— Кости смотреть будете?

Блеклые глаза заведующего искрились хитрецой — он был уверен в ответе.

— Буду!

Он тут же нырнул под стол и появился обратно с картонной коробкой в руках.

— Вот!

Хотя я не настолько силен в антропологии, чтобы по черепу определить пол, но, все же не удержался… Череп был небольшой. Классическая форма глазниц, слабо выраженные надбровные дуги, правильный прикус… Нижняя челюсть заботливо прикреплена в суставах проволочкой как в школьном учебном пособии — кости готовили к показу. Зубы ровные, красивые, без следов истирания и кариеса — человек, чей череп я сейчас держал в руках, умер молодым. И был, наверное, красивым. Юная девушка или мальчик-подросток — сходу не скажешь.

Я порылся в коробке и извлек тазовые кости. Повертел в руках. Женщина… Кости были гладкие, коричневато-молочного цвета.

— Обрабатывали?

Я не сказал «вываривали» — неловко. Он понял.

— Нет, только отмыли.

— Одежда не сохранилась? Хоть какие-то фрагменты?

Он покачал головой.

— Украшения? Что, ничего не было?

Он полез в стол и достал маленький бумажный пакетик. Я развернул. Гладкое серебряное колечко и такие же простенькие серьги. Работа местного ювелира: судя по форме и обработке вполне могли быть сделаны в восемнадцатом веке. Покойница была из небогатой семьи, дочь или жена мелкого ремесленника. Не настолько важная особа, чтобы быть похороненной в храме у самого алтаря.

— Как видите, все сходится! — в голосе заведующего звучали торжествующие нотки. — Не легенда, а предание. И оно подтвердилось.

Я внимательно посмотрел на него. Коротко подстриженные седые волосы, брови кустиками, бледные губы… На щеках — красные пятна от волнения. Или торжества. В любом маленьком городке с многовековой историей есть такие одержимые. Как правило, все у них вертится вокруг знаменитых земляков или выдающих особ, посетивших или проезжавших через эти места. А здесь… Как там писали газеты… Артель строителей по приказу графа, властителя края, возводила монастырь. Северная стена храма постоянно осыпалась, не желая расти вверх. Граф пригрозил строителям жестокой расправой. Тогда они, посовещавшись, решили замуровать в стену первую женщину, которая пройдет мимо. (Северная, она же левая сторона православного храма — женская, к тому же женщину замуровать легче, мужик может и по голове дать.) Самый молодой из строителей побежал в соседний храм помолиться, дабы не пришла первой его юная жена. А пока он молился, она принесла ему обед… Красивая и печальная легенда. После чего на сцену выходит привидение — невинно погубленная душа, шастающая ночами по развалинам монастыря… Газетчики исходят слюной, описывая свои ощущения от пребывания в мрачных развалинах (в таком месте ощущения должны быть соответствующие), из столицы приезжает телевидение… Следующий этап — организованные экскурсии по местам исторического душегубства…

— И все-таки меня смущает ниша, — я решил не давать ему возможность торжествовать раньше времени. — Во-первых, она горизонтальная. Во-вторых, верх ее выложен сводом. Как будто погребальная.

— А кто вам сказал, что замуровывали только в вертикальных нишах?! — лицо заведующего филиалом пошло пятнами. — Что, был стандарт? Это вам не в кино! А если вспомнить: они хотели, чтобы стена не осыпалась, поэтому заложили жертву в основание. Свод… Над ним еще десять метров стены! Бетонных перемычек в ту пору не было… И вам прекрасно известно, что в то время в храмах уже не хоронили. Тем более таким способом. Разбирали пол, рыли яму, а уже над ней возводили саркофаг. Восемнадцатый век, язычество еще в крови, так что замуровали, не спорьте.

Спорить я не стал, и, вздохнув, сложил кости в коробку. Заведующий тут же спрятал ее под стол. Первый раунд был за ним. Но он рано радовался.

— Я хочу здесь переночевать. Как и другие ваши гости.

К моему удивлению, он ничуть не смутился.

— Пожалуйста.

Мы вышли на винтовую лестницу и поднялись этажом выше. Комната была такая же шестиугольная, как и кабинет заведующего (башня звонницы, типичная архитектура того времени), но практически без мебели. Если не считать таковой железную кровать, застланную домотканым покрывалом, одинокий ветхий стул и алюминиевый рукомойник на стене. Под рукомойником стояло неопрятного вида помойное ведро. Более, чем аскетично. А чего ты ждал от монастыря?

Я отвернул покрывало, постельное белье под ним оказалось свежее. Гостей здесь ждали.

— Вы действительно этого хотите?

В голосе его слышалась неподдельная тревога. Но я не купился.

— Просто мечтаю.

Он кивнул и вышел, зачем-то немного повозившись за дверью. Я бросил взгляд на часы. Девять вечера. Полдня мы ползали по развалинам монастыря, пока не стемнело, затем беседа в кабинете… А с утра я проехал четыреста километров, сев за руль ни свет ни заря… В узких стрельчатых окнах звонницы угасал закат, глаза слипались. Я достал из предусмотрительно захваченной сумочки мыло и зубную щетку, простенькое вафельное полотенце висело на гвозде у рукомойника… Через пару минут я уже лежал на прохладной простыни под стареньким одеялом из грубой шерсти, и успел подумать, что надо было бы позвонить Стасу, как обещал. Но сил не хватило даже поднять веки…

Выспался я замечательно. Ночь прошла без призраков и кошмаров, и поутру, открыв глаза, я почувствовал себя здоровым младенцем. Солнце в полную силу пробивалось сквозь узкие окна, играя светлыми пятнами на кирпичных стенах, но было еще рано. Я потянулся, прикрыл глаза, и в этот момент мне привиделась Стелла. Протягивая полные руки, она жарко шептала: «Что ж ты совсем забыл меня, Акимушка? Или тебе не было хорошо? Ведь мы так любили друг друга! Приходи, любимый…»

Встрепенувшись, я сел на жалобно скрипнувшей койке. Только не Стелла!..

Она появилась в архиве месяц назад, и я, как назло, вел прием. Жгучая брюнетка с томным взглядом карих глаз… Одежда на ней, казалось, трещала под напором молодой здоровой плоти. Мы встретились глазами, и она пригласила меня зайти к ней вечером, под тем предлогом, что дома у нее — редкий старинный документ, пергамент, подтверждающий ее претензии на титул. Я купился на пергамент, как дитя на конфетку. Разумеется, никакого пергамента не оказалось, а Стелла встретила меня в прозрачном халатике, через который было видно куда больше, чем нужно, чтобы завести мужика…

Я выполз из ее квартиры утром, с расцарапанной в кровь спиной, улучив момент, когда она задремала, притомившись от собственных стонов и криков. Стас, когда я рассказал ему все, заключил мрачно:

— Выходит, что она тебя твоим же всю ночь и имела.

Разумеется, он использовал другие слова. И суть была именно в них. Меня и моим же… Месяц я прятался, как заяц. Она приходила в архив как на работу, и Стас прикрывал меня свой широкой грудью. Втайне я надеялся, что, разозлившись, она потащит смотреть пергамент Стаса, тем более, что он вроде не против, но Стелла на мохнатого колобка не позарилась. Ей нужны были все сто девяносто три сантиметра мускулистого тела Акима. Поэтому я с легким сердцем удрал в эту дурацкую командировку…

За дверью послышались шаги, затем какая-то возня, и в комнату влетела девочка-подросток. В руке она держала швабру. Выбежав на середину комнаты, она с любопытством уставилась на меня.

— Это вы вчера приехали?

— Доброе утро.

— Здравствуйте, — ничуть не смутившись, поправилась она, не переставая все также пристально меня разглядывать. — Вы из столицы?

— Так точно.

— Приехали привидение смотреть?

— Приехал. Только не смотрел. Куда вы его спрятали?

Она рассмеялась. Сноп света из узкого окна, казалось, просвечивал насквозь ее легкую футболку и коротенькую юбочку, открывая бессовестному мужскому взгляду розовое тело. Она перехватила мой взгляд. Черт бы подрал эту Стеллу!

— Мне, между прочим, заведующий мне даже кости показывал, — заторопился я, чтобы скрыть неловкость. — Нашли здесь в стене, невинно убиенную.

— Дедушка? — снова засмеялась она. — Он всем их показывает.

Дедушка? Почему бы и нет? Он заведует филиалом музея, внучка убирает. Деньги — в семью!

— Только все это неправда, — продолжила она весело, — никого здесь живьем не замуровывали. Это Ульяна. Она сама умерла.

— Какая Ульяна?

— Бабоед. Ей было осьмнадцать.

— Ты хочешь сказать: восемнадцать?

— Осьмнадцать, — упрямо повторила она. — Как раз на Успение стукнуло. И в этот же день она умерла. Сразу. От чего — никто не знает.

Я почувствовал, как по спине пробежал знакомый холодок. Так было не раз, когда в своих розысках мне случалось наткнуться на редкий, еще никем не описанный документ. Эта маленькая уборщица удивительно много знала.

— Почему же ее похоронили в стене?

— Почему? — повторила она. — Ну, это… Она очень красивая была, и в нее парень один до смерти влюбился. Онисим Брага. Его родители были богатые и не хотели, чтобы он женился на дочке бедного каменщика. Они тайком встречались, а когда Ульяна умерла, он тоже умер. В тот же день. И родители его сказали, что Ульяна — ведьма, Онисима сначала присушила, а потом сгубила, поэтому ее не стали отпевать и запретили хоронить на кладбище. В ту пору ведь могло так быть?

Я кивнул. Еще как могло! И не только в восемнадцатом веке, но и в девятнадцатом. Даже в начале двадцатого случалось…

— Тогда папа Ульяны, Микифор, очень обиделся и сказал: не хотели один раз над моей дочкой помолиться, будете молиться постоянно…

Я чуть не вскочил с койки, но вовремя вспомнил, что на мне ничего нет. Ну конечно! Все разъяснилось. Даже с гладким обручальным колечком. Обычай надевать его на палец умершим юным девушкам сохранился до сих пор. Ай да Микифор Бабоед! Фамилии соответствовал. В те времена «ед» означало другое, на букву «ё»…

— А ты откуда все знаешь?

Она насупилась:

— Знаю и все.

— Дедушка рассказал?

— Нет, — ответила она серьезно. — Дедушка про Ульяну ничего не знает.

Я не стал уточнять, почему она держит дедушку в неведении. Не мое дело. Пора вставать.

— Мне нужно одеться. Отвернись.

В ответ она только хмыкнула, не переставая нагло пялиться. Ну!..

Я отбросил одеяло и потащил одежду со стула. Она стояла, бессовестно разглядывая, как я, повернувшись к ней спиной, натягиваю трусы, а затем — брюки. И вдруг спросила, хихикнув:

— Вы всегда спите нагишом? Без ничего?

Я не нашелся ответить сразу. Обернулся к ней. И не успел.

— Родинка!

Я подавился готовыми вырваться словами.

— Родинка! — еще раз радостно воскликнула она, бросила швабру и, подбежав, ткнула пальцем мне в грудь. — Красная, круглая и под правым соском.

Я невольно глянул вниз. Она тут же убрала палец.

— Да, родинка. Что из того?

— У меня такая же!

Прежде, чем я успел что-нибудь предпринять, она рывком стащила с себя футболку. Лифчика под ней не было. И я увидел под округлой девичьей грудью красную выпуклую родинку. Невольно сглотнул.

— Смотри, у тебя она под правой грудью, у меня — под левой. Как и должно быть. Если мы сейчас…

Она вдруг легонько толкнула меня, и я, не устояв, рухнул на койку. В следующий миг она шлепнулась на меня сверху — грудь к груди. Я увидел прямо перед собой большие синие глаза, сверкающие медным блеском пряди волос и россыпь маленьких веснушек на румяных щеках… На мне словно двести двадцать закоротило. Хорошо, что успел надеть брюки…

Сжав зубы, я схватил ее за худенькие плечики и решительно снял с себя. Поставил на пол. Она смотрела обиженно. Сколько ей? От силы шестнадцать… Не хватало еще вляпаться здесь в совращение несовершеннолетних.

— Тебя как зовут?

— Евдокия.

— Дуня, значит.

— Евдокия! — насупилась она.

— Пусть так. Ты почему, Евдокия, бросаешься на людей?

— Ничего я не бросаюсь, — заторопилась она. — А просто хотела показать, что если мы… Ну, соприкоснемся… то наши родинки придутся одна против другой…

— Ну и что?

— Какой ты!

Глаза ее налились влагой. Но меня слезами трудно пронять. С этими козочками надо построже.

— Вот что, — я поднял с пола швабру. — Ты пришла сюда убирать, так займись. А у меня дела.

— Я не уборщица.

Я удивленно посмотрел на нее.

— Этой шваброй дедушка на ночь двери запирает. А то тут один ночевал до тебя, ночью ему что-то привиделось… Он с испугу выскочил на лестницу и покатился… Руку сломал, — она помолчала и добавила мстительно: — Надо было, чтоб ты выскочил! И шею себе сломал. Вот! — она показала язык и, вывернувшись, выбежала из комнаты.

Я сел на койку со шваброй в руках. Командировка и на самом деле получалась дурацкая…

— Вы не ночевали в гостинице!

— Так точно!

Администратор смотрела на меня с осуждением. Рыхлое, расплывшееся лицо с глазами-щелочками. Наверное, сидит здесь еще с советских времен, когда номера командированным доставались по блату или через подношение. Времена ушли, а привычка командовать осталась. И я добавил:

— Следующую ночь я тоже проведу не здесь.

Лицо ее посерело от такой наглости. Но, видимо, она тоже вспомнила о новых временах. И вместо грозной тирады я услышал жалкое:

— Зачем вам тогда номер?

— Чтобы спать днем.

Оставив ее пережевывать услышанное, я забрал ключ и поднялся к себе. Как ни странно, но горячая вода в душе была, и я с удовольствием вымылся. Затем спустился в буфет позавтракать. Ассортимент закусок здесь был бедноват, но мы народ неприхотливый. И не такое случалось…

Снова поднявшись номер, я развалился на покрывале не тронутой койки, раздумывая, как убить время до вечера. Нет ничего более тоскливого, чем решать эту проблему в маленьком провинциальном городишке. Днем здесь работают, вечером спешат по домам к семьям, и после девяти в большинстве окон уже гаснет свет. Здесь ничего и никогда не происходит. Глухомань…

Стасу я позвонил еще из башни. Он, видимо, только проснулся, поэтому недовольно мычал в микрофон в ответ на мое бодрое приветствие. Наконец, придя в себя, вымолвил недовольно:

— Мог бы и вчера связаться! А то трезвонишь, когда работу надо…

— Стасик, дружище! — заворковал я, всерьез опасаясь, что он бросит трубку — с него бы сталось. — Вчера замудохался на этих руинах, а сегодня подняли ни свет ни заря. (Я всегда стараюсь говорить правду. Разве что не всю.) — Ты пометь там, пожалуйста, мне надо срочно…

— Ну и что тут срочного, — заворчал он, записав. — По приезду нельзя проверить?

— Нельзя, милый, — изошелся я медом, — дело требует.

— Ну, не знаю, — начал он, и я сразу почувствовал железную хватку Стаса. — Это ж сколько дел надо поднять…

— Каких дел?! — не сдержался я. — Все известно! Ульяна Бабоед умерла на Успение, в 1795 году от Рождества Христова, ровно восемнадцати лет от роду. Записи о смерти может не быть, поскольку не отпевали, но о рождении — наверняка. Онисима Брагу отпевали, поэтому запись будет. Имена православные, посмотреть по церковным книгам. На полчаса работы.

— На полдня, — деловито поправил Стас. — И то при удаче. В этом захолустье в то время могло быть с десяток церквей. К тому же книги могли не сохраниться. А у меня заказ.

Стас был прав, и я сдался.

— Ко мне на днях приходил человек. На большую родословную.

— Фамилия?

Он клюнул.

— Залесский.

— О — о — о!..

Даже не видя, я понял, что Стас в эту минуту сделал стойку, как охотничья собака на дичь. Только Стаса дичь не интересовала. Фамилия, заканчивающаяся на «ский» или «ич», сулила быстрые и легкие деньги.

— Серьезный человек?

— Сказал, что расценки у нас смешные.

Даже за четыреста километров было слышно, как застонал у себя дома Стас. Теперь из него можно было веревки вить.

— Отдаешь все?

Это уже было наглостью. Но Стас при запахе денег теряет голову.

— Пополам. Предварительную работу я уже провел. Тебе только написать заключение.

— Какую работу! — Он все еще не мог смириться с тем, что куш придется поделить. — Десять готовых росписей… Бери любую!

— А кто эти росписи составлял? Знаешь, я могу и не спешить…

— Ладно, — даже здесь было слышно, как он вздохнул. Лучше половина, чем ничего. Когда вопрос ставили так, Стас начинал мыслить рационально. — Сделаю. Сам перезвоню.

В наушнике коротко запиликало. Я спрятал мобильник в карман. Договорились…

Когда служишь в государственном архиве, да еще ведешь прием посетителей, лучше иметь звучную фамилию. Я это понял, когда после первого курса пришел сюда на практику, и заведующий отделом, взяв мои документы, поднял брови домиком. Я и без него знал, что Ноздрины-Галицкие — древний род, многочисленные отпрыски которого веками верно служили многочисленным государям. Мой самый древний из известных предков, Иоаким Ноздрин, был бригадиром при Анне Иоановне, самый удачливый из его потомков стал генерал-аншефом в последний год царствования Екатерины Великой, прадед встретил первую мировую войну генерал-лейтенантом, а его сын, мой дед, — штабс-ротмистром. Ничуть не колеблясь, штабс-ротмистр перешел на службу к новой власти (от старой ждать почестей и чинов не следовало) и подвизался поначалу в должности военспеца, правда, благоразумно сократив при этом свою фамилию наполовину — дворянское «Галицкий» пропало из нее на семьдесят лет. Удивительно, но это обрезание спасло жизнь деда во времена, когда даже к командирам пролетарских кровей приезжали по ночам люди в фуражках… Дед завершил войну генералом, а на долю отца войны не случилось, поэтому он вышел в отставку полковником. Если добавить, что всех старших сыновей в нашем роду звали либо Сергей Акимович, либо Аким Сергеевич, можно представить, с каким наследством я порвал одиннадцать лет назад, когда род, наконец, вернул себе полную фамилию.

— Щенок! — кипятился отец (как все военные он не привык стесняться в выражениях). — Я не для того тебя растил, чтобы ты перебирал бумажки в архивах!

«Растил» — это было громко сказано. Отца в детстве я видел редко — казарма была ему роднее.

К счастью, на дворе стояли другие времена, более послушные дети отцовских сослуживцев убегали из ставшей никому не нужной армии, и отец быстро умолк. Только иногда, заглянув в мою комнату и, как обычно, застав меня за книгами, ворчал себе под нос. Что-то вроде «историк сраный»…

В университете я познакомился со Стасом, и там мы открыли жилу, которую с успехом разрабатывали и поныне. Помог случай. Имущественное расслоение общества в ту пору уже шло вовсю, и когда богатый однокурсник пригласил нас на день рождения, два бедных студента долго думали, как не ударить в грязь лицом. Идея осенила меня, а Стас довел исполнение до блеска. Мы неделю просидели в архиве. Фамилия одноклассника была Лопата. Трудно было даже представить, что наши поиски приведут к успеху, но я вспомнил, что в бумагах семнадцатого века встречал такое дворянское прозвище. В любом случае Лопата звучала благозвучнее Кобылы, потомок которого был первым герольдмейстером у Петра I, а фамилия знаменитого Татищева в переводе со старославянского означала «ворище». Мы не особо утруждали себя исторической правдой, переписывая в тетрадь мнимых потомков реального Лопаты, а Стас долго хихикал, развешивая их на мифическом родовом древе. Исполненное на специально подобранной бумаге, в красивой рамочке, древо смотрелось солидно. К тому же у Стаса оказался замечательный почерк, он запросто мог сымитировать устав и полуустав. Мы рассчитывали на чувство юмора однокурсника, но забыли, что он, вечный двоечник, даже свою единственную практику в архиве ухитрился замотать…

Подарок был принят всерьез и прошел на «ура», а в разгар застолья к нам заглянул отец однокурсника, владелец процветавшей компьютерной фирмы. Сын похвастался, отец долго рассматривал родовое древо, а потом тихонько пригласил нас себе в кабинет. И там, заперев за нами дверь, спросил строго:

— Все это правда?

Стас замялся, а я выпалил:

— Неделю сидели в архиве!

(Уже тогда я понял, что не обязательно врать, чтобы сделать человеку приятное.)

— Спасибо, ребята! — растрогано сказал потомок благородного Лопаты, горячо пожимая нам руки. — Дед говорил, что мы не из простых, но я не верил — с такой-то фамилией! Выходит дед прав. Повешу это у себя в кабинете — пусть знают, с кем имеют дело! А вам за труды… — он полез в карман и сунул мне в руку зеленую бумажку с портретом президента Гранта.

В коридоре мы со Стасом переглянулись, и без слов поняли друг друга. Назавтра я отнес текст в газету бесплатных объявлений…

Университет мы окончили с красными дипломами и дружно попросились на работу в государственный архив, где нас уже хорошо знали и искренне считали будущими светилами исторической науки. Архив вполне официально оказывал услуги по поиску родословных, но добрая часть соискателей дворянских титулов, узнав, что на это уйдет не менее трех месяцев (Стас мог пообещать и полгода) при полном отсутствии гарантии, что дворянские корни отыскать удастся (что было чистой правдой), попадали в ловко расставленные сети фирмы «Ноздрин-Галицкий и К». (Стас Козлов на полное участие в названии не претендовал.) Зато Стас оказался феноменально талантлив по части психологического воздействия на клиента.

— Сначала беседовать с ним должен ты, — наставлял он меня в начале славного пути. — Он увидит перед собой здоровенного красавца-гвардейца (не спорь, при государе-императоре служить бы тебе в гвардии!) со стопроцентно дворянской фамилией и поймет, на что претендует. Устрашится. А когда мы вынесем ему это дворянство на тарелочке, стирая со лба ручьи пота от непосильных трудов, бумажник у него сам собой раскроется…

Мне едва удалось уговорить его не делать однозначных заключений в наиболее тяжелых случаях. «В связи с гибелью необходимых документов во время многочисленных войн и революций трудно сделать окончательный вывод… в то же время вероятность совпадения чрезвычайно высока…» Даже в таком тексте человек при желании (а желание у него есть!) найдет, что хочет. Но убедить Стаса сортировать клиентов я не смог. Он искренне считал, что человек не должен уходить от нас, не заплатив, и своим убеждениям не изменял. Однажды он выдал дворянскую родословную банкиру с фамилией Рабинович, сославшись на некого Рабиновича, который в девятнадцатом веке выкрестился в православные и на статской службе получил чин коллежского советника, дававшего право на наследственное дворянство. Он бессовестно скрывал от клиентов, что освобожденные от крепостного права крестьяне скопом принимали фамилии бывших господ (от чего в России тысячекратно возросло число Шереметевых и Гагариных), а в присоединенных в восемнадцатом веке к России Польше и Литве каждый четвертый считал себя шляхтичем, что невероятно облегчало задачу корыстного исследователя.

— Мы же не хлеб голодным продаем, — рассуждал Стас, когда я доставал его упреками. — Думаешь, они сами не понимают, что никаким дворянством в их сермяжном роду не пахнет. Им хочется иллюзий. А иллюзии стоят дорого… Хорошо тебе, бабы сами на шею вешаются. Я меня полюбят только за деньги…

При последнем аргументе я умолкал. Природа жестоко пошутила над Стасом, наградив его блестящим умом и обделив остальным. Стас был мал ростом, толст и волосат. И хотя у него имелась подлинная родословная, подтверждавшая трехвековое дворянство, предки его прямо роились в Бархатных книгах, это, как и деньги, помогало плохо — женщины его избегали. Даже Стелла побрезговала…

Стас позвонил после полудня, когда я уже добивал купленный в газетном киоске детектив.

— Нашел! — без долгих предисловий сообщил он. — Онисим Брага действительно умер на Успение и отпет в церкви Покрова. Вообще странная запись — указано, что умер от «злого чародейства». Для конца восемнадцатого века — редкость. В отношении Ульяны Бабоед, как ты и говорил, записи об отпевании нет, но есть о крещении. Крестили на восьмой день после Успения 1877 года в церкви Преображения, отец — Микифор Бабоед, каменных дел мастер, и жена его Евдокия, урожденная Нестерович. Крестные из той же среды — каменных дел мастер и жена его…

— Спасибо! — сердечно поблагодарил я.

— Это еще не все, — довольно промолвил Стас. — Я на всякий случай в ревизские сказки заглянул — их как раз составляли после присоединения к России новых земель. Словом, к концу века у Микифора Бабоеда оставалось еще трое сыновей — Микифор, Микита и Микола. Почему-то все на «м», — хмыкнул он, — двое на момент переписи были уже женаты, но жили с отцом, дочь Ульяна не упоминается. Либо действительно умерла, либо вышла замуж. Что касается семейства Браги, то на момент составления сказок у них не указаны дети. То ли Онисим был единственным, то ли другие женились или вышли замуж и жили отдельно, — он помолчал и добавил. — Мне стало любопытно, от чего Онисим и Ульяна умерли такие молодые, и я полистал книги. Не похоже, чтобы в то время наблюдалась какая-то эпидемия. Количество отпеваний в течение года примерно одинаково.

— Ты чудо Стас!

— Кто б сомневался! — прыснул он, и я словно увидел, как расплылось в улыбке его широкое лицо. — А зачем тебе эти провинциалы? Для диссертации? Так не по теме.

— С командировкой хочу разобраться побыстрее.

— Правильно! — одобрил Стас. — Работы и здесь хватает. Когда вернешься?

— Завтра, — сказал я, еще не догадываясь, насколько легкомысленное обещание даю…

Спускаясь в буфет пообедать, я чувствовал себя не в своей тарелке. С одной стороны было радостно, что завтра уже можно было домой. Честно говоря, можно было и сегодня, но Николаю Ивановичу, любимому шефу, вряд ли понравится такая спешка — научная корректность требовала от меня пожертвовать еще одной ночью. Николая Ивановича в архиве любили все. Он не только закрывал глаза на наши побочные заработки (прекрасно понимая, что официальная зарплата дает нам только одно право — умереть с честью). Он искренне вникал в проблемы каждого, и не одна научная карьера стала следствием его внимания и поддержки. Моя не ладилась. Недописанная диссертация не первый год пылилась в столе, и «остепенившийся» год назад Стас имел полное право меня упрекать. Я же утешал себя тем, что у него, обделенного женским вниманием, больше времени…

Тем не менее, выйдя после обеда на гостиничное крыльцо покурить, я обрадовался самой мысли, что менее чем через сутки уже буду подъезжать к столице, и этот городок с его скучными жителями скоро забудется, истершись в сознании под напором привычных дел. По правде, мне и вовсе не следовало ехать в эту Богом забытую Горку. Но отказать любимому шефу было «западло», как говорила одна моя давняя подруга с богатым опытом общения в специфической среде. В министерстве культуре заинтересовались многочисленными публикациями о местном привидении, но для проверки решили послать человека не из аппарата. Потому что аппаратчик не преминул бы составить положительную реляцию, сулившую дополнительное государственное финансирование заброшенному филиалу и открытие гарантированного туристского маршрута.

Август был на исходе, мягкое тепло последних дней лета ласкало тело, площадь перед гостиницей была пуста, и только кудлатый пес, развалившись на старой брусчатке, млел под солнечными лучами. Я докуривал сигариллу, когда увидел эту машину…

Машина была нарядной как майская бабочка — в Горке на таких не ездили.

Пролетев мимо по пустынной улице, она скрылась за домами, но через несколько секунд появилась снова — наверное, развернулась на ближайшем перекрестке. В это раз машина ехала тише, степенно, и у проезда свернула гостинице. Водитель не спешил выходить, и я успел рассмотреть автомобиль. Это был ярко-красный «бээмвэ» с кузовом купе — нарядная игрушка для большого города. По борту машины, от переднего крыла к заднему, бежал стремительный желто-коричневый орнамент — владельцу «бээмвэ» показалось мало яркой окраски на пижонском кузове, он не пожалел денег и съездил в специальную мастерскую…

Дверца машины распахнулась. Поначалу я увидел две стройных ножки в красных туфельках. Они изящно выскользнули из темного проема и одновременно ступили на брусчатку. Затем появилась голова в белой косынке, и через мгновение женщина в красном коротком платье стояла рядом со своей железной игрушкой. Платье плотно облегало ее тело, повторяя каждый изгиб, и я ощутил, как в груди кольнуло. Женщина, которая знает, как правильно выходить из автомобиля, могла появиться здесь только из другого мира. Такая не шлепнется тебе на грудь с разбега…

Незнакомка закрыла за собой дверь и с любопытством осмотрелась. На одинокого гвардейца, скучающего на крыльце, она не обратила внимания. Или сделала вид, что не обратила. Подошла к багажнику своего «бээмвэ» и вытащила из него огромный чемодан.

Едва обзаведясь автомобилем, я узнал об этой женской слабости: если есть возможность взять с собой много вещей, которые не придется тащить самой, взято будет по максимуму. И в данный момент это было на руку.

— Позвольте!

Она настороженно смотрела на меня.

— Здесь нет носильщиков, это не заграница. Рад буду помочь.

— Пожалуйста! — пожала она плечами.

Вблизи она оказалась еще лучше. Точеная фигура, большущие, серо-голубые глаза. Не писаная красавица, но… Писаной красавицей восхищаются, но скоро забывают. Но стоит сделать ее лицо чуть-чуть неправильным и добавить какую-нибудь родинку на верхнюю губу… Родинки у незнакомки не было, но это ничего не меняло. Пока она заполняла анкету у стойки администратора, я тихо млел рядом. Не удержался, потихоньку заглянул через ее плечо (это было не трудно, я оказался выше на голову). Маргарита Голуб, родилась двумя годами позже меня, цель приезда — командировка… Из столицы, живет неподалеку от моего дома, точнее — в полукилометре. А впервые встретились здесь. На безымянном пальце правой руки кольца не было. Не замужем. Женатые мужчины часто не носят обручальных колец, но женщины, особенно молодые, — практически всегда. Приятно похвастаться удачной охотой…

Имя ее казалось знакомым. Я напряг память, пытаясь разом заглянуть во все ее закоулки — напрасно. Тем временем Маргарита получила ключи, и я потащил чемодан на четвертый этаж.

— Спасибо! — сказала она, когда я занес чемодан в номер. Как вежливый человек, я должен был теперь ответить: «Пожалуйста!» и тихо удалиться. Искать потом другого удобного случая.

— Спасибо в стакан не нальешь!

Она удивленно пожала плечами и полезла в сумочку.

— Ну что вы, Маргарита Михайловна!

— Мы знакомы?

Удивление еще не покинуло ее лица.

— Подсмотрел, когда вы заполняли анкету, — честно признался я. Честность сейчас была к месту. — Меня зовут Аким. Аким Сергеевич Ноздрин-Галицкий, историк. Живу в столице, неподалеку от вас, в собственной квартире без родителей, — вываливал я — только полнота сообщенных о себе сведений могла сейчас помочь. — Не женат и не был. По месту работы характеризуюсь положительно. По месту жительства — тоже. Здесь в командировке.

— И, конечно же, скучаете без женского общества.

— Что вы! Я человек серьезный, — покривил душой я, чувствуя, что сейчас все закончится — искренность не помогала.

— Врете, — безжалостно сказала она, — и это написано на вашем лице.

— А то, что вы произвели на меня неизгладимое впечатление?

— Это тоже, — чуть помедлив, сказала она, и голос ее потеплел. — Присаживайтесь, Аким Сергеевич!

Я не стал дожидаться повторного приглашения.

— Фамилия ваша мне знакома, — задумчиво произнесла Маргарита, устраиваясь в кресле и доставая из сумочки сигареты. — Такая запоминается. Вы, случайно, в газетах не публикуетесь?

— Так точно! — доложил я. Публикации в газетах о происхождении знатных фамилий были частью нашего бизнеса. Брали наши статьи хорошо. И это доставляло новых клиентов.

— А у меня это работа. Я журналистка.

— Приехали привидение ловить?

От одной мысли об этом внутри у меня забил фонтан.

— Привидение? — удивилась она.

Я в двух словах пересказал суть газетных публикаций о замурованной жене каменщика.

— Читала, — вспомнила она, пуская дым к потолку (я услужливо подал пепельницу). — Но наш главный не будет публиковать то, о чем уже сообщили другие.

— А если то, что они сообщили — неправда?

Она с интересом посмотрела на меня. Я торопливо выложил про Ульяну Бабоед.

— Любопытно, — согласилась она и загасила окурок. — Только не сенсация.

— А если выяснится, что и привидения никакого нет? Что это все хитрый ход с целью привлечения бюджетного финансирования?

— Вот что, Аким Сергеевич, — она глянула на часы. — Через полчаса у меня встреча. А мне надо еще привести себя в порядок с дороги. («Не надо! Не надо!» — хотел сказать я, но благоразумно промолчал.) Обсудим это…

— Вечером!

— Хорошо, пусть вечером, — согласилась Маргарита и встала. Я послушно вскочил следом. — Вы меня найдете?

— Найду! — горячо пообещал я…

— Что будем заказывать?

Я обернулся. И вздрогнул. Она, как видно, тоже не ожидала меня здесь увидеть и изменилась в лице.

— Ты что здесь делаешь?

Вопрос был дурацкий. В руках Евдокия держала меню, а кружевной передничек на строгой темной юбке лучше всяких слов показывал, зачем она в ресторане.

Она промолчала, я взял у нее меню и протянул Маргарите. Та бросила на Евдокию любопытный взгляд. Этот взгляд вернул мне равновесие.

— Не знал, что ты работаешь официанткой. Давно?

— С сегодняшнего дня, — холодно ответила Евдокия и достала из кармана передничка блокнотик с ручкой.

— Тогда рекомендуй. Что здесь вкуснее?

— Все невкусное.

— Все-все?

— Все-все. Пережарено, пересолено, переперчено и из несвежих продуктов. Несварение желудка гарантировано.

Я прыснул. Но Евдокия даже бровью не повела.

— Не слишком ты ценишь свою работу.

— Не за что ценить.

— Значит, ничего не порекомендуешь?

— Встать и уйти. Ничего не заказывать.

— Но мы все же рискнем! — вмешалась в разговор Маргарита и протянула ей меню. — С вашего позволения два бифштекса с картошкой, овощной салат и бутылку красного вина. Вино подайте сейчас.

Евдокия кивнула и пошла к кухне, еле слышно цокая каблучками по плиткам пола. Шла она удивительно легко, словно плыла. Обычно провинциальные девушки ходят как солдаты.

— Вы, я вижу, не теряли время даром.

Маргарита смотрела на меня, улыбаясь уголками губ.

— Это Евдокия, внучка заведующего, о котором я рассказывал. Сегодня утром познакомились.

— И много успели.

— Да это… — я поперхнулся, вспомнив обряд соприкосновения родинок. О нем лучше было не вспоминать. — Пять минут поговорили и только…

— А она ведет себя так, будто вы уже пообещали ей платье с фатой, — Маргарита явно наслаждалась моим смущением. — Не обещали? Нет?

Я почувствовал, что краснею. Выручила Евдокия, появившаяся с бутылкой вина и штопором. Штопором она орудовала неумело, я отобрал и открыл бутылку сам. Она пожала плечами и ушла за бифштексами.

Маргарита взяла бокал и посмотрела через него на свет. Рубинового цвета вино влажно блестело.

— За наше случайное знакомство? — предложила она с иронией в голосе.

— За него! — поддержал я. Мне сейчас было все равно, за что пить. Лишь бы не говорить…

Евдокия с подносом появилась скоро. Вопреки ее предсказаниям, бифштекс оказался сочным и вкусным. Частник даже в этой глухомани был на высоте. Он превратил казенный ресторан близ гостиницы в красивый зал с уютными нишами-карманами, в одной из которых мы сейчас ужинали. Он позаботился, чтобы посетителям подавали хорошее вино и вкусную еду. Только вышколить своих официанток не успел…

Я украдкой посматривал на Маргариту. Она ела быстро (видно было, что проголодалась), но аккуратно. Я специально усадил ее лицом к залу, устроившись напротив. Женщины в ресторанах любят рассматривать публику. Свет бра мягко падал на ее лицо, играл легкими тенями, делая его прекрасно-загадочным, и я ощутил, как кольнуло в груди — совсем как днем.

Маргарита отложила вилку и потянулась к бокалу. Я торопливо наполнил его.

— Что теперь? — спросила она, отпив.

— Потанцуем?

— Музыки нет.

Я повернулся и сделал знак парню за пультом в углу. Тот кивнул, и зал наполнила медленная томная мелодия.

— Я вижу у вас тут все схвачено! — Она встала и положила салфетку на стол. — Что ж, почему бы и нет…

В школе я несколько лет ходил в секцию бальных танцев. Но в десятом классе за год вымахал на целую голову, и тренер меня забраковал. Навыки остались.

Маргарита двигалась легко, послушно отзываясь на каждое мое движение, и мы плавно скользили по залу под любопытными взглядами редких посетителей. Краем глаза я заметил Евдокию (она стояла, насупившись, у входа в кухню, исподлобья наблюдая за нами) и тут же забыл про нее. Передо мной, совсем рядом было милое лицо с полузакрытыми глазами, а когда они раскрывались, я видел в них то, что желал видеть. Легкий пряный запах неведомых цветов исходил от ее волос, обволакивал и кружил голову…

Не останавливаясь, мы станцевали танго, вальс, затем снова танго. Третьим танцем планировалась румба (после румбы, к тому же блестяще исполненной, женщин пробивает на любовь), но записи румбы в Горке не нашлось. Аргентинское танго (темп быстрее обычного, четкие повороты, фиксация движений) — это почти та же румба. Если постараться…

Маргарита запыхалась, и я отвел ее к столику. Она жадно пригубила из бокала и достала из сумочки тоненькую сигаретку. Я услужливо щелкнул зажигалкой.

— Ну ты и орел… Ничего, что я на «ты»?

Я мягко кивнул — танго подействовало.

— Высокий, красивый, образованный, да еще и танцует, — она засмеялась и выпустила дым к потолку. — Неудивительно, что эта девочка вляпалась.

Я вежливо промолчал. Сейчас лучше всего было молчать.

— И фамилия… — продолжила она, затягиваясь. — Кстати, откуда такая? Двойная, красивая… Родовая или позаимствовали?

— Прозвище предка была Ноздря, — сказал я, разом отметая подозрения в заимствовании. — То ли нос у него был такой формы, то ли ноздря рваная. Дети его, соответственно, пошли Ноздрины. О самом предке документальных свидетельств нет, но первые Ноздрины известны с конца семнадцатого. Потом род стал умножаться, делиться на ветви. Для их различия добавляли определение — по местности, где жила семья. Мы, Галицкие, западная ветвь.

— Ах, молодые генералы, минувших дней… — протянула она строчку из Цветаевой и загасила сигарету. — А теперь давайте, Аким, вернемся к нашим баранам. Я обдумала ваше предложение, — она снова перешла на «вы», и мне это не понравилось. — Вряд ли история Ульяны Бабоед заинтересует мою газету. И факты шаткие. Нет никаких достоверных данных, что именно ее кости нашли в стене. Вы это никогда не докажете.

— А привидение?

— Вы будете уверять, что его не видели, другие — наоборот. Кому верить?

— Нам.

— Почему нам?

— Потому что привидение — это не то, о чем писали наши газеты. Странное ощущение тревоги, какая-то тень за окном и тому подобное. Обычно оно является всегда строго в одно и то же время и в одном и том же виде. По этому поводу существует масса серьезных публикаций — я подберу вам источники. Ульяна Бабоед — всего лишь повод усомниться в нелепой версии о замурованной жене молодого каменщика. А когда мы сами убедимся, что никакого привидения не существует…

— Мы?

— Сегодня будет вторая ночь в башне. И я думал, что мы вдвоем… — выпалил я и умолк. Лицо ее пошло пятнами.

— Ах ты… — она запнулась, подбирая слова. И не нашла. — Я что, дала повод…

— Разрешите вас пригласить?

Невысокий румяный крепыш стоял у нашего столика. Радостное лицо подвыпившего человека, строгий костюм. Только сейчас я обратил внимание: в зале опять звучала музыка.

— С удовольствием!

Маргарита встала и вышла из-за стола. Задыхаясь от гнева, я смотрел, как они идут в центр зала, он кладет ей руку на талию… Оглянулся. Евдокия все еще стояла у кухни.

— Можно тебя?

Она робко кивнула и положила мне руку на плечо. После первых же па я почувствовал, что она не только легко ходит. И, уже не осторожничая, решительно повел ее.

— Где училась?

— В «эрдэка», — ответила она, поняв. И поправилась: — В районном доме культуры. У нас там танцевальный кружок.

— И он тоже? — кивнул я в сторону крепыша, который двигался слишком уверенно для сельского увальня.

— Виталик? — улыбнулась она. — Он у нас первый танцор. Он даже лезгинку может.

— А пляску святого Витта?

Она нахмурилась.

— Ты к нему не приставай. Он в спецназе служил. У него даже краповый берет есть.

— Да ну?

— Аким, не надо! — жалобно попросила она.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?

— Знаю, — уже знакомым мне тоном ответила она.

— Ты, посмотрю, вообще знаешь очень много. Тогда скажи: отчего умерли Ульяна и Онисим? Никаких эпидемий в то время не было — проверено, а тут двое молодых, здоровых… Откуда ты вообще знаешь их историю?

Она опустила взгляд.

— Не скажу.

— Почему?

— Потому что ты сейчас злой.

— Я очень добрый.

— Ты злой. Пусти! — она уперлась ладонями мне в грудь. — Мне надо работать!

Она убежала, а я остался стоять у стены, наблюдая за танцующей парой. Наконец, музыка кончилась, Маргарита что-то сказала крепышу, они оба засмеялись. Я сглотнул. Маргарита взглянула на часы, оглянулась и пошла к дверям. Крепыш двинулся в другую сторону. Я остановил его на полпути.

— Говорят, вы не только хорошо танцуете?

Он недоуменно смотрел на меня.

— Когда вас учили танцевать, объясняли, что женщину, которая пришла в ресторан с мужчиной, можно пригласить только с разрешения ее спутника?

— Так она не возражала! — удивился он.

— Зато я возражаю.

Он пожал плечами. Лучше бы он дал мне оплеуху.

— Слушай, танцор лезгинки!..

— Пойдем!

Он повернулся и пошел к выходу. Я двинулся следом. В скверике за гостиницей тускло горели два фонаря. Скудно, но хватит. Он снял пиджак, галстук, аккуратно сложил их на лавочку. Я был в джемпере и ничего снимать не стал. Он принял боксерскую стойку и я тоже. Правильно. Не шантрапа, чтобы ногами махать.

У крапового берета оказались пудовые кулаки — он хватил меня в бок так, что ребра затрещали. Но больше ему это не удалось. Руки у меня были длиннее. И свой положенный по закону год армейской службы я прошел в десантно-штурмовой бригаде… Он упал и вскочил, как ванька-встанька, упал и снова вскочил. После третьего пропущенного удара уже не поднялся. С трудом сел и сплюнул.

— Черт длиннорукий…

Странно, но в голосе его не было злобы.

— Отдыхай!

Я повернулся и пошел к гостинице. Вечер со всеми выпестованными в мечтах планами провалился к чертовой матери, болел ушибленный бок и разбитые о каменное лицо крапового берета костяшки пальцев, но мне было все равно. Совсем…

— Эй, гусар!

Я остановился. Из тени дерева вышла Маргарита.

— Ты?..

— Следом побежала. Евдокия сказала, что тебя повели бить, вот я… Она так и заявила: «Сейчас Виталик ему все кости переломает». Кажется, она не слишком огорчилась.

— А ты?

— Как видишь, — она повернула меня к свету и внимательно оглядела. — Кости целы, кожа тоже. Зря я. Квалификацию потеряла — уже и не помню, когда из-за меня дрались. А где Виталий?

— Там, — кивнул я в глубину темного сквера. — Отдыхает.

Лицо ее вытянулось, и я добавил:

— Цел он. Пара синяков. Посидит еще пару минут и придет.

— Гусар! — покрутила она головой. — Ноздрин-Галицкий… И потанцевать, и подраться, и чемоданчик даме поднести… Осталось только спасти женщину от верной смерти. Пойдем, погуляем! — она взяла меня под руку. — Вечер чудесный, а одна я боюсь.

Я ошеломленно пошел рядом — эти перепады ее настроения сбивали с толку. Возле ресторана остановился.

— Мне надо расплатиться.

— Уже!

Мне будто снова оплеуху дали.

— Ладно, ладно! — погладила она меня по руке. — Я не знала. Вернулась в зал, а тебя нет. Подумала: сбежал от обиды. Дуня твоя сначала деньги взяла, а потом все сказала. Вредная девка! И как ты на такую глаз положил?..

— Да я на нее!.. — я еле сдержался. — Малолетка! Ей шестнадцати нет.

— Девятнадцать. Студентка второго курса педагогического университета, будущий преподаватель истории. Твоя будущая коллега. Я у Виталия, пока танцевали, все выспросила. Дуня, кстати, в ресторане не работает, подменяет подругу — невесту Виталика. Та попросила. А сам Виталик приходится Дуне двоюродным братом, сегодня день рождения его невесты. Извинился, что пригласил, сказал, что ему очень понравилось, как мы с тобой танцевали, а невеста так стесняется. Вот он и решил ей показать, как надо. Показал, словом…

Я был рад, что она не видит сейчас моего лица.

— Я ведь журналистка, привыкла информацию собирать. И о тебе справки навела. За этим и выходила — попросили перезвонить вечером. Подтвердили: именно тот, за кого себя выдает… Хотя можно было и не звонить. После того, как ты отметелил следователя прокуратуры…

— Господи!..

Я остановился.

— Тихо, тихо! Сам пойми: приезжаю сюда с секретным заданием, а на крылечке гостиницы уже ждет — молодой, красивый, нагловатый. Чемоданчик поднес, в ресторан пригласил, потом в какие-то развалины стал тащить… Выяснилось: настоящий гусар, защитник. Я рада. Идем!

Она повела меня, как быка на веревочке, и мы быстро прошли по главной улице Горки и спустились к реке. Поднялись на старинный горбатый мост. Городская черта здесь кончалась, фонари остались за спиной. Но в небе, среди разбежавшихся облаков, висела огромная луна (со дня на день намечалось полнолуние), и все вокруг было полно ее мягким зыбким светом. Над поймой реки сгущался туман, скапливаясь в низинах белесыми пятнами и редея на возвышенностях; туман плыл над тихо несшей свои воды рекой, робко цепляясь за ее поросшие кустами берега. Вокруг было ни звука, ни шороха. Странное щемящее чувство овладело мной. Я словно парил над уснувшей долиной, беззвучно и плавно, с высоты озирая эту застывшую красоту. На сердце было легко и радостно и хотелось только одного: наслаждаться созерцанием открывавшегося взору вида, не думая ни о чем.

— Боже!

Я обернулся. Маргарита стояла в двух шагах, глаза у нее в лунном сете стали просто огромными.

— Мне говорили, что здесь красиво, но я никогда не думала, что настолько. Тишина, покой, и не хочется думать…

Она посмотрела в сторону, откуда мы пришли. Я невольно сделал тоже, и сразу понял, почему городок назвали Горкой. Высокий крутой берег мрачно нависал над уснувшей рекой, занимая полнеба. Кое-где на береговой кромке светились огоньки частных домиков, но, подавляя их, ломаными линиями врезались в серое небо высоченные каменные громады. Одна — совершенно темная, с размытым временем контуром полуосыпавшихся стен. Другая — с четкими линиями крыш, и желтыми прямоугольниками редких окон на стенах. Несмотря на то, что в окнах горел свет, каменный прямоугольник выглядел зловеще.

— Монастыри, один католический, другой, построенный на новых землях в пику латинянам Екатериной Великой, — православный. Православный уже наполовину развалился, а католический стоит. Видно строили, не торопясь, и жертв невинных в стены не замуровывали.

Я изумленно смотрел на Маргариту. В этом городе все знали историю лучше меня. Даже приезжая журналистка.

— Вы сегодня будете ночевать там? — она указала на темное здание.

Я кивнул.

— А я погуляю под этими стенами, — повела она в сторону светившихся окон. Буду неподалеку. Если что, позову на помощь, — улыбнулась она, и эта улыбка мне не понравилась.

— Бог с ним, этим привидением! Если нужно…

— Не нужно, — прервала она и торопливо добавила: — Сегодня не нужно. А вот завтра… Меня будут сопровождать.

Я взъерошился.

— Успокойся, гусар, женщина! Немолодая. Я бы взяла тебя, да она испугается. Мы договорились, что я приду одна.

— Я хотя бы провожу.

— И провожать не надо. Господи! — вздохнула она. — Как бы я хотела, чтоб на твоем месте сейчас был другой человек! Чтобы это он дрался из-за меня и переживал.

В груди у меня кольнуло. Больно.

— А где он?

— Укатил в Базель. На научный семинар, посвященный проблеме Грааля. Пригласили его одного. Журналистку, которая обо всем сообщила миру, велели не брать. И даже не говорить ей о приглашении. Он очень честный: пообещал и не сказал. Позвонил мне уже из аэропорта…

И тут меня пробило.

— Ты та самая Маргарита Голуб, что писала о приключениях Грааля? О том, как его завезли во Францию, в Монсегюр?

— Читал?

— Весь наш архив читал! В курилке два дня обсуждали…

— И?

Я понял, что лучше не врать.

— Не поверили. Решили, что красивая выдумка. Уж больно невероятно. Хотя написано — не оторваться.

— Ты тоже не поверил?

— Поверил.

— Почему?

— Моя профессия — анализировать исторические тексты. В том числе и на предмет их достоверности. Есть ряд признаков, указывающих на подлинность текста. Они были.

— Ты — исключение. Другие этих признаков не нашли.

Она достала из сумочки сигареты. Я щелкнул зажигалкой.

— Холодно здесь, — сказала она, докурив. — Идем обратно?

Мы молчали до самой гостиницы. У крыльца она вдруг обняла меня и чмокнула в подбородок — выше не достала.

— Это за то, что ты такой замечательный, — сказала она в ответ на мой недоуменный взгляд и стерла ладошкой следы помады с моего лица. — Умеешь ухаживать, умеешь танцевать, умеешь говорить, а, когда нужно, и — молчать. Где ж ты раньше был, такой?

Она вдруг всхлипнула и побежала по ступенькам.

— Увидимся! — бросила она у самой двери.

Тогда я даже не мог предположить, что это будет так скоро…

— Это всего лишь ваша версия! — сердито сказал заведующий, которого я к своему удивлению застал в кабинете в столь позднее время. — Откуда вообще появилась эта Ульяна?

— Ваша внучка рассказала.

— У меня нет внучки! — удивился он. — Я не женат. И не был никогда. С мамой вдвоем всю жизнь…

Он вздохнул.

— Она называла вас «дедушкой».

— А — а, — протянул он и пояснил: — Здесь все меня так зовут. Со школы пошло. Я же сорок лет учителем истории… Главное, еще совсем не старым был, а уже дедушка… — он заулыбался, разом превратившись в седенького милого старичка, и я сразу понял, откуда это прозвище. — Я б еще преподавал, — он снова вздохнул, — да молодым работать негде. А у меня все-таки пенсия. Тут как раз филиал музея открывали. Кому быть заведующим, вопрос даже не стоял…

Согласитесь! — вдруг хитровато сощурился он. — Но эта ваша версия ничего принципиально не меняет. Даже лучше: конкретные исторические лица, несправедливо обвиненная девушка, тайные похороны… Не отпетая как должно в церкви душа, бродит привидением вокруг места своего захоронения…

Судя по всему за привидение «дедушка» решил стоять до конца. Я не стал спорить. Не хотелось.

— А почему вы держите эти кости у себя? Не похороните?

Он смутился.

— Надо было выяснить: кто, почему…

Он умолк, и я понял: кости предназначались для показа таким как я. Неопровержимое доказательство. Со смертью не поспоришь…

— В самом деле, надо бы похоронить. Тем более сейчас, когда ясно, чьи они. Пригласить православного священника, отпеть, как положено. Устранить историческую несправедливость.

— Некого приглашать, — нахмурился он.

Теперь пришла моя очередь удивляться.

— В Горке нет православного священника?

— Православного — нет! — жестко сказал он, выделив интонацией первое слово.

Он произнес это так, что расхотелось дальше спрашивать. Поистине в этом городке все было не так.

— Пойду спать.

Он поднялся из-за стола, но я опередил:

— Не провожайте! И не надо запирать меня на швабру. Я не из пугливых. Если вдруг и появится ваше приведение, то с удовольствием с ним поговорю. Может, поделится сокровенным.

— Не кощунствуйте! — попробовал возмутиться он. — Нельзя безнаказанно спорить с потусторонним…

Но я уже закрыл за собой дверь…

На всякий случай я забрал швабру с собой в комнату и, подумав, продел ее в ручки дверей изнутри. Этот городишко уже начал смущать меня своей непредсказуемостью. Кто еще ворвется ко мне будущим утром? И что на этот раз вздумает рассмотреть на моем теле?

Я даже изменил старой привычке спать нагишом — залез под одеяло в трусах. Из-за этого лежать было неудобно, я ворочался, пытаясь устроиться поуютнее. Но и без того хватало причин для бессонницы. Непонятное появление Дуни спозаранку (я решил называть ее просто Дуней, достаточно с нее.) Зачем она приходила? Чего хотела? И как вообще узнала о незнакомце в башне, если заведующий не ее дедушка? Приезд Риты… Зачем она в Горке? Какие могут быть секреты в этой глухомани? Военная база? Я не видел в Горке ни одного военного… Государственная безопасность? До ближайшей границы ехать полдня… Потом эта глупая драка с краповым беретом, оказавшимся к тому же следователем прокуратуры… Хорошо, что он не вызвал наряд: не то ночевать бы мне сегодня в местном обезьяннике. Может, еще и вызовет… И почему в Горке нет православного священника, когда чуть ли не в каждой деревне сегодня — приход? А какой священник здесь есть — протестантский? Так протестантов в этом крае вывели еще в семнадцатом веке…

Лунный свет вливался в узкие стрельчатые окна башни, деля комнату на светлые и темные участки. Когда на луну набегало облачко, всюду становилось одинаково темно. Затем снова появлялось мерцающее сияние. Это чередование успокаивало и завораживало…

Но вот, при полном сиянии луны, темное пятно возникло в одном из окон, вплыло в комнату и повисло над кроватью. Я ощутил, как что-то мягко навалилось мне на грудь и сдавило ее. Нечто непонятное словно пыталось проникнуть в меня, просачиваясь сквозь одеяло. Я напрягся, сопротивляясь изо всех сил. Тело не подчинялось, было трудно дышать, пот катился по моему лицу, и парализующий волю страх затмил разум. Я хотел закричать, но не смог — язык во рту не шевелился. Судорога ударом сотрясла все мое тело, я вскрикнул — и проснулся.

Никого не было в залитой лунным сиянием комнате: ни постороннего, ни тени. Только я, мокрый, под одеялом. Швабра все также торчала в ручках дверей, а окна ничего не затеняло: ни облака, ни что-либо еще. Ругнувшись шепотом, я повернулся к стене и сразу забылся…

В этот раз я висел под потолком, настолько близко, что отчетливо видел каждый шов в кирпичном своде. Я захотел потрогать темный кирпич, но не смог — какая-то прозрачная, но непроницаемая перегородка разделяла нас. Я повернулся и с высоты увидел самого себя с закрытыми глазами на койке. Одеяло сползло, и тело мое влажно блестело в потоке лунного света. Руками я стал лихорадочно ощупывать вокруг себя — всюду была та же самая невидимая, но плотная преграда. Я был словно в коконе, причем висел внутри его, не соприкасаясь со стенками. В бешенстве я стал молотить кулаками по прозрачной оболочке кокона, но она не поддавалась, даже звуков ударов не было слышно. Я продолжал в отчаянии биться внутри, как стрекоза в паутине, и вдруг услышал смех. Кто-то тоненько и весело заливался неподалеку. Но не в комнате. Смеялись где-то за стеной, будто некто видел сквозь нее мои потуги, и радовался этому. Кожа на моей голове покрылась пупырышками, дыхание перехватило…

Внезапно смех прекратился. На мгновение все стихло. Затем я услышал шаги. Легкие торопливые шаги за дверью — по лестнице кто-то бежал. Затем дверь дернули за ручку, раз, другой, и забарабанили по ней изо всех сил. Странно знакомый женский голос закричал:

— Аким, я знаю, что ты здесь. Открой! Открой скорее!..

Вновь судорога рывком согнула мое тело…

Я очнулся и сел на койке. В дверь комнаты барабанили снаружи так, что швабра в ручках подпрыгивала.

— Аким! Акимушка! Открой! Ради Бога…

Я узнал голос Риты и, забыв, что на мне только трусы, побежал к двери. То ли спросонок, то ли не в себе от только что виденного, я никак не мог справиться со шваброй — руки дрожали. Наконец мне удалось ее вытащить.

Рита влетела в комнату так, будто ее изо всех сил толкнули снаружи, и сразу же забежала за спинку кровати, прячась от кого-то. Лицо ее было бледным и перекошенным от страха — я еле узнал. Недоумевая, я сделал несколько шагов к ней, прямо со шваброй в руке, и тут она завизжала так, будто на змею наступила. Ее вытаращенные глаза смотрели куда-то за мою спину, и я обернулся.

Какая-то неясная тень стояла на пороге комнаты. Полоса света из окна не достигала двери, и трудно было понять, кто или что это. Несколько мгновений я и тень были неподвижны, разглядывая друг друга. Наконец тень зашевелилась и вступила в освещенное пространство. Рита за моей спиной тоненько вскрикнула, а я ощутил, как заледенело внутри.

Это был человек, высокий и плечистый. Всклокоченные седые волосы, такая же белая длинная борода, бледное лицо… Белки глаз его были выворочены, будто у слепого, но я ощущал, что странный незнакомец прекрасно видит меня. На нем была какая-то необычная одежда вроде старинного мешковатого полукафтана из толстой светлой ткани, такого же цвета штаны-шаровары и высокие сапоги в частых складках мягкой кожи. Спереди на одежде, как и на бороде, расплывались темные пятна, жирно блестевшие в лунном свете. Свет от окна падал на него сбоку, и заметная, почему-то раздвоенная тень колыхалась на кирпичной стене.

— Кто вы такой? Что вам нужно?

Вместо ответа он оскалился. Зубы у него были огромные и широкие. За спиной у меня опять вскрикнули. Внезапно я ощутил мерзкий запах, будто кто-то втащил в комнату мусорный бак с гниющими отбросами. Бомжа мне тут еще не хватало!

— Пошел вон!

Но вместо того, чтобы испугаться, бомж бросился на меня. Я отшатнулся, но он внезапно замер, словно ударившись в прозрачную стену. Отскочив назад, он снова бросился, и снова ударился… Что-то прозрачное и непроницаемое стояло между нами, и мерзкая тварь, так напугавшая Риту, прыгала вдоль нее, без толку ударяясь в невидимую преграду всем телом. Поняв, наконец, что преодолеть ее не удастся, бомж вдруг протянул к нам руки и зарычал, глухо и страшно.

Позади меня мягко стукнуло. Я оглянулся — Рита недвижимо лежала на полу. В то же мгновение мерзкий запах обдал меня, и холодные сильные руки схватили за горло. Я толкнул его в грудь, что было сил, бомж отлетел на несколько шагов и снова рванулся ко мне. И тогда, не помня себя от ярости и отвращения, я наотмашь ударил его рукояткой швабры, которую все еще держал в руках…

Он упал ничком, словно мешок. Замер. Для верности я пнул его носком босой ноги — бомж не шевелился. Бросив уже ненужную швабру, я первым делом щелкнул включателем на стене.

Рита лежала на полу, недвижимая, я поднял ее и перенес на кровать. Лицо ее было бледным, дыхание — еле слышным. Я сбегал к умывальнику, набрал полные пригоршни воды и осторожно омыл ей лоб и щеки. Она пошевелилась, вздохнула и открыла глаза.

— Акимушка! Ты…

Она обняла меня за шею, и мы некоторое время сидели, крепко обнявшись, как давно не видевшие друг друга возлюбленные. И я готов был сидеть так вечность, но внезапно она мягко отстранилась.

— А где… Этот?

Лицо ее исказила гримаса отвращения.

— Он… безопасен

Я встал, открывая ей вид на комнату. Она увидела тело на полу и испуганно ойкнула. Подобрала под себя ноги. Только сейчас я разглядел, что она одета в джинсы и такую же синюю курточку, на ногах — кроссовки. Рита перевела взгляд на меня, и я словно увидел себя со стороны — растрепанного, помятого и в одних трусах. И бросился к стулу с одеждой.

— Ты убил его? — тихо спросила она, когда я закончил одеваться.

— Не знаю.

Я подошел к лежащему бомжу, с содроганием взял его руку. Она была вялой и холодной, как лед. Я с отвращением бросил ее.

— Идем отсюда!

Она сползла с койки и осторожно обошла бесформенный куль одежды на полу. Я торопливо обогнал ее у двери и стал спускаться по лестнице первым, чтобы она могла опереться на мою руку.

Снаружи все также светила луна, огромная, круглая, было тихо и — ни души вокруг. Мы медленно двинулись прочь. Рита шагала рядом, вцепившись в мою руку.

— Мы попрощались уже с Татьяной Сергеевной, — торопливо заговорила Рита, когда мы вышли на пустынную улицу, — и я пошла к гостинице. Вдруг слышу — крик! Оборачиваюсь — кто-то схватил ее, потом упали оба… Я побежала на помощь, но когда была уже близко, этот встал… — легкая дрожь пробежала по ее телу. — Лицо и одежда в крови, сам жуткий… Увидел меня и бросился… Я сразу вспомнила, что в башне неподалеку ты, побежала. А он погнался…

Она остановилась и указала рукой.

— Это было там!

Я понял ее недосказанную мысль.

— Побудь здесь, я схожу, посмотрю.

Она кивнула, но через пару шагов догнала меня.

— Лучше я с тобой!

Мы вместе свернули с освещенной центральной улицы в узкий переулок, и метров через двадцать я увидел на земле что-то темное. Рита ойкнула и спряталась мне за спину. Уже понимая, что увижу, я пошел вперед и в свете одинокого фонаря рассмотрел лежавшую навзничь женщину. Лицо ее, грудь и вся одежда впереди были залиты кровью. Кровь темной лужей растеклась у рваной страшной раны на шее. Мне не раз уже приходилось видеть смерть, но при виде этой на мгновение стало дурно.

Пересилив себя, я склонился и взял руку женщины. Рука была холодной, пульс не прощупывался. Я аккуратно положил руку на землю, распрямился. Рита смотрела на меня сухими глазами.

— Ну что?

Я покачал головой.

Она закатила глаза и пошатнулась. Одним прыжком преодолев разделявшее нас расстояние, я подхватил ее на руки. Она слабо обхватила меня за шею и прижалась щекой к плечу.

Она оказалась совсем легкой — пушинка. Я вынес ее из переулка на освещенную дорогу, и пошел дальше. Она не делала попытки освободиться, а я не собирался ее отпускать. Она тихо дышала мне в щеку, я чувствовал, что она в сознании и может идти сама, но продолжала обнимать меня за шею, и, несмотря на все, что произошло этой ночью, я ощущал себя почти счастливым. Лишь бы не кончался никогда этот путь до гостиницы, лишь бы она продолжала так доверчиво прижиматься ко мне, а я был тем единственным человеком на земле, который может защитить ее от всех ужасов и бед…

Однако дорога к гостинице оказалась короткой, и перед крыльцом она соскользнула на землю. Мы вместе вошли в дверь (к моему удивлению та оказалась незапертой, несмотря на позднее время). Дежурная сонно подняла голову над барьером, но ничего не успела сказать — мы мгновенно прошмыгнули мимо.

На лестнице Риту опять качнуло, и я поддержал ее за талию. Так, в обнимку, мы поднялись ко мне в номер. Она не стала спрашивать, почему мы зашли сюда, а я не стал объяснять. Ее номер был двумя этажами выше, и там не было того, что имелось здесь.

Усадив Риту за стол, я открыл холодильник. Мгновение раздумывал, но оставил шампанское в покое — сейчас оно было не к месту, и сила воздействия у него была не та. Хорошо, что я подготовился днем, хотя совершенно для другого. Я поставил перед Ритой тарелку с бутербродами, стакан и налил в него водки. Наполовину.

Она выпила ее глотком, и я тут же налил еще.

— А ты? — тихим голосом спросила она.

— Мне нельзя, — строго ответил я, и она согласно кивнула.

Я не стал объяснять, почему мне нельзя, хотя больше всего в эту минуту мне хотелось влить в себя всю бутылку — и прямо из горлышка. Но в нашей стране совершение преступления в состоянии опьянения отягощает вину…

Она выпила и взяла с тарелки бутерброд. Мгновение смотрела на него и положила обратно.

— Не могу!

— Ну и не надо.

Я взял оставленный ею бутерброд и стал медленно жевать. Мне, как и Рите, есть не хотелось, кусок не лез в горло, но в милиции задержанных первые сутки не кормят. Рассчитывать, что меня отпустят после всего случившегося, было наивно. Рита сонно смотрела на меня — водка начала действовать. Вдруг она зевнула, затем еще.

— Ложись!

Я подошел к кровати и снял покрывало.

— А ты?

— Я уже поспал сегодня. И дела есть.

— Ты только не уходи никуда, — попросила она, пытаясь снять кроссовки. Я помог и уложил ее под одеяло прямо в одежде. — А то я боюсь одна.

— Не уйду, — соврал я. — Как я могу тебя бросить?

— Не бросай! — жалобно попросила она сонным голосом.

Я подождал еще немного. Ровное дыхание доносилась с кровати. Я подошел, наклонился. Она спала, уткнувшись носом в подушку и сложив перед собой руки. Я поцеловал ее в щеку и погладил по голове — она даже не пошевелилась.

Я вышел из номера и закрыл за собой дверь. Ключ положил в карман. Когда Рита проснется, ей не просто будет сразу сообразить, почему она заперта, но выбраться не составит труда — достаточно позвонить администратору. Куда опаснее после всего случившегося было оставлять дверь открытой.

Я спустился в холл и быстро прошел мимо дежурной. Спрашивать ее, где здесь милиция, не стал. Вчера, гуляя с Ритой, я обратил внимание на эту вывеску. Это было неподалеку…

— Фамилия, имя, отчество?.. Год рождения? Полная дата…

Он заполнял бланк допроса, не поднимая головы. Наверное, стеснялся заметного лилового синяка, украшавшего левую скулу. Вчера я приложил ему хорошо…

— Расскажите, пожалуйста, подробно о том, чему были свидетелем этой ночью…

Слово «свидетель» он выделил интонацией. Ловушка для дураков. Сейчас я, предупрежденный об ответственности за ложные показания, выложу все, и из свидетеля стану обвиняемым. Знаем, читали…

У меня было время подумать о допросе. Сонный дежурный районной милиции, которого я прошедшей ночью вырвал из объятий сладкой дремы, долго смотрел на меня с подозрением и даже попросил дыхнуть. Убедившись в отрицательном результате, со вздохом взял фуражку и попросил отвести. Поднимать группу с машиной он даже и не подумал.

Я отвел его в переулок, и, увидев тело, он сначала ошарашено уставился на него, а потом пулей сорвался с места, бросив меня у трупа. Я едва успел выкурить сигариллу, коробку которых предусмотрительно захватил из номера, как появилась машина, затем еще одна, затем еще… Меня в завязавшейся суматохе оттеснили к забору, и только спустя час немолодой, круглолицый подполковник с двойным подбородком (как я понял — местный милицейский начальник) велел отвести меня в райотдел. Там я просидел на диванчике для посетителей до позднего утра — никто и не подумал поместить убийцу за решетку. Даже покурить на крыльцо я выходил свободно. И только часов в десять милиционер из новой дежурной смены отвел меня в прокуратуру…

Краповый берет закончил писать и поднял на меня глаза. Лиловый синяк у него расползся на полщеки. Угораздило меня…

— Итак, вы утверждаете, что потерпевшую вероятно загрыз какой-то странный старик, которого вы потом убили ударом швабры?

— Так точно.

— А милиция никакого старика не обнаружила. Хотя обыскала всю башню.

С минуту он наслаждался моей растерянностью. И добавил:

— В комнате, где вы спали, нашли на полу несколько небольших пятен, похожих на кровь. Сейчас с образцами работают эксперты. Но если выяснится, что это не кровь, или она не принадлежит потерпевшей…

— Тогда получится, что женщину загрыз я?

— Не думаю, — сказал он серьезно. — Ударить — да! — он потрогал синяк на щеке (я мысленно вздохнул). — Но грызть… Извините, но очень трудно вообще поверить вашим словам. Чтобы человек человека…

— Что тут невероятного? Какой-то сумасшедший бомж. Или обкуренный. Я его оглушил, он очнулся и куда-то уполз…

— Это у вас в столице, наверное, сумасшедшие бомжи бродят стаями! — раздраженно сказал он. — И курят марихуану или что там еще. Столичным бомжам она по карману… У нас городок маленький, каждый человек на виду. Нет ни одного с такими приметами. Милиция сейчас проверяет все неблагополучные квартиры и прочесывает окрестности, но, думаю, никого не найдет. Не договариваете вы, Аким Сергеевич!

— Что именно?

— По вашим словам выходит, что вы спокойно спали в башне, как некто вдруг стал ломиться в дверь. Вы открываете дверь, и этот… — он помедлил, подбирая слово, и произнес со вздохом: — бомж нападает на вас с целью удушить или загрызть, — он хмыкнул. — После чего вы бьете его ручкой швабры, он падает, вы одеваетесь и идете в милицию. Но идете как-то странно. Забредаете в переулок, который совершенно не по пути, находите труп, после чего отправляетесь в гостиницу, но уже с какой-то женщиной, и только потом появляетесь в милиции. Странно все это.

— Вся ночь была странной. На меня не часто нападают сумасшедшие бомжи. И загрызенные женщины попадаются редко.

Он помолчал, видимо, соглашаясь. И спросил:

— Что за женщина возвратилась вместе с вами в гостиницу?

— Незнакомая. Просто подошли к дверям одновременно.

— Случайно не Маргарита Голуб?

— Мы с ней поссорились вчера. Вы же сами видели.

— Видел, — вздохнул он. — А вот администратор не разглядела спросонок, кто пришел с вами. В номере Голуб ее не — я стучался, а потом уточнял у администратора: она не появлялась с вечера. Уехала что ли… Но как, если машина на стоянке?

Я не собирался облегчать ему мыслительный процесс. Он это понял.

— Собаку той ночью вы случайно не видели? Или волка?

— Нет, — удивленно ответил я.

— В прошлом году в деревне собака пенсионерку загрызла, — со странной тоской в голосе сказал следователь. — Простое было дело. Сын из города привез питбуля, в квартире мешать ему стал. Покупают монстров… — он еще раз вздохнул. — Как хотите, Аким Сергеевич, но я не верю, что это сделал человек. Не было такого никогда. Ну, укусить по пьяни, это бывает…

— Я не утверждаю категорически, что это сделал тот бомж, — согласился я, — не присутствовал при событии. Но одежда у него спереди была в крови. А потом видел убитую…

— Ее звали Татьяна Сергеевна Ломшик, — сообщил он. — Сорок пять лет, работала завучем в школе. Разведена, есть взрослая дочь, которую растила фактически одна. Вы, случайно, не знакомы?

— Нет. В вашем городе я знаю только трех человек. Включая вас.

Следователь кивнул и потрогал синяк. Я опустил глаза.

— Тем не менее, за вас сильно хлопочут. Мне уже дважды звонили.

«Кто?» — хотел спросить я, но вовремя прикусил язык. Вдруг это Маргарита? Я не сказал лишнего. Мы, действительно, вчера фактически поссорились. А что потом помирились…

— Я попрошу вас пока не уезжать из Горки.

— Я под подпиской о невыезде?

— Подписка отбирается у подозреваемого, — назидательно сказал следователь, — а вы — свидетель. Пока. Слишком много неясного в этом деле, — уточнил он и добавил жестко: — Вздумаете уехать, объявлю в розыск. Привезут обратно в наручниках.

— Понял, — кивнул я и потянул ручку из кармана. — Где тут расписаться?..

Первым, кого я увидел, выйдя из дверей прокуратуры, была Дуня. Она сидела на перилах крылечка, как птичка на проводе, и при моем появлении спорхнула вниз.

— Наконец-то! — сердито сказала она, глядя на меня снизу вверх. — Что это он так долго?

— Кто? — не понял я.

— Да Виталик, — пояснила она. — Я ему два раза звонила: просила, чтобы не задерживал.

— Так это ты за меня хлопотала? — удивился я. — Никогда бы не подумал.

— А надо бы! — с укором сказала она.

— Ты ведь вчера хотела, чтобы он мне кости переломал? — не удержался я.

— Подумаешь, сказала! — насупилась она. — Тогда, может, и хотела: расфуфырился, в драку полез… Было бы из-за чего!

В этом я с ней был согласен, поэтому промолчал. Она это поняла по-своему.

— Он что, угрожал тебе?

— Да нет, — искренне ответил я. — Наоборот, разговаривал очень вежливо. После всего, что было вчера, я не ожидал.

— Он у нас очень справедливый, — заулыбалась Дуня. — И упорный. Еще в школе решил стать следователем, поступил в университет на заочное обучение, на службу попросился во внутренние войска. Вот увидишь, он обязательно найдет того, кто убил Татьяну Сергеевну.

— Ты ее знала?

— Ее все знали, — сказала она и добавила: — А теперь слушай меня. В гостинице тебе оставаться нельзя.

— Почему?

— Потому, — строго сказала она. — Потихоньку забери свои вещи и подъедешь к мосту, — она указала на уже знакомый мне спуск. — Я буду там ждать и покажу дорогу.

Я невольно оглянулся на дверь прокуратуры.

— С Виталиком я договорюсь…

Было в ее голосе нечто такое, что я ни о чем не стал больше спрашивать…

Риту я застал у себя в номере. Она сидела за столом и курила. Выглядела она как после недельной оргии, я невольно отвел взгляд.

— Где ты был? — тихо спросила она, когда я присел напротив.

— В милиции.

Она кивнула и не стала ни о чем больше спрашивать. Мне это понравилось еще меньше, чем ее внешний вид. Я ждал упреков. За то, что бросил ее одну.

— Голова болит, — пожаловалась Рита. — У меня в номере есть таблетки, но я боюсь идти туда одна. — Проводишь?

Я кивнул и встал.

Мы поднялись на четвертый этаж. У дверей номера я забрал у нее ключ, открыл дверь и заглянул внутрь. Как и следовало ожидать, никого там не было. Я широко распахнул двери номера, Рита вошла и выразительно посмотрела на меня. Я кивнул и вышел.

За дверью, я остановился в нерешительности. Что дальше? На спуске у моста меня ждала Дуня, но я не собирался выполнять ее указания. С какой стати? От кого прятаться? Делом об убийстве занимается краповый берет, сумасшедшие бомжи не бродят здесь стаями, а милиция сейчас землю роет, чтобы найти напугавшего Риту старика. Так что пусть она сейчас приводит себя в порядок, мне тоже нужно этим заняться. Я провел ладонью по щеке — суточная щетина сухо скрипнула.

Я уже сделал шаг прочь, как из-за двери донесся сдавленный крик. В тот же миг я ворвался в номер.

Высокий молодой мужик держал в объятиях отбивающуюся полуодетую Риту, зажимая ей рот. Он обернулся на звук двери, и я с невольным удивлением заметил, что выглядит он странно: длинные волосы, собранные на затылке в хвостик, короткая бородка клинышком. Несмотря на растительность, выглядел он как уголовник — урка уркой.

— Пусти ее, мразь!

Он отшвырнул Риту в сторону и сунул руку в карман. Достал какой-то тонкий предмет. Сухо щелкнула пружина, и в руке бородатого блеснуло лезвие ножа. Длинное, узкое — достанет до сердца, даже вонзившись наполовину.

— Ну что, защитничек? — хрипло засмеялся урка, показывая коричневые кривые зубы. — Поиграем?

Вместо ответа я махнул ногой. Он ловко увернулся и снова засмеялся. Зря. Теперь он следил за моими ногами, выставив вперед подбородок. Идеальная позиция для неожиданного хука слева.

Зубы его щелкнули, и он кулем рухнул на пол. Нож выпал, я торопливо подобрал и, сложив, сунул в карман. Затем перевернул бесчувственное тело и быстро ощупал. Другого оружия при нем не оказалось.

— Он в ванной прятался, — всхлипнула позади Рита. — Я только дверь туда открыла, а он как выскочит…

С минуту я на смотрел то на нее, то на лежавшего без движения урку. Нравы этого городка нравились мне все меньше и меньше.

— Ты можешь быстро собраться?

Она недоуменно смотрела меня, и я добавил:

— Нам нужно уехать из гостиницы. Не то вот эти, — я кивнул в сторону неподвижного тела, — не оставят нас в покое.

Она кивнула и заметалась по комнате, собирая разбросанные вещи. Я отвернулся. В одной маечке и трусиках она выглядела соблазнительно даже после происшедшего этой ночью. Хорошо, что она не спросила, куда мы едем. Я и сам не знал ответа…

Чтобы не сидеть без дела, я поднял с пола урку и затащил его в ванную. Там он стал приходить в себя, пришлось дать ему еще раз… Я вытащил кожаный пояс из его брюк и крепко связал ему руки за спиной. Снял с крючка полотенце и завязал урке рот. Затем свалил бесчувственное тело в ванную.

Когда я вернулся в номер, Рита уже заканчивала одеваться. Я помог ей закрыть чемодан, мы вышли в коридор, и я закрыл дверь ключом. У себя в номере я быстро собрал сумку. Теперь следовало подумать, как покинуть гостиницу незамеченными. И я придумал…

Мы спустились на первый этаж и прошли по пустынному в этот час коридору до торцевого окна. Я открыл его, осторожно спустил вниз Риту, затем сбросил вещи и выпрыгнул сам. Погрузив вещи в багажник моей «омеги», я попросил Риту подождать в салоне.

Когда я вошел в гостиницу с парадного входа, дежурная возилась за стойкой — из-за нее был виден только пучок крашеных волос. Развернувшись в холле, я подошел к стойке со стороны лестницы и небрежно положил на нее ключи: свой и Риты. Она подняла голову слишком поздно, чтобы заметить, сколько ключей прибавилось в общей груде.

— Прогуляюсь, — буркнул я в ответ на немой вопрос и заспешил к двери. Я чувствовал, что она смотрит мне вслед. В этой гостинице у наших врагов были пособники: кто-то же открыл урке двери номера Риты. Ни ключа, ни отмычек при нем не оказалось.

Выйдя из гостиницы, я повернул вправо — к центру городка (меня могли видеть через окно администраторской). За углом торопливо свернул и, обогнув квартал, через пять минут был у «омеги».

Рита ждала меня на заднем сиденье, как я велел, — пригнувшись. «Омега» — большая машина (в маленьких я не помещаюсь), спрятаться позади можно. Я завел мотор…

У знакомого горбатого моста я остановился. Дуня недовольно открыла дверь справа:

— Сколько можно ждать?!

Заметив Риту, она недовольно насупилась, но села рядом. Махнула рукой вперед. Пока мы переезжали мост, я в двух словах рассказал ей о происшествии в гостинице.

— Кнур! — сердито прошипела она, когда я описал нападавшего. — Дьяк поганый!

— Какой дьяк?

Вместо ответа она насупилась, и я не стал приставать. Миновав мост, мы проехали по узкой гравейке еще с полкилометра и поднялись на противоположный берег широкой речной поймы. Покатили по улице. По обеим сторонам ее тянулись невысокие деревянные дома.

— Заречье, — пояснила Дуня и гордо добавила: — Сюда они не сунутся.

Я не стал уточнять, кто это «они» и почему не сунутся в эту занюханную пригородную деревню. Молча рулил, подчиняясь дуниным указаниям. У одного из домов она сделала знак остановиться, и выскочила, чтобы открыть ворота. Через окно я заметил ряды зеленых ульев в саду, просторный двор и темные мощные бревна, из которых сложен дом.

Мы заехали во двор, а затем — в высокий сарай, ворота которого Дуня распахнула, закрыв въездные. Я достал из багажника сумку и чемодан. Рита шла за мной.

У порога нас встретил старик. Он был невысокого роста, худ и лыс. Скользнув по мне взглядом, он остановил его Рите. Затем, шагнув вперед, взял ее за руку и повел в дом. Я потащился следом.

В доме старик усадил Риту перед невысоким столиком с иконами и, чиркнув спичкой, зажег перед ними свечу. Затем он взял со столика кружку и зашептал. Я стоял у порога, и не мог разобрать слов. Нечто вроде «Пресвятая Богородица Дева Мария… Спаси, сохрани и огради рабу Божию…». Закончив шептать, старик взял с тарелочки перед иконами уголек, отхлебнул из кружки и, держа уголек перед собой, прыснул на Риту. К моему удивлению, она даже не вздрогнула. Старик проделал это еще дважды, затем куда-то вышел и появился с другой эмалированной кружкой. Протянул ее мне.

— Выпей! — услышал я позади голос Дуни.

«Что это?» — хотел спросить я, но вместо этого послушно взял кружку и выпил до дна. Это был какой-то отвар: горький и ароматный. Тепло растеклось у меня внутри, я почувствовал, как наливаются тяжестью руки и ноги, а веки норовят сами собой закрыться.

— Пойдем!

Дуня за руку вывела меня во двор и отвела в стоявшую посреди сада рубленую баню. Там она сняла с гвоздя на стене длинный тулуп и расстелила на широком полке.

— Ложись!

Я послушно прилег на мягкую овечью шкуру. Сквозь единственное, крохотное окошко бани внутрь вливался тусклый свет пасмурного дня. Дуня стащила с меня туфли и пошла к двери. Спросонок я услышал, как лязгают запоры, и хотел возмутиться: не надо меня запирать! Но сил на это уже не оставалось. Вдруг я услышал, как по деревянному полу прошлепали босые ноги, кто-то маленький и легкий прилег рядом и прикрыл меня широкой полой тулупа.

— Спи, Акимушка, спи… Настрадался, бедный…

Маленькая твердая ладошка ласково погладила меня по щеке. Слезинка выкатилась из-под моего закрытого века и пробежала по щеке. И это было последнее, что я ощутил наяву…

— Падъязжаем, паночку!

Молодой мужик в телеге нагло смотрел на меня и скалил зубы. Степан, сын местного дьячка. Когда староста выводил меня из дома, он стоял у телеги, также скалясь. И дорогой постоянно ухмылялся. Чему ты рад, образина? Дать бы сейчас ногой по роже, чтоб покатился прямо на дорогу — лаптями кверху! Нельзя… Их двое. Не посмотрят, что в телеге господин студент Императорского Санкт-Петербургского университета (историко-филологический факультет, славяно-русское отделение) с официальным предписанием местным властям оказывать всяческое содействие. Возьмут палки и намнут бока прямо тут, посреди дороги.

Я повернулся. Могучая спина возницы маячила впереди, закрывая дорогу. С этим вообще лучше не связываться. Я видел, как на Духов день, подвыпив, он на спор носил на спине лошадь. Медведь. Заломает — и все. Соскочить — и в лес? Догонят. Да и поздно. Раньше надо было…

Лес вдоль дороги кончился, мимо потянулись заросшие жесткой отавой пойменные луга. Скоро переедем мост — и станция. Кончилась этнографическая экспедиция…

— По вашему делу лучше в Прилеповку, — сказал мне месяц назад исправник, когда я предъявил ему предписание, — там у нас глушь и тьма египетская. (Исправнику перед столичным гостем хотелось выглядеть образованным человеком.) Только зачем вам это: колдуны, суеверия? Неужели в столице этим интересуются? Странно… Двадцатый век на пороге!

Мне пришлось терпеливо объяснять ему, что такое этнография. А после долго отбиваться от любезного предложения лично отвести в Прилеповку. Кто из крестьян будет откровенничать с человеком, которого привез исправник?

— Я все-таки дам вам записку старосте, — заключил наш разговор исправник. — Он-то хитрая бестия, — это слово он произнес с особым удовольствием, демонстрируя ученость, — но меня боится. Пусть только попробует не помочь!

Староста Прилеповки, куда я добрался к вечеру на обывательских лошадях, действительно оказался хитроватым, тертым мужичком и долго изображал из себя темного и непонимающего.

— Вы, паночку, часом не сицилист? — спросил он, наконец, когда я уже начал терять терпение. — Сицилистам тут не можна. Исправник велел вязать и вести в волость.

Вместо ответа я сунул ему записку исправника и официальное предписание. Он долго читал по складам, затем облегченно вздохнул:

— Так бы и казали адразу, что по казенной справе. А то обычаи… Обычаев (он делал ударение на «ча») у нас тут воз и маленькая тележка. Бяды бы не было…

Он хотел поселить меня у попа, но я твердо настоял на крестьянской избе. Повздыхав, он отвел меня к вдове по фамилии Воробей. Муж ее погиб на отхожих промыслах, но, видимо, деньгами обеспечить успел: жила вдова не бедно. Дом ее, большой пятистенок с холодным прирубом, где я и поселился, стоял на высоком берегу реки. Вдова, кругленькая хлопотливая старушка лет пятидесяти, выдав дочек на сторону, жила одна и с удовольствием приютила студента. Мы быстро сдружились. Другие обитатели Прилеповки первые дни смотрели на меня косо, но после того как в воскресенье мы с хозяйкой сходили к обедне (в церкви я истово крестился и бил поклоны, не забыв перед этим облобызать почитаемые в деревне изображения святых) все успокоились. Ходит себе человек, разговаривает с дедами, про старое расспрашивает — ну и Бог с ним. Мало ли из волости скудных умом приезжает…

За неделю я наслушался сказок. Про то, как колдуны, если не оказать им должного почтения, превращают свадьбы в волчьи стаи, или «портят» молодых. Про то, как проходящий солдат победил самого черта, который гнался за ним до другой деревни и сумел даже съесть на ходу под солдатом лошадь. Про свинью-оборотня, которая высасывала молоко у коровы и оказалась на проверку балующейся ведьмовством тещей… Таких побасенок в этнографических отчетах, как сказал староста, воз с тележкой. Не за тем ехали…

К Прохору Пискижеву я наведался на второй неделе в Прилеповке. Меня встретил высокий старик с седой бородой и лохматой копной таких же седых волос на голове. Глаза — карие, блестящие, под густыми нависшими бровями. Взгляд у него был острый и пронизывающий. Без долгих разговоров я выставил на стол штоф водки и положил завернутый в тряпицу шмат сала.

— Занедужил? — поинтересовался он, жадно поглядывая на штоф.

— Голова… — соврал я, скорчив жалобную мину.

— Это мы можем, — важно сказал он, указывая на лавку. — Садитесь, господин, — он говорил не по-местному, — это мы мигом…

Он сходил в сени и вернулся с яйцом и кружкой воды в руках. Кружку поставил на стол, а яйцом стал медленно водить вокруг моей головы, тихо пришептывая. Как ни старался я прислушиваться, но уловил только: «Уходи, злая болесть, от раба божия Александра, не ломай его буйной головы, ярого тела, белой кости…» Пошептав, он разбил яйцо о край кружки, и вылил его в воду. Приглядевшись, сказал:

— Ну вот, теперь будешь здоров. Была на тебе черная немочь — лихой человек наслал, теперь ему самому худо будет. Не знал он, что к самому Пискижу придешь…

Я поблагодарил и взялся штоф. Он сходил за стаканами. Скоро старик захмелел и долго хвастался своей силой. Рассказы о его подвигах были перелицовкой описаний евангельских чудес и уже слышанных мной побасенок. Я зря терял время. Но, когда я встал с лавки, он схватил меня за руку:

— Помру я скоро, — жалобно сказал, пьяно всхлипнув, — а силу передать некому. Дети не хотят, другие сродственники — тоже. В Прилеповке тоже крутят — тут я чужой. Прими ты, добрый человек! А?

Смотреть на него было противно, и, чтобы отвязаться, я пообещал подумать. На прощание он дал мне мешочек с льняным семенем.

— Пойдешь от меня, бросай через плечо! — велел строго. — А то ребятки мои рассердились, что я тебя невредимым выпускаю, работы им не дал, набросятся по дороге и разорвут на части. Я им велю семя собирать, вот им и не до тебя станет. Как силу мою возьмешь, тебе служить будут. Вон они, по столу скачут! Кыш! Кыш! — заворчал он, смахивая нечто невидимое со стола и полы своего полукафтана. — Привязались. Будет, ужо, вам! Кыш!..

Мне стало не по себе. Старик явно страдал белой горячкой: было ясно, что своих «ребяток» он видит наяву. Дома я первым делом перелистал записи. Способов передачи и получения колдовской силы было несколько. От предварительного ношения в сапоге под правой пяткой нательного креста, пролезания через чрево огромной жабы с последующим поеданием ее рвоты (меня передернуло), до таинственного обряда наедине с умирающим колдуном, о подробностях которого сведений ни у кого не было. И это меня заинтересовало.

— Не ходив бы ты больш к Пискижеву, — сказала мне вечером вдова, которой, конечно, доложили о моем визите деревенские кумушки. — Паганы ён человек, еретник.

— Он же людей лечит, — попытался возразить я.

— Каго леча, а каго — и в сыру зямлю! — возразила вдова. — Мужики б яго давно жывым закапали, но страшно, что всю дяревню пракляне, чаравник паганы.

Неохотно уступив моим просьбам, вдова рассказала мне о Пискижеве. Он появился в Прилеповке несколько несколько лет назад и первое время жил один в пустой хибаре. Первым прознали об его колдовстве бабы и девки, которые потихоньку стали бегать к нему: кто полечиться, кто приворожить хлопца. Скоро Пискижев перебрался жить к молодухе. Та была замужем, но Пискижев сделал так, что ее муж потерял способность к половому общению, но остался жить в избе с женой и ее сожителем, покорно работая на образовавшуюся пару. После этого все в Прилеповке стали бояться колдуна. Его приглашали почетным гостем на свадьбы — дабы не «испортил» молодых и гостей, перед ним заискивали на праздниках и без возражений угощали его водкой — пил Пискижев много и охотно. Как рассказала вдова, в последнюю неделю молодуха со своим законным мужем сбежали от Пискижева: тот совсем распоясался, пил каждый день и требовал от молодухи, когда станет умирать, принять от него колдовскую силу.

— Табе не гаварыв пра свою силу? — строго спросила вдова, закончив свой рассказ. — Каб ты взяв?

Я отрицательно покачал головой.

— Гляди! — погрозила мне пальцем вдова.

После того, как мы вместе сходили к обедне, вдова стала относиться ко мне, как к своему, и это мешало. Что я мог ей возразить? Что она могла знать о жизни своекоштного студента университета, которого отец-генерал лишил всяческого вспомоществования за отказ идти в военную службу по примеру старшего брата? Для Прилеповки три рубля — огромные деньги, а мне столько платят за час уроков. Но для Петербурга три рубля — крохи. В столице много богатых купцов, которым лестно, что их отпрысков учит студент дворянских кровей, из знаменитого рода. Урочных денег мне хватает на жизнь, но заплатить за курс…

В журнале за статью мне пообещали двести рублей.

— Можем заплатить и четыреста, — сказал мне редактор, выдавая аванс в дорогу. — Если привезете нечто такое, о чем никто никогда не писал. Обычные побасенки про леших и домовых нам не нужны. Вот их сколько! — махнул он рукой в сторону этажерки, заваленной кипами бумаг. — Вы мне колдуна подавайте, настоящего, что волосы у читателя дыбом стояли!

Четыреста рублей мне хватит, чтобы заплатить за год учебы, и справить новую шинель с теплой фуражкой — зимы в Петербурге холодные. Никто из пишущих в журналы никогда не видел собственными глазами, как колдун передает свою силу, никто не получал ее лично. За такое и пятьсот рублей попросить можно!

… Я опоздал. Назавтра Пискижев слег, вокруг его избы стояли мужики, которые не пустили меня к колдуну. Со слов вдовы я знал, что умирал он долго и тяжко.

— Стреху разабрали, — рассказывала она, не обращая внимания на мою досаду, — матицу подымали, веник пад падушку лажыли. А ён все крычав. Черти яго душили, за то, што никаму их не передав, аж пачарнев. Тольки на третий день супакоився…

Меня не пустили и на похороны Пискижева. К обеду в дом вдовы пришли двое мужиков и тихо сели на лавку у двери.

— Не треба вам гэта бачить, паночку, — сказал один из них, преградив мне путь. — Не панская гэта справа…

Я чуть не заплакал тогда от обиды. Но смирился — выхода не было.

Через несколько дней после похорон по деревне поползли дурные слухи. На улице шептались, что нечистого покойника не принимает земля: многие видели его ночами. С наступлением темноты в Прилеповке наглухо запирали дома и сараи, некоторые жгли свечи всю ночь. Как-то мне удалось подслушать разговор обозленных мужиков.

— Неправильна пахаранили! — возмущался один. — Не паслухали дзядов.

— Усе зрабили, як нада! — не согласился другой. — Из хаты вынасили галавой вперед, а не нагами, за дяревней гроб пакрутили некальки раз, каб дарагу назад не знайшов. И перед кладищем крутили…

— Треба было галаву отрубить, и — меж ног! Як з усими чаравниками робять, — настаивал первый. — А у магиле калом асинавым скрозь серца, каб не устав. А тяперь што? Магилу нехта раскапав, и — никаго там нету!

— Стараста казав, скора бабы будуть дяревню апахивать. Удава Сяменовна — за главную, девок ёй падабрали. З ими многа народу пойдзе…

Домой в тот вечер я прибежал взволнованный. С самим Пискижевым не повезло, будет другое. Никто из пишущей братии никогда не видел древний обряд опахивания деревни от нечистой силы. Свои четыреста рублей я получу!

Ночью я спал плохо, в думах решая, где и как я буду смотреть за церемонией. Но утром в дом к вдове пришел староста с двумя мужиками…

Меня доставили к самой станции. Я купил билет и вынес его конвоирам. Но на них это не подействовало.

— Мы пачакаем, паночку, — заявил мне Степан и снова нагло ухмыльнулся.

Они дождались прибытия поезда и проследили, чтобы я сел в вагон. Только после того, как мимо вагонного окна поплыли деревянные дома, они сели в телегу, и возница-медведь замахал кнутом…

Я вышел на следующей станции. Здесь ожидали седоков несколько извозчиков, но ни один не согласился отвести меня к Прилеповке.

— Не ладно там, барин! — в один голос отвечали они на мои увещевания. — Туда ехать — православной душе пропадать.

Наконец, за пять рублей один согласился отвезти меня обратно к станции, куда меня ранее доставили прилеповские конвоиры. По пути я попросил извозчика остановиться у лавки и купил там фунт хлеба, кольцо колбасы и бутылку вина, которую попросил открыть — штопора у меня с собой не было.

— Хорошее вино, церковное! — нахваливал приказчик, орудуя штопором. — Сам архиерей освящал.

Освящение архиерея обошлось мне в лишний рубль, но спорить я не стал — некогда было. Начинало темнеть, когда мы добрались до печально знакомой мне станции. Извозчик, высадив меня, заспешил обратно, погоняя лошадь ударами вожжей. А я, перекинув через плечо свою дорожную сумку, отправился к Прилеповке.

Когда я вступил в лес, совсем стемнело, и пыльная дорога была едва различима под сапогами. Но тут из-за облаков выскользнула луна, идти стало веселей. Луна была полная, ее огромный, бледный диск в полнеба висел над остроконечными верхушками елей. Тени от деревьев падали на дорогу, образуя неравномерное чередование темных и светлых участков: я то ступал в темноту, то выходил из нее. Было тихо: ни голоса ночных птиц, ни пение кузнечиков, ни даже шелест ветерка не нарушали ночной покой. Только мягкие звуки моих шагов одиноко звучали в этом мертвящем безмолвии.

Мне стало не по себе. Я присел на обочине, достал из сумки хлеб с колбасой и торопливо поужинал, запивая скудное кушанье из горлышка бутылки. Вино оказалось сладким, дамским, пить его было противно, но выбирать не приходилось. Стряхнув крошки на дорогу, я сунул наполовину опорожненную бутылку в сумку и двинулся дальше.

Идти стало веселей, насвистывая мотив из увертюры популярной в прошедшем сезоне оперы, я быстро преодолел расстояние до Прилеповки. С лесной опушки я не сразу разглядел ее: ни в одном из окон не горел свет, и избы издалека казались темными пятнами на залитом лунным светом лугу.

Не доходя до огромного деревянного креста, по местному обычаю установленного у въезда в деревню, я притаился в кустах. Ждать пришлось недолго. Вскоре издали послушалось протяжное, заунывное пение. «Пресвятая моя владычица Богородица, — выводили где-то за избами тонкие женские голоса, — спаси, сохрани и помилуй нас, грешных…»

Я почувствовал, как легкий озноб от ночной сырости пробежал по моему телу и достал из сумки бутылку. Я успел отхлебнуть пару глотков, как из-за большого, крытого соломой омшаника показалась процессия.

Три женщины в одних белых рубахах до земли и с распущенными волосами тащили за оглобли соху, четвертая держала ее за ручки. Следом за ними темной тучей валила толпа с какими-то палками в руках. Когда процессия подошла ближе, я разглядел рогачи, кочерги, мотыги и метлы. Распевая молитвы и сгибаясь от усилия, женщины тащили соху, оставляя за собой на лугу тонкий темный след. Скоро я узнал в главной из впряженных в соху вдову Семеновну, о которой слышал накануне, по обеим сторонам ее шли молоденькие девушки. Пахала на подругах тоже девушка, совсем юная, подросток.

Подойдя к перекрестку у въезда в деревню, процессия грянула: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!» Трижды пропев Трисвятое, толпа зачастила: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне, и присно и во веки веков!» В следующий момент шедшие за женщинами с криками: «Бей его! Секи его! Руби его» набросились на дорогу у перекрестка, остервенело молотя землю своими рогачами и мотыгами. Я ощутил, как волосы на моей голове приподымаются…

Внезапно все прекратилось, те из процессии, что были с метлами, стали торопливо заметать следы буйства своих товарищей. Семеновна снова взялась за оглобли, и процессия двинулась дальше. Они прошли совсем близко с моим укрытием; из-за кустов я отчетливо видел их лица: отрешенные, закаменевшие, с вытаращенными глазами. Внезапно мне пришло в голову, что если кто-то из них сейчас заметит меня, то все набросятся на чужака и с такими же криками, как только что на дороге, будут бить и сечь, пока от любопытного не останется одно кровавое месиво…

Я невольно пригнулся и только слышал, как процессия стала медленно удаляться. Тонкие голоса, возносившие славу Богородице, постепенно затихали вдали, и я выпрямился в полный рост.

Тихий шорох внезапно раздался за моей спиной. Я торопливо оглянулся. Передо мной стоял некто в домотканом полукафтане, таких же шароварах и высоких сапогах. Лицо незнакомца скрывала тень от шапки, надвинутой по самые глаза. Свет луны падал на него сбоку, отбрасывая странную раздвоенную тень — будто лун на небе было две.

— Кто ты? Что тебе надобно? — торопливо спросил я, чувствуя, как холодеет внутри.

Вместо ответа он вдруг тихо зарычал и ступил ближе. Лунный свет смыл тень с его лица, четко вырисовав на нем каждую черточку.

— Пискижев! — в ужасе завопил я, отступая назад. Ветки куста уперлись мне в спину. Покойный колдун прыжками бросился ко мне, и я отчаянно отмахнулся тем, что держал в руках — бутылкой. Струя красного вина вылетела из горлышка и окатила его, будто кровью. Он зашипел и отпрянул…

— А — а — а!..

Я вскочил и больно ударился головой о верхний полок. Сел обратно на мягкую шкуру, испуганно осмотрелся. Тусклый свет вливался через маленькое окошко бани, в мягких сумерках были видны скамья у стены и печь-каменка в углу. Я был один. И кричал только что тоже я.

Осторожно, чтобы не удариться снова, я встал. Нашел на полу свои туфли, обулся и вышел наружу. Солнца по-прежнему не было видно из-за туч, но день явно клонился к закату. Я бросил взгляд на часы — скоро стемнеет. Я проспал часов шесть.

Я ополоснул лицо под рукомойником во дворе, прогоняя остатки дремы и только что виденного кошмара. Это ж надо, конец девятнадцатого века, студент Императорского университета, колдун Пискижев… Приехал я в командировку. Скоро черти перед глазами будут прыгать…

Рядом с умывальником на крючке висело суровое льняное полотенце, старенькое, но чистое. Я утерся и пошел в дом.

Посреди горницы стоял накрытый стол, и все общество восседало за ним, ужиная. Увидев меня, Дуня вскочила и заулыбалась.

— Проснулся! А я уже хотела идти будить…

Она придвинула стул и поставила на стол передо мной тарелку с жидким прозрачным медом.

— Ешь!

Посреди стола на большом блюде возвышалась стопка блинов. Я взял верхний (он оказался горячим, еле в руках удержать), свернул в трубочку, обмакнул в мед, откусил. Мед был сладкий, но не приторный, и непривычно ароматный, блин — мягкий и сочный. Девичья рука сбоку поставила рядом кружку с молоком. Я отхлебнул. Молоко отдавало сладковатой свежестью — домашнее, только что от коровы. Все вместе — блин, мед и молоко, было необычайно вкусным. Я мгновенно расправился с первым блином, потянулся за следующим.

— Нравится?

Я поднял взгляд. Маргарита смотрела на меня, улыбаясь. Лицо ее раскраснелось, глаза блестели. Сейчас она поразительно походила на ту Риту, с которой я танцевал вчера вечером.

— Вкусно! Я с прошлой ночи ничего не ел.

— То-то Дуня переживала, — засмеялась Рита. — Как же он там, в бане, голодный? Бедненький…

— Да ну тебя! — обиженно сказала Дуня, присаживаясь обок с ней. — Пусть человек поест!

Сейчас, когда Рита и Дуня сидели рядом, я вдруг увидел, что они похожи. Не то, чтобы как сестры. Но обе почти одинакового роста, худенькие, с одинаковым разрезом глаз и овалом лица. Только от Риты исходило обаяние зрелой женщины, красота ее созрела и расцвела. Дуня рядом с ней казалась нераспустившимся бутоном. Я вдруг подумал, что через несколько лет ее смешные веснушки побледнеют, лицо округлится, а синие глаза на загорелом лице, осознав свою силу, будут сиять так же, как и у Риты. И тогда — смерть всем местным кавалерам!

Сообразив наконец, что слишком долго рассматриваю обеих девушек, от чего они стали переглядываться и хихикать, я торопливо схватил очередной блин и обмакнул его в мед…

Дуня еще дважды наливала мне меду из литровой банки, пока я не почувствовал, что желудок больше не выдержит — треснет. И с сожалением отодвинул тарелку.

— Чудный мед!

— Свежий, — довольно сказала Дуня. — Вчера только выгнали. Сама медогонку крутила! — похвасталась она и покраснела.

— Пока ты спал, мы о многом говорили, — прервала наступившую паузу Рита. — Я рассказала им все.

— Что именно?

— О том, что случилось с Татьяной Сергеевной, мной и тобой в башне, — вздохнула Рита. И я отчетливо увидел, что она преодолела себя после вчерашнего происшествия и стала прежней. — Они до сих пор не верят, что нам удалось уцелеть. Особенно, Георгий Андреевич.

Рита посмотрела в сторону, и я только сейчас заметил старика. Он сидел сбоку и внимательно смотрел на меня. Взгляд у него был пронзительный, но не тяжелый. Добрый взгляд.

— Первенец? — спросил он вдруг.

Видно, на моем лице отразилась недоумение, поэтому Дуня поспешила:

— Дедушка спрашивает: ты — первый ребенок своих родителей?

— Первый и последний. Единственный

Старик удовлетворенно кивнул, встал и вышел. Я проводил его удивленным взглядом.

— Существует поверье, что темные силы ничего не могут сделать первому ребенку в семье, — пояснила Дуня.

Я вдруг вспомнил, как сумасшедший бомж бился в невидимую стену между нами. Может они и правы. Но потом все-таки бомж меня достал…

— Ты тоже веришь этому? — спросил я Дуню. — Что именно первородство помогло?

— Не только оно, — тихо ответила она и опустила глаза.

— Я тоже первая у родителей и единственная у отца, так что бояться нам не приходится, — сказала Рита и предложила: — Давай, Дуня, покажем Акиму дом. Чтобы он ночью не перепутал комнаты и не забрался в чужую постель, — лукаво улыбнулась она, и я почувствовал, что краснею…

Дом Георгия Андреевича, к моему удивлению, оказался большим и просторным. Зато мебель всюду была старой, чуть ли не полувековой давности, а на полу лежали домотканые половики. Во всех комнатах на стенах висели иконы, на шестке у печи — целые снопы сухих трав. От них пахло приятно и дурманяще. Я невольно вспомнил горький и ароматный отвар, которым меня напоили днем.

— Дедушка наш не только пасечник, но и знахарь, — гордо сказала Дуня. — К нему даже из других районов приезжают лечится.

Нигде в доме я не заметил телевизора, тем большим было мое удивление, когда в комнате Дуни увидел компьютер.

— У меня даже Интернет есть! — похвасталась она. — Я ведь заочно учусь, без него нельзя.

Комната Дуни была типичной девичьей светелкой: веселенькое покрывало на узкой железной койке, кружевная накидка на подушке (вторая такая же закрывала экран монитора), беленькие занавески на окнах. Не хватало только куклы на кровати.

Мы вышли во двор, и Рита достала из сумочки сигареты. Мои сигариллы кончились еще утром, и, вздохнув, я решил терпеть. Норма — два перекура в сутки ночью и утром была превышена многократно.

— Что теперь? — спросил я, когда все уселись на лавочке.

— Докурю и схожу за машиной, — сказала Рита. — Составишь компанию?

— Нет.

Она удивленно посмотрела на меня.

— За машиной пойду я один. Не знаю, что происходит в этой Горке, но охота идет на тебя. Тот псих ночью гнался за тобой, в гостиничном номере караулили тоже тебя. Мне одному будет спокойнее.

Подумав минуту, она кивнула и достала из сумки ключи.

— Я тоже пойду!

Дуня встала у скамьи, как солдатик.

— Никто не знает, что вы здесь, — торопливо пояснила она, — а если ты приедешь прежней дорогой, то все увидят — у Риты машина красная, заметная. Тут есть еще одна дорога, старая, там почти никто не ездит. Я покажу.

Я пожал плечами — почему бы и нет.

— А я, если Дуня не возражает, поработаю немного за компьютером, — встала со скамьи Рита. — Хорошо?

Дуня согласно кивнула…

За калиткой Дуня по-хозяйски взяла меня под руку. Я покосился.

— Так нужно, — торопливо пояснила она. — Это же Заречье, бандитское село. Здесь еще при царе бывших каторжников селили, и сейчас каждый второй — с судимостью. Городские парни сюда даже девушек боятся провожать — до моста доведут и все. Тебя со мной не тронут — здесь все деда боятся.

— Почему?

— Считают его колдуном. Скажешь только: я у деда Трипуза живу, сразу отстанут.

— Трипуза?

— Фамилия у него такая — Трипузов.

— И у тебя?

— У меня — другая, дед — отец матери.

— Я заметил, что он не слишком разговорчивый.

— Это он после смерти родителей… — она примолкла, а потом сказала тихо: — Он до сих пор себя считает виноватым, что не отговорил тогда их от поездки. Была осень, в низинах — туман, на шоссе столкнулись семнадцать машин… Десять лет прошло, — вздохнула она. — Ты не думай, он очень хороший, добрый. Всю войну прошел, у него медалей и орденов — полная коробка. Он с людьми не очень, а с пчелами разговаривает, — она улыбнулась. — Очень любит их. У нас тридцать два улья, луг рядом, меда много. Хорошего. За ним к нам даже с других районов приезжают, — похвасталась она, и я незаметно улыбнулся — «из других районов», как видно было у нее высшим мерилом успеха. — Мы за счет меда и живем.

«Это уж точно, — подумал я, бросив на нее внимательный взгляд. Одета Дуня была как тогда в башне: простенькая футболка, ситцевая юбочка и матерчатые туфельки на босую ногу. — Пенсию по потере родителей у нас перестают выплачивать после восемнадцати лет, с работой в Горке, как в любом маленьком городке, проблема, а пенсия у деда небольшая. Даже с учетом его ветеранства»…

Предостережения Дуни по поводу бандитских наклонностей обитателей Заречья оказались напрасными: нам почти никто не встретился на пути, я вообще не заметил ни одной подозрительной рожи. Поэтому за околицей я аккуратно снял ее руку со своей, и она послушно пошла рядом. Мы миновали мост, поднялись по склону в город. Уже стемнело совсем, на улице горели фонари, и редкие прохожие спешили по домам. Возле гостиницы было пустынно, но я все-таки решил поостеречься и подойти к стоянке со стороны сквера…

Повинуясь сигналу с брелока, замки на дверях «бээмвэ» мягко стукнули. Водительское сиденье у Риты было отрегулировано по ее росту, и мне пришлось зажечь в салоне свет, чтобы переместить его назад. Дуня терпеливо ждала снаружи, и устроилась рядом только после того, как я сел за руль.

— Красивая у Риты машина, — сказала, оглядывая салон. В ответ я только вздохнул: «бээмвэ» историку Акиму была не по карману. Моей «омеге», купленной в период расцвета фирмы «Ноздрин-Галицкий и Ко», шел двенадцатый год, судя по всему, и умереть ей предстояло в моих руках.

Я осторожно тронулся с места и, уже покидая площадь за гостиницей, заметил позади движущуюся тень. Это могло быть совпадением, но предосторожности ради я решил объехать квартал. Тень, отстав метров на сто, следовала неотступно.

— Черт! — не сдержался я. Дуня удивленно посмотрела на меня, и я вместо ответа указал назад. Она повернулась и с минуту напряженно вглядывалась в заднее стекло.

— За нами следят? — спросила, наконец, испуганным голосом.

— Еще как! — бросил я и врубил передачу. Педаль газа вжал до самого пола. Посмотрим теперь!

Мощный мотор взревел и, рванув машину, вдавил нас в спинки. Мы со свистом пронеслись по пустынной улице городка. И, скрипнув тормозами, намертво встали перед закрытым шлагбаумом железнодорожного переезда на окраине. Черт! Это ж надо было так подгадать…

Тень не замедлила появиться. В этот раз она не стала держаться в отдалении, а плавно, словно издеваясь, подкатила и стала рядом. «Вольво», старая модель. Но это ничего еще не значит. Пространство под капотом у этих колымаг огромное, на некоторые модификации ставили мощные движки…

В салоне «вольво» вспыхнул свет, и я увидел внутри знакомую рожу. Кнур! Чтоб тебе!..

Он побоялся выходить из машины. (И правильно: я бы сразу врубил заднюю передачу — ловил бы он меня тогда!) Перегнулся вправо (рост позволял) и опустил стекло на пассажирской двери.

— Привет, защитничек! Уезжаешь?

— Не нравится мне у вас, — неопределенно отозвался я.

Он ухмыльнулся. Я заметил у него на лбу приличную шишку. Когда это я успел? В номере Риты, когда он сунулся рогами в пол?..

— Разговор есть, — продолжил он.

— Говори.

— Не к тебе, к бабе твоей.

— Какой бабе?

— Не гони пургу, — скривился он. — Я видел, как вы вместе садились в машину. Журналистка твоя.

Ты видел, но не разглядел. Пусть так. Им, действительно, нужна Рита.

— Что тебе от нее нужно?

Он помолчал, решая, сказать мне или нет. Перед машинами, просигналив, простучал маневровый тепловоз. Из-за этого паровоза закрыли шлагбаум. Скоро подымут. И тогда… Я положил руки на руль. Он понял.

— Скажи ей, пусть отдаст бумаги. И ключи. И может ехать.

— Какие бумаги?

— Она знает.

— А если не отдаст?

Он нахмурился и зашарил перед собой рукой. Поднял ее. В окошко на меня смотрели два черных зрачка обреза охотничьего ружья. Черт! Так… Здесь стрелять он будет. Город, переезд, дежурная в будке… Но что стоит отъехать километр?

Я повернулся к Дуне. Кнур не мог видеть ее за мной, но если подойти спереди… Решение созрело мгновенно.

— Подай мне карту из бардачка, — шепотом сказал я.

Она сообразила сразу. Мгновенно открыла крышку ящичка, достала.

— Теперь пригнись, чтоб не увидел.

Она послушно юркнула под панель. Я повернулся к Кнуру и махнул левой рукой с зажатой в ней картой. У меня в салоне было темно, он не мог толком рассмотреть.

— Забирай!

Мгновение он колебался. Но полосатый брус шлагбаума уже пополз вверх, и он, сунув обрез под полу пиджака, выскочил наружу. Подбежал к «бээмвэ», склонился к моему окошку…

Стекло на двери я заранее опустил до упора, поэтому врезать по любезно подставленному подбородку смог бы и ребенок. Он отшатнулся к «вольво» и, словно стремянка, складываясь по частям, повалился набок у колес. В ту же минуту я отпустил сцепление, и скоро мы уже мчались по загородному шоссе.

«Вольво» за нами не было видно, но, когда я уже совсем успокоился, то увидел позади два огонька. Они стремительно приближались — я не ошибся, мотор у Кнура оказался не хуже нашего. И дело было не только в моторе.

Этой дорогой я приехал в Горку: километров двадцать узкого извилистого шоссе до автомагистрали. Множество крутых поворотов, ночное время… «Бээмвэ» отлично держала дорогу и чутко отзывалась на каждое движение педали акселератора, но использовать в полную силу эту мощь я не мог. Незнакомая машина, и я не один…

Я бросил взгляд в сторону. Дуня сжалась в кресле, напряженно поглядывая в правое боковое зеркало. Не надо было ее слушать! Сам бы дорогу нашел…

Огни позади уже накатывали на нас, слепя дальним светом. Я повернул рычажок на зеркале заднего вида, включив антиослепление, но это помогло слабо. Внезапно огни ушли влево, и спустя мгновение рядом возник стремительный темный силуэт. В салоне «вольво» вновь вспыхнул свет, и боковым зрением я увидел разъяренную рожу Кнура. Он торжествующе ухмыльнулся и поднял обрез…

Я посмотрел вперед. Примерно с полкилометра ровного шоссе. Счас!

Мотор «бээмвэ» густо рыкнул, и мы мгновенно умчались вперед. Позади пропал злой крик, и спустя секунду в заднее стекло машины будто кувалдой ударили. Стекло не вылетело — стреляли дробью, но стало матовым от сотен сколов и трещин. Звук выстрела долетел позже.

Дуня рядом вскрикнула и еще больше сжалась в кресле.

— Спокойно! Ничего страшного, — коротко сказал я, хотя подумал совсем другое. Кнур шутить не собирались.

— Он хочет нас убить?

Вопрос был глупый, и я не стал отвечать. Не хотел бы, не стрелял. Теперь у Кнура ко мне двойной счет, и он его обязательно сведет. Даже, если мы остановимся и подымем руки вверх.

Благодаря рывку на ровном участке нам удалось оторваться метров на двести. Но затем вновь начались повороты, и огни позади стали приближаться. Если б нам удалось добраться до автомагистрали, «бээмвэ» было бы не догнать. Но преследователь настигал нас слишком быстро. В следующий раз Кнур выстрелит по колесу; с близкого расстояния даже дробь пробьет шину. Через салон, правда, стрелять в колесо неудобно, но если очень захотеть… Еще проще — не мудрить и врезать в водительское окошко. Никакое первородство не защитит от удара горячего свинца, выпущенного практически в упор. На таком расстоянии дробь не успевает разлететься пучком и идет пулей…

Повороты сменились ровным участком, и я опять вдавил акселератор до пола. Огни фар сзади отдалились. Впереди острыми верхушками елей темнел лес, при въезде в него дорога сворачивала влево. Знак «крутой поворот» издалека сверкал в свете фар серебристыми стрелками на красном поле. Все! Или сейчас или никогда…

Я выключил фары и, едва машина влетела в лес, ударил по тормозам и повернул руль. Автомобиль занесло вправо, завизжали шины, с дымом истираемые об асфальт, и, к счастью для нас не зацепив обочину, «бээмвэ» развернулась по-полицейски. Дуня рядом испуганно взвизгнула, но тут же умолкла. Я выровнял автомобиль и, не выключая скорости, прижал педали сцепления и тормоза.

Он не заметил моего маневра. Огни фар на мгновение ослепили нас и тут же пронеслись мимо. В ту же секунду я отпустил сцепление, и «бээмвэ» пулей сорвалась с места.

На то, чтобы сообразить, у него ушло несколько секунд. Еще больше понадобилось, чтобы развернуться на узкой дороге — рисковать, поворачивая по-полицейски, он не решился. Потом надо было разогнаться, пройти поворот… Передо мной же сразу за лесом начинался прямой участок…

Огни «вольво» я увидел минут через пять. Теперь нам надо было первыми ворваться в Горку. На улицах он стрелять не станет. Особенно, если успеть подъехать к зданию милиции…

В этот раз я не осторожничал — входил в повороты на максимально возможной скорости. Он, видимо поняв мой замысел, — тоже. Расстояние между нами хотя и сокращалось, но все же куда медленнее, чем раньше. Взлетев на очередной пригорок, я увидел примерно в километре от нас огни Горки.

Он их тоже увидел и наподдал. Стремительно летя вниз со склона, я увидел, как надвигаются позади огни фар, и в тоже мгновение заметил тяжелую фуру, ехавшую нам наперерез по перпендикулярной дороге. До перекрестка ей оставалось всего ничего, и я вдруг с холодком под ложечкой понял, что мы обязательно столкнемся. Если я не приторможу. Но тормозить сейчас было невозможно…

Я нажал на клаксон и отчаянно замигал фарами. Водитель фуры сообразил не сразу, но потом все же стал притормаживать. Однако фура, видимо, была груженой и продолжала двигаться. Я понял, что до перекрестка остановиться она не успеет. И, что было сил, вдавил в пол педаль газа…

Я что-то кричал не в себе, когда мы пронеслись в одном метра от бампера тяжело груженого мастодонта, и оказались одни на пустой дороге. Спустя несколько мгновений сзади раздался тяжелый удар, и, глянув в боковое зеркало, я все понял. Медленно снял ногу с педали акселератора. Гнать уже не было нужды…

Я не стал спрашивать у Дуни потайную дорогу и поехал уже знакомой. Она, все также сжавшись комочком в своем кресле, угрюмо молчала. Мы быстро проехали знакомой улицей и остановились у дома деда Трипуза. Дуня выскочила и открыла ворота. Она же включила лампочку над крыльцом, и, выбравшись из машины, я отчетливо увидел насколько страшным оказался удар в заднее стекло — оно просело внутрь салона и держалось буквально на нитках.

У дома стояла Рита, нервно сжимая в руках пачку сигарет. Я забрал их, трясущими пальцами вытащил одну и с третьей попытки закурил. Рита смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Я выдохнул горький дым:

— Может, ты хоть сейчас расскажешь, почему тебя так хотят убить?..

Pater noster… Отче наш (лат.)…

Дальше не помню. Мысли в голове теряются и путаются. Опиум… Хороший индийский опиум. Он усмиряет эту страшную боль в голове, когда мозг распирает череп изнутри, словно просясь наружу. Доктор сказал, что это cancer, рак. Иногда мне кажется, что этот огромный красный рак неуклюже ворочается у меня под черепом, откусывает своими клешнями по кусочкам от памяти. Я не помню, какой сегодня день и год, забыл даже, что ел сегодня за обедом, если вообще ел. Слава Богу, что рядом есть Доминик, который не забудет накормить своего хозяина и вовремя подать ему горшок.

Momento quia pulvis es. Помни, что ты прах (лат.). Почему-то эти изречения древних, вызубренные в детстве (у меня были хорошие учителя), всплывают в памяти. Рак, погубив воспоминания последних лет, еще не добрался своими клешнями до детства и зрелости. Надо спешить. Dies actionis exit. Срок для предъявления иска истекает. Как там еще?.. Feci quod potui, faciant meliora potentes. Я сделал все, что смог, кто может, пусть сделает лучше (лат.). Великие говорили красиво — в те времена слова еще что-то значили…

Колеса повозки по самые спицы тонут в пыли, четверка лучших лошадей тянет, надрываясь, — груз внутри не только объемист, но и тяжел. На козлах вместо кучера — Доминик. Помахивает кнутом, время от времени ожигая им по блестящим от пота конским бокам. Не пристало дворцовому эконому графа Чишкевича сидеть с вожжами, как простому кучеру, но на кого еще положиться в такие времена? Самому графу тоже не пристало скакать за повозкой, как рядовому гайдуку. Но… Двое гайдуков, переодетых в мундиры польских улан великой армии великого Наполеона скачут впереди, еще двое — позади. Я, генерал, командующий кавалерийским корпусом, обмундированным и вооруженным за мой счет, скачу в арьергарде, как последний солдат.

Мы выступили из замка утром. Развевающиеся знамена, гром оркестра… Генерал со своей свитой, отправляющийся в лагерь своего корпуса. Домочадцы и челядь долго махали нам платками со стен. Многие плакали — война, кто знает, кому суждено вернуться назад. Императору Франции неизменно сопутствует удача в сражениях, но сколько его солдат и генералов уже гниют на полях под Аустерлицом, Прейсиш-Эйлау, Фридландом? Не всем суждено вернуться назад…

На первом же привале я приказал полковнику вести отряд в лагерь, сказав, что сам буду завтра. Старик Грознецкий понимающе подмигнул — в пяти милях имение Завишей, юная панна Барбара известна всему краю, как коханка свежеиспеченного наполеоновского генерала, и тоже, наверное, желает проститься с ним по-настоящему. В другое время это подмигивание обошлось бы полковнику дорого, но сейчас я лишь робко улыбнулся в ответ. Война все меняет. Пусть думает, что я спешу к Басе. Все остальные тоже будут думать так.

Взяв с собой всего четырех улан, я поскакал по дороге к Завишам. Но уже через милю мы свернули в лес. Со своей охотой я изъездил все окрестные леса, и знаю здесь каждый куст. Обратно к замку мы прискакали еще засветло, и остановились в лесу, ожидая темноты.

Доминик сделал все, как договаривались. Когда мой отряд тихонько подошел к потайному выходу из подземного хода, там уже ждала повозка. Грузить ее пришлось моим переодетым в уланские мундиры гайдукам. Челядь только снесла груз в подземелье. Я специально отобрал самых дюжих из отряда, но даже они кряхтели, выволакивая тяжелые рогожные кули из узкого подземного хода и переваливая их в повозку, на солому.

— Осторожно! — шипел на них Доминик и даже пару раз замахнулся. Я перехватил его руку. Нельзя злить людей, которым, возможно, очень скоро предстоит защищать тебя. Никто не знает, что ждет нас в пути. У этой войны нет фронта. Наполеон стоит в Вильно, его маршалы — в Минске и Борисове, но в Дриссе — лагерь русских. По огромному ничейному пространству бродят отряды французских и русских фуражиров и мародеров. Ночами они, правда, передвигаться не рискуют. Но всегда найдется кто-нибудь сумасшедший…

Возле повозки тихо стоят трое мужиков. Одежда мастеровых, мешки с инструментами. Угрюмые взгляды из-под надвинутые на самые глаза шапок. С началом войны у всех мужиков такие взгляды. Доминик, умница, видя это, не приказал им помогать, а сами они не вызвались. Пусть. Они нужны для другого…

Хорошо смазанные колеса повозки не скрипят, только мягкий стук копыт, да фырканье лошадей нарушает ночную тишину. Полная луна освещает дорогу. Путь далек, а июльская ночь коротка. Нам еще многое надо успеть…

Errare humanum est. Человеку свойственно ошибаться (лат.). Когда Екатерина, эта жалкая немецкая княжна, мужеубийца и распутница, не имеющая никаких прав на российский престол, и, тем не менее, так обожаемая раболепными русскими вельможами, отбросив последние церемонии, свергла своего любовника Понятовского и ввела дивизии в обескровленную Польшу, мой отец рассчитывал подружиться с новой властью. Он присягнул на верность коронованной шлюхе и даже построил в Горке православный монастырь — Екатерина того пожелала. Но время показало, что подружиться с волками нельзя. Они заполонили своими невежественными попами наши земли, всячески притесняя истинную веру. Они не признали дворянство большинства шляхты, сделав моих верных слуг хлопами. Их знать раболепно пресмыкается не только перед царем, но и перед его временщиками, в то время как мои предки диктовали свою волю королям. Мы всегда были абсолютными властителями в своем крае, а сейчас я не имею права повесить хлопа, оскорбившего меня дерзким словом. Сразу наедет суд, и мне придется набивать карманы жадных судейских полновесным золотом. Я, Кароль-Станислав-Казимир-Теофаст, одиннадцатый граф Чишкевич, вынужден спрашивать позволения у полуграмотного временщика, чей отец был простым солдатом, как мне править на земле, принадлежавшей моим предкам еще триста лет назад!

Император Наполеон обещает возродить Польшу. Он вторгся в Российскую Империю, которая падет на колени, как пали Австрия и Пруссия. Мы вернем себе волю. Manu militari. С применением военной силы (лат.). Но военная удача переменчива. Наполеону тоже приходилось отступать. Для русских властей я — изменник, перешедший на сторону врага, чье имущество подлежит безусловной конфискации. Да и в великой армии полно сброда со всей Европы, жадного до чужого добра. Разумеется, после жалобы императору, сброд будет наказан. Но кто вернет фамильное достояние, спущенное в тавернах и трактирах? Transeat a me calix iste. Да минет меня чаша сия (лат.). А фамильное достояние у нас есть. В Речи Посполитой Чишкевичей знали, как расточителей. У нас своя опера и дворцы, мы устраиваем охоты на триста человек и летом иногда ездим на санях по соли. Но когда в твоем владении край, величиной с большое германское княжество, покорные мужики и отсутствие разорительных войн, ты просто не можешь обеднеть. Beati possidentes. Счастливы владеющие (лат.).

…Аббат ждал нас. Едва повозка тихо подъехала к южной стене монастыря, он выскользнул из потайной калитки и поднял руку, благословляя. Я отмахнулся — некогда. Он понял и подошел.

— Братия спит, — сказал шепотом. — У нас есть ревностные, которые любят молиться ночами, но я подлил сонного зелья в трапезу. Никто не проснется до утра.

Я благодарно кивнул и сделал знак Доминику. Он бросил поводья и подошел. Аббат сделал приглашающий жест.

Мы вошли в потайную калитку и по кирпичной лестнице спустились подвал. Только здесь, ударив кресалом, аббат зажег факел. Узким коридором мы прошли саженей тридцать и поднялись по каменной винтовой лестнице.

— Здесь, — сказал аббат, обводя факелом небольшую комнату со сводчатым потолком. — Никто из монахов не знает об этом месте — ключи только у меня. А когда вы замуруете входы, никто и не найдет…

Я оставил его на лестнице, сам с факелом, словно паж, остался в коридоре. Доминик вышел наверх распорядиться. Скоро мимо меня гайдуки, кряхтя, протащили первый куль, затем второй, третий…

Они сопели и кряхтели, но через полчаса все двенадцать кулей из повозки переместились в потайную комнату. От лестницы ее отделяла запираемая на замок кованая решетка. Я повернул ключ в замке и сделал знак Доминику. Он негромко отдал команду, и по лестнице стали подниматься те, угрюмые.

Работали они споро. Один носил кирпичи, второй мешал раствор в небольшом деревянном корыте, третий ловко укладывал кирпичи в дверном проеме. Стенка росла на глазах. Мы с Домиником подсвечивали факелами. Когда последний кирпич нашел свое место, каменщик уступил свое место товарищу, и тот, быстро замешав в корытце раствор, стал ловко покрывать свежую кладку штукатуркой. Выровняв стенку на том месте, где еще час назад был дверной проем, он подал знак товарищем, и те потащили инструмент вниз.

Вход на винтовую лестницу они заложили еще быстрее — здесь им не мешала решетка. Штукатурщик также быстро превратил недавний проем в часть стены. Только темный цвет сырого раствора говорил о том, что здесь еще недавно было другое. Сделав нам знак светить ближе, штукатурщик присмотрелся, и внезапно быстро сделал свои инструментом несколько царапин на свежем покрытии. Я чуть было не выругался, но вовремя сообразил: покрытие на старой стене было тоже не гладким. А штукатурщик нагнулся, собрал с поля горсть пыли и затер ею свою работу, чтобы не бросалась в глаза свежим цветом. Этот мастер знал свое дело. Доминик, как я и велел, нашел лучших. Жаль.

Я высыпал горсть золотых дукатов в протянутую руку штукатурщика, тот склонился в низком поклоне. Мы выбрались наружу, и аббат закрыл на ключ вход в подземелье. Через пару дней штукатурка высохнет, и никто не заметит изменений. Тем более, как заверил меня аббат, этой частью подземелья давно не пользуются, братия здесь не бывает. А чужаку тем более не разобраться…

Ночь еще стояла на дворе, когда мы тронулись в обратный путь. Пустую повозку кони тащили легко, и мы быстро преодолели расстояние до дорожной развилки. Здесь и попрощались. Я велел одному из гайдуков пересесть на козлы к Доминику — все-таки мужиков в повозке трое. Они не вооружены, но работали ловко — от таких можно ждать всего. В замок должен вернуться только дворцовый эконом. Я еще раз пожалел, что Доминик выбрал лучших. Пока мы грузили повозку, он успел шепнуть, что все трое — братья, со смешным прозвищем Бабоеды. Они, в числе других, по приказу моего отца строили православный монастырь в Горке. Значит, наверняка узнали место захоронения фамильного добра Чишкевичей. Хорошо, что православные. Война войной, но убивать единоверцев тяжелее…

Рассвет мы встретили в пути. Узкая лесная дорога, петляя между елями и осинами, вывела нас шлях. До лагеря оставалось не более мили.

Я пропустил гайдуков вперед, и, когда последний из них, миновал меня, мгновенно вытащил саблю и полоснул ею по бычьей шее. Он даже не застонал — тихо обмяк и повис на стременах. Бросив саблю в ножны, я достал из седельных кобур пистолеты, взвел курки. Двое оставшихся обернулись на щелчки, но лишь затем, чтобы недоуменно встретить смерть. Я молча смотрел, как могучие тела падают на усыпанную каплями росы траву. Я, Кароль-Станислав-Казимир-Теофаст, одиннадцатый граф Чишкевич, сам решаю, кому жить и умирать в моих владениях. И какая разница моим уланам, где гибнуть: здесь или на застланном пороховым дымом поле битвы…

Пришпорив коня, я помчался по шляху и на полном скаку влетел в проснувшийся лагерь. Немедленно поднятый по тревоге отряд не нашел разъезд неизвестных мародеров, напавших на командира корпуса и его немногочисленную охрану, только привез тела павших. Мы похоронили их с почестью — первых из многих…

Много лет спустя я узнал, как справился Доминик. Умница, он поехал обратно другим путем, через брод, и притворился, что застрял посреди реки. Мужики вышли толкать повозку, и в этот момент предупрежденный заранее гайдук зарубил двоих. Третий бросился в реку, но Доминик хладнокровно застрелил его, как только тот вынырнул глотнуть воздуха. Было уже светло. Второй пулей эконом уложил гайдука, запасная пара пистолетов не понадобилась. В замке Доминик испуганно рассказал о нападении мародеров…

Потом была несчастливая компания, подробно описанная в газетах победителей. Гонимые морозами и лютыми казаками Платова, мы выкатились из пределов России. У меня даже не было времени, чтобы заехать домой. Вот когда я похвалил себя за предусмотрительность…

Жалкие попытки императора Наполеона остановить войска союзников в Европе провалились, и, после его отречения, я оставил армию и поселился в Париже. В неразберихе первых месяцев правления толстяка Людовика, никто не вспомнил о польском вельможе, воевавшем на стороне Наполеона, а после Ватерлоо об этом забыли навсегда. Кто-то (я знаю кто) распустил слух, что я умер от тяжелых ран, полученных на поле битвы… В 1816 году ко мне приехал Доминик. Ему удалось сохранить кое-что из оставленного в имении, на скромную жизнь этого хватило. Доминик рассказал, что его пытали дважды: сначала отступавшие войска Наполеона, превратившиеся в ходе бегства из Москвы в банду мародеров, затем русские. Последние даже хотели его повесить, но потом решили оставить в живых — для допроса специальной командой трофейщиков. Vae victis. Горе побежденным (лат.). Доминику вставляли зажженные фитили между пальцев и били шомполами, но он выдержал. Французы и русские дочиста ограбили имение, вывезя из него все ценное, русские в отместку за несбывшиеся надежды сожгли дворец, но и те и другие уехали разочарованными…

Двадцать лет прошло. Или больше… Мысли путаются и гаснут… Аббат монастыря умер еще во время кампании 1812 года, Доминик рассказал мне, что спустя два года монастырь, как католический, закрыли. Вернее, выгнали одних монахов, чтобы вместо них поселить других. Новые хозяева вряд ли будут обстоятельно исследовать подвалы, зачем? Тайна замурованной комнаты умрет вместе с нами. Победители не получат фамильного достояния Чишкевичей. Никогда. Русскому царю не видать моих апостолов, древностей, которые он так любит собирать.

…Нет, собирать любил Александр. Он умер. Я пережил царя-победителя, я пережил Наполеона. Россией правит брат Александра. Он не собирает редкостей, он марширует вместе со своими полками, как это любил делать его отец, убогий умом Павел. Пусть марширует…

У меня нет прямых потомков — Бог не дал мне детей. Наследство оставлять некому. Род Чишкевичей велик и обширен, рано или поздно фамильное сокровище найдет своего хозяина. Когда меня не станет, хранителем этих записок станет Доминик. Перед смертью он передаст их кому-нибудь из Чишкевичей — по своему выбору. Еще лучше — доверить тайну моему духовнику. Костел умеет хранить тайны. Если поставить условием: половину передать потомкам, половину оставить церкви, они будут хранить тайну столько, сколько нужно. Пока моя Родина вновь не станет свободной от ига московских царей.

Я не доживу. Рак опять заворочался в голове, больно щипая клешнями… Я слишком много писал. Опиум, мне нужен опиум… Доминик! Доминик…

Жировая складка под подбородком у него набегала на воротник форменной рубашки, почти закрывая его целиком. Широкое, как блин, лицо, невыразительные маленькие глазки, грузная фигура… Невольно представилось, как он, крякнув, выпивает в один дух полный стакан водки, и закусывает, откусывая прямо от ломтя сала. Еще и луковичку с хрустом… От таких мыслей засосало под ложечкой — я ничего не ел с утра.

Он отодвинул бумаги, которые только что читал, и посмотрел на меня. Взгляд невыразительный, тусклый. Авторы детективов любят наделять своих сыщиков пронизывающим взглядом, от которого подозреваемые ежатся и сходу раскалываются. Они не видели глаз начальника милиции Горки.

— По вашей вине произошло дорожно-транспортное происшествие со смертельным исходом, — ровным голосом сказал он.

— По моей вине?

— Здесь все написано, — тронул он толстыми пальцами лежащие на столе бумаги. — Превышение скорости, создание аварийной обстановки.

— А кто замерял скорость? Есть протокол?

Он взглянул на меня с любопытством.

— Протокола нет. Но и так все ясно: выезд на высокой скорости на перекресток перед движущимся транспортом…

— Между прочим, я двигался по главной дороге. И водитель фуры обязан был уступить.

— Не надо демагогии! — воскликнул он сердито. — По вашей вине погиб человек!

— И он, конечно, соблюдал правила. Ехал на дозволенной скорости и не создавал аварийной обстановки…

— Слушай ты, столичная штучка! Ты будешь меня учить?! — он аж привстал.

— Я просто сообщаю факты. Они, кстати, есть в протоколе. Я вынужден был спасаться от придурка, который вмазался в фуру, потому что гнался за мной, стреляя из обреза. Убегать от убийцы — преступление?

— А кто видел, что он в вас стрелял?

«Видели»! — хотел сказать я и прикусил язык. Не хватало, чтобы они потащили на допрос Дуню. Ее и так трясло целый вечер, дед Трипуз даже вынужден был шептать над ней, как над Ритой. Вместо ответа показал ему забинтованную руку.

— Вот!

Только по приезду я увидел, что одна из дробинок, влетевшая в салон, распорола мне предплечье, залив его кровью. Дед Трипуз пошептал над раной, кровь сразу унялась, остался лишь недлинный розовый след. Его можно было и не бинтовать, но пришедшей в себя Дуне очень хотелось.

— Это ничего не доказывает.

— А след от выстрела на машине? В нее что, из рогатки попали?

— В машине погибшего никакого обреза не обнаружили. Может, вы сами выстрелили. Чтобы скрыть вину.

У меня перехватило дыхание. Он смотрел с видимым торжеством. Ах, вы так!

— В деле есть протокол осмотра машины?

— Да.

— Фамилия сотрудника, проводившего досмотр, указана?

— Зачем она вам?

— Для заявления в прокуратуру. Сокрытие улики по уголовному делу, является служебным преступлением.

Серый блин передо мной стал багровым.

— Слушай, умник! Ты в Горке третий день, а у меня уже два трупа! Кто следующий? Ты, вообще, зачем сюда приехал? Вот тебе твои права, — он бросил на стол запаянный в пластик прямоугольник, — и чтоб духу твоего в Горке не было! Забирай эту свою журналистку — и дуй!

— Не могу, — кротко ответил я, забирая свое водительское удостоверение. И добавил, видя, что лицо его начало чернеть: — Следователь прокуратуры, велел находиться здесь. В противном случае обещал вернуть в наручниках.

— Наручники можно надеть и сейчас…

— Ну да, конечно. У меня в карманах найдут пакетик с героином, еще парочку обнаружат при обыске в машине…

— Это у вас в столице, может, и подбрасывают наркотики, — привстал он, — мы здесь обойдемся и без них…

— Минуточку!

Он недоуменно замер. Я достал из кармана сотовый телефон, нажал на клавишу с изображением раскрытой книжки. Пробежал указателем по списку. Протянул аппарат ему.

— Что это?

— Телефон одного человека. Обратите внимание на фамилию и инициалы. Он просил при случае звонить, не стесняясь. Пожалуйста, нажмите на зеленую кнопочку! Сообщите ему, чем я вам не нравлюсь, и почему вы решили меня задержать.

Он взял телефон, как гранату на боевом взводе. Поднес к глазам. У меня на трубке большой дисплей, и фамилия «Павленко» была видна хорошо. Тем не менее, он рассматривал ее с минуту. В одно мгновение палец его уже было завис над кнопкой вызова (я внутренне сжался), но потом все же отполз в сторону. Вот бы порадовался Владимир Петрович Павленко, мой научный руководитель, звонку! Сказал бы сердито: «Посадите этого бездельника — и надолго! На хлеб и воду! Может тогда у него, наконец, найдется время для диссертации!..»

Когда ты носишь погоны, фамилия начальника, вытесняет из сознания другие такие же. Я это усвоил еще подростком. Отец, услышав от кого-то «Иванов», настораживался, как перед объявлением войны. Он знал своего комдива, а все остальные Ивановы для него существовали в другом мире. Начальник милиции Горки вряд ли слышал что-либо о профессоре Павленко. Зато он точно знает, какая фамилия у министра внутренних дел.

Он осторожно вернул мне телефон. Мрачно уселся обратно в кресло. Притих. Я понимал, о чем он сейчас думает. Если у столичного хлыща забит в телефонном справочнике домашний номер министра (который тот, естественно, не раздает каждому встречному)… Я сидел гоголем, соответствуя моменту. Совесть у меня была чиста — я не соврал. И мало ли, если кто чего подумал…

— Разберемся!

Он закрыл папку с бумагами и бросил ее на край стола. Окинул меня тяжелым взглядом.

— И все-таки я рекомендовал бы вам уехать. Если нужно, я поговорю со следователем. Показания ваши по убийству Ломшик уже вряд ли понадобятся до суда, а если тут что выяснится, — он коснулся пальцами папки, — вызовем. Хотя, думаю, здесь, действительно, нет вашей вины, — голос его в этот раз звучал на удивление миролюбиво, я даже поразился. — Неладное что-то происходит в Горке, — вздохнул он, — а ваше присутствие, Аким Сергеевич, только все запутывает. Ввяжетесь еще куда-нибудь… Мы тут сами разберемся.

Передо мной сидел озабоченный проблемами родного города человек, и, если бы не недавняя наша перепалка, я и в самом деле поверил бы ему. Но только что меня грубо и беспардонно выпихивали из Горки. И мне очень хотелось узнать почему.

— Я подумаю.

— Подумайте, — отрывисто сказал он и хлопнул рукой по папке с делом, давая понять, что разговор закончен.

«Прямо счас и полечу! — сердито подумал я, закрывая за собой дверь. — Меня теперь из Горки тягачом не вытащишь»…

Стасу я позвонил ближе к обеду, когда была уже полная уверенность, что факсы, с великим трудом (оператор явно не дружила техникой) отправленные с местного почтового отделения, он получил. Потому, как Стас недовольно буркнул свой «Привет!», я понял, что тексты не только уже лежат перед ним, но и обстоятельно изучены.

— Ты там совсем поглупел? — сходу заругался он. — Вспомнил детство золотое? Зачем прислал этот мусор?

— Стас!.. — укоризненно сказал я.

— Что, Стас? — взвился он. — Я тебе наизусть могу повторить всю эту галиматью, растиражированную газетами. Пожалуйста! Магнаты Чишкевичи, первые вельможи Речи Посполитой, славились своими несметными богатствами. Но среди богатейших коллекций оружия и картин, тонн золота и сундуков с драгоценными камнями было нечто такое, на фоне чего блекли остальные сокровища. Двенадцать фигур апостолов, отлитых из золота и серебра в человеческий рост. Они стояли в залах дворца, их видели сотни современников, оставивших свои воспоминания. Апостолы считались оберегом клана, поэтому их никогда не продавали и не закладывали, да и нужды в том не было. По преданию, скульптуры привезли из Константинополя. В 1812 году последний из главной ветви рода Чишкевичей перешел на сторону Наполеона, возглавив сформированный на его средства уланский корпус. В том же году апостолы, вместе с другими сокровищами бесследно исчезают. Их не смогли найти не отступавшие французы, ни русские — сначала строевые части, а затем специальная трофейная команда, из рапорта которой следует, что хранитель тайн, дворцовый эконом Чишкевичей был повешен во дворе имения неизвестными злоумышленниками, после чего надежда найти сокровища стала призрачной. С тех пор почти уже двести лет сотни дураков ползают по подземельям бывшего замка Чишкевичей в надежде отыскать несметные богатства. В число дураков недавно включился один дипломированный историк по имени Аким…

— Хорошо излагаешь, — одобрил я. — Тебе бы романы писать.

— Романы у нас пишут другие, — проворчал он. — Которые сейчас в Горке… Ты сам читал текст, который прислал? Романтическое повествование в духе Вальтера Скотта, пересыпанное изречениями, которые есть в любом словаре латинского языка…

— Перевод, действительно, грешит… Но я отправил тебе копию оригинала на польском для сравнения. Моих познаний не хватает, чтобы критически оценить его. Ты же у нас спец…

Я бессовестно подлизывался. И не зря. Даже не видя Стаса, я понял, что он надулся от важности.

— А кого профессор Рыбцевич учил, что без знания польского в истории делать нечего? Что в Польше — самая лучшая в Европе нумизматика, и все мировые труды по ней переведены и изданы на польском?

— Я не специалист по нумизматике. Моя профессия — исследовать документы.

— А для знания документов язык не нужен? — вздохнул он в трубку. — Если б ты меньше бабами своими занимался… Какие золотые фигуры из Константинополя? Ты помнишь, когда его взяли мавры? Первый из известных Чишкевичей появляется столетие спустя! Даже если бы мусульмане в Константинополе нашли неких апостолов, их немедленно переплавили, как другие христианские святыни. Они даже храм Святой Софии переделали в мечеть, замазав фрески и пристроив минареты! Какое золото? Фигуры были, но из дерева, позолоченные, как сотни других в костелах. Обычная резьба семнадцатого века. Апостолы, скорее всего, сгорели в замке Чишкевичей в пожаре 1812 года.

— Если ты читал текст, то помнишь: повозка была тяжело нагружена: тянула четверка лошадей. Дерево — легкое.

— Кирпичи! — сходу возразил он.

— Какие кирпичи?

— Они везли их с собой. В монастыре заготовить кирпич было опасно: заметили бы. И появление, и исчезновение. Они везли их с собой. Плюс раствор.

«Умница!» — восхитился я. Сам я до кирпичей не додумался.

— Тогда другое. Убивать слуг из-за деревянных скульптур?

— Это если верить твоей бумажке, — начал он, но я прервал:

— Что насчет оригинала?

Исследователь в нем, наконец, пересилил ворчуна.

— На первый взгляд текст вполне аутентичен. Лексика, построение фраз, характер написания букв соответствует заявленному периоду, — он словно официальное заключение читал. — Но что из того? Ты располагаешь оригиналом?

— Только копией.

— Аким… — застонал он. — Ты как школьник…

— Ты обратил внимание на штамп в углу? — невежливо прервал я.

— Обратил. Библиотека Ватикана. Ну и что из того? Я тебе таких штампов полсотни в час нарисую.

«Ты-то можешь!» — подумал я, но вслух сказал другое:

— Тебе интересно услышать историю появления документа в Горке?

— Давай! — нехотя согласился он.

— Весной этого года в Горке открыли костел — первый со времен революции. Построили на окраине из белого кирпича. Настоятель приехал из Польши, молодой ксендз, Веслав Капский.

— Капский, Капский, — забормотал Стас. — Что-то знакомое.

— Мне тоже так показалось. Как принято сейчас, настоятель привез в Горку гуманитарную помощь — несколько компьютеров для местной школы и ксерокс. Завуч школы, Татьяна Сергеевна Ломшик, приняв подарки, едва благотворители ушли, стала их распаковывать. И под крышкой ксерокса нашла копию старинного письма на польском — ее там просто забыли. Любопытства ради она сделала с письма несколько ксерокопий — просто хотелось попробовать, как работает техника, а ничего другого под рукой не оказалось. Так бы все это и забылось, но спустя час после церемонии в школу прибежал взъерошенный ксендз и стал умолять вернуть ему забытую бумагу. Татьяна Сергеевна бумагу вернула, но, будучи женщиной любопытной, копии из мусорного ведра достала. Села со словарем, перевела. Как видишь, достаточно вольно.

— Вот именно! — хмыкнул Стас.

— Тем не менее, факты соответствуют. Татьяна Сергеевна тоже читала в газетах о сокровищах Чишкевичей, поэтому, сообразив, побежала в районную администрацию. Там создали комиссию и обследовали здание бывшего католического монастыря.

— И?

Стас напрягся.

— Ничего не нашли.

— Еще бы! А что сказал ксендз?

— Заявил, что пишет диссертацию об истории рода Чишкевичей, и копию этого письма в числе прочих документов вполне официально получил в библиотеке Ватикана, где они доступны любому исследователю.

— Вот видишь!

— Это ты ничего не видишь. У Татьяны Сергеевны создалось впечатление, что комиссия не больно-то хотела что-либо найти. Может, не поверили, как и ты, может, что другое… По ее словам, члены комиссии отказались простучать стены подземелья, вообще, просто прогулялись по его коридорам. Не доверяя нынешним хозяевам монастыря, которым после посещения комиссии все стало известно, она вызвала в Горку журналистку…

— Кто сейчас занимает монастырь? — невежливо прервал меня Стас.

— Формально — местная православная община.

— Почему «формально»? — удивился он.

— Потому что настоятеля храма полгода назад руководство церкви извергло из сана.

— Ого! — присвистнул он. — За что так?

— Отец Константин несколько лет практиковал в Горке обряд экзорцизма — изгнания дьявола, хотя это очень не нравилось руководству церкви. Обычно, отчиткой занимаются священники немолодые, опытные, а этот, не успев принять рукоположение, сразу и начал. Его пытались переубедить, беседовали, но ему нравилось, что о нем идет молва, в Горку приезжают журналисты… Да и деньги, наверное, в церковную кассу шли немалые. А когда он, без благословения, создал у себя нечто вроде женского монастыря, проще говоря, секту…

— Это дела церковные, — прервал он. — Что дальше?

— Татьяна Сергеевна, будучи православной, запрещение отцу Константину служить приняла близко к сердцу, а когда тот не подчинился церковному руководству и объявил, что переходит в лоно русской зарубежной церкви, сочла его, как многие другие в Горке, отступником и еретиком. Отсюда и недоверие. Поэтому она как-то раздобыла ключи от подземелья и по ночам стала обследовать его сама.

— Ну?

Я почувствовал, как Стас там привстал.

— Она видела апостолов.

На другом конце на некоторое время потеряли дар речи.

— Ты… ты… — он все еще не мог придти в себя. — Ты тоже видел?

— Нет.

— Значит, она просто тебе это рассказала?

Он стал приходить в себя.

— Она не успела. Ее убили. В первую же ночь после моего приезда. Я видел ее только мертвой.

— Откуда знаешь, что она видела?

— Я говорил, что она пригласила журналистку. Ночью она повела ее в монастырь. Показала ей через решетку апостолов: со времени посещения монастыря комиссией кто-то нашел замурованные входы и разобрал стенки. Когда обе женщины возвращались, на них напали…

— Как в кино! — он все еще не мог придти в себя. — Насколько я понял, ты знаешь обо всем со слов этой журналистки. Она молодая, красивая?

— Очень.

— Аким…

— Журналистку два раза пытались убить. На моих глазах. В последний раз — вчера вечером. В этом деле уже два трупа. А, может, уже три…

Я не стал посвящать его в подробности. Можно было только представить, что подумал бы Стас, вздумай я рассказать о ночном нападении еретника. Когда сам не видишь… Он тоже отозвался не сразу — переваривал информацию. Понятно почему. Это вам не тихий поиск по архивам.

— Если нужно, я могу приехать, — неожиданно сказал он, и я чуть не прослезился он неожиданности. Чтобы Стас предложил такое! Но на руках у меня были две женщины и старик. От мохнатого колобка польза ожидалась только на расстоянии.

— Спасибо, но пока не надо. Скажи лучше: ты сравнивал польский текст с автографами Кароля Чишкевича?

— Ну да! — привычно заворчал он. — Здесь у нас на каждом углу валяются его автографы. Бери и сравнивай!

— Стас!

— Сравнивал, сравнивал! — почти крикнул он, и я улыбнулся — исследователь в Стасе был сильнее стяжателя. Я не ошибся, отправляя ему факс. — Почерк похож. И угол наклона букв, и манера их написания, и характерные завитушки… Но ты же сам знаешь: без детальной графологической экспертизы ничего утверждать нельзя. А ее нужно заказывать, деньги платить, потом ждать несколько месяцев…

— Ты чудо, друг!

— Сам знаю, — проворчал он и добавил, чуть помолчав: — Ты бы там не очень, гвардеец? Черт с ними, апостолами, открытием века! Мне друг живой нужен.

— Мне тоже! — крикнул я в микрофон и нажал кнопку…

Дом деда Трипуза встретил меня музыкой. Я услышал ее через опущенное стекло на водительской дверце, и, оставив «омегу» у ворот, вошел в калитку.

У крыльца стоял богато накрытый стол, за которым восседало все общество: Дуня с Ритой, дед Трипуз и Виталик с какой-то девушкой. Сидели они, видимо, уже немало и хорошо: лица у всех румянились. Увидев меня, общество издало восторженный вопль, а Дуня вскочила из-за стола. В этот раз она была в длинном шелковом платье и туфельках, волосы уложены в прическу, на губах — помада. Глаза у нее сияли, и я невольно подумал, что сейчас она еще больше похожа на Риту.

— А ну, именинница, поднеси гостю! — услышал я голос Риты, и свирепо глянул на нее. Она в ответ показала мне язык. Именинница! Трудно было предупредить?! Я же с пустыми руками!

Дуня поставила на поднос высокую граненую чарку с желтоватой жидкостью.

— К нам приехал, к нам приехал, — вдруг затянула Рита, и все дружно подхватили: — Аким Сергеич дорогой!

Дуня с подносом передо мной церемонно поклонилась, и стол тут же грянул:

— Пей до дна, пей до дна, пей до дна…

Я осушил чарку одним глотком. Жидкость в ней оказалась сладковатой и ароматной — о происхождении напитка у пасечника Трипузова можно было и не спрашивать. Медовуха мягко прокатилась по горлу, а потом, вдогонку, обожгла его жарким теплом, вышибив из глаз не прошеную слезу. Ах ты!..

Я поискал взглядом, обо что разбить чарку, и тут же услышал предостерегающий возглас Риты:

— Тихо, гусар! Это еще не свадьба…

Скорчив ей рожу, я забрал у Дуни поднос, поставил его на стол, вместе с чаркой. Затем троекратно, со смаком, расцеловал ее. (За столом восторженно завопили.) Медовуха мягко ударила мне в голову и наполнила сердце радостью. Ну, именинница! Раз так…

Золотая цепочка с таким же крестиком, фамильная ценность Ноздриных-Галицких, послушно перекочевала на тоненькую шейку Дуни. На синем, в тон ее глазам, платье крестик с округлыми, по православному, углами смотрелся замечательно.

— Аким! Разве можно? Это же…

— Молодец, гусар! Как для милого дружка — и сережку из ушка!

Рита выбежала из-за стола и расцеловала меня в обе щеки.

— Не злись, я тоже не знала, — шепнула она мне на ухо. — Самой пришлось туго… Давайте танцевать! — воскликнула она громко и обняла нас с Дуней за плечи — чувствовалось, что медовуха деда Трипуза ударила в голову не только мне. — Гости засиделись!

— Пусть человек поест! — возразила Дуня.

— Конечно, Аким у нас, как всегда, голодный! — воскликнула Рита. — Да ну вас! — она махнула рукой и подбежала к Виталию. Тот тут же вскочил с места, как оловянный солдатик, и они закружились по двору.

Меня усадили за стол, и Дуня навалила мне полное блюдо жареной домашней колбасой, картошкой, капустным салатом и еще какой-то снедью. Я поглощал это, почти не разжевывая, — медовуха деда Трипуза вдобавок ко всему пробуждала зверский аппетит. Дуня, присев напротив, опершись подбородком на кулачки, смотрела на меня сияющими глазами.

— Это она сама полдня готовила, — шептала над ухом невеста Виталика. Дуня мигом познакомила нас, и, когда Света (так ее звали) встала мне навстречу, я сразу понял, почему она стеснялась танцевать в ресторане. Невеста была выше жениха на полголовы… Теперь, уверенная в своем счастье, Света заботилась о будущей золовке. — Она такая мастерица, такая мастерица: мамино платье перешила — лучше не бывает! Смотри! Такого на рынке не купишь…

— Да ну тебя! — засмущалась Дуня, и я понял, что в своем старании Света перегнула палку. Какой девушке приятно ходить в перешитых маминых платьях?

Неловкость прервала умолкшая музыка. Рита отстранилась от партнера и решительно махнула рукой.

— Давай «барыню»! Слышишь?!

Виталик послушно побежал к магнитоле. Рита стояла, подбоченясь, задорно поглядывая на нас. Я подумал, что надо будет попросить у деда Трипуза бутылочку медовухи и распить с ней наедине. Куда там шампанскому!

Магнитола грянула «барыню», и Рита подлетела к Дуне.

— Давай, именинница!

Та, словно ждала…

Бросив вилку, я смотрел, как Рита, подбоченясь, лебедем поплыла по двору, отбивая дробь каблучками. Дуня выпорхнула ей навстречу, часто молотя туфельками по мощеному кирпичом двору; обе девушки, встретившись посреди двора, церемонно поклонились друг другу и разошлись. Затем, не переставая приплясывать, снова встретились, и, когда музыка ударила аллегро, взялись под руки и закружились, помахивая платочками. Рита при этом еще подвизгивала в такт. Я, забыв про еду, ошеломленно смотрел на эту «барыню» местной нарезки. Имени медовухи деда Трипуза…

— Во, дают! — Разгоряченный Виталик шлепнулся на стул рядом. — Ладно, Дуня, она в кружке занимается. Но эта твоя журналистка…

Это «твоя» наполнила душу теплом. Я взял бутылку и наполнил чарки.

— За именинницу!

Мы чокнулись и выпили. Он ожесточенно закусил соленым огурчиком. Синяк на его щеке уже начал желтеть.

— Виталий, ты меня прости, пожалуйста. Сам не знаю, что тогда на меня нашло…

— Вот это нашло, — он щелкнул ногтем по бутылке. — Ладно, забыли. Я тоже был хорош…

Мы ударили по рукам. Хватка у него оказалась железной, и я еле сдержался, чтобы не вскрикнуть, когда он стал мять мою ладонь в своей лапище. Одобрительно кивнув, он отпустил мою руку.

— Был у Ровды?

Я сообразил не сразу. Но потом кивнул. Значит, фамилия милицейского начальника Ровда. Бабоед, Трипуз, Ровда — у обитателей Горки прозвища в прошлом были еще те…

— Что он сказал?

— Велел уезжать отсюда поскорее.

— А ты?

— Сказал, что следователь прокуратуры запретил.

— Правильно! — хлопнул он меня по плечу. Плечо сразу заныло.

— В ответ он пообещал надеть мне наручники.

— Это дудки! — возмутился Виталик. — Я видел это дело. Вины твоей нет никакой, даже если бы и зафиксировали превышение скорости. Есть такое понятие — непреодолимые обстоятельства, — радостно пояснил он, — и любой юрист запросто докажет, что они были. А если Ровда вздумает по-своему, то есть прокуратура, которая контролирует соблюдение милицией законности, — лицо у Виталика стало важным. — Ничего у него не выйдет. Будь спокоен.

«Я так спокоен», — хотел ответить я, но передумал и в двух словах рассказал ему историю с телефонным номером. Даже показал его на дисплее трубки.

— Это зря, — сказал Виталик, посерьезнев, — Ровда обязательно проверит.

— Думаешь, он запомнил номер?

— У него память… — он задумался, но так и не нашел сравнения. — Он никогда телефонным справочником не пользуется — знает номера наизусть. Всех фигурантов по делам, даже если это было двадцать лет назад, помнит. Он же из розыска. Работал так, что все ворье области боялась приезжать в Горку. Это потом он стал начальником…

Виталик вздохнул. Я хотел спросить его, почему Ровда — начальник милиции оказался хуже, чем Ровда — сыщик, но в этот миг кто-то тронул меня за плечо. Дед Трипуз жестом руки позвал меня.

Мы вошли в дом. Он достал из шкафчика крестик на шнурке и надел его мне на шею. Кивнул на лик Спасителя на иконе в углу. «Нельзя без креста», — понял я и осторожно взвесил на ладони подарок. Крестик был медный, тяжелый, судя по форме и выбитому изображению — старинный.

— Спасибо, — тихо сказал дед Трипуз, и, взглянув в его обесцвеченные временем глаза, я понял, за что, вернее, за кого он благодарит…

Когда я вернулся во двор, запыхавшаяся Рита сидела на стуле и обмахивалась платком, а Виталик возился у магнитолы. Динамики врезали вальс, но Рита замахала на меня руками:

— Дай отдохнуть! С Дуней, Дуней танцуй. Видишь, заждалась…

Дуня обиженно насупилась, но, стоило мне подойти, засияла улыбкой. Виталик подхватил свою Свету, и они тоже закружились по двору. Сейчас разница в росте между ними была особо заметна, но нас Света не стеснялась. Она тоже пила медовуху…

— Я такая счастливая, такая счастливая, — радостно улыбаясь, сказала мне Дуня, легко двигаясь в так музыке, — у меня никогда не было такого дня рождения. Сколько гостей! Какие подарки! Вот! — она сняла с моего плеча руку и показала часики на браслете. — Это Виталик со Светой. А это — Рита! — она тронула мочку уха.

Я увидел изящную золотую сережку в форме маленького березового листика. Точно такой листик украшал мочку Риты в день нашего знакомства. Значит, поговорка о сережке из ушка была буквальной…

Мы кружились по двору под мелодию старого вальса Шопена, за столом одобрительно смотрели на нас дед Трипуз и Рита, Виталик что-то шептал на ухо своей невесте, в этой атмосфере всеобщего веселья казались нереальными события прошедших дней и даже сегодняшние…

Монастырь представлял собой замкнутый прямоугольник, главный вход в который лежал через двухколокольный храм в стиле барокко. Только это было протестантское, камерное барокко: из всей вычурности, на которую так богата была фантазия тех времен, архитектор позволил себе лишь прихотливые завитушки под крышами колоколен и лепное обрамление прямоугольника над входом, где когда-то радовала глаз храмовая икона. Внутри все было также просто и скромно. Наверное, в те времена, когда графы Чишкевичи отошли от протестантской ереси и вернулись в лоно католической церкви, здесь появились скульптуры на стенах, богато украшенная кафедра-голубятня на колонне и резной, крытый сусальным золотом алтарь. Теперь же стояли побеленные кистью квадратные колонны, а грубо сделанный из древесностружечных плит иконостас был увешан дешевыми бумажными образами разной величины.

Свечная лавка почему-то оказалась не в притворе, а внутри храма, слева от входа. Какой бы ни был священник в приходе, но храм есть храм, и я подошел. За барьером сидела худенькая женщина лет сорока, с миловидным лицом. Из-под белой косынки ее выбивались рыжевато-седые пряди. Она мило улыбнулась мне, от чего я сходу почувствовал к ней симпатию.

— Три свечки, пожалуйста.

Она завернула свечи в бумажку и подала. И спросила:

— Хотите подать записку за здравие или упокой?

— Лучше за здравие.

Пока я заполнял записку прямо на барьере, она с интересом рассматривала меня.

— Вы не местный?

— В командировке.

— Из столицы?

— Так точно.

— После столичных храмов, наш, конечно, не покажется, — вздохнула она и добавила: — Зато священник у нас такой, какого вы нигде не найдете!

— Да ну?

— Вот увидите! — торжествующе сказала она. — Только не уходите после службы…

Я расплатился и подошел к своим. Дуня и Рита, обе в платочках, стояли в сторонке чуть ли не у самого входа. Я протянул им свечи.

— Не буду их здесь ставить! — надула губки Дуня, а Рита виновато пожала плечами: — А я и не знаю как.

Я прошел по храму. Моей любимой Казанской Божьей Матери здесь не оказалось, и я поставил свечку у местного образа. Вторую зажег перед иконой Всех Святых, третью — перед алтарем. И с чувством исполненного долга вернулся к девушкам. Они с любопытством разглядывали публику. В этот субботний день ее собралось не слишком много — в основном старушки и немолодые женщины с сумками в руках. Снедь для освящения — кому для поминального стола, кому для больного.

Внезапно внутрь впорхнула стайка молодок в голубых одинаковых платьях до пят и таких же голубых платочках. Стреляя во все стороны глазами, они прошествовали к иконостасу и стали слева от солеи.

— Кто это?

— Монашки местные, — сердито сказала Дуня. — Блудницы вавилонские, как дедушка говорит. Живут они здесь. Считается, что Богу молятся, грехи наши замаливают. Ага! Эти замолят…

И, действительно, молодки в голубом меньше всего походили на монашек. Они с любопытством разглядывали прихожан, перешептывались и улыбались. Я поймал взгляд одной, миловидной и круглолицей, подмигнул. Она в ответ тоже подмигнула и хихикнула. Дуня посмотрела на меня с осуждением.

— Что-то немного народу, — сказал я, чтобы скрыть смущение.

— Раньше собиралась полная церковь, — вздохнула Дуня. — Но потом перестали ходить. Здесь в основном приезжие: из деревень, где церкви нет, или из других районов. На чудесника приехали смотреть… — она помолчала. — Раньше, когда в Горке церкви не было, по воскресеньям у деда собирались помолиться. Теперь снова стали…

От алтаря послышалась возглашение, и все в церкви притихли. Даже голубые монашки. Перед ними возникла немолодая женщина-регент, взмахнула руками, и «монашки» запели. Пели они неважно. Сбивались, забывали слова. Несколько раз священник косился в их сторону, и чувствовалось, что едва сдерживается.

Настоятель храма Преображения, извергнутый из сана Русской православной церковью и не принятый пока никакой другой, знаменитый отец Константин оказался брюнетом лет сорока, высоким (но все-таки пониже историка Акима) и грузноватым. Темные глаза на его одутловатом лице смотрели сумрачно и тяжело. Ему, действительно, приходилось несладко: служба шла без дьяка. Отец Константин сам произносил ектенью, сам возглашал: «Премудрость, прости!» и делал знак своему голубому хору петь тропари. Мне даже стало неловко: в какой-то мере я был виной того, что дьяк отца Константина (вернее то, во что он превратился) лежал сейчас в холодильной камере морга. Кто бы ни служил, но в церкви молятся Богу…

Мои девушки стояли у стены. Дуня — с недовольным лицом. Я даже пожалел, что взял ее. Но мы шли сюда не затем, чтобы просто полюбопытствовать: она была нужна. Рита рассматривала церковь и прихожан; чувствовалось, что православная служба ей незнакома. Я старался не выделяться (на меня и так посматривали): крестился, клал поклоны и даже пропел вместе со всеми «Верую» и «Отче Наш». Памятных записок в этот день подали немного, и служба закончилась быстро.

Но никто не ушел. Я увидел, как из притвора за руки ввели несколько женщин и поставили их перед солеей. Отец Константин, воздев руки горе, стал громко читать «Трисвятое».

— Замолчи! Замолчи! — вдруг завопил грубый хриплый голос, и я увидел, как одна введенных в храм женщин бьется в руках своих спутников. Голова ее вращалась чуть ли не вокруг шеи, я увидел белки без зрачков (глаза закатились под веки) и текущую изо рта пену…

— Замолчи! Замолчи! — хрипло закричали еще несколько голосов, и еще две женщины стали рваться из державших их рук. Они изрыгали ругательства, плевались, а одна упала на пол и стала биться в конвульсиях…

Меня передернуло. Но, как было видно, большинству прихожан это омерзительное зрелище оказалось не внове: они наблюдали за происходящим с интересом, а некоторые даже подходили, чтобы видеть лучше.

Среди этих любопытных я вдруг увидел рыхлое лицо и глаза-щелочки администраторши из гостиницы. Она смотрела на отца Константина с нескрываемым обожанием. Мне стало ясно, кто открыл Кнуру дверь номера Риты, и кто вытащил затем его, связанного, из ванной комнаты. Фанатично уверовавшая женщина, каких хватает в каждом приходе, способна и не такое…

Отец Константин невозмутимо продолжал читать молитвы, время от времени помахивая кадилом и окропляя беснующихся святой водой из белого пластмассового ведерка. После очередного такого орошения, та из одержимых, которая корчилась на полу, вдруг вскочила и схватила священника за горло. От неожиданности отец Константин выронил ведерко и кропило, зашатался. Он попытался сорвать с себя бесноватую, но та вцепилась намертво, хрипя, тянулась зубами к его лицу… В церкви все замерли в растерянности.

…Стремительная тень метнулась от притвора к солее и повисла на бесноватой. Та вдруг взвизгнула и разжала руки. Неизвестный спаситель рывком отбросил ее назад: одержимая рухнула на пол. Я услышал глухой стук: как будто пустой арбуз уронили — это голова ударилась о каменный пол. Бесноватая замерла на полу грудой тряпья. Спаситель обернулся…

Это была женщина из свечной лавки. Волосы ее выбились из-под съехавшей на затылок косынки, лицо перекосила гримаса. Столько злобы и ненависти было в ней, что стоявшие ближе к солее отшатнулись.

Отец Константин растерянно потер шею и пошел к выходу. Его неожиданная спасительница тоже исчезла. Прихожане сгрудились возле тела одержимой. Я подошел ближе, заглянул через головы. Ком тряпья все также недвижимо лежал на каменном полу: там, где должна быть голова, растекалась по темной плите красная лужица.

— Убили! — вдруг всхлипнул кто-то.

— А она сама? — возразил мужской голос. — Чуть священника не задушила, сила бесовская!

— Скорую надо бы вызвать, — растерянно предложил кто-то…

Я повернулся, быстро подошел к своим девушкам и вывел их наружу.

— Кто это был? — спросил Дуню, не уточнив, но она поняла.

— Райка. Попадья.

Меня вновь передернуло: не ожидал.

— Попадья сидит в свечной лавке?

— Так к деньгам ближе, — сердито ответила она. — Не надо нам было туда ходить. И без того все осмотрели бы.

…Мы обошли монастырь со всех сторон. Даже по узкой тропинке по-над берегом пробрались. Высокие узкие окна монастыря были прорезаны высоко над землей, даже сейчас, пять веков спустя, они были недоступны. Входов было только два: центральный, через храм, и один боковой, закрытый узкой стальной дверью.

— Здесь мы с Татьяной Сергеевной прошли, — нервно достав сигарету, сказала Рита, когда мы остановились у этой двери. — Там — сквозной проход в дворик, но есть лестница, мы поднимались по ней, потом спустились в подземелье. — Она порылась в сумочке и достала связку ключей. — Сама не помню, как они у меня оказались: то ли Татьяна Сергеевна дала, то ли я в суматохе положила…

Она не стала уточнять: и без того было ясно, что за суматоха случилась два дня назад.

— Идемте! — обнял я ее за плечи. — Отвезу вас домой. А мне еще к начальнику милиции…

Виталик со Светой засобирались домой, когда совсем стемнело. Мы проводили их за ворота, и там он сердечно расцеловался с девушками, а меня по-дружески обнял.

— Зайди ко мне завтра с утра, — шепнул на ухо, и я, все поняв, в порыве чувств чмокнул его прямо в желтый синяк.

— Пойдемте погуляем! — предложила Рита, когда мы вернулись во двор, и, взяв девушек под руки, я повел их в сад.

Сад у деда Трипуза оказался огромный. Мы прошли между старыми деревьями, стараясь не наступать на яблоки, во множестве рассыпанные по траве, и выбрались на берег речной поймы. Он не был так высок и крут, как противоположный, но все же до заливного луга внизу тянулись метров десять крутого, поросшего травой, склона. В небе висела огромная полная луна, заливавшая все вокруг своим бледным светом, где-то далеко, посреди поймы, бежала река, скрытая от взора прибрежным кустарником, в низинах и ямах только-только начал сгущаться туман. Внизу, прямо под нами, на заросшей густой отавой пойме, лежал, подогнув по себя ноги, черно-белый, тупомордый бычок, мерно работая челюстями. От шеи его к вбитому в землю колышку тянулась темная змея веревки. Кто-то ударными темпами выращивал говядину, оставляя ее на лугу даже на ночь.

— Хорошо как! — сказала Рита, потянувшись. — Красота! Так бы и стоял здесь до утра!

— Прохладно! — пожаловалась Дуня, передернув плечиками, и пояснила виновато: — Река недалеко.

Я рывком стащил с себя джемпер и набросил ей на плечи. Она благодарно улыбнулась и завязала рукава на груди.

— Постоим еще немного, — предложила Рита и достала из сумочки сигареты. — Где я у себя такое увижу? Так, Аким?

Я кивнул, продолжая рассматривать вид на Горку. Луна висела позади нас, четко вырисовывая на противоположном берегу поймы оба монастыря. В том, что слева, в окнах еще горели огни. Значит, рано.

— В такую ночь только и гулять с парнем в обнимку, целоваться с ним под луной, — лукаво покосилась на меня Рита и вздохнула: — А не думать, как лучше забраться потихоньку в старинные подвалы.

— Ты можешь не идти, — пожал я плечами.

— Счас! — обиделась она. — Зачем я тогда сюда приехала?

— Не боишься? — сощурился я. — Вдруг там привидение? Какой-нибудь гуляка-монах, не сподобившийся отпущения грехов?

— Не боюсь, — серьезно ответила она. — С тобой — нет…

— Смотрите, собака! — прервала нас Дуня.

Мы посмотрели в направлении ее вытянутой руки. По лугу, от дороги на Заречье, не обращая ни на что внимания, неторопливой рысцой бежала крупная собака. Когда она приблизилась, стали ясно видны большие светлые подпалины у нее на боках и вываленный из пасти язык.

— Тоже вышла погулять под луной, — улыбнулась Рита. — Наверное, на свидание к кавалеру бежит. Или к подруге.

Собака подбежала совсем близко, и бычок, мирно жевавший свою жвачку, вдруг мыкнул и вскочил на ноги.

— Что это он? — удивилась Рита, и в следующий миг собака метнулась к бычку. Прыгнув, она на мгновение словно прилипла к его шее, затем отскочила в сторону. Бычок рухнул на бок и засучил ногами. Рита взвизгнула.

— Волк! Это волк! — закричала рядом Дуня.

— Ах ты, погань!

Я зашарил взглядом по земле, заметил толстый сухой сук, поднял его. Сук оказался увесистым и длинным, и я переломил его о колено. Тем временем бычок на лугу перестал шевелиться, а собака, подняв к небу острую морду, завыла на луну.

— Получай, сволочь!

Укороченный тяжелый сук — бита, описал в воздухе дугу и с хрустом врезался в застывшую тень на лугу. Раздался визг, собака кувыркнулась через голову.

— Так ее, Аким! — воскликнула Рита.

Собака на лугу вскочила на ноги и вдруг зарычала, глядя в нашу сторону. Два сверкающих огонька — глаза, недобро сверкнули, и внезапно зверь бросился к нам. Дуня с Ритой завизжали, отпрянув назад, а я быстро подхватил с травы оставшуюся половину сука. Но склон оказался слишком крутым для разъяренного пса: на середине его он словно натолкнулся на невидимую преграду, поскользнулся и, кувыркаясь, покатился вниз. Оказавшись внизу, зверь вскочил на ноги и снова зарычал, показывая острые длинные зубы.

— Идем отсюда! — закричала Рита, хватая меня за руку. На другой повисла Дуня, и, бросив сук, я торопливо повел их к дому. Во дворе Дуня отпустила мою руку.

— К соседям сбегаю, — торопливо сказала она, — это их бычок. А вы переодевайтесь пока…

Она выбежала за калитку. Мы с Ритой переглянулись. Замечательный вечер был безнадежно испорчен…

Я припарковал «омегу» в тени деревьев на площади у монастыря, заглушил мотор. Осмотрелся. Вокруг было ни души. Горка, действительно, ложилась спать рано, редкие проявления жизни сейчас наблюдались далеко отсюда — в центре города, близ гостиницы и единственного ресторана. Я достал из-под сиденья сумку с фонариками и инструментом, открыл дверцу…

Площадь перед монастырем освещали два тусклых фонаря по ее краям, но я все-таки взял Риту и Дуню под руки. Пусть мы покажемся запозднившимися гуляками. Повезло парню: снял сразу двоих…

Мы пересекли площадь и осторожно пошли вдоль южной стены монастыря. Возле железной двери остановились. Вокруг по-прежнему было ни души, узкие окна в стене над нами слепо смотрели наружу темными проемами: не было ни кого опасаться, ни кому наблюдать за непрошеными гостями.

Я включил фонарик и достал из сумки связку ключей. Первый даже не вошел в замочную скважину, второй не мог войти в нее по определению, третий не провернулся, четвертый тоже…

— Ты уверена, что дверь открывали этими ключами?

— Не знаю, — тихо ответила Рита, помолчав. — Но других у меня нет.

Я присел и просветил фонариком внутренности замка. Затем перевел луч на ключи. Только один из связки подходил к скважине, но не к замку. Да… Ключи надо было проверить еще днем. Тогда не было бы нужды ехать.

— У тебя есть отвертка?

Я с удивлением посмотрел на Дуню. Затем полез в сумку и подал ей то, что она просила.

— Пойдем!

Следом за ней мы вышли снова на площадь перед монастырем, подошли к тяжелым высоким дверям в храм. Дуня присела перед ними корточки и с минуту ковырялась отверткой в замке. Поднявшись, нажала на ручку. Дверь отворилась с легким скрипом.

— Идем?

Мы с Ритой смотрели на нее с изумлением.

— Тут раньше медицинское училище было, — видя наше недоумение, пояснила Дуня, — дед работал в нем сторожем. Замок с тех пор не поменяли. Он всегда отверткой открывался…

Мы тихонько проскользнули внутрь и замерли у порога. В углу притвора стояла скамейка, на которой явно кто-то лежал. Оттуда доносился заливистый сочный храп.

— Это дед Леша, сторож, — прошептала Дуня и потянула нас за руки. — Идем, он крепко спит…

Следуя за ней, мы повернули влево, затем направо и по узкой кирпичной лестнице бесшумно поднялись на второй этаж. Узкий темный проход коридора открылся перед нами. Мы едва успели сделать по нему несколько шагов, как невдалеке со скрипом отворилась дверь. Мы, не сговариваясь, замерли. Босые ноги быстро прошлепали по полу, скрипнула еще одна дверь. Затем послышался изумленный возглас и хихиканье.

В комнате, куда только что вошли, вспыхнул свет, прорезав тонким лучом темноту коридора. Дверь в комнату не закрыли плотно, и я осторожно подошел поближе. Заглянул в щель. На узкой койке у стены сидели две девушки в длинных ночных сорочках. Одну я сразу узнал: эта была круглолицая, с которой я перемигивался сегодня в храме.

— Ты чего бегаешь? — сердитым шепотом спросила ее та, что была под одеялом.

— Не спится! — хихикнула круглолицая.

— Отец Константин услышит.

— Не услышит. Он поехал в больницу, узнавать о той одержимой. Еще не возвращался.

— А матушка?

— Она заперлась у себя. Ее окна на другую сторону выходят, не увидит.

— Еретника на тебя, Валька, нету, — недовольно сказала хозяйка комнаты. — Неужели не боишься? Вдруг он сейчас в коридоре?

— Я бы увидела. Да и чего его бояться? В комнаты не заходит, шастает себе по коридору, зубами скрежещет. Только вонь от него.

— А зубы у него какие! — не согласилась подруга. — Помнишь, матушка говорила, что он ими может дверь прогрызть? И человека съесть?

— Пока никого еще не съел! — легкомысленно отмахнулась Валька. — Да и не видно его уже два дня. Пропал. Давай лучше пошепчемся.

— О чем?

— Видела сегодня в храме того высокого парня? Нездешний. Он мне подмигнул. Может, завтра снова придет?

— Тебе бы только мужики!

— А что? — возразила Валька. — Как на особом послушании, так можно, а для себя так нет?

— Грех это!

— И то — грех, и это — грех. Но этот грех сладкий.

— А за него матушка — плеткой!

— Она и так — плеткой. Кобыла рыжая!

— Ты что!

— А ничего! Как на особое послушание отправлять, так это пожалуйста: «Старайтесь, девочки, старайтесь для Бога!» А деньги привезешь, и спасибо не скажет.

— Так для храма!

— И деньги для храма, и кирпичи из подвала таскать — все для храма. Лучше уж особое послушание, чем кирпичи. Вся в пыли, грязи, а помыться толком негде.

— Господь тоже терпел.

— А я не Господь! — сердитым шепотом возразила Валька. — Он — Сын Божий, а я кто? Мы сюда шли Богу молиться, а не деньги особым послушанием зарабатывать! Уйду я отсюда. Как Жанка с Танькой ушла.

— Грех великий, Валька! Гиена огненная ждет того, кто сан с себя снял! Матушка говорила…

— Мало ли что она говорит! А я думаю: девочки парней себе нашли, может, уже и замуж вышли. Они красивые — мужья их на руках будут носить. Счастье будет.

— Мирское это счастье… — начала было строгая хозяйка комнаты, но вдруг бросила взгляд на приоткрытую дверь и взвизгнула: — Там кто-то есть!

— Еретник! — завизжала Валька и, подскочив, захлопнула дверь. Я услышал щелчки запираемого замка. Обернулся к своим и махнул рукой: проход свободен…

Мы прошли до конца коридора и свернули направо. Перед очередным поворотом Дуня безмолвно показала на проем слева. Там оказалась лестница. Мы спустились на два этажа и остановились перед старой, обшарпаной дверью. Запертой. Но один ключ из Ритиной связки подошел…

Подземелье монастыря оказалось больше, чем я его представлял. Из просторного сводчатого зала с рядами больших ниш в стенах убегали вправо и влево несколько коридоров. Мы остановились в нерешительности.

— Туда, кажется, — показала Рита. — Мы были здесь.

Мы повернули в крайний правый коридор и, пройдя по нему несколько десятков метров, уперлись в стену. Я посветил фонариком. Рядом оказался проем, в котором виднелась винтовая каменная лестница.

— Сюда!

Мы осторожно поднялись по лестнице и уткнулись в кованую, решетку, закрывавшую проем.

— Здесь, — сказала Рита, нервно кусая губы. — Здесь мы стояли.

Я посветил фонариком через решетку. Луч высветил большую квадратную комнату. Пустую. Только на полу валялись какие-то тряпки.

— Ты не ошиблась?

Рита приникла лицом к решетке.

— Здесь! Это было здесь, — сказала она уверенно. — Они стояли вдоль стен, вон там! — она указала рукой. — Такие бородатые, строгие. Золото на них блестело.

— Ты хочешь сказать, что они были открыты взгляду? Ты видела их целиком, не спрятанными под тканью?

— Да! — удивленно ответила она.

Я склонился и посветил фонариком. Еще два луча ярко выхватили из темноты кирпичную стену возле замка решетки. Она была оббита. Торцевой металлический прут был погнут, а вокруг замка имелись свежие царапины. Много царапин. Кто-то взламывал этот замок и весьма неумело. Я потряс решетку: она легко застучала в запоре. Вскрыв кованую дверь, ее приладили обратно весьма небрежно.

Я достал из сумки монтировку, вставил лезвие в уже имеющуюся щель, нажал. Ригель проржавевшего замка легко вышел из планки. Я потянул решетку на себя, и она с легким скрипом отворилась.

Оказавшись внутри, я первым делам поднял лежащие на полу тряпки. Это было рогожное полотно: ветхое, практически истлевшее. Я стал ворошить его, тщательно подсвечивая себе фонариком. На потемневших волокнах то там, то здесь вспыхивали желтые искорки. Эта ткань соприкасалась с золотом. Чистым. Только чистое золото настолько мягкое, что легко истирается, даже если просто провести им по ткани. Рогожные кули грузили в повозку, долго везли, затем переносили сюда… Все ясно. Нас кто-то опередил.

Я выпрямился. Девушки смотрели на меня широко открытыми глазами.

— Апостолы были здесь. Вне сомнения. Но их перепрятали.

— Кто? — торопливо спросила Дуня.

Я пожал плечами.

— Мы теперь не найдем их? — срывающимся голосом спросила Рита. — Они пропали?

— Не думаю, — медленно ответил я. — Двенадцать фигур из серебра и золота… Они, конечно же, полые, но все равно… Если верить письму графа, каждую статую с трудом тащили двое дюжих слуг. Такой груз трудно вынести из монастыря незамеченным. Если привлекать грузчиков со стороны, то появятся нежелательные свидетели. Которые вряд ли будут молчать…

— Кто из мужчин есть в монастыре? — повернулся я к Дуне.

— Отец Константин, сторож дед Леша. Ну… — она помедлила. — До вчерашнего дня еще этот дьяк…

— Искать нужно здесь. В подвале. Сомнительно, что они таскали статуи наверх, в кельи. Там эти монашки…

Мы спустились вниз и по уже знакомому коридору вернулись в сводчатый зал. Я растерянно окинул взглядом многочисленные проходы.

— Мы тут заблудимся.

— А вот и нет, — задорно тряхнула головой Дуня. — Я тут каждый уголок знаю. Играла маленькой, — пояснила она в ответ на наши недоуменные взгляды. — Мне так нравилось. Здесь всюду лежала старая мебель, связки старых книг… Легко было прятаться от деда, — сказала она и смутилась.

За час мы обшарили все коридоры и закоулки подземелья. Статуй нигде не было. В одном из тупиков я обнажил железную лестницу с перилами — явно творение поздних лет, и мы втроем поднялись по ней. Вверху оказалась запертая дверь, но, перебрав ключи на связке, я легко открыл ее.

Комната за дверью была небольшой: даже при большом желании втиснуть сюда двенадцать статуй не удалось бы никому. Окон в комнате не оказалось — только маленький квадратный проем, пробитый в толстой кирпичной стене.

— Здесь раньше кинобудка была, — пояснила Дуня. — Кино учебное показывали: как уколы делать, бинтовать, гипс накладывать. Я здесь часто бывала: киномеханик, дядя Гриша, меня всегда пускал, — похвасталась она. — Так было интересно! Если бы училище не закрыли, я б точно в медсестры пошла!

Я невольно вспомнил, как Дуня, высунув от старания язычок, бинтовала царапину на моей руке. Медсестра в ней явно пропала.

— Что это? — вдруг спросила Рита.

Я подошел к квадратному окошку. Это был не киноаппарат. Видеокамера: громоздкий, устаревший «панасоник», снимающий сразу на кассету формата «вэхаэс». Я взял видеокамеру и в свете двух фонариков внимательно рассмотрел. Камера оказалась в рабочем состоянии: включилась, стоило мне нажать кнопку, мотор зажужжал, открывая кассетный блок. Но кассеты в нем не оказалось. Кто-то забрал ее с собой.

Рита оглянулась и подошла к стоявшему в углу несгораемому шкафу. Старому и ободранному — в прошлом в нем наверняка хранились учебные фильмы. Ключ торчал в замке, и она открыла дверцу. Несколько кассет в футлярах разноцветной стопкой лежали на верхней полке. Некоторые были затянуты в пленку — неиспользованные. Рита взяла верхнюю кассету и вытащила ее из футляра. Через прозрачное окошко виднелась не до конца намотанная приемная бобина — на эту кассету снимали. Рита молча сунула ее в сумочку и, поймав мой взгляд, приложила палец к губам.

Мы снова спустились в сводчатый зал, и здесь я впервые обратил внимание на ступеньки у дальней стены и дверной проем над ними.

— Это выход во двор, — подсказала Дуня, но ради очистки совести я решил проверить и его. Оставив девушек у знакомой лестницы (они явно устали от путешествия по подземелью, да и знаменитая «барыня» давала себя знать), я один поднялся по ступенькам и, позвенев ключами, открыл дверь.

Это, действительно, был выход во двор, и, осмотревшись в лунном свете (фонарик включать было нельзя — могли заметить из внутренних окон), я увидел слева темный проем того самого сквозного прохода, о котором говорила Рита. Все стало ясно. Именно через этот проход вносили слуги графа Чишкевича тяжелые рогожные кули, через дверь, у которой я сейчас стоял, они вносили их в подземелье, а уже там поднимали по каменной винтовой лестнице…

Негромкое рычание послышалось сбоку. Я глянул туда. Большая черная собака с подпалинами по бокам в упор смотрела на меня, скаля зубы.

— Тихо, песик, свои!

В ответ она беззвучно метнулась ко мне. И тут же, словно натолкнувшись на невидимую преграду, упала, взвизгнув.

— Я же сказал: свои! — сердито сказал я, запирая за собой дверь. Глухой удар лап в нее был мне ответом. Собака была какая-то странная.

…Мы поднялись по лестнице и прежним путем вернулись в притвор храма. Я пропустил девушек в дверь и собирался уже последовать за ними, как позади раздался шорох.

— Закурить есть?

Я обернулся. Свет фонарика выхватил из темноты морщинистое лицо, заросшее седой щетиной. Дед Леша сидел на скамье, подслеповато глядя в мою сторону.

Сунув фонарик под мышку, я зашарил по карманам. После того, как мои пижонские сигариллы закончились, я перешел на сигареты.

— Спасибо, сынок, — хрипло сказал он, затянувшись и выпустив дым. — А то лежишь тут один, уши без курева пухнут. К девочкам ходил? — спросил он, хитровато прищурившись.

— Так точно! — отрапортовал я. Девочек здешних я сегодня действительно видел.

— Ты смотри осторожно, хозяйка этого не любит, — наставительно произнес он и встал. — Иди, я сам закрою…

Уже садясь в машину, я понял, почему собака во дворе монастыря показалась мне странной. Она не лаяла…

Голова у крапового берета оказалась такой же крепкой, как и его кулаки: для человека, сердечно обнимавшего меня вчера вечером, он выглядел в этот утренний час удивительно свежо. Не в пример мне. Правда, Виталик не ползал за полночь по подвалам монастыря…

Усадив нас с Ритой на видавшие виды казенные стулья, он грустно сказал:

— С женщиной, пострадавшей вчера во время службы, — ничего страшного. Разбита голова, плюс легкое сотрясение мозга. По предварительной квалификации — менее тяжкие телесные повреждения. Такие дела по новому кодексу возбуждаются только по инициативе потерпевшего.

— И что у нас с инициативой? — спросила Рита, хотя все было ясно и так.

— Она уже заявила, что не будет ни на кого жаловаться, — сообщил Виталик, вздохнув. — С одной стороны понятно: сама на священника набросилась. А с другой: священник был у нее вечером (его, естественно, пустили), и о чем они разговаривали, никому не ведомо. Можно только догадываться…

В крохотном кабинете, большую часть которого занимали толстые папки с бумагами и какие-то картонные коробки, повисла тишина.

— А что у вас? — спросил Виталик, и я насторожился. Не хватало, чтобы следователь прокуратуры был в курсе наших поисков! Я — сотрудник государственного архива в официальной командировке. Незаконное вторжение в чужое помещение… Другое дело, если бы мы что-то нашли…

— У нас тоже ничего, — ответила за нас обоих Рита.

Неужели она с Виталиком договорилась? Пока меня обрабатывал этот круглолицый Ровда, времени у них было предостаточно… Или между ними что-то есть, и тот танец в ресторане не был простой демонстрацией способностей жениха невесте?..

— Расскажи нам, пожалуйста, об этом отце Константине, — попросил я. Ситуация мне не нравилась. — Что тут у вас вообще происходит?

— Долго придется говорить, — снова вздохнул Виталик, но рассказывать стал: — Православный приход у нас открыли тринадцать лет назад. Тогда их везде начали открывать, мода пошла, и райисполком выделил верующим целиком монастырь. Старый православный — руины, сами видели, а в этом как раз медицинское училище закрыли. Прислали священника — отца Александра. Замечательный был человек, — Виталик заулыбался, — добрый, веселый. Сам седенький, борода — седая, очечки стеклышками… Его у нас все любили. Открыл воскресную школу, несколько комнат в монастыре отвел для бездомных и для женщин, которых пьяные мужья из дому выгоняли… Он умер три года назад, — Виталик вздохнул в третий раз. — Сам епископ приезжал отпевать… Прислали этого. Поначалу тоже был нечего, но потом пошло… Когда его расстригли, епископ провозил нового. Но тут собралась целая площадь народу, большей часть не горкинские, какие-то ошалевшие бабки… Орали, вопили: «Не отдадим отца Константина!..» Епископ уехал ни с чем. А потом нам жалобы от верующих пошли. Почему позволяем служить священнику, извергнутому из сана? Какое право мы имеем в эти дела вмешиваться? — пояснил нам Виталик, хотя это и так было ясно. — Пытались зацепиться за другое. Здание с участком земли выделялось православной общине, а церковь после всего получилась как бы не православная. Представление послали в администрацию. Оказалось, что православных церквей в одной только России с полдесятка, есть и за рубежом. Отец Константин заявил, что перейдет под покровительство одной из них. Полгода ему на это дали. Думаю, что найдет кого-нибудь… Нехорошо все это, — заключил он и развел руками, — а сделать ничего не можем. Церковь по закону отделена от государства, это их внутреннее дело…

— Видеомагнитофон у вас здесь есть? — прервала Рита, доставая из сумки кассету. Глаза у Виталика стали большие.

— Это у вас откуда?

«Оттуда»! — едва не сказал я, но вовремя спохватился.

— Добрые люди дали, — усмехнулась Рита. — Не надо лишних вопросов, Виталий! Мы тут люди умные…

— Сейчас! — воскликнул он и вылетел из кабинета. Обратно вернулся спустя минуту. — Шеф — в отъезде, кабинет свободен…

За накрытым столом сидели трое. Одного я узнал сразу — Ровда. Двое других были мне незнакомы. Но потому, как нахмурилось лицо Виталика, стало ясно: знает. Мужики чокались, закусывали и о чем-то оживленно беседовали, смеясь. Слов разобрать было нельзя — только нечто «бу — бу — бу». Запись, очевидно, шла только на встроенный микрофон видеокамеры, а между ней и комнатой, где сидела троица, было стекло: я заметил, когда был в кинобудке.

План съемки был один и тот же — камера, как видно, работала без оператора, застолье затягивалось, и я стал разглядывать обстановку комнаты. Обмебелировали ее по последнему провинциальному писку: диваны с пышными купеческими спинками, огромный ковер на полу, невысокий длинный столик, уставленный бутылками и закусками. Стульев не было. Как и шкафов. Зато диванов было чересчур: кроме двух, на которых восседала компания, еще три стояли вдоль стен. Эти, вдобавок, были покрыты пледами. У подлокотников стопками лежали небольшие подушки.

Мне уже начало надоедать это однообразное кино с чужим застольем, как дверь в комнату приотворилась, и я увидел знакомое лицо рыжей попадьи. Рита и Виталик встрепенулись. Попадья о чем-то спросила троицу, мужики дружно отозвались, и голова в дверях исчезла. Но почти сразу в широко распахнутую дверь вошли три голубые «монашки». Широко улыбаясь, они проследовали к столу и расселись среди гостей. Попадья осталась за дверью.

Мужчины захлопотали, наливая гостьям и о чем-то весело им говоря. Я присмотрелся. Одна из вошедших была уже знакомая мне круглолицая. Она чокнулась с Ровдой, и тот, одним глотком опрокинув рюмку в рот, покровительственно обнял ее за плечи.

С девочками застолье начинало приобретать другой характер. Скоро круглолицая уже сидела на коленях Ровды, другие мужчины вовсю лапали своих подруг. Первым не выдержал начальник милиции. Подхватив на руки круглолицую, он потащил ее к дивану у стены. Там его подруга, мгновенно сбросила с себя платье, и, присев, стала расстегивать брюки напарнику…

Я вздрогнул. Громкий отчетливый звук ворвался к нам с экрана телевизора. Кто-то убрал стеклянную перегородку в кинобудке. В следующую минуту, камера «наехала» на первую парочку, крупным планом выхватив искаженное страстью пьяное лицо Ровды. В будке появился оператор! Вдоволь поснимав главного милиционера Горки, камера вернулась назад. Один из гостей уже увел свою подругу к другому дивану (из-за стены его было видно плохо), оставшийся не стал церемониться и разложил свою «монашку» прямо у стола. Ее белые ноги без чулок смотрели пятками прямо в объектив. Стоны, ахи и вздохи, профессионально издаваемые женскими голосами, зазвучали в строгом прокурорском кабинете…

Я опустил взгляд. Виталик сделал то же. Рита сдалась последней. Отвернувшись, попросила:

— Промотай.

Звуки исчезли, а изображение замигало — Виталик включил ускоренный просмотр. Я бросил быстрый взгляд на экран телевизора и… закусил губу. Рядом зашевелился на стуле Виталик. Первой не выдержала Рита. Прыснув, она закрыла лицо руками, постанывая от смеха.

Оргия, старательно запечатленная на пленку неизвестным нам оператором, раскручивалась перед нами в ускоренном режиме самых первых фильмов. Движения людей были стремительны и судорожны, как будто они спешили получить удовольствие как можно быстрее. Вот самая ближняя к видеокамере парочка решила изменить позицию: мужчина кузнечиком отскочил в сторону, затем так же прыгнул обратно… Ровда работал у стены, как отбойный молоток на асфальте, а ноги круглолицей прыгали на его спине как палочки по барабану…

Мы хохотали, утирая слезы, дурной смех извергался из нас, и мы не могли остановиться. Наконец, Виталик нажал кнопку. Оргия завершилась: партнеры сползались обратно к столу. За ним прошла рокировка «монашек»: круглолицая теперь сидела на коленях того, что прыгал кузнечиком. Ровда выбрал себе самую высокую…

— Кто это? — Рита ткнула пальцем в «кузнечика».

— Заместитель главы администрации Горки, — хмуро отозвался Виталик.

— А этот?

— Начальник отдела…

На Ровду Рита не стала показывать. Видимо, знала.

— У нас давно есть информация, что «монашек» посылают в другие города, даже в столицу, где они занимаются проституцией, — сердито сказал Виталик. — Это называется у них особое послушание. Заработанные таким образом деньги они отдают в общину. Признаться, я не верил, — снова вздохнул он. — Но после этого… — Виталик кивнул в сторону экрана. — Теперь ясно, почему милиция не хотела проверять сигнал, почему администрация так благоволила этому «отцу», — лицо его стало жестким.

— Уголовно не наказуемо, — заметила Рита. — Ну, собрались мужички, выпили, развлеклись с девочками…

— Есть в кодексе такая статья — сводничество, — возразил Виталик. — И содержание притонов…

Он хотел выключить видеомагнитофон, но Рита опередила:

— Промотай до конца!

…Это была та же комната, только уже прибранная и без мужчин. Три обнаженные по пояс девушки, склонив головы, стояли на коленях. Рядом ходила взад-вперед рыжая попадья с каким-то предметом в руках. Я присмотрелся: это была многохвостая плетка.

— Каетесь? — грозным голосом вопрошала попадья.

— Каемся, матушка! — вразнобой ответили тонкие голоса.

— Сладок был грех?

— Сладок, матушка.

— А епитимья — горька! Вот вам отпущение! Вот! Вот!

Мы ошалело смотрели, как она полосует плеткой тоненькие спины. Красные рубцы бежали по гладкой коже. Девушки стонали и вскрикивали, но ни одна не посмела вскочить.

— Каетесь? — еще раз спросила попадья, запыхавшись.

— Каемся, — послышались в ответ всхлипывания.

— Тогда идите и не грешите!

Когда «монашки», всхлипывая, выбежали за дверь, попадья торжествующе улыбнулась в объектив. Затем достала из кармана узкую черную коробочку и протянула ее к нам. Я увидел светлый пучок, брызнувший из коробочки, и все погасло. Это был пульт дистанционного управления! Все снимала она…

— Никто не знает, сколько этих «монашек» в монастыре, — сказал Виталик, когда мы вернулись к нему кабинет. — Живут они здесь без всякой прописки (и теперь понятно, почему милиция не обращает на это внимания), постоянно приезжают и уезжают. Все не местные. Местных девушек в «монашки» не берут принципиально. Ранее я не понимал, почему. Теперь ясно: здесь — семья, родственники, могут узнать…

— Как же их могли заставить? — спросила Рита. Лицо у нее было туча — тучей.

— Как и во всех сектах, — пожал плечами Виталик. — Я читал. Специально ходил в библиотеку. Исключительно вегетарианская пища, полный запрет на курение и спиртное, ежедневное промывание мозгов. В виде молитвы или медитации. Механизм отработан давным-давно. Человек теряет собственное «я» и становится полным рабом учителя-гуру.

— Не всегда, — возразил я, вспомнив подслушанный разговор круглолицей. — Некоторые уходят.

— Они же выпивают с клиентами, закусывают ветчинкой, — согласился Виталик, — поэтому, возможно, наступает прозрение. Но нам еще никто не жаловался. А для недовольных у них была не только плетка… — он поставил на стол одну из картонных коробок. — В ночь, когда дьяк на машине гнался за вами, — он посмотрел на меня, — я был дежурным. Постовые гаишники, увидев, что случай смертельный, поступили по инструкции — позвонили мне. Личность погибшего была установлена сразу, и мы поехали к нему домой. Жил он в монастыре, как и отец Константин со своей Раей. Мы вскрыли комнату, все вещи сгрузили в коробки, вот в эти. У меня только вчера руки дошли разобрать. Смотрите!

Он достал из коробки и разложил на столе старинного покроя полукафтан из домотканого полотна с бурыми пятнами спереди, такие же шаровары и высокие, старинного покроя сапоги. Сверху бросил седой всклокоченный парик и такую же седую прицепную бороду.

— Батюшки — святы!

Я не удержался и взял в руки парик. Он был сделан профессионально: хорошая основа, мягкий волос…

— Лицо у него было бледное…

— Вот! — жестом фокусника Виталик выбросил на стол круглую коробочку. — Театральный грим. Я наводил справки: в колонии Геннадий Алексеевич Кнуров, так его звали, был активным участником самодеятельности, играл в спектаклях…

— От него воняло.

— Трудно сунуть в карман кусок падали? — пожал плечами Виталик. — Согласно поверьям, я читал, еретник — это восставший из гроба колдун, который умер, не передав своих чертей кому-то другому. Поэтому бродит неприкаянным, пугая честных христиан. Он должен был вонять. Что и делал…

— А зубы? — вмешалась Рита. Я с уважением посмотрел на нее — зубы в погибшего Кнура, действительно, не соответствовали.

— Эти?

Виталик театральным жестом выбросил на стол две вставных челюсти. Рядом аккуратно положил две маленькие, белые чешуйки. Я догадался сразу: цветные контактные линзы. Они превращали глаза Кнура в бельма. Все продумали…

Лицо Виталика сияло: сейчас он был Эркюлем Пуаро, просвещающим глупую публику насчет хитроумного преступления. И возразить было нечего: следователь прокуратуры, читающий книги о внутреннем устройстве сект и о древних еретниках, имел на это право.

Повинуясь чувству, я взял со стола челюсть (Рита брезгливо сморщилась). Это была пластмасса, но твердая — ее явно сделали в зуботехнической лаборатории.

— Представляете, — продолжал торжествовать Виталик, — по ночному монастырю бродит эта бледная тварь, скрежещет зубами, рычит — тут и нормальный человек испугается. А в кельях — запуганные девушки… Я думаю, дело было так. Кнуров во время своего обычного ночного обхода монастыря, обляпав себя для пущего страха кетчупом или томатным соусом, заметил Татьяну Сергеевну и Риту, погнался за ними. Когда Татьяна Сергеевна потеряла сознание от ужаса, настал черед Риты. Но в башне он натолкнулся на человека, — Виталик глянул на меня, — который врезал ему по лбу шваброй…

— А кто убил Татьяну Сергеевну? — тихим голосом спросила Рита. — Он?

Виталик сник.

— Нет.

Он забрал у меня вставную челюсть.

— Этой пластмассой невозможно нанести такую рану. Есть предварительное заключение судебно-медицинской экспертизы: это вообще был не человек. Строение челюстей человека не позволяет располосовать горло жертвы до позвонков. Я не знаю, кто это был. Но обязательно узнаю! — сердито сказал он, сжав кулаки.

Вспомнив его давний вопрос, я рассказал ему о собаке во дворе монастыря.

— Я специально наводил справки: в монастыре не собак. И никогда не было, — возразил он. — На ней был ошейник?

— Нет.

— Может, какая приблудная? — задумчиво сказал он. — В любом случае трудно поверить, что собаку можно научить так убивать. В кино — да, видел. Но в жизни…

Эркюль Пуаро крепко сидел в нем, и я не стал рассказывать о сцене на лугу.

— Вы, наверное, хотите узнать, каким образом в Горке оказался такой дьякон, — довольно улыбаясь, спросил нас Эркюль Пуаро. — Я наводил справки. Геннадий Кнуров мотал свой третий срок в колонии, когда туда прибыл для отбытия наказания в виде двух лет лишения свободы за совершенную растрату бывший бухгалтер колхоза «Восемнадцатый партсъезд» Константин Николаевич Жиров. Нынешний отец Константин…

Мы выехали, не пообедав. Только по пути заскочили в магазин, где торопливо накупили закусок. Дорога предстояла неблизкая.

Решение пришло внезапно. Виталик, вдоволь насладившись эффектом, произведенным сенсационной новостью, остальное сообщил буднично.

— Жиров и его жена из соседней области. Деревня Прилеповка…

— Прилеповка? — встрепенулся я. Рита с любопытством посмотрела на меня.

— Ну да, — пояснил Виталик. Мой интерес он понял по-своему. — Она расположена вдоль берега, как бы прилепилась к нему. Поэтому и Прилеповка. Это, кстати, недалеко отсюда: километров десять — пятнадцать. По прямой. Когда-то деревня была составе горкинского уезда, потом района. Позже передали соседям. Ездить стало неудобно: деревня за рекой, а мост развалился еще до войны. Чтобы не строить новый, изменили территориальное деление. Теперь от нас до Прилеповки — километров шестьдесят. Надо выехать на автомагистраль, потом там свернуть…

Рита взяла со стола видеокассету.

— Оставь, — попросил Виталик.

Лицо Риты отобразило сомнение.

— Не пропадет, — заторопился Виталик. — Как улику использовать ее мы не сможем — запись не процессуальная. Но нам в прокуратуру приходят анонимные письма, иногда вот приносят видеозаписи, — хитро улыбнулся он. — Которые могут стать поводом для проверки и последующего возбуждения уголовного дела. Здесь кассета целее будет.

— А если и твой шеф бывал у «монашек»? — возразила Рита. — Мы видели только одну запись. Возможно, их там много. Вдруг и твоего сняли?

— Моего? — Виталик засмеялся так, что закашлялся. — Я думал, вы в курсе. Прокурор района — женщина!..

— Откуда ты знаешь Прилеповку? — спросила Рита, когда мы садились в машину.

— Видел во сне.

Она укоризненно посмотрела на меня.

— Ей богу!

— Здесь скоро черти будут сниться, — вздохнув, согласилась Рита. — Не город, а сплошной дурдом! Поп-расстрига с судимостью, дьякон-уголовник, который прикидывается привидением, дикие обряды изгнания дьявола, в ходе которых разбивают головы… Людей по ночам загрызает насмерть какая-то зверюга… Крыша едет.

— Дуня очень не любила этого Кнура, — сказал я, чтобы отвлечь ее от тяжких мыслей.

Рита помолчала, будто решая: сказать или промолчать. Решилась.

— Два года назад он пытался ее изнасиловать. Прямо здесь, в скверике. Встретил вечером пьяный…

Я напрягся.

— Она стала кричать, поэтому ничего у него не вышло. Только одежду порвал.

— И?

— Она пошла в милицию, но там дело замяли. Сказали: раз изнасилования не произошло, свидетелей нет, то ничего доказать не удастся. Теперь ясно, почему замяли. Сволочи! — выругалась Рита. — Хочешь знать, что было потом? Дуня пожаловалась отцу Константину. Тот в ответ сказал, что она б…, и к дьяку его сама приставала… Скотина!

— Зачем же она пошла с нами в церковь? — удивился я.

— А разве не ясно? За тобой она хоть в пекло! Вот что, — повернулась Рита ко мне. — Ты поосторожнее с этой девочкой. Она к тебе неровно дышит.

— И что из того?

— Как что? Ты пойми, она — круглая сирота! Я с семи лет без матери росла, а у нее — вообще никого. Только этот дед, который в час три слова говорит… Такую обидеть — последнее дело!

— Я обидел?

— Пока нет. Но… — она помедлила. — Но, если сам не запал на нее, то не обнадеживай.

— Я обнадеживал?

— А вчера?

— Что вчера?

— Кто ее троекратно целовал? — рассердилась Рита. — Кто ей собственный крестик на шею нацепил? У нее весь вечер глазки сияли! Как же, столичный гусар — красивый, образованный, на машине. Танцует, интересно говорит, на руках носит… Такой кому хочешь голову вскружит. Что говорить про девочку из маленького городка…

— Ты же сама меня за тот крест целовала? — обиделся я. — И сережки свои подарила…

— Я могу хоть бриллианты дарить! Я — другое дело. А от тебя… Она, наверное, ночь не спала, воображая, как ты повезешь ее отсюда в столицу. Счастью навстречу.

— Не повезу.

— В том-то и дело. Знаю я вас, мужиков…

Я обиженно замолчал. Она достала сигареты, нервно прикурила. И вдруг погладила меня по руке.

— Извини! Накатило… Все не могу забыть этих девочек на видеозаписи. Они же в храм пришли, к Богу… С раскрытой душой и сердцем… А их — под этих кабанов! И в столицу — на панель! Особое послушание… Деньги на храм зарабатывать. А потом еще — плеткой! Гниды! Ну, напишу я статью, — мстительно вымолвила она. — С продолжением! Я вам устрою особое послушание… Знаешь, всякое в жизни случалось, но чтобы я кого-нибудь так ненавидела…

— Надо было Дуне позвонить, — сказал я, когда она замолчала, — сказать, что мы уехали по делам. Не то будет волноваться.

— Виталик позвонит, — ответила Рита. — Думаешь, он не понял, зачем ты у него дорогу к Прилеповке выспрашивал?

Заблудившись на безымянных проселках, не обозначенных на изданной в столице карте, мы въехали в прилепившуюся к реке деревню уже в сумерках. Рита, прочитав долгожданный указатель на обочине, устало рассматривала проплывавшие мимо обветшавшие дома с позеленевшими от гнили заборами, покосившиеся ворота и состарившиеся яблони в садах, сплошь усыпанные мелкими плодами. Прилеповка, как эти яблони, еще пыталась выглядеть полезной людям, только ее тишина и вечерняя умиротворенность уже не были нужны, как и яблоки, зелено-красным ковром лежавшие на траве под кронами. Долгая дорога притушила запал, с которым мы покидали Горку, и я не представлял, что и как мы будем искать в этой полумертвой деревне, главная улица которой так же была пустынна, как пляж среди зимы.

У одного из домов Рита сделала знак, и я свернул к калитке. На покосившейся лавочке сидела пожилая женщина, с любопытством рассматривавшая незнакомую машину. Она не встала нам навстречу.

— Рано приехали, — замахала она руками, когда мы вышли наружу и поздоровались. — Пенсия только через неделю, не за что куплять.

— Мы ничего не продаем, — сказала Рита.

— Да? — удивилась она. — То-то смотрю: на цыган не похожи. Но и у нас купить рано: кабан еще совсем молодой, а гуси жира не набрали. В ноябре приезжайте! Тогда сразу ко мне. У меня лучшие гуси в Прилеповке! — с жаром сказала она и зачастила: — Толстые, мягкие, каждый в пять — семь кило! Таких ни у кого нет. Вам тут будут говорить, не слухайте: все знают — лучшие у меня!

— Мы не покупаем гусей, — улыбнулась Рита.

— Да? — снова удивилась гусиная хозяйка. — Тогда… Ищите кого?

— Не ищем. Вас как зовут?

— Екатерина Степановна, — отозвалась аборигенка.

— Меня — Рита. Его — Аким. Мы заблудились, Екатерина Степановна, проголодались. У нас есть еда, бутылка…

— Так бы и сказали!

Степановна поднялась и, ковыляя на искалеченных варикозом ногах, заспешила к воротам.

— Загоняйте машину! Нечего соседям видеть…

Стол Степановна накрыла мгновенно. Распихав ветчину и колбасу из наших пакетов по щербатым тарелкам, она, оценив привезенную закуску, мгновенно соорудила яичницу, толщиною в два пальца. Шлепнув скворчащую сковороду на подставку посреди стола, она расставила стаканы и вопросительно глянула на меня. Я налил ей и Рите.

— А сам?

— За рулем.

— А то за рулем не пьют! — возмутилась Степановна. — Да и куда поедете, на ночь глядя? Постелю вам на диване — спите. Вы не думайте, что я деревенская, у меня простыни чистые. А какая перина с подушками? Чистый гусиный пух! Давай Аким, не кидай баб одних!

Рита хихикнула, и я булькнул себе…

Через полчаса раскрасневшаяся хозяйка нырнула в шкаф и вытащила бутылку с подозрительно желтой жидкостью. Я с сомнением покрутил ее в руках.

— Это не самогонка! — обиделась Степановна. — Настойка боярышника. Чистейший продукт! Для сердца — лучше не надо. И шестьдесят градусов. Из аптеки — я там сорок лет санитаркой проработала…

После водки настойка боярышника пошла удивительно хорошо. Даже Рита, вначале морщившаяся, охотно придвинула свой стакан, когда я вновь взялся за бутылку.

— Хорошие люди сюда редко заглядывают, — гремела Степановна, налегая на привезенные закуски и полностью игнорируя свое роскошное блюдо из гусиных яиц. — Дети поразъезжались, внуки — тоже, одни старики… — она высморкалась в подол видавшего виды цветного халата. — Поговорить не с кем…

— Зато в люди выбились, — возразила Рита, подмигнув мне.

— И то правда, — согласилась хозяйка. — Не гнить же им тут.

— Священник Жиров в Горке тоже отсюда?

— Знаете? — приосанилась Степановна. — Наш! Племянник мой. Двоюродный. Но в деревне это, считай, как родной.

— И попадья его?

— Райка?

Степановна с отвращением сплюнула прямо на пол.

— Шалава! Она из Софьевки — это за горой. Но считается — из Прилеповки. После войны нас вместе стали писать. Раньше Софьевка сама по себе была. А потом решили, что надо вместе…

Степановна явно собиралась посвятить нас в особенности местного административного деления, но Рита, потихоньку достав из сумочки крохотный цифровой диктофон, перебила:

— А почему эта… шалава?

— Б… потому что! — снова сплюнула хозяйка. — С восьмого класса аборты лупить начала! Я аптеке всю жизнь, бабы из больницы все свои, знаю. Ее в этой Софьевке только лодырь в кусты не тягал! Бульбу школьники собирают, смотришь — уже побежала с кем-то в лесок! Шкура рыжая… Горело у нее там все.

— А Константин?

— Костик такой мальчик хороший был! — всхлипнула хозяйка. — Уважительный к старшим, послушный. В школе хорошо учился, потом в институте на бухгалтера… Когда мать узнала, на ком женится, неделю плакала. Что ж ты, дитятко родное, робишь… Кого ты в хату свою ведешь…

Степановна всхлипнула и пригорюнилась.

— Любовь…

— Какая любовь?! — вскипела Степановна. — Подсунула она ему дурню, а потом сказала, что беременна. Какая беременность? У нее после всех этих абортов никогда детей не будет, мне бабы из больницы сказали. А он, поверил… Я вам вот что скажу, — наклонилась Степановна к нам через стол. — Райка эта из дурной семьи, у них у всех глаз нехороший, а бабка ее вообще ведьма была. И она — вся в них!

— Да ну? — подзудила Рита.

— Точно! Вы меня послухайте. Родня Костика, как узнала, на ком он женится, Райку эту… Не хотели с ней знаться. Особенно брат Кости, старший, Иван. А она, конечно, злобу затаила. Тут была у нас свадьба: сестра матери Кости дочку замуж выдавала. Давно было, тогда еще все на свадьбы приезжали. Народу собралось много: и близкие, и дальние. Пришел дед один старый из Софьевки, колдун. У них там всегда колдуны жили. Один такой до революции был, все кругом боялись. А как помер — ох, как он тяжко помирал, потому что силу свою никому не передал — так по ночам стал ходить…

— Еретник?

— Во! И люди так говорили, а я забыла. Ходит, нечистик, зубами скрежещет, а поймает кого — так сразу грызть! Люди, как стемнеет, из хат не выходили. Мужики хотели на кладбище пойти, откопать — и осиновый кол ему в сердце! Кинулись — а гроба нет! Выкопали…

— Кто?

— Родня его из Софьевки, — махнула рукой хозяйка. — Кто ж еще? Перехоронили тайком. После этого их все колдунами и начали звать. Раньше наши хлопцы никогда девок из Софьевки замуж не брали, а наши девки за ихних не шли. Это уже после войны выбирать некого стало…

— А что с колдуном?

— Пропал разом! — сказала Степановна. — Одни говорят, после того как бабы в полночь деревню опахали, другие — что священник какой-то еретника этого святой водой окропил. Нечистик, значит, от этого зашипел и разом помер. Во второй раз… Никто толком не знает, как было. Но в Софьевке все равно колдовская порода осталась. И рыжая — из них!

— Тоже по ночам людей грызла?

— Ты не смейся! — обиженно посмотрела на меня хозяйка. — Я ж вам не досказала… Короче, пришел этот старый колдун на свадьбу. И после того, как люди выпили, стал предлагать свою силу передать. То одному мужику скажет, то другому… Все над ним смеются. А эта рыжая как услышала, так вцепилась в него, как клещ. Люди и не заметили, как они оба ушли. Костик хватился: где? Кто-то видел, куда они пошли, он — следом… Но, видно, опоздал, успела, лярва!

Степановна ловким движением опрокинула в рот заботливо пополненный мной стакан и грустно подперла подбородок кулаком.

— Как в солдаты меня мать провожала… — затянула она.

— Что дальше было, Екатерина Степановна, — поспешно прервала ее Рита. — Интересно.

— Что там интересного? — вздохнула хозяйка. — Сгубила дитенка, паскуда. Иван, брат Костика, с женой и дочкой на свадьбу приехал. Дочка уже в десятый класс перешла, большая была. После свадьбы полегли спать, кто где, девочка просыпается ночью, а эта рыжая стоит над ней, руки раскинув. Вот так!

Степановна попыталась изобразить, как стояла Райка, но чуть не грохнулась с табурета. Я торопливо подхватил и усадил обратно.

— Стоит, значит, — продолжила хозяйка, как ни в чем ни бывало, — и что-то шепчет. Чего ты, спрашивается, над дитенком шепчешь?! — грохнула она кулаком по столу. — А? Лярва ты рыжая… — Степановна всхлипнула. — Девочка наутро никому не сказала, потом только вспомнила. Заболела она в городе. Мерещиться ей что-то начало ночами, вены себе пыталась резать… Родители ее и по докторам водили, и по знахарям. Без толку. Тогда они в Сибирь уехали, на нефтепромыслы. Какой-то знахарь умный им посоветовал. И девочка отошла. Закончила школу, в институт поступила… Надо было не возвращаться сюда, говорил им тот знахарь. Не послушались. И в первый же день, как вернулись, девочка с балкона девятого этажа и спрыгнула. Насмерть…

Степановна замолчала, грустно глядя на растерзанный стол, и я торопливо плеснул ей в стакан. Она, не глядя, схватила его и вылила желтую жидкость в рот. Вздохнула.

— Иван, брат Костика, — продолжила она, — после всего совсем перестал с ним знаться. Сказал: ты мне не брат, я тебя знать не хочу! Но Костик свою рыжую все равно не бросил. Присушила она его, это точно. Она ж от него прямо не отходила. Все увивалась: «Костя, Костя…» Когда его за растрату на «химию» отправили, поехала следом, жила там, чтобы, значит, не передумал и другую не выбрал. У, лярва! — попыталась пригрозить кулаком Степановна, но кулак только приподнялся над столом. — Из-за этого, когда Костик в священники пошел, они в Горку и переехали. Здесь все об этой рыжей знали, никто бы в храм не пошел…

— Сюда Константин давно приезжал? — спросила Рита.

— Сюда? — удивилась Степановна. — Уже и забыли, когда видели.

— А жена его?

— Пусть бы только показалась! Здесь народ ее помнит…

— А может они были в своей Софьевке, а вы и не знаете?

— Я? — Степановна хотела обидеться, но на это у нее уже не оставалось сил. — Вы завтра уедете, а тут все будут знать, что у меня гости были. Пусть знают. К ним не ездят, а ко мне — пожалуйста…

— А собака у Кости и его жена есть? — спросил я, вспомнив разговор с Виталиком.

— Нет у них никакой собаки, — удивилась Степановна. — И не было никогда. Райка их очень не любила — покусали ее в детстве. След на ноге остался… — хозяйка хотела показать, где был след, но вовремя передумала. — Зачем ей собака? Она сама собака…

— Вот что, — она привстала, и я подскочил на помощь. — Пойду я спать. Вы тут сами. Перина, подушки — все в шкафу. Диван разложите…

Я довел ее к кровати, где Степановна, едва упав на под снятое мной покрывало, могуче захрапела. Я прикрыл ее и вернулся к Рите.

— Давай приберем! — засуетилась она, и я без слов стал помогать. Разговаривать не хотелось. Мы приехали в Прилеповку зря. Никто не привозил сюда золотых апостолов…

— Ну и перина! Я провалилась в нее, как в сугроб.

— Неужели?

— Аким! Убери руки!

— Где ты видишь руки?

— Я не вижу, я их ощущаю.

— Чувства тебя обманывают.

— Счас как дам в глаз!

— И не будет жалко?

— Ни капельки! Врежу так, что завоешь!

— Степановна проснется.

— Ее из пушки сейчас не разбудишь. Слышишь, как храпит?

— Как тигр рычит… Никогда не думал, что женщины так могут.

— Могут. Я вот тоже постарею…

— Ты? Никогда!

— Так… Где тут ручки наши шаловливые? Вот им! Вот!

— Больно!

— А ты не распускай. Я спать легла!

— Причем прямо в колготках. Ты б еще бронежилет надела!

— Если б был, — надела! Раз по-другому от тебя защититься нельзя. Ты всегда берешь женщин штурмом?

— Планомерной осадой. Я все-таки сын полковника и внук генерала.

— Да ну? Вместо того чтоб приставать, рассказал бы лучше…

— Я не пристаю, я выказываю свое расположение и симпатию.

— И многим ты ее уже выказывал?

— Только тебе одной.

— Я, конечно, сразу же поверила. Обрыдалась тут от счастья. Можно подумать, у тебя до сих пор ни одной девушки не было.

— Это все не серьезно.

— А сейчас серьезно?

— Чрезвычайно. Хочешь, я тебя с моими родителями познакомлю? Хоть завтра? Бросим эту чертову Горку и поедем?..

— Набросались мы… Ну, познакомишь… Что из того? Ты, наверное, уже с десяток кандидаток на смотрины приводил.

— Никого.

— Врешь!

— Ей богу, Рита! Мать на меня даже ругается: «Хоть бы посмотреть, кто у тебя бывает? Может, мужики голубые…». Она уже лет пять пытается меня женить. Ты им понравишься, обещаю.

— Почему у тебя до смотрин не доходило? Плохие встречались?

— Разные. Были и очень хорошие. В принципе. Только душа не лежала.

— А ко мне, значит, лежит?

— Еще как!

— Так… Руки!

— Уже убрал.

— То — то! Значит, бросал девушек?

— Расставался… От некоторых, правда, убегал.

— От меня бы не сбежал…

— Я и не хочу!

— Опять руки… Связать их тебе, что ли? Еще раз распустишь, будешь спать в машине!

— Что ты! Мне там будет холодно и одиноко. Страшно.

— Сейчас я тебя пожалею, бедненького, и возьму на ручки… Аким, я замужем.

— Неправда.

— Это почему?

— Нет обручального кольца.

— Может, я просто не ношу?

— Женщины всегда носят.

— Ладно, формально я не замужем. Но фактически — да!

— Тогда ты его бросай и уходи ко мне. Раз он тебя обижает.

— Ты, конечно же, обижать не будешь?

— Никогда!

— Все вы так обещаете. Знаю!

— Злая ты!

— Извини… Это я не на тебя злюсь — на себя. О таком парне, как ты, я всю жизнь мечтала. Высокий, красивый, умный, добрый… Вот он, рядом, даже как бы в невесты зовет, а я…

— Что ты, Рита!

— Не обращай внимания…

— Не плачь! Не надо, ей богу! Что ж он за птица такая, чтобы из-за него плакать?

— Это я птица. Он — пчела.

— В смысле — жалит?

— Да нет… Его предок — наполеоновский солдат, попавший в плен в войну 1812 года и оставшийся в России. Фамилия предка была Абей, что в переводе с французского — пчела.

— Так он Абей?

— Его фамилия — Телюк.

— Еще лучше! И этот Телюк позволяет себе… Он что, бьет тебя, обзывает?

— Что ты! Он обо мне заботится. Сам делает все по дому, даже еду готовит. Он ласковый, покупает мне подарки. Прямо как отец…

— Тогда почему ты плачешь?

— Я его люблю. Если б ты только знал как!.. Как последняя дура, наверное. Вот сейчас лежу рядом с тобой, а думаю о нем: где он? С кем?

— Он тебя бросил?

— Просто уехал на неделю. Неожиданно, не предупредив заранее.

— По-свински.

— Вот именно!

— Уходи ко мне.

— Я же его люблю!

— Разлюбишь. И полюбишь меня.

— А если нет?

— Я буду стараться.

— Ты как ребенок. Большой, сильный, но ребенок. Я же не кукла, которую можно отнять у другого и забрать себе. Я — живая.

— А я? Что, по-твоему, я делаю в Горке и этой Прилеповке? Командировка давно закончилась, ситуация с привидением выяснилась…

— Так ты из-за меня? Господи! Я думала: Дуня…

— Она же малолетка!

— Я бы не сказала. Это еще та малолеточка! Характерец у нее…

— Ее будущему мужу придется объясняться в любви, стоя на коленях, а потом ходить по струнке.

— Заметил?

— Я не слепой. Хотя она замечательная девушка. Искренняя, чистая… Только маленькая еще.

— Вот и полюбил ее!

— Мне нравишься ты.

— И ты мне нравишься. Но что делать, если мы встретились чуть позже, чем следовало?

— Ничего еще не поздно.

— Если бы… Расскажи мне что-нибудь о себе. А то уже несколько дней вместе, такое пережили, а по сути — ничего, кроме имени…

— Нечего рассказывать. Изменил семейной традиции: вместо офицера стал историком. Работаю в государственном архиве.

— Зарплата, конечно, не очень?

— Я подрабатываю. Не волнуйся, нам будет на что жить.

— Не волнуюсь. Я по деньгам парней себе никогда не выбирала. Родители у тебя работают?

— Отец — военный пенсионер, но трудится в каком-то оборонном обществе. Мама — учительница. До пенсии ей пару лет.

— Живут отдельно?

— Мы двадцать лет по гарнизонам скитались — отца все переводили, а потом приехали в столицу и стали жить у дедушки в его генеральской квартире. Дедушка с бабушкой умерли, а квартиру родители разменяли. Она была большая и в престижном доме, поэтому нам за нее без всякой доплаты дали две двухкомнатных.

— Какой завидный жених!

— Не издевайся.

— Я вправду! И как это тебя до сих пор не охомутали?

— Пытались. Но я не лошадь, чтобы позволить надеть хомут.

— Зато сейчас шею вытягиваешь.

— Из твоих рук — хоть ярмо!

— Начинается… Молчи уж, богатый женишок! Мы вот с отцом всю жизнь в однокомнатной квартире… Папа сам перегородку в ней сделал — и все. Правда, сейчас в этой квартире никто не живет.

— Почему?

— У папы есть женщина, он — у нее. А я — у Кузьмы.

— Так он еще и Кузьма!

— Перестань! Он умный, смелый, честный. Он мне жизнь спас. Во Франции, когда за нами на машине гнались, стреляли… Он сбил их в пропасть.

— Читал в твоей газете. Как я понимаю, он вместе с тобой в той машине был? Себя тоже спасал?

— Какой ты!

— А разве не так? Мне не нравится, что он тебя обижает.

— Он не обижает.

— Тогда почему ты плачешь?

— Я… Мы прожили вместе полгода, а я до сих пор не знаю, кто я ему. У него ко мне — серьезно или так… Он, когда мы познакомились, долго рассказывал мне, как любил свою первую жену, а мне ни разу не сказал, что любит. Хоть бы намекнул.

— Он был женат?

— Пятнадцать лет. Потом жена его нашла немца, он у нас филиал фирмы возглавлял, и уехала с ним с Германию. Ребенка родила. А старшая девочка, Вика, осталась с отцом. Ей тринадцать, она сейчас в летнем лагере.

— Вы с ней ладите?

— Замечательно. Когда переехала, больше всего ее боялась. Что скажет, как посмотрит… Оказалась, умная девочка. Разбалованная немножко, но добрая. Мы с ней как сестры. Она мне говорит: «Не обижайся на папу. Он и маме, пока вместе жили, ни разу не говорил, что любит. Та на него даже ругалась: «У, бирюк!» Ты оставайся с нами насовсем…»

— Ну вот, опять… Захлюпала.

— Прости.

— Не за что прощать. Хочу тебя пожалеть, но боюсь, что будешь по рукам бить.

— Не буду. Я тебе голову на плечо положу, можно?

— Конечно!

— Хорошо, если б ты был моим братом!

— Не надо!

— Ладно, ладно… Давай еще о чем-нибудь поговорим! Не спится. Луна вон какая: в доме светло, как днем.

— И мы с тобой вдвоем в этом лунном свете…

— Да ты еще и поэт!

— Сам стихов не пишу, но других знаю. Почитать?

— Дуне почитаешь. Она оценит.

— Далась тебе Дуня!

— Хорошая девочка. Вы замечательно друг другу подходите. Честное слово!

— Позволь мне самому решать.

— Иногда нужно, чтоб и подсказали.

— Я тебе полночи подсказываю…

— Мне уже поздно. Я пристроена.

— Это мы еще посмотрим!

— Не угрожай. А то Кузьма тебя заколдует.

— Так он еще и колдун! Ну, ты и вляпалась!

— Я серьезно. Сама видела, как он однажды трех здоровенных мужиков заставил делать, все что хочет. Они нас убить хотели.

— Это просто гипноз.

— Может, и гипноз. Но он это умеет. Меня однажды загипнотизировал.

— Зачем?

— Чтобы не мешала ему готовить. Это в моей квартире было. Мы тогда только-только познакомились, он есть хотел, а я мешала.

— Может, он что другое хотел?

— Нет. Я тогда даже обиделась, что не это… Мне так хотелось, чтобы он видел во мне женщину.

— И когда он разглядел?

— Наверное, когда мы из Франции вернулись. И то, если бы я по наглому не приехала в аэропорт, где он встречал дочку…

— Значит, он еще и слепой.

— Не думаю. Может, просто боится?

— Чего?

— Что я брошу его. Как первая жена. Он развод очень тяжело переживал. Даже год спустя, когда мы познакомились… Не хочет привязываться… А я чувствую, что рядом с ним меняюсь, становлюсь другой. Если б ты только видел меня до знакомства с Кузьмой! Такая оторва! Вредная, злая…

— Неправда!

— Очень даже правда.

— Это он тебе внушил.

— Успокойся!

— Как я могу быть спокойным, когда ты рядом? Когда ты плачешь? У меня плечо уже мокрое.

— Я уберу голову.

— Не надо! Я не по этому. Мне тебя жалко.

— Мне себя самой иногда жалко. А что сделаешь?

— Может, он тебя присушил, этот колдун? Давай, найдем такого, что отсушит.

— И присушит к тебе.

— Я хочу, чтобы ты сама…

— Он, как мне кажется, тоже этого хочет. Не знаю, Аким… Ничего не знаю. Приехала сюда назло ему, думала: ты Грааль нашел и тебя на заграничный симпозиум позвали, а я вот найду апостолов. И меня позовут!

— Позовут. Если найдем. Гарантирую.

— Ты думаешь, они, действительно существуют? Апостолы?

— Это ты у меня спрашиваешь? Кто их видел?

— После всего, что произошло в последние дни, я глазам верить боюсь. Тем более что все было впопыхах — страшно там в подвале. А ты — историк, лучше должен знать.

— С точки зрения истории эти апостолы — миф.

— Почему?

— Потому что не могло быть фигур в рост человека из золота или серебра. Их некому было в то время изготовить и неоткуда привезти. Фигуры могли быть позолоченной деревянной резьбой, типичной для того времени. В католических храмах и сегодня таких полно. Но это в храмах. Сомнительно, чтобы дерево в подвале пережило века. Или сгнило бы, или шашель съел.

— Шашель?

— Древесный жучок. Если заведется, любое дерево переработает в пыль. В наше время есть специальная пропитка, но в то время не было. Хотя… Золотое покрытие… Но за деревянные фигуры, хотя они и представляют историческую ценность, не стали бы убивать. И графу незачем было их прятать. То, что мы видели, подтверждает подлинность письма Чишкевича. Золотые блестки на ветхой рогоже… В этих кулях было золото. Кроме того, в письме графа Чишкевича утверждается, что каждый куль с трудом несли двое…

— Значит, золотые?

— Пусть даже позолоченное серебро! Все равно мировая сенсация! Тебя на руках будут носить.

— Я попрошу, чтобы и тебя несли рядом… Вот только куда апостолы подевались?

— В Прилеповку их точно не привозили. Эти бабки знали бы… Перепрятать далеко их тоже не могли — вы видели апостолов всего два дня назад. Двенадцать тяжеленных скульптур… Загадка!

— Но мы ее разгадаем?

— Если повезет.

— А если нет?

— Вернемся домой не солоно хлебавши. В историческом поиске это бывает сплошь и рядом.

— Я не хочу не солоно. Мы должны их найти!

— Попытаемся.

— Кузьма бы нашел.

— Конечно…

— Не издевайся. Мы с ним этой весной полтора миллиона долларов нашли, которые грабитель спрятал. Лес, снег и никакой карты. Кузьма за четыре часа…

— Читал в газете. Ты, случайно, тогда не приврала?

— Точно в глаз получишь!

— Молчу.

— Ты не молчи, думай! Кузьма говорил: люди не собаки, они не чувствуют, они думают.

— Ты теперь целый вечер будешь его цитировать?

— Если поможет.

— Тогда надо было его сюда везти. Не выпроваживать за границу. Пусть бы он тебя и от еретника спасал и по подвалам водил.

— А ты — злой!

— Не зли — и буду добрым.

— Обещал не обижать.

— Стараюсь изо всех сил. Но очень трудно. Я ведь тебе не рассказываю, какие замечательные девушки были в моей жизни.

— А я не упрашиваю взять меня в жены!

— Договорились… Пойду я, наверное, в машину…

— Не уходи.

— Что так?

— Мне будет страшно одной.

— Здесь же Степановна!

— Она так храпит, что есть она или ее нет… Прости, если обидела.

— И ты меня прости.

— Давай спать.

— Давай!

— Только ты пообещай, что не будешь ко мне приставать.

— Это трудно обещать. И еще труднее сдержать слово.

— Ты постарайся. Я помогу. Вот, отодвинусь к краю, укутаюсь в свое одеяло… Буду молчать.

— Я постараюсь. Но ты мне тоже пообещай.

— Что?

— Если у тебя вдруг с этим Кузьмой… Словом, если у вас…

— Поняла. Тогда я куплю бутылку шампанского и букет цветов…

— Я сам куплю! Ты только дай мне знать. Любым способом. Я буду ждать.

— Обещаю. Спасибо, что сказал.

— Почему?

— Ночь, луна, перина, девушка рядом, а вечером еще настойка боярышника случилась… Теперь я верю тому, что ты говорил прежде.

— Какая ты!..

— Я говорила: вредная!

— И за что вас, вредных, любят?

— Причем сильнее, чем хороших. В том-то и беда…

Никто не встретил нас у дома деда Трипуза. Я сам открыл ворота, загнал машину во двор, и только тогда в окне веранды мелькнуло заспанное лицо Дуни. Щелкнул замок, и через мгновение она повисла у меня шее.

— Ну что ты! Что ты, маленькая…

Я гладил ее по вздрагивавшим худеньким плечикам.

— Я думала: ты… вы уже не вернетесь…

Я аккуратно расцепил ее руки, поставил Дуню на землю. Лицо у нее было не только заспанное, но и измученное — с синими тенями под глазами.

— К нам ночью волк приходил, — сказала она, подавляя слезы. — Тот самый: большой, черный. Выл во дворе, в окна заглядывал. Мы с дедушкой ночь не спали, молились…

Я оглянулся на Риту, Лицо ее было бледным.

— Это еще не все, — порывисто вздохнула Дуня. — Виталик звонил: прошлой ночью убили деда Лешу.

— Сторожа монастыря?

Я невольно вспомнил: заросшее седой морщинистое лицо и хриплое: «Спасибо!» Кому помешал этот одуванчик?

— Как это случилось? — спросила Рита.

— Перегрызли горло, — всхлипнула Дуня, — как и Татьяне Сергеевне. Мы, наверное, последними его живым видели. Тело нашли днем на берегу. Люди теперь боятся вечерами из домов выходить. Говорят, бешеный зверь из леса прибежал. А дед говорит: не бешеный. А тут еще вы пропали…

Мы молча позавтракали во дворе. Степановна утром предложила нам яичницу, но воспоминания о настойке боярышника были еще очень свежи в наших телах, и мы отказались. Хотя в этот раз я не блудил по дорогам, как пьяный тракторист, в Горку мы приехали поздно. И все равно есть не хотелось. Вкусные дунины блинчики с медом не лезли в горло, так что я обрадовался, когда в кармане запищал телефон. Это был Стас.

— Как дела? — живо спросил он, едва поздоровавшись.

Я вкратце описал события последних суток.

— Значит, информация подтверждается, — деловито заключил он.

— Ну… — начал было я, но он прервал:

— Если бы существовали только свидетельства твоей журналистки, дело другое. Но ты — профессионал и нашел объективные артефакты: остатки рогож со следами золота. Значит, я не зря доложил шефу.

Я не нашелся, что ответить: такой прыти от него я не ждал.

— Слушай! — продолжил он, ничуть не смутившись. — Завтра в Горку прибудет целая группа: наши и специалисты из МВД. Шеф всех на ноги поднял. Сказал, что нельзя допустить, чтобы национальное достояние снова уплыло за границу. Жди. Твоя командировка продлена на неопределенный срок…

— Стас!.. — попытался возразить я, но он не стал слушать.

— Найдут или нет — не твоя забота. Ты только все покажешь и объяснишь. А то, чувствуется, в Горке не слишком стремятся искать. Товарищей поправят. Группа привезет специальное оборудование для ультразвукового просвечивания стен, «эмвэдэшники» душевно поговорят с обитателями монастыря. Они это умеют. Результат будет.

Я молчал.

— Аким? — тревожно переспросил он. — Ты куда пропал? Не злись: это уже не просто твое личное дело — государственное. Но я договорился: приоритет открытия — за тобой. Шеф так и сказал: «Наплевать, чья слава, главное, чтобы апостолы остались в стране!»

Я продолжал молчать,

— Аким! — заторопился он. — Так будет лучше.

— Спасибо…

— Ну вот, — расстроено сказал он, — я так и знал, что ты обидишься. Хотел, как лучше… Можно тебя попросить?

— Да.

— Если все найдется, возьмешь меня в экспертную группу? Для изучения и описания.

— Хорошо.

— Правда? — обрадовался он.

— Я тебя замуж возьму, если найдем! — злорадно ответил я и отключил телефон…

Припарковав «омегу» у горкинского универмага, я остался в кабине. Рита явно не желала, чтобы я сопровождал ее при покупках. То ли собиралась приобрести нечто интимное, то ли… С той минуты, как мы проснулись в одной постели, он держалась отчужденно, словно опасаясь, что позволила себе лишнее. И это огорчало куда больше, чем неожиданная инициатива Стаса.

По правде, мне следовало его поблагодарить. В своих поисках мы зашли в тупик, выхода из которого при всем старании не видели. Приезд спецгруппы все расставит на свои места. Если апостолы действительно существуют и спрятаны в Горке, их найдут. Если все это миф или, что того хуже, чья-то злая мистификация, историк Ноздрин-Галицкий станет посмешищем коллег. Пожизненно. Наравне со Стасом Козловым. Но тот хоть «остепенится» успел… И не важно, что дело заварил Стас. Все будут помнить, что группу в Горке встречал я…

Удивительно, но мысль о профессиональном провале меня почему-то не волновала. Отчужденное, как в день нашей встречи, лицо Риты… Но тогда это было понятным. Теперь же, после всего… Я до сих пор чувствовал на своем плече мокрое тепло ее щеки…

Рядом остановился автомобиль, но я даже не посмотрел в ту сторону. Только когда дверь «омеги» со стороны пассажира мягко распахнулась, я поднял взгляд. Это была не Рита…

Подполковник Ровда по-хозяйски устроился рядом, бросив фуражку к ветровому стеклу. Выглядел он довольным, и я ощутил, как внутри все закипает.

— Значит, не слушаем хороших советов? — благодушно спросил он. Но благодушным был только голос. Глаза смотрели жестко.

— К хорошим прислушиваемся, к плохим нет, — сухо отозвался я, изо всех стараясь держать себя в руках.

— Я, значит, плохое посоветовал, — как бы размышляя вслух, продолжил он. — Хотел помочь молодому человеку, спасти его от тюрьмы, а он не поверил.

— Не внял. По собственному разгильдяйству.

— Вот именно! — ничуть не смутившись, продолжил он. — Более того, впутался в новую историю. На этот раз — по-настоящему. Незаконное проникновение в жилище, похищение чужой собственности, — перечислял он, загибая пальцы. — По нынешнему кодексу лет на пять потянет, — для большей убедительности он показал мне растопыренную пятерню. — Суд, правда, может учесть первую судимость, раскаяние в содеянном и добровольное возмещение ущерба, — он явно наслаждался, — и назначить наказание, не связанное с лишением свободы. И никакой Владимир Петрович Павленко вам не поможет, несмотря на то, что он доктор наук и профессор, — злорадно подвел он итог.

— Значит, в этот раз — проникновение в жилище и похищение собственности? — ядовито спросил я. — Православный монастырь тоже я развалил?

Яд его не взял. Ровда лишь ухмыльнулся.

— У меня есть заявление отца Константина. Он самолично видел вас в стенах монастыря позавчерашней ночью, после чего обнаружил исчезновение японской видеокамеры. Мы сняли отпечатки с дверей в подвале с полным соблюдением процессуальных процедур. Думаю, ваши там тоже есть. Так что вы делали позапрошлой ночью в монастыре?

— Ходил к девочкам.

— У тебя же их две… — он явно не ожидал такого ответа, но мгновенно поправился. — На свидание — в подвал?

— Мне, в отличие от вас, не предоставляют комнату с диванами вдоль стен. Приходится приспосабливаться.

Если я и ударил его под дых, то лишь на мгновение. Спустя секунду лицо его стало прежним.

— Вот что, умник! — жестко сказал он, четко выговаривая слова. — Не знаю, кто и что сказал обо мне, но выбор у тебя небольшой. У меня есть заявление, есть пальчики с дверей. Сейчас мы поедем в райотдел и откатаем твои. Если хоть один отпечаток совпадет, — будет постановление о задержании. Будешь ночевать на нарах. И ни один прокурорский щегол тебя из изолятора не вытащит — слишком веские основания. Может, кто потом и вмешается, — наплевать, я подал рапорт об уходе на пенсию в связи с выслугой лет. Мне все равно. А ты просидишь минимум неделю, а то и месяц. Понял?

Я молчал. Он был прав.

— У тебя два варианта. Либо мы сейчас — в райотдел на задержание, или ты отправляешься домой. Что выберем?

Я повернул ключ в замке зажигания…

Подполковник оказался умнее, чем я думал. Он не стал останавливать машину у выезда из Горки, как я рассчитывал, а молча указал рукой вперед. Милицейская машина следовала за нами, и я подчинился. В молчании мы преодолели дорогу, по которой совсем недавно гнался за мной Кнур, и остановились только у выезда на автомагистраль.

— А теперь слушай, — жестко сказал он, забирая с приборной панели фуражку. — По шоссе к столице у меня два поста. Сейчас я свяжусь с ними по рации. Если хоть один из постовых них доложит, что ты не проехал, я объявлю розыск. В Горку тебя привезут в наручниках. Если вдруг вздумаешь вернуться, будет то же. Здесь я тоже поставлю пост — на случай, если вздумаешь объехать по дуге и въехать с другой стороны. Ясно?

Он надел фуражку и вышел наружу.

Ярость душила меня, когда я выскочил на магистраль и припустил по трассе. Меня поймали, как цыпленка. Он все-таки добился своего — вышвырнул меня из Горки. Как раз в тот момент, когда уезжать было никак нельзя. Я не опасался за Риту: не маленькая, не обнаружив машину у магазина, дорогу найдет. Завтра приедет спецгруппа, но за ночь из монастыря можно вывезти танковую дивизию. Улицы будут пустынны — все страшатся бешеного зверя из леса, а Рита и Дуня наверняка не решатся дежурить у монастыря без меня — они не бойцы спецназа. Все зря. Они подгадали точно. Подполковник выходит на пенсию: жить в старости ему предстоит безбедно. Один апостол на черном антикварном рынке будет стоить, как завод средней величины. Вывезти его страны непросто, но продать — без проблем! Этих статуй нет ни в одном каталоге или справочнике, никто и никогда не докажет, что их нашли в Горке. Нас сделали, как детей…

Притапливая в ярости педаль газа до пола, я пролетел первый пост Ровды на полной скорости, затем — второй. Никто не подумал остановить меня, хотя оба гаишника проводили мою «омегу» долгими взглядами. Я даже желал, чтобы они взмахнули палочками: тогда бы я отвел душу, сказав все, что я думаю об их начальнике и их самих. Но они не доставили мне такой радости…

У первого же съезда за последним постом Ровды я свернул с магистрали — без цели, просто наперекор. Но, прокатив с полкилометра, остановился на обочине. Ожесточенно затягиваясь, высосал до фильтра горькую сигарету. И только затем достал из бардачка карту…

Минуту спустя я гнал по асфальту во все сто тридцать лошадиных сил. До ближайшего областного центра было свыше ста километров, а часы на руке уже начали отсчет второй половины дня…

Я успел. Авторынок уже затихал, но людей вокруг выставленных на продажу машин и павильонов с запчастями хватало. Осмотревшись, я быстро подошел к здоровенному мужику, лениво курившему у входа.

— Что ищем? — спросил он, окидывая меня профессионально оценивающим взглядом.

— Хочу машину поменять.

— Старую на свежую? Или наоборот?

— Наоборот.

— С доплатой? — сощурился он.

— Без.

— Что так?

— Да жена! — махнул я рукой. Ярость еще не оставила меня, поэтому злость в голосе вышла натуральной. — Не нравится ей большая. Пусть будет маленькая…

Я сделал жест кулаком вверх.

— Понятно, — кивнул он. — Они это могут. Подожди здесь.

Обратно он появился со щуплым пареньком лет двадцати. Без лишних слов тот мгновенно обследовал мою «омегу» и радостно кивнул.

Несмотря на ситуацию, я едва не застонал, увидев его машину. Если бы то была лошадь, ее давно пристрелили — из жалости. Этот «эскорт» гоняли безжалостно, что было видно по его салону и кузову, кроме того, ему давно следовало отдыхать на свалке.

Поймав выражение моего лица, паренек засуетился, заелозил руками, что-то торопливо рассказывая о потрясающей выносливости своего автомобиля. Он запустил двигатель, который, к моему удивлению, не заглох сразу после старта и даже бодро стучал дряхлыми цилиндрами, будто старясь приглянуться новому хозяину. До Горки на этой рухляди можно было попытаться доехать, и я кивнул.

— С учета сегодня снять не успеем, — заспешил паренек. — Но нотариус работает. Оформим доверенности. Плачу я…

В школе меня постоянно ругали за неусидчивость. В университете — тоже. Свои отличные оценки я брал памятью, а не прилежанием, как Стас. Для меня высидеть, если так случалось, «пару» без перерыва было мукой. Я потому и обзавелся машиной (к архиву проще и дешевле было ездить на троллейбусе), что приплясывать в холод на остановке казалось мне невыносимо тяжким делом. (В теплое время на остановках можно было хотя бы с девушками флиртовать.) Моя заброшенная диссертация — следствие отсутствия склонности к методичной ежедневной работе. Само мое пребывание в стенах архива — следствие небывалого либерализма начальства. Потому я поехал в эту командировку, потому меня в нее и отправили. Как отпетого разгильдяя, который не посмеет отказаться… И вот сейчас я сидел в своем свежеприобретенном тарантасе, припаркованном на обочине недалеко от съезда к Горке и тупо ждал сумерек.

Ровда не блефовал: сразу за поворотом здесь дежурила милицейская машина. Я специально проскочил мимо по магистрали — проверил, при первом же удобном случае развернулся и теперь ждал на обочине. Машина у меня была другая, но постовой мог знать меня в лицо. Пока светло, до Горки мне не добраться. В августе темнеет около девяти вечера, ждать мне предстояло еще часа полтора.

С моего места мне была заметна отключенная мигалка на крыше милицейского «опеля», выглядывавшая в просвет придорожных кустов. Постовой, в свою очередь, меня видеть не мог — мешали те же кусты. Если бы вдруг на трассе появился какой-либо грузовик, снижающий скорость для поворота, я бы пристроился за ним: внимание постового всегда концентрируется на первой машине. Вторую он бы тоже заметил, но уже когда водителя рассматривать поздно. Как назло все грузовики на полной скорости пролетали мимо. Никому не надо было в эту забытую Богом Горку…

Я курил сигарету за сигаретой, ощущая во рту мерзкий вкус кислого табачного дыма. Месяц назад я клятвенно пообещал матери бросить, поэтому и приехал в Горку с пачкой сигарилл — слишком дорогих для государственного историка, чтобы смалить их одну за другой. Сейчас я истреблял фальшивое «мальборо», сделанное где-то в наших землях специально для таких вот идиотов, которые утром здоровому глотку свежего воздуха предпочитают надсадный кашель убитых легких…

Мигалка в просвете кустов внезапно задвигалась и исчезла. Я завел двигатель и тронулся. Если милицейский «опель» решил выбраться на магистраль, мне лучше двигаться, не привлекая внимания.

Но машина из-за кустов не показалась. Поравнявшись со съездом, я вообще не увидел ее на дороге — Ровда снял пост!

Я резко развернулся, проехал по встречной полосе, не обращая внимания на гудки машин, и свернул к Горке. Только перед самым городом сообразил: не стоит так гнать, пост, возможно, просто перенесли. К счастью, милицейской машины за железнодорожным шлагбаумом не оказалось, и я, крадучись, осторожно проехал по знакомым улицам.

…В этот раз Дуня встретила меня у ворот. И выражение лица у нее было еще хуже утреннего.

— Рита пропала, — сказала она сквозь слезы. — После того, как ты уехал. Люди видели, как к ней подошла какая-то женщина в голубом — похоже «монашка». И — все…

Я молча побежал к машине.

— В монастыре ее нет, — тараторила Дуня, семеня рядом, — Виталик с милицией все там обыскали. Сейчас ищут в других местах… Куда ты?

Я захлопнул дверцу прямо перед ее носом и визгом развернулся на пустынной улице. Мотор «эскорта» отчаянно заревел, разгоняя машину…

На площади перед монастырем стоял автобус, возле которого суетились какие-то женщины, затаскивая в салон вещи. Я схватил одну за плечо. Испуганно ойкнув, она обернулась. Это была уже знакомая мне круглолицая монашка, только одетая в обычное платье. Узнав меня, она заулыбалась.

— Что тут у вас происходит?

— Батюшка объявил, что монастырь закрывается, и велел всем уезжать. Вот, автобус пригнали. Некоторые девушки плачут, я — нет! — со значением сказала она и добавила: — Тут у нас целый день суматоха. После обеда приходила милиция, обыскала весь монастырь. Чего искали?.. — удивленно протянула она. — Говорят, какую-то девушку. Но наши все здесь…

— Веди меня к попадье!

— Ее второй день никто не видел.

— А отец Константин?

— Он у себя, заперся.

— Веди!

Она попыталась возразить, но я сильнее сжал ее плечо, и она подчинилась. Сейчас мне было не до сантиментов.

Мы поднялись на второй этаж и уже знакомым мне путем по длинному коридору прошли в правое крыло монастыря. Возле одной из дверей круглолицая остановилась.

— Дальше не пойду!

Я молча отодвинул ее в сторону.

Дверь была заперта изнутри, но стучаться я не собирался. От сильного удара каблуком по замку дверь хрустнула и, ощетинившись острыми щепками, приотворилась. Круглолицая ойкнула и зарысила прочь. От второго удара дверь распахнулась настежь.

Человек, бросившийся ко мне навстречу, был в обычной одежде, и это помогло: с облаченным в рясу я бы, наверное, не смог…

От удара в живот он только покачнулся: брюшной пресс у Костика оказался не поповским. Зато левый в печень прошел хорошо…

— Это тебе за особое послушание! Это — за Риту! Это — за апостолов!..

Я молотил его, не чувствуя боли в разбитых костяшках пальцев, и пришел в себя только, когда он сполз на пол. Я поднял грузное тело и прислонил к стене. Его пошатывало, но он стремился стоять сам. Из разбитой губы тоненькой струйкой сбегала на бритый подбородок (уже и бороду сбрил!) тоненькая темная стройка.

— Где Рита?

Он молчал. Только глаза смотрели с ненавистью. Без страха.

— Где Рита, сволочь?!

— Не знаю я никакой Риты! — сглотнув кровь, глухо ответил он. — Здесь милиция с прокуратурой были, все перевернули. Что вам от меня нужно? Я добровольно снимаю с себя сан, закрываю монастырь и уезжаю из Горки. Нет у меня ни вашей девушки, ни ваших апостолов.

— А где твоя рыжая Райка?!

— Вчера уехала. Бросила меня. Меня все бросили.

Он сердито убрал мои ослабшие руки и сплюнул на пол. На желто-коричневой краске расползлось большое темное пятно.

Я застыл в растерянности, не зная, что делать дальше. Ярость утихала, оставляя разочарование и боль.

— Твоя «монашка» подошла к ней у магазина и увела. Это случилось сегодня днем. Если Райка уехала, то «монашку» послал ты!

Он достал из кармана брюк платок, вытер кровь с подбородка. Внимательно посмотрел на красное пятно, расплывшееся по светлой ткани.

— Я закрыл монастырь сегодня утром, — сказал тихо, не поднимая глаз. — С той минуты каждая из насельниц вольна делать что угодно. Я не знаю, кто из них подходил к вашей подруге и подходил ли вообще. Может, ей Раиса велела это сделать, может кто другой. Меня следователь уже спрашивал об этом. Не знаю. И не хочу знать. Меня предали, меня заставили отказаться от моего служения, мне приказали выметаться отсюда… Теперь еще и избили. Чего вы еще от меня хотите? — крикнул он, глядя на меня с ненавистью. — Чтобы я повесился? — он показал на балку под потолком. — Не дождетесь! Самоубийство — великий грех, а у меня и так грехов…

Я молча стоял, не зная, что мне делать дальше.

— Оставьте меня! — раздраженно сказал он, направляясь к столу. — Вы сделали, что хотели, теперь можете уходить. Я не буду жаловаться. Господь велел прощать обиды…

Мне не понравилось, как он сказал последние слова. Это не был голос смиренного христианина.

— Кто написал заявление, что я обокрал монастырь?

— Меня заставили… — он увял. — Сказали, что так нужно. И я не писал, что вы украли видеокамеру — только, что она исчезла. После того, как вы побывали здесь ночью. Она, действительно, исчезла. А вы здесь были.

— Ты меня видел?

— Видел.

— Тебя же не было тогда в монастыре!

— Был.

— И где ты меня видел?

— Во… — начал было он и вдруг замялся. — Видел и все…

— Если я узнаю, что ты хоть каким боком причастен к исчезновению Риты… Хотя бы только причастен, — я задохнулся от нахлынувших чувств.

— Тогда вы меня сами повесите? — насмешливо спросил он.

Я шагнул вперед и замахнулся. Он даже не отшатнулся. Я опустил руку.

— Не повешу. Просто убью. Вот этим! — я показал ему кулак и, повернувшись, вышел.

…Я не помнил, как оказался на площади. Автобуса уже не было, легкий ветерок гонял по пыльному асфальту какие-то цветные обертки. С минуту я стоял отрешенно, я затем побрел к машине. Смеркалось, вокруг было ни души, и так же пусто и тоскливо было у меня внутри. Скорее машинально, чем осмысленно, я забрался в салон, повернул ключ в замке зажигания и медленно тронулся. Я катил по пустой улице ненавистной мне Горки, сам не зная, куда и зачем я еду.

Милицейский автомобиль выскочил из-за поворота мне навстречу и стремительно промчался мимо. Мне показалось, что рядом с водителем я разглядел подполковника Ровду, напряженно смотревшего вперед. На мой дряхлый «эскорт» никто не обратил внимания. Константин Жиров только прикидывался смиренным. Он позвонил дружку…

Я придавил подошвой педаль газа. Счет шел на минуты…

Дуня хотела идти перед машиной, но я велел ей забираться внутрь. Сумерки уже сгустились над Горкой, дорога была плохо видна, а включать фары я не хотел. Мы обогнули сад деда Трипуза и вползли в какой-то глухой проулок. Здесь, как было видно, давно никто не ездил — «эскорт» приминал перед собой бампером высокую траву. Сделав знак остановиться, Дуня выскочила наружу и, к моему удивлению, сдвинула как створку ворот целый пролет штакетника. Подчинясь ее знаку, я заехал за забор. Здесь тоже росла трава, но, по всему было видно, некогда был двор: высокие кусты и деревья росли вокруг этой площадки со всех сторон, правильно обрамляя просторный четырехугольник.

— Здесь дом стоял, — подтвердила Дуня мою догадку. — Еще мамин прадед жил. Потом дедушка другой построил, тот, где мы сейчас живем. А этот разобрали — сгнил…

Место было выбрано идеально: для того, чтобы отыскать меня здесь следовало прочесать сад деда Трипуза. Вряд ли у Ровды появится желание бросить на это половину своих бойцов. А из проулка машину не разглядеть — я поставил ее в углу старого двора.

— Мне остаться с тобой? — тихо спросила Дуня.

Я внимательно посмотрел на нее. Даже в тусклом лунном свете было видно, как она измучена.

— Иди отдохни. Позвонишь мне по сотовому, если что. Вот! — порывшись, я вытащил из барсетки визитку и протянул ей. — Здесь и код есть.

Внезапная мысль осенила меня.

— У Риты был сотовый телефон?

— Был, — подтвердила Дуня. — Я видела.

— Номер знаешь?

— Она не говорила.

Я едва не застонал. Конечно! Тары-бары-растабары… Танцевал, на руках носил, даже в постель одну лег. А самое элементарное — спросить у девушки телефон…

— Я пойду?

— Погоди!

Я достал из ящика с инструментом монтировку. Если здесь бродит эта зверюга…

Мы прошли обратным путем по проулку, затем по улице. Дуня испуганно жалась ко мне, и я, чтобы успокоить, обнял ее за плечи. Со стороны мы, наверное, смотрелись обычной парочкой влюбленных. Только девушка дрожала от страха, а в руках ухажера зачем-то была монтировка…

Во дворе деда Трипуза горел свет, и, заглянув за забор, я увидел за столом Виталика. Он молча встал, увидев нас.

— Вот! — протянул он женскую сумочку. — Нашли на берегу неподалеку от монастыря.

У меня, наверное, что-то случилось с лицом, потому что Виталик вдруг испуганно схватил меня за плечо.

— Нет, что ты! Тела нет. Только сумочка.

Он усадил меня на лавочку.

— Случайно нашли. Из-за телефона, — он достал из сумочки маленький аппаратик в аккуратном кожаном чехле. — Женщина одна проходила мимо, услышала: музыка играет… Рите звонил кто-то, настойчиво, поэтому и нашли. Мы потом посмотрели — один и тот же номер, вызовов шесть. Тоже сотовый, сейчас выясняют кто. Сумочку женщина принесла в милицию, а мы потом прочесали все вокруг. Ничего. Наверное, просто выбросили. Документы, деньги, ключи от машины — все на месте… Это не ограбление. Ее целенаправленно похитили.

— Если я был бы рядом!

— Успокойся! — Виталик положил мне руку на плечо. — Я знаю, что тебя Ровда вывез из города. Нам, к сожалению, поздно сообщили…

— Он и сейчас меня ищет.

— Ровда? — удивился он. — Он сидит дома под подпиской о невыезде. Завтра я предъявлю ему обвинение в превышении служебных полномочий. Ты ж ничего знаешь! — хлопнул он себя по лбу. — Вашу кассету еще вчера я показал шефу, а она переправила ее, куда следует. Тут еще в столице Горкой заинтересовались: позвонили нам, позвонили другим — велели оказывать тебе и Рите всевозможное содействие в поисках. Бросились вас искать, говорят: Ровда под конвоем вывез Акима из города. Как только доложили в столицу, его тут же сняли… Тогда и Риту стали искать…

— Никаких зацепок?

— Никаких, — вздохнул Виталик. — Продавщица в магазине видела, как к ней на улице подошла какая-то «монашка», они поговорили и ушли вдвоем. И больше никто и ничего. Мы обыскали монастырь, каждый уголок, потом дома наиболее ревностных прихожан, тех, кто постоянно был при отце Константине…

— Он уже не отец.

— Знаю. После того, как пошел этот натиск из столицы, его вызвали в районную администрацию и велели в течение суток выметаться из монастыря.

— Я его побил сегодня.

— Мне тоже хотелось… — вздохнул Виталик. — Но я при исполнении… Пойду, — он встал. — Все дороги из Горки перекрыты, ее не вывезут. Отдыхайте! Я уверен: Рита жива! Похитили сдуру и прячут где-то. После сегодняшнего тарарама испугаются и отпустят… Вот увидишь! Это же Горка, здесь маньяки не водятся…

«А дикие звери, что загрызают людей?» — хотел спросить я, но не стал. Дикие звери не имели никакого отношения к исчезновению Риты. И, слава Богу!

Невыносимая усталость вдруг навалилась на меня: я едва пожал протянутую Виталием руку. Затем встал и, едва волоча ноги, пошел в дом. В веранде я в изнеможении повалился на койку прямо в одежде. Последнее, что запомнилось: щелчок замка. Дуня запирала за нами дверь…

Четыре тени сновали в предрассветных сумерках у низкой стены. Двое замешивали раствор в больших деревянных корытах и подносили кирпичи, двое других быстро укладывали их в стену. Один из каменщиков, завершив ряд над кирпичным замком низкого, на уровне его пояса свода, отложил мастерок. Ополоснув руки в ведре с водой, он вытер их о чистую тряпицу, заткнутую за пояс. Снял фартук и подошел к грубо сбитым деревянным подмосткам в углу. Мгновение постоял над лежавшим на них длинным белым свертком, затем осторожно поднял его и понес к стене. Там, встав на колени, аккуратно уложил ношу в еще сырую кирпичную нишу. Но с коленей не встал. Так и остался.

Трое других каменщиков молча стояли рядом. Показавшийся из-за противоположного берега реки оранжевый краешек солнца прогнал сумерки, но внутри новостройки было по-прежнему сумрачно: тени от свежевозведенных и пока еще невысоких стен монастыря покрывали лица людей вуалью печали. Прошло несколько минут. Один из каменщиков, самый молодой и еще безусый, нервно оглянулся по сторонам.

— Совсем развиднелось, батька! Скоро Доминик приедет. Повадился каждое утро…

Тот, к кому были обращены эти слова, не отозвался. Только задавлено всхлипнул, перекрестился и встал.

— Закладывайте!

Трое каменщиков тоже перекрестились и взялись за мастерки. Старший артели, высокий, широкий в кости мужчина с наполовину седой бородой молча смотрел, как аккуратная кладка — шов в шов с остальной стеной, медленно скрывает нишу и то, что лежало сейчас в ней.

…Мелодичный цокот подкованных конских копыт прервал работу. Цокот утих, и внутрь новостройки вошел невысокий плотный молодой человек в богатом кунтуше и высоких сапогах.

— Уже работаете? Добже! — весело сказал он и подошел к сгрудившимся у стены каменщикам. — И стена поднялась со вчерашнего…

Он ковырнул пальцем свежий раствор в шве между кирпичами.

— Не поползет, как у прежних?

— Нет, — коротко отозвался седобородый. — Они фундамент поленились как следует сделать, вот стена и ползла. Мы его укрепили. На века. Только денег на хороший раствор надо бы больше. На простом стены долго не простоят.

— А сколько простоят? — сощурился вошедший.

— Лет сто.

— А вы сколько жить собираетесь?

— Монастырь строим, пан Доминик…

— Скажите спасибо, что граф Чишкевич, католик, дал денег на монастырь схизматиков. Сколько дал, столько и дал, — с хитроватой усмешкой ответил Доминик и прикрикнул: — Что стоите? Работайте!

Однако каменщики не подчинились, и Доминик, насупившись, подошел ближе. Трое молодых мастеровых, двое уже возмужавших, с усами, и самый юный угрюмо стояли, заслонив своими спинами нишу. Доминик бесцеремонно раздвинул их и заглянул за невысокую кирпичную перегородку.

— Что это?

Он попытался достать сверток рукой, но седобородый глава артели бесцеремонно оттеснил любопытного в сторону.

— Не трогай! Это дочка моя, Ульяна. Хороним.

Доминик возмущенно сверкнул глазами и вдруг захохотал.

— Ты… Ты хоронишь свою дочь в стене храма? Как графиню? На кладбище места не нашлось?

— Не нашлось, — угрюмо ответил седобородый. — Поп не разрешил.

— Самоубийца? — сощурился Доминик.

— От любви умерла. Вместе с женихом. Родители его не хотели, чтобы он ее брал, они богатые, поэтому сказали, что ведьма… Она не ведьма! Она моя дочка. И раз попы не захотели над ней один раз помолиться, будут молиться теперь каждый день!

Доминик снова хохотнул, но, поймав взгляд седобородого, утих.

— Вот будет храм у схизматиков! Рассказать кому…

Он двинулся к выходу. Но седобородый преградил ему дорогу.

— Пусти! — возмутился Доминик.

— Побожись, что никому не скажешь.

— Да ты!.. Ты, хлоп, смеешь мне?…

Но седобородый остался на месте. Трое других каменщиков подошли и встали рядом. Один как бы невзначай прихватил по пути из корыта, где мешали раствор, лопату.

— Божись! — сердито сказал седобородый. — Помолись по-вашему. И крест целуй!

Доминик затравленно оглянулся по сторонам, затем бросил взгляд на незакрытую еще кирпичной кладкой нишу и перекрестился слева направо ладонью.

— Патер ностер… — забормотал тихо, затем вытащил из-под высокого воротника золотой крест на витой цепочке и коснулся его губами.

— Все?

Седобородый молча освободил дорогу. У ворот новостройки Доминик обернулся. Четверо каменщиков мрачно смотрели на него.

— Тебя как зовут?

— Микифор Бабоед! — отозвался седобородый. — А это сыны мои: Микифор, Микита и Микола.

— Я запомню! — прошипел Доминик и шмыгнул в проем…

— Аким! Аким!..

Я вскочил. Дуня стояла перед кроватью, глядя на меня встревоженными глазами.

— Там пришли…

Я посмотрел ей через плечо. На пороге веранды стоял невысокий крепкого сложения мужчина. Круглое лицо, чуть тронутые сединой красивые волнистые волосы, маленькая бородка… Он бросил сумку, которую держал в руке, на пол и шагнул ближе.

— Меня зовут Кузьма Телюк, — сказал он звучным голосом. — Нашел вот… — и добавил, кусая губы: — Ну что, наломали дров?..

Господи! Как же все это рассказать…

Год миновал после той страшной ночи, но ничего не забылось и не изгладилось: как будто не просто отложилось в памяти, а запечатлено как в камне. Можно даже потрогать эти письмена, явственно ощутив каждую шероховатость, оставленную резцом. Только трогать не хочется…

В детстве мне часто снилось, что я живу в маленьком деревянном домике на берегу быстрой реки. Одинокое старое дерево сразу за оградой низко склоняется над водой, купая в ней свои ветви. Вот я перебираюсь с берега на этот ствол, ступая босыми ногами по шершавой коре, сажусь на середине и опускаю ноги в реку. Теплый поток мягко толкает меня в пятки, журчит вокруг них, выталкивая ступни из воды. Мне щекотно и приятно, я снова и снова погружаю ноги в воду…

Сон этот был настолько ярким и зримым: наполненным красками, звуками и ощущениями, что наутро я просыпался в полной уверенности, что сейчас подбегу к окну и увижу там свое дерево. Но за окном маячил облезлый бетонный забор воинской части, и не было никакой реки. А я полдня проводил в странной раздвоенности, не понимая, который из миров более реален? Тот, который я вижу сейчас, или тот, из которого я вернулся?..

Нечто подобное и сейчас. Я все помню: шершавую грубость обдирающих ладони кирпичей, тяжесть безжизненного тела Риты, сырой запах свежей крови и сдавленный хрип раненого волка за моим затылком… Все это заставляет меня поверить в реальность случившегося. Но разум сопротивляется. Мне хочется, как в детстве, подбежать к окну и увидеть облезлый бетонный забор. Сейчас я хочу видеть забор…

…Мы выехали через полчаса. Почти все это время Кузьма проговорил с дедом Трипузом. Они вообще вели себя странно. Разбуженный Дуней, дед вышел в веранду, и с минуту оба стояли молча, разглядывая друг друга. Затем одновременно сделали шаг навстречу и обнялись, как близкие родственники. Дед увел Кузьму в горницу, и там они, как я мог видеть через полуоткрытые двери, долго разговаривали. Причем, больше говорил дед. Он, словно адъютант, докладывал обстановку старшему по званию, а Кузьма внимал, наклонив голову. Я и не представлял, что дед может быть таким разговорчивым.

Закончив доклад, дед Трипуз достал из шкафа тяжелый сверток. В нем были ножи. Странные, словно предназначенные для метания: внизу рукояток, напротив основного, торчали лезвия поменьше. Кузьма отложил несколько ножей в сторону, остальные завернул обратно в тряпицу и сунул за пазуху. Во дворе дед Трипуз отвел меня в сторонку.

— Привези его. Обязательно! — кивнул он в сторону Кузьмы.

Просьба была странная, но я кивнул. Не страннее ножей за пазухой Кузьмы…

В путь мы отправились на «бээмвэ» Риты — за моим драндулетом идти было далеко, а ключи от машины Виталик вместе с сумочкой оставил у нас: настолько был уверен, что Рита уже завтра вернется живой и невредимой. Кузьма этой уверенности не разделял. В машину он сел мрачный.

— Я все знаю, — пресек он мою попытку рассказать о событиях последних дней. — Рита каждый день писала отчет и высылала его на наш домашний компьютер. Вместе с диктофонными записями. Наверное, опасалась, что их могут отобрать, — вздохнул он. — А у меня на конференции был ноутбук с доступом в Интернет. Любопытства ради зашел в свой почтовый ящик, вижу… Стал читать… Мне следовало приехать, когда узнал, что вас обстреляли, — оглянулся он на разбитое заднее стекло, — но в тот день было пленарное заседание и мое выступление… — он помолчал. — Я стал звонить ей на сотовый еще из аэропорта… Когда не ответила, нанял такси до Горки. Дорогой тоже звонил…

«Зачем же ты бросил ее одну?» — хотел спросить я, но не стал: сейчас это было не к месту.

Мы тихо ехали по пустынным улицам Горки. Нигде не было ни души, совсем никого. Даже в таких городках, как Горка, всегда найдется пара-другая гуляк, шатающихся заполночь. Сейчас не было. Город словно вымер. Дома вдоль улицы зловеще чернели черными проемами окон, даже уличные фонари не горели. Только огромный бледный диск полной луны висел над крышами домов, заливая притихший город своим зыбким неживым светом…

Мы остановились у небольшого аккуратного домика из белого кирпича на окраинной улице. Ограда вокруг домика тоже была не по-местному аккуратной, в палисаднике росли цветы. В окнах горел свет — наверное, это был единственный дом в Горке, где еще не спали.

Кузьма решительно открыл калитку и нажал кнопку звонка.

— Кто ест? — спросил из-за двери звонкий мужской голос.

— Нех бендзе похвалены Езус Христос! — откликнулся Кузьма.

— Проше, — ответили за дверью и залязгали замком…

Внутри я с любопытством разглядел хозяина. На вид ему было столько же, сколько мне; высокий, худой, лицо бледное. Последнее, возможно, казалось из-за одежды: настоятель костела Святой Магдалины отец Веслав был одет в черную рубашку и такие же черные брюки. Он проводил нас в зал, где Кузьма без долгих церемоний сел за стол и выставил плоскую бутылку виски. Ксендз, будто именно за тем он и ждал гостей, без слов достал из секции три толстостенных стакана. Кузьма разлил, мы молча выпили. Мне мучительно захотелось курить, но я сдержался: с портрета на стене на меня хмуро смотрел лысый мужик в монашеской одежде, неподалеку висел большой крест, а под ним на столике, сложив руки, стояла фарфоровая Божья Матерь.

— Мне нужен план монастыря, пан Веслав, — сказал Кузьма. — Срочно.

— План?

— Схема, карта — не знаю, что у вас есть. С обозначением всех потайных помещений подземелья.

— Нема плана! — развел руками ксендз. — Кто пану сказал, что маю?

Кузьма помрачнел. Отец Веслав сощурился:

— Пана зовут Кузьма Телюк? Тот пан, что нашел Грааль и отвез его еретикам, вместо того, чтобы вернуть апостольской церкви? Сейчас пан ищет сокровища? Для кого?

— Откуда знаешь? Мое имя нигде не публиковали.

— Интернет… Отчет о конференции. Знам пана.

— А я думал: фотографируют на память, — усмехнулся Кузьма. Встал и подошел к портрету на стене. Несколько секунд рассматривал.

— Я тоже «знам пана», — сказал, не оборачиваясь, — и тоже посредством Интернета. Позволю себе спросить: что делает в этой глуши выпускник Папского григорианского университета, этой кузницы ватиканских епископов? Зачем Веслав Готен-Капский, потомок боковой ветви славного («чатри гжеба»!), рода магнатов Чишкевичей, будущий блестящий католический прелат, приехал в Горку?..

Я едва не подпрыгнул, услышав полную фамилию ксендза. А мы со Стасом мучились… Мои предки тоже когда-то убрали половинку фамилии, чтобы замаскироваться…

На лицо отца Веслава сейчас лучше было не смотреть. А Кузьма продолжал:

— Что ж вы, святой отец, только портретик основателя ордена, Игнатия Лойолы вывесили? А где тридцать третий генеральный настоятель Общества Иисуса, или, для краткости, генерал Питер Ханс Кольвенбах? Каким ветром занесло иезуита в тихую провинцию, в то время как орден отважно покоряет ранее не паханные католической церковью просторы Сибири? Если Общество основано «для служения единому Богу и Его Церкви под водительством Христова Викария на земле», что привело сюда его священника?

Кузьма вернулся к столу.

— Вот что, пан Веслав! Тебя мама в детстве как звала: Весю? Ты, Весю, мне турусы не разводи. План у тебя есть, не может не быть. А я сюда не за вашими сокровищами приехал. Я сокровищ не ищу, мне и Грааль подбросили. С ним потом столько беды было!.. У меня здесь похитили жену, женщину, которую я люблю больше своей жизни, и спрятали где-то в монастыре. Если для того, чтобы ее найти, мне понадобится взорвать этот чертов монастырь, я это сделаю. Понял! — грохнул он кулаком по столу. Стакан ксендза подпрыгнул и опрокинулся. — И мне плевать, что ты там прячешь!..

Ксендз трясущимися руками поставил стакан обратно.

— Чекам, пан, чекам!

Он выскочил из комнаты и почти тут же появился обратно, прижимая к груди бумаги.

— Але, пан… Я хтяв бы зобачить…

— Хочешь — увидишь. Собирайся!

Ксендз бросил бумаги на стол и убежал. Кузьма развернул. Я встал рядом.

— Вот и план! А говорил: «не мам», — передразнил Кузьма и указал мне на штамп в углу большой ксерокопии. Я кивнул: снова библиотека Ватикана. — А это что? — он развернул еще одну копию и пробежал ее глазами. Подал мне. Я, едва бросив взгляд на старинные завитушки быстрого почерка, сунул бумагу за пазуху. Затем спрятал руки в карман — в комнате появился отец Веслав с сумкой. У меня чесались кулаки врезать этой святой невинности…

Вокруг монастыря, как и на улицах города, было пустынно. Мне не понадобилось даже ковырять замок храма отверткой — дверь оказалась приоткрытой. Уже привычным путем мы поднялись на второй этаж, прошли коридорами. В ночной тишине гулко отдавались наши торопливые шаги — в этот раз никто ни от кого не таился. От стылой тишины покинутого людьми здания было не по себе, и я с трудом унял холодные мурашки, побежавшие по телу.

По знакомой лестнице мы спустились в подвал. Дверь в него также болталась на петлях, что было кстати — ключи остались в сумочке Риты, про них я просто забыл. В подвале ксендз достал из сумки большой фонарь. Его мощный луч (куда там нашим маленьким!) выхватил из темноты кирпичные стены, низкий каменный свод, ниши вдоль правой стены… Это был все тот же подвал, в котором мы с Ритой и Дуней бродили две ночи тому, но что-то в нем сейчас было не так. Я забрал фонарь у отца Веслава, медленно прошелся мощным лучом по стенам и сводам, но так и не понял, почему меня посетило такое ощущение.

Кузьма пошарил лучиком по стене, нашел включатель, щелкнул. Свет не загорелся — наверное, электричество отключили во всем здании.

— Показывай! — повернулся Кузьма ко мне.

Мы повторили путь, которым шли в ту ночь. Только медленно. У каждого поворота коридора Кузьма сверялся с планом. Он не только осматривал пустые углы и тупички, но время от времени простукивал стены здоровенным гвоздодером, который, как и ножи (Кузьма переложил их в машине), оказался у него в сумке. Когда мы поднялись в комнату, где прятали апостолов (решетка ее также оказалась незапертой), он сдвинул в сторону все еще валявшиеся здесь ветхие рогожи, и простучал пол. Везде звук был чистый, однотонный — потайных пустот не обнаруживалось.

Когда мы вернулись обратно в сводчатый подвальный зал, Кузьма без слов вернул бумагу ксендзу.

— Я и предполагал, что потайных комнат на строительном плане не будет, — пояснил, доставая сигареты. — Но все-таки надежда была.

— Может, здесь их и нет? — спросил я.

— Есть! — коротко отозвался Кузьма, пыхнув дымком. — Не может не быть. Не мне объяснять историку, что такое семнадцатый век на этой земле и почему тогда даже храмы-крепости строили. Здесь не только тайные комнаты, здесь и подземный ход к реке обязательно должен быть. Ход, конечно, давно обвалился, — заключил он, ожесточенно затягиваясь, — а вот нечто вроде склепа…

Бросив окурок, он забрал у безропотного ксендза его фонарь и двинулся прежним маршрутом, в этот раз внимательно осматривая не только стены, но и пол с потолками. В одном из коридоров он вдруг остановился, светя вниз. Присел. И движением руки подозвал меня.

— Скажи, историк, — спросил, снова называя меня по профессии (в другое время это дорого бы ему стоило!), — для чего в полу подвала монастыря эта канавка?

Я глянул через его плечо. Канавка имела форму дуги и была полукруглой в сечении. Не глубокая.

— Может, дренаж? Для стока избытка влаги.

— Ага! — весело отозвался Кузьма, вставая. — Поэтому ее и закруглили. Чтобы воде было веселее стекать.

Он пошарил лучом фонаря по стенам и высветил круглое металлическое кольцо, вделанное в кирпич. Взялся за него.

— Помоги, Аким!

Вдвоем мы, что было сил, потянули кольцо на себя, и оно вдруг поддалось! Послышался тяжелый скрип камня о камень, и стена перед нами вдруг начала раскрываться, показав на срезе кирпичную кладку, схваченную железными скрепами. Нижний край каменной створки полз по самому полу, и я сразу понял, откуда там канавка: древний мастер использовал гениально простой метод для открытия тяжелой каменной двери — подложил под нижний край каменный шар для качения.

Луч фонаря упал в разверстый проем, и я отшатнулся: из темноты на меня смотрело строгое бородатое лицо. Фонарь в руке Кузьмы поплыл в сторону: в пятне света одно за другим стали возникать лица — суровые, вопрошающие, молящие… Сложенные на груди и воздетые в молитве руки; руки с зажатыми в них свитками, ключами; руки, поднятые для благословения…

— Пан Езус!

Бесцеремонно растолкав нас, ксендз протиснулся внутрь и побежал вдоль ряда статуй.

— Свенты Пётра, свенты Матей, свенты Павел, свенты Ян…

Он гладил их по рукам и лицам, целовал и смеялся. Затем бухнулся на колени и, размашисто перекрестившись ладонью, забормотал молитву. Мы молча вошли следом. Потайная комната оказалась узкой и длинной. Чуть ли не во всю ее длину стояли у стены двенадцать фигур: бородатые лица (только одно оказалось без растительности), лохматые и лысые головы… Позолота на лицах и одежде тускло блестела. Я не удержался и потрогал ближайшую статую — она оказалась гладкой и теплой. Тогда я обхватил ее и попытался приподнять: статуя поддалась удивительно легко. Несмотря на неподходящий момент, я едва не рассмеялся — дерево! Они все-таки оказались деревянными!..

Ксендз, закончив молиться, вскочил на ноги и вдруг схватил ближайшую статую и аккуратно уложил ее на пол, лицом к верху. Глянул на основание.

— Ниц нема!

Он бежал вдоль строя, укладывая статуи на пол одна за другой.

— Ниц нема! Ниц нема!..

Кузьма присел возле одной из поваленных статуй, посветил фонариком в основание. Луч выхватил широкое круглое отверстие, сделанное, видно, для облегчения веса скульптуры. Или для закрепления ее на более прочном основании… Ай, да Доминик! Это, конечно же, придумал Доминик: спрятать сокровища внутрь деревянных статуй. Все ведь и так были уверены, что они из золота и серебра… Кто-то не только нашел статуи, но и разгадал их секрет: в комнате не было ничего, кроме деревянных апостолов.

Кузьма встал и пошел вдоль ряда поваленных статуй, осторожно переступая через них и тщательно высвечивая лучом фонаря оголившуюся стену. Несколько раз он останавливался и простукивал кирпичную кладку своим гвоздодером. Кирпич отзывался знакомым звуком — пустот за ним не обнаруживалось. Закончив, Кузьма подошел ко мне и трясущимися руками достал из кармана сигареты.

— Здесь ее тоже нет!

Я очнулся. Чтобы ни случилось, мы пришли сюда не за сокровищами.

— Может, есть еще одна потайная комната?

Он жадно затянулся и замотал головой:

— Желобка на полу больше нигде.

— А если Рита вообще не в монастыре?

— Здесь! — сказал, выдохнув дым. — Я знаю.

«Откуда?» — хотел спросить я, но промолчал. Закурил. Никотин ударил в мою очумевшую голову, одурманенную недавней выпивкой, все вокруг на мгновение поплыло. Вдруг привиделось: недостроенная стена, трое каменщиков, торопливо закладывающие полукруглую нишу кирпичами…

— Не замуровали же ее здесь!

— Что?

Он схватил меня за руку, больно сжал. И вдруг, отшвырнув в сторону сигарету, выбежал в коридор. Я, мгновенно сообразив, ринулся следом.

В сводчатом зале мы остановились, полосуя лучами фонарей кирпичные стены. И я вдруг понял, что мне показалось здесь странным. Той ночью, два дня назад, ниши были на обеих стенах. Симметричные…

— Сюда!

Я подбежал к левой стене.

— Здесь!

Кузьма провел пальцами по шву между кирпичами.

— Свежая…

Несколькими резкими ударами гвоздодера он выбил внутрь ниши верхний кирпич, затем крюком инструмента стал сбрасывать остальные на пол подвала перед собой. Как только отверстие стало шире, я стал помогать. Шершавые кирпичи больно обдирали руки, но сейчас было не до того. Откуда-то из темноты возник пан Веслав и стал тоже выламывать кирпичи… В подвале стоял грохот, пыль плясала в воздухе, оседая на наших потных лицах, а мы все бросали и бросали кирпичи на пол…

В нише стояли мешки. Высокие, узкие, пошитые из почерневшей от времени толстой кожи. Мы с Кузьмой выволокли на свет ближайший, Кузьма дрожащими руками распахнул горловину.

— Что это?

Я осторожно взял из его ладони гладкий желтый кружок. Подсветил фонариком.

— Златник Владимира Святославовича, больше известного как Красное Солнышко. Равноапостольного крестителя Руси.

— Редкая монета?

— В специальной литературе описано одиннадцать экземпляров, фактически их всего шесть и все в Эрмитаже. Самый подделываемый в СНГ раритет.

— Дорогая?

— Даже трудно оценить. Два года назад сребренник Владимира (их известно свыше четырехсот) российский музей купил за четыре тысячи долларов.

— А это? — протянул он мне еще один кружок.

— Византийская номисма. Золотой иперпир Алексея Комнина. Это не такая дорогая.

— Нумизматическая коллекция, — Кузьма ссыпал монеты обратно.

Мы вытащили из ниши все двенадцать тяжелых кожаных мешков. Ксендз деятельно помогал нам. В мешках были монеты: золотые — английские нобли, португалы, различные дукаты; серебряные (их было гораздо больше) — талеры, гульдены, двойные талеры и половинные. В части мешков оказалась столовая посуда, золотая и серебряная; большие блюда, не влезавшие в узкие мешки, были скручены трубкой… Попадались кубки — золотые и серебряные, усыпанные драгоценными камнями пряжки туфель, подвески. В трех мешках оказалось оружие. Холодное: шпаги и сабли в дорогих ножнах и с рукоятками, усыпанными камнями; огнестрельное: отделанные золотом и серебром кремневые пистолеты. Сокровища магнатов Чишкевичей. Того, чтобы мы боялись увидеть, в мешках не оказалось.

Окинув ошалевшим взглядом устроенный нами развал, Кузьма торопливо пошел вдоль стены, подсвечивая себе фонарем и постукивая гвоздодером. Когда кирпич отозвался глухим звуком, присел и стал внимательно изучать кладку. И вдруг ожесточенно ударил в нее стальным крюком. Я кинулся на помощь…

Снова в подвале стояли грохот и пыль, кирпичи летели во все стороны. Когда щель в перегородке, скрывавшей нишу, стала настолько большой, чтобы в нее можно было просунуть голову, Кузьма поднял с пола фонарь и заглянул внутрь. Отшатнувшись, отбросил гвоздодер и стал, как и я, выламывать кирпичи голыми руками.

Мы работали вдвоем: ксендз все еще возился у мешков. В очередной бросив на него сердитый взгляд, я заметил, как он торопливо прячет в свою сумку какой-то длинный кожаный футляр.

— То не злато, пан, то не злато! — замахал он руками, увидев мое лицо. — Паперы. Только паперы…

Подскочив к нам, он стал помогать, торопливо отбрасывая в сторону кирпичи. Когда перегородка опустилась ниже колен, Кузьма нырнул в нишу. Неуклюже попятился, вытаскивая наружу что-то большое. Выпрямился и повернулся к нам.

…Голова Риты безжизненно свисала вниз, кисти рук болтались у колен Кузьмы. Бросив взгляд на усыпанный кирпичами пол, Кузьма прислонился спиной к стене и медленно сполз вдоль нее, устроив тело на коленях. Осторожно взял Риту за плечи и прижал к себе. Бережно погладил по голове.

— Воробышек…

Я отвел взгляд. Отец Веслав тоже смотрел в сторону, мелко крестясь. Кузьма что-то бормотал у меня за спиной, и, оглянувшись, я увидел, как он целует Риту в лоб, глаза и щеки. Глаза у меня защипало — наверное, от стоявшей в воздухе пыли. Я пошел к лестнице.

— Она жива, Аким! Она жива…

Я обернулся. Кузьма, неловко согнувшись, сидел, приложив ухо к груди Риты. Счастливо улыбнулся мне.

— Дышит! Просто без сознания.

Он поднялся, не выпуская тело из рук.

— Аким! — он кивнул в сторону ниши. — Там еще…

Еще вытаскивая тело наружу, я понял, что здесь мы опоздали — тело в моих руках было холодным и окостеневшим. Поэтому, вытащив его на свет, я торопливо уложил труп на пол…

Глаза рыжей попадьи были закрыты, словно она спала, но нижняя челюсть обвисла, приоткрыв черную щель рта.

— Патер ностер… — послышалась сверху.

Я поднял голову. Ксендз, крестясь ладонью, громко читал молитву. Я развязал узел платка под подбородком попадьи, придерживая ее голову, осторожно снял его и накрыл безжизненное лицо. И разорванную до позвоночника шею… Рыжая Раиса из деревни Прилеповка оставила не только своего Константина. И кто бы чего не говорил о ней прежде…

— Идем! — услышал я над собой голос Кузьмы. — Больше тут нечего делать.

Ответить ему я не успел. Громовое рычание сотрясло стены подвала…

У лестницы, преграждая нам путь, стоял зверь. Огромный, черный, с рыжими подпалинами на боках. Волк… Нет, волки не бывают такими большими. Собака? Откуда в Горке такая зверюга?..

Глаза зверя бешено блеснули в луче фонаря. Он снова раскатисто зарычал, показывая длинные желтые клыки.

— Пан Езус!

Я оглянулся. Ксендз черной птицей метнулся к мешкам и закопошился у них. Через мгновение в руках его появилась шпага. Ловким движением выхватив ее из ножен, отец Веслав стал в позицию. Позади нас.

У лестницы снова зарычали. Я повернулся к зверю, и в этот момент он прыгнул. И тут же, с размаху натолкнувшись на невидимое препятствие между нами, с визгом упал на пол.

— Держи его, Аким! Держи!..

Кузьма подал мне Риту на руки, и метнулся к стене. Боковым зрением я видел, как он выхватил из сумки знакомый сверток с ножами и почему-то стал втыкать их короткими лезвиями в щели пола. Низкий заборчик из ряда хищно торчащих кверху больших черных лезвий вырос в мгновение ока.

«Неужели он думает так остановить зверя?» — подумал я, холодея от мысли, что разум Кузьмы не выдержал пережитого.

— Держи его! Держи…

«Почему его, а не ее»? — снова подумал я, скосив взгляд. Кузьма торопливо срывал с себя одежду. Я оказался прав. Держа Риту на руках, я один стоял перед бесновавшимся передо мной зверем. Ксендз со шпагой храбро оборонял мою спину, а рядом раздевался съехавший с разума Кузьма.

Несколько раз безрезультатно бросившись на невидимую перегородку, черный зверь встал на задние лапы, словно проверяя ее высоту. Таким он показался еще больше — почти с меня ростом. Убедившись в непреодолимости преграды, зверь пошел вдоль нее, через шаг пробуя ее то лапой, то зубами. Время от времени он зло порыкивал. Пройдя от одной стены подвала к другой, зверь вернулся в центр, сел и пристально уставился на меня. Пасть его была полуоткрыта, густая белая слюна стекала по черной нижней губе и капала на пол…

Я вдруг почувствовал, как меня повело. Непонятная слабость охватила все тело, глаза стали закрываться сами собой. Я пошатнулся.

— Еще секунду, Аким!

Сбоку зашлепали ноги. Боковым зрением я увидел, как Кузьма, разбежавшись, прыгает вверх и прямо над ножами переворачивается в воздухе. Закрыл глаза. Но вместо удара тяжелого тела о пол рядом послышался легкий шорох. Я открыл глаза — слева от меня стоял волк…

Он был куда меньше сидевшего впереди черного зверя и серый. В боковом свете мощного фонаря, хорошо была видна его густая с проседью шерсть, поблескивавшая, когда волк переступал с лапы на лапу. На задних лапах волка болтались приспущенные черные носки. Стряхивая их, он подрыгал одной задней лапой, затем другой…

— Пан Езус! — выдохнули сзади.

Волк глухо зарычал. Черный зверь вскочил и ответил ему тем же. В следующее мгновение волк пулей рванулся вперед и вцепился черному в холку…

Черно-серый клубок катался по полу подвала, оглашая его рычанием и визгом. Кирпичи и клочья шерсти летели во все стороны. Я оглянулся. Ксендз, бросив шпагу, стоял на коленях, молясь. А передо мной по-прежнему дико рычала и визжала страшная битва. Время от времени клубок распадался надвое, оба зверя вставали друг перед другом, дико рыча, и в следующее мгновение снова стремительно сплетались в визжащий клубок…

Постепенно схватка стала смещаться к лестнице, куда не доставал свет фонаря. Черный зверь теснил серого. Потом я услышал отчаянный визг — и визг захлебнулся. Клубок из двух теней распался. Одна осталась лежать на полу, вторая потихоньку затрусила к нам. Вот она вступила в луч фонаря…

От лестницы к нам, не спеша, шел черный зверь! Поймав мой взгляд, он басовито рыкнул. Не осознавая, я стал отступать назад. Скоро только заборчик из торчащих кверху лезвиями ножей разделяла нас.

Зверь раскатисто зарычал, показывая клыки, и, сжавшись пружиной, прыгнул. Я увидел прямо перед собой налитые кровью глаза, раскрытую пасть… И в следующий момент непроницаемая прозрачная стена встала между нами. Зверь, врезавшись в нее, как-то по-собачьи взвизгнул и упал на пол. Боком. Прямо на торчавшие из пола ножи…

Я услышал противный хруст — сталь раздирала живую плоть, затем подвал огласил отчаянный рев. Черный зверь вскочил на лапы — все три ножа, вонзившись по самые рукоятки, торчали у него в боку. Зверь сделал по направлению ко мне шаг, другой… Третий у него не получился. Зашатавшись, зверь поднял вверх тяжелую морду. Мерзкий вой заполонил подвал, забивая уши, — и оборвался. Огромная черная туша с торчащими из нее рукоятками ножей лежала передо мной. У раскрытой пасти сначала появилась, потом начала все увеличиваться темная лужица…

Легкая тень прошмыгнула мимо, по лестнице застучали ботинки. Храбрый защитник моей спины оставил пост, не забыв прихватить свою сумку. Хорошо, хоть фонарь не забрал…

Я сел на пол, все также сжимая в руках безжизненное тело Риты. Оно вдруг показалось невероятно тяжелым. Меня трясло.

Что-то смутно различимое зашевелилось у лестницы. Потом возникла тень и какими-то странными зигзагами двинулась вперед. Я молча смотрел, как серый волк возник в широком луче фонаря, и, сильно припадая на левую лапу, идет к нам. После каждого его шага на пол срывались темные капли, а вся шерсть на левом боку слиплась от мокрого.

Подойдя вплотную, волк в упор посмотрел мне в глаза. «Чего тебе?» — хотел спросить я, но слова засохли в горле. Волк жалобно заскулил и лег. Лизнул Риту в бесчувственную щеку.

Я покрепче перехватил безжизненное тело. Надо было идти…

Света оставшегося в подвале фонаря мне хватило, чтобы подняться по лестнице. Но в коридоре монастыря стояла кромешная темнота, и я шел почти на ощупь. Руки онемели от тяжести, и я переложил тело поудобнее. Теперь голова Риты лежала у меня на плече. Я нес ее, как несколько дней назад, но тогда она обнимала меня за шею, и было легче. Сейчас же я только ощущал у себя на шее ее слабое дыхание, и это было единственным, что выдавало не угасшую в ней жизнь. Следовало спешить, но я не мог идти быстрее. Если бы я сейчас упал, подняться не хватило бы сил.

Волк хромал следом; я не видел его, но чувствовал, что он рядом. Так, вдвоем, мы прошли длинным коридором, осторожно спустились по лестнице и вышли наружу.

Полная луна все также заливала своим безжизненным светом площадь перед монастырем. Никого. Ксендз исчез, а вместе с ним — и надежда на помощь. Я хотел выругаться, но не стал — следовало беречь силы.

Дверь машины я открыл едва ли не зубами. Последним напряжением сил уложил Риту на сидение и обессилено опустился прямо на асфальт. Волк тоже сел. Из широко открытой пасти его свешивался длинный язык, он запалено дышал. Тоненькая темная струйка сбегала по его лапе, образуя еле различимое на асфальте пятно.

Сколько мы так просидели, я не знаю. Внезапно волк поднял голову к луне и завыл, оглашая ночную тишину жалобными звуками. Я встал. Пристегнул Риту к сиденью ремнем. Затем, вращая ручку, опустил спинку его почти горизонтально — при резком торможении она могла удариться.

Водительскую дверь я открыл резче, чем следовало, и в открывшийся проем сразу же шмыгнул волк. Он проскользнул на задний диван и свернулся там клубком. Я не стал его прогонять. Не до того.

Мы снова медленно ехали по улицам вымершей Горки, и я напряженно всматривался вперед: глаза у меня слезились, перед взором плыли и убегали разноцветные пятна. Волк позади вдруг сел, и я явственно услыхал за своим затылком его хриплое дыхание. Меня это раздражало. Я хотел было двинуть его локтем, но не стал — побоялся, что не удержу руль.

Он словно почувствовал: вдруг заскулил и положил морду на плечо Риты. Боковым зрением я видел, как он, поскуливая, лижет ее щеку. Кровь из разорванного в драке волчьего плеча сбегала на белую блузку Риты, расплываясь на ней темным пятном. Я явственно ощущал запах крови — тяжелый, сырой. Мне, наверное, следовало отогнать волка от Риты. Но сейчас я не мог тратиться на это…

Я не помнил, как мы пересекли город, спустились по косогору к мосту и въехали на главную улицу Заречья. Дома с черными окнами тихо проплывали мимо, ровно гудел мотор машины, рядом поскуливал раненый волк, и я едва удерживался от желания закрыть глаза.

К счастью, во дворе деда Трипуза горела лампочка; увидев желтое пятно впереди, я взбодрился. Нас, видимо, ждали. Едва свет от фар «бээмвэ» полоснул по крыше дома Трипуза, створки ворот поползли в стороны. Я плавно зарулил в широкий проем, и, заглушив мотор, уткнулся лицом в руль.

Сквозь стоявший в ушах гул я услышал, как открываются двери машины, раздался чей-то испуганный крик и быстрый разговор. Кто-то тронул меня за плечо. Я поднял голову. Перед раскрытой дверью стоял дед Трипуз. Он молча сделал знак выходить.

Путаясь ногами в дверном проеме, я выбрался наружу. И только сейчас заметил Дуню. Она смотрела на меня широко открытыми глазами, и вдруг бросилась навстречу. Но дед движением руки остановил ее.

Я медленно обошел машину, открыл пассажирскую дверь. Осторожно отстегнул ремни и поднял спинку сиденья. Присев, подсунул руки под неподвижное тело и, сделав усилие, вытащил Риту наружу. Волк тут же сиганул следом.

Я хотел отнести ее в дом, но дед молча указал в сторону бани. Нетвердо ступая, я понес Риту туда. За первыми же деревьями свет лампочки во дворе иссяк, и я с минуту стоял, привыкая к темноте. Вскоре знакомая тропинка между яблонями отчетливо проступила в лунном свете, я двинулся вперед. Позади доносились легкие шаги и хриплое дыхание — волк трусил следом.

…Что-то странное виднелось в траве у самой бани, и я невольно замедлил шаг. Присмотрелся. Это были ножи. Черные длинные лезвия торчали земли, совсем как недавно в полу подвала, отбрасывая на траву короткие зловещие тени. Здесь тоже ждали зверя. Но он пришел в подвал.

Я миновал забор из ножей, когда позади вдруг раздался отчаянный визг. Я оглянулся. Дед Трипуз крепко держал раненого волка за холку и хвост. И вдруг, сделав несколько быстрых шагов, бросил его вверх!

Словно в фильме с ускоренной съемкой волк медленно летел в воздухе, скуля и беспомощно дрыгая нелепо растопыренными лапами, над заборчиком из ножей его перевернуло через голову, и он ухнул вниз!

Я закрыл глаза, ожидая услышать хруст раздираемой сталью плоти и предсмертный визг умирающего зверя. Но вместо этого раздался сочный шлепок — что-то большое и тяжелое упало на землю. Я открыл глаза. На траве, раскинув в стороны руки, лежал Кузьма. Голый. Со страшной рваной раной у левого плеча…

— Я боюсь, Онисим!

— Не надо. Старая Христина сказала, что нам не будет больно — это хороший отвар. Я дал ей серебряный рубль. Уснем — и все…

— Я не поэтому. Батюшка в церкви говорил: самоубийство — великий грех!

— Грех — мучить и обижать. Господь заповедал людям любить друг друга. Он нас поймет… Почему ты плачешь?

— Папу жалко. Он никогда меня не обижал и братьям не давал. Он из-за меня и не женился после того, как мама умерла. Не хотел, чтобы мачеха обижала…

— А мне моего не жалко. Я у него полдня на коленях стоял: просил, чтобы благословил. А он только ругался: единственный сын Тимофея Браги никогда не женится на дочери каменщика! Нечего этой голодранке…

— Ты его прости. Сейчас нельзя…

— Бог простит.

— Думаешь, они нас не разлучат? Похоронят вместе?

— Не посмеют разлучить! Когда найдут… У тебя на пальце обручальное кольцо, у меня кольцо… Не посмеют!

— Лучше бы нам обвенчаться…

— Я говорил с батюшкой. Без благословения родителей… Перед Богом мы — муж и жена. Мы к нему идем…

— Смотри: между веток яблони — солнце! Мы его никогда больше не увидим…

— Не плачь! Там, куда идем, всегда Божий свет!

— И там все любят друг друга? Никто никого никогда не обижает?

— Да!

— У меня холодеют ноги. Я их не чувствую.

— Христина не обманула.

— Обними меня крепче!

— И ты меня…

Маленькая ласковая ручка осторожно перебирала мои спутанные волосы и разглаживала их вдоль висков. Я открыл глаза. У койки сидела Дуня. Высунув от старания язычок, она легкими движениями пальцев наводила порядок у меня на голове.

— И почему у мужчин, которым это совершенно не нужно, волосы вьются? — задумчиво спросила она, не переставая работать пальцами. — А девушкам приходиться накручиваться на бигуди, химию делать? Несправедливо…

Я не ответил. Блаженное чувство сладкой неги от ее прикосновений разливалось по телу. Пусть бы это не кончалось…

— Ты плакал, — сказала она, оставив в покое мои волосы и ласково стирая пальцами следы слез на моих щеках. — Почему?

— Я видел Ульяну и Онисима. Они лежали в траве…

— Я тоже плачу, когда их вижу, — тихо сказала Дуня, гладя меня по голове. — Так жалко! Ничего у них не получилось — разлучили после смерти.

— Ты тоже их видела?

— Много раз. Ульяна ко мне и одна приходила. Это она сказала, что ты приехал и спишь в башне у дедушки. Велела спешить. Сказала, что у тебя под правой грудью будет круглая красная родинка — как у меня под левой. И, если мы соприкоснемся ими, сила твоя вырастет вдвое.

— Какая сила?

— Такая, — загадочно улыбнулась она.

— А почему Ульяна это тебе сказала?

— Наверное, потому что родственница. Я ведь тоже Бабоед.

— Не знал.

— Потому что не спрашивал. И Виталик — Бабоед. Только он — по матери, поэтому в документах по-другому.

— Красивая у тебя фамилия.

— У тебя тоже. Даже лучше — двойная.

— Выйдешь замуж — сделаешь и себе двойную.

— Лучше уж сразу получить, готовую, — засмеялась она и, неожиданно нагнувшись, прижалась своей щекой к моей. — Дед велел передать тебе большое спасибо, — жарко прошептала в ухо. — Сказал, что вы с Кузьмой — герои и спасли Горку от большой беды.

Она отпрянула и сложила руки и на коленях.

— Погладь меня еще, — попросил я жалобно.

— Потом, — не согласилась она. — Меня Кузьма прислал. Просил выйти во двор, пока Рита спит…

Кузьма сидел за столом в мятой ковбойке, шортах и тапочках на босую ногу — другой запасной одежды, видимо, в его сумке не нашлось. Пил чай из большой эмалированной кружки. Я поздоровался и сел рядом. Выскочившая следом Дуня, поставила такую же кружку передо мной и исчезла в доме.

— Как рука? — спросил я, прерывая затянувшуюся паузу.

— Ноет, зараза! — вздохнул Кузьма. — Я с утра уже горсть таблеток выпил — все, что в аптечке Риты нашел.

Поймав мой пристальный взгляд, он расстегнул рубашку. Я невольно сглотнул. Дед Трипуз сотворил вчера чудо: под его пальцами края страшной раны намертво сошлись, оставив тонкую красную полоску, которую Дуня лишь для страховки местами скрепила, как швейными стежками, полосками пластыря. Но все равно шрам, дугой сбегавший от ключицы далеко в подмышку был страшен.

— Попяра чертов! — сердито сказал Кузьма, неловко застегивая рубашку одной рукой. — В нем, наверное, с центнер… Зрелый. Где справишься! Как полоснул клыками!.. Рукой теперь двигать больно.

— Ты думаешь, это был Жиров?..

— Кто же? — пожал он плечами. — Услышал шум — а мы там гремели будь здоров! — спустился вниз… Если б не ты…

— Я?

— Он мог и должен был меня прикончить. Но не стал. Поспешил к тебе. Чем ты его так обидел?

— Побил. Накануне вечером.

— Тогда ясно, — кивнул он. — Одного я не могу понять: как тебе это удалось? Несколько минут держать за защитой зрелого оборотня, а потом еще хряснуть его на ножи… Не читал о таком никогда и не слышал. Откуда это в тебе?

— Не знаю.

— Я тоже…

Мы помолчали.

— Хочу тебя попросить, — тихо сказал Кузьма, — не рассказывай Рите о том, что было в подвале.

— Она обязательно спросит.

— Пусть. Скажешь: пришли, отыскали, унесли домой.

— Поскользнулся, упал, очнулся — гипс?

— Что-то вроде того, — улыбнулся он.

— Хорошо.

— Спасибо, — сказал он, согнав улыбку с лица. — За все. За то, что сделал для нее до вчерашней ночи, а за подвал — особо. За вчерашнее, по уму, не спасибо надо говорить, а в ноги кланяться. Только я, извини, сейчас не смогу — больно, — виновато улыбнулся он и вытер глаза. — Ты не думай, я найду способ…

— Успокойся! — грубо ответил я, чувствуя, как и у меня защипало глаза. — Зарыдаем сейчас… Я только боюсь, что Рита сама раскопает. Она такая. А потом еще и напишет — грозилась…

— Не будет она об этом писать! — махнул рукой Кузьма.

— Это кто тут решает за меня? — послышалось с крыльца. Мы, не сговариваясь, обернулись.

Рита стояла, подбоченясь, задорно поглядывая на нас. Я заметил, что, несмотря на ранний час, она была в вечернем платье — в том, что было на ней в ресторане, и туфельках на каблуке. Над лицом она тоже успела поработать: столько косметики на ней я еще не видел.

— Здравствуй, воробышек! — весело сказал Кузьма, вставая. — Проснулась?

— Давно!

— Как себя чувствуешь?

— Замечательно!

Она сбежала с крыльца и подошла к столу. Осталась стоять.

— Ничего не болит? — продолжил Кузьма.

— Нет! — пожала она плечами. — А разве нужно?

— Это я на всякий случай, — уточнил Кузьма. — Ты помнишь, что с тобой произошло?

— Да. Я вышла из магазина — машины нет. Тут ко мне подошла какая-то «монашка» и сказала, что Аким уехал в монастырь — там апостолов нашли. Я еще очень разозлилась, — она бросила быстрый взгляд на меня, — но пошла за ней. Мы спустились в подвал, и там кто-то очень большой и сильный схватил меня сзади, закрыл ладонью рот и нос. Я пыталась вырваться, но тут все поплыло…

— Больше ничего не помнишь?

— Несколько раз приходила в себя… Темно, вокруг холодные стены, дышать трудно… И лежу на чем-то неудобном…

Кузьма бросил на меня предостерегающий взгляд. Я понял: Рите лучше не знать, на чем «неудобном» она лежала.

— Где вы меня нашли? — спросила Рита, присаживаясь к столу.

— В подвале, — улыбнулся Кузьма. — Там, где тебя оставили.

Рита с подозрением посмотрела сначала на него, потом на меня.

— Правда, воробышек! — улыбнулся Кузьма. — Приехали, спустились, нашли, вынесли. Вот Аким подтвердит, — указал он меня. — Он тебя и нес.

— Почему он, а не ты?

— Аким сильнее.

— А ты что делал?

— Рядом шел. Дорогу показывал. Чтобы не заблудились.

— Врешь ты все! — спокойно сказала Рита. — Ты всегда врунишкой был, а теперь вот еще и Акима с пути сбиваешь. Спустились, вынесли, — передразнила она. — У меня вся блузка в крови. Чья кровь?

— Это не человеческая! — поспешил Кузьма. — Собачка там одна была, вредная, забирать тебя не позволяла. Аким ей сделал немножко бо-бо, с нее и накапало.

— Так я и поверила! — хмыкнула Рита. — Подрались, наверное, между собой, нос кому-то расквасили.

Она внимательно посмотрела сначала на него, потом на меня.

— Носы, вроде, в порядке. Кому досталось?

— Какая разница? — примиряюще улыбнулся Кузьма. — Главное: все живы и здоровы…

— Ты мне тут турусы не разводи! — стукнула Рита кулачком по столу. — Приехал, командует… Тебя кто звал сюда? Сидел бы на своей конференции! Раз уж бросил меня…

— Прости, воробышек! — виновато сказал Кузьма. — Понимаешь: это было их условием: не приглашать журналиста, который написал. Даже не говорить ему ничего. Они опасались, что все — твоя выдумка, и хотели подстраховаться.

— Не надо было соглашаться на такие условия!

— Очень заманчивое было предложение, — вздохнул Кузьма. — Думал: приеду домой, объясню…

— И я, конечно, растаю от счастья… Примчался сюда, командует: что мне не писать, что мне не писать… Буду!

— Зачем? — Кузьма улыбнулся в усы.

— Как зачем? Это моя работа. Мне за нее деньги платят!

— Для тебя это не деньги.

— Что ты хочешь этим сказать? — растерялась Рита.

— Что такая состоятельная женщина как ты может позволить себе не заниматься поденщиной.

— Состоятельная?

— Именно. Ты не забыла, что этой весной мы нашли в лесу сумку с деньгами. Свыше полутора миллиона долларов? Была твоя статья… Тебя еще разыграли по телефону, сказав, что за это положена премия?..

Рита смотрела на него, широко открыв глаза.

— Премия не положена, — спокойно продолжил Кузьма, — а вот вознаграждение в размере до двадцати пяти процентов от стоимости находки в соответствии с Гражданским Кодексом… По документам нашедшим значусь я один, поэтому я и пошел в банк, чьи деньги мы отыскали. Они, конечно, очень не хотели платить! — Кузьма заулыбался. — Но я сказал, что это дело находится на контроле в одной нехорошей газете, где работает одна очень вредная журналистка…

Рита замахнулась, и Кузьма сделал вид, что испугался.

— Словом, начали они волынку тянуть, стало ясно, что двадцать пять процентов не отдадут. Можно было в суд, но адвокаты у них — волки… Словом, подписал я договор на пятнадцать процентов. От найденной суммы в банке минус восемь процентов за инкассацию за границу подпорченных сыростью бумажек. Остальное перевели в рубли и высчитали налог. Получилось в пересчете на доллары сто сорок семь тысяч. Деньги уже зачислены на мой счет — я звонил из-за границы, узнавал… Половина по закону и справедливости принадлежит тебе.

— Это правда? — спросила Рита осипшим голосом.

— Такими вещами не шутят. Так что у тебя есть семьдесят три с половиной тысячи долларов. Не так много, но теперь ты сама можешь выбирать, где тебе работать, где жить. И с кем жить.

— Что значит с кем?

Рита вскочила из-за стола.

— Ты что, откупиться от меня хочешь? Затем сюда и приехал? Да я тебя…

Она подбежала к Кузьме и, прежде чем я успел ее удержать, сильно толкнула его в грудь. Кузьма охнул.

— Что? Что там?

Рита торопливо расстегивала ему рубашку. Резко раздвинула края. Я отвернулся — второй раз смотреть на шрам не хотелось.

— Что это?.. Так это твоя кровь?.. Это тебя в подвале?.. Из-за меня?.. Вот почему ты не мог меня нести… Кузьма…

Она заплакала.

— Ну что ты, воробышек! — Кузьма ласково утирал ей лицо здоровой рукой. — Рана — ерунда. Заживет…

— Это он нашел тебя в подземелье — там, где никто даже не предполагал искать, — заговорил я, понимая, что тем самым отрезаю себе всякую надежду, но, чувствуя, что не могу этого не сказать. — Если бы не он, мы бы никогда… В подвале был зверь. Тот самый, что убил Татьяну Сергеевну и деда Лешу. Хотел и нас… Спасая тебя, Кузьма едва не погиб! А еще раньше он сказал, что в монастыре спрятали женщину, которую он любит больше жизни, и, чтобы найти ее, он, если потребуется, взорвет монастырь к чертовой матери!

— Он так сказал?

На ресницах Риты блестели росинки. Я кивнул.

— Кузьма…

Она склонилась и бережно поцеловала его в раненое плечо. Уткнулась лицом ему в шею.

— Ну что ты, воробышек, — бормотал Кузьма, гладя ее по вздрагивающим плечам, — подумаешь… Это все ерунда, до свадьбы заживет.

— До чьей свадьбы? — быстро спросила она, сразу перестав всхлипывать.

— Ну вот! Опять ловишь меня на слове…

— Женщины! — проворчал Кузьма, когда Рита убежала в дом поправлять размытую слезами косметику. — В секретную командировку в глухой городок приезжаем на ярко-красном, с узорами автомобиле — таком, что даже те, кто машинами не интересуется, обратят внимание. К утреннему чаю выходим в вечернем платье и в боевой раскраске. А потом удивляемся…

— Это она для тебя так оделась и накрасилась, — возразил я.

— Знаю, — вздохнул Кузьма. — Разумеется, я всю жизнь об этом мечтал.

— Она тебя любит. Очень.

— Откуда знаешь?

— Она говорила.

— Вовремя я приехал, — задумчиво сказал Кузьма, окидывая меня оценивающим взглядом. — Раз до таких признаний дошло, дело осталось за малым. Хорошо, что ты не блондин.

— ??

— Первую жену у меня увел такой же двухметровый гренадер. Блондин, эсэсовец гадский, — пояснил Кузьма. — И отчего их к дылдам тянет? Чуть опять не прозевал… Первые ее отчеты я читал, улыбаясь, — продолжил он, — особенно про этого еретника в одежде девятнадцатого века. Их уже сто лет никто не видел. И тут на тебе — в Горке! Колдун, который умер, не предав свою силу, бродит с позапрошлого века! Невозможно еретника сто лет сохранять! Его же кормить надо! А ест он в три раза больше живого. Их в предыдущие века из-за этого сами родственники уничтожали — объедали семью. Сразу было ясно: кто-то забавляется. Если б знать тогда, чем кончится…

— Не надо было тебе уезжать.

— Теперь и сам знаю, — вновь вздохнул Кузьма. — Но не мог отказаться. Жутко интересно. Такие люди! Епископы, архиереи — и как только смогли столько собрать! А отношение к фактам? Меня даже на детекторе лжи проверили.

— И ты согласился?

— Почему бы и нет? Любопытно.

— Результаты их устроили?

— Вполне. Правда, накануне меня два дня допрашивали. Каждую детальку требовали! Вплоть до того, сколько мерцающих искорок видел в чаше. Зато потом… Сразу три епископа предложили рукоположить меня в священники. Еле отбился. Один особенно доставал. Говорил: не готов священником, давай я тебя хотя бы дьяконом сделаю! Хорош был бы дьякон, рыскающий аки серый волк по ночам! У меня теперь духовник есть, обзавелся на конференции. Как я ему это на исповеди расскажу? Выгонит!

Он раздосадовано умолк, и некоторое время мы слушали неотчетливые голоса, доносившиеся из дома. Судя по всему, разговаривали Дуня с Ритой. Слышались восклицания и громкий смех.

— Скажи, — робко спросил я, улучив момент, — а как это?..

Я не договорил, но он понял.

— Не успел толком почувствовать. Сколько я был в той шкуре? Помню смутно… Первое ощущение — свобода: все, что обременяло меня, человека, исчезло — остались сила и злость. Даже не злость — ярость необыкновенная. Непреодолимое желание вцепиться, рвать на куски…

Он виновато взглянул на меня.

— Когда мы ехали обратно, и я сидел позади… Шея твоя была совсем близко, и я слышал, как в артериях журчит кровь. Так хотелось полоснуть по ней клыками! Извини…

— Поэтому ты положил морду на грудь Риты?

— Если б не она, я бы не вернулся к себе, — твердо сказал он.

— Повезло нам, что ее в подвале сразу не задушили. Спешили, видно…

— Да нет, не спешили, — мрачно возразил Кузьма. — Это специально. Чтобы подольше мучилась… Гнида! Все продумал. Ты обратил внимание: стенка, за которой прятали сокровища, была выложена в полкирпича, а та, где нашли Риту, — в полный? Мужик вроде нас с тобою сумел бы ее выбить ногами, пока кладка свежая, а вот женщина… Она и так чудом выжила. Видимо, где-то в старой стене есть трещина, через которую воздух поступал. Иначе задохнулась бы…

Он вдруг заулыбался, глядя мне за спину. Я оглянулся. На крыльце стояли Рита и Дуня. Рита была обычных в джинсах и футболке, а Дуня красовалась в вечернем платье Риты и ее туфлях. Радостно поглядывала на меня. Рита даже взбила ей волосы. Все стало ясно: пришло время прощальных подарков…

Рита и Кузьма уехали сразу после завтрака. Рита так спешила отвезти Кузьму к лучшим столичным медикам, что мы едва успели обменяться на прощание телефонами и адресами. А спустя час приехали за мной…

Ночью, сразу после нашего возвращения из монастыря, Дуня позвонила Виталику, а тот уже сделал, что нужно. Спустившись в подземелье и ужаснувшись увиденному, Виталик опечатал монастырь и выставил у него усиленную охрану. Остался и сам — на всякий случай. Поэтому выглядел он уставшим. Но довольным: дело о страшных убийствах в Горке можно было считать раскрытым.

— И где они только держали эту зверюгу! — удивленно сказал он голосом, в котором радости было больше, чем изумления. — Никто никогда ту собаку не видел и не слышал. Может, «монашки» знали? Жаль, уехали. Ищи их сейчас…

Я не стал ему рассказывать о версии Кузьмы — он бы не поверил. Да и я сам…

— Отца Константина нашли? — спросил с надеждой.

— Все обыскали — нигде нет! — сокрушенно ответил Виталик. — Вещи его на месте, одежда в комнате, где он жил, разбросана… Наверное, убежал впопыхах. Найдем! Уже объявили в розыск…

Я не стал его разочаровывать: розыск, так розыск…

Часам к одиннадцати к монастырю под вой сирен и всполохи мигалок подкатила целая колонна. Из первой машины вышел Владимир Петрович Павленко, за ним, кряхтя, выбрался Михаил Андреевич Рыбцевич. Оба светила отечественной исторической науки сразу направились ко мне.

— Показывай, что нашел! — велел мне научный руководитель.

Но до показа дошло не сразу. Сначала машины скорой помощи увезли из монастыря три трупа. Еще двух мертвых женщин обнаружили в третьей замурованной нише, до которой мы с Кузьмой не добрались. Кладка там была давняя, стенку пришлось долбить ломами. Оба трупа были одеты в голубые платья «монашек». Как я понял, скорее всего, Татьяна и Жанна, о «счастливой» судьбе которых я подслушал в коридоре монастыря от круглолицей, счастья своего так и не обрели. Константину Жирову и Кнуру не нужны были возможные свидетели «особого послушания». Как торопливо сообщил мне Виталик, вместе с экспертами работавший в подземелье, ран на шее у женщин не оказалось — скорее всего, их просто задушили перед тем, как замуровать.

— Знаешь, кем Жиров работал на «химии»? — спросил меня Виталик и, не дожидаясь ответа, сообщил довольно: — Каменщиком. Дома строил. Говорят, неплохо получалось. В кладовке монастыря мы еще при первом обыске нашли оцинкованное корыто, в котором мешали раствор, начатый мешок цемента и с полсотни кирпичей. Древних, монастырских, со следами сбитого старого раствора. Но тогда внимания не обратили — не то искали…

Следом за медиками четверо милиционеров, ругаясь и отплевываясь, вытащили из подземелья труп огромного черного зверя. Чтобы не таскать его вверх-вниз, волокли через двор и притвор храма. Бросили на площади. Вспомнив просьбу деда Трипуза, я, морщась, вытащил из трупа три ножа и протер их заранее заготовленной тряпицей.

— Это что такое? — заинтересовался Павленко, взяв один из ножей. — Откуда такая необычная форма?

Разглядев старинную гравировку на лезвиях и серебряную чеканку на рукоятках, Владимир Петрович зацокал языком. Но я невежливо отобрал нож, сказав, что это частная собственность, которую следует срочно вернуть. Мне не хотелось расспросов…

— Вы совсем не думаете о науке! — обиделся Павленко. — Мало чего ваш дед просил! Это же уникальный экземпляр…

К счастью в этот момент нас пригласили в подвал, а там Владимир Петрович мгновенно забыл о ножах и о деде Трипузе…

Следственная группа, работавшая в подземелье, по уговору не тронула мешки — она стояли там, где мы бросили их ночью. Павленко, заглянув в первый же, только тихо охнул. Свет в подвале подключили еще утром, поэтому профессор Рыбцевич, которого я сразу отвел к нумизматической коллекции, прилип к мешку и, выудив очередную монету, что-то мычал, разглядывая ее в лупу. Я не мешал. Личная коллекция ведущего нумизмата страны, которую он собирал сорок лет и подарил затем университету, по сравнению с богатством, собранным здесь, выглядела жалкой горсточкой медяков…

Если бы не молчаливые люди в штатском, приехавшие вместе с профессорами и неслышно сопровождавшие нас, мне вряд ли удалось вытащить обоих докторов наук из подземелья. Старший из штатских, устав ждать команд от светил, взял инициативу в свои руки: его шустрые подчиненные один за другим стали опечатывать мешки и перегружать их в бронированный фургон, бывший в колонне. Не все мешки оказались неподъемными, но большинство двое плечистых оперативников тащили, кряхтя и постанывая от натуги. Когда подземелье опустело, оба профессора, отогнав всех к лестнице, взяли фонари и тщательно обследовали каждый сантиметр пола — вдруг при переноске обронили что…

Бронированный фургон доставил груз в местное отделение банка, где для нас уже были приготовлены просторная комната, столы и целая груда брезентовых инкассаторских мешков разного размера. Здесь и началась адова работа, продолжавшаяся двое суток — с небольшими перерывами на еду и короткий сон. Ценности следовало не только пересчитать, но и правильно внести в опись. На этом категорически настояли оба профессора. Они хорошо знали, что может произойти с кладом, записанным как «монеты старые: серебряные и медные, всего 482 штуки».

Мы работали на три стола. Павленко занимался посудой, оружием и драгоценностями; Рыбцевич — нумизматической коллекцией; мне доверили простейшее — считать монетное серебро. Хотя его было целых четыре мешка, дело оказалось легким: оборотная монета была всего нескольких номиналов, чеканки двух веков. Российских денег в мешках не оказалось: граф Чишкевич, очевидно, был настолько уверен в победе Наполеона, что не стал их сохранять.

Мы считали вещи и предметы, диктуя названия и количество трем приставленным к нам секретаршам. Когда груда учтенных сокровищ на столе становилась заметной, один из молчаливых людей в штатском ссыпал ее в инкассаторский мешок, куда отправлялась и копия описи. Работа была нудная, но шла быстро. Без Михаила Андреевича Рыбцевича мы провозились бы дольше. Он мгновенно определял взятую из мешка монету, и первое время даже ойкал при этом. Потом перестал…

По договоренности с Виталиком я забрал из подземелья оставшуюся там одежду Кузьмы, объяснив, что она просто выпала из сумки в ходе борьбы с «собакой». В курточке следователь нашел паспорт Кузьмы, поэтому препятствий чинить не стал, посетовав лишь, что два важных свидетеля так рано уехали — теперь с допросом их будет морока.

В первый вечер мне удалось улучить минуту и забежать к деду Трипузу. Там я торопливо собрал свои вещи. Прятаться уже не было нужды, равно как и охранять деда с Дуней. А от гостиницы к банку было куда ближе. Дед троекратно поцеловал меня на прощание, а Дуня, покраснев, встала на цыпочки и стеснительно чмокнула в щечку.

— У тебя когда сессия? — спросил я, торопливо царапая на листочке свой адрес и телефон.

— В январе, сразу после Нового года.

— Приезжай ко мне на Рождество, обязательно!

Она молча кивнула.

— Увидимся! — бросил я, садясь в свой драндулет.

…Мы действительно увиделись, спустя два дня. Дуня сама разыскала меня в гостинице, и, выслушав ее, я молча пошел к машине.

…Дед Трипуз сделал маленький красивый ящичек из гладко отфугованных и плотно подогнанных досок. Оббил его изнутри куском темного бархата. Мы аккуратно переложили в ящичек кости из картонной коробки заведующего местным музеем. «Дедушка» ловко использовал момент и выпросил у моих профессоров деревянные статуи апостолов. Кости мнимой жены каменщики его больше не интересовали. Оба доктора наук, ошалевшие от того, что им приходилось в эти дни видеть и пересчитывать, воспользовались чрезвычайными полномочиями, которыми их перед выездом в Горку наделил министр культуры, и подмахнули бумагу. Статуи под бдительным надзором «дедушки» перенесли в правое крыло монастыря. Скороспелым решением местной власти его выделили местному музею (заведующий и здесь не опоздал). Как довольно сказал мне «дедушка», у него будет уникальная экспозиция — туристы хлынут в Горку толпами.

Вторая половина монастыря и храм остались за местной православной общиной, которую возглавил молодой священник, отец Игорь. Его привезли в Горку в тот же день, когда приехала спецколонна из столицы, и представили пастве. Потрясенная последними событиями община приняла нового пастыря безропотно.

Отец Игорь и отслужил панихиду над останками Ульяны Бабоед. Доказательств, что это именно Ульяна, у нас не было никаких, поэтому панихиду служили по неизвестной. После чего я, Дуня и дед Трипуз отвезли ящичек на кладбище. Там Дуня указала на заросшую густой травой площадку за кованной металлической оградой. Я не стал допытываться, почему именно эта могила выбрана ею местом успокоения Онисима Браги — Дуне было виднее… Выросшая рядом старая липа вдавила толстым стволом часть ограды внутрь, калитка перекосилась да и приржавела — мне пришлось лезть через верх. Маленькой лопаткой из своего автомобильного набора я вырыл небольшую яму под покосившимся кованым крестом, опустил в нее ящичек и посыпал его освященной священником землей. Дед Трипуз прочитал молитву, и мы молча постояли у свежего могильного холмика, думая каждый о своем.

Я отвез Дуню и деда в Заречье, где торопливо попрощался, не предполагая, что вновь увижу их еще очень и очень не скоро. Отъезжая, увидел в зеркало: дед крестит меня вслед, а Дуня стоит, тесно прижавшись к своему воспитателю…

Сделав опись содержимого каждого мешка, мы с профессорами сличали ее с документом — тем, что Кузьма тайком передал мне в комнате отца Веслава. Это был краткий список, составленный на польском языке и написанный мелким, прыгающим почерком — его автор был или очень стар, или болен. Но читать было не трудно, особенно Рыбцевичу, знавшему и современный и старый польский в совершенстве. Эти странные строчки до сих пор стоят у меня перед глазами…

«Апостол Петр — коллекция «нумизматычна»: 1387 золотых монет и 8 323 серебряных.

Апостол Павел — казна золотая: 136 ноблей, 84 португала, 6044 дукатов разных — всего 6 264 золотых. Украшения для причесок, накладки для туфель — бриллианты, изумруды, сапфиры, аметисты…

Апостолы Иаков Воанергес, Иаков галилеянин, Фадей, Филипп — казна серебряная: талеры, двойные талеры, полуталеры, гульдены — всего 62 747 монет в четырех мешках.

Апостолы Варфоломей и Матфей — большой столовый серебряный сервиз: блюда большие и малые, кубки, — всего 72 предмета.

Апостол Фома — малый золотой сервиз и столовые приборы — всего 24 блюда и 48 предметов.

Апостолы Андрей и Симон — оружие: 9 сабель и 11 шпаг в ножнах из серебра и золота с каменьями.

Апостол Иоанн — оружие: 12 пар пистолетов в золоте и серебре…»

Память у бывшего дворцового эконома оказалась крепкой не только на обиды: все совпало до последнего полуталера! Тот, кто перетащил мешки из потайной комнаты и замуровал их в нише, воспользоваться находкой не успел.

— У такого магната могло быть и больше, — сказал разохотившийся Павленко, когда мы закончили опись.

— Много ушло на уланский корпус, — возразил Рыбцевич, — немалую казну он, наверняка, взял с собой на войну. Может, был и, возможно, есть где-то еще тайник. Но в любом случае…

Михаил Андреевич не договорил, но всем и так было ясно: мы имели дело с самым большим кладом на континенте; уникальным как по фактической ценности, так и по научной — даже датировать время его захоронения можно было с точностью до недели.

Я ничего не сказал профессорам о кожаном футляре с «паперами», который утащил под шумок Веслав Готен-Капский. Упоминаний о документах в описи Доминика не было, а сам отец Веслав, как поведал мне всезнающий Виталик, спешно уехал из Горки той же памятной ночью. Судя по тому, что всего через два дня на его место заступил срочно присланный новый ксендз — полный мужчина средних лет, отъезд Веслава был согласован с его церковным руководством. Я до сих пор не знаю, что было в том футляре. Тестамент, подтверждавший право графов Чишкевичей на владение огромными земельными владениями? Сигнет — фамильный перстень-печать? Все это могло заинтересовать честолюбивого потомка графа, но священника-иезуита? Была еще версия. 21 июня 1773 года папа Климент XIV своей буллой ликвидировал орден иезуитов, но он до 1820 года, милостью Екатерины II, Павла I, а потом — и его сына Александра, оставался в Российской империи. Может, были у ордена секретные бумаги, которые он хотел спасти от превратностей войны? Против этого восставала историческая наука: магнаты постоянно доверяли сохранять свои сокровища монастырям, но не наоборот. Но апостолов замуровали в монастыре…

Я так и не разгадал эту тайну. И поскольку сделать это представлялось невозможным, то махнул на нее рукой. И без того забот хватало.

Тем не менее, я нашел время, чтобы при дневном свете посмотреть на таинственных апостолов. Тот, кто создавал их, был гениальным скульптором — фигуры нисколько не походили на обычные церковные. Резчик изобразил их живыми людьми: с вопрошающими, радостными, строгими и умиленными лицами. Особенно поразили меня апостолы Павел и Иоанн. Глаза первого смотрели лукаво и радостно; человек, повстречавший на своем пути самого Господа, как бы говорил: «Я знаю, что ты полон сомнений, но я тоже поначалу гнал Христа, а потом стал его главным миссионером. И ты уверуешь…» Иоанна скульптур вырезал юным и безусым — таким, каким любимый ученик Иисуса возлежал, наверное, на плече Спасителя. Взгляд юного апостола был устремлен вверх, одухотворенное лицо поражало убежденностью и страстной верой. Будто юный Иоанн уже начал складывать свое бессмертное: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»… Позолота на скульптурах потемнела, местами вытерлась, но это не портило их, наоборот — придавало им дух времени…

В вечер первого дня работы с кладом у меня состоялась еще одна памятная встреча. Едва я вернулся в гостиницу, как в дверь постучал молоденький послушник. Он же проводил меня в номер епископа. Я слышал, что тот в Горке, привез нового священника, но приглашению удивился.

Владыка Ириней оказался мужчиной средних лет, высоким, статным и красивым. Если бы не длинная борода с уже заметной проседью, его можно было принять за киноактера. Едва я переступил порог номера, он встал навстречу и по-простому пожал руку. Тем самым разом избавив меня от мучительных раздумий, как вести себя со столь важным лицом.

Мы сели в кресла за маленьким столиком друг против друга, послушник поставил перед каждым чашку чая и вазочку с печеньем, после чего неслышно удалился. Владыка внимательно посмотрел на меня, и вдруг, неожиданно для себя, я рассказал ему обо всем случившемся со мной в Горке, не пропуская малейшей детали. Ириней слушал, не перебивая. Несколько раз он брался за ручку чашки, стоявшей перед ним, но чай так и не пригубил.

— Раиса Жирова не перенимала чародейства у старого колдуна, — сказал он, когда я умолк. — Она, действительно, ушла с ним тогда со свадьбы, но сделала это по просьбе мужа. Это он… А над девочкой той она молилась, желая спасти. Знала, что муж решил сделать с племянницей в отместку брату…

— Откуда вы знаете? — изумился я.

— От самой Раисы. Она была человеком искренне верующим. Только мужа любила больше, чем Бога. Когда муж вместе со своим, — владыка поморщился, — Кнуровым организовали в монастыре гарем, она сняла их оргии на видеопленку (камеру ей одолжил один из прихожан) и привезла запись мне. Хотела, чтобы мы усовестили мужа, заставили его вспомнить о пастырском служении. Но решение, как вы знаете, было другим…

— Зачем же она снимала горкинских начальников?

— Нетрудно догадаться. Истекало полгода, отведенных местной властью для определения принадлежности прихода. Видимо, так она хотела повлиять на власть. Напрасно. Ни одна православная церковь не приняла бы недостойного в свое лоно. Мы известили всех. Между церквями-сестрами случаются разногласия, но принять к себе служителя маммоны, развратника и отступника от истинной веры…

— Как вообще ранее судимый мог стать священником?

— Это случилось задолго до моей хиротонии, — вздохнул Ириней. — Мы потом проводили разбирательство. Константин Жиров… Кстати, его настоящая фамилия Пискижев, он из старого рода колдунов деревни Прилеповка, поэтому взял фамилию жены. Может, еще и потому, что фамилия неказистая: пискиж, по-местному, пескарь. И слово обидное, им низкорослых мальчишек испокон века дразнили. В Прилеповке и Софьевке до сих пор спорят, где больше жило колдунов, но были они и там, и там…

Когда этот Пискижев отбывал наказание в колонии-поселении, то близко сошелся с местным священником. Помогал ему, учился… Человек был не без способностей, поэтому церковную службу познал досконально. Когда вернулся из колонии, познакомился с другим священником, который не знал о его судимости, поэтому и рекомендовал… У нас и сейчас кадровый голод, а тогда совсем трудно было… А тут человек с высшим образованием, досконально знающий службу, представительный… Перед рукоположением священнику полагается генеральная исповедь — все грехи, начиная с семилетнего возраста. Пискижев утаил свою судимость. Только за одно это его следовало извергнуть из сана.

Ириней умолк, и некоторое время в номере было тихо.

— Я вас, Аким Сергеевич, собственно совсем за другим позвал, — сказал епископ, отодвинув чашку с холодным чаем. — Как только услыхал… Скажите, Сергей Акимович Ноздрин-Галицкий, генерал-полковник, командующий военным округом при государе-императоре Александре III, кем вам доводится?

— Прапрадедом.

— Следовательно, вы потомок его старшего сына Акима, впоследствии — генерал-лейтенанта, героя первой мировой войны?

— Так точно.

— А что вам известно о младшем сыне Сергея Акимовича, Александре?

— Ничего. Кроме того, что таковой был.

Епископ понимающе кивнул.

— Тогда я вам расскажу. Александр ослушался отца и не пошел по военной службе. Поступил в Санкт-Петербургский университет на историко-филологический факультет, славяно-русское отделение. Отец, разгневанный его своевольством, сыну помогать отказался, Александр на жизнь и учебу зарабатывал сам. Однажды, получив от одного петербургского журнала заказ написать статью о колдунах, приехал сюда, в деревню Прилеповку — за материалом…

Уже понимая, что сейчас услышу, я смотрел на него, широко открыв глаза.

— Александр, как многие студенты того времени был человеком неверующим, нигилистом. Хотя к концу девятнадцатого века слово это уже вышло из моды… В Прилеповке он нашел, что искал. И даже больше. Однажды ночью, когда Александр подсматривал за древним языческим обрядом, на него напал еретник. Студента спасла Божья благодать: он уничтожил еретника, окропив его освященным местным архиереем вином. После чего, впечатленный, поехал к архиерею, повинился во всем и попросил постричь в монахи. Архиерей оказался человеком умным: взял его на послушание, а через год, убедившись в искренности веры, рукоположил в священники. Из смирения отец Александр сократил свою дворянскую фамилию — с тех пор мы просто Ноздрины.

— Мы?

— Да. В миру я Сергей Александрович Ноздрин, внук того самого Александра Сергеевича Ноздрина-Галицкого. Так что мы родственники, хотя и очень дальние. Впрочем, как только я увидел вас…

Владыка Ириней встал, я тоже вскочил. Он взял меня за плечи.

— Овал лица, нос, темные вьющиеся волосы… Я узнал бы вас даже на улице. У меня к вам предложение, Аким Сергеевич.

— Какое?

— Вот уже более века Ноздрины духовно окормляют паству Горки. Мой отец, Александр Александрович, был здесь священником свыше шестидесяти лет, до самой смерти. Это его сменил Жиров… Образовалась традиция. Но я монах: у меня нет детей, и не может быть. У обеих сестер — только дочки. Я хочу предложить вам…

— Мне?

— После того, что я здесь услышал, еще более укрепился в своем мнении. Вы как бы повторили путь моего деда. Приехали сюда по суетному поводу, а в результате вступили в борьбу с бесовщиной. И победили ее… Разумеется, чтобы стать священником, придется поучиться в академии, но вам это будет не трудно. Можно заочно. Найдете хорошую, богобоязненную девушку, женитесь, родите детей… Из вас получится хороший пастырь. Поверьте!

Я молчал, не зная, что ответить.

— Я вас не тороплю — думайте! — сказал Ириний, обнимая меня на прощание. — Надумаете — найдете меня.

— Скажите, — окликнул он у меня у самой двери. — Этот ваш напарник, Кузьма, он… превращался зачем? Из желания испытать запретное, почувствовать свое превосходство над другими?

— Чтобы спасти нас. Он только чудом не погиб.

— Значит, жизнь положить за други своя?.. Передайте ему, что если будут трудности с духовником, пусть меня найдет…

На том мы и расстались…

«Поелику уже многажды писали о сем в наших газетах и журналах, автор записок сих потщился такоже рассказать об обычаях и верованиях крестьян нашей губернии, кои наблюдал самолично или записал со слов людей почтенных, не суесловных…

Колдуны способны перевоплощаться сами и перевоплощать других. Превращение колдуном других людей является разновидностью порчи. Особенно много верований здесь связано со свадьбами. Якобы колдун, которого обидели, не позвав на свадьбу, может обратить в волков весь свадебный поезд, особенно когда тот только направляется в церковь. Сильный колдун может оборотить и все свадебное собрание, для чего с тайным приговором втыкает особый нож в стол или матицу, после чего собрание, обращенное в волков, перескакивает через стол и убегает в лес…

Колдун превращает человека на определенный срок или без срока. В последнем случае несчастный ходит оборотнем до тех пор, пока его не переворотит более искусный колдун. Такие невольные оборотни зовутся «зачарованными» и сохраняют человеческое сознание и чувство. Они питаются обычной человеческой пищей, ибо в противном случае, перейдя на волчий рацион, забудут в себе человеческое и станут обычными лесными жителями. Часто несчастные приходят к своим домам и жалобно воют, прося вынести кушанье, известны случаи, когда родственники обращенных много лет питали их так, пока тем или другим способом не возвращали их в первобытное состояние…

Когда колдун перевоплощается сам, такого оборотня зовут «вольный», то есть обороченный своею волею. Существует много способов такого перевоплощения, но наиболее известный, это когда колдун ночью, в полнолуние, втыкает один или несколько ножей в землю и перепрыгивает их, кувыркаясь. Ежели нож один, то нужно кувыркнуться три раза, ежели три, то достаточно и одного. Существуют разные мнения насчет того, как следует втыкать те ножи: остриями вверх или землю. Один древний старец поведал мне, что для перевоплощения применяются специальные ножи с двумя остриями и рукояткой посередине. Сковать те ножи должен кузнец Великим Постом в полнолуние, иначе действовать не будут. Неясно, освящают такие ножи в церкви или колдун наоборот читает над ними свои бесовские заклинания — мнения на сей счет существуют прямо противуположные.

Ежели «зачарованные» оборотни весь срок своей порчи пребывают в одном виде и теле, то «вольные» меняются. Поначалу они выглядят так же, как и обычные волки. Но стоит «вольному» в обороченном виде зарезать скотину или человека, как он начинает чернеть и увеличиваться размером — до тех пор, пока не станет формами и весом в своих прежних человеческих пределах. Поелику колдуны в своем природном естестве нередко бывают велики ростом и грузны, то «вольные» оборотни, достигшие размеров человеческого естества, нередко огромны и страшны. Их еще называют «зрелыми».

«Зрелые» оборотни особенно опасны. Перевоплотившись в волка для нанесения вреда роду человеческому, колдун, умышленно или нечаянно убивший животное или человека в обороченном виде, уже не может остановиться и продолжает убивать, после каждой жертвы своей становясь чернее мастью и более тяжелого веса. Ежели ранее колдун мог перевоплощаться или нет по своему желанию, то в «зрелом» виде он уже не может остановиться и оборачивается каждую ночь. Неутолимая жажда крови мучит его, он рыщет по селам и весям, ища свои жертвы. Такие оборотни способны обезлюдить целое село и даже край, поелику с их появлением люди бегут прочь из таких мест…

Убить «зрелого» оборотня в отличие от обычного крайне тяжело. Ни пуля, ни рогатина, ни другое оружие его не берут, то есть не причиняют вреда. «Зрелого» оборотня можно застрелить из ружья пулей, отлитой из серебра особым способом и при сопровождении этого действа специальными заклинаниями. Стрелок должен попасть этой пулей оборотню прямо в сердце, что чрезвычайно затруднительно, учитывая, что оборотень появляется только ночью и не любит изображать из себя мишень. Еще оборотня можно заколоть специальным ножом, который применяется для перевоплощения. Но нужно, чтобы таким ножом ранее обязательно воспользовались по назначению, тогда в нем появляется необходимая для убиения оборотня сила. Однако трудно представить смельчака, который, взяв такой нож, выйдет на смертельный поединок с исчадием ада. Еще, как говорят, «зрелого» оборотня может убить другой, «вольный», то есть колдун колдуна. Известно, что колдуны не любят друг друга и соперничают. Но были ли такие случаи, неизвестно.

Горе тому краю, где появится «зрелый» оборотень! Великая беда…»

Я откладываю в сторону хрупкие серые листы старой рукописи. Пора мне завершать…

Поездка в Горку так изменила мою жизнь, что не знаю, с чего начать. Наверное, с самого последнего. Я стал кандидатом наук, защитив ту самую, недописанную мной год назад диссертацию. Должен признаться, что де-факто дописал ее за меня Владимир Петрович Павленко. (Стыдно мне! Стыдно.)

— Негоже тебе сейчас без степени! — возразил Павленко в ответ на мои робкие извинения. — К тому же работы у тебя — воз, — и добавил с гордостью: — Если бы каждый мой аспирант совершал такие открытия…

Хотя тема диссертации никак не связана с находкой в Горке, защита прошла по выражению Стаса «со свистом». Никто из членов ученого совета не решился бросить мне черный шар, потому что это означало бросить его в лицо Павленко. Чтобы устроить традиционный кандидатский банкет, мне пришлось продать «эскорт», выменянный когда-то впопыхах. И Кузьма подарил мне темно-синюю «омегу» — такую же, какая была у меня до поездки в Горку. Только поновее. Я пробовал отказаться, но он так свирепо глянул, что я разом умолк.

Работы по научному описанию горкинского клада у меня, действительно, случилось так много, что пришлось уволиться из архива и перейти преподавателем в университет. Тем более что заниматься прежним левым бизнесом с родословными стало не с руки: что нормально было для рядового историка, выглядело иначе для автора величайшего научного открытия. От голодной смерти, что грозила мне, как простому преподавателю, меня неожиданно спасло правительство Польши, выделившее перспективному ученому после первой же его публикации о кладе Чишкевича небольшой грант. Узнав об этом, профессор Павленко побагровел и куда-то сходил. После чего грант мне выделило и наше правительство. Так что в этом году я живу не бедно. В будущем? До будущего еще надо дожить…

Горкинский клад разлучил меня с другом. После совместной публикации в научном журнале, нас со Стасом стали приглашать с докладами на международные конференции. Мне с моей диссертацией ездить было недосуг, поэтому за двоих отдувался Стас. С большой охотой. Из одной такой поездки он вернулся, чтобы подать заявление об увольнении. Формальной причиной заявления стало приглашение на работу в один из польских университетов. Подлинной — паненка Ядвига, приехавшая вместе со Стасом проследить, чтобы он, не дай Бог, в последний момент не передумал. Ядвига оказалась девушкой в возрасте, высокой, широкой в кости, с лицом решительным и волевым. Она преподавала в университете, пригласившем Стаса на работу, а ее папа работал там же ректором. Так что причину приглашения можно было не обсуждать.

— Поведет она Стаса до костелу, как быка на веревочке! — сказала Рита во время нашей прощальной вечеринки. Ей паненка Ядвига не понравилась.

Но потому, с каким обожанием Стас смотрел на свою Ядю, было ясно, что он ничуть не против этой веревочки, и даже постоянно проверяет, крепко ли та завязана…

Сама же Рита отвела Кузьму в церковь, где я присутствовал в почетной роли дружки — держал над Кузьмой тяжелый свадебный венец. Несколько раз в течение обряда мне хотелось дать ему этой железякой по голове, но я сдержался.

В конце мая Рита родила мальчика, которого назвала Акимом. Кузьма не возражал. Через два месяца после родов мы были у нее в отведках. Рита вынесла в зал маленький копошащийся комочек и сунула его мне. Младенец, вылитый Кузьма, повозившись, пристроил голову у меня на сгибе локтя, затих и улыбнулся, показав беззубые десны.

— Смотри! Узнал тезку! — засюсюкали вокруг, выхватили у меня ребенка и утащили. И правильно сделали. Я даже не успел пожалеть о том, что мальчика зовут Аким Кузьмич, а не Сергей Акимович…

Из своей отмороженной газетки Рита уволилась сразу по возвращению из Горки. Она не написала ни строчки о своих приключениях, о найденном кладе сообщили другие. Была даже устроена выставка в государственном музее, на которую собралось столько журналистов, что я был поражен, насколько много людей этой профессии обретается в столице. Моя испуганная физиономия появилась на газетных страницах и даже пару раз мелькнула на экране телевизора.

— Теперь ты знаменитость! — прокомментировал все это профессор Павленко. — Вписал свое имя в науку.

Он, конечно, преувеличил. Со временем в учебниках для студентов исторических факультетов появится главка о горкинском кладе, в сноске мелким шрифтом будет напечатана фамилия того, кто его нашел. Мало кто из студентов прочтет эту сноску, и ни один преподаватель не станет снижать им оценку за незнание научного подвига Акима Сергеевича Ноздрина-Галицкого. Сик транзит глория мунди… Так проходит земная слава (лат.). Рита, оставив журналистику, открыла частное издательство. Пока ни одной книги это издательство не выпустило — Рита все еще ведет поиск авторов. Скорее всего, первым буду я. Мне велено написать о событиях в Горке. Не знаю только: понравится ли ей мой рассказ? Впрочем, неподходящее она или вычеркнет, или исправит.

За год мы только раз поговорили с Кузьмой о случившемся в подземелье.

— Удивляться тут нечему, — хмуро сказал Кузьма. — Все просто. Этот Пискижев в священники ради денег пошел; поэтому и устраивал отчитки для местных кликуш, посылал своих девочек в город на панель. А тут, после шумихи, поднятой завучем, находит в своем подвале апостолов… Их секрет он разгадал сразу, перепрятал и самих апостолов и сокровища. Когда Кнур (а это, скорее всего, был он) во время обычного обхода в костюме еретника заметил двух женщин, тайком проникших в подземелье, у Костика взыграло… Покушались на то, что он уже считал своим! Он обернулся, догнал Татьяну Сергеевну, которую на улице бросил Кнур, и… Он бы и Риту догнал, но случился неподалеку ты…

Кузьма помолчал.

— Убив однажды, он уже не мог остановиться. Ему требовалось еще и еще. Отсюда бычок на лугу, ни в чем не повинный сторож… Могли и мы попасть на клык… Остальное ты знаешь. И мой совет: выбрось из головы! Все кончилось хорошо, ну и ладно…

О случившемся в Горке я поговорил и с Виталиком. Он позвонил мне накануне нового года, поздравил с праздником и рассказал о последних событиях. Дело о преступлениях в монастыре пришлось приостановить: отца Константина разыскать не удалось. Виталик, чувствовалось, был огорчен — его стройная версия не получила полного подтверждения, подробности о странной собаке остались тайной. Пришлось закрыть дело и в отношении подполковника Ровды: тот заявил, что ничего не знал и упорно держался этой версии. Обвинить его в чем-то другом не получилось, Ровда благополучно получил свою милицейскую пенсию и сразу уехал из Горки. Вот все.

…Наверное, неправильно будет умолчать еще об одной перемене в моей жизни.

На православное Рождество, в двадцать девятый раз чудным образом совпавшее с днем рождения раба Божьего Акима, у меня были гости. Кроме обычных: родителей и Стаса, приехали Рита с Кузьмой. Рита сердечно расцеловала меня в коридоре, крепко прижавшись тугим животом, и мне сразу стало ясно, почему они прибыли на машине. Кузьме сегодня можно было пить, не стесняясь: у него был водитель — вынужденный трезвенник…

Застолье было в разгаре, когда в дверь позвонили. На пороге стояла Дуня — в заметенном снегом пальтишке и вязаной шапочке.

— Вот! — протянула она мне тяжеленную (и как только дотащила!) сумку. — Дед велел передать к Рождеству. Я тут на сессии…

Появление Дуни в комнате вызвало такой же восторженный вопль, как когда-то мое в Горке, в день ее именин. Заочно ее знали все, а Рита, выскочившая из любопытства следом за мной в коридор, успела сказать, кто пожаловал. В сумке деда Трипуза помимо увесистого ведерка с медом оказалась бутылка медовухи; за моим столом она произвела тоже действие, что и в Горке. Мы пели, орали, перебивая друг друга, и даже пытались танцевать, теряя домашние тапочки на скользком паркете…

Дуня почти не принимала участия в наших безумствах. За время, что мы не виделись, она очень изменилась. Ничего уже не напоминало в ней прежнюю, порывистую девочку-подростка, она выглядела старше своих лет: степенная и вежливая молодая женщина. Забавные конопушки на ее лице почти исчезли, в ярко-синих глазах появился незнакомый мне свет. Несколько раз в течение вечера мы встречались взглядами, и всякий раз я смущенно опускал глаза

Я велел оделить медом всех, и мать на кухне разложила его по банкам. Пока мы со Стасом ходили в лоджию подымить, она имела возможность вволю поговорить с Дуней, и лицо у мамы приобрело уже знакомое мне решительное выражение. По-моему, в этот вечер она поговорила не только с Дуней… Родители и Телюки засобирались домой слишком рано. Даже Стас, с которым в этот день мы обычно нарезались до поросячьего визга и полного обездвижения довольных тел, увязался с ними. Рита сказала, что с удовольствием развезет гостей по домам, и все ухватились за ее предложение, будто это была единственная возможность попасть под родную крышу. Оставив Дуню в квартире, я пошел их провожать.

— Знаешь, сынок! — сказала мне мать во дворе, крепко прижимая к груди банку с медом. — Когда тебе было двадцать, больше всего я боялась, что однажды ты приведешь в дом какую-нибудь крашеную лахудру. А теперь стала думать: хоть бы лахудру… Пусть будет разведенная и с ребенком. Пусть вообще кто-то будет! Тебе — двадцать девять, нам с отцом уже за пятьдесят, мои подруги внуков уже в школу повели, а я своего даже на руках не держала…

Она всхлипнула, все также не отпуская банку. Я тоскливо молчал.

— Вот что я тебе скажу, — шмыгнув носом, решительно сказала мать. — Если Дуня сегодня уйдет от тебя в свое общежитие, ты мне — не сын! В кои веки найдется такая девочка: умная, чистая, добрая — такие только в провинции, наверное, остались, и то поискать… Понял! Скажи ему, отец!

— И скажу! — заплетающимся языком подтвердил полковник запаса Ноздрин-Галицкий. — Чтобы завтра с ней — в ЗАГС! А если ты не захочешь, я сам на ней женюсь!

— Я тебе сейчас женюсь, боров старый! — рассердилась мать. — Размечтался!

— И женюсь! — с пьяной настойчивостью подтвердил отец. — Раз нет внуков, заведу детей. Снова…

Я еле затолкал его в машину и, расстроенный, вернулся к себе. Пока я гулял на свежем воздухе, Дуня прибрала стол и сейчас, надев мамин фартук, домывала на кухне посуду. Я присел на диванчик и молча смотрел, как она ловко ополаскивает под струей горячей воды тарелки и составляет их мокрой стопкой на ребристой поверхности мойки. У меня вдруг закололо в груди: утро, яркий солнечный свет в окне с беленькой занавеской и маленькая ручка, ласково перебирающая мои спутанные после сна волосы… Не матери мне нужно бояться… Я сам себе не прощу…

Покончив с посудой, Дуня повернулась ко мне, пряча покрасневшие от воды руки под фартуком.

— Что-нибудь еще?

— Присядь! — попросил я, придвигая стул.

Она села на краешек, все также пряча руки. Я молчал, не зная, с чего начать, а она спокойно смотрела на меня своими синими глазами. Молчание затянулось.

— Так что делать, Аким? — вновь спросила она.

— Остаться, — удивляясь своей робости, тихо сказал я.

— Надолго?

В глазах ее заплясали искорки.

— Пока не надоест.

— Кому?

— Тебе.

— А если мне никогда не надоест?

— Значит, оставайся насовсем.

— У тебя некому мыть посуду?

— Я сам мою посуду! — взорвался я. — Сам стираю, сам глажу белье и убираю квартиру. Я умею готовить, а в армии меня научили пришивать пуговицы и даже штопать одежду…

— Зачем же тогда я тебе нужна? — спросила она, кусая губы, чтобы не засмеяться.

Я растерянно умолк. Она тоже молчала, весело глядя на меня своими искрящимися глазами.

— Ты будешь гладить меня по голове, перебирать мои волосы… — выдавил я.

— И только?

— Мы можем соприкасаться нашими родинками, — сказал я, чувствуя себя полным идиотом.

— Тебе же не понравилось! — всплеснула она руками. — Помнишь, тогда в Горке…

— Ну, я не ожидал… — забормотал я, с ужасом понимая, каким дебилом сейчас выгляжу. — Это было так вдруг…

— Смотрю я на тебя и глазам не верю, — сказала она, засмеявшись. — Умный, образованный, красивый — гусар, как Рита говорит, а предложение девушке толком сделать не умеешь… Не знаешь, разве, что в таких случаях говорят?

Она привстала. Меня рывком сбросило с диванчика. На колени.

— Ты что, Аким! — растерянно говорила она, пытаясь освободиться. — Не надо. Я пошутила…

— Мы будем ходить с тобой в обнимку в лунную ночь, целоваться и болтать чепуху, — твердил я, обнимая ее колени. — Я буду носить тебя на руках и согревать тебя своим телом. Я защищу тебя, если вдруг какой-нибудь волк выскочит нам навстречу, и задушу его голыми руками. Я никому не позволю тебя обижать и не обижу сам…

— Аким!..

Она вновь попыталась освободиться. Я не отпускал. Тогда тоже она опустилась на колени. Мы стояли напротив друг друга на замусоренном кухонном линолеуме, как двое ненормальных, и я осторожно стирал пальцами слезы с ее лица.

— Обещаешь не обижать, а сам уже обидел, — всхлипывала она. — Почти полгода ни звонка, ни строчки… Я по пять раз на дню почтовый ящик на компьютере открывала: вдруг по «имейлу» что, если по обычной почте нету?

— Слишком много всего случилось, — бормотал я, потрясенно гладя ее по голове. — Мне было сложно сразу разобраться. И в себе, и в чувствах. А потом подумал: я старше ее почти на десять лет, у меня вредные привычки… Она, наверное, уже забыла меня…

— Дурак ты! И не лечишься! — сердито сказала она и встала. — Знаешь, я тысячу раз это себе представляла: приеду, он бухнется на колени и будет просить прощения. Умолять. А я не прощу! — она топнула ножкой. — Ни за что не прощу!

Я смотрел на нее снизу вверх.

— Ну что смотришь, поднимайся! — сердито сказала она, снимая фартук. — Не стану же я гладить тебя прямо здесь, на этом полу…

— Аким! — доносится из кухни. — Иди ужинать!

Я остаюсь сидеть. Так нужно. Спустя минуту Дуня обиженно ворвется в комнату, я схвачу ее за руку, и она с размаху шлепнется мне на колени. Уткнется носом в шею и станет тихонько гладить меня по голове, ласково перебирая пряди. Я могу сидеть так часами. Но часами не получается. Дуня не в состоянии просидеть спокойно хотя бы пять минут. Она соскользнет с колен и потащит меня на кухню — кормить. Ей это доставляет необыкновенное удовольствие — как бы не большее, чем мне ее ласки. Если дела так и дальше пойдут, то я стану толще отца.

Вот, пожалуй, и все.

За этот год я почти пришел в себя. Жизнь идет ровно, как автомобиль по колее. Только иногда, ночью я вижу пойменный луг с высокой травой, редкий туман в низинах; бычок с перекушенным горлом лежит передо мной, неловко откинув голову в сторону. А я, задрав к небу окровавленную морду, самозабвенно вою на полный диск луны…

Я просыпаюсь в холодном поту. Но рядом тихо дышит Дуня, и я успокаиваюсь. Обнимаю ее. Она, не просыпаясь, зарывается лицом мне под мышку и затихает. И я засыпаю…

2004