Бабуля беспокоится обо мне. Не только потому, что моя сестра Бейли умерла месяц назад, и не только потому, что я уже шестнадцать лет ни слова не слышала от мамы, и даже не из-за того, что все мои мысли заняты исключительно сексом. Она забеспокоилась оттого, что на одном из ее комнатных растений появились пятна.

Почти все семнадцать лет моей жизни бабуля верила, что этот конкретный цветок (понятия не имею, как он называется) отражает мое физическое, эмоциональное и духовное состояние. Со временем я и сама в это поверила.

Я сижу в комнате. В противоположном ее углу бабуля (сто восемьдесят сантиметров, облаченные в платьице с цветочным орнаментом) нависла над пятнистой листвой.

– Только не говори, что на этот раз он не поправится! – обращается она к дядюшке Бигу Этот местный арборист, любитель марихуаны и вдобавок ко всему безумный ученый, знает обо всем понемножку. Но о растениях ему известно решительно все.

Задавая этот вопрос, бабушка смотрит на меня. Любому постороннему наблюдателю это показалось бы странным, даже нелепым, но дядюшка Биг все понимает: он тоже не отрывает от меня взгляда.

– На сей раз болезнь крайне серьезна, – зычно возглашает он, словно стоит на сцене или читает проповедь с кафедры. Что бы ни говорил дядюшка, слова его звучат внушительно. Даже просьба передать соль в его устах казалась библейской заповедью.

Бабуля в отчаянии закрывает лицо руками, а я снова принимаюсь черкать стихи на полях «Грозового перевала». Я уютно устроилась в углу дивана. Говорить сейчас бесполезно. Можно хоть полный рот скрепок напихать, никто и не заметит.

– Но раньше цветок выздоравливал! Помнишь, когда Ленни сломала руку?..

– Тогда листья пошли белыми пятнами, – уточняет дядюшка Биг.

– Или вот даже прошлой осенью. После прослушиваний на первого кларнетиста, когда ее оставили на побочной партии.

– Теперь пятна бурые.

– Было и еще…

– На сей раз все иначе.

Я поднимаю взгляд. Эта долговязая парочка все еще таращится на меня с тревогой и скорбью в глазах.

Цветоводческая компания Кловера может по праву гордиться садом бабули. Во всей Северной Каролине вы не встретите ничего подобного. Розы тут по весне взрываются таким безумным фейерверком красок, что перед ним меркнут все закаты, а благоухание от них разносится такое густое, что городские предания гласят: вдохнешь его – и в ту же секунду падешь жертвой любви. Но сколько бы бабуля ни старалась, и усилия ее, и талант в случае с этим цветком не приносили никаких плодов: он отражал события моей жизни, не подчиняясь естественным законам и не обращая внимания на уход.

Я кладу книжку и ручку на стол. Бабушка склоняется к растению и шепчет ему, как важно сохранять joie de vivre, а потом шаркает к дивану и садится бок о бок со мной.

Громадный Биг плюхается рядом с ней. И мы так и сидим весь день втроем, уставившись в пустоту, и наши одинаковые шевелюры напоминают взъерошенных ворон с блестящими черными перьями.

Мы так живем с тех пор, как месяц назад моя сестра Бейли внезапно скончалась от аритмии, репетируя сцену из «Ромео и Джульетты» для местного театра. Будто пока мы смотрели в другую сторону, кто-то пропылесосил горизонт, и мир исчез.

(Написано на обертке от чупа-чупс, которую нашли на тропинке к реке Рейни)

Я возвращаюсь в школу. Да, я так и думала: толпа расступается передо мной, как Красное море перед иудеями. Разговоры стихают. Глаза блестят от взволнованного сочувствия. Все смотрят на меня, не отрываясь, словно я сжимаю в объятиях бездыханное тело Бейли. Наверное, так оно и есть. Ее смерть охватывает меня со всех сторон. Я вижу ее, и остальные тоже видят. Словно стоит прекрасный солнечный день, а я с ног до головы закутана в мешковатое черное пальто. А вот чего я не ожидала, так это внезапной шумихи вокруг новичка по имени Джо Фонтейн. Он появился в тот месяц, пока меня не было в школе. Куда бы я ни пошла, везде слышу одни и те же разговоры:

– Ты уже видела его?

– Он похож на цыгана.

– На рок-звезду.

– На пирата.

– Я слышала, он играет в группе. Называется «Дайв».

– Он вроде гениальный музыкант.

– Кто-то мне сказал, что раньше он жил в Париже.

– Выступал на улицах.

– Ты уже видела его?

Я его уже видела. Когда я вернулась на свое обычное место в оркестре, он именно там и сидел. Даже оглушенная горем, я все же оглядела его: черные ботинки, бесконечные ноги, обтянутые джинсами, столь же длинный торс и, наконец, лицо. Такое оживленное, что мне становится неловко: похоже, я прервала его разговор с моим пюпитром.

– Привет! – спрыгивает он с места. (Ну и каланча!) – Ты, должно быть, Леннон. – Он указывает на имя, что написано на стуле. – Я слышал… Мои соболезнования.

Я обращаю внимание, как он держит кларнет. Совсем не церемонится, вцепился в шейку, как в рукоять меча.

– Спасибо, – отвечаю я, и все его лицо, до последнего миллиметра, превращается в улыбку.

Ого! Его что, ветром из иного мира в нашу школу занесло? Чувак всеми порами источает счастье. В нашем обществе, где все из кожи вон лезут, чтобы выглядеть унылыми, он кажется инопланетянином. Его густые каштановые кудри торчат во все стороны, а ресницы так длинны, что напоминают паучьи лапки. Когда он моргает, похоже, что он строит вам глазки. Лицо его можно читать, как открытую книгу; или нет, скорее даже как граффити на стене. Внезапно я поняла, что выписываю у себя на коленке пальцем слово «вау». Уж лучше заговорить и прервать эту неожиданную игру в гляделки.

– Обычно меня называют Ленни.

Реплика не слишком оригинальная, но все же лучше, чем единственная альтернатива, а именно восклицание: «Хм!» Слова мои производят нужный эффект. Джо упирается взглядом в пол, и у меня есть время перевести дыхание перед очередным глядетельным состязанием.

– Мне интересно, Леннон – это в честь Джона?

А мне интересно, хлопнусь я сейчас в обморок или нет. Он снова не отводит от меня взгляда. Лишусь чувств? Или меня разорвет от их избытка?

Я киваю:

– Мама была хиппи.

В конце концов, мы же живем на самом севере Северной Каролины, на этом последнем рубеже страны чудаков. В выпускном классе у нас учится девочка по имени Электричество, мальчик по имени Волшебный Автобус и бесчисленные цветочки: Тюльпан, Бегония, Маков Цвет. Все эти имена придуманы их родителями и записаны в свидетельствах о рождении. Двухметровый громила Тюльпан был бы звездой футбольной команды, если бы в нашей школе она была. Но в нашей школе ее нет. Вместо этого мы по утрам собираемся в спортзале на факультативные занятия медитацией.

– Моя мама тоже, – говорит Джо. – И папа. А еще дяди, братья, двоюродные братья и сестры… Добро пожаловать в коммуну семьи Фонтейн!

Меня охватывает смех.

– Понятно!

Хотя погодите-ка, мне вообще можно так запросто смеяться? И нормально ли это, что мне весело? Должно ли мне быть хорошо? Я вдруг будто прыгаю в прохладную речную воду.

Интересно, на нас кто-нибудь смотрит? Я оборачиваюсь. И как раз вовремя: в музыкальную комнату только что вошла (вернее, ворвалась) Сара. Мы с ней не виделись чуть ли не с самых похорон. Меня охватывает смутное чувство вины.

– Ле-е-енни!

Она несется прямо к нам. На ней первоклассный костюм готической девушки-ковбоя: винтажное черное платье в обтяжку, грубые тяжелые ботинки, на голове крутейшая широкополая шляпа; светлые волосы выкрашены в настолько ядреный черный цвет, что кажутся синими. Сара приближается с такой ошеломительной скоростью, что не успеваю я подумать: «Она что, собирается мне на руки прыгнуть?», как она кидается на меня, и мы обе кубарем летим на Джо. Он каким-то чудом сохраняет равновесие, благодаря чему мы не вылетаем в окно.

Такова Сара в своем самом спокойном состоянии.

– Как мило, – шепчу я ей на ухо, пока она сжимает меня в медвежьих объятиях. (И как только у нее это получается, у такой хрупкой пташки?) – Нашла способ сбить с ног шикарного новичка!

Как странно и как прекрасно чувствовать, что кто-то рядом трясется от смеха, а не от отчаяния.

Сара – самый вдохновенный циник на всей планете. Из нее получилась бы идеальная чирлидерша, если бы ее не воротило от так называемого школьного духа. Мы с ней помешаны на книгах, но она выбирает только самые мрачные. Прочла «Тошноту» Сартра в десятом классе – именно тогда она начала носить черное (даже на пляже), курить (и все равно на вид она самая здоровая девчонка в мире) и носиться со своим экзистенциальным кризисом (не переставая кутить ночи напролет).

– Рад снова видеть тебя, дорогая Ленни, – слышу я другой голос. Это мистер Джеймс. Про себя я зову его магистром Йодой и за внешность, и за недюжинный музыкальный талант. Он встает из-за рояля и смотрит на меня с тем же выражением беспредельной скорби, к которому я уже привыкла. Все взрослые смотрят на меня так. – Прими наши глубочайшие соболезнования.

– Спасибо, – в сотый раз за день отвечаю я.

Взгляды Сары и Джо тоже устремлены на меня. В глазах Сары читается беспокойство. Улыбка Джо скоро станет шире, чем континентальная часть Штатов. Интересно, он на всех так глядит? Может, он просто тупой? Впрочем, что бы там с ним ни было, это, видимо, заразно. Не успела я опомниться, как к Америке на моем лице добавляются Гавайи и Пуэрто-Рико. Наверное, я сейчас похожа на веселую плакальщицу. Блин! И это еще не все. Теперь я думаю о том, каково было бы его поцеловать… по-настоящему! Ох, это уже проблема. Такая проблема, какую прежняя Ленни и выдумать бы не могла. Что вообще за хрень происходит? Это началось во время похорон. Я захлебывалась тьмой, и внезапно все парни в зале словно засияли. Коллеги и одноклассники Бейли (я почти никого из них не знала) всё подходили и подходили ко мне, выражали свои соболезнования. Может, потому что я похожа на сестру, а может, им просто было меня жаль. Так или иначе, я стала ловить на себе их многозначительные напряженные взгляды. И представляете, я внезапно поняла, что отвечаю на них. Словно это и не я была, не мне в голову приходили все эти дикие мысли, да еще и в церкви (ужас какой!), да еще во время похорон сестры.

Но из всего класса теперь для меня сиял только этот мальчишка. Видимо, он родом из какой-то очень дружелюбной части галактики, думаю я, пытаясь убрать с лица эту идиотскую улыбочку, и едва удерживаюсь, чтобы не брякнуть Саре: «Он так похож на Хитклиффа!» Потому что внезапно понимаю, что, если бы не его жизнерадостность, он и правда был бы вылитый Хитклифф. И тут я чувствую удар под дых, и жизнь валит меня на холодный асфальт. Я вспомнила, что не могу после школы побежать домой и рассказать Бейлз о новом мальчике из оркестра.

Весь день моя сестра умирает заново. Раз за разом.

– Лен? – Сара трогает меня за плечо. – Все хорошо?

Я киваю, силой мысли пытаясь остановить поезд горя, который несется прямо на меня.

За нашими спинами кто-то начинает играть «Приближающуюся акулу» – главную тему из фильма «Челюсти». Я оборачиваюсь и вижу, как к нам скользит Рейчел Бразил. «Ну просто обхохотаться», – бормочет она на ходу Люку Джейкобусу (так зовут саксофониста, который исполнил эту мелодию). Он – один из многих оркестрантов, павших жертвой ее чар. Парней вечно сбивает с толку, что этот ужас, летящий на крыльях ночи, заключен в столь потрясающую оболочку. Еще больше их обескураживают огромные, как у лани, глаза и золотые кудри. Мы с Сарой считаем, что Бог, создавая Рейчел, пребывал в ироническом расположении духа.

– Глядите-ка, ты уже познакомилась с маэстро, – обращается она ко мне. Грациозно опускаясь на сиденье (место для первого кларнета. Там должна была сидеть я!), она походя гладит Джо по спине. Потом открывает футляр и начинает собирать инструмент. – Джо учился в консерватории во Фра-анции. Он тебе рассказал? – Конечно, ей обязательно тянуть первую гласную в слове «Франция», по-человечески разговаривать она не может.

Я физически ощущаю, как бесится Сара. Она терпеть не может Рейчел; не выносит ее с тех самых пор, как та увела у меня из-под носа место первого кларнетиста. Но даже Сара не знает, что тогда произошло на самом деле. Никто не знает.

Рейчел так туго затягивает лигатуру на мундштуке, словно пытается задушить свой инструмент.

– Пока тебя не было, Джо потряса-а-ающе играл вторую партию. – Она тянет «а» до самой Эйфелевой башни.

Я чуть не выпаливаю: «Рада, что у тебя все так отлично, Рейчел», но сдерживаюсь. Почему я не могу просто сжаться в комочек и укатиться отсюда? Сара оглядывает комнату с таким видом, словно ищет боевой топор.

Комната наполняется какофонией звуков.

– Заканчивайте настройку, сегодня я бы хотел начать вовремя, – обращается к нам мистер Джеймс из-за рояля. – И приготовьте карандаши. Я немного изменил аранжировку.

– Пойду постучу обо что-нибудь. – Сара бросает на Рейчел исполненный отвращения взгляд и удаляется к своим литаврам.

Рейчел пожимает плечами и улыбается Джо. Вернее, нет, не улыбается – сияет. Проклятие.

– Истинная правда! – снова обращается она к нему. – Ты играл – вернее, играешь – потрясающе.

– Ты мне льстишь. – Он наклоняется, чтобы убрать кларнет в футляр. – Я тут только заменял настоящего музыканта. Стул грел. А теперь пришла пора возвращаться туда, где мне самое место. – Джо указывает кларнетом на секцию горнов.

– Ты просто скромничаешь. – Рейчел перекидывает свои волшебные локоны через спинку стула. – В твоей музыкальной палитре так много оттенков!

Я смотрю на Джо, ожидая, что его тоже скрючит от этих нелепых слов, но вижу нечто совершенно иное: он улыбается Рейчел. Географически улыбается! У меня аж кровь прилила к шее.

– Ты же знаешь, что я буду скучать. – Рейчел строит недовольную гримаску.

– Мы еще встретимся, – отвечает Джо, снова хлопая ресницами. – Например, на следующем уроке. У нас вместе история.

Меня здесь словно не существует, и это только к лучшему: внезапно я забываю, что вообще нужно делать со своим лицом, телом и растоптанным сердцем. Я сажусь на свое место, попутно отметив, что ошибалась: этот ухмыляющийся и хлопающий ресницами дурень из Фра-анции совсем не похож на Хитклиффа.

Я открываю футляр, достаю оттуда и кладу в рот трость, чтобы немного смочить ее. И раскусываю ее напополам.

(Написано на листке с партитурой, который был обнаружен приколоченным к дереву в ущелье Флайинг-Мэн)

Остаток дня проходит как в тумане. Я сбегаю с последнего урока и ныряю в лес. Не хочу идти домой по дороге: так я рискую встретить кого-нибудь из школы. Особенно я опасаюсь Сары. Она сообщила мне, что, пока я скрывалась от глаз людских, она читала книги о потере близких. Эксперты, как один, уверяют, что мне необходимо поделиться с кем-нибудь своими чувствами. Но и она, и эксперты, и, если уж на то пошло, бабуля – все они ничего не понимают. Я не могу поделиться. Для этого нужно было бы изобрести новый язык: язык падения, движения тектонических плит, глубокой всепоглощающей тьмы.

Я иду через сосновый лес, и мои кроссовки жадно глотают влагу многодневных дождей. Всю дорогу я размышляю, зачем люди вообще придумали траурную одежду: скорбь сама по себе составляет весь необходимый гардероб. Увидев ее, никто не ошибется. Единственным, кто не заметил ее на мне (помимо Рейчел, которая в любом случае не считается), был новенький. В его глазах у меня словно никогда и не было сестры.

Я замечаю на земле обрывок бумаги; он не совсем вымок, и на нем еще можно было писать. Я сажусь на камень, достаю ручку (теперь я всегда ношу ее в заднем кармане) и быстро записываю одну из наших бесед с Бейли на эту тему, а затем складываю бумажку и закапываю ее во влажную почву.

Когда я выбегаю из леса на дорожку к нашему дому, меня охватывает облегчение. Мне хочется поскорее оказаться дома, где присутствие Бейли еще так ощутимо, где я вижу, как она высовывается из окна (черные кудри совсем разметались) и зовет меня: «Ленни, давай сбегаем к реке! Быстрее!»

– Привет. – Я вздрагиваю – голос Тоби застал меня врасплох.

Они с Бейли встречались два года, этот полуковбой-полускейтер был по уши влюблен в мою сестру. В последнее время он совсем не появлялся у нас, сколько бы бабуля ни приглашала его в гости. Она все повторяет, что мы должны протянуть ему руку помощи.

Тоби лежит посреди сада в компании рыжих соседских собак, Люси и Этель, которые распластались по обе стороны от него. По весне такое происходит постоянно: когда расцветает сирень и распускается дурман, сад бабули превращается в живое снотворное. Проведите пару минут среди цветов – и вот уже даже самые энергичные посетители лежат в траве и считают облака.

– Я тут это… пропалывал сорняки, бабуля попросила.

Мне заметно, как он стесняется своей расслабленной позы.

– Ага, этой участи не избегают даже лучшие из нас.

Со своей гривой волос и широким веснушчатым лицом Тоби был настолько похож на льва, насколько вообще это возможно для человека. Бейли впервые увидела его, когда мы читали, шагая по дороге (у нас вся семья грешит этим; наши немногочисленные соседи прекрасно об этом осведомлены и поэтому, возвращаясь домой, пускают машину черепашьим шагом. Так, на всякий случай, если кого-то из нас слишком захватит чтение). Я, как обычно, взяла с собой «Грозовой перевал», а Бейли погрузилась в свою любимую книгу «Как вода для шоколада». И тут по направлению к перевалу мимо нас рысью проскакал восхитительный гнедой конь. «Отличная лошадь», – подумала я и вернулась к Кэти и Хитклиффу. Но через несколько секунд снова подняла взгляд, услышав глухой стук. Это упала на землю книжка Бейли.

Она уже не шла рядом, остановившись в паре шагов позади.

– Что случилось? – спросила я, оглядывая свою внезапно отупевшую сестру.

– Ты видела этого парня, Ленни?

– Какого парня?

– Боже, да что с тобой не так? Этого роскошного парня на лошади. Он будто из моей книги выпрыгнул. Поверить не могу, что ты его не заметила! – Ее так же бесило мое равнодушное отношение к мальчикам, как меня – ее повышенный интерес к ним. – Проезжая мимо нас, он обернулся и улыбнулся, глядя на меня! Такой красавчик! И очень похож на революционера из книги… – Она наклонилась, подняла свой томик и смахнула с него дорожную пыль. – Ну, тот самый, что в порыве страсти сажает Гертруду на лошадь и увозит…

– Да и фиг с ним. – Я отворачиваюсь от нее и снова утыкаюсь в книгу.

Вернувшись на крыльцо, я упала в кресло и тут же затерялась в дебрях всепоглощающей страсти, что сотрясала английские пустоши. Я ничего не имела против любви, когда она надежно заперта между страницами книг, но уж точно не в сердце моей сестры. Стоило Бейли влюбиться, как она на целые месяцы забывала обо мне.

И все же позже, поднимая взгляд, я неизменно видела ее стоящей на камне у дороги. Она делала вид, что читает, но это притворство было видно невооруженным глазом. Сложно поверить, что она собирается стать актрисой! Она проторчала там несколько часов, дожидаясь возвращения своего революционера. И он в конце концов появился, но совсем с другой стороны. Он успел где-то обменять своего коня на скейтборд. Выходит, он не из книги появился, а с Кловер-Хай, как и все мы. Только тусовался он с фермерскими ребятами и скейтерами, и поэтому их дороги с моей сестрой, театральной дивой, до сего дня не пересекались. Но его происхождение уже ничего не значило: проскакав мимо, он опалил сердце Бейли и лишил ее способности здраво рассуждать.

Сама я от Тоби была не в восторге. Ни его ковбойские замашки, ни то, что он может подпрыгнуть на скейте, а потом прокатиться по бордюру спиной вперед, не могли искупить его вины: сестра превратилась в безвольную марионетку любви, причем, похоже, навсегда.

Вдобавок к этому на меня он обращал не больше внимания, чем на печеную картофелину.

– Как ты? – спрашивает он, возвращая меня к реальности.

И я почему-то не вру ему: отрицательно мотаю головой туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда – от отрицания к отчаянию и обратно.

– Я знаю. – Он приподнимается, и по затравленному выражению его лица я понимаю, что это правда.

Мне хочется поблагодарить его за это молчаливое понимание, но я ничего не говорю. Солнце словно из кувшина льет жаркий свет на наши ошеломленные макушки.

Тоби хлопает ладонью по земле рядом с собой, приглашая меня сесть. Я вроде как и хочу, но не решаюсь. Раньше мы в отсутствии Бейли практически не общались.

Я показываю на дом:

– Мне нужно наверх.

И мне правда нужно. Я хочу вернуться в Убежище, полное название: Внутреннее Тыквенное Убежище. Я переименовала нашу комнату несколько месяцев назад, когда Бейли убедила меня, что стены спальни должны быть оранжевыми, вызывающе огненно-рыжими. С тех пор при входе к нам желательно надевать темные очки. Уходя сегодня в школу, я заперла дверь, жалея, что не могу забаррикадировать ее от бабули и ее картонных коробок. Пусть Убежище останется таким, как сейчас. Как раньше. Для бабули такое мое желание значит только одно: я спрыгнула со своего дерева и мчусь по парку сломя голову. Если переводить с бабулиного на человеческий, это значит «окончательно свихнулась».

– Горошинка… – Она появляется на крыльце, облаченная в пурпурное платье с узором из ромашек. В руках у нее кисточка – впервые с того дня, как умерла Бейли. – Как прошел первый день в школе?

Я подхожу к ней и вдыхаю привычный запах: пачули, краска, свежая земля.

– Ничего, – отвечаю я.

Она внимательно вглядывается в мое лицо, будто собираясь делать с меня набросок. Мы молчим, и тишину привычно нарушает лишь тиканье часов. Я чувствую бабулино замешательство: она словно готова взять меня за плечи и трясти, точно книгу, в надежде, что из меня посыплются слова.

– У нас в оркестре новенький, – говорю я.

– Правда? И на чем он играет?

– Похоже, что на всем.

Перед тем как сбежать в лес, я заметила их с Рейчел. Они шли по школьному двору, и у него в руках была гитара.

– Ленни, я тут подумала… Может, тебе поможет… подбодрит, знаешь ли…

Ох, знаю я, к чему она ведет.

– Ну, помнишь, когда ты занималась с Маргарет, тебя было не оттащить от инструмента.

– Люди меняются, – перебиваю я ее.

Сколько уже можно это обсуждать? Я обхожу бабушку, чтобы войти внутрь. Мне хочется запереться в шкафу Бейли, вжаться в ее платья, втянуть запах прибрежных костров, кокосового масла для загара, розовых духов… ее запах.

– Слушай… – Она протягивает свободную руку, чтобы поправить мне воротник. – Я пригласила Тоби на ужин. Он со своего дерева спрыгнул. Сходи к нему в сад, помоги с прополкой… или что он там сейчас делает…

Наверное, она и ему чего-то такого наболтала, чтобы он наконец пришел в гости. О-хо-хо.

И тут она бесцеремонно проводит мне по носу кисточкой.

– Бабуля! – воплю я ей в спину, потому что она уже повернулась и заходит в дом.

Пытаюсь стереть рукой зелень с носа. Бабушка вечно подстерегала нас с Бейлз и измазывала краской. Всегда, всегда зеленой. Все стены нашего дома покрыты ее картинами сверху донизу. Картины громоздятся за диванами и стульями, стопками лежат под столами, в шкафах, и каждая из них свидетельствует о неувядающей любви бабушки к зеленому цвету. У нее есть вся палитра: от лаймового до травянистого. Рисует она каждый раз одно и то же: стройных гибких девушек, полумарсианок-полурусалок.

– Это мои барышни, – говорила она нам с Бейлз. – Живут между тем миром и этим.

Следуя ее просьбе, я оставляю футляр и рюкзак в доме и перебираюсь на теплую траву, под бок к Тоби. Он лежит на спине, и спящие собаки помогают ему «полоть сорняки».

– Племенной знак, – объясняю я, показывая себе на нос.

Он безразлично кивает, погруженный в цветочную кому. Теперь я для него зеленоносая картошка. Шикарно.

Я опрокидываюсь на спину, поджав колени к груди и приподняв голову. Мой взгляд перебегает от сирени на шпалерах к островкам ирисов, что перешептываются на ветерке. Один факт неоспорим: весна сегодня сбросила дождевик и резвится вокруг. Меня тошнит. Неужели мир уже забыл, что случилось с нами?

– Я никогда не уберу ее вещи в коробки, – выпаливаю я. – Никогда.

Тоби перекатывается на бок, рукой прикрыв глаза от солнца, смотрит на меня и говорит, к моему изумлению:

– Ну конечно же нет.

Я киваю. Он кивает в ответ. Я снова откидываюсь в траву и закрываю лицо руками, чтобы он не заметил, что я слегка улыбаюсь в ладони.

И вот внезапно солнце уходит за гору. Эта гора – мой дядя Биг. Он нависает над нами. Наверное, мы с Тоби оба отрубились.

– Я чувствую себя доброй волшебницей Глиндой из страны Оз, – говорит он. – Смотрю тут сверху вниз на Дороти, Страшилу и двух Тотошек, задремавших на маковом поле. – Пара снотворных цветков бессильны перед громогласным басом дяди Бига. – Если вы не проснетесь, придется мне наслать на вас снежную бурю.

Я сонно улыбаюсь его огромным подкрученным усам. Они величественно восседают над его верхней губой, точно само воплощение чудачества. В руках у дяди небольшой красный морозильник, который он держит непринужденно, точно портфель.

– Как идет раздача продуктов? – Я постукиваю по морозильнику ногой.

Мы столкнулись с непредвиденным ветчинным затруднением. Похоже, после похорон в Кловере вышел указ о том, чтобы все останавливались у нашего дома с куском ветчины. Она была повсюду: ею были забиты холодильник и морозилка, завалены полки и плита; ветчина лежала в раковине и в выключенной духовке. Когда соседи заходили выразить свои соболезнования, их встречал в дверях дядя Биг. Мы с бабулей то и дело слышали, как он гудел: «О, ветчина! Спасибо вам за заботу, заходите, пожалуйста». Шли дни, и реакция дяди Бига на ветчину становилась все более бурной. Каждый раз, как он восклицал «ветчина!», мы с бабулей переглядывались, стараясь подавить неподобающее хихиканье. Теперь дядя поставил себе целью добиться, чтобы в каждом доме на двадцать миль вокруг люди хотя бы раз в день съедали бутерброд с ветчиной.

Он ставит морозильник на землю и протягивает мне руку, помогая подняться:

– Возможно, через несколько дней мы станем безветчинными.

Как только я оказываюсь на ногах, Биг целует меня в макушку и протягивает руку Тоби, а потом обнимает его. Тоби, и сам паренек весьма внушительный, целиком исчезает в этом медвежьем объятии.

– Ну что, ковбой, как живешь-можешь?

– Так себе, – признается тот.

Биг отпускает его, оставляя одну руку у Тоби на плече, а второй приобнимает меня. Он переводит взгляд с меня на него и обратно.

– Это нужно просто пережить… всем нам. – Он возглашает это, точно Моисей, и мы киваем, приобщившись к великой мудрости.

Он подмигивает мне. Дядюшка Биг – великий мастер подмигивать, и пять его жен тому доказательство. После того как пятая покинула его, бабуля настояла, чтобы он перебрался к нам.

– Ваш бедный дядюшка изморит себя голодом, если будет и дальше страдать от безнадежной любви, – объяснила она. – Разбитое сердце – плохой повар.

А теперь она собственным примером подтверждала эту поговорку: все, что она готовит, по вкусу напоминает пепел.

Мы с Тоби идем за дядей в дом. Внутри дядя Биг останавливается перед изображением сестры, моей пропавшей мамы, Пейдж Уокер. Еще до того, как она исчезла шестнадцать лет назад, бабуля рисовала с нее портрет. Закончить картину не удалось, но бабушка все равно повесила ее на стену. Пейдж парит над камином в гостиной: Полумама с зелеными волосами, что струятся вокруг ее недорисованного лица.

Бабуля всегда уверяла нас, что наша мать вернется. Она говорила об этом так, словно мама отправилась в магазин купить яиц или ушла искупаться. Бабуля так часто и с такой убежденностью повторяла это, что мы до поры до времени не сомневались в ее словах. Просто ждали, когда зазвонит телефон, раздастся стук в дверь или придет письмо.

Я легонько касаюсь руки дяди Бига; он уставился на Полумаму так, словно ведет с ней молчаливый разговор. Дядя вздыхает, обнимает нас с Тоби, и мы плетемся на кухню, как трехголовый шестиногий мешок скорби весом в десять тонн.

Ужин наш вполне предсказуем: запеканка из ветчины с пеплом. Мы ковыряем вилками в тарелках.

Потом мы с Тоби садимся на полу в гостиной, слушаем любимую музыку Бейли, разглядываем бесчисленные фотоальбомы и, собственно говоря, разбиваем свои сердца на мелкие осколочки.

Я украдкой бросаю на него взгляды через комнату и чуть ли не наяву вижу, как Бейлз подбегает к нему со спины и привычно обвивает его шею руками. Она шептала ему на ухо возмутительные непристойности, и он дразнил ее в ответ. Словно меня и не было рядом.

– Я чувствую, что Бейли тут, – говорю я наконец. Ощущение ее присутствия заполняет меня целиком. – В этой комнате. С нами.

Он в удивлении поднимает глаза от альбома, что держал на коленях:

– Я тоже.

– Как это здорово! – выпаливаю я, чувствуя огромное облегчение.

Он улыбается, щурясь, словно глядит на солнце:

– Точно, Ленни.

Я вспоминаю, что Бейли однажды рассказывала мне: с людьми Тоби не особенно общителен, но ему хватает пары слов, чтобы приручить норовистую лошадь на ранчо. Как святой Франциск, сказала я тогда. Теперь я понимаю, о чем она говорила. Его неторопливая тихая речь и правда успокаивает. Как волны, что плещутся по ночам о берег.

Я возвращаюсь к фотографиям Бейли: вот она в начальной школе, играет Венди в школьной постановке «Питер Пен». Мы больше не говорим об этом, но весь вечер я продолжаю чувствовать радость от присутствия сестры.

Позже мы прощаемся с Тоби в саду. Нас окутывает пьянящий, дурманящий аромат роз.

– Так здорово было посидеть с тобой, Ленни. Мне стало лучше.

– И мне тоже, – бормочу я розовому кусту и обрываю лепесток с лаванды. – Намного лучше. Правда.

Я говорю это очень тихо. Не уверена, хочу ли я, чтобы он слышал мои слова. Поднимая глаза, я вижу, что лицо его потеплело, и он теперь больше похож на львенка, чем на взрослого льва.

– Ага, – отзывается он, и его темные глаза печально сверкают. Тоби поднимает руку, и на секунду мне кажется, что он собирается погладить меня по щеке. Вместо этого он запускает пальцы в солнечную гриву своих волос.

Мы медленно проходим последние несколько шагов до дороги. Из ниоткуда появляются Люси с Этель; они прыгают на Тоби, и он опускается на колени, чтобы попрощаться с собаками. В одной руке у него скейт, а другой он гладит собак, неслышно что-то им нашептывая.

– Так ты и правда святой Франциск?

У меня слабость к святым (по части чудес, а не умерщвления плоти).

– Так про меня говорили. – По его широкому лицу скользит неуловимая улыбка и останавливается в глазах. – В частности, твоя сестра.

На долю секунды меня охватывает желание рассказать ему, что это была я, а не Бейли.

Он заканчивает прощаться с собаками, поднимается, бросает скейт на землю и придерживает его ногой. Но остается стоять. Проходит несколько веков.

– Мне пора, – говорит он. И стоит на месте.

– Ага, – отзываюсь я. Пробегает еще пара столетий.

Перед тем как прыгнуть на скейт, он обнимает меня на прощание, и мы крепко вцепляемся друг в друга под печальным беззвездным небом. Мне начинает казаться, что это не два сердца разбились, а одно, общее.

И тут я внезапно чувствую у своего бедра что-то твердое. Его. Это. Ах ты ж, ни хрена себе! Я быстро отстраняюсь, говорю «пока» и бегу домой.

Не знаю, понял ли он, что я почувствовала.

Ничего не знаю.

(Написано на странице из блокнота, которую ветер гнал по Главной улице)

Когда на очередной репетиции Джо Фонтейн впервые исполняет соло на трубе, происходит следующее: первой жертвой становлюсь я. Падаю в обморок прямо на Рейчел, которая валится на Закари Квитнера; тот обрушивается на Кэссиди Розенталь, та, пошатнувшись, сбивает с ног Люка Джейкобуса. И вот уже весь оркестр валяется на полу потрясенной грудой. Со здания слетает крыша, стены рушатся; взглянув на улицу, я вижу, что сосновая рощица сорвалась с места и несется через школьный двор прямо к нам. Древесные гиганты хлопают в ладоши. И наконец, река Рейни выходит из берегов и, петляя вправо-влево, добирается до репетиционного зала школы Кловер-Хай и смывает нас своими потоками. Да, Джо настолько невероятен.

В конце концов мы, смертные музыканты, приходим в себя и доигрываем пьесу. Но инструменты мы убираем в такой благоговейной тишине, словно находимся в церкви.

Мистер Джеймс, что все это время смотрел на Джо взглядом страуса, берет себя в руки и произносит: «Ну что же. Думаю, все согласятся, что это было чудовищно». Мы смеемся в ответ. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, какое впечатление произвела игра Джо на Сару. Все, что я могу разглядеть, – это ее глаз, выглядывающий из-под огромной растаманской шапки. Она беззвучно выговаривает «остохренительно». Я смотрю на Джо. Он протирает свою трубу, зардевшись то ли от похвал, то ли от усилия. Он поднимает глаза, ловит мой взгляд, выжидающе приподнимает брови, словно вся эта буря, что он выпустил из своего инструмента, предназначалась для меня. Но с чего бы? И почему я то и дело чувствую на себе его взгляд, когда играю? Он не заинтересован во мне. Ну, я имею в виду, не так заинтересован, это я точно могу сказать. Он смотрит на меня как ученый; как Маргарет смотрела на меня во время урока, пытаясь понять, что же я делаю не так.

– Даже и не думай, – предостерегает меня Рейчел, когда я поворачиваюсь обратно. – Трубач занят. Да он тебе и не подходит, Ленни. Когда у тебя там в последний раз был парень? Ах да, никогда.

Я думаю, как бы хотела поджечь ей волосы.

Я думаю о средневековых пытках. О дыбе, например.

Я думаю, что расскажу ей о том, что на самом деле произошло на прослушивании в прошлом году.

Но вместо этого я решаю ее проигнорировать (что и делала весь год), прочищаю кларнет и жалею, что мои мысли не заняты Джо Фонтейном. Я все никак не перестану думать о том, что случилось с Тоби. Вспоминая, как он прижимался ко мне, я дрожу всем телом. Совсем неподходящая реакция на то, что у парня твоей сестры случился стояк. Что еще хуже, мысленно я не отталкиваю его, а так и стою в его объятиях под неподвижными небесами. Мне очень стыдно.

Я захлопываю футляр и жалею, что не могу сделать того же с собственными мыслями. Оглядываю комнату: прочие трубачи столпились вокруг Джо, словно хотят заразиться его магией. С того дня как я вернулась в школу, мы с ним не обменялись ни словом. Впрочем, не только с ним. Со всеми. Даже с Сарой.

Мистер Джеймс хлопает в ладоши, требуя внимания. Взволнованным трескучим голосом он принимается говорить о летней практике – до каникул остается меньше недели.

– Для тех, кто никуда не уезжает на лето, репетиции продолжатся с июля. Кто придет, тот и решит, что будем играть. Сам я подумываю про джаз. – Тут он щелкает пальцами, точно танцор фламенко. – Может, что-нибудь горяченькое, испанское. Но я открыт для ваших предложений. – Он поднимает руки, как проповедник перед паствой. – Найдите свой ритм и следуйте ему, друзья мои, – так он заканчивает каждую репетицию. Но через секунду он снова хлопает в ладоши: – Чуть не забыл. Поднимите руки те, кто будет участвовать в государственном конкурсе в следующем году.

О нет. Я роняю карандаш и нагибаюсь за ним, чтобы случайно не столкнуться взглядом с мистером Джеймсом. Тщательно обыскав пол, я распрямляюсь и чувствую, как в кармане вибрирует телефон. Я поворачиваюсь к Саре: тот глаз, что видно из-под шапки, чуть не вываливается из орбиты.

Я тайком достаю телефон и читаю:

Почему не подняла руку?

Это соло напомнило мне о тебе.

Придешь сегодня?

Я поворачиваюсь и беззвучно шепчу: не могу.

Она поднимает барабанную палочку и театральным жестом «закалывает» себя в живот. Я знаю, что за этим харакири стоит настоящая боль, которой становится все больше. Но что с этим делать, я не знаю. Впервые в жизни я нахожусь в месте, где она не может меня найти. И даже карты у меня нет, чтобы помочь ей.

Я быстро собираю вещи, чтобы сбежать от Сары. Это несложно: ее как раз зажал в угол Люк Джейкобус. Мне вспоминается день, о котором она упомянула. Самое начало первого года в старшей школе. Мистер Джеймс, до глубины души раздосадованный оркестрантами, вскочил на стул и воскликнул: «Да что с вами не так? Вы думаете, вы музыканты? Держите свои задницы по ветру!»

А потом он добавил: «Все за мной. И возьмите свои инструменты – те, кто может их унести».

Мы строем вышли из зала и направились по тропинке в лес, где шумела и ревела река. Пока мистер Джеймс взбирался на камень, чтобы поговорить с нами, мы молча ждали на берегу.

«Так вот. Слушайте, учитесь, а потом играйте, просто играйте. Шумите. Делайте хоть что-нибудь! Творите муууууу-зыку!»

И он начал дирижировать рекой, ветром, птицами в небесах, как полный псих. Когда мы наконец перестали истерически смеяться и затихли, то один за другим взялись за инструменты (я имею в виду тех, у кого инструменты были с собой). До сих пор не могу поверить, что была в числе тех, кто заиграл первыми. И вот уже река, ветер, птицы, кларнеты, гобои, флейты – все смешалось в восхитительную какофонию звуков; мистер Джеймс обращался то к нам, то к лесу. Он вращался из стороны в сторону, размахивал руками и приговаривал: «Так-то! Так-то!»

Да, это было нечто!

Когда мы вернулись в школу, мистер Джеймс подошел ко мне и дал номер телефона Маргарет Сен-Дени. «Позвони ей, – приказал он мне. – Прямо сейчас».

Я думаю о том, как виртуозно играл сегодня Джо. Воспоминание столь реально, что у меня пальцы чешутся. Я сжимаю кулаки. Не знаю, зачем мистер Джеймс отправил нас тогда в лес. Может, мы должны были раскрепоститься? Ощутить страсть или дух новизны? Просто стать смелее? Ничто из этого Джо не было нужно. У него все это уже было.

Он держал задницу по ветру. А я свою – на стуле для второго кларнета.

(Написано на одноразовом стаканчике, найденном на берегу реки Реши)

Я знаю, что это он. Мне бы хотелось, чтобы это был кто-нибудь другой. Мне бы хотелось вспомнить о ком-нибудь другом, когда я слышу удар камешка в мое окно. Я сижу в шкафу Бейли и пишу стихи на стене, пытаясь усмирить панику, что мечется в моем теле заблудившейся кометой.

Я снимаю рубашку Бейли, которую надела поверх своей одежды, хватаюсь за дверную ручку и перетаскиваю себя обратно в Убежище. Подхожу к окну. Мои босые ноги ступают по стоптанным синим коврикам, этим трем островкам неба, которые мы с Бейли истоптали во время наших жестоких танцевальных соревнований: побеждал тот, кто дольше мог удержаться от хохота. Я всегда проигрывала. Бейли умела делать лицо хорька, что в сочетании с ее виртуозными обезьяньими плясками не оставляло мне ни малейшего шанса. Когда она применяла оба метода разом, песенка моя была спета (у меня самой бы такое в жизни не получилось, для этого нужно быть начисто лишенной застенчивости). Каждый раз я сгибалась от хохота пополам и билась в истерике.

Я перегибаюсь через подоконник. Так я и думала: Тоби стоит под окном в ярком лунном свете. Я безуспешно пытаюсь подавить бурю, что поднимается у меня внутри. Глубоко вдыхаю, спускаюсь по лестнице и открываю дверь:

– Ну что, как дела? У нас все спят.

Голос мой звучит надтреснуто, будто изо рта у меня вылетела стая летучих мышей: я весь вечер не разговаривала. Фонарь на крыльце позволяет мне как следует разглядеть Тоби. Да, он вне себя от горя. Я смотрю на него, словно в зеркало.

– Я просто подумал, может посидим вместе? – говорит он. Но мне слышится другое: стояк, стояк, эрекция, палка, стояк, стояк, стояк… – Мне нужно кое-что рассказать тебе, Ленни. Больше некому.

Отчаяние в его голосе заставляет меня вздрогнуть. Над головой Тоби вспыхивают ослепительно-красные предупреждающие огни, но я не могу заставить себя сказать «нет». Не хочу.

– Заходите, сэр.

Он на ходу касается моего плеча рукой – так по-дружески, по-братски, что я перестаю волноваться. Может, у парней вообще круглосуточно случаются стояки безо всякой на то причины? Откуда мне знать. Я и целовалась-то всего трижды. Совершенно не разбираюсь в живых мужчинах. Вот книжные – другое дело, особенно Хитклифф. Вот у него совсем не бывает эрекций. Хотя нет, если задуматься, то наоборот: у него, наверное, и не опускался, пока Кэти гуляла по пустошам. Хитклифф был настоящим королем стояков.

Я закрываю дверь за Тоби и жестом призываю его к тишине, пока мы шагаем наверх, в Убежище. Там уже давно установили звукоизоляцию, чтобы весь остальной дом не страдал годами от блеющих и лающих звуков кларнета. Бабулю инфаркт хватит, если она узнает, что Тоби пришел ко мне почти в два часа ночи, когда мне на следующий день надо в школу. Да если бы и не надо было, все равно. В два ночи, Ленни. Она явно не это имела в виду, когда сказала, что надо протянуть ему руку помощи.

Закрыв дверь Убежища, я включаю какую-то инди-группу, от которой хочется повеситься. В последнее время я только такое и слушаю. Мы с Тоби садимся на пол, прислонившись к стене и вытянув ноги. И сидим, как два каменных истукана. Проходит несколько столетий.

Когда сил молчать у меня уже не остается, я шучу:

– Возможно, с образом немногословного мачо ты перестарался.

– Ой, прости! – Он виновато трясет головой. – Я даже не заметил, что опять.

– Опять?

– Что опять молчу.

– Правда? А что, по-твоему, ты делал?

Он склоняет голову набок и, прищурясь, улыбается. Какая у него милая улыбка.

– Изображал дуб в вашем саду.

Я смеюсь:

– Ты отлично изображаешь дубы!

– Спасибо. Наверное, Бейлз каждый раз бесилась, когда я молчал.

– Не-а. Мне она говорила, что ей это в тебе нравилось. Меньше шансов поссориться и больше возможности блеснуть для нее самой.

– Точно. – Он молчит минуту, а потом прерывающимся от волнения голосом добавляет: – Мы были такие разные.

– Угу, – негромко соглашаюсь я.

У них не было совершенно ничего общего. Тоби, спокойный и неподвижный (пока не садился на лошадь и не становился на скейт), и Бейли, которая ходила, говорила, думала, смеялась, веселилась со скоростью света. И сама была ярким светом.

– Ты напоминаешь мне ее, – произносит он.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не выпалить «Да ладно! А вел ты себя так, будто я печеная картофелина», но вместо этого говорю:

– Вовсе нет. Мне мощности не хватит.

– Тебе как раз хватит. А вот у меня с этим напряженка, – признается он. Как странно, теперь это он звучит, как говорящая картофелина.

– Бейли так не думала, – говорю я.

Его взгляд тут же теплеет, и это невыносимо. Что нам делать со всей этой любовью?

Он недоверчиво мотает головой:

– Мне просто повезло. Эта книга про шоколад…

Меня наотмашь бьет воспоминанием: Бейли спрыгивает с камня в день их встречи. Тоби вернулся верхом на скейте. «Я так и знала, что ты придешь! – воскликнула она, подкинув книгу в воздух. – Прямо как в этом романе. Так и знала!»

Похоже, что Тоби проигрывает в голове тот же день. Наша вежливая веселость мигом заржавела. Все глаголы в прошедшем времени навалились на нас и грозят раздавить.

На лице Тоби понемногу проступает отчаяние. Наверное, как и на моем.

Я оглядываю нашу огненно-рыжую спальню, этот оранжевый цвет, которым мы замазали дремотно-голубой, украшавший наши стены многие годы. Бейли сказала тогда: «Если это не сможет изменить наши жизни, то я не знаю, что сможет. Это, Ленни, цвет необычайности». Помню, я подумала тогда, что не хочу, чтобы наши жизни менялись, и не понимаю, почему Бейлз этого хочет. А еще подумала, что мне всегда нравился голубой.

Я вздыхаю:

– Я очень рада, что ты пришел. Я несколько часов просидела в шкафу Бейли. Совсем с ума сошла.

– Хорошо. В смысле, хорошо, что ты рада. Я не знал, стоит ли тебя беспокоить, но мне тоже не спалось… Выделывал трюки на скейте, как последний псих. Чуть не разбился насмерть. А потом оказался тут. Просидел под сливой целый час, пытаясь решить…

Его бархатный тембр заставляет меня вспомнить, что в комнате звучит и другой голос: из колонок орет солист группы, хрипит так, словно его душат. Я встаю, чтобы поставить что-нибудь помелодичнее. Вернувшись на свое место, я признаюсь:

– В школе никто не понимает, что со мной. Даже Сара.

Он откидывает голову назад:

– Не знаю, можно ли вообще понять, пока не окажешься на нашем месте. Я и понятия не имел…

– И я.

Мне внезапно хочется обнять Тоби. Мне так хорошо оттого, что сегодня ночью я не осталась один на один со всем этим.

Он, нахмурившись, опускает взгляд на свои ладони, будто собираясь с духом. Я жду.

И жду. И жду.

Все еще жду. Как Бейли выносила эту тишину в эфире?

Когда он поднимает глаза, лицо его полно сострадания. Настоящий котеночек. Слова льются из него, наплывая друг на друга:

– Я никогда не встречал сестер, которые были бы так близки. Мне так жаль тебя, Ленни, я так тебе сочувствую. Все думаю и думаю, как ты теперь без нее.

– Спасибо, – шепчу я, и внезапно мне хочется дотронуться до него, пробежать пальцами по его руке. Она всего в нескольких сантиметрах от меня…

Я бросаю на него взгляд. Он сидит так близко, что я чувствую запах его шампуня. Меня охватывает чудовищная мысль: а ведь он очень симпатичный. Ужасно симпатичный. И как это я раньше не замечала?

Я уже знаю ответ на свой вопрос: Ленни, он бойфренд твоей сестры. Ты что, больная?

Дорогой мозг, вывожу я пальцем на своих джинсах. Веди себя прилично.

Прости, беззвучно шепчу я Бейли. Я не собиралась думать о Тоби в этом смысле. Будь спокойна, такого больше не случится.

Просто никто не понимает меня, кроме него, добавляю я. Ох, боже мой.

Еще несколько минут проходит в тишине. Тоби достает из кармана куртки бутылку текилы и отвинчивает крышку:

– Будешь?

Отлично. То, что нужно.

– Конечно буду. – Вообще-то я почти не пью, но вдруг сейчас мне это поможет? Выбьет из меня всю эту дурь. Я протягиваю руку, и наши пальцы соприкасаются на мгновение дольше, чем нужно. Я хочу думать, что мне показалось. Подношу бутылку ко рту, делаю огромный глоток и молниеносно выплевываю текилу, облив при этом и себя, и Тоби. – Фу, ну и гадость! – Я вытираю рот рукавом. – Вот это да…

Он смеется и вытягивает руки, чтобы я посмотрела, во что превратилась его одежда.

– Да, к текиле привыкаешь не сразу.

– Прости. Понятия не имела, что это за пойло.

Он салютует мне бутылкой и отхлебывает. Я решительно настроена попробовать еще раз, на сей раз не обдавая все вокруг фонтаном плевков. Тянусь за текилой, подношу ее к губам. Жидкость обжигающей лавой течет по горлу. Я делаю еще один глоток, побольше.

– Эй, притормози, – отнимает у меня бутылку Тоби. – Мне нужно кое-что сказать тебе, Ленни.

– О'кей, – отвечаю я. Какое приятное тепло разлилось внутри.

– Я сделал Бейли предложение…

Он произносит это так быстро, что моя мысль не успевает за его словами. Он смотрит на меня, пытаясь понять, как я отреагирую. Я могу описать свои ощущения только так: КАКОГО ВООБЩЕ ХРЕНА!

– Предложение? Ты шутишь?! – Я уверена, что он хотел бы услышать совсем не это, но меня эта новость застигла врасплох. Он бы еще сказал, что Бейли втайне мечтала стать пожирателем огня. Им было всего по девятнадцать, и моя сестра была яростной противницей брачных уз. – И что же она ответила?

Я боюсь услышать ответ.

– Она согласилась. – В голосе Тоби столько же надежды, сколько и безнадежности.

Обещание все еще живет в его сердце. Она согласилась. Я беру бутылку, глотаю и не чувствую ничего: ни вкуса, ни обжигающей горечи. Я онемела. Бейли хотела этого? Как больно, что ей хотелось замуж. Как больно, что она не сказала мне об этом. Мне нужно знать, что она думала. Поверить не могу, что теперь не получится у нее спросить. Никогда не получится. Я смотрю на Тоби и вижу в его глазах искренность. Она притаилась за зрачками, словно маленький нежный зверек.

– Мне так жаль, Тоби… – Я пытаюсь засунуть подальше свою обиду и недоверие, но у меня не получается. – Не понимаю, почему она не рассказала мне.

– Мы собирались сказать вам буквально на следующей неделе. Я тогда только решился…

Это «мы» мне совсем не нравится. Раньше «мы» значило «Бейли и я», а не «Бейли и Тоби». Внезапно я чувствую, что меня исключили из будущего. Которого и так не случится.

– Но как же ее театральная карьера? – говорю я вместо «А как же я?».

– Она и так играла…

– Да, но… – Я смотрю ему в глаза. – Ты же понимаешь, о чем я.

И по выражению его лица вижу, что нет, не понимает. Совсем не понимает. Конечно, многие девочки мечтают о свадьбе, но Бейли мечтала о Джульярде. О Джульярдской школе в Нью-Йорке. Помню, как прочла у них на сайте: Наша цель – предоставить высококачественное художественное образование одаренным музыкантам, танцорам и актерам со всего света, чтобы они могли полностью раскрыть свой потенциал как творцы, лидеры и граждане мира. Правда, получив прошлой осенью отказ, Бейли решила пойти в местный университет (больше она документы никуда и не подавала), но я была уверена, что она попробует еще раз. То есть разве могла она поступить иначе? Это же была ее мечта.

Больше мы эту тему не затрагиваем. Поднялся ветер и стучится теперь в дом. Мне становится холодно, я хватаю с кресла плед и набрасываю себе на ноги. От текилы меня охватывает чувство, что я растворяюсь в пустоте. Мне и правда хочется исчезнуть. Хочется исписать эти оранжевые стены. Мне нужен язык вырванных последних страниц, сломанных часовых стрелок, холодных камней, туфель, наполненных ветром. Я опускаю голову Тоби на плечо.

– Мы – самые грустные люди на Земле.

– Да, – соглашается он и сжимает мне колено.

Я пытаюсь не обращать внимания на дрожь, которая пробегает у меня по телу. Они собирались пожениться.

– Как нам это пережить? – беззвучно шепчу я. – День за днем, день за днем. Без нее.

– Ох, Ленни. – Тоби поворачивается и приглаживает мне волосы у висков.

Я все жду, когда он уберет руку, когда повернется обратно. Но этого не происходит. Он держит ладонь у моего лица и не отводит от меня взгляда. Время замедляется. Что-то пробегает по комнате. Между нами. Я смотрю в его скорбные глаза, он смотрит в мои, и я думаю: Он скучает по ней так же, как я. И вот тогда он меня целует. Его рот такой мягкий, такой горячий, такой живой. Я не могу сдержать стон. Мне хотелось бы сказать, что я оттолкнула его, но этого не происходит. Я отвечаю на поцелуй и даже не собираюсь останавливаться: мне в этот момент кажется почему-то, что мы с Тоби как-то победили время и вернули Бейли обратно.

Он отталкивает меня и вскакивает на ноги.

– Я не понимаю! – Его, точно пожар, охватывает внезапная паника. Он мечется по комнате. – Боже, мне надо идти. Мне правда пора.

Но он не уходит. Садится на кровать Бейли, смотрит на меня и вздыхает, будто отдаваясь на волю какой-то незримой силы. Он произносит мое имя, и голос его звучит так хрипло, так завораживает, что я поднимаюсь на ноги, – меня тянет к нему через мили и мили стыда и вины. Мне не хочется этого, – и при этом хочется. Я понятия не имею, что мне делать, но все же иду через комнату, слегка шатаясь от текилы. Он берет меня за руку и притягивает к себе.

– Мне просто нужно быть рядом с тобой, – шепчет он. – Только так я не умираю от тоски по ней.

– И я. – Я пробегаю пальцем по россыпи веснушек на его щеке.

Глаза у него наполняются слезами, и у меня тоже. Я сажусь рядом с ним, а потом мы ложимся на кровать Бейли, и он обнимает меня сзади. Перед тем как заснуть в кольце его сильных, надежных рук, я думаю о том, останется ли на кровати едва уловимый запах Бейли, не перебьют ли его наши собственные.

(Найдено на территории Кловерской старшей школы, в клумбе, на оборотной стороне контрольной по французскому языку)

(Написано на листке из записной книжки, застрявшем между прутьями забора у вершины горы)

Я просыпаюсь от гудков «тоски» (так Сара назвала свою машину). Вот засада! Я переворачиваюсь на другой бок, смотрю в окно и вижу, как моя подруга выпрыгивает наружу, облаченная в свое любимое черное винтажное платье и берцы на платформе. Светлые волосы – она снова стала блондинкой – напоминают воронье гнездо, из кроваво-красного рта торчит сигарета, окутывая лицо Сары призрачным облаком дыма. Я бросаю взгляд на часы: 7:05. Она смотрит вверх, видит меня в окне и машет руками, точно это крылья мельницы.

Я натягиваю одеяло на голову и жду неизбежного.

– Я пришла, чтобы высосать из тебя кровь, – говорит она несколькими секундами спустя.

Я выглядываю из-под одеяла:

– Вампир из тебя и правда сногсшибательный.

– Знаю. – Она наклоняется к зеркалу над комодом и пальцем вытирает следы помады с зубов. Ногти у нее накрашены черным лаком. – Мне идет такой стиль. Хайди заделалась готкой.

Без всей этой экипировки Сара могла бы играть Златовласку. Загорелая блондинка, которая меняет готику на гранж, панк, хиппи, рок, эмокор, металл, от-кутюр, гик-фэшн, хип-хоп и растаманский стиль, лишь бы скрыть свою златоволосую сущность. Она проходит по комнате, нависает прямо надо мной, отодвигает уголок одеяла и ныряет в кровать, прямо в ботинках.

– Я скучаю по тебе, Ленни. – Ее громадные синие глаза сияют на меня искренностью, которая не вяжется с нарядом. – Давай позавтракаем вместе до уроков. Последний день одиннадцатого класса, все такое. Такова традиция.

– Хорошо, – говорю я и добавляю: – Прости, что так ужасно себя вела.

– Не говори так. Просто я не знаю, как тебе помочь. Я и представить не могу… – Сара не заканчивает и оглядывает Убежище. Я вижу охвативший ее ужас. – Это же невыносимо… – Она смотрит на кровать Бейли: – Все в точности так же, как и тогда… Боже мой, Ленни.

– Да… – Воздух застревает у меня в горле. – Мне надо одеться.

Сара закусывает губу, стараясь не расплакаться.

– Я подожду внизу. Пообещала бабуле, что поговорю с ней.

Она вылезает из кровати и идет к двери. Но ее летящая походка стала шаркающей. Я натягиваю одеяло на голову. Знаю, что спальня превратилась в мавзолей. Знаю, что это всех расстраивает (кроме Тоби, который, похоже, этого даже не замечает), но мне хочется, чтобы все оставалось как было. Так у меня есть ощущение, что Бейли здесь. Или что она скоро вернется.

По дороге в город Сара рассказывает мне свой новый план по соблазнению красавчика, с которым она сможет обсуждать своего любимого экзистенциалиста Жана Поля Сартра. Проблема в том, что ее безумно привлекают тупоголовые серферы. Они, как ни избегай стереотипов, обычно не очень хорошо разбираются во французской литературе и философии и потому не подходят Саре по причине «Он-должен-знать-кто-такой-Сартр-или-хотя-бы-прочесть-что-нибудь-из-Д.Г.Лоуренса-или-на-крайний-случай-одну-из-сестер-Бронте-и-лучше-бы-это-была-Эмили».

– Этим летом пройдет дневной симпозиум по французскому феминизму, – сообщает она мне. – Я собираюсь пойти. Присоединишься?

Я смеюсь:

– Очень подходящее место для поисков парня.

– Вот увидишь. Самые крутые ребята не боятся феминизма, Ленни.

Я смотрю на нее. Она пытается выдувать колечки дыма, но пока получаются только комочки.

Мне до чертиков страшно рассказывать ей про Тоби, но ведь надо, да? Однако я такая трусиха, что начинаю с менее убийственных новостей:

– Пару дней назад я обедала с Джо Фонтейном.

– Да ладно!

– Ага.

– Не может быть…

– Может.

– Да нет!

– Да «да»!

– Невозможно!

– Еще как возможно.

Мы можем так продолжать часами.

– Ах ты утка! Летающая желтая утка! И ты молчала?! – Когда Сара взволнована, то начинает упоминать самых неожиданных животных, словно у нее синдром Туретта, но только вместо брани у нее вырываются строчки из «Айболита». – Ну и что, как он?

– Ничего так, – рассеянно сообщаю я, глядя в окно. Интересно, кто же предложил ему сыграть со мной дуэтом? Может, мистер Джеймс? Но зачем? И до чего же это все унизительно.

– Прием, прием! Земля вызывает Ленни! Ты только что сказала, что Джо Фонтейн ничего так? Святые лошади, да этот парень просто очешуительно прекрасен! И я слышала, у него есть еще двое старших братьев. Хороша троица, а?

– Святые лошади? Бэтгёрл, что с тобой!

Сара хихикает, и звук этот совершенно не вяжется с ее готическим образом. Она в последний раз затягивается и кидает окурок в банку газировки. Я добавляю:

– Ему нравится Рейчел. Что это говорит о нем?

– Что у него есть Y-хромосома. – Сара пихает кусок жвачки в свой неподвижный рот. – Но, если честно, что-то я не замечала. Говорят, что его интересует только музыка, а Рейчел играет так, будто кошка вопит. Может, она ему наболтала про этих своих горловых певцов, и теперь он считает, что она эксперт в музыке…

У дураков мысли сходятся.

Внезапно Сара подпрыгивает на сиденье, словно ужаленная:

– Ленни, пожалуйста! Отними у нее место первого кларнета! Сегодня! Пожалуйста. Будет офигенно! Думаю, за всю историю оркестра никто раньше не отбирал место в последний день учебы.

Я мотаю головой:

– Исключено.

– Но почему?

Я не знаю почему.

В моей памяти всплывает картина из прошлого лета. Я только что закончила урок у Маргарет и провожу время с Бейли и Тоби в ущелье Флайинг-Мэн. Тоби рассказывал нам, что у чистокровных беговых лошадей есть сопровождающие их пони, которые всегда находятся рядом. И я тогда подумала: Это же я. Я сопровождающий пони, а такие пони не бегают поодиночке. Они не играют партию первого кларнета, не участвуют в государственных конкурсах, не задумываются всерьез о том, чтобы пойти в определенную академию исполнительских искусств в Нью-Йорке, на что бы там ни намекала Маргарет.

Просто нет, и все.

Сара сворачивает на парковку и вздыхает:

– Ну ладно, придется самой как-то развлекаться.

– Видимо, да.

Мы выпрыгиваем из «тоски», направляемся в кафе Сесилии и заказываем неприлично много выпечки. Сесилия не берет с нас денег и смотрит на меня тем долгим горестным взглядом, который теперь сопровождает меня повсюду. Думаю, она бы мне все до последней булочки отдала, стоило бы мне только попросить.

Мы садимся на нашу любимую скамейку у итальянского ресторанчика Марии, где я работаю главным поваром по лазанье каждое лето с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. И завтра вернусь к работе. Солнце взорвалось на миллион осколков, и все они рассыпались по Главной улице. Какой восхитительный день. Сияет все, кроме моего преступного сердца.

– Сара, я должна тебе кое-что рассказать.

Она выглядит встревоженной.

– Да, конечно.

– Вчера ночью мы с Тоби…

Ее тревога перерастает во что-то другое, что-то такое, что я боюсь увидеть. У Сары есть твердые правила насчет мальчиков. Главное из них: сестры на первом месте.

– Вы ночью что? В смысле ничего особенного или?.. – Ее брови взлетели так высоко, что скоро прилетят на Марс.

Меня затошнило.

– Или. Мы поцеловались.

Сара выпучивает глаза, и лицо ее передергивается от недоверия, а может, и от ужаса. Вот так и выглядит мой стыд, думаю я. Как ты могла поцеловать Тоби, спрашиваю я себя в тысячный раз.

– Ого, – говорит она, и слово это камнем падает на землю. Она и не пытается скрыть своего презрения.

Я закрываю лицо руками, как при аварии. Не надо было ей говорить.

– Тогда это казалось таким естественным. Мы оба так скучаем по Бейли, и он меня понимает, он один понимает… и я тогда напилась, – сообщаю я своим джинсам.

– Напилась? – Сара явно удивлена. Когда она затаскивает меня на вечеринки, я и пива-то не всегда соглашаюсь выпить. Я слышу, как голос ее смягчается. – Он один тебя понимает?

Ох!

– Я не это имела в виду. – Я поднимаю голову и смотрю ей в глаза. Но я вру. Я именно это и имела в виду. Судя по ее лицу, она это тоже понимает. – Сара…

Она сглатывает, отворачивается, а затем быстро переводит разговор обратно к моему позору:

– Да, такое вроде случается. Секс от горя. Я читала об этом в одной книге.

По ее голосу я слышу, что она все еще осуждает меня. А теперь и еще что-то.

– Мы не занимались сексом. Я все еще последняя девственница на планете.

Она вздыхает, а потом обнимает меня одной рукой. Неловко, будто против своей воли. Я чувствую себя в западне. Мы обе не знаем, что делать со всеми невысказанными словами. И с высказанными тоже.

– Ничего страшного, Ленни. Бейли бы поняла. – Звучит как-то неубедительно. – И такого ведь больше не повторится, да?

– Конечно же нет – отвечаю я и надеюсь, что говорю правду.

И надеюсь, что вру.

(Написано на сложенном листке бумаге, зарытом в груде сосновых игл по пути к речке Рейни)

Я сижу за столом Бейли. Передо мной стоит святой Антоний, помогающий вновь обрести потерянные вещи.

Вообще-то место его не здесь, а на каминной полке перед Полумамой. Но Бейли, похоже, его переставила, не знаю уж почему. Я нашла его за компьютером, рядом с ее старым рисунком, прибитым к стене. Она нарисовала его, когда бабуля рассказала нам, что мама – исследовательница наподобие Колумба.

Я зашторила окно. Как бы ни хотелось, не стану смотреть, стоит ли Тоби под сливой. И не позволю себе представлять, как его губы жадно и потерянно прижимаются к моим. Нет. Я рисую в воображении иглу. Отличные ледяные иглы. Я пообещала Бейли, что события прошлой ночи больше не повторятся.

Начался первый день каникул, и все школьники отправились к реке. Только что позвонила Сара и заплетающимся языком сообщила, что в ущелье Флайинг-Мэн вот-вот ожидается прибытие не одного, не двух, а целых трех очешуительных братьев Фонтейн. Они будут играть прямо на природе! А еще она только что узнала, что двое старших играют в крутейшей группе в Лос-Анджелесе. Они ходят в тамошний колледж. Так что мне лучше бы собраться и притащить свою задницу, чтобы узреть их во всей славе. Я сказала ей, что останусь дома, и попросила насладиться зрелищем за меня. Это напомнило Саре о вчерашнем разговоре.

– Ты там не с Тоби? А, Ленни?

Блин.

Я бросаю взгляд на кларнет: он все так же лежит на стуле. Давно я не доставала его из футляра. Футляр похож на гроб, думаю я и тут же пытаюсь забыть эту мысль. Подхожу к инструменту, приподнимаю крышку. У меня никогда не было сомнений, на каком инструменте играть. Когда в пятом классе все девочки побежали к флейтам, я, не теряя времени, направилась прямиком к кларнету. Он напоминал мне саму себя.

Я опускаю руку в карман, где храню салфетку и трости. Пальцы натыкаются на сложенный листок бумаги. Не знаю, почему храню его (уже больше года!), почему вытащила его из мусорки, когда Бейли бросила его туда царским жестом («Ну что ж, похоже, ребята, вам от меня не отделаться»). Потом она кинулась в объятия Тоби, словно то письмо ничего не значило. Но я-то знала, что это не так. Как же иначе. Это же Джульярд.

Не перечитав его напоследок, я комкаю отказ, швыряю в мусорное ведро и возвращаюсь за стол Бейли.

Я сижу на том же самом месте, что и тем вечером, когда телефон взвыл на весь дом, на весь ничего не подозревающий мир. Я тогда делала домашку по ненавистной химии (я и до сих пор ее терпеть не могу). С кухни в комнату просачивался густой аромат душицы от бабулиного куриного фрикасе, и единственное, чего мне хотелось, – это чтобы Бейли поскорее пришла домой и мы могли сесть за ужин. Я ужасно хотела есть и ужасно мучилась от изотопов. Как такое может быть? Как могла я думать о фрикасе и углероде, когда в другой части города моя сестра испускала последний вздох? Что это за мир такой? И что с этим сделаешь? Что вообще делают, когда происходит самое ужасное из того, что может случиться? Когда раздается тот самый телефонный звонок? Когда так скучаешь по переливистому голосу сестры, что готова ногтями разобрать дом по кирпичику?

И вот что я делаю: достаю телефон и набираю ее номер. На днях, не вполне отдавая себе отчет, я позвонила ей, чтобы узнать, дома ли она. Оказалось, что номер ее еще не отключили.

Привет, это Бейли. В этом месяце я играю Джульетту, так что, чувак, что скажешь? Неужели у тебя нет слова утешения?

Дослушав до звукового сигнала, я вешаю трубку, а потом звоню снова, снова и снова, словно пытаясь вытащить ее из телефона. А потом я не сбрасываю звонок.

– Почему ты не сказала мне, что выходишь замуж? – шепчу я, захлопываю крышку и кладу телефон ей на стол.

Я просто не понимаю. Разве мы не делились с ней всем-всем? Если это не сможет изменить наши жизни, то я не знаю, что сможет, сказала она, когда мы красили стены. И это что же, таких перемен она хотела? Я поднимаю дурацкого пластикового Антония. А с ним что такое? Что он тут делает? Я приглядываюсь к рисунку. Он висит тут так давно, что бумага уже пожелтела и края загнулись; так давно, что я уже сто лет назад перестала обращать на него внимание. Бейли нарисовала его, когда ей было лет одиннадцать. Когда она с беспощадной яростью забрасывала бабулю вопросами про маму.

Много недель расспрашивала.

– Откуда ты знаешь, что она вернется? – спрашивала Бейли в миллионный раз.

Мы были в бабулиной мастерской. Мы с сестрой растянулись на полу и малевали что-то пастелью, а бабуля стояла к нам спиной и рисовала на холсте одну из своих дам. Она весь день избегала вопросов Бейли, хитроумно переводя разговор на другие темы, но на этот раз ее метод не сработал. Я увидела, как рука бабули резко опустилась и с кисточки на забрызганный пол стала капать зеленая краска цвета надежды. Бабушка вздохнула (долгий, унылый вздох) и повернулась к нам лицом.

– Думаю, девочки, вы уже достаточно подросли, – проговорила она.

Мы тут же отставили краски, сели на полу и обе обратились в слух.

– Ваша мама… х-м-м… – продолжила бабушка. – Она… как бы это сказать…

Бейли в ужасе уставилась на меня. Никогда раньше бабуле не приходилось подбирать слова.

– Какая она? – спросила Бейли. – Какая, бабушка?

– Х-м-м… – Бабуля закусила губу, а затем нерешительно проговорила: – Думаю, лучше всего будет сказать так. Знаете, у некоторых людей есть природные склонности. Я люблю рисовать и садовничать, у Бига талант арбориста, а ты, Бейли, хочешь стать актрисой, когда вырастешь…

– Я пойду в Джульярд, – сообщила она нам.

Бабушка улыбнулась:

– Да, мисс Голливуд, мы об этом осведомлены. Или все-таки мисс Бродвей?

– А мама? – напомнила я им, пока они не заболтались об этой тупой школе.

Все, на что я надеялась, – это что, когда Бейли пойдет туда учиться, я буду жить неподалеку. По меньшей мере смогу ездить к ней каждый день на велосипеде. Но спросить об этом я боялась.

Бабуля сжала губы.

– Ну так вот, а ваша мама, у нее это немножко иначе… она… она вроде как исследователь.

– То есть как Колумб? – спросила Бейли.

– Да, вроде него. Только без «Ниньи», «Пинты» и «Санта-Марии». Просто женщина с картой – и целый мир. Она выступает соло.

И бабуля вышла из комнаты. Это был ее любимый (и самый эффективный) способ закончить беседу.

Мы с Бейли уставились друг на друга. В наших непрестанных размышлениях о том, где наша мама и почему она ушла, нам и в голову не приходило, что ответ может быть таким восхитительным. Я пошла за бабулей, надеясь разузнать побольше, но Бейли осталась сидеть на полу. И нарисовала эту картинку.

На ней изображена женщина. Она стоит на вершине горы и смотрит вдаль. Я, бабуля и дядя Биг (все имена подписаны) машем одинокой фигурке с подножия горы. По низу рисунка бежит надпись зеленым: Исследователь. Себя Бейли почему-то не нарисовала.

Я крепко прижимаю святого Антония к груди. Он нужен мне сейчас. Но зачем он был нужен Бейли? Что она потеряла?

Что она хотела найти?

(Написано на форзаце «Грозового перевала» в школьной библиотеке Кловера)

(Написано на стене уборной в пекарне Сесилии)

(Найдено под камнем в саду бабули)

Мне, как обычно, не спится. Я сижу за столом Бейли со святым Антонием в руках и ужасаюсь. Мне надо упаковать ее вещи. Сегодня, когда я вернулась домой с подвигов в честь лазаньи, то обнаружила в комнате пустые картонные коробки. Мне еще предстоит вскрыть ящик стола. Но я не могу. Каждый раз, прикасаясь к деревянным ручкам, я вспоминаю о том, как она рылась в столе в поисках записной книжки, адреса, карандаша, и забываю дышать. Бейли сейчас лежит в этой коробке, совсем без кислорода…

Нет. Я прогоняю эту мысль на задворки сознания и пинком захлопываю дверь. Закрываю глаза, делаю вдох, еще один, и третий, и вот я уже внезапно смотрю на рисунок мамы-исследователя. Я дотрагиваюсь до хрупкого листка и, проводя пальцем по выцветающей фигуре, чувствую восковую гладкость пастели. Интересно, а знает ли прототип, что ее дочь умерла в девятнадцать лет? Может, она почувствовала холодный ветерок или прилив жара? Или ничего не заметила, занятая завтраком или шнурками ботинок… или что там обычного она делает в своей необычной жизни?

Бабуля сказала нам, что мама исследователь, потому что не знала, как еще объяснить, что у мамы проявился «беспокойный ген» Уокеров. Если верить бабушке, страсть к путешествиям омрачала жизнь нашей семьи уже давно и распространялась в основном среди женщин. Заболевшие бродяжничеством дамы все шли и шли из города в город, с континента на континент, от одной любви к другой: поэтому, как объяснила бабуля, мама понятия не имела, кто был нашими отцами. Мы тоже этого не знали. Рано или поздно женщин охватывало измождение, и они возвращались домой. Бабуля говорила, что у ее тетки Сильвии и сколькотоюродной сестры Вирджинии тоже была эта болезнь. Пропутешествовав много лет по всей Земле, они, как и многие до них, приходили обратно. Им было суждено уйти, и точно так же было суждено вернуться.

– А у мальчиков такого не бывает? – спросила я бабулю, когда мне было десять (к тому времени я уже могла понять, что это за «состояние»); мы шли искупаться к реке.

– Конечно же бывает, Горошинка. – Тут бабуля остановилась, взяла мою руку в ладони и непривычно серьезным тоном продолжила: – Не знаю, поймешь ли ты это, когда повзрослеешь, но так уж повелось: когда мальчики заражаются этой болезнью, никто и не замечает. Они становятся космонавтами, пилотами, картографами, преступниками или поэтами. Они уходят и не успевают узнать, что стали отцами. С женщинами сложнее. И у них все иначе.

– Как? – спросила я. – Как иначе?

– Ну, например, это ведь кажется необычным, когда матери не видят своих дочек по многу лет.

Да, тут бабуля была права.

– Твоя мама от рождения была такой. Вылетела из моей утробы – и сразу устремилась в мир. С первого дня жизни она все бежала и бежала.

– Бежала прочь?

– Нет, Горошинка, она никогда не бежала прочь. Запомни это. – Она сжала мне руку. – Твоя мама всегда бежала навстречу.

Навстречу чему, думаю я, поднимаясь из-за стола. Куда мама бежала тогда? И куда бежит сейчас? Что для нее значит Бейли? Что значу я?

Я подхожу к окну, слегка отодвигаю штору и вижу Тоби. Он сидит под сливовым деревом, под яркими звездами, на траве, снаружи, в мире. Люси и Этель разлеглись у него на ногах. Просто удивительно, что собаки появляются только тогда, когда приходит он.

Я знаю, что мне надо выключить свет, забраться в постель и предаваться мечтам о Джо Фонтейне, но я этого не делаю.

Я иду к Тоби под сливу, и мы ныряем в лес, к реке. Нам не нужно слов: мы словно все спланировали заранее. Люси и Этель бегут за нами следом, а потом, когда Тоби говорит им что-то непонятное, разворачиваются и отправляются домой.

Я веду двойную жизнь: Ленни Уокер днем и Эстер Прин ночью.

Что бы ни случилось, не буду его целовать, приказываю я себе.

Стоит теплая, безветренная ночь, в лесу тихо и одиноко. Мы молча идем бок о бок и прислушиваемся к свисту дроздов. Даже в неподвижном лунном свете Тоби весь высушен солнцем и овеян ветром, словно плывет на яхте.

– Я знаю, что мне не надо было приходить, Ленни.

– Да, возможно.

– Я беспокоился о тебе, – говорит он тихо.

– Спасибо, – отвечаю я, и накидка нормальности, которую я ношу в чужом присутствии, соскальзывает у меня с плеч.

Мы идем, и из нас толчками изливается грусть. Я почти жду, что ветви нагнутся при нашем приближении, что звезды затухнут. Я вдыхаю запах эвкалипта (так пахнет в конюшне), густой и сахаристый аромат сосны и чувствую каждый вдох, знаю, что он еще ненадолго продлевает мне жизнь. Я чувствую на языке сладость летнего воздуха, и мне хочется пить его и пить, впитывать телом, этим моим живым, дышащим, пульсирующим телом.

– Тоби?

– М-м-м?

– Ты не чувствуешь, что будто ожил с тех пор, как… – Мне страшно спрашивать, я словно раскрываю какую-то постыдную тайну. Но мне важно знать, ощущает ли он то же самое.

Он не медлит с ответом:

– Я с тех пор всё больше чувствую.

Да, думаю я. Всё. Будто щелкнул переключатель, и всё заработало: и я, и всё во мне, всё хорошее и всё плохое, и орет на полную громкость.

Он хватает прутик и разламывает его между пальцами.

– По ночам я продолжаю лихачить на борде, – говорит он. – Хреновы трюки, которые только самые дебилы делают, и я тоже это все вытворяю… пару раз даже спьяну.

Тоби – один из немногих скейтеров в городе, кто регулярно и с неизменным успехом умудряется побороть гравитацию. Если уж он сам считает, что подвергает себя опасности, то это уже совсем что-то самоубийственное.

– Она бы расстроилась, Тоби. – Как я ни стараюсь, в моем голосе звучит мольба.

Он растерянно вздыхает:

– Знаю, знаю. – Он прибавляет шаг, словно пытаясь убежать от сказанных слов. – Она бы меня убила. – Тоби говорит это с такой убежденностью и с таким волнением, что я уже и не знаю, о чем он: о его трюках или о том, что случилось между нами. – Этого больше не повторится.

– Хорошо, – отвечаю я и все еще не понимаю, что он имеет в виду. Но если он о нас, то пусть не волнуется. Я настороже. Я пообещала Бейли, что мы больше не будем.

Но даже додумывая эту мысль, я ловлю себя на том, что пожираю его глазами: его широкую грудь, сильные руки, его веснушки. Я помню, как его рот жадно впивался в мои губы, как он запустил огромные ладони мне в волосы, как меня охватил жар от его тела, как это было…

– Это так безрассудно, – замечает он.

– Угу. – У меня слегка сбилось дыхание.

– Ленни?

Подайте мне нюхательные соли.

Он смотрит на меня как-то странно, но потом, как мне кажется, читает мои мысли по глазам: я вижу, как расширяются у него зрачки и блестит взгляд. Он быстро отворачивается.

ПРИДИ В СЕБЯ, ЛЕННИ.

Мы молча идем через лес, и я понемногу успокаиваюсь. За густой листвой почти не видно ни луны, ни звезд, и мне кажется, что я плыву по тьме и тело мое рассекает воздух, словно воду. С каждым шагом шум реки становится все громче, и я вспоминаю Бейли. День за днем, год за годом мы шли по этой тропинке и болтали, забыв обо всем, ныряли в пруд, а потом целую вечность валялись на прогретых солнцем камнях…

– Я такая потерянная, – шепчу я.

– Я тоже. – У него обрывается голос. Он больше ничего не говорит и не смотрит на меня – просто берет за руку и не отпускает. Мы забираемся дальше в глушь и пробираемся на ощупь в густую тьму.

– И я чувствую себя виноватой, – тихо говорю я, почти надеясь, что ночь поглотит мои слова и Тоби их не расслышит.

– И я тоже, – шепчет он в ответ.

– Но не только поэтому, Тоби…

– Что?

Со всех сторон тьма, и он держит меня за руку. Наверное, я даже смогу сейчас сказать это.

– Мне стыдно, что я все еще живу…

– Пожалуйста, Ленни. Не надо.

– Но она… в ней всегда было настолько больше всего…

– Нет. – Он не дает мне закончить. – Она бы ужасно расстроилась, что ты думаешь такое.

– Знаю… – И тут я выпаливаю то, о чем запретила себе даже думать, не то что говорить: – Тоби, она в гробу.

Я говорю это вслух, почти вскрикиваю. От этих слов у меня кружится голова, и мне так тесно, что хочется выпрыгнуть из тела.

Я слышу, как он шумно втягивает воздух. А потом говорит. Голос его звучит так тихо, что его почти заглушает шум шагов:

– Нет, это неправда.

И я тоже это знаю. Я поняла две вещи разом.

Тоби крепче сжимает мою руку.

Когда мы добираемся до ущелья Флайинг-Мэн, небо потоком изливается через просветы в листве. Мы садимся на плоский камень, и полная луна так ярко освещает реку, что вода превращается в чистый бурлящий свет.

– Почему мир все еще сияет? – говорю я, лежа под небом и пьянея от звезд.

Тоби не отвечает; он трясет головой и ложится рядом, так близко, что мог бы обнять меня, а я могла бы положить голову ему на плечо. Но ни он, ни я этого не делаем.

Потом он начинает говорить, и его тихие слова растворяются в ночи, словно дым. Он говорит о том, что Бейли хотела устроить свадьбу прямо тут, в ущелье, чтобы они могли прыгнуть в пруд, едва произнеся клятвы верности. Я приподнимаюсь на локте: в лунном свете я так ясно это вижу, словно смотрю кино. Я вижу, как Бейли, промокшая до нитки в своем оранжевом свадебном платье, смеется и ведет процессию обратно домой. Ее небрежная красота так огромна, что идет в нескольких шагах перед ней, точно глашатай. Тоби говорит, и в фильме из его слов я вижу, какой счастливой была бы моя сестра, и внезапно теряюсь. Куда теперь денется все это счастье, наше счастье? Я плачу, и лицо Тоби склоняется надо мной; слезы его падают мне на щеки, и я не понимаю, где заканчиваются его слезы и начинаются мои. Я понимаю только, что все счастье закончилось и что мы опять целуемся.

(Найдено на ветке дерева за школой Кловера)

В дверь звонит Джо Фонтейн. Я лежу с открытыми глазами и мечтаю переехать в Антарктиду, чтобы сбежать от всей этой неразберихи с Тоби. Я приподнимаюсь на локте и заглядываю в окно, в ранний жесткий свет.

Джо будит нас. Вот уже полторы недели, со времени его первого визита, он приходит на рассвете со своей гитарой, пакетом шоколадных круассанов из пекарни и парой дохлых жуков для дядюшки Бига. Если мы еще спим, он входит в дом, заваривает кофе (густой, как смола) и сидит за кухонным столом, меланхолично перебирая струны. Иногда он спрашивает, не хочу ли я помузицировать, и я отвечаю «нет», и он говорит «ладно». Вежливая ничья. Он больше не упоминал Рейчел, ну и отлично.

Самое странное в этом всем то, что никому из нас это не кажется странным. Даже дядюшка, который никогда не был жаворонком, топает вниз по лестнице, приветствует Джо энергичным шлепком по спине, проверяет пирамиды (Джо уже проверил их до него) и продолжает разговор, начатый предыдущим утром. В данный момент их общий obsession du jour — это взрывающиеся торты.

Дядя слышал, что одна женщина из Айдахо готовила мужу торт на день рождения, когда внезапно загорелась мука. Стояла засуха, и в воздухе буквально искрило электричеством. Женщину окружило облако муки, из-за статики в ее пальцах вспыхнула искра, и случился взрыв. Случайная мучная бомба! Теперь дядюшка уговаривает Джо поставить совместный эксперимент во имя науки. По очевидным причинам мы с бабулей резко против такого плана. «Хватит нам катастроф», – решительно заявила вчера бабуля. Думаю, что дядя обкурился до того, что мысль о взрывающемся торте стала для него куда смешнее и привлекательнее, чем должна быть. Но вот что непонятно, так это почему Джо полностью разделяет его энтузиазм.

Сегодня воскресенье, и через несколько часов мне пора отправляться на работу. Когда я добираюсь на кухню, там стоит суматоха.

– Доброе утро, Джон Леннон, – приветствует меня Джо, поднимая взгляд от гитары и одаривая меня такой сногсшибательной улыбкой, что я думаю «ну и зачем я обжимаюсь с Тоби, Бейлиным Тоби?» Я улыбаюсь в ответ этому о-святые-лошади-очешуительному Джо Фонтейну, который, судя по всему, поселился у нас на кухне. Все так запутано. Мальчик, который должен меня целовать, ведет себя по-братски, а тот, кто должен быть мне братом, целует. Фигня какая-то.

– Привет, Джон Леннон, – повторяет за ним бабуля.

Ну и дела… Это что, эпидемия?

– Только Джо разрешается меня так называть, – ворчу я.

– Джон Леннон! – Дядюшка влетает на кухню, сгребает меня в охапку и проводит в танце от угла до угла. – Как поживает моя девочка?

– Почему у всех такое хорошее настроение? – Я чувствую себя Скруджем.

– У меня нехорошее настроение, – улыбается во весь рот бабуля, косясь на Джо. Волосы у нее сухие. Никаких горестных душей сегодня утром. Впервые. – Ночью мне в голову пришла интересная мысль. Сюрприз.

Джо с дядюшкой смотрят на меня и пожимают плечами. Бабулины идеи иногда даже чудней, чем у дяди, но вряд ли на сей раз это будет что-то связанное с некромантией или взрывами.

– Мы тоже не в курсе, душенька, – ревет дядя баритоном, совершенно не подходящим для восьми утра. – Переходим к другим свежим новостям. Сегодня Джо осенило: он поставил цветок Ленни под одну из пирамид. Поверить не могу, что сам до этого не додумался!

Дядя смотрит на Джо с отцовской гордостью, не в силах сдержать волнения. Как это у Джо получилось так быстро к нам втереться? Может, потому, что он никогда не знал ее, не помнит о ней, он – часть мира, в котором нет сердечной боли…

У меня звонит телефон. Я смотрю на экран: это Тоби. Я дожидаюсь автоответчика и чувствую себя худшим человеком на свете. Само его имя напоминает мне о прошлой ночи, и желудок у меня сводит спазмами. Как я допустила это?

Я поднимаю взгляд. Все смотрят на меня, недоумевая, почему я не ответила на звонок. Мне приходится уйти с кухни.

– Хочешь поиграть, Джо? – спрашиваю я, поднимаясь по ступенькам за кларнетом.

– Ни хрена себе, – доносится в ответ. Дальше следуют извинения перед бабулей и дядей Бигом.

Оказавшись на крыльце, я командую:

– Ты начинай, а я присоединюсь.

Джо кивает и берет несколько мелодичных, негромких аккордов в соль-миноре. Но я слишком расстроена для мелодичности, слишком расстроена для негромких звуков. Не могу выкинуть из головы звонок Тоби и его поцелуи. Не могу забыть картонные коробки, неиспользованные духи, закладку, которая никогда не сдвинется с места, и статую святого Антония, которая как раз движется. Не могу не думать о том, что Бейли в одиннадцать лет не нарисовала себя вместе с семьей, и внезапно мне становится так грустно, что я забываю про музыку. Забываю даже, что Джо находится рядом.

Я думаю о всем том, чего не говорила со смерти Бейли. О тех словах, что хранятся у меня в сердце, в нашей оранжевой спальне, обо всех словах в целом мире, которые остаются несказанными после чьей-нибудь смерти, потому что они слишком печальные, слишком яростные, слишком отчаянные, в них слишком много опустошенности и вины, чтобы выйти наружу. Все эти слова текут во мне безумной рекой. Я со всей силой втягиваю воздух – так, что никому в Кловере больше не остается, – и выдуваю его из кларнета одной сумасшедшей блеющей нотой, как тайфун. Не думаю, чтобы этот инструмент когда-либо издавал такой жуткий звук, но я не могу остановиться. Из раструба вываливаются годы: вот мы с Бейли купаемся в реке, в океане, вот мы уютно устроились в нашей комнате, на задних сиденьях машин, в ванне, мы бежим через лес, через дни, ночи, месяцы и годы без мамы. Я разбиваю окна, проношусь сквозь стены, сжигаю прошлое, отталкиваю Тоби, беру это идиотское растение-Ленни и швыряю его в море…

Я открываю глаза. Джо таращится на меня в изумлении. Лают соседские собаки.

– Bay. В следующий раз ты играй первой.

(Написано на смятом клочке какого-то документа, найденного по дороге на перевал)

Возвращаясь с работы, я мечтаю о том, чтобы у меня прямо сейчас оказался в руках кларнет. Я бы пошла прямиком в лес, туда, где никто не услышит, и снова ударила бы в грязь лицом, совсем как утром. Не играй на инструменте, играй музыку, всегда говорила мне Маргарет. И мистер Джеймс: Пусть инструмент играет тебя. До сегодняшнего дня я не понимала, о чем они. Мне всегда казалось, что музыка скрыта внутри кларнета, а не внутри меня. Но что если музыка убегает, когда разбивается сердце?

Я сворачиваю на нашу улицу и вижу, как дядюшка Биг идет с книгой по дороге, задевая одной ногой за другую и приветствуя по пути любимые деревья. Ничего необычного, за исключением летающих фруктов. Каждый год выпадает несколько недель, когда, если позволяют обстоятельства (ветра дуют с правильной силой и плоды вырастают особенно крупные), сливовые деревья возле нашего дома проникаются ненавистью к человечеству и начинают в нас пуляться плодами.

Биг воодушевленно машет рукой с запада на восток и едва избегает тяжелого сливового снаряда.

Я машу ему в ответ, а потом, поравнявшись с дядей, приветственно закручиваю ему усы. Он покрыл их лаком и уложил самым элегантным (то есть безумным) образом.

– У нас в гостях твой друг, – говорит он, подмигивая. А потом снова утыкается носом в книгу и продолжает прогулку.

Я знаю, что он имеет в виду Джо, но вспоминаю Сару, и мне на секунду становится нехорошо. Сегодня она прислала мне эсэмэску: Пропала наша дружба. Высылаю поисковый отряд! Я не ответила. Сама не знаю, куда подевалась наша дружба.

Мгновение спустя Биг говорит:

– Кстати, Ленни, тебе звонил Тоби. Хочет, чтобы ты перезвонила сразу, как придешь.

Пока я была на работе, он звонил мне и на мобильный. Я не стала слушать автоответчик. Я повторяю клятву, которую твердила весь день: я никогда больше не увижу Тоби Шоу, – и умоляю сестру о прощении. И не деликатничай, Бейлз, дай понятный знак. Землетрясение вполне сойдет.

Подойдя поближе, я вижу, что дом вывернут наизнанку: в палисадник вынесли стопки книг, мебель, маски, кастрюли и сковородки, коробки, антиквариат, картины, тарелки, разные безделушки. А потом из дома мне навстречу выходят Джо и его точная копия, только шире в плечах и еще выше. Они тащат диван.

– Куда это поставить, бабуль? – спрашивает Джо, будто это самое привычное дело на свете – выставлять мебель на улицу.

Видимо, это и есть бабушкин сюрприз. Мы переезжаем во двор. Красота.

– Куда угодно, мальчики, – отвечает бабуля и замечает меня. – Ленни… – Она скользит ко мне. – Я пыталась понять, что приносит нам несчастье. И посреди ночи меня осенило. Мы вынесем все подозрительное из дома, проведем ритуал, воскурим шалфей, а потом постараемся, чтобы ничто дурное не вернулось в дом. Джо очень любезно пригласил своих братьев помочь нам.

– Х-м-м, – отзываюсь я, не зная, что на это ответить.

Жаль, что я не видела лица Джо, когда бабуля так разумно объясняла ему эту СОВЕРШЕННО БЕЗУМНУЮ идею. Когда я спасаюсь от нее бегством, Джо подбегает ко мне галопом (унылый он все-таки тип).

– Еще один денек в психушке, а? – здороваюсь с ним я.

– Меня ставит в тупик один вопрос. – Он глубокомысленно подносит палец ко лбу. – Как бабуля определяет, какой предмет приносит удачу, а какой наоборот? Мне нужно понять принцип.

Удивительно, как быстро он понял, что если уж на бабулю найдет стих, то легче к ней присоединиться, чем противиться.

К нам подходит его брат. Он кладет руку Джо на плечо и сразу же превращает его в младшего братишку. В мое сердце со всего размаху врезается острый осколок: я больше не младшая сестренка. Да и вообще больше не сестра.

Джо не в силах сдержать своего преклонения перед старшим, и это меня добивает. Я была в точности как он: знакомя людей с Бейли, я чувствовала, будто открываю свету самое охренительное произведение искусства в мире.

– Маркус приехал на лето, он учится в Калифорнийском университете. Они с самым старшим братом играют там в группе.

Братья, братья, сплошные братья.

– Привет, – говорю я еще одному сияющему пареньку. Видимо, в усадьбе Фонтейнов обходятся без лампочек.

– Это ты у нас второй кларнет? – спрашивает Маркус.

Я краснею, Джо тоже краснеет, Маркус смеется и пихает брата локтем. Я слышу, как он шепчет Джо: «Ну, парень, ты и влип». Джо краснеет еще сильнее, насколько это вообще возможно, и возвращается в дом за лампой.

А я недоумеваю, почему же, если Джо так уж сильно «влип», он никак этого не проявляет. Даже не пытается. Ну да, ну да, я феминистка и сама могу сделать первый шаг, но а) я никогда не делала никаких шагов и поэтому не знаю, как это вообще происходит, б) меня самую чуточку отвлекает это неподобающее хлопанье ресниц и в) Рейчел. То есть да, каждое утро он проводит у нас дома, но откуда мне знать, не торчит ли он ночами у нее.

Бабуле явно приглянулись мальчики Фонтейны. Она порхает по двору, бесконечно повторяя, какие они хорошенькие, и спрашивает, не согласятся ли родители их продать.

– Они бы на вас целое состояние сделали. У мальчиков не должно быть таких ресниц! Ты согласна, Ленни? Ты бы тоже все на свете отдала за такие ресницы?

Боже, какой стыд. Хотя насчет ресниц я согласна. Маркус тоже отказывается моргать и вместо этого хлопает глазками.

Бабушка отсылает Джо с Маркусом домой за третьим братом. Она почему-то убеждена, что для ритуала нужно присутствие всех троих. Очевидно, что и Джо, и Маркус пали жертвами ее очарования. Ради нее они, может, и банк смогли бы ограбить.

– И захватите свои инструменты, – вопит она им вслед. – Ты тоже, Ленни!

Я делаю то, что мне велят, и достаю кларнет с дерева, где он покоится вместе с другими моими пожитками. Мы с бабулей возвращаем несколько кастрюль на кухню (только те, которые приносят удачу!), чтобы приготовить ужин. Она готовит курицу, а я разрезаю картофель на четвертинки и приправляю чесноком и розмарином. Когда продукты отправляются в духовку, мы выходим в сад набрать палых слив для пирога. Теперь бабуля раскатывает тесто, а я режу помидоры и авокадо на салат. Каждый раз, проходя мимо, она треплет меня по волосам или сжимает мне плечо:

– Как славно опять готовить вместе. Правда, Горошинка?

Я улыбаюсь:

– Правда, бабуль.

То есть секунду назад было правдой. А теперь она смотрит на меня взглядом «Ленни-поговори-со-мной». Скоро начнутся бабулеизлияния.

– Ленни, я беспокоюсь о тебе.

Ну вот, началось.

– У меня все хорошо.

– Уже пора, правда. По крайней мере, приберись в комнате, постирай ее вещи. Или давай я постираю. Пока ты будешь на работе.

– Я сама, – как обычно отвечаю я. И я правда все сделаю, просто не знаю когда именно.

Она тут же поникла:

– Я думала, мы с тобой на следующей неделе съездим в город, пообедаем вместе…

Я с удвоенным вниманием возвращаюсь к салату. Не хочу видеть, как она расстроилась.

Она издает свой фирменный долгий и печальный вздох и снова принимается за тесто. Я мысленно прошу у нее прощения. Говорю, что не могу довериться ей прямо сейчас, что метр между нами кажется мне световым годом и я не знаю, как преодолеть это расстояние.

Она мысленно говорит мне, что я разбиваю ее и так разбитое сердце.

Вернувшись, мальчики знакомят нас со старшим из Фонтейнов, который тоже приехал из Лос-Анджелеса на летние каникулы.

– Это Даг, – произносит Маркус.

Одновременно с ним Джо говорит:

– Это Фред.

– Родители никак не могли договориться, – объясняет новоприбывший. Он выглядит совершенно спятившим от ликования. Бабуля права: нам следует заняться работорговлей.

– Врет как дышит, – перебивает его Маркус. – В старшей школе он притворялся интеллектуалом, чтобы закадрить побольше французских девчонок. Ему казалось, что «Фред» звучит слишком грубо, как из мультфильма про Флинстоунов, и поэтому он решил называться своим вторым именем, Даг. Но мы с Джо так к этому и не привыкли.

– Поэтому теперь на двух континентах его называют ДагФредом. – Джо толкает брата в грудь и в ответ получает серию тычков в ребра. Фонтейны похожи на гигантских щенков, которые вечно копошатся, устраивают потасовки, спотыкаются, – настоящий вихрь непрерывного движения и яростной привязанности.

Знаю, что это неблагородно, но, глядя, с какой теплотой они относятся друг к другу, я чувствую себя бесконечно одинокой. Я вспоминаю, как вчера мы с Тоби держались за руки в темноте, как целовались у реки. Как, находясь с ним рядом, я ощущала, что для моей печали в мире есть место.

Мы едим, растянувшись на новообретенной садовой мебели. Ветер немного стих, и можно находиться снаружи, не ожидая обстрела фруктовой артиллерией. Курица по вкусу похожа на курицу, сливовый пирог – на пирог. Как внезапно из нашего рациона исчез пепел!

Сумерки забрызгали небо розово-рыжими пятнами. Начинает неспешно, по-летнему, темнеть. Сквозь деревья пробивается шум воды; он звучит, точно возможность…

Она никогда не познакомится с Фонтейнами.

Она никогда не узнает, как мы поужинали сегодня на этой тропинке, что ведет к реке.

Она не вернется домой ни завтра утром, ни во вторник, ни через три месяца…

Она никогда не вернется.

Она ушла, и мир продолжает вертеться без нее…

Я больше не могу ни дышать, ни думать, ни сидеть вот так на одном месте.

Я пытаюсь сказать, что скоро вернусь, но не в силах издать ни звука. Поэтому я просто поворачиваюсь спиной к обеспокоенным лицам и быстро иду в сторону леса. Дойдя до тропинки, я пускаюсь бежать. Я стараюсь обогнать боль в сердце, которая следует за мной по пятам.

Уверена, что бабуля или дядя пойдут за мной, но вместо них это делает Джо. Я совсем запыхалась. Когда он подходит, я строчу стихи на обрывке бумаги, который нашла под деревьями. Я пихаю листок между камней и пытаюсь смахнуть слезы.

Впервые я вижу Джо, который не улыбается даже краешками глаз, даже уголками губ.

– Как ты? – спрашивает он.

– Ты ведь даже не знал ее!

Слова сами выпрыгивают у меня изо рта, жесткие и обвиняющие. Я ничего не успеваю с ними сделать. Джо кажется очень удивленным.

– Да, не знал.

Больше он ничего не говорит, но я просто не могу заткнуться:

– И у тебя есть все эти братья.

Словно в этом есть что-то плохое.

– Да.

– Я просто не понимаю, зачем ты тогда вечно торчишь у нас!

Я чувствую, как румянец заливает мне щеки и по телу разливается смятение. Чего я на самом деле не понимаю, так это зачем накинулась на Джо, как последний псих.

– Не понимаешь? – Глаза его блуждают по моему лицу, а в уголках губ начинает подергиваться улыбка. – Да нравишься ты мне, Ленни. – Он недоуменно смотрит на меня. – Я считаю, что ты потрясающая.

С чего бы это ему так считать? Вот Бейли – да, она потрясающая. И бабуля, и дядя Биг. И конечно же мама. Но точно не я: двумерный персонаж в 3D семье.

Теперь он улыбается во весь рот:

– А еще я думаю, что ты ужасно хорошенькая. А я ужасно поверхностный.

Меня охватывает чудовищная мысль: Он думает, что я хорошенькая, что я потрясающая, только потому, что никогда не видел Бейли. За ней следует другая мысль, еще более жуткая: Я рада, что он ее не знал. Я трясу головой, пытаясь стереть то, о чем только что подумала, как в детской игрушке «волшебный экран».

– Что? – Он дотрагивается до моего лица и неспешно гладит меня большим пальцем по щеке. Прикосновение такое нежное, что я пугаюсь. Никто так не трогал меня раньше, никто не смотрел на меня так, как смотрит сейчас он, глубоко в душу. Мне одновременно хочется спрятаться и поцеловать его.

А потом – хлоп. Хлоп. Хлоп.

Я тону.

Думаю, он больше не будет вести себя по-братски.

– Можно? – спрашивает он, протягивая руку к резинке на моих волосах.

Я киваю, и он медленно освобождает мои волосы, не отрывая взгляда от моих глаз. Я под гипнозом. Он словно расстегивает на мне блузку. Когда он заканчивает, я встряхиваю головой, и волосы, как им и подобает, рассыпаются безумной копной.

– Ого, – негромко говорит он. – Мне давно уже хотелось посмотреть.

Я слышу наше дыхание. Думаю, в Нью-Йорке его тоже слышат.

– А как насчет Рейчел?

– А что она?

– Ну, вы с ней…

– Мы с тобой.

Со мной!

– Прости, что наговорила тебе тут…

Он трясет головой, словно это мелочи, а потом, к моему удивлению, не целует меня, а крепко обнимает. И на какую-то секунду, пока я нахожусь в его объятиях и мои мысли бьются в такт с его сердцем, я слушаю, как ветер набирает силу. И думаю, что он вот-вот подхватит нас и мы полетим.

Над нашими головами мрачно поскрипывают сухие сосновые стволы.

– Ого! А это еще что такое? – спрашивает Джо, внезапно отстраняясь, и смотрит сначала вверх, потом себе через плечо.

– А что? – Боже, до чего мне хочется, чтобы он опять меня обнял. Я пытаюсь отшутиться. – Вот знаешь ты, как испортить момент. Ты что, не помнишь? У меня душевный кризис!

– Думаю, на сегодня тебе безумств уже хватит. – Он улыбается и вертит пальцем у виска. Я хохочу. Он снова оглядывается в легкой панике. – Нет, серьезно, что это?

– Неужто тебя пугает лесная чаща, о юный горожанин?

– Конечно пугает. Как и любого нормального человека. Все эти львы, тигры, медведи! – Он продевает палец мне под ремень и тащит в сторону дома, а потом внезапно останавливается. – Вот опять. Послушай. Этот жуткий звук, как в фильмах ужасов, когда через пару минут из кустов выпрыгнет маньяк с топором.

– Это скрипят старые деревья. Когда поднимается ветер, тут стоит такой шум, будто одновременно открываются и захлопываются сотни дверей. Очень зловеще. Не думаю, что ты бы выдержал.

Он обнимает меня за плечо:

– Ты меня на «слабо» берешь? Тогда ждем следующего ветреного дня. – Он тычет пальцем себе в грудь: – Гензель. – Потом в меня: – Гретель.

Когда мы выходим из леса, я говорю ему:

– Спасибо, что пошел за мной, и… – Мне хочется поблагодарить его за то, что он весь день передвигал мебель ради бабули, что приходит по утрам с дохлыми жуками для дядюшки, что делает то, чего я не могу для них сделать. Вместо этого я говорю: – Мне нравится, как ты играешь.

И это тоже правда.

– А мне – как ты.

– Да ладно тебе. Разве это игра? Так, просто погудела. Полный провал!

– Вот уж нет! – смеется он. – Этого стоило подождать. И еще одна причина, почему я бы лучше онемел, чем лишился возможности играть. Гораздо более внятный способ общения.

Я соглашаюсь с ним. Облажалась я или нет, но играть сегодня было словно найти язык. Джо прижимает меня к себе, и внутри меня начинает что-то расти. Что-то, что удивительно похоже на радость.

Я пытаюсь не слушать настойчивый голос в голове, который укоряет меня: И тебе не стыдно, Ленни? Как ты смеешь радоваться, когда прошло так мало времени?

Когда мы выходим из леса, я вижу, что перед домом припаркован грузовик Тоби. Мои кости моментально обращаются в воду. Я замедляю шаг и отхожу подальше от Джо, который смотрит на меня с недоумением. Видимо, бабуля пригласила Тоби поучаствовать в ритуале. Я подумываю, а не устроить ли мне очередной спектакль и не убежать обратно в лес, чтобы не пришлось находиться в одном помещении с Тоби и Джо. Но я совсем не актриса. Когда мы поднимаемся на крыльцо, внутри у меня все сжимается. Мы проходим мимо Люси и Этель, которые, естественно, растянулись на ступеньках в ожидании Тоби. И они, естественно, и носом не ведут, когда вместо него появляемся мы. Мы проходим в дверь и идем через зал в гостиную. В комнате мерцают свечи, и в воздухе разливается густой аромат шалфея.

ДагФред и Маркус сидят на последних свободных стульях посреди комнаты и играют на гитарах фламенко. Полумама парит над ними, точно прислушиваясь к наполнившим дом хрипловатым, яростным аккордам. Дядя Биг возвышается над камином, выстукивая по бедру лихорадочный ритм. И Тоби. Тоби стоит в противоположном углу комнаты, поодаль от остальных, и ему явно одиноко – так же, как и мне было раньше. Мое сердце тут же устремляется к нему. Он стоит, выглядывая в окно, и его кожа и золотистые волосы переливаются в неверном свете свечей. Когда мы входим, он оглядывает нас неуместно пристальным ястребиным взглядом, и Джо это замечает. Я начинаю дрожать. Даже не глядя на Джо, я чувствую, что он в полном замешательстве.

Я воображаю, будто на ногах у меня выросли корни и удерживают меня на месте, иначе я бы ринулась к Тоби в объятия. Сложность в том, что даже сейчас, в этом доме, этим вечером, со всеми этими людьми, с восхитительным Джо Фонтейном, который наконец перестал вести себя по-братски, я все еще чувствую невидимую нить, которая притягивает меня к Тоби. И я ничего не могу с этим поделать.

Я поворачиваюсь к Джо. Никогда не видела его таким: несчастный, застывший на месте взгляд мечется от Тоби ко мне и обратно. Все то, что никогда не должно было случиться между мной и Тоби (и все-таки случилось) сейчас изливается наружу. И Джо это видит.

– Кто это? – спрашивает он. От его обычной невозмутимости не осталось и следа.

– Тоби, – до странного механическим голосом отвечаю я.

«И кто же такой этот Тоби, идиотка?» — читаю я во взгляде Джо.

– Я вас представлю, – говорю я, понимая, что у меня нет выбора и что невозможно продолжать стоять здесь, словно меня хватил удар.

Описать я это могу только так: НУ И АД.

Вдобавок ко всему, вокруг нас нарастают ритмы фламенко, разбрызгивая во все стороны пламя, секс и страсть. Отлично. Они что, не могли выбрать какую-нибудь унылую сонатку? Против вальсов я тоже ничего не имею. Джо пересекает комнату, направляясь к Тоби, и я следую за ним по пятам. Солнце грозится налететь на луну.

Через окно на Тоби выливается сумрачное небо. Мы с Джо замираем в нескольких шагах от него. Мы все точно оказались на границе дня и ночи. Музыка вокруг все так же крушит мир. Внутри меня сидит девочка, которая хочет поддаться этому неистовому ритму, танцевать дико и беспечно по пульсирующей комнате, но, к несчастью, хоть эта девочка и живет во мне, но все же она – не я. Самой мне хочется завернуться в плащ-невидимку и сбежать из этого хаоса.

Я смотрю на Джо и с облегчением вижу, что лихорадочные аккорды окончательно его увлекли. Он стучит себя рукой по бедру, выстукивает ритм ногой и мотает головой, и волосы падают ему на глаза. Он без устали улыбается братьям, которые выбивают из своих гитар такие свирепые ноты, что могли бы свергнуть правительство. Глядя, как музыка бунтует внутри Джо, я ловлю себя на том, что улыбаюсь, как настоящая Фонтейн. Я чувствую, как ему хочется, чтобы с ним была его гитара; и точно так же я чувствую, как Тоби хочет меня. Я украдкой бросаю на него взгляд. Как я и подозревала, он пристально наблюдает за тем, как я наблюдаю за Джо. Как мы дошли до такого? Теперь меня уже не утешает присутствие Тоби, я чувствую что-то совсем иное. Я опускаю глаза, пишу «помогите» пальцем на джинсах. И потом замечаю, что Тоби с Джо смотрят друг другу в глаза. Что-то произошло между ними, и это что-то связано со мной. Словно сговорившись, они оба переводят взгляд на меня, безмолвно спрашивая: Ленни, что происходит?

Внутри меня все органы меняются местами.

Джо осторожно накрывает мою руку своей, словно напоминая, что мне нужно открывать рот и говорить слова. Увидев этот жест, Тоби вспыхивает от ярости. Что с ним сегодня такое? Он ведет себя так, словно встречался со мной, а не с моей сестрой. Словно это не с ним мы целовались дважды при смягчающих обстоятельствах.

Я говорю:

– Джо только что переехал в город. – Я звучу, как нормальный человек. Хорошее начало.

Тоби вежливо кивает. Я собираюсь сказать: «Тоби был бойфрендом Бейли», но мне до тошноты не хочется произносить это «был» и чувствовать себя предательницей.

Но Тоби смотрит на меня и произносит:

– Ты распустила волосы.

Это что? Так люди не здороваются. Надо было сказать что-то вроде «Как дела, приятель?», или «Тебе понравится в Кловере», или «Ты катаешься на лыжах?». Что угодно, только не «Ты распустила волосы».

Джо, кажется, этот комментарий никак не задевает. Он гордо улыбается мне, точно доволен, что это именно он освободил мои волосы от оков.

И тут я замечаю бабулю. Она стоит в дверях и наблюдает за нами. Она окуривает кухню, вытянув горящий стебель шалфея, как волшебную палочку. Бабуля быстро осматривает меня с головы до ног, приходит к выводу, что я достаточно оклемалась, и, указывая палочкой на Тоби, говорит:

– Знакомьтесь, мальчики. Это Джо Фонтейн, а это Тоби Шоу, ухажер Бейли.

Уф-ф! Я вижу, как Джо окатывает волна облегчения. Вижу, как мозаика сложилась у него в голове. Он наверняка считает теперь, что между нами с Тоби ничего нет: какая сестра пойдет на такое?

– Слушай, прости меня, пожалуйста, – обращается он к Тоби.

– Все нормально. – Тот натянуто улыбается, но улыбка получается злобной.

Джо, однако, этого не замечает, окрыленный словами бабули. Он поворачивается со своим обычным оживлением и направляется к братьям. Бабуля идет за ним.

– Мне пора уходить, Ленни.

Музыка почти заглушает слова Тоби. Я оборачиваюсь и вижу, что Джо уже склонился к своей гитаре и глух ко всему на свете, кроме нот, что извлекают его пальцы.

– Я провожу тебя, – говорю я Тоби.

Тоби прощается с бабулей, дядей Бигом и Фонтейнами. Его внезапный уход всех удивляет, а особенно бабушку, которая начинает что-то подозревать.

Я иду с ним до грузовика. Мы с Люси и Этель наперебой тявкаем у его ног. Он открывает дверь, но не садится, а стоит, опираясь на корпус машины. Мы смотрим друг другу в глаза, и теперь на его лице нет ни следа того спокойствия и мягкости, которые я привыкла видеть; им на смену пришли ярость и смятение. Он превратился в крутого скейтбордиста, и я против своей воли нахожу это привлекательным. Я чувствую, что между нами течет какой-то поток, чувствую, как это течение выходит из-под контроля. Что это? Он глядит мне в глаза, потом переводит взгляд на мои губы, а потом медленно, по-хозяйски, осматривает меня с головы до ног. Почему мы не можем просто перестать? Меня охватывает беспечность, точно мы вместе несемся по воздуху на его борде, не заботясь о безопасности, забыв о последствиях. Нас пьянит скорость, отвага и жадное, голодное ощущение жизни. Но я говорю ему:

– Нет, не сейчас.

– Когда же?

– Завтра. После работы, – отвечаю я вопреки здравому смыслу. Вопреки любому смыслу.

(Написано на стенке шкафа Бейли)

Когда я возвращаюсь, бабуля кружится по гостиной с палочкой шалфея, точно фея-переросток. Я прошу у нее прощения и говорю, что мне нехорошо и я полежу наверху.

Она замирает, не докружившись. Она точно чует, что дело нечисто, но отвечает: «Хорошо, Горошинка». Я извиняюсь перед остальными и желаю им спокойной ночи самым непринужденным голосом, на который способна.

Джо идет за мной из комнаты, и я думаю, что пора мне уже уйти в монастырь, в затвор, к сестрам.

Он дотрагивается до моего плеча, и я оборачиваюсь к нему лицом.

– Надеюсь, то, что я сказал в лесу, тебя не испугало… надеюсь, не из-за моих слов тебе так плохо…

– Конечно нет.

В его широко распахнутых глазах плещется беспокойство, и я добавляю:

– На самом деле, меня это очень даже обрадовало.

И это, разумеется, правда. Если не вспоминать, что сразу же после его признания я назначила свидание жениху своей мертвой сестры. И бог его знает, чем мы будем с ним заниматься!

– Хорошо. – Он гладит меня по щеке, и снова я пугаюсь такой нежности. – Потому что я схожу с ума, Ленни.

Хлоп. Хлоп. Хлоп. И я внезапно тоже начинаю сходить с ума. Похоже, Джо Фонтейн собирается меня поцеловать. Наконец-то.

Забудьте о монастыре.

Давайте начистоту: похотливая сторона моей натуры, о которой я и не подозревала, разрастается до невероятных размеров.

– А я и не знала, что тебе известно мое имя.

– Ты многого еще не знаешь, Ленни. – Он улыбается и прижимает указательный палец к моим губам.

Мое сердце улетает на Юпитер, но тут он убирает палец, разворачивается и уходит обратно в гостиную. Ого! Это то ли самый дурацкий, то ли самый романтичный момент в моей жизни. Я склоняюсь ко второму варианту, потому что я стояла там как чурбан, ноги у меня подкашивались, и я недоумевала, поцелует ли он меня наконец или нет.

Я совершенно не могу себя контролировать.

И мне не кажется, что обычные люди так проводят время траура.

Когда мои ноги снова обретают способность передвигаться, я иду в Убежище. К счастью, бабуля не учуяла в комнате никаких особенно несчастливых предметов, а потому оставила это место почти нетронутым. Особенно мне повезло, что она не стала передвигать вещи Бейли. Я сразу направляюсь к ее письменному столу и говорю с рисунком мамы-исследователя (раньше мы так иногда обращались к Полумаме).

Сегодня женщине на вершине горы придется превратиться в Бейли.

Я сажусь и говорю ей, как мне жаль. Говорю, что не понимаю, что со мной происходит, что с утра я первым делом позвоню Тоби и отменю нашу встречу. Еще я говорю, что совсем не хотела думать того, что подумала в лесу, и что я бы все на свете отдала, лишь бы она познакомилась с Джо Фонтейном. Что угодно. И потом я опять прошу у нее прощения, прошу дать мне знак, пока список моих непростительных мыслей и действий не стал таким длинным, что спасти меня будет уже невозможно.

Я смотрю на коробки. Знаю, что когда-нибудь мне придется ими заняться. Я делаю глубокий вдох, изгоняю все мрачные мысли из головы и берусь за деревянные ручки верхнего ящика. И сразу думаю про Бейли и про свое обещание не совать нос в ее дела. Я ни разу его не нарушила, хотя вообще-то я страшно любопытна. В гостях я вечно открываю аптечки, заглядываю за шторки душа, открываю ящики и шкафы при малейшей возможности. Но с Бейли я всегда придерживалась условий договора…

Договоры. Мы столько их заключали, и я столько их теперь нарушаю. А как насчет тех, что заключаются без слов, без мизинчиков, иногда даже бессознательно? Мою грудь разрывает от чувств. Какие там разговоры с рисунками! Я достаю телефон, набираю номер Бейли и нетерпеливо жду, когда она закончит цитировать Джульетту. У меня пылают щеки, и внезапно я слышу собственный голос: «Что случается с сопровождающим пони, когда скаковая лошадь умирает?» В моих словах столько ярости и отчаяния, что мне сразу же хочется (какая нелепость!) стереть сообщение, чтобы сестра его не услышала.

Я медленно выдвигаю ящик, заранее страшась того, что могу там найти. Того, о чем она еще молчала, пугаясь самой себя, которая сломя голову несется нарушать все данные обещания. Но внутри просто разная мелочь. Незначительные предметы: несколько ручек, пара программок из кловерского театра, билеты на концерты, адресная книжка, две визитки. Одна от зубного врача – с напоминанием о дате следующего визита. Другая – от Пола Бута, частного детектива из Сан-Франциско.

Что за хрень?!

Я вынимаю визитку. На обратной стороне рукой Бейли написано: 4/25, 4 часа, комната 2Б. Зачем ей частный детектив? Единственная причина, которая приходит мне в голову, – чтобы найти маму. Но зачем? Мы обе знали, что дядюшка уже пытался, всего несколько лет назад, и сыщик сказал ему тогда, что отыскать ее просто невозможно.

Тем днем, когда дядя Биг рассказал нам про детектива, Бейли пребывала в полной ярости. Она кругами носилась по кухне, пока мы с бабушкой собирали в огороде горох к обеду.

– Я знаю, что ты знаешь, где она, – объявила она бабуле.

– Но откуда же мне знать, Бейлз?

– Да, откуда ей знать, Бейлз? – эхом повторила я. Терпеть не могла, когда бабушка с Бейли ругались, а сейчас дело явно шло к этому.

– Я бы могла пойти за ней. Я бы могла найти ее. Я бы привела ее обратно. – Она схватила стручок и запихнула в рот.

– Ты бы ее не нашла. И не привела бы обратно. – Дядя Биг стоит в дверном проеме. Его слова звучат библейским пророчеством. Интересно, долго он так стоял и слушал?

– Откуда ты знаешь? – Бейли подошла к нему ближе.

– Я пытался, Бейли.

Мы с бабулей перестали срывать горох и смотрим на дядю. Он проковылял к столу и сел. Похож на великана в детском саду.

– Несколько лет назад я нанял частного детектива. Хорошего. Решил, что сообщу вам, если что-нибудь выяснится. Но он ничего не смог сделать. Сказал, что потеряться проще простого, если не хочешь, чтобы тебя нашли. Он думает, что Пейдж поменяла имя и, возможно, страховой номер… – Дядя Биг побарабанил пальцами по столу. Тихие раскаты грома. – Откуда нам знать, жива ли она вообще? – Дядя проговорил это вполголоса, но прозвучало это так, словно он заорал, стоя на вершине горы.

Странно. Мне никогда эта мысль не приходила в голову. Бейли, я думаю, тоже. Нам всегда говорили, что мама вернется, и мы искренне в это верили.

– Она жива. Она совершенно точно жива, – сказала бабуля дяде. – И она вернется.

Я снова заметила недоверие на лице Бейли.

– Но почему ты так уверена, бабуль? Ты же явно что-то знаешь, если так уверена.

– Материнское сердце. Понятно? Просто знаю, и все тут…

Я кладу карточку обратно в стол, беру святого Антония и ложусь на кровать. Ставлю статуэтку на ночной столик. Почему у нее было столько секретов от меня? И как я могу на нее злиться за это? Да вообще за что угодно. Хоть на секунду.

(Найдено в футляре для кларнета, на коричневом бумажном пакете)

(Написано на скомканном листке бумаги, найденном в ботинке в шкафу Пенни)

День, в который все произошло, начинается (как и все дни в последнее время) с того, что Джо тихо стучит в дверь. Я перекатываюсь на другой бок и выглядываю из окна: в утреннем тумане газон пуст. Видимо, пока я спала, всю мебель перенесли обратно в дом.

Я спускаюсь вниз. Бабуля сидит на своем обычном месте на кухне, голова ее замотана полотенцем. Сжимая в руках чашку кофе, она смотрит на пустой стул Бейли. Я присаживаюсь рядом:

– Пожалуйста, прости меня за вчерашний вечер. Я знаю, как тебе хотелось провести этот ритуал ради Бейли, ради нас всех.

– Все в порядке, Ленни. Мы еще проведем этот ритуал. У нас уйма времени. – Она берет меня за руку и рассеянно гладит меня по ладони. – А еще я, кажется, поняла, что приносит нам неудачу.

– Правда? И что же это?

– Помнишь маску, которую Биг привез из Южной Америки, когда изучал там эти свои деревья? Думаю, она проклята.

Я всегда ненавидела эту маску. На нее наклеены искусственные волосы, брови в изумлении приподняты, рот зияет рядом блестящих волчьих клыков.

– Мне всегда от нее было не по себе, – сообщаю я бабушке. – И Бейли тоже.

Бабуля кивает, но мысли ее, кажется, блуждают где-то далеко. Думаю, она меня не слушает. Это так непохоже на нее в последнее время.

– Ленни, – задумчиво начинает она, – у вас с Тоби все в порядке?

У меня внутри все сжимается.

– Конечно. – Я сглатываю и из последних сил стараюсь, чтобы мой голос звучал естественно. – А что такое?

Она прожигает меня внимательным взглядом:

– Не знаю. Просто вчера вы вели себя странно.

Блин. Блин. Блин.

– А Сара почему так давно к нам не заглядывает? Вы поругались? – продолжает она, погружая меня в пучину вины.

И как раз в этот момент на кухню заходят дядя Биг с Джо. Мои спасители!

Дядя говорит:

– Мне кажется, мы сегодня наблюдали признаки жизни в пауке номер шесть.

– Клянусь, он дергался, – подтверждает Джо.

– Тебя чуть родимчик не хватил, ты подпрыгнул так высоко, что мог протаранить крышу. Но это, наверное, просто ветерок: букашка все еще мертва. И Ленни-цветок никак не оклемается. Надо пораскинуть мозгами. Может, поставим его под ультрафиолетовую лампу?

– Привет.

Джо подходит ко мне со спины и кладет руку на мое плечо. Он смотрит на меня с такой теплотой, что я улыбаюсь. Наверное, я буду продолжать улыбаться ему, даже когда меня вздернут на виселице (а я не сомневаюсь, что меня ждет именно такая судьба). Я на секунду накрываю его руку своей и вижу, что бабуля заметила это. Она встает, чтобы приготовить завтрак.

Я почему-то чувствую вину за пепельный омлет, которым нам приходится давиться. Будто я сбила нашу семью с пути выздоровления, на который мы встали только вчера. Джо с дядей продолжают шутливую беседу о воскресших жуках и взрывающихся тортах (похоже, им это никогда не наскучит!). Я старательно избегаю бабулиного подозрительного взгляда.

– Мне сегодня рано на работу. Мы обслуживаем вечеринку у Дуайеров, – сообщаю я своей тарелке и боковым зрением вижу, что бабушка кивает.

Она уже знает о празднике, потому что ее пригласили составлять букеты. Ее то и дело просят помочь с цветами для свадеб и дней рождения, но она редко соглашается: терпеть не может срезанные растения. Мы все знаем, что в ее саду под страхом смерти запрещено подстригать кусты и срывать цветы. Наверное, в этот раз она не отказалась, просто чтобы развеяться. Иногда я представляю, как бедные садовники со всего города чешут в затылке и не знают, что им делать со своими несчастными глициниями и покинутыми фуксиями, раз бабушка ушла в отпуск.

Джо говорит:

– Я провожу тебя до работы. Мне все равно надо в музыкальный магазин.

Предполагается, что мальчики Фонтейны летом работают у родителей, помогают им в гитарной мастерской, в которую их отец переделал старый сарай. Но у меня складывается впечатление, что вместо этого они только и делают, что репетируют со своей группой.

Мы выходим из дома. До моей работы семь кварталов, но, похоже, идти мы будем часа два: каждый раз, когда Джо хочет что-то сказать (то есть каждые две секунды) он останавливается.

– Ты что, не умеешь говорить на ходу?

Он замирает и отвечает: «Не-а». Мы молча идем около минуты, а потом он опять не выдерживает, останавливается, поворачивается ко мне, берет меня за руку и говорит, что мне надо поехать в Париж. Там мы с ним будем играть в метро, зарабатывать кучу денег, питаться только шоколадными круассанами и пить только красное вино. И не спать ночи напролет, потому что в Париже никто никогда не спит. Я слышу стук его сердца и думаю: А почему бы и нет? Я могу снять эту печальную жизнь, как старое платье, и отправиться в Париж вместе с Джо. Мы сядем в самолет, перелетим океан и окажемся во Франции. Да хоть сегодня! У меня есть сбережения. У меня есть берет. И клевый черный лифчик. Я знаю, как говорить jе t'aime. Я люблю кофе, шоколад и Бодлера. И я достаточно наблюдала за Бейли, чтобы понять, как правильно завязывать шарф. Мы и правда можем полететь! В голове у меня становится так пусто, что я вот-вот подпрыгну и улечу в небо. Я сообщаю об этом Джо. Он берет мою руку в свою, а другую вытягивает вверх, как Супермен.

– Вот видишь, я был прав, – объявляет он с улыбкой, и улыбка эта могла бы осветить всю Калифорнию.

– Боже, ты такой потрясный, – выпаливаю я.

Наверное, я сейчас умру. Поверить не могу, что сказала это вслух. Джо, похоже, тоже: он улыбается так отчаянно, что через эту улыбку не может пробраться ни одно слово.

Вдруг Джо снова останавливается. Я думаю, что он опять заговорит про Париж, но этого не происходит. Я смотрю на него. У него такое серьезное лицо, точь-в-точь как вчера в лесу.

– Ленни… – шепчет он.

Я гляжу в его лучезарные глаза, и дверь в моем сердце распахивается настежь.

Когда мы целуемся, я вижу по ту сторону двери небо.

(Найдено на скамейке у итальянского ресторанчика Марии)

(Найдено в пекарне Сесилии, на скомканной салфетке, запиханной в чашку)

(Написано на стене в туалете у музыкальной комнаты, Кловерская школа)

Я прислушиваюсь, лежа на кровати.

– Как думаешь, что с ней не так?

– Не знаю. Может, дело в оранжевых стенах?

Пауза, а потом еще слова:

– Давай поразмыслим логически. Симптомы: стоит солнечный воскресный полдень, а она все еще лежит в постели с дурацкой улыбкой на лице. Губы, судя по всему, запачканы красным вином, которое ей, кстати, пить не разрешается, но к этому мы вернемся позже. И вдобавок ко всему она не переодевалась. На ней, смею добавить, платье в цветочек.

– Мое экспертное мнение, которое я сформировал благодаря огромному опыту и пяти восхитительным, хоть и небезупречным, бракам, состоит в том, что Ленни, она же Джон Леннон, безумно влюбилась.

Биг с бабулей с улыбкой склоняются надо мной. Я чувствую себя, как Дороти, которая снова оказалась в Канзасе после своего волшебного путешествия.

– Как думаешь, она теперь вообще когда-нибудь поднимется? – Бабуля присаживается ко мне на кровать и похлопывает меня по ладони.

Я переворачиваюсь к ней лицом:

– Не знаю. Пока что мне хочется только лежать так целую вечность и думать о нем.

Я пока не решила, что лучше: прошлая ночь или мои блаженные воспоминания о ней, в которых я могу нажать паузу и растянуть божественные секунды в целые часы, в которых я могу снова и снова проигрывать отдельные моменты, пока не почувствую травянистый вкус его губ, его аромат, похожий на запах гвоздики, его пальцы в своих волосах, на своем платье (всего один тонкий слой одежды между нами). А потом они скользнули под ткань, и их прикосновение к моей коже было похоже на музыку. Я вспоминаю это вновь и вновь, и мне хочется спрыгнуть с крутой скалы, в которую превратилось мое сердце.

Сегодня я в первый раз не подумала о Бейли сразу после пробуждения и поэтому почувствовала себя виноватой. Но у вины просто не было шансов: я внезапно стала понимать, что влюбляюсь. Я уставилась в утренний туман за окном, пытаясь понять, не она ли послала ко мне Джо, чтобы я знала, что в одном и том же мире может умереть она и появиться такой человек, как он.

Биг говорит:

– Вы только взгляните на нее. Придется срезать эти чертовы розы.

Сегодня его волосы вьются особенно буйно и непокорно, а усы не уложены – выглядят они так, словно по его лицу бежит белка. В любой сказке Биг играет короля.

Бабуля отчитывает его:

– А ну замолчи. Ты ведь даже в это не веришь!

Она терпеть не может, когда распространяют слухи о магических свойствах ее роз. Случалось, что безнадежно влюбленные парни пробирались в сад и крали цветы, чтобы склонить к себе сердца своих обожаемых подруг. Бабушка страшно бесилась. Мало на свете вещей, к которым она относится столь же серьезно, как к подстриганию кустов.

Но дядю Бига уже не остановить:

– Я следую простым научным методам: позвольте осмотреть доказательство, что возлежит перед вами на этом ложе. Ее состояние даже безнадежнее моего.

– Ничье состояние не безнадежнее твоего, сельский ты петушок, – закатывает глаза бабуля.

– Ты говоришь «петушок», а подразумеваешь «поросенок», – возражает Биг, для пущего эффекта закручивая белку.

Я сажусь в кровати и прислоняюсь спиной к подоконнику, чтобы удобнее было следить за этой словесной дуэлью. Мою спину восхитительно греет летнее полуденное солнце. Но потом я смотрю на кровать Бейли и спускаюсь с небес на землю. Как может в моей жизни происходить что-то столь грандиозное, когда ее нет? А все то грандиозное, что еще произойдет? И как я справлюсь со всем этим без нее? Мне плевать, что она столько всего от меня скрывала. Я хочу рассказать ей все, абсолютно все, что случилось вчера ночью, и все, что случится в будущем! Сама того не понимая, я начинаю плакать. Мне не хочется расстраивать остальных, поэтому я глотаю и глотаю слезы… и пытаюсь думать о том, что влюбляюсь, вспоминать прошлый вечер. Замечаю в противоположном углу кларнет, полускрытый шарфом Бейли с огуречным рисунком (я недавно начала его носить).

– Джо сегодня не заходил? – спрашиваю я. Мне хочется играть, хочется выдуть все свои чувства в кларнет.

– Нет, – отвечает дядюшка Биг. – Готов побиться об заклад, он сейчас занят тем же, чем и ты. Только, может, еще и гитару прихватил. Ты уже спросила, спит ли он с ней?

– Он гений музыки, – отвечаю я и чувствую, как у меня опять начинает кружиться голова. Судя по всему, у меня биполярное расстройство.

– О божечки! Пойдем, бабуль, тут уже ничем не поможешь. – Биг подмигивает мне и идет к двери.

Бабушка остается сидеть. Она ерошит мне волосы, точно я все еще малышка, и приглядывается ко мне долгим взглядом. Слишком долгим. О нет. Я пребывала в таком кайфе, что совсем забыла: мы в последнее время почти не разговаривали наедине.

– Ленни… – Сейчас бабуля начнет вещать. Но мне кажется, что сегодня разговор будет не про Бейли. И не про выражение моих чувств. И не про то, что пора сложить вещи сестры в коробки. И не про то, чтобы съездить в город пообедать вместе. И не про уроки. В общем, не про все то, что мне так не хочется делать.

– Да?

– Мы же с тобой говорили про то, как важно предохраняться, про болезни и про все это?

П-ф-ф! А я-то уж думала…

– Да, тысячу раз уже.

– Я просто проверяю, не забыла ли ты.

– Не-а.

– Хорошо.

Она снова похлопывает меня по руке.

– Бабуль, и в этом пока все равно нет нужды. – Я, естественно, краснею, но лучше уж так, чем ждать, пока бабушка мозги себе свернет от беспокойства и будет расспрашивать меня через каждые пять минут.

– Еще лучше, еще лучше. – В ее голосе звучит облегчение, и это заставляет меня задуматься.

Вчера с Джо все было более чем серьезно, но мы не спешим и растягиваем удовольствие. С Тоби совсем по-другому. Хватило бы у меня ума остановиться? А у него? С ним все происходит так быстро, что я совершенно теряю контроль над ситуацией и уж точно не думаю о презервативах. Боже. Как это вообще произошло? Как руки Тоби Шоу очутились на моей груди? Тоби! И всего за несколько часов до Джо. Мне хочется нырнуть под кровать и остаться там навсегда. Как я из синего чулка превратилась в потаскушку, у которой двое парней за вечер?

Бабушка улыбается. Она не знает, что я пытаюсь затолкать в себя обратно волну желчи и справиться со спазмами в желудке. Она снова тормошит мне волосы:

– Среди всех этих трагедий ты все-таки растешь, Горошинка. И это так прекрасно.

Я издаю тихий стон.

– ЛЕННИ! ЛЕННИ! ЛЕЕЕННИИИ! Я так соскучилась!

Мне приходится отвести телефон от уха. Сара не ответила на эсэмэску, и я решила, что она обиделась. Я прерываю поток ее речей, чтобы сообщить об этом, и она отвечает: «Так и есть! Я в ярости! Я с тобой не разговариваю!», а потом безо всякого перехода начинает рассказывать мне последние сплетни. Я слушаю ее; похоже, что на сей раз она особенно саркастична.

Я лежу на кровати, вся выжатая после двух часов репетиций: я играла адажио и тарантеллу Каваллини, и это было невероятно – словно окрашиваешь воздух в разные краски. Мне вспомнилась цитата из Чарли Паркера, которую любил повторять мистер Джеймс: «Если вы не проживаете этого, то и не протрубите». А еще я думаю о том, что, может, все-таки буду ходить в оркестр летом.

Мы с Сарой договариваемся встретиться в ущелье Флайинг-Мэн. Мне до смерти хочется рассказать ей про Джо. Не про Тоби. Мне кажется, что если об этом не говорить, то этого вроде как и не было.

Когда я прихожу, она лежит на камне и читает «Второй пол» Симоны де Бовуар. Наверняка готовится подцепить парня на феминистском симпозиуме. Увидев меня, она вскакивает на ноги и, совершенно голая, душит меня в объятиях. Мы уже много лет ходим в наше секретное место с прудом и мини-водопадами, где, согласно нашему кодексу, одежда необязательна.

– Боже, мы сто лет не виделись!

– Прости, Сара, мне так жаль, – отвечаю я, тоже обнимая ее.

– Да все в порядке! Я знаю, что сейчас с тебя спрос маленький. Так что… – Она отстраняется на секунду и заглядывает мне в лицо: – Погоди-ка. Что это с тобой? Ты так странно выглядишь. Очень, очень странно!

Я не могу стереть улыбку с лица. Выгляжу, наверное, как настоящий Фонтейн.

– Что такое, Ленни, что случилось?

– Мне кажется, я влюбляюсь. – Как только слова срываются у меня с языка, я чувствую жгучую волну стыда. Мне нужно горевать, а не влюбляться. И уж явно не делать многое другое из того, чем я занимаюсь.

– Чтоооо?! Это же охренеть, охренеть как очешуительно! Лунные коровы! Ленни! Лунные. Коровы!

Ясно, со стыдом можно завязывать. Сара похожа на восторженную болельщицу: прыгает, размахивая руками. А потом резко останавливается:

– Подожди, а в кого это? Не в Тоби, я надеюсь?

– Нет, нет, что ты! – Меня размазывает по земле тяжеленная фура стыда.

– Уф-ф… – Сара картинно вытирает лоб. – Ну а кто тогда? Ты же никуда не ходила, насколько я знаю. А в этом Лузерограде разве найдешь кого-нибудь! Где же ты его подцепила?

– Сара, это Джо.

– Да ладно…

– Ага.

– Да нет!

– Да да!

– Неправда.

– Правда.

– Не-е-а!

– Да-а-а!

Ну и так далее.

Теперь ее энтузиазм переходит все границы. Она нарезает вокруг меня круги, приговаривая: «О Бооооооже мооооой! Я тааааааак тебе завидую! Все кловерские девчонки перевлюблялись в Фонтейнов! Неудивительно, что ты стала такой затворницей. Я бы тоже затворилась с кем-нибудь из них. Боже, можно я буду тайно жить в твоем теле? Расскажи мне все, все охренительные подробности! Такой прекрасный, прекрасный, прекрасный мальчик со всеми этими его глазами и ресничками, с очешуительной улыбкой, еще и на трубе так играет, Бооооже моооой, Ленни!» Она немного замедлила шаг и закурила очередную сигарету – курит одну за другой от восторга. Эта голая безумная курильщица. Мне так хорошо рядом с этим чудом, моей лучшей подругой Сарой. И мне так хорошо оттого, что мне от этого хорошо.

Я рассказываю ей обо всем. Как он приходил каждое утро с круассанами, как мы вместе играли, как радовало его присутствие бабулю и дядю Бига, как мы напились вчера и целовались до тех пор, пока я не пошла пешком по небу. Я рассказала ей, как я, кажется, слышу стук его сердца, даже если его нет рядом, как чувствую, что у меня в груди расцветают цветы из бабушкиного сада и что я испытываю в точности то же, что Хитклифф испытывал к Кэти…

– Так, остановись на секунду. – Она улыбается, но улыбка у нее какая-то нервная и удивленная. – Ленни, ты не влюбилась, ты помешалась. Я ни разу не слышала, чтобы так говорили о парнях.

– Значит, помешалась, – пожимаю я плечами.

– Bay. Мне бы тоже хотелось помешаться. – Она присаживается рядом на камень. – То есть до этого ты ведь только с тремя целовалась, да и то если это можно назвать поцелуями… Наверное, берегла все напоследок.

Я рассказываю ей свою теорию о том, что семнадцать лет проспала, как Рип ван Винкль.

– Ну не знаю. Мне ты всегда казалась вполне бодрой.

– Ага, я сама не знала. Мне это после вина пришло в голову.

Сара подбирает камень и с неожиданной силой швыряет его в воду.

– Что такое? – спрашиваю я.

Она медлит с ответом, берет еще один камешек и кидает его вслед за первым, потом произносит:

– Я ужасно зла на тебя, хотя на тебя нельзя злиться. Понимаешь?

Еще как понимаю! Я чувствую то же самое по отношению к Бейли.

– Ты просто столько всего скрываешь от меня… я прям не знаю…

Похоже, она по ошибке выучила мою роль.

– Прости, – тихо бормочу я. Мне хочется сказать больше, объяснить ей, но дело в том, что я и сама не знаю, почему избегала ее с тех пор, как умерла Бейли.

– Все в порядке, – снова говорит она.

– Теперь все будет по-другому. – Я надеюсь, что говорю правду. – Обещаю. – Я смотрю на солнце, что гладит речную воду, зеленые листья, влажные камни за водопадом. – Пойдем поплаваем?

– Попозже, – отвечает она. – У меня тоже есть новости. Не то чтобы такие неожиданные, но все же.

Она явно меня подкалывает, и я это заслужила. Ведь я даже не спросила, как у нее дела.

Она ухмыляется мне (и выглядит при этом вполне помешанной):

– Мы вчера затусили с Люком Джейкобусом.

– С Люком?

Ну и дела!.. Если не считать недавних событий, когда он пал жертвой Рейчел, то он всегда был предан Саре. Влюбился в нее во втором классе, безответно. А она называла его «королем Занудляндии».

– Ты разве не затусила с ним в седьмом классе, а потом бросила, когда на тебя обратил внимание тот тупой серфингист?

– Да, по-дурацки вышло. Я согласилась писать тексты для его охренительных песен, и мы пошли погулять – в общем, как-то так.

– А правило насчет Жана Поля Сартра?

– Я решила, что чувство юмора важнее образованности. Жонглирующие жирафы. Ленни, этот парень в последнее время настоящий Халк.

– Он забавный, – соглашаюсь я. – И зеленый.

Она смеется, и в ту же секунду мне приходит эсэмэска. Я копошусь в сумке, надеясь, что это от Джо.

Сара пытается заглянуть мне через плечо и говорит нараспев:

– Ленни пришла любовная записочка от Фонтейна! Дай взглянуть. – Она цепляет телефон у меня из рук, я вырываю его обратно, но уже поздно.

Нам нужно поговорить. Т.

– «Т» – в смысле Тоби? Но я думала… То есть ты же сказала… Ленни, ты что творишь?

– Ничего, – отвечаю я, пихая телефон обратно в сумку. Я уже нарушила свое обещание. – Правда, ничего.

– И почему я тебе не верю? – качает она головой. – Что-то не нравится мне это.

– Все в порядке. – Я сглатываю острый комок в горле. – Ну правда… Я же помешалась, помнишь? – Я дотрагиваюсь до ее руки. – Пойдем поплаваем.

Мы около часа лежим на спине в водах пруда. Я уговариваю ее рассказать мне все про Люка, чтобы не думать про сообщение Тоби. Может, у него что-то срочное? Потом мы карабкаемся к водопадам и становимся под воду, выкрикивая «ЧЕРТ!» в рев потока, как делали с самого детства.

Я ору что есть сил.

(Написано на конверте, найденном под колесом машины на Главной улице)

Я лежу на кровати. В моих руках – антидот против любых тревог. Это ноты, все еще влажные от дождя. На самом верху страницы чудным угловатым почерком Джо написано: Для прекрасной кларнетистки с огромной душой от посредственного, скучного и бесталанного, но страстного гитариста. Часть 1, продолжение следует.

Я пытаюсь проиграть партию в голове, но без инструмента слышать музыку у меня получается неважно. Я встаю, беру кларнет, и через несколько секунд музыка наполняет всю комнату. Я вспоминаю, как он говорил мне, до чего одиноко звучит мой кларнет, как день без птиц, и понимаю, что эта мелодия целиком состоит из птичьих трелей, они вылетают из моего кларнета и разливаются в тихом летнем воздухе, по деревьям и по небу. До чего красиво! Я играю и играю, пока не выучиваю всю пьесу наизусть.

Уже два ночи, и, если я сыграю еще раз, у меня просто отвалятся пальцы, но меня охватила настоящая джорячка, и спать совсем не хочется. Я спускаюсь вниз чего-нибудь пожевать, и, когда возвращаюсь в Убежище, меня охватывает такое ослепительно сильное желание, что мне приходится зажать рот рукой, чтобы не закричать. Мне хочется, чтобы Бейлз лежала на кровати и читала. Я хочу рассказать ей про Джо, хочу сыграть его мелодию.

Мне нужна моя сестра.

Мне хочется швырнуть в Бога каким-нибудь зданием.

Я набираю в легкие воздух и выдыхаю с такой силой, что могу сдуть всю оранжевую краску со стен.

Дождь закончился; сквозь окно внутрь пробирается начищенная до блеска новизна ночи. Я не знаю, что делать, поэтому подхожу к столу Бейли и, как обычно, сажусь за него. Снова смотрю на визитку частного детектива. Я думала позвонить ему, но пока все как-то руки не доходили. И вещи я тоже не упаковала. Я подтягиваю к себе картонную коробку и собираюсь разобрать ящик или два. Смотреть на пустые коробки почти так же тошно, как и подумать о том, чтобы убрать ее вещи.

Нижний ящик забит школьными тетрадками. Целые годы бесполезной теперь работы. Я вынимаю одну наугад, провожу пальцами по обложке, прижимаю к груди и кладу в коробку. Все ее знания исчезли. Все, что она видела, слышала или читала. Ее особый взгляд на Гамлета или на маргаритки, ее мысли о любви, ее непоследовательные размышления наедине с собой – все это тоже кануло в небытие. Я как-то услышала фразу: когда кто-то умирает, в мире сгорает библиотека. Я наблюдаю, как она горит дотла.

Я складываю остальные тетрадки на первую, рядом с ящиком, и проделываю то же с соседней стопкой. Закрываю коробку и придвигаю новую. В этом ящике еще несколько школьных блокнотов и дневники, которые я не стану читать. Я пробегаю пальцами по стопке и кладу тетради одну за другой в коробку. На самом дне ящика я нахожу раскрытый блокнот. Все страницы исписаны ужасным почерком Бейли: строчки покрывают лист сверху донизу, кое-что перечеркнуто. Чувствуя укол вины, я беру тетрадь в руки. Моя вина сначала превращается в удивление, а потом перерастает в страх.

Все надписи – это сочетание маминого имени с другими именами и предметами. Есть целый раздел с именем «Пейдж» и разными штуками, связанными с Джоном Ленноном, моим тезкой. Мы считали, что он был ее любимым музыкантом. Мы почти ничего не знаем о маме. Будто она ушла и унесла с собой все следы своей жизни, оставив только историю. Бабушка если и говорит о ней, то только про то, как она любит путешествовать. Дядя Биг ничуть не лучше.

– В пять лет… – рассказывала нам бабуля раз за разом, для пущей убедительности подняв вверх пятерню, – в пять лет ваша мама выскользнула из своей кроватки. Я нашла ее среди ночи в самом центре города, она шагала со своим маленьким рюкзачком и походной тростью. Сказала, что отправилась на поиски приключений. В пять лет, девочки, подумать только!

Вот и все, что у нас от нее осталось. Есть еще, правда, коробка с мамиными вещами, которую мы хранили в Убежище. Там в основном ее книги, которые мы находили на полках внизу. Все они подписаны ее именем – «Оливер Твист», «На дороге», «Сиддхартха», собрание стихотворений Уильяма Блейка и несколько любовных романов в мягкой обложке (последнее привело нас, книжных эстетов, в великое замешательство). Ни в одной из книг нет ни пометок на полях, ни загнутых страниц. Есть у нас в запасе и несколько школьных альбомов, но тоже чистых, без надписей от друзей. Также в коробке лежит «Радость приготовления» с обложкой, заляпанной какой-то едой. Бабуля как-то обмолвилась, что мама на кухне творит чудеса и, возможно, в дороге зарабатывает своей готовкой.

Но по большей части коробка заполнена картами. Много-много карт: дорожные, топографические, карты Кловера, Калифорнии, карты сорока девяти других штатов, разных стран, континентов. Есть там и атласы, все зачитанные, как моя копия «Грозового перевала». Карты и атласы раскрывают нам характер мамы: девочка, которую призывает мир. Когда мы с Бейли были младше, то часами просиживали над атласами, придумывая мамины маршруты и приключения.

Я листаю записную книжку Бейли. Страница за страницей: Пейдж-Леннон-Уокер, Пейдж-Леннон-Йоко, Пейдж-Леннон-Имеджин, Пейдж-Дакота-Оно и так далее и тому подобное. Иногда под сочетаниями имен появляются подписи. Например, под «Пейдж-Дакота» стоит адрес в Нортгемптоне, штат Массачусетс. Но адрес этот зачеркнут, и поверх него накорябано: «Слишком молодая».

Я в шоке. Мы с Бейли тысячу раз безуспешно искали маму в Интернете и иногда вбивали в поисковики псевдонимы, которые придумывали для нее, но никогда это занятие не принимало таких масштабов, не становилось таким методичным, никогда мы не искали ее с такой настойчивостью, так продуманно. Блокнот исписан почти полностью. Бейли, видимо, занималась поисками каждую свободную минуту, все время, пока меня не было в комнате (потому что я не припомню, чтобы она в моем присутствии долго сидела за компьютером). Правда, теперь, если подумать, я вспоминаю, что перед смертью она часто стояла перед Полумамой, пристально вглядываясь в нее, будто ожидая, когда та заговорит с ней.

Я открываю первую страницу. Двадцать седьмое февраля – меньше чем за два месяца до ее смерти. Как она умудрилась столько сделать за два месяца? Неудивительно, что ей понадобилась помощь святого Антония. Жалко, что она так и не попросила меня помочь ей.

Я кладу блокнот обратно в ящик, иду к кровати, снова достаю кларнет и играю мелодию Джо.

Мне хочется снова вернуться в тот летний день. И я хочу, чтобы моя сестра была там со мной.

(Написано на обложке «Грозового перевала», в комнате Пенни)

(Написано на обрывке газеты, найденном под крыльцом дома Уокеров)

(Написано на обертке от конфеты, найденной в лесу за Кловерской школой)

Я не иду к алтарю на письменном столе, чтобы поговорить с Бейли на горной вершине. Я даже свет не включаю. Я иду прямо к кровати, ложусь, не снимая одежды, и молюсь, чтобы ко мне пришел сон. Но мне не спится.

Вместо сна приходит стыд: многие часы стыда, который накатывает короткими горячими волнами, точно тошнота; я заглушаю стоны подушкой. Меня хватают и не отпускают все те недоговорки, вся та ложь, что я наговорила Джо. Я едва могу дышать. Как я могла причинить ему такую боль, сделать с ним то же, что и Женевьева? Моя любовь к нему колет меня, точно иголки. У меня болит в груди. У меня болит все тело. Он стал совсем непохож на себя. Он стал другим человеком. Не тем, кто меня любит.

Я вижу лицо Джо, потом лицо Бейли, и они вдвоем нависают надо мной. На губах их застыли те же три слова: Как ты могла?

Я не знаю, что ответить.

Простите, снова и снова пишу я пальцем на простыне, а потом больше не могу терпеть и включаю свет.

Но от света меня начинает тошнить по-настоящему, и я вижу все те сцены с сестрой, которые теперь навсегда останутся непрожитыми: я держу на руках ее ребенка. Учу его (или ее) играть на кларнете. Мы просто становимся старше. Вдвоем. Все будущее, которому не суждено свершиться, рвется из меня толчками наружу и изливается в мусорное ведро, над которым я сгорбилась. Наконец внутри остается одна пустота, и я совсем одна в этой жуткой оранжевой комнате.

И тогда я понимаю.

Когда я не в объятиях Тоби, которые одновременно и тихая пристань, и полный хаос, когда я не отвлекаюсь на восхитительные ласки Джо, я остаюсь одна.

Крошечная ракушка, потерянная и одинокая среди ревущего океана собственной души.

Я.

Без.

Бейли.

Навсегда.

Я зарываюсь головой в подушку и ору, словно душа у меня разрывается пополам. Потому что так оно и есть.

(Написано на одноразовом стаканчике, валяющемся на берегу реки Рейни)

(Написано на обертке от леденца, на парковке у Кловерской школы)

(Написано на листе бумаги, торчащем из мусорной корзины в Кловерской библиотеке)

(Написано на листке бумаге, спрятанном между двух камней в ущелье Флайинг-Мэн)

Позже я просыпаюсь со следами подушки на лице. Смотрю в окно: звезды околдовали темные небеса. Стоит мерцающая ночь. Я открываю раму, и верхом на аромате роз из сада в комнату врывается шум реки. В изумлении я понимаю, что мне стало немножко лучше, словно во время сна я попала в место, где чуть легче дышать. Я отмахиваюсь от мыслей о Джо и Тоби, глубоко затягиваюсь воздухом с запахом цветов, реки, мира. Встаю, несу мусорное ведро в ванную, мою его и моюсь сама и иду прямиком к столу Бейли.

Включаю компьютер, достаю блокнот из верхнего ящика (теперь я храню его там) и продолжаю с того места, где закончила вчера. Мне нужно сделать хоть что-нибудь для своей сестры, и единственное, что приходит мне в голову, – это найти ради нее нашу маму.

Я печатаю в поисковике оставшиеся сочетания. Наверное, я понимаю, как грядущее материнство могло побудить Бейли искать собственную маму. Это почему-то кажется мне очень логичным. Но я подозреваю и кое-что еще. В дальнем пыльном углу сознания у меня есть сундук, и в самом дальнем и пыльном углу этого сундука лежит одна мысль. Я знаю, что она там: сама положила, чтобы не думать о ней. Но сегодня я открываю этот скрипучий сундук и сталкиваюсь лицом к лицу с тем, во что я всегда верила: Бейли тоже такая. Беспокойство всю жизнь преследовало мою сестру, принуждало ее участвовать в забегах по пересеченной местности и менять личины на сцене. Я всегда считала, что именно поэтому она и хочет найти маму, и по этой же причине я не хотела, чтобы это у нее получилось. Уверена, она не рассказывала мне о своих поисках потому, что я попыталась бы ее остановить. А то мама рассказала бы ей, как сбежать от нас.

Одного исследователя для семьи вполне достаточно.

Но теперь я могу искупить вину за эти мысли, если отыщу маму. Я вбиваю разные варианты, пробую разные поисковики. Но уже через час мне хочется вышвырнуть компьютер в окно. Ни к чему все это. Я добралась до последней страницы и уже стала сама придумывать комбинации со словами и символами из стихотворений Блейка. Бейли в своем блокноте явно использовала содержимое маминой коробки: «Оливер Твист», «Сиддхартха», «На дороге». До Блейка она добраться не успела. Я раскрыла книгу и печатаю сочетания вроде «Пейдж» и «тигр», «ядовитое дерево» и «дьявол». Потом пробую набрать фамилию Уокер и разные слова, связанные с кулинарией (повар, шеф, ресторан). Бабушка ведь говорила, что мама наверняка зарабатывает на жизнь готовкой. Все тщетно. Потратив на поиски еще час, я обращаюсь к Бейли-исследователю, говорю ей, что не сдалась, что мне просто нужна передышка, и спускаюсь вниз: вдруг кто-то еще не спит?

Биг сидит на крыльце. Расселся на диване, как король. Я втискиваюсь рядом.

– Невероятно. – Он тычет пальцем в мое колено. – И не помню, когда ты в последний раз так подсаживалась, чтобы поболтать вечерком. Я как раз думал, а не слодырничать ли мне завтра и не предложить моей нынешней дамочке пообедать в ресторане. Надоело принимать пищу на дереве. – Он подкручивает усы с подозрительной мечтательностью.

Ой-ой-ой.

– Помни, – предупреждаю я дядю, – тебе запрещается просить чьей-либо руки, пока ты не пробудешь с этим человеком вместе целый год. Таковы правила после твоего последнего развода. – Я протягиваю руку и для пущего эффекта дергаю его за усы. – Пятого развода.

– Хорошо, хорошо, – машет рукой он. – Но если бы ты знала, как я скучаю по предложениям руки и сердца! Нет ничего романтичнее в мире. Советую и тебе попробовать хоть разок, Ленни. Словно с парашютом прыгаешь.

Он звонко смеется. Я бы даже сказала, что хихикает, не будь в нем пятнадцати метров роста. Дядя всю жизнь нам с Бейли твердил о свадьбах. И, по правде говоря, пока Сара в шестом классе не стала возмущаться институтом брака, я и понятия не имела, что он подразумевает какое-то неравенство.

Я оглядываю пустой двор, откуда несколько часов назад от меня сбежал Джо. Возможно, навсегда. Думаю, надо ли говорить дяде, что Джо, скорее всего, не будет теперь к нам заходить, но у меня не хватает решимости. Он почти так же привязался к нему, как и я. Да и, в любом случае, у меня есть другая тема для разговора.

– Биг…

– Да?

– А ты веришь в этот беспокойный ген?

Он удивленно смотрит на меня:

– Ну, звучит это как полный бред, ты согласна?

Я вспоминаю, как недоверчиво отреагировал на мой рассказ Джо, о своих собственных сомнениях, о том, как никто не верит в эту теорию. Даже в этом городке, где свобода духа входит в круг основных семейных ценностей. Стоит мне рассказать кому-нибудь о том, что мама оставила нас, когда мне был год, и отправилась на поиски дорожных приключений, на меня смотрят так, будто хотят запереть меня в комнате с обитыми войлоком стенами. Но при всем этом предание семьи Уокер никогда не казалось мне таким уж абсурдным. Каждому, кто когда-либо читал романы, выходил на улицу или ступал на порог моего дома, известно, что люди – страшные чудаки. Особенно наша семейка, думаю я, бросая взгляд на Бига, который занимается бог знает чем, ежегодно женится, пытается воскресить мертвых жучков, курит больше травки, чем все одиннадцатиклассники, вместе взятые, и выглядит так, будто должен управлять волшебным королевством. И почему же его сестре не быть блаженной душой, которая жаждет приключений? Почему мама не может быть похожей на героев, которые уходили из дому? Их же так много. Люк Скайуокер, Гулливер, капитан Кирк, Дон Кихот, Одиссей. Ладно, мне они кажутся немного ненастоящими, но они так мифологичны, так полны магии. Чем-то напоминают моих любимых святых и персонажей книг, к которым я, возможно, привязываюсь слишком сильно.

– Не знаю, – честно отвечаю я. – А что, это правда бред?

Биг долго молчит и в задумчивости крутит усы.

– Да нет, это просто вопрос классификации. Понимаешь? – Я не понимаю, но не перебиваю его. – В каждой семье есть свои штуки, которые передаются через поколения. У нас это бродяжничество – кто уж знает почему? Могло быть и хуже: алкоголизм, депрессия или озлобленность. А наши бедолаги-родственники просто отправляются бродить по свету…

– Мне кажется, у Бейли тоже это было, Биг. – Слова просто вывалились у меня изо рта, и я не успела их поймать. И становится понятно, насколько крепко я верю в этот ген. – Я всегда так думала.

– Бейли? – хмурится дядя. – Да нет, непохоже. Никогда не видел, чтобы кто-нибудь так радовался, получив отказ из Нью-Йоркского университета.

– Радовался? – Нет, вот это уж точно полный бред. – Ты что, шутишь? Она всю жизнь мечтала о Джульярде! Она т-а-а-ак старательно готовилась! Это была ее мечта!

Биг изучает мое пылающее лицо, а потом мягко возражает:

– И чья же мечта это была, Ленни? – Он складывает руки, будто играет на невидимом кларнете. – Потому что если уж кто-то та-а-ак старательно и готовился в этом доме, то это была ты.

О боже.

В моей голове звучит пронзительный голос Маргарет:

– Ты играешь восхитительно. Поработай над нервами, Ленни, и иди в Джульярд.

А я вместо этого бросила играть.

Сама запихала себя в коробку и сижу там, как чертик на пружинке.

– Иди-ка сюда. – Биг распахивает объятия, как крылья гигантской птицы, и смыкает их вокруг меня.

Я уютно устраиваюсь на его груди и стараюсь не думать о том, какой ужас испытывала каждый раз, стоило Маргарет заикнуться о Джульярде, каждый раз, когда я представляла, как…

– Мечты меняются, – говорит Биг. – Думаю, мечта Бейли поменялась.

Да, я знаю, так бывает. Но чего я не знала, так это что мечты могут прятаться у человека внутри.

Он прижимает меня крепче, и я совсем исчезаю в его руках. Вдыхаю терпкий аромат травки, что насквозь пропитал его одежду. Он гладит меня по волосам своей громадной лапищей. Я уже и забыла, как утешает присутствие дяди Бига, этой огромной печки. Я украдкой смотрю ему в лицо. По его щеке бежит слеза.

Через несколько минут он заговаривает снова:

– У Бейли, как и у многих, было шило в попе. Но мне кажется, что больше она все-таки была похожа на меня. Ну или на тебя в последнее время, раз уж об этом зашла речь. Рабыня любви. – Он улыбается так, словно только что принял меня в тайное общество. – Может, дело в этих проклятых розах; в них я как раз верю целиком и полностью. На сердце они влияют просто убийственно, клянусь тебе. Мы – словно лабораторные крысы, что целый сезон вдыхают их запах…

Он в задумчивости закручивает усы, видимо, позабыв, о чем говорил. Я терпеливо жду: он ведь под кайфом. Между нами то и дело проплывает аромат роз. Я вдыхаю его, думая о Джо. Я твердо знаю, что вовсе не розы вдохнули любовь в мое сердце, а сам этот мальчик, этот волшебный мальчик. Как я могла?

Где-то вдалеке кричит сова: пустой, одинокий крик, и мне тоже становится пусто и одиноко.

Биг как ни в чем не бывало возобновляет свои речи:

– Нет, не Бейли…

– Что ты имеешь в виду? – Я выпрямляюсь.

Он прекращает крутить ус; лицо его становится серьезнее.

– Когда мы были детьми, бабуля была совсем другой. Если у кого-то и есть беспокойный ген, то это у нее.

– Но бабуля ведь и за пределы нашего квартала редко выходит, – возражаю я, ничего не понимая.

Он усмехается:

– Знаю, знаю. Получается, я все-таки верю в этот ген: мне всегда казалось, что он был у моей матушки. Мне казалось, она каким-то образом запихнула его поглубже. Запиралась в своей мастерской и целыми неделями выплескивала жажду странствий на свои холсты.

– Ну а почему же тогда моя мама не поступила так же? – Я пытаюсь говорить тише, но на самом деле на меня накатывает ярость. – Почему ей так понадобилось сбегать, когда бабуле хватило переключиться на картины?

– Не знаю, дорогуша. Может, у Пейдж случай более запущенный.

– Случай чего?

– Не знаю! – По его голосу я слышу, что он так же растерян и сбит с толку, как и я. – Что там может заставить женщину оставить двух маленьких детей, брата и мать и не возвращаться целых шестнадцать лет. Вот то самое! Мы называем это жаждой странствий, но не каждая семья способна на такую снисходительность.

– И как же бы это назвали в других семьях? – спрашиваю я. Дядя никогда не делился своими размышлениями о маме. Может, от меня скрывают, что она просто сумасшедшая? Может, она и правда спрыгнула со своего дерева?

– Ленни, это совершенно не важно, как бы это назвали в других семьях. Это наша история, и мы вправе рассказывать ее так, как считаем нужным.

Это наша история, говорит он своим библейским голосом, и задевают меня эти слова тоже с библейской глубиной. Казалось бы, я столько читаю, что сама должна была додуматься. Но не додумалась. Никогда не рассматривала жизнь с этой стороны – как историю. Да, мне всегда казалось, что я нахожусь внутри какого-то сюжета, но автором я себя не считала, и права слова у меня тоже не было.

Но ты можешь рассказывать свою историю так, как сам захочешь, черт побери.

Это твое соло.

(Написано на странице, вырванной из «Грозового перевала» и нанизанной на ветку в лесу)

(Написано на оборотной стороне рекламного проспекта, валяющегося на тротуаре Главной улицы)

(Найдено под скамейкой, у ресторанчика Марии, написанным поверх объявлений о найме в кловерской газете)

(Написано на одноразовом стаканчике, найденном у старой сосновой рощи)

(Написано на листке бумаги, найденном под большой ивой)

(Написано на обертке от конфеты, валяющейся на тропинке к реке Рейни)

Я мчусь по коридору, выбегаю за дверь и перепрыгиваю через все четыре ступеньки крыльца. Мне хочется скрыться в лесу, свернуть с дороги, найти место, где меня не найдут, усесться под старым узловатым дубом и заплакать. Плакать и плакать, пока земля во всем лесу не превратится в болото. Именно это я и собираюсь сделать, но, выйдя на дорогу, понимаю, что просто не могу. Не могу убежать от бабули, особенно после всего, что она только что сказала. Потому что знаю, что она права. С тех пор как Бейли умерла, они с Битом превратились для меня в шум на заднем плане. Я совсем не думала, как приходится им самим. Сделала Тоби своим союзником по горю, словно у нас двоих было исключительное право горевать, исключительное право на саму Бейли. Я думаю обо всех тех случаях, когда бабушка маячила у двери Убежища, пытаясь поговорить со мной о сестре, упрашивая меня спуститься и выпить с ней чаю, и как я каждый раз думала, что она просто пытается меня утешить. Я и не догадывалась, что ей самой надо было с кем-то пообщаться, что ей была нужна я.

Как я была так глуха к ее чувствам? К чувствам Джо? И всех остальных.

Я глубоко вздыхаю, разворачиваюсь и иду обратно на кухню. Я не могу ничего исправить в случае с Джо, но с бабушкой я могу хотя бы попытаться. Я застаю ее все на том же стуле у стола. Встаю напротив, кладу руки на стол и жду, пока она посмотрит на меня. Все окна закрыты, и кухонная духота отдает какой-то гнилью.

– Прости, – говорю я. – Пожалуйста, прости меня.

Она молча кивает, продолжая смотреть на свои руки. Мне приходит в голову, что за последние пару месяцев я подвела, расстроила или предала всех, кого люблю: бабулю, Бейли, Джо, Тоби, Сару, даже дядю Бига. Как это мне удалось? До того как умерла Бейли, я никого не разочаровывала. Может, это Бейли следила, чтобы у меня и остальных все было хорошо? Или от меня просто раньше ничего и не ждали? А может, я раньше ничего не делала и не хотела и мне не приходилось иметь дела с последствиями своих беспорядочных действий? Или я стала погруженной в себя эгоисткой? Или все вышеперечисленное разом?

Я смотрю на чахлый цветок-Ленни на столешнице и понимаю, что это вовсе не я. Это – тот, кем я была раньше, и именно поэтому растение умирает. Это – та я, которая исчезла.

– Я не знаю, кто я такая, – произношу я и сажусь за стол. – Я больше не могу быть той, кем была с Бейли, потому что она умерла. А та, кем я становлюсь, какая-то нелепая дура.

Бабуля со мной не спорит. Она все еще злится. Рост ее уменьшился с четырех метров до нормального, но она по-прежнему сердита на меня.

– Давай на следующей неделе съездим в город, пообедаем вместе, проведем весь день вдвоем? – добавляю я, чувствуя себя такой жалкой. Будто можно загладить несколько месяцев безразличия при помощи одного-единственного обеда!

Она кивает, явно думая о чем-то другом.

– Просто чтобы ты знала. Я тоже не понимаю, кем стала после ее смерти.

– Правда? – Бабушка качает головой.

– Да, совсем не понимаю.

– Каждый день, когда вы с Бигом расходитесь, я часами стою перед холстом и думаю о том, как ненавижу зеленый цвет. Каждый его оттенок вызывает у меня отвращение, расстраивает или разбивает на части сердце.

Меня заполняет грусть. Я представляю, как ее зеленые дамы соскальзывают с полотен и исчезают за дверью.

Бабуля закрывает глаза. Она сложила руки на столе. Я накрываю ее ладони своими, и она быстро сжимает мне пальцы.

– Это так ужасно, – шепчет бабушка.

– Да, – отвечаю я.

Сквозь окно сочится полуденный свет. Длинные черные тени делают кухню похожей на шкуру зебры. Бабуля кажется старой и усталой, и мне становится очень грустно. Мы с Бейли и дядей Бигом были ее жизнью – мы и еще несколько поколений цветов и уйма зеленых картин.

– Ты знаешь, что еще сводит меня с ума? – продолжает она. – Все талдычат, что я ношу Бейли в своем сердце. И мне хочется заорать: Я не хочу носить ее в сердце! Я хочу, чтобы она сидела на кухне со мной и Ленни. Чтобы они с Тоби водили своего ребенка на речку. Я хочу, чтобы она была Джульеттой и леди Макбет, глупые, глупые вы люди. Зачем Бейли запираться в моем сердце? Или в чьем-нибудь еще? – Бабушка стучит кулаком по столу.

Я сжимаю ее руку и киваю: да. Это огромное, пульсирующее, злое да идет от нее ко мне. Я смотрю на наши руки и краем глаза замечаю «Грозовой перевал»: лежит себе на столе, немая, беспомощная, отвратительная книжка. Я думаю, сколько в ней заперто потерянных жизней, ненужной любви.

– Бабуль, а давай…

– Давай? Что давай?

Я беру книгу в одну руку и ножницы в другую и протягиваю ей:

– Давай искромсай ее на мелкие кусочки.

Мои пальцы скользят в кольца ножниц, как и утром, но страха на этот раз я не чувствую. Только дикое, пульсирующее, злобное да пробегает у меня по венам. Я надрезаю книгу, которая была вся исписана моей рукой, книгу, которая вся в пометках, загнутых уголках, с засаленным корешком, потрепанная от многих лет, проведенных со мной, многих лет с водами реки, светом солнца, песком на пляже, моими потными ладонями. Я засыпала и просыпалась с этой книгой. Я делаю еще один надрез, прорезаю линии сквозь толщу страниц, сквозь все эти крошечные слова, разрезаю на кусочки историю страстной и безнадежной любви. Кромсаю их жизни, их невозможное чувство, этот невыносимо трагичный хаос. Я нападаю на книгу, наслаждаясь скрипом лезвий и скрежетом металла о металл. Я режу Хитклиффа, бедного, измученного, озлобленного Хитклиффа, и глупую Кэти; я мщу ей за то, что она принимала неверные решения и шла на недопустимые уступки. И раз уж такое дело, попутно вгрызаюсь в ревность, злобу и осуждение Джо, в его хренову неспособность прощать. Я рассекаю его смехотворную категоричность, а потом достается и мне самой: моей двуличности, лживости, растерянности, неверным суждениям и оглушительному, бесконечному горю. Я режу и режу, кромсая все, что мешает нам с Джо наслаждаться нашей большой, прекрасной и великой любовью, пока мы живы.

Бабуля сидит, разинув рот и вытаращив глаза. Но затем на ее губах проступает слабая улыбка.

Она говорит:

– Ну а теперь дай и мне попробовать.

Бабушка берет ножницы и режет – сначала нерешительно, но затем дело поглощает ее целиком, как и меня несколько минут назад. Она рубит слова, которые взвиваются вокруг нас, словно кружочки конфетти.

Бабуля смеется:

– А вот это было неожиданно.

Мы обе тяжело дышим, устав от усилий, и ошарашенно улыбаемся.

– Все-таки у нас с тобой много общего, а? – спрашиваю я ее.

– Ох, Ленни, я так скучала по тебе. – Она сажает меня на колени, словно мне пять лет. Думаю, что я прощена. – Прости, что накричала на тебя, Горошинка. – Бабуля сжимает меня в теплых объятиях.

Я обнимаю ее в ответ.

– Мне заварить чаю? – предлагаю я.

– Да уж пожалуйста, нам о многом надо поговорить. Но все по порядку. Раз уж ты уничтожила мой сад, то я хочу знать, сработали ли цветы?

В моих ушах снова звенит: Я не могу быть с человеком, который поступил так со своей сестрой — и сердце у меня в груди сжимается так болезненно, что я едва могу дышать.

– Нет, бабуль. Все кончено.

Бабушка тихо говорит:

– Я видела, что случилось тем вечером.

Я совсем цепенею. Неловко соскользнув с ее коленей, иду налить в чайник воды. Я подозревала, что бабуля видела наш с Тоби поцелуй, но теперь, когда знаю это наверняка, мне становится стыдно до одури. Я не могу поднять на нее взгляд.

– Ленни? – Я не слышу осуждения в ее голосе, и мне становится немного легче. – Ленни, послушай…

Я медленно поворачиваюсь и смотрю ей в лицо.

Она машет рукой у лица, словно отгоняя муху:

– Не буду говорить, что не лишилась дара речи на минуту или две. – Она улыбается. – Но когда люди переживают горе, с ними случаются всякие странные штуки. Я вообще не понимаю, как мы еще на ногах стоим.

Поверить не могу, что бабушка не придала этому большого значения, что она оправдывает меня. От благодарности мне хочется пасть перед ней ниц. Очевидно, с Джо по этому вопросу она не советовалась, и по какой-то странной причине его слова уже не ранят меня так больно. Я набираюсь храбрости спросить:

– Как думаешь, она бы простила меня?

– Ох, Горошинка, она уже тебя простила. – Бабуля грозит мне пальцем. – А вот Джо – другое дело. Ему потребуется время.

– Лет тридцать.

– Охо-хо, бедный мальчик. Однако, Ленни Уокер, ну и красавчика же ты нашла. – Бабушка смотрит на меня лукавым взглядом. К ней вернулась ее привычная бойкость. – Да, Ленни, когда вам с Джо будет по сорок семь, мы закатим вам самую-самую волшебную свадьбу.

Она смеется.

И резко останавливается, заглянув мне в лицо. Я не хочу портить ей веселье и всеми мускулами лица стараюсь сдержать боль, но она проступает наружу.

– Ленни… – Бабушка обходит стол и подходит ко мне.

– Он ненавидит меня.

– Нет, – пылко говорит она. – Если я и видела когда-нибудь влюбленного мальчика, Горошинка, то это Джо Фонтейн.

(Написано на обратной стороне конверта, найденного по пути к лесной спальне)

Когда чай разлит по чашкам, окно открыто, а мы с бабушкой успокоились в лучах убывающего солнца, я говорю негромко:

– Я хочу поговорить с тобой кое о чем.

– Конечно, Горошинка, о чем угодно.

– Я хочу поговорить о маме.

Она вздыхает и откидывается на спинку стула:

– Знаю. – Бабушка складывает руки на груди, держа локти параллельно земле, словно убаюкивает себя. – Я была на чердаке. Ты поставила ящик на другую полку.

– Я совсем мало прочла… Прости меня.

– Нет, это мне надо просить прощения. Уже несколько месяцев я хочу поговорить с тобой о Пейдж, но…

– Я не давала тебе ни о чем со мной поговорить.

Она слегка кивает. Никогда не видела ее такой серьезной.

– Бейли не должна была умереть, ничего не узнав о своей маме, – произносит она.

Я опускаю взгляд. Бабушка права, а вот я была не права, когда думала, что Бейли не захотела бы знать все, что знаю я, как бы больно от этого ни было. Я копошусь пальцами в остатках «Грозового перевала» и жду, когда бабуля заговорит снова.

Голос ее звучит сдавленно, напряженно:

– Я думала, что защищаю вас, девочки. Но теперь мне кажется, что защищала я саму себя. Мне так трудно говорить о ней. Я убеждала себя, что чем больше вы будете знать, тем больнее вам будет. – Она придвигает к себе обрезки книги. – Поэтому я сосредоточилась на ее неуемном беспокойстве, чтобы вы не чувствовали, будто вас бросили. Не винили ее или, что еще хуже, себя. Я хотела, чтобы вы восхищались ею. Вот и все.

Вот и все? По мне пробегает жаркая волна. Бабушка протягивает мне руку, но я отдергиваю свою.

– Ты придумала историю, чтобы мы не чувствовали, что нас бросили, – говорю я. – Но ведь нас правда бросили, бабуль, и мы не знали почему. Я и сейчас ничего о ней не знаю, кроме этой безумной истории. – Мне хочется зачерпнуть пригоршню «Грозового перевала» и швырнуть ей в лицо. – Почему ты не сказала нам, что она сумасшедшая, если так и есть? Почему не сказала нам правду, какой бы она ни была? Разве так было бы не лучше?

Она хватает меня за запястье. Крепко – думаю, крепче, чем сама рассчитывала.

– Но ведь никогда нет только одной правды, Ленни, никогда! Я не рассказывала вам вымышленных историй. – Она пытается успокоиться, но я-то вижу, что бабушка вот-вот вдвое увеличится в размерах. – Да, это правда, что у Пейдж не все дома. Ну кто в здравом уме оставит двух маленьких дочек и не возвратится?

Теперь, когда я слушаю ее во все уши, она отпускает мое запястье. Бабушка окидывает кухню диким взглядом, словно ищет на стенах слова, которые могла бы сказать мне.

Через мгновение она продолжает:

– Ваша мама была не девушкой, а безответственным вихрем; и я уверена, что, став женщиной, она им и осталась. Но также правда, что она – не первый из ураганов, что пронесся в нашей семье, и не первая, кто вот так взял и исчез. Сильвия примчалась обратно в том желтом-вырви-глаз кадиллаке двадцать лет спустя. Двадцать лет! – Она стучит кулаком по столу, и клочки «Грозового перевала» подскакивают. – Да, наверное, у докторов нашлось бы какое-нибудь название для этого, какой-нибудь диагноз, но какая разница, как это назвать? Роза пахнет розой. И мы называем это беспокойным геном. Ну и что? Это такая же правда!

Она прихлебывает чай и обжигает язык.

– Ой! – вскрикивает бабушка (что совсем на нее непохоже) и машет ладонью у рта.

– А Биг считает, что у тебя тоже есть этот ген, – говорю я.

Я раскладываю на столе слова в новые предложения. Украдкой смотрю на бабулю: как она воспримет эту новость?

Она нахмурилась:

– Он так сказал?

Бабушка тоже перемешивает слова на столе. Я вижу, что она положила рядом «под этим добрым небом» и «истинного отшельника».

– Он думает, что ты подавляешь в себе эту черту.

Бабуля перестает перебирать слова. В ее лице появляется что-то совершенно нетипичное, что-то едва уловимое, пугливое. Она не хочет встречаться со мной взглядом, и я узнаю это чувство, потому что сама в последнее время с ним сильно сдружилась. Это стыд.

– Что такое, бабуль?

Она крепко сжимает побелевшие губы, будто пытаясь запечатать себе уста, чтобы ни одно слово не вырвалось наружу.

– Что такое?

Она встает и подходит к рабочему столу. Съежившись, смотрит в окно на царство пролетающих мимо облаков. А я смотрю на нее. И жду.

– Я пряталась в этой истории, Ленни. И заставила вас – тебя, Бейли и Бига – прятаться вместе со мной.

– Но ты только что сказала…

– Знаю. Но еще, видишь ли, винить во всем судьбу или гены чертовски просто. В сто раз проще, чем винить себя.

– Себя?

Она молча кивает и продолжает смотреть в окно.

У меня по спине ползет холодок.

– Бабушка?

Она отвернулась, и я не вижу выражения ее лица. Не знаю почему, но я боюсь ее сейчас, словно она вдруг скользнула в чью-то чужую кожу. Даже стоит она по-другому, как-то сгорбившись. Когда она наконец заговаривает, голос у нее становится слишком глубокий, слишком спокойный.

– Я так хорошо помню ту ночь… – начинает она и тут же замолкает, и мне хочется убежать с кухни, прочь от бабушки, которая погрузилась в транс и говорит не своим голосом. – Я помню, как было холодно, совсем не по сезону, и вся кухня утопала в сирени. Я повсюду расставила вазы, потому что знала, что она придет. – По бабушкиному голосу я слышу, что она улыбается, и немного успокаиваюсь. – На ней было длинное зеленое платье. Даже не платье, а этакий гигантский шарф, чудовищно неуместный наряд. В этом была вся Пейдж: носила с собой свою собственную погоду…

Я в первый раз слышу все это о своей матери, в первый раз слышу о чем-то настолько реальном: зеленое платье, цветы на кухне.

Но бабушкин голос снова меняется:

– Она тогда была так расстроена, все вышагивала по кухне, даже не вышагивала, а вздымалась, как волна, в этом своем огромном шарфе. Помню, что я подумала тогда, как она похожа на заблудившийся ветер, на шторм, запертый со мной на кухне. Мне казалось, распахни окно – и она улетит.

Бабушка поворачивается ко мне, словно внезапно вспомнив, что я еще тут.

– Терпение твоей мамы было на исходе – впрочем, большим его запасом она никогда и не отличалась. Она пришла ко мне на выходные, чтобы я могла вас повидать. По крайней мере, я тогда так думала, пока она не начала спрашивать, что я буду делать, если она уедет. «Уедешь? – удивилась я тогда. – Куда? Надолго?» И узнала, что она купила билет на самолет, бог знает куда, она так и не сообщила мне. Билет в один конец. Она сказала, что просто не может так больше, что в недостаточной мере чувствует себя матерью. Я ответила, что нормально она все чувствует и не может уехать, что она отвечает за вас. Я сказала ей, что придется ей собраться с духом, как всем остальным матерям на свете, что вы можете жить у меня, я помогу ей, что она не может просто сорваться с места и уехать в неизвестность, как некоторые другие из нашей сумасшедшей семейки. Я просто не позволю ей. Но она все настаивала. «Если я уеду, – спрашивала она раз за разом, – что ты будешь делать?» Я пыталась схватить ее за руки, привести в чувство, как делала, когда она была маленькой и ее надо было утихомирить, но она ускользала из моих рук, словно была соткана из воздуха. – Бабушка тяжело вздыхает. – К тому времени я сама уже сильно расстроилась. А ты знаешь, как я могу себя вести в дурном настроении. Я накричала на нее. Да, у меня тоже внутри тот еще ураган, Биг прав, а по молодости было и того хуже. – Она снова вздыхает. – Так что я не сдержалась. «А ты как думаешь, что я буду делать? – завопила я. – Они мои внучки, Пейдж, и если ты уйдешь, то лучше и не возвращайся. Ты умрешь для них, умрешь в их сердцах, да и в моем тоже. Умрешь для всех нас». Передаю тебе в точности мои позорные слова. А потом я на всю ночь заперлась в мастерской. А наутро… наутро она исчезла.

Я падаю обратно на стул, будто из меня вынули все кости. Бабуля стоит в другом конце комнаты, в плену теней.

– Я сказала вашей матери, чтобы она не возвращалась.

Она вернется, девочки.

Молитва. Не обещание.

– Прости меня, – шепчет бабушка еле слышно.

Ее слова пронеслись по мне грозовыми тучами и изменили весь горизонт. Я оглядываюсь на всех ее заключенных в рамы зеленых дам (на одной кухне их аж три). Женщины, застрявшие между здесь и там, и все они – Пейдж, все они – Пейдж в пенистом зеленом платье, теперь я точно это знаю. Я думаю о том, как бабушка сделала все возможное, чтобы мама не умерла в наших сердцах, чтобы мы не винили Пейдж Уокер за то, что она нас оставила. О том, как бабуля, неведомо для нас, взяла всю вину на себя.

Я вспомнила ужасные мысли, которые пришли мне в голову тогда, на ступенях, когда я подслушала ее извинения перед Полумамой. Я ведь тоже винила ее. Винила за то, что неподвластно даже всемогущей бабуле.

– Это не твоя вина, – говорю я с уверенностью в голосе, которой никогда у себя не слышала. – Ты ни в чем не виновата. Это она уехала. Она не вернулась. Это ее выбор, что бы ты ей ни сказала.

Бабушка вздыхает так, словно удерживала дыхание целых шестнадцать лет.

– Ох, Ленни, – плачет она. – Я думаю, ты только что открыла форточку вот тут. – Она показывает себе на грудь. – И выпустила ее.

Я встаю и подхожу к ней, впервые понимая, что она потеряла двух дочерей. Не знаю, откуда она берет силы вынести это. И понимаю кое-что еще: я не разделяю этого двойного горя. У меня-то есть мама: вот, я стою рядом с ней, вижу, как отпечатались на ее коже тяжелые годы, чувствую ее дыхание с ароматом чая. Интересно, а может, поиски Бейли тоже привели бы ее сюда, назад к бабуле? Надеюсь, что так. Я нежно кладу руку ей на плечо, удивляясь, как такая огромная любовь может поместиться в моем тщедушном теле.

– Нам с Бейли повезло, что у нас есть ты, – говорю я. – Мы вытянули счастливый билет.

Она закрывает глаза и через секунду уже сжимает меня в таких крепких объятиях, что у меня трещат кости.

– Нет, это у меня счастливый билет, – бормочет она мне в волосы. – А теперь довольно уже всего этого. Давай наконец выпьем наш чай.

Я иду обратно к столу. Мне внезапно становится ясно: жизнь – это полный бардак. Надо сказать Саре, что пора открывать новое философское направление – бардакизм вместо экзистенциализма (для тех, кто наслаждается бардаком, который царит в жизни). Потому что бабуля права: нет единой правды, а есть целый набор разных историй, которые все происходят одновременно. У нас в головах, у нас в сердцах, и все они сталкиваются и перемешиваются. Прекрасный, громкозвучный бардак. Как в тот день, когда мистер Джеймс повел нас в лес и, приветствуя головокружительную какофонию инструментов, играющих каждый свою мелодию, воскликнул в ликовании: «Вот оно! Вот оно!»

Я смотрю на груду слов, которые были раньше моей любимой книгой. Мне хочется сложить историю заново, чтобы Кэти и Хитклифф смогли принять другие решения, перестали стоять на пути собственного счастья и, последовав за своими яростными, пылающими сердцами, оказались в объятиях друг друга. Но я не могу. Я иду к раковине, достаю мусорное ведро и сметаю в него Кэти, Хитклиффа и всю их несчастную родню.

Ферма семьи Шоу возвышается над Кловером. Огромная территория перекатывается волнами золотистой зелени с самого холма до границ города. Я вхожу в железные ворота и направляюсь к конюшням. Тоби там: разговаривает с прекрасной черной кобылкой, снимая с нее седло.

– Не хотела тебя отвлекать, – говорю я и подхожу к нему.

Он оборачивается:

– Ленни! Ого!

Мы улыбаемся друг другу как полоумные. Я думала, что странно будет встретиться с ним теперь, но похоже, что мы оба в восторге. Я смущаюсь и начинаю гладить теплую влажную шерстку лошади. От ее крупа поднимается пар.

Тоби слегка хлопает меня поводьями по запястью:

– Я скучал по тебе.

– И я по тебе.

Я с облегчением замечаю, что внутренности у меня не сжимаются, даже сейчас, когда мы пристально смотрим друг другу в глаза. Ни единого спазма. Что, заклятие спало? Лошадь фыркает. Отличный комментарий, Черная красавица.

– Хочешь покататься? – спрашивает он. – Можем поехать на холм, я только оттуда. Видел целое стадо лосей.

– Слушай, Тоби… Честно говоря, я хотела сходить с тобой к Бейли.

– Хорошо, – отвечает он, не задумываясь, словно я предложила купить мороженого. Странно.

Я обещала себе, что больше не пойду на кладбище. Никто не говорит о разлагающейся плоти, червях и скелетах, но разве можно об этом всем не думать? Я делала все, что в моих силах, чтобы не задумываться о таких вещах. Разумеется, держаться подальше от кладбища было в моих интересах. Но прошлой ночью я, как обычно, перебирала вещи в шкафу Бейли и вдруг поняла: ей бы не хотелось, чтобы я всю оставшуюся жизнь цеплялась за волосы на ее расческе или за груды грязного белья, которые я отказываюсь стирать. Наверное, она бы подумала, что это ничем не лучше свадебного платья леди Хэвишем. Я представила, как она сидит на холме Кловерского кладбища, окруженная, словно свитой, старыми дубами, елями и соснами. И я подумала, что время пришло.

До кладбища можно дойти пешком, но, когда Тоби заканчивает работу, мы садимся в его грузовик. Он вставляет ключ зажигания, но не поворачивает его. Смотрит в лобовое стекло на золотистые луга, настукивая пальцами по рулю. Видно, что он собирается что-то сказать. Я прижимаюсь лбом к боковому стеклу и смотрю в поля. Как, должно быть, одиноко живется ему здесь! Через минуту я слышу его низкий убаюкивающий голос:

– Всегда жалел, что у меня нет брата или сестры. Завидовал вам. Вы были так близки. – Он крепче сжимает руль и смотрит перед собой. – Не мог дождаться, когда женюсь на Бейли, когда у нас появится этот ребенок… Хотел стать частью вашей семьи. Прозвучит абсурдно, но я думал, что помогу тебе справиться с этим. Собирался. Я знал, что Бейли бы порадовалась… – Он трясет головой. – И конечно, облажался. Я просто… не знаю. Ты понимала меня… Единственная из всех. И я чувствовал, что ты так близка мне, слишком близка. У меня в голове все смешалось.

– Но ты правда помог, – перебиваю я. – Ты был единственным, кто вообще смог до меня достучаться. И я тоже чувствовала эту близость, хоть и не понимала ее. Не знаю, что бы я делала без тебя.

Он поворачивается ко мне:

– Правда?

– Правда, Тоби.

Он улыбается своей самой доброй улыбкой и щурится:

– Ну что ж, теперь я вполне уверен, что смогу не лапать тебя. Если ты снова не напялишь то платье, разумеется. – Он вскидывает брови, выразительно смотрит на меня и смеется легким, беззаботным смехом. – Может, мы сможем иногда проводить время вместе… А то, если я продолжу отказывать бабуле, когда она приглашает меня на ужин, скоро она вышлет за мной наряд полиции.

– Ты что, только что дважды пошутил?

– Ну, я все-таки не совсем безнадежный чурбан, знаешь ли.

– Наверное, нет. Ведь должна же быть какая-то причина, по которой моя сестра хотела провести с тобой всю жизнь!

И вот так запросто все встает на свои места.

– Ну что, взбодримся поездкой на кладбище?

– Три шутки. Поверить не могу!

Впрочем, Тоби наверняка исчерпал годовой запас шуток. Дальше мы едем в тишине. Нервно звенящей тишине. Во всяком случае, для меня она звенит: я ужасно переживаю. Сама не знаю почему. Не знаю, чего я так боюсь. Пытаюсь убедить себя, что это всего лишь клочок земли с роскошными статными деревьями и видом на водопады. Всего лишь место, где тело моей прекрасной сестры лежит в ящике и разлагается в своем черном сексуальном платье и сандалиях. Ох! Нет, я просто не могу. Все, о чем я не позволяла себе думать, наводняет мой мозг. Легкие, в которых не осталось воздуха. Помада на ее неподвижных губах. Серебряный браслет – подарок Тоби – на запястье, где не нащупаешь пульс. Пирсинг в пупке. Волосы и ногти, растущие во тьме. Ее тело, в котором больше нет мыслей. Больше нет времени. Больше нет жизни. Нависающие над ней полтора метра земли. Я вспоминаю о том, как на кухне зазвонил телефон, о том, с каким глухим стуком бабушка упала на пол, о том, каким нечеловеческим голосом она завопила – и крик этот проник в нашу комнату.

Я смотрю на Тоби. Он, судя по виду, совсем не волнуется. Меня осеняет:

– Ты уже приходил туда?

– Конечно. Почти каждый день.

– Правда?

Теперь и до него доходит; он поворачивается ко мне:

– А ты что, нет?

– Нет. – Я смотрю в окно. Я ужасная сестра. Хорошие сестры приходят на кладбище несмотря на любые мрачные мысли.

– Бабуля приходит, – говорит он. – Она посадила там несколько розовых кустов и кое-какие цветы. В администрации ей сказали, что все это надо убрать, но каждый раз, когда они выкорчевывали ее растения, она сажала еще больше. И они сдались.

Поверить не могу, что все ходят на могилу Бейли. Все, кроме меня. И от этого я чувствую себя брошенной.

– А Биг?

– Я часто нахожу там окурки от его косяков. Мы пару раз посидели у ее могилы вместе.

Он изучает мое лицо целую вечность.

– Не волнуйся, Ленни. Будет проще, чем ты думаешь. Я в первый раз тоже ужасно боялся.

Мне приходит в голову одна мысль.

– Тоби, – нерешительно говорю я, собираясь с духом. – Ты, наверное, привык быть единственным ребенком… – Голос у меня слегка дрожит. – Но для меня это в новинку. – Я выглядываю в окно. – Может, мы…

Я слишком смутилась и не могу закончить фразу, но он знает, что я хотела сказать. Заезжая на крошечную парковку, Тоби произносит:

– Всегда мечтал о сестре.

– Отлично.

Я чувствую невероятное облегчение. Нагибаюсь через сиденье и чмокаю его в щеку самым несексуальным образом.

– Ну давай, Тоби. Пойдем попросим у нее прощения.

(Написано на листке бумаге, найденном в стопке книг, секция Б, Кловерская общественная библиотека)

У меня есть план. Я напишу Джо стихотворение. Но сначала – главное.

Я захожу в музыкальную комнату. Рейчел уже там. Распаковывает свой кларнет. Ну вот, время пришло. У меня так вспотели ладони, что я боюсь выронить футляр. Я пересекаю комнату и встаю рядом с Рейчел.

– О, да это же Джон Леннон, – говорит она, не поднимая головы.

Ну и нахальство: тыкать мне в лицо прозвищем, которое дал мне Джо! Ну, тем лучше. От ярости я становлюсь спокойнее.

– Я буду пробоваться на первого кларнетиста, – заявляю я, и мой мозг аплодирует мне стоя.

Никогда еще собственные слова не приносили мне такой радости. Даже если Рейчел их и не расслышала. Она все еще занята сборкой инструмента, будто звонок не звенел, будто не было знака начинать.

Я уже собираюсь повторить, но она говорит:

– Ленни, успокойся. – Она так произносит мое имя, словно выплевывает его на пол. – Он совсем зациклился на тебе. Кто бы мне объяснил – почему?

Разве может быть минута прекраснее этой?

– Он тут ни при чем, – объясняю я, пытаясь сохранять невозмутимость. И я совершенно не лгу. Но и она тут тоже ни при чем, хотя об этом я умалчиваю. Дело только во мне и моем кларнете.

– Ну да, конечно. Ты увидела нас вместе и решила отомстить.

– Нет. – Меня изумляет решимость в собственном голосе. – Я хочу играть соло, Рейчел.

Она ставит кларнет на подставку и смотрит на меня.

Я продолжаю:

– И я опять буду заниматься с Маргарет. – Это я решила по пути на репетицию. Теперь Рейчел не отрывает от меня шокированного взгляда. – И я собираюсь на государственный конкурс.

А вот это новость и для меня тоже.

Мы таращимся друг на друга. Мне интересно, а вдруг она с самого начала знала, что я тогда нарочно завалила прослушивание. Может, поэтому она так отвратительно вела себя со мной? Думала, запугает меня и я не осмелюсь бросить ей вызов. Может, Рейчел считает, что это единственный способ сохранить за собой место?

Она кусает губы:

– А может, поделим сольные партии пополам? Тогда ты сможешь…

Я качаю головой. Мне ее почти жаль. Почти.

– Давай дождемся сентября, – говорю я. – А там победит сильнейший.

Покидая музыкальную комнату, я не только держу задницу по ветру, я и сама словно несусь на крыльях ветра прочь из школы и домой через лес – писать стихотворение для Джо. Рядом со мной – шаг в шаг, дыхание в дыхание – бежит невыносимое осознание, что у меня есть будущее, а у Бейли нет.

И тут я понимаю.

Бейли будет умирать столько же, сколько я буду жить. Горе живет вечно. Оно не уходит, а становится частью тебя, шаг за шагом, вдох за вдохом. Я никогда не перестану горевать о Бейли, потому что никогда не перестану ее любить.

Так уж устроена жизнь. Любовь и скорбь неразделимы, нельзя испытать одно без другого. Все, что я могу, – это любить ее и любить мир и подражать ей, проживая свою жизнь отважно, радостно и вдохновенно.

Не думая, я сворачиваю на тропу, что ведет к лесной спальне. Вокруг меня лес взрывается от красоты. Солнечный свет льется водопадом сквозь деревья, и усыпанная иголками земля светится, точно драгоценное ожерелье. Кусты рододендрона скользят мимо меня, словно дамы в роскошных платьях. Мне хочется обнять все, что меня окружает.

Дойдя до лесной спальни, я прыгаю на кровать и устраиваюсь поудобнее. На сей раз я не буду спешить со стихотворением, оно не будет похоже на все прочие, что я набрасывала на бегу и расшвыривала вокруг. Я достаю из кармана ручку, вынимаю из сумки пустой нотный лист и начинаю писать.

Я рассказываю ему все. Все, что он значит для меня, все, что я чувствую рядом с ним и не чувствовала никогда раньше, все, что я слышу в его музыке. Я хочу, чтобы он доверял мне, поэтому полностью обнажаю свою душу. Я говорю, что принадлежу ему целиком, что отдала ему свое сердце и дороги назад нет, даже если он никогда меня не простит.

В конце концов, это моя история, и мне решать, как ее рассказывать.

Закончив, я соскальзываю с кровати и замечаю синий медиатор на белизне одеяла. Получается, я просидела на нем весь день. Я подбираю медиатор и сразу понимаю, что его тут забыл Джо. Наверное, приходил сюда играть. Хороший знак. Пожалуй, лучше будет оставить стихотворение здесь, а не пихать его тайком в почтовый ящик Фонтейнов, как я планировала сначала. Я складываю листок, подписываю именем Джо и кладу на кровать, прижав камнем, чтобы бумагу не унесло ветром. Свою находку я тоже кладу под камень.

По дороге домой я думаю о том, что впервые со смерти Бейли написала стихи кому-то еще.

Паника не дает мне спать. Где были мои мозги? Все представляю, как Джо читает мое смехотворное стихотворение своим братьям или – и того хуже! – Рейчел, и все они смеются над бедной влюбленной Ленни, которая знает о любви только из романа Эмили Бронте. Я сказала ему: Я принадлежу тебе. Я сказала ему: Мое сердце отдано тебе навеки. Я сказала ему: Я слышу душу в твоей музыке. Мне хочется спрыгнуть с крыши. Кто такое пишет в двадцать первом веке? Да никто!

Как так получается, что идея, которая кажется такой гениальной в один день, оказывается полным бредом на следующий?

Только начинает рассветать, как я натягиваю свитер поверх пижамы, надеваю кроссовки и бегу в первых лучах к лесной спальне, чтобы забрать записку. Но она исчезла. Я убеждаю себя, что ее, как и все остальные стихи, унес ветер. Вряд ли Джо успел наведаться туда с тех пор, как я ушла, правда? Конечно, вряд ли.

Пока я занимаюсь лазаньей, Сара помогает мне справиться с чувством самоуничижения:

– Конечно, ты станешь первым кларнетом, Ленни! Точно! – Она никак не может угомониться.

– Посмотрим.

– Тебе это поможет поступить в консерваторию. Или даже в Джульярд.

Я делаю глубокий вдох. Каждый раз, когда Маргарет заговаривала о Джульярде, я чувствовала себя самозванкой, предательницей, которая планирует украсть мечту собственной сестры (особенно когда Бейли получила письмо с отказом). Мне никогда не приходило в голову, что я тоже могу мечтать. Почему я вообще не осмеливалась мечтать?

– Я бы очень хотела пойти учиться в Джульярд, – сообщаю я Саре. Ну вот. Наконец. – Но любая хорошая консерватория тоже сойдет.

Мне просто хочется изучать музыку, узнавать, как может звучать жизнь.

– Мы можем пойти туда вместе, – предлагает Сара, и не успеваю я нарезать куски моцареллы, как она машинально сует их в рот. Я шлепаю ее по руке. Она продолжает: – Снимем вместе квартиру в Нью-Йорке… – Мне кажется, Сара при мысли об этом готова от восторга улететь в открытый космос. Сама я, правда, безнадежно думаю: «А как же Джо?» – Или еще есть колледж Беркли в Бостоне, – продолжает она, вытаращив синие глаза. – Не забывай про Беркли. В любом случае, мы сможем рассекать на «тоске», ездить повсюду. Потусить в Гранд-Каньоне или в Новом Орлеане, а может…

– О-о-х, – тяжело вздыхаю я.

– Пожалуйста, скажи мне, что это не из-за стихотворения. Я думала, что хотя бы божественные Джульярд и Беркли тебя отвлекут. Ну и дела. Очешуеть можно.

– Ты не представляешь, до чего оно тупорылое.

– Какое очаровательное определение, Ленни. – Сара листает забытый кем-то у прилавка журнал.

– Просто тупым назвать это стихотворение недостаточно, Сара, – бормочу я. – Представь, я сказала, что принадлежу ему.

– Вот что случается, когда перечитываешь «Грозовой перевал» восемнадцать раз.

– Двадцать три.

Я раскладываю на столе слой за слоем: соус, лист лазаньи, я принадлежу тебе, сыр, соус, мое сердце отдано тебе, лист лазаньи, сыр, я слышу душу в твоей музыке, сыр, сыр, СЫР…

Она улыбается мне:

– Ты знаешь, а может, это и неплохо. Он ведь тоже.

– Что тоже?

– Ну… Такой же, как ты.

(Написано на оборотной стороне какого-то документа, найденного на парковке Кловерской школы)

Я убеждаю себя, что очень глупо идти обратно до самой лесной спальни, что его точно там нет, что он не станет доверять мне лишь потому, что я сумела соединить в стихах нью-эйдж с Викторианской эпохой, что он точно меня ненавидит, а теперь еще и считает тупорылой.

Но, естественно, я пришла. А он нет. Я валюсь на кровать. Смотрю на клочки синего неба среди деревьев и, согласно заведенному распорядку, опять думаю о Джо. Я столького о нем не знаю! Я не знаю, верит ли он в Бога, любит ли макароны с сыром, кто он по гороскопу. На английском или французском видит он сны? И каково было бы… ох. Я перехожу от рейтинга R сразу к XXX и до смерти жалею, что Джо меня ненавидит, потому что мне бы хотелось с ним всего. Я устала от своей девственности. Будто все, кроме меня, посвящены в какую-то восхитительную тайну.

Я слышу странные звуки. Грустные, совершенно не лесные. Приподнимаюсь на локтях и кладу голову на ладони: так лучше слышно. Пытаюсь отделить звук от шороха листьев, шума реки и птичьего щебета. Звук ручейком струится между деревьями и с каждой минутой становится все громче, все ближе. Я слушаю, и постепенно приходит понимание. Ноты, чистые и безупречные, вьются, пробивая дорогу ко мне: это мелодия из дуэта Джо. Я закрываю глаза, надеясь, что это и правда кларнет, а не галлюцинации, порожденные моим больным влюбленным мозгом. Это точно не глюки: теперь я слышу шаги. Через пару минут музыка замирает, и шаги тоже.

Я боюсь открывать глаза, но все-таки открываю. Он стоит у кровати и смотрит прямо на меня: армия купидонов-ниндзя, которые прятались в листве, достают луки и дают залп. Стрелы летят в меня со всех сторон.

– Я догадывался, что ты можешь прийти сюда.

Я не понимаю, что написано у него на лице. Он нервничает? Злится? Его черты постоянно меняются, словно не зная, какую эмоцию отобразить.

– Я нашел твое стихотворение…

Я слышу, как кровь бурлит в моем теле, стучит в барабанные перепонки. Что он скажет? Я нашел твое стихотворение и, к сожалению, все равно не смогу тебя простить. Я нашел твое стихотворение и чувствую то же самое: мое сердце принадлежит тебе, Джон Леннон. Я нашел твое стихотворение и уже позвонил в психушку, сейчас достану смирительную рубашку из рюкзака. Странное дело. Никогда не видела Джо с рюкзаком.

Он кусает губы и стучит кларнетом по ноге. Точно нервничает. Плохой знак.

– Ленни, у меня все твои стихотворения.

О чем это он? Что он имеет в виду – все мои стихотворения? Он зажимает кларнет между ног и снимает рюкзак. Расстегивает молнию, делает глубокий вдох, достает коробку и протягивает мне:

– Ну, может, и не все, но вот эти.

Я снимаю крышку. Внутри лежат обрывки бумаги, салфетки, одноразовые стаканчики, и все они исписаны словами. Кусочки нас с Бейли, которые я выбросила, закопала или спрятала. Это невозможно.

– Но как? – спрашиваю я в замешательстве.

Мне неловко думать, что Джо прочел все содержимое коробки. Все эти глубоко личные моменты отчаяния. Это еще хуже, чем когда читают твой дневник (который ты думала, что сожгла!). Да и как он собрал все мои стихи? Следил за мной? Потрясающе! Я наконец влюбилась, и избранником моим оказался хренов маньяк.

Я смотрю ему в глаза. Он слегка ухмыляется, и я вижу едва уловимое хлоп. Хлоп. Хлоп.

– Знаю, что ты думаешь, – говорит он. – Что я какой-то стремный сталкер.

В точку.

Ситуация его явно забавляет.

– Это не так, Ленни. Это все совпадения. Сначала они сами попадались мне на глаза, а потом я стал искать. Просто не мог остановиться. Как сдвинувшийся пират в поисках клада. Помнишь тот первый день на дереве?

Я киваю. Но мысли мои заняты предметом еще более восхитительным, чем Джо в роли безумного преследователя: он больше не злится. Это из-за этих тупорылых стихов? Впрочем, неважно! Меня охватывает такая бешеная радость, что я уже не слушаю его объяснения. Он рассказывает, как мои стихи попали в его коробку из-под обуви, а не улетели на крыльях ветра на какую-нибудь свалку или в Долину Смерти.

Я пытаюсь вернуться к реальности и прислушаться. Он говорит:

– Помнишь, я сказал тебе на дереве, что видел тебя на Большом лугу? Что наблюдал, как ты пишешь что-то, а потом бросаешь на землю и уходишь. Но я не рассказал тебе, что потом, когда ты ушла, я отправился на луг и нашел обрывок бумаги между прутьями забора. Это было стихотворение про Бейли. Наверное, мне не следовало оставлять его себе. Я собирался вернуть его тебе тогда, на дереве – оно было у меня в кармане, – но потом подумал, что ты удивишься, что я его вообще взял. Поэтому и не стал говорить.

Он кусает губы. Я помню, что он сказал мне тогда, что видел, как я уронила что-то, но мне и в голову не приходило, что он пойдет искать это что-то и прочтет!

Он продолжает:

– Когда мы сидели на дереве, я увидел, что на ветках вырезаны какие-то слова, и подумал, что ты написала что-то еще. Но спросить не решился, поэтому вернулся в другой раз и записал все в блокнот.

Поверить не могу. Я присаживаюсь и роюсь в коробке, на сей раз более внимательно, и вижу заметки, написанные его странным маньяческим почерком. Наверное, переписывал мои слова со стен, сараев и других подходящих поверхностей. Я не понимаю, что я чувствую. Он знает обо мне все, меня словно вывернули наизнанку.

Лицо его замерло где-то между тревогой и предвкушением, но второе, кажется, побеждает. Он чуть не лопается от разрывающих его слов:

– Когда я пришел к вам в гости в первый раз, то увидел еще один листок. Он торчал из-под камня в бабулином саду, а потом еще стихи на подошве твоего ботинка, и в тот день, когда мы двигали мебель… Боже, твои слова словно кидались на меня, куда бы я ни шел! Я, похоже, сошел с ума, сам стал их искать… – Он трясет головой. – Продолжал, даже когда злился на тебя, как черт. Но самое странное в том, что я находил их еще до того, как мы познакомились. Сначала – всего пара строк на обертке от конфеты, которую я подобрал по пути к реке, – я и понятия не имел, кто написал их, пока не…

Он пристально смотрит на меня и стучит кларнетом по ноге. Похоже, опять разнервничался.

– Ну а теперь скажи что-нибудь. Все в порядке! Из-за твоих стихов я только влюбился в тебя еще сильнее. – Он улыбается, и на всей земле, где царит ночь, тьма сменяется ярким днем. – Ты что, даже quel dork не скажешь?

Я бы сказала уйму всего, если бы слова могли пробиться сквозь улыбку, которая неудержимо расплывается у меня на лице. И снова это его «я влюбился в тебя» заставляет меня забыть обо всем остальном, что он говорил.

Джо показывает на коробку:

– Они помогли мне. Я дурак, и, как ты могла заметить, мне сложно прощать людей. Я прочел их все: перечел много раз после того, как ты пришла ко мне тогда с розами. Пытался разобраться, что же случилось, почему ты была с ним. Мне кажется, теперь я понимаю. Не знаю… Пока я читал твои стихи, одно стихотворение за другим, я начал по-настоящему понимать, что ты чувствуешь, как это все ужасно… – Он сглатывает, опускает взгляд, ворошит ногой сосновые иглы. – И что он чувствует. Пожалуй, теперь я догадываюсь, как все произошло.

Как так случилось, что все это время я писала стихи для Джо, сама того не осознавая?

Он с улыбкой поднимает взгляд:

– А потом, вчера… – Джо швыряет кларнет на кровать. – Я обнаружил, что ты принадлежишь мне. – Он тычет в меня пальцем. – Ты моя, со всеми потрохами.

Я улыбаюсь:

– Издеваешься надо мной?

– Да, но это неважно, потому что и я весь твой. – Он взмахивает головой, и волосы падают ему на глаза. – Целиком и полностью.

Похоже, я сейчас умру.

Из моей груди вырывается стая безумно счастливых птиц и несется наружу. Я так рада, что он прочел мои стихи. Я хочу, чтобы он знал обо мне все, что можно знать. Я хочу, чтобы он познакомился с моей сестрой. И в каком-то смысле он с ней уже знаком. Теперь он знает про «до» столько же, сколько про «после».

Он садится на краешек кровати, поднимает палку и чертит ею что-то на земле, потом выбрасывает и смотрит в лес.

– Прости, – говорит он.

– Не проси прощения. Я рада…

Джо поворачивается ко мне лицом:

– Нет, это не про стихи. Прости за то, что я сказал в тот день про Бейли. Я уже прочел тогда все и знал, как тебя ранят мои слова…

Я прижимаю палец к его рту:

– Все хорошо.

Он берет мою руку, подносит к губам и целует. Я закрываю глаза, и меня охватывает дрожь. Мы так давно не касались друг друга. Он отпускает мою руку. Я открываю глаза. Он смотрит на меня вопросительно. Улыбается, но в улыбке еще столько хрупкости, столько боли, что они разъедают меня изнутри.

– Ты ведь больше не поступишь так со мной, правда? – спрашивает Джо.

– Никогда! – выпаливаю я. – Хочу быть с тобой вечно!

Ясно, урок усвоен дважды: можно садовыми ножницами разрезать викторианский роман на мелкие кусочки, но из девичьего сердца он не исчезнет никогда.

Он расплывается в улыбке:

– Ты еще безумнее, чем я.

Мы смотрим друг на друга один долгий миг, и в этот момент целуемся так страстно, как никогда раньше, хотя даже не касаемся друг друга.

Я провожу пальцами по его руке:

– Ничего не могу поделать. Я влюбилась по уши.

– И я тоже, – говорит он. – Впервые.

– Но я думала, что во Франции…

Джо качает головой:

– Нет. И рядом не стояло. – Он так нежно касается моей щеки, что я начинаю верить в Бога, Будду, Мухаммеда, Ганешу, святую Марию и всех остальных. – Для меня не существует никого, кроме тебя.

– Для меня тоже, – говорю я, и наши губы соприкасаются.

Он опускает меня на кровать, ложится на меня так, что его ноги оказываются на моих, бедра – на бедрах, живот – на животе. Я чувствую, как его вес придавливает меня, и запускаю пальцы в его курчавые шелковистые волосы.

– Я скучал по тебе, – бормочет он мне на ухо, шепчет, прижавшись губами к шее, к волосам, и я каждый раз отвечаю «я тоже», и мы опять целуемся. Как удивительно, что в этом непостоянном мире существуют такие правильные и настоящие вещи.

Позже, когда мы выныриваем, чтобы глотнуть кислорода, я хватаю коробку и перебираю обрывки бумаги. Их там много, но написала я еще больше. Я рада, что некоторые мои сочинения остались на свободе: лежат под камнями, в мусорках, написаны на стенах, на полях книг. Некоторые смыло дождем, иссушило солнце, унесло ветром; какие-то не найдутся никогда, какие-то – лишь через много лет.

– Так, а вчерашнее где? – спрашиваю я.

На меня внезапно опять накатило смущение, и я думаю, что могла бы уничтожить свое стихотворение для Джо, раз свою работу оно уже сделало.

– Здесь его нет. Оно принадлежит мне.

Ну и ладно.

Он лениво проводит рукой по моей шее и спускается ниже, на спину. Я чувствую себя камертоном: все мое тело вибрирует.

– Можешь не верить, – продолжает Джо, – но мне кажется, что розы сработали. На моих родителях. Они теперь просто оторваться друг от друга не могут. Отвратительно. Маркус с Фредом уже ходили в ваш сад ночью нарвать цветов, чтобы девчонки согласились с ними спать.

Да уж, бабуля будет в полном восторге. Хорошо, что она души не чает в Фонтейнах.

Я ставлю коробку на кровать и поворачиваюсь к Джо лицом:

– Я не думаю, что хоть одному из вас нужны бабушкины розы.

– Джон Леннон?

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Я касаюсь пальцем его губ и говорю:

– Я тоже хочу с тобой всего.

– О боже!

Он привлекает меня к себе, и мы целуемся так высоко в небе, что вряд ли когда-нибудь сможем вернуться на землю.

Если кто-нибудь спросит, где мы, попросите их посмотреть вверх.

(Записано в дневнике Ленни)