Пробил мой час.

Наконец-то в доме тишина. Энрико и Карузо, наши морские свинки, кажется, угомонились, сэр Уильям прикорнул на своей кошачьей лежанке, а мастер Джон куда-то отправился по своим делам.

Теперь я могу спокойно приступить к работе. Я задумал написать роман из своей жизни.

Конечно, как всякий мало-мальски приличный писатель, я задаю себе вопрос, а будет ли кому-нибудь вообще интересна моя история? И стоит ли она того, чтобы ее записывать?

Я полагаю, что да. Несомненно стоит. Если тебе суждено было родиться в клетке, провести детские годы в заточении, быть проданным, переходить из рук в руки, скитаться по чужим домам, жить в подполье, томиться в неволе, осуществить побег и в конце концов обрести свободу, то тебе есть о чем рассказать миру. Такую историю нарочно не придумаешь. Это надо пережить на собственной шкуре.

Естественно, у меня, как у всякого мало-мальски приличного писателя, есть компьютер. Мастер Джон сказал мне пароль, чтобы я мог пользоваться машиной. Очень мило с его стороны, но я бы обошелся и без его любезности. Потому что пароль я уже давным-давно раскусил. Я такие штуки щелкаю как орешки.

Орешки, впрочем, я тоже щелкаю. И семечки тоже, и мучных червей. Хотя нет, мучных червей не щелкают. Их просто глотают. Это такой деликатес, которым не так-то часто удается угоститься. Вот почему я невольно вспомнил о них. Уж очень мы их любим.

Пора, пожалуй, объяснить, кто это мы и кто это я.

Мы — это хомяки, а я — это хомяк.

Точнее, не хомяк, а хомяк золотой, по латыни Mesocricetus auratus. И попрошу не путать меня с пошлым хомяком полевым (Cricetus cricetus), который имеет с золотыми хомяками столько же общего, сколько компьютер с примитивными счетами. Мы, золотые хомяки, существа совершенно особенные. Но к этому я вернусь чуть позже.

Никто не упадет со стула от изумления, если я скажу, что родился в обыкновенной клетке. До недавнего времени считалось, что золотые хомяки живут только в неволе, поскольку на свободе они якобы не водятся (ошибочное мнение, замечу в скобках). Обыкновенно они рождаются в клетке, здесь проходит вся их хомячья жизнь, пока они не впадают в вечную спячку.

Я родился в зоомагазине. Моя прабабушка любила повторять, что мы должны быть благодарны нашему хомячьему богу за то, что он нам послал такую сладкую жизнь.

— Дети, — говорила прабабушка нам, малышам, — цените то, что у вас тут есть. Вы сыты, накормлены и живете в чистоте.

Сама прабабушка какое-то время жила в клетке, принадлежавшей одной противной девчонке. Эта девчонка, по рассказам прабабушки, была страшной распустехой и лентяйкой. Если быть точным, прабабушка говорила так:

— Она была грязной, как морская свинка, и ленивой, точно кастрированный кот. Кормила как придется и клетку никогда не чистила.

От этого ужаса прабабушка чуть не отошла в вечную спячку.

Мне бы хотелось воспользоваться случаем и объяснить тем, кто этого, быть может, не знает, что у нас, хомяков, есть три злейших напасти: во-первых, отсутствие корма, во-вторых, грязь и, в-третьих, отсутствие корма. Вот почему золотой хомяк никогда не оставит валяться мучного червяка, если только, конечно, он уже не подгнил. Кроме того, золотой хомяк никогда не устроит себе писательный угол (примечание для учителей биологии, если они не знают, что это такое: писательный угол — место, где хомяки отправляют естественные надобности), так вот, золотой хомяк никогда не устроит себе писательницу рядом с кормушкой. Другие животные, как известно, не такие щепетильные в этом отношении. Достаточно вспомнить в этой связи тех же морских свинок.

Нас было десять, когда мы появились на свет, и я был шестым по счету. О первых днях жизни мне нечего особо сообщить. Я ничего не видел и только мог вслепую протиснуться к молочным пипочкам, вокруг которых шла постоянная возня. Настоящая жизнь началась только тогда, когда у меня наконец открылись глаза. Хотя настоящей жизнью я это не назвал бы. Одни сплошные драки, потасовки, писк, визг и глупая суета. Я знаю, что по этому поводу скажет учитель биологии. Он скажет, что это, мол, «проверка сил в игровой форме». У нас это якобы заложено генетически. Может, и заложено, не знаю, но только мне это совершенно не нравится. Нет, вы не подумайте, что я не могу дать кому-нибудь в ухо. Еще как могу! И давал сколько угодно. Просто я этого не люблю. Я люблю думать. Вы не поверите — уже тогда, в нежном возрасте, я размышлял о том, отчего это золотые хомяки живут в неволе. Целыми днями я ломал себе голову, но, честно признаться, так и не нашел ответа на мучавший меня вопрос.

Так я и мучался, пока мне не пришла на помощь прабабушка.

Н-да… Вот тут-то и было бы самое время рассказать о Великой Хомячьей Саге. Но как писатель… Вам кажется, что хватил тут лишку? Ну, ладно. Как писатель, хотя и начинающий, я понимаю, что читателю надоело мое топтание на одном месте. Ему уже хочется действия. Так что придется мне отложить пока Сагу и перейти к истории о том, как я продал себя.

Незадолго до того, как я продался, наша прабабушка впала в вечную спячку. Сначала я подумал, что она просто разоспалась, со стариками такое бывает. Но потом, когда я увидел толстого продавца, подошедшего к нашей клетке, я понял, в чем дело. Я и пикнуть не успел, как он открыл дверцу и забрал прабабушку.

Я очень переживал. Остальные обитатели клетки не обратили на это ни малейшего внимания. Золотые хомяки, говорила прабабушка, по природе своей одиночки, у них не бывает привязанностей.

Мне ее очень не хватало. Только с ней я мог обсудить глобальные вопросы хомячества. Остальных моих соплеменников это нисколько не волновало. Моя попытка вовлечь в беседу кого-нибудь из них завершилась полным провалом.

— Делать нам, что ли, больше нечего? Лучше спортом пойти позаниматься! — вот что я услышал в ответ на мое предложение собрать дискуссионный клуб на тему «Хомяк: его прошлое и будущее».

Спортом они, видите ли, хотят заниматься! Еще и мне советы дают:

— Ты бы тоже подзанялся собой! Погонялся бы на колесе, толку больше было бы!

Представляете?! Это чтобы я вертелся, как последний дурак, в этом колесе, пока все мозги не растрясу? Нет уж, любезные. Это без меня. Тем более что колесо в клетке всего одно и перед ним всегда толпа народу. Вон как лезут без очереди, кусаются, ругаются…

На ученом языке это называется «отвоевывание территории». У нас наступил период боев за «свои участки», как сказал бы учитель биологии. Все это, конечно, замечательно, только у нас не было никаких «участков», у нас была одна-единственная клетка, в которой особо не разгуляешься. Слишком маленькая. Не для Рэмбо. Что, впрочем, и хорошо, иначе бы у нас тут было море трупов.

Жить в тесной клетке было несладко. Нас развелось так много, что уже невозможно было шагу шагнуть, не отдавив кому-нибудь хвост или нос. Оставалось только одно: сидеть на месте и не двигаться.

Настроение в обществе резко ухудшилось.

У меня, надо сказать, тоже.

Я напряженно думал о том, как выйти из создавшегося положения, и ничего толкового придумать не мог. Так жизнь мне преподнесла первый серьезный урок. Я понял, что такое тупик. «Что делать, что делать, что делать?» — стучало у меня в голове. Мысли ходили по кругу. И вот в один прекрасный день в центре этого круга образовалась одна отчетливая мысль — я больше так не могу. Уже через секунду я твердо решил: нужно бежать. Но как?

Надо продаться!

Вот оно! И как я раньше об этом не подумал? Наверное, это потому, что быть проданным в моем сознании связывалось с вечной спячкой. Если кого-нибудь продавали, он исчезал из клетки в неизвестном направлении точно так же, как если он впадал в вечную спячку и его уносил наш толстый продавец.

Итак, решение принято. Следующим хомяком, который пойдет на продажу, буду я. Но это легко сказать. А как это сделать? Тут нужно хорошенько подготовиться. Потому что мне было ясно — как только появится покупатель, мои милейшие коллеги поднимут страшную суету. До них уже тоже дошло, что, чем жить в такой тоске, лучше продаться. Все развлечение. Они будут пищать как резаные: «Меня! Возьми меня! Меня!» Начнут кувыркаться, гонять колесо, и все это только для того, чтобы обратить на себя внимание. И вот тут-то должен появиться хомяк, который будет отличаться от всех, потому что он… Потому что он — что? Вот в этом-то и загвоздка! Нужно четко продумать программу действий.

Помог мне телевизор, который был установлен у нас в магазине. Прежде я никогда не смотрел телевизор, он мне был ни к чему. Теперь же я вполне оценил то, как удобно хозяин расположил этот ящик. Из моей клетки мне все было прекрасно видно. Собственно, это был не телевизор, а видик, по которому целый день гоняли один и тот же дурацкий фильм «В мире животных». В основном сплошная дрянь: какие-то заторможенные рыбины с сонными физиономиями, расфуфыренные пестрые птицы, галдящие, как на базаре, горные козлы, тупо бодающие друг друга своими рогами, будто им делать больше нечего. Правда, там было и несколько сцен в зоопарке. Обезьяны в клетке. Очень любопытный материал, показывающий, как недалеко ушел человек от животных. А еще медведи. Настоящие артисты. Вон как они умудряются выклянчивать себе еду и не терять при этом собственного достоинства! Этот фрагмент фильма я посмотрел раз сто, внимательно изучая схему движений. Теперь я был готов. Я не сомневался — первый покупатель будет мой.

Но покупатель не шел. Прямо беда. Похоже, на рынке хомяков обозначился полный застой. Спрос на хомяков резко упал. Морские свинки уходили косяками, попугаи шли нарасхват, и даже черепахи и те уплывали в неизвестные дали, хотя совершенно непонятно, для чего людям эти странные существа. А когда я увидел, как уносят из магазина сиамскую кошку, о которой всем было известно, что хуже твари нет на свете, меня вообще чуть не хватил удар.

Несмотря на отчаянное положение, я не терял надежды. «Главное, терпение», — говорил я себе. После застоя всегда бывает взлет. Вероятность того, что вот-вот появится любитель хомяков, росла с каждым часом.

И представляете, я чуть не упустил своего счастья.

Дело было после обеда. В такое время мы, хомяки, не склонны ни к каким героическим подвигам. Я как раз притулился в уголке и закемарил. Очнулся я оттого, что в клетке началась возня. Все чего-то суетились, сновали туда-сюда, пищали, прыгали, вертели, как сумасшедшие, наше колесо. Едва открыв глаза, я понял. Вот оно. Свершилось! Неужели я все проспал?!

Толстый продавец стоял возле нашей клетки. Рядом с ним какой-то усатый дядька. Первым делом я как следует пукнул. Пространство вокруг меня сразу очистилось. Так, все идет строго по плану. Кажется, покупатель еще не сделал выбора. Пора приступать к основной программе. В этот момент продавец спросил покупателя:

— А сколько лет вашей девочке?

Я замер.

— Почти шесть, — ответил усатый.

«Маловата будет», — пронеслось у меня в голове.

— Самый подходящий возраст, — сказал толстяк.

— Знаете, мне бы хотелось воспитать у нее чувство ответственности, — пустился в объяснения усатый.

Только этого мне не хватало. Попасть к безответственной девице. Наверное, какая-нибудь распустеха вроде морской свинки. А если еще и ленивая, как кастрированный кот?!

— Понимаете, девочка часто бывает одна… — продолжал усатый.

Это уже лучше. Значит, есть шанс, что она будет за мной все-таки толком ухаживать.

— Конечно, если ребенок часто бывает один, хорошо, когда ему есть с кем поиграть, — вклинился толстяк.

Ужас. Будет меня таскать везде за собой. Что я ей — кукла?

— Ее зовут Софи, — сообщил дядька.

Ну, и какое имеет значение, как ее там зовут?!

— И представляете, — продолжал болтливый покупатель, — она только еще научилась читать и уже попросила у меня купить ей книжку о золотых хомяках.

«Все, сдаюсь», — решил я, услышав это.

Мои коллеги продолжали вовсю суетиться: они кувыркались, скакали, как блохи, и гроздями висели на колесе.

Я выдвинулся в центр клетки и встал на задние лапы. Так, теперь приосанимся, как медведи в зоопарке.

По телевизору я видел, как реагируют люди на этот простой трюк. Уж не знаю, почему им так это нравится. Может быть, медведь на задних лапах напоминает им маленького человечка? Впрочем, не важно. Я стоял как пень посреди клетки, выпучив глаза и приоткрыв рот. Я чувствовал себя выдающимся артистом, выступающим перед огромным залом. Я буквально слышал, как они восторгаются мной. Глазки-пуговки, ах как мило! И ротик открыл — чудеса! И усами шевелит — потрясающе! Ой, вон как мордочку свою намывает, ну прямо тяпа!

Результат не замедлил себя ждать.

— Вон тот, посередине, очень даже симпатичный! — сказал усач.

Ну, наконец-то.

— Только что-то он у вас какой-то вялый по сравнению с другими… — задумчиво продолжил он.

Это я-то вялый?! Я тут же подпрыгнул, а потом еще сделал в воздухе изящное сальто-мортале. Зря, что ли, я тренировался?!

Продавец рассмеялся:

— Ну, что вы, какой же он вялый. Он у нас самый шустрый хомяк.

Этот придурок сейчас все испортит. Зачем перехваливать?

Я же говорил! Вон как усач насторожился, смотрит подозрительно!

— Вы, похоже, просто хотите от него избавиться!

Все, хана! Так, пускаем в ход главный номер, над которым я так долго и упорно работал. Вряд ли есть на свете хоть один хомяк, который мог бы повторить этот этюд с таким изяществом. Я поднимаю правую лапу высоко-высоко и начинаю махать ею, стараясь, как медведи, не терять при этом достоинства.

Усатый рассмеялся:

— Ладно, беру.

То, что последовало затем, не поддается никакому описанию. Это был самый черный час в моей жизни. Хотя сначала все было как будто бы очень даже мило. Меня засунули в темный ящик, не слишком большой и не слишком маленький. Мы, хомяки, такие норки очень даже любим. Но потом, потом начался настоящий кошмар. Сначала ящик как-то странно бултыхался, но не очень сильно, вполне терпимо. Затем он вроде на секунду утихомирился. Я уже вздохнул с облегчением, но тут пошла такая трясучка, меня швыряло и болтало так, что я уже думал, костей не соберу. Теперь-то я знаю — это меня везли в машине, а тогда я не имел об этом ни малейшего представления. До меня доносилось какое-то мерзкое урчание, и мне казалось, что у меня все гудит внутри. Я чувствовал, что скоро умру от страха.

Через какое-то время, которое мне показалось целой вечностью, урчание прекратилось, а вместе с ним прекратилась и трясучка. Мой ящик плавно куда-то поплыл. Прошло еще немного времени, и мой летучий корабль приплыл наконец в какую-то тихую гавань.

— Софи! — послышался голос усатого. — Софи! Иди сюда, я тебе кое-что принес!

— Сейчас иду, папа!

Судя по всему, это голос моей будущей хозяйки. Хотя в настоящий момент меня никто не интересовал. Хозяйкин это голос, не хозяйкин — какая разница, если в голове один сплошной шурум-бурум!

— Вот, — послышался снова голос усатого. — Сама открой. Только осторожно…

— Ой, папочка! — воскликнула Софи, открыв крышку ящика.

В ящике сидел я. Точнее, не сидел, а лежал. Я лежал, точно раздавленный таракан, и подслеповато моргал глазами, как последняя летучая мышь.

— Золотой хомяк! — выдохнула девочка.

— Папочка! Как здорово! Какой он хорошенький!

Ладно, детка, не надо комплиментов. Я знаю, как я сейчас выгляжу.

— Мама! Мама! — закричала девочка. — Иди сюда! Посмотри, что папа мне принес!

Мои глаза все еще не привыкли к дневному свету, но постепенно я все-таки начал различать отдельные детали. Так, вот мой усач. А рядом с ним Софи. Выглядит неплохо.

Волосы светлые и пахнет подсолнуховыми семечками. Прямо пышет здоровьем.

Чего нельзя сказать в настоящий момент обо мне. Ох, как мне худо!

Так, а это что за новый персонаж? Волосы тоже светлые, как у Софи, только вот ростом эта тетечка повыше будет. И семечками от нее не пахнет. Пахнет скорее лавандой и шалфеем.

— Мамуля! Посмотри, какой у меня хомяк!

Мамуля наклонилась над ящиком, и я чуть не задохнулся от запаха шалфея.

— Хм, — выдавила она из себя. — Что-то он какой-то дохлый, ваш хомяк! Похоже, он болен.

Верно говоришь, мамуля. Здоровым меня сейчас точно не назовешь.

— Грегор, ты уверен, что тебя в очередной раз не облапошили?

— Уверен, — ответил усатый, которого зовут, как выяснилось, Грегор. — В магазине он производил очень даже бодрое впечатление.

— В магазине, может быть, тебе показывали здорового хомяка, а подсунули какого-то дохляка, — гнула свое мамуля. — Вы знаете, что я с самого начала была против того, чтобы заводить в доме животных. А уж тем более больных. Еще не хватало нам тут всем перезаразиться! Я считаю, что его немедленно нужно вернуть назад в магазин!

— Нет! Ну, мамочка! — закричала Софи.

— Ну почему сразу перезаразиться, Луиза?! — встал на мою защиту Грегор. — Хомяк как хомяк. Его просто растрясло в машине, вот и все. Отдохнет и будет опять как огурчик! В конце концов, не ему одному в машине становится плохо. Тебя тоже укачивает, между прочим!

Молодец, Грегор! Так ее!

— Это совсем другое дело! — ответила мамуля. — Одно дело больной хомяк, другое дело я. Хотя, как видно, хомяки вам дороже. Делайте как знаете. Но если к завтрашнему дню он у вас не оклемается, я требую, чтобы он был отправлен обратно в магазин.

— Ладно, поживем — увидим, — подвел черту Грегор.

Софи ничего не сказала. Она осторожно вынула меня из ящика, посадила к себе на ладошку и аккуратно перенесла в клетку. Очень хорошая девочка!

— Спи, малыш! Тебе нужно хорошенько выспаться! — сказала она и оставила меня в покое.

Удивительный ребенок! Я так боялся, что она начнет трещать, как сорока, присюсюкивать, тискать меня, теребить. Нет, ничего подобного. Посадила в клетку, попрощалась и вышла из комнаты.

Я так устал от всего, что у меня даже не было сил, чтобы обследовать как следует свое новое жилище. Кое-как я доплелся до домика в углу клетки и завалился спать.

Мне хотелось, конечно, все как следует обдумать, но мысли путались, и я никак не мог собрать их в кучку. В голове стучало только одно: с Грегором и Софи жить можно, но с мамочкой… Дальнейшие события показали, насколько я оказался прав. Но тогда я этого еще не знал. Тогда я только знал, что хочу спать.

Теперь мне хотелось бы вернуться к моей прабабушке. Я, конечно, мог бы сейчас написать, что вот, мол, я спал и мне снилась прабабушка, а потом плавно так перешел бы к рассказу о ней. Такой литературный ход вполне возможен, но не для меня. Я не хочу никого обманывать. Просто я считаю, что настало время рассказать о моей прабабушке. И все.

Моя прабабушка частенько говорила мне:

— Детка, не валяй дурака!

Она говорила такое не только мне, но и другим хомякам, куролесившим в нашей клетке. Только в каждом отдельном случае эта ее фраза означала совершенно разные вещи. Мне она говорила это чаще других, имея при этом в виду мою страсть к вопросам. Дело в том, что я с детских лет отличался необыкновенной смышленостью и мне все время хотелось все знать. Вот почему я постоянно всех о чем-то спрашивал и, надо признаться, не всегда получал вразумительные ответы.

К моему великому счастью, моя прабабушка выделяла меня из хомячьей толпы, и мне жилось довольно вольготно у нее под крылышком, если так можно выразиться применительно к хомякам.

Впервые я познакомился с прабабушкой на уроке истории. Такие уроки проводятся во всех клетках, где есть молодые хомяки, и проводят их обыкновенно пожилые хомячихи, которые подробно рассказывают о Великой Хомячьей Саге. Эта Великая Сага передается из уст в уста, от поколения к поколению. В нашей клетке такие уроки проводила моя прабабушка.

— Дети! Все успокоились! — говорила она и начинала свой рассказ. Она рассказывала тихим, глуховатым голосом, отчего вся история казалась еще более захватывающей и таинственной. Мы, маленькие хомячки, сидели сбившись в кучку в своем загончике и с замиранием сердца слушали ее неспешное повествование. — Все началось с Золотой Триады, — рассказывала прабабушка. — С Трех Золотых Хомяков, которые жили в благословенной земле Ассирии, а потом были угнаны в плен коварными врагами. Сила духа помогла им выжить на новом месте. Они стали плодиться и размножаться, распространяться по всей земле, и сегодня мы — могучий хомячий народ, каждый представитель которого так или иначе ведет свое происхождение от Трех Золотых Хомяков.

— А можно спросить, что сталось с теми хомяками, которые не попали в плен? Ну, с теми, которые остались жить в Ассирии? Ведь у них тоже, наверное, были дети? — допытывался я, верный своей привычке добираться до самой сути.

— Детка, не валяй дурака! Запомни, Сага — это Сага, из нее слов не выкинешь, здесь все как есть, так и есть. Сагу нужно слушать и запоминать — без всяких вопросов! Понял?

— Да… Но…

— Никаких «но»! Закрой рот и молчи!

Мне стало не по себе от ее тона, тем более что прабабушка прижала уши и как-то вся ощерилась. Я быстренько принялся вылизывать себе шкурку. Проверенное средство, когда хочешь показать более сильному хомяку, что ты безобиден, как младенец. Прабабушка не сводила с меня своего сурового взгляда, но мой безмятежный вид, кажется, успокоил ее.

— Ну, а теперь, дорогие мои, я расскажу вам о том, что такое Ассирия, — сказала прабабушка и повела свой неспешный рассказ дальше.

По ее словам, выходило, что Ассирия — это настоящий хомячий рай. Земля там расчудесная, не слишком мягкая и не слишком твердая, камней там нет, так что можно рыть себе ходы, перерыть, не рискуя наткнуться на какую-нибудь трубу или железяку. А червей в этой земле видимо-невидимо, и они во сто крат вкуснее, чем наши мучные червячки. А над землей так и вовсе счастье сплошное — фрукты, овощи там растут круглый год, зерна — завались, так что и запасов-то никаких делать не надо. Если же кому-нибудь захочется соорудить себе кладовую, то пожалуйста — хоть дворец выкопай размером с наш зоомагазин и забей его до потолка всякими вкусностями. В Ассирии такое изобилие, что тамошних сокровищ на всех хватает.

У меня, честно признаться, прямо слюнки потекли от этой картины. Я прямо весь дрожал от восторга, представляя себе эту заповедную землю. Что не мешало мне, впрочем, продолжать напряженно думать. «Интересно, с чего это наша прабабушка так долго распространяется тут про Ассирию?» — думал я.

Прабабушка еще какое-то время расписывала райские прелести ассирийской жизни, а потом вдруг замолчала и обвела притихших хомяков строгим взглядом:

— А сейчас, дети мои, я расскажу вам о самом главном!

Теперь ее голос звучал совершенно иначе. В нем не было уже никакой таинственности, как вначале, не было и той деловитости, с какой она рассказывала о практической стороне жизни в Ассирии. Она вся как-то подобралась и заговорила восторженно-торжественно.

— Настанет день, когда все золотые хомяки смогут вернуться на свою родную землю! Придет конец неволе, и все спасутся. Все золотые хомяки до одного! Рано или поздно этот благословенный день спасения настанет! — воскликнула прабабушка и добавила: — Радуйтесь, дети мои!

И все хомяки, как по команде, начали радоваться. Они прыгали, весело пищали, толкали друг друга. Я, должен признаться, прыгал вместе со всеми. Во-первых, потому, что я не мог вот так сидеть как пень, когда все остальные стоят на ушах от восторга. А во-вторых, потому, что я и в самом деле радовался. Я просто не находил себе места от счастья. Впрочем, я не находил себе места еще по одной причине. Меня, как всегда, мучил один жгучий вопрос.

Когда все уже давным-давно утихомирились и спокойно сидели в загончике, я все еще никак не мог успокоиться. Жгучий вопрос буквально сжигал меня изнутри. Я чувствовал жар во всех членах, особенно в лапах и в попе. Попа никак не хотела сидеть, а лапы сами собою несли меня куда-то вперед. Я уже начал протискиваться в первые ряды, чтобы задать свой вопрос прабабушке, но вовремя поймал на себе ее жесткий взгляд, который не предвещал ничего хорошего. Я тут же сел, где стоял, и замер.

— Дети! — воскликнула прабабушка. — Мы, золотые хомяки, особенное племя. У нас великая история, и нас ждет великое будущее. Не забывайте об этом никогда. Быть золотым хомяком — большое счастье, но и большая ответственность. Я призываю вас всегда помнить об этом и быть всегда готовыми к Великому Дню Освобождения! Ну, а теперь можете идти играть. Урок окончен.

Все, как сумасшедшие, сорвались с места и хлынули из загончика, пища и толкаясь.

Только один я остался. Так просто от меня не отделаешься. Я знал, о Саге спрашивать нельзя, но у меня было множество других вопросов, которые не давали мне покоя. Прабабушка выжидающе смотрела на меня:

— Ну, что? Опять приставать будешь?! Наверное, что-нибудь про Сагу хочешь спросить?

Я молча кивнул.

— Давай спрашивай!

— Но вы ведь сказали, что…

— Да ладно. Мало ли что я сказала. Одно дело на уроке, другое — когда мы вдвоем… — Прабабушка улыбнулась. — Обычно никому в голову не приходит задавать вопросы о Саге. Сага — это Сага, и в ней все есть как есть. Но время от времени находится один какой-нибудь шустрый хомяк, который умеет думать. А у того, кто думает, всегда возникают вопросы. Так что давай выкладывай.

Я сосредоточился. Такого шанса у меня больше не будет. Нужно хорошо сформулировать все вопросы и ничего не забыть.

— Во-первых, я хотел бы спросить по поводу этого Дня Освобождения. Как это все будет происходить? Ведь на земле столько золотых хомяков, и как они все в один день попадут в Ассирию?

— Понятия не имею.

— Ты хочешь сказать, что сама не знаешь?

— Да.

— Но… А кто будет организовывать этот День Освобождения? Как все хомяки мира узнают о том, что настал День Освобождения и всем нужно отправляться в Ассирию? Кто всем этим будет заниматься?

— Понятия не имею.

У меня перехватило дыхание. Ну, ничего себе! В душе зашевелилось страшное подозрение.

— Скажи, а земля Ассирия — она существует в природе?

— Понятия не имею.

— Как же так?! Бабушка! Значит, получается, что наша Великая Хомячья Сага — это просто выдумка, сказка?! И я должен во все это верить?!

— Почему бы и нет? В сказки тоже можно верить. — Она откашлялась. — Скажу тебе по правде, я сама в нее не очень верю.

Ну ничего себе! Она не очень верит! Что же это такое происходит?!

— А тогда почему, скажи на милость, ты нам рассказываешь эту твою Великую Сказку и еще хочешь, чтобы мы всё принимали за чистую монету?! — решил я дожать прабабушку.

— Послушай, что я тебе скажу, малыш, — с серьезным видом сказала прабабушка. — Золотые хомяки по природе своей не самые симпатичные существа на земле. Эгоистичные, не очень добрые и жадные. Хомяк живет только для себя и скорее удавится, чем поделится крошкой хлеба с соседом. Он привык идти по головам, раздавит тебя и не заметит. Не говоря уже о том, что, если что не по нем, он может закусать тебя до смерти. Я сама не раз была тому свидетелем.

Прабабушка замолчала.

— Вот почему золотым хомякам нужно что-то такое, что бы их сдерживало, — продолжала она. — Дабы они помнили о том, что они не одни на земле, что у них есть собратья. Им нужно что-то, что бы их всех объединило. То, во что бы они все верили. Вот для чего им нужна Великая Хомячья Сага. Понимаешь?

Я кивнул. Чего уж тут не понять. Все ясно и просто. Сага как средство усмирения. Сага как плетка. Замечательно. Только как-то грустно. Неужели у Саги нет иного смысла?

— Ну а как же наше освобождение? Я хочу сказать, как же нам выбраться из неволи?

— Это все ненужные мечтания. Зачем нам выбираться из неволи? Разве нам плохо живется в наших клетках? По-моему, прекрасно! И вообще, как ты себе это представляешь? Как можно освободить всех хомяков из их клеток?

Прекрасная жизнь в клетках! Мне так и хотелось напомнить ей о той девчонке, которая была ленивой, как кастрированный кот, и неопрятной, как морская свинка. Но я сдержался. Лучше поговорить об освобождении, тут мне еще не все ясно.

— Но если мы не знаем, как освободить всех хомяков, то это не значит, что это в принципе невозможно. Может быть, все дело в том, что никто по-настоящему об этом не думал?

Прабабушка внимательно посмотрела на меня:

— Ты прав, малыш.

— Значит, нужно как следует подумать и найти выход. Найти путь к освобождению. Я найду этот путь!

— Детка, не валяй… — Прабабушка усмехнулась. — Впрочем, нет… Если кто и найдет этот путь, так только ты. Так что давай… Валяй…

Я проснулся и огляделся. Нора вроде бы моя. Но что-то не так. Мой нос подавал мне сигналы тревоги! Незнакомые запахи! Осторожно я выглянул наружу. Совсем чужая клетка! И тут до меня наконец дошло. Правильно, я ведь продался! Теперь я живу у Грегора и Софи.

И у мамочки. Н-да, с этой мамочкой… «С мамочкой будет все в порядке», — подумал я. Потому что я выспался и был в прекрасной форме. Хоть на Олимпийские игры отправляй! Так что никакие зоомагазины мне теперь не страшны.

— Привет, Фредди!

Я поднял голову. И увидел Софи, от которой все так же пахло семечками. Фредди? Интересно, что это за зверь?

— Я решила назвать тебя Фредди. У тебя ведь должно быть имя.

Почему обязательно должно? Впрочем, ей виднее. Пусть буду Фредди.

Звучит неплохо. В нем даже слышится что-то такое… Съестное… Фрикадельки… Редиска… Фредди… Эдди… Еди… Еда! Да, кстати, еда!

— Я сейчас тебя покормлю, а потом ты можешь тут как следует осмотреться. Папа сказал, чтобы я тебя сейчас не особо тормошила, чтобы ты мог сначала привыкнуть к новой обстановке.

Ну, прямо не семья, а какое-то общество милосердия.

— Софииии! — раздалось откуда-то из недр квартиры.

Мамочка.

— Софииии! Я же тебе сказала, сначала сделай уроки, а потом играй со своим хомяком!

— Да, мамочка. Сейчас. Фредди только что проснулся. Я покормлю его и…

— Никаких «и»! Животное может подождать.

Похоже, в этой семье не все столь милосердны, как мне показалось вначале.

— Хорошо, мамочка, — сказала Софи. — Не бойся, Фредди! С голоду ты не умрешь! Сейчас принесу тебе поесть, — бросила она на ходу и исчезла.

Нда… Это уже второй выход мамочки, и нельзя сказать, что ей удалось покорить мое сердце. Интересно, почему ее теперь не интересует мое здоровье? Похоже, забыла.

Ну, ладно. Пока Софи ходит за едой, можно обследовать наконец клетку.

— Софииии!

Опять мамочка. Чем она теперь нас порадует?

— Что, мамочка?

— У меня страшная мигрень. Прошу в течение ближайших двух часов меня не беспокоить.

— Хорошо, мамочка.

Послышался звук закрывающейся двери.

Что же такое мигрень? Очевидно, что-то такое, из-за чего нужно на два часа залечь в гнездо, чтобы иметь потом бодрый вид. Наверное, от этого потом от тебя пахнет лавандой.

Так. Пора все-таки заняться клеткой. Что у нас тут имеется? Неизменное колесо… Смотри-ка ты, качели… Висячая лестница… А тут что такое? Какая-то деревянная круглая платформа. Похоже, крутится… Хомячья карусель? Ладно, потом проверим. Неплохо, очень неплохо. Настоящий фитнесс-клуб. Будет чем заняться. Теперь посмотрим, что у нас там в загончике. Опилочки, грунт, все как положено… Можно будет покопаться. Следующим номером у нас обустройство уборной. С этим я быстро управился. Ну, и самое главное — дом. Я быстренько зарулил в деревянную избушку. Ого, вот это хоромы! Три комнаты и коридор! В одной комнате буду жить, из двух других сделаю себе кладовые. Душа моя пела! Здесь было все, что нужно хомяку для полного счастья! Я выбрался наружу и оглядел свои поместья.

Неужели это все принадлежит мне?

Да, это все мое! Я, хомяк по имени Фредди, являюсь полновластным хозяином всех этих сокровищ! И никаких тебе хомяков вокруг!

Урррааа! На радостях я подпрыгнул и перекувырнулся. Превосходный кувырок! А ну-ка еще разок! Опля!

— Ты посмотри, что вытворяет! — раздался голос Грегора. — Я же говорил, что он оправится.

— Жаль, мама не видит, как он тут куролесит, — сказала Софи.

Мои хозяева подошли к клетке, а я и не заметил. Так занят был своими сальто-мортале, что потерял бдительность. Но это не страшно. Я ведь цивилизованный хомяк. Это диким хомякам нельзя терять бдительности, зазеваешься — и все, тебе крышка. А мы, благородные хомяки, можем себе позволить отвлечься на физкультурные упражнения.

— А где мама? — спросил Грегор.

— Мигрень, — односложно ответила Софи.

Грегор как-то сразу помрачнел, но ничего не сказал.

— Папочка, а можно мне выпустить Фредди? Пусть он погуляет, пока я тут сижу и делаю уроки?

Выпустить? Погулять? А это что такое и с чем это едят?

— Ты назвала его Фредди? Хорошее имя. Не знаю почему, но оно как-то подходит к нему, — сказал Грегор, с улыбкой глядя на меня. Настроение у него, похоже, как-то улучшилось. — А фамилию ему можно дать Ауратус. «Ауратус» по-латыни означает «золотой». Фредди Ауратус — звучит неплохо.

Фредди Ауратус? Фредди Золотой? Превосходно! Звучит действительно солидно.

Грегор присел, так что теперь его голова была на уровне моей клетки.

— Ну что, господин Фредди Ауратус, выпустить вас погулять?

Лучше бы сначала объяснил, что это такое выпустить погулять, а потом уже спрашивал!

— Может быть, еще рановато, — задумчиво сказал Грегор, поднимаясь. — Хотя почему бы и нет. Знаешь, давай сделаем так. Ты поставишь клетку на стол…

Эй, я так не играю! Первое правило по уходу за хомяками: никогда не таскать клетку с места на место, чтобы не рассыпать его запасы, спрятанные в кладовых. А кстати, о запасах…

— …поставишь клетку на стол и откроешь дверцу. Тогда он может выбраться наружу.

Открыть дверцу? Чтобы я выбрался наружу?

Вот оно что!

Наконец-то до меня дошло, что это такое! Выпустить погулять — это дать мне возможность выбраться на волю! Это значит, что передо мной открывается весь мир! Я выйду на свободу! Вот оно, долгожданное спасение, вот она, долгожданная свобода, которая неожиданно пришла ко мне, к Фредди Ауратусу!

— Если он захочет, пусть выйдет прогуляться…

Если он захочет!.. Еще бы я не захотел!

— …а если не захочет, ты его не тереби, ладно? И смотри, когда он будет бегать у тебя по столу, чтобы он не погрыз твои тетрадки…

Дорогой мой человек, ну что у тебя за представления о жизни? Неужели ты думаешь, что Фредди на свободе больше нечем заняться, как грызть ваши пошлые тетрадки? Да, а чем я, собственно, буду там заниматься, на свободе-то? Ну, что-нибудь придумаю по ходу дела. Хотя, впрочем, не мешало бы заранее прикинуть возможные варианты…

— …и чтобы не свалился со стола. А то еще упадет, сломает себе шею.

Только этого мне не хватало. А ведь и верно. Там, на свободе, надо быть осторожным. Ведь я не знаю, какие опасности меня поджидают. И что там вообще хорошего. Вот про свою клетку я знаю. Тут много чего хорошего. Теплый домик, кладовочки с запасами… Да, кстати, о запасах…

— Сначала мне нужно покормить Фредди, — сказала Софи.

Хотя я, кажется, и повторяюсь, но все-таки не могу удержаться от одного замечания: Софи — удивительная девочка!

Принесенная мне еда представляла собою сбалансированную смесь зерновых и овощных культур. Прямо как в рекламе. Не хватало только белковых элементов, которые в большом количестве содержатся, к примеру, в мучных червях. Но люди об этом постоянно забывают или вообще не думают. Судя по всему, мы имеем дело с двумя несовместимыми кулинарными традициями. Это не значит, разумеется, что я требую от людей, чтобы они перешли на мучных червей. Но все-таки могли бы и знать, что мучные черви — важнейшая белковая пища. Этому нужно учить с пеленок!

Ну, вот и подзаправился немного. Остальное снес в кладовку. После обеда я решил заняться подготовкой к выходу на свободу. Для этого я забрался в свое гнездо, устроился поудобнее, закрыл глаза и попытался себе представить, как все это будет происходить. Вот отворилась дверца клетки. Вот я вышел наружу. Мне хотелось представить шаг за шагом, как я приближаюсь к свободе. Но почему-то в конце пути я неизменно видел свое уютное гнездо и домик, полный вкусностей.

Я открыл глаза. Какой же вывод можно сделать из моих размышлений? Вывод простой. Закрытая клетка — это неволя. Но открытая клетка — это еще не свобода. К свободе, видимо, ведет какой-то другой путь. Тут мало только открыть клетку. Добраться до настоящей свободы будет не так-то просто.

То, что меня ждет в ближайшее время, это всего лишь экскурсия, прогулка по территории, прилегающей к клетке. Конечно, я и тут наверняка увижу что-то новое, но все это так себе, ерунда…

Я вышел из домика.

Софи взяла клетку и осторожно перенесла ее на стол. Очень мило с ее стороны, но у меня запасов — хомяк наплакал, так что ничего пока еще рассыпаться там не могло.

Софи открыла дверцу. По глупости я тогда не посмотрел, как она это делала. Мне показалось, что это очень просто. Глубокое заблуждение, как оказалось впоследствии. Замок был где-то наверху, так что дверца, откидываясь наружу, превращалась в некое подобие мостков, по которым я мог спуститься на стол.

— Ну что, пойдешь гулять? — спросила Софи.

Конечно! Глупый вопрос! Хотя, признаюсь честно, когда я высунул голову наружу, мне стало как-то не по себе. «Ой, хомки-помки, куда тебя несет?!» — мелькнуло в голове. Но отступать было поздно. Это просто маленькая такая прогулочка, и ничего больше, — попытался утешить я себя.

— Ну, Фредди, давай! Не бойся! — подбодрила меня Софи.

Чтобы не рисковать, я сел на попу и аккуратно съехал вниз. После мягкого приземления я огляделся по сторонам. Вернее, сначала я посмотрел назад, надо убедиться, что в случае чего всегда смогу вернуться обратно. Так, теперь определим, где тут край стола, чтобы не свалиться. С этим дело обстояло хуже. Потому что у нас, у хомяков, глаза не то чтобы очень хорошо видят. Прямо скажем, ни хомяка не видят. (Замечу в скобках, что первый, кто придумает очки для хомяков, заработает себе состояние!) Ну, ладно, хомяк с ним, с этим краем стола. Не буду его искать. Останусь, так сказать, в обозримом пространстве. В обозримом пространстве я обнаружил книгу, две тетради, одна из которых была раскрыта, и целый склад карандашей и ручек, которые аккуратно, рядком, лежали на столе. Судя по всему, это был письменный стол Софи. Я пришел к такому выводу, когда увидел, что Софи села именно за этот стол и взяла в руку карандаш.

— Что за безобразие?! Я же просила не мешать мне!

Опять мамочка! Ну надо же! Всякий раз, когда я собираюсь поесть или заняться еще чем-нибудь интересным, она встревает со своим нытьем!

— Извини, я просто хотел посмотреть, как там у тебя дела.

Это Грегор.

— Спасибо за внимание. Но за столько лет можно было бы уже выучить, что такое мигрень и что человеку в таком состоянии требуется абсолютный покой. Я все-таки тут не развлекаюсь, а умираю.

Что-то не похоже, чтобы она умирала.

— Да, и еще, — продолжала мамочка плаксивым голосом. — Если к тебе сегодня опять заявится твой Джон, то попрошу вас найти себе какое-нибудь другое место для ваших дискуссий. Вы так всегда шумите.

— Во-первых, мы не шумим, — сказал Грегор, и по его голосу было слышно, что он очень старается сохранять спокойствие. — А во-вторых, мы никуда не пойдем. Мне нужно с ним очень много всего обсудить перед тем, как я уеду на гастроли, а для этого нам понадобятся мои бумаги. Так что тебе придется потерпеть.

Хлопнула дверь, и в доме наступила тишина.

Софи подняла голову. Только теперь я сообразил, что все то время, пока родители обменивались любезностями, она неподвижно сидела опустив голову. Это немножко напоминало то, как мы, хомяки, цепенеем, когда нам становится очень страшно. От страха мы иногда прикидываемся мертвыми. Я очень хорошо понимал Софи. Для маленьких хомяков это настоящая катастрофа, если взрослые хомяки начинают бороться за свою территорию. Победителем из таких схваток всегда выходит тот, кто умеет лучше кусаться. В данном случае, если учесть те непростые отношения, которые сложились между мной и мамочкой, я очень надеялся, что Грегор окажется более кусачим.

Правда, бывает и по-другому. Иногда до настоящей схватки дело не доходит, потому что один из противников молча покидает поле боя. Грегор говорил что-то такое о каких-то гастролях. Если я не ошибаюсь, то это означает, что он на какое-то время куда-то удаляется и тем самым сдается без боя. Стало быть, мамочка уже может праздновать победу? Ну да ладно, посмотрим. Может быть, у людей все не так, как у хомяков.

А Джон? Это что за зверь? Не знаю. А раз не знаю, то и голову нечего ломать. Все равно никакого толку. Я, конечно, тогда и не подозревал, какие драматичные события в моей жизни будут связаны с этим самым Джоном. Если бы мне хоть кто-то намекнул! Я бы тогда стрелой помчался обратно в клетку, забрался бы в домик и замуровал себя изнутри. Ну, а поскольку я ни о чем не подозревал, я спокойно сидел себе на столе, наблюдая за тем, как Софи делает то, что называется на человеческом языке домашним заданием. В настоящий момент она рисовала в своей тетрадке какие-то крючки и закорючки, которые она называла буквами. Судя по всему, ей нужно было из этих самых букв составить определенные слова. То же самое ей нужно было сделать устно. Это я понял, когда она отложила в сторону тетрадь и начала водить пальцем по книге, что-то такое пришепетывая вполголоса.

Я, конечно, знал, что это она так учится читать и писать. То, что вся эта писанина имеет огромное значение в жизни людей, было мне хорошо известно. Это я уже понял, живя в зоомагазине. Но меня это никогда особо не интересовало. К чему, собственно? Золотому хомяку ничего такого не нужно, у него и без того жизнь весьма насыщенная. Так думал я, по крайней мере, раньше.

Теперь же я с удовольствием смотрел, как Софи ползает по строчкам, пытаясь склеить из этих букв что-нибудь вразумительное. Я довольно быстро разобрался со всей этой нехитрой премудростью. Главное было понять принцип. Вот я вижу перед собой какие-то загогулины. Эти загогулины что-то означают. Если их сложить в определенном порядке, то получится, например, мучной червь, и на тебе, пожалуйста, у тебя сразу перед глазами возникает это замечательное блюдо. Надо только знать, как эти загогулины складывать, чтобы в голове получилась картинка. Здорово!

Научиться читать, судя по всему, не очень-то сложно. В книжке, над которой сейчас сопит Софи, нарисованы картинки, а под ними рядком выстроились буквы. Значит, получается, что если я вижу картинку, на которой нарисован дом, то, стало быть, три буквы внизу читаются как Д — О — М. Все верно. Вот и Софи наконец добралась до моей картинки и громко сказала: «Дом». Запомним.

Я попробовал разобрать вместе с Софи и другие буквы. Ничего особенного. У меня иногда получалось даже быстрее, чем у нее.

— Послушай, Софи… — Это опять появился Грегор.

— Да, папочка?

— Мне нужно ненадолго выйти. Если придет Джон, передай ему, пожалуйста, эту записку. Я тут написал, что нам нужно делать. Так что, если он придет, пусть сразу и начинает.

Софи взяла в руки записку.

— Да, но я ведь еще не умею читать, — тихо сказала она.

— Ничего страшного, — успокоил ее Грегор. — Главное, что Джон умеет читать. Дашь ему записку, и он сам разберется.

Софи молча кивнула. Грегор вышел из комнаты.

А я, я как сидел, так и упал. Вот оно что, оказывается! Я понял, для чего людям нужны все эти буквы, для чего они учатся писать и читать! Для того, чтобы иметь возможность сообщить что-то друг другу. Вот как сейчас. Грегор хочет сказать что-то неведомому Джону, но поскольку Джона сейчас нет, он написал ему записку. Ну а если что-то написано в книге, это значит, что написанное предназначено для всех, кто умеет читать. Сейчас, когда я пишу эти строки, мне все это кажется само собой разумеющимся, и мне смешно вспоминать о том, как я сделал свое гениальное открытие. Но тогда, тогда это было для меня настоящим событием века.

Придя в себя, я начал размышлять дальше. Я думал о том, какая это полезная штука — уметь читать и писать. Особенно на свободе. Не здесь, на письменном столе, а там, на воле, в настоящем большом мире. Вот представим себе, что иду я себе иду и вдруг вижу — пакет, в котором находится корм для хомяков. Или, скажем, опилки для моей клетки. Но как, скажите на милость, узнать простому хомяку, что там — корм, опилки или крысиный яд? А пожалуйста! Сложи все буковки и получится, например, О — П — И — Л — К — И или К — О — Р — М. И никакого яда. А так пришлось бы проковыривать дырку в пакете, что может быть небезопасно. Во-первых, это лишний шум, бумага всегда страшно шуршит, а во-вторых, кто его знает, на какую отраву нарвешься. Зачем хомяку отрава? И лишний шум ему тоже ни к чему, особенно если он отправился в далекое путешествие, в котором его и так, наверное, на каждом шагу будут подстерегать опасности.

Обдумав все как следует, я принял твердое решение: я буду учиться читать. И начну прямо сейчас.

Но прямо сейчас у меня не получилось. Потому что пришел Джон. Софи называла его мастер Джон. Почему — я так до сих пор и не понял. Наверное, это связано с какой-нибудь давнишней историей. Может быть, он когда-то ей что-то смастерил или починил, может, он был мастером на все руки. Не знаю. Только и я привык называть его про себя мастером Джоном. Но это потом. В тот день я увидел его впервые.

Я уже приступил к освоению слова ЗЕРНО, которое красовалось на открытой странице букваря (так называлась, как я успел уже выяснить, эта замечательная книга), как в глубине квартиры раздался звонок. Софи сорвалась с места и умчалась из комнаты.

— Мастер Джон! — услышал я ее голос.

— Хэллоу, кид! — сказал кто-то в ответ, имея в виду, очевидно, «Привет, детка!».

— Мастер Джон, а у меня золотой хомяк! Его зовут Фредди. Пойдем, я тебе его покажу!

Я все еще сидел на букваре, когда в коридоре послышались шаги, направлявшиеся в мою комнату. Я быстренько сделал стойку и приосанился, чтобы моей хозяйке было не стыдно за меня. Пусть видят, какой ей хомяк достался. Всем хомякам хомяк.

Софи вошла в комнату в сопровождении мастера Джона. У этого Джона был большой нос, мохнатые брови, а под мышкой он держал кожаный портфель.

— Это Фредди, — сказала Софи.

— Хэллоу, кид! — снова сказал мастер Джон, что применительно ко мне, вероятно, означало «Привет, хомяк!». Интересно, он знает какие-нибудь другие слова, кроме своего «Хэллоу, кид»?

— Вэлл! — произнес теперь мастер Джон. Видимо, это он сказал что-то вроде «Классный парень, этот твой хомяк!». — Да, хомяк у тебя прямо как на картинках в книжках рисуют! — изрек неожиданно мохнобровый Джон.

Смотри-ка ты! Все-таки может, если захочет, говорить человеческим языком! Даже я все понял, хотя, конечно, слышно невооруженным ухом, что он не наш, не местный. А мужичок-то, похоже, ничего, забавный. Как это он сказал? Хомяк как на картинках в книжках рисуют. И ведь серьезно так сказал, хотя я-то сразу уловил, что это такая тонкая шутка.

Надо ему дать понять, что я вполне оценил его юмор. Я улыбнулся, но не широко, как улыбаются провинциалы, а так, слегка, как благородный хомяк из хорошего дома.

— Мне кажется, он все понимает, — воскликнул мастер Джон.

Толковый мужик этот Джон!

Мастер Джон подошел поближе и наклонился.

— Эй, хомячишка! Улыбнись-ка еще разок! — шепнул он мне чуть не в самое ухо.

Фууууу! Как меня шибануло! Ой, сейчас умру!

Чтобы понять мою бурную реакцию, нужно хоть немного знать наши хомячьи повадки. Дело в том, что для нас, хомяков, обоняние столь же важная вещь, как зрение и слух. Мы очень чувствительны к запахам. Вот как бывает больно глазам от слишком яркого света, так же больно бывает носу от слишком сильного запаха. Не менее важно знать и то, что у нас, хомяков, есть множество врагов, к числу которых принадлежат в первую очередь морские свинки и кошки. Кошки, потому что они могут нас просто-напросто съесть, а морские свинки, потому что они ужасно неаккуратные да еще и жутко нахальные. У нас в зоомагазине тоже были морские свинки и кошки, но их держали от нас подальше. Мы, конечно, по запаху чуяли, что они где-то тут, рядом, но все-таки между нами было значительное расстояние, и это как-то еще можно было пережить.

Но вонь, которая шла от мастера Джона, пережить было нельзя. От него не просто пахло, нет, от него откровенно несло! И несло от него жуткой смесью кошачьего пота и свинячьей мочи!

Меня буквально с ног сбило этой волной. Но я быстро очухался и ринулся со всех лап в клетку. Там я влетел в свой домик, схватил в охапку подстилку и заткнул ею на скорую руку вход. Уф! Без сил я плюхнулся на лежанку, чтобы прийти в себя и отдышаться!

— Ого! — услышал я голос мастера Джона. — Ну и скорость у твоего Фредди! Прямо мировой рекорд поставил! — сказал он со смехом.

Ну, очень смешно! Прямо обхохочешься! Я поднялся с лежанки и проверил свою затычку. Еще раз мне такого не пережить. Это, конечно, некоторое преувеличение, и сегодня мне немножко стыдно за то, что я впал в такую панику, но, как бы то ни было, тогда я твердо знал — нам с мастером Джоном не по пути.

— Он испугался, — сказала Софи. — Вот только чего?

— Я, кажется, догадываюсь чего, — заметил мастер Джон.

Неужели в самом деле? Ну, и чего же я, по-твоему, испугался?

— Хомяки, они очень… Как это будет… обаятельные…

Очень мило, но какое это имеет отношение к делу?

— Нет, они очень обонятельные, — поправил себя мастер Джон.

Так, уже теплее…

— Они очень чувствительны к запахам! Вот, теперь правильно! — радостно сказал мастер Джон.

Мое почтение, мастер Джон! А ты, я вижу, не дурак!

— Наверное, он учуял запах сэра Уильяма.

Сэр Уильям? Ну и имечко! Интересно, это кот или морская свинка?

— Или Энрико и Карузо, это мои морские свинки, — продолжал рассуждать мастер Джон.

Ну, это уж вообще хома не горюй! Две штуки! Целых две морские свинищи! Не удивительно, что я чуть концы не отдал!

А сэр Уильям, стало быть, кот.

Вот почему мастер Джон так воняет. Еще, наверное, и живет с ними в одной квартире. И зачем себя так люди мучают? Нет, все-таки странное существо человек! Ну да хомяк с ним! Главное, что меня ничего не связывает с мастером Джоном и его бандой!

— Прости, Фредди, — снова услышал я голос мастера Джона. — Я не хотел тебя напугать.

Воспитанный дядечка, ничего не скажешь. Но все равно мое решение оставалось неизменным: пока он находится в квартире, я буду сидеть в своей законопаченной норе. От нечего делать я решил немного перекусить, а потом залег спать.

Разбудила меня Софи.

— Фредди! — позвала она меня. — Фредди! Выходи! Мастер Джон ушел.

Я разобрал свою баррикаду и выбрался наружу.

— Прости, Фредди, что так вышло! — сказала Софи, увидев мою понурую заспанную физиономию. — В следующий раз, когда мастер Джон соберется к нам, я тебя предупрежу. Обещаю! Ну а теперь иди-ка поешь!

Нет, все-таки удивительная девочка эта Софи!

Софи сдержала свое слово. Когда в следующий раз мастер Джон заявился к нам в гости, она заранее предупредила меня. Не забывала она делать этого и потом. Теперь я всегда мог вовремя принять соответствующие меры безопасности. Много времени у меня это не занимало — тырк-пырк и готово. Но особого удовольствия это, честно признаться, не доставляло. Мне даже было немного жаль, что приходится прятаться от мастера Джона, с которым, судя по всему, вполне можно было ладить. Но такова жизнь. Кто водится с потливыми котами и писучими морскими свинками, тот оказывается лишенным радости общения с Фредди Ауратусом.

Если не считать регулярных визитов мастера Джона, которые я воспринимал как мелкую досадную неприятность, в остальном мне жилось превосходно в моем новом жилище. Своей клеткой я был вполне доволен. Разве сравнить с зоомагазином! Ту клетку я сравнил бы с однозвездочным отелем, а мою новую, пожалуй, с пятизвездочным. Или нет, я бы ему дал четыре с половиной звезды. Потому что в клетках класса люкс должны подаваться мучные червяки, а в моем меню ими и не пахло. Хомяк его знает почему. Тайна природы. Хорошо еще Грегор сказал Софи давать мне регулярно немного мясного фарша, все-таки какая-никакая белковая пища. И на том спасибо.

Зато спортивное оборудование клетки было на высоте. Я больше всего любил карусель. Она представляла собою круглую деревянную платформу, которая была немножко под углом насажена на толстый штырь. Мне нравилось запрыгнуть туда и бежать, бежать, бежать, чувствуя, как подо мною вращается с бешеной скоростью деревянный круг. Главное, что ты бежишь и перед тобою открывается пространство, не то что в колесе — вертишь его, вертишь, как последний хомяк, а толку никакого — ничего не видишь, ничего не слышишь, только мозги после этого все в кучку. Одна морока и никакого удовольствия. Я даже передвинул свою карусель в центр клетки, что стоило мне, признаться, немалых усилий, и теперь каждый вечер я взял себе за правило бегать по моему круглому треку. Джоггинг, так сказать. Очень полезно.

Конечно, бег по кругу выглядит глупо. Но по прямой мне просто негде бегать! Стол, за которым занималась Софи и по которому мне разрешено было свободно передвигаться, совершенно не подходил для этих целей. Во-первых, он был очень маленьким, а во-вторых, он был всегда завален какими-то ненужными предметами. А на пол мне было не слезть. Край стола я обнаружил уже на второй день. Когда я заглянул вниз, мне стало худо. Самому мне туда, конечно, никогда не спуститься. Прыгать — шею себе свернешь. По ножке стола тоже не сползешь, я же не божья коровка какая. Остается одно — обратиться за помощью к Софи. Ей-то ничего не стоит спустить меня на пол. Только вот как ее подвигнуть на это?

Я начал бегать по самому краешку стола, выразительно поглядывая при этом на Софи. Мне казалось, что любой в состоянии понять, для чего я разыгрываю весь этот цирк. Но Софи поняла меня по-своему. Она взяла и посадила меня обратно в клетку. Судя по всему, она решила, что я сейчас сигану вниз. Честно говоря, меня немного задело, что она такого низкого мнения о моих умственных способностях. Я же все-таки не безмозглая блоха, чтобы прыгать куда ни попадя. Какое-то время спустя я еще раз повторил свой трюк, но все закончилось тем же. Как я ни старался, результат был один. Даже Грегор — и тот не понял, чего я от них добиваюсь. Я сдался. Если бы я мог им сказать: «Послушайте, я хочу спуститься на пол!» Но в том-то и беда, что говорить я не мог.

Это была моя больная тема: я очень страдал от отсутствия настоящего, полноценного общения. Сам-то я прекрасно понимал все, что говорила Софи и другие люди. Но в ответ не мог им сказать ни слова. У меня был только определенный набор средств, при помощи которых я сообщал своим хозяевам, например, что у меня сегодня превосходное настроение (сделал сальто — и порядок), или что я хочу есть (в этом случае надо бегать вокруг кормушки), или что я вообще отличный парень (медвежья стойка и плавное помахивание лапой). Но этим мой репертуар и ограничивался, хотя моя душа требовала большего.

Постепенно это стало для меня большой проблемой. Проблемой, которая, так сказать, тормозила мое духовное и умственное развитие.

Чтение я освоил довольно быстро, гораздо быстрее, чем Софи, что меня самого несказанно удивило. Может быть, золотые хомяки по природе своей предрасположены к чтению. Не знаю. Учебники биологии об этом ничего не сообщают. А зря. Потому что я наглядный пример тому, как легко хомяк может научиться читать.

Читать-то я научился, но что толку? Во мне проснулась жажда знаний. Меня непреодолимо тянуло к книгам.

А где их взять?

На столе у Софи всегда лежал один и тот же букварь. Каждый день она открывала его на какой-нибудь новой странице. Но для меня это уже были детские игры: картинка — слово, картинка — слово, иногда, очень редко, какое-нибудь коротенькое предложеньице. И все. Разве ж этим утолишь жажду знаний? Несколько раз я попытался подобраться к тем страницам, которые шли в конце книги. Там, мне казалось, текста было как-то побольше. Но все мои попытки заканчивались плачевно. Софи тут же водворяла меня в клетку. Наверное, она думала, что я собираюсь грызть ее драгоценный учебник. Она ведь не подозревала, что Фредди Ауратус, научившийся самостоятельно читать, мечтает не о том, как бы ему набить брюхо невкусной бумагой, а о том, как бы ему утолить наконец духовный голод. Но как ей это объяснить?

Можно было бы, конечно, написать письмо. Такой вариант я тоже рассматривал. Но по зрелому размышлению мне пришлось от него отказаться. Письма пишут карандашом или ручкой. Но хомячьи лапы не приспособлены для того, чтобы держать в них такое тяжелое бревно. Вот выкопать ямку — пожалуйста, нарыть ходы-выходы — пожалуйста, крошечное семечко подцепить — пожалуйста, а карандаш держать — никак. Но даже если представить себе, что мне все-таки удалось кое-как изобразить некое подобие букв, Софи все равно не поймет, что это такое, потому что ей никогда не пришло бы в голову, что это я, хомяк, пишу ей письмо.

Вот мастер Джон, он бы, наверное, рано или поздно догадался, что это я пытаюсь установить с ним контакт. Но с мастером Джоном по известным причинам у меня, к сожалению, прервались отношения.

Можно было бы, конечно, попытаться подключить к делу Грегора. Но он редко бывает дома. Как выяснилось, он, кроме всего прочего, играет на трубе в каком-то оркестре. Я чуть не умер, когда узнал об этом! Мои нежные уши этого точно не выдержат! К счастью, оказалось, что он репетирует где-то в другом месте. Так что, если ему случалось проводить вечер дома, он предпочитал заниматься с Софи, а не со мной, что вполне понятно. Так что Грегор тут мне был не помощник.

Еще, конечно, оставалась мамочка. Но даже если бы я очень захотел — попытка установить с ней контакт была бы столь же безнадежным делом, как попытка поболтать с луной. Мы жили с ней в одном доме, но я ее вообще не видел. Она ни разу не подошла к моей клетке. Хотя бы для того, чтобы посмотреть, не умер ли я наконец. Впрочем, я не очень горевал по поводу отсутствия знаков внимания со стороны мамочки. Тогда я наивно полагал, что я для нее просто не существую — пустое место, пшик.

И это было моим роковым заблуждением.

— Софииии!

— Да, мамочка?

— Принеси мне воды!

Дело было днем. В такое время мы, хомяки, любим подремать, но я отложил это приятное занятие на потом. Софи как раз пришла из школы и собиралась меня кормить. И вот на тебе, пожалуйста, опять эта мамочка! Не раньше, не позже! Я не знаю, как ей это удается из своей комнаты с точностью до секунды определить именно тот момент, когда мы с Софи собираемся заняться чем-то важным. Телепатка какая-то прямо!

— Сейчас, мамочка! Я только положу Фредди корм!

Готов спорить на что угодно, на все мои запасы в первой кладовой и даже на запасы во второй, что сейчас раздастся знаменитая фраза: «Животное может подождать!»

— Животное может подождать!

Ну, я же говорил! Стопроцентное попадание!

— Мне нужно принять таблетки! — плаксивым голосом сообщила мамочка.

— Иду! — крикнула Софи и исчезла из комнаты.

А я сиди теперь жди у моря погоды…

— Вот, мамочка, — слышу я голос Софи, которая, судя по всему, принесла мамочке воду.

— Спасибо.

Я слышу, как мамочка пьет.

— Почему-то всегда, когда я тебя зову, ты занимаешься своим хомяком.

— Я просто хотела дать ему корм.

— Разумеется. Но не забывай, что хомяки по природе своей одиночки, они любят быть в одиночестве и могут заболеть от излишнего внимания.

Ну, спасибо, какая заботливость! Только Софи не нуждается ни в каких советах. Она сама прекрасно знает, как со мной обходиться. Вот уж на кого не могу пожаловаться! Интересно, с чего это мамочка вдруг стала проявлять ко мне такой интерес? Странно. Я вдруг почувствовал: от мамочки исходит серьезная угроза.

Что она может предпринять против меня? Не знаю. Отправить обратно в зоомагазин? Не думаю. Я в прекрасной спортивной форме и вряд ли кому-нибудь придет теперь в голову назвать меня «дохляком». Кроме отправки в зоомагазин, мне больше ничего не пришло в голову. Во всяком случае, одно я знал наверняка: с мамочкой мне нужно держать ухо востро и быть готовым к худшему.

Я начал обдумывать возможные меры защиты. Только вот знать бы — против чего? К счастью, вернулась Софи, избавив меня тем самым от бесплодных размышлений. Мамочка получила свою воду, и теперь настала моя очередь. Софи насыпала корм, потом взяла клетку, перенесла ее на стол и открыла дверцу. Я быстро управился с обедом и выбрался наружу. Не успел я пристроиться на букваре, как из другой комнаты раздалось привычное:

— Софииии!

— Да, мамочка?

Вот уж поистине ангельское терпение!

Так, не расслабляться! Может быть, сейчас последует первый удар от мамочки.

— Принеси мне, пожалуйста, бумажные носовые платки из ванной!

К чему бы это?

— Сейчас, мамочка.

Софи встала и направилась к двери. Она что, в самом деле уходит из комнаты? Действительно уходит, а я… А я остаюсь сидеть на столе!

Наконец-то! Наконец я остался один на один с букварем. Теперь я могу спокойно полистать букварь, посмотреть, что там в конце!

Но я рано радовался. Уже у самой двери Софи повернулась, быстро подбежала к столу и запихнула меня в клетку. «Хлоп» — дверца закрылась, и Софи стрелой вылетела из комнаты.

Я страшно расстроился, а потом разозлился. Причем по-настоящему. Ну что это за манеры такие? Что хотят, то и делают с тобой! То в клетку, то из клетки, туда-сюда, туда-сюда, таскают меня, как торбочку! Я же все-таки живое существо, у которого, быть может, есть свои желания! Думают, что, если дали мне поесть да вычистили клетку, так и все, я сыт и доволен?! Мне, конечно, ничего больше не нужно! Это мамочке все время что-то нужно! На каждый ее чих Софи несется как на пожар! Ну их всех, к хомякам собачьим! Я сам хочу решать, когда мне выходить из клетки, а когда нет. Захотел — вышел, захотел — вошел! Хм… Неплохая мысль… Что мне мешает научиться открывать самому эту дурацкую дверцу? В любом случае это пригодится, чтобы если что — сделать лапы, например, когда мамочке придет в голову предпринять против меня какие-нибудь меры. Она явится, а я шмыг — и привет хомячий, только меня и видели… Ха!

Первым делом я решил обследовать замок. Дверца закрывалась сверху. Так, полезем наверх. Прутья у меня тут частые, так что проблем не будет. Замок оказался совершенно ерундовым, для дураков, можно сказать. Дверца держалась на простейшей, примитивной защелке вроде язычка, на который нужно было просто снизу нажать, чтобы он убрался в гнездо. Я попытался вдавить этот проклятый язычок носом, но у меня ничего не вышло. Слишком тугой. Придется пока отложить это мероприятие, тем более что и Софи уже вернулась. Мне совершенно ни к чему, чтобы она меня застукала за таким делом.

— Вот, Фредди! Смотри, что я тебе принесла!

Дополнительная порция фарша! Ну, прямо чудо, а не девочка! А сильная какая! Как легко открыла защелку, одним пальцем! Мне так ни за что не сделать!

Как же быть?

— Софи?!

— Да, мамочка?

— Ты не видела мои очки?

Наступил вечер. Софи опять водворила меня в клетку. Мамочка сегодня, видимо, решила обойтись без мигрени.

— Твои очки? Они лежат на диване в гостиной. Рядом с твоей книгой.

Рядом с книгой? Это что же получается? Мамочка, оказывается, читает книги?!

Какой же я болван! Мог бы догадаться. Когда у мамочки нет мигрени, она читает книги. Потому что, если бы она смотрела телевизор, я бы слышал. Отсюда следует, что где-то в квартире находятся залежи книг! Чем ждать, пока Софи доберется до конца своего букваря, не лучше ли самому поискать что-нибудь более подходящее для чтения и тем самым решить по крайней мере одну проблему. Проблему пищи. Духовной пищи, разумеется.

Но чтобы решить эту проблему, мне нужно было сначала решить другую. А именно проблему дверцы. Как же мне ее открыть? Я думал и думал, но так ничего и не придумал. Ладно, пойду-ка лучше займусь спортом, решил я и забрался на свою любимую беговую карусель. Но не успел я и круга сделать, как меня осенило. Придумал! Теперь я знал, как мне выбраться на свободу. Главное, я понял: чтобы открыть дверцу, мне понадобится длинная палка. Засуну ее под защелку, нажму на нее с другого конца — и готово! Но это все теория. Как это будет выглядеть на практике, оставалось для меня загадкой. Пока. Нужно было дождаться завтрашнего дня. Целая вечность для хомяка, обуреваемого жаждой деятельности и полного грандиозных планов! Я не мог даже с толком использовать это время на то, чтобы обдумать свои дальнейшие действия. Что я буду делать после того, как открою клетку? Это зависело от того, удастся ли мне добраться до пола. Мою клетку обычно ставили на полку, прикрепленную к стене. Полка висела довольно низко, но как оттуда мне слезть вниз, я не представлял. Ведь зрение-то у меня никудышное, ничего дальше своего носа не вижу. Я могу только догадываться, что полка идет дальше по стене. Но куда? И что там меня ждет? Я метался по клетке, как раненый зверь. Я не находил себе места и мечтал, чтобы эта жуткая ночь поскорее закончилась.

Ночь прошла, наступило утро, а за ним и день. Время медленно тянулось. Но вот послышался звук открывающейся входной двери. Софи вернулась из школы! Ура! Она вошла в комнату, дала мне корм (странно, что мамочка сегодня пропустила этот момент!) и по моим расчетам теперь должна была приступить к домашним заданиям. А перед этим, соответственно, она должна была перенести мою клетку к себе на письменный стол, чтобы я наконец мог вплотную заняться проблемой рычага для открывания клетки.

Но сегодня она, похоже, и не собирается делать домашние задания. Более того, она почему-то вышла из комнаты. Потом опять зашла. Посидела и снова исчезла. Слышу, бродит по квартире, как неприкаянная. Грегор тоже ведет себя крайне странно. Какая муха его сегодня укусила? Вон как бегает туда-сюда, туда-сюда. Вещи почему-то собирает. Насколько я понял, он ищет свою одежду. Я слышал, как он спросил мамочку, куда подевалась его белая куртка. На что мамочка ответила ему, что она, мол, не нанималась ему в гардеробщицы. Мигрень, кажется, сегодня решила передохнуть. Во всяком случае, мамочка тоже проявляет небывалую активность. Все ходит и ходит чего-то. Что они там сегодня все с ума посходили?

Вся эта круговерть продолжалась чуть не до самого вечера. Потом раздался звонок в дверь.

— Грегор! Такси! — крикнула мамочка.

— Сейчас иду! — отозвался Грегор.

Потом я услышал, как он говорит Софи:

— Я постараюсь звонить тебе как можно чаще, хорошо?! Я ведь ненадолго уезжаю, всего на две недели.

Тут до меня наконец дошло! Вот ведь хомячья башка! Как я мог забыть? Ведь Грегор же говорил, что он собирается на гастроли. Он уезжает!

А мы с Софи остаемся тут. Один на один с мамочкой.

Меня чуть удар не хватил от этой мысли. Теперь у мамочки развязаны руки. Она может беспрепятственно осуществить свои коварные планы.

Я впал в настоящую панику. В голове все помутилось. Я метался по клетке, как полоумная летучая мышь, которая средь бела дня оказалась на улице и от яркого света тыкалась во все стены. С трудом мне удалось снова привести себя в чувство и направить мою энергию на полезную деятельность. Я забрался в домик и решил перебрать свои запасы. Давно уже пора, и к тому же, быть может, это меня хоть как-то успокоит.

Я переворошил все свои кладовки. Каждое семечко, каждый листик салата, каждый кусочек яблока я как минимум раза три перетаскивал из одной кладовки в другую. И только после этого мои мысли пришли в мало-мальский порядок. «Так», — сказал я себе. Первым делом мамочка попытается спровадить меня обратно в зоомагазин. Это произойдет в том случае, если я буду выглядеть больным. Так она говорила в первый день, когда препиралась с Грегором и Софи по моему поводу. Вот именно, с Грегором. Тогда ей нужны были какие-то аргументы. Но теперь, когда Грегора нет, она может меня просто так взять и выкинуть к хомякам собачьим.

А Софи? Она, конечно, будет просить меня оставить. Но ее желания мамочке не указ, это уж ясно как хомячий день. Стало быть, на Софи рассчитывать не приходится. Вывод напрашивается сам собой. Я могу рассчитывать только на собственные силы.

Времени на подготовку операции «Клетка» не осталось. Значит, будем проводить без подготовки! Действуем по обстановке!

Обстановка сложилась благоприятная.

Софи как раз поужинала с мамочкой и пришла в комнату. Она достала портфель и разложила на столе книжки и тетрадки. Правильно. Ей ведь еще нужно сделать домашние задания.

Я подтянулся к выходу и занял выжидающую позицию. Софи поняла меня правильно.

— Сейчас выпущу тебя, — сказала она и перенесла клетку, как всегда, к себе на стол.

Я решил, что разумнее всего будет, не теряя времени даром, устремиться к намеченной цели. Если мне не удастся сразу втянуть Софи в игру, у меня останется еще возможность повторить свой заход. Я не сомневался, что рано или поздно она поймет, чего я хочу, и не будет возражать. Тайком стащить то, что мне было нужно, я не мог. А раз у меня нет другого выхода, то — вперед, скомандовал я себе и пулей бросился в атаку. Вот оно, мое сокровище, — карандаш! Он лучше всего мне подходит для намеченной операции. Все эти ручки, фломастеры, это мне не годится. А карандаш — самое то! Я ухватил его зубами за тупой конец и попытался отбуксировать к клетке, чтобы затем затолкать внутрь. Если приноровиться, то должно получиться.

— Фредди! Ну, что это такое?!

Ладно. С первого раза не вышло. Я выпустил карандаш, и Софи отложила его в сторону. Выдержав для приличия небольшую паузу, я снова принялся за дело.

— Ну, Фредди! Как я буду без карандаша? Он мне нужен!

Мне тоже. Причем гораздо больше, чем тебе.

На этот раз я не спешил расставаться со своей добычей. Пусть Софи привыкает. Так, теперь можно и отпустить. Софи опять положила карандаш на место и вздохнула.

Я тоже. Похоже, фокус не удался. Я рассчитывал на легкую победу, но все оказалось сложнее. Придется опять начинать сначала. Цап — и готово!

— Фредди! Я не могу тебе отдать свой карандаш, понимаешь?!

— Софи?

Мамочка. Явилась. Стоит под дверью, но дверь не открывает. От страха я выпустил карандаш и тут же попытался поймать его снова. Но Софи уже успела его подхватить и теперь держала в руках.

— Да, мамочка?

— Ты что, с хомяком там разговариваешь?

Надо же, какая догадливая! С кем же еще?

— Да. Представляешь, он играет с моим карандашом!

— Отсюда я делаю вывод, что животное находится за пределами клетки?

Ну прямо Шерлок Холмс! Проще было бы не делать выводов вслепую, а открыть дверь да посмотреть. Но эта светлая мысль, кажется, не приходила ей в голову.

— Фредди просто сидит на столе. Он никуда не убежит.

— Немедленно посади хомяка обратно в клетку!

Хомяк тебя побери! Ну надо же, какое невезенье!

— Но, мамочка, почему?

— Потому. Делай, что тебе говорят.

— Хорошо, мамочка.

— Да, и еще, Софи, прошу тебя впредь хомяка не выпускать. Еще чего доброго, он у тебя удерет и будет носиться по всей квартире. Ты поняла?

— Да, мамочка.

Вот оно. Свершилось. Мамочка нанесла первый удар. Я слышал, как она прошла по коридору в свою комнату. Шаги ее звучали твердо и уверенно. Прямо генеральша какая-то!

Единственное, что меня сейчас могло спасти, это стремительное действие. Софи все еще держала карандаш в руках. Недолго думая, я подскочил и вцепился в него мертвой хваткой. Мне казалось, что он сейчас треснет. Треснет не треснет, но я его не отпущу! Софи от неожиданности разжала пальцы.

— Фредди! Отдай, тебе говорят!

И не подумаю! Я зажмурился и напрягся.

Софи потянула за другой конец карандаша.

— Ну, отдай же! Отдай сейчас же!

Ни за какие коврижки! Умру, но не отдам! Я как будто приклеился насмерть. Софи тянула, трясла, крутила, болтала, но я держался.

— Ну ладно. — Софи сдалась. — Можешь забрать себе. Я тебе его дарю.

Могу только повториться — удивительная девочка!

В полночь я приступил наконец к операции «Клетка». Раньше не получалось, потому что Софи все время вертелась в кровати, ворочалась с боку на бок. Наконец она крепко заснула. Будем надеяться — шум ее не разбудит. А то, что мне без шума будет не обойтись, было ясно как хомячий день. Вся моя затея вызывала во мне смешанные чувства. Ведь мне придется действовать практически вслепую, и хомяк его ведает, чем все закончится.

Все закончилось наилучшим образом!

Конечно, я мог бы сейчас расписать в красках, как все было сложно, как мне пришлось мучаться и как я с честью справился с этой головоломной задачей. Но не буду врать. Все было до смешного просто.

Я забрался на свою карусель, чтобы было повыше. Отсюда я без особого труда подсунул карандаш острым концом под защелку, а потом подпрыгнул и повис на нем всем телом. Раздался легкий щелчок — и дверца открылась! Я думал, она шмякнется вниз и наделает много шума. Но ничего подобного! Дверца осталась стоять там, где стояла, так что потом я мог спокойно и аккуратно опустить ее вниз. Все произошло так быстро и прошло так гладко, что я сам не сразу поверил в то, что вот оно, свершилось! Я застыл на пороге своей клетки в полной растерянности. Мне понадобилось некоторое время на то, чтобы прийти в себя и осознать величие момента.

Я свободен!

Свободен по-настоящему. Я сам, своими лапами, открыл клетку и сам себя выпустил на свободу!

Я вдруг почувствовал такую легкость во всем теле, что казалось, еще секунда — и я полечу. При этом, правда, меня как-то немного знобило и было такое ощущение, будто моя шкурка совсем истончилась и перестала меня греть. Только этого не хватало! Не рассиропливаться!

Я встрепенулся и осторожно выбрался наружу. Посмотрим, куда уходит полка. Нет, сегодня определенно мне везет. Полка упиралась в подоконник! А где подоконник, там и окно. А где окно, там и шторы! И эти самые шторы доходили до самого пола!

Спустившись вниз, я огляделся. Теперь начинается самое интересное! Для хомяка, во всяком случае. Я принюхался. Ой-ой-ой! Ну и запахи! Воняет почти как от мастера Джона. Собаками пахнет, кошками, еще какой-то дрянью. Это, наверное, от уличных ботинок Софи так несет. Довольно скоро мой нос отказался мне служить. Пришлось ориентироваться на слух.

Слава хомяку, с ушами у меня полный порядок. Люди даже не представляют себе, какой у нас, золотых хомяков, тонкий слух. Мы можем различить, например, что где-то там, на краю света, шебуршится в пакете мучной червяк. Это я, конечно, слегка преувеличил, но только слегка. Я привел этот пример только для того, чтобы читатель не удивлялся, что я с такою легкостью определил, где спит мамочка. Из моей комнаты мне было прекрасно слышно, как она сопит. Ну, а поскольку я знал, что в этой семье никто никогда не закрывает плотно двери, то я отправился прямо по курсу и довольно быстро оказался в мамочкиной комнате. Первое, что увидел, была кровать, на которой мирно спала моя тайная противница.

Ситуация, прямо скажем, та еще… Я, конечно, испытывал некоторую неловкость оттого, что находился без разрешения в спальне у дамы. К тому же меня так и подмывало немножко тут пошалить. Тяпнуть, что ли, мамочку? С трудом я удержал себя от необдуманных действий и сконцентрировался на том, ради чего сюда пришел. А пришел я сюда за пищей духовной. Я пришел за книгами.

Но где же они? Я обшарил все углы и закоулки, но ничего не обнаружил. Ну хотя бы одну завалящую книжечку найти! И тут я случайно взглянул наверх. Свет от уличного фонаря мягко падал на одну из стен спальни. То, что я увидел, не поддавалось никакому описанию! Мамочка, оказывается, разместила свои книги на полках, которые тянулись от пола до самого потолка! Ой, сколько их тут! Вот это да!

Я-то думал, что найду у нее в лучшем случае несколько книг, ну, стопочку, ну, стопку, но такое!.. О подобных сокровищах я даже не мечтал.

Все. Проблема решена. Теперь я знаю, где мне брать книги, осталось только придумать, как их брать. Но этим я займусь в следующий раз. На сегодня хватит. Пора и отдохнуть.

Усталый, но довольный я вернулся в свою клетку. И тут мне, конечно, пришлось попотеть, в переносном смысле (потому что хомяки не потеют, замечу в скобках). Закрыть дверцу оказалось намного сложнее, чем открыть. Я не сразу сообразил, как это сделать, но в конце концов и с этой задачей я благополучно управился при помощи своего волшебного карандаша. Операция «Клетка» прошла блестяще. Я спрятал карандаш у себя в загончике, засунув его поглубже в опилки. Меньше всего мне хотелось, чтобы карандаш попался на глаза Софи. А то вдруг возьмет и отберет! Ну вот, дело сделано, теперь можно и отдохнуть. Я забрался к себе в гнездо и заснул как убитый. Хотя по всем хомячьим правилам мне было положено в это время суток проявлять особую активность. Но, кажется, на сегодня я исчерпал весь запас активности. Я чувствовал себя настоящим героем, который совершил большой подвиг и может позволить себе теперь расслабиться.

Я добился своего. Теперь, в случае чего, можно в любой момент покинуть беспрепятственно клетку. Я был хозяином положения и ни от кого не зависел.

Особенно от мамочки.

Так думал я тогда.

Поскольку я вчера лег рано спать, то проснулся я ни свет ни заря. Было восемь часов, и Софи еще лежала в постели. Я как раз выбрался наружу и собирался приступить к утренней гимнастике, когда отворилась дверь и на пороге появилась мамочка.

Может быть, у них так было заведено, чтобы мамочка по утрам вваливалась в комнату. Не знаю. Я ведь в такое время обычно еще сплю. Но то, что у мамочки явно было не заведено ходить с такой физиономией, это мне было ясно. Во всяком случае, я такое видел впервые. Эк ее разнесло! Все лицо у нее распухло, как тыква, и покраснело, как помидор.

— Софи! Просыпайся! — Мамочкин голос не предвещал ничего хорошего.

Софи открыла глаза и, еще толком не проснувшись, посмотрела на мамочку.

— Это ты? — удивилась Софи. — Ой! — закричала она с неподдельным ужасом. — Что с тобой?

— Аллергическая реакция, вот что.

— Арелгическая… что?

— Аллергическая реакция, — повторила мамочка. — Болезненная реакция организма на какой-то раздражитель.

— Раздражитель? А что это такое?

— Раздражителем может быть все, что угодно. Какое-нибудь вещество, входящее в состав моющего средства например.

Что-то я не слышал, чтобы она сегодня ночью занималась мытьем.

— Или кошачья шерсть, — продолжала мамочка.

Хомяки мои, хомяки, этого мне еще только не хватало! Кошки! От кошек, понятно, одна зараза, кого угодно разнесет. Хотя откуда у нас кошки?

— Но у нас же нет кошек, — сказала Софи, буквально прочитав мои мысли.

— Зато у нас есть хомяк, — ледяным голосом изрекла мамочка.

— Фредди? — Софи смотрела на мамочку широко открытыми глазами, все еще не понимая, к чему она ведет.

Я на всякий случай отступил незаметно в глубь клетки, поближе к своему домику. Лучше не мозолить тут глаза. Хотя я уже понял, что теперь мне может помочь только какая-нибудь высшая хомячья сила. Я шмыгнул в домик и притаился. Оттуда мне было видно, как Софи села на постели.

— Но при чем здесь Фредди? Он же не может быть этим… как его… раздражителем?

— К сожалению, может, детка.

К сожалению! Сожалеет она, видите ли! Какое лицемерие!

— Боюсь, что это именно от его шерсти у меня началась аллергия.

— Но… Но… — Софи не могла вымолвить ни слова.

Я весь обратился в слух.

— Но, мамочка, как же так? Ведь Фредди у нас уже не первый день, и все это время у тебя не было никакой агрерической…

— Аллергической… — поправила мамочка.

— Ну, в общем, у тебя ведь ничего не было?!

— Все верно. У меня ничего не было, потому что я соблюдала меры предосторожности и не подходила к нему слишком близко. Это во-первых. А во-вторых, за это время его шерсть успела просто-напросто расползтись по всей квартире, вот и все. Сначала ничего не было, а теперь расползлась!

Ну это ж надо такое придумать! Где она видела ползучую шерсть?! Ее послушать, так я уже лысым должен ходить!

— Короче говоря, детка…

— Но, мамочка! — В голосе Софи слышалось отчаяние. — Может быть, это у тебя от чего-то другого! Почему обязательно от Фредди?

— Потому что я знаю, — отрезала мамочка. — И все, Софи, закончим этот разговор. Тема с хомяком исчерпана.

— Что значит «исчерпана»? — Софи уже чуть не плакала.

— Исчерпана — это значит исчерпана. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду!

— Нет! Ну, пожалуйста! Ну, мамочка! — громко всхлипывая, просила Софи.

— Ты думаешь, мне это самой приятно? Но ты посмотри на меня! Неужели тебе хочется, чтобы мама ходила с таким лицом? И вообще у меня температура!

— Но ведь неизвестно, отчего ты заболела! Почему ты сразу думаешь на Фредди?

— Потому. До него у меня все было в порядке. Как только вы принесли животное в дом, я заболела. Что тут еще объяснять? И хватит. Чтобы хомяка я здесь больше не видела. Отнесешь его в магазин, причем сейчас и немедленно. Ясно?

С этими словами мамочка вышла из комнаты.

Софи теперь плакала в голос. Мы, хомяки, народ не слишком сентиментальный, но эти слезы тронули меня до глубины души. Я высунулся из домика. Софи стояла в ночной рубашке перед клеткой, смотрела на меня и плакала.

Вот уж не знал, что она так успела ко мне привязаться.

Я подумал, что тоже, пожалуй, буду без нее скучать, если мне действительно придется возвращаться в зоомагазин.

Впрочем, ни в какой зоомагазин я не собирался. Я собирался совершить побег. Я твердо решил уйти в подполье.

Жизнь на нелегальном положении, конечно, не мед, но я полагал, что сумею как-то устроиться. Квартира большая, мебели навалом. К тому же дом у них старинной постройки, куда ни ткнись, одни сплошные щели, трещины, дырки, которые я могу использовать в своих целях. Ну а с едой как-нибудь все решится. В кухне уж наверняка что-нибудь найдется, если хорошенько пошарить. Хотя, конечно, я отдавал себе отчет в том, что меня ждет суровое испытание, и никаких иллюзий себе не строил. Но что мне было делать? Возвращаться в ненавистную общую клетку в зоомагазине? В эту тюрьму хомячьего народа? Ни за какие коврижки!

Как бы теперь так устроить, чтобы Софи оторвалась от созерцания моей персоны? Ведь не могу же я при ней открывать клетку! Я нырнул в домик. Софи постояла еще какое-то время у клетки, а потом быстро вышла из комнаты. Похоже, и она приняла какое-то решение. Так. Замечательно. Теперь за дело.

Я бросился к загончику, откопал свой карандаш и подтащил его к карусели. Нужно быть начеку, чтобы Софи не застигла меня врасплох. Она ведь не знает ничего о моих планах. Увидит карандаш и отберет. Я внимательно прислушивался к тому, что происходило в недрах квартиры.

Софи разговаривала на кухне с мамочкой. До меня долетали обрывки разговора. Судя по всему, она пыталась переубедить мамочку. Напрасный труд! В тот момент, когда я как раз залезал на карусель с карандашом на прицепе, мамочка изрекла:

— Ну хорошо, я позвоню мастеру Джону.

Мастеру Джону? А он-то тут при чем? Хотя понятно. Ей нужен кто-то, кто бы доставил меня в зоомагазин. Лишь бы поскорее избавиться от Фредди Ауратуса!

Я уже приступил к решающему этапу по продвижению карандаша в сторону защелки, как в комнату ворвалась Софи.

Она так неслась, что я едва успел соскочить с карусели и наскоро забросать карандаш опилками. Вот уж не думал, что Софи такая прыткая! Я постарался придать своей физиономии как можно более идиотское выражение и принялся копаться в опилках, сделав вид, что меня больше вообще ничто не интересует.

— Фредди! — закричала Софи. — Представляешь… — Она застыла на месте. Внимательно посмотрела на меня и ничего больше не сказала. Что же она мне хотела такое сообщить?

Софи села на стул и теперь сидела, не спуская с меня глаз. Что, она приклеилась, что ли? Шла бы погуляла, не мешала хомяку делом заниматься. Нет, все сидит и сидит. И я сижу теперь из-за нее. Звонок в дверь. Софи сорвалась с места и умчалась. Я быстренько раскидал опилки, чтобы достать карандаш.

— Мастер Джон! — послышался голос Софи.

— Хэллоу, кид!

Я взобрался на карусель. В коридоре послышались шаги. Направляются сюда. Мне пришлось снова повторить всю операцию — вниз, карандаш в опилки, сам сверху, сижу с идиотским видом, копаюсь.

Не успел я занять исходную позицию, как появилась Софи, за нею маячил мастер Джон. Все те же мохнатые брови, все тот же нос и тот же кожаный портфель под мышкой. Впервые с того памятного дня, когда я забаррикадировался от него в своей норе, мы оказались лицом к лицу.

— Хэллоу, кид!

Я был прав. Понятливый мужик, этот мастер Джон. Не лезет в комнату, стоит на пороге. Оттуда от него не так несет.

— Хорошо, Софи, — сказал мастер Джон. — Ради тебя я готов это сделать. Но не уверен, что нашему другу твоя затея придется по душе.

Перевозили меня не в том ящике, в котором я ехал из зоомагазина, а в клетке. И то хорошо. Я смог хотя бы законопатить как следует свой домик и тем самым уберечься от невозможной вони, которая исходила от мастера Джона: вынося клетку из квартиры, он зачем-то прижал ее к себе. Софи пошла с нами. Я был этому очень рад. Все как-то спокойнее.

Мамочка так больше и не показалась. Ну и хомяк с ней. Я не горел особым желанием лишний раз встречаться с этой помидорной тыквой.

Судя по тому, как звучали шаги, мы спускались по лестнице. Вот открылась дверь. Оглушительный шум обрушился на мою бедную хомячью голову. Что за жуткие звуки? Свист, скрежет, грохот, гул! Я зарылся поглубже в гнездо. Мне было страшно худо. Еще немного, и я умру! Прощай, моя клеточка! Прощайте, мои книги! Прощай, Софи!

Мы, золотые хомяки, не умеем плакать. Когда мы попадаем в беду или переживаем какое-нибудь горе, на нас находит полное безразличие. Жизнь становится не мила, и ничего не интересует. Даже еда. Я впал в оцепенение. Дай мне сейчас хоть десять мучных червей — лапой не пошевелю. В моем сердце поселилась черная тоска.

В какой-то момент я услышал, что снова открывается дверь. Потом она захлопнулась, и шум отступил. Похоже, мы добрались до зоомагазина. Ну, вот и все. Хм… Куда это они идут? Я твердо помню, что в зоомагазине никаких ступенек не было. А сейчас слышу — они поднимаются по лестнице, причем довольно крутой. Куда они меня тащат?

Мастер Джон и Софи остановились. Так. Что-то брякнуло. Видимо, ключ. Щелк… Скрип… Опять какая-то дверь. Ой-ой-ой! Елки-хомки! Что же это такое? Надо же предупреждать! Чем это так несет? Воняет хуже, чем от мастера Джона! Так же можно и обоняния лишиться! Мастер Джон сделал еще несколько шагов и поставил мою клетку.

— Вот сюда, — сказал он. — Мне кажется, это подходящее место для него. Подальше от обоих субчиков.

Кто такие эти субчики общим количеством два?

— К сожалению, ему придется все время оставаться в клетке, — продолжал мастер Джон. — Некоторая опасность все-таки существует.

Опасность? О чем он говорит? И что это, хомяк побери, здесь происходит?

— Он, конечно, уже старый и вполне миролюбивый, но на сто процентов я поручиться за сэра Уильяма не могу.

Уильям? Сэр Уильям? Этот вонючий потливый кот?

Я как прозрел.

Все ясно. Я попал в логово мастера Джона и его банды.

Если правда, что неприятности сокращают жизнь, то после пережитого шока я точно постарел на пару хомячьих лет. Я напряженно думал в поисках выхода из создавшегося положения. Но у меня ничего не получалось. В голове стучало только одно: «Я у мастера Джона и его банды, я у мастера Джона и его банды, я у мастера Джона и его банды!» Потом я сказал себе: «Спокойно, без паники! Не дергайся! Присмотрись сначала». Мне стало легче.

Мне стало легче на душе, но не стало легче дышать. Несмотря на то что я самым тщательнейшим образом законопатил все щели и заткнул входное отверстие, невыносимые запахи все равно пробивались в домик, заполняя собою мое уютное жилище. И запахи эти были, прямо скажем, не первого сорта. Честно говоря, я даже не знаю, к какому сорту отнести эту ядовитую смесь, которая состояла из кисломолочного запаха кошачьего пота и помойноотстойного запаха свинячьей мочи. Чтобы было понятнее, что я испытывал, представьте себе, что вам поднесли под нос огромный горшок навозной жижи. Я едва дышал.

— Фредди! — Это Софи. — Фредди! Выходи! Я дам тебе что-то вкусненькое!

Выйти наружу? Чтобы задохнуться от этих сероводородных испарений? Спасибо за приглашение! Как-нибудь в другой раз! А вкусненького у меня самого тут навалом. Зря, что ли, припасы делал? Надолго, правда, не хватит, но какое-то время продержаться можно.

— Оставь его пока, — сказал мастер Джон. — Ему нужно сначала привыкнуть к новым запахам. А это для хомяка не так-то просто.

Ну, какой молодец! Все понимает! Только одного он не понимает. Что к этим запахам я не привыкну никогда!

— Фредди! — Софи решила все-таки выманить меня. — Фредди! Выходи! Я тебя покормлю!

— Ладно, Софи, — сказал мастер Джон. — Тебе пора в школу. Ты сможешь пообщаться со своим хомяком после уроков.

— Да, мастер Джон. — Голос Софи звучал очень грустно. — Только меня мама, наверное, сегодня не пустит.

А завтра что, пустит? А послезавтра? Да ни за что! Получается, что, может быть, мы с Софи больше никогда не увидимся! Я набрал побольше воздуха в легкие, ткнул носом свою затычку и выбрался наружу.

— Фредди! — радостно закричала Софи. — Посмотрите, мастер Джон! С ним уже все в порядке!

Конечно, в порядке. Только пока я не дышу. Но сколько я так продержусь? Уф! Пришлось выдохнуть. Если бы не Софи, я тут же нырнул бы обратно. Но я решил потерпеть. И, честно признаться, все оказалось не так уж страшно. Противно, конечно, но не смертельно. Привыкнуть можно.

— Добро пожаловать, Фредди! — сказал мастер Джон. — Теперь ты будешь жить тут.

Нда… Еще пять минут назад я считал, что лучше умереть в зоомагазине, чем поселиться у мастера Джона. Теперь я уже не был уверен в том, что мне нужно торопиться умирать. Тем более в зоомагазине.

— На, Фреди. — Софи высыпала из пакетика принесенные ею лакомства. — Угощайся!

Передо мною высилась целая гора вкусностей! Здесь было все самое мое любимое! И в таком количестве, что я тут же забыл обо всех неприятностях, прошлых и будущих.

Я же говорил, удивительная девочка!

Софи ушла, я заправил остатки пиршества в кладовку и решил разобраться со своим новым жилищем. Попытаюсь составить о нем хотя бы самое общее представление. Начнем с карты запахов. Судя по ароматам, кот и обе морские свинки помещаются, скорее всего, где-то в соседней комнате, туда же удалился и мастер Джон.

Так, теперь звуки. Картина сложная. Слышу глубокое дыхание. Это, наверное, мастер Джон. Больше некому. Похоже, он спит. И это средь бела дня? У людей такого вроде бы не заведено. Так. А что там так подрокотывает? Урчит как-то… Совсем тихонько… Кто производит это мягкое мурчание, пока остается для меня полной загадкой. Может быть, морские свинки? Вдруг кто-то засвистел. Причем не один кто-то, а целых два. Свист был двухголосый и при этом, как бы поточнее сказать, слитный. Будто кто-то пытался высвистеть мелодию, но у него не получалось. Кошмар. Наверняка это морские свинки безобразничают. Энрико и Карузо. Отсюда, методом исключения, я делаю вывод, что урчание исходит от сэра Уильяма. Вот уж не подозревал, что коты могут производить такие приятные звуки.

Теперь пора как следует оглядеться. Так, моя клетка стоит на полке. Причем на какой! На книжной! Вокруг меня были одни сплошные книги! И слева, и справа, и сверху, наверное! Я попал в настоящее книжное царство! И ключ к этим сокровищам — у меня в лапах! Мой заветный карандаш! Я буквально захлебнулся от счастья! Ну надо же, как мне повезло! Какая удача! Какое…

Стоп! Что это там такое? Мой инстинкт подавал сигналы тревоги! Урчание! Урчание прекратилось! Я сжался в комок.

И тут я уловил новые звуки. С трудом, но уловил. Чьи-то мягкие шаги. Очень-очень мягкие. Словно кто-то ступал по нежнейшему ковру. Звуки доносились из соседней комнаты. Они приближались. Чья-то невидимая лапа легонько толкнула дверь в мою комнату. Незнакомое существо проскользнуло в щель. Я уже почти догадался, кто это был. Медленно и осторожно я подобрался к самой решетке своей клетки и посмотрел вниз. Ой, елки-хомки! От страха лапы у меня налились свинцом.

Я так и знал. Сэр Уильям. Собственной персоной.

Такого здорового чернущего котяру я в жизни своей не видел! Кот смотрел на меня немигающими зелеными глазами. И в этих глазах я прочел: «Если я захочу, от тебя мокрого места не останется!» Постояв какое-то время, сэр Уильям развернулся и, сохраняя достоинство, неспешно покинул помещение, победоносно держа хвост трубой.

С трудом оправившись от пережитого шока, я кое-как доплелся до своей избушки. У меня уже не было сил говорить себе: «Спокойно, без паники, Фредди!» Оснований впадать в панику у меня и в самом деле не было. Железные прутья моей клетки даже такому коту были все-таки не по зубам. Так что до тех пор, пока я сижу здесь, мне ничего не грозит. А вот если выйду наружу, то может не поздоровиться!

Вывод один. Я обречен. Мне придется весь остаток жизни провести в заточении. Прощайте, мои книжечки! Никогда я не увижу больше ни одной буквы!

Это было ужасно. Чудовищно. Страшно. Черная тоска опять завладела моим сердцем. У меня прямо лапы опустились. Я сидел и бездумно смотрел в пространство. Казалось, что я впал в зимнюю спячку.

Сколько времени я так просидел, не знаю. Очнулся я от каких-то странных звуков. Они раздавались где-то совсем близко от меня. Что бы это значило? Надо все-таки разобраться. Собрав последние силы, я выполз из домика.

Мастер Джон. Достает книжки с полки и засовывает их в свой кожаный портфель.

— Хэллоу, Фредди!

Хэллоу, хэллоу…

— Ну что, пообвык?

Он посмотрел на меня смеющимися глазами, помахал рукой и вышел из комнаты. Через какое-то время я услышал, как захлопнулась входная дверь. Потом до меня донеслось знакомое бряканье. Мастер Джон, судя по всему, достал ключи и запер квартиру. Через секунду послышались удаляющиеся шаги. Мастер Джон куда-то отправился. Черная тоска подступила ко мне с новой силой. Я уже собрался пойти к себе в домик, но в этот момент услышал пение.

Вернее, то, что я услышал сначала, пением назвать было нельзя. Это были уже знакомые мне пересвисты. Чуть погодя грянула песня. Отчаянно деря глотки, Энрико и Карузо пели что-то такое чудовищное!

Я аж подпрыгнул на месте, «Скучное хомячество!» «Хомячий хвост!» Что это они себе позволяют?! Какое нахальство! Это чтобы я, золотой хомяк, слушал такое! И от кого? От каких-то записанных морских свинок! Совсем зарвались! Ах, какие мы свободные и независимые! Я весь кипел от ярости и негодования. Выливают на тебя ушат грязи, вбивают тебе в голову свои жизненные принципы, а ты сиди и слушай! И ведь что самое ужасное?! Если им захочется, они будут меня долбать своей песней с утра до ночи! А мне от этого никуда будет не деться!

И тут у меня не выдержали нервы. Я сорвался. В каком-то полубезумном состоянии я выкатил свой карандаш, вставил его в замок, щелк — дверца отворилась, и я полез очертя голову вниз. С полки на полку, с полки на полку, вот уже и пол. Так. Теперь вперед. Я должен сказать этим проклятым морским свинкам все, что я о них думаю. Такого нахальства я не потерплю!

И тут на моем пути возник сэр Уильям.

Он навис надо мною как огромный утес высотою с приличный дом. Фигурально выражаясь, конечно. Это я хочу, чтобы люди могли себе представить, каким видится кот такому не очень крупному зверю, как хомяк. А ведь сэр Уильям был не просто кот, а целый котище! Картина очень даже впечатляющая. Гигантский черный кот и я, золотой хомяк. Так сказать, лицом к лицу.

В такой ситуации мы, хомяки, что можем сделать? Вариант первый. Можно шмякнуться на пол, вытянуть лапы, закрыть глаза и сделать вид, что ты умер. Этот вариант я решительно отмел и отдал предпочтение второму. Я встал в стойку, выпятил грудь колесом и раздул щеки, как только мог. Смысл этой художественной фигуры заключался в том, чтобы придать себе величественные пропорции и намекнуть противнику, что он, мол, не на того напал. Сэр Уильям правильно понял мой намек. Он остановился, а потом даже сел. Это придало мне уверенности и подстегнуло к решительным действиям. Я поднадул еще щеки и пробасил:

— Слушай сюда, милый кот! — Я чувствовал, меня понесло. — Если тебя вообще еще можно назвать котом, поскольку я очень сомневаюсь, что у тебя осталась хоть капля котового достоинства…

Сэр Уильям сузил глаза и поднялся. Ко мне опять вернулось ощущение, будто я стою перед огромным доминой. Возникла пауза. Сэр Уильям внимательно смотрел на меня.

— И что ты так пыжишься? Тоже мне, пыжик нашелся. — Голос его звучал на удивление мягко. — Хочу дать тебе один полезный совет. Не надо изображать из себя Рэмбо, а то сейчас лопнешь. Это во-первых. А во-вторых, позволю себе сделать одно замечание по поводу достоинства. Если ты намекаешь на то, что я кастрирован, то неплохо бы тебе знать, детка, что кастрированные коты — это окультуренные коты и потому самые благородные. Элита, так сказать. Но это так, к сведению. Послушай, долго ты еще собираешься стоять тут с выпученными глазами? Давай лучше поговорим, как цивилизованные существа, без всяких этих штучек.

— Уффф, — выдохнул я.

— Ну, вот так-то лучше, — с легкой ухмылкой сказал кот. — Фредди, я так полагаю?

Я кивнул.

— А ты Уильям?

— Сэр.

— Чего?

— Сэр Уильям, с твоего позволения. И попрошу называть меня полным именем. Сэр Уильям. Запомнил?

Ну, сэр так сэр. Хоть сыр. Мне все равно, как тебя называть. Только зачем так важничать? Я ведь тоже, между прочим, не хвост хомячий. Надо было мне представиться по всей форме. Фредди Ауратус, хомяк золотой. Ну да ладно. Теперь уже поздно. Не буду заводиться по пустякам. Надо радоваться тому, что я вообще остался в живых.

— В повседневной жизни я предлагаю обходиться без формальностей и обращаться друг к другу на «ты», так, как это принято в животном мире.

Ну спасибо, ваше сиятельство! Облагодетельствовал! Еще неизвестно, хочу ли я, чтобы мне тут всякие тыкали! Терпеть не могу таких высокомерных типов! Впрочем, нельзя быть таким неблагодарным. Их сиятельство действительно проявило по отношению ко мне благородство. Ведь все могло кончиться совсем по-другому. А так я жив, здоров и, главное, — свободен! Потому что я теперь могу беспрепятственно покидать свою клетку, не рискуя быть съеденным этим каст… Пардон. Не рискуя попасть на обед к сэру Уильяму.

— Да, и кстати, прими поздравления!

— Поздравления? С чем?

— С тем, что тебе удалось открыть клетку. Я не знаю случая, чтобы грызуны могли справиться с такой сложной задачей.

— Благодарю, — сказал я, стараясь сохранять невозмутимость и достоинство, хотя, надо признаться, я был весьма польщен.

— Ну, а теперь пора тебя представить другим обитателям нашей квартиры.

Представить другим обитателям?

— Представить этим мерз…

Сэр Уильям смерил меня стальным взглядом, который подействовал на меня как холодный душ.

— Эее… То есть я хотел сказать, что, может быть, не стоит беспокоиться? Нельзя как-нибудь без этого обойтись?

— Нельзя, — отрезал сэр Уильям. — Потому что они равноправные члены семьи, к которой теперь принадлежишь и ты. Они тебе понравятся. Ты ведь слышал, как они только что пели? Забавная песенка, не правда ли? Они хорошие ребятки, хотя и большие шутники. Артисты! Любят повеселиться, других повеселить и всегда в хорошем настроении. Так что с ними вполне можно ладить. Вот только аромат от них исходит… Хм… резковатый.

Я был рад, что наши мнения в этом вопросе сошлись. Хорошо, что сдержал себя и не выложил, что я думаю по поводу моих новоявленных родственничков. Все-таки это было бы неуместно и могло нарушить едва установившееся хрупкое равновесие.

Мы направились в другую комнату. Странно, запах сэра Уильяма мне уже почти не мешал, а вот едкий запах морских свинок казался совершенно невыносимым. Чем ближе мы подходили к их комнате, тем труднее мне было дышать. Наконец мы пришли. Вот они, голубчики. Ишь, какие хоромы им отвел мастер Джон. А корма сколько! Вся клетка завалена. Ну конечно, на то, чтобы сочинять всякую дрянь, у них ума хватает, а вот на то, чтобы сложить как следует весь провиант, на это нет! Я уже не говорю о мокрых пятнах на полу. Ужас! Трудно, что ли, отойти в сторонку и справить свои дела? Настоящий свинюшник развели! Ого, ну и рожи! У одной морской свинки — той, что покрупнее и пожирнее, — была короткая шерсть черно-белой окраски. Та, что помельче, была рыжая, с белыми пятнами и невероятно мохнатая. Похоже, эта рыжая позадиристее. Они сидели прижавшись друг к другу, обе в одинаковых позах, и смотрели на нас.

— Это, — сказал сэр Уильям, указывая на рыжего лохмадея, — это Энрико. А это, — теперь он показывал на черного верзилу, — это Карузо.

Парочка никак не отреагировала на слова сэра Уильяма. Они сидели и знай себе стреляли по сторонам поросячьими глазками.

— Привет, ребятки, — обратился к ним сэр Уильям. — Позвольте мне представить нового члена нашей семьи. Это Фредди.

— Фредди Ауратус, если вам будет угодно, — с важным видом изрек я.

Пусть знают наших!

Свинки переглянулись и прыснули.

— Ауратус! — завопил Энрико. — Гип-гип-ура, Фредди!

— Фредди Ауррра, Фредди Ауууууу, Фредди Агууууу! — подхватил Карузо.

— Ауратусу — ура! Трам-пам-па и трам-пам-па! — грянули они хором и повалились с диким хохотом на пол. Заливаясь и визгливым смехом, они дрыгали лапами и все никак не могли угомониться.

Сэр Уильям снисходительно смотрел на своих буйных «родственников», искоса поглядывая на меня. В его взгляде читалось: ну что, мол, я прав? Славные ребятки?

Очень славные. Вот уж действительно шутники! Обхохочешься! С моей точки зрения, шуточки у этих мальчиков весьма сомнительного свойства. Но чтобы не терять морды лица, я все-таки слегка усмехнулся и сделал это как можно непринужденнее, давая вместе с тем всем своим видом понять, что я, дескать, привык к лучшему обществу. Энрико и Карузо правильно истолковали мою улыбку.

— Ох, какие мы тонкие! — запищал Энрико, поднимаясь с пола. — Господину Ауратусу наши манеры кажутся слишком грубыми!

— Придется нам подтянуться, поработать над собой, чтобы не оскорблять нежные чувства благородного дона Фреддинандо! — с издевкой в голосе проговорил Карузо, тоже вставая. — А то вдруг он не выдержит и умрет?

Энрико скроил трагическую морду, прижал лапы к груди и заверещал:

— О, нет! О, нет! О, нет! Благородный дон, не покидайте нас!

— Не покидайте нас! Мы не выдержим такого горя! — завывал в тон ему Карузо.

Последовал очередной взрыв хохота. Парочка стояла в обнимку, с трудом держась на лапах от смеха.

— Ну хорошо, мальчики, — с улыбкой произнес сэр Уильям. — Думаю, вы поладите друг с другом. Пойдем, Фредди, я покажу тебе наш дом. До скорого, грызуны-певуны! — бросил он напоследок и не спеша двинулся в глубь квартиры.

— Прощайте, дон Фреддинандус! — крикнул нам вслед Энрико.

— Я забыл облобызать вас на прощание! — не отставал Карузо.

Вот пристали! И чего им от меня надо? В спину нам несся их заливистый смех.

Сэр Уильям все еще продолжал ухмыляться. Странное у него, однако, чувство юмора. Похоже, он недалеко ушел в своем развитии от этих так называемых артистов. Хотя, может быть, в этом проявляется как раз его хорошее воспитание. Как истинно благородный кот, он проявляет терпимость по отношению к существам, стоящим на более низкой ступени развития. Не знаю. Ясно одно, сэр Уильям явно покровительствует этим бандитам. Значит, моя задача по возможности не связываться с ними, а еще лучше — просто игнорировать.

— Мастер Джон увидел их…

— Ой, а что, ты тоже называешь своего хозяина мастером Джоном?

— Что значит «тоже»?

— Софи. Это моя хозяйка… Софи его тоже так называет!

— Да, я знаком с твоей хозяйкой. Так вот. Мастер Джон приметил наших мальчиков в витрине какого-то совершенно занюханного зоомагазина. Если бы ты их тогда видел! Зрелище то еще! Запущенные, грязные, некормленые! Он пожалел их и купил. А потом принес домой, и с тех пор они живут с нами.

— А ты?

— Я? Я уже давно у мастера Джона. Очень давно.

Сэр Уильям остановился.

— Это гостиная. Наша главная комната, в которой мы живем и спим. Мило, не правда ли?

Я согласно кивнул, хотя, конечно, ни хомяка не видел вокруг себя из-за своих плохих глаз и потому не мог толком разглядеть, мило у них тут или нет. Ладно, потом разберусь.

— К сожалению, Энрико и Карузо тоже здесь живут, — сказал неожиданно сэр Уильям.

К сожалению? Интересно.

Сэр Уильям заметил мой недоуменный взгляд.

— Только не подумай, что я что-то имею против них. Я их очень люблю. Вот только запах… Понимаешь… Мастер Джон как будто этого не чувствует. Ему он, судя по всему, нисколько не мешает. — Сэр Уильям тяжело вздохнул. — Ну, что поделаешь. Ко всему привыкаешь… Сюда, пожалуйста.

Мы вернулись в ту комнату, где стояла моя клетка.

— Это, — продолжил свои объяснения сэр Уильям, — кабинет. Здесь мастер Джон работает над своими переводами. В основном, конечно, с немецкого на английский.

— Понимаю, — кивнул я.

Сэр Уильям повернул ко мне голову.

— Прости меня, любезный друг, но я очень сомневаюсь в том, что ты хотя бы отдаленно представляешь себе, о чем идет речь, — несколько свысока заметил он.

— Как сказать, — решил не сдаваться я. — Могу объяснить, как я себе это представляю. Мастер Джон получает листочки, написанные по-немецки, и переписывает их по-английски. Ну, а поскольку он родом, как я полагаю, из Англии, то вполне естественно, что он переводит с немецкого на английский, а не наоборот, потому что так ему проще.

— Фантастика! — Сэр Уильям даже остановился. — Ушам своим не верю! Я и не знал, что имею дело с крупным специалистом по лингвистике! Или, может быть, я ошибаюсь и все это только обман слуха?

Я попытался, не выходя за пределы приличествующей случаю скромности, объяснить сэру Уильяму по возможности просто и ясно, какими навыками я обладаю.

— Вы не ошиблись, сэр Уильям, — сказал я, скромно потупив взор. — Не скрою от вас, что я умею читать. Я научился этому сам и де факто могу читать настоящие книги.

— Невероятно! — Сэр Уильям покачал головой. — Такой мелкий грызун и может прочитать книгу от начала до конца! Чудеса, да и только! — Он с искренним изумлением смотрел на меня с высоты своего роста. — Нет, действительно я восхищен! Иногда я и сам думаю, хорошо бы научиться читать. И все же мне кажется, это занятие как-то не очень подходит мне. Ты не находишь?

— Э… хм… — только и выдавил я из себя, а потом закашлялся, чтобы замять неловкость.

«Дорогой сэр Уильям, — подумал я про себя, — тот, кто не учится читать, имея в принципе для этого все условия, тот либо тупица, либо лентяй».

— Ну, а сейчас, сейчас мне и вовсе ни к чему уже будет учиться читать, раз у нас в доме завелся такой специалист.

Мне ничего не оставалось, как опять начать кашлять.

Если любезный сэр думает, что я тут собираюсь ему сказки на ночь читать, то вынужден буду его разочаровать.

— Ну хорошо, дружок, — сказал сэр Уильям. — Нам осталось осмотреть кухню, ванную комнату и коридор. Но я предлагаю отложить экскурсию до следующего раза, потому что мастер Джон должен скоро вернуться домой и будет нехорошо, если он застанет тебя разгуливающим по всей квартире.

— Отложим, конечно… Только… Только почему? Что тут такого, если я немного тут побегаю? Ты ведь тоже ходишь где хочешь.

— В таких случаях, дорогой Фредди, мой покойный дедушка любил говорить: «Quod licet Jovi non licet bovi», что в переводе с латыни означает «Что можно Юпитеру, то нельзя быку». Заметь, это говорил дедушка, а не я. Я бы такого тебе, конечно, никогда не сказал, — усмехнулся сэр Уильям. — Но если серьезно, то тебе действительно пора возвращаться в клетку. Если бы тебя выпустил сам мастер Джон, тогда другое дело. Вряд ли ему понравится, что ты тут так своевольничаешь. — Сэр Уильям навострил уши. — И позволь мне дать тебе один совет. Будет лучше, если мастер Джон не узнает о том, что ты умеешь самостоятельно открывать клетку. Мало ли что. Как еще жизнь повернется. Все, а теперь марш назад. Он уже поднимается по лестнице.

Теперь и я услышал его шаги. У сэра Уильяма, оказывается, слух еще более острый, чем у меня. Все, пора сматываться! Я рванул к книжным полкам… И замер. Моя клетка стояла на третьей полке снизу. На недосягаемой высоте. Как я вниз умудрился спуститься? Ума не приложу! Такое можно сделать только в приступе ярости. Что делать?

— Вот этого я и боялся больше всего. — Сэр Уильям вырос как из-под земли.

Он посмотрел на меня, потом на клетку и тяжело вздохнул.

— Я уже вырос из того возраста, чтобы гонять по верхам. Но что с тобою поделаешь. Давай залезай на спину и держись покрепче.

Я послушно вскарабкался на спину кота и не успел оглянуться, как тот одним прыжком взлетел на мою полку, стряхнул меня с себя и на секунду присел, чтобы отдышаться.

— В следующий раз надо будет придумать какой-нибудь другой способ! А теперь — быстренько к себе!

Я шмыгнул в клетку и успел заметить, как сэр Уильям протянул лапу, одним движением нажал на замок и дверца захлопнулась. Вот это да! Откуда он знает, как действует моя защелка? Но я не успел спросить, потому что он уже спрыгнул вниз.

— Не забудь припрятать как следует свой карандаш! — сказал он мне уже снизу.

Значит, он все время наблюдал за мной. И прекрасно видел, как я разъярился из-за хамских песен его любимчиков Энрико и Карузо! А ведь даже виду не подал, пошел меня знакомить, как ни в чем не бывало. Да, вот что значит благородный кот! Мне повезло — у мастера Джона я встретился не с каким-нибудь кровожадным бандитом, а с высокоорганизованным, тонким существом. Элита!

Я посмотрел вниз и поймал на себе добродушный взгляд сэра Уильяма, который все еще сидел в моей комнате.

— Карандаш! — прошептал он мне.

Я быстренько забросал карандаш опилками, и в этот момент в комнату вошел мастер Джон.

— Что это ты тут делаешь, Уильям? Нечего на Фредди облизываться. У тебя есть твои консервы. Гораздо вкуснее, чем маленькие хомяки.

— Сам фуд, кид? — спросил мастер Джон.

Я мог только догадываться, о чем он меня спрашивает. На всякий случай я подбежал к кормушке и сделал стойку. Мастер Джон кивнул и вышел из комнаты. Через какое-то время он вернулся и насыпал мне моей обычной смеси. Очень мило, конечно, с его стороны, но мог бы ради первого дня подбросить и парочку мучных червей. Хотя откуда ему знать, что мне нужно для счастья, а сказать я ему об этом сам не могу. И написать не могу. Если бы я мог! Я бы попросил себе мучных червей. И еще. Я бы сказал ему, что меня интересуют его книги, но я совершенно не собираюсь их грызть. И что было бы очень любезно с его стороны, если бы он помог достать с полки хоть одну маленькую книжечку, потому что мне с моими лапами этого никак не сделать. А еще я сказал бы ему… Ах, сколько всего я еще мог бы сказать ему! Мне нужно обязательно установить с ним контакт! Эта мысль так крепко засела у меня в голове, что я никак не мог успокоиться. Но сколько я ни думал, ничего толкового мне в голову не приходило.

Я слышал, как мастер Джон прошел в соседнюю комнату. Судя по всему, теперь дошла очередь до Энрико с Карузо, которые на радостях принялись, как всегда, отчаянно свистеть. Потом послышалось довольное урчание сэра Уильяма. Мастер Джон и о нем позаботился. А это что за свист? Прямо сирена какая-то! Звук шел со стороны кухни. Через какое-то время он, к счастью, прекратился.

Накормив все семейство, мастер Джон вернулся в кабинет. В руках он нес поднос, на котором стоял кофейник, чашка и вазочка с яблоками. Он поставил поднос на большой стол, который стоял у окна. Во время давешней экскурсии я этого стола толком не разглядел. Снизу он мне тогда показался каким-то громоздким сооружением неизвестного назначения. Теперь же я мог его спокойно рассмотреть во всех деталях. Ой, хомяки мои, хомяки! Сколько там книг! Целые стопки! И пухлые какие!

Мастер Джон сел за стол. Я думал, что он сейчас возьмет ручку и начнет писать. Не как Софи, конечно, по сто раз одно и то же слово, а целые предложения. Ему ведь надо было, как я понимал, переписать всю книгу по-английски.

Но мастер Джон и не думал брать в руки ручку. Он потянулся к маленькому столику, который стоял у него рядом с большим, и взял оттуда какую-то здоровую штуковину. С трудом он перетащил ее к себе на стол. Какая-то машина, судя по всему. Странная такая. Сверху валик, посередине весь белый, а по краям черный, снизу круглые кнопочки, целая куча. По виду приятные, идут такими аккуратными рядками.

Мастер Джон открыл книгу и положил ее рядом с машиной. Какое-то время он молча смотрел в книгу и ничего не делал. Потом неожиданно встрепенулся и стал тюкать двумя пальцами по кнопочкам. В ямке под валиком запрыгали какие-то металлические палочки, они с неприятным клацанием барабанили по валику. Время от времени мастер Джон со всей силы ударял по блестящему рычажку на валике, и валик с треском отъезжал куда-то вбок. Натюкавшись вдоволь, мастер Джон снова уставился в раскрытую книгу. Ни хомяка не понимаю! Что это он там такое делает?

Будем рассуждать логически. Мастер Джон — переводчик. Стало быть, чем он может заниматься за письменным столом? Переводить. Все это так. Но при чем здесь эта тюкательная машина? Только когда мастер Джон выдернул из-под валика лист бумаги и поднес его к глазам, до меня наконец дошло! Он читает то, что написано на этом листе бумаги! А на бумаге написано ровно то, что он сейчас у меня на глазах натюкал! Следовательно, эта машина нужна ему для того, чтобы писать. Он пишет не ручкой, как Софи, а при помощи этого агрегата. Достаточно нажать пальцем на кнопочку, и пожалуйста, на листе появляется буква. Здорово! Ну а у кого нет пальцев, тот может воспользоваться лапой! А это значит, что и я при желании могу что-нибудь написать!

Я чуть было не захлебнулся от счастья. Передо мною словно открылись врата в волшебное царство. Вот я иду по широкой дороге, которая приведет меня в мир, где я, свободный хомяк свободного мира, читаю, читаю, читаю, пишу, пишу и пишу. А там, вдали, уже голубеет в тумане благословенная земля… И я почему-то был совершенно уверен, что это и есть Ассирия. Моя Ассирия! Я еще не знал, как она выглядит, но был уверен, что моя Ассирия будет отличаться от той, о которой рассказывала мне прабабушка.

И что это я так размечтался? Все это, конечно, замечательно, но, к сожалению, не имеет никакого отношения к реальной действительности. Действительность же выглядела отнюдь не столь радужно, какой казалась мне, когда я сделал свое открытие. Чем больше я наблюдал за мастером Джоном, тем меньше у меня оставалось надежды на то, что я когда-нибудь сумею что-нибудь написать на этом драндулете. Мастер Джон не просто нажимал на кнопочки, он вдавливал их внутрь со всей силой, как будто гвозди забивал. Куда мне с моими лапами-коротышками! Разве что попой попробовать? Нет, вряд ли. Даже если я буду прыгать с потолка, все равно моего веса не хватит на то, чтобы нажать на кнопку. Да к тому же как, прыгая с потолка, исхитриться попасть именно на ту кнопку, которая мне нужна? Нет, одному мне точно не справиться. Похоже, без сэра Уильяма тут не обойтись.

К сожалению, мне пришлось отложить переговоры с сэром Уильямом до вечера. Мастер Джон целый день просидел над своим переводом. Сэр Уильям несколько раз заглядывал в кабинет. Зайдет, прыгнет на стол, посидит среди книг, помурлыкает и снова уйдет. В мою сторону он даже не смотрел. Наверное, чтобы успокоить мастера Джона. Вечером мастер Джон встал из-за стола, собрал книжки, сложил их в свой кожаный портфель и ушел. Как я потом узнал, мастер Джон занимается не только переводами, но и преподаванием. Дает частные уроки английского языка.

С замком я справился в два счета. А вот чтобы спуститься, мне пришлось попотеть. Тем не менее я справился с этой задачей и был рад, что могу одолеть спуск и в спокойном состоянии духа. Все-таки не зря я спортом занимался! Но при всей моей ловкости мне понадобилось немало времени, чтобы добраться до пола. Когда я спустился, в квартире было уже совсем темно.

Я без труда нашел дверь, ведущую в соседнюю комнату, и быстренько побежал туда, почему-то решив, что сэр Уильям прямо там сидит и ждет меня.

Но он почему-то не ждал. Я обшарил все углы. Безрезультатно. Тогда я начал прислушиваться. Глухо. Обычно, если сэр Уильям спал, его было слышно по легкому похрапыванию. В остальное время его было совершенно не слышно. Принюхиваться, к сожалению, тоже не имело никакого смысла, потому что его запах был практически повсюду и по нему трудно было определить, где в настоящий момент находится сэр Уильям. А вот чье местонахождение я мог безошибочно вычислить по запаху, так это моих заклятых врагов Энрико и Карузо. Но упаси меня хомяк приближаться к ним без особой нужды. Могу себе представить, что начнется, если я сейчас подам голос и позову сэра Уильяма!

Но, к сожалению, у меня не было другого выхода.

— Сэр Уильям! — тихонько позвал я, все еще надеясь, что кот где-то тут, поблизости.

Тишина.

— Сэр Уильям! — снова позвал я, теперь чуть погромче.

Опять никакого ответа.

— Сэр Уильям! — предпринял я еще одну попытку.

Раздался легкий свист.

Я так и знал, что этим все кончится.

— Мой друг, — пропел Энрико. — Ты слышишь чей-то крик в ночи?

— Сдается мне, то глас несчастного Фреддино! — тут же отозвался Карузо.

— Ты прав, так вопиет лишь золотой хомяк в пустыне! О помощи взывает Фредди ныне! — продолжал заливаться Энрико.

— Кого же он зовет? Не нас ли с вами, граф Энрико?

— Ах, дон Карузо, это было б очень даже дико!

— Тогда кого же ищет здесь в ночи заблудший Фреддинанд?

— Он ищет сэра Уильяма и будет очень рад…

— Он будет очень рад, коль мы ему укажем путь…

— Укажем мы? Но разве в этом суть?

— Суть в том, что он нас сторонится!

— Хотя давно пора бы подружиться!

— Приди же к нам, бесстрашный воин, ты тайну сэра знать достоин!

Тебе, преодолев испуг, подскажем мы, где он, твой друг!

Последний пассаж морские свинки пропели хором и замолчали. Повисла пауза. Что-то они сегодня не смеются! Могут вести себя прилично, если хотят. На меня, честно признаться, произвело сильное впечатление то, как они с ходу сочиняют такие пьесы! У них несомненный талант. Но все равно. Лучше поостеречься. Эта парочка явно хочет меня подманить и чем-нибудь таким огорошить. Нет, господа писуны, нам с вами не по пути. У вас свои дела, у нас — свои.

С другой стороны, мне нужно было срочно разыскать сэра Уильяма. И где его носит? Ведь не мог же он далеко уйти? Может быть, попробовать еще раз позвать? Пожалуй, нет. Не буду. Этим ведь только дай повод, засмеют. Но что делать? Где его искать? Ладно, Фредди, не развалишься, сказал я себе. Придется тебе идти к этим свиньям на поклон. Ну, держитесь, голубчики! Решив, что лучший способ обороны — нападение и что противника нужно бить его же оружием, я набрал побольше воздуху в легкие и бросился туда, где, по моим предположениям, находилась клетка с Энрико и Карузо. Резко затормозив на полном ходу перед самым их носом, я встал в боевую позу, придав своей физиономии как можно более дерзкое выражение. При этом я раздул как следует щеки, выпятил грудь колесом и ощерился. Получилось, по-моему, неплохо. Во всяком случае, оба нахала тут же со страха повалились на землю. Я смотрел на их распластавшиеся тела и думал про себя: «Нда… А еще хорохорились… Вон, как дошло до дела, так сразу лапки кверху. Морские свинки, одно слово, что с них возьмешь? Разве ж им устоять против хомяка? Ну, что они могут? Ничего. Или почти ничего. Потому что даже в лежачем положении они продолжают молоть языком, думая, что это их спасет».

— Пощадите, пощадите, ваше хомячество! — прохрипел Карузо.

— Я бы на вашем месте, ваше хомячество, не стал меня есть. Знаете, я очень жирный. А слишком жирная пища вредна для здоровья, — просипел Энрико.

Не успел я придумать, как им ответить достойным образом, как обе свинки залились своим поросячьим смехом. Они катались по земле, нахально дрыгая лапами.

— Хорошего понемножку, — процедил я сквозь зубы. — Повеселились, и будет. Говорите, где сэр Уильям, и разойдемся по-хорошему.

Энрико поднялся на лапы.

— Ну что, скажем ему? — спросил он с хитрой усмешкой своего дружка.

— Вот еще! — пыхтя ответил Карузо, который тем временем тоже успел воздвигнуться и теперь не спеша полз по стенке клетки. — Вот так вот просто взять и сказать? Нет, только если он согласится принять от нас кое-что в подарочек! Мы же не можем отпустить дорогого гостя с пустыми руками? Точнее, с пустыми ушами!

— Правильно! — завопил Энрико. — Мы подарим ему нашу любимую песню!

— Послушайте, ребятки, — сказал я, стараясь сохранять спокойствие. — Может быть, хватит? Скажите мне, где сэр Уильям, и я оставлю вас в покое.

— Он оставит нас в покое! Вот умора! Ты-то, может быть, и оставишь нас в покое, только вот мы не намерены оставлять в покое ваше хомячество! — рявкнул Карузо, и мне показалось, что он всерьез рассердился.

— Мы тебе даем информацию, а ты слушаешь нашу песню! Согласен? — хамским тоном спросил Энрико.

Что мне оставалось делать? Я кивнул, и они тут же затянули свою любимую песню «Плевали мы на все с высокой вышки».

Я вынужден был прослушать ее от начала до конца. Пока они пели, я стоял и наблюдал за ними. Пели они с наслаждением. Судя по всему, они не хотели никого обидеть. Им просто не хватало публики. Им самим, видимо, страшно нравится их сочинение, и они даже не подозревают, что кого-то такой текст может обидеть. То, что они не подозревают, нисколько их не извиняет. Наоборот, это только усугубляет их вину и лишний раз доказывает, что морские свинки очень наглые и противные существа. И к тому же непомерно тщеславные.

Ну вот. Наконец допели свою дурацкую песню. Интересно, что им теперь взбредет в голову.

— Могу я теперь узнать, где находится сэр Уильям? — невозмутимо спросил я холодным тоном, удивляясь собственному самообладанию.

— Можешь, — кивнул Энрико.

— И где же он, прошу прощения? — Я уже начал закипать.

— У тебя за спиной.

Я резко обернулся. И увидел сэра Уильяма. Его зеленые глаза мерцали в темноте.

— Тебе, наверное, известно, что мы, коты, прекрасно видим в темноте. — Сэр Уильям сверкнул глазами. — Я тут понаблюдал за тобой, мой друг, — продолжил он после некоторой паузы, — и мне бы хотелось с тобой поговорить.

Что значит «понаблюдал»? Я его тут ищу, а он, видите ли, наблюдает! Или это они мне такой экзамен решили устроить? Ну что ж, если это был экзамен, то, кажется, я его выдержал с честью. Я посмотрел на Энрико с Карузо. Они сидели, притихнув, и явно ждали, чем дело закончится.

— Пройдем в другую комнату, — сухо бросил сэр Уильям и первым пошел в кабинет.

Я покорно потрусил за ним. Нельзя сказать, что мне было приятно плестись в хвосте у сэра Уильяма. Он, конечно, окультуренный кот, благородный и воспитания превосходного, спору нет, но только великоват немного, с моей точки зрения, и черноват, пожалуй. Это особенно бросилось мне в глаза, когда мы перешли из темной гостиной в кабинет, где было чуть посветлее. От соседства с таким великаном мне снова стало как-то не по себе. Сэр Уильям остановился и повернулся ко мне.

— Хочу с тобой серьезно поговорить, — начал сэр Уильям бесстрастным голосом. — Ты использовал по отношению к Энрико и Карузо запрещенные методы. У вас, хомяков, есть свои способы, к которым вы прибегаете в целях нападения или защиты — все эти раздуванья щек, выпучивание глаз, шипенье, пуканье и прочее, все эти штучки действуют на некоторых действительно устрашающе. От испугу можно ведь и умереть. Зачем же ты, зная это, стал пугать Энрико и Карузо? Тем более что они не могут ответить тебе тем же! Знаешь, как называется такое поведение? — спросил сэр Уильям и вопрошающе посмотрел на меня, будто ожидая ответа.

Я помотал головой.

— Это называется нечестная игра, — строго сказал он и выпустил когти. — Мне бы хотелось, чтобы ты запомнил раз и навсегда: в нашем доме нечестные игры запрещаются. Таково общее правило, и изволь впредь соблюдать его.

Замечательно! А как называются, интересно, игры, которыми развлекаются его любимые свинки?

— Надеюсь, мы обо всем договорились? — спросил сэр Уильям.

Я кивнул. Судя по всему, он находил в порядке вещей то, что эти нахалы все время меня провоцируют. Ладно, оставим. Лучше буду молчать. Не в моих интересах сейчас ссориться с сэром Уильямом.

— Вот и славно, — подобрел сэр Уильям. — Ну, а теперь, дружок, выкладывай, зачем я тебе понадобился.

Хомяк его знает, что на меня нашло, но я чувствовал себя как жалкий проситель, которому милостиво предоставили высочайшую аудиенцию. Если бы у меня была хотя бы малюсенькая возможность самому разрешить свою проблему, я бы сейчас развернулся и ушел. Вместо этого я тихим голосом сказал:

— У меня есть к вам одна просьба, сэр Уильям. Дело в том, что мне бы очень хотелось кое-что написать… На машинке мастера Джона. Но одному мне с этим не справиться. Я слишком… Я очень легкий, и мне не нажать на кнопки, даже если буду давить на них всем телом.

— Кое-что написать? Вот как. — Сэр Уильям строго посмотрел на меня. — Ну, конечно, ты ведь у нас специалист в этой области. — Теперь его голос звучал значительно мягче. — А специалисты такого уровня не могут обходиться без букв. Такое рвение, конечно, достойно всяческих похвал, хотя и представляется мне проявлением некоторой ограниченности, если угодно. Надеюсь, я не обижу тебя, если скажу, что в этом узкоспециальном интересе мне видится, так сказать, некоторая односторонность развития.

Сэр Уильям разговаривал со мной подчеркнуто снисходительно, как будто перед ним был какой-то недоумок.

— Позвольте возразить, — ответил я, стараясь сохранять самообладание. — Я не считаю проявлением ограниченности или односторонности развития элементарное желание установить контакт с мастером Джоном.

— Очень интересно, — протянул сэр Уильям, смерив меня взглядом с лап до головы. — Вот что, оказывается, ты задумал. Хм.

Он скосил глаза на маленький столик с пишущей машинкой.

— Ну хорошо, давай посмотрим сначала на эту штуковину, — милостиво согласился он. — Карета подана, — добавил он с усмешкой, подставляя мне спину.

Я быстренько забрался, уцепился покрепче, и уже через секунду мы приземлились рядом с заветным предметом. Я спустился на стол и начал изучать это полезное устройство. Все так, как я и предполагал. На каждой круглой кнопочке была изображена какая-нибудь буква. Я положил одну лапу на букву «К», другую на букву «О», чтобы примериться.

— Видишь эти кнопки? Их нужно нажимать по отдельности, в определенном порядке, тогда получатся слова, — объяснил я.

— Ты полагаешь, что это большое открытие для меня? Могу только напомнить, дорогой, что и я иногда имею удовольствие наблюдать мастера Джона за работой. — Сэр Уильям улыбнулся мне своей изысканной улыбкой. — Насколько я понимаю, — продолжал сэр Уильям, — ты хотел бы, чтобы я взял на себя нажимание кнопок?

Я удивился такой его догадливости и молча кивнул. Все шло как по маслу!

— Это было бы очень любезно с твоей стороны. — Я был предельно вежлив.

Сэр Уильям задумчиво разглядывал меня.

— Все это замечательно, но есть некоторые сложности. Во-первых, я не специалист по буквам, как ты знаешь.

— Это ничего! — радостно воскликнул я. — Я же разбираюсь в буквах и могу легко показать, какую надо нажимать.

— Ммм… Допустим. Заметь, только допустим, что я соглашусь работать под твоим чутким руководством. Но в этом случае остается еще одна проблема.

Положив правую лапу на клавиши, сэр Уильям накрыл сразу несколько букв — «П» и «Р», «В» и «А», «О» и «Л», которые шли по центру, да еще «Е», «Н», «Г» из верхнего ряда и «М», «И», «Т» — из нижнего. Ну и лапища!

Я смотрел на эту лапу. Пишущая машинка явно была не предназначена для кошачьих конечностей. Какой же я дурак! Как я об этом не подумал? Но тут мне пришла в голову еще одна мысль.

— А если попробовать когтями? — воскликнул я. — Ведь ты же можешь нажимать клавиши когтями!

Сэр Уильям покачал головой:

— К сожалению, я не могу выпускать каждый коготь по отдельности. Они у меня выпускаются все вместе. И даже если бы я мог это сделать, я бы ни за что не стал ими рисковать. Ведь от ударов они могут сломаться, а если они сломаются, я потеряю свою самоидентичность.

— «Само» что ты потеряешь, прости?

— Самоидентичность. Свое «я». Иными словами, я перестану быть самим собой. Окультуренный кот — он все равно остается котом, а кот без когтей — это не кот, а драная кошка.

Все это, конечно, замечательно. Но ни самоидентичность, ни драные кошки не приближали меня к заветной цели. Что же мне придумать, чтобы эти хомяковы кнопки нажимались!

— Великий буквоед задумался! — язвительно заметил сэр Уильям. — Думает, думает — и никак не додумается до простейшего решения!

— Какое же ты предлагаешь простейшее решение? — полюбопытствовал я.

— Нужно нарастить кнопки так, чтобы они стали повыше и сверху пошире. Для этой цели можно использовать, например, пробки от винных бутылок. В мусорном ведре наверняка найдется хоть одна. Берешь пробку, ставишь ее на нужную клавишу, ты поддерживаешь ее снизу…

— А ты нажимаешь сверху! — закричал я вне себя от радости.

Победа! Он помог мне решить мою проблему!

— Уррррра!

От избытка чувств я подпрыгнул и перекувырнулся.

— Теперь я могу писать!

— Похоже на то, — улыбнулся сэр Уильям. — Потом он замолчал и почему-то нахмурился. — Если быть точным, ты сможешь что-нибудь написать при условии, что я этого захочу, — добавил он серьезным тоном.

— Не понял… — промямлил я, несколько обалдев от такого заявления. — Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что не хочу тебе помогать. — Кот смотрел мне прямо в глаза. — Не хочу и не буду.

— Но как же так? — Чувства бушевали во мне. — Почему? Почему не будешь?

Сэр Уильям молча смотрел на клавиши пишущей машинки. Потом он отвел взгляд и сухо сказал:

— Потому что не положено.

— Что не положено? Кем не положено? Куда не положено? — Вопросы так и сыпались из меня. Я уже не сдерживал обуревавших меня чувств. Высокопочтенный сэр считает, видимо, ниже своего достоинства обслуживать такого мелкого, хотя и очень смышленого, грызуна! Пора было внести ясность в наши отношения и показать, что значит сила духа! Если ты сильнее, то это не значит, что можешь всем тут командовать!

— Не положено вступать в контакт с людьми, — снизошел до объяснения сэр Уильям.

— Что за чушь хомячья! — У старика уже, похоже, совсем ум за разум зашел. — Ты что это, серьезно?! — срываясь, воскликнул я. — А когда ты сообщаешь мастеру Джону, что хочешь есть, это что по-твоему? Это разве не называется вступать в контакт с человеком? А?

— Мне не нравится твой тон, дружок. — Сэр Уильям смерил меня взглядом. В его зеленых глазах сверкнули недобрые огоньки. — Ты, несомненно, прав, — продолжил он, выдержав некоторую паузу. — Это называется вступать в контакт с человеком. Но я устанавливаю этот контакт, используя те средства, которые даны мне от природы. Я начинаю урчать или мяукать. То, что задумал ты, это установление контакта при помощи средств, которые даны от природы именно человеку, и никому другому. А этого делать не полагается.

— А почему эти средства использовать не полагается, а другие полагается?

— Потому что это несовместимо с понятием звериного достоинства. Когда животное подражает человеку, оно теряет свое достоинство. Нет ничего более достойного презрения, чем звери в зоопарке, которые машут лапами, выклянчивая у людей какие-то объедки. И столь же недостойна любая попытка вступить в связь с людьми посредством их методов общения. Кто считается у нас самой жалкой тварью на земле?

— Говорящий попугай, — автоматически сказал я, будто отвечая заученный урок. — Но, сэр Уильям, ведь одно дело говорить, другое писать…

— Все, разговор окончен.

Сэр Уильям сощурил глаза, а потом вдруг сладко зевнул.

— Уа-ах… Пора на боковую. Пойду-ка я на свою лежаночку, а ты давай обратно в клетку. Марш!

Я и оглянуться не успел, как уже оказался в клетке. Сэр Уильям быстро защелкнул замок.

— Спокойной ночи! — бросил он через плечо и спрыгнул с полки.

И вот я сижу опять в заточении. Все мои планы рухнули. Окончательно и бесповоротно.

Мне отказано в праве складывать буквы и составлять текст.

Опять ко мне подступила черная тоска. На этот раз я решил не поддаваться ей.

— Шла бы ты отсюда, дорогая!

Когда же тоска полюбопытствовала, а на каком основании ее прогоняют прочь, я объяснил ей все по пунктам. Во-первых, сказал я, нам известно, как в принципе устроена пишущая машинка и как ею пользоваться. Это уже не мало. Во-вторых, нам известно, что глубокоуважаемый сэр ошибается. Даже самый мудрый кот может оказаться заложником собственной мудрости и кое в чем перемудрить. В нашем случае он явно перемудрил и продемонстрировал собственную ограниченность в том, что касается темы «установление контакта с человеком». И в-третьих, милая тоска, мы приняли решение не убиваться из-за каждой неудачи. «Не вешай носа, Фредди!» — наш главный лозунг.

Потом я обратился уже непосредственно к себе.

— Ладно, Фредди, — сказал я, — ты не можешь писать. Но ты можешь читать. Посмотри, вокруг тебя одни сплошные книги. Слева, справа, сверху, снизу. Тут хватит чтения не на одну хомячью жизнь. Ты попал в настоящее книжное царство! Так что давай принимайся за чтение! Вперед!

Воспитательная работа с тоской и самим собой принесла результаты.

Я временно отложил свои планы, связанные с письмом, и решил сосредоточиться на чтении. Но тут мне предстояло решить одну сложнейшую задачу, за которую я сразу же и принялся, чтобы не расслабляться.

Проблема заключалась в следующем.

Книги стояли на полках. Правда, не очень плотно. Каким образом мне достать книгу и разместить ее так, чтобы я мог свободно перелистывать страницы? Да еще чтобы мастер Джон ничего не заметил? Потому что тут я вынужден согласиться со стариком Уильямом: мастер Джон не должен догадываться о существовании моего волшебного карандаша.

Я просидел целый вечер, ломая себе голову над очередной задачкой, но все безрезультатно. Я слишком маленький и слабый для того, чтобы самому как-то спихнуть книжку с полки, не говоря уже о том, чтобы ее как следует разложить. Но я не сдавался.

На следующий вечер я решил провести обследование интересующих меня объектов. Не успел я выбраться из клетки, как тут же в кабинете объявился сэр Уильям.

— Против чтения я ничего не имею, — сказал он. — Показывай, какую книгу тебе достать.

Я ткнул лапой в первую попавшуюся с краю. Сэр Уильям поддел ее, повалил на бок и открыл на первой странице.

— Я скажу тебе, когда услышу шаги мастера Джона на лестнице. Главное, успеть поставить все на место.

Я кивнул. Сэр Уильям спрыгнул с полки и удалился.

Здоровая какая книжища, подумал я, разглядывая толстый фолиант.

Книга называлась «Будденброки. Семейная драма». Многообещающее название. Наверное, тут много чего происходит. Небесполезное чтение для того, кто вынужден жить среди людей. Хотя я уже и так представляю себе, что такое их семейные драмы. Насмотрелся, живя у Софи, Грегора и мамочки. Я перелистнул страницу с заглавием.

«Глава первая», — прочитал я. «Глава первая»? Что это такое? Что — это — такое?

Это было начало вкуснейшего периода моей жизни, когда я, волею судьбы оказавшись в этом волшебном царстве книг, мог каждый день закатывать себя роскошные пиры. Пиры духа, разумеется. С этого дня ежевечерне в кабинете разыгрывалась одна и та же сцена. Как только мастер Джон выходил за порог своей квартиры (а это происходило достаточно регулярно), сэр Уильям выпускал меня из клетки (благодаря чему я был избавлен от необходимости ковыряться с замком), заваливал на бок очередную книгу, на которую я ему указывал, откидывал толстую обложку и уходил восвояси. Следующие два-три часа были мои. Я пристраивался на книге и читал, читал, читал страницу за страницей в полумраке кабинета, сквозь окно которого пробивался с улицы тусклый свет фонаря.

Скажу честно, первое время дело двигалось страшно медленно. Наверное, потому что я начал с «Будденброков», — не самое легкое чтение, доложу я вам. Такое сразу не переваришь. Но постепенно я научился читать не букву за буквой, а схватывать целые слова, потом — предложения, а потом уже и абзацы, так что в конце концов я уже не прожевывал каждую закорючку в отдельности, а проглатывал целые страницы и читал с такой скоростью, которая не уступала скорости чтения мастера Джона. Так я осваивал книгу за книгой.

Все мои книжные вечера заканчивались одинаково: как только сэр Уильям слышал шаги мастер Джона на лестнице, он прыгал ко мне на полку, ставил книгу на место и закрывал за мною дверцу клетки.

Иногда он захаживал ко мне и просто так.

— Ну что, друг наш Фредди, — говорил он тогда. — Все работаешь? Смотри не перетрудись — испортишь себе глаза.

Видно было, что ему скучно и хочется поболтать. Тогда я пересказывал ему только что прочитанное. Он молча слушал, а потом качал головой и говорил:

— Надо же, сколько всего умещается в этой маленькой хомячьей головке.

Он считал мои занятия странными причудами хомяка-оригинала и относился к ним так же снисходительно, как относился к проделкам своих подопечных из соседней комнаты. Он нас всех терпел.

Кстати сказать, за все последнее время я ни разу не встречался с этими нахалами. Выходить из кабинета у меня не было никакой нужды, и потому я спокойно сидел себе на полке и занимался своими делами. Только время от времени я слышал их противные голоса. Когда они пели свою дурацкую песню. Меня это, конечно, страшно злило. Но что я мог поделать? Мне ничего не оставалось, как слушать этот бред, скрипя зубами. Хотя, признаюсь, я уже не так болезненно реагировал на них, как прежде. Потихоньку я начал привыкать и к ним.

Однако скоро пришел конец этому мирному сосуществованию. Потому что они опять выкинули такое, с чем я никак не мог мириться.

И произошло это в тот день, когда меня зашла навестить Софи.

Первый раз Софи пришла к нам дней через пять после того, как я переехал к мастеру Джону. Дело было после обеда. Мастер Джон сидел за своим столом и читал, сэр Уильям устроился тут же среди стопок книг, я же занимался спортом. И тут я услышал на лестнице ее шаги! Я бросился к дверце клетки и занял выжидательную позицию. Пусть видит, что ее встречают! От волнения я не мог усидеть на месте. В какой-то момент я сообразил, что я ведь сегодня не прилизывался! После бега, наверное, совсем растрепался! Я кое-как, на скорую лапу, привел себя в порядок.

Сэр Уильям с хитрой улыбкой наблюдал за моими приготовлениями.

Раздался стук в дверь, и мастер Джон вышел в прихожую.

— Хэллоу, кид, — послышалось из коридора.

— Здравствуйте, мастер Джон.

Софи! Это был голос Софи!

— Как там Фредди?

— Мне кажется, неплохо, проходи, сама сейчас увидишь!

И вот Софи вошла в комнату. Это была она. Я уже издалека почувствовал ее запах. Запах подсолнечных семечек.

— Фредди! — закричала Софи и бросилась к клетке. — Здравствуй, Фредди!

И тогда я поднял лапу кверху, высоко-высоко, и, плюнув на всякое звериное достоинство, помахал Софи.

Она просияла.

— Ой, смотрите! Мастер Джон! Он машет мне лапой!

— Действительно. Наверное, он к тебе очень привязан. У меня он тут ни разу никому не махал.

Это вы, мастер Джон, верно подметили.

— Смотри, Фредди, что я тебе принесла. — Софи показала мне маленький пакетик. — Что-то очень вкусное! — Она открыла дверцу клетки. — В книжке о золотых хомяках я прочитала, что это считается у вас, хомяков, самым большим лакомством.

Лакомством? Неужели это…

Софи вытряхнула содержимое пакетика в кормушку.

Мучные червячки!

Софи ушла, а я все сидел возле кормушки. Я до сих пор не мог до конца осознать, как это она догадалась! И дело не в мучных червяках. Хотя они, конечно, были очень вкусными. Нет, я имею в виду совсем другое. Она позаботилась заранее о том, чтобы доставить мне радость, и даже прочитала ради этого специальную книгу! И все это ради меня! Я чувствовал себя на седьмом небе от счастья! Из моей груди вырвался вздох.

— Ах! — тут же раздалось в соседней комнате.

— Ох! — донеслось оттуда же.

Я прислушался.

— Ах, брат Карузо, нам выпало великое счастье стать свидетелями исторической встречи!

— Ох, и не говори, брат Энрико! Кто бы мог подумать, что в нашем доме расцветут цветы любви!

— Вот только допустимы ли, спрошу я, брат Карузо, такие вольности в жилище нашем монастырском, где царствует дух строгости?

— Ты прав, мой брат Энрико, но возражу тебе на это я: не может осквернить уединенного жилища чистейшая любовь, впорхнувшая нежданно в душу нежную того, чьи помыслы чисты и сердце трепетно открыто.

— Все это так, любезный друг Карузо! Не будем слишком строги к брату нашему меньшому, пусть насладится чувством в полной мере! Любовь… Морковь… Все это не беда, но не наделала б вреда уму хомячьему вся эта лабуда!

— Твою тревогу разделяю я вполне! И чую носом, что опасность велика! Ведь он ученый! Поглотитель книг! Что будет, если он забросит всю науку вмиг?

— Что будет, если чувства замутят мозги? Тогда, быть может, он рехнется от тоски!

— Тогда страдать мы будем вместе… — И как поется в нашей песне…

Тут оба нахала запели хором:

Любовь нечаянно нагрянет, Когда ее хомяк не ждет, И каждый вечер он отныне Сидит на полке и поет: Сердце, мое ты сердце золотое, Ты так волнуешься, стучишь, Что мне уж нет теперь покоя И в голове остался шиш.

Завершилась песня, как всегда, громким хохотом. В этот раз мне даже показалось, что в их смехе есть что-то совсем уже дикое и необузданное.

Плевать я хотел на ваши песни! Я попытался отвлечься и стал намываться. Подумаешь! Но какие, однако, мерзавцы! Что они себе позволяют! Втоптали в грязь мои светлые чувства! Нет! Я этого так не оставлю. От злости я ощерился и зашипел. Вот сейчас как возьму карандаш, как выскочу и покажу им, где свиньи зимуют! Я их так измочалю, что будут у меня потом шепотом колыбельные петь! В другой раз подумают, прежде чем связываться со мной! Если бы не сэр Уильям, я бы точно привел свой план в исполнение. А так я был связан по рукам и ногам. Ладно, Фредди, сказал я себе. Ну их, к хомяку гороховому!

Тем более что они все-таки не такие уж дураки, надо отдать им должное. Я был на них, конечно, страшно сердит, но не мог не признать, что по части художественного творчества они все-таки большие мастера. Вон какую песню на ходу опять сочинили! Очень профессионально, как настоящие поэты. И ведь все сами, что удивительно. Читать-то они не умеют. Значит, и рифмы все сами придумали, местами, конечно, не очень складно, но в целом очень даже неплохо. Может быть, это только кажется, что находить рифмы сложно?

А не попробовать ли и мне? Сочинить про запас что-нибудь такое остроумное и ответить им должным образом, когда они опять начнут ко мне цепляться. То-то удивятся! Могу себе представить! Они, конечно, мне тоже ответят чем-нибудь эдаким. Будет у нас настоящая поэтическая дуэль! Так они меня, пожалуй, еще и в поэтическую войну втянут. Нет, мальчики, шалишь. Воюйте без меня.

Ну, ладно. О чем я думал, когда они меня отвлекли своими дурацкими песенками? Ах, да. Я думал о Софи, о странных чудесах и о мучных червях. Елки-хомки! Получилось почти что в рифму! Как там у меня это было… Я думал о Софи, о дивных чудесах и о мучных червях, о радости, которую она мне думала доставить, и о себе, который так хотел ее в веках прославить! Нет, ерунда какая-то получилась! Хомякам на смех такие стихи. Если уж сочинять, то нужно сочинить что-нибудь красивое, и чтобы все было в рифму. И без глупостей. А то — «в веках прославить»! Чушь хомячья! Надо, чтобы мое стихотворение по-настоящему выражало мои чувства, связанные с событиями сегодняшнего дня. Я забрался в свой домик и принялся сочинять стих.

Прошло не меньше часа, и у меня наконец сложилось… Нет, не стихотворение. У меня сложилось впечатление, что нам, хомякам, не дано то, что дано этим противным морским свинкам, которые с такой легкостью рифмуют все подряд. То, что у меня получалось, напоминало скорее текст на упаковке с хомячьим кормом, переложенный в неуклюжие стихи. Ну, что поделаешь. Не дано так не дано. Стихи писать я не могу, но ведь читать-то я могу! Почему бы не воспользоваться тем, что уже сделано в этой области, так сказать, профессионалами?

Этим вечером я попросил сэра Уильяма немного подождать, пока я выберу себе нужную книгу. Я внимательно изучал корешки и не уставал удивляться, сколько попадается названий, в которых содержится слово «Стихи». А ведь еще и «Песни», их тоже можно посмотреть. В конце концов я решил остановиться на небольшом легком томике, который я смогу довольно быстро пролистать. Сэр Уильям достал мне то, что я просил, и, как всегда, удалился.

Я открыл книгу и стал искать какое-нибудь коротенькое стихотвореньице, которое бы в красках описывало мои чувства. Я листал и листал, но все было не то. Чувства, чувства не хватало этим стихам! А вот красочных описаний — навалом. Хотя бы это: «Уж полночь близилась. Все замерло в тиши. Спит Вавилон. Не спит лишь царь один в покоях царских…» Прямо мурашки по коже! Я дочитал стихотворение до конца. Здорово! Жаль, что мне не подходит. Тема не та. И к тому же длинновато будет. Этот парень вообще обожает длинные стихи, меньше восьми строчек у него ничего не найдешь! Я все листал и листал. Вот оно! Нашел! То, что нужно. Пять строчек. И содержание — в самую точку! Прямо как про меня написано.

Пусть бушует вьюга злая, пусть гоняет вихри стаей, Пусть стучат ко мне в окно дождь и град, мне все равно. Не боюсь я зимней стужи, пусть себе метелью кружит, Я согрет теплом любви, и не сплю я до зари, Вспоминая образ милой, свет ее родной души.

Нда… Вот сижу, вспоминая образ милой… И что дальше? Что мне с этим делать? Ну, придет ко мне Софи в следующий раз, а что я могу? Я могу только опять помахать ей лапой. «Сделай тете лапкой! Ути-пуси!» Мне хочется большего! Как мне дать ей почитать это стихотворение? Хотя я не уверен, что Софи его поймет. А если все-таки поймет? Нужно попробовать.

Но это легко сказать. А как сделать? Я ведь не могу ей написать. К сожалению.

Я согрет теплом любви, и не сплю я до зари…

Этим вечером я отложил свое чтение. Пусть сэр Уильям убирает книжку без меня и закрывает клетку. Я поплелся к себе, зарылся в гнездо и лежал с закрытыми глазами.

Как мне добиться своего? Как мне сделать так, чтобы я мог писать? Нужно что-то придумать! Только что? Это невозможная ситуация! Она должна измениться!

Ситуация действительно изменилась. И произошло это ровно через две недели после того, как я переехал к мастеру Джону.

Все началось со страшного грохота. День уже давно начался, а я все еще спал в своем гнезде.

Вдруг что-то грохнуло так, что у меня задрожала клетка. Я пулей вылетел из домика. Перед книжными полками стоял мастер Джон. А на полке рядом с моей клеткой теперь стояла — пишущая машинка.

Неужели он догадался о моей заветной мечте? Может быть, он придумал какой-нибудь хитрый трюк, чтобы я мог самостоятельно пользоваться его пишущим инструментом?

— Прости, что разбудил тебя! — сказал мастер Джон. — Мне нужно было убрать эту развалюху со стола. А то там места совсем нет.

Вот так и разбиваются надежды. Никому нет дела до моих страданий! Интересно, а зачем мастеру Джону вдруг понадобилось место на столе? Что он затеял?

Мастер Джон тем временем исчез из комнаты. Я слышал, как он открыл входную дверь, но почему-то не запер ее на ключ, а просто притворил и побежал вниз по лестнице. Через некоторое время снова послышались его шаги. Теперь он поднимался. Только как-то странно он идет. Едва ноги передвигает и пыхтит. Наконец он взобрался на свой этаж. Вот вошел в квартиру. Бах! Дверь в кабинет с шумом распахнулась, и мастер Джон ввалился в комнату с огромной коробкой. Кряхтя, он поставил ее на пол и снова куда-то умчался. На коробке было нарисовано множество каких-то значков и букв. Слова-то все какие непонятные! Что такое, скажите на милость, «монитор»? Опять мастер Джон что-то тащит! Слышу, как он тяжело поднимается и опять пыхтит. На сей раз он притащил коробку поменьше. Ее он поставил на маленький столик. После этого мастер Джон сделал еще один заход и принес еще три коробки — одну небольшую, одну плоскую и одну совсем маленькую. Их он сгрузил на письменный стол. Справившись с этим, он сел, устало вздохнул и уставился на коробки.

Ну, и чего мы сидим? Давай распаковывай товар!

Мастер Джон начал с большой коробки. Сначала он извлек оттуда целую кучу белых пористых штуковин, а потом некий предмет, который и был, судя по всему, монитором. Этот монитор был очень похож на телевизор. Мастер Джон водрузил его на письменный стол. Из второй коробки он вытащил серый металлический ящик, который он отправил на маленький столик. После этого он перешел к последним трем коробкам. Среднюю и маленькую он пока отложил и взял в руки плоскую. Из нее он вытащил что-то такое длинное… И это длинное отдаленно напоминало пишущую машинку!

Зазвонил телефон.

— Алло?

Пока мастер Джон разговаривал по телефону, он держал длинную штуку в руках, и я хорошенько мог ее рассмотреть.

— Да, спасибо. Я только что его распаковал.

Новая пишущая машинка была, в отличие от старой, не черной, а серой. К тому же она была какая-то совсем плоская. И куда же тут засовывать бумагу?

— Нет, не помешаете. Заходите, пожалуйста.

В остальном же она мало чем отличалась от старой машинки. Те же буквы, те же ряды, только вот кнопки не круглые, а квадратные и буквы на них более ясные.

— Вот оно что. Я понимаю. Да. Хм. Но мне кажется, что он уже тут привык. Еще один переезд вряд ли пойдет ему на пользу.

Но что это меняет? Старая машинка, новая машинка… Какая разница, если у меня все равно никогда не хватит сил самому нажимать на кнопки.

— Да, конечно, я понимаю, Софи очень хочется, чтобы он вернулся к ней. Да, разумеется. До встречи.

Мастер Джон положил трубку.

Он что-то сказал о Софи? Неужели она опять собирается к нам в гости? Надеюсь, она не сломает себе тут шею среди сплошных коробок, картонок и белых штуковин.

Мастер Джон перешел теперь к проводам. Вот он соединил пишущую машинку с монитором, монитор с металлическим ящиком, а ящик с розеткой в стене. Разобравшись с проводами, он сел, достал из коробки какую-то книгу и углубился в чтение. Через некоторое время он поднялся, извлек из маленькой коробочки еще один неопознанный объект, который напоминал лапу сэра Уильяма, только чуть побольше и серого цвета. Эту лапу он присоединил к плоской пишущей машинке и положил рядом. После этого он снова уткнулся в книгу. Он все читал и читал. Читал и читал. Я думал, что он уже никогда не кончит читать. Как будто специально решил помучить маленького хомяка, который уже умирал от любопытства!

Но тут мастер Джон подскочил, задумался на секунду и ткнул пальцем в какую-то кнопку на плоской машинке. Большая кнопка справа, неизвестно зачем отметил я про себя. Раздался мелодичный звук, что-то загудело, зажужжало, и монитор стал светлым. По нему шли теперь какие-то загадочные крючки и закорючки. Мастер Джон потянулся к кругляшке, напоминавшей лапу сэра Уильяма, и я услышал пощелкивание. Опять по монитору побежали какие-то мухи, но потом все успокоилось, и поверхность теперь выглядела как чистый лист бумаги.

Мастер Джон сел как следует, выставил, как всегда, два пальца и со всего размаху как саданет по новой пишущей машинке! Его как будто обожгло. Во всяком случае, так казалось со стороны, потому что он тут же убрал свои пальцы и сидел теперь, положив руки на колени. Посидев так какое-то время, мастер Джон опять прицелился и легонечко нажал на две клавиши. На мониторе появились две черные буковки. Как на белом листе бумаги. Дело пошло. Мастер Джон бойко писал на новой машинке, а я…

Я сидел и смотрел, как он легко и изящно, без малейшего усилия нажимает на кнопочки. Я сидел и наслаждался. Потому что понял — это моя машинка. На ней я смогу научиться писать!

Вскоре я услышал, как Софи поднимается по лестнице. Честно говоря, мне сейчас было совершенно не до нее. С гораздо большим удовольствием я посмотрел бы, как мастер Джон перебирает кнопочки. К тому же мне надо было еще обдумать, как убедить сэра Уильяма, что в умении писать нет ничего предосудительного. Как нет ничего предосудительного в том, чтобы хотеть установить контакт с мастером Джоном.

Сегодня Софи, кажется, пришла не одна. Я слышу шаги еще какого-то человека. Судя по всему, взрослого.

В дверь постучали, и мастер Джон вышел в прихожую.

— Хэллоу, кид! — услышал я привычное. — Привет, Грегор!

Грегор? А он откуда взялся? Ах да… Правильно. Он должен был вчера вернуться с гастролей.

— Фредди! — Софи влетела в комнату, как ошпаренная. — Фредди, представляешь, мы поедем сегодня домой!

Мне так хотелось попрощаться с сэром Уильямом. И с мастером Джоном. Уж нашел бы какой-нибудь способ, как это сделать. Да и Энрико с Карузо я бы сказал на прощание несколько ласковых слов. Но Грегор с Софи с такой скоростью утащили мою клетку, что я даже пикнуть не успел.

В комнате Софи все осталось по-прежнему. На ее письменном столе все так же лежали тетради и ручки с карандашами, как будто к ним никто никогда не прикасался. Грегор поставил мою клетку на прежнее место. Софи устроила в честь переезда настоящий пир. Я получил на обед несколько хороших, жирных мучных червей.

Что и говорить, Софи самая чудесная девочка на свете.

Но ее комната была на этом свете самым тоскливым местом.

Я оказался в настоящей духовной пустыне.

Меня разлучили с моей новой пишущей машинкой.

Конечно, еще не известно, как бы я с ней управился, и управился ли вообще. Но пока я усиленно отгонял от себя эти мысли: зачем попусту расстраиваться? Вместо того чтобы заниматься сейчас делом, я сидел и тупо впихивал в себя жирных червяков. Что же мне теперь так тут и сидеть, набивая себе брюхо, и ждать, пока лопну от обжорства? Нет, такая перспектива меня совершенно не устраивала.

Нужно срочно что-то придумать и найти выход из сложившейся ситуации.

Ситуация, надо сказать, оказалась при ближайшем рассмотрении не столь уж драматичной. В конце концов, тут тоже есть книги. У мамочки, помнится, полки аж до потолка. Но как я, оставленный на произвол судьбы, буду доставать эти книги, было для меня загадкой. Пока.

— Фредди, ты рад, что снова дома?

Ну, разумеется. Я встал на задние лапы и попытался придать своей физиономии приветливое выражение.

Софи ведь ни в чем не виновата. Она хотела как лучше.

— Софииии! Подойди, пожалуйста, ко мне!

— Сейчас, мамочка!

Софи вышла из комнаты и оставила, по обыкновению, дверь не закрытой.

— Софи, о чем мы сегодня утром договорились? На каком условии мы разрешили тебе взять хомяка обратно?

Очень интересно. На каком же?

— Мы договорились, что я никогда не буду выпускать Фредди из клетки.

Привет горячий, мамочка! Мы с другом карандашом давно уже перечеркнули все твои условия.

— Правильно, а еще?

— А еще, что я всегда буду закрывать дверь в свою комнату.

— Правильно. И я очень прошу тебя впредь не забывать об этом. Поняла?

— Да, мамочка.

Софи вернулась в комнату и закрыла плотно дверь. Теперь она всегда так будет делать. Я оказался в ловушке. Я обречен торчать в этой комнате. Даже ночью мне будет не выбраться отсюда. А это означает, что…

— Да, Софи. Еще кое-что.

— Да, мамочка?

— Мне кажется, клетка нехорошо пахнет. Надо ее почистить. Лучше всего вытряхни старые опилки и насыпь свежие.

Вытряхнуть все опилки? Но тогда Софи найдет мой карандаш! Правда, она сама мне его подарила. А если она уже забыла об этом? В любом случае надо быть готовым к тому, что она его отберет. И что потом? Ничего. Я никогда не смогу выбраться из клетки. Меня приговорили к пожизненному заключению!

— Но, мамочка, ты ведь сама велела выбросить в мусор мешок с опилками!

— Значит, нужно купить новые! Пусть папа сходит. А если не может, пусть спросит у Джона. Он наверняка держит запас для своих морских свинок.

— Хорошо, мамочка. Я сейчас сбегаю к нему.

— Зачем бегать? Позвони. Он с удовольствием придет к нам.

— Нет, я лучше сама схожу, ладно?

Мамочка любезно разрешила Софи сходить к мастеру Джону, и Софи умчалась, радостно бросив мне на прощанье:

— Не скучай, Фредди! Я скоро!

Это был мой единственный шанс. Сейчас или никогда. Я должен бежать. Причем немедленно, пока никто не помешал.

Мысль о Софи заставила меня помедлить. Она, конечно, очень расстроится. Фредди исчез! Судя по всему, сбежал! Почему? Разве ему плохо тут жилось? Разве о нем плохо заботились? Софи не просто расстроится. Она будет глубоко несчастна.

А я? Я тоже буду несчастлив и умру от горя, если я останусь в клетке.

Через минуту я уже выбрался наружу и быстро спустился по шторе вниз. Дверца так и осталась открытой. Посреди клетки валялся карандаш. Он сослужил свою службу и больше, увы, мне не понадобится. Так. Куда же теперь? Где меня будет искать Софи прежде всего? Я задумался. Потом развернулся и снова пополз по шторе. Наверх. Я не стал останавливаться возле своей книжной полки. Я упорно лез дальше, к карнизу. Он был достаточно широким, чтобы я мог удобно расположиться, не рискуя сорваться вниз. Там меня вряд ли кто обнаружит. Посижу какое-то время, а потом слиняю при первой же возможности. Уж, наверное, найду какое-нибудь укрытие в этой квартире. Главное, выбраться из комнаты, а потом поискать подходящее местечко, в котором я мог бы хранить запасы продовольствия. Потому что мне придется самому заботиться о пропитании, и тут уж не разбросаешься. Все, что найду, буду тащить к себе в нору. Как и полагается порядочному хомяку. И при этом надо будет все время держать ухо востро, чтобы не попасться. Ведь если я буду шнырять по квартире, мамочку наверняка опять разнесет, как тыкву. И тогда… тогда держись, Фредди! Тогда начнется настоящая травля!

Я подполз к краю карниза и осторожно выглянул. Там, внизу, стояла моя родная клетка. Открытая дверца манила, словно приглашая вернуться туда, где меня ждало уютное гнездышко, в котором мне ничего не останется, как жиреть и тупеть. Все. Задний ход!

Лучше жить в подполье, чем в тюрьме!

Я знал, что это будет суровым испытанием для меня.

Но другого выхода не было.

Так уж сложились обстоятельства.

Софи вернулась, но не одна. Вместе с нею пришел мастер Джон. Я осторожно выглянул из своего укрытия и потихоньку наблюдал за ними. Мастер Джон решил, видимо, проводить Софи, чтобы ей не тащить одной мои опилки. Конечно, тяжело. Не пакет, а целый мешочище. Мастер Джон держал его под мышкой. С другой стороны у него был зажат все тот же неизменный кожаный портфель.

— Куда поставить опилки? — спросил мастер Джон, закрывая ногой дверь.

Софи не отвечала. Широко раскрытыми глазами она смотрела на клетку.

— Д-д-д-верца! — заикаясь, сказала наконец Софи. — Фредди! Фредди сбежал! — Она уже кричала.

— Подожди. — Мастер Джон поставил мешок с опилками на стул. — Может быть, он забрался к себе в гнездо.

В два прыжка Софи оказалась у клетки.

— Фредди! Выходи! Фредди! Ну, пожалуйста!

Подождав секунду, она просунула руки в клетку и сделала то, чего она до сих пор никогда не делала. Она сняла крышку моего домика. Ой, сколько там всего хорошего! Чего там только не было! Там было все, кроме Фредди. С некоторой тоской я смотрел сверху на свои запасы, которые так старательно сам, своими собственными лапами натаскал сюда.

— Его тут нет! — сказала Софи и расплакалась.

Сердце у меня разрывалось на части! Но что делать, такова судьба. Мы должны это пережить. И я, и Софи.

— Я ведь заперла клетку, я точно помню.

— Хм, — хмыкнул мастер Джон, внимательно изучая мое опустевшее жилище.

Вдруг он наклонился к клетке, словно обнаружил что-то очень интересное.

— А это как сюда попало? — спросил он, показывая на карандаш.

— Да это я сама Фредди подарила. Он уцепился за него и ни за что не хотел отдавать. Вот я и решила, пусть поиграет, раз ему так хочется.

— Поиграет… Очень интересно. — Мастер Джон задумчиво почесал нос. — А что, если он этим самым карандашом?.. Да… Тогда это многое объясняет.

— Что объясняет?

— Да так, ничего… Некоторый, как бы это сказать… некоторый беспорядок у меня на книжных полках…

— Как это?

— Честно говоря, я сам не знаю, как это… Просто я заметил, что у меня книжки на полках в последнее время как-то не так стоят… Вполне возможно, это Фредди там пошуровал… Не исключаю, что он мог выбираться из своей клетки.

— Сам? Но как, простите?

— Очень просто. При помощи карандаша. Судя по всему, он сбежал.

— Как это сбежал? Вы это серьезно? Но куда он мог деться?

Софи посмотрела на письменный стол, потом легла на пол и заглянула под кровать.

— Послушай, детка, — сказал мастер Джон, присев рядом с Софи на корточки. — Почему бы он ни сбежал, мы его не найдем. Потому что он наверняка спрятался. И не выйдет, пока сам не захочет.

Да. Все-таки в сообразительности этому мастеру Джону не откажешь. Самые разумные вещи за все это время я слышал только из его уст.

— У меня есть предложение, Софи. — Мастер Джон опять встал. — Давай положим в клетку мучного червяка и выйдем из комнаты. А потом вернемся и посмотрим, может быть, Фредди придет полакомиться. Хорошо?

Софи кивнула, достала пакетик с кормом и положила мне в кормушку целых пять мучных червяков!

— Фредди! Выходи! Смотри, что у тебя тут вкусненькое!

Они вышли из комнаты.

Я напряженно вглядывался вниз. Не из-за червяков. Червяки меня нисколько не интересовали. Меня интересовало совсем другое. То, что лежало сейчас на полу. Там, где только что сидел на корточках мастер Джон.

На полу лежал кожаный портфель мастера Джона.

Я сосредоточенно смотрел на портфель и думал. Портфель лежал очень удобно. С моего места мне был хорошо виден маленький зазорчик между клапаном, который закрывает портфель, и самим портфелем. Маленькая такая дырочка. В эту дырочку при желании может легко забраться существо соответствующей комплекции. Например, моей…

Меня как стукнуло! Вот оно, мое спасение! Никто не заставляет меня жить тут, у Софи и Грегора с их мамочкой! Я могу сейчас нырнуть в этот портфель, и мастер Джон отнесет меня к себе домой. Какая разница, в конце концов, где жить на нелегальном положении.

Не раздумывая, я махнул вниз.

Как я полз по шторе, как залезал в портфель — не помню. Все было как в тумане. Очнулся я, только когда вокруг меня сомкнулась тьма и запахло кожей, бумагами, пылью. Портфель состоял из двух отделений, одно из которых было забито английскими книгами. И надо же мне было угодить в такую теснотищу! Тут прямо хомяку некуда упасть! И чего он таскает с собою свои кирпичи? Кое-как пристроившись в уголке, я замер в ожидании дальнейших событий. За это время я успел раз двадцать решить, что, пожалуй, лучше будет выпрыгнуть отсюда, пока не поздно, но потом я передумывал и оставался сидеть в своем углу. Меня не столько мучили сомнения по поводу того, хорошо ли я делаю, покидая этот дом, сколько беспокоило совсем другое. Я не был уверен, что у мастера Джона меня примут с распростертыми объятиями. Если сэр Уильям будет против, то мне придется снова собирать чемоданчик.

Ну ладно, посмотрим.

Вот и Софи. Я слышу ее шаги в коридоре. За нею мастер Джон. Дверь отворилась, и они вошли в комнату. Какое-то время не слышно было ни звука.

— Ну, что же, — сказал мастер Джон. — Стало быть, у него другие планы. Оставь на всякий случай клетку открытой. Может быть, он еще надумает вернуться. А мне пора.

Я быстренько вскарабкался по стенке портфеля и уцепился изо всех сил за край кожаной перегородки между отделениями. Меньше всего мне хотелось, чтобы эти книжищи шандарахнули меня по башке, когда мастер Джон резко поднимет портфель. Но мастер Джон не стал делать резких движений, а поднял аккуратно свой портфель с пола и сунул под мышку.

— Пока, Софи! — сказал он на прощанье и направился к выходу.

— Адье, Софи! Прощай — быть может, навсегда. Если мне, конечно, повезет.

Мастер Джон шел домой. Уже в третий раз я проделывал этот путь. Прямо какая-то тропа судьбы!

Вот уже и знакомая лестница. Бряцанье ключей. Все. Мастер Джон прошел к себе в кабинет. Если сейчас он поставит портфель на стол, я пропал! Мне ни за что самому оттуда не спрыгнуть! Придется опять просить сэра Уильяма. К счастью, мастер Джон поставил свой портфель на пол. Я услышал его шаги, направляющиеся в кухню. Стрелою я выскочил из портфеля и огляделся. Куда теперь? Вон туда, под комод! Ножки у него совсем низенькие, что под ним — ничего не видно! На первое время самое подходящее для меня местечко.

Я снова нырнул в темноту и зажмурился от счастья. Вокруг были родные запахи. Пахло котом и морскими свинками. И меня это нисколько не раздражало. Более того, мне это очень нравилось.

— Нет, дорогой мой. Так дело не пойдет.

Сэр Уильям смотрел на меня своими зелеными глазами, в которых, как всегда, плясали огоньки.

Уже настал вечер. Мастер Джон, по обыкновению, ушел из дома на свои уроки, а я поспешил к сэру Уильяму, чтобы, так сказать, доложить о своем прибытии. Он поджидал меня на пороге в гостиную.

— Ты являешься сюда вот так, с бухты-барахты, и хочешь здесь устроить себе подполье. Очень мило. — В голосе его звучало легкое раздражение. — А как, скажи на милость, ты собираешься решать проблему с пропитанием?

— Э-э-э, — замялся я на секунду, хотя у меня уже давно все было продумано. — Я думал, что Энрико и Карузо могли бы со мною поделиться, у них всегда что-нибудь остается. А мне много не надо…

— Ему много не надо! А ты уверен, что они захотят с тобою делиться?

— Но если ты им скажешь…

— Дорогой Фредди! Ты что, думаешь, что мне достаточно махнуть кончиком хвоста и все бросятся исполнять мои приказания? В этой квартире решается все сообща. Так что пошли, обсудим с коллегами.

С коллегами!

Мы отправились в соседнюю комнату. Коллеги сидели рядком и молча поджидали нас. Только когда мы подошли вплотную к их клетке, только когда, так сказать, публика собралась и притихла, они начали свой концерт.

— Что это, брат Карузо? Глазам своим не верю! Из дальних странствий воротясь, к нам Фредди друг явился не таясь!

— Фредиссимо явился к нам, ура! Какой судьбы счастливый поворот, и веселится весь народ!

— Но до веселья ли ему? — Энрико выдержал паузу. — С чем он явился ко двору? С ученым духом ли своим? Любовной мукою томим?

— По-моему, он голодом гоним!

Хомяк его побери! Они все слышали! Они знают, о чем мы разговаривали с сэром Уильямом!

— Куда же подевался блеск ума? Куда же подевались чувства неземные? Не это ли жестокой жизни месть?

— Наш Фредди просто хочет есть!

— Какая драма, — вздохнул Энрико.

— Трагедия! — подхватил Карузо.

— Его Золотое Хомячество вынужден жить в подполье! — продолжал Энрико, переходя на речитатив.

— Вращаться среди всякого сброда! — подвывал Карузо.

— Без средств к существованию!

— О горе!

— Но, синьор Энрико, мы ведь не оставим Его Хомячество в беде?

— Как можно, граф Карузо! Мы не дадим ему умереть голодной смертью!

— Просить его смиренно будем почтить наш дом присутствием своим!

— Попросим мы его за стол наш скромный сесть, всем оказав большую честь!

— Его посадим во главу стола и грянем громкое ура!

Чтоб разнеслась по всей земле Весть чудная об этом дне, Когда Ауратус, наш король, Пришел сюда и принял роль Хозяина стола!

Последние строчки друзья пропели хором.

Похоже, они не шутят и явно хотят заставить меня есть с ними из одной кормушки. Только на этом условии они готовы будут отдать мне часть своих запасов.

Вот так влип.

Эх, пропадай моя кормушка, все четыре червяка!

Будь что будет.

Только я заставлю вас, голубчики, играть по моим правилам!

Вы у меня еще запоете!

Я решил бить их собственным же оружием. Даром, что ли, я ночами не спал (точнее, вечерами), столько книг прочитал? Так неужели я, такой начитанный и образованный хомяк, не сочиню несколько строчек, чтобы утереть им нос?!

Я не стал предпринимать никаких специальных мер для придания себе величественных пропорций. Никаких надутых щек, никаких выпяченных животов, ничего. Я спокойно так выпрямился, расправил плечи и произнес следующий текст:

Принять согласен я такое предложенье, Но только если граф с синьором дорогим Изменят срочно поведенье.

Энрико и Карузо переглянулись. Может быть, до них наконец дошло, с кем они имеют дело? Шутки кончились, господа!

Я продолжал:

Скажу вам безо всякого смущенья, Хоромы ваши вызывают отвращенье! Негоже королевский пир Устраивать в домах, Напоминающих сортир! Сидеть в грязи такой — меня увольте, А посему принять извольте Три правила моих: Еду по клетке не таскать, Огрызков в лужи не макать И за едою не вонять. И три условия к тому добавлю: За мною остается право первой лапы, И потому прошу еду самим не цапать, А мне сперва попробовать давать!

В комнате повисла напряженная тишина.

Прижухли?! Ну что, как вам мои замечательные правила? Назвались графами, полезайте в кузов!..

А это как понимать?

Оглушительный хохот разорвал тишину. Энрико и Карузо согнулись в три погибели, захлебываясь от смеха.

— Ой, не могу! — верещал Энрико.

— Ой, сейчас умру! — пищал Карузо.

— Он думает, что нас умыл!

— Он считает нас большими свиньями!

— Свиньями, свинюшничающими в свинарнике!

— Писунами, писающими в песочнице!

— А что мы ему на это скажем?

— А мы ему не скажем, но покажем…

Примерное свинячье поведенье, Чтоб разогнать его сомненья, В том — Что с нами можно мирно жить, Из миски общей воду пить И в принципе вообще дружить!

— Ну и чудно, — промурлыкал сэр Уильям, явно довольный таким исходом дела. — Проблему пропитания мы, кажется, решили.

Сэр Уильям на секунду задумался.

— Последнее, впрочем, не означает, что ты будешь спокойно тут жить на нелегальном положении.

— Но почему?

Кот смерил меня взглядом.

— Потому что мы не можем позволить себе обманывать мастера Джона и делать что-то за его спиной.

Вот так. Все усилия были напрасны. Придется возвращаться к Софи.

— Я, разумеется, по-прежнему считаю, что этого делать не положено, — продолжал сэр Уильям, — но я не вижу другого выхода из создавшейся ситуации. Нам ничего не остается… — Сэр Уильям сделал паузу. — Нам ничего не остается, как установить контакт с мастером Джоном.

Я думал, нажму сейчас на правую большую кнопку, чтобы зажегся монитор, потом пройдусь по кнопочкам на плоской пишущей машинке, и все — послание готово! Сэр Уильям очень развеселился, услышав мой план действий.

— Дорогой Фредди! Ты у нас, конечно, большой специалист по книжной части, — сказал он с легкой ухмылкой, — но в макинтошах ты не разбираешься. Так называется, кстати, эта пишущая машинка, у которой есть второе название — компьютер. Чтобы он заработал, необходимо, насколько мне известно, совершить некоторую последовательность действий. Не говоря уже о том, что для того, чтобы написать и передать твое послание, тоже нужно знать, как это делать. Я бы тебе советовал для начала как следует изучить инструкцию.

Этим я и занялся в ближайший же вечер.

Сэр Уильям доставил меня на письменный стол. Довольно скоро я понял — понадобится не меньше двух-трех дней, чтобы разобраться с техникой, и все это время, хочешь не хочешь, мне придется пользоваться гостеприимством Энрико и Карузо. Кстати, о еде. Неплохо было бы уже и перекусить.

— Поешь потом. Когда мастер Джон ляжет спать, — строго сказал мне сэр Уильям, когда пришел забирать меня со стола. — Ну, как успехи? — Он посмотрел на здоровенный кирпич, на котором было написано «Руководство пользователя». — Продвигаемся?

Я кивнул и сообщил сэру Уильяму, что, например, серая кругляшка, похожая на лапу, называется мышью.

— Механические мыши меня не интересуют, — заметил он с улыбкой. — Я и живых-то уже сто лет не видел. Да, вот еще что. Я давно хотел тебя спросить. А почему ты так упорно добиваешься контакта с матером Джоном?

— Потому что мне нужно поговорить с ним об Ассирии.

— О чем, прости?

И я рассказал все сэру Уильяму.

Сэр Уильям устроился на своей лежанке, покрытой одеялом, а я нашел себе местечко среди складок и пристроился так, чтобы меня, в случае чего, не было видно. Совершенно ни к чему, чтобы мастер Джон обнаружил меня раньше времени. Сэр Уильям хотел все знать от начала и до конца. И я рассказал ему о клетке в зоомагазине. О прабабушке и Великой Хомячьей Саге. О далекой стране Ассирии, в существование которой не очень-то верила даже сама прабабушка. О том, как я продал себя. Как я жил у Софи, Грегора и мамочки. И о том, как я научился читать. Я рассказал ему все, вплоть до того момента, как я совершил побег, использовав для этого портфель мастера Джона.

Сэр Уильям внимательно слушал. Мне так хотелось поделиться с кем-нибудь открытием, которое я сделал для себя недавно, что я не выдержал и выложил ему все, как на духу. «Я понял, что Ассирия — она повсюду, — сказал я ему. — Это весь внешний мир: и тот, что лежит за пределами клетки, и тот, что умещается в пространстве клетки, с уютным домиком, забитыми доверху кладовочками, каруселями и — что существенно — с открытой дверцей. Ассирия находится там, где нам хочется быть. Где можно делать то, что захочется. Например, читать книги. А может статься, потом тебе откроется какая-нибудь совершенно другая, новая Ассирия… И может быть, тебе захочется тогда написать об этом… Но в конечном счете, все это не важно… Можно не делать ни того ни другого и все равно оставаться в Ассирии. Короче говоря, золотой хомяк, живущий в такой Ассирии, это…

— Свободно передвигающееся культурное домашнее животное, — закончил за меня сэр Уильям.

Я молча кивнул и удивленно посмотрел на него. Такая простая формулировка не приходила мне в голову. Хотя она, на мой взгляд, даже слишком простовата.

— Как бы то ни было, — продолжал я, — без людей тут ничего не получится. Вот почему мне так нужно установить контакт с мастером Джоном.

— Хм, — хмыкнул сэр Уильям. — Ну что же, ты почти у цели. — Он задумался. — Остается только надеяться, что твои усилия не будут напрасны.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что не все так просто. Ведь не забывай, что ты принадлежишь Софи. И она, естественно, хочет, чтобы ты жил у нее. Еще неизвестно, может быть, мастеру Джону придется тебя вернуть.

Когда я пришел к Энрико и Карузо, чтобы наконец поесть, то с удивлением отметил, что певуны подготовились к моему визиту. Они собрали весь валявшийся где ни попадя корм в одну кучку, переворошили опилки, чтобы не видно было мокрых пятен, но проблему запахов, конечно, этим не решили. Ну что поделаешь, придется с этим смириться.

Сэр Уильям запустил меня к ним в клетку и удалился. Энрико и Карузо сидели как приличные возле мисочки, которую они где-то откопали и даже кое-как почистили. В миске лежали листья салата и семечки.

Энрико изобразил некое подобие поклона и, сделав широкий жест лапой, сказал:

За вами остается право первой лапы, Мы ни за что не будем это цапать.

Я даже не успел собраться с мыслями, как из меня вдруг вылилось милое такое двустишье:

Благодарю великодушно всех за выдержку, терпенье И приглашаю приступить к ночному угощенью.

Энрико и Карузо радостно закивали. После этого последовало сольное выступление Карузо. Он поднялся и отвесил поклон, не лишенный некоторого изящества, что было даже удивительно, если учесть его комплекцию. Встав в позу, он продекламировал:

Собрались мы сюда не только, чтобы есть, Не только для того устроен этот пир! Надеемся, что вы окажете нам честь И выйдете на поэтический турнир!

Я? На поэтический турнир? Нет уж, дульки! Поиграли — и хватит. Сколько можно.

— Все, братцы, кончаем эту музыку! Концерт окончен. Понятно?

Энрико и Карузо уставились на меня. Они как-то сникли и даже как будто уменьшились в размере. На них было жалко смотреть.

— Послушайте, ребятки, — начал я. — Вы тут все чудесно подготовили и думали, что мы сейчас устроим поэтический турнир, и уже заранее радовались этому. Но тут пришел я и все испортил. Кому это понравится? Я все, конечно, понимаю. Но поймите и меня. Эти ваши песни у меня вот уже где сидят! Неужели мы не можем хотя бы раз обойтись без них? Неужели вы хоть раз в жизни не можете вести себя как взрослые? Мы же с вами серьезные звери.

Парочка молча сидела и слушала.

Первым заговорил Энрико.

— Можем-то мы можем, только нам без этого очень трудно. Потому что, как бы это сказать, потому что это как-то… Потому что нам песня думать и жить помогает! — выпалил он.

— Ты пойми, — вступил Карузо. Вид у него был подавленный. — Ты пойми, песня — это наше спасение! Иначе такое в голову полезет! Что хоть вой!

— Да, — согласился Энрико. От волнения он ерзал на месте. — Да, мы это поняли, когда слушали твой рассказ об Ассирии. Ну, то, что ты рассказывал сэру Уильяму.

— Это нас потрясло, — признался Карузо. Я заметил, что признание далось ему с трудом. Казалось, будто он выдавливает из себя слова. — Ты не поверишь, но это так! Когда я услышал, я даже спросил Энрико: Энрико, брат! А где наша Ассирия?

— Неужели мы так и закончим свой век тут, в заточении? — с дрожью в голосе воскликнул Энрико. — Почему нам отказано в праве быть свободно передвигающимися культурными домашними животными?

— Разве наше жилище не говорит само за себя?! — подхватил Карузо с возмущением. — Это ли не образец чистоты и порядка?! Кто упрекнет нас в том, что мы некультурные?! Всякий, у кого есть глаза, скажет: да, это настоящая культура быта! — Голос Карузо дрожал. Еще немного, и он расплачется. — Конечно, не скрою, от нас попахивает, — со всхлипом продолжал несчастный. — Но разве мы виноваты в этом? Что мы можем поделать, если природа нас такими создала?

Карузо разразился рыданиями.

Вот не знал, что морские свинки могут плакать.

Но факт оставался фактом: Карузо плакал.

Вместе с ним плакал и Энрико.

— Мы такие же грызуны, как и все! — сказал он сквозь слезы. — Почему, почему к нам такое отношение? Как будто хуже нас никого нет на свете!

Теперь они рыдали оба. Причем в голос.

Нда… Ситуация… Я сидел, не зная, что делать. Бедняги, как они страдают! Ком подступил мне к горлу.

— Кхм, — откашлялся я. — Друзья мои…

Рыдания стали еще громче.

Хотя нет, не громче… Просто к ним добавились какие-то новые звуки. Какое-то бульканье, что ли… Или хрюканье… Это хрюканье все усиливалось и вдруг перешло в откровенный хохот. Эти паршивцы смеялись! Они заливались счастливым смехом, визжали как резаные, пищали… Они тряслись от смеха, как два жирных студня, и дрыгали от восторга лапами.

Убью! Сейчас я их уничтожу! Откушу им хвосты!

Нет, лучше уйти! Не связываться! Прочь отсюда! Спокойствие, только спокойствие! Так, медленно поворачиваемся и уходим из клетки. Хорошо, что сэр Уильям не запер дверцу.

Энрико и Карузо продолжали веселиться, не подозревая, что были на волосок от смерти. Я готов был убить их. С трудом я взял себя в руки и пошел к выходу. Я уже стоял на пороге, готовый навсегда уйти от этих мерзких тварей, но тут меня стукнуло. А мой ужин? С какой стати я должен отказываться от еды? Ведь не я же нарушил свои обязательства? Значит, я спокойно могу взять то, что мне причитается. Что мое — то мое.

Я тут же развернулся и как ни в чем не бывало вернулся к кормушке. Что у нас тут имеется? Неплохо, очень неплохо. Я сел, не торопясь, основательно поел и еще положил кое-что про запас за щеки.

Энрико и Карузо прекратили смеяться и смотрели на меня своими бегающими глазками. Заткнулись, наконец. Поняли, что, когда хомяк ест, с ним лучше не связываться. Хотя мне было ясно — надолго их не хватит. И действительно, когда я уже выбирался из клетки, с трудом передвигая лапы и думая только о том, как бы мне тут не растянуться и не рассыпать свою защечную поклажу, которая, признаться, тянула меня вниз, — неугомонная парочка грянула свой гимн:

Плевали мы на все с высокой вышки, Не надо нам ни семечка, ни шишки! Еда сама придет сюда, как только свистнем! И потому мы с братцем никогда не киснем! Мы только песни все поем, И говорим о том, о сем, И не горюем ни о чем! С чего же горевать Энрико и Карузо, Когда у них всегда набито пузо? Такое вот веселое свинячество, Милее нам…

Да знаю, знаю, милее вам, чем скучное хомячество. Как там у вас дальше было — что-то такое про зернышки и крошечки, которые вам не хочется куда-то там таскать… А таскать-то вам, собственно говоря, уже и нечего. Даже если бы вы захотели. Потому что я у вас все подъел. Так что привет хомячий, мальчики!

Я сложил свои запасы под комодом, где и провел почти весь следующий день. К сожалению, мне было из моего укрытия ничего не видно. Только один раз мелькнули ботинки мастер Джона и ушли. Судя по всему, к письменному столу. Я бы, конечно, с удовольствием посмотрел, как он работает на своем макинтоше. А так я только сидел и слушал мягкий стук кнопочек. Для меня это была настоящая музыка. Нет, макинтош все-таки гениальное изобретение! Спасение для хомяков!

После обеда к нам зашла Софи.

— Хэллоу, кид, — поприветствовал ее, как всегда, мастер Джон. — Ну что, Фредди не объявился?

— Нет, — грустным голосом отозвалась Софи. — Папа говорит, что он, наверное, к нам уже никогда не вернется. Потому что в старых домах много всяких щелей и ходов, — он просто не найдет дорогу назад.

— А как мама? Аллергии пока нет?

— Пока нет, — ответила Софи. — Но если будет, нам придется повсюду расставить ловушки. Так сказала мама.

Чего я и опасался. Нет, все-таки я молодец! Вовремя сбежал.

— Папа сказал, что подарит мне нового хомяка. Но я не хочу нового. Потому что я уверена, Фредди вернется!

— А если не вернется? Мы же не знаем его планов.

Скоро узнаете. Я твердо решил положить конец этому всеобщему неведению. Отправят меня обратно к Софи или разрешат остаться жить здесь, мне уже было все равно. Лучше ясность, чем такая жизнь! Сегодня же вечером я напишу послание мастеру Джону.

— И что ты ему напишешь? — полюбопытствовал сэр Уильям.

— Еще не знаю, — ответил я, нервно листая «Руководство пользователя».

Был вечер. Мастер Джон ушел, самое время приступить к делу. Сэр Уильям вызвался поприсутствовать при этом. Я не стал возражать, тем более, что все равно без него мне со стола не слезть. Пусть только не надеется, что ему будет позволено вмешиваться. Уж что я буду писать мастеру Джону, это мое дело.

— Не думай, что я собираюсь вмешиваться в процесс, — сказал сэр Уильям, будто прочитав мои мысли. — Но может быть, я смогу быть полезным, если у тебя возникнут сложности с формулировками. Я все-таки знаком с мастером Джоном несколько дольше, чем ты.

— Да, спасибо, — отозвался я. Мне было немножко неловко, что сэр Уильям так близко принимает к сердцу мои обстоятельства, а я, неблагодарный, только что собирался отстранить его от дела. — Найти подходящие слова — это не фокус. Как-нибудь справимся. Сложнее другое.

— Что другое? — с тревогой спросил сэр Уильям.

— Все другое, — со вздохом ответил я.

На самом деле я только знал, как включить этот макинтош. О том, что делать дальше, я лишь смутно догадывался. В этой толстенной книге было столько лишнего! С трудом продрался я сквозь бесконечные описания непонятно чего, но так и не понял, что конкретно, по пунктам, должен делать несчастный хомяк, чтобы написать коротенькое письмо. Ну ладно, с этим как-нибудь разберемся.

— Главное, как мастер Джон узнает, что я написал ему послание? — сказал я вслух, оставляя все прочие сомнения при себе.

— Я полагаю, что он узнает об этом, когда начнет его читать, — высказал предположение сэр Уильям.

— Верно, — согласился я, снисходительно улыбаясь. Ну, что с него возьмешь? Совсем отстал от жизни, старина. Это же техника! Тут надо голову приложить! Я не стал, конечно, ничего такого говорить. Зачем обижать наивного добряка? — Понимаешь, проблема в том, что я еще не знаю, как сделать так, чтобы мое письмо появилось на экране в тот момент, когда мастер Джон включит свой макинтош. Как-то это можно сделать, я уверен…

— Фредди! Нужно просто…

— Но вот, спрашивается, как? — продолжал ломать голову я, оставив без внимания реплику сэра Уильяма. Я лихорадочно листал «Руководство». — Где же это было… Ведь я видел… Так, это не то…

— Фредди! Послушай меня!

— Хомяк их подери, для кого они все это тут написали?! Я же точно помню, что где-то мне это встречалось… Ага, вот тут… Нет, опять не то…

— Фредди, любезный! Мы можем просто не выключать компьютер. — Я уставился на кота. — Понимаешь? Мы оставим все как есть, а когда мастер Джон придет домой, он увидит твое письмо.

На какую-то долю секунды мне опять стало стыдно.

— Ну, не переживай, все в порядке. — Сэр Уильям хитро усмехнулся. — Так часто бывает: большие ученые за деревьями леса не видят. Будем считать, что эту проблему мы решили. Какие у нас еще проблемы?

— Да, в общем, нет. Кроме одной маленькой проблемки. А что, если мастер Джон не поверит?

— Не поверит в то, что это письмо написал ему ты? Решит, это ошибка компьютера? Случайно написалось, само по себе?

Я кивнул.

— Дорогой мой Фредди, придется мне все-таки тебе кое-что рассказать о мастере Джоне.

Похоже, он собирается прочитать маленькую лекцию. По моей физиономии сэр Уильям, видимо, понял, что я как-то не склонен слушать длинные истории, а может быть, и сам догадался, что сейчас не время. Во всяком случае, он не стал пускаться в бесконечные рассказы и ограничился лишь одним сообщением:

— Я давно наблюдаю за мастером Джоном. И скажу тебе честно, он смелый человек и ничего никогда не боится. Именно поэтому он очень любопытный и всем интересуется. И если в один прекрасный день он получит вдруг нежданно-негаданно письмо от золотого хомяка, он ни за что не скажет: «Этого не может быть, потому что не может быть никогда». Он скажет скорее: «Интересно. Надо же, бывает и такое». — Сэр Уильям остановился, сделал паузу и продолжил: — Это, конечно, не означает, что он не отправит тебя тут же назад к Софи.

Вот именно. Моя судьба полностью зависит от мастера Джона. И как она решится, я не знал. Я знал только, что она решится в самое ближайшее время.

— У нас есть только один способ узнать, что тебя ждет, — сказал сэр Уильям.

Я кивнул.

Итак, за работу. Как говорится, спеши, Фредди, спеши! Пиши, Фредди, пиши!

Потом мне еще придется целую вечность ждать и мучаться, как перед казнью, пока мастер Джон прочитает мое послание.

Я прошествовал к правому краю клавиатуры и поднял лапу, нацелившись на главную включательную кнопку. Сэр Уильям кивнул. Пуск!

Компьютер загудел.

Через какое-то время на экране появились какие-то значки. Некоторые из них были знакомы мне по книге, в основном же все это был для меня темный лес. С некоторой опаской я смотрел на загадочные ряды.

Но вот наконец все значки убежали. Теперь экран выглядел, как на картинке в книжке. Все готово. Можно приступать.

— Ой, что это такое?

Изображение на экране снова вздрогнуло, и почему-то снова показались значки и буквы, потом они исчезли так же загадочно, как и появились.

Теперь все поле было белым. Белым, как чистый лист бумаги. И на этом листе отчетливо виднелись черные буквы.

И не просто буквы. Это были слова.

Я ЗНАЛ, ЧТО ТЫ ЭТО СДЕЛАЕШЬ, ФРЕДДИ!

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В НАШ ДОМ!

Добро пожаловать!

В наш дом!

У меня появился свой дом!

Моя клетка, вернее, мое жилище (поскольку дверца у меня теперь всегда открыта), стоит по-прежнему на книжном стеллаже, на третьей полке снизу. По моей просьбе мастер Джон приладил кусок сетчатой ткани, чтобы я мог самостоятельно спускаться вниз. И такая же ткань спускается у него теперь с письменного стола. Это избавляет сэра Уильяма от необходимости прыгать туда-сюда со мною на спине, что, как он утверждает, в его возрасте все-таки не очень прилично.

Энрико и Карузо тоже могут наслаждаться свободой, так как дверца в их клетку теперь всегда стоит открытой. Но я крайне редко встречаю их в квартире. Они предпочитают сидеть дома и, как всегда, валять дурака. Единственное новшество в их жизни — телевизор, который они могут теперь смотреть, потому что мастер Джон по их просьбе (которую они передали ему через меня) переставил их клетку так, чтобы им все было видно. Без меня, конечно, они были бы лишены этого удовольствия!

А вот сэр Уильям упорно отказывается воспользоваться моими услугами, чтобы вступить в контакт с мастером Джоном. Он по старинке урчит и мяучит, когда ему что-нибудь нужно. Ну что же, останется без красной лампы, о которой он так мечтает, чтобы погреть себе шкурку. Я вмешиваться в его дела не хочу. Уж кто-кто, а я-то прекрасно знаю, что он терпеть не может, когда его к чему-то принуждают. Его невозможно заставить делать что-нибудь против его воли. Отбреет будь здоров! Я уже испытал это на собственной шкуре и стараюсь избегать таких ситуаций. Так что мы с ним прекрасно ладим.

Собственно говоря, мы с ним никогда особо и не ссорились. Кроме одного-единственного раза. И произошло это именно в тот вечер, когда мы сочиняли письмо мастеру Джону.

Я с грехом пополам составил приветствие и приступил к сути дела. Мне хотелось поблагодарить мастера Джона. Я хотел, чтобы это звучало ясно и просто. И не очень длинно. «Спасибо, мастер Джон, что взял меня к себе». Что-нибудь в таком духе.

Сэр Уильям решительно запротестовал против подобной формулировки. Так, мол, нельзя! Это неуважительно!

Я сначала даже не понял, что он имеет в виду. Оказалось, он требует, чтобы я обращался к мастеру Джону на «вы». Раз уж я пользуюсь человеческим языком, то я, дескать, обязан соблюдать правила, принятые в таких случаях. Нельзя, мол, тыкать столь уважаемому человеку!

Я был с этим не согласен, о чем и сообщил сэру Уильяму. Я сказал, что это чушь хомячья, на что он страшно рассердился и ответил, что он, будучи котом, никак не может нести хомячьей чуши, а что вот я, как натуральный хомяк, именно эту самую чушь и несу. Тут я уже не выдержал! Мы долго препирались, и я готов был бросить всю эту затею к хомякам собачьим, но вовремя одумался, вспомнив, чем мне это грозит. После некоторых размышлений я предложил такую формулировку: «Благодарю мастера Джона за то, что мне разрешено отныне находиться в этом доме на правах свободно перемещающегося культурного домашнего животного». На мой вкус, длинновато получилось, но сэр Уильям был в полном восторге, так что я оставил все без изменений. На этом конфликт был исчерпан, а я усвоил себе на будущее, что со стариком Уильямом лучше не спорить.

Мне, конечно, пришлось изрядно попыхтеть, пока я напечатал это кудрявое предложение. Закончив послание, я решил остаться на столе и ждать возвращения мастера Джона. Сэр Уильям счел это решение крайне глупым. Ведь нужно дать мастеру Джону время обдумать все как следует. Например, как преподнести эту новость Софи. Ведь ему придется сообщить ей о том, что ее Фредди решил сменить местожительства. Я согласился с аргументами сэра Уильяма и ушел под комод.

Когда мастер Джон вернулся, он никак особо не отреагировал на мой хомячий привет. Он только сказал: «Хм», выключил макинтош и пошел спать.

На следующее утро я услышал, что мастер Джон зовет меня по имени. Я выбрался из-под комода и позволил доставить себя на письменный стол, где он ссадил меня рядом с включенным макинтошем.

— Послушай, малыш! — начал мастер Джон. — Нам нужно с тобой кое-что обсудить. Если ты согласен с тем, что я тебе скажу, нажми букву «Д», это будет означать «Да», если нет — нажми букву «Н», если тебе что-то будет непонятно и ты захочешь, чтобы я тебе объяснил, нажми букву «О». Хорошо?

Я нажал букву «Д».

Мастер Джон сказал мне, что мы обязательно должны рассказать Софи о том, что я нашелся. Софи, конечно, захочет меня забрать. Но он, мастер Джон, постарается сделать так, чтобы этого не произошло.

Мне было не вполне ясно, как он собирается этого добиться, и я нажал кнопку «О».

— Сейчас мне некогда, честно говоря, объяснять. У меня сегодня много работы, я должен сдавать перевод. Но прошу тебя, поверь мне и не беспокойся. Все будет хорошо.

Я нажал на «Д».

— И еще, то, что ты умеешь читать и писать, должно остаться между нами.

Я нажал кнопку «О».

Мастер Джон кивнул и пояснил свою мысль.

— Я ничего не имею против Софи и ее родителей. Но если они вдруг узнают о твоих способностях, то я почти на сто процентов уверен в том, что об этом узнают и другие. Стоит только Софи проболтаться об этом в школе, как об этом уже будет знать весь свет. И тогда пиши пропало. Отбою не будет от каких-нибудь типов, которые захотят на пишущем и читающем хомяке заработать золотые горы. А еще хуже, если об этом узнают ученые. Они захотят обследовать тебя, посмотреть, что там у тебя внутри. Тебе нужны все эти радости?

Я решительно нажал на «Н».

— Значит, договорились. Это наша строжайшая тайна. Ну, а теперь я позвоню Софи.

Он снял трубку и набрал номер.

— Хэллоу, детка. Фредди обнаружился. Да… В моей квартире… Стоп, стоп, стоп! Подожди! Послушай, Софи. Давай подумаем, почему он сбежал? Нет, мне кажется, он именно сбежал. И для этого заранее припас себе карандаш. Да, именно. Верно. Хм. А у меня он может спокойно бегать по квартире. Нет, Уильям ему ничего не сделает. Они уже подружились. Да, я тоже так думаю. Для него это очень важно. Конечно. Обязательно. Непременно. До скорого… — Мастер Джон повесил трубку. — Ну вот, Фредди… — сказал он, поворачиваясь ко мне.

Я все еще сидел у компьютера. Мастер Джон взглянул на экран и улыбнулся. Пока он разговаривал, на экране появился текст:

ПРИМИТЕ ЗА СВОИ СТАРАНЬЯ

МОЕ ГЛУБОКОЕ ПРИЗНАНЬЕ.

Не прошло и часа, как нас навестила Софи. Она пришла вместе с Грегором и принесла мою клетку. Когда они вошли в комнату, я еще сидел на письменном столе рядом с макинтошем, экран которого опять был чист, как белый лист бумаги. Я выпрямился и помахал лапой.

Грегор рассмеялся:

— Вот именно этим меня и купил наш хитрец, когда я пришел в магазин выбирать хомяка для Софи.

— Фредди не хитрец. Фредди самый лучший и смышленый хомяк в мире, — твердым голосом сказала Софи.

Софи, ты сама не знаешь, насколько ты права! Таких, как я, нужно еще поискать!

— Вот, Фредди, это тебе! — Она положила рядом со мной мучного червяка. — Мы решили, что ты останешься жить у мастера Джона. Раз тебе тут больше нравится. А я буду приходить к тебе в гости. Хорошо?

Хорошо, Софи. Как жаль, что я не могу тебя ничем отблагодарить! Я так хотел переписать для тебя стихотворение и подарить его тебе на память! Но я дал слово никому не выдавать своей тайны. Никто не должен знать, что я умею писать! Я даже не могу тебе его просто дать почитать! Какая досада! Ничего не поделаешь. Все равно я самый счастливый хомяк на свете…

Я согрет теплом любви, и не сплю я до зари, Вспоминая образ милой, свет ее родной души.

Я счастливый еще и потому, что кроме родной души у меня еще есть макинтош. Мой компьютер, на котором я завтра начну учиться писать как следует.

На следующий день я приступил к занятиям. Сначала я делал что-то вроде упражнения на беглость пальцев, точнее, лап. Довольно скоро я так приноровился, что без труда строчил мастеру Джону записки по каждому поводу и без повода. Но писать записки мне быстро наскучило. Меня потянуло на крупные формы. Хотелось написать что-нибудь значительное и длинное. Но не просто какой-нибудь рассказ не пойми о чем, нет, мне хотелось сочинить настоящую историю. Понятно, что создать настоящее художественное произведение, как те писатели, чьи книги стоят у мастера Джона на полках, это тебе не хвост хомячий. Я отдавал себе отчет, какую трудную задачу ставлю перед собой. Но ведь герои не ищут легких путей. Материала у меня достаточно, выдумывать ничего не придется, буду брать прямо из жизни. Причем не из чужой, а из своей. Я чувствовал, что справлюсь с этим. Замысел постепенно созревал во мне, пока в один прекрасный вечер я вдруг не понял — пробил мой час!

Наконец-то в доме тишина. Энрико и Карузо, наши морские свинки, кажется, угомонились, сэр Уильям прикорнул на своей кошачьей лежанке, а мастер Джон куда-то отправился по своим делам.

Теперь я могу спокойно приступить к работе. Я начал писать роман из своей жизни.

Роман о хомяке, который мечтал найти Ассирию, а нашел — свободу.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.