Книга начинается с нескольких работ на тему Великой рецессии, опубликованных еще до того, как Time запустил проект «Великое разделение».

Первая подборка материалов была опубликована в Vanity Fair в декабре 2007 года, в то время, когда американская экономика оказалась в состоянии глубокого кризиса, впоследствии оказавшегося самым суровым со времен Великой депрессии.

В течение трех предшествовавших кризису лет я и еще несколько экономистов предупреждали о надвигающейся угрозе. Тревожные признаки были на поверхности, любой мог их увидеть, однако слишком большое количество людей было занято слишком большими деньгами: куда удобней было просто закрыть глаза на проблему. Вечеринка, на которую были приглашены лишь избранные, была в самом разгаре, а счет предстояло оплачивать нам с вами. К сожалению, те люди, которые, по идее, должны были обеспечивать стабильное функционирование экономики, были слишком тесно связаны с теми, кто устроил вечеринку и развлекался на ней (а заодно и получал все деньги). Именно об этом повествуют главы, включенные в данную книгу в качестве вступления. Неравенство американского общества непосредственным образом связано с Великой рецессией.

Прежде всего давайте обратимся к контексту: в 1990-е годы Америка находилась в состоянии экономического бума, во многом обусловленного технологическим пузырем и стремительно растущей стоимостью новых технологий. После того как этот пузырь лопнул в 2001 году, экономика страны погрузилась в рецессию. На такой случай у администрации Джорджа Уокера Буша было универсальное средство – сокращение налогов, в особенности тех из них, которые затрагивали наиболее состоятельные слои населения.

Для членов администрации Клинтона, которым пришлось серьезно потрудиться, чтобы сократить дефицит бюджета, это представляло проблему по многим причинам. Урезание налогов возвращало дефицит, то есть сводило на нет всю проделанную за восемь лет правления Клинтона работу. Администрация Клинтона сокращала расходы на развитие инфраструктуры, образование и социальные программы помощи бедным – все ради того, чтобы побороть бюджетный дефицит. С некоторыми мерами я был не согласен, по моему мнению, было бы целесообразнее пойти на увеличение государственного долга ради инвестиций в развитие экономики страны. К тому же я испытывал опасения относительно того, что власть, которая придет на смену, бездарно промотает все результаты, достигнутые ценой огромных усилий во время правления Клинтона.

В тот момент, когда Америка скатывалась в рецессию 2001 года, политикам удалось прийти к единодушию в вопросе необходимости стимулирования экономики. С этой задачей гораздо лучше справились бы инвестиции, от которых мы отказались, нежели инициатива Буша по сокращению налогов для богатых[10]. Уже тогда я был обеспокоен увеличивающимся неравенством в распределении доходов в стране, а это несправедливое снижение налогов для богатых лишь усугубляло ситуацию. Свою статью «Налоговый план Буша. Угрозы» в New York Times Review of books[11] от 13 марта 2003 года я начал со слов: «Крайне редко меньшинству удается получить так много благодаря большинству».

Более того, я считал, что снижение налогов в перспективе окажется неэффективной мерой. Как покажет время, я был прав в своих мыслях. К этой теме я буду неоднократно обращаться на протяжении всей книги. Неравенство ведет к снижению совокупного спроса и ослаблению экономики в целом. В результате усугубляющегося неравенства в Америке деньги тех, кто находится в основании пирамиды, перетекают к тем, кто находится на ее вершине, и поскольку представители вершины тратят меньшее количество своих денег, чем те, кто находится внизу, совокупный спрос в стране снижается. В 1990-е годы недостаток спроса удавалось замаскировать с помощью созревшего на тот момент технологического пузыря, сопровождавшегося инвестиционным бумом. Но после того как пузырь лопнул, экономика увязла в рецессии. Буш отреагировал на происходящее сокращением налогов для богатых. Учитывая обеспокоенность своим будущим большинства населения, инициатива Буша была крайне сомнительным способом стимулирования экономики. Единственным результатом еще большего снижения налогов на прирост капитала в дополнение к уже сниженной несколько лет назад, во времена президентства Клинтона, ставке были оживленные обсуждения проекта. Такая налоговая политика приносила огромную выгоду самым состоятельным, но была неэффективна с точки зрения оздоровления экономики и усиливала неравенство среди населения.

Самыми действенными инструментами для стимулирования спроса и сокращения неравенства являются те, которые относятся к фискальной политике, т. е. к налогообложению и государственным расходам, утверждаемой Конгрессом и администрацией. Неадекватная фискальная политика становится тяжким бременем для Федеральной резервной системы, в чьем ведомстве лежат вопросы кредитно-денежной политики. Федеральный резервный банк может (в некоторых случаях) стимулировать экономику посредством снижения процентной ставки и ослабления монетарного регулирования. Но это очень рискованные меры, рецепт на которые должен сопровождаться строгим предупреждением: «Использовать предельно аккуратно и под пристальным надзором тех, кто отдает себе отчет в потенциальных рисках». К сожалению, люди, ответственные за монетарную политику, никогда не читали таких предупреждений, к тому же они обычно являются наивными фундаменталистами от рыночной экономики, которые свято верят в то, что рынки в любом случае эффективны и стабильны. И если они недооценивали риски, которым подвергается экономика и даже государственный бюджет из-за выбранной ими политики, то до усугубляющегося с каждым днем неравенства им, кажется, и вовсе не было никакого дела. Результат такой халатности нам всем хорошо известен: они утратили контроль над технологическим пузырем, и их политика привела к беспрецедентному увеличению неравенства в распределении доходов.

Федеральный резервный банк подогревал экономику посредством низких процентных ставок и ослабления регулирования. Результатом стало возникновение экономического пузыря на жилищном рынке. Всем должно было быть очевидно, что пузырь и потребительский бум, который он повлек за собой – всего лишь паллиативная терапия. Пузыри имеют свойство лопаться рано или поздно. Наше непомерное потребление означало, что 80 процентов американцев в среднем тратили 110 процентов своих доходов. К 2005 году мы как страна ежедневно занимали более двух миллиардов долларов у других стран. Эта схема была с самого начала нежизнеспособна. И я неоднократно говорил в своих выступлениях и работах, цитируя своего предшественника на посту председателя Совета экономических консультантов, о том, что нежизнеспособная система не станет жизнеспособной. Когда в 2004 и 2005 годах Федеральный резервный банк начал поднимать процентные ставки, я ожидал, что в скором времени пузырь лопнет. Тогда этого не произошло, но в действительности это была всего лишь отсрочка, возникшая благодаря тому, что долгосрочные процентные ставки не успели вырасти единовременно с краткосрочными. К 1 января 2006 года для меня было уже очевидно, что развязка близка[12]. Вскоре пузырь действительно лопнул, но для того, чтобы в полной мере осознать последствия, потребуется от полутора до двух лет. Процитирую свое собственное высказывание, сделанное по этому поводу сразу после краха рынка жилья: «Предсказуем был не только сам крах, но и его последствия…»[13] Учитывая тот факт, что «по некоторым данным, более двух третей от общего увеличения объемов производства и рабочих мест за [последние] шесть лет… было так или иначе связано со сферой недвижимости, а потребительский бум был возможен благодаря потребительским кредитам и кредитам на недвижимость под залог имеющегося жилья», нельзя удивляться тому, что последующий кризис окажется глубоким и затяжным[14].

Статьи, включенные в первый раздел данной книги, описывают политические решения, которые послужили фундаментом для Великой рецессии. Где мы допустили ошибку? Кто виноват? Несмотря на то что акторам финансового рынка, а также Федеральной резервной системе и Казначейству США удобно говорить, что произошедшее было форс-мажором, непредсказуемым и случающимся раз в сто лет, я был уверен тогда и еще больше убежден теперь, что кризис был создан руками определенных людей. Один процент населения (некоторые представители этого одного процента, если быть точным) сделали это со всеми нами. И сам факт того, что такое смогло произойти, является свидетельством великого разделения.

В том, что в результате Великой рецессии пострадали люди, нет никаких сомнений. Но кто являлся исполнителем этого «преступления»? Если верить Министерству юстиции, которое не вынесло ни единого обвинения в адрес руководителей крупных банков, безусловно, сыгравших центральную роль в этой драме, данное преступление не имело какого-либо исполнителя. В это не верю ни я, ни большинство американцев. В трех статьях, включенных в эту книгу, я пытаюсь выяснить, кто же убил американскую экономику, проследить историческую траекторию, которая привела нас к такому положению дел[15]. Я хотел копнуть глубже и зайти дальше. Причины кризиса явно не так просты, как те, которые обозначил фондовый рынок: «Банки давали слишком много кредитов, а домовладельцы слишком много их брали».

Так что же привело нас в такую ситуацию? Налицо некомпетентность и неправильные оценки. Необдуманная и убого реализованная война в Ираке, совокупные издержки которой достигли триллионов[16], – один из самых красноречивых примеров. Но лично я основную вину возлагаю на совокупность идеологических решений и особых интересов определенных людей. Совокупность этих же факторов привела к растущему неравенству в распределении доходов среди населения США. Я считаю важным обратить внимание на расхожее убеждение, что свободные рынки всенепременно эффективны и стабильны. Необходимо знать важный момент: серьезные экономические колебания сопровождали капитализм с самого его начала. Некоторые считают, что единственное, что нужно делать, – это обеспечивать стабильность на макроуровне, как будто сбои рыночного механизма случаются исключительно в серьезных макродозах. Я считаю иначе: макрокризисы – это только вершина айсберга. Существуют еще бесчисленные проявления неэффективного функционирования рынка, которые не так заметны. Сам кризис является достаточно убедительным доказательством того, что крах рынка стал следствием череды ошибок в управлении рисками и распределении капитала, допущенных банками, предоставляющими ипотечное кредитование, инвестиционными банками, агентствами, составляющими рейтинг кредитоспособности. По сути, количество причастных к созданию кризиса в совокупности насчитывает миллионы участников в финансовом секторе[17].

Я также считаю, что лицемерие сторонников экономики свободных рынков проявилось во время Великой рецессии: эти псевдосторонники свободной рыночной экономики были счастливы принять помощь со стороны государства, особенно в форме существенной финансовой поддержки. Подобная политика деформирует экономику и, безусловно, ведет к снижению экономической эффективности. Более того, последствия такой политики несправедливо распределяются в обществе – богатым достается еще большее количество денег, а всем остальным приходится за это расплачиваться.

Когда я размышлял о том, кто же убил американскую экономику, номером один в списке подозреваемых лиц стал действующий на тот момент президент. Статья «Экономические последствия правления мистера Буша» дает детализированный разбор некоторых экономических последствий президентства Буша. Хотя на словах консерваторы сетуют на дефицит в бюджете, на деле они обладают удивительной способностью его создавать. Впервые серьезный дефицит в бюджете стал отличительной особенностью американской экономики при президенте Рейгане, и только во время правления Клинтона дефицит сменился профицитом. Но Джорджу Бушу удалось в кратчайшие сроки обратить ситуацию вспять, что было самым крутым поворотом (в неправильном направлении) во всей истории нации. Отчасти это произошло в результате оплаты двух войн кредитной картой, отчасти в результате снижения налогов для богатых, щедрости по отношению к фармацевтическим компаниям, расширения прочих форм помощи предприятиям со стороны государства, увеличением «пособия» богатым корпорациям в целом ряде секторов экономики, некоторые из которых были приличия ради завуалированы с помощью лазеек в налоговом законодательстве или посредством гарантий, другие же нагло оставлены на поверхности. При этом мы урезали помощь бедным под предлогом того, что мы не можем себе этого позволить.

Как я многократно писал[18], бюджетный дефицит не всегда является проблемой, например, когда деньги идут на инвестиции, и тем более если это происходит в момент ослабления экономики. Но дефициты бюджета при Буше представляли действительно серьезную проблему. Дело в том, что они имели место в период кажущегося процветания, пусть это процветание и распространялось лишь на очень немногих. Деньги из бюджета направлялись не на то, чтобы как-то укрепить экономику, а на то, чтобы пополнить копилку крупных корпораций и кошельки представителей Одного процента. Мое беспокойство усиливалось еще и тем, что я предвидел надвигающуюся бурю. Хватит ли у нас ресурсов, чтобы справиться с ней? Отличатся ли консерваторы недостатком финансового благоразумия и в этот раз, избрав путь аскезы в тот момент, когда экономика отчаянно нуждается в кардинально противоположном средстве?

Для данной книги особенно важно то, что годы правления Буша ознаменовались увеличивающимся неравенством распределения доходов, которое, впрочем, он или не замечал, или предпочитал не предпринимать никаких мер, кроме тех, которые лишь усугубляли ситуацию. Написанная по этому поводу статья была короткая, в ней я не мог уместить весь длинный перечень того, что пошло не так. И я не сказал о том, что хотя во время правления Клинтона неравенство немного сократилось, при Буше доход (средний) среднестатистического американца, откорректированный с учетом инфляции, снизился, и это произошло еще до того, как рецессия усугубила положение дел. Все большее число американцев оставались без надлежащих услуг по здравоохранению. И их ожидала еще большая социальная незащищенность – увеличивался риск остаться без работы[19].

Но, пожалуй, самый фатальный прокол президента в то время – это создание условий для Великой рецессии. В эту тему я углублюсь и буду говорить о ней более подробно на протяжении двух следующих глав. Снижение налогов для богатых, о котором я говорил выше, сыграло значительную роль в этой драматичной истории. Эта мера не только не справилась с задачей стимулирования экономики, но и обострила и без того серьезное неравенство в стране. Она также послужила наглядной иллюстрацией для еще одной темы, к которой я обращусь чуть позже в книге и которую взял на вооружение Международный валютный фонд – организация, славящаяся тем, что не занимает никаких «радикальных» позиций: неравенство всегда ассоциируется с нестабильностью[20]. Создание кризиса 2008 года служит примером того, как это происходит: центральные банки намеренно раздувают экономические пузыри в качестве реакции на ослабевающую по причине увеличивающегося неравенства экономику. Эти пузыри в какой-то момент схлопываются и разрушают экономику страны. (Несомненно, Федеральный резервный банк должен был осознавать риски. Но его руководство продемонстрировало практически слепую веру в рынки. Организация не уделила должного внимания обостряющейся с каждым днем проблеме неравенства, подобно Бушу, который повторно назначил председателем Федеральной резервной системы Алана Гринспена, а после того как тот ушел в отставку, поставил на его место Бена Бернанке, своего главного советника по экономическим вопросам.)

На фоне этого возникает и третья тема: роль политики. Я подразумеваю политику в целом и политические меры в частности, которые в перспективе оказываются значимыми. Соединенные Штаты могли отреагировать на ослабевающую экономику инвестициями в ее развитие или мерами, способствующими сокращению неравенства. И то, и другое поспособствовало бы укреплению экономики и становлению более справедливого общества. Но экономическое неравенство неизбежно ведет и к неравенству политическому. В Америке произошло то, что и должно было произойти в государстве, где общество расколото. Вместо увеличенных инвестиций на деле мы получили сокращение налогов и поддержку бизнеса для богатых людей. Вместо мер регулирования, которые помогли бы стабилизировать экономическую ситуацию и защитить простых граждан, мы получили дерегулирование, которое привело к еще большему неравенству и сделало людей жертвами банкиров.

Чтобы понять корни Великой рецессии, необходимо обратиться к прошлому, а именно к курсу на дерегулирование, набравшему обороты во время президентства Рональда Рейгана. В главе «Ошибки капиталистов» я выявляю пять критических «ошибок», которые не только отразили основные тенденции в нашем обществе, но и в совокупности усилили эффект от каждой ошибки по отдельности, что в результате вылилось в самый глубокий экономический кризис за последние три четверти века. Некоторые из них прекрасно иллюстрируют новую силу финансов: назначение Гринспена председателем ФРС, потому что он поддерживал политику дерегулирования, сама политика дерегулирования, которая, начавшись еще при Рейгане, продолжилась при Клинтоне и включала в себя в числе прочего разрушение стены между инвестиционными и коммерческими банками[21].

Регуляторы не делали того, что должны были делать. Более того, именно финансовый сектор своими руками совершал преступление. На момент написания статей мы лишь частично понимали, насколько критична ситуация. Мы знали, что банки неправильно повели себя в ситуации риска и неадекватно перераспределили капитал, при этом щедро награждая огромными бонусами своих управляющих за проделанную ими работу. Мы также понимали, что сама система бонусов порождает стимул идти на чрезмерные риски и действовать недальновидно. Мы знали, что кредитно-рейтинговые агентства не справились со своей задачей оценивать риски. Мы знали, что система секьюритизации, которую так расхваливали за ее мнимую способность управлять рисками, сама подталкивала банки, предоставляющие ипотечные кредиты, понизить стандарты (т. е. на то, что называется безответственным поведением). Мы знали, что банки откровенно занимались грабительским кредитованием.

Но чего мы не знали, так это того, насколько аморальны и безответственны банки и насколько легко они готовы прибегнуть к эксплуататорским методам. Также, например, мы не осознавали масштабов грабительского кредитования. Мы не были в курсе их махинаций на валютных и других рынках. Мы не догадывались о вопиющей небрежности в учетах и их стремлении пополнить число должников. И уж тем более мы не отдавали себе отчет в том, каков настоящий размах мошеннического поведения, причем не только со стороны банков, но и со стороны кредитно-рейтинговых агентств и прочих игроков рынка. Борьба среди рейтинговых агентств за выставление лучших оценок (их работа оплачивалась только в том случае, если банки «использовали» присвоенные им оценки, а использовали они лишь те, которые были для них наиболее благоприятны) привела к тому, что они сознательно игнорировали важную информацию, которая могла бы принести гораздо менее положительные оценки.

Главы, приведенные ниже, дают основательное описание моментов, в которых финансовый сектор допустил ошибки.

В статьях, включенных в это издание, я подробно останавливаюсь именно на финансовом секторе, и это неспроста. Джейми Гэлбрейту из Техасского университета удалось убедительно продемонстрировать[22], что существует самая непосредственная связь между увеличивающейся финансиализацией мировых экономик и ростом неравенства. На примере финансового сектора стало очевидно, что произошло с нашей экономикой. Именно он стал главным виновником роста неравенства, основным источником нестабильности экономики и серьезной причиной низких экономических результатов за последние три десятилетия.

Разумеется, изначально все планировалось совсем иначе. Либерализация финансовых рынков («дерегулирование») задумывалась как предоставление финансовым экспертам возможности более эффективно распределять капитал и лучше управлять рисками. Результатом должен был стать более быстрый и стабильный рост. Сторонники сильного финансового сектора были правы в одном: невозможно получить эффективную экономику без эффективно функционирующего финансового сектора. Но как мы неоднократно могли наблюдать, финансовый сектор не в состоянии исправно функционировать сам по себе. Чтобы не допустить потенциальное причинение вреда финансовым сектором остальному обществу и убедиться в том, что он справляется с возложенными на него функциями, необходимы строгое регулирование его деятельности и контроль за исполнением регламентаций. К сожалению, последние обсуждения проблемы эффективности финансового сектора концентрировались исключительно вокруг первой части задачи (как не допустить того, чтобы банки и прочие финансовые институции не навредили большинству, подвергнув его чрезмерным рискам или другой форме эксплуатации) и практически игнорировали вторую.

Кризис, в котором погрязли США и за ними весь мир в 2008 году, как я уже говорил, был рукотворной катастрофой. Я и раньше видел случаи, когда сочетание серьезных (и часто неправильных) идей и серьезных интересов порождает катастрофические последствия. В бытность мою шеф-экономистом Всемирного банка я имел возможность наблюдать, как после окончания эпохи колониализма Западу удавалось продвинуть фундаменталистские идеи свободного рынка (многие из которых отражали взгляды и интересы Уолл-стрит) в развивающиеся страны. Безусловно, развивающимся странам не приходилось выбирать: колониальные державы разорили их, безжалостно эксплуатируя, расходуя их ресурсы, но не делая ничего для того, чтобы развивать экономики этих стран. Они нуждались в поддержке развитых стран, и тогда Международный валютный фонд и другие организации вынесли условие, что развивающиеся страны должны открыть свои внутренние рынки и впустить на них потоки товаров из развитых стран несмотря даже на то, что сами развитые страны отказались открыть свои рынки для их сельскохозяйственной продукции.

Это политическое решение провалилось: доход на душу населения в Африке упал, в Латинской Америке началась стагнация, лишь некоторые представители верхушки получили выгоду. Тем временем Восточная Азия избрала другой курс: правительства бросили силы на развитие стран (их стали называть «государства развития»), доходы на душу населения стремительно удваивались, утраивались и в итоге выросли в восемь раз по сравнению с изначальными. За тридцать с небольшим лет доходы американцев не сдвинулись с места. Китай же из бедной страны со средним уровнем дохода на душу населения меньше одного процента от этого же показателя в Америке и ВВП, составлявшим менее пяти процентов от ВВП Штатов, превратился в страну с крупнейшей экономикой в мире (по итогам сравнения паритетов покупательской способности). Ожидается, что через четверть века экономика Китая превысит экономику США в два раза.

Часто идеологии обладают большей силой, нежели очевидные факты. Сторонники экономики свободного рынка редко оглядываются на успех регулируемой экономики Восточной Азии. Они предпочитают обсуждать неудачи Советского Союза, который вовсе отказался от рыночных отношений в экономике. После падения Берлинской стены и краха идеологии коммунизма могло показаться, что экономика свободных рынков одержала верх над всеми остальными. Однако Америка сделала неверные выводы, а затем использовала свое положение единственной оставшейся сверхдержавы для того, чтобы продвигать собственные экономические интересы или, точнее, чтобы защитить интересы своих крупнейших и самых влиятельных корпораций. И в этом смысле наибольшей властью был наделен именно финансовый сектор. Соединенные Штаты вынуждали другие страны либерализировать их финансовые рынки. В итоге одна за другой страны погрузились в кризис, включая даже те, что прежде очень преуспевали.

В каком-то смысле мы, однако, обошлись с этими странами не хуже, чем со своей собственной страной. И при Клинтоне, и при Буше мы проводили политику, которая была выгодна финансовому сектору. В «Анатомии убийства» я коротко рассказываю о том, каким образом политические стратегии Штатов привели к кризису. (В своей книге «Свободное падение» я разбираю эту тему гораздо более детально.)

Здесь же мой основной интерес сосредоточен на том, как финансовый сектор поспособствовал обострению неравенства. Для этого у финансиализации существует несколько каналов. Финансовый сектор отличается рентоориентированным поведением и стремлением к присвоению богатства. Для того чтобы разбогатеть, есть два основных способа: увеличить размер национального пирога и постараться урвать кусок побольше от существующего пирога, причем размер пирога в процессе может даже уменьшиться. Доходы представителей верхушки финансового сектора в большей степени зависят именно от второго способа. При этом богатство представителей верхушки формируется не только за счет богатства других таких же состоятельных людей отчасти посредством рыночных махинаций, но и путем выкачивания денег из представителей основания экономической пирамиды. Именно на агрессивном кредитовании и грабительских условиях займов зарабатываются миллиарды. Более того, они откровенно злоупотребляют своей монопольной властью на выпуск и обслуживание дебетовых и кредитных карт, облагая предпринимателей непомерно высокими процентами по всем банковским операциям, которые функционируют примерно как налоги; в результате такого «налогообложения» растет не благосостояние общества, а размеры кошельков банкиров. В условиях конкурентной рыночной среды эти удержанные банком проценты по операциям трансформируются в более высокие цены, которые приходится платить обычным покупателям.

До наступления кризиса участники финансового сектора активно били себя в грудь, называли себя не иначе как двигателями экономического развития и утверждали, что их инновационный подход обеспечил невиданную прежде эффективность экономики страны.

Единственный адекватный показатель того, насколько эффективна экономика страны, – это средний уровень жизни обычной семьи, и с этой позиции ни о каком экономическом росте за последнюю четверть века говорить не приходится. Даже если использовать в качестве мерила величину ВВП, эффективность здесь также гораздо ниже, чем в десятилетия, предшествовавшие либерализации и финансиализации экономики, да и тот экономический рост, который удалось зафиксировать, едва ли можно причислить к заслугам финансового сектора. И если вклад финансового сектора в экономический рост сомнителен, то махинации в нем непосредственным образом поспособствовали усугублению экономической нестабильности, которая стала особенно заметна к началу кризиса 2008 года.

Данные о ВВП и доходах могут рассказать многое о том, каким образом финансовый сектор посодействовал тому, что экономика страны пошла под откос. За несколько лет до кризиса финансовый сектор подмял под себя серьезную долю экономики – 8 процентов ВВП, 40 процентов всей прибыли корпораций – без видимых результатов для общества. Конечно, на тот момент уже образовался кредитный пузырь, но вместо того чтобы предоставлять займы на реальные инвестиции, которые бы обеспечили увеличение размера зарплат и устойчивый экономический рост, финансовый сектор активно участвовал в спекуляции и повышении цен на недвижимость. Более высокие цены на недвижимость французской Ривьеры или апартаменты в Манхэттене для миллиардеров не обеспечивают более эффективную экономику. Это помогает понять, почему, несмотря на невероятное увеличение отношения благосостояния к доходам, средний уровень заработной платы оставался на прежнем уровне и реальная доходность капитала не снизилась. (Согласно одному из классических экономических законов – закону убывающей отдачи – доходность капитала должна была снизиться, а зарплаты увеличиться. Совершенствование технологий лишь подтвердило вывод о том, что средний уровень заработной платы должен был вырасти даже в том случае, если бы размер заработной платы за некоторые виды труда сократился.)

Злоупотребление рисками в финансовом секторе в совокупности с успешным ослаблением регулирования привели к самому тяжелому кризису за три четверти века – результат, который был предсказуем и предсказывался. Как и всегда бывает в подобных случаях, пострадали в основном бедные слои населения, которые остались без работы и столкнулись с перспективой затяжной безработицы. Последствия кризиса 2008 года для обычных американцев оказались особенно суровыми, учитывая то, что в период с 2007 по 2013 год более 14 миллионов заложенных домов было отобрано, а также то, что серьезно сократились государственные расходы, в том числе и на образование. Агрессивная монетарная политика (так называемая «политика количественного смягчения») была нацелена преимущественно на восстановление прежних цен на фондовом рынке, а не на кредитование малого и среднего бизнеса. В результате она оказалась весьма эффективной с точки зрения восстановления прежнего уровня благосостояния богатых людей, но не сделала ничего, чтобы помочь среднестатистическим американцам или хотя бы создать для них рабочие места. Именно поэтому в первые три года так называемого восстановления экономики после кризиса 95 процентов увеличений в уровне доходов пришлись на долю Одного процента, и именно поэтому спустя шесть лет после начала кризиса средний уровень благосостояния упал на 40 процентов по сравнению с докризисными показателями.

Финансовый сектор сыграл еще одну знаковую роль в процессе обострения неравенства в распределении доходов (и низкой экономической эффективности) как в Америке, так и во всем мире: ранее я уже говорил о том, что вопиющее неравенство является следствием той политики, которую он проводил. Финансовый сектор сознательно продвигал политику, которая ведет к увеличению неравенства, и придумывал целую идеологию для ее оправдания. Разумеется, некоторые представители финансового сектора заняли оппозиционную позицию; было много и тех, кто придерживался философии разумного эгоизма. Но в общем и целом финансовый сектор лоббировал идею о том, что самостоятельное функционирование рынков ведет к исключительно положительным результатам, и по этой причине государство должно либерализировать рынки и способствовать приватизации. Он также настаивал на том, что прогрессивное налогообложение необходимо ограничить по причине того, что оно лишает стимула участников рынка. По версии финансового сектора, необходимо было сконцентрироваться на борьбе с инфляцией, а не на создании рабочих мест. И после того как череда подобных решений со стороны финансового сектора привела к Великой рецессии, единственная забота о бюджетном дефиците вылилась в сокращение государственных расходов, от которого пострадали простые американцы. Такая политика со стороны финансового сектора лишь усугубила экономический спад.

Широко известно, что рыночные экономики функционируют наиболее эффективно при условии их прозрачности – ресурсы распределяются максимально разумно только при условии доступности достоверной информации. И хотя рынки, в особенности финансовые, могут выступать в поддержку прозрачности в отношении других, сами они делают все возможное, чтобы не быть слишком прозрачными. В конце концов, в случае существования предприятия в условиях прозрачности и конкурентных рынков его прибыль стремится к нулю. Спросите любого предпринимателя: работать внутри такого рынка – сомнительное удовольствие. Приходится бороться, чтобы удержаться на плаву. Практически отсутствует потенциал роста. Именно поэтому они так заботятся о конфиденциальности и бережно хранят секреты бизнеса. Это вполне естественно и понятно. В этом случае государство должно выступать в качестве регулятора и компенсировать подобные тенденции, чтобы обеспечить прозрачность и конкурентоспособность рыночной среды. Но этого не происходит, если государство зависит от бизнеса и, в особенности, от финансового сектора. С этой точки зрения я глубоко разочарован тем, что произошло в администрации Клинтона. Такое вполне можно ожидать от администрации правого толка, но точно не от той, которая заявляет о том, что ставит интересы людей во главу угла. В статье «Ошибки капиталистов» я объясняю, каким образом администрации Клинтона и Буша создали стимул для «фальсификации цифр». К сожалению, и администрация Барака Обамы не сумела воспользоваться кризисом 2008 года для того, чтобы повысить прозрачность рынков, закрывая глаза на торговлю внебиржевыми деривативами, – разрушительную силу в ситуации кризиса, – наложив на нее лишь некоторые ограничения.

Список виноватых, приводимый в главе про «анатомию убийства», содержит еще одну категорию – экономистов. Это все те многочисленные эксперты, которые утверждали, что рынки имеют склонность к саморегулированию, которые подвели так называемую интеллектуальную базу для оправдания политики дерегулирования, вопреки множественным историческим примерам, доказывающим несостоятельность идеи нерегулируемых и недостаточно регулируемых финансовых рынков, и вопреки прогрессу в экономической теории, которая объясняет, почему финансовые рынки должны регулироваться. Эти выводы из экономической теории акцентируют внимание на несовершенстве информации и конкуренции, существующих во всех секторах экономики и особенно внутри финансовой системы. Кроме того, когда некий рядовой бизнес терпит неудачу, последствия затронут его владельцев и их семьи, но едва ли целую экономику страны, в отличие от ситуации краха какой-либо отрасли. Как говорили наши политические лидеры и сами банки, мы не можем допустить, чтобы рухнули крупные банки. Но в таком случае они должны регулироваться в обязательном порядке. В противном случае получается пари, в котором рискует лишь одна сторона: если они выигрывают, они получают прибыль, если проигрывают, расплачиваться будут налогоплательщики.

Законопроект Додда – Франка, предусматривающий реформу в финансовом секторе, никак не затронул рискованный аспект крупных банков. По сути, мы только усугубили положение дел теми действиями, которые предпринимали для борьбы с кризисом: мы одобряли, а иногда требовали слияния банков, и теперь концентрация рыночной силы даже выше, чем была до кризиса. У этой концентрации есть неприятное следствие: она ведет к концентрации политической силы, настолько очевидной, что эффективное регулирование банковской системы становится невозможным. Единственный удачный момент, связанный с законопроектом, заключался в том, что он ограничивал полномочия финансовых учреждений, застрахованных государством, выписывать деривативы – печально известные финансовые продукты, которые привели к краху AIG[23] и оказанию государством крупнейшей в истории планеты финансовой помощи. И хотя по-прежнему нет единого мнения насчет того, являются ли деривативы разновидностью «азартных игр» или же инструментом хеджирования рисков, нет ни одной достаточно веской причины для того, чтобы их выписывали кредитные учреждения, в особенности те, которые застрахованы государством. Однако в 2014 году Конгресс, транслируя, по-видимому, интересы самого Ситибанка, без единого слушания аннулировал и это положение в законопроекте!

Весьма достоверный документальный фильм «Инсайдеры» (Inside Job) пролил свет на то, что происходит за кулисами профессии экономиста. Экономисты имеют обыкновение говорить, что средства поощрения имеют большое значение – это, кажется, едва ли не единственный аспект, по поводу которого они проявляют единодушие. Финансовый сектор предоставляет достойное вознаграждение тем, кто готов играть на их стороне: информацию, ведущую к обогащению, гранты на исследовательские проекты и подобные бонусы. В этой связи фильм поднимает следующий вопрос: не может ли все это оказать влияние на суждения экономистов?

«Создание кризиса» служит иллюстрацией нескольких тем, обсуждаемых в рамках данной книги, как и несколько включенных в нее статей, которые я написал в период с 2008 по 2009 год, среди которых «Как выбраться из финансового кризиса», опубликованная в Time спустя месяц после обвала Lehman Brothers[24]. Несоответствие того, что было необходимо предпринять, тому, что было предпринято, служит еще одним свидетельством великого раскола.

Несмотря на то что кризис создавался не за один день и о нем возвещали многочисленные тревожные сигналы, люди у власти – и в Федеральной резервной системе, и в администрации президента – казалось, были удивлены. Более того, я уверен, что кризис действительно стал для них неожиданностью – замечательный образец способности некоторых людей игнорировать факты, которые кажутся неприятными и не согласуются с их предубеждениями. В конце концов, пузырь на рынке недвижимости лопнул еще в 2006 году, в 2007 году экономика погрузилась в состояние рецессии, в период с 2007 по 2008 год Федеральный резервный банк выделил беспрецедентные суммы на финансирование банков, в том числе оказал огромную финансовую помощь инвестиционному банку Bear Stearns в марте 2008 года, чтобы спасти рынок от его банкротства. По сути, любой экономист, который не верит слепо в преимущества свободных и нерегулируемых рынков, в их эффективность и стабильность, видел зловещее предзнаменование в происходящем. Несмотря на это председатель Федеральной резервной системы Бен Бернанке беспечно говорил о том, что риски находятся под контролем[25].

Банкротство банка Lehman Brothers 15 сентября 2008 года погрузило страну из рецессии 2007 года (которую инициатива Буша по сокращению налогов для богатых не смогла остановить) в еще более глубокий кризис, сравнимый с Великой депрессией. Рассудив, что коллапс банка радикально не усугубит экономическую ситуацию, зато послужит уроком другим, Федеральный резервный банк совершил неожиданный разворот на 180 градусов и принялся спасать AIG. Это оказался самый дорогостоящий план спасения за всю историю человечества: размер финансовой помощи, выделенной государством одной корпорации, превысил совокупную финансовую помощь миллионам американцев на протяжении многих лет. Позже мы поймем, почему он так поступил, а также и то, почему он сделал все возможное, чтобы скрыть это от американского народа: деньги стремительно перетекли из AIG на счет Goldman Sachs и других банков. Федеральный резервный банк и Казначейство пришли на помощь в тот момент, когда эти банки находились под угрозой развала.

В статье для Time я предложил свое видение программы спасения страны. К сожалению, те действия, которые были предприняты, отвечали интересам и целям банков и представителей Одного процента, в отличие от предложенной мной программы. Восстановление экономики было едва ощутимым. Администрация Обамы может утверждать, что ей удалось предотвратить рецидив Великой депрессии. Так это или нет, очевидно одно: запустить процесс полноценного восстановления не удалось. На момент выхода этой книги в печать, семь лет спустя, доходы большинства американцев по-прежнему ниже докризисного уровня. Уровень благосостояния среднестатистического американца откатился почти на двадцать лет назад, до уровня благосостояния в 1992 году[26]. Программа восстановления экономики была задумана Одним процентом и для Одного процента. В своем ежегодном послании Конгрессу «О положении дел в стране», произнесенном 20 января 2015 года, Обама заявил, что кризис миновал. Но вряд ли даже он осмелится считать, что в стране все благополучно. Размер ВВП сейчас примерно на 15 процентов ниже, чем он мог бы быть, не случись кризиса, и сократить пропасть между тем, где мы находимся сейчас, и тем, где могли бы быть, по-прежнему не видится возможным. Триллионы долларов были бездарно потеряны, пока приводилась в действие программа, выгодная Одному проценту.

Моя программа действий состояла из пяти пунктов. Первой в списке была рекапитализация банков, которая бы позволила банкам возобновить кредитную деятельность и обеспечить американским налогоплательщикам достойные условия за те риски, которые они вынуждены нести. Действительно, рекапитализация банков проводилась. Однако под оказанием помощи банкам я не подразумеваю оказание помощи лично акционерам, держателям облигаций и банкирам. Но в нашем случае рекапитализация решала именно эту задачу.

Когда Международный валютный фонд, Всемирный банк или правительство Штатов дают деньги в долг другим странам, мы выставляем определенные условия: мы хотим быть уверенными в том, что деньги расходуются по назначению. Казначейство США весьма трепетно относится к соблюдению этих условий, однако ирония в том, что когда пришло время диктовать условия американским банкам, Казначейство не стало этого делать.

Идея ясна: важно было сохранить банки, чтобы они могли продолжать предоставлять средства, а экономика, в свою очередь, продолжала функционировать. Но поскольку для них не было установлено никаких условий, полученные ими в качестве финансовой помощи деньги ушли на выплату огромных и, разумеется, незаслуженных бонусов представителям банков. Долгие годы после кризиса уровень кредитной поддержи малому и среднему бизнесу был сильно ниже докризисного.

Администрация утверждает, что потраченная на помощь банкам сумма вернулась в казну, но все это больше напоминает игру в наперстки: деньги из одного кармана перекочевали в другой. Федеральная резервная система давала банкам займы под нулевой процент, которые они, в свою очередь, отдали в долг государству и крупным предприятиям под гораздо больший процент. (Даже двенадцатилетний подросток мог таким образом заработать, для этого не нужно быть финансовым гением, и тем не менее банкиры получали за это бонусы.) Правительство незаметно перевело «плохие» закладные с баланса банков на государственный. Но и в этом случае государству досталась лишь малая доля того, что получили частные инвесторы, как, например, Уоррен Баффет, который вкладывал деньги в банки в разгар кризиса.

Скажем прямо: простые американцы были обмануты. Банкам перепал настоящий подарок – им были предоставлены деньги на гораздо более выгодных условиях, чем всем остальным, и под гораздо более низкий процент, о котором все остальные могли только мечтать. Из-за этого деньги рядовых американцев были переданы состоятельным банкирам. Если бы вина банковского сектора была своевременно признана, у нас осталось бы гораздо больше денег для того, чтобы вложить их в развитие образования, технологий, инфраструктуры, то есть во все то, что помогло бы создать более сильную экономику и всеобщее процветание.

Как и многие другие меры, придуманные Одним процентом для Одного процента, рекапитализация преподносилась как экономика просачивания благ сверху вниз: дайте банкам побольше денег, и от этого выиграют все остальные. Этого не случилось, чего и следовало ожидать[27]. Я, в свою очередь, настаивал на том, что нам необходима экономика просачивания благ снизу вверх – помогите тем, кто находится внизу, и от этого выиграет вся экономика.

Кризис начался с жилищного сектора, и поэтому казалось очевидным, что для того чтобы запустить процесс восстановления экономики, необходимо остановить волну взысканий. Я предупреждал Барака Обаму еще до того, как он стал президентом, о том, что одной только финансовой помощи банкам будет недостаточно. Он должен был оказать помощь американским домовладельцам. Но министр финансов Тимоти Гайтнер, который по совместительству возглавлял Федеральный резервный банк Нью-Йорка, думал в первую очередь о банках, несмотря на то что в тот период они предавались наиболее безответственному поведению. Итогом такой халатности стало то, что миллионы американцев в самом буквальном смысле лишились своих домов. Пока сотни миллиардов долларов выделялись в качестве помощи банкам, лишь небольшая доля средств направлялась на помощь домовладельцам. В их адрес было выделено всего лишь где-то 10 миллиардов долларов, – Казначейство даже не удосужилось озвучить точный размер оказанной помощи в своем отчете перед Конгрессом – поскольку администрация отклоняла одну программу помощи домовладельцам за другой под предлогом их несовершенств. Возможно, тратить огромные деньги на поддержание банков было действительно необходимо, чтобы спасти экономику, и отладка каждой из программ рассматривалась как непозволительная в данных обстоятельствах роскошь. Однако по непонятной причине к помощи домовладельцам и среднестатистическим американцам применялся диаметрально противоположный подход: мы должны продвигаться очень осторожно, чтобы не допустить никакой ошибки. Термин «моральный риск» озвучивался при каждом удобном случае. Якобы существует риск, что финансовая помощь домовладельцам повлечет за собой череду новых опрометчивых заимствований, при этом настоящие моральные риски были связаны именно с банками, которым раз за разом оказывалась помощь.

Классическая экономическая теория, о которой можно прочитать почти в любом учебнике, говорит о том, что в ситуации, когда экономика ослабла, необходимо применять меры финансового стимулирования. Но как мы узнали из истории со снижением налогов для богатых при Буше в 2008 году, плохо продуманная программа оказывается неэффективной. Члены администрации Обамы, среди которых были и те, на ком лежала серьезная ответственность за создание кризиса как в форме активной поддержки курса на дерегулирование, так и в их неспособности контролировать деятельность банков, считали, что для выхода из кризиса необходимы довольно скромные меры: банки испытывают трудности, они нуждаются в серьезном вливании средств, но спустя какой-то период пребывания в лазарете они и экономика вслед за ними пойдут на поправку. Предложенное решение дало лишь временный стимул, банки по-прежнему были насквозь больны. Но поскольку все ожидали, что восстановление произойдет в ближайшее время, никто не придавал особого значения масштабу, формату и продолжительности плана спасения.

Я же настаивал на том, что экономика была больна еще до кризиса и держалась на плаву только благодаря искусственно раздутому экономическому пузырю; что кризис, скорее всего, окажется глубоким и затяжным, особенно если не будут приняты правильные политические решения (они и не были приняты). Более того, политика была ущербна, она не предполагала отступных путей. Если экономика не восстановится, консерваторы скажут, что стимулирование не принесло результатов, и получить второй пакет стимулирующих мер будет не так-то просто. Поэтому я настаивал на том, что нам необходим расширенный комплекс стимулирующих мер[28] – гораздо более объемный, чем тот, который продвигала администрация, и утвердил Конгресс. Этот комплекс должен был быть тщательно продуман (гораздо лучше, чем план Буша по снижению налогов для богатых, который затевался именно как инструмент стимулирования). По факту одну треть пакета стимулирующих мер составило снижение налога. Что еще хуже, администрация, которая явно не отдавала себе отчет в глубине кризиса, предсказала, что с учетом программы стимулирования максимальный уровень безработицы не превысит 7–8 процентов. Когда безработица достигла отметки в 10 процентов, это стало прекрасным поводом для нападок со стороны критиков. Администрации следовало упирать на то, что пакет стимулирующих мер позволил сократить уровень безработицы на 2–3 процента в сравнении с тем, каким он мог бы быть без этих мер. Надо признать, с этой задачей программа стимулирования действительно справилась.

Остальные пункты моей программы, обозначенной в статье для Time, включали реформу систем внутреннего регулирования и создание многостороннего агентства, которое бы координировало процесс регулирования на национальном уровне. К моменту написания статьи уже было понятно, что затянувшийся кризис затронет весь мир и что порочная банковская практика (существующая не только в США, но и в некоторых европейских странах) отразится на всех остальных. Образовавшийся и лопнувший на нашем рынке ипотечный пузырь занес инфекцию в финансовые рынки всего мира.

С последними двумя пунктами связано наибольшее разочарование. Несмотря на то что через два года после начала кризиса законопроект Додда – Франка о финансовой реформе был принят в 2010 году, он при самом благоприятном раскладе затрагивал лишь половину стоящих задач. Несмотря на это банки все равно стремились смягчить для себя условия этого закона. Они были категорически против попыток внедрить систему регулирования. Они неоднократно призывали Конгресс аннулировать многие положения закона и в результате в декабре 2014 года добились своего: было отклонено одно из ключевых положений о регулировании сделок по деривативам и об ограничении производства этих сомнительных финансовых продуктов банками, застрахованными государством.

В глобальном смысле не было организовано ни одного международного агентства. Был лишь учрежден Международный совет по финансовой стабильности, который был создан на базе Форума финансовой стабильности, образованного в конце девяностых после кризиса в Восточной Азии, и продемонстрировал абсолютную неэффективность. Как и в случае с законопроектом Додда – Франка, это была полумера: в некотором смысле положение дел даже улучшилось по сравнению с тем, что было до кризиса, но очень немногие за пределами финансового сектора готовы поверить в то, что таким образом нам удалось устранить существенный риск нового кризиса.

Больше всего все же поражает тот факт, что все обсуждения связаны с тем, как не допустить причинение вреда обществу банками, а не с тем, как сделать так, чтобы они адекватно выполняли те важные функции, которые они и должны выполнять, для того чтобы экономика страны исправно функционировала. В рамках данной книги этот вопрос важен как минимум по двум причинам. Когда страна впадает в кризис, основной удар приходится на простых граждан – рабочих, которые остаются без работы, домовладельцев, которые лишаются своих домов, людей, которые наблюдают, как испаряются их пенсионные накопления, не могут устроить своих детей в колледж и не имеют возможности претворять в жизнь свои мечты. В массовом порядке разваливаются небольшие предприятия.

А на фоне этого крупные предприятия умудряются не только устоять, но и процветать благодаря тому, что зарплаты снижаются, а продажи за границу остаются на прежнем уровне. У банкиров, которые своими руками создали кризис, дела, к слову, тоже идут вполне сносно. Если бы раздутые ими же самими экономические пузыри оказались бы более стабильными, их дела были бы немного хуже. Им бы пришлось променять шале в Швейцарских Альпах на шале где-нибудь в Колорадо, а домик на Ривьере на дом в Хэмптонсе[29].

Необходимость регулирования казалась абсолютно очевидной в свете того, что банки и прочие участники финансового сектора неоднократно демонстрировали склонность к эксплуатации других, будь то манипулирование рынками, инсайдерская торговля, агрессивная политика в адрес держателей кредитных карт, монополистические антиконкурентные практики, грабительское и кабальное кредитование – список можно продолжать до бесконечности. Такими способами заработать деньги легче, нежели более честной деятельностью, как, например, кредитованием малого бизнеса, который бы создал рабочие места. Каждый раз, когда банки кого-то эксплуатируют, они способствуют тому, что обостряется неравенство. Когда они содействуют созданию новых рабочих мест, они помогают это неравенство сократить, одновременно помогая снизить уровень безработицы и повысить зарплаты, что происходит естественным образом, когда уровень безработицы снижается.

Таким образом, от регулирования деятельности банков может быть двойная польза: во-первых, пресечение случаев эксплуатации ими простых граждан, во-вторых, создание мотивации для выполнения ими тех обязанностей, которые они должны выполнять всего лишь посредством сокращения прибыли, которую они привыкли получать альтернативными способами.

Как и сам кризис, ставший предсказуемым и предсказанным следствием экономической политики, проводимой на протяжении десятилетий до него, все то, что произошло в годы после кризиса, было предсказуемым следствием политических решений, принятых в качестве противодействия кризису.

Что можем мы сказать теперь, через десять лет после начала рецессии и девять лет после схлопывания пузыря? Администрации и Федеральному резервному банку приятно утверждать, что они спасли нас от второй Великой депрессии. Возможно, так оно и есть, но им тем не менее не удалось вернуть экономику к процветанию.

Банковская система в основном пошла на поправку, рецессия официально завершена, причем за довольно короткий промежуток времени. Но экономика по-прежнему нездорова. Несмотря на то что экономический рост возобновился, потребуются многие годы, чтобы устранить суровые последствия Великой рецессии и вернуть доходы большинства американцев на тот уровень, которого они должны были достигнуть, не случись этого кризиса. Ущерб, нанесенный кризисом, будет очень долговременным.

[30]

Когда однажды мы оглянемся назад на ту катастрофу, которой обернулось нахождение у власти администрации Буша, мы задумаемся о многих вещах: о трагедии войны в Ираке, позоре Гуантанамо и Абу Грейб, подрыве гражданских свобод. Ущерб, нанесенный экономике США, не будет ежедневно фигурировать в заголовках статей на первых полосах, но отзвуки кризиса будут слышны еще долгое время после нас.

Я как будто так и слышу раздраженные возражения. Президент Штатов вовсе не довел страну до кризиса за те семь лет, которые он стоит у власти. Безработица держится на приличном уровне в 4,6 процента. Может, и так. Но при взгляде на другие страницы гроссбуха сложно сдержать стоны разочарования: налоговый кодекс, который стал отвратительно предвзят в пользу богатых; национальный долг, который, судя по всему, увеличится на 70 процентов к моменту, когда закончится период правления действующего президента; непрекращающаяся череда дефолтов заемщиков по ипотечным кредитам; рекордный уровень внешнеторгового дефицита в $850 миллиардов; беспрецедентно высокие цены на нефть; ослабление доллара до такой степени, что чашка кофе в заведении Лондона или Парижа или даже в Юконе становится для американца довольно ощутимой тратой.

И ситуация становится только хуже. После семи лет президентства Буша Соединенные Штаты оказались гораздо менее подготовленными к будущему, чем когда бы то ни было. Страна не смогла взрастить нужное количество инженеров и ученых, людей, чьи навыки нам так необходимы, чтобы составить конкуренцию Китаю и Индии. Мы не вкладывали деньги в проведение фундаментальных исследований, подобных тем, что позволили нам стать технологической сверхдержавой в конце XX века. И хотя теперь президент понимает (по крайней мере, он так говорит), что мы должны перестать зависеть он нефти и угля, мы зависим от них еще больше, чем прежде.

До настоящего момента Герберт Гувер, политические решения которого усугубили Великую депрессию, по умолчанию считался основным претендентом на звание «худшего президента», когда речь заходила об управлении американской экономикой. Как только Франклин Рузвельт пришел к власти, он отменил ряд мер, принятых Гувером, благодаря чему экономика в стране начала восстанавливаться. Экономические последствия правления Буша гораздо более губительны, чем последствия правления Гувера; более того, им почти невозможно дать обратный ход, и, по всей видимости, мы еще долго будем их ощущать. Безусловно, не существует риска того, что Америка может утратить свой статус самой богатой экономики в мире. Но наши внуки будут жить и бороться с экономическими последствиями президентства Буша.

С позиции экономики мир был совсем иным, когда Джордж Буш только пришел к власти в январе 2001 года. В ревущие девяностые многие верили, что интернет радикально трансформирует все вокруг. Увеличение производительности, которое в период с начала семидесятых до начала девяностых держалось на уровне 1,5 процента в год, возросло до 3 процентов. Во время второго срока Билла Клинтона увеличение производительности в промышленности иногда превышало 6 процентов. Председатель Федерального резерва Алан Гринспен возвещал эпоху Новой экономики и постоянное увеличение производительности благодаря тому, что Интернет изменил старые модели ведения бизнеса. Другие и вовсе предрекали конец экономическим циклам. Гринспен открыто высказывал свои переживания по поводу того, как он будет проводить кредитно-денежную политику, когда государственный долг будет полностью выплачен.

Беспрецедентная уверенность возносила индекс Доу-Джонса все выше и выше. Богатые жили прекрасно, впрочем, как и не столь богатые и даже откровенно бедные. Но годы правления Клинтона нельзя назвать экономической нирваной. Будучи какое-то время главой Совета экономических консультантов Белого дома я очень хорошо осознавал сделанные ошибки и упущенные возможности. Соглашения о глобальной торговле, которые мы активно продвигали, часто были несправедливыми по отношению к развивающимся странам. Нам следовало больше инвестировать в инфраструктуру, ужесточать регулирование деятельности рынков ценных бумаг и предпринимать дополнительные меры по энергосбережению. Мы потерпели неудачу из-за неверных политических решений и нехватки денег, но, откровенно говоря, в том числе и из-за того, что особые интересы определяли программу действий. В этот период экономического подъема бюджетный дефицит был под контролем впервые со времен правления Джимми Картера. И впервые с семидесятых годов доходы тех, кто находился внизу, росли быстрее, чем доходы представителей верхушки – чем не достойный повод торжествовать.

После того как Буш был приведен к присяге, части этой яркой картинки начали постепенно тускнеть. Технологический бум закончился. В апреле 2010 года индекс NASDAQ всего за месяц упал на 15 процентов, и никто не мог предположить, чем схлопывание пузыря доткомов обернется для реальной экономики. Это был самый подходящий момент, чтобы прибегнуть к кейнсианской экономической модели и начать активно вкладывать деньги в систему образования, развитие технологий и инфраструктуры – все то, в чем Америка отчаянно нуждалась и нуждается по сей день, и то, от чего отказалась администрация Клинтона в своем маниакальном стремлении устранить бюджетный дефицит. Билл Клинтон оставил после себя благоприятные условия для того, чтобы проводить подобную политику. Помните ли вы предвыборные дебаты между Эл Гором и Джорджем Бушем в 2000 году, когда они спорили о том, как следует потратить профицит бюджета в $2,2 триллиона, который Америка планировала получить? При таком профиците страна могла бы себе позволить серьезно увеличить инвестиции во все ключевые сферы. В краткосрочной перспективе это позволило бы остановить рецессию, в долгосрочной – заметно стимулировать экономический рост.

Но у администрации Буша было свое видение. Первой серьезной инициативой, проведенной Бушем в статусе президента в июне 2001 года, стало снижение налогов для богатых. Для людей с доходами, превышающими $1 000 000, налоговое бремя сократилось на $18 000 – сумма, в тридцать раз превышающая ту, которая выпала на душу среднестатистического американца. Несправедливость усугубилась после приведения в действия второй волны снижения налогов в 2003 году, и снова с громадным перекосом в пользу богатых. В совокупности эти две волны снижения налогов, окончательно внедренные и отлаженные, означали, что в 2012 году средний размер сокращения налогового бремени для 20 процентов американцев, находящихся внизу, должен был составить жалкие $45, а люди с доходами более $1 000 000 должны были заплатить в среднем на $162 000 меньше.

Администрация триумфально сообщила, что экономика находится в стадии роста – он составил примерно 16 процентов за шесть лет ее правления, но принес пользу только тем, кто и так не очень нуждается в помощи, и никак не помог тому большинству, которым это было действительно необходимо. Поднявшаяся волна в итоге накрыла всех. Сегодня неравенство в Америке увеличивается темпами, которых не было последние три четверти века. Среднестатистический гражданин в возрасте 30–40 лет имеет доход с учетом инфляции на 12 процентов меньше, чем был у его отца тридцать лет назад. На 5,3 миллиона больше американцев живут в состоянии бедности, чем на момент прихода Буша к власти. Классовая структура еще не пришла в Америку, но явно есть тенденция к движению по направлению к тому, что происходит в Бразилии или Мексике.

Демонстрируя поразительное пренебрежение самыми базовыми правилами финансовой политики, администрация президента продолжила сокращать налоги при том, что проводила новые дорогостоящие программы расходов и ввязалась в разрушительную необязательную войну с Ираком. Профицит бюджета в 2,4 процента от ВВП, которым встретила Буша экономика, когда он стал президентом, через четыре года его правления превратилась в дефицит в 3,6 процента. Соединенные Штаты не видели такого отката назад со времен глобального кризиса на фоне Второй мировой войны.

Размер субсидирования сельскохозяйственного сектора в период с 2002 по 2005 год удвоился. Налоговые расходы – огромная система субсидий и преференций, скрытая в налоговом кодексе, – выросли более чем на четверть. Налоговые льготы для друзей президента из нефтегазовой индустрии увеличились на несколько миллиардов долларов. Да, после трагедии 11 сентября расходы на оборону действительно возросли (примерно на 70 процентов), однако эти вложения не помогли выиграть в войне с терроризмом, а были безвозвратно потеряны в результате неудачных миссий в Ираке. В то же время огромные суммы продолжали выделяться на стандартные высокотехнологичные забавы – разработку оружия, которое не работает, против врагов, которых нет. Короче говоря, деньги направлялись куда угодно, только не туда, где они были действительно необходимы. За эти семь лет доля ВВП, направляемая на исследования и развитие всех отраслей, кроме обороны и здравоохранения, сократилась. Практически никакие меры не принимались в отношении разваливающейся инфраструктуры, будь то дамбы в Новом Орлеане или мосты в Миннеаполисе. Разбираться с причиненным стране ущербом предстоит следующему обитателю Белого дома.

Администрация приняла самую дорогостоящую программу социальной помощи за последние сорок лет, несмотря на то что она не решала задачи предоставления социальной помощи нуждающимся: плохо продуманная система пособий на лекарства, отпускаемые по рецепту в рамках программы «Медикэр», задумывалась одновременно как взятка накануне выборов и щедрая подачка фармацевтической индустрии. Как позднее стало понятно из внутренних документов, истинная цена этой меры была скрыта даже от Конгресса. В это же время фармацевтические компании получили особые преимущества. Чтобы получить доступ к новой схеме социальной поддержки, пожилые люди не могли сделать выбор в пользу более дешевого препарата из Канады или других стран. Закон также запрещал правительству США, крупнейшему закупщику лекарств, выписываемых по рецепту, заключать сделки с производителями лекарств, чтобы снизить цены на них. В результате американцы платят за лекарства гораздо больше, чем люди в любой другой стране развитого мира.

Вы и сейчас можете услышать утверждения, в том числе и от самого президента, что снижение налогов задумывалось как мера стимулирования экономики, но это никогда не было правдой. Отдача (размер стимулирования на один доллар дефицита) была вопиюще низка. Поэтому задача стимулирования экономики легла на плечи Совета управляющих Федеральной резервной системы, который пошел на беспрецедентные меры и опустил процентные ставки до одного процента. В реальном выражении с учетом инфляции процентные ставки опустились до отрицательных двух процентов. Закономерным результатом стал безумный потребительский ажиотаж. Если посмотреть на это с другой стороны, финансовая безответственность Буша заразила тем же недугом всех остальных. Кредиты текли рекой, в том числе и субстандартные ипотечные кредиты, которые стали общедоступным средством жизнеобеспечения. К лету 2007 года долг по кредитным картам достиг невероятных $900 миллиардов. «Приучен с детства»[31] стала хмельным слоганом эры Буша. Американские семьи спешили воспользоваться низкими процентными ставками, ввязывались в новые ипотечные кредиты на заманчивых условиях и продолжали жить взаймы.

Благодаря потребительскому буму состояние экономики какое-то время казалось вполне сносным. Это давало повод президенту кичиться экономической статистикой, которым он не преминул воспользоваться. Но многие семьи осознали последствия произошедшего уже через несколько лет, когда процентные ставки выросли, и выплаты по кредитам для многих стали непосильны. Президент, вероятно, рассчитывал на то, что час расплаты наступит после 2008 года, но он наступил восемнадцатью месяцами ранее. Согласно подсчетам в ближайшие месяцы около 1,7 миллиона американцев потеряют свои дома. Для многих это станет необратимым скатыванием в нищету.

В промежутке с марта 2006 по март 2007 года процент банкротств частных лиц вырос более чем на 60 процентов. По мере того, как все больше семей становились банкротами, к людям начало приходить понимание того, кто выиграл и кто проиграл в результате подписанного президентом в 2005 году законопроекта о банкротстве, ужесточившего критерии, по которым для неплатежеспособного должника могла списываться часть долга. Безусловными победителями оказались кредиторы, которые активно поддерживали реформу и которые благодаря ей обрели дополнительные рычаги давления и юридическую защиту. Люди, столкнувшиеся с финансовыми трудностями, остались в дураках.

Война в Ираке (а также, хоть и чуть в меньшей степени, и война в Афганистане) стоила Америке огромного количества пролитой крови и потраченных денег. Точное число унесенных жизней не поддается исчислению. Что же касается ущерба казне, то в данной ситуации уместно вспомнить о том, что в период подготовки к введению войск в Ирак администрация не решалась озвучить свои оценки предстоящих расходов на войну (и публично унизила одного из советников Белого дома, который высказал предположение о том, что война может обойтись примерно в $200 миллиардов). Когда отмалчиваться стало невозможным, администрация озвучила цифру в $50 миллиардов – примерно такую же сумму США тратят каждые несколько месяцев. На сегодняшний момент официальные цифры правительства признают, что в общем счете более половины триллиона долларов было потрачено на этот американский «театр военных действий». В действительности реальная цена конфликта в Ираке в четыре раза превышает озвученную (к такому выводу мы с Линдой Билмс пришли в результате совместного исследования), несмотря даже на то, что Бюджетное управление Конгресса США теперь признает, что общая сумма расходов на войну вдвое превышает сумму, потраченную непосредственно на военные операции. Официальная статистика, например, оставляет за кадром другие важные статьи расходов, в частности, серьезно увеличившиеся издержки на набор новых военнослужащих и выплату бонусов контрактникам за продление договора на службу, которые достигали $100 000. Она также не учитывает пожизненную выплату пособий по потере трудоспособности и медицинское обслуживание десятков тысяч раненых ветеранов, 20 процентов которых вернулись с войны с ужасающими травмами позвоночника и головного мозга. По совсем уж удивительным причинам официальная статистика не учитывает и стоимости оснащения, которое использовалось в ходе войны и которое требует замены. Если ко всему прочему прибавить издержки, которые понесла экономика по причине возросших цен на нефть и подобных неявных последствий войны (возьмем, например, удручающий эффект домино, распространившийся на инвестиции, а также нежелание других стран сотрудничать с американскими компаниями из-за испорченной репутации страны в глазах мировой общественности), суммарные расходы на войну в Ираке по довольно скромным подсчетам достигают минимум $2 триллионов. Ко всему сказанному необходимо добавить один важный комментарий: пока.

Естественным образом возникает вопрос: что можно было бы сделать на эти же деньги, если бы страна распорядилась ими иначе? Помощь африканским странам со стороны Америки колеблется вокруг суммы $5 миллиардов в год, что эквивалентно расходам на неполные две недели войны в Ираке. Президент активно акцентировал внимание на том, какие серьезные финансовые проблемы испытывает система социальной защиты США, но на те деньги, которые просочились сквозь пески Ирака в никуда, можно было бы всего за одно столетие восстановить эту систему. Если хотя бы часть этих двух триллионов была направлена на инвестиции в образование, развитие технологий и инфраструктуры, наша страна сейчас находилась бы в гораздо лучшем экономическом положении для того, чтобы достойно встретить потенциальные проблемы в будущем, в том числе угрозу из-за рубежа. Всего лишь часть от этих двух триллионов позволила бы дать высшее образование всем способным американцам.

Растущие цены на нефть непосредственно связаны с войной в Ираке. Вопрос не в том, обусловлено ли это войной, а в том, в какой степени обусловлено. Сейчас дико вспоминать о том, что до вторжения в Ирак представители администрации Буша рассчитывали не только на то, что прибыль от получения доступа к иракской нефти полностью покроет расходы на войну (разве мы уже не получили приличную прибыль от войны в Заливе в 1991-м?), но и на то, что это окажется верным способом обеспечить низкие цены на нефть. Оглядываясь назад, понимаешь, что единственными победителями в войне были нефтяные компании, оборонные подрядчики и Аль-Каида. До войны по прогнозам нефтяных рынков ожидалось, что актуальная тогда цена в диапазоне $20–25 за баррель сохранится на этом же уровне как минимум в течение трех следующих лет. Участники этих рынков, безусловно, ожидали увеличение спроса со стороны Китая и Индии, но они рассчитывали удовлетворить этот спрос за счет увеличения объемов добычи нефти на Ближнем Востоке. Война нарушила эти планы, причем не столько из-за сокращения объемов добычи в Ираке (которое действительно имело место), сколько из-за обостряющегося ощущения нестабильности, охватившего регион и отбившего всякое желание у инвесторов вкладывать в него деньги.

Неослабевающая зависимость страны от нефти, какой бы высокой ни была на нее цена, указывает еще на одно упущение администрации: недостаточная разработка альтернативных источников энергии. Сейчас речь даже не об экологическом аспекте вопроса, тем более президент никогда особенно и не стремился избавлять мир от углеводорода. Но экономические аргументы и соображения национальной безопасности должны были оказаться весьма убедительными. Вместо этого администрация проводила политику «в первую очередь опустошение Америки», которая предполагала выкачать максимум нефти из страны, сделать это как можно быстрее и с максимальным пренебрежением к окружающей среде, которое может легко сойти с рук, создать все условия для того, чтобы в будущем страна зависела от зарубежной нефти и вопреки всему надеяться на то, что на помощь придет ядерный синтез или какое-то другое чудесное спасение. В энергетическом законопроекте президента от 2003 года подразумевалось такое количество подношений в адрес нефтяной индустрии, что Джон Маккейн окрестил этот законопроект «триумфом лоббистов».

Бюджетный и внешнеторговый дефицит достиг рекордного уровня в период президентства Буша. Справедливости ради надо отметить, что сам факт дефицита не означает ничего плохого. Если развивающийся бизнес покупает оборудование, это хорошо, а не плохо. Но последние шесть лет Америка – ее правительство, ее граждане, т. е. страна в целом – занимала, чтобы потреблять. Тем временем инвестиции в основные средства (заводы и оборудование, которые в перспективе должны увеличивать наше благосостояние) сокращались.

Какими же будут последствия? Темп роста уровня жизни в Америке с очень большой долей вероятности снизится или и вовсе пойдет на спад. Американская экономика может выдержать серьезные испытания, но и она отнюдь не непобедима, тем более наши уязвимые места стали очевидны для всех. По мере того как уверенность в американской экономике падала на глазах, то же происходило и с долларом – он упал на 40 процентов по отношению к евро с 2001 года.

Неадекватный характер экономической политики внутри страны имеет параллели с экономической политикой, которую мы проводили за рубежом. Президент Буш обвинил Китай в огромном размере нашего торгового дефицита, при этом увеличение стоимости юаня, которого он активно добивался, означало бы всего лишь то, что нам придется покупать больше тканей и одежды в Бангладеш и Камбодже, а не в Китае. Размер торгового дефицита при этом остался бы прежним. Президент неоднократно заявлял о своей вере в свободную торговлю, но при этом принял протекционистские меры в защиту американской сталелитейной промышленности. Соединенные Штаты усиленно продвигали целую серию двусторонних торговых соглашений и вынуждали небольшие страны идти на невыгодные для них условия, как, например, ужесточение режимов патентной защиты на лекарства, жизненно необходимые для борьбы со СПИДом. Мы ратовали за свободные рынки во всем мире, но не позволили Китаю приобрести Unocal, небольшую американскую нефтяную компанию, большая часть активов которой находится за пределами Штатов.

Неудивительно, что волна протестов против торговых методов Америки захлестнула Таиланд и Марокко. Но Америка не согласилась пойти на компромисс, в частности отказалась принять хоть какие-то решительные действия, чтобы положить конец непомерно высоким субсидиям нашему сельскохозяйственному сектору, которые деформируют международный рынок и наносят серьезный вред бедным фермерам в развивающихся странах. Из-за такой непримиримой позиции Штатов были сорваны переговоры, в процессе которых должно было обсуждаться открытие международных рынков. И так во многих областях: президент Буш всячески противостоял многосторонности (понятие, которое подразумевает взаимовыгодное сотрудничество стран) и вместо него стремился насадить систему, предполагающую доминирование Америки. В итоге ему так и не удалось добиться господства Америки, но он прилично преуспел в ослаблении международного сотрудничества.

Администрация президента в очередной раз подчеркнула тотальное неуважение к международным организациям в 2005 году, когда объявила Пола Вулфовица, бывшего замминистра обороны и главного архитектора войны в Ираке, президентом Всемирного банка. Это назначение было изначально встречено негативно, а после того как Вулфовиц попался на неблаговидных поступках и его репутация в глазах международного сообщества была окончательно запятнана, он был вынужден уйти в отставку, не продержавшись на посту президента и двух лет.

Глобализация означает, что экономика Америки и остального мира теперь тесно взаимосвязаны. Рассмотрим те же американские ипотечные кредиты. Когда семьи признавали себя неплатежеспособными, владельцы закладных оставались с клочком бесполезной бумаги на руках. Учреждения, предоставившие проблемные ипотечные кредиты, уже благополучно перепродали их другим организациям, которые, объединив их неявным образом в один пакет с другими активами, перепродали их еще раз непонятно кому. Когда проблемы всплыли на поверхность, глобальные финансовые рынки начало трясти по-настоящему: выяснилось, что миллиарды по «плохим» закладным скрыты в портфелях Европы, Китая, Австралии и даже в топовых американских банках, таких как Goldman Sachs и Bear Stearns. Индонезия и другие развивающиеся страны – невинные в общем-то наблюдатели – страдают из-за того, что резко выросли риски, и инвесторы выводят деньги из этих молодых рыночных систем в поисках более спокойной гавани. Для того чтобы разгрести последствия этого, понадобятся годы.

Между тем мы впали в зависимость от других стран, которые финансируют наш собственный долг. На настоящий момент один только Китай владеет как правительственными, так и частными долговыми обязательствами на сумму более чем $1 триллион. Совокупный размер займов из-за рубежа за шесть лет администрации Буша у власти вырос до $5 триллионов. Маловероятно, что нынешние держатели закладных начнут требовать выплат по кредитам, потому что как только они это сделают, наступит глобальный финансовый кризис. Есть что-то странное и неприятное в том, что самая богатая страна в мире даже отдаленно не способна жить по средствам. Подобно тому, как Гуантанамо и Абу-Грейб подорвали моральный авторитет Америки, фискальная политика администрация Буша подорвала наш авторитет в экономике.

Кто бы ни пришел на смену Бушу в январе 2009 года, ему придется иметь дело с незавидными экономическими последствиями правления своего предшественника. Помимо того, что ему предстоит вытащить страну из кровопролитной войны в Ираке, ему придется реанимировать экономику в Америке, что обещает оказаться болезненным и затяжным процессом.

В числе первоочередных задач потребуется разогнать экономический метаболизм до нормального уровня. Это значит, что необходимо повысить норму сбережений с нуля (и даже меньше) до более адекватного уровня хотя бы в 4 процента. И хотя повышение нормы сбережений окажет целительное воздействие на экономику страны в долгосрочной перспективе, краткосрочные последствия будут довольно болезненными. Если деньги хранятся в виде сбережений, они не тратятся. Если люди не тратят деньги, двигатель экономики начинает терять обороты. Если домохозяйства резко сократят свои расходы, что вполне может произойти в результате обвала рынка ипотечного кредитования, вероятно наступление рецессии; даже если они сделают это плавно, затяжного замедления темпов роста экономики избежать не удастся. С большой долей вероятности проблема обанкротившихся семей и взысканий на имущество должников, обусловленная чрезмерной задолженностью населения, усугубится, прежде чем ситуация начнет выправляться. В связи с этим правительство находится в очень тяжелом положении: любое слишком скорое восстановление финансового здоровья страны лишь обострит обе проблемы.

В любом случае помимо этого есть еще много других вопросов, нуждающихся в решении. То, что необходимо сделать, можно довольно просто описать так: необходимо положить конец сегодняшней модели нашего поведения и действовать в противоположном ключе, то есть перестать тратить деньги, которых у нас нет, повысить налоги для богатых, урезать льготы и бонусы для корпораций, развивать систему социальной помощи менее обеспеченным и больше инвестировать в образование, развитие технологий и инфраструктуры.

В плане налогообложения нам следует сместить фокус с позитивных аспектов, таких как рабочая сила или сбережения, и переключиться на негативные, например загрязнение окружающей среды. Что касается программ социальной поддержки, нам необходимо осознать простую вещь: чем активней государство способствует тому, что рабочие имеют возможность повышать свою квалификацию и получать качественное медицинское обслуживание, тем более конкурентными становятся американские предприятия в системе глобальной экономики. Наконец, мы преуспеем гораздо больше, если будем сотрудничать с другими странами на пути к развитию справедливой и эффективной международной торговли и финансовой системы. У нас будет гораздо больше шансов выйти на рынки других стран, если мы перестанем вести себя так лицемерно, то есть если мы сами откроем свои рынки для зарубежных продуктов и перестанем так агрессивно субсидировать собственный сельскохозяйственный сектор.

Какие-то негативные последствия правления Буша можно устранить в довольно короткие сроки. Для исправления других потребуются десятилетия, и это при условии, что Белый дом и Конгресс окажутся единодушны в своем желании сделать это. Только подумайте о процентах, которые мы год за годом выплачиваем по увеличившемуся почти на $4 триллиона долгу, – даже при ставке в 5 процентов сумма ежегодных выплат составляет $200 миллиардов. Подумайте о налогах, которые будущие правительства должны будут взимать для того, чтобы выплатить хотя бы часть накопившегося у нас долга. И подумайте об увеличившемся разрыве между богатыми и бедными – феномене, который простирается далеко за пределы экономики и угрожает будущему американской мечты.

Подытоживая сказанное, можно отметить, что для исправления сложившейся ситуации потребуется потрудиться на протяжении минимум одного поколения. В ближайшие десятилетия мы должны критически осмыслить наши традиционные представления. По-прежнему ли Герберт Гувер заслуживает своего сомнительного титула? Полагаю, что у Джорджа Буша есть все шансы претендовать на еще более неприятное звание.

[32]

Рано или поздно придет время, когда угрозы, возникшие в связи с кризисом кредитной системы, отступят, и нам придется заняться еще более серьезным вопросом определения вектора экономического развития. Это будет опасный момент. Неминуемо грядут споры не только о будущей экономической политике, но и о фактах истории, а именно о причинах, приведших к текущей ситуации. Битва за прошлое определит исход битвы за будущее. Именно поэтому так важно адекватно оценить историю.

Какие решения оказались решающими для того, чтобы погрузить страну в кризис? Ошибки допускались на каждом шагу. На языке инженеров это называется сбоем в системе, когда не одна ошибка, а целая их череда приводит к трагичным результатам. Давайте рассмотрим пять знаковых ошибок нашей системы.

В 1987 году администрация Рейгана приняла решение убрать Пола Волкера с поста председателя Федеральной резервной системы и поставить на его место Алана Гринспена. Волкер делал то, что и следует делать руководителю центрального банка страны. При нем инфляция снизилась с 11 процентов почти до 4 процентов. По здоровой логике мира центральных банков, он должен был быть удостоен оценки 5+ и гарантированного переназначения. Однако Волкер понял еще и то, что финансовые рынки нуждаются в регулировании. Рейгану же нужен был кто-то, который не верит в подобные вещи, и он нашел такого человека в лице фанатичного сторонника концепций Айны Рэнд с ее философией объективизма и пропагандой системы свободных рынков.

Гринспен играл двойную роль. Федеральная резервная система контролирует денежный кран, и в начале десятилетия она выкрутила его на полную мощность. Вместе с тем Федеральная резервная система выступает в качестве регулятора. Если вы назначаете исполнителем человека, который изначально против политики регулирования, можно догадаться, каких решений от него следует ждать. Поток дешевых денег и прорвавшаяся дамба системы регулирования в совокупности привели к катастрофическим последствиям.

Под председательством Гринспена случился даже не один, а два финансовых пузыря. После того как в 2000–2001 годах схлопнулся пузырь доткомов, Грипспен помог раздуть пузырь на рынке жилья. Первоочередная зона ответственности центрального банка – это поддержание стабильности финансовой системы. Если банки активно предоставляют кредиты в момент раздувания цен на активы, результатом может стать обвал рынка, в чем мы сейчас и убеждаемся и что Гринспен не мог не понимать. В его руках было достаточно инструментов для того, чтобы урегулировать ситуацию. Так, например, для того чтобы справиться с пузырем доткомов, он мог повысить предписываемую маржу (обязательный размер первоначального взноса, необходимый для того, чтобы купить в кредит некий актив). Чтобы сдуть пузырь на рынке жилья, он мог взять под контроль кабальное кредитование для семей с низкими доходами, а также запретить другие коварные схемы (предоставление кредитов без требования документации или по поддельным документам, кредиты только под проценты и так далее). Такие меры серьезно бы нам помогли. Даже если бы у него не было инструментов на руках, он мог бы обратиться в Конгресс и получить их.

Безусловно, наши сегодняшние проблемы в финансовой системе обусловлены не одной лишь необдуманной политикой в сфере кредитования. Банки заключали необычайно рискованные сделки с другими банками посредством сложных инструментов вроде деривативов, кредитно-дефолтных свопов и других. В подобных сделках одна сторона платит другой, если происходят определенные события, например банк Bear Stearns объявляет себя банкротом, или взлетает курс доллара. Изначально эти инструменты задумывались как механизм управления рисками, но они могут использоваться и для спекуляций. Так, если вы, скажем, уверены в том, что курс доллара упадет, вы делаете высокие ставки, и когда ваш прогноз сбывается, вы получаете серьезную прибыль. Проблема в том, что в условиях тесного переплетения сделок с настолько высокими ставками никто не может быть уверен в финансовом положении другой стороны, да и в своем собственном тоже. Неудивительно, что в какой-то момент рынки кредитования оказываются парализованы.

Гринспен сыграл свою роль и здесь. Когда я был председателем Совета экономических консультантов в период правления Клинтона, я также был членом комитета, состоящего из ключевых федеральных финансовых регуляторов, куда входили Гринспен и министр финансов Роберт Рубин. Уже тогда было понятно, что деривативы представляют серьезную угрозу. Несмотря на это стоящие у руля финансовой системы (в Федеральной резервной системе, в Комиссии по ценным бумагам и биржам) сторонники политики дерегулирования, игнорируя риски, предпочли бездействовать под предлогом того, что любое вмешательство может воспрепятствовать инновациям в финансовой системе. Но инновации, как и перемены, не несут в себе внутреннюю ценность. С равными шансами они могут оказаться как хорошими, так и плохими (наглядный пример – предоставление кредитов заемщику на основании сфальсифицированной информации о его доходах).

Выплачивать дивиденды за политику дерегулирования придется еще много лет. В ноябре 1999 года Конгресс отменил закон Гласса – Стиголла – эта инициатива была проведена через Конгресс сенатором Филипом Грэммом и ознаменовала победу лоббистов из банковской сферы и индустрии финансовых услуг, стоившую им $300 миллионов. Когда-то закон Гласса – Стиголла разделил коммерческие (те, что предоставляли кредиты) и инвестиционные (те, что осуществляли продажу ценных бумаг) банки. Закон был принят после Великой депрессии и задумывался как способ сдерживания побочных явлений эпохи, включающих среди прочего и конфликты интересов. Например, если в отсутствие организационного разделения банков некая компания, чьи акции были выпущены инвестиционным банком с его полного одобрения, испытывает трудности, не будет ли это означать, что коммерческое отделение банка (если таковое имеется) обязано дать этой компании кредит, что может оказаться неразумным? Предвидеть исход закручивающейся спирали из необдуманных решений практически невозможно. Я выступал против отмены закона Гласса – Стиголла. Создатели закона словно говорили: «Доверьтесь нам. Мы возведем Китайскую стену, чтобы не повторить ошибок прошлого». Будучи экономистом, я, конечно, обладаю здоровой порцией веры в то, что под мощью экономических стимулов человеческое поведение может накрениться в сторону личных интересов, и совсем не тех, о которых Токвиль говорил как о «личных интересах, понимаемых должным образом».

Косвенные последствия, возникшие в связи с отменой закона Гласса – Стиголла, оказались наиболее важными. Отмена закона изменила культуру страны в целом. Деятельность коммерческих банков не должна быть связана с большими рисками, их задача – управлять деньгами людей в предельно консервативной манере. При таком понимании государство должно брать на себя ответственность в случае, если у банка возникают проблемы. Инвестиционные банки, напротив, традиционно имеют дело с деньгами состоятельных людей, то есть тех, кто может позволить себе идти на большие риски, чтобы получать большую прибыль. Когда в результате отмены закона Гласса – Стиголла произошло слияние инвестиционных и коммерческих банков, на передний план вышла именно культура инвестиционных банков. Существовал спрос на высокую отдачу, которая возможна только при условии высокого уровня левериджа и больших рисков.

На пути к дерегулированию были сделаны и другие серьезные шаги. Одним из них было решение, принятое в апреле 2004 года в результате собрания Комиссии по ценным бумагам и биржам, которое практически все проигнорировали и которое в итоге прошло практически в отсутствие участников. Согласно этому принятому решению инвестиционные банки могли повышать коэффициент соотношения заемных средств и собственного капитала (с 12:1 до 30:1 и выше), вследствие чего банки могли покупать больше ипотечных ценных бумаг, попутно раздувая пузырь на рынке недвижимости. Согласившись на эту меру, Комиссия негласно заявила о своей вере в саморегулирование: очень причудливая убежденность в том, что банки могут самостоятельно и эффективно наводить у себя порядок. Идея саморегулирования абсурдна, что теперь признает даже Алан Гринспен, в практическом плане оно никоим образом не в силах диагностировать системные риски (разновидность рисков, которые возникают, когда, например, методы управления портфелями каждого из банков предписывают им продавать единовременно определенный вид ценных бумаг).

В то время как мы отменяли старые методы регулирования, мы не делали ровным счетом ничего для того, чтобы решать проблемы, возникшие на рынках в XXI веке. Самую серьезную проблему породили деривативы. В 1998 году Бруксли Борн, глава Комиссии по торговле товарными фьючерсами, пыталась привлечь внимание к необходимости регулирования, которая стала особенно очевидной после того, как в том же году Федеральная резервная система запустила программу спасения хедж-фонда Long-Term Capital Management, крах которого грозил обернуться убытками в размере более триллиона долларов для глобального финансового рынка. Но министр финансов Роберт Рубин, его заместитель Ларри Саммерс и Алан Гринспен были непреклонны и успешны в продвижении своего оппозиционного мнения на этот счет. Никакие меры приняты не были.

А затем в силу вступила инициатива по сокращению налогов, утвержденная администрацией Буша 7 июня 2001 года и усиленная два года спустя. Президент и его советники, казалось, считали, что снижение налогов, особенно для корпораций и американцев с высоким уровнем дохода, – самое действенное лекарство от любой экономической болезни, практически современный аналог лечения пиявками. Снижение налогов сыграло центральную роль в подготовке почвы для сегодняшнего кризиса. Поскольку данная мера оказалась неэффективной, серьезно заниматься стимулированием экономики предстояло Федеральной резервной системе, которая подошла к решению этой задачи с беспрецедентно низкими процентными ставками и ликвидностью. Война в Ираке усугубила ситуацию, так как из-за нее сильно поднялись цены на нефть. Учитывая тот факт, что Америка серьезно зависит от импортной нефти, наши заграничные расходы выросли на несколько сотен миллиардов, которые при других обстоятельствах можно было бы потратить на американские товары. Было бы логично, если за этим последовал экономический спад, как было в 1970-х. Однако Федеральная резервная система отреагировала на вызов обстоятельств самым близоруким образом, какой только можно вообразить. Резко возросшая ликвидность сделала доступными ипотечные кредиты даже для тех, кто раньше их не мог бы себе позволить. И действительно, экономический спад удалось пресечь, при этом коэффициент сбережений большинства американских семей упал до нуля. Нельзя было закрывать глаза на то, что мы живем на не принадлежащие нам деньги и время.

Сокращение налога на прирост капитала поспособствовал кризису и другим образом. В результате данного решения произошла подмена ценностей: те, кто спекулировал (читай: играл) и побеждал, облагались меньшим налогом, чем те, кто зарабатывал тяжелым, честным трудом. Ко всему прочему, эта мера стимулировала спрос на кредиты, поскольку процент по кредиту вычитался из налогооблагаемой базы. Если, например, вы взяли в кредит миллион долларов на покупку дома или $100 000 под залог имеющейся недвижимости для приобретения акций, ежегодно процент по кредиту будет полностью вычитаться из общей суммы налогов. Любой прирост капитала облагался очень скромным налогом, который, быть может, придется оплатить однажды в будущем. Администрация Буша откровенно подталкивала к избыточному кредитованию и заимствованию, хотя американские потребители и без этого проявляли живой энтузиазм.

Между тем 30 июля 2002 года на волне крупных скандалов, среди которых особенно примечательны истории краха компаний WorldCom и Enron, Конгресс провел акт Сарбейнза – Оксли. Скандалы затронули каждую крупную бухгалтерскую фирму в Америке, большинство банков и некоторые ключевые компании и показали, что в нашей системе бухгалтерского учета накопилось много серьезных проблем. Бухгалтерия – это тема, от которой большинство людей клонит в сон, но если вы не можете доверять цифрам компании, вы не можете доверять компании вообще. К сожалению, в процессе обсуждений инициативы, ставшей в результате законом Сарбейнза – Оксли, было принято решение оставить в покое то, что даже уважаемый экс-председатель Комиссии по ценным бумагам и биржам Артур Левитт считал фундаментальной проблемой: опционы на акции. Аргументом в защиту опционов было то, что они будто бы служат здоровой мотивацией для эффективного менеджмента, но по факту они являлись «премией» лишь номинально: если компания демонстрирует хорошие результаты, исполнительный директор получает вознаграждение в виде опционов на акции; если компания показывает плохие результаты, фактический размер вознаграждения практически не изменяется, меняется лишь формат его выплаты. Одно только это уже вызывает сомнения. Но есть еще и побочная проблема: опционы создают стимул для фальсификации финансовой отчетности, так как у высшего руководства возникает непосредственная заинтересованность в искажении информации в целях повышения стоимости акций.

Структура стимулов, лежащая в основе деятельности рейтинговых агентств, также доказала свою порочность. Агентствам, подобным Moody's и Standard & Poor's, платит абсолютно каждый, кого они оценивают. В результате у них имеется очень веская причина присуждать компаниям высокий рейтинг – данный феномен в академической среде известен как «инфляция оценок». Рейтинговые агентства, как и инвестиционные банки, которые платят им, верили в финансовую алхимию и то, что опасные кредиты с оценкой «F» возможно превратить в финансовый продукт, достаточно надежный для того, чтобы его держали коммерческие банки и пенсионные фонды. Мы уже имели возможность наблюдать подобный крах рейтинговых агентств в период восточноазиатского кризиса в 1990-х: высокие оценки банков спровоцировали приток капитала в регион, а затем, когда их рейтинг внезапно упал, регион оказался опустошен. Но финансовые надзиратели предпочли не принимать во внимание этот опыт.

Финальный поворотный момент наступил 8 октября 2008 года, когда для борьбы с кризисом администрацией был запущен пакет спасательных мер. Последствия этого решения мы будем ощущать еще многие годы. И администрация, и Федеральная резервная система долгое время принимали желаемое за действительное и надеялись, что плохие вести – это лишь временная вспышка, и возврат к экономическому росту не заставит себя ждать. Пока банки Америки один за другим терпели крах, администрация перескакивала с одного курса действий на другой. Некоторым организациям (например, Bear Stearns, AIG, Fannie Mae, Freddie Mac) была предоставлена финансовая помощь, а Lehman Brothers – нет. Какие-то акционеры что-то получили. Все остальные – нет.

Первоначальное предложение, выдвинутое министром финансов Генри Полсоном, являло собой пример вопиющего высокомерия. Это был документ на трех страницах, согласно которому необходимо было предоставить в распоряжение министра $700 миллиардов, не подлежащих юридическому контролю и надзору. Он продвигал программу как меру, необходимую для восстановления доверия. Но эта программа никоим образом не касалась проблем, лежащих в основе потери этого доверия. Банки выдали слишком большое количество сомнительных кредитов. В их балансе зияли огромные дыры.

Никто не знал, где правда, а где ложь. План спасения напоминал процедуру переливания крови пациенту, страдающему от внутреннего кровотечения. При этом ничего не делалось для того, чтобы устранить сам источник проблемы, а именно все эти взыскания задолженностей. Пока Полсон продвигал свой план под названием «деньги в обмен на хлам», скупая проблемные активы и перекладывая риски на американских налогоплательщиков, ценное время утекало сквозь пальцы. Когда он, в конце концов, отказался от своей затеи, предварительно снабдив банки необходимым количеством денег, выяснилось, что он сделал это таким образом, что не только обманул налогоплательщиков, но и не сумел гарантировать того, что банки используют эти деньги для возобновления кредитной деятельности. Более того, он позволил банкам направлять деньги акционерам, в то время как налогоплательщики вливали в банки собственные деньги.

Другая проблема, которая также была проигнорирована, подразумевала ослабление экономики, приобретавшее угрожающие масштабы. Экономика держалась, пока было возможно избыточное кредитование и заимствование. Но игра закончилась. Когда сократились объемы потребления, оставаться стране на плаву помогал экспорт, но по мере того как доллар дорожал, а Европа и остальной мир переживали спад в экономике, становилось все более очевидно, что так долго не может продолжаться. Тем временем сильно сократились доходы в казну, соответственно, было необходимо сокращать государственные расходы. Из-за неспособности оперативного реагирования со стороны государства экономика страны пошла на спад. Даже если бы банки разумно давали кредиты, чего они не делали, экономический спад неминуемо привел бы к увеличению числа сомнительных долгов, тем самым еще больше ослабляя финансовый сектор.

Администрация президента рассказывала о необходимости построения доверия, но на деле как раз злоупотребляла им. Если бы администрация всерьез хотела восстановить доверие к финансовой системе, она бы начала с устранения фундаментальных проблем – порочных систем мотиваций и неадекватных методов регулирования.

Было ли в этой череде действий хоть одно решение, которое, будь оно пересмотрено, могло бы изменить весь ход истории? Каждое решение (включая решения не предпринимать каких-то действий, чем особенно отличилась наша экономическая политика) является следствием других, первичных решений, элементом взаимосвязанной сети решений, простирающейся из далекого прошлого в будущее. Иногда государство все же подключается, как, например, было в случае с Законом о коммунальных реинвестициях, который обязал банки обеспечивать кредитными средствами районы с низким уровнем доходов. (Размер потерь по этой программе оказался существенно ниже, чем у всех остальных банков.) Много обвинений обрушилось на Fannie Mae и Freddie Mac – два крупных ипотечных агентства, которые изначально находились в государственной собственности. Но по сути они даже не успели поучаствовать в игре с субстандартным кредитованием, и их проблема была родственна той, с которой столкнулся частный сектор: руководство этих агентств получило мотивацию для того, чтобы участвовать в опасных играх.

Истина заключается в том, что большинство частных ошибок сводится всего к одной системной: к заблуждению, что рынки способны к саморегулированию, и участие государства должно быть сведено к минимуму. Оглядываясь назад, на это заблуждение во время осенних слушаний в Капитолии, Алан Гринспен вслух произнес: «Я понял ошибку». Конгрессмен Генри Ваксман в ответ колко заметил: «Иначе говоря, вы поняли, что ваш взгляд на мир, ваша идеология были ошибочны и что они не работают?» «Именно так», – ответил Гринспен. Тот факт, что Америка и большая часть остального мира поверили в эту ошибочную экономическую философию, создал условия для того, чтобы мы в любом случае оказались в том положении, которое наблюдаем сейчас.

[33]

В настоящее время ведется поиск тех, кто виноват в глобальном экономическом кризисе. И это не вопрос отмщения. Знать, кто или что послужило причиной кризиса, необходимо для того, чтобы предотвратить другой кризис или даже попытаться остановить этот.

Понятие причинности, однако, довольно сложно. Вероятно, для определения виновности используется что-то вроде этого: «Если бы виновная сторона предприняла другие действия, кризис не случился бы». Но когда одна из сторон меняет курс действий, последствия этой перемены зависят от реакции других сторон; предположительно, и действия других сторон могут измениться.

Рассмотрим в качестве примера убийство. Мы можем определить, кто нажал на курок. Но для начала кто-то должен был продать убийце оружие. Кто-то должен был заплатить стрелявшему. Кто-то должен был предоставить инсайдерскую информацию о местонахождении жертвы. Все эти люди являются сторонами в преступлении. Если человек, который заплатил тому, кто нажал на курок, задался целью убить жертву, то даже в том случае, если один исполнитель откажется сделать работу, жертва все равно будет застрелена: обязательно найдется кто-то другой, кто спустит курок.

В преступлении почти всегда есть несколько участников: и люди, и организации. В процессе любого обсуждения кризиса, когда задается хрестоматийный вопрос «кто виноват», всплывает, например, имя Роберта Рубина, сообщника в деле дерегулирования и старшего должностного лица в двух финансовых организациях, в которые американское правительство вливало наибольшее количество денег. Затем идет Алан Гринспен, который также продвигал философию дерегулирования и не сумел воспользоваться инструментами регулирования, бывшими в его распоряжении. Он подталкивал домовладельцев к тому, чтобы они ввязывались в крайне рискованные ипотечные кредиты с переменной процентной ставкой, и поддержал план президента Буша по снижению налогов для богатых[34] и одновременному понижению процентных ставок, раздувший пузырь, необходимый для стимулирования экономики. Но если бы этих людей не было, на их месте оказались бы другие, и они, вероятно, действовали бы подобным образом. Всегда есть кто-то еще, кто хочет и способен совершить преступление. Более того, и другие страны с другими главными героями столкнулись с подобными проблемами, следовательно, мы имеем дело с более фундаментальными экономическими причинами.

Список организаций, которые должны понести ответственность за причастность к созданию кризиса, включает в себя инвестиционные банки и инвесторов, кредитно-рейтинговые агентства, органы финансового регулирования (в их числе Федеральная резервная система и Комиссия по ценным бумагам и биржам), ипотечных брокеров и целый ряд администраций, начиная с администрации Рейгана и заканчивая администрацией Буша-младшего, которые активно продвигали политику дерегулирования. Некоторые из списка сыграли сразу несколько ролей в создании кризиса. Так, например, Федеральная резервная система не только не справилась со своей функцией регулятора, но и поспособствовала усугублению кризиса посредством неадекватных манипуляций с процентными ставками и доступностью кредитов.

На каждой из этих сторон, а также тех, о ком я буду говорить ниже, лежит часть вины.

Я продолжаю утверждать, что основная часть вины лежит на банках (а в более широком понимании – на финансовом секторе) и инвесторах.

Предполагается, что банки должны быть экспертами в области управления рисками. Но они не только не справились с этой задачей, они сами создали этот риск. Они прибегли к избыточному левериджу. При соотношении заемных и собственных средств 30:1 изменение в стоимости актива всего на 3 процента полностью уничтожает чистую стоимость компании. (В результате цены на недвижимость упали на 20 процентов, и по состоянию на март 2009 года ожидается падение как минимум еще на 10–15 процентов.) Банки переняли структуру стимулов, которая неминуемо провоцирует недальновидное и чрезмерно рискованное поведение. Более того, опционы, которые банки использовали в качестве компенсации некоторым своим топ-менеджерам, служили мотивацией для недобросовестной бухгалтерской отчетности, в частности злоупотребления учетом на забалансовых счетах.

Банки якобы не осознавали рисков, которые они сами же создавали через секьюритизацию ипотечных кредитов и которые в числе прочего возникали по причине информационной асимметрии. Оригинаторы ипотечных кредитов не всегда являются конечными держателями долговых обязательств и не несут ответственности за ошибки, возникшие в процессе осуществления процедуры дью-дилидженса. Помимо этого банки недооценили масштаб взаимосвязи между уровнем невыплат по кредитам в различных регионах страны, не отдавая себе отчет в том, что повышение процентной ставки или уровня безработицы может иметь отрицательные последствия для многих частей страны, а также недооценили риск снижения цен на недвижимость. Ко всему прочему, банки не в силах оценить хоть с какой-то степенью точности риски, связанные с новыми финансовыми продуктами, как то: займы, предоставляемые на основе минимального документального подтверждения или без документального подтверждения вовсе.

Единственный, хотя и крайне неубедительный аргумент в защиту банков – это то, что делать все это их заставили инвесторы. Инвесторы не осознавали рисков. Они, вероятно, спутали высокую отдачу в условиях избыточного левериджа с «умными» инвестициями. Банки, которые не обременили себя избыточным левериджем и поэтому имели меньшую отдачу, столкнулись со снижением стоимости собственных акций в качестве «наказания». В действительности же банки использовали в собственных интересах невежество инвесторов, чтобы повысить стоимость своих акций, получая большую прибыль в краткосрочной перспективе ценой более высоких рисков.

Если рассматривать банки как главного исполнителя преступления, то у них также были и сообщники.

Центральную роль сыграли рейтинговые агентства. Они свято верили в финансовую алхимию и превращали субстандартные ипотечные кредиты с низшей оценкой в ценные бумаги с рейтингом A, достаточно надежные для того, чтобы в них вкладывались пенсионные фонды. Эта процедура была важна, так как благодаря ей обеспечивалось непрерывное вливание денег в рынок недвижимости, что, в свою очередь, позволяло раздувать пузырь на рынке жилья. Скорее всего, поведение рейтинговых агентств было обусловлено порочной схемой компенсаций, которые они получали от тех, кого оценивали, но я подозреваю, что даже в отсутствие этой проблемы деятельность этих агентств была бы столь же несовершенной. В их случае конкуренция возымела обратный эффект и превратилась в гонку, в которой побеждает тот, кто присудит наиболее выгодную оценку компании, чья деятельность подлежит оценке.

Ключевую роль сыграли и ипотечные брокеры: их первичный интерес заключался не в том, чтобы выдавать кредиты надежным заемщикам (в конце концов, оригинаторы недолго держат у себя кредитные обязательства), а в том, чтобы выдавать как можно больше ипотечных кредитов. Некоторые брокеры проявили такой энтузиазм на этом поприще, что изобрели новые формы ипотечных кредитов: займы, предоставляемые на основе минимального документального подтверждения или вовсе без документального подтверждения, которые я упоминал ранее, так и призывали к обману, в результате чего прослыли как лживые займы. Это было «инновацией» в банковской сфере, и неспроста подобная инновация не возникала раньше.

Другие новинки среди продуктов ипотечного кредитования, например, не амортизационные или низко амортизационные кредиты и кредиты с переменной процентной ставкой, стали ловушкой для неосмотрительных заемщиков. Кредиты под залог недвижимости также способствовали популярности займов, тем самым увеличивая отношение размера кредитов к стоимости залога и снижая надежность ипотечного кредита.

Ипотечных оригинаторов в большей степени волновал не риск, а трансакционные издержки. При этом они не пытались их минимизировать, а совсем наоборот: они изобретали различные способы, с помощью которых можно было увеличить эту статью расходов и заработать на этом. В этом смысле были чрезвычайно полезны краткосрочные кредиты, требующие рефинансирования и имеющие все шансы на то, что этого не произойдет.

Трансакционные затраты, возникающие в процессе оформления кредита, порождали соблазн поживиться на невинных и не очень компетентных заемщиках, втягивая их в заимствования, которые влекут за собой повторную реструктуризацию кредита, что помогает существенно увеличить трансакционные издержки.

В числе соучастников были и органы регулирования. Они должны были распознать неотъемлемые риски, связанные с новыми финансовыми продуктами. Они должны были провести собственную оценку рисков вместо того, чтобы верить в саморегулирование рынка и полагаться на результаты оценок рейтинговых агентств. Они должны были понимать, с какими рисками связаны и высокий леверидж, и внебирживые деривативы, тем более и то, и другое в совокупности, не сдерживаемое государством.

Органы регулирования убедили себя в заблуждении, что, если они позволят каждому банку самостоятельно управлять своими рисками (в чем они, по идее, должны быть заинтересованы), система будет исправно работать. Поразительно то, что они абсолютно проигнорировали системный риск, при том что работа с системными рисками является одной из приоритетных задач органов регулирования. Даже если «в среднем» каждый банк по отдельности функционирует стабильно, вместе они могли синхронизироваться в какой-либо модели поведения, которая могла подвергнуть рискам экономику в целом.

В некотором смысле у регуляторов есть оправдание: они не имели правовых оснований предпринимать какие-либо действия, даже если обнаруживали, что что-то идет не так. У них не было полномочий на регулирование в сфере деривативов. Но это сомнительное оправдание, потому что некоторые из представителей системы регулирования, в особенности Гринспен, потрудились на славу для того, чтобы необходимые меры регулирования не были одобрены правительством.

Особую роль сыграла отмена закона Гласса – Стиголла, причем не только потому, что породила конфликт интересов (который отчетливо проявился во время скандалов, связанных с компаниями Enron и WorldCom), но и потому, что передала культуру высоких рисков, присущую инвестиционным банкам, коммерческим банкам, от которых ожидается гораздо более целомудренное поведение.

Вина лежит не только на финансовом регулировании и регуляторах. Нужно было также ужесточить антимонопольное законодательство. Банки разрослись до слишком больших размеров, чтобы можно было позволить им рухнуть, но и чтобы быть управляемыми. Такие банки руководствуются извращенными стимулами. Когда крупные банки изначально знают о том, что они слишком большие, чтобы им позволили обвалиться, они идут на излишние риски.

На законодательстве в области корпоративного управления также лежит часть вины. И регуляторы, и инвесторы осознавали риски, сопровождающие некоторые схемы компенсаций. Более того, они даже не служили интересам акционеров. После краха Enron и WorldCom велось много разговоров о необходимости реформы, и закон Сарбейнза – Оксли ознаменовал ее начало. Но он не затронул, пожалуй, ключевую проблему: опционы на акции.

Снижение налогов на прирост капитала в паре с расходами на выплаты по кредиту, вычитаемыми из налогооблагаемой базы, создали дополнительный стимул для повышения финансового левериджа, а для домовладельцев – заинтересованность в максимально крупном размере ипотечного кредита.

Есть и еще одна группа причастных к преступлению. Это экономисты, которые подготовили удобные основания для игроков финансовых рынков, отлично вписавшиеся в их интересы. Они предложили готовые модели, основанные на нереалистичных предположениях об идеальной информации, идеальной конкуренции и идеальных рынках, согласно которым в регулировании не было необходимости.

Современные экономические теории, в частности те из них, которые уделяют особое внимание функционированию рынков в условиях несовершенной и асимметричной информации и систематического иррационального поведения, прежде всего в отношении суждений о характере рисков, объясняют, насколько ошибочны ранние «неоклассические» модели. Эти модели ненадежны – достаточно минимального отклонения от предельного предположения для того, чтобы заключение было полностью разрушено. Но подобные идеи категорически игнорировались.

Более того, некоторые направления последних экономических теорий предлагают центральным банкам заниматься исключительно борьбой с инфляцией. Они даже как будто выступают против того факта, что небольшой уровень инфляции необходим и даже полезен для стабильного и уверенного экономического роста современных экономик. В результате центральный банк и Федеральная резервная система не уделяли должного внимания финансовой структуре.

Если говорить коротко, то большинство распространенных микро– и макроэкономических теорий можно обвинить в пособничестве и подстрекательстве органов регулирования, инвесторов, банкиров и политиков посредством предоставления им обосновательной базы для их решений и действий. Они помогли банкам поверить в то, что, преследуя личный интерес, они в действительности способствуют общественному благополучию, а регуляторам в то, что, придерживаясь своей политики благотворного невмешательства, они способствуют процветанию частного сектора, что приносит пользу сразу всем.

Алан Гринспен попытался переложить вину за низкие процентные ставки на Китай, в котором среди населения принята высокая норма сбережений[35]. Очевидно, что оправдание Гринспена неубедительно: у Федеральной резервной системы достаточно инструментов контроля, как минимум в краткосрочной перспективе, для того чтобы повысить процентные ставки вопреки готовности Китая предоставлять Америке займы под относительно низкий процент. Однако Федеральная резервная система именно это и сделала в середине десятилетия, что предсказуемо привело к схлопыванию пузыря на рынке недвижимости.

Низкие процентные ставки действительно способствовали раздуванию пузыря. Но пузырь не всегда является следствием низких процентных ставок. Многие страны стремятся к ним, чтобы обеспечить приток инвестиций. Средства могут быть направлены для применения в производственных целях. Наши финансовые рынки в этом не преуспели. Наши органы регулирования позволили финансовым рынкам (включая банки) использовать избыток средств не в тех целях, которые могли бы быть социально значимы. Они допустили, чтобы благодаря низким процентным ставкам раздувался пузырь на рынке недвижимости. У них в руках были все инструменты, чтобы остановить этот процесс. И они ими не воспользовались.

Если мы намерены обвинять низкие процентные ставки в потребительском буме, то нам следует задаться вопросом: чем руководствовалась Федеральная резервная система, когда решила удерживать низкие процентные ставки? Отчасти она это сделала для того, чтобы поддержать экономику, которая пострадала от недостаточного совокупного спроса, возникшего в результате схлопывания пузыря доткомов.

В этом отношении снижение налогов для богатых, инициированное Бушем, сыграло центральную роль. Эта мера задумывалась не для стимулирования экономики, поэтому и не дала существенных результатов в этом смысле. Война в Ираке также сыграла важную роль. После нее цены на нефть взлетели с $20 за баррель до $140 (в данном контексте мы не стремимся выяснить, какая часть от общего увеличения в цене произошла в связи с войной; но нет никаких оснований сомневаться в том, что война сыграла свою роль[36]). Теперь Америке приходилось ежегодно тратить на сотни миллиардов долларов больше на импорт нефти. Соответственно, на эту же сумму сократились государственные расходы.

В 1970-е годы, когда выросли цены на нефть, многие страны столкнулись с рецессией именно из-за того, что серьезная доля средств была перекинута за границу с целью финансировать импорт нефти. Исключение составила лишь Латинская Америка, которая прибегла к долговому финансированию, чтобы поддерживать уровень потребления внутри стран. Но такие заимствования не означают устойчивости для экономики. В последнее десятилетие США пошли по пути Латинской Америки. Чтобы нивелировать негативные последствия от увеличившихся расходов на приобретение нефти, Федеральная резервная система решила удерживать процентные ставки на более низком уровне, чем должно было быть в иных обстоятельствах, и это, в свою очередь, поспособствовало раздуванию пузыря на рынке жилья сильнее, чем могло бы опять же при других обстоятельствах. Из-за пузыря на рынке жилья и потребительского бума казалось, что американская экономика, как и экономики стран Латинской Америки в 1970-е, находится в хорошем состоянии, при этом уровень накоплений домохозяйств скатился до нуля.

Учитывая войну и взлетевшие после нее цены на нефть, а также учитывая плохо продуманную программу Буша по снижению налогов, поддерживать экономику предстояло Федеральной резервной системе. ФРС могла задействовать свои полномочия в качестве главного органа регулирования, чтобы сделать все возможное для того, чтобы направить ресурсы на более целесообразное использование. И здесь на ФРС и ее председателе лежит двойная вина. Они не только не справились со своей ролью регулятора, они еще и активно содействовали раздуванию пузыря. Когда Гринспена спросили о потенциальном пузыре, он сообщил, что на него нет и намека, разве что несколько пузырьков. Это было в корне неверно. Федеральная резервная система заявила, что заранее предсказать возникновение пузыря нельзя, о его существовании можно узнать только постфактум, когда он лопнул. И это тоже не вполне так. Да, нельзя быть уверенным в том, что имеет место пузырь, до тех пор, пока он не лопнет, но можно делать довольно точные предположения.

Любая политика проводится в контексте неуверенности. Цены на недвижимость, особенно «эконом-класса», взлетели, при этом реальные доходы большинства американцев остались на прежнем уровне: проблема была видна невооруженным глазом. И точно так же было очевидно, что проблема только обострится по мере того, как процентные ставки начнут расти. Гринспен призывал людей брать займы на условиях переменной процентной ставки в тот момент, когда процентные ставки находились на беспрецедентно низком уровне. И он допустил то, что они так и делали, рассчитывая, что процентная ставка останется на таком же низком уровне. Но именно потому, что процентные ставки были настолько низкими, реальные процентные ставки были отрицательными, и наивно было полагать, что они останутся такими надолго. Когда ставки выросли, стало понятно, что у многих американцев серьезные проблемы, впрочем, как и у кредиторов, которые предоставили им займы.

Защитники ФРС иногда пытаются оправдать такую недальновидную и безответственную политику тем, что у нее якобы не было иного выбора: повышение процентных ставок уничтожило бы пузырь, но вместе с ним и всю экономику. Но у Федеральной резервной системы существует еще множество инструментов регулирования помимо процентных ставок. Можно было применить ряд других действий для того, чтобы аккуратно сдуть пузырь. Но ФРС не стала прибегать к этим способам. Она могла понизить максимально допустимое соотношение заемного капитала к оценочной стоимости залога по мере возрастания вероятности возникновения пузыря. Она могла снизить максимально допустимое отношение месячного платежа по кредиту к ежемесячному доходу заемщика. А если она считала, что в ее распоряжении недостаточно инструментов, нужно было обратиться в Конгресс и потребовать необходимые инструменты.

Контрфактуальный анализ можно было бы продолжить. Действительно, финансовый сектор мог бы распорядиться деньгами более дальновидно, например, вложить их в развитие инноваций или реализацию важных проектов в развивающихся странах. Но, вероятно, и в этом случае финансовые рынки нашли бы мошеннический способ втянуть людей в безответственное заимствование, например, через бум кредитных карт.

Не на всех соучастниках лежит равная доля вины, более того, некоторые подозреваемые должны быть оправданы.

В длинном списке возможных виновников преступления есть двое из тех, на кого чаще всего указывают республиканцы, которым тяжело принять тот факт, что рынки обвалились, а участники рынков могли действовать настолько неразумно, что гуру финансов не осознавали риски и что в идее капитализма есть серьезные ошибки. Они уверены, что во всем виновато правительство.

Я также склонен винить правительство, но в первую очередь за то, что оно сделало слишком мало, чтобы предотвратить и исправить ситуацию. Консервативные критики, наоборот, обвиняют правительство в том, что они сделали слишком много. Они критикуют Закон о коммунальных реинвестициях (CRA), который обязал банки выделять часть своих портфелей для предоставления займов и удовлетворения кредитных потребностей семей из малообеспеченных районов. Они также винят Fannie Mae и Freddie Mac, две специфические ипотечные компании, субсидируемые государством, которые, несмотря на состоявшуюся в 1968 году приватизацию, сыграли существенную роль на ипотечных рынках. Fannie Mae и Freddie Mac, по версии консерваторов, «под давлением» Конгресса и президента осуществляли программу увеличения количества жилья в собственности (президент Буш часто говорил об идее создания «общества частных собственников»).

Безусловно, это лишь попытки перекладывания вины на других. Недавнее исследование Федеральной резервной системы показало, что уровень невыплат по кредиту среди заемщиков по программе коммунального реинвестирования на самом деле даже ниже среднего[37]. Проблемы на американских ипотечных рынках начались с рынка субстандартного кредитования, а Fannie Mae и Freddie Mac преимущественно финансировали стандартные ипотечные кредиты.

Центральную роль в кризисе сыграли именно частные финансовые рынки, которые и изобрели все эти порочные схемы. Когда правительство продвигало идею приобретения жилья в собственность, подразумевалась постоянная собственность, а не покупка домов, которые лежат за пределами финансовых возможностей семей. Это порождает исключительно кратковременную выгоду, а по факту ведет к обнищанию по мере того, как семьи будут терять все свои накопления вслед за потерей дома.

Для любого человека есть дом, стоимость которого выходит за рамки его бюджета. Однако ирония в том, что из-за пузыря на рынке недвижимости многие малообеспеченные люди остались с домами, размеры которых ничуть не превышают те, что они могли бы себе позволить, будь кредитная политика более благоразумной (в свою очередь, такая политика и не привела бы к столь масштабному кризису). Безусловно, и Fannie Mae, и Freddie Mac действительно ввязались в опасные игры с высоким левериджем по примеру частного сектора, хотя и довольно запоздало и несвоевременно. В этом также была ошибка регулирующих органов. У компаний, спонсируемых государством, есть специальный регулятор, который должен был ограничить их действия, но, видимо, на волне продвижения администрацией Буша философии дерегулирования он не стал этого делать. Эти компании вступили в игру, имея на руках преимущество: благодаря государственным гарантиям (хоть и весьма противоречивым на тот момент) они могли занимать деньги на более выгодных для себя условиях. Они могли использовать эти гарантии в целях извлечения бонусов, сопоставимых с теми, которые получают их коллеги из частного финансового сектора.

Во всей этой драме есть еще один виновный, который сыграл значительную роль во многих ее действиях, оставаясь при этом за кулисами основного представления. Это американская политическая система с ее зависимостью от денег корпораций. Благодаря этому Уолл-стрит могла оказывать такое влияние, какое она и оказывала, и добиваться устранения мер регулирования и назначения на роль регуляторов людей, не верящих в возможности регулирования, со всеми предсказуемыми вытекающими из этого последствиями, которые мы имеем возможность наблюдать[38]. Даже сегодня интересы Уолл-стрит учитываются в процессе разработки эффективных мер борьбы с кризисом.

Каждая экономика нуждается в правилах и арбитрах. В нашем же случае правила и арбитры выбирались, исходя из особых интересов. Парадоксально то, что даже нельзя с уверенностью сказать, что они хорошо служили этим особым интересам. Но совершенно ясно то, что национальным интересам они не служили вовсе.

Выходит, что данный кризис – это кризис нашей экономической и политической системы. Каждый из игроков делал то, что, по его разумению, следует делать. По условиям игры, банки стремились максимизировать свои доходы. Правила игры гласили, что они должны использовать все свое политическое влияние, чтобы продвинуть такие меры регулирования и регуляторов, которое позволят им и возглавляемым ими компаниям заполучить как можно больше денег. Политики отозвались на правила игры: им были нужны средства для того, чтобы быть избранными по итогам предвыборной гонки, а для получения денег нужно угодить богатым и влиятельным избирателям. Были и экономисты, которые снабжали политиков, банкиров и регуляторов удобной для них идеологией, согласно которой осуществляемая ими политика принесет пользу всем.

Сейчас есть те, кто хочет вернуть систему к докризисному состоянию. Они будут продвигать реформу, направленную на ужесточение регулирования, но ее результат будет скорее косметическим, нежели капитальным. Банки, «слишком большие, чтобы дать им рухнуть», будут продолжать в том же духе. Конечно, за ними будет осуществляться «надзор», что бы это ни значило, но они по-прежнему будут ввязываться в рискованные игры и по-прежнему будут «слишком большими, чтобы дать им рухнуть». Для того чтобы предоставить им свободу действий, специально будут понижены стандарты бухгалтерской отчетности. Не будет предпринято серьезных действий в отношении порочных систем компенсаций и рискованных финансовых продуктов. Если так оно и будет, следующий кризис не заставит себя ждать.

[39]

В последние несколько недель количество плохих новостей для многих людей во всем мире зашкаливает. Фондовые рынки упали, банки перестали давать друг другу кредиты, а официальные лица центральных банков и министры финансов выглядят весьма встревоженными, ежедневно выступая по телевидению. Многие экономисты предрекали, что грядет самый серьезный кризис, который только видел мир со времен 1929 года. Единственной хорошей новостью на этом фоне является то, что цены на нефть, наконец, начали снижаться.

И пока большинство американцев терзаются неизвестностью и страхом, люди в ряде других стран испытывают эффект дежавю. Азия столкнулась с подобным кризисом в конце 1990-х, а некоторые другие страны (в их числе Аргентина, Турция, Мексика, Норвегия, Швеция, Индонезия и Южная Корея) пережили банковский кризис, обвал фондовых рынков и кредитные сжатия.

Возможно, капитализм и является лучшей экономической системой из когда-либо придуманных человеком, но никто никогда не говорил о том, что он гарантирует стабильность. В действительности за последние тридцать лет различные рыночные экономики пережили более ста кризисов. Именно поэтому я и многие другие экономисты считаем, что государственное регулирование и контроль являются жизненно необходимой частью исправно функционирующей рыночной экономики. Без этого тяжелые экономические кризисы так и будут возникать с пугающей регулярностью в различных частях мира. Рынок не может справиться в одиночку. Необходимо участие государства.

Хорошая новость в том, что наш министр финансов Генри Полсон, кажется, наконец-таки пришел к пониманию того, что правительство США должно оказать помощь в рекапитализации наших банков и приобрести долю в банках, помощь которым оно оказывает. Но помимо этого необходимо предпринять еще очень много мер, чтобы не позволить кризису распространиться дальше по миру. Вот что предстоит сделать.

Проблемы, с которыми мы столкнулись сейчас, обусловлены совокупностью двух факторов: политикой дерегулирования и низкими процентными ставками. После схлопывания пузыря доткомов экономика страны нуждалась в стимулировании. Бремя поддержания экономики легло на ФРС, которая незамедлительно отреагировала, наводнив экономику ликвидностью. В нормальных условиях активное вращение денег в системе вполне нормально, поскольку способствует экономическому росту. Чрезмерные инвестиции были направлены в экономику, поэтому на другие производственные цели деньги не направлялись. Низкие процентные ставки и доступность кредитов привели к массовым бездумным заимствованиям и популярности печально известных субстандартных ипотечных кредитов, как то: ипотечные кредиты с периодической выплатой только процентов, кредиты без первоначального взноса, кредиты, предоставляемые без предъявления заемщиком документов. Было очевидно, что, если пузырь хоть немного сдуется, многие ипотечные займы попросту обесценятся из-за того, что цена дома будет ниже стоимости ипотеки. Это уже произошло. На данный момент таких историй около двенадцати миллионов, и с каждым часом эта цифра растет. Бедные не только лишаются своих домов, но и теряют все свои накопления.

Атмосфера дерегулирования, которая царила в период правления Буша и Гринспена, помогла распространить новую банковскую модель. В ее центре лежала идея секьюритизации: ипотечные брокеры выдавали кредиты, а затем перепродавали право на взыскание по кредитам другим. Заемщиков успокаивали тем, что цены на недвижимость продолжат расти, поэтому они могут не волноваться из-за необходимости выплачивать постоянно увеличивающийся долг, к тому же всегда остается вариант рефинансирования кредита, а на часть доходов от прироста капитала можно купить машину или съездить в отпуск. Безусловно, это противоречит незыблемому закону экономики – бесплатных завтраков не бывает. Утверждение о том, что цены на жилье продолжат стремительно расти, звучало особенно абсурдно в контексте того, что реальные доходы большинства американцев снижались.

Ипотечные брокеры нежно полюбили эти новые финансовые продукты, потому что они обеспечивали непрерывный поток платежей. Они максимизировали свою прибыль, стараясь выдавать как можно больше займов, в том числе и на рефинансирование других кредитов. Их союзники из инвестиционных банков перекупали у них право взысканий по кредитам, диверсифицировали риски, переупаковали их в ценные бумаги и старались по максимуму перенаправлять их в другие банки и фонды. Наши банки, видимо, забыли о том, что их работа заключается в благоразумном управлении рисками и перераспределении капитала. Они сделали из себя казино, в которых ведется игра на деньги других людей, понимая, что, если потери станут слишком масштабными, расплачиваться все равно придется налогоплательщикам. Они неэффективно распоряжались капиталом, вливая огромные средства в сектор недвижимости. Свободные деньги и слабое регулирование образовали взрывоопасную смесь. И она взорвалась.

Безрассудное поведение Америки было особенно опасно еще и тем, что мы экспортировали его за пределы своей страны. Несколько месяцев назад шел разговор о декаплинге – будто бы Европа будет оставаться на плаву, несмотря на спад в экономике США. Я всегда считал, что декаплинг – это миф, и как показало время, я был прав. Благодаря глобализации Уолл-стрит получила возможность продавать свои токсичные ипотечные кредиты за рубеж. Как выяснилось, около половины всех ипотечных кредитов были экспортированы. Если бы было иначе, США оказались бы в еще худшем положении. Более того, пока экономика переживала спад, Америка держалась благодаря экспорту. Но проблемы в Америке привели к ослабеванию доллара, и в связи с этим Европе стало труднее экспортировать свои товары за границу. Слабый экспорт означает слабую экономику, Штаты же экспортировали свой кризис, как ранее – опасные ипотечные кредиты.

И сейчас проблема возвращается к нам рикошетом. Из-за «плохих» кредитов многие европейские банки оказались обанкрочены (мы распространили по миру не только ненадежные займы, но и наши порочные модели кредитования и регулирования, поэтому многим европейским заемщикам были выданы ненадежные европейские кредиты).

Когда участники рынков осознали, что огонь перекинулся с Америки на Европу, началась паника. Отчасти она была обусловлена психологическими факторами. Отчасти – осознанием тесного переплетения финансовой и экономической систем. Банки во всем мире берут и дают друг другу займы. Они покупают и продают сложные финансовые инструменты, и именно поэтому недостаток регулирования в одной стране, в результате которого становятся возможны ненадежные займы, может оказывать влияние на глобальную систему.

На данный момент у нас есть проблема ликвидности, платежеспособности и макроэкономики. Мы находимся в первой фазе нисходящей спирали. Неизбежной частью процесса перестройки должны стать возвращение цен на недвижимость до их равновесного уровня и избавление от избыточной задолженности (снижение финансового левериджа), за счет которой держалась до сих пор наша фантомная экономика.

Даже если государство выделит новую порцию капитала, банки уже не захотят или не смогут выдавать такое же количество займов, как в беспечном прошлом. Домовладельцы уже не захотят заимствовать в таких количествах. Сбережения, которые были на нуле, увеличатся, что хорошо в долгосрочной перспективе, но плохо для экономики, находящейся в рецессии. Крупные организации могут сидеть на толстых стопках денег, и в это же время небольшие фирмы будут зависеть от кредитов, причем не для инвестиций в свое развитие, а для финансирования оборотного капитала, чтобы как-то удержаться на рынке, и им будет сложнее их получить. При этом инвестиции в сектор недвижимости, которые играли такую важную роль в поддержании нашего скромного экономического роста в последние шесть лет, достигли своего минимума за двадцать лет.

Администрация переключалась с одного недоработанного решения на другое такое же. И Уолл-стрит, и Белый дом охватила паника, и в этой панике сложно было понять, что же нужно делать. Те недели, которые Полсон и Буш потратили на то, чтобы отстоять перед широкой оппозицией план спасения, предложенный Полсоном, можно было бы посвятить реальному решению проблемы. В связи с этим нам необходима комплексная программа действий. Еще одна неудачная вялая попытка может оказаться фатальной. Программа предполагает следующие действия:

1. Рекапитализация банков. После всех потерь банки столкнулись с недостатком капитала. В сложившейся ситуации банкам трудно привлекать капитал, и могут потребоваться вливания со стороны государства. Взамен государство получит пакет голосующих акций в банках, которым помогают. Но вливания капитала спасут и владельцев облигаций. В настоящий момент рынок скидывает эти облигации по ценам ниже номинала, аргументируя это высокой вероятностью дефолта. Необходима вынужденная конверсия задолженности в капитал. Если это произойдет, размер необходимой со стороны государства помощи существенно снизится.

Обнадеживает то, что министр финансов Полсон, кажется, осознал, наконец, что его первоначальное предложение о выкупе того, что он эвфемистично назвал проблемными активами, было неверным. Но настораживает то, что министру Полсону потребовалось столько времени, чтобы это понять. Он был настолько убежден в том, что свободный рынок сам предложит решение, что был не в состоянии принять факт, который экономисты всех мастей старались до него донести: он должен провести рекапитализацию банков и влить в них новые деньги, чтобы восполнить потери, понесенные банками из-за проблемных кредитов.

Сейчас администрация делает именно это, однако возникает три вопроса: было ли это справедливо по отношению к налогоплательщикам? Ответ кажется очевидным: по отношению к налогоплательщикам это было откровенной подлостью, особенно на фоне выкупа Уорреном Баффетом акций Goldman Sachs на сумму $5 миллиардов и условий озабоченной своей выгодой администрации. Второй вопрос – осуществляется ли должный уровень контроля и ограничений, чтобы не допустить повторения порочных практик прошлого и нового безрассудного кредитования? Если вновь сравнить условия, выдвинутые казначействами Великобритании и Штатов, то наше положение окажется несправедливым. Так, например, банки могли бы продолжать выплачивать деньги акционерам до тех пор, пока государство вливает в них деньги. И, наконец, третий вопрос: достаточно ли им денег? Деятельность банков настолько непрозрачна, что ответить на этот вопрос довольно сложно. Единственное, что мы знаем наверняка, так это то, что разрывы в балансе будут только увеличиваться, поскольку не делается ровным счетом ничего, чтобы устранить лежащую в их основе проблему.

2. Сдерживание волны взысканий по ипотечным кредитам. Первоначальный план Полсона сродни переливанию крови пациенту, страдающему от серьезного внутреннего кровотечения. Мы не спасем нашего пациента, если не предпримем мер в отношении взысканий по закладным. Даже после разбирательств, проведенных Конгрессом, мало что изменилось. Необходимо помочь людям сохранить дома, 1) заменив вычеты с процента по закладным и имущественного налогового вычета монетизируемыми налоговыми льготами, 2) пересмотрев закон о банкротстве таким образом, чтобы стала возможной ускоренная реструктуризация, с помощью которой можно было бы понизить стоимость ипотечного кредита в ситуациях, когда цена на само жилье оказалась ниже стоимости ипотеки, а также 3) прибегнув к государственным гарантиям по кредитам и осуществляя поддержку заемщикам со средним и низким уровнем дохода.

3. Проведение действенной программы стимулирования. Помощь Уолл-стрит и устранение проблемы взысканий по закладным – лишь часть необходимого комплекса мер. Экономика Америки неумолимо движется в сторону серьезной рецессии и нуждается в существенном стимуле. Необходимо увеличить размер страхования от безработицы. Если не помогать штатам и населенным пунктам, им придется урезать расходы по мере радикального сокращения налоговых поступлений, а сокращение расходов приведет, в свою очередь, к экономическому спаду. Чтобы дать толчок экономике, Вашингтону необходимо инвестировать в будущее. Ураган «Катрина» и обрушение моста в Миннеаполисе служат мрачным напоминанием о том, насколько обветшала наша инфраструктура. Инвестиции в развитие инфраструктуры и технологии послужат стимулом в краткосрочной перспективе и обеспечат экономический рост в долгосрочной.

4. Восстановление доверия через реформу системы регулирования. Основные проблемы – это неадекватные решения, принятые банками, и ошибки в регулировании. Если мы хотим восстановить доверие к нашей финансовой системе, необходимо предпринимать меры. Необходимо изменить и сами порочные системы компенсаций, и структуры корпоративного управления, из-за которых эти системы, призванные щедро вознаграждать топ-менеджмент, и возникли. Причем трансформации должен подлежать не только уровень компенсации, но и ее формат. Необходимо уйти от непрозрачных опционов на акции, которые порождали соблазн сильно завышать размеры прибыли в финансовой отчетности.

5. Создание эффективного многостороннего агентства. По мере того как взаимосвязь экономик на международном рынке становится все более тесной, возникает необходимость пристального международного надзора. Невозможно вообразить, что финансовые рынки Америки исправно функционировали бы, если бы мы полагались на пятьдесят автономных регулирующих органов. Однако именно так оно и происходит на международном уровне.

Недавний кризис можно привести в качестве примера того, какие опасности нас подстерегают: когда многие зарубежные правительства стали предоставлять полные гарантии по вкладам, деньги потекли в места, казавшиеся надежными убежищами. Другим странам пришлось реагировать. Некоторые из европейских правительств оказались более прозорливыми, чем правительство США, в отношении того, что нужно делать. Еще до того как кризис охватил весь мир, президент Франции Николя Саркози, выступая перед ООН, призывал всемирный саммит к формулированию и внедрению более строгих мер государственного регулирования, которые должны прийти на смену действующему сейчас принципу невмешательства. Возможно, нас ждет новый Бреттон-Вудский момент. Мир после Великой депрессии и Второй мировой войны осознал необходимость нового международного экономического порядка. Этот порядок существует уже шестьдесят лет, и тот факт, что он совершенно не приспособлен для нового мира, превращающегося в глобальную систему, стал давно очевиден. Теперь, после «холодной войны» и Великого финансового кризиса, необходим новый международный экономический порядок, соответствующий XXI веку, а вместе с ним и новое международное агентство регулирования.

Этот кризис должен был показать нам, что нерегулируемые рынки представляют опасность, а также то, что односторонность в мире экономической взаимозависимости обречена на провал.

Следующему президенту предстоит нелегкое испытание. Даже самые продуманные программы могут сработать не так, как задумывалось. Но я уверен в том, что выполнение обозначенного мной комплекса мер – борьба с взысканиями, рекапитализация банков, стимулирование экономики, социальная защита безработных, поддержка финансовой системы государства, предоставление гарантий, где они необходимы, реформирование органов и системы регулирования, а также замещение лиц, ответственных за осуществление политики регулирования и защиты экономики теми, кто заинтересован больше в спасении экономики, нежели Уолл-стрит, – не только поможет восстановить уверенность, но и в какой-то момент обеспечит Америке условия для реализации всего ее потенциала. Полумеры, напротив, в результате принесут лишь разочарование и окажутся провальными.

В стране, где почитают деньги, лидеры Уолл-стрит когда-то были уважаемы. Мы им верили. Они считались кладезем мудрости, по крайней мере, во всем том, что связано с экономическими вопросами. Времена изменились. Не осталось ни уважения, ни веры. Это слишком плохо, так как финансовые рынки необходимы для исправно функционирующей экономики. Большинство американцев убеждены, что представители Уолл-стрит ставят свои интересы выше интересов всего остального населения страны, по необходимости изобретая самые убедительные аргументы для их продвижения. Если политика следующего президента также будет формироваться исходя из интересов Уолл-стрит, его праздник будет недолгим, что станет плохой новостью для него самого, страны и всего мира.

Эту часть книги я начну со своей статьи для Vanity Fair «Из Одного процента, Одним процентом, для Одного процента», названную так в память о строчках из известной геттисбергской речи Линкольна, в которой говорилось о том, что Гражданская война нужна была для обеспечения существования на земле «власти народа, осуществляемой народом во благо народа». Демократия, как мы уже знаем, заключается не в одних только регулярных выборах: в некоторых странах выборы применяются для того, чтобы легитимизировать авторитарный режим и лишить большую часть населения основных прав человека.

Пожалуй, один из самых важных аспектов неравенства заключается в неравенстве политических прав. И когда в Декларации о независимости Америки мы читаем, что «все люди созданы равными», нам надо понимать, что речь идет не о равных способностях, а в первую очередь о том, что у всех людей должны быть равные политические права[40]. Но, как в последнее время показали многочисленные дебаты в Америке, само значение «политических прав» совсем не очевидно. Несмотря на то что у каждого гражданина есть право голоса[41], правила игры могут влиять на возможность и вероятность использования этого права. Так, например, усложненная процедура регистрации для голосования или самого голосования для некоторых категорий граждан (например, тех, у кого нет водительских прав, которые, так как в Америке нет паспортов, выполняют функцию удостоверения личности) может отбить всякое желание голосовать. Подушный избирательный налог (налог, взимаемый с каждого, кто голосует) отражается на экономике избирательного права. Фактически он означает лишение бедных гражданского права голоса. Это был один из способов ограничения в правах, применяемых на юге Америки. Некоторые страны, наоборот, стараются помочь работающим бедным гражданам в реализации из избирательного права, например, устраивая выборы в воскресенье. Другие страны также постарались сделать так, чтобы голос каждого гражданина был услышан: австралийская система обязательного голосования, в рамках которой каждый проигнорировавший посещение избирательной будки облагается штрафом, воздействует на экономику избирательного права диаметрально противоположным образом, нежели подушный избирательный налог.

Еще важнее значимость голоса, т. е. возможность влиять на политический процесс либо через картину голосования, либо непосредственно воздействуя на политиков. Если у состоятельных людей есть возможность воздействовать (что является более мягким и, пожалуй, менее точным синонимом слова «покупать») с помощью своих денег на прессу или политиков, их голос будет звучать гораздо более отчетливо. И в этом случае практически неизбежна ситуация, в которой у богатых людей окажется больше влияния, чем у всех остальных. Масштабы такого преимущества определяются правилами игры. Именно поэтому настолько возмутительным кажется американское законодательство и система регулирования в отношении лоббирования, финансирования избирательных кампаний и практика «вращающихся дверей». Другие западные демократии относятся с большим уважением к понятию политического равенства и смогли побороть подобные формы злоупотреблений. Некоторые пошли еще дальше и стремятся упрочить равенство голоса (например, через государственную поддержку СМИ или предоставление равного доступа кандидатов ко всем медиа). Именно поэтому большинство американцев считает, что решение, вынесенное Верховным судом по делу «Объединенные граждане против Федеральной избирательной комиссии», стало отправной точкой в процессе неуемных вливаний денег в предвыборные кампании со стороны корпораций и нанесло удар по равенству голоса, в результате чего появилась эндемическая, типично американская болезнь – коррупция. Не та коррупция, при которой политики получают в руки туго набитые деньгами конверты, а другого, но не менее возмутительного характера: богатые финансируют предвыборные кампании, чтобы фактически купить выгодную для себя политику, которая еще больше их обогатит.

Эти темы рассматриваются более детально в целом ряде эссе: экономическое неравенство (особенно в тех масштабах, в которых оно существует в Америке) ведет к неравенству политическому (особенно когда сами правила политической игры способствуют этому, как оно и происходит в Америке). Экономическое неравенство в гораздо большей степени обусловлено нашей политикой, нежели непреложными законами экономики. Соответственно, это вопрос выбора, а не данности. И здесь мы наблюдаем замкнутый круг: экономическое неравенство влечет за собой и усугубляет политическое неравенство, которое, в свою очередь, усугубляет экономическое неравенство.

Я утверждаю, что неравенство (опять же по крайней мере в той крайней форме, в которой оно существует в Америке) не на руку даже самому Одному проценту. В статье «Проблема Одного процента» я привожу несколько доводов, почему неравенство вредно для экономики в целом. Если бы представители Одного процента придерживались разумного эгоизма, они бы проявляли обеспокоенность неравенством и стремились принять какие-то меры. В статье «Неравенство не приговор» я рассказываю о том, что это начинает происходить хотя бы в некоторых странах.

Через несколько лет после публикации этих материалов некоторые критики заявили, что неравенство вовсе не так масштабно, как утверждает статистика. Благодаря изменениям в налоговом законодательстве стало невыгодно не платить или уклоняться от налогов. Конечно, если критики правы в своих утверждениях, это означает лишь то, что текущий непомерно высокий уровень неравенства (при котором один процент населения обладает от одной пятой до четверти от общего размера национального дохода) существует в Америке значительно дольше, чем мы предполагали, а также то, что экономические показатели значительно хуже, чем мы думали, поскольку единственный пласт населения в Америке, у которого все хорошо, находится как раз на самой вершине пирамиды. Кажется, эти консервативные критики даже склонны считать, что и представители самой верхушки не ощутили увеличения реального уровня доходов, а прирост в доходах был только на бумаге. Подробное исследование, проведенное Эммануэлем Саезом и его соавторами, рассматривает результат произошедших изменений в налогообложении[42]: даже если последуют дальнейшие изменения в налоговом законодательстве, которые неминуемо приведут к новому витку уклонений от налогов, доля представителей верхушки в структуре распределения доходов продолжит увеличиваться.

Другие критики настаивали на том, что гораздо важнее неравенство возможностей, нежели неравенство распределения результатов. В одной из глав третьей части книги я затрону тему того, что Америка более не является страной возможностей, как она (и другие) привыкли считать. Во многом американская мечта оказалась мифом. Конечно, некоторые особенно талантливые иммигранты действительно смогли подняться до вершины. Но когда социологи говорят о равенстве возможностей, подразумевается высокая вероятность того, что кто-то из низов способен подняться до вершины. У молодого американца сегодня гораздо меньше шансов взобраться высоко по социальной лестнице, чем у молодого гражданина любой другой развитой страны.

Эссе «Проблема Одного процента» (также впервые опубликованное в Vanity Fair) было, по сути, адресовано представителям этого Одного процента, с целью донести до них мысль о том, что тот уровень неравенства, который существует в Соединенных Штатах, не в их интересах.

В рамках нескольких страниц текста я разбираю основные причины, по которым неравенство отрицательно сказывается на экономических показателях. Это, пожалуй, одна из самых глубоких перемен, произошедших с образом наших мыслей в отношении неравенства за последние десятилетия. Раньше считалось, что, если хотя бы кто-то один выступит против неравенства, цена любого действия, направленного на борьбу с ним, окажется слишком высокой для всей экономики. Большинство обсуждений сводилось к необходимости перераспределения доходов. Как минимум, можно было бы обратиться к представителям верхушки и предложить им отчислять большие суммы на общественные блага, такие как, например, национальная защита, при этом сумма отчислений не должна быть фиксированной, а составлять определенный процент от доходов. Характерная черта перераспределения – это неизбежное включение принципа текущего ведра: $100, полученные от представителя верхов, из-за протечек в ведре превратятся в $50 к моменту, когда они достигнут середины пирамиды. В этой статье я заявляю о том, что мы не должны соглашаться на компромиссное решение: единовременное существование большего равенства и более высокого уровня ВВП вполне достижимо; что существуют меры, способствующие большему равенству доходов еще до вычета налогов посредством системы социальных трансфертов, а также других способов перераспределения доходов, которые позволяют улучшить общую эффективность экономики. Налоговая политика может быть выстроена таким образом, чтобы облагать наиболее состоятельных членов общества налогом на прирост стоимости земли, что позволило бы увеличить размер продуктивных инвестиций (и пресечь спекуляции недвижимостью) и создать больше рабочих мест. А борьба с гипертрофированными доходами в финансовой сфере, возможно, подтолкнула бы обладателей самых острых умов к проявлению себя в других видах деятельности, от которых зависит экономическая производительность страны. От увеличения экономической эффективности выиграет не только общество в целом, но и многие представители Одного процента. Причем как в смысле причастности к более сплоченному обществу, так и в экономическом смысле.

Следующая глава неразрывно связана с этой. Заключив, что увеличивающееся неравенство в распределении доходов отчасти обусловило низкие темпы экономического развития, я делаю вытекающий из этого вывод о том, что и само неравенство, и низкие темпы экономического роста – непосредственные результаты сознательного политического выбора, и что мы можем сделать другой выбор. Статья «Суррогатный капитализм» была написана через три года после моей первой статьи для Vanity Fair, положившей начало подробному обсуждению проблемы неравенства. Журнал Washington Monthly посвятил целый специальный выпуск неравенству в Америке и тому, какую роль оно играет на каждом этапе жизни. Особое внимание уделялось образованию – ресурсу, с помощью которого привилегированное положение преуспевающих людей передается их детям. В этой же статье я коротко рассматриваю неравенство в области здравоохранения, которое ведет к неравенству еще большего масштаба, в том числе и в продолжительности жизни. Едва ли эта проблема для кого-то станет откровением, учитывая размеры неравенства в распределении доходов в Америке и дороговизну медицинского обслуживания и частного медицинского страхования. На фоне других развитых стран Америка выделяется тем, что не признает доступ к здравоохранению одним из основных прав человека.

Я выражаю несогласие с весьма распространенным консервативным заявлением о том, что мы якобы не можем позволить себе делать больше, чем мы делаем для сокращения неравенства и увеличения равенства возможностей. Как раз наоборот: наша экономика платит высокую цену именно за то, что мы не делаем больше. У нас есть возможность самостоятельно делать политический выбор: потратить ли деньги на сокращение налогов для богатых людей или на образование для обычных американцев; на оружие, которое бесполезно в борьбе с несуществующими врагами, или на медицинское обслуживание бедных представителей населения; на субсидии состоятельным производителям хлопка или на продовольственные талоны для бедных. Мы также могли бы увеличить налоговые поступления, обязав компании вроде General Electric и Apple платить налоги, которые они и так уже должны платить. Внедрив налог на загрязнение, мы могли бы получить более чистую окружающую среду и больше поступлений в казну, которые можно было бы направить на сокращение разных проявлений неравенства в нашем обществе и стимулировать экономический рост.

Несмотря на то что неравенство в Америке существеннее, чем в любой другой развитой стране, за последнее время оно усугубилось практически во всех странах в мире. В некоторых случаях неравенство сыграло центральную роль в политических событиях.

Я находился в Египте в тот памятный день 14 января 2011 года, когда был свергнут тунисский диктатор Бен Али. Я помню, как за обедом в Американском университете в Каире, куда молниеносно поступали все новости Северной Африки, один человек сказал мне: «Египет будет следующим». Пророчеству суждено было сбыться менее чем через две недели после этого.

И во время своего визита в Египет я понял почему: несмотря на то что страна развивалась, плоды этого развития не доходили до большинства египтян. Социализм под предводительством Гамаля Абдель Насера сводил их на нет. Неолиберализм при Хосни Мубараке тоже. Ощущалось отчаянное рвение попробовать что-то еще. Мустафа Набли, который позднее стал главой Центрального банка Туниса, помог мне разобраться в том, какие причины кроются за происходящими волнениями. Это не просто высокий уровень безработицы, а несправедливость системы в целом и разные виды неравенства. Единственными преуспевающими людьми были те, у кого были связи в политической сфере и кто был готов играть по коррумпированным правилам системы, а совсем не те, кто усердно трудился, старательно учился в школе и старался придерживаться якобы существующих правил.

В последующие годы я неоднократно бывал в Египте и Тунисе и завел довольно тесные отношения с некоторыми из молодых революционеров, а также состоявшимися людьми постарше, которые поддерживали революцию. Меня восхищал их идеализм и энтузиазм, но вызывала тревогу их наивность и убежденность в том, что они выиграют лишь потому, что правда на их стороне. Увы, ситуация в Египте обернулась не лучшим образом. Но на момент подготовки этой книги к печати есть основания полагать, что, по крайней мере, в одной стране, в Тунисе, семена, брошенные в почву Арабской весной, имеют шансы прорасти.

Растущее осознание роли, которое социальное неравенство сыграло в событиях Арабской весны, вместе с обостряющимся неравенством во всем мире выдвинуло эту проблему на передний план. Статью «Неравенство принимает глобальный характер»[43] я написал в 2013 году по возвращении с Мирового экономического форума, который в том году проходил в Швейцарии, в городе Давос. На этом ежегодном мероприятии собираются представители мировой элиты, ученые, призванные развлекать их и давать наставления, а также некоторое количество людей из гражданских обществ и социальных предпринимателей. Этот форум – идеальное место для того, чтобы отслеживать тенденции, царящие в мире – или как минимум в этом сообществе избранных. До наступления кризиса повсеместно наблюдалась безудержная эйфория по поводу глобализации и технологического прогресса. Оптимизм потонул вместе с экономикой. Благодаря спаду и неравнозначному восстановлению внимание мировой общественности обратилось к давно назревшим проблемам. Форум 2013 года был примечателен тем, что неравенство возглавило список проблем, вызывающих опасения участников.

Статья «Неравенство – результат нашего выбора» была написана специально для первого выпуска международной версии New York Times (по существу, та же International Herald Tribune, сменившая название). В ней я решил сфокусироваться на одном поразительном аспекте глобального неравенства: несмотря на то что неравенство усугублялось в большинстве стран мира, в некоторых странах оно оставалось на прежнем уровне, а в других его уровень был и вовсе сильно ниже существующего в США. Масштабы неравенства в стране определяются далеко не одними экономическими законами, а, как я уже говорил, политикой и политическими решениями.

Влияние процесса глобализации на глобальное неравенство в действительности оказалось не столь однозначным. Индия и Китай, две страны с численностью населения, составляющей примерно 45 процентов от общемировой, находятся на стадии восстановления, их доля в глобальном ВВП сократилась, составив менее 10 процентов. Благодаря темпам экономического роста, значительно превышающим темпы роста в развитых странах, им удалось существенно сократить разрыв, разделяющий их и развитые страны, хотя им еще предстоит проделать долгий путь. На данный момент Китай является самой крупной экономикой в мире, что, по сути, означает, что по причине численности населения, превышающей численность населения Америки приблизительно в пять раз, доход на душу населения в Китае составляет лишь одну пятую от того же показателя в Америке (такая статистика получается по итогам стандартной процедуры оценки паритета покупательной способности, который сопоставляет цены условной корзины товаров в сравниваемых странах). Нынешняя ситуация значительно лучше, чем она была двадцать пять лет назад, когда доход на душу населения по паритету покупательной способности составлял менее 5 процентов от того же показателя в США. Вместе с тем в Китае произошло огромное увеличение неравенства – появилось большее число миллионеров и миллиардеров. И хотя экономический скачок в Индии был не таким продолжительным и стремительным, как в Китае, тем не менее здесь был зафиксирован рост на 9 процентов за год. По факту, однако, лишь небольшое число людей и малый процент населения смогли выбраться из состояния нищеты, при этом в стране поразительно увеличилась численность миллионеров и миллиардеров. Подобная ситуация наблюдается и в Африке, где наконец-то обозначился экономический рост, увеличилось количество семей, которые можно отнести к среднему классу, и тем не менее численность бедных людей осталась на прежнем, очень высоком уровне, при котором около 415 миллионов существуют меньше чем на $1,25 в день. Если свести все эти факты в общую картину, результат получится очень неутешительный: уровень общего неравенства, традиционно измеряемого с помощью коэффициента Джини (где 0 означает абсолютное равенство, а 1 – абсолютное неравенство) остался практически неизменным.

Две заключительные статьи в этом разделе являются отчасти моим ответом на невероятный успех книги «Капитализм в XXI веке» экономиста Тома Пикетти. Популярность этой книги только подтверждает растущую обеспокоенность проблемой неравенства, обеспокоенность, которую выразила мировая элита на форуме в Давосе и которая полностью соответствует тому, о чем я писал в статье «Из Одного процента, Одним процентом, для Одного процента». В 2013 году президент Обама заявил, что борьба с неравенством станет прицельным объектом его внимания на оставшиеся три года срока его полномочий. По его словам, существует «опасное, усугубляющееся неравенство вместе с недостатком возможностей для восходящей мобильности, что ставит под угрозу основную установку американцев из среднего класса: если ты будешь упорно трудиться, у тебя есть шанс вырасти».

Заслуга Пикетти в том, что он собрал воедино огромный объем информации, которая подтверждает и усиливает то, что я и некоторые другие исследователи отмечали в отношении растущего неравенства начиная с 1980-х годов, делая особый акцент на несправедливо высоких доходах представителей верхушки. Особенно значимо то, что он погрузил информацию в исторический контекст, продемонстрировав, что тот период после Второй мировой войны, в который я рос, был исключением. Это был единственный момент в истории, когда все социальные группы в Штатах наблюдали рост своих доходов, более того, рост доходов наиболее бедных слоев населения превышал рост доходов представителей верхушки. Экономический рост затрагивал абсолютно всех граждан страны, и его темпы были выше, чем в какой-либо другой исторический период. Пикетти показал, что подобная ситуация наблюдалась практически во всех других странах, и что еще более важно, это было исторической аномалией.

Мы привыкли говорить о капитализме среднего класса, но разделение общества на классы (популярное со времен Маркса) пролетариев и капиталистов кажется старомодным и неактуальным. Мы все принадлежим к среднему классу.

В своей статье «Один процент» я предлагаю новую классификацию: почти все мы находимся на борту одной лодки, но она принципиально отличается от той, на которой совершают свое путешествие представители Одного процента. Наша лодка шла на дно или как минимум претерпевала серьезные неприятности, в то время как корабль с Одним процентом на борту превосходно бороздил океан. Пикетти продемонстрировал, что в этом смысле Соединенные Штаты не одиноки: подобная модель встречается повсеместно. Экономисты неверно трактовали происходящее в период после Второй мировой. Саймон Кузнец, один из основоположников нашей системы национальных счетов (с помощью которой мы измеряем и оцениваем экономику) и обладатель Нобелевской премии 1971 года, утверждал, что после первоначального периода экономического роста, который сопровождается увеличением неравенства, степень расслоения общества снижается по мере того, как экономики становятся более богатыми. Опыт, приобретенный с 1980 года, показал, что это не так. Заключение, к которому пришел Пикетти, кажется вполне естественным: высокая степень неравенства – характерная черта капитализма. Еще большее беспокойство вызывает другое его утверждение: поскольку капиталисты реинвестируют большую часть своего состояния, это состояние будет расти по процентной ставке, а если процентная ставка превышает темп экономического роста, это означает то, что отношение их капитала к национальному доходу будет только увеличиваться.

Я остался доволен трудом Пикетти и вниманием, которое он привлек: мы были товарищами по оружию, бьющимися ради изменения глобального дискурса, ради того, чтобы пришло осознание серьезности угрозы, которую представляет проблема неравенства. Работа Пикетти вызвала столько волнений во многом благодаря основной рекомендации к законодательным мерам, необходимым для решения проблемы, – введению глобального налога на капитал, которая казалась невыполнимой ни в ближайшем, ни даже в отдаленном будущем. Означает ли это то, что нам следует смириться с постоянно увеличивающимся неравенством? Я написал две статьи отчасти для того, чтобы ответить категоричным «нет» на этот вопрос. Неравенство, по крайней мере, в тех масштабах, в которых оно присутствует в США и некоторых других странах, не является неизбежностью.

На самом деле я исследовал вопрос о том, действительно ли постоянно растущее неравенство является отличительной чертой капиталистических экономик, еще и в своей диссертации, которую я защитил в 1966 году в Массачусетском технологическом институте и на которую я ссылаюсь во введении к этой книге. Я выступил с предположением, что экономика в конечном итоге будет стремиться достичь равновесной степени неравенства в распределении богатства и доходов, при которой неравенство будет сохраняться на неизменном уровне. Безусловно, изменения в экономике, в социальных моделях и в политике страны может сместить эту точку равновесия. Так, например, в результате изменений каких-то условий в стране может стать больше неравенства.

В той и последующих работах я выявил ряд центробежных и центростремительных сил, приводящих в одном случае к большему неравенству, в другом – к меньшему. В долгосрочной перспективе обычно достигается баланс между этими видами сил. Например, дети и внуки крайне состоятельных людей часто оказываются не такими успешными, как их предки, и проматывают семейное состояние, тем самым ограничивая масштабы, до которых могло бы разрастись неравенство (как гласит мудрость, «от бедности к богатству и обратно за три поколения»).

Ситуация, при которой состоятельный человек из пригорода тратит больше денег на образование своих детей, чем бедный на образование своих – пример центробежной силы: богатый передает имеющееся у него экономическое преимущество своим детям. Тот факт, что в Америке наблюдается большая экономическая сегрегация, означает, что влияние этой центробежной силы увеличивается и что в перспективе очень вероятно еще более неравное распределение благосостояния и доходов, чем сейчас (если не произойдет что-то, что этому воспрепятствует).

Книга Пикетти ставит перед классической экономической теорией сложную проблему. Благосостояние (или капитал) увеличивается быстрее, чем доходы или предложения труда. Традиционно увеличение капитала в какой-то момент приводит к снижению доходности капитала – это один из самых стабильных принципов, известный как закон убывающей отдачи, с которым знаком каждый студент экономической направленности. Пикетти, кажется, негласно отменяет этот закон. Если все же придерживаться мнения, что закон убывающей отдачи имеет силу (как я утверждал в своей работе), по мере увеличения размера капитала (относительно предложения труда), процентная ставка снижалась бы. И она должна была бы снижаться до тех пор, пока темп прироста капитала не сравнялся бы с темпом увеличения доходов. В таком случае не было бы этого постоянно увеличивающегося неравенства в размерах благосостояния. Пикетти эмпирик. Он всего лишь заметил, что норма прибыли на капитал не снижается, и решил, что нет оснований думать, что она будет снижаться в будущем.

Пока я ломал голову над этим, мне стало очевидно, что и он, и я сделали недостаточный акцент на ключевом аспекте растущего неравенства и будто бы аномальном поведении соотношения частного богатства и национального дохода и доходности капитала. Традиционно благосостояние увеличивается по мере того, как семьи год за годом откладывают некие суммы в виде накоплений. Но зафиксированное увеличение в частном благосостоянии сильно превышало реально возможное посредством одних лишь накоплений. При внимательном изучении данных стало понятно, что большая часть этого увеличения является следствием прироста капитала.

В терминологии экономистов доход от землевладений называется рентой. Этот вид дохода возникает не только за счет серьезного труда, но в основном благодаря самому факту владения неким основным активом. Более высокая рента ведет к более высоким ценам, но более высокая цена на этот актив не означает большего предложения. В настоящий момент экономисты используют термин «рента» в более широком смысле, не только в контексте земли, но и, например, для обозначения прибыли монополиста (монопольная рента). Если рента (земельная, монопольная или иная форма эксплуатации рынка) возрастает, происходит соответствующий прирост капитала. Своим увеличением неравенство в распределении доходов и благосостояния обязано именно увеличению ренты и связанному с ней приросту капитала. Этот факт демонстрирует повышенную ценность недвижимости и чрезмерную эксплуатацию рынка во многих секторах экономики. И это также означает, что «благосостояние» и «капитал» (в традиционном понимании) – отдельные концепты. В действительности вполне возможна ситуация, при которой благосостояние может увеличиваться, в то время как сокращается капитал. Во Франции, на родине Пикетти, стоимость земли на Ривьере растет. Но это не означало, что земли стало больше. Территория Ривьеры не отличается от той, что была пятьдесят лет назад, разница лишь в том, что она стала и продолжает становиться дороже.

Свободные деньги (например, те, которые возникли благодаря количественному смягчению, при котором ФРС Штатов утроила баланс, скупив огромное количество средне– и долгосрочных долговых обязательств, увеличив долг на два с лишним триллиона долларов за короткий промежуток времени) привели к кредитному ажиотажу. Учебники по экономике утверждают, что в результате подобной меры количество кредитов должно увеличиться, а стоимость кредитования – снизиться, что в итоге поможет американской экономике. Но в мире, где царит глобализация, деньги, созданные ФРС, не обязательно остаются в пределах США, они могут оказаться в любой точке земного шара. И самым естественным образом они оказались в экономиках, которые переживали взлет, чего совсем не наблюдалось на родине. Деньги ушли не туда, где их желали, где они были нужны и где они должны были оказаться. Но даже в тех случаях, когда деньги оставались в Америке, они не сильно помогли в стимулировании экономики.

Деньги могут использоваться для того, чтобы приобретать два вида объектов: производные и недвижимые (например, земля). Если деньги направляются в пользу первой группы, повышается спрос на эти объекты и, скорее всего, вырастет их производство (за исключением тех случаев, когда существуют какие-либо препятствия для наращивания производства). Если же деньги направляются на объекты недвижимости, это отражается только в цене: растет стоимость актива, его количество остается неизменным. В последние годы органы кредитно-денежного регулирования продемонстрировали крайне непрофессиональное управление деньгами. Небольшие предприятия, которые отчаянно нуждались во вливании наличных средств, продолжали страдать от недостатка ликвидности, а в это время освободившиеся деньги повысили стоимость ценных бумаг на фондовых биржах в Америке и цены на активы по всему миру. В результате основная часть мер кредитно-денежной политики, якобы направленной на стимулирование экономики, привела лишь к раздуванию пузыря цен на активы, как, например, в случае с ценами на землю. Активный спрос на кредиты трактовался как признак увеличения благосостояния, но необходимо адекватно оценивать происходящее: страна не стала богаче. Количество активов осталось прежним.

Существует серьезная угроза того, что в связи с неадекватным и повальным увеличением цен на основной капитал (пузырь на рынке недвижимости), инвестиции в реальный капитал (заводы и оборудование, которые необходимы для того, чтобы экономика исправно функционировала и развивалась) могут сократиться. Фокус на землю предлагает решение головоломки, о которой мы говорили ранее: учитывая тот факт, что реальный капитал сократился или, по крайней мере, очень незначительно вырос (относительно численности рабочей силы), неудивительно, что доходность от капитала не снизилась, и средний уровень заработной платы не увеличился. Раздувание пузыря цен на активы может продолжаться в течение очень долгого периода, несмотря на это рано или поздно эти пузыри схлопываются, и цены падают. Но даже с учетом снижения цены могут оставаться слишком высокими, вследствие чего легко может образоваться новый пузырь. На протяжении многих лет мир, по сути, постоянно имел дело с каким-либо пузырем – то с пузырем доткомов, то с пузырем на рынке недвижимости.

Безусловно, даже пузырь какое-то время может приносить положительные результаты. Так, например, люди, которые ощущают себя состоятельными, могут тратить больше, чем они бы тратили при других обстоятельствах, и это может дать толчок экономике. Однако любой пузырь неминуемо лопается, и со стороны политиков глупо выстраивать план восстановления экономики после спада на новом пузыре, а ведь именно такой метод ФРС, кажется, и выбирала в качестве основного с тех пор, как Алан Гринспен вступил в должность в 1987 году[44].

Моя попытка сделать невозможное и разрешить парадоксальность утверждения Пикетти выглядит так: если мы сможем избежать раздувания пузыря, доходность капитала в конечном счете снизится в достаточной степени, чтобы остановить рост неравенства, но тот равновесный уровень неравенства, к которому придет экономика, может оказаться даже выше и без того высокого и неприемлемого уровня, который есть сейчас. Существует целый ряд политических мер, которые могут применяться на национальном уровне, даже не требуя международного взаимодействия, и в результате привести к более низкому равновесному уровню неравенства. Более того, многие из этих мер могут не только сократить масштабы неравенства, но и поспособствовать экономическому росту, поскольку в их результате должно произойти увеличение реальных инвестиций.

К тому же земельная рента – не единственная разновидность ренты в нашей экономике. Как мы могли наблюдать, основная доля богатств представителей верхушки является результатом присвоения благосостояния и других способов извлечения ренты.

Когда погоня за рентой становится популярной практикой, может показаться, что увеличивается благосостояние экономики, несмотря на то что ее производительность падает. Рента, как, например, монопольная рента, может покупаться и продаваться. Она обладает способностью капитализироваться. Это проявляется в росте рыночных цен на землю. Но подобное увеличение благосостояния не означает, что и экономика стала богаче, совсем наоборот. Власть монополии предполагает неэффективность. Происходит перераспределение благосостояния от потребителей к тем, кто обладает рыночной властью. В результате подобных перекосов производительность экономики снижается, несмотря на то что формально уровень благосостояния увеличивается.

Таким образом, становится очевидным, что увеличение благосостояния нашей экономики обусловлено ростом стоимости, но не количества основного капитала (например, земли), который возможен благодаря усилению власти монополий. Многие перемены, произошедшие в нашей экономике, открыли многочисленные возможности для того, чтобы монопольная власть распространялась и крепла. В конце XIX века целый спектр таких возможностей возник благодаря расширению масштабов производства, в результате которого в ряде ключевых индустрий, например в сталелитейной, стали главенствовать несколько компаний. В действительности же доминирование – в нефтяной, табачной отраслях – стало возможным отнюдь не из-за экономии от масштаба или совмещения, а исключительно благодаря грубой экономической силе. Теодор Рузвельт затеял борьбу с монополиями и был обеспокоен сосредоточением в одних руках политической власти ничуть не меньше, чем власти экономической. Равно об этом же мы должны беспокоиться и сегодня.

В последующие годы нам не удалось сформировать идеальную конкурентную рыночную среду во многих производственных областях. Тем не менее та ситуация была еще очень далека от монопольного капитализма, к которому мы неумолимо приближались по опасениям многих[45]. Во второй половине XX века в связи с сетевым эффектом появились новые способы установления рыночной власти. Жизнь заметно упростилась, когда все стали пользоваться оперативной системой Microsoft, и в результате именно она стала основной платформой для большинства персональных компьютеров. Microsoft смогла использовать свое доминирующее положение на рынке, чтобы подавить наступление конкурентов в других областях и занять главенствующее положение и в сфере офисных программ, таких как, например, текстовых редакторов и электронных таблиц, хоть эти продукты и не были новы.

В 1982 году Соединенные Штаты положили конец монопольной власти компании AT&T на предоставление услуг телефонной связи, раздробив ее на семь региональных компаний Bell значительно меньшего масштаба. Стремление к захвату монопольной власти или как минимум к обретению размеров, достаточно крупных для того, чтобы занять доминирующую позицию на рынке – естественное поведение компании в отсутствие сдерживающих мер со стороны государства. А, как мы знаем, в эпоху, когда царила вера в свободные рынки, подобные меры применялись крайне неэффективно. В результате сегодня две компании, предоставляющие услуги телефонной связи, занимают примерно две трети рынка. А если произойдет слияние Comcast и Time Warner, контроль над информационной магистралью обретет одна-единственная корпорация.

Существуют и другие примеры того, как официальные оценки благосостояния могут сопровождаться спадом в экономике. Возьмем в качестве примера банки. Если мы ослабим регулирование (что мы и сделали, когда к власти пришел Рейган), их ожидаемая прибыль может вырасти, учитывая в том числе и средства, которые они могут получить в качестве помощи со стороны государства. Но поступления подобного рода происходят за счет налогоплательщиков. В очередной раз мы наблюдаем игру с отрицательной суммой: из-за перекоса в финансовом секторе наша экономика вынуждена страдать. Тем не менее рынок демонстрирует возросшую стоимость банков, при этом потери, которые несут налогоплательщики, игнорируются, а ведь именно на их плечи лягут издержки в случае, если банкам потребуется очередная порция финансовой помощи. Видимость благосостояния возникла в результате политики дерегулирования, в действительности же экономика пребывала в плачевном состоянии.

Мы не можем говорить о благосостоянии как о капитале. Это разные понятия. Они могут подвергаться изменениям целым рядом различных методов. Если мы будем исходить из того, что определенные центробежные и центростремительные силы способны разделять экономику и наше общество, увеличивая и без того огромный разрыв, или же, наоборот, сближать их, уменьшая уровень неравенства в стране, мы можем попытаться выявить те силы, на которые мы можем повлиять и, скажем, упрочить влияние центростремительных сил и ослабить влияние центробежных.

Тот факт, что прирост капитала облагается налогом по очень низкой процентной ставке, служит объяснением того, почему богатые становятся еще богаче. Они могут открыть корпоративный счет в офшорной зоне, где их деньги будут накапливаться, словно это неограниченный пенсионный счет с той лишь разницей, что не приходится платить налоги, до тех пор, пока они не переведут эти деньги на территорию США. Существуют простые способы выхода из подобной ситуации, которые почти наверняка приведут к тому, что в долгосрочной перспективе сократится уровень неравенства в распределении благосостояния. Если такое увеличение благосостояния и, вслед за ним, неравенства напрямую связано с ценами на землю, высокие земельные налоги могут помочь в борьбе за сокращение этого неравенства, но поскольку предложение земли более или менее фиксировано, это не отразится существенным образом на ее количестве.

Из упомянутых мной эссе становится очевидно, что то неравенство, которое мы наблюдаем сегодня, является следствием не реальных рыночных сил, а эрзац-капитализма, или суррогатного капитализма, как называю его я. Эффективность и результативность экономики повысится тогда, когда рынки начнут функционировать как настоящие рынки. Существуют разнообразные меры в налоговой политике, которые могут поспособствовать созданию более эффективной и справедливой экономики. К таким же результатам приведут и меры в социальной и экономической политике. Мы знаем, что необходимо сделать для достижения равноправия в обществе.

Неравенство в XX веке подрывает не столько идею капитализма, сколько идею демократии. Есть повод беспокоиться о том, что наш эрзац-капитализм, при котором потери разделяет все общество, а прибыль получают лишь отдельные люди, и несовершенная демократия, где один доллар равен одному голосу, а не один человек, смешаются и в результате породят разочарование и в экономической, и в политической сферах.

[46]

Нет смысла делать вид, будто бы то, что самым очевидным образом произошло, на самом деле не происходило.

На долю верхнего Одного процента американцев ежегодно приходится почти четверть всего национального дохода. Если говорить в терминах благосостояния, а не доходов, то представители Одного процента имеют 40 процентов. Их положение значительно улучшилось. Двадцать пять лет назад те же показатели составляли 12 и 33 процента соответственно. Можно было бы восхититься изобретательностью и энергией, благодаря которым удача пришла к этим людям, и заодно понадеяться на то, что прилив поднимет все лодки разом. Но такая реакция была бы неадекватной. В то время как представители верхнего Одного процента наблюдали рост собственных доходов на 18 процентов за последнее десятилетие, те, кто находится в середине, столкнулись с серьезным сокращением своих доходов. Для людей, имеющих одно лишь среднее образование, оно было особенно существенным – 12 процентов за последние 25 лет. Увеличение в доходах за последние несколько десятилетий распространялось только на представителей верхушки. С точки зрения неравенства Америка опережает любую страну в старой закостенелой Европе, над которой президент Буш так любил насмехаться. Максимально близкая к нашей ситуация наблюдается разве что в России с ее олигархами или в Иране. Пока традиционные центры неравенства в Латинской Америке, например Бразилия, последние годы боролись (и весьма успешно) за то, чтобы улучшить положение бедных и сократить разрыв в уровне доходов; Америка позволила неравенству разрастись.

На протяжении долгого времени экономисты пытались найти оправдание вопиющему неравенству, которое казалось таким проблемным в середине XIX века, однако было лишь бледной тенью того, что мы наблюдаем в сегодняшней Америке. Придуманному оправданию они дали название «теории предельной производительности». Если коротко, то, согласно этой теории, большие доходы получают те, кто демонстрирует бо́льшую производительность и, соответственно, приносит бо́льшую пользу обществу. Богатые всегда относились к этой теории с особой симпатией. Однако ее состоятельность находится под большим сомнением. Топ-менеджеры корпораций, которые своими руками проложили путь рецессии последних трех лет и чей вклад в общество и их собственные компании был глубоко отрицательным, продолжили получать огромные бонусы. Иногда компаниям было неловко называть эти премии поощрительными бонусами за результаты труда, и они испытывали потребность дать им какое-нибудь другое название, например «удерживающий бонус» (несмотря даже на то, что единственным результатом деятельности получавших их людей были неизменно низкие показатели). Все, от первопроходцев в области генетики до пионеров века информационных технологий, кто сделал действительно положительный вклад в развитие нашего общества, получили в качестве вознаграждения лишь жалкие гроши по сравнению с тем, что получили люди, ответственные за финансовые нововведения, которые почти довели глобальную экономику до краха.

Некоторые в разговоре о неравенстве только пожимают плечами. И что такого в том, что один человек побеждает, а другой проигрывает? Важно, заявляют они, не то, каким образом делится пирог, а то, какого он размера. Такая позиция в корне не верна. Экономика, в которой положение граждан становится хуже год от года, как это происходит в Америке, долго не протянет. Для этого есть несколько причин.

Во-первых, растущее неравенство является оборотной стороной другой проблемы, а именно: ограничения возможностей. Как только мы урезаем равенство возможностей, мы перестаем использовать эффективно весь потенциал одного из самых ценных наших активов – наших людей. Во-вторых, почти все перекосы, которые ведут к неравенству и возникают из-за эксплуатации монопольной власти или льготного налогообложения для определенных людей и компаний, подрывают экономику. Новообразовавшееся неравенство порождает новые перекосы, которые еще больше подрывают экономику. Так, например, огромное количество молодых, невероятно талантливых людей, наблюдая астрономические размеры доходов в финансовом секторе, идут туда, а не в те сферы, от которых зависит производительность и здоровье экономики.

В-третьих, – и это, возможно, важнее всего – современная экономика предполагает «коллективное действие»: государство должно вкладываться в инфраструктуру, образование и технологии. Благодаря государственной поддержке исследований, результатами которых стали появление Интернета, развитие здравоохранения и многие другие блага, выиграли не только сами Соединенные Штаты, но и мир в целом. Однако Америка уже долгое время страдает от недостатка инвестирования в развитие инфраструктуры (достаточно взглянуть на состояние наших трасс и мостов, железнодорожных станций и аэропортов), в фундаментальные исследования и в образование на всех его уровнях. И, кажется, дальше будет только хуже.

Ничто из перечисленного не должно нас удивлять – это все закономерное следствие того, что распределение благосостояния в обществе происходит с явным перевесом в одну сторону. Чем более разделенным с точки зрения благосостояния становится общество, тем с меньшим желанием богатые тратят деньги на общие нужды. Богатые люди не зависят от государства. Парки, образование, медицинское обслуживание или личная безопасность – все это они могут приобрести самостоятельно на свои деньги. В результате они становятся все более оторванными от проблем обычных людей, утрачивая всякое сочувствие, которое у них, может, когда-то и было. Сильное правительство, которое могло бы использовать свое положение, чтобы восстановить баланс в стране, взяв часть их благосостояния и направив его в виде инвестиций в общее благо, не в их интересах. Представители Одного процента могут жаловаться на то правительство, которое у нас есть сейчас, но, по существу, они им вполне довольны: слишком разделенное, чтобы делать что-то помимо снижения налогов, оно слишком плотно зашло в политический тупик, чтобы заняться перераспределением доходов.

Экономисты не в силах дать исчерпывающее объяснение все увеличивающемуся неравенству в Америке. Безусловно, важную роль сыграла сложившаяся динамика предложения и спроса: трудосберегающие технологии снизили спрос на достойные профессии, подразумевающие физический труд и ассоциирующиеся со средним классом. Глобализация породила международный рынок, на котором дорогая неквалифицированная рабочая сила из Америки не может соперничать с дешевой неквалифицированной рабочей силой других государств. Свою роль сыграли и произошедшие социальные изменения, например сокращение численности профсоюзов, в которых раньше состояла примерно треть американских рабочих, а теперь – лишь 12 процентов.

Но основная причина таких масштабов неравенства заключается в том, что этого хочет Один процент. Самый очевидный пример – налоговая политика. Снижение налогов на доход от прироста капитала, который приносит богатым основную часть доходов, фактически позволил самым состоятельным американцам богатеть бесплатно. Монополии и близкие к ним компании всегда захватывали экономическую власть, начиная с Джона Рокфеллера в начале прошлого века и заканчивая Биллом Гейтсом в его конце. Ослабление антитрестового законодательства, особенно в период правления республиканцев, было настоящим подарком для представителей Одного процента. Сегодняшнее вопиющее неравенство возникло преимущественно из-за манипуляций со стороны финансовой системы, которые стали возможными благодаря изменениям в правилах, можно сказать, купленным и проплаченным самой же финансовой системой – пожалуй, ее лучшая инвестиция за всю историю. Государство давало займы финансовым организациям под практически нулевой процент и ко всему прочему осуществляло очень щедрые программы финансовой помощи, когда не оставалось другого выбора. Органы регулирования закрывали глаза на недостаток прозрачности и конфликты интересов.

При одном только взгляде на объемы благосостояния, сосредоточенного в руках Одного процента, возникает непреодолимое желание считать усугубляющееся неравенство главным достижением Америки. Поначалу мы сильно отставали от остальных, но зато теперь плодим неравенство на мировом уровне. И, судя по всему, мы продолжим оттачивать это сомнительное достижение еще многие годы, потому как причины, его обусловившие, только крепнут. Богатство порождает власть, а власть порождает богатство. В процессе ссудо-сберегательного скандала 80-х годов, масштабы которого, впрочем, кажутся весьма скромными по сегодняшним меркам, комиссия Конгресса спросила банкира Чарльза Китинга, действительно ли на те $1,5 миллиона, которые он равномерно распределил среди нескольких наиболее важных избранных должностных лиц, возможно купить влияние. «По крайней мере, я на это очень надеюсь», – ответил он. Своим решением по делу Citizens United Верховный суд США закрепил за корпорациями право откровенно подкупать правительство, отменив ограничения на размер финансирования предвыборных кампаний. Личное и политическое сегодня находятся в плотной связке. Практически все сенаторы Америки и большинство членов Палаты представителей приходят к власти, будучи тем самым Одним процентом, оставаясь в своих должностях благодаря деньгам Одного процента и прекрасно осознавая, что, если они будут верой и правдой служить Одному проценту, он их щедро отблагодарит, когда им придет время покинуть свои посты во властных структурах. В большинстве своем главные представители исполнительной власти в сфере торговли и экономике также происходят из Одного процента. Когда на долю фармацевтических компаний выпадает подарок стоимостью в триллион долларов через закон, запрещающий государству – самому крупному покупателю медикаментов – договариваться о скидках, нет причин удивляться. Не стоит удивляться и тому, что от Конгресса не дождешься законопроектов в сфере налогообложения, если только речь не идет о сокращении налогов для самых состоятельных. Учитывая ту власть, которой обладает Один процент, примерно понятно, по какому принципу работает система. Неравенство в Америке деформирует общество в самых разных смыслах. Так, например, оно нашло выражение в эмпирически доказанном изменении поведения и образа жизни – люди за пределами верхнего Одного процента все чаще живут не по средствам. И если экономика просачивания может быть химерой, то поведенческое просачивание вполне реально. Неравенство серьезно подрывает нашу внешнюю политику. Представители верхушки редко служат в вооруженных силах. Реальность такова, что служба в армии на добровольной основе недостаточно высоко оплачиваема для того, чтобы привлечь сынов и дочерей Одного процента – в таком деле один лишь патриотизм оказывается недостаточным стимулом. К тому же самые состоятельные представители нашего общества не особенно страдают от повышения налогов в военное время: заемные деньги им все компенсируют. Внешняя политика по определению направлена на достижение баланса между национальными интересами и национальными ресурсами. С Одним процентом у власти, не платящим при этом по счетам, о балансе и сдерживании речь не идет вовсе. Нет предела авантюрам, в которые мы готовы ввязаться. Ведь корпорации и исполнители все равно останутся в выигрыше. Правила экономической глобализации также придуманы для того, чтобы сыграть богатым на руку: они поощряют конкуренцию в бизнесе между странами, из-за чего снижается налоговое бремя для корпораций, урезаются расходы на здравоохранение и защиту окружающей среды, а также страдают основополагающие трудовые права, в числе которых право на ведение коллективных переговоров. Только представьте, каким бы мог быть мир, если бы правила были придуманы таким образом, чтобы стимулировать конкуренцию между странами за работников. Правительства стран соревновались бы в обеспечении экономической безопасности, снижении налогов для простых, честных сотрудников, совершенствовании образовательной системы и защите окружающей среды – всего того, что живо волнует работников и до чего Одному проценту нет совершенно никакого дела.

Точнее, им только кажется, что это их не касается. Из всех издержек, которые ложатся на общество в связи с проблемой неравенства, возможно, самой серьезной является размывание чувства идентичности, при котором так важны справедливость, равенство возможностей и чувство общности. Америка долгое время кичилась своим якобы справедливым обществом, в котором у каждого есть равные шансы пробиться, но статистика показывает обратное: шансы американского бедняка или даже человека из среднего класса на то, чтобы оказаться среди представителей верхней прослойки, значительно ниже, чем во многих странах Европы. Расклад был против них. Именно осознание несправедливости системы, в которой нет места возможностям, привело к революционным пожарам на Ближнем Востоке, а повышение цен на продукты питания и постоянно растущий уровень безработицы среди молодого населения были лишь причиной возгорания. Учитывая то, что безработица среди молодежи Америки держится примерно на уровне 20 процентов (а в некоторых местах и среди некоторых социодемографических групп это цифра вдвое больше), что каждый шестой американец, который пытается найти постоянную работу, не может этого сделать, а каждый седьмой американец зависит от продовольственных талонов (и примерно такое же число людей страдает от отсутствия продовольственной безопасности), есть веские основания считать, что что-то мешает просачиванию благ от Одного процента ко всем остальным. Все эти факторы в совокупности дают предсказуемый эффект отчуждения – на последних выборах явка избирателей в возрасте от двадцати до тридцати держалась в районе 21 процента, т. е. на том же уровне, что и безработица.

Последние недели мы наблюдаем, как миллионы людей выходят на улицы, чтобы высказать протест против политических, экономических и социальных условий, которые создают для них деспотичные общества, в которых они живут. Правительства в Египте и Тунисе были свергнуты. Протесты вспыхнули в Ливии, Йемене и Бахрейне. Правящие семьи в других уголках региона вынуждены нервничать в своих пентхаусах с кондиционерами: не будут ли они следующими в очереди? И у них есть все основания для беспокойства. В этих обществах мизерная, меньше одного процента, часть населения владеет львиной долей всех богатств, могущество определяется размером благосостояния, коррупция того или иного сорта является нормой и образом жизни, а богатейшие зачастую активно препятствуют всякой политике, которая могла бы улучшить положение населения в целом.

Пока мы созерцаем протесты на улицах других государств, стоит задать себе один вопрос: как скоро подобное начнет происходить в Америке? В ключевых аспектах наша страна стала сильно похожей на эти далекие, проблемные регионы.

Алексис де Токвиль когда-то писал о том, что он видит гениальную уникальность американского общества в его способности преследовать «личный интерес, понимаемый должным образом». Три последних слова являются здесь ключевыми. Каждый человек преследует личные интересы в узком смысле: «Я хочу получить прямо сейчас то, что мне нужно!» Но личный интерес, «понимаемый должным образом» – это кое-что совсем иное. В этой формулировке речь идет о способности осознать, что уважение и принятие во внимание личных интересов других людей (иными словами, всеобщее благосостояние), – обязательное условие для достижения собственного благополучия. Токвиль не видит ничего почетного или идеалистичного в таком подходе, наоборот, он рассматривает его как отличительную черту американского прагматизма. Сообразительные американцы быстро поняли главное: заботиться о ближнем полезно не только для души, но и для бизнеса.

У представителей Одного процента лучшие дома и есть доступ к лучшему образованию, лучшим врачам и возможность вести наилучший образ жизни, но есть одна вещь, которую нельзя купить ни за какие деньги: понимание того, что их жизнь тесным образом связана с тем, как живут остальные 99 процентов. В истории есть немало доказательств того, что в конечном счете Один процент приходит к этому пониманию. Но зачастую слишком поздно.

[47]

Начнем с того, что сформулируем основную предпосылку: неравенство в Америке усугубляется на протяжении не одного десятилетия. Мы все это прекрасно осознаем. Безусловно, среди сторонников правой идеологии есть и те, кто отказывается признавать этот факт, но серьезные аналитики политического толка уже принимают неравенство как само собой разумеющееся явление. Я не стану приводить здесь все доказательства, разве что отмечу, что разрыв между одним процентом и остальными 99 процентами огромен, если оценивать его в терминах ежегодного дохода, и еще более огромен, если оценивать его в категориях благосостояния, под которым, по сути, подразумевается накопленный капитал и другие активы. Возьмем в качестве примера семью Уолтон: шесть наследников империи Walmart владеют благосостоянием, общая сумма которого составляет около $90 миллиардов, что равнозначно совокупному благосостоянию нижних 30 процентов американского общества. (У многих представителей низов собственный капитал нулевой или отрицательный, что связано прежде всего с проблемами на рынке жилья.) Уоррен Баффет дал очень точное определение происходящему, когда сказал: «Последние двадцать лет велась межклассовая война, и, надо признать, мой класс в ней победил».

Сам факт усугубляющегося неравенства не вызывает многочисленных дискуссий. Обсуждается преимущественно его значение для общества. Со стороны правых можно услышать заверения, будто неравенство – не такой уж и отрицательный феномен, и если самые богатые получают выгоду, то ее же получают и все остальные. Это ошибочное утверждение. В то время как богатые еще больше богатеют, большинство американцев (причем не все из них относятся к нижней группе общества) не в состоянии поддерживать свой привычный уровень жизни, не говоря о том, чтобы его улучшить. Среднестатистический человек мужского пола, трудящийся на постоянной работе, сегодня имеет ровно такой же доход, что и примерно тридцать лет назад.

В то же время с позиции левых растущее неравенство наводит на рассуждения о банальной справедливости: с какой стати такое небольшое количество людей должно иметь так много, хотя огромное число людей имеют крайне мало? Нетрудно догадаться, что в эпоху, когда всем правит рынок и когда даже справедливость может быть предметом купли-продажи, подобный аргумент многими сразу же отвергается как неуместное проявление эмоций.

Однако эмоции в сторону. Есть серьезные причины для того, чтобы представители плутократии все-таки озаботились проблемой неравенства, даже если они думают исключительно о себе. Богатые существует не в безвоздушном пространстве. Для того чтобы поддерживать свое положение, им необходимо функционирующее общество. Общества с высоким уровнем неравенства функционируют неэффективно, и их экономика не отличается ни стабильностью, ни надежностью. Примеры из истории и современности позволяют сделать точные прогнозы: настанет момент, когда неравенство обернется экономической несостоятельностью всего общества, и если это действительно случится, даже богатым придется заплатить высокую цену.

Позвольте мне привести несколько аргументов в защиту моего утверждения.

Когда в руках одной заинтересованной в чем-либо группы людей сосредотачивается слишком высокая концентрация власти, она успешно продвигает ту политику, которая будет выгодна ей в краткосрочной перспективе, нежели обществу в долгосрочной. Именно это и происходит в Америке, когда речь заходит о налоговом законодательстве, политике в сфере регулирования и государственных инвестициях. Последствия такого однобокого увеличения в доходах и благосостоянии становятся видны, только когда дело доходит до расходов обычных домохозяйств, на которых держится экономика Америки. Поэтому не случайно в те периоды, когда у большей части американского общества выросли доходы (а это совпало с периодом сокращения неравенства, отчасти благодаря прогрессивному налогообложению), американская экономика развивалась гораздо быстрее. Также не случайно и то, что сегодняшней рецессии, как и Великой депрессии в свое время, предшествовало обострение проблемы неравенства. Когда слишком большое количество денег сосредотачивается в руках представителей верхушки, расходы средней американской семьи неминуемо сокращаются или сократятся в отсутствие какой-то искусственной поддержки. Перемещение денег снизу вверх, в пользу богатейших, сокращает совокупное потребление, поскольку люди с высоким уровнем дохода тратят меньшую долю своих доходов в сравнении с людьми с низким уровнем дохода.

На первый взгляд может показаться, что это сомнительное утверждение, ведь расходы состоятельных людей выглядят такими значительными. Достаточно просто открыть на последних страницах воскресный выпуск Wall Street Journal и посмотреть цветные фотографии домов, выставленных на продажу. Но если сделать подсчеты, все сразу встает на свои места. В качестве примера возьмем, например, Митта Ромни, чей доход за 2010 год составил $21,7 миллиона. Даже если он решит потакать своим желаниям гораздо больше, он все равно потратит за год лишь часть этой суммы на содержание себя, своей жены и нескольких домов. Но если взять ту же сумму и разделить ее среди пятисот человек, скажем, в виде годовой зарплаты каждого $43 400, окажется, что практически все эти деньги будут потрачены без остатка.

Взаимозависимость очевидна и нерушима: когда большая часть денег сосредотачивается наверху, совокупный спрос идет на спад. Если в ситуацию не вмешается какая-то внешняя сила, в экономике будет меньше предложения, а это означает, что безработица будет увеличиваться, что, в свою очередь, приведет к еще большему снижению спроса. В 1990-х годах такой внешней силой стал пузырь доткомов. В первом десятилетии XXI века это был пузырь на рынке недвижимости. Сегодня единственной поддержкой на фоне глубокой рецессии являются государственные расходы – собственно то, что представители верхов очень надеются ограничить.

Здесь мне придется прибегнуть к экономическому жаргону. Слово «рента» изначально применялось и продолжает применяться к прибыли, которую получает какое-то лицо за пользование неким участком земли. Это доход, который возникает благодаря самому факту обладания, а не потому, что кто-то что-то делает или что-то производит. Это понятие противоположно понятию заработной платы, которое означает компенсацию за труд, осуществляемый работником. Теперь термин «рента» распространяется и на прибыль монополий – т. е. доход, который возникает исключительно по причине обладания монопольной властью. С течением времени термин приобрел еще более широкий смысл и стал применяться к любым видам прибыли, возникающей в результате права обладания чем-либо. Так, например, если государство предоставляет компании эксклюзивное право на импорт определенного количества какого-то товара, например сахара, дополнительный доход компании будет называться квотной рентой. Приобретение прав на разработку рудника или бурение скважины также приносит правообладателю ренту. Это же касается и льготных условий налогообложения для компаний, представляющих особый интерес. В широком смысле рентоискательство характеризует все те многочисленные методы, с помощью которых политическая власть помогает богатым людям еще больше обогащаться за счет всех остальных: через передачу ресурсов и субсидии со стороны государства, через законы, которые делают рынок менее конкурентным, позволяют топ-менеджменту компании присваивать большую часть корпоративной выручки (хотя закон Додда – Франка немного улучшил ситуацию, предписав проводить рекомендательное голосование акционеров по вопросу выплаты вознаграждений как минимум раз в три года) и наживаться, разрушая при этом окружающую среду.

Масштабы рентоискательства в нашей экономике огромны, хоть они и не поддаются точной оценке. Лица и компании, которым удается преуспеть в погоне за рентой, получают щедрое вознаграждение. Финансовая индустрия, которая сегодня в основном занята спекуляциями на рынке вместо того, чтобы выступать в качестве инструмента, способствующего настоящей экономической производительности, является сектором, в котором погоня за рентой особенно популярна. Рентоискательство не ограничивается спекуляциями. Финансовый сектор извлекает ренту благодаря своему контролю над платежными операциями: чрезмерно высокая плата за обслуживание кредитных и дебетовых карт, а также менее известные сборы, которые взимаются с коммерсантов, что, в конечном счете, сказывается на цене, которую платят потребители.

Деньги, которые финансовые организации выкачивают из бедных американцев и американцев со средним уровнем дохода посредством практики хищнического кредитования, также можно смело расценивать как разновидность ренты. В последние годы на долю финансового сектора приходится 40 процентов всех доходов корпораций. Это не означает, что его социальный вклад хоть как-то увеличился. Кризис показал, что финансовый сектор может обрушить экономику страны. В экономике, подобной нашей, где рентоискательноство является обычным делом, взаимосвязь между индивидуальным доходом и пользой обществу сильно страдает.

В самом примитивном виде рента представляет собой лишь способ перераспределения благ от одной части общества к тем, кто имеет возможность эту ренту извлекать. Погоня за рентой является одной из важных причин неравенства, процветающего в нашей экономике, поскольку именно из-за нее деньги перенаправляют от нижней части общества к верхней.

Рентоискательство влияет на экономику и в более широком смысле: при самом благоприятном раскладе это игра с нулевым результатом. В результате рентоискательства не происходит никакого роста. Все усилия направлены лишь на то, чтобы урвать кусок пирога покрупнее, нежели на то, чтобы увеличить размер самого пирога. Но что еще хуже, в погоне за рентой происходит нерациональное распределение ресурсов, от чего экономика только ослабевает. Это пример центростремительной силы: награда в погоне за рентой становится такой огромной, что требует все больше и больше энергии, которая добывается за счет всех остальных. Рентоискательство особенно распространено в странах, богатых природными ресурсами. Значительно легче разбогатеть в таких местах, просто получив доступ к ресурсам на выгодных для себя условиях, чем производить продукты и услуги, которые приносят пользу людям и повышают эффективность. Именно по этой причине такие экономики пришли к плачевным последствиям, несмотря на кажущееся процветание. Очень легко ухмыльнуться и заявить: «Ну мы же не Нигерия и не Конго». Однако наша динамика в области рентоискательства ничем не отличается.

Люди не бездушные механизмы. Для того чтобы упорно трудиться, им нужна мотивация. Если они вдруг почувствуют, что с ними обращаются нечестно, замотивировать их будет довольно сложно. Это один из основных принципов современной экономики труда, сформулированный в виде так называемой теории эффективной заработной платы, которая утверждает, что то, как организация относится к своим сотрудникам, включая размер их зарплат, сказывается на производительности. Эту теорию выработал еще век назад великий экономист Альфред Маршалл, который заметил, что «высокооплачиваемый труд обычно оказывается высокопроизводительным и, следовательно, недорогим». На самом деле неверно относиться к этому утверждению как к теории. Оно было сделано на основе многочисленных экономических экспериментов.

Несмотря на то что люди всегда будут спорить на тему точного смысла понятия «несправедливость», в сегодняшней Америке есть совершенно четкое ощущение того, что неравенство в распределении доходов и благосостояния в целом именно несправедливо. К благосостоянию тех, кто действительно изменил наше общество, например изобретателей компьютера и первопроходцев в области биотехнологий, нет совершенно никаких претензий. Но в большинстве своем эти люди и не находятся на вершине экономической пирамиды. Возмущение вызывают другие, те, кто преуспел в погоне за рентой в какой-либо из ее разновидностей. И именно это кажется большинству американцев несправедливым.

Народ сильно удивился, когда брокерская компания MF Global, возглавляемая Джоном Корзайном, в прошлом году объявила себя банкротом, оставив после своей деятельности, которую вполне можно признать преступной, тысячи жертв. Но, памятуя об истории Уолл-стрит последних лет, я уверен, что люди не сильно удивились, когда стало известно, что некоторые руководители MF Global все равно получат свои бонусы. Когда управляющие компаниями утверждают, что необходимо урезать зарплаты или провести ряд увольнений с целью сохранения конкурентоспособности компании и, соответственно, увеличения размера своих вознаграждений, сотрудники совершенно резонно считают, что происходящее является проявлением несправедливости. Это, в свою очередь, сказывается на их рвении в работе, лояльности к фирме и желании инвестировать в ее будущее. Стойкое ощущение, сложившееся у работников в Советском Союзе, что руководители их используют, эксплуатируют и на них наживаются, сыграло ключевую роль в развале советской экономики и ее последовавшему краху. Как гласит старая советская шутка: «Они делали вид, что платят нам, мы делали вид, что работаем».

В обществе, в котором увеличивается неравенство, когда речь идет о справедливости, имеются в виду не только зарплаты, доходы или благосостояние. Здесь вопрос ставится более широко. Есть ли для меня какой-то смысл в том, чтобы двигаться в одном направлении с обществом? Распространятся ли и на меня блага, приобретенные в результате коллективных усилий? Если ответом служит отчетливое «нет», будьте готовы к снижению мотивации, которое отразится на экономике и всех аспектах гражданской жизни.

С точки зрения американцев, ключевым проявлением справедливости является равенство возможностей: у каждого должны быть одинаковые шансы на реализацию американской мечты. Истории Горацио Элджера продолжают оставаться мифическим идеалом, а статистика рисует совершенно иную картину. Шансы на то, чтобы подняться из низов или даже откуда-то из середины на самый верх, в Америке ниже, чем в большинстве стран Европы или любой другой развитой индустриальной стране. Представители верхушки могут быть совершенно спокойны, зная, что вероятность нисходящей мобильности в Америке значительно ниже, чем где бы то ни было.

Издержки недостатка возможностей высоки и многочисленны. Многие американцы не могут реализовать свой потенциал. Мы бездарно теряем наш главный актив – наши таланты. Когда однажды мы осознаем произошедшее, произойдет размывание чувства идентичности, для которого важно видеть в Америке справедливое государство. А это будет иметь как самые прямые экономические последствия, так и косвенные – в виде разрыва связей, которые удерживают нас вместе как одну нацию.

Одна из загадок современной политической экономии в том, почему люди вообще участвуют в голосованиях. Голос одного человека практически никогда не играет особой роли. Участие в голосовании всегда предполагает какие-то издержки (хоть ни в одной стране не предусмотрено официального наказания за отказ от участия в выборах, однако для того, чтобы добраться до избирательного участка, нужно потратить личное время и приложить определенные усилия) и почти никогда – выгоды. Современная политическая и экономическая теория предполагает, что человек всегда движим рациональными факторами и личными интересами. С этой точки зрения тем более непонятно, почему люди продолжают голосовать.

Все дело в том, что нам внедрили в сознание понятие гражданской добродетели. Голосовать – это наш долг. Но гражданская добродетель очень хрупка. Как только среди людей укоренится убеждение в том, что политическая и экономическая системы действуют против них, они почувствуют полное моральное право забыть о своих гражданских обязательствах. Когда этот общественный договор будет аннулирован по причине утраты доверия граждан к своему государству, неминуемо последует разочарование, разъединение, а возможно, и что-то хуже. Недоверие в Америке и многих других странах сегодня только растет.

Это воспринимается как данность. Глава инвестиционного банка Goldman Sachs Ллойд Бланкфейн дал ясно понять: самые изощренные инвесторы не полагаются или как минимум не должны полагаться на доверие. Те, кто покупал финансовые продукты его банка, – взрослые люди, которых никто к этому не принуждал, поэтому они сами виноваты. Они должны были понимать, что Goldman Sachs имел все возможности и мотивы выпускать продукты, изначально обреченные на провал, создавать асимметрию информации, при которой сам банк знал о своих продуктах больше, чем покупатели, и пользоваться этой асимметрией в своих интересах. Люди, которые стали жертвами инвестиционных банков, преимущественно являлись состоятельными инвесторами. Мошеннические условия по кредитным картам и кабальное кредитование вскоре заставили и остальных американцев утратить доверие к банкам.

Экономисты часто недооценивают важность доверия для функционирования экономической системы. Если бы каждый контракт заканчивался встречей сторон в суде, наша экономика давно зашла бы в тупик. На протяжении истории самыми процветающими были те экономики, в которых рукопожатие имело силу. В отсутствие взаимного доверия любые деловые договоренности, заключенные в расчете на то, что сложные моменты можно будет уладить позже, были бы невыполнимы. В отсутствие доверия каждый участник сделки был бы вынужден настороженно озираться по сторонам в ожидании предательства со стороны партнера.

Увеличивающееся неравенство разъедает доверие. В своем влиянии на экономику неравенство – настоящий универсальный растворитель. Оно порождает экономический мир, где даже победители должны быть настороже. Что уж говорить о проигравших! В каждой сделке, в каждой встрече с начальником, организацией или чиновником над ними нависает чья-то рука, которая так и хочет воспользоваться ими.

Доверие нигде не важно настолько, как в политической и общественной сфере. Здесь мы должны действовать сообща. Это гораздо проще сделать, когда все находятся примерно в равном положении, когда большинство из нас находится если и не в одной лодке, то, по крайней мере, в лодках одинаковой величины. Но усугубляющееся неравенство показывает, что наш флот выглядит совершенно иначе: несколько огромных яхт в окружении огромного числа людей в самодельных каноэ или вовсе хватающихся за обломки. Это объясняет разнообразие мнений по поводу того, какие меры правительство должно предпринять.

Сегодняшнее усугубляющееся неравенство распространяется практически на все: защиту со стороны полиции, состояние местных дорог и коммунальных услуг, доступность качественного медицинского обслуживания и хороших государственных школ. По мере того как высшее образование становится все более важным – причем не только для отдельных людей, но и для будущего страны, – представители верхов продвигают программы сокращения бюджетных средств для университетов и повышения платы за обучение, попутно добиваясь сокращения программы государственного страхования студенческих займов. При этом они усиленно продвигают сами студенческие займы, поскольку это еще один беспроигрышный способ извлечения ренты. Кредиты на обучение в коммерческих учреждениях, не имеющих лицензий, кредиты, которые невозможно аннулировать даже в случае признания себя банкротом, – все это создано для того, чтобы эксплуатировать тех, кто стремится вырваться со дна пирамиды.

Большинство (если не все) американцы слабо понимают природу неравенства в нашем обществе. Они понимают, что что-то произошло, но недооценивают масштабы ущерба, который нанесло неравенство, и переоценивают цену попыток предпринять какие-то действия. Эти ошибочные представления, усиленные качественной идеологической риторикой, катастрофическим образом сказываются на политике и экономике.

Нет ни одного разумного объяснения тому, что Один процент, со всем своим первоклассным образованием, армией советников и хваленой прозорливостью, может быть настолько не информирован. Предыдущие поколения Одного процента, кажется, лучше понимали ситуацию. Они знали, что без прочного основания невозможна и вершина пирамиды, и что их собственное положение нестабильно до тех пор, пока нестабильно общество в целом.

Генри Форд, которой явно не был дураком, быстро понял, что лучшее, что он может сделать для себя самого и своей компании, – это платить своим работникам достойную зарплату; ведь он хотел, чтобы они хорошо работали и имели возможность покупать его автомобили. Чистокровный аристократ Франклин Рузвельт понимал, что единственный способ сохранить капиталистическую Америку заключается не только в равномерном распределении благосостояния посредством налогообложения и социальных программ, но и путем ограничения самого капитализма через практики регулирования. Рузвельт и экономист Джон Мейнард Кейнс, вопреки порицанию со стороны капиталистов, смогли спасти от них капитализм. Ричард Никсон и сейчас известный, прежде всего, как циник и мастер манипулирования, пришел к заключению, что социальное спокойствие и экономическая стабильность возникают в результате грамотных инвестиций. И он действительно активно инвестировал: в программу «Медикейд», проект начального образования Head Start, в социальную безопасность, предпринимал попытки очищать окружающую среду. Никсон даже выдвинул идею гарантированного уровня годового дохода.

Совет, который я бы дал сегодняшнему Одному проценту, звучит так: «Ожесточите сердца свои». И когда вам предложат рассмотреть предложения по борьбе с неравенством – увеличение налогового бремени, инвестиции в систему образования, общественную работу, здравоохранение, науку – отбросьте в сторону всякий альтруизм и сведите задачу исключительно к своему интересу. Не ввязывайтесь в борьбу с неравенством потому, что это помогает другим. Делайте это в первую очередь для себя.

[48]

Богатая страна с миллионами бедных людей. Государство, которое считает себя страной возможностей, где перспективы ребенка зависят от уровня доходов и образования родителей больше, чем в любой другой развитой стране. Страна, в которой будто бы правят принципы честной игры, но на деле самые состоятельные граждане отчисляют в казну меньший процент от своих доходов, чем гораздо менее преуспевающие люди. Страна, в который школьники каждый день произносят клятву верности флагу, провозглашающую справедливость для всех, однако справедливость распространяется только на тех, кто может себе ее позволить. Америка постепенно и мучительно пытается примирить эти противоречия по мере того, как приходит к осознанию вопиющих масштабов неравенства, характеризующего ее общество; неравенства, уровень которого выше, чем в любой другой развитой стране.

Те люди, которые предпочитают игнорировать проблему, упирают на то, что она всего лишь связана с «политикой зависти». Те же, кто выносит проблему на обсуждение, обвиняются в разжигании классовой войны. Постепенно приходя к пониманию причин и последствий неравенства, мы также начинаем понимать, что зависть тут ни при чем. Масштабы, до которых разрослось неравенство в нашей стране, и то, как оно проявляется, подрывают нашу экономику. Слишком большая доля благосостояния людей, стоящих на вершине социальной лестницы, возникает благодаря разнообразным формам эксплуатации, будь то обладание монопольной властью, использование несовершенств системы корпоративного управления для выплаты из прибыли компании огромных бонусов, которые не имеют никакого отношения к реальным заслугам, или увлеченность финансового сектора махинациями на рынке посредством хищнического и дискриминационного кредитования и негуманных условий по кредитным картам. Слишком большой процент бедности среди тех, кто находится в основании социальной пирамиды, обусловлен экономической дискриминацией и неспособностью государства обеспечить доступ к приличному образованию и медицинскому обслуживанию почти каждому пятому ребенку, родившемуся в бедной семье.

Участившиеся дискуссии о сегодняшнем неравенстве в Америке затрагивают и более общие вопросы, касающиеся природы нашего общества, нашего видения себя и того, кто мы есть. Мы привыкли думать, что наше общество преимущественно состоит из людей среднего класса, что каждое следующее поколение живет хотя бы чуть лучше, чем предыдущее. В основе нашей демократии изначально находился средний класс, в современной версии это был американский фермер, имеющий пусть небольшую, но собственность, тот, которого Томас Джефферсон называл опорой нации. Все прекрасно понимали, что подняться проще всего, стартуя откуда-то из середины, нежели ждать, пока благосостояние просочится сверху вниз. Этот рациональный взгляд был подтвержден в процессе исследований, проведенных Международным валютным фондом, который заключил, что страны с большим равенством демонстрируют и лучшие экономические результаты – более высокие темпы роста, большую стабильность. Эта идея лежит в основе моей книги «Цена неравенства». Из-за нашей терпимости к неравенству даже исконно американская мечта теперь кажется мифом: Америка в гораздо меньшей степени является страной возможностей, чем большинство стран старой Европы.

Статьи в специальном выпуске издания Washington Monthly описывают роль, которую играет неравенство на каждом этапе жизни американского гражданина, а несколько статей посвящены исключительно образованию. Теперь мы знаем, что неравенство проявляется уже на этапе определения ребенка в детский сад. Затем оно усугубляется, когда дети богатых родителей из престижных районов получают возможность учиться в лучших школах, чем дети из бедных семей, у которых такой возможности нет. Экономическая сегрегация стала настолько очевидной, что даже самым достойным и благонамеренным колледжам, учредившим программы позитивной дискриминации, в рамках которых планировалось увеличение количества студентов из менее состоятельных социоэкономических групп, пришлось приложить для этого серьезные усилия. Дети из бедных семей не могут позволить себе получить высшее образование, так необходимое для устройства на работу, или проходить неоплачиваемую стажировку, которая открывает альтернативный путь на работу мечты.

Подобные истории можно рассказать о каждом аспекте непомерного неравенства в Америке. Рассмотрим здравоохранение. Среди всех развитых стран Америка невыгодно отличается тем, что, кажется, вовсе не рассматривает доступ к медицинскому обслуживанию как одно из базовых прав человека. Это означает, что если вы бедный американец, ваши шансы получить адекватное – не говоря уже о хорошем – медицинское обслуживание ниже, чем у гражданина любой другой развитой страны. Даже после проведения реформы здравоохранения (Affordable Care Act), более двадцати штатов отказались расширить жизненно важную программу медицинского страхования малоимущих «Медикейд», и более сорока миллионов американцев по-прежнему не имели приличного медицинского страхования на момент начала 2014 года. Плачевная статистика, касающаяся системы здравоохранения в Америке, хорошо известна: несмотря на то что наши расходы на медицинское обслуживание значительно выше, чем в других странах (и в показателях на душу населения, и как процент от ВВП), состояние здоровья американских людей хуже. В Австралии, например, расходы на здравоохранение составляют примерно две трети от этого же показателя в Америке, однако состояние здоровья нации лучше, как и продолжительность жизни, которая в среднем на три года больше, чем у жителей США.

По крайней мере, две причины такого удручающего положения связаны напрямую с неравенством. С одной стороны, цены, а вместе с ними и неравенство, растут из-за монопольного статуса и, соответственно, ренты в фармацевтической индустрии, среди производителей медицинского оборудования, страховых организациях и поставщиков медицинских услуг. С другой стороны, невозможность малоимущих слоев населения получить доступ к своевременной медицинской помощи, в том числе и к профилактической медицине, способствует распространению болезней среди населения и более дорогому лечению в дальнейшем. Реформа здравоохранения решает обе проблемы. Биржа медицинского страхования призвана создавать конкуренцию на рынке между поставщиками услуг. Да и в целом этот закон разработан для того, чтобы обеспечить доступ к медицинскому обслуживанию максимальному количеству людей. Как показывают цифры, этот план работает. Что касается его издержек, то, как показало время, прогнозы о том, что в результате «Обамакера» (как в народе прозвали эту реформу) взлетят цены на медицинское обслуживание, не оправдались, так как последние несколько лет темп роста цен в этой сфере был вполне умеренный, и это лишний раз доказывает, что справедливость и эффективность не противоречат друг другу. В первый же год претворения реформы в жизнь существенно увеличился охват населения медицинским страхованием, причем особенно существенно – в тех штатах Америки, которые пошли на расширение программы «Медикейд». Тем не менее реформа Affordable Care Act стала компромиссным решением, она не включала в себя стоматологические услуги и долговременный уход за больным.

Таким образом, неравенство в системе здравоохранения по-прежнему существует, и начинается оно еще даже задолго до нашего рождения. Бедные люди в большей степени подвержены рискам, связанным с плохой экологией, а малообеспеченные будущие матери имеют меньше шансов на получение качественного медицинского обслуживания в дородовой период. В результате уровень младенческой смертности в Америке сопоставим с тем же показателем в некоторых развивающихся странах, а количество случаев рождения детей с низким весом (показатель, который коррелирует с прогнозами на продолжительность жизни) выше, чем в большинстве развитых стран. Недоступность всеобъемлющего медицинского обслуживания для 20 процентов американских детей, растущих в нищете, вместе с невозможностью полноценно питаться снижают шансы на хорошую успеваемость в школе. Вынужденная необходимость питаться самыми дешевыми и практически всегда вредными продуктами с высоким содержанием углеводов подвергает детей из малоимущих семей рискам раннего диабета и ожирения. Неравенство простирается и на дальнейшую жизнь, распространяясь, помимо всего прочего, и на ее продолжительность.

Возможно, вы решите, что все нормально, не происходит ничего из ряда вон выходящего. Конечно, было бы здорово, если бы бесплатная медицина и высшее образование были доступны каждому, но это лишь мечты, а есть суровая реальность, с которой нужно свыкнуться. В стране и так огромный дефицит бюджета. И любые меры, направленные на достижение большего равенства в обществе, увеличат этот дефицит еще больше – таков популярный аргумент. Америка особенно стеснена в средствах, потому что взвалила на себя дорогостоящую миссию обеспечения мира и безопасности во всем мире.

Этот аргумент несостоятелен сразу по нескольким причинам.

Истинная сила Америки связана не с военной мощью, а с «мягкой силой». Неравенство же изнутри подрывает наше положение на международной арене. Может ли экономическая система, которая дает так мало возможностей своим собственным гражданам, в которой реальный доход среднестатистической семьи сегодня ниже (доход, скорректированный с учетом инфляции, снизился у кого-то в большей, у кого-то в меньшей степени), чем четверть века назад, быть примером для подражания остальным странам, несмотря на благополучие небольшой группы людей, находящихся на верху пирамиды?

Более того, вопрос о том, что мы можем себе позволить, а чего нет, относится к области расстановки приоритетов. Другим странам, например Скандинавии, удалось добиться качественного медицинского обслуживания для всех граждан, практически бесплатного высшего образования для всех, отличной системы общественного транспорта, при этом без ущерба экономической эффективности: доходы на душу населения и темпы экономического роста, по крайней мере, могут конкурировать с теми же показателями в других странах. Даже некоторые страны, которые значительно беднее Америки (например, республика Маврикий, островное государство в Индийском океане в Восточной Африке), смогли обеспечить бесплатное высшее образование и практически всеобщее медицинское страхование своих граждан. Нация всегда стоит перед каким-либо выбором, и эти государства пошли по отличному от Америки пути: они выбирают тратить меньше на вооруженные силы, на тюрьмы и увеличивать налоги.

К тому же многие проблемы перераспределения доходов в обществе связаны не с тем, как много государственных денег мы тратим, а с тем, на кого мы их тратим. Если мы включим в статью государственных расходов пункт «налоговые расходы», мы обнаружим, что теряем огромные суммы в виде налоговых льгот для состоятельных владельцев дорогого жилья. Так, например, сумма налогового вычета для хозяина огромного особняка может вполне составлять $25 000. Среди всех развитых экономик Америка единственная, где больше инвестиций направляется на развитие школ, обучающих детей из состоятельных семей, нежели тех, где учатся преимущественно дети из бедных семей – таков результат финансовой зависимости школьных округов в Америке от местной налоговой базы. Вызывает любопытство тот факт, что, по некоторым оценкам, дефицит нашего бюджета целиком вызван неэффективностью и несправедливостью нашей системы здравоохранения. Если бы наша система здравоохранения функционировала более эффективно и обеспечивала бы большее равенство ценой меньших издержек, как происходит в большинстве стран Европы, вполне возможно, что сегодня у нас не было бы дефицита федерального бюджета.

Или рассмотрим другую гипотезу: если бы мы предоставляли больше возможностей бедным, в том числе и через доступ к хорошему образованию и работе с достойным уровнем заработной платы, возможно, нам и не пришлось бы тратить столько бюджетных средств на тюрьмы (в некоторых штатах расходы на их содержание иногда превышают расходы на содержание университетов). Тогда бедные имели бы больше шансов устроиться на работу, в свою очередь, делая вклад в развитие нашей экономики. И если бы у нас была налаженная система общественного транспорта, рабочим людям было бы проще и дешевле добираться в те места, где есть работа; тогда увеличился бы процент работающего населения и вместе с тем поступлений в казну в виде налогов. Если бы мы, по примеру Скандинавских стран, развивали инфраструктуру по уходу за детьми и проводили бы активную политику на рынке труда, это помогло бы рабочим скорее находить новую работу, а стране – получить более высокий коэффициент занятости населения, результатом которого опять же стало бы увеличение налоговых поступлений. Инвестиции в людей всегда окупаются.

Все вышесказанное подводит к главному моему тезису: мы могли бы внедрить более справедливую систему налогообложения, которая привела бы к увеличению поступлений в казну, поспособствовала большему равенству и экономическому росту, при этом сократив масштабы перекосов в экономике и обществе (этот пункт был центральным выводом моего исследования на тему «Реформирование системы налогообложения с целью обеспечения экономического роста и равенства», проведенного для Института Рузвельта в 2014 году). Например, если бы мы просто внедрили такие же налоги на прибыль от капитала, какими мы облагаем честных тружеников, за десять лет мы могли бы собрать дополнительных $2 триллиона в бюджет. Слово «лазейки» в отношении недочетов нашего налогового законодательства не вполне точно характеризует проблему, гораздо лучше в данном контексте подошло бы слово «пробелы». Если мы заполним их, это позволит положить конец беззастенчивым и почти самодовольным заявлениям со стороны самых богатых о том, что задекларированный ими доход облагается вдвое меньшей ставкой налога, чем доходы куда менее состоятельных людей, и что они предпочитают хранить свои деньги в офшорной зоне Каймановых островов. Едва ли аборигены этих маленьких островов умеют обращаться с деньгами лучше, чем профессионалы Уолл-стрит, но складывается такое впечатление, будто бы деньги быстрее множатся в лучах солнца этих курортов!

Одно из немногочисленных преимуществ сосредоточения такого невероятного количества денег – примерно четверти от совокупного дохода в стране – в руках представителей Одного процента заключается в том, что даже небольшое увеличение налогов для богатых способно принести в бюджет огромные суммы денег. И поскольку основная часть доходов представителей верхушки является результатом эксплуатации рынка (или, как предпочитают именовать этот феномен экономисты, рентоискательства, которое предполагает стремление урвать кусок пирога побольше, а не увеличить размер самого пирога), увеличение налогового бремени для богатых не должно возыметь никаких негативных последствий для экономической эффективности.

Помимо всего прочего есть еще и налог на доходы корпораций. Если мы действительно обяжем их платить налоги, которые они и так должны платить, но уклоняются от этого с помощью разнообразных лазеек, бюджет пополнится сотнями миллиардов долларов. Если мы грамотно подойдем к вопросу пересмотра налоговой политики, мы сможем добиться роста занятости и инвестиций. Официально в США налог на доходы корпораций выше, чем в любой другой развитой стране. Но реальность такова, что корпорации фактически отчисляют в виде налогов лишь 13 процентов от своего задекларированного общемирового дохода. По большинству оценок, размер налогов, который выплачивают корпорации (выраженный в виде процента от прибыли компании), не превышает средние показатели в других развитых странах. Apple, Google и General Electric зарекомендовали себя компаниями, воплотившими идею американской изобретательности, сумев создать продукты, которым завидует весь мир. Но они применяют свою изобретательность в том числе и для того, чтобы изыскивать для себя способы сокращения налоговых выплат государству. При этом они с чистой совестью пользуются идеями и инновациями, возникновение которых стало возможным благодаря поддержке правительства США – например, тем же Интернетом. И в то же самое время они рассчитывают заполучить лучшие умы, взращенные в стенах первоклассных университетов, каждый из которых получает финансовую поддержку со стороны государства. Более того, они даже обращались к правительству с целью получения более благоприятных для себя условий в структуре торговли.

Крупные компании уверяют, что им бы не пришлось участвовать в постыдном уклонении от уплаты налогов, если бы процентные ставки были ниже. Но есть гораздо более удачное решение, к которому пришли некоторые штаты Америки: облагать компании налогом, размер которого будет определяться результатами экономической деятельности, осуществляемой компаниями, которую можно оценить с помощью элементарных формул, отражающих объем продаж, производства и исследовательской деятельности, а также снижать процентную ставку по налогам для тех компаний, которые инвестируют в развитие страны. Таким образом, мы могли бы увеличить объем инвестиций и занятость внутри страны, что особенно важно с учетом того, что существующая система вынуждает американские компании запускать производство в других странах. (Несмотря на то что налоги в Америке не превышают средние показатели по миру, на карте есть налоговые убежища, например Ирландия, которые охотно участвуют в гонке ко дну и заинтересованы в том, чтобы предоставлять налоговое резидентство крупным зарубежным корпорациям.) Подобная реформа положила бы конец попыткам корпораций уклониться от уплаты большей части налогов через смену налогового резидентства. То, где у компании находится штаб-квартира, перестанет иметь всякое значение. Важным будет только то, где она на самом деле ведет свои дела.

Альтернативные источники поступлений в казну благотворно скажутся на нашей экономике и обществе. Два основных принципа налогообложения гласят, что гораздо эффективней облагать налогом, во-первых, негативные явления, нежели позитивные, и, во-вторых, факторы, которые на языке экономистов предполагают неэластичное предложение, т. е. объемы их производства и продажи не изменятся после налогообложения. Так, если бы мы облагали налогом загрязнение окружающей среды во всех его формах, в том числе и в виде выбросов углерода, мы бы ежегодно собирали миллиарды долларов и в качестве бонуса получили бы более чистую окружающую среду. Подобным образом тщательно разработанная налоговая политика в финансовом секторе позволила бы не только собрать существенное количество денег, но и лишить банки мотивации перекладывать издержки на других, как, по сути, и происходило, когда они загрязнили глобальную экономику токсичными кредитами.

Программа спасения банков от банкротства стоимостью $700 миллиардов меркнет на фоне их вопиющей безответственности, которая обернулась для нашей экономики и общества триллионными потерями в ВВП и миллионами американцев, оставшихся без своих домов и работы. Тем не менее лишь немногие в финансовом мире понесут ответственность за содеянное.

Если бы мы потребовали от банков выплаты хотя бы части тех издержек, которые они переложили на других, у нас сейчас были бы ресурсы, для того чтобы ликвидировать ущерб, нанесенный схемами хищнического и дискриминационного кредитования, в результате которого деньги бедных граждан и граждан со средним уровнем дохода перетекли в карман представителей верхушки. Посредством введения хотя бы каких-нибудь налогов на спекулятивную деятельность Уолл-стрит, например, налога на валютные операции, мы могли бы получить столь необходимые нам деньги, сократить число спекуляций на рынке и, соответственно, повысить экономическую стабильность и поспособствовать более эффективному использованию наших дефицитных ресурсов, включая и самый ценный из них – талантливых молодых американцев.

Подобным образом, облагая налогом доходы от владения землей и прибыль от добычи нефти и минералов, а также принуждая тех, кто пользуется ресурсами, которые фактически принадлежат обществу в целом, платить полную цену за эти ресурсы, мы сможем направить вырученные средства на развитие системы образования, технологий, инфраструктуры, при этом не потеряв ни землю, ни нефть, ни полезные ископаемые (ведь даже если обложить большим налогом эти ресурсы, они не устроят забастовку и не уедут из страны). В результате долгосрочные инвестиции в экономику США в будущем принесут дивиденды в виде лучшей экономической производительности и уверенного экономического роста, и если мы будем разумно распоряжаться деньгами, у нас есть шанс прийти к всеобщему процветанию. Вопрос не в том, можем ли мы себе позволить предпринимать больше действий для борьбы с неравенством, а в том, можем ли мы себе позволить их не предпринимать. Сейчас речь не идет о том, чтобы полностью устранить неравенство. Задача, которая стоит перед нами в настоящий момент, заключается в том, чтобы обуздать и привести его к адекватным размерам и вернуть людям американскую мечту.

[49]

Ежегодный Всемирный экономический форум в Давосе утратил часть своей докризисной щегольской атмосферы. В конце концов, тогда, до того, как грянул кризис 2008 года, лидеры финансовой индустрии еще могли триумфально провозглашать преимущества глобализации, технического прогресса и финансовой либерализации, которые в совокупности должны были дать старт новой эре неудержимого экономического роста. У каждого будет шанс получить свою выгоду, если только он «сделает все правильно».

Те времена прошли. Но Давос по-прежнему остается отличным местом для того, чтобы получить представление о тенденциях в мире.

Излишне говорить о том, что страны с развивающимися и отсталыми рынками больше не оглядываются на страны с развитой экономикой, как это было раньше. Но в комментарии, высказанном одним из управляющих горнодобывающей компании, улавливался дух назревающих перемен. В ответ на эмоциональные причитания одного из застройщиков о том, что несправедливые условия по торговым соглашениям и несоблюдения обещаний о помощи лишили развитые страны морального авторитета, он резко возразил: «У Запада его никогда и не было». Колониализм, рабство, раздел Африки на несколько маленьких стран и продолжительная история эксплуатации ресурсов могут быть делом далекого прошлого для зачинщиков этих деяний, но не для тех, кто и сейчас страдает от их последствий.

Проблема экономического неравенства вызывала особое беспокойство приглашенных на встречу в Давосе лидеров. Всего за год произошла разительная перемена отношения к этому вопросу: теперь никто и не упоминает экономику «просачивания», и лишь немногие готовы утверждать, что размеры социального вклада и личной выгоды находятся в согласии.

Пока осознание того факта, что Америка не является страной возможностей, как она на протяжении долгого времени утверждала, приводит в замешательство остальных так же, как и самих американцев, неравенство возможностей в глобальном масштабе еще больше. Невозможно говорить о равенстве возможностей в мире, где среднестатистический житель Африки получает несколько сотен долларов для инвестиций в свой человеческий капитал, а в этот же момент дети богатых американцев получают в качестве подарка от родителей и общества очередные полмиллиона долларов.

Кульминацией встречи стала речь главы Международного валютного фонда Кристин Лагард, которая подчеркнула серьезные перемены, произошедшие в отношении ее организации к некоторым вопросам, по крайней мере, на уровне топ-менеджмента: глубокая обеспокоенность правами женщин, возобновленное повышенное внимание к проблеме неравенства и нестабильности и признание того факта, что заключение коллективных договоров и установление минимального уровня заработной платы могут сыграть серьезную роль в борьбе с неравенством. Только бы программа действий МВФ в Греции и других нуждающихся в помощи странах учитывала все эти идеи!

Агентство Associated Press выступило с очень отрезвляющим заявлением на тему технологического прогресса и безработицы: могут ли страны (особенно это касается стран с развитой экономикой) создать новые, хорошие рабочие места, учитывая то, что современные технологии вытесняют рабочих и заменяют их роботами почти во всех рутинных видах деятельности?

В действительности частный сектор Европы и Америки уже с начала нашего века не в состоянии создать достаточное количество достойных рабочих мест. Даже в Китае и других странах с развивающимся промышленным сектором улучшения в производительности благодаря автоматизации многих процессов, которая лишает живых людей рабочих мест, приводят к увеличению объемов производства. Больше остальных страдает молодежь, чьи жизненные перспективы находятся под большим сомнением из-за продолжительных периодов безработицы, с которой она столкнулась сегодня.

Однако большинство участников встречи в Давосе решили пока не забивать себе голову этими проблемами, а вместо этого радовались тому, что евро смог выстоять. Форум проходил в атмосфере самонадеянного оптимизма. «Заявление Драги», согласно которому европейский Центральный банк с его глубокими карманами мог и был готов сделать все необходимое для того, чтобы спасти евро и кризисные страны, похоже, возымело эффект, по крайней мере, на какое-то время. Временное спокойствие стало некоторым подспорьем для тех, кто настаивал на том, что в первую очередь необходимо восстановить доверие. Расчет был на то, что с помощью этих обещаний Драги можно как раз-таки восстановить доверие и не потратить на это ни копейки, так как они едва ли будут когда-то претворены в жизнь.

Критики неустанно повторяли, что фундаментальные противоречия по-прежнему не устранены, и если евро выстоит в долгосрочной перспективе, потребуется создать финансовый и банковский союз, для которого необходимо более тесное политическое объединение, что не устраивает большинство европейцев. Что действительно бросалось в глаза на протяжении дискуссий в рамках форума, так это отсутствие солидарности по какому-либо вопросу. Одно очень высокопоставленное должностное лицо одной северной европейской страны даже не отложил вилку в сторону, когда за обедом сосед по столику серьезно заметил, что многие испанцы вынуждены копаться в мусорных баках в поисках еды. Продолжая поглощать свой стейк, он ответил, что надо было раньше проводить реформы.

Прогнозы МВФ относительно экономического роста, прозвучавшие в процессе встречи в Давосе, подчеркнули серьезность раскола, происходящего в мире: ожидается, что в этом году уровень ВВП в развитых странах вырастет на 1,4 процента, в то время как развивающиеся страны продолжат демонстрировать уверенный рост в 5,5 процента ежегодно.

Пространно рассуждая на тему экономического роста и сокращения уровня безработицы, западные лидеры так и не озвучили ни одной конкретной программы действий для достижения этих целей. Европа, придерживаясь своего мнения о необходимости аскетизма в расходах, демонстрировала удовлетворенность собственными успехами на этом поприще и заявляла о своих планах идти избранным курсом, который, собственно, и загнал всю Европу в рецессию, а Англию и вовсе в рецессию с тройным дном.

Пожалуй, наибольший оптимизм исходил со стороны представителей формирующихся рынков: пока в связи с глобализацией и растущей взаимозависимостью экономик увеличивались риски того, что порочная экономическая политика США и стран Европы подкосит экономики развивающихся стран, формирующиеся рынки демонстрируют лучшую устойчивость и иммунитет против негативных последствий глобализации и способны сохранять экономический рост.

В свете того, что Америка была политически парализована лихорадочными действиями республиканцев, а Европа продолжала упрямо держаться за плохо продуманный проект единого европейского пространства, центральным объектом сетований в Давосе стало отсутствие глобального лидерства. За последние двадцать пять лет мы застали мир, где сначала правили две сверхдержавы, потом одна и в результате пришли к многополярному миру без лидера. Мы можем говорить о Большой семерке/восьмерке/двадцатке, но гораздо уместней здесь название «Большой ноль». И нам предстоит научиться жить и процветать в этом новом мире.

[50]

Широко известно, что уровень неравенства в распределении доходов и благосостояния в богатых странах, особенно в Америке, серьезно вырос за последние десятилетия и, что еще трагичней, лишь усугубился после Великой рецессии. А что происходит в других странах? Сокращается ли разрыв между ними по мере того, как набирающие силу экономические державы, такие как, например, Китай и Индия, вырвали сотни миллионов людей из нищеты? Увеличилось ли или уменьшилось неравенство в бедных странах и странах со средним доходом? Движемся ли мы по направлению к более справедливому миру или наоборот?

Это сложные вопросы, и новое исследование экономиста Всемирного банка Бранко Милановича и его коллег предлагает некоторые ответы на эти вопросы.

Начавшаяся в XVIII веке промышленная революция породила огромное благосостояние в странах Европы и Северной Америки. Безусловно, неравенство внутри этих стран ошеломляло своими размерами (стоит только вспомнить о текстильных фабриках Ливерпуля и Манчестера в 1820-х годах и трущобах Нижнего Ист-Сайда в Манхэттене и Саут-Сайде в Чикаго в 1890-х), однако глобальной проблемой неравенство в уровне жизни богатых и всех остальных стало в период Второй мировой войны. Сегодня же неравенство между странами еще обостреннее, чем неравенство внутри самих стран.

Экономическая глобализация, начавшаяся приблизительно в конце 1980-х годов прошлого века с краха идеологии коммунизма, набирала обороты, и благодаря этому разрыв между странами начал сокращаться. В промежутке с 1988 по 2008 год «впервые со времен промышленной революции наблюдалось снижение глобального уровня неравенства между гражданами разных стран». Так писал Бранко Миланович, уроженец бывшей Югославии и автор книги «Имущие и неимущие: краткая и уникальная история глобального неравенства» (Have-Nots: A Brief and Idiosyncratic History of Global Inequality), опубликованной в ноябре 2010 года. Несмотря на то что в некоторых регионах неравенство сократилось – например, между странами Азии и развитыми экономиками Запада – огромный разрыв сохраняется. Разница между уровнем средних доходов в разных странах стала не такой радикальной, особенно учитывая масштабы экономического развития Китая и Индии. Но ситуация с неравенством среди людей мира в целом улучшилась в очень незначительной степени (коэффициент Джини – статистический показатель расслоения в обществе, за период с 2002 по 2008 год увеличился всего на 1,4 пункта).

Поэтому получается, что пока страны Азии, Ближнего Востока и Латинской Америки в целом догоняют Запад, проблемы бедных людей остаются нерешенными, в том числе и в Китае, где их уровень жизни хоть немного, но улучшился.

По результатам исследования Милановича, за период с 1988 по 2008 год доходы людей, представляющих верхний Один процент мировой пирамиды, выросли на 60 процентов, при этом доходы нижних 5 процентов населения земного шара остались неизменными. И хотя средние показатели доходов выросли за последние десятилетия, по-прежнему сохраняется чудовищный дисбаланс: на долю 8 процентов населения мира приходится 50 процентов глобальных доходов, а на долю верхнего одного процента населения приходится 15 процентов. Самый большой прирост доходов увидели представители мировой элиты – топ-менеджеры финансовых организаций и крупных компаний, а также многочисленный формирующийся средний класс в таких странах, как Китай, Индия, Индонезия и Бразилия. Кто же остался в числе проигравших? Согласно выводам мистера Милановича, это жители Африки, некоторых стран Латинской Америки и посткоммунистической Восточной Европы, а также бывших советских республик.

Америка продемонстрировала другим странам очень мрачный пример. И поскольку она во многих смыслах является ролевой моделью для остальных, если другие страны пойдут по ее пути, это не предвещает ничего хорошего.

С одной стороны, растущее неравенство в распределении доходов и благосостояния является частью тенденции, которая наблюдается во всем западном мире. Из результатов исследования, проведенного в 2011 году Организацией экономического сотрудничества и развития, следует, что неравенство начало увеличиваться в конце 1970-х – начале 1980-х годов в Америке, Великобритании и Израиле. Тенденция приобрела еще большее распространение к концу 1980-х. За последнее десятилетие уровень неравенства вырос, в том числе и в таких традиционно эгалитарных обществах, как Германия, Швеция и Дания. За небольшим исключением в виде Франции, Японии и Испании в развитых странах верхние 10 процентов, получающие основную часть дохода, стремительно вырвались еще дальше вверх, в то время как нижние 10 процентов продолжили скатываться глубже вниз.

Такая тенденция была всеобщей и неотвратимой. За тот же временной отрезок Чили, Мексика, Греция, Турция и Венгрия смогли сократить (в некоторых случаях очень существенно) уровень неравенства в своих странах, доказав тем самым, что оно является результатом действия политических, а не одних лишь макроэкономических сил. Это неправда, что неравенство является побочным продуктом глобализации, свободного перемещения рабочей силы, капитала, товаров и услуг и технологических перемен, которые требуют от работников более совершенных навыков и более качественного образования.

Среди прочих развитых стран Америка отличается наибольшими масштабами неравенства доходов и возможностей, со всеми вытекающими отсюда макроэкономическими последствиями. За последние 40 лет ВВП США увеличился более чем в четыре раза, а за последние 25 лет – почти вдвое, но широко известно, что плоды этого отправились прямиком наверх, а если точнее, то высоко-высоко наверх.

В прошлом году верхний Один процент населения Америки присвоил себе 22 процента национального дохода, а верхний 0,1 процента – 11 процентов. 95 процентов всего прироста доходов в стране с 2009 года пришлись на долю Одного процента. Недавно обнародованные переписные цифры показывают, что уровень доходов среднестатистической американской семьи за последнюю четверть века не изменились. Доходы обычного американца с учетом инфляции могут быть даже ниже, чем 45 лет назад; люди со средним, но без высшего, образованием зарабатывают на 40 процентов меньше, чем почти сорок лет назад.

Неравенство в Америке начало набирать силу тридцать лет назад. Примерно в то же время началось сокращение налогов для богатых и ослабление регулирования в финансовом секторе. Здесь нет совпадения. Ситуация усугублялась по мере того, как мы сокращали объем инвестиций в образование, развитие инфраструктуры, здравоохранение и систему социальных гарантий. Растущее неравенство подпитывает само себя, подрывая нашу политическую систему и верховенство демократии.

Кажется, что вся Европа так и рвется последовать тлетворному примеру Штатов. Курс на сокращение государственных расходов, начиная с Великобритании и заканчивая Германией, ведет к увеличению уровня безработицы, снижению зарплат и растущему неравенству. Должностные лица вроде недавно переизбранного канцлера Германии Ангелы Меркель и Марио Драги, президента ЕЦБ, утверждают, что проблемы Европы обусловлены раздутыми расходами на социальные программы. Но именно этот образ мыслей и довел Европу до рецессии (и даже глубокого кризиса). Заявления о том, что рецессия достигла своего нижнего предела и, «по официальной версии», закончилась, служит слабым утешением для 27 миллионов граждан Евросоюза, оставшихся без работы. По обе стороны Атлантики ярые приверженцы программы урезания государственных расходов уверяют, что это горькая пилюля, которую необходимо принять, чтобы в итоге прийти к процветанию. Но о чьем процветании идет речь?

Избыточная финансиализация, которая отчасти объясняет спорный статус Великобритании как второй после Америки страны с точки зрения масштабов неравенства, помогает также понять и причины его роста. Во многих странах слабое корпоративное управление и растущая социальная разобщенность привели к увеличению разрыва между уровнем зарплат высших должностных лиц компаний и их рядовых сотрудников. Конечно, не до соотношения 500:1, как в самых крупных корпорациях Америки (по результатам оценки Международной организации труда), но тем не менее, выше докризисных показателей. Исключением является Япония, которая ограничила размер выплат топ-менеджменту компании. Остроумное американское изобретение в области извлечения ренты – обогащаться, не увеличивая размер пирога, а манипулируя системой, чтобы урвать кусок побольше, – расползлось по всему миру.

Асимметричная глобализация также нанесла миру ущерб. Мобильность капитала предполагает, что работники имеют возможность требовать повышения зарплат, а государства могут предоставлять налоговые льготы. В результате возник феномен «гонки ко дну». Зарплаты и условия труда находятся под угрозой. Компании-инноваторы, такие как, например, Apple, чья деятельность тесным образом связана с развитием науки и технологий, на которые государство выделяет немалые средства, проявляют превосходную изобретательность и в том, что касается уклонения от налогов. Они хотят брать, но не хотят ничего давать взамен.

Предметом особого позора является неравенство и бедность среди детей. Некоторые представители правых утверждают, что бедность – продукт лени и неправильного выбора. Но дети не могут выбирать себе родителей. В Америке почти каждый четвертый ребенок растет в бедности, в Испании и Греции – каждый шестой, в Австралии, Великобритании и Канаде – только каждый десятый. Однако всего этого можно избежать. Некоторые страны сделали выбор в пользу экономики большего равенства. Так, например, Южная Корея, где еще полвека назад лишь каждый десятый имел возможность отучиться в университете, сегодня имеет самое большое в мире число людей с высшим образованием.

По этим причинам мне видится адекватным разделение мира не на страны имущие и неимущие, а на тех, кто что-то делает, и тех, кто не делает ничего для борьбы с социальным неравенством. Некоторым странам удастся создать общество всеобщего процветания – единственный вид процветания, который, по моему мнению, может быть продолжительным. Другие же позволят неравенству бесчинствовать еще больше. В таких разделенных обществах богатые будут жить в микромире своих охраняемых резиденций, практически в полном отрыве от бедных, чья жизнь лежит за пределами их понимания, и, соответственно, наоборот. Мне доводилось бывать в странах, избравших для себя именно такой путь. И они совсем не похожи на места, в которых большинство из нас хотело бы жить, не важно, во дворцах или хибарах.

[51]

Реакция, которую в Америке и других странах с развитой экономикой вызвала недавно вышедшая книга Томаса Пикетти «Капитал в XXI веке» (Capital in the Twenty-First Century), демонстрирует обеспокоенность общества усиливающимся неравенством. Его книга придает дополнительный вес и без того убедительной доказательной базе сосредоточения подавляющего процента доходов у представителей верхней части общества.

Более того, в своей работе Пикетти предлагает оригинальный взгляд на те 30 лет, которые пришлись на период после Великой депрессии и Второй мировой войны, рассматривая этот временной отрезок как историческую аномалию, вероятно, спровоцированную необычайной общественной сплоченностью, которая могла возникнуть на фоне происходивших катаклизмов. В этот период стремительного экономического роста процветание было действительно всеобщим, и, несмотря на то что все группы населения оказывались в выигрыше, прирост дохода и капитала низших слоев населения был больше, чем у всех остальных.

Пикетти также проливает новый свет на «реформы», которые продвигали Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер в 1980-х годах под тем предлогом, что они ускорят экономический рост, в результате которого выиграет все общество. В действительности вышло так, что из-за этих реформ темпы экономического роста снизились, глобальная нестабильность усилилась, а плоды того экономического роста, который все же имел место, достались тем, кто наверху.

Книга Пикетти поднимает фундаментальные вопросы, касающиеся как экономической теории, так и будущего капитализма. Он отмечает огромное увеличение соотношения размера благосостояния к объемам производства. Согласно стандартной теории подобный рост ассоциируется со снижением отдачи от капитала и ростом зарплат. Но, кажется, доходность капитала не уменьшилась, а зарплаты не увеличились, как этого можно было бы ожидать (в Америке, к слову, средние зарплаты не увеличиваются вот уже на протяжении сорока лет).

Самое логичное объяснение, которое может возникнуть в этой ситуации, заключается в том, что зафиксированное увеличение благосостояния не связано с увеличением производительности капитала, и данные, по всей видимости, подтверждают эту версию. Основная часть прироста богатства произошла благодаря увеличению стоимости недвижимости. До финансового кризиса 2008 года во многих странах имели место пузыри недвижимости, и даже сегодня цены на жилье не до конца скорректированы. Рост стоимости недвижимости может порождать среди богатых людей конкуренцию за «позиционные» товары, такие как, например, особняк где-нибудь на побережье или квартира на Пятой авеню в Нью-Йорке.

В некоторых случаях увеличение измеряемого финансового благосостояния является не более чем сдвигом от неизмеренного благосостояния к измеренному, который в действительности может отражать ухудшение экономических показателей. В условиях, когда усиливается власть монополий или компании (например, банки) изобретают новые методы эксплуатации рядовых потребителей, это проявляется сначала как увеличение прибыли, а затем, после капитализации, как увеличение финансового благосостояния.

Когда подобное происходит, страдает общественное благополучие и снижается экономическая эффективность, даже если по официальным данным будет зафиксирован рост благосостояния. Мы просто не учитываем снижение стоимости человеческого капитала, которое ведет к снижению уровня благосостояния рабочих.

Более того, если банкам, используя свое политическое влияние, удается переложить бремя издержек на плечи общества и присвоить себе прибыль, полученную обманным путем, измеренное благосостояние финансового сектора также увеличится. А сокращение благосостояния налогоплательщиков мы просто не будем учитывать. Подобным же образом, если крупным компаниям удается склонить государство к приобретению их продукта по завышенной цене (в чем отлично преуспели, например, фармацевтические компании) или получить доступ к общественным ресурсам по цене ниже рыночной (как это сделали горнодобывающие компании), измеренное финансовое благосостояние снова увеличится, чего не скажешь о благосостоянии обычных граждан.

Все то, что мы наблюдали и наблюдаем – стагнация зарплат и растущее неравенство даже при увеличении благосостояния, – является демонстрацией не нормальной рыночной экономики, а того, что я называю эрзац-капитализмом. Проблема заключается не в самих рынках, а в политической системе, которая не смогла обеспечить условия для нормальной рыночной конкуренции и вместо этого установила правила, способствующие искажению рыночной системы и позволяющие корпорациям и богатым людям эксплуатировать все остальное общество.

Рынки существуют не в безвоздушном пространстве. Должны быть четкие правила игры, определение которых является важной частью политического процесса. Высокий уровень экономического неравенства в США и странах, которые решили перенять их экономическую модель, привел и к политическому неравенству. В подобных системах возможности для экономического развития также не равны, из-за чего сохраняется низкий уровень социальной мобильности.

Таким образом, предсказанные Пикетти еще более высокие уровни неравенства не являются непреложным законом экономики. Простые изменения в законодательстве – увеличение налогов на прирост капитала и наследство, увеличение государственных расходов для расширения доступа к образованию, ужесточение антимонопольных законов, реформа корпоративного управления, ограничивающая размер зарплат и вознаграждений топ-менеджеров и меры финансового регулирования, которые помешают банкам эксплуатировать общество, – позволят существенно сократить уровень неравенства благосостояния и возможностей.

Если мы установим адекватные правила игры, у нас будут все шансы восстановить быстрый экономический рост, который распространится на общество в целом, как это было в середине XX века, когда преобладал средний класс. Главный вопрос, который стоит перед нами сегодня, касается не капитализма в XXI веке, а демократии в XXI веке.

[52]

Американцы, наконец, начали осознавать масштабы неравенства в распределении доходов и благосостояния, которое характеризует наше общество. Укрепить это осознание отчасти помогла недавно вышедшая книга французского экономиста Томаса Пикетти «Капитал в XXI веке», которая, на удивление, стала бестселлером года. Пикетти собрал огромное количество свидетельств, доказывающих обострение проблемы экономического неравенства, увеличение наследуемого благосостояния и возникновение новой плутократии за последние сорок лет. И хотя Пикетти довольно точен в своих оценках серьезности проблемы, он не совсем прав в определении ее причины и, соответственно, методах ее устранения. Если после прочтения его книги американцы извлекут неправильный урок, мы упустим шанс изменить систему так, чтобы урегулировать проблему неравенства.

Если говорить коротко, Пикетти утверждает, что неравенство является естественным следствием капитализма. С его точки зрения, продолжительный период всеобщего процветания, который имел место в середине XX века, был исторической аномалией, в то время как неравенство Позолоченного века и нашего с вами времени – это как раз норма. Ту систему, которая существует сейчас в Америке, можно описать как эрзац-капитализм, разработанный целенаправленно для того, чтобы плодить и усугублять неравенство. Это стало особенно очевидно в период финансового кризиса, когда мы перекладывали бремя убытков на плечи общества, позволяли банкам присвоить себе всю прибыль и проявляли невиданную щедрость по отношению к преступникам, но не делали ничего, чтобы помочь пострадавшим, лишившимся своих домов и работы.

Безусловно, не бывает капитализма в чистом виде. У нас всегда была экономика смешанного типа, зависящая от государства в плане инвестиций в образование, развитие технологий и инфраструктуру. Технологии и биотехнологии самые инновационные и успешные индустрии американской экономики, во многом опираются на исследования, спонсируемые государством. Исправно функционирующая экономика предполагает баланс между государственным и частным сектором и нуждается в государственных инвестициях и качественной системе социальной защиты. Для этого и нужно налогообложение.

Грамотно разработанная налоговая система может сделать гораздо больше, чем просто пополнить казну. Она может использоваться для того, чтобы повысить экономическую эффективность и сократить масштабы неравенства. Наша действующая система налогообложения делает как раз обратное. Озвученная Пикетти идея бороться с неравенством посредством введения глобального налога на большое состояние, скорее всего, никогда не будет принята властями, кто бы что ни думал о ее достоинствах. Но существуют меры, которые Соединенные Штаты – лидеры среди развитых стран по вопиющим размерам неравенства – могут принять, не оглядываясь на остальной мир. Разумная реформа нашего внутреннего налогового кодекса позволила бы собрать средства, улучшить экономические показатели и взяться за устранение наших самых серьезных проблем – не только неравенства и безработицы, но и надвигающейся экологической катастрофы.

Главным критерием оценки любого предложения по реформированию налоговой системы должен быть его потенциал перераспределения доходов. В целом при выборе налоговой политики стоит опираться на три базовых принципа. Во-первых, лучше облагать налогом плохие явления, нежели хорошие, например загрязнение окружающей среды и рыночные спекуляции вместо труда и накоплений. Во-вторых, лучше облагать налогом деятельность, связанную с землей, добычей нефти и других природных ресурсов, которые никуда не денутся, если на них ввести налог (неэластичное предложение факторов производства, как называют их экономисты). Эти первые два принципа подводят к третьему: мотивация имеет значение. Налоговый кодекс должен поощрять компании, деятельность которых приносит пользу всему обществу, и наказывать те из них, чья деятельность несет вред. Существует великое многообразие потенциальных мер, которые могут поспособствовать большему равенству, при этом не нарушая вышеобозначенные принципы.

Прежде всего, правила и схемы корпоративного налогообложения должны поощрять налоговыми льготами те компании, которые вкладывают деньги в общие нужды и создают в Америке рабочие места. Введение налога на глобальной доход мультинациональных компаний позволит перекрыть лазейку, к которой прибегают крупные корпорации вроде Apple и Google. Глобализация открыла им новые возможности для укрытия от налогообложения огромной части своей прибыли под тем предлогом, что их доходы объясняются не заслугами талантливых американских исследователей и изобретателей или непрекращающимся спросом на их продукцию со стороны американских потребителей, а тем, что часть сотрудников компании трудится в странах с низким уровнем налогообложения, например в Ирландии. Облагая корпорации налогом на основании их объемов производства и продаж здесь, в Америке, мы сможем собрать достаточное количество средств, чтобы создавать рабочие места и стимулировать экономический рост.

Ко всему прочему, необходимо предусмотреть ряд налогов для финансового сектора. Учитывая то, какую роль он сыграл в финансовом кризисе, будет справедливо, если он покроет хотя бы часть убытков. Хорошо продуманная система налогообложения финансового сектора сможет улучшить его показатели, эффективность и побудит его более качественно выполнять те функции, которые он и должен выполнять.

Пикетти утверждает, что капитализм естественным образом порождает немыслимые масштабы неравенства, но, по моему убеждению, проблема кроется в другом: наши рынки ведут себя не как конкурентные. Из большинства начальных курсов по экономике нам хорошо известно, что конкурентная среда не только способствует эффективности и инновациям, но и снижает прибыль компаний. Богатство сосредотачивается в руках нескольких мультимиллиардеров именно из-за того, что наша экономика не является конкурентной в полной мере. Успешные предприниматели нашли способы установить барьеры, препятствующие конкуренции, за которыми они могут спокойно получать огромные прибыли. Ни для кого не новость, что самый богатый человек в мире, Билл Гейтс, заработал свое состояние, осуществляя антиконкурентные действия в Европе, Америке и Азии. Подобным образом и Карлос Слим, занимающий вторую позицию в рейтинге самых богатых людей мира, сколотил состояние, воспользовавшись непродуманным процессом приватизации, фактически создав монополию на мексиканском рынке телекоммуникационных услуг и установив цены, во много раз превосходящие те, которые могли бы быть в условиях рыночной конкуренции.

Мы должны компенсировать нашу неспособность обеспечить рынкам честную конкурентную среду налогом на прибыль монополий, которая является одной из разновидностей того, что экономисты называют рентой. Как и налог на землю, от которого количество земли никак не уменьшается, налоги на другие виды ренты не ведут к сокращению ресурсов. Прибыль, которую получают собственники природных ресурсов, также является рентой в чистом виде. Во многих случаях нефтяные, газовые и другие ресурсодобывающие компании даже не являются собственниками этих ресурсов. Они просто добывают их из государственной земли и платят за это лишь часть от их реальной стоимости. Лучшим решением в данном случае было бы проведение честных торгов, что гарантировало бы полную компенсацию обществу за присвоение этих активов. В тех случаях, когда компания уже успела получить доступ к каким-либо ресурсам, выплачивая государству лишь часть от их стоимости, мы должны возместить убытки для общества посредством введения более высокой процентной ставки на прибыль этих компаний.

Перейдем от корпоративных налогов к налогам с физических лиц. Мы должны добиться того, чтобы человеку, зарабатывающему себе на жизнь, не приходилось в форме подоходного налога платить от своих доходов долю, большую, чем людям, которые пожинают плоды унаследованного богатства или управляют частными инвестиционными фондами. Хотя большинство американцев согласны с тем, что богатые должны выплачивать в виде налогов большую долю своих доходов, чем остальные, на практике наша система противоречит этому принципу. Самые богатые представители населения платят меньший процент от задекларированных ими доходов, чем простые американцы, и, более того, задекларированные ими доходы обычно составляют лишь малую часть их реальных доходов.

Большинство регулярно обсуждаемых предложений в контексте реформы налогового кодекса для физических лиц связаны с отменой специальных условий, призванных помогать гражданам со средним уровнем доходов – вычет процентов по ипотеке и налоговые льготы для работодателей, предоставляющих страховку своим сотрудникам. Подобные льготные условия сокращают налоговую базу и снижают эффективность экономики, поэтому от их отмены действительно может быть польза, но лишь в том случае, если делать это аккуратно. На практике выходит так, что процентный вычет больше помогает богатым домовладельцам, чем людям со средними доходами. Действительно, по некоторым оценкам, через налоговую систему государство оказывает гораздо больше поддержки богатым, чем бедным через программы социального жилья. Налоговый вычет стимулирует избыточное потребление на рынке жилья и чрезмерное заимствование (что неудивительно, принимая во внимание политическое влияние банков). Но наш сектор недвижимости до сих пор не оправился после кризиса на рынке жилья, когда миллионы американцев потеряли значительную долю своего благосостояния. Устранение всех льгот только усугубит положение дел. Уход от практики налоговых вычетов должен происходить постепенно, и нам следует прибегнуть к какой-то части наших накоплений, чтобы поспособствовать равенству возможностей, например, путем предоставления помощи гражданам, покупающим свое первое жилье.

Учитывая то, в каком напряженном положении находится средний класс (доходы которого, с учетом инфляции, остаются на том же уровне, что и несколько десятилетий назад), реформа системы налоговых льгот не должна рассматриваться как способ увеличения бюджетных средств. Наоборот, сэкономленные средства должны быть возвращены в форме снижения предельной ставки подоходного налога, серьезно бьющей по среднему классу. Кто-то может возразить, что нам не удастся серьезно сократить дефицит бюджета, если мы будем повышать налоги только для богатых людей, – даже у них нет такого количества денег. Возможно, когда-то это и было правдой, но не сейчас. Один из немногих плюсов растущего неравенства заключается в том, что мы можем собрать огромное количество денег, увеличив размер налогового бремени только для самых богатых.

Введение налогов на выбросы углерода – еще один действенный способ собрать средства в бюджет страны и в целом улучшить состояние экономики. Согласно основному закону экономики компании должны оплачивать издержки, которые выпадают на долю общества в связи с их производственным процессом. Это то, что позволяет системе цен задавать экономике вектор на эффективность. Субсидирование избранных компаний искажает рынок. Окружающая среда – один из самых дефицитных наших ресурсов. Ее загрязнение влечет за собой серьезные издержки. Обязав компании, деятельность которых связана с большим количеством выбросов углерода, оплачивать эти кампании, мы придем к более эффективной экономике и в то же самое время пополним казну.

В совокупности все эти меры могли бы нанести сокрушительный удар по неравенству и привести нас к экономике, напоминающей ту, которая у нас была после Второй мировой войны. В этот период на протяжении нескольких десятилетий наблюдался стремительный экономический рост, процветание было всеобщим, доходы нижних слоев общества росли быстрее, чем доходы верхних, и Америка как никогда была близка к тому, чтобы стать обществом равенства – а именно к этому мы так долго стремились. Данный период Томас Пикетти считает аномальным в истории капитализма. Но для того чтобы вернуться к тем временам, совсем не обязательно отказываться от идеи капитализма. Вместо этого стоит отказаться от рыночных диспропорций, которые возникают в результате суррогатного капитализма, практикующегося сегодня в нашей стране. И в этом случае речь скорее не об экономике, а о политике. Нам не нужно выбирать что-то одно: либо капитализм, либо справедливость. Мы можем и должны получить и то, и другое.

В двух главах этой короткой части книги я оглядываюсь назад, на свою молодость, с моей нынешней точки зрения. Первая была написана по случаю пятидесятой годовщины Марша на Вашингтон за рабочие места и свободу, состоявшегося 28 августа 1963 года. Именно тогда у мемориала Линкольну на Национальной Аллее Мартин Лютер Кинг произнес свою великую речь «У меня есть мечта». Мне посчастливилось быть там в этот день, что, безусловно, не было простым стечением обстоятельств. Как и многих моих одноклассников, меня захватила борьба с классовым неравенством. Дискриминация словно уродливый шрам искажала тело нашей политической системы. Взрослея, я многократно наблюдал, как дискриминация способна рушить человеческие жизни. Это противоречило всем ценностям, которые Америка провозглашала. И тем не менее страна жила с этим ядом внутри с самого момента своего основания.

Позднее в одном из исследований я со своими коллегами-экономистами задался вопросом: могла ли дискриминация сохраняться в условиях рыночной экономики? Ответом было однозначное «да», ведь как может быть по-другому, если во многих странах с рыночной экономикой дискриминация сохраняется и сегодня. Несмотря на это многие экономисты пытались доказать обратное. В эссе «Как доктор Лютер Кинг определил мой путь в экономике» я коротко ссылаюсь на это исследование, чтобы лишний раз продемонстрировать, насколько некоторые экономические модели могут быть оторванными от реальности (к примеру, утверждение из макроэкономики о том, что кризисов не бывает)[53].

Прочитав книгу Томаса Пикетти «Капитализм в XXI веке» и поразмышляв о своей молодости, я написал статью «Миф о Золотом веке Америки». Пикетти описывает временной отрезок, на который пришлась моя юность, как золотой век капитализма и единственный период, когда в стране не было вопиющего неравенства. Мои же воспоминания сильно отличаются от его радужной картины: живя и взрослея в грязной индустриальной Америке с ее высоким уровнем дискриминации и неравенства, трудовыми разногласиями и периодической безработицей, я совсем не думал, что происходящее можно оценить как золотой век капитализма.

Президент Кеннеди однажды сказал, что «растущая волна поднимает все лодки». В его словах, возможно, и была доля истины, ведь он произносил их в 1960-х[54], но спустя полвека они не имели ничего общего с реальностью.

Больше всего в ответе администрации Обамы на экономический кризис меня огорчило то, что он, кажется, тоже опирался на принципы экономики «просачивания»: дайте больше денег банкам, и экономика сразу же пойдет на поправку. Я же настаивал на обратном: дайте деньги американским домовладельцам, которые рискуют потерять свои дома, и вот тогда вы действительно поможете экономике. К тому же эта мера помогла бы и банкам своим положительным влиянием на рынок недвижимости, гораздо меньшим числом невозвратов по кредитам и в целом более сильной экономикой.

Статья «Миф о Золотом веке Америки» была также написана вскоре после выхода книги бывшего министра финансов Тимоти Гайтнера «Стресс-тестирование» (Stress Test), в которой он доблестно, но, на мой взгляд, безуспешно, пытается найти оправдание своим решениям и политике администрации во время кризиса. Они считали, что помогать домовладельцам, которые находились в состоянии дефолта, было бы несправедливо по отношению к тем, кто успешно управляет своими финансами и в помощи не нуждается. В дальнейшем это может обернуться проблемой морального риска, хорошо известной экономистам, то есть еще более неблагоразумным поведением со стороны домовладельцев.

Я никогда не понимал, как он (и многие другие внутри банковской системы) может иметь такие двойные стандарты. Спасение «плохих» банков было несправедливым не только по отношению к другим банкам, но и к миллионам американцев, которые пострадали из-за их злодеяний. Государство помогало преступникам, предложив жертвам спасаться самостоятельно. Если бы вдруг потребовалось доказывать существование феномена морального риска, банки бы справились с этой задачей идеально: план спасения во время ссудо-сберегательного кризиса, мексиканский, корейский, тайский и индонезийский планы спасения, которые по факту являлись программами спасения финансовых институтов Запада. И мы их спасали раз за разом. А тем временем финансовый сектор вводил обычных граждан в заблуждение и советовал домовладельцам брать кредиты, которые изначально были им не по средствам. Они вполне усвоили этот печальный урок и едва ли захотят пройти его снова. Помимо этого среди предложений по борьбе с массовой неспособностью заемщиков выплачивать кредиты озвучивались и те, которые предполагали реструктуризацию долгов по ипотеке, что окончательно загнало бы домовладельцев в кабалу. По сути, администрация Гайтнера развязала банкам руки.

[55]

Мне повезло оказаться среди толпы в Вашингтоне 28 августа 1963 года, когда Мартин Лютер Кинг произнес свою пронзительную речь «У меня есть мечта». Мне тогда было всего 20 лет, и я только окончил колледж. До начала моего изучения экономики в Массачусетском технологическом институте оставалось всего около двух недель. За день до Марша на Вашингтон за рабочие места и свободу я гостил в доме своего однокурсника из колледжа, чей отец Артур Голдберг был судьей в Верховном суде и должен был вершить экономическое правосудие. Кто бы мог тогда подумать, что спустя пятьдесят лет этот орган государственной власти, который некогда трудился на благо более справедливой и недискриминационной Америки, превратится в инструмент укрепления неравенства, который допустит, что корпорации будут тратить баснословные суммы на предвыборные кампании, приобретая тем самым влияние в политической сфере; будет закрывать глаза на дискриминацию в реализации избирательного права и ограничивать права рабочих и других граждан подавать иски против работодателей и компаний за их неправомерное поведение.

Речь Мартина Лютера Кинга всколыхнула во мне бурю разных эмоций. Несмотря на свою молодость и благополучие, я чувствовал свою причастность к поколению, которое, унаследовав от предков разнообразные проявления неравенства, было решительно настроено с ними бороться. Я родился во время Второй мировой войны и достиг совершеннолетия, когда американское общество претерпевало незаметные, но решительные перемены.

Учась в Амхерстском колледже, где я был президентом студенческого самоуправления, я с некоторыми другими студентами совершал поездки на юг страны с целью продвижения идей десегрегации. В наших головах не укладывалась жестокость тех людей, которые стремились сохранить старую систему разделения людей по расовому признаку. Побывав в колледже, где сто процентов студенческого состава были чернокожими, мы особенно остро осознали чудовищное несоответствие их возможностей в смысле образования и того, что могли получать мы в нашем привилегированном закрытом колледже. Правила игры были заведомо и фундаментально несправедливыми. Это была безобразная пародия на американскую мечту, с верой в которую мы жили и взрослели.

Изначально я хотел посвятить себя изучению теоретической физики, но в период взросления в городе Гэри, штат Индиана, вдоволь насмотревшись на бедность, периодическую и постоянную безработицу, непрекращающуюся дискриминацию по отношению к афроамериканцам, но поверив в то, что с этими и другим проблемами нужно и можно что-то сделать, я решил стать экономистом. Вскоре я понял, что примкнул к странному племени. Хотя среди них и были те (включая нескольких людей, которых я считаю своими учителями), кого глубоко волновали те же вопросы, что привели меня в эту область знаний, большинство все же проявляло откровенное безразличие к проблеме неравенства. Основной культ сложился вокруг идей (неправильно понятых) Адама Смита и веры в эффективность рыночной экономики. И тогда я подумал: «Если это лучший из всех возможных миров, то меня он не устраивает, и я хочу создать и жить в совершенно другом мире».

В загадочном мире экономики, в который я попал тогда, безработица (если ее существование вообще признавалось) возникала по вине самих рабочих. Экономист из Чикагского университета и лауреат Нобелевской премии Роберт Лукас-младший позднее написал: «Из всех тенденций, мешающих нормальному развитию экономической науки, наиболее соблазнительным и, на мой взгляд, наиболее вредоносным является стремление концентрировать внимание на вопросах распределения». Другой нобелевский лауреат из того же Чикагского университета Гэри Беккер пытался доказать, что в условиях нормальной конкуренции на рынке труда дискриминация не может существовать. Пока я и некоторые другие строчили многочисленные работы в стремлении донести до других ошибочность его рассуждений, нашлись и те, кто их активно поддержал.

Как и многие из людей, оглядывающихся на минувшие пятьдесят лет своей жизни, я поражаюсь тому, как много стремлений у нас было и как мало нам удалось достичь.

Справедливости ради надо сказать, что один барьер нам все же удалось сломать: наш действующий президент – афроамериканец.

Доктор Кинг понимал, что борьба за социальную справедливость должна трактоваться в более широком смысле: это не просто борьба с расовой сегрегацией и дискриминацией, но и борьба за экономическое равенство и справедливость по отношению ко всем гражданам Америки. Поэтому не случайно организаторы Марша Баярд Растин и Филип Рэндолф назвали его именно Маршем на Вашингтон за рабочие места и свободу.

Во многих смыслах серьезные подвижки в сторону ликвидации расовой дискриминации омрачаются и сводятся на нет увеличивающимся экономическим расколом, охватившим всю страну.

К сожалению, борьба с открытой дискриминацией далека от своего завершения: через пятьдесят лет после Марша и через сорок пять лет после подписания антидискриминационного закона в области операций с недвижимостью (Fair Housing Act) крупные банки США, например Wells Fargo, все еще осуществляют дискриминацию по расовому признаку и вынуждают и без того самых уязвимых членов нашего общества соглашаться на откровенно кабальные условия по кредиту. Дискриминация глубоко проникла и надежно обосновалась и на рынке труда. Исследования показывают, что кандидаты, чьи имя и фамилия звучат на афроамериканский манер, реже получают приглашения на собеседование. Дискриминация приобретает новые формы. Во многих американских городах по-прежнему процветает расовое профилирование, включая право останавливать и обыскивать человека, которое, например, в Нью-Йорке является обычной практикой. В нашей стране самое большое количество заключенных, правда, сейчас многие штаты в связи с нехваткой финансов начали осознавать глупость, если не бесчеловечность того, что такое количество человеческого капитала бездарно пропадает в тюрьмах. Почти 40 процентов заключенных – черные. Такая трагичная статистика подтверждается работами Мишел Александер и других исследователей юридического права.

Одних лишь статистических данных достаточно для того, чтобы понять общую картину: за последние 30 лет разрыв между уровнем доходов людей афроамериканского и латиноамериканского происхождения и уровнем доходов белых американцев существенно не сократился. В 2011 году средний годовой доход семьи афроамериканского происхождения составлял $40 495 – всего 58 процентов от среднегодового дохода белой семьи.

Если мы отвлечемся от доходов и перейдем к рассмотрению благосостояния, то увидим похожую картину. На момент 2009 года благосостояние средней белой семьи было в двадцать раз выше благосостояния афроамериканской семьи. Великая рецессия 2007–2009 годов особенно сильно ударила по афроамериканцам (как оно обычно и бывает с теми, кто находится в самом конце социоэкономического спектра). За промежуток с 2005 по 2009 год средний уровень их благосостояния упал на 53 процента. Так называемое послекризисное восстановление оказалось не чем иным, как химерой: более 100 процентов прироста в доходах отправлялись в руки Одного процента, в котором, как мы понимаем, афроамериканцы в большом количестве не представлены.

Кто знает, как бы развивалась жизнь доктора Кинга, не оборвись она так внезапно пулей стрелявшего. Ему было только 39, когда его убили. Сегодня ему было бы 84. Скорее всего, он бы одобрил попытки президента Обамы реформировать нашу систему здравоохранения и усилить социальное обеспечение пожилых, малоимущих и инвалидов, но невозможно представить, чтобы человек с такими основательными моральными устремлениями смог без тоски смотреть на сегодняшнюю Америку.

Несмотря на красивые рассказы о том, что Америка – страна возможностей, жизненные перспективы молодых людей зависят от доходов и образования их родителей больше, чем в какой-либо другой развитой стране. Таким образом, продукты дискриминации вместе с ограниченными возможностями в плане образования и трудоустройства увековечиваются и передаются из одного поколения в другое.

Учитывая недостаток мобильности, тот факт, что 65 процентов афроамериканских детей сегодня живет в семьях с низким уровнем доходов, не предвещает ничего хорошего ни для их будущего, ни для будущего нации в целом.

Реальные доходы людей, не имеющих высшего образования, резко упали за последние десятилетия, что особенно сильно сказалось на афроамериканской части населения.

Несмотря на то что открытая расовая сегрегация в школах запрещена, по результатам исследований Гэри Орфилда и ряда других ученых сегрегация в сфере образования за последние десятилетия только усугубилась.

Отчасти это объясняется тем, что страна стала более сегрегированной в экономическом смысле. По оценкам Института экономической политики США, афроамериканские дети из малообеспеченных семей чаще всего живут в районах с высокой концентрацией бедности – 45 процентов против 12 процентов белых детей из малообеспеченных семей.

В этом году мне исполнилось 70 лет. Большая часть моей научной и общественной деятельности, включая службу в Комитете экономических советников при администрации Клинтона, а затем – во Всемирном банке, была посвящена борьбе с бедностью и неравенством. Хочется верить, что я достойно следовал призыву, с которым обратился к нам Мартин Лютер Кинг пятьдесят лет назад.

Он был абсолютно прав, когда сравнил с раковой опухолью хронический разрыв в организме нашего общества, разрушающий нашу демократию и ослабляющий экономику. Его посыл заключался в том, что несправедливостям прошлого можно положить конец. Однако одних лишь мечтаний об этом недостаточно.

Я рос в Гэри, штат Индиана, – промышленном городе на южном побережье озера Мичиган, в котором процветали дискриминация, бедность и высокий уровень безработицы. Здесь мне даже в голову не приходило, что мы живем в золотую эпоху капитализма. Этот городок вырос вокруг завода и был назван в честь председателя стального треста США. Здесь находился крупнейший в мире интегрированный сталелитейный завод и была прогрессивная система школьного образования, разработанная специально для того, чтобы превратить город в плавильный котел, «перерабатывающий» мигрантов со всей Европы. Однако к моменту моего рождения в 1943 году по этому котлу начали расходиться трещины. Чтобы пресечь забастовки, которые могли возникнуть в связи с притязаниями рабочих на прибыль от наращивания производства благодаря современным технологиям, крупные сталелитейные компании завезли большое количество афроамериканцев с юга и поселили их в бедных районах.

Дым из труб завода отравлял воздух. Из-за регулярных увольнений многие семьи жили буквально впроголодь. Даже ребенком я понимал, что свободные рынки в том виде, в котором мы их наблюдали, не способны привести к процветающему, счастливому и здоровому обществу.

Поэтому когда началась моя учеба в колледже, я был глубоко поражен тем, что мне довелось прочитать. Классические для того времени экономические тексты, казалось, не имели никакого отношения к той реальности, которую я имел возможность наблюдать в Гэри. Они утверждали, что безработица не может существовать и что рынки ведут к лучшему из возможных миров. А я думал, что если это и правда так, то я хочу жить в другом мире. И пока другие экономисты с упоением нахваливали идею рыночной экономики, я сфокусировался на исследовании причин несостоятельности рынков и посвятил серьезную часть своей кандидатской работы в Массачусетском технологическом институте попыткам разобраться в причинах неравенства.

Проблема неравенства стала приобретать критические масштабы около полувека назад. Джон Кеннеди на фоне оптимизма, царившего в период моего студенчества, как-то сказал, что растущая волна поднимает все лодки. Как показало время, большинство из нас оказались на борту одной лодки вместе с 99 процентами населения, среди которого неукоснительно множилось число бедных, а средний класс заметно редел. Эта лодка сильно отличалась от той, на которой совершал вояж оставшийся один процент.

Самым мучительным было признать тот факт, что американская мечта – идея о том, что мы живем в стране возможностей, – была мифом. Сегодня жизненные перспективы ребенка в Америке зависят от доходов и образования его родителей больше, чем во многих других развитых странах, включая Старый Свет.

И вот затем появляется Томас Пикетти со своей новой книгой «Капитал в XXI веке», которая совершенно заслуженно получила массовое признание, и предупреждает, что положение дел будет только ухудшаться. Более того, он утверждает, что огромная степень неравенства – неотъемлемая черта капитализма. В институте нас учили диаметрально противоположному. Экономист Саймон Кузнец оптимистично писал, что после первичного периода развития, во время которого неравенство увеличивается, оно идет на спад. Несмотря на ограниченность доступных данных в тот период, вполне возможно, что когда он это писал, это действительно было так: в XIX и начале XX века неравенство будто бы действительно сокращалось. Казалось, его тезис подтверждался тем, что в период после Второй мировой войны и вплоть до 1980 года одновременно росло состояние и богатых, и людей из среднего класса.

Но свидетельства последней трети века наводят на мысль о том, что этот период был исключением. Война сплотила нацию, правительство старалось сохранять честные правила игры для всех, а Солдатский билль о правах и дальнейшие подвижки в развитии гражданских прав позволили поверить в то, что американская мечта – больше, чем пустые красивые слова. Сегодня неравенство снова стремительно усугубляется. Последние тридцать лет показали, что среди главных виновников этому была идея экономики просачивания, то есть вера в то, что правительство должно отойти в сторону и не мешать, а когда богатые начнут еще больше богатеть и применять свои таланты и ресурсы на создание рабочих мест, выгоду получит все общество в целом. Это не сработало, и данные это подтверждают.

Нам потребовалось слишком много времени, чтобы осознать всю опасность подобного заблуждения. Перемены в области распределения доходов и благосостояния происходят крайне медленно, и именно поэтому для того, чтобы понимать происходящее, требуется такой основательный взгляд на исторический опыт, подобный тому, который предлагает в своей книге Пикетти.

Ирония в том, что окончательное развенчание этой в крайней степени республиканской идеи об экономике просачивания произошло благодаря демократической администрации. Подход Барака Обамы к спасению нации от второй Великой депрессии предполагал спасение в первую очередь банков. Якобы, если дать деньги банкам (а не домовладельцам, которые пали жертвами этих самых банков), экономика будет спасена. Администрация вливала деньги миллиардами в банки, из-за которых страна оказалась на грани краха, при этом не установив никаких встречных условий. Когда МВФ и Всемирный банк предоставляют помощь, они всегда выдвигают требования о том, каким образом выделенные деньги должны быть использованы. Но в данной ситуации правительство США лишь высказало надежду, что банки продолжат кредитную деятельность, которая является практически кровеносной системой экономики. Банки же сократили количество выдаваемых кредитов и выплатили своим топ-менеджерам баснословные бонусы несмотря на то, что тем самым они фактически уничтожили свой же бизнес. Ко всему прочему, мы знаем, что основную часть прибыли банки получали не благодаря повышению эффективности экономики, а путем эксплуатации, посредством практик хищнического кредитования, кабальных условий по кредитным картам и монополистическому ценообразованию. Настоящий масштаб их злодеяний (например, манипуляции с ключевыми процентными ставками и курсами валют, которые привели к засилью деривативов и кредитов на сотни триллионов долларов) начинает осознаваться только сейчас.

Обама обещал положить конец беспределу, творящемуся в финансовой сфере, однако на сегодняшний день в тюрьму отправился лишь один топ-менеджер банка (и несколько рядовых служащих). Бывший министр финансов США Тимоти Гайтнер в своей недавно изданной книге «Стресс-тестирование» предпринял самоотверженные, но безуспешные попытки оправдать действия администрации, уверяя, что у нее не было другого выбора. Гайтнер явно придавал чрезмерное значение проблеме морального риска, связанного с помощью малоимущим владельцам жилья, иными словами, он и его коллеги не сделали ничего, чтобы воспрепятствовать втягиванию обычных американцев в заведомо кабальные кредиты. И в то же самое время моральные риски помощи банкам волновали его в гораздо меньшей степени, при том, что именно они были ответственны за непомерные риски, обрушившиеся на обычных американцев в связи с чрезмерной задолженностью и ажиотажем на ипотечные кредиты.

На самом деле попытки Гайтнера оправдать действия администрации лишний раз убеждают меня в том, что система фальшива. Если люди, ответственные за принятие критически важных решений, настолько когнитивно захвачены Одним процентом, т. е. руководителями банков, что единственное правильное решение им видится в том, чтобы выдать миллиарды долларов виновникам кризиса и оставить без поддержки рабочих и домовладельцев, то такая система в корне несправедлива.

Данный подход лишь усугубил и без того одну из самых серьезных проблем – увеличивающееся неравенство. Полное восстановление экономики и ее рост возможны только при условии сильного, динамично развивающегося среднего класса. Чем глубже неравенство, тем ниже темпы экономического роста. Эту истину теперь признает даже МВФ. Поскольку менее состоятельные граждане тратят большую долю своих доходов, чем богатые, именно они увеличивают спрос, когда их доходы растут. Увеличение спроса ведет к созданию дополнительных рабочих мест. С этой точки зрения, не кто иной, как простые американцы создают новые рабочие места в стране. Поэтому цена неравенства высока: более слабая экономика, отмеченная низкими темпами роста и большей нестабильностью. Все довольно просто.

Ничто из этого не является неизбежным следствием действия каких-то экономических сил. Все, что мы сделали и не сделали, – исключительно продукты политических решений и политики в целом. Если силами нашей политики налоговые льготы получают те, чья прибыль возникает благодаря владению капиталом; если наша образовательная система построена таким образом, что дети богатых родителей имеют доступ к лучшим школам, в то время как дети из обычных семей имеют возможность учиться лишь в посредственных; если самые состоятельные члены общества могут позволить себе прибегнуть к услугам самых талантливых юристов и уклоняться от уплаты весомой части налогов благодаря офшорным зонам, то нам не стоит и удивляться высокому уровню неравенства и низкому уровню возможностей. Если в политике не произойдут изменения, ситуация будет лишь усугубляться.

Теперь стало очевидно и то, что высокий уровень экономического неравенства трансформировался еще и в высокий уровень неравенства политического, в связи с этим нашу систему можно охарактеризовать скорее как «один доллар – один голос», а не «один человек – один голос». Решение Верховного суда по делу Citizens United, вынесенное в январе 2010 года, обеспечило корпорациям гораздо больше возможностей влиять на политический процесс, чем простым гражданам, при этом сняв с руководителей компаний всякую ответственность. В этом году решением суда по обращению Маккатчена был отменен лимит на сумму персональных пожертвований в пользу кандидатов и партий. Поэтому сегодня чем вы богаче, тем больше вы можете влиять на политический процесс и, как следствие, на решения в области экономики, то есть подстраивать систему под интересы Одного процента. Стоит ли все еще удивляться тому, что богатые в нашей стране продолжают богатеть?

Осторожно и запоздало, через шесть лет после Великой рецессии, администрация Обамы начала пересматривать свои взгляды на ее счет. Даже Тимоти Гайтнер в своей книге соглашается с тем, что нужно было предпринимать гораздо больше мер. Но ресурсы были ограничены, и пришлось решать, куда их направить. В этом все и дело: он слушал банкиров, и неудивительно, что выделить деньги он решил именно им. Еще до прихода Обамы к власти я настаивал на том, что нам необходимо хотя бы немного разбавить идею просачивания благ сверху вниз экономикой «просачивания вверх», и призывал заняться вплотную проблемами домовладельцев. Однако мои призывы были проигнорированы, так как администрация гораздо больше ценила советы финансового сектора, которому мои предложения не были выгодны.

Казалось, команда Обамы искренне недоумевает, почему страна не преисполнена благодарности в адрес своего правительства, которое предотвратило вторую Великую депрессию. Они же спасли банки и, следовательно, спасли экономику от бури, которая бывает раз в сто лет. Они гордо заявляли, что все деньги, направленные в финансовый сектор, вернулись даже в большем размере, отказываясь, таким образом, признать принципиальные факты реальности: случившееся не было форс-мажором. Все произошедшее было следствием бездумного поведения, предсказуемым и предсказанным результатом курса на дерегулирование, недостаточного ужесточения оставшихся мер регулирования и отстаивания интересов Одного процента и банкиров, за что ни Тимоти Гайтнер, ни его наставник, бывший экономический советник США Ларри Саммерс не понесли никакой ответственности. Подобное можно сравнить разве что с автомобильной аварией, случившейся по вине пьяного водителя, которому дежурный сотрудник полиции лично наполняет бокал, вручает права, отгоняет машину в ремонт, при этом бросив жертву на месте аварии.

Схеме финансовой помощи банкам мог бы позавидовать любой отъявленный мошенник. Правительство при поддержке Федерального резерва дает банку заем под практически нулевой процент. Затем этот банк выдает деньги в виде кредитов под 2–3 процента, а прибыль возвращается государству в качестве возмещения за его инвестиции в этот банк. Тем временем топ-менеджмент банка получает бонус за огромную прибыль, которую он ему принес. Такую схему осилил бы даже двенадцатилетний ребенок. Разве это капитализм? В мире, где главенствует закон, пьяный водитель должен был бы оплатить не только ремонт своей машины, но и ущерб, который он причинил, – в нашем случае речь идет о потерях для ВВП, которые на данный момент составляют $8 триллионов и увеличиваются каждый год на $2 триллиона. Банки действительно оправились от кризиса, зато доходы простого гражданина Америки упали до уровня, невиданного за последние двадцать лет. Неудивительно, что общество крайне недовольно.

И дело не в проблеме коммуникации, как сказали бы члены администрации президента. Проблема заключалась в том, что американцы прекрасно видели, что происходит. Во всей стране – и до, и во время, и после реализации программы спасения банков – происходили довольно конструктивные обсуждения альтернативных вариантов выхода из кризиса. Так, критикам вроде Шейлы Бэйр, Элизабет Уоррен, Нила Барофски удалось одержать победу не потому, что они лучше других умеют доносить свою мысль, а потому, что их мысль гораздо более убедительна: другие, более честные и эффективные способы спасти экономику были. Вместо этого наша экономика загнана в порочный круг: экономическое неравенство ведет к неравенству политическому, а оно, в свою очередь, ведет к тому, что правила переписываются таким образом, чтобы еще больше усугубить расслоение общества. И каков результат? Еще большее разочарование в нашей демократии.

Дела могут стать еще хуже. Недавние исследования показали, что мы рискуем оказаться в ряде новых порочных кругов. «Ловушка бедности» преследует тех, кто родился в бедности. Перспективы ребенка, родившегося в бедной семье, но имеющего хорошую успеваемость в школе, гораздо хуже перспектив ребенка с более низкой успеваемостью, но из богатой семьи. Только четверть студентов из нижних слоев к 24 годам заканчивают высшие учебные заведения, при этом 90 процентов студентов из верхнего квартиля благополучно заканчивают университеты. А учитывая то, что доходы людей без высшего образования составляют лишь 62 процента от доходов людей с высшим образованием (в 1965 году это был 81 процент), можно предположить, что сегодняшние дети из бедных семей будут жить еще хуже, чем их родители.

Тем временем снижение налогов на капитал и наследство позволяет накапливаться унаследованному благосостоянию и фактически способствует формированию новой плутократии. Более того, вполне вероятно, что благосостояние будет сконцентрировано в руках особо избранных, как я и писал в своей кандидатской и как подчеркивал в своей книге Пикетти. Всеобщее процветание, которое характеризовало страну в ее золотую эпоху, пришедшуюся на мою юность, давно кончилось.

Тем не менее я, возможно, слишком наивен, однако не считаю капитализм единственно виноватым. Винить нужно общий паралич политической системы и недопущение к обсуждению ни одной прогрессивной идеи. На протяжении всей своей карьеры я анализировал рынки и выявлял их несовершенства, тем не менее я считаю, что рынки могут быть мощной силой, способной улучшить всеобщий уровень жизни. Нам необходим похожий баланс, который у нас был в середине XX века, когда государству была отведена передовая роль. В противном случае мы так и останемся с искаженной экономической и политической системой, которая ответственна за сегодняшний уровень неравенства.

В период моего взросления в городе Гэри, в его собственный золотой, пропитанный заводским дымом век, сложно было предсказать будущее города. Мы ничего не знали и не обсуждали деиндустриализацию Америки, которой суждено было случиться. Иначе говоря, я просто не осознавал, что та реальность, которую я покидал, отправившись учиться в колледже, была лучшей из всего, что произошло с Гэри.

Боюсь, подобная участь ожидает и всю Америку.

Неравенство в Америке, как и в других странах, многогранно. У каждой грани своя история. Некоторые страны отстают в одном, но лучше в другом. Существуют измерения неравенства на вершине – часть дохода, которую забирает себе Один процент или 0,1 процента – и неравенства внизу – количество людей в бедности и степень их нищеты. Существует неравенство в здравоохранении и доступности образования, политической свободе и безопасности, неравенство полов и детская депривация. Однако возможно, самой важной среди граней неравенства является неравенство возможностей.

Эти стороны неравенства, конечно, связаны: детская депривация, неравенство в доступности образования и здравоохранения означают, что не будет и равенства возможностей. Все меньше равенства возможностей наблюдается в странах (или регионах) с большим неравенством в доходах, и это дает нам понимание, почему США с их наибольшим уровнем неравенства результатов среди развитых стран стали страной с наименьшим уровнем равенства возможностей. Молодые американцы больше зависят от дохода и образования своих родителей, чем молодые люди в других развитых странах.

Статьи в этой части книги содержат выборочные исследования некоторых ключевых аспектов данных видов неравенства, начиная со статьи «Равные возможности, наш национальный миф». Многие из аспектов этой проблемы, указанные здесь, откликаются в последующих статьях. Например, детская депривация, очевидно, безнравственна как минимум потому, что дети не могут быть ответственны за собственное бедственное положение, и мы ничего не сможем сделать с неравенством возможностей, пока не разберемся с детской депривацией. Но, как я говорил в статье для UNICEF, написанной в честь 25-й годовщины Конвенции о правах ребенка, один из пяти детей в Америке растет в нищете.

«Студенческие займы и крах американской мечты» обращается к одной из самых серьезных проблем неравенства: доступности высшего образования. Неравенство в этой области является, в свою очередь, одной из причин, по которым США больше не является страной возможностей. Раньше в нашей стране большая часть населения имела оконченное образование в колледже, сегодня же по этому показателю мы находимся внизу рейтинга. Еще больше ужасает то, как образование закрепляет преимущества и их отсутствие: только 9 процентов американцев из беднейшей четверти населения, родившихся в районе 1980 года, окончили колледж.

Одна из причин – стоимость высшего образования в США. В других странах есть возможность получения бесплатного образования или большая финансовая поддержка от государства. Данная проблема остро стояла еще до кризиса 2008 года, но после него все стало только хуже. Когда доходы уменьшились, штаты стали урезать финансирование, и колледжи были вынуждены поднять цены за обучение. Перегруженные долгами за жилье американцы теперь стали брать кредиты и на образование, объем которых превысил триллион долларов. Средний студент завершает обучение с долгом приблизительно в $30 000. Макроэкономические последствия этой тенденции откликаются позднее – это влияет на возможность молодых людей приобрести автомобиль, дом или даже обзавестись семьей. Но микроэкономические последствия повсеместны – молодые люди испытывают стресс от того безвыходного положения, в котором они оказались: если они не получат высшее образование, то их перспективы будут безрадостны, а если они его получат, то к моменту выпуска будут иметь огромный долг.

В этом коротком эссе я не обращаюсь к очевидному вопросу: существует ли выход из этой ситуации, особенно в стране, в которой есть большие бюджетные ограничения? Здесь есть два решения. Гораздо менее богатые страны, чем США, решили, что доступное образование важнее, и они обеспечивают бесплатное или почти бесплатное университетское образование. Примером такого решения в США служит инициатива президента Обамы в 2015 году сделать двухгодичный колледж бесплатным для отдельных студентов. Это был один из основных вопросов на референдуме о независимости Шотландии в 2014 году: хотя Англия следует американской модели, заметно повышая цены на образование в течение последних 15 лет, в Шотландии предлагается бесплатное образование для молодых шотландцев. Другой подход существует в Австралии. Там правительство дает студентам деньги в долг под низкие проценты, а затем изымает деньги из их доходов. Люди с более высокими доходами выплачивают больше. Это не только помогает избежать сильного стресса, подобного тому, который возлагает на молодых людей система Соединенных Штатов с ее частными кредиторами, но также позволяет молодым людям избрать для себя профессию, которая будет отвечать их интересам и способностям. Они могут пойти в правительство или преподавание, не беспокоясь о своих долгах. Студенты, которые в будущем станут адвокатами, могут избрать для себя путь адвоката, отстаивающего государственные интересы, а не идти в корпоративное право. Преимущества для общества очевидны.

«Справедливость для избранных» обращается к достаточно неприятному аспекту неравенства в США – отсутствию равенства перед судом. Молодые американцы начинают день, выражая свою верность родине. Главными словами клятвы является фраза «и справедливостью для всех». Несмотря на это, ситуацию в Америке можно описать как «справедливость для тех, кто может себе это позволить». Нигде в мире это не заметно так, как в нашей коррумпированной судебной системе. Америка отправляет в тюрьму большее количество своих граждан, чем любая другая страна, включая Китай: жители США составляют 5 процентов мирового населения и 25 процентов заключенных. Но чаще всего свои юные годы в тюрьме проводят бедные и афроамериканцы[56].

В статье в том числе обсуждается ипотечный кризис в США, а конкретно один из его аспектов – «кризис отсутствия проверок». Банки, желая предоставить как можно больше ипотечных займов, не уделяют должного внимания записям. Когда начался неизбежный ипотечный кризис и пришло время выселять людей из тех домов, на которые банки несколько лет назад с радостью выдали деньги, выяснилось, что платежная документация была в абсолютном беспорядке. Во многих штатах система работает так: банк может просто подписать юридически заверенный документ о том, что вся информация проверена, и что человек, получающий ипотеку, действительно платежеспособен. Бедный человек, попавший под обвинение, может заплатить за то, чтобы себя защитить, но в этом и заключается проблема бедности в Америке: предстать перед справедливым судом здесь очень дорого. Представители банков фактически врали в судах, и не один раз, а многократно. Даже тех людей, которые не были должны, все равно выселяли из домов.

В статье затрагивается очень важный вопрос: американцы верят, что одна из сильных сторон их страны – это власть закона, но так ли он силен в действительности? Власть закона должна защищать слабых от сильных. Закон должен быть равен для всех. У нас есть законы против лжесвидетельствования. У нас есть законы, которые должны защищать людей от изъятия их собственности. Но наши законы не работают против банкиров – ни один из них не попал в тюрьму за пренебрежение к закону. Мы могли бы предотвратить ипотечный кризис, если бы более строго следовали уже существующим законам, предотвращающим грабительское кредитование, и если бы ФРС выполняла свои обязанности по соблюдению стандартов займа на ипотечном рынке.

Статья «Единственное решение ипотечного кризиса», написанная в соавторстве с Марком Занди, главным экономистом агентства Moody, освещает альтернативный вариант выхода из ипотечного кризиса после его начала, заимствование идеи, которая сработала во время Великой депрессии и ничего бы не стоила правительству. Сенатор из Орегона Джефф Меркли выдвинул на рассмотрение закон о реформе американского домовладения (Rebuilding American Homeownership), с помощью которого можно было бы достичь такой цели. Также была создана стратегия, позволяющая сделать это с учетом политических ограничений нашего времени. Но одобрения Обамы так и не удалось получить.

Позже правительство признало свою несостоятельность в решении ипотечного кризиса как одну из своих самых серьезных ошибок, как экономических, так и политических. Деньги были выданы банкам, но обычные американцы, выселенные из домов, так ничего не получили. Было создано несколько маленьких программ, в них было вложено несколько миллионов долларов, все это подавалось с невероятной пышностью, но ни одна программа не оправдала себя. Всего несколько домовладельцев были спасены. Правительство так и не объяснило, почему они не последовали всевозможным эффективным предложениям или тем инициативам, которые предлагал я и другие специалисты[57]. Возможно, это произошло потому, что правительство не осознавало всей глубины разворачивающего кризиса. Возможно, потому что все силы были брошены на спасение банков, и им казалось, что тратить время и деньги куда-либо еще будет ошибкой. Возможно, потому что правительство слишком внимательно слушало банкиров, которые предпочитали винить заемщиков, а не собственные программы по займам. Возможно, потому что многие из предложений предполагали признание банками собственной вины, а возможно, потому что банкиры надеялись и дальше использовать домовладельцев, а подобные решения ограничили бы их в подобной деятельности, давая им возможность для реструктуризации займов должников.

Последние две статьи в этой части касаются двух самых неприятных аспектов неравенства в Америке: детской нищеты и неравенства в здравоохранении. Проблема детской нищеты в Америке гораздо глубже, чем в других развитых странах, и последствия этой проблемы проявляются на протяжении всей жизни. Большая часть американцев ведет жизнь, не соответствующую их финансовым возможностям, что не может не затрагивать в целом всю экономику. На детей особенно сильно повлияло растущее неравенство среди взрослых и уничтожение социальных программ, предоставлявших не только безопасность, но и некие привилегии, на которые полагались обычные граждане. На самом деле, положение дел настолько ухудшилось, что ни один гипотетический нерожденный ребенок (не знающий, будет ли он бедным или богатым, ребенком миллионера, сантехника или учителя), посмотрев на статистику, не выберет США в качестве возможной страны своего рождения. Безусловно, он сделал бы такой выбор, если бы был уверен, что родится в богатой семье с хорошим образованием и попадет в сливки общества. Но только в таком случае.

Последняя статья в этой части книги была написана в то время, когда эпидемия Эболы бушевала в Западной Африке. Существовали опасения, что эпидемия может начаться и в США, так как распространению болезни способствовали два ключевых условия: высокий уровень бедности и почти полное отсутствие возможности получить своевременную медицинскую помощь. Мы обратились к правительству (не к частным инвесторам), попросив его решить возникшую проблему; но недостаточное финансирование государственных учреждений на национальном и всемирном уровне помешало правительству. Статья завершается мыслью о том, что мы – США и весь мир – платим большую цену за наш идеологический вклад в идею о частном здравоохранении и за то, что мы не смогли снизить неравенство в здравоохранении в целом.

Прежде чем завершить данную часть, я должен подчеркнуть, что затронул лишь несколько проблем американского неравенства. Я, в частности, не коснулся вопросов гендерного и расового неравенства. Несмотря на то что гендерное неравенство уже не выражено в такой мере, как раньше, оно все еще остается проблемой; попытки решить проблему расового неравенства все еще терпят крах. Конечно, здесь было несколько прорывов: некоторые руководители компаний и сам президент Обама афроамериканцы. Но разница между представителями разных рас стала еще более заметной, к примеру, в доходах, особенно после Великой рецессии.

Также я не упомянул о подавлении американского среднего класса.

Приведенные здесь статьи подготовят вас к следующей части, в которой мы рассмотрим причины растущего неравенства.

[58]

По случаю второй инаугурации президент Обама произнес торжественную речь, в которой подтверждал стремление Америки к мечте о равенстве возможностей: «Мы верны нашим принципам, если девочка, родившаяся в беднейшей семье, знает, что у нее есть такие же шансы добиться успеха, как у любой другой, потому что она – американка, она свободна, и она равна не только в глазах Бога, но также и в наших собственных».

Однако пропасть между стремлением и реальностью неизмеримо велика. Сегодня в США меньше равенства возможностей, чем в любой другой промышленно развитой стране. Новые исследования разоблачили миф о том, что Америка – земля возможностей. Их выводы особенно трагичны: американцы, имея различные степени стремления к равенству результатов, практически единодушны во мнении, что неравенство возможностей не имеет оправданий. Исследовательский центр Pew Research Center обнаружил, что приблизительно 90 процентов жителей нашей страны считает, что правительство должно делать все возможное, чтобы добиться равенства возможностей.

Возможно, сотню лет назад США заслуженно называли страной возможностей, или, по крайней мере, страной, в которой возможностей больше, чем где бы то ни было еще. Но это не так уже как минимум четверть века. Истории в духе Горацио Элджера о быстром обогащении не были сплошь выдумкой, но учитывая, какую самоуверенность они нам внушили, они вполне могли ею быть.

Социальная мобильность не является невозможной, но восходящая мобильность в США становится статистически редкой. Как показало исследование Brookings Institution, всего у 58 процентов американцев, родившихся в 20 процентах самых бедных семей, получается выйти из этой группы, и только 6 процентов переходят в группу самых богатых. Экономическая мобильность в США ниже, чем в большей части Европы и во всей Скандинавии.

Иной способ взглянуть на неравенство возможностей – задать вопрос, насколько сильно будущая жизнь ребенка зависит от образования и доходов его родителей. Велика ли вероятность, что ребенок из семьи с бедными или плохо образованными родителями получит настолько же хорошее образование, что и ребенок с родителями из среднего класса с высшим образованием? Даже в куда менее неравном обществе ответ был бы отрицательным. У американцев же перспективы в жизни зависят от дохода и образования их родителей больше, чем в любой другой развитой стране.

Как мы можем это объяснить? Часть ответа связана со стойкой дискриминацией. Латино– и афроамериканцы все еще получают меньше денег, чем белые, а женщины все еще зарабатывают меньше мужчин, хотя недавно они обогнали мужчин по количеству дипломов о высшем образовании. Хотя диспропорция по половому признаку на работе сегодня менее выражена, чем была когда-то, все еще существует «стеклянный потолок»: женщины почти не занимают высших корпоративных позиций, а также очень редки среди директоров.

Дискриминация, однако, лишь одна из многих причин. Возможно, самая важная причина отсутствия равенства возможностей – это образование: как его количество, так и качество. После Второй мировой войны Европа сделала ряд шагов по демократизации своей образовательной системы. Мы также продвинулись в этом направлении, например, с законом о льготах демобилизованным (GI Bill), который сделал высшее образование более доступным для американцев.

Но затем во многом все изменилось. Хотя расовая сегрегация уменьшилась, увеличилась экономическая сегрегация. После 1980 года бедные становились беднее, средний класс оставался прежним, а богатейшие становились еще богаче. Стало расширяться различие в доходах тех, кто живет в бедных населенных пунктах, и тех, кто живет в богатых городах – или тех, кто достаточно обеспечен, чтобы отправить своих детей в частную школу. В результате увеличился разрыв в образовании – достижения богатых и бедных детей, рожденных в 2001 году, разнились в размере от 30 до 40 процентов сильнее, чем у детей, рожденных 25 годами ранее, согласно исследованию социолога из Стэнфорда Шона Риардона.

Конечно, роль здесь играют и другие обстоятельства, некоторые из которых оказывают влияние на детей еще до рождения. Во влиятельных семьях дети больше читают и меньше страдают от последствий загрязнения окружающей среды. Их родители могут позволить себе интеллектуально обогащать своих отпрысков посредством, например, музыкального образования или летних лагерей. За этими детьми лучше ухаживают, они получают более качественную медицинскую помощь – все это напрямую или косвенно улучшает процесс получения образования.

Если мы никак не изменим нынешние тенденции в образовании, ситуация может ухудшиться еще сильнее. Однако мне иногда даже кажется, что политические меры специально направлены на то, чтобы уменьшить равенство возможностей: за последние несколько десятилетий, особенно в последние несколько лет, поддержка правительства государственных средних школ с бесплатным обучением резко сократилась. В то же время студентам, чтобы получить образование, приходится влезать в непомерные долги, которые практически невозможно выплатить даже при условии банкротства. Все это происходит в то время, когда высшее образование как никогда важно для того, чтобы получить хорошую работу.

Молодые люди из скромных семей попадают в замкнутый круг: без высшего образования они обречены на бедное существование; с образованием они обречены жить на грани банкротства. Более того, одного высшего образования не всегда достаточно; иногда требуется второе высшее образование или даже несколько (часто неоплачиваемых) интернатур. Богатые люди обладают связями и социальным капиталом, что обеспечивает им такие возможности. У среднего класса и бедных всего этого нет. Моя основная мысль в том, что невозможно добиться всего самому. Но те, кто родился в богатых семьях, получают больше помощи от своих родственников, чем те, кто стоит на более низкой ступени экономики. Важно, чтобы правительство помогло обеспечить равные возможности для всех.

Американцы начинают понимать, что их дорогая сердцу сказка о социальной и экономической мобильности – это миф. Подобное заблуждение в таких масштабах невозможно поддерживать вечно, а наша страна уже прошла через пару десятков лет самообмана.

Без заметных изменений в политических мерах наш образ, к которому мы стремимся и который мы демонстрируем миру, будет затухать – так же, как и наши экономика и стабильность. Неравенство результатов и неравенство возможностей дополняют друг друга и ослабляют экономику, как подчеркнул Алан Крюгер, экономист Принстона и председатель Совета экономических консультантов при президенте США. У нас есть экономический, а не только нравственный интерес в сохранении американской мечты.

Политические меры, продвигающие равенство возможностей, должны быть направлены на самых молодых американцев. Во-первых, мы должны убедиться, что матери не подвергаются опасностям вредного воздействия окружающей среды и получают соответствующий медицинский уход во время беременности. Во-вторых, необходимо предотвратить сокращение финансирования дошкольного образования, как подчеркнул президент Обама в четверг. Нам нужно обеспечить детей соответствующим питанием и медицинским уходом – не только предоставляя ресурсы, но и, при необходимости, посредством стимулирования родителей, инструктируя их и даже вознаграждая за надлежащую заботу. Консерваторы говорят, что деньги не есть решение проблемы. Они поддерживали реформы вроде чартерных школ и ваучеров на частные школы, но большинство из этих начинаний имело в лучшем случае сомнительный результат. Большее финансирование бедных школ могло бы быть куда эффективнее. Также могли бы помочь летние и внеучебные программы, развивающие навыки учащихся с низкими доходами.

Наконец, несправедливо, что в такой богатой стране, как США, доступность высшего образования для малообеспеченных людей и даже представителей среднего класса настолько низка. Есть множество способов расширить доступ к высшему образованию, начиная с программы займов с выплатой по мере появления доходов (как в Австралии) и заканчивая почти бесплатной системой высшего образования (как в Европе). Высокообразованное население обеспечивает большее количество инноваций, более жизнеспособную экономику, большие доходы, а это, в свою очередь, означает большее количество собранных налогов. Именно поэтому мы долгое время были привержены системе бесплатного 12-летнего образования. Но если сто лет назад этого было достаточно, то теперь все изменилось. К тому же система образования не адаптирована к нынешним реалиям.

Те меры, на которые я указал, не только доступны, но и жизненно необходимы. Однако еще более важно то, что мы не можем позволить своей стране уйти от идеалов, которые разделяет большинство американцев. Наша страна, разумеется, вряд ли когда-нибудь сможет полностью достичь образа, созданного президентом Обамой, в котором обычная девочка имеет точно такие же возможности, что и богатая. Но мы в состоянии сильно продвинуться в этой области, и мы не можем позволить себе отдыха, пока этого не достигнем.

[59]

В последнее время в США (и некоторых других развитых промышленных странах) распространение получила следующая проблема: банкиры подталкивают людей к займу средств, которые для них не по карману, нацелившись преимущественно на самых несведущих в финансовой сфере. Используя свое политическое влияние, они получают преимущество в той или иной форме. А долги простых граждан растут. Журналисты пишут о людях, оказавшихся в ловушке. Общество недоумевает: как мы можем допускать повторение этой ситуации? Официальные лица обещают все наладить и что-то делают с самыми вопиющими злоупотреблениями. И люди двигаются дальше, уверенные, что кризис был подавлен, однако подозревая, что он может снова дать о себе знать.

Новый кризис, который вот-вот разразится, касается студенческих займов и финансирования высшего образования. Подобно предварившему его ипотечному кризису, этот кризис тесно связан с растущим неравенством в Америке и с тем, что, когда беднейшие американцы пытаются подняться по социальной лестнице, их всеми способами сбрасывают вниз; некоторые в итоге оказываются еще ниже, чем когда начинали.

Этот новый кризис уже набирает силу, а прошлый еще не был улажен, в результате оба они переплелись. Отмечу, что в период после Второй мировой войны именно домовладение и высшее образование стали признаками успеха в Америке.

До того как лопнул пузырь недвижимости в 2007 году, банки убеждали домовладельцев с низким и средним уровнем доходов, что они смогут превратить свои дома и квартиры в копилки. Они уговаривали их брать кредиты под залог жилой недвижимости, и в итоге миллионы потеряли свои дома. В иных случаях банки, ипотечные брокеры и риелторы подталкивали домовладельцев к тому, чтобы брать займы не по своим средствам. Финансовые чародеи, гордящиеся своими способностями к управлению рисками, продавали проблемную ипотеку, которая была обречена взорваться. Они складывали сомнительные займы в сложные финансовые инструменты и продавали их ничего не подозревающим инвесторам.

Все понимают, что образование – единственный способ пробить себе дорогу наверх, однако высшее образование одновременно становится все более важным в экономике XXI века и все более недоступным для тех, кто не привык к нему с пеленок. Студенческие займы выпускников теперь превосходят $26 000, это приблизительно на 40 процентов больше (без пересчета на инфляцию), чем 7 лет назад. Такое среднее значение, впрочем, скрывает огромное количество вариаций.

По информации Федерального резервного банка в Нью-Йорке, почти 13 процентов студентов всех возрастов, берущих займы, должны более $50 000, а приблизительно 4 процента – более $100 000. Эти займы по своим объемам сильно превышают возможности выпускников выплатить их (особенно в настоящий период восстановления с относительной безработицей); это подтверждается фактом роста количества просрочек платежей и штрафных процентных ставок. Приблизительно 17 процентов студентов-заемщиков отставали по выплатам на 90 или более дней к концу 2012 года. Если считать только этих заемщиков, – другими словами, исключая заемщиков, которые находятся в условиях отсрочки погашения долга или отказа применения принудительных мер – более 30 процентов из них просрочили платежи на 90 или более дней. В 2009 бюджетном году трехлетняя штрафная ставка по правительственным займам преодолела отметку в 13 процентов.

Америка отличается от других промышленно развитых стран тем бременем по обеспечению высшего образования, которое она возлагает на студентов и их родителей. Америка также выделяется среди других соизмеримых стран высокой стоимостью высшего образования, включая государственные университеты. Средняя стоимость образования и проживания в четырехгодичном колледже составляет без малого $22 000 в год, на $9000 больше (с пересчетом на инфляцию), чем в 1980–1981 годах.

Сравните это более чем двукратное увеличение стоимости с практически остановившимся ростом доходов средней семьи: сейчас он составляет приблизительно $50 000 в год, в сравнении с $46 000 в 1980 году (с пересчетом на инфляцию).

Подобно другим проблемам, решение вопроса студенческих займов осложнилось в период Великой рецессии: затраты на образование в государственных университетах увеличились на 27 процентов за последние 5 лет – частично из-за уменьшения поддержки правительства, – в то время как усредненный доход граждан сокращался. В Калифорнии в период с 2007–2008 по 2012–2013 годы стоимость образования в государственных двухгодичных колледжах (которые предназначены для бедных американцев и являются ключом к восхождению по социальной лестнице) более чем удвоилась с пересчетом на инфляцию, а в четырехгодичных государственных учебных заведениях она возросла более чем на 70 процентов.

Учитывая рост цен, стагнацию в доходах и недостаток помощи со стороны правительства, неудивительно, что общий студенческий заем – сумма порядка $1 триллиона – превзошел общий заем по кредитным картам. Многие американцы предпочли отказаться от кредитных карт в пользу дебетовых, другие обезопасили себя, внимательно изучив все «подводные камни»: процентные ставки, комиссии, штрафы. Задача по контролю студенческого займа тем не менее куда более сложна.

Сдерживание роста студенческого займа равносильно сдерживанию социальных и экономических возможностей. Выпускники высших учебных заведений зарабатывают на $12 000 в год больше тех, кто работает без высшего образования; эта разница почти утроилась с 1980 года. Наша экономика все больше зависит от «интеллектуальных» отраслей. Независимо от того, что случится с курсами валют и торговым балансом, США не вернется к текстильной промышленности. Безработица среди выпускников с высшим образованием гораздо ниже, чем у тех, кто получил лишь среднее образование.

Америка – родина университетов с частной землей, закона о льготах демобилизованным и государственных вузов Калифорнии, Мичигана и Техаса – потеряла свое преимущество в области университетского образования. Но с ростом студенческого займа мы можем потерять еще больше. То, что экономисты называют «человеческим капиталом» – инвестиции в людей, – есть ключ к долгосрочному развитию. Быть конкурентоспособным в XXI веке, значит иметь высокообразованных рабочих. Но мы, напротив, закапываем наше будущее как нации.

Студенческий долг – одно из затянувшихся последствий длительного восстановления, начавшегося в 2009 году. Снижая потребление, оно тормозит экономическое развитие. Это также задерживает восстановление после кризиса в сфере недвижимости – того, с которого началась Великая рецессия.

Действительно, цены на недвижимость растут, но реальное строительство нового жилья не поспевает за ними.

Те, у кого и так непомерные долги, вероятно, будут осторожны с взваливанием нового бремени на свою семью. Но даже если они это сделают, едва ли у них получится взять ипотеку. А если они ее и возьмут, она будет сравнительно небольшой, и восстановление в области недвижимости, как следствие, будет ниже. (Исследование выпускников, недавно окончивших Ратгерский университет, показало, что 40 процентов из них отложили приобретение жилья, а для четверти высокий уровень задолженности по образованию повлиял на приобретение недвижимости или получение дальнейшего образования. Другое недавно проведенное исследование показало, что рост количества домохозяйств среди тридцатилетних американцев с кредитной историей студенческого займа упал более чем на 10 процентов в период Великой рецессии и после нее.)

Это порочный круг: недостаток спроса на жилье стимулирует безработицу, что, в свою очередь, негативно влияет на возможность появления новых домохозяйств, что снижает спрос на жилье.

Хотя дела обстоят плохо, все может стать еще хуже. Учитывая растущее давление на бюджет, – помимо вынужденных сокращений финансирования «независимых внутренних программ» (читай: субсидирование дошкольного образования, гранты Пелла[60] и исследовательские программы) – студенты и семьи вынуждены самостоятельно заботиться о себе. Затраты на высшее образование будут продолжать расти гораздо быстрее, чем доходы. Как уже неоднократно было видно, все экономические преимущества после Великой рецессии достались одному проценту самых богатых граждан.

Подумайте о еще одном значимом моменте: несостоятельного должника практически невозможно освободить от выплаты студенческого займа.

Мы, конечно, далеко ушли от диккенсовских тюрем для должников. Мы не отправляем заемщиков в исправительные колонии и не принуждаем их к труду. Хотя законы о банкротстве физических лиц ужесточились, принцип, что банкроты могут начать все сначала и получить шанс на списание лишнего долга, твердо установлен. Это помогает работе рынка ссудного капитала, а также стимулирует кредиторов верно оценивать кредитоспособность заемщиков.

И все же студенческие займы почти невозможно списать в суде по делам о несостоятельности – даже в случае, когда коммерческие вузы не предоставили обещанное и не дали заемщику такое образование, которое позволило бы получить высокооплачиваемую работу и выплатить кредит.

Нам следует урезать правительственную поддержку коммерческих вузов, которые не могут дать качественное образование и выпускники которых не получают работу и не могут вернуть кредит.

Нужно отдать должное администрации Обамы, которая пыталась предотвратить дачу ложных обещаний этими коммерческими школами. По новым правилам вузы должны пройти один из следующих трех тестов, чтобы не потерять право на федеральные субсидии: по крайней мере 35 процентов выпускников должны оплачивать свои займы; ежегодные выплаты студентов не могут превосходить 12 процентов от их заработка; или выплаты не могут превосходить 30 процентов дискреционного дохода. Однако в 2012 году федеральный суд отменил действие этих правил, и теперь они юридически несостоятельны.

Коммерческие школы и кредиторы наживаются на бедных американцах самым грабительским образом. Они преследуют молодых ветеранов Ирака и Афганистана. Есть множество печальных историй о родителях, которые участвовали в оформлении студенческого займа, и, когда впоследствии их дети умерли в результате несчастного случая, от рака или другой болезни, сталкивались с необходимостью выплачивать долг.

Процентные ставки по федеральным займам Стаффорда[61] должны были в июле возрасти до 6,8 процента. В пятницу, однако, появились хорошие новости: будет отсрочка, с чем согласились республиканцы. Тем не менее эта мера временная, и она не решит более фундаментальную проблему: если Федрезерв готов давать займы банкам, которые были причиной кризиса, по ставке всего в 0,75 процента, не должен ли он давать займы по соответствующей низкой ставке и студентам, которые важны в долгосрочной перспективе восстановления? Правительство не должно субсидировать богатых, наживаясь на беднейших. Предложение сенатора Элизабет Уоррет, члена демократической партии из Массачусетса, по уменьшению ставки по студенческим займам – шаг в верном направлении.

Помимо более строгого регулирования коммерческих вузов и банков, с которыми они сотрудничают, и более человечных законов о банкротстве, нам нужно дать больше поддержки семьям среднего класса, которые с большим трудом отправляют ребенка в колледж, чтобы их дети могли рассчитывать, по крайней мере, на уровень жизни своих родителей.

Но решение с действительно долгосрочной перспективой требует переосмысления финансирования высшего образования. Австралия создала систему займов, обеспечиваемую общественностью, которые могут брать все студенты. Выплаты по этим займам варьируются в зависимости от собственного дохода после получения образования. Это уравнивает стимулирование как вузов, так и кредиторов. И те, и другие имеют стимул позаботиться о том, чтобы студенты были успешны. Это значит, что если случится несчастье, например, болезнь или несчастный случай, то кредитные обязательства автоматически уменьшаются. Это значит, что долговое бремя всегда пропорционально способности человека к погашению долга. Эти деньги взимаются через систему налогообложения, что минимизирует административные затраты.

Некоторым интересно, как американский идеал равенства возможностей настолько сильно размылся. То, как мы финансируем высшее образование, дает нам часть ответа. Студенческие долги стали неотъемлемой частью истории об американском неравенстве. Развитая система высшего образования с адекватной общественной поддержкой когда-то была залогом успеха системы, предоставлявшей практически любому студенту возможность пробиться наверх. Теперь мы играем в игру, в которой победит тот, кто больше заплатит, и победителю достается все. У богатых фишки всегда найдутся, остальным же приходится играть в рулетку на последние, не имея какой-либо гарантии, что они смогут выиграть.

Даже если сочувствие – не причина, даже если мы будем обращать внимание только на восстановление сегодня и рост и инновации завтра, мы должны что-то сделать со студенческими займами. Те, кого беспокоит тот ущерб, который растущее неравенство в Америке наносит нашим идеалам и моральной репутации, должны первым делом озаботиться именно этой проблемой.

[62]

Ипотечная катастрофа поставила под сомнение справедливость отнесения США к преуспевающим, цивилизованным странам, повсеместно принятым критерием которых является равенство граждан перед законом. Этот критерий должен защитить слабых и гарантировать справедливый суд для всех. В Америке в период пробуждения кризиса субстандартной ипотеки ничего подобного не происходит.

Равенство перед законом означает, в частности, безопасность права собственности: скажем, если вы должны деньги за дом, то банк не может отобрать ваше имущество, не следуя предписанному юридическому процессу. Но в последние недели и месяцы мы столкнулись с тем, что людей лишали права владения жильем даже в случаях, когда у них не было долгов.

Для банков подобное – всего лишь сопутствующий ущерб. Еще миллионы американцев должны быть выставлены из собственных домов, в дополнение к приблизительно 4 миллионам в 2008 и 2009 годах. Вероятно, темп увеличения количества лишений права выкупа заложенного имущества так и повышался, если бы не вмешательство властей. Сокращение юридического процесса, неполная документация и распространенное мошенничество среди банков было причиной миллионов сомнительных займов во время нарастания пузыря недвижимости, а они, в свою очередь, усложнили приведение в порядок погруженной в хаос системы.

Для многих банкиров это лишь детали, которым можно не придавать значения. Большинство людей были выселены из домов, за которые они не заплатили ипотеку, и в большинстве случаев те, кто их выселял, имели на это законное право. Но американцы не должны довольствоваться справедливостью в среднем. Мы ведь не говорим, что большинство людей, отбывающих пожизненный срок, получили справедливый приговор за свое преступление. Судебная система США требует большего, и мы создали процедурные гарантии, чтобы удовлетворять этим требованиям.

Банки хотят сократить эти процедурные гарантии. Нельзя позволить им это сделать.

Здесь уместно вспомнить то, что произошло в России, где нормы права – законы о несостоятельности, в частности, – использовались как легальный механизм замены одной группы владельцев на другую. Судей подкупали, документы подделывали, и все проходило гладко.

В Америке коррупция находится на еще более высоком уровне. Судей подкупают нечасто, но сами по себе законы коррупционны, так как они появляются благодаря вкладам компаний и лоббистов. Это называется «коррупцией по-американски».

Широко известно, что банки и ипотечные компании были вовлечены в сомнительные схемы займов, наживаясь на наименее образованных и финансово осведомленных, чтобы иметь возможность давать кредиты с максимальными комиссиями и огромными рисками. (Справедливости ради стоит отметить, что банки пытались нажиться и на более финансово опытных, например, вспомним ценные бумаги Goldman Sachs, которые были обречены на провал.) Они использовали всю свою политическую мощь, чтобы предотвратить появление новых законов, предотвращающих грабительские займы.

Когда стало ясно, что люди не смогут выплатить то, что они заняли, правила игры изменились. Законы о несостоятельности усовершенствовали и создали систему «частично законтрактованного труда». Человек с кредитом, скажем, равным 100 процентам его дохода, мог быть принужден к тому, чтобы отдавать банку 25 процентов своей прибыли (дохода до налогообложения) в течение всей жизни, потому что банк имел возможность каждый год накидывать 30 процентов к тому, что человек уже был должен. В результате, долг ипотекодержателя во много раз превышал сумму, которую банк когда-либо получил бы, но тем не менее четверть всей своей жизни должник работал бы на банк.

Когда прошел этот новый закон о несостоятельности, никто не возмутился тому, что он вступает в конфликт с ненарушаемостью договора: заемщики влезали в долги, и когда это бремя для них становилось непосильным, более человечный – и экономически оправданный – закон о несостоятельности мог бы дать им шанс начать все сначала.

Он также стимулировал бы кредиторов выдавать кредит только тем заемщикам, которые смогут его выплатить. Но банки, по всей видимости, были уверены, что пока республиканцы стоят у власти, они смогут выдавать губительные займы, а затем поменять закон, чтобы выдавить из бедных последние соки.

Из того, что одна из четырех ипотек в США выдается на заведомо невыгодных условиях, – с большим долгом, чем цена дома, – следует, что единственный способ справиться со всем этим беспорядком – это снизить стоимость имущества, взятого в долг. В Америке есть специальная судебная процедура на случай банкротства компании под названием «Глава 11 Закона о банкротстве», которая позволяет быстро реструктурировать долг путем снижения его стоимости и перевести его часть в собственный капитал.

Несомненно, в сложное время важно поддерживать функционирование предприятий, чтобы сохранить рабочие места и темпы роста. Но также не стоит забывать поддерживать семьи и сообщества. Поэтому Америке нужна «Глава 11 Закона о банкротстве домовладельцев».

Кредиторы возражают, что этот закон нарушает их право собственности. Но практически все изменения в законах и правовых актах приносят кому-то пользу за счет других. Когда в 2005 году прошел закон о несостоятельности, кредиторы были в выигрыше; они не беспокоились о том, как закон повлияет на права должников.

Растущее неравенство в сочетании с ущербной системой финансирования политических кампаний несет в себе риск того, что правовая система США превратится в пародию на правосудие. Некоторые все еще будут называть его «равенством перед законом», но оно не будет защищать слабых от сильных. Напротив, оно позволит сильным эксплуатировать слабых.

В сегодняшней Америке гордое «справедливость для всех» сменилось более осторожным «справедливость для тех, кто может себе ее позволить». А количество людей, которые могут позволить себе справедливость, стремительно уменьшается.

[63]

Совместно с Марком Занди

[64]

Дети общепризнанно являются особой социальной группой. Они не выбирают родителей, не говоря уже об условиях, в которых они родились. У них нет тех же навыков, что у взрослых, чтобы защитить себя или позаботиться о себе. Поэтому Лига Наций одобрила женевскую «Декларацию о правах ребенка» в 1924 году, и поэтому международное сообщество приняло «Конвенцию о правах ребенка» в 1989 году.

К сожалению, США не следует этим обязательствам. На самом деле, США даже не подписали «Конвенцию о правах ребенка». Наша страна со своим драгоценным образом американской мечты должна служить вдохновляющим примером справедливости и бережного отношения к детям. Но на деле она с этим не справляется, скорее даже наоборот, делает вклад в глобальную бездеятельность по отношению к правам ребенка на международной арене.

Хотя детство среднестатистического американца не самое худшее в мире, существует несоответствие между богатством страны и ее условиями для детей. Приблизительно 14,5 процента американцев бедны, но в бедности живут 19,9 процента детей – около 15 миллионов. Показатель детской нищеты среди развитых стран более высокий только в Румынии. В США он на две трети выше, чем в Великобритании, и почти в четыре раза выше, чем в Скандинавских странах. Для некоторых групп детей ситуация гораздо хуже: более 38 процентов черных и 30 процентов испаноязычных детей живут в бедности.

Все это происходит не потому, что американцы не заботятся о своих детях, а связано с тем, что в последние десятилетия США избрали политический курс, который привнес в экономику сумасшедшее неравенство, оставляя самые уязвимые части общества все дальше и дальше позади остальных. Растущая концентрация богатств – и значительное сокращение налогов на него – привела к тому, что теперь у нас меньше денег для инвестиций в общее благо, вроде образования и защиты детей.

В результате дети оказались в весьма затруднительном положении. Их положение – яркий пример того, что неравенство не только подрывает экономический рост и стабильность (как, наконец, признают экономисты и организации вроде Международного валютного фонда), но также идет вразрез с нашими взглядами на справедливость в обществе.

Неравенство доходов коррелирует с неравенством в здравоохранении, доступностью образования и опасностью экологических проблем. Все это ложится на плечи детей в большей степени, чем на остальное население. В самом деле, приблизительно у каждого пятого малообеспеченного американского ребенка диагностирована астма, и этот показатель на 60 процентов выше, чем у детей из более благополучных семей. Трудности обучения появляются почти в два раза чаще у детей из семей с доходом менее $35 000 в год, чем у детей из семей, зарабатывающих более $100 000. Некоторые конгрессмены хотят урезать продовольственные талоны, на которые полагаются приблизительно 23 миллиона американских семей, а это грозит самым бедным детям голодом.

Неравенство в результатах тесно связано с неравенством возможностей. Как следствие, в странах, в которых у детей нет адекватного питания, доступного образования и медицины, но при этом повышено влияние проблемной экологии, дети бедных родителей имеют совсем другие шансы в жизни, нежели дети богатых.

В настоящий момент в США наблюдается наименьшее равенство возможностей среди всех преуспевающих стран, что связано, в частности, с прямой зависимостью будущей жизни американского ребенка от доходов и образования его родителей. К примеру, только 9 процентов студентов самых элитных университетов США происходят из половины населения с наименьшим заработком, в то время как 74 процента студентов относятся к четверти населения с наибольшими доходами.

В большинстве стран общество понимает свою моральную обязанность помогать всем молодым людям развивать свой жизненный потенциал. В некоторых странах даже приняты конституционные требования равенства в доступности образования.

Но в Америке больше денег тратится на обучение богатых студентов, чем на малообеспеченных. В результате США истощает один из самых своих ценных национальных активов, а некоторые молодые люди, лишенные необходимых навыков, занимаются бесполезным делом. Американские штаты, к примеру, Калифорния, тратят почти столько же денег на тюрьмы, что и на высшее образование, а иногда и больше.

При отсутствии компенсирующих мер – включающих дошкольное образование, в идеале начинающееся в очень раннем возрасте, – неравные возможности на старте превращаются в неравенство в течение всей жизни. Этот факт должен заставить политиков принять меры.

Ведь несмотря на то, что негативные эффекты неравенства достигают обширных масштабов и возлагают на экономику и общество огромное бремя, их можно избежать. Крайности неравенства, наблюдаемые в некоторых странах, не являются неминуемым следствием экономических сил и законов. Верная политика – в частности, более мощная социальная защита человека, прогрессивное налогообложение и лучшее регламентирование (особенно финансового сектора) – может противостоять этим разрушительным тенденциям.

Чтобы вызвать политические силы, которые проведут необходимые реформы, мы должны открыть бездействующим, инертным политикам ужасающие факты неравенства и его влияния на наших детей. Мы можем уменьшить детскую депривацию и увеличить равенство возможностей, таким образом, заложив фундамент более справедливого и процветающего будущего, которое будет отражать наши собственные общепризнанные ценности. Так почему бы нам этого не сделать?

Тот урон, который наносится детям из-за неравенства, поглотившего нашу экономику, политику и общество, требует особого отношения. Как бы ни были малоимущие взрослые виноваты в том, как им приходится жить, – возможно, они недостаточно усердно трудились, недостаточно копили или принимали неверные решения – условия их детей полностью зависят именно от них, у детей нет права выбора. Дети, возможно, в большей степени, чем кто-либо другой, нуждаются в защите своих прав – и США должны стремиться стать в этом вопросе примером для всех других стран.

[65]

Эпидемия Эболы вновь напомнила нам о недостатках глобализации. Границы стерты не только для перспективных идей вроде принципов социального правосудия и равенства полов, но и для экологических проблем и болезней.

Этот кризис также напоминает нам о важной роли правительств в цивилизованном обществе. Мы ведь не обращаемся к частным компаниям, чтобы проконтролировать распространение болезни, подобной Эболе, мы обращаемся к институтам – Центру контроля и предупреждения болезней (Centers for Disease Control and Prevention, CDC) в США, Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) и Врачам без границ (выдающейся группе врачей и медсестер, рискующих своими жизнями, чтобы сохранить жизни других людей в бедных странах по всему миру).

Даже фанатики правых взглядов, которые хотят уничтожить государственные институты, обращаются к ним, когда сталкиваются с чем-то подобным эпидемии Эболы. Конечно, правительства не всегда способны справиться с подобными бедствиями, однако мы надеемся, основная тому причина – недостаточное финансирование соответствующих агентств на национальном и общемировом уровнях.

Эпидемия Эболы преподала нам и другой урок. Причина, по которой болезнь так быстро распространилась по Либерии и Сьерра-Леоне, состоит в том, что обе страны разорены войнами, большая часть населения истощена голодом, а система здравоохранения уничтожена.

Кроме того, хотя частный медицинский сектор играет важную роль, разрабатывая вакцины, у него нет стимула тратить ресурсы на заболевания, поражающие малоимущих или бедные страны. Лишь в том случае, когда угрозу начинают чувствовать развитые страны, начинается серьезное инвестирование в разработку вакцин против болезней вроде Эболы.

Я не критикую частный сектор; в конце концов, фармакологические компании существуют в бизнесе не за счет добросердечности своих основателей, и у них нет лишних денег, чтобы предотвращать или лечить болезни бедных. Эпидемия Эболы, напротив, предлагает задуматься о том, стоит ли нам полагаться на частный сектор в вопросах, с которыми может куда лучше справиться правительство. Действительно, если бы государственное финансирование было больше, вакцину от Эболы могли разработать еще несколько лет назад.

Неудачи Америки в этом отношении привлекли определенное внимание – настолько сильное, что некоторые африканские страны теперь принимают приезжих из США с особыми мерами предосторожности. Это, однако, также следствие более фундаментальной проблемы: американское здравоохранение, полагающееся в большой степени на частный сектор, терпит поражение.

На самом деле в США находятся одни из самых передовых больниц, исследовательских университетов и прогрессивных медицинских центров. Но хотя в нашей стране на здравоохранение тратится больше ВВП на душу населения, чем в любой другой, результаты ее здравоохранительных мер разочаровывают.

Средняя продолжительность жизни американского мужчины находится на последнем месте среди 17 самых процветающих стран – она почти на четыре года меньше, чем в Швейцарии, Австралии и Японии. А средняя продолжительность жизни американской женщины более чем на пять лет ниже, чем в Японии.

Другие медицинские показатели разочаровывают не меньше – например, уровень неблагоприятного исхода болезней у американцев. По меньшей мере три десятилетия данная ситуация только ухудшалась.

Множество факторов влияет на отставание Америки в здравоохранении по сравнению с другими странами. Огромное значение имеет доступность медицинской помощи. Учитывая, что США находится среди немногих развитых стран, которые не воспринимают это как одно из основных прав человека, и больше других полагаются на частный сектор, не стоит удивляться, что медицинская помощь для многих американцев недоступна. Хотя «Закон о защите пациентов и доступном медицинском обслуживании» («Patient Protection and Affordable Care Act») улучшил многое, покрытие затрат на медицинское обслуживание остается на низком уровне: почти половина штатов отказывается развивать «Медикейд», финансовую программу медицинской помощи бедным американцам.

Более того, у США один из самых высоких показателей детской нищеты среди развитых стран (что было особенно заметно до ввода политики жесткой экономии, сильно увеличившей нищету в некоторых европейских странах), а недостаток питания и медицинской помощи в детстве имеет последствия, отзывающиеся в течение всей жизни человека. В то же время законы США об оружии вносят вклад в самый высокий показатель насильственной смертности среди развитых стран, а зависимость бизнеса от автоперевозок поддерживает высокий показатель количества погибших в результате дорожных происшествий.

Раздутое американское неравенство также является критическим фактором для здравоохранения, особенно в сочетании с описанными выше проблемами. Учитывая нищету, детскую нищету, большое количество людей, для которых недоступна медицина, проблемы недвижимости и образования, а также отсутствие продовольственной безопасности для многих людей (часто потребляющих дешевую еду, приводящую к ожирению), не стоит удивляться тому, что результаты принимаемых здравоохранительных мер оставляют желать лучшего.

Однако здоровье людей с высоким достатком и хорошей страховкой в США также хуже, чем где-либо еще. Возможно, и здесь есть связь с более высоким неравенством в нашей стране. Как мы знаем, здоровье зависит от количества стресса. Те, кто пытается взобраться по лестнице успеха, боятся сделать ошибку, зная о ее последствиях. В США ступени этой лестницы находятся на куда большем расстоянии, чем в других странах, и величина самой лестницы больше. Все это приводит к большой тревожности, что, в свою очередь, не может не отражаться на здоровье.

Хорошее здоровье – счастливый дар. Но то, как страна организует свою систему здравоохранения и свое общество, оказывает сильное влияние на то, как этот дар будет реализован. Америка и мир платят высокую цену за чрезмерную зависимость от рыночных сил и недостаточное внимание к другим ценностям, таким как равенство и социальная справедливость.

Неравенство всегда было и всегда будет. Вопрос, который ставят перед читателем статьи из этой части – почему неравенство, фактически во всех отношениях, увеличилось за последние 35 лет? Великая рецессия, конечно, внесла большой вклад в неравенство (хотя, как это будет объяснено в следующей части, она и сама частично была следствием неравенства). Однако до нее тенденции в этом отношении были более обнадеживающими.

Каждый аспект неравенства – увеличение доходов богатейшей части населения, растущая нищета, ослабление среднего класса – имеет свое объяснение. Для того чтобы оставаться на вершине, необходимо иметь значительную часть капитала и высокий уровень прироста капитала – богатые присвоили себе несоразмерную часть общего капитала и получают ошеломляющую часть прироста капитала. Это подводит нас к следующему вопросу: почему так происходит? Ранее в книге мы объясняли концепцию погони за рентой – есть два способа стать богаче: увеличить объем национального богатства либо увеличить собственную долю по отношению к другим (причем в борьбе за эту долю само богатство может даже уменьшиться). Обогащение богатых тесно связано с повальной погоней за вторым типом ренты. Генеральные директора компаний получают бо́льшую часть прибыли компании, и вовсе не потому, что они внезапно стали более продуктивны.

Увеличение важности финансового сектора в экономике повлияло также и на рост неравенства, а не только на повышенную нестабильность экономики, доказанную Великой рецессией. Увеличилась власть монополий в связи с ростом фирм с мировой позицией на рынке (вроде Apple, Google и Microsoft) и в некоторых случаях даже из-за роста фирм с более ограниченной позицией (вроде Walmart и Amazon).

В предыдущей части мы обратили внимание на ряд аспектов американского неравенства, включая доступность здравоохранения и образования, а также бедность среди детей. Неравенство в нашей стране стало передаваться из поколения в поколение, дети преуспевающих родителей могут рассчитывать на более благоприятный старт. Неравенство возможностей является как причиной, так и следствием неравенства доходов. Неудивительно, что по мере того как Америка все больше способствует экономическому разделению населения, со временем неравенство возрастает и в других областях: дети богатых родителей имеют возможности ходить в хорошо субсидируемые школы, а дети бедных – лишь в школы, которые часто едва ли функционируют.

Увеличение разницы в доходах жителей США (до вычета налогов и без социальных выплат) больше, чем в других развитых странах, но разница здесь все же не столь критична. А вот что действительно выделяет нашу страну среди других, это то, что мы ничего не предпринимаем, в то время как другие страны прилагают массу усилий для борьбы с неравенством.

В предыдущих частях книги мы делали упор на то, что неравенство – это вопрос выбора: законы экономики одинаковы для всех стран, но различается эффект, который они имеют на практике. Каждый закон и правовой акт, каждая бюджетная статья расходов и политическая мера могут оказывать влияние на неравенство. В этой части мы проиллюстрируем данные соображения некоторыми рассуждениями о политике, которую ведут США. В предыдущей части уже приводилось несколько примеров: мы предпочли финансировать высшее образование иначе, чем это делают другие страны, и это отражается на уровне доступности образования не только для бедных, но и даже для среднего класса. В книге «Цена неравенства» я рассуждаю о других примерах: о том, как наши законы о несостоятельности – законы, определяющие последствия того, что юридическое или физическое лицо не может выплатить долг, – помогают финансовому сектору и вредят бедным, которые берут кредиты на образование в попытке с его помощью улучшить свое положение.

Статьи в этой части книги иллюстрируют лишь малую долю всей этой обширной темы. Они не рассматривают то, каким образом неодинаковая доступность образования становится и причиной, и следствием нашего всевозрастающего неравенства в доходах и богатстве; как недостаточное питание, экологические проблемы, пагубно сказывающиеся прежде всего на детях из малообеспеченных семей, недоступность квалифицированной медицинской помощи поддерживают неравенство. В них также не рассматривается тот вклад, который вносит в неравенство недоступность справедливого суда.

Статьи в данной части сконцентрированы на двух проблемах – субсидировании компаний и нашей налоговой системе. Заголовок первой статьи, написанной вскоре после того, как правительство решило субсидировать банки, говорит сам за себя: «Американский социализм для богатых». Слово «социализм», как, впрочем, и «жизнеобеспечение», стало ругательством в Америке. Но как иначе можно описать громадные субсидии, выделенные американским банкам? Мы не стали играть по правилам капитализма, согласно которым банкиры, держатели акций и облигаций, обязаны сами платить за свои ошибки. Критики моей точки зрения скажут, что нам нужно было субсидировать банки. Да, это действительно так. Но нам не нужно было субсидировать банкиров, акционеров и держателей облигаций.

Эта статья не только демонстрирует, почему наша налоговая система несправедлива; она также показывает, как эта система искажает нашу экономику и ведет к более высоким уровням неравенства доходов не только после вычета налогов, но и до него. Если спекулянты облагаются более низким налогом, чем люди, зарабатывающие на жизнь, это стимулирует спекуляции. В апреле 2014 года я выступал в сенате и говорил о растущем неравенстве в Америке. Один из сенаторов спросил, как он должен объяснить своим избирателям, что закон обязывает водопроводчика платить по более высокой налоговой ставке, чем того, кто имеет сходный уровень дохода, но получает его из (долгосрочных) спекуляций. Вопрос был, конечно, риторическим, да и никто из сенатской комиссии – ни республиканцы, ни демократы, ни беспартийные – не смогли бы дать ответа.

По большей части предыдущие главы объясняли то, как неравенство связано с эксплуатацией и погоней верхней прослойки населения за рентой; здесь же я покажу, как наша налоговая система поощряет подобные действия, ослабляя экономику и увеличивая неравенство.

Каждый год, с приближением 15 апреля, когда американцы готовятся подать налоговую декларацию, появляется огромный поток статей о нашей налоговой системе. «Налогообложение против 99 процентов» показывает, что наша система не просто немного несправедлива – она, по сути, направлена против 99 процентов населения. Поскольку верхушка не платит львиную долю налогов, бремя, лежащее на остальных, становится больше; богатые же получают и реинвестируют свои прибыли, становясь все богаче. Уоррен Баффет, как известно, отмечал несправедливость того, что он платит по меньшей налоговой ставке, чем его секретарь. Однако он наверняка не обратил внимания на то, что, произнося эти слова, он, вероятно, говорил о своей реализованной прибыли. Каждый год он получает небольшую зарплату (по сравнению с его общим доходом), дивиденды и доход в виде процентов, а также некоторый прирост капитала. Но помимо всего этого у него обычно есть еще и огромный нереализованный доход от прироста капитала[66]. Активы в его владении увеличиваются в стоимости, и до тех пор, пока он не продаст акцию или другие права на владение, налоги с них он платить не должен. Так что, если капитал человека включает активы, как бы они ни росли в цене, увеличивая его благосостояние, ему не нужно ничего за это платить. Затем он может передать актив по наследству своим детям; а дети могут передать его своим детям. До тех пор, пока актив не продан, им не нужно будет платить вообще никаких налогов. Если же его продают, то заплатить налоги будет необходимо только на прибавку к стоимости с того момента, как актив был получен (унаследован); то есть все приращение капитала предыдущими поколениями полностью избегает налогообложения. (На самом деле могут быть налоги на наследство, хотя если постараться, то можно этого избежать или хотя бы минимизировать и их.)

Эти статьи написаны до скандалов, связанных с уходом от налогов в мировых масштабах. В то время ярким примером компании, которой удалось уйти от уплаты львиной доли налогов, была GE. Затем разразились скандалы, связанные с компаниями Кремниевой долины, Apple и Google: давно известные своей изобретательностью в технологиях, они продемонстрировали неменьшую изобретательность в уходе от налогов. Воспользовавшись преимуществами глобализации, – возможностью переносить деньги по всему миру – Apple настаивала, что ее доходы действительно могут относиться к нескольким работникам в Ирландии! Честность, не говоря уже о чувстве справедливости, кажется, более редкий ресурс в наши дни, чем изобретательность. Все эти компании были готовы брать, но не хотели отдавать, а ведь, в конце концов, их успех зависит от Интернета, созданного благодаря государственным расходам. Если правительство всерьез не сосредоточится на разработке дальнейших идей, с помощью которых частные компании смогут проводить фундаментальные исследования, поток инноваций не будет стабильным. Но разработка таких идей требует денег – налоговых поступлений. С этой позиции можно заметить, что Google и Apple показали то же недальновидное и эгоистичное поведение, что и финансовый сектор Америки.

Статья «Заблуждения Митта Ромни» была написана в разгар недовольства, вызванного появлением видео с речью тогда еще кандидата на пост президента от республиканской партии Митта Ромни (который рассчитывал, что она будет конфиденциальной). Он заявил, что 47 процентов американцев не платит налоги на прибыль, и высмеял их как халявщиков. Ирония состоит в том, что сам Ромни смог уйти от уплаты значительной части собственных налогов, воспользовавшись лазейкой в законодательстве, позволяющей частным инвесторам платить более низкие налоги, – ниже, чем придется заплатить водопроводчику, заработавшему столько же своим трудом. (Был и другой любопытный факт, который я не успел осветить в статье. Ромни признал, что хранит большую часть своего капитала на Каймановых островах. В США, надо полагать, лучшие финансовые рынки в мире, – по крайней мере, по обслуживанию интересов богатых – так что, разумеется, свои сбережения вне страны он хранил лишь потому, что Каймановые острова, в отличие от Уолл-стрит, могут предоставить одну уникальную услугу – непрозрачность. Однако до объяснения этого своим избирателям он так и не снизошел.) Моя статья проливает свет на пробелы в логике Митта Ромни, демонстрируя, почему его суровая критика 47 процентов несостоятельна.

[67]

Несмотря на все разговоры о признаках восстановления экономики, американские банки продолжают противостоять попыткам начать их регулировать. Политики высказывают заинтересованность в реформе регулирования, направленной на предотвращение повторения кризиса, но говорить проще, чем делать – и банки без сомнения будут прилагать все доступные им силы, чтобы сохранить возможность делать то, что они делали раньше.

Старая система была удобна для банкиров (если и не для акционеров), так с чего бы им принимать новую? Действительно, принимая меры, направленные на спасение банков, о послекризисной финансовой системе правительство не подумала вовсе, и сейчас существует вероятность, что кончится все тем, что у нас будет еще менее конкурентная банковская система, а банки, и без того слишком большие, чтобы позволить им рухнуть, будут дальше разрастаться.

Давно признано, что сверхогромные американские банки, чей крах нельзя допускать, также слишком велики, чтобы с ними можно было справиться. И это одна из причин, по которым банки не боялись столкнуться с удручающими результатами своей деятельности. Предоставление правительством страхования депозитов играет большую роль в реструктуризации (в отличие от других отраслей). Обыкновенно, когда банк находится на грани краха, государство затевает финансовую реструктуризацию; соответственно, если оно вкладывает деньги, то, конечно, в итоге оно должно получить долю банка. Чиновники знают, что, если будут ждать слишком долго, банки, живущие частично или исключительно за счет государственной поддержки – с минимальным собственным капиталом или его отсутствием, но с отношением к себе как к жизнеспособным институтам – могут рискнуть и попытаться «воскреснуть». Они не будут бояться делать высокие ставки – ведь если они выиграют, уйдут с прибылью; если проиграют, государство заплатит за них.

Это не просто теория; это урок, который мы усвоили большой ценой во время ссудно-сберегательного кризиса 1980-х. Государство не хочет допускать ситуации, в которой сообщение банкомата «недостаточно средств» будет означать, что их нет у банка, а не на вашем счете, поэтому оно вмешивается до того, как касса опустеет. Обычно во время финансовой реструктуризации акционеры получают списание долга, а держатели облигаций становятся новыми акционерами. Иногда государство должно предоставить дополнительное финансирование; иногда оно находит нового инвестора, чтобы он выкупил разорившийся банк.

Администрация Обамы, однако, выдала новую идею – банки слишком велики, чтобы провести финансовую реструктуризацию. Администрация утверждала, что если попытаться играть с крупными банками по обычным правилам, то рынки охватит паника. Поэтому нам не только нельзя трогать держателей облигаций, но и акционеров, несмотря даже на то, что большая часть стоимости акции всего лишь выражает ставку на государственную помощь.

Я считаю, что это суждение неверно. Я думаю, что администрация Обамы не выдержала политического давления и запугивания крупными банками. В результате администрация перепутала помощь банкам с помощью банкирам и их акционерам.

Реструктуризация дает банкам шанс начать все сначала: новые потенциальные инвесторы (с долговыми или долевыми обязательствами) будут более уверены в будущем, другие банки будут готовы давать в долг, и они сами будут более охотно давать в долг другим. Держатели облигаций выиграют на последовательной реструктуризации, а если стоимость активов будет действительно выше, чем оценка рынка (и внешних аналитиков), со временем они получат свое.

Но совершенно ясно, что на настоящий момент затраты на стратегию Обамы очень высоки, и, таким образом, она не выполнит задачу по перезапуску кредитования. Налогоплательщики уже выплатили миллиарды, но им предстоит заплатить еще миллиарды по залоговым обязательствам, срок для которых наступит в будущем.

Впрочем, переписывание законов рыночной экономики так, чтобы они приносили прибыль тем, кто принес столько бед всей мировой экономике – хуже, чем просто затратно. Большинство американцев считает это глубоко несправедливым, особенно после того, как стало ясно, что банки забирают миллиарды, предназначенные на возрождение кредитования, чтобы выплатить непомерные бонусы и дивиденды. Разрыв общественного договора не должен происходить с такой легкостью.

Определенно, такая новая форма псевдокапитализма, при котором потери лежат на всем обществе, а прибыль приватизируется, обречена на провал. Стимулы извращаются. Пропадает рыночный порядок. «Слишком большие для реструктуризации банки» знают, что они могут безнаказанно рисковать, а учитывая то, что Федрезерв предоставляет им деньги по почти нулевой ставке, средств для этого у них достаточно.

Некоторые назвали этот новый экономический режим «социализмом с американскими чертами». Но социализм заботится, прежде всего, о простых гражданах. Для сравнения, США не помогли миллионам американцев, теряющим свои дома. Оставшиеся без работы граждане получают пособие по безработице в течение всего 39 недель, а затем отправляются в свободное плавание. Причем с потерей работы большинство также теряет и медицинскую страховку.

В то же время Америка расширила сеть финансовой безопасности компаний беспрецедентным образом: коммерческие и инвестиционные банки, страховка, теперь еще и автомобили, и этому нет конца. По правде говоря, это вовсе не социализм, а развитие давнего корпоративного «социального нахлебничества». Богатые и могущественные обращаются к государству при каждом удобном случае, в то время как нуждающиеся почти не получают защиты.

Нам нужно остановить банки, которые «слишком велики, чтобы допустить их разорение»; нет подтверждений тому, что эти чудища несут общественную пользу, сопоставимую с затратами, которые они возлагают на других. Если мы не готовы их остановить, нам, по крайней мере, нужно ограничить свободу их действий. Нельзя позволить им продолжать делать то, что они делали раньше, – рисковать за чужой счет.

Здесь мы сталкиваемся с еще одной проблемой, возникшей у Америки со сверхкрупными банками: они чересчур политически могущественны. Их лоббистская деятельность отлично сработала, сначала для ослабления контроля над банковской системой, а затем для того, чтобы заставить налогоплательщиков платить за наведение порядка. Они надеются, что это сработает снова, и они смогут делать все, что захотят, независимо от риска для налогоплательщиков и экономики. Но мы не должны позволить этому случиться.

[68]

Леона Хелмсли, управляющая сетью гостиниц, осужденная за уклонение от федеральных налогов, стала известна, помимо прочего, благодаря своей фразе «только маленькие люди платят налоги».

Если данная цитата действительно выражала принцип, то она, пожалуй, делает миссис Хелмсли, умершую в 2007 году, достойной титула «Королева лицемерия». Однако в качестве описания справедливости американского налогообложения сентенцию миссис Хелмсли можно считать пророческой.

Сегодня крайний срок подачи налоговой декларации. И в этот день нам, американцам, следовало бы остановиться и подумать о нашей налоговой системе и обществе, которое она создает. Никому не нравится платить налоги, но почти все, за исключением, наверное, лишь самых ярых либертарианцев, согласятся с тем, что, как сказал Оливер Уэнделл Холмс, налоги – это та цена, которую мы платим за цивилизованное общество. Однако в последние десятилетия бремя налогообложения распределяется все менее справедливо.

Примерно 6 из 10 американцев считают, что система налогообложения несправедлива – и они правы, ведь самые богатые не платят большую часть своей доли. 400 налогоплательщиков-мультимиллионеров со средним доходом свыше $200 миллионов платят менее 20 процентов налогов со своего дохода; обычные миллионеры платят приблизительно 25 процентов со своей прибыли; налоговые выплаты тех, кто зарабатывает в районе $200 000 – $500 000, примерно равны первой группе. В 2009-м 116 из 400 богатейших людей Америки – почти треть – заплатили меньше 15 процентов со своего дохода.

Консерваторы любят подчеркивать, что налоги, собранные с самых богатых американцев, вносят большой вклад в общее количество налоговых поступлений. Это правда, но ведь так и должно быть в любой прогрессивной налоговой системе – системе, которая облагает богатых в большей степени, чем ограниченных в средствах людей. Правдой является и то, что доходы богатейших американцев в последние годы резко увеличились, а соответственно, и налоги, которые они платят. Но ведь это обстоятельство не изменилось и в случае, если бы у нас был фиксированный подоходный налог для всех.

Нас должно шокировать и возмущать, что верхний Один процент стал столь непомерно богат, а действующая налоговая ставка, по которой он платит, при этом заметно снизилась. Наша налоговая система сегодня гораздо менее прогрессивна, чем была большую часть двадцатого столетия. Налог на предельный доход достигал максимума в 94 процента во время Второй мировой войны и оставался на уровне 70 процентов в период 1960–1970-х; сейчас это 39,6 процента. Через 30 лет после рейгановской «революции» 1980-х налоговая справедливость в США куда-то улетучилась.

«Граждане справедливого налогообложения» – организация, отстаивающая более прогрессивную налоговою систему – приблизительно посчитали, что если учесть федеральные, государственные и местные налоги, то Один процент богатейших заплатил только чуть больше 20 процентов всех американских налогов в 2010 году; примерно такую же долю от общей прибыли они забрали себе. Такой результат совершенно не демонстрирует прогрессивное налогообложение.

Неудивительно, что со столь низкой действующей налоговой ставкой – и, что важно, низкой ставкой в 20 процентов с прибыли с прироста капитала – доля прибыли, отходящей Одному проценту, удвоилась с 1979 года, а доля, достающаяся 0,1 процента, почти утроилась (по информации экономистов Томаса Пикетти и Эммануэля Сайеза). Добавьте к этому тот факт, что богатейший процент американцев обладает практически 40 процентами всех национальных богатств, и картина станет еще более ужасающей.

Если несправедливость, демонстрируемая этими цифрами, вас все еще не впечатляет, давайте рассмотрим их в сравнении с другими богатыми странами.

США выделяется среди стран Организации экономического сотрудничества и развития – клуба богатых наций – своим низким верхним пределом налогообложения. Такие низкие показатели, впрочем, не являются необходимостью для роста – например, в Германии, которой удалось добиться статуса центра перспективных технологий, верхний предел налогообложения значительно превосходит американский. В среднем верхний предел налогообложения нацелен на наиболее богатых людей. В Дании, например, верхний предел составляет более 60 процентов, но он применим лишь к тем, кто зарабатывает свыше $54 900. В США 39,6 процента не касаются людей, зарабатывающих менее $400 000 (или $450 000 на семью). Только три страны ОЭСР – Южная Корея, Канада и Испания – имеют более высокий порог по доходам.

В последние десятилетия неравенство увеличилось в большинстве стран Западного мира, но нигде так, как в США. В то же время большинство экономистов разделяют мнение, что страна с избыточным неравенством не может нормально функционировать; потому многие страны использовали налоговый кодекс для «коррекции» рыночного распределения богатств и прибыли. США же этой возможностью практически не воспользовались. На самом деле, низкие налоговые ставки для богатых обостряют и закрепляют неравенство настолько, что наша страна занимает первое место среди развитых промышленных стран по неравенству доходов и возможностей. Налицо грубая подмена традиционных американских меритократических идеалов – идеалов, которые, однако, лидеры всех мастей продолжают имитировать.

Постепенно некоторые влиятельные люди добились к себе особого отношения, перенеся еще большую часть финансирования государственных расходов – оборону, образование, социальные программы – на остальных. В огромной степени это утверждение относится к руководству некоторых международных корпораций. Ирония здесь в том, что они обращаются к федеральному правительству, чтобы договориться о выгодных торговых соглашениях, дающих простой выход на международные рынки и защиту коммерческих интересов их компаний по всему миру, а затем используют свои иностранные подразделения для того, чтобы уклониться от выплаты причитающихся с них налогов.

Образцом подобного поведения стала General Elecric. Головной офис корпорации находится в США, тем не менее налогов она почти не платит: с 2002 по 2012 год ее действующая налоговая ставка варьируется в районе менее 2 процентов. Образцом лицемерия богатых, подобно этой корпорации, стал Митт Ромни, кандидат на президентский пост от республиканской партии в прошлом году, назвавший 47 процентов американцев «халявшиками» и одновременно признавший, что сам не платит значительную часть налогов: в 2011 году он заплатил в казну всего 14 процентов со своей прибыли. И хотя ни G.E., ни мистер Ромни, насколько я знаю, не нарушили налогового законодательства, скудные налоги, которые они заплатили, идут вразрез с чувством справедливости большинства американцев.

Оценивая налоговую статистику, следует быть осторожным: обычно под налогами подразумевается процент от заявленного дохода. При этом налоговое законодательство США не требует отчета по всем источникам дохода. Сокрытие своих активов практически превратилось в спорт для элиты. Многие извлекают выгоду из Каймановых островов или других налоговых офшоров (и, как вы можете догадаться, не благодаря солнечной погоде). Им не нужно отчитываться о тех доходах, которые они получают вне США, до тех пор, пока они не вернутся («репатриируются») в страну. Поэтому отчитываться о приросте капитала им приходится только тогда, когда он будет реализован.

Если актив передается детям или внукам после смерти держателя, то налоги вообще не платятся в силу такого свойства налогообложения, как повышение базовой стоимости после смерти. Таким образом, налоговые привилегии богатых американцев сохраняются даже после их смерти.

Взглянув на некоторые особые положения нашего налогового кодекса, – для загородных домов, ипподромов, пивоварен, нефтеперерабатывающих заводов, хедж-фондов и киностудий – многие, вероятно, окончательно разочаруются в налоговой системе США, изрешеченной лазейками и особыми поощрениями. Конечно, большая часть этих лазеек и преференций не образовались из воздуха – на политическом уровне они обычно принимаются благодаря пожертвованиям от влиятельных благотворителей. Подсчитано, что подобные «ассигнования на особые постановления» достигают 123 миллиардов долларов в год. Так как ценник на офшорные налоговые лазейки немногим ниже, устранение этой «благотворительности» в итоге приведет к сокращению дефицита бюджета, о котором твердят финансовые консерваторы, беспокоящиеся о размере госдолга.

Еще одной несправедливостью в системе налогообложения является так называемое долевое участие в прибыли. Некоторые финансисты Уолл-стрит могут платить по меньшей ставке налога на увеличение рыночной стоимости капитала, который они получают от управления финансовыми активами для фондов прямого инвестирования и хедж-фондов. Но почему к управлению финансовыми активами необходимо относиться по-другому, чем к управлению людьми или исследованиям? Финансисты говорят, что они важны. Но не менее важны доктора, адвокаты, преподаватели и все остальные, кто участвует в том, чтобы наше сложное общество работало. Они говорят, что они необходимы для создания рабочих мест. Однако многие из фондов прямого инвестирования, которые преуспели в использовании лазейки долевого участия в прибыли, на самом деле уничтожают рабочие места; они реструктурируют компании для их «сохранения» за счет затрат на рабочую силу, а также часто переносят производство за границу.

Экономисты по большей части воздерживаются от использования слова «справедливый»: справедливость, как и красота – в глазах смотрящего. Но несправедливость американской налоговой системы стала настолько велика, что было бы нечестно называть ее как-то иначе.

Традиционно экономисты меньше внимания уделяют проблемам равенства, чем более обыденным проблемам роста и эффективности. Но и по этим критериям американская система налогообложения невыгодно выделяется. Наше развитие шло быстрее в эру высокой предельной ставки налога, чем в период после 1980-х. Экономисты – даже в таких традиционных консервативных организациях, как МВФ, – начали понимать, что чрезмерное неравенство отрицательно сказывается на развитии и стабильности. Налоговая система может играть важную роль в создании умеренной степени неравенства. В США, в целом, для этого делается исключительно мало.

Одна из причин слабого функционирования нашей экономики – сильный перекос, вызванный налоговой системой. Все экономисты сходятся в одном: поощрения играют большую роль, то есть если вы снизите налоги на, скажем, спекуляции, вы получите больше спекуляций. Мы заставили наших самых талантливых молодых людей заниматься финансовой чепухой вместо того, чтобы создавать реальный бизнес, делать реальные открытия, предоставлять реальные услуги другим. Больше усилий тратится на «поиск ренты», – получение большей части национального богатства, – чем на увеличение объема этого национального богатства.

В последние годы экономические исследования связывают налоговые ставки, медленный рост и увеличение неравенства. Вспомните: низкие налоговые ставки для верхушки должны были стимулировать сбережения и труд, и, таким образом, экономическое развитие. Это не сработало. На самом деле, норма сбережений одной семьи упала до рекордного уровня, близкого к нулю, после того как президент Джордж Буш дважды снизил налоги на дивиденды и прирост капитальной стоимости. Низкие налоговые ставки для богатых усилили такое явление, как поиск ренты. Его расцвет привел к замедлению темпов развития и росту неравенства. Подобная закономерность наблюдается во многих странах. Государства, увеличившие предельную ставку подоходного налога вопреки предостережениям тех, кто хотел сохранить свои привилегии, не стали развиваться медленнее. Другое доказательство мы можем найти у себя дома: если бы усилия верхушки на деле разгоняли нашу экономику, мы бы могли ожидать, что от этого выиграют все. Но происходит совсем другое: они заняты поиском ренты, и пока их доходы растут, доходы остальных падают. На протяжении многих лет доходы среднего и рабочего класса либо оставались прежними, либо падали.

Даже если не брать эти доказательства в расчет, есть еще один значительный и интуитивно понятный аргумент в пользу того, что налоговые ставки стимулировали поиск ренты ценой наращивания национального благосостояния. Настоящее внутреннее удовлетворение человека достигается благодаря созданию нового бизнеса, расширению горизонтов наших знаний и помощи другим. Вряд ли кому-то приходится по душе создание нечестных, обманных схем для того, чтобы выкачать деньги из бедных, которые были столь широко распространены в финансовом секторе до финансового кризиса 2007–2008 годов. Я уверен, что подавляющее большинство американцев, при прочих равных условиях, выбрало бы первое, а не второе. Но наша налоговая система искажает изначальные условия. Благодаря ей прибыль за некоторые по своей природе неприятные действия увеличивается. Так она помогла нам стать обществом поиска ренты.

Итак, что-то пошло неправильно. Мы могли бы иметь куда более простую схему налогообложения, без искажений: тот, кто вырезает купоны, чтобы заработать на жизнь, платит столько же, сколько и тот, кто работает на заводе; тот, кто зарабатывает на антикризисном менеджменте, платит те же налоги, что и врач, зарабатывающий себе на жизнь, спасая чужие; тот, кто зарабатывает на финансовых инновациях, платит столько же, сколько и тот, кто проводит реальные исследования, изменяющие нашу экономику и общество к лучшему. У нас могла бы быть налоговая система, поощряющая положительные вещи вроде усердной работы и бережливости, и препятствующая отрицательным, вроде поиска ренты, азартных игр, финансовых спекуляций и экологического загрязнения. Подобная налоговая система изыскивала бы куда больше денег, чем нынешняя: нам бы не приходилось спорить о конфискациях, фискальных обрывах и угрозах отмены медицинского страхования и социального обеспечения в том виде, как это происходит сейчас. У нас было бы здоровое состояние бюджета, по крайней мере, на ближайшую четверть века.

Тем не менее наша налоговая система поломана, что влечет не только экономические последствия. Во многом американская система налогообложения полагается на добровольное соблюдение. И если граждане считают, что она несправедлива, то добровольно ее соблюдать никто не будет. В более широком смысле, государство играет важную роль не только в социальной защите, но и в инвестициях в инфраструктуру, технологии, образование и здравоохранение. Без этих инвестиций наша экономика ослабнет, а экономическое развитие затормозится.

Общество не может нормально функционировать без минимального чувства общенациональной солидарности и связи, и это чувство общего предназначения также основано на справедливой налоговой системе. Если американцы считают, что государство несправедливо, – что оно из Одного процента, для Одного процента и об Одном проценте – тогда вера в нашу демократию неизбежно погибнет.

[69]

Весь мир наблюдал за тем, как глава Apple Тим Кук отчитывался о том, что компания заплатила по всем налоговым обязательствам, пытаясь, по-видимому, таким образом подтвердить, что компания заплатила все налоги, которые должна была заплатить. Однако между двумя этими утверждениями существует большая разница. Ведь ни для кого не секрет, что компании с ресурсами и изобретательностью, подобными компании Apple, прикладывают все усилия для того, чтобы заплатить как можно меньше налогов в рамках закона. Хотя в деле Citizens United Верховный суд вроде объявил, что корпорации – это люди со всеми соответствующими людям правами, данная юридическая фикция не награждает корпорации чувством моральной ответственности; словно Пластичный Человек, они могут быть везде и нигде одновременно – везде, если дело касается продажи их продукции, и нигде, когда дело доходит до отчетности о доходах, полученных с этих продаж.

Apple, как и Google, извлекла большую пользу из того, что могут предоставить правительства США и других западных стран. Их рабочая сила получила высшее образование в университетах при прямой и косвенной государственной поддержке (через щедрые благотворительные отчисления). Свою продукцию они продают благодаря базовым исследованиям, которые были оплачены на деньги налогоплательщиков, таким как, например, Интернет, без которого эти компании вообще не могли бы функционировать. Процветание этих компаний частично зависит от законодательства, на которое они так или иначе могут повлиять – например, по их просьбе правительство США озаботилось усилением значимости прав интеллектуальной собственности во всем мире, заставляя другие страны подстраиваться под наши стандарты, что в некоторых случаях стоило развивающимся рынкам в развивающихся странах больших жертв. Да, они принесли с собой в мир бизнеса гениальный менеджмент, за что получают заслуженный почет и уважение. Но даже Ньютон был достаточно скромен, чтобы заметить, что он стоит на плечах гигантов; эти же титаны индустрии не испытывают ни грамма стыда за свое «нахлебничество», без оглядки используя преимущества, которые может предоставить наше общество, при этом не участвуя в их предоставлении в равной степени. А ведь без общественной поддержки источник будущих инноваций и развития иссякнет – не говоря уже о том, как это влияет на наше и без того разделенное общество.

Нельзя с уверенностью заявлять, что более высокая налоговая ставка для предприятий обязательно значительно снизит инвестиции. Как продемонстрировала Apple, компания может финансировать все, что захочет, даже имея долги – включая выплату дивидендов, еще одну излюбленную хитрость для уклонения от выплаты значительной части налогов. Однако процентные выплаты подвергаются налогообложению, а это означает, что помимо того, что расходы на инвестиции покрываются за счет кредитов, стоимость капитала и прибыли соответственно изменяется без негативных последствий для инвестиций. А налог на доход от акций даже меньше и без того низкой налоговой ставки на приращение капитала. И все же все больше преимуществ появляется от других деталей налогового кодекса, вроде ускоренной амортизации и налогового режима на расходы на исследования.

Международное сообщество сегодня столкнулось с реальностью: у нас неуправляемый, несправедливый, вносящий искажения налоговый режим. Система налогообложения – это ключевой фактор развития растущего неравенства, которое сегодня поражает наиболее развитые страны – в этом Америка особенно выделяется среди остальных стран, и Великобритания от нее ушла недалеко. Тот факт, что общественный сектор страдает больше всего, сыграл ключевую роль в том, что США больше не являются страной возможностей – жизненные перспективы ребенка у нас теперь зависят от доходов и образования родителей куда больше, чем в других развитых странах.

Стоит помнить, что глобализация делает нас все более взаимозависимыми. И выигрывают от нее в основном именно международные корпорации, а, скажем, средний американский рабочий, как и рабочие во многих других странах, столкнулся с тем, что, частично под давлением глобализации, его доход с пересчетом на инфляцию (принимая во внимание и снижение цен, которое принесла инфляция) год за годом уменьшался, в итоге сегодня он зарабатывает меньше, чем работающий американец сорок лет назад. А вот транснациональные корпорации научились пользоваться глобализацией всеми возможными способами, включая лазейки в налоговом законодательстве, которые позволяют им избегать общемировой социальной ответственности.

В США не функционировала бы система подоходного налога для корпораций, если бы мы выбрали систему внутрифирменных цен (при которой фирмы «придумывают» цены на товары и услуги, по которым одно подразделение покупает их у другого). Мы разработали некую шаблонную систему, по которой общемировые доходы компании распределяются на базе занятости, продаж и основного капитала. Тем не менее многое еще предстоит улучшить в системе налогообложения в ответ на упрощенную возможность ухода от налогов в случаях, когда основным источником действительного «прироста стоимости» является интеллектуальная собственность.

Исходя из того, что если происхождение условно чистой продукции определить и сложно, то с местом ее назначения дела обстоят гораздо проще (хотя пересылка это несколько затрудняет), была предложена система налогообложения, основанная на месте назначения. Такая система не будет полностью справедливой, так как из-за нее странам, которые произвели данную продукцию, не достанется отчислений. Однако она, очевидно, все равно будет лучше, чем ныне существующая.

Не получив никаких привилегий благодаря своей всемирно известной поддержке научных начинаний и интеллектуальной собственности, основанной на этой поддержке, США могли бы как минимум извлечь прибыль из безудержного потребления этих поддержанных ими нововведений. В связи с этим весьма полезно было бы заключить международное соглашение по поводу налогообложения дохода корпорации, так как в отсутствие такого соглашения любая страна, решившая взимать с компаний справедливый налог, основанный на производстве, будет наказана – производство компании (вместе с рабочими местами) уйдет в другую страну. В некоторых случаях можно, конечно, попытаться раскрыть карты такой корпорации. Однако часто риск слишком велик. В любом случае, мы не можем повлиять на покупателей.

Америка могла бы пойти путем реформ, пусть он и долог: например, можно заставить любую фирму, продающую какую-то продукцию, платить налог на весь ее доход (допустим, 30 процентов), основываясь на сводной балансовой ведомости, за вычетом суммы налога на корпоративный доход, уплаченного ею в других странах (в установленных пределах). Другими словами, США в этом случае стали бы страной, инициировавшей установление международным режимом минимального налога. Некоторые корпорации, возможно, и попытаются вывести продажи из США, но в их успехе я сильно сомневаюсь.

Проблема избегания международного корпоративного налога, конечно, гораздо глубже, и она требует и более продуманных реформ, включая работу с офшорными зонами, где избегающие налогов компании хранят и отмывают свои деньги. Google и Apple нанимают самых талантливых юристов, чтобы избежать уплаты большой части своих налогов, не нарушая закон. В нашей системе не должно существовать лазеек, которыми могли бы воспользоваться страны, замешанные в уклонении от налогов. Почему налогоплательщики в Германии оказывают поддержку гражданам страны, чей бизнес-модель основан на уклонении от налогов и гонке уступок? Почему граждане какой-либо страны позволяют своим компаниям получать какое бы то ни было преимущество, пользуясь услугами этих стран-грабительниц?

Сказать, что Apple и Google просто воспользовались преимуществами нынешней системы, – это значит сильно приуменьшить их вину, потому что ведь и система появилась не сама по себе. С самого начала она формировалась под влиянием лоббистов из крупных международных компаний. Некоторые компании, например General Electric, продвигали и продвинули такие положения, которые позволили им избежать уплаты еще большего количества налогов. Они продвигали и продвинули программу налоговой амнистии, которая позволила им вернуть уплаченные США деньги с очень малыми потерями, пообещав, что они будут инвестировать эти средства в страну; и затем они нашли решение тому, как следовать букве закона, не следуя при этом его идее. Если Apple и Google действительно претендуют на звание образцов безграничных возможностей глобализации, их отношение к уклонению от налогов демонстрирует как раз те из них, которые вредят мировому сообществу.

[70]

Резкий выпад Митта Ромни против 47 процентов американцев, которые, по его словам, не платят подоходный налог и зависят от правительства, вызвал бурю негодования. Он попытался доказать, что большое количество граждан (причем именно те, кто поддерживает Барака Обаму) – халявщики.

Ирония состоит в том, что настоящие халявщики в нашем обществе – люди вроде Ромни. Налоги, которые он, по его словам, платит, куда меньше, чем налоги людей с гораздо меньшим доходом (имеется в виду процент от заявленного дохода). В противоположность тому, во что склонны верить представители элиты, никто из них не разбогател самостоятельно. Даже если они не унаследовали состояния, их успех в бизнесе был бы невозможен без правового регулирования, образованной рабочей силы, государственной инфраструктуры – то есть всего того, что может предоставить только государство.

Даже новаторы вроде компании Google добились того, что они имеют сегодня, пользуясь руками других. До того как Google смог создать самый популярный в Интернете поисковик, кто-то должен был создать Интернет – и это было государство.

Однако ошибки в рассуждениях Ромни гораздо серьезнее.

Начнем с того, что те, кто не платит подоходный налог, платит много других налогов, включая налог на зарплату, налог с оборота, акцизный налог и налог на имущество. Многие из тех, кто получает какие-то привилегии, платит и за них – через социальное обеспечение и медицинскую страховку. Они вовсе не халявщики. Для обеспечения этих привилегий правительство сделало куда больше, чем частный сектор. Давайте вспомним, как начинались эти программы: частные компании оставили без поддержки сотрудников пенсионного возраста; рынка аннуитета, естественно, еще не существовало, а люди в возрасте не могли получить медицинскую страховку.

Даже сегодня частный сектор не может предложить того, что предлагает социальное обеспечение, включая защиту против рыночной неустойчивости и инфляции. Транзакционные издержки администрации социального обеспечения заметно меньше, чем транзакционные издержки частного сектора – что неудивительно, учитывая, что их целью является увеличение этих издержек. Транзакционные издержки – это доход частного сектора.

Во-вторых, различные государственные привилегии получает наша молодежь. Обеспечение их образованием и медицинской страховкой (даже если они или их родители не платят налоги) – это вклад в наше будущее. Америка – страна с максимальным неравенством возможностей из всех развитых стран, по которым существуют такие данные. И хотя в наши дни американская мечта постепенно становится мифом, мы не должны этому способствовать. Дети не должны зависеть от благосостояния своих родителей в вопросах образования или здравоохранения, необходимых для того, чтобы они могли развить свой потенциал.

В-третьих, эффективная система социальной защиты – это важная часть любого современного общества, необходимая для того, чтобы граждане имели возможность рисковать. Рынок и здесь оказывается не способным обеспечить соответствующую страховку, например, по безработице или инвалидности. Вот почему государству приходится вмешиваться. Те, кто получает подобные так называемые привилегии, обычно так или иначе, напрямую или косвенно платят за них путем отчислений от себя или через работодателя в страховые фонды. Однако обеспечение социальной защиты от описанных выше рисков может создать более продуктивное общество. Граждане смогут делать более высокие ставки, если будут знать, что существует некая система поддержки, которая защитит их, если что-то вдруг пойдет не так. В этом заключается одна из причин того, что страны с лучшим социальным обеспечением, чем в США, развивались гораздо быстрее даже в период недавней рецессии.

В-четвертых, многие люди, находящиеся на самом дне, – то есть самые зависимые от государства – находятся там в том числе потому, что государство допустило ту или иную ошибку. Правительство не смогло обеспечить этих людей навыками, которые помогли бы им стать более продуктивными и вести более достойную жизнь. Правительство не смогло заставить банки перестать зарабатывать на простых людях при помощи грабительских кредитов и кредитных карт. Правительство не смогло ограничить коммерческие школы в их желании обогатиться за счет обучения наших детей.

В конце концов, мы – общество, и любое общество должно помогать тем, кому повезло меньше. Если результатом нашей экономической системы является появление безработных, зависящих от правительства даже в плане еды, правительство обязано как-то им помочь. Наша экономическая система работает неправильно, она не смогла создать рабочих мест для тех, кто может и хочет трудиться, а на имеющихся рабочих местах зарплаты настолько низкие, что их не хватает на жизнь.

У нас и в самом деле есть четкое разделение общества. Но, несмотря на слова Ромни и на то, что есть нечестно платящие свои налоги налогоплательщики, в каком-то смысле живущие за счет тех, кто платит по закону, мы делимся не на халявщиков и всех остальных.

Скорее, наше общество состоит из тех, кто видит Америку неким сообществом и считает, что единственный способ достичь ее постоянного процветания – это добиваться всеобщего благосостояния, и тех, кто так не считает.

В своей книге «Цена неравенства» я сделал упор на то, что неравенство ослабляет нашу экономику, подрывает демократию и разделяет общество. В серии «Великое разделение» конкретизирован лишь ряд этих аспектов. В статьях, включенных в эту книгу, я не могу, по понятным причинам, затронуть все темы. Некоторые из статей во вступлении и введении сосредоточены на том, как неравенство ослабляет экономику, снижая спрос и увеличивая нестабильность. В статье в последней части («Неравенство тормозит восстановление») я объясняю, почему постоянно растущее неравенство в стране явилось одной из причин необычайно медленного восстановления после кризиса 2008 года – кризиса, который неравенство же и породило.

Ранее я описывал высокий уровень неравенства возможностей в Америке. У значительной части американцев, которым не повезло родиться в богатой семье, немного шансов привести свою жизнь в соответствие с собственным потенциалом. Это, конечно, беда не только для этих людей, но и для экономики: неравенство не позволяет нам полностью использовать свой самый важный ресурс – людей.

Поскольку наше государство из Одного процента, для Одного процента и при помощи Одного процента работает на обогащение этого самого Одного процента посредством предоставления налоговых льгот и помощи корпорациям, все меньше ресурсов остается на инвестиции в инфраструктуру, образование и технологии, столь необходимые для того, чтобы экономика была сильной и развивалась.

Самую высокую цену за неравенство платят наша демократия и наше общество. Базовые ценности, которые лежали в фундаменте нашей страны – равенство возможностей, справедливость суда, чувство справедливой системы – разрушены, о чем я писал в приведенных выше статьях («Равенство возможностей, наш национальный миф» и «Справедливость для избранных»). Узы разделенных жертв, скреплявшие страну в период войны, теперь поставлены под вопрос: вместо того чтобы отблагодарить «волонтерские» вооруженные силы, состоящие преимущественно из бедных людей, которым альтернативы сулят безрадостные перспективы так же, как мы отблагодарили солдат Второй мировой войны законом о льготах демобилизованным, мы заставляем этих несчастных снова и снова возвращаться на поле боя, с которого приблизительно половина возвращается с одной или несколькими инвалидностями; при этом богачи в нашей стране получают налоговые льготы. А чтобы еще больше ухудшить их положение, мы (или, точнее, администрация Буша) затем урезали финансирование больниц для ветеранов, в которые они обращаются[71].

Наше общество расслаивается во многих направлениях по мере того, как пропадает чувство честной игры. Как я подчеркивал в статье «Налоговая система направлена против 99 процентов», американская система налогообложения, которая во многом основывается на добровольном соблюдении, может работать лишь в том случае, когда есть уверенность, что система справедлива. Теперь же всем стало очевидно, что наша не такова и что богатейшие играют по гораздо более выгодным условиям, чем все остальные.

Две статьи, приведенные в этой части, рассматривают два последствия неравенства, которым до сих пор не было уделено достаточно внимания. В первой описывается то, что происходит со старыми кварталами, в которых живет так много бедных в нашей стране. В этой связи образцово-показательным можно назвать банкротство Детройта. Как и многие американские семьи, этот город пострадал из-за того, что последовал советам эксплуататорского финансового сектора и стал скупать рискованные производные финансовые инструменты, которые Уоррен Баффет называл финансовым оружием массового поражения. В случае с Детройтом это оружие взорвалось. И как всегда, когда пришла беда, финансовый сектор потребовал, чтобы ему все выплатили в первую очередь, пренебрегая благосостоянием обычных граждан, включая работников по контрактам, обещавшим пенсионные привилегии.

Во второй статье этой части, «Ни на кого не уповаем», я рассуждаю о таком увечье, нанесенном Америке растущим неравенством среди ее граждан, как потеря доверия, без которого не может существовать ни одно общество. Хотя экономисты обычно не пользуются словами вроде «доверия», в действительности без него экономика просто не будет функционировать. Я объясняю, почему так происходит, а также то, как неравенство пошатнуло эту самую большую ценность, и почему, однажды пошатнувшись, она восстанавливается с огромным трудом.

[72]

Во времена моего детства в Гэри, штат Индиана, приблизительно четверть американских рабочих была занята в сфере промышленности. Тогда на рынке труда существовало множество рабочих мест для среднестатистического кормильца средней американской семьи из четырех человек, желающего воплотить свою американскую мечту. Он мог, зарабатывая на жизнь кровью и потом, позволить себе отправить детей в колледж и даже увидеть, как они перейдут в другой социальный слой.

Города вроде Детройта и Гэри считались преуспевающими не только с позиции благосостояния общества, но и в области налогообложения и инфраструктуры. Получив прочный фундамент образования в одной из превосходных средних школ Гэри, на которую повлияли идеи прогрессивного реформатора Джона Дьюи, я поступил в колледж Эмхерст, а затем в аспирантуру Массачусетского технологического института.

Сегодня менее 8 процентов работающих американцев заняты в сфере производства, а многие города индустриального севера США находятся в упадке. Печальные факты о жизни Детройта теперь почти стали клише: этой весной в городе не работало 40 процентов уличного освещения, десятки тысяч зданий заброшены, школы закрыты, а население сократилось на 25 процентов только за последние 10 лет. Уровень насильственных преступлений за последний год там был самым высоким среди всех крупных городов. В 1950 году, когда население Детройта составляло $1,85 миллиона, в городе было 296 000 рабочих мест в сфере производства; в 2011 году при населении свыше 700 000 рабочих мест насчитывалось менее 27 000.

Столько всего повлек за собой драматический упадок Детройта, – крупнейшее муниципальное банкротство в истории США, – что стоит остановиться и задуматься о том, что это может сказать нам о наших изменяющихся экономике и обществе, и что сулит нам в будущем.

Ошибки государственной и местной политики теперь хорошо известны: недостаток инвестиций в инфраструктуру и общественное обслуживание, географическая изоляция, вынудившая бедных и афроамериканцев селиться на севере, бедность, сохраняющаяся поколениями, которая препятствует равенству возможностей и обеспечивает привилегии интересам богатых (корпоративным директорам и компаниям сферы финансового обслуживания) по сравнению с интересами рабочих.

Кто-то, разумеется, мог бы пожать плечами и заметить: компании гибнут каждый день; появляются другие. Это неотъемлемая часть капитализма. Естественно, это касается и городов. Возможно, Детройт и подобные ему города просто находятся на невыгодной территории, и это мешает им производить блага и предоставлять услуги, которые нужны Америке XXI века.

Но такой диагноз был бы ошибочным, крайне важно понимать, что крах Детройта – это не просто неизбежное последствие работы рынка.

Во-первых, данное описание неполное: самые серьезные проблемы Детройта не выходят за пределы города. В его пригородах существует вполне достаточная экономическая активность. Например, в Блумфилд-Хилс, штат Мичиган, средний показатель дохода семьи свыше $125 000. В 45 минутах езды от Детройта находится Анн-Арбор, где расположен Мичиганский университет, один из самых заметных центров исследований и обработки знаний.

То, что происходит с Детройтом, частично связано с разобщенностью американской экономики и общества. Как отмечали социологи Шон Реардон и Кендра Бишчофф, наша страна становится значительно более экономически изолированной, что может стать еще более губительным, чем расовая сегрегация. Детройт – превосходный пример самоизоляции влиятельной (и по большей части белой) элиты в городских анклавах. Есть понятная причина для такого заколачивания окон: таким образом богатые добиваются того, чтобы не оплачивать местные общественные блага для своих менее зажиточных соседей, а их дети не смешиваются с детьми, стоящими ниже на общественно-экономической лестнице.

Особенно заметна тенденция растущего неравенства в образовании и еще более узкая лестница вертикальной мобильности. Школы в бедных районах становятся хуже, обеспеченные родители перебираются в более престижные районы, и разделение между имущими и неимущими – не только в этом поколении, но и в следующем – увеличивается.

Сегрегация населения по месту жительства также усиливает неравенство среди взрослых. Из своих районов бедным приходится каким-то образом приезжать на редкую низкооплачиваемую работу с частичной занятостью в отдаленные районы. Прибавьте к этим неудобствам неполноценные системы общественного транспорта, и схема превращения рабочих районов в опустошенные гетто готова.

Вдобавок к проблемам, которые неизбежно появляются из-за невыгодного расположения городских агломераций, городская часть Детройта разделена на отдельные области политической юрисдикции. Бедные изолированы не только территориально, но и политически. В результате отделенный более бедный внутренний город с недостатком ресурсов стал еще беднее, поскольку заводы, которые приносили значительную часть налогов, закрылись.

Решение подать заявку по Главе 9 на муниципальное банкротство было принято Кевином Д. Орром, которого губернатор Риком Снайдером, республиканец, назначил руководителем группы действий в чрезвычайной обстановке для управления финансами города. Исполняющий обязанности мэра Дэйв Бинг, демократ, решил не баллотироваться на второй срок, что неудивительно, учитывая, что он, как и другие местные чиновники, хотел оставаться в стороне, когда будущее города – и судьба его долгов – решалось в суде.

Как отмечают историки, в частности Томас Сюгру, разрушению Детройта предшествовали конфликты на почве программ социального обеспечения и межрасовых взаимоотношений (включая волнения в 1967 году), восходящие к послевоенным десятилетиям, когда и был заложен фундамент будущей деиндустриализации, расовой дискриминации и территориальной изоляции. Что посеешь, то и пожнешь.

Из-за недостатков политического единства нет общей структуры для улучшения инфраструктуры и общественного обеспечения между бедными и влиятельными районами. Бедным приходится прибегать к тем средствам, которые у них есть и которых недостаточно. Иногда неожиданно ломаются машины, опаздывают автобусы, и это делает рабочих якобы «ненадежными». Но на самом деле ненадежна чудовищно несправедливая схема города. Неудивительно, что Америка становится промышленно развитой страной с наименьшим равенством возможностей.

Те же искаженные приоритеты, которые когда-то разрушили Детройт на местном уровне, отзываются сегодня на уровне государственной политики. В каждой стране и в каждом обществе есть регионы и сферы промышленности со своими восходящими и падающими звездами. Какое-то время восходящей звездой Америки была Кремниевая долина – как Средний Запад сотню лет назад. Однако, по мере изменения технологий и роста глобализации, сравнительное преимущество Среднего Запада как промышленного центра уменьшилось по хорошо известным причинам, которые нет нужды здесь описывать. Рынки в то же время не всегда создают почву для самовосстановления.

Вместо того чтобы целеустремленно взяться за изменение экономической обстановки, вводя полезные политические меры, стимулирующие рост других сфер, наше государство десятки лет делало вид, что вопрос решен, и позволяло финансовому сектору бушевать, создавая «рост», который на самом деле был пузырем. Мы не просто позволили рынку идти своим курсом. Мы приняли решение получать краткосрочные преимущества и долгосрочную неэффективность.

Возможно, есть что-то неизбежное в структурных изменениях, которые сделали промышленность менее важной в американской экономике, но нет ничего неизбежного в грязи, боли и человеческом отчаянии, которые шли рука об руку с этими изменениям. Существуют альтернативные политические методы, которые могут смягчить такие переходы, сберегая благосостояние и продвигая равенство. Всего в 4 часах от Детройта находится Питтсбург, который также боролся с «бегством белых». Но ему удалось быстрее поменять свой экономический курс в зависимости от стали и угля на усиленное образование, здравоохранение и юридические и финансовые услуги. Манчестер, центр британской текстильной промышленности на протяжении более столетия, превратился в центр образования, культуры и музыки. В Америке есть программа городской реконструкции, но она, хотя даже в этом не очень эффективна, скорее направлена на восстановление зданий и облагораживание районов, чем на образование и восстановление сообществ. Американских рабочих кормили политикой свободной торговли, обещая, что победители смогут компенсировать потери проигравших. Что ж, проигравшие ждут по сей день.

Конечно, всему виной Великая рецессия и предпринятые из-за нее политические меры, которые, подобно многому другому, сильно усугубили ситуацию. Ипотечные банкиры вошли в крупные районы некоторых наших городов и посчитали, что это хорошая цель для их грабительского кредитования. Когда пузырь лопнул, эти города опустели – остались только коллекторы и уполномоченные по взысканию задолженности. Наши политики больше заинтересованы в спасении банкиров, их акционеров и держателей облигаций, чем в сохранении нашего общества.

Ситуация выглядит ужасающей, но не все потеряно для Детройта и других городов со схожими проблемами. Вопрос, который теперь стоит перед ними, – как справиться с банкротством.

Здесь опять же стоит с осторожностью относиться к «мудрости» богатых заинтересованных лиц. В последние годы наши финансовые «мудрецы» в частных банках, чьи навыки должны включать управление рисками, продали Детройту некоторые новые производные финансовые инструменты, которые ухудшили его финансовое положение на сотни миллионов долларов.

При обычном банкротстве производные финансовые инструменты выходят на первое место, как кредиторы выходят вперед нынешних и вышедших на пенсию муниципальных работников. К счастью, правила главы 9 «Кодекса о банкротстве» уделяют больше внимания благу общества. Когда город терпит банкротство, всегда существует некоторая неоднозначность его активов и обязательств. Его обязательства, в частности, включают в себя неписаный «общественный договор» о социальном обеспечении для его обитателей. Но способность города увеличить доходы ограниченна: более высокие налоги могут усугубить положение, вытесняя все больше предприятий и семей.

Неудивительно, что банки предпочитают иные приоритеты. Учитывая $300 миллионов невыплаченных деривативов, они, естественно, захотят быть первыми в очереди на выплаты. Судопроизводство по главе 9, однако, предоставляет возможность поставить банки туда, где им и следует быть – в конец очереди. Непрозрачные финансовые инструменты и без того, введя в заблуждение и запутав инвесторов, внесли свой вклад в несправедливость поощрения поведения банков. Приоритетом в судопроизводстве о несостоятельности Детройта должно быть восстановление жизнеспособности города, а не просто выход из долгов. Базовый принцип главы 11 «Кодекса о банкротстве» (сосредоточенной на компаниях) состоит в том, что банкротство должно предоставлять возможность начать все сначала: оно необходимо для того, чтобы сохранить рабочие места и экономику. Когда город терпит банкротство, сохранить общество – наиважнейшая задача.

Банки и держатели облигаций возразят, что пенсионные выплаты рабочим города – чрезмерное бремя и что они должны быть ограничены или прекращены, с целью ограничить потери банков. Но тот высокий приоритет, который обычно получают рабочие во время муниципального банкротства, полностью оправдан. В конце концов, они работали, понимая, что они получат за это оплату, а пенсия есть не что иное, как «отложенное вознаграждение». Рабочих не касается сложное дело оценки рисков, это работа инвесторов. И, в отличие от инвесторов, рабочие не могут диверсифицировать свой портфель, чтобы управлять рисками. Так что было бы бессовестно лишить рабочих, того, что им обещали, за работу, которую они уже выполнили. Особенно если учесть, что их пенсии, в отличие от пенсий глав компаний, далеко не так щедры: большинство административных служащих в отставке получают чеки на сумму приблизительно $1600 в месяц.

Это значит, что большая часть бремени банкротства ляжет на тех, кто дал Детройту взаймы, и на тех, что были его поверенными. Но ведь так и должно быть. Они получают результат, выражающий их субъективную оценку риска. Конечно, им бы хотелось получить высокую прибыль и каким-то образом избежать риска. Но рынок работает иначе и не должен работать как-то по-другому.

Потребуется бдительность, чтобы процедура банкротства прошла для Детройта благоприятно, кроме того, это будет всего лишь первый шаг на пути к восстановлению. В более отдаленном будущем нам следует улучшить управление агломерациями. Нам нужно улучшить общественный транспорт, образовательную систему, которая будет гарантировать хотя бы минимальное равенство возможностей, и систему управления городом, которая будет работать не только для Одного процента, и даже не для 20 процентов горожан, а для всех.

А на государственном уровне нам требуются соответствующие политические меры – инвестиции в образование и инфраструктуру, – что сгладит уход Америки от зависимости от промышленности. Если мы этого не сделаем, то муниципальные банкротства, последовавшие за Великой рецессией, вроде тех, что были в округе Джефферсон, Алабаме, Вальехо, Калифорнии, Сентрал-Фоллс, Род-Айленде, а теперь и в Детройта, станут слишком распространены.

Банкротство Детройта – напоминание о том, насколько неравным стало наше общество, и о том, сколько еще предстоит сделать, чтобы исправить такое положение. Оно также дает важный сигнал тем, кто живет в городах, возникших в результате экономического подъема: это может произойти и с вами.

[73]

Сегодняшние американцы чувствуют, что плохо быть слишком наивным и чрезмерно доверять. Об этом наши песни, наши телевизионные передачи и беспрестанные сводки о финансовых скандалах, которые напоминают нам, как несерьезно и глупо было доверять банкирам.

Все это, вероятно, правда, но это не означает, что нам нужно оставить попытки внести в наше общество и экономику немного доверия. Доверие – это то, благодаря чему возможны контракты, планы и ежедневные сделки; оно облегчает любой демократический процесс, начиная с голосования и заканчивая законотворчеством, и оно необходимо для социальной стабильности. Доверие – неотъемлемая часть наших жизней. Доверие в большей степени, чем деньги, правит миром.

Мы не измеряем доверие в наших счетах национального дохода, но инвестиции в доверие не менее важны, чем в кадровые ресурсы или технику.

Однако, к несчастью, доверие становится еще одной редкостью в нашей стране с непомерным неравенством: по мере того, как растет разрыв между американцами, слабеют связи, которые скрепляют наше общество. По мере того, как все больше людей теряет веру в систему, будто бы неумолимо направленную против них, а Один процент поднимается к новым высотам, размывается важнейший элемент нашей власти и жизненного уклада – доверие.

Недооценка доверия исходит из наших самых популярных экономических традиций. Адам Смит настойчиво доказывал, что нам, скорее, следует доверять индивидуальным интересам, чем благим намерениям тех, кто преследует общие интересы. Если каждый будет заботиться только о себе, мы достигнем равновесия, которое не только удобно, но и продуктивно, в котором экономика будет максимально эффективной. Для фактически незаинтересованных это покажется привлекательной идеей: эгоизм как высшая степень альтруизма. (В других случаях, в частности в «Теории нравственных чувств» (Theory of Moral Sentiments), Смит выражал гораздо более сбалансированные взгляды, хотя большая часть его современных последователей не берут с него пример.)

Но события – и экономические исследования – последних 30 лет показали, что мы не только не можем полагаться на личную выгоду, но также что экономика, даже современная рыночная экономика вроде американской, не может функционировать без минимума доверия и что явный эгоизм неминуемо ослабляет доверие.

Рассмотрим банковское дело – сферу, которая породила кризис, за который мы так дорого заплатили.

Эта сфера особенно долго существовала за счет доверия. Вы вкладываете деньги в банк с уверенностью, что когда вы захотите ими воспользоваться в будущем, они будут на месте. Я не имею в виду, что банкиры никогда не пытались обмануть друг друга или своих клиентов. Но значительная часть их работы проводится на основе предполагаемой взаимной надежности, адекватной степени прозрачности и чувстве ответственности. В идеале банки должны быть полезными институтами общества, которые давали разумные займы многообещающему малому бизнесу и перспективным семьям.

Однако в годы, последовавшие за кризисом, банкиры стали агрессивно расширять сферу своих традиционных интересов, распространяя их на те, которые исторически ассоциируются с инвестициями. Доверие улетучилось. Ложными заверениями коммерческие кредиторы насильно втягивали в ипотеку семьи, которые не могли себе ее позволить. Они, конечно, могли успокаивать себя, полагая, что независимо от того, как они пользуются своими клиентами и сколько риска на себя возлагают, их новые продукты «подстраховки» – деривативы и прочее надувательство – уберегут их банки от последствий. Если кто-то из них и думал о социальном значении их действий, таких как грабительское кредитование, злоупотребление выдачей кредитных карт или рыночные манипуляции, они вполне могли утешиться тем, что, согласно мнению Адама Смита, их растущие банковские счета означают улучшение благосостояния всего общества.

Конечно, теперь мы все знаем, что это мираж. Все обернулось не в пользу нашей экономики и общества. Когда миллионы людей теряли свои дома во время и после кризиса, среднее благосостояние снизилось приблизительно на 40 процентов всего за три года. Банкам бы это время тоже не пошло на пользу, если бы не чрезмерная помощь Буша и Обамы.

Доверие разрушали последовательно и безжалостно. Одна из причин, по которым лопнул пузырь в 2007 году, что и привело к ужасающему кризису, состояла в том, что банки не могли доверять друг другу. Каждый из банков знал уловки, которыми он пользовался, – перенос долговых обязательств из своих бухгалтерских отчетов, грабительские и безрассудные кредиты – и поэтому понимал, что нельзя доверять другим банкам. Межбанковское кредитование остановилось, а финансовая система оказалась на грани краха и сохранилась только благодаря решительным действиям общественности, чьим доверием злоупотребляли больше всего.

Некоторые более ранние эпизоды также иллюстрируют то, насколько сильно в финансовом секторе расшатано доверие. Самым заметным из них является крах 1929 года, который породил ряд законов для предотвращения самых вопиющих злоупотреблений, таких как различные аферы и рыночные манипуляции. Мы доверили регуляторам обеспечивать соблюдение этих законов, и мы доверили банкам следовать законам: государство не может присутствовать везде, но банки по крайней мере должны были сдерживаться, опасаясь последствий своих решений.

Десятилетия спустя, однако, банки использовали свое политическое влияние для того, чтобы лишить содержания законы и закрепить тех законодателей, которые в них не верили. Официальные лица и научное сообщество заверили общество в том, что банки могут саморегулироваться.

Но все оказалось обманом. Мы создали систему поощрений, которая стимулировала недальновидное поведение и чрезмерное принятие рисков. На самом деле, мы вступили в эру, в которой моральные ценности приказали долго жить, а доверие само по себе исчезло.

Банковская сфера – всего один пример из обширного списка, расширению которого благоприятствовали некоторые правые политики и теоретики, что подорвало роль доверия в нашей экономике. Их идея основана на мнении, что на доверие никогда нельзя полагаться как на стимул любого образа поведения при любых обстоятельствах. По этой схеме материальная мотивация – это все, что имеет значение.

Поэтому главам корпораций нужно раздать фондовые опционы, чтобы заставить их лучше работать. Меня это приводит в замешательство: если фирма платит кому-то $10 миллионов за то, что он управляет компанией, он должен приложить все усилия, чтобы добиться ее успеха. И он должен это делать не только потому, что он пообещал взяться за трудное дело повышения ценности компании на рынке акций, даже если повышение – это лишь результат роста пузыря, созданного благодаря низким ставкам ФРС.

В таком случае, кажется логичным, что и учителям нужно дать материальный стимул для того, чтобы вынудить их развиваться. Однако учителя и так усердно трудятся за мизерную зарплату, потому что они преданы идее улучшения жизни своих учащихся. Действительно ли мы думаем, что если дать им по $50 или даже $500 в качестве материального стимула, они смогут работать еще усерднее? Вообще, нам следует увеличить зарплаты учителям, именно потому, что мы понимаем ценность их усилий и доверяем их профессионализму. Однако, согласно идеям сторонников культуры материального стимулирования, это будет «отдать что-то ни за что».

На практике, концентрация правых на материальной мотивации проявила себя в неблагоприятном ключе по отношению к долгосрочным перспективам и настолько изобиловала возможностями для удовлетворения жадности, что была обречена способствовать потере доверия как в обществе, так и в компаниях. Банковские управляющие и генеральные директора компаний выискивают изобретательные бухгалтерские схемы, которые улучшат облик их предприятий в краткосрочной перспективе, даже если долгосрочная при этом сомнительна.

Конечно, материальная мотивация – важная часть человеческого поведения. Но сторонники идеи материальной мотивации превратили ее в религию, слепую в отношении других факторов – общественных связей, моральных мотивов, сострадания, которые также влияют на наш образ действий.

Это не просто бессердечный взгляд на человеческую природу. И еще это неправдоподобно. Просто невозможно платить за доверие каждый раз, когда это требуется. Без доверия жизнь была бы абсурдно дорога; достоверная информация была бы практически недоступна; мошенничество было бы распространено еще сильнее, чем сейчас; взлетели бы транзакционные и судебные издержки. Наше общество остановилось бы в развитии, как остановились банки в пик своей недобросовестности, когда в 2007 году разразился кризис.

Перед Америкой стоит и другая внушительная задача в области восстановления атмосферы доверия: справиться с бесконтрольным неравенством. Действия банкиров и правительства под влиянием правых не только напрямую подорвали доверие; и те и другие сделали свой вклад в развитие неравенства.

Когда один процент населения получает 22 процента доходов страны и 95 процентов повышения прибыли в период послекризисного восстановления, – некоторые довольно обычные вещи находятся под угрозой. Благоразумные люди, даже несведущие в путанице несправедливой политики, которая породила то, что мы имеем, взглянув на это абсурдное распределение, будут вполне уверены, что эта игра мошенническая.

Но для того, чтобы наша экономика и общество функционировали, участники должны доверять системе, которая должна быть обоснованно справедливой. Доверие между людьми обычно обоюдно. Но если я буду считать, что вы меня обманываете, я более вероятно попытаюсь ответить вам тем же. (Такие понятия подробно разобраны в отделе экономики, названном «Теория повторяющихся игр».) Когда простые американцы видят налоговую систему, которая собирает налоги с богатейших в меньшем количестве по отношению к тому, что платят они, они чувствуют, что будут дураками, если станут подыгрывать. Тем более, богатые могут перемещать прибыль на офшоры, и тот факт, что они могут делать это, не нарушая закон, в очередной раз демонстрирует, что финансовая и юридическая системы созданы богатыми для богатых.

Пока устойчив дефицит доверия, закрепляется другая проблема: подходы и нормы меняются. Когда никто не заслуживает доверия, только дураки станут доверять. Сама идея справедливости размывается. Исследование, опубликованное в прошлом году Национальной академией наук, высказывает предположение, что высшие классы более склонны заниматься тем, что обычно считается неэтичным поведением. Возможно, для некоторых это единственный способ примирить свое мировоззрение со своим необычайным финансовым успехом, часто достигнутым путем действий, вызывающих моральный надлом.

Тяжело понимать, насколько далеко мы ушли по пути полного уничтожения доверия, но факты остаются безрадостными.

Экономическое неравенство, политическое неравенство и юридическая система, порождающая неравенство, взаимно усиливают друг друга. Мы получаем юридическую систему, которая дает привилегии богатым и влиятельным. В редких случаях вопиющее поведение человека не остается безнаказанным (вспоминается Бернард Мэдофф); однако никто из тех, кто управляет нашими могущественными банками, не был привлечен к ответственности.

Как и всегда, именно бедные и люди без связей страдают больше всех, и их чаще всего обманывают. Это стало особенно явно в кризис, порожденный потерями прав выкупа. Торговцы субстандартной ипотекой, ставя себя выше финансовых экспертов, заверяли некомпетентных заемщиков, что выплаты не будут проблемой. Позже миллионы потеряли свои дома. Банки поняли, как получать заверенные судебные аффидевиты, удостоверяющие, что их записи были изучены, и конкретные люди действительно должны деньги, а потому этих людей следует выкинуть из их домов. Банки лгали в огромных масштабах, но они знали, что, если их не поймают, они уйдут с огромной прибылью, а верхушка получит дополнительные бонусы. А если их поймают, то за все будут платить акционеры. Обычный домовладелец просто не обладал ресурсами, чтобы бороться с подобной наглостью. А ведь это всего один пример из многих на заре кризиса, когда банки были практически неуязвимы для закона.

Я писал о многих формах неравенства в нашем обществе – неравенство достатка, доходов, доступности образования и здравоохранения, неравенство возможностей. Но, возможно, в еще большей степени, чем равенство возможностей, американцы лелеют равенство перед законом. И здесь неравенство поразило самое сердце наших идеалов.

Я подозреваю, что есть всего один способ действительно вернуть доверие. Нам нужно принять серьезные меры, включающие нормы достойного поведения, и назначить жестких политиков, которые приведут их в действие. Именно так мы поступили в бурные 20-е; а вот наши усилия после 2007 года были невнятными и недостаточными. Компаниям также следует придумать что-то лучшее, чем обходить запреты закона. Нам нужны более серьезные нормы, касающиеся того, что включает в себя достойное поведение, вроде тех, что воплощены в декларации руководящих принципов ведения бизнеса и человеческих прав. Но нам также нужны меры, которые усилят эти нормы – обновленная версия «доверяй, но проверяй». Никакие правила не будут достаточно сильны, чтобы предотвратить все злоупотребления, хотя хорошие, твердые нормы помогут предотвратить худшие из них.

Сильные принципы позволяют нам жить в гармонии друг с другом. Без доверия не может быть гармонии, как и не может быть сильной экономики. Неравенство в Америке разрушает наше доверие. Для нашего собственного блага и для блага будущих поколений пришло время начать его восстановление. Одно то, что об этом вообще приходится упоминать, показывает нам, как далеко мы зашли.

Центральная идея данной книги состоит в том, что, по большей части, неравенство является следствием политики, выбранной государством. Экономисты имеют обыкновение обсуждать то, как та или иная политика скажется на эффективности или как какая-то инициатива может быть искажена на практике. Но в столь глубоко разделенном обществе, как наше, нужно особенно тщательно рассматривать любую политическую инициативу, которая может усугубить это разделение. Я написал собранные в этой части статьи на фоне политических дебатов, которые проходили в стране в разное время по поводу некоторых законопроектов и часто игнорировали вопрос о последствиях тех или иных политических решений.

В статье «Как политика способствовала великому экономическому расколу» я рассматриваю политические решения (особенно в области макроэкономической политики страны, которая определяет объем производства и уровень занятости), которые привели к увеличению раскола в обществе.

Статья «Почему ФРС должна возглавлять Джанет Йеллен, а не Ларри Саммерс» – одна из нескольких статей, написанных мной с целью подчеркнуть непосредственную причастность монетарной политики к неравенству (этому же вопросу посвящена глава 9-й моей книги «Цена неравенства»). Она, пожалуй, была наиболее острой из всех. Летом 2013-го в дебатах вокруг того, кто должен занять пост главы ФРС после Бена Бернанке, страна разделилась на два лагеря. Результаты работы Бернанке оценивались неоднозначно: с одной стороны, именно политика ФРС до наступления кризиса, включая период с 2006 года, когда он уже возглавлял ФРС, и ранее, в период с 2002 по 2005 год, когда он был среди членов Совета управляющих ФРС, привела к кризису, с другой стороны, беспрецедентные действия, предпринимаемые ФРС по мере развития кризиса, многими расценивались как спасение экономики от второй Великой депрессии. Но и тогда было очевидно, что ФРС была гораздо больше заинтересована в спасении крупных банков Уолл-стрит, чем менее крупных местных и региональных банков, предоставляющих займы малому и среднему бизнесу, и куда больше старалась помочь топ-менеджерам, акционерам и облигационерам банков, чем простым домовладельцам, которые могли лишиться своего жилья. Она также явно не была заинтересована в демократической прозрачности, поскольку, например, переправляла деньги в AIG, а та, в свою очередь – в Goldman Sachs и другие крупные банки. По понятным причинам ФРС не хотела, чтобы американские граждане узнали о том, куда направляются деньги.

Противостояние было более сложным и многогранным, чем это обычно бывает. На пост главы ФРС было два основных претендента: Ларри Саммерс и Джанет Йеллен. Обоих я хорошо знал. С Саммерсом я тесно работал в Белом доме. Джанет была одной из моих первых аспирантов в Йельском университете. Оба умны. У обоих за плечами серьезный опыт. Большинство людей, которым довелось поработать с обоими кандидатами, склонялись к мнению, что Йеллен больше подходит для трудной задачи управления одной из ключевых финансовых институций в мире. Я предусмотрительно написал статью[74], в которой объяснил, какие компетенции необходимы для данной работы, и намекнул, что Йеллен – отличный кандидат на эту должность. Большое количество сенаторов были со мной солидарны и в своем письменном обращении к президенту Обаме настаивали на том, чтобы он сделал выбор в ее пользу. Никто не хотел доводить ситуацию до личного противоборства. Но по какой-то причине Обама не уловил намек. Вероятно, ему было более комфортно выбирать человека из «клуба своих парней» и назначить на должность того, кого он хорошо знал и кто уже служил ему в качестве главы Национального экономического совета. Борьба из тихой фазы стала переходить в менее тихую, и возможно, что эта статья изменила ход битвы[75]. Подавляющее число членов Банковского комитета Сената (который должен одобрять подобные назначения) дали ясно понять, что они не поддержат кандидатуру Саммерса, поэтому борьба продолжилась.

Неминуемо всплыла проблема стеклянного потолка – еще одно проявление неравенства в Америке, которое выражается в разнице доходов и возможностей между полами. Йеллен прекрасно зарекомендовала себя не только в должности управляющего Федерального резервного банка Сан-Франциско и заместителя председателя ФРС, но и своей способностью к более точному прогнозированию. Прогнозы администрации, в которых Саммерс принимал главную роль, прославились тем, что оказывались совершенно далекими от истины. Он во всем видел какие-то верные признаки: например, восстановления экономики, которое начнется только годы спустя. А чуть раньше был выявлен огромный политический и экономический просчет администрации в оценках степени серьезности экономического спада, в то время как беспристрастность и проницательность Йеллен заслужили большое уважение в кругах Уолл-стрит.

Но чем серьезней становилась борьба за экономическую философию и ценности, тем более очевидно Саммерс ассоциировался с финансовым дерегулированием. Он гордился тем, что благодаря его заслуге был проведен законопроект, отменяющий регулирование в сфере деривативов, что сыграло существенную роль в череде событий, повлекших кризис, а также была осуществлена программа спасения AIG в $180 миллиардов. Стратегия спасения экономики, выбранная администрацией, заключалась в спасении банков и слишком незначительной помощи домовладельцам. Стимулирование экономики было слишком незначительным, непродуманным и краткосрочным.

Я верил в то, что Йеллен удастся изменить многое в системе центральных банков, причем не только в США, но и в мире. Управляющие Центральным банком на протяжении долгого времени щедро высказывали мнения по вопросам, не связанным с монетарной политикой. Наводя бардак в финансовом секторе, Гринспен одновременно смело раздавал советы по поводу фискальной политики (например, поддерживая снижение налогов для самых состоятельных на том удивительном основании, что без такого снижения страна рискует оказаться вынужденной платить полный размер национального долга, и что это осложнит проведение монетарной политики!). Глава ЕЦБ аналогичным образом разваливал финансовую систему Еврозоны, при этом свободно раздавая советы рынку рабочей силы и пропагандируя более гибкую политику в отношении заработной платы (эвфемистическая формулировка для урезания зарплат, которое в настоящий момент ведет к увеличению экономического раскола в Европе).

Основным предметом внимания центральных банков является инфляция. Несмотря на то что в теории в Америке Центральный банк должен также контролировать уровень безработицы и темпов роста (и теперь, запоздало, финансовую стабильность), фактически он фокусируется исключительно на инфляции. Йеллен помогла это изменить. Не так много лет назад ФРС объявила, что не станет повышать процентные ставки, пока не улучшится ситуация на рынке труда.

Чрезвычайно драматичным получился доклад Йеллен о неравенстве доходов и возможностей в рамках конференции ФРБ в Бостоне 17 октября 2014 года. В обсуждении на страницах New York Times[76] некоторые высказали мнение, что эти проблемы не входят в область задач ФРС (между тем подобная критика не возникала, когда другие главы центральных банков высказывали свои мнения по поводу других аспектов экономической политики). Я считаю, что Йеллен была права в том, что заговорила о неравенстве, учитывая то, какую роль в этой проблеме играет ФРС. Если она слишком ужесточит монетарную политику, например, установив слишком высокие процентные ставки или чрезмерно ограничив доступность кредитов, уровень безработицы будет выше, чем он мог бы быть при иных обстоятельствах, а это, в свою очередь, скажется на рабочих как прямо, так и косвенно, посредством снижения уровня заработной платы. Если ФРС примет ужесточающие меры преждевременно, в начале роста инфляции, очень вероятно, что доля заработной платы будет неукоснительно снижаться, так как в период спада в экономике рабочие страдают особенно сильно, и должна оставаться возможность компенсировать их потери.

Несмотря на то что политика ФРС была амбициозно настроена вернуть экономике полную занятость, что было бы настоящим спасением для рабочих, во многом она же и привела к усугублению неравенства. Одним из основных результатов политики количественного смягчения (которая заключается в приобретении Центральным банком долгосрочных финансовых активов с целью снижения долгосрочной процентной ставки) была поддержка фондовых рынков, которая принесла непропорционально большую выгоду исключительно самым состоятельным представителям общества. В то же время из-за неспособности и нежелания сделать так, чтобы финансовая система работала и на благо простых американцев (обеспечить конкуренцию, ограничить размер комиссий, взимаемых с коммерческих организаций за операции по кредитным и дебетовым картам, которые в результате ложатся бременем на потребителей), представители низов и середины общества пострадали, а вот банки заметно обогатились.

Йеллен была права и в своей убежденности (которую я разделяю в этой книге), что возможности монетарной политики не безграничны. Восстановить полную занятость в экономике одними средствами монетарной политики – трудновыполнимая задача. В действительности более вероятно оживление экономики без создания новых рабочих мест, что мы сейчас и наблюдаем (несмотря на то, что процент трудоустроенного населения трудоспособного возраста несколько вырос после кризиса, он все равно ниже, чем когда-либо после 1984 года). Низкие процентные ставки стимулируют желание компаний инвестировать (если они вообще инвестируют) в крайне капиталоемкие технологии, при этом замещение неквалифицированной рабочей силы автоматизированным оборудованием нерационально в период, когда колоссальное количество неквалифицированных рабочих отчаянно ищут работу.

Воздействие некоторых сфер политики на бедных почти очевидно. В статье «Невменяемость нашей продовольственной политики» рассматривается как раз одна из таких сфер – продовольственные программы, от которых зависит почти каждый седьмой американец. На момент ее написания в Конгрессе обсуждалось сокращение этих программ. И в то же самое время республиканцы, которые выступали как раз за сокращение, настаивали на продолжении серьезного субсидирования богатых фермеров. В этой ситуации противоречия, связанные с властью, состоящей из Одного процента, осуществляемой Одним процентом для Одного процента, проявили себя особенно откровенно. Разговоры о свободных рынках так и остались лишь разговорами. Правительство, контролируемое республиканцами, продолжает оказывать социальную защиту богатым через различные формы корпоративных льгот и бонусов, как, например, субсидии сельскохозяйственному бизнесу, и в то же самое время планомерно сокращает размер социальной помощи бедным.

Рабочие часто винят глобализацию в снижении их уровня жизни. В своих более ранних книгах я объяснял, каким образом некачественный менеджмент на фоне глобализации может увеличить неравенство и в развитых, и в развивающихся странах[77]. Торговые соглашения всегда продвигаются под тем предлогом, что в их результате появляются новые рабочие места. Если бы это на самом деле было так, рабочие были бы первыми, кто бы выступал в поддержку этих соглашений. Часто в реальности дела обстоят совершенно иначе, и тот факт, что политические лидеры (не только республиканцы, но и Клинтон, и Обама) пытались представить эти соглашения в другом свете, лишь подрывает веру в них и напоминает гражданам о том, что все политические решения в первую очередь отражают интересы верхушки.

В логике, согласно которой торговые соглашения ведут к созданию новых рабочих мест, есть, по крайней мере, три ключевых прокола. Администрации во всем политическом спектре утверждают, что рабочие места будут создаваться благодаря увеличению объемов экспорта. Торговый баланс предполагает, что объем импорта будет примерно равен объему экспорта, следовательно, нашим торговым партнерам невыгодно подписывать непропорциональное соглашение, согласно которому объем нашего экспорта вырастет, а их (т. е. нашего импорта) в соответствующем размере не вырастет. Но если экспорт создает рабочие места, то импорт их уничтожает. В этой связи нужно провести детальный и сложный подсчет: больше рабочих мест создается или уничтожается? Так как мы импортируем преимущественно продукцию трудоемких индустрий (тех, в которых для производства определенного объема продукции требуется большое количество рабочих), а экспортируем продукцию высокотехнологичных индустрий (например, самолеты), в которых задействовано относительно немного рабочих, при этом они являются высококвалифицированными, надо полагать, что сбалансированные торговые соглашения ведут к сокращению рабочих мест.

Тот анализ, который я только что привел, подразумевает, что рынки функционируют исправно. Но в последние годы экономика Америки находится не в лучшем состоянии: зарегистрированная и скрытая безработица находятся на высоком уровне. Ликвидировать рабочие места проще, чем создать новые. Конкурентное преимущество импорта может уничтожить рабочие места буквально за сутки. Увеличение объемов экспорта предполагает расширение действующих компаний и возникновение новых. Но в ситуации неэффективного функционирования финансовых рынков (чем отличался наш финансовый рынок в частности) те фирмы, которые имеют намерение расширяться, не в состоянии это сделать, поскольку не могут получить необходимый капитал. Предприниматели, которые хотят начать бизнес, просто не могут получить необходимое им достаточное финансирование.

Вероятно, самое важное, что необходимо уяснить, – это то, что ответственность за поддержание экономики нужно возлагать не на торговлю, а на монетарные и фискальные органы, включая Федеральный резерв и администрацию. Надо признать, что свою работу они выполнили не лучшим образом. Однако будет наивным полагать, что торговля сможет сгладить последствия их ошибок. На самом деле, если бы ФРС качественно выполнила свою работу, экономика действительно пришла к состоянию полной занятости, а убежденность администрации в том, что торговые соглашения стимулируют создание новых рабочих мест, оправдалась, Федеральный резерв, в свою очередь, отреагировал бы тем, что повысил процентные ставки и тем самым свел на нет все положительные моменты, якобы возникшие благодаря торговым соглашениям и созданию новых рабочих мест.

Бесчестность – далеко не лучшая политическая стратегия, соответственно и продвижение торговых соглашений не может ассоциироваться с честной государственной политикой.

Статьи «На темной стороне глобализации» и «Пародия на свободную торговлю» были написаны в тот момент, когда президент Обама продвигал новые торговые соглашения между США и странами по другую сторону Атлантики и Тихого океана. Помимо того, что торговые соглашения совсем не гарантируют создание новых рабочих мест (и, вероятнее всего, даже их уничтожают), их пагубное влияние распространяется сразу на многие сферы. Так, например, в результате торговых соглашений может увеличиться и без того высокий уровень неравенства в стране. То, что подобный побочный эффект может произойти, было давно признано, тем не менее политики предпочитают об этом не упоминать. Более того, ирония заключается в том, что многие особенно ярые сторонники свободной торговли крайне неохотно поддерживают инициативы, способные смягчить хотя бы часть ее побочного эффекта.

Логика того, что торговые соглашения ведут к увеличению неравенства, очень проста. Взаимосвязь проявляется наиболее отчетливо в мире совершенных рынков – фантазийном мире, который многим сторонникам глобализации кажется идеальным. В таком мире товары, капитал и, да, даже рабочая сила могут беспрепятственно перемещаться. В таком случае стоимость неквалифицированной рабочей силы (или любого другого фактора производства) должна быть одинаковой в любой точке мира. Это означает, что неквалифицированный работник в США получал бы такую же зарплату, как и неквалифицированный работник в Китае или Индии. Более того, уровень этой зарплаты скорее был бы приближен к тому, который существует в Китае или Индии, нежели в Америке. Настоящее озарение случилось с современной экономикой, когда она поняла, что торговля товарами и услугами является превосходной альтернативой свободному перемещению капитала и рабочей силы: когда Китай поставляет продукцию своих трудоемких отраслей, он повышает спрос на китайскую рабочую силу и снижает его на рабочую силу в Америке, соответственно, повышая уровень заработной платы там и снижая его здесь. В результате либерализации торговли сокращается разница между размером заработной платы неквалифицированной рабочей силы в этих двух странах. И более вероятно, что сократится уровень зарплаты наших рабочих, чем вырастет уровень зарплаты у них.

Хотя экономисты долгое время спорили о значимости этого эффекта в сравнении с другими факторами, способствующими росту неравенства в обществе, сейчас наблюдается все большее единодушие в отношении того, что влияние торговли на уровень заработной платы и неравенства действительно очень велико. В тех регионах страны, которые раньше производили товары, теперь импортируемые из Китая, снизился уровень занятости и зарплат.

К сожалению, наши торговые соглашения не сбалансированы, что только увеличивает их вклад в усугубление неравенства. Пропагандисты этих соглашений серьезно потрудились для того, чтобы добиться свободного потока не только товаров и услуг, но и капитала. В результате этого принципиально изменилось положение рабочих в переговорах. Если они потребуют достойную заработную плату, работодатель может пригрозить перенести производство в другую страну, понимая, что для перемещения его фирмы и продукции нет никаких барьеров. Это, несомненно, сильно бьет по уровню заработной платы.

Как это ни парадоксально, многие сторонники глобализации не только предлагают ничего не делать для того, чтобы помочь пострадавшим от ее издержек, но и заявляют, что рабочие должны принять как данность снижение гарантий сохранности рабочего места и сокращение предоставляемых государством услуг: таковы требования глобализации, и мы должны их выполнять, если хотим быть конкурентоспособными. По сути, они признают, что рабочим придется взять на себя удар, нанесенный процессом глобализации. Как в случае, когда рабочие страдают, нужно понимать то, что глобализация приносит пользу стране в целом? Ведь, по сути, это означает лишь следующее: все блага глобализации достаются представителям верхушки, корпорациям и их владельцам.

В этих двух эссе я рассказываю о том, что новые торговые соглашения могут принести еще больший вред. Вероятно, это одна из причин, по которой переговоры о них проводились в режиме большой секретности. Поскольку тарифные барьеры уже не актуальны, новые соглашения подразумевают усиление барьеров регуляторных, в частности продвижение несбалансированной системы интеллектуальной собственности (которое выражается, например, во взвинчивании цен на лекарства и невозможности выхода на рынок производителей более дешевых препаратов-дженериков) и ослабление регулирования, которое должно защищать окружающую среду, работников, потребителей и саму экономику.

Особое беспокойство вызывают положения, которые эвфемистично преподносятся под маркой «условия инвестиций» и разработаны будто бы для того, чтобы защитить право собственности. Казалось бы, кто может возражать против этого? Но когда Соединенные Штаты предложили точно такие же условия в трансатлантическом соглашении с Европой, многие подняли брови от удивления. Стало очевидно, что в действительности затевается что-то совсем другое. В Европе в плане защиты прав на интеллектуальную собственность все прекрасно и ничем не хуже, чем в Америке. Даже если в европейской системе охраны интеллектуальной собственности есть проблемы, совершенно непонятно, почему кто-то станет менять ее только в отношении иностранных компаний, но не в отношении европейских? У Европы есть своя система регулирования и судебная система. Зачем кому-то может понадобиться менять хорошо продуманную и так же хорошо реализуемую (предполагающую равную защиту обеим сторонам и прозрачность судопроизводства, опирающегося на убедительные правовые прецеденты) систему разрешения споров (в данном случае между компаниями и государствами) на судебные разбирательства, проводящиеся в тайне, с судьями, которые часто имеют конфликт интересов с другими участниками процесса, без нормальных условий для апелляции и судебного пересмотра? Если причудливая форма судопроизводства, продвигаемая вместе с этими соглашениями, так хороша, то почему бы не применять ее более обширно? Более того, вероятно, целесообразно инициировать общенациональное обсуждение в Конгрессе при участии и главенствующей роли Генерального прокурора и судебных комитетов, а не Торгового представительства США и комитетов, занимающихся вопросами торговли?

В этих статьях я утверждаю, что новые торговые соглашения призваны служить интересам корпораций, так как предполагают такой режим регулирования, который они не имели бы никаких шансов получить в процессе открытых демократических обсуждений. Эти соглашения стремятся разрушить систему гарантий, которые действовали последние 50 лет, и самые недавние из них предназначались для борьбы со злоупотреблениями в финансовом секторе. По всему видимому, эти соглашения способны даже ограничить участие нас и наших партнеров в регулировании финансового сектора.

Помимо этого целый ряд положений в этих соглашениях связан с интеллектуальной собственностью. Права в сфере интеллектуальной собственности, безусловно, важны, но, впервые столкнувшись с этими вопросами в рамках уругвайского раунда международных торговых переговоров еще в эпоху администрации Клинтона, я убедился в том, что данные положения в соглашениях придуманы отнюдь не для того, чтобы содействовать научному прогрессу. Их задача – потуже набить кошельки корпораций преимущественно в фармацевтической и развлекательной сфере. Более того, существуют серьезные опасения, что некоторые из этих положений даже тормозят научный прогресс.

Положения об интеллектуальной собственности в новых торговых соглашениях настроены особенно агрессивно в адрес лекарственных препаратов-дженериков. Парадоксально то, что Обама, который так активно продвигал законопроект, обеспечивающий более эффективную и доступную систему здравоохранения, теперь готов перечеркнуть свои же собственные усилия заключением соглашений, из-за которых цены на лекарственные препараты неминуемо вырастут.

В статье «Как интеллектуальная собственность способствует усугублению неравенства» я развиваю тему роли интеллектуальной собственности в увеличении раскола в обществе и рассматриваю в качестве примера нашумевшую историю, связанную с тем, что одна частная компания попыталась запатентовать тест на определенный набор генов, отвечающих за предрасположенность к раку груди, и, таким образом, вынуждать людей, желающих выяснить, насколько они подвержены риску заболевания, пользоваться именно их тестом, что, разумеется, позволило бы этой компании как угодно взвинчивать цены. Возможно, самым ужасным проявлением неравенства является лишение права на жизнь, а ведь именно это и делает наша система медицинской интеллектуальной собственности. К счастью, в приведенном примере Верховный суд признал патенты недействительными. Но примечательно то, что даже после признания этих патентов недействительными против других компаний, предлагающих тесты на эти гены по более низкой цене, выдвигались судебные иски.

Закон об интеллектуальной собственности не был дан нам богом. Он – дело рук человека. Это социальный конструкт, который задумывался для того, чтобы стимулировать инновации и распространять знание. Но законодательство в отношении интеллектуальной собственности включает в себя множество тонкостей, которые, будучи неверно интерпретированы, могут воспрепятствовать внедрению инноваций. Так, например, предполагается, что патент выдается только за новые идеи, именно поэтому закон содержит стандарт новизны. Нововведение должно быть достаточно новым. Ко всему прочему, патенты выдаются на ограниченный срок – на 20 лет. Фармацевтические компании стремятся расширить свою монопольную власть, периодически привнося незначительные улучшения в свои препараты. Это называется обновлением патентов. Индия заняла жесткую позицию: она отказалась признать патент на якобы новую версию лекарства, по факту претерпевшего лишь минимальные изменения. В статье «Мудрое решение Индии» я объясняю, почему Индия поступила абсолютно правильно. С того момента, однако, США оказывают давление на Индию, добиваясь изменений в ее политике и рассчитывая на то, что ее новое, лояльное к бизнесу правительство, возглавляемое премьер-министром Нарендрой Моди, окажется более сговорчивым.

Несмотря на то, насколько серьезно неравенство в Америке, и на то, что его уровень самый высокий среди других развитых стран, в некоторых развивающихся странах и странах с формирующимися рынками дела обстоят еще хуже (о чем я более подробно расскажу в следующей части книги). Неравенство может проявляться в многообразных формах, но некоторые из них приводят к особенно тяжелым социальным последствиям. Статья «Устранение крайнего неравенства. План устойчивого развития на 2015–2030 гг.» была написана в соавторстве с моим коллегой из Колумбийского университета, политологом и бывшим заместителем генерального секретаря ООН Майклом Дойлем, чтобы пропагандировать включение мер по снижению крайней степени неравенства в перечень целей развития, которые на тот момент обсуждались в ООН. На рубеже XX и XXI веков ООН сформулировала ряд целей развития тысячелетия, чтобы сконцентрировать внимание мирового сообщества на достижимых целях в ближайшие 15 лет. Среди них было и сокращение масштабов крайней бедности в мире вдвое к 2015 году. Программа ООН оказалась более успешной, чем ожидали даже самые ярые ее сторонники, причем не только с точки зрения привлечения внимания к необходимости сокращения бедности во всех ее проявлениях, но и в достижении заявленных целей.

Неудивительно, что по мере приближения 2015 года сложилось единодушное мнение о том, что необходимо сформулировать новый перечень целей. Однако на стадии обсуждения задач, которые должны войти в новый список, возникли серьезные споры. Учитывая мою убежденность в том, что неравенство, особенно в тех вопиющих масштабах, в которых оно существует во многих странах, губительно и для экономики, и для общества, было вполне естественно, что я бы непременно включил решение этой проблемы в список общемировых целей. Я объединил усилия с профессором Дойлем, так как счел важным осветить не только экономические последствия неравенства, но также политические и социальные. Один из аспектов неравенства, на котором мы заострили внимание, – неравенство в отношении этнических групп. В развивающихся странах эта разновидность неравенства непосредственно связана с гражданскими конфликтами. В Америке данный вид неравенства также очень распространен: возможности и условия жизни афроамериканцев, латиноамериканцев и других этнических групп разительно отличаются. Наибольшую обеспокоенность вызывает тот факт, что в благосостоянии представителей верхней части общества произошел прирост, в то время как положение дел людей со средним уровнем дохода практически не изменилось. В действительности Великая рецессия усугубила неравенство в уровнях благосостояния.

Поводом для предпоследней статьи данного раздела «Кризисы после кризиса» послужила моя обеспокоенность тем, что мы уделяем достаточное внимание Великой рецессии и ее последствиям, но практически полностью игнорируем долгосрочные проблемы. Если мы не займемся ими в ближайшее же время, в скором будущем мы столкнемся с рядом новых кризисов, включая изменение климата.

В каком-то смысле кризис продемонстрировал нам упущенную возможность: мы могли и должны были использовать его, чтобы увеличить объем инвестиций, благодаря которым сегодня мы смогли бы дать отпор проблемам, связанным с изменением климата. Если бы мы сделали это, экономический спад не был бы таким радикальным, темпы роста и уровень занятости были бы выше, и из кризиса мы вышли бы более подготовленными к борьбе с глобальным потеплением.

В других аспектах кризис усугубил существующие проблемы. Так произошло, например, с неравенством, которое сильно обострилось в последние тридцать лет минувшего века и еще больше с наступлением нового тысячелетия. Поскольку ФРС и администрация были слишком озабочены спасением банков и созданием бума на фондовом рынке, но обходили вниманием проблемы в жилищном секторе, неравенство в распределении благосостояния продолжило увеличиваться[78].

Заключительная статья этого раздела «Неравенство не приговор» была написана в качестве завершающей в серии материалов о великом разделении в New York Times. Отчасти она отсылает к другой моей, более ранней статье «Неравенство есть результат нашего выбора» и задумывалась с целью резюмировать основные идеи и выводы, сделанные в материалах, вошедших в серию. Одна из самых важных идей состоит в том, что неравенство в Америке не является одним лишь следствием действия экономических сил. Скорее, причина неравенства кроется в том, как мы управляли этими силами посредством выбранных стратегий, законов, мер регулирования, государственных расходов, а также нашей монетарной и налоговой политики. На самом деле во многих странах уровень рыночного неравенства в распределении доходов до вычета налогов и трансфертных платежей практически такой же, как в Америке. Но те страны, которые позволяют рыночным силам включаться в процесс, сокращают неравенство посредством налогообложения, трансфертных платежей и предоставления государственных услуг. Также существует целый ряд стран, которые все же смогли добиться гораздо более низкого уровня рыночного неравенства в распределении доходов, при этом, как я уже говорил, сохранив ничуть не худшие экономические показатели, чем в Америке. Следовательно, неравенство не является неизбежностью, и, более того, правильная политическая стратегия способна привести нас к всеобщему процветанию, которое будет лишь множиться по мере того, как мы начнем больше делиться.

[79]

США загнали себя в замкнутый круг неравенства и рецессии. Неравенство продлевает спад в экономике, спад в экономике усугубляет неравенство. Увы, меры жесткой экономии, которые продвигают консерваторы, лишь обострят ситуацию.

Вся серьезность растущей проблемы неравенства в Америке стала особенно очевидна с публикацией в этом месяце данных исследования, проведенного Федеральным резервом и продемонстрировавшего губительное воздействие рецессии на уровень благосостояния людей с низкими и средними доходами. Благосостояние среднестатистической семьи сократилось на 40 процентов всего за три года, фактически перечеркнув два десятилетия накопления благосостояния для большинства простых американцев. Если бы на долю среднестатистического американца пришлось мифическое процветание страны в последние двадцать лет, то его благосостояние должно было увеличиться примерно на 75 процентов, но никак не остаться на прежнем уровне.

В некотором смысле данные показали то, что и так было известно, но от этого они не становятся менее шокирующими. Мы прекрасно знаем, что цены на жилье – основной источник накоплений для большинства американцев, стремительно упали, и триллионы долларов собственного капитала домовладельцев просто сгорели. Но пока мы не уясним для себя взаимозависимость неравенства и экономической эффективности, мы рискуем и впредь иметь политику, которая будет усугублять и то, и другое.

Америка демонстрирует «отличные результаты» в плане неравенства как минимум с начала тысячелетия. У нас проблема неравенства стоит острее, чем в любой другой развитой стране. Цифры лишний раз напомнили нам о том, в какой степени монетарная, фискальная и регуляторная политика поспособствовали нынешнему положению дел. Рыночные силы, безусловно, играют определенную роль, впрочем, они играют ее и в других странах. Но последствия во многом зависят именно от выбранной политики.

Великая рецессия усугубила неравенство, которое, в свою очередь, будет мешать экономике выйти из состояния глубокого спада. Люди, стоящие на вершине пирамиды, тратят меньшую долю от своих доходов, чем те, кто находится в ее середине или в самом низу – им приходится тратить все свои доходы просто на то, чтобы свести концы с концами. Перераспределение доходов от менее состоятельных к самым богатым, которое наблюдается в Америке, снижает совокупный спрос, что приводит к ослаблению американской экономики. Снижение налогов в 2001 и 2003 году, которое состоялось в период правления Буша-младшего и сыграло на руку богатым, было неэффективным средством для сокращения разрыва. В связи с этим на плечи ФРС легло бремя достижения полной занятости. ФРС не придумала ничего лучше, чем сокращать разрыв с помощью раздувания пузыря, ослабления мер регулирования и непозволительно мягкой монетарной политики. Пузырь на рынке кредитования подтолкнул нижние 80 процентов американцев к жизни не по средствам. Политика сработала, но это было лишь временное и ненадежное паллиативное средство.

ФРС систематически отказывается признать взаимосвязь между уровнем неравенства и макроэкономическими показателями. До наступления кризиса ФРС уделяла слишком незначительное внимание проблеме неравенства, сконцентрировавшись преимущественно на инфляции, нежели на занятости в стране. Если верить некоторым новомодным макроэкономическим моделям, распределение доходов не имеет значения. Вера управляющих ФРС в эффективность нерегулируемых рынков помешала им принять какие-либо меры в отношении банков, злоупотребляющих своим положением. Даже бывший глава ФРС Эдвард Грамлич писал в своей влиятельной книге 2007 года, что необходимо что-то делать, однако ничего не было сделано. ФРС отказалась использовать свои полномочия по регулированию ипотечного рынка, которыми ее наделил Конгресс еще в 1994 году. Когда после кризиса ФРС начала понижать процентные ставки в обреченных на провал попытках стимулировать инвестиции, она совершенно не учла разрушительные последствия этой меры для простых американцев, которые вели себя вполне благоразумно и инвестировали в краткосрочные государственные облигации, а также изменения в макроэкономических показателях в связи с сокращением потребления. В ФРС рассчитывали, что низкие процентные ставки вызовут рост цен на акции, и это побудит состоятельных акционеров к большим объемам потребления. Сегодня низкие процентные ставки способствуют тому, что те компании, которые действительно инвестируют, применяют капиталоемкие технологии, которые предполагают замещение низкоквалифицированных сотрудников автоматизированным оборудованием. В этой ситуации можно смело говорить о том, что если ФРС и удалось добиться восстановления экономики, то оно не сопровождается восстановлением уровня занятости.

Тем не менее ситуация может стать еще хуже. Курс на сокращение государственных расходов, продвигаемый многими республиканцами, приведет к росту безработицы, а вслед за ней и к снижению уровня заработной платы, поскольку возрастет конкуренция за рабочие места. Низкие темпы экономического роста означают меньший размер налоговых поступлений на местном и государственном уровнях, что неминуемо ведет к сокращению услуг, необходимых большинству американцев (включая работу учителей, полицейских и пожарных). Соответственно, и стоимость обучения будет расти. Данные, опубликованные в этом месяце, показывают, что средняя стоимость четырех лет обучения в государственном университете выросла на 15 процентов за период с 2008 по 2010 год, при этом доходы и благосостояние большинства американцев снижаются. Это приведет к повышению спроса на студенческие займы, в результате которого банки получат прибыль, а американцы с низкими и средними доходами – дополнительную головную боль. Некоторые молодые люди, наблюдая последствия долговых обязательств, взятых на себя их родителями, не захотят ввязываться в займы на получение высшего образования и будут вынуждены смириться с получением более низких зарплат на протяжении всей жизни. Пострадали и те, чей уровень доходов оценивается как средний: сегодняшний уровень их доходов с учетом инфляции ниже, чем тот, что был у них в 1968 году. В Америке, на сегодняшний день представляющей собой страну с наименьшим среди других развитых стран равенством возможностей, перспективы ребенка в жизни зависят от доходов и уровня образования его родителей больше, чем в закостенелой Европе, и нас ожидает лишь дальнейшее уменьшение возможностей.

Если нам действительно нужно восстановление экономики, то у нас не остается иного выбора, кроме как подключать фискальную политику. К счастью, хорошо продуманный план государственных расходов может привести к единовременному увеличению занятости, экономическому росту и большему равенству. Дальнейшие инвестиции в образование, особенно в пользу детей из мало– и среднеобеспеченных семей, начиная с дошкольного образования и заканчивая грантами Пелла, также будут стимулировать экономику, способствовать увеличению возможностей и экономическому росту. Если направить хотя бы часть тех средств, которые государство выделило для спасения банков, на помощь терпящим бедственное положение домовладельцам или на продление пособий по безработице для людей, которые долгое время ищут, но не могут найти работу, это позволило бы заметно облегчить положение всех, кто в наибольшей степени пострадал в результате рецессии, и поспособствовать борьбе с ней. Более высокие темпы экономического роста, в свою очередь, увеличат налоговые поступления, благодаря которым улучшится наше финансовое положение. Инвестиции окупят себя сполна.

И, наоборот, если мы пойдем по пути жесткой экономии бюджета, мы рискуем столкнуться со второй волной рецессии, особенно в том случае, если кризис в Европе усугубится. Результатом как минимум будет то, что экономический спад затянется на несколько лет дольше, чем мог бы при иных обстоятельствах. В будущем темпы экономического роста будут ниже. Но особенно важно то, что нашу страну ждет еще больший раскол, и нам придется платить высокую экономическую цену неравенства и сокращающихся возможностей. И вместе с тем под серьезным сомнением окажется наша демократия, самоопределение как нации возможностей и честной игры, и общество.

[80]

Споры вокруг выбора нового руководителя ФРС стали на удивление жаркими. Стране повезло в том, что у нее есть невероятно квалифицированная кандидатура: действующий заместитель председателя Совета управляющих ФРС Джанет Йеллен. Но есть опасения, что президент может сделать выбор в пользу другого претендента, Лоуренса Саммерса. Так как я находился в тесном сотрудничестве с обоими кандидатами на протяжении тридцати с лишним лет как внутри правительства, так и за его пределами, у меня есть вполне определенное мнение на этот счет.

Возможно, кто-то может задаться вопросом, какое отношение эта тема имеет к колонке, в которой обычно рассматривается проблема увеличивающейся пропасти между богатыми и бедными в США и во всем мире. Причина проста: что бы ни делала ФРС, это имеет непосредственное отношение к росту неравенства. Обнадеживает то, что оба кандидата в своих выступлениях дают понять, что их волнует проблема неравенства. Есть и плохая новость: один из кандидатов, а именно мистер Саммерс, был среди тех, кто продвигал политику, из-за которой люди с низкими и средними доходами сегодня оказались в столь бедственном положении.

В зоне ответственности ФРС лежит и задача регулирования, и политика макроэкономического управления. Ошибки в регулировании находятся в центре американского кризиса. Будучи министром финансов во времена Клинтона, мистер Саммерс поддержал политику дерегулирования в банковской сфере, а также выступил за отмену закона Гласса – Стиголла, которая сыграла ключевую роль в становлении американского кризиса. Его самым грандиозным «достижением» в статусе министра финансов было проведение закона, провозглашающего дерегулирование в сфере деривативов – решение, которое подорвало финансовые рынки. Уоррен Баффет был прав, назвав деривативы «финансовым оружием массового финансового поражения». Некоторые из причастных к фатальным ошибкам в нашей политике впоследствии признали ошибочность своих суждений. Мистер Саммерс, насколько мне известно, нет.

Ошибки регулирования сыграли решающую роль и в предыдущих кризисах. В 1990-х от лица министерства финансов Саммерс, вопреки предостережениям со стороны Совета экономических консультантов Белого дома (который с 1995 по 1997 год возглавлял я), призывал (хотя, скорее, даже настаивал), чтобы страны поскорее либерализовали рынки капитала и он мог перемещаться без ограничений. В итоге это привело к азиатскому финансовому кризису. Едва ли что-либо более виновато как в этом, так и глобальном финансовом кризисе 2008 года, чем политика дерегулирования, которую продвигал Саммерс.

Сторонники Саммерса утверждают, что лишь его исключительная компетентность позволяет управлять кризисными ситуациями, и хотя мы надеемся, что в ближайшие четыре года кризиса не случится, благоразумие подсказывает, что нам нужен человек, который прекрасно подкован в таких критических аспектах. Справедливо отметить, что мистер Саммерс был вовлечен в несколько кризисов. Однако гораздо важнее не просто «быть там» в момент кризиса, а демонстрировать адекватную оценку происходящего посредством своих управленческих решений. И тем более важно изначальное намерение предпринимать именно те решения, которые снизят вероятность возникновения другого кризиса в противовес мерам, которые способны превратить риск нового кризиса в неизбежность.

Поведение и суждения мистера Саммерса во время кризиса были ошибочными, как и его изначальный настрой в этом смысле. И в случае Азии, и в случае Америки мне казалось, что он явно недооценивает всю серьезность экономических спадов, поэтому неудивительно, что при таких далеких от реальности прогнозах выбранная стратегия была совершенно неадекватной происходящему. Успехи членов министерства финансов, являвшихся ответственными за борьбу с азиатским кризисом, были, мягко говоря, удручающими: из-за них экономический спад перешел в рецессию, а рецессия – в депрессию. И хотя банковская система была спасена, а Америке удалось избежать второй Великой депрессии, людям, ответственным за борьбу с кризисом 2008 года, не удалось добиться уверенного, комплексного восстановления экономики. Провальные попытки реструктуризации системы ипотечного кредитования, нежелание восстановить кредитное предложение предприятиям малого и среднего бизнеса, а также бездумные программы спасения банков – все это говорит само за себя, впрочем, как и неспособность властей предвидеть и оценить серьезность краха экономики.

Эти моменты важны для любого, кто действительно озабочен проблемой неравенства, по четырем основным причинам. Во-первых, бедность и неравенство являются следствием кризисов и неверного управления этими кризисами. Только посмотрите, какую разруху оставил после себя кризис: медианный уровень благосостояния упал на 40 процентов, доходы большинства рядовых американцев так и не восстановились до докризисного уровня, а все блага, связанные с частичным восстановлением экономики, достались представителям Одного процента. Больше остальных пострадали простые рабочие: именно в их среде самый высокий уровень безработицы, именно их зарплата снижается и именно им приходится нести на себе всю тяжесть урезания расходов на государственные услуги в связи с политикой жесткой экономики бюджета. Миллионы простых рабочих лишились своих домов. Администрация Обамы имела возможность сделать больше, гораздо больше, для того, чтобы спасти простых домовладельцев, а также помочь регионам и городам сохранить предоставление общественных услуг (например, путем перераспределения налоговых доходов между штатами и городами, которое я предлагал еще в начале кризиса).

Во-вторых, курс на дерегулирование привел к финансиализации экономики. Из-за этого в экономике произошел серьезный перекос, который, впрочем, предоставил безграничные возможности для извлечения выгоды тем, кто управляет правилами игры. Как убедительно заметил Джеймс К. Гэлбрейт, если мы оглянемся по сторонам, мы увидим, что во всех странах, где наблюдается рост неравенства, он самым тесным образом связан с доминированием финансового сектора в экономике и его недостаточным регулированием. Так, например, в Великобритании, которая решила последовать примеру Америки, неравенство также усугубляется.

В-третьих, самый возмутительный аспект неравенства, обусловленного политикой дерегулирования, связан с тем, что сам финансовый сектор наживается на простых американцах и не брезгует злоупотреблять практиками хищнического кредитования, кабальными условиями для держателей кредитных карт, рыночными манипуляциями и своей монопольной властью на платежную систему. У ФРС есть все возможности, чтобы пресекать и предотвращать подобные случаи злоупотреблений, особенно с принятием в 2010 году закона Додда – Франка. Тем не менее Центральный банк неоднократно демонстрировал свою несостоятельность в этом смысле, стремясь улучшить показатели в бухгалтерском балансе банков за счет простых американцев.

В-четвертых, проблема не столько в том, что финансовый сектор Америки сделал то, чего не должен был делать, а в том, что он не сделал того, что должен. Даже теперь малому и среднему бизнесу не хватает кредитования. Качественное регулирование финансовой системы вынудило бы банки переключиться со спекуляций и рыночных махинаций на свою первоочередную задачу – предоставление займов.

Вне зависимости от того, кто придет на смену Бену Бернанке в качестве главы ФРС, этот человек должен будет пересмотреть отношение к тому, когда стоит понижать, а когда повышать процентные ставки – главные рычаги монетарной политики.

Принятие правильного решения зависит от двух факторов. В первую очередь – это прогнозирование. Неверные прогнозы приводят к неверному выбору стратегии. Не обладая тонким чутьем на то, в каком направлении движется экономика, невозможно выработать адекватную политику. В плане прогнозирования мисс Йеллен есть чем похвастаться. Согласно Wall Street Journal, она лучше кого бы то ни было в ФРС умеет распознать вектор движения экономики. А, как я ранее говорил, способности мистера Саммерса в этом смысле явно оставляют желать лучшего.

Не стоит удивляться тому, что Йеллен обладает такими великолепными способностями. Джанет Йеллен была одной из лучших моих студентов в Йельском университете за 47 лет преподавательской практики как в Йеле, так и в Колумбийском университете, Принстоне, Стэнфорде, Массачусетском технологическом университете и Оксфорде. Помимо того, что Йеллен – превосходный экономист, обладающий незаурядным интеллектом, она блестяще умеет достигать консенсуса и наилучшим образом проявила себя в качестве председателя Совета экономических консультантов при президенте США (должность, на которой она сменила меня), а также в роли президента Федерального резервного банка Сан-Франциско и в своей нынешней должности заместителя председателя Совета управляющих ФРС США.

Мисс Йеллен демонстрирует прекрасное понимание не только принципов функционирования финансовых рынков и монетарной политики, но и рынков труда, что особенно важно в период, когда проблемы безработицы и стагнации зарплат требуют первоочередного внимания.

Второй фактор, который непременно должен быть учтен при выборе политики ФРС, – это оценка рисков: если слишком резко нажать на тормоз, можно получить слишком высокий уровень безработицы, если слишком слабо – высокую инфляцию. Мисс Йеллен продемонстрировала не только способность к точному прогнозированию, но и к принятию сбалансированных решений. Возникает резонный вопрос: учитывая тесную связь мистера Саммерса с Уолл-стрит, стоит ли ожидать того, что в фокусе его внимания и беспокойств окажется не исключительно инфляция и последствие политики для цен облигаций, но и судьба простых американских граждан? В прошлом центральные банки уделяли чрезмерное внимание инфляции. В действительности такая концентрация лишь на одном аспекте без должного внимания к вопросу финансовой стабильности поспособствовала возникновению кризиса, более того, как я писал в своей книге «Свободное падение», она привела еще и к уменьшению доли совокупного дохода, который приходится на простых работников.

Несмотря на то что намерение предпринимать действия для предотвращения кризисов и умение адекватно оценивать ситуацию, несомненно, очень важны для выбора кандидатуры на пост следующего главы ФРС, есть еще ряд важных факторов, которые необходимо учитывать. ФРС – это большая, сложная структура, которой необходимо управлять. Что касается мисс Йеллен, то она продемонстрировала свои управленческие навыки еще в роли президента ФРБ Сан-Франциско. Будущий глава ФРС должен уметь приводить к общему согласию интересы различных групп, состоящих из отдельных личностей, каждая из которых имеет свое мнение, кто-то больше заинтересован в борьбе с инфляцией, кто-то – в борьбе с безработицей. Нам нужен человек, который знает, как достичь консенсуса, не прибегая к запугиванию и угрозам, который умеет слушать и уважать чужое мнение. Когда я возглавлял комитет экономической политики при Организации экономического сотрудничества и развития, мне довелось наблюдать, насколько достойно мисс Йеллен представляет Соединенные Штаты и с каким уважением к ней относятся коллеги. В дальнейшем она еще больше повысила свой авторитет, и сегодня руководители Центральных банков во всем мире относятся к ней с большим почтением. У нее есть свое суждение, мудрость и авторитет – те качества, которые необходимы главе ФРС.

ФРС – чрезвычайно важная организация, однако ее собственные действия (до прихода мисс Йеллен в Вашингтон), включая ошибки в борьбе с пузырем и некоторые другие, допущенные сразу после кризиса (например, явный недостаток прозрачности), подорвали веру в нее. Очень важно, чтобы кандидат, которого назначит Обама, не действовал (и не давал ни малейшего повода в этом усомниться) в интересах финансовых рынков. Новым главой ФРС не может быть человек, даже однажды запятнанный подозрениями в конфликте интересов, который неизбежен, если регулирование этого сектора часто предполагает практику «вращающихся дверей». Это не может быть и человек, подвергшийся когнитивному захвату со стороны Уолл-стрит. В то же время кандидат должен внушать доверие финансовому сектору и иметь глубокое понимание работы финансовых рынков. Мисс Йеллен это удалось, и в этом целиком ее собственная заслуга.

Кто-то может подумать, что стране повезло в том, что сейчас у нее есть целых два кандидата, которые, по выражению гарвардского экономиста Кеннета Рогоффа, бывшего главного экономиста МВФ, являются «талантливыми учеными с выдающимся опытом в сфере государственной службы». Однако стоит помнить о том, что не один только талант определяет эффективность. Ценности, собственная точка зрения и личность играют не менее важную роль.

Нечасто приходится делать выбор между настолько разными кандидатами, особенно когда ставки столь высоки. Неудивительно, что вокруг выбора кандидата на пост главы ФРС возникли жаркие споры. Перечень достижений мисс Йеллен на каждом из ее постов впечатляет. Стране предстоит сделать выбор между человеком, который сыграл центральную роль в создании экономических проблем, с которыми мы сейчас имеем дело, и человеком, заслужившим высокий статус, обладающим огромным опытом и ясностью суждений.

[81]

На протяжении долгого времени продовольственная политика Америки поражает своей нелогичностью. Мы ежегодно тратим миллиарды долларов на субсидии богатым фермерским хозяйствам, многие из которых производят больше продукции, чем нам необходимо. Перенасыщение рынков продукцией приводит к снижению цен на нее, от чего серьезно страдают фермеры в развивающихся странах. В то же самое время миллионы американцев фактически голодают и худо-бедно спасаются только благодаря талонам на еду, которые в лучшем случае предполагают $4 в день на человека.

В этой связи совершенно диким кажется стремление республиканцев провести законопроект в поддержку фермерских хозяйств, который только усугубит ситуацию. Одновременно со слушанием дополнений к законопроекту о поддержке фермерских хозяйств в Конгрессе, костяк республиканцев под сомнительным предлогом выравнивания бюджета страны на переговорах в Сенате пытается продвинуть меры, в результате которых сократится объем помощи самым нуждающимся гражданам нашей страны, а полученную прибыль можно будет направить в руки богатых американских фермеров.

Палата представителей намерена сократить совокупный объем фудстемпов на общую сумму $40 миллиардов по истечении 10 лет. Это сверх тех $5 миллиардов, на которые сократился размер продовольственной помощи за текущий месяц после того, как истек срок программы продовольственной помощи, включенной в закон о стимулировании экономики от 2009 года. Между тем республиканцев в Конгрессе, кажется, вполне устраивает то, что субсидии фермерам (размер которых только за минувший год составил $14,9 миллиарда) продолжат стремительно расти. Если инициатива республиканцев будет принята, формат государственной поддержки перейдет от прямых выплат (которые ежегодно выдаются фермерам по фиксированной ставке, чтобы они продолжали производить определенный вид продукции вне зависимости от рыночных колебаний) к системе субсидирования затрат на уплату страховых премий. Эта мера едва ли принесет какую-либо экономию. Что еще хуже, в отличие от прямых выплат, субсидии на страховые премии не предполагают ограничений по размеру дохода фермеров, которые будут получать данные субсидии.

Данная инициатива служит отличным примером того, как неравенство усугубляется из-за, как это называют экономисты, рентоориентированного поведения. По мере того, как небольшая группа американцев обросла огромным благосостоянием, их политическое влияние раздулось до непропорционально огромных размеров. Интересы небольших, но влиятельных групп людей (в данном случае богатых фермеров) способствуют продвижению инициатив, искажающих рынок, выгодных в первую очередь для них самих и позволяющих заполучить еще больший кусок национального экономического пирога. А это означает, что всем остальным достанется кусок меньшего размера, ведь сам пирог не увеличивается. Правда, охотники за рентой обычно достаточно хитроумны и не берут слишком много у каждого отдельного американца, чтобы никак себя не выдать. Выходит, что из каждого кармана забирается совсем небольшая сумма, а в совокупности получаются огромные деньги, что, в свою очередь, приводит к еще большему неравенству.

Абсурдное предложение, выдвинутое республиканцами в рамках законопроекта в поддержку фермеров, является особенно радикальной формой этого процесса. В его результате у самых бедных американцев отнимают деньги, которые необходимы им банально для того, чтобы выжить, и отдают эти деньги не заслуживающим этого богатым фермерам, чтобы они тратили их на финансовую поддержку предвыборных кампаний и получали взамен политическую поддержку. Этому процессу нет экономического оправдания: законопроект фактически лишь искажает наш рынок, продвигая продукцию, в которой мы не испытываем потребности, и сокращая потребление людей с наименьшими доходами. Этому нет и морального оправдания, ведь он усложняет жизнь и приносит страдания миллионам американцев.

В субсидиях фермерским хозяйствам было гораздо больше смысла, когда они только появились 80 лет назад, в 1933 году. В то время более 40 процентов американцев проживали в сельской местности. Доходы фермерских хозяйств упали примерно в два раза за первые три года Великой депрессии. Учитывая такой контекст, субсидии были действительно частью программы по борьбе с бедностью.

Сегодня же субсидии фермерам служат совсем другим целям. Согласно результатам исследования, проведенного рабочей группой по защите окружающей среды, в период с 1995 по 2012 год 1 процент фермерских хозяйств получил на каждого примерно по $1,5 миллиона, что составляет примерно четверть всех субсидий. Остальные три четверти распределились между 10 процентами ферм. Каждая из этих ферм получала примерно по $30 000 в год – цифра, примерно в 20 раз превышающая размер помощи, оказанной в прошлом году среднестатистическому бенефициару в форме фудстемпов по американской программе льготной покупки продуктов.

Талоны на еду – единственная уцелевшая опора в наших попытках борьбы с нищетой. Более 80 процентов из 45 миллионов американцев, участвовавших в программе, по состоянию на 2011 год (это последний год, по которому есть подробные цифры, полученные силами министерства сельского хозяйства США) жили за чертой бедности. С того момента количество участников программы увеличилось до 48 миллионов. Даже с учетом этой поддержки со стороны государства многие из них не имеют продовольственной безопасности. Фактически это означает, что в течение года у них не всегда есть еда.

Раньше программы продовольственной помощи и субсидии фермерам были тесно связаны друг с другом. На первый взгляд может показаться, что между ними нет ничего общего, тем не менее логика вполне понятна: необходимо уделять внимание обеим сторонам продовольственной экономики – и производству, и потреблению. Достаточное предложение продовольствия совсем не гарантирует того, что все граждане страны накормлены. Вопиющая диспропорция между размером субсидий богатым фермерам и размером продовольственной помощи нуждающимся (которая неизбежна в случае принятия законов в поддержку фермеров) служит печальным доказательством этого известного экономического факта.

Лауреат Нобелевской премии экономист Амартия Сен напомнил нам, что голод не обязательно обусловлен недостаточным предложением продовольствия, скорее, возникает в случае неспособности дать имеющуюся еду тем, кто в ней нуждается. Это касается в том числе и голода 1943 года в Бенгалии, и «картофельного голода» в Ирландии веком раньше: Ирландия под давлением британских колонизаторов продолжала экспортировать продовольствие, даже когда ее граждане умирали от голода.

Похожая динамика разворачивается в Соединенных Штатах. Американские фермеры считаются одними из самых эффективных в мире. Наша страна является крупнейшим производителем и экспортером кукурузы и сои, не говоря о других видах сельскохозяйственной продукции. И тем не менее миллионы американцев по-прежнему голодают, и к ним присоединились бы еще многие миллионы, если бы не жизненно важные программы помощи, предоставляемые государством в целях борьбы с недоеданием и голодом, которые республиканцы мечтают сократить.

Горькая ирония нашей продовольственной политики заключается еще и в том, что одновременно со стимулированием перепроизводства мы не придаем особого значения разнообразию продукции, которую производят наши фермерские хозяйства. Субсидирование выращивания кукурузы, например, означает, что довольно нездоровый продукт становится относительно дешевым. Поэтому посещение продуктового магазина с ограниченным бюджетом часто вынуждает делать выбор в пользу продуктов сомнительных питательных свойств. Отчасти этим объясняется один из парадоксов американского общества: с одной стороны, это огромное количество голодающих при высоком уровне благосостояния страны, с другой стороны, самое большое в мире число людей, страдающих ожирением, и самый высокий показатель заболеваемости диабетом 2-го типа. Американские бедняки особенно предрасположены к ожирению.

Несколько лет назад я был в Индии, стране с населением 1,2 миллиарда человек, десятки миллионов из которых сталкиваются с голодом на ежедневной основе, когда заголовок на главной странице одной газеты гласил, что каждый седьмой гражданин Америки сталкивается с продовольственной небезопасностью и не может позволить себе предметы первой необходимости. Мои индийские друзья, с которыми я встречался в этот же день, были озадачены такими новостями: как такое возможно, что в самой богатой стране по-прежнему существует голод?

Их замешательство вполне понятно. Существование голода в богатой стране ничем не обосновано. Мои индийские друзья не понимали того, что 15 процентов американцев и 22 процента американских детей живут в нищете. Человек, работающий на полной ставке (2080 часов в год) за минимальную зарплату $7,25 за год зарабатывает $15 000 – это существенно ниже черты бедности для семьи из четырех человек ($23 492 по данным на 2012 год) и даже ниже черты бедности семьи из трех человек.

Эта мрачная картина является следствием политических решений, принятых в Вашингтоне. Именно они поспособствовали созданию экономической системы, в которой люди с недостатком образования должны особенно тяжело трудиться просто для того, чтобы оставаться в черте бедности.

Америка задумывалась совсем не такой. В своей знаменитой речи о четырех свободах Франклин Рузвельт провозгласил принцип, согласно которому абсолютно все граждане Америки должны иметь равные основные экономические права, в том числе и «свободу от нужды». Эти же идеи позднее были закреплены международным сообществом во Всеобщей декларации прав человека, включая право на доступ к нормальному питанию. И несмотря на то что именно Соединенные Штаты сыграли принципиальную роль в продвижении и утверждении на международной арене этих базовых экономических прав человека, их собственные результаты на этом поприще вызывают сплошное разочарование.

Принимая во внимание высокий уровень бедности среди американцев, совершенно неудивительно, что миллионы из них вынуждены обращаться за помощью к государству, чтобы иметь возможность обеспечить себе доступ к продовольствию и предметам первой необходимости. Это число существенно увеличилось с началом Великой рецессии. За период с 2007 по 2013 год количество людей, получающих продовольственные талоны, выросло на 80 процентов.

Определение «бедный» в отношении большинства из этих американцев не даст понимания реальной картины проблемы. В 2012 году, например, у двоих человек из пяти, получающих фудстемпы, общие доходы были почти вдвое ниже порога бедности. Сумма, которую они получают по программе продовольственной помощи, очень невелика – около $4,39 в день на человека. На эти деньги сложно прожить, и тем не менее они помогают удержаться на плаву тем, кто их получает. По оценкам центра бюджетных и политических приоритетов, за 2010 год американская программа продовольственной помощи помогла вырваться из бедности четырем миллионам американцев.

Учитывая несоответствие реалиям наших существующих программ по борьбе с голодом и неполноценным питанием, а также масштабы бедности в стране после Великой рецессии, можно предположить, что естественной реакцией политических лидеров должно быть расширение программ, повышающих уровень продовольственной безопасности. Но члены республиканского блока в Палате представителей смотрят на вещи совершенно иначе. Похоже, что они намерены обвинять в таком бедственном положении самих жертв – бедняков, которым не предоставили качественного государственного образования и, следовательно, навыков, востребованных на рынке, а также тех безработных, кто искренне хочет получить работу, но не может найти ее из-за экономической системы, которая зашла в тупик и создала ситуацию, при которой почти каждый седьмой американец в поисках работы на полную ставку не может ее получить. Вместо того чтобы попытаться смягчить серьезность этих проблем, республиканцы своей инициативой намерены углубить нужду и неравенство в стране.

Если инициатива будет принята, ее катастрофические последствия выйдут за пределы нашей страны.

В более широком контексте субсидии богатым фермерским хозяйствам в совокупности с сокращением программы продовольственной помощи малоимущим гражданам приведут к увеличению масштабов глобальной бедности и голода. Объясняется это тем, что по мере сокращения потребления и увеличения производства неизбежно вырастут объемы экспорта. В связи с этим цены на сельскохозяйственную продукцию начнут снижаться во всем мире, причиняя ущерб бедным фермерам и за пределами Америки. Сельское хозяйство – основной источник доходов для 70 процентов бедняков во всем мире, проживающих в сельской местности, которая преобладает в развивающихся странах.

В случае принятия плана республиканцев, последствия поразят экономику сразу в нескольких аспектах. Прежде всего, малообеспеченные семьи, чьи ресурсы еще больше сократятся, будут тормозить экономический рост. Еще более пагубное воздействие окажет законопроект республиканцев о поддержке богатых фермеров. В его результате неизбежно усугубится неравенство, причем не только из-за непосредственной помощи фермерам и урезания программ поддержки бедных. Дети, не получающие должного питания, страдающие от голода или болезней, связанных с неправильным питанием, демонстрируют более низкую успеваемость в учебе, чем те, кто имеет возможность полноценно питаться.

Сокращая программу продовольственной помощи, мы увековечиваем неравенство, в том числе и в худшем его проявлении – в неравенстве возможностей. Во всем, что касается возможностей, Америка демонстрирует тревожно плачевные результаты, о чем я неоднократно писал в рамках этого цикла статей. Мы ставим под угрозу собственное будущее, потому что лишаем возможности огромный пласт людей, находящихся внизу, реализовать свой потенциал и внести свой вклад в развитие и процветание страны, который они могли бы сделать при иных обстоятельствах.

Все аргументы республиканцев в защиту такой продовольственной политики, и особенно уверения в беспокойстве о нашем будущем и бремени национального долга, которое ляжет на плечи наших детей, выглядят не более чем крайне циничным и откровенно бесчестным враньем. В действительности государственный долг не так страшен, как все привыкли считать (более того, утверждение экономистов из Гарварда Кармена Рейнхарта и Кеннета Рогоффа о том, что низкий темп экономического роста связан с отношением долга к ВВП, составляющим более 90 процентов, было опровергнуто). Куда большую опасность несет законопроект о поддержке фермерских хозяйств, продвигаемый республиканцами, который, несомненно, навредит во множестве смыслов не только американским детям, но и детям во всем мире.

Принятие этого законопроекта станет большой моральной и экономической ошибкой нашей страны.

[82]

Торговые соглашения – тема, которой очень легко ввести в заблуждение, поэтому мы все должны быть предельно внимательны. В настоящее время в стадии обсуждений находятся несколько предложений, в результате которых американцы могут познать темную сторону глобализации.

В стане демократов явно происходит конфликт мнений по этому вопросу, о чем, однако, и не догадаешься, слушая выступления Обамы. В своем ежегодном обращении к Конгрессу «О положении страны» он, например, упомянул некие «новые торговые соглашения», которые поспособствуют «созданию новых рабочих мест». Среди первоочередных планов – создание транстихоокеанского партнерства (ТТП), которое объединит 12 государств Тихоокеанского бассейна с целью создания крупнейшей в мире зоны свободной торговли.

Переговоры о создании ТТП стартовали в 2010 году с целью расширения возможностей для торговли и инвестиций, посредством снижения пошлин и других барьеров между странами – участницами, согласно заявлению Торгового представительства США. Переговоры проходили в режиме секретности, и нам оставалось лишь гадать об обсуждаемых положениях этого соглашения, черпая информацию из просочившихся черновиков законопроекта. В то же время Конгресс предложил законопроект, в случае принятия которого Белый дом наделит парламент полномочиями принимать или отклонять любое торговое соглашение без согласования с законодательной властью.

По понятным причинам начались разногласия. Опираясь на утечки информации и исторический опыт проведения торговых пактов, можно в общих чертах представить, что будет представлять собой ТТП, и эта картина не вызывает восторга. Есть веский аргумент для серьезных опасений, что оно принесет выгоду самым состоятельным американцам и представителям мировой элиты за счет всех остальных. Сам факт того, что этот план находится в рассмотрении, свидетельствует о том, что неравенство глубоко уходит корнями в нашу экономическую политику.

Что еще хуже, соглашения, подобные ТТП, являются лишь одной из граней проблемы гораздо большего масштаба, а именно нашей общей неспособности управлять процессами глобализации.

Давайте вначале обратимся к истории. В целом, современные торговые соглашения существенно отличаются от тех, которые заключались на протяжении нескольких десятков лет после Второй мировой войны и касались преимущественно снижения пошлин. По мере снижения тарифов со стороны каждого из участников сделки расширялись возможности для торговли, и страны могли развивать те сектора, в которых они были наиболее сильны, что способствовало повышению уровня жизни. Какие-то рабочие места неизбежно ликвидировались, но при этом создавались новые.

Сегодня торговые соглашения преследуют другую цель. Тарифы во всем мире и так достаточно низки. Теперь фокус сместился на «нетарифные барьеры», в частности на регулирование, что неудивительно, поскольку соглашения призваны служить интересам корпораций. Огромные транснациональные компании жалуются на то, что неадекватная система регулирования слишком увеличивает их издержки. Но, несмотря на свое несовершенство, большая часть этих мер существует для того, чтобы защищать рабочих, потребителей, экономику и окружающую среду.

Более того, меры регулирования часто внедряются правительствами, отвечающими на демократические требования своих граждан. Новые пропагандисты торговых соглашений эвфемистично заявляют, что они всего лишь борются за гармонизацию системы регулирования – фраза, которая, казалось бы, подразумевает исключительно невинное желание привести рынок к большей эффективности. Разумеется, систему регулирования можно гармонизировать, если повсеместно установить самые высокие стандарты. Но когда к гармонизации призывают крупные корпорации, имеется в виду гонка ко дну.

Когда в международной торговле действуют соглашения, подобные ТТП, при которых государства-участники соглашаются на примерно одинаково низкие стандарты регулирования, для транснациональных компаний открывается возможность возврата к практикам, распространенным до принятия в 1970 и 1972 годах законов о чистом воздухе и чистой воде и до того, как разразился последний финансовый кризис. Едва ли какая-то корпорация сможет не согласиться с тем, что устранение мер регулирования положительным образом скажется на прибылях компании. Участники торговых переговоров заинтересованы в том, чтобы торговые соглашения плодотворно влияли на торговлю и размеры корпоративной прибыли. Но в результате кто-то должен очень крупно проиграть. По сути, это мы с вами.

Учитывая то, насколько высоки ставки, особенно рискованно проводить обсуждения торговых соглашений втайне. Во всем мире министерства торговли идут на поводу у интересов корпораций и финансовых организаций. А когда переговоры проводятся в режиме секретности, не остается возможности для нормального демократического процесса проверки и оценки законопроекта и, соответственно, для ограничения его негативных последствий.

Секретность сама по себе должна служить поводом для настороженности в отношении ТТП. Просочившиеся сведения об обсуждаемых положениях этого соглашения делают его еще более сомнительным. Одним из самых возмутительных его положений является право корпораций требовать возмещения ущерба через международный трибунал, причем не только за несправедливую экспроприацию, но и за потерю части потенциальной прибыли в результате регулирования. И это совсем не теоретическая возможность. Табачный концерн Philip Morris уже опробовал эту тактику против Уругвая, заявив, что его антитабачная политика, которую очень одобряет Всемирная организация здравоохранения, наносит ущерб прибыли компании, нарушая двустороннее соглашение между Уругваем и Швейцарией. В связи с современными соглашениями вспоминаются Опиумные войны, когда западные державы добились того, чтобы Китай открыл свой рынок для опиума под тем предлогом, что эта мера необходима для корректировки торгового дисбаланса.

Положения, содержащиеся в уже действующих торговых соглашениях, активно используются для того, чтобы подорвать меры регулирования, направленные на защиту окружающей среды и прочие цели. Развивающиеся страны заплатили высокую цену, согласившись принять эти положения, и тот аргумент, что взамен они получили больший объем инвестиций, звучит неубедительно и противоречиво. Хотя сейчас именно они являются главными жертвами, та же участь может постигнуть и Соединенные Штаты. Американские корпорации могут, например, открыть дочернее предприятие в одной из стран тихоокеанского региона, инвестировать через нее в США, а затем выступить против американского правительства, получив в качестве «иностранной» компании права, какие они никогда не получили бы как американская компания. И это снова не гипотетические рассуждения: есть ряд примеров, когда компании переправляют свои деньги в те страны, где их юридическое положение по отношению к правительству будет наиболее надежным.

В обсуждаемом соглашении есть и другие тлетворные положения. Америка долгое время боролась за снижение стоимости медицинского обслуживания. Но ТТП сильно затруднит введение в оборот препаратов-дженериков, чем сильно повысит стоимость медикаментов. Для беднейших стран это означает больше, чем простое набивание кошельков фармацевтических корпораций: тысячи людей попросту умрут. Разумеется, те компании, которые действительно проводят важные исследования, должны получать за них компенсации. Именно для этого у нас существует система патентов. Но задача патентной системы состоит не только в том, чтобы защищать интеллектуальную собственность, но и в том, чтобы сделать знание более доступным. Ранее я приводил пример злоупотребления системой, когда одна компания заявила о своем желании иметь исключительное право на проведение теста на наличие двух генов, определяющих предрасположенность к раку груди. В итоге Верховный суд отклонил эти патенты, но уже после того, как многие женщины умерли от рака. Торговые соглашения предоставляют еще большие возможности для злоупотребления патентной системой.

Возникает все больше поводов для беспокойства. Из прочтения просочившейся информации о переговорах следует, что с принятием ТТП американским банкам будет проще продавать деривативы в другие страны, а это угрожает нам рецидивом Великой рецессии.

Невзирая на все это, у ТТП и подобных ему соглашений есть большое количество сторонников, в том числе и среди экономистов. Эта поддержка остается возможной благодаря ложным и давно опровергнутым экономическим теориям, которые до сих пор в ходу только из-за того, что они прекрасно служат интересам наиболее состоятельных членов общества.

Свободная торговля была центральным принципом экономики только в первые годы становления ее как дисциплины. Теория гласила, что да, неизбежно есть победители и проигравшие, но победители всегда могут помочь проигравшим, поэтому в результате свободной торговли (точнее даже, более свободной торговли) в выигрыше остаются все. Это умозаключение основывается на многочисленных предположениях, большинство из которых попросту ошибочны.

Более ранние теории, например, игнорировали риски и утверждали, что работники могут беспрепятственно менять место работы. Предполагалось, что экономика находится в состоянии полной занятости, поэтому рабочие, выброшенные за борт процессами глобализации, очень быстро переместятся из низкопроизводительных секторов (которые процветали благодаря тому, что конкуренция с иностранными компаниями сдерживалась тарифами и другими торговыми барьерами) в высокопроизводительные. Но в ситуации высокого уровня безработицы, особенно когда большой процент безработных находится в этом состоянии долгое время (как в нашем случае), теория приносит не много успокоения.

На сегодняшний момент 20 миллионов американцев, которые хотят получить работу на полную ставку, не могут ее найти. Миллионы оставили всякие попытки. Поэтому велик риск того, что люди, потерявшие работу в низкопроизводительных секторах, пополнят многочисленные ряды безработных, вовсе ничего не производящих. Это бьет и по тем, кому удалось сохранить работу, потому как высокий уровень безработицы оказывает давление на уровень зарплат.

Мы можем долго спорить о причинах, из-за которых наша экономика функционирует совсем не так успешно, как могла бы. Виной ли тому недостаточный совокупный спрос или же банки, которые гораздо более заинтересованы в спекуляции и манипулировании рынком, чем в предоставлении займов, из-за чего малые и средние предприятия не получают необходимого им финансирования. Вне зависимости от истинной причины торговые соглашения несут в себе угрозу увеличения безработицы.

Неспособность адекватно управлять процессами глобализации – одна из причин, почему мы оказались в таком плачевном положении. Наша экономическая политика стимулирует аутсорсинг процессов и работ: товары, произведенные за границей дешевой рабочей силой, можно дешево завезти обратно в Соединенные Штаты. Американские рабочие понимают, что вынуждены конкурировать с зарубежными рабочими, и в связи с этим теряют свои позиции в отстаивании достойного уровня зарплаты. Это является одной из причин, из-за которых медианный доход рабочего мужского пола на полной ставке сегодня ниже, чем 40 лет назад.

Нынешняя политика Америки усугубляет эти проблемы. При лучшем из раскладов старая теория свободной торговли говорит только о том, что победители могут помогать проигравшим, но о том, будут ли они это делать, она молчит. Собственно, они и не помогают. Сторонники торговых соглашений уверяют, что для того чтобы сохранять конкурентоспособность, Америка должна сокращать не только зарплаты, но и налоги и государственные расходы, особенно на программы, которые помогают простым гражданам. Они успокаивают нас тем, что в краткосрочной перспективе нам нужно потерпеть, зато потом, в будущем, нам всем за это воздастся. Но шансы на то, что торговые соглашения поспособствуют более быстрому и устойчивому экономическому росту или что в долгосрочной перспективе рабочие получат свою выгоду, ничтожно малы.

Противники ТТП так многочисленны из-за того, что и сам процесс, и теория, на которую он опирается, давно дискредитированы. Оппозиция множится не только в США, но и в Азии, где переговоры и вовсе заморожены.

Категорически отклонив предложение ввести ускоренную процедуру рассмотрения ТТП, лидер демократов в Сенате Гарри Рейд, дал нам временную передышку. Для тех, кто видит в торговых соглашениях средство для обогащения корпораций за счет 99 процентов населения, это расценивалось как победа в схватке. Но в дальнейшем предстоит более масштабная война за то, чтобы торговая политика и процесс глобализации в целом разрабатывались таким образом, чтобы повысить уровень жизни большинства американцев. Исход этой войны по-прежнему стоит под большим сомнением.

На протяжении всей серии материалов я неоднократно повторяю две центральные идеи. Первая заключается в том, что высокий уровень неравенства в США и его огромное увеличение за последние 30 лет являются совокупным результатом череды политических решений, программ и законов. Учитывая тот факт, что сам президент подчеркнул необходимость сделать борьбу с неравенством приоритетной задачей страны, каждая новая политическая стратегия, программа или закон должны анализироваться с точки зрения их влияния на проблему неравенства. Соглашения, подобные ТТП, во многих отношениях поспособствовали усугублению неравенства. Корпорации, скорее всего, получат прибыль, и даже возможно, хотя и не гарантированно, что ВВП, измеряемый традиционным образом, увеличится. Однако благополучие обычных граждан окажется под ударом.

И это подводит меня ко второй идее, на которой я не устаю заострять внимание: экономика просачивания – это миф. Обогащение корпораций, которое произойдет в случае подписания ТТП, не означает того, что тем, кто находится в середине пирамиды, будет оказана помощь, не говоря уже о тех, кто находится в самом ее низу.

[83]

Несмотря на то что Дохийский раунд торговых переговоров, начавшийся почти двенадцать лет назад в рамках ВТО, так и остался в подвешенном состоянии, новый раунд переговоров готовится к старту. На этот раз переговоры будут происходить не на глобальном, многостороннем уровне. Вместо этого предстоит обсуждать два крупных региональных соглашения: одно – транстихоокеанское, второе – трансатлантическое. Есть ли шанс, что грядущие переговоры окажутся более результативными?

Доха-раунд зашел в тупик, когда Соединенные Штаты отказались сократить субсидии своим сельскохозяйственным производителям – обязательное условие раунда, призванного устранить противоречия между развитыми и развивающимися странами в связи с тем, что 70 процентов жителей развивающихся стран прямо или косвенно зависят от сельского хозяйства. Категоричность позиции США была поистине поразительной, особенно в контексте того, что ВТО уже признала незаконными американские хлопковые субсидии 25 тысячам богатых фермеров. Америка попыталась подкупить Бразилию, которая и подавала жалобу, чтобы та оставила этот вопрос и бросила на произвол судьбы миллионы бедных хлопковых производителей Индии и стран к югу от Сахары, которые страдают от снижения цен, обусловленного щедростью Америки по отношению к своим состоятельным фермерам.

Принимая во внимание эту совсем недавнюю историю, теперь кажется очевидным, что в переговорах о создании зоны свободной торговли между США и Европой, а также между США и большей частью тихоокеанского региона (за исключением Китая) речь идет совсем не о создании системы настоящей свободной торговли. Истинная цель этих соглашений – установить режим управляемой торговли, то есть такой, который будет служить особым интересам, уже долгое время определяющим торговую политику Запада.

Существует несколько основополагающих принципов, которые должны учитывать и разделять участники переговоров. Во-первых, любое торговое соглашение должно быть симметричным. Так, например, если в рамках транстихоокеанского партнерства США требуют, чтобы Япония сократила объем субсидий производителям риса, они, в свою очередь, должны сократить субсидирование релевантных для них производителей (поскольку производство риса является относительно неважной частью американской экономики), а также субсидии на воду.

Во-вторых, ни одно торговое соглашение не должно ставить интересы корпораций выше интересов нации в целом, тем более когда речь идет об аспектах финансового регулирования и защиты интеллектуальной собственности. Торговое соглашение между Америкой и Чили, например, ограничивает контроль за движением капитала, принятый в Чили, хотя теперь МВФ признает, что контроль за движением капитала может быть эффективным инструментом макропруденциальной политики.

Иные торговые соглашения требуют финансовой либерализации и дерегулирования, невзирая на то что кризис 2008 года должен был научить нас тому, что отсутствие качественного регулирования ставит под угрозу экономическое процветание страны. Американская фармацевтическая индустрия, которая имеет огромное влияние на Торговое представительство США, сумела навязать другим странам несбалансированный режим интеллектуальной собственности, который враждебно настроен по отношению к лекарствам-дженерикам и способствует извлечению прибыли, но не спасению жизней. Даже Верховный суд теперь соглашается с тем, что американское ведомство по патентам зашло слишком далеко в патентовании тестов на гены.

Наконец, должна быть приверженность принципу прозрачности. Но участники торговых переговоров должны быть готовы к тому, что Соединенные Штаты придерживаются практики минимальной прозрачности. Торговое представительство США не желало раскрывать свою позицию в переговорах даже членам Конгресса, и на основании утечек информации можно понять, почему оно этого не желало. Торговое представительство имеет обыкновение отступать от заявленных ранее обязательств, как, например, произошло с доступом к дженерикам, который Конгресс открыл в более ранних торговых соглашениях, например, с Перу.

В случае с ТТП есть и другие поводы для беспокойств. Азия наладила эффективную цепь поставок, благодаря которой товары по мере производства легко перемещаются из одной страны в другую. Но есть подозрения, что ТТП может сильно ей навредить, если Китай и в дальнейшем будет оставаться вне его.

Ввиду того, что тарифы и так низки, участники переговоров преимущественно будут обсуждать не тарифные, а регуляторные барьеры. Торговое представительство США, которое откровенно представляет и отстаивает интересы корпораций, с большой долей вероятности будет продвигать общие стандарты, максимально низкие из возможных, соответственно, снижая свои собственные. Так, например, во многих странах существуют налоговые и регуляторные положения, лишающие мотивации покупать большие автомобили, и не потому, что они пытаются таким образом проводить дискриминацию в отношении американских товаров, а потому, что они озабочены проблемой окружающей среды и думают об эффективном использовании энергии.

Как уже было сказано ранее, в более широком контексте торговые соглашения ставят коммерческие интересы выше всех остальных ценностей, а именно: права на здоровую жизнь и защиты окружающей среды. И это лишь два примера из многих, которые можно привести. Франция, например, запрашивает для себя «культурное исключение» в торговых соглашениях, которое позволило бы ей продолжать поддерживать свои фильмы, пользу от которых получает весь мир. Эти и другие ценности вообще не должны обсуждаться.

На самом деле, ирония в том, что общественная выгода от подобных субсидий огромна, при этом издержки ничтожны. Неужели кто-то всерьез считает, что французский художественный фильм может представлять серьезную угрозу для голливудского летнего блокбастера? И тем не менее алчность Голливуда не знает границ, а участники торговых переговоров не привыкли брать пленных. Именно по этой причине подобные вопросы должны исключаться еще до того, как участники сядут за стол переговоров. В противном случае, начнется выкручивание рук, и возникнет серьезный риск того, что в результате соглашения базовые ценности будут принесены в жертву коммерческим интересам.

Если бы участники переговоров стремились выработать режим по-настоящему свободной торговли, при котором интересы общества ставились бы во главу угла, а мнение обычных граждан имело бы не меньший вес, чем мнение лоббистов от корпораций, я бы, возможно, поверил в то, что получившееся соглашение действительно может укрепить экономику и способствовать всеобщему благополучию. К сожалению, в реальности мы имеем управляемый торговый режим, который в первую очередь служит интересам корпораций, и совершенно недемократичный и непрозрачный процесс переговоров.

Вероятность того, что в результате переговоров получится соглашение, которое будет выгодно простым гражданам Америки, ничтожно мала. Еще мрачнее перспективы для простых граждан других стран.

[84]

В нашей борьбе с неравенством мы настолько привыкли к плохим новостям, что испытываем чуть ли не потрясение, когда случается что-то хорошее. После того как Верховный суд законодательно закрепил за богатыми людьми и корпорациями право на фактический подкуп американских выборов, никто, кажется, больше не ждал от него ничего хорошего. Но одно его недавно вынесенное решение дало простым американцам вещь, гораздо более ценную, чем деньги, – право на жизнь.

На первый взгляд, дело Ассоциации молекулярной патологии против компании Myriad Genetics кажется настоящей интригой научного мира: суд единогласно постановил, что человеческие гены не могут быть запатентованы, но синтетическая ДНК, полученная в лаборатории, может. Однако в данном случае ставки были гораздо выше, а вопросы значительно более фундаментальны, чем может показаться. Это дело было противостоянием между теми, кто хочет приватизировать право на здоровье, сделав его прерогативой способных платить деньги, и теми, кто считает всеобщее право на здоровье неотъемлемой частью справедливого общества и исправно функционирующей экономики. В более глубоком смысле, этот случай продемонстрировал то, каким образом неравенство формирует нашу политику, работу юридических органов и состояние здоровья населения.

В отличие от жестокого противостояния компаний Samsung и Apple, в котором арбитры (американские суды) лишь создавали видимость объективности, а по факту судили в пользу домашней команды, дело против Myriad Genetics было куда значительнее банальной борьбы двух корпоративных гигантов. Оно словно увеличительное стекло позволило подробно разглядеть самые опасные и далекоидущие последствия неравенства, увидеть, как дается победа над эгоистичными практиками корпораций, и, что немаловажно, сколько еще мы рискуем потерять в подобных битвах.

Разумеется, суд и стороны иначе преподносили эти идеи в своих аргументах и решениях. Myriad Genetics, американская компания из штата Юта, выделила два человеческих гена BRCA1 и BRCA2, в которых могут происходить мутации, определяющие предрасположенность женщин к заболеванию раком груди – невероятно ценное знание для ранней диагностики и предотвращения болезни. Затем компания благополучно запатентовала свою находку. «Правообладание» дало компании право не позволять другим проводить тесты на выявление этих генов. Может показаться, что центральный вопрос в этом деле имеет чисто технический характер: можно ли патентовать изолированные, существующие в природе гены?

Стоит отметить, что последствия патентования тестов вообще губительны для человечества, так как из-за него диагностика становится непомерно дорогой. В действительности тесты на гены можно проводить и по более низкой цене. Так, например, примерно за $1000 человек может получить результат секвенирования 20 000 генов, не говоря уже о более дешевых процедурах для выявления различных патологий. Компания Myriad Genetics, однако, предлагает комплексное тестирование всего двух генов за $4000. Ученые утверждают, что в целом в методах тестирования компании нет ничего уникального или более совершенного. Просто Myriad проводила тестирование генов, на которые она заявила право владения, и делала это, опираясь на информацию, недоступную другим по условиям патента.

Уже через несколько часов после того, как Верховный суд вынес решение по делу в пользу истцов, – группы университетов, исследователей и защитников пациентов, представляемых Американским союзом защиты гражданских свобод и Общественным патентным фондом – другие лаборатории быстро заявили о том, что они также будут проводить тесты на наличие двух генов, определяющих предрасположенность к раку груди, особо подчеркнув, что «инновация» компании Myriad заключалась в выявлении уже существующих генов, а не разработке теста для их диагностики. Тем не менее Myriad Genetics не оставляет борьбу и в этом месяце подала два иска против компаний Ambry Genetics и Gene by Gene с требованием остановить проведение их собственных тестов на BRCA на том основании, что они нарушают другие патенты, которые принадлежат Myriad.

Не стоит слишком удивляться тому, что Myriad Genetics пыталась сделать все возможное, чтобы не подпустить конкурентов к своему потоку доходов от теста. Ее акции, немного оправившись после тридцатипроцентного падения в цене, связанного с началом судебных разбирательств, сейчас все равно стоят на 20 процентов ниже, чем раньше. Компания посчитала, что теперь владеет генами, и не желала, чтобы кто-то нарушал ее имущественные права. Получая патент, Myriad, как и большинство корпораций, руководствовалась преимущественно максимизацией прибыли, нежели спасением человеческих жизней. Если бы ее интересовало спасение жизней, она проводила бы эти тесты по более низкой цене, так как ее возможности это позволяли, а также помогала бы другим в разработке еще более надежных, точных и дешевых тестов. Неудивительно, что компания подготовила подробную аргументацию в защиту своего права на патенты, позволяющего ей устанавливать монопольные цены и осуществлять ограничительную практику под предлогом, что это принципиально необходимо для стимулирования дальнейших исследований. Но когда катастрофические последствия подобных патентов стали очевидны, а Myriad продолжала цепко держаться за свои монопольные права, ее уверения в заботе о большем благе для людей стали звучать совершенно неубедительно.

Фармацевтическая индустрия, как и всегда, начала ссылаться на то, что в отсутствие патентной защиты у компаний не будет стимула проводить исследования, от чего в результате всем будет только хуже. Я направил в суд экспертное заявление (в рамках pro bono), которое объясняло, почему аргументация фармацевтической индустрии не верна и почему этот и подобные патенты не способствуют, а лишь препятствуют инновациям. Другие заинтересованные группы, как, например, некоммерческая организация AARP, также передали в суд экспертные заключения в поддержку истцов, показывающие, что патенты Myriad лишали пациентов возможности получить мнение другого врача и сделать подтверждающий тест. Недавно Myriad заявила, что не будет препятствовать проведению конкурентами данных тестов (несмотря на то что в это же время она выдвинула иски против Ambry Genetics и Gene by Gene).

Более того, Myriad отказала в проведении теста двум женщинам, обратившимся по страховке «Медикейд», так как, по словам истцов, компенсация по ней была для компании слишком низкой. Другие женщины, сделавшие первичный текст Myriad, были вынуждены судорожно принимать решение об удалении одной или обеих молочных желез и об удалении яичников, владея крайне ограниченной информацией, так как либо не могли себе позволить дополнительное тестирование на гены BRCA (Myriad берет $700 за дополнительную информацию, которая, согласно национальным нормативам, должна предоставляться пациентам), либо не могли получить заключение другого врача из-за условий патента Myriad.

Хорошая новость в решении Верховного суда заключается в том, что в Соединенных Штатах гены не могут быть запатентованы. В некотором смысле суд вернул женщинам то, что им и так принадлежало. Также у этого решения есть два важнейших практических последствия. Первое подразумевает, что теперь станет возможной конкуренция в борьбе за разработку лучших, более точных и менее дорогих тестов для этих генов, то есть зарождается надежда вернуть рынок с конкурентной борьбой, способствующей инновациям. А второе означает, что у менее обеспеченных женщин появился такой же шанс жить – в данном случае победить рак – как и у богатых.

Однако сколь бы важной ни была эта победа, нужно помнить о том, что она лишь единичное проявление глобального ландшафта в сфере интеллектуальной собственности, который формируется под давлением корпоративных интересов, причем преимущественно американских. Америка пыталась навязать свой режим интеллектуальной собственности другим странам через ВТО и дву– и многосторонние торговые соглашения. Этим она и занимается сейчас в процессе переговоров о транстихоокеанском партнерстве. По идее, торговые соглашения служат мощным дипломатическим инструментом: более глубокая торговая интеграция способствует укреплению связей и в других сферах. Но попытки американского торгового представителя убедить остальных в том, что выгода корпораций в действительности гораздо важнее человеческих жизней, подрывает позиции Америки в глазах международного сообщества и как минимум подкрепляет стереотип о неотесанных американцах.

Голос экономический часто заглушает моральные ценности. Тем, что наша политика потакает корпоративным интересам, слишком часто дающим о себе знать, когда дело доходит до вопросов интеллектуальной собственности, она помогает распространять неравенство по всему миру. В большинстве стран ситуация не многим отличается от того, что мы наблюдаем в Америке: жизни бедных граждан приносятся в жертву прибыли корпораций. Но даже в том случае, когда государство, предположим, предоставляет тест, подобный тому, который проводила Myriad, по доступной для всех цене, неизбежны издержки: когда государство платит монопольную цену за некий медицинский тест, оно расходует деньги, которые могли бы быть направлены на другие важные для спасения жизней цели.

Дело Myriad стало воплощением трех центральных идей моей книги «Цена неравенства». Во-первых, в ней я настаиваю на том, что неравенство возникло в результате не одних лишь непреложных экономических законов, но и того, как мы формировали нашу экономику посредством политики и едва ли не каждого аспекта нашей правовой системы. Наш режим интеллектуальной собственности способствует самой серьезной форме неравенства. Право на жизнь не должно напрямую зависеть от платежеспособности человека.

Во-вторых, некоторые из самых вопиющих проявлений неравенства в нашей экономической системе являются следствием погони за рентой (это доход и неравенство, которые возникают по причине злоупотребления социальным и экономическим положением с целью получения большей доли национального экономического пирога, не делая больше сам пирог). Самый возмутительный аспект подобного присвоения благосостояния возникает, когда верхний слой общества обогащается за счет тех, кто находится в самом низу. Деятельность Myriad удовлетворяла обоим этим требованиям одновременно. Прибыль, которую компания получала в результате монопольных цен на тесты, никак не сказалась ни на размере, ни на динамичности экономики. Вместе с тем она ухудшила положение тех, кто не мог позволить себе столь дорогостоящие тесты.

Так как компания получала прибыль, в том числе и с застрахованных граждан, размеры страховых взносов естественным образом увеличились, поскольку в них закладывалась плата за тесты Myriad. В еще худшем положении оказывались американцы со средним уровнем доходов, не имеющие страховки. Если они хотели пройти эти тесты, им приходилось соглашаться на непомерно высокую монопольную цену компании. Однако же больше всего платили малообеспеченные граждане: не имея ни страховки, ни возможности позволить себе тесты Myriad, они подвергались опасности преждевременной смерти.

Сторонники жесткой системы прав на интеллектуальную собственность утверждают, что это всего лишь цена, которую нам приходится платить, чтобы получить инновационный продукт, который в будущем спасет множество жизней. Это вынужденный компромисс: нужно пожертвовать жизнями относительно небольшого числа женщин, чтобы в будущем спасти гораздо больше жизней. Это заявление неверно сразу по нескольким причинам. В конкретном случае дело, прежде всего, в том, что эти два гена в любом случае были бы изолированы (или открыты, если применять терминологию компании Myriad) в скором времени в рамках глобального проекта «Геном человека». Оно ошибочно и во многих других отношениях. Исследователи-генетики убеждены в том, что данные патенты в действительности препятствовали разработке лучших и более точных тестов, тем самым тормозя развитие науки. Любое новое знание опирается на ранее полученное знание, и, ограничивая доступ к имеющемуся знанию, мы препятствуем возникновению инновационных методов и средств. Разработка Myriad, как и любое открытие в науке, стала возможной только благодаря идеям и технологиям, придуманным до них другими специалистами. Если бы они не были доступны, то и Myriad не сделала бы того, что сделала.

И, наконец, мы добрались до третьей ключевой идеи. Я озаглавил книгу таким образом, чтобы подчеркнуть, что неравенство не просто противоречит принципам морали, но и имеет вполне материальные издержки. Когда правовой режим, охраняющий права на интеллектуальную собственность, плохо продуман и реализован, он провоцирует рентоориентированное поведение (наш правовой режим относится как раз к такому, хотя решение Верховного суда по этому делу и некоторым другим сделало его чуть лучше, чем он мог бы быть). А в результате мы получаем меньше инноваций и более глубокое неравенство.

Одна из важных идей, которую продвигал Роберт Фогель, исследователь экономической истории и нобелевский лауреат, скончавшийся в июне 2013 года, заключалась в том, что во многом благодаря синергизму улучшения здоровья нации и развития технологий с XIX века начался активный экономический рост. В связи с этим логично сделать вывод, что система защиты интеллектуальной собственности, которая порождает погоню за монопольной рентой, ограничивает доступ к здравоохранению, из-за чего усугубляется неравенство и в целом тормозится экономическое развитие страны.

Альтернативы существуют. Защитники прав на интеллектуальную собственность слишком переоценивают их роль в развитии инноваций. Большинство важнейших инноваций, от базовых идей, легших в основу создания компьютера, до транзисторов, лазера, открытия ДНК, не были мотивированы финансовой выгодой. Они состоялись исключительно благодаря жажде знания. Разумеется, ресурсы должны быть доступны. А патентная система – это только один из способов, и не всегда лучший, предоставления этих ресурсов. Исследования, финансируемые государством, фонды, системы премирования (в рамках которых тот, кто сделал открытие, получает некую награду, а новоприобретенное знание становится широко доступным, и рынок получает выгоду) – это те альтернативные решения, которые имеют исключительные преимущества и не имеют недостатков, приводящих к усугублению неравенства и присущих действующей системе защиты интеллектуальной собственности.

Попытки Myriad запатентовать человеческую ДНК были одним из худших проявлений неравенства в доступе к здоровью, что, в свою очередь, является одним из худших проявлений экономического неравенства. Тот факт, что в этот раз суд защитил наши важные права и ценности, позволяет выдохнуть с облегчением. Но это лишь одна битва, выигранная в крупномасштабной войне за более равное общество и экономику.

[85]

Совместно с Арджуном Джаядевом

[86]

Совместно с Майклом Дойлем

[117]

На фоне кризиса евро и фискального обрыва в Америке легко упустить из виду проблемы, угрожающие глобальной экономике в долгосрочной перспективе. Пока мы целиком сосредоточены на текущих проблемах и игнорируем долгосрочные, последние продолжают накапливаться и рискуют обернуться для нас еще большими проблемами.

Самая серьезная из них – глобальное потепление. И хотя из-за слабой глобальной экономики сократился темп увеличения выбросов углерода, это лишь короткая передышка. Мы слишком отстаем в решении проблемы: из-за того, что мы своевременно не отреагировали на изменения климата, достижение целевого предела в два градуса (по Цельсию) в повышении глобальной температуры потребует резкого сокращения выбросов в будущем.

Некоторые убеждены, что в свете спада в экономике проблема глобального потепления должна быть отодвинута на задний план. Но модернизация глобальной экономики с учетом климатических изменений, напротив, поможет восстановить совокупный спрос и экономический рост.

В то же время темп технологического прогресса и глобализации требует оперативных структурных изменений как в развитых, так и в развивающихся странах. Подобные изменения часто проходят болезненно, и рынки не всегда в состоянии с ними справиться.

Подобно тому, как Великая депрессия была во многом обусловлена трудностями перехода от сельской, аграрной экономики к городской, промышленной, сегодняшние проблемы также отчасти связаны с необходимостью ухода от производства в пользу сферы услуг. Должны создаваться новые компании, но современные финансовые рынки гораздо больше преуспели в спекуляциях и эксплуатации, нежели в предоставлении займов новым предприятиям особенно малого и среднего бизнеса.

К тому же переход требует вложений в человеческий капитал, а многие люди просто не могут себе этого позволить. Среди услуг, в которых люди нуждаются особенно остро, – здравоохранение и образование. Это два сектора экономики, в которых государство традиционно играет важную роль (ввиду характерного для этих секторов несовершенства и риска неравенства).

До кризиса 2008 года шло много разговоров о глобальных дисбалансах и необходимости повышения потребления странами с торговым профицитом, такими как, например, Германия и Китай. Проблема и сейчас не утратила актуальности, более того, отказ Германии от решения проблемы своего хронического профицита внешней торговли является неотъемлемой частью кризиса евро. Профицит Китая, выраженный в процентах по отношению к ВВП, упал, однако его долгосрочные последствия еще дадут о себе знать.

Общий внешнеторговый дефицит Америки не исчезнет без увеличения внутренних сбережений и более фундаментальных изменений в глобальных механизмах кредитно-денежного управления. Сбережения лишь усугубили бы спад в стране, а изменений в валютной системе и вовсе не предвидится. По мере увеличения объемов своего производства Китай вовсе не обязательно станет покупать больше товаров в Соединенных Штатах. На самом деле, гораздо выше вероятность того, что в Китае вырастет спрос на неторгуемые товары – здравоохранение и образование, что приведет к глубоким нарушениям в глобальных цепях поставок, особенно в странах, которые поставляли материалы китайским производителям-экспортерам.

Наконец, кризис неравенства приобрел общемировые масштабы. Проблема заключается не только в том, что финансовая верхушка получает непропорционально большую долю экономического пирога, но и в том, что блага экономического роста не распространяются на средний класс, при этом во многих странах растет уровень бедности. Равенство возможностей в США теперь не более, чем миф.

Хотя Великая рецессия усилила эти тенденции, они были очевидны еще задолго до ее начала. Более того, я (как и многие другие) утверждаю, что растущее неравенство является одной из причин экономического спада, а также, отчасти, следствием глубоких структурных изменений, происходящих в глобальной экономике.

Экономическая и политическая системы, которые не удовлетворяют нужды большинства граждан, не могут быть устойчивыми в долгосрочной перспективе. Вера в демократию и рыночную экономику будет неизбежно разрушаться, а легитимность существующих институтов и механизмов окажется под вопросом.

Хорошая новость в том, что за последние тридцать лет существенно сократился разрыв между странами с формирующимися и развитыми экономиками. Тем не менее сотни миллионов людей все еще живут в нищете, и лишь незначительный прогресс достигнут в плане сокращения разрыва между развитыми и всеми остальными странами.

В этом отношении большую роль сыграли несправедливые торговые соглашения (включая те, которые подразумевают сохранение необоснованных сельскохозяйственных субсидий), из-за чего сильно снизились цены на сельскохозяйственную продукцию, от которых зависят доходы многих малообеспеченных слоев общества. Развитые страны не сдержали данного в ноябре 2001 года в Дохе обещания создать торговый режим, ориентированный на развитие, а также другого, озвученного в 2005 году на саммите Большой восьмерки в Гленигалсе – оказывать существенную помощь самым бедным странам.

Рынок не может самостоятельно решить эти проблемы. Глобальное потепление является квинтэссенцией проблемы «общественных благ». Для осуществления структурных переходов, в которых нуждается мир, нам необходимо, чтобы правительства заняли более активную позицию, особенно в свете призывов к сокращению государственных расходов, звучащих в Европе и США.

Сегодня, когда мы боремся с кризисом, мы должны убедиться в том, что наши действия не приведут к усугублению долгосрочных проблем. Решение, которое предлагают одержимые дефицитом бюджета и ратующие за сокращение государственных расходов ослабляет сегодняшнюю экономику и подрывает перспективы на будущее. Ирония в том, что в условиях недостаточного совокупного спроса, который является основной причиной ослабевания экономик во всем мире, нам открывается альтернативный путь: инвестировать в наше будущее теми способами, которые помогли бы нам решать одновременно проблемы глобального потепления, глобального неравенства и бедности, а также необходимости структурных изменений.

[118]

Тревожная тенденция развивается на протяжении последней трети века. Страна, в которой довольно длительный период после окончания Второй мировой войны наблюдался общий экономический рост, начала разваливаться. Это стало особенно очевидно, когда в конце 2007 года грянула Великая рецессия, и экономический ландшафт Америки был изуродован расходящимися трещинами. Как вышло так, что «сияющий город на холме» превратился в развитую страну с самым высоким уровнем неравенства?

Чрезвычайно жаркая дискуссия разгорелась в связи с публикацией важной и на тот момент актуальной книги Томаса Пикетти «Капитал в XXI веке», в которой была озвучена мысль, что радикальный разрыв в уровне благосостояния и доходов между различными слоями общества имманентен капитализму. В этом контексте период стремительно сокращающегося неравенства в течение нескольких десятков лет после Второй мировой войны стоит расценивать как отклонение от нормы.

Однако такое прочтение книги очень поверхностно. Работа Пикетти ценна тем, что дает институциональный контекст для понимания причин углубления неравенства с течением времени. К сожалению, эта часть его масштабного анализа получила гораздо меньше внимания, нежели та, в которой можно было увидеть элементы фатальности.

За полтора года существования моей серии статей «Великое разделение» в New York Times было представлено множество примеров, опровергающих мнение, что якобы существуют некие непреложные законы капитализма. Динамика имперского капитализма XIX века не должна перениматься капитализмом XXI века. Мы не обязаны иметь столь высокий уровень неравенства в Америке.

То, что мы имеем, в действительности является суррогатным капитализмом. В качестве доказательства обратимся к тем мерам, которые были выбраны для борьбы с неравенством: потери мы переложили на общество, но приватизировали прибыль. В условиях совершенной конкуренции прибыль должна стремиться к нулю, по крайней мере, в теории, но у нас есть монополии и олигополии, которые неизменно получают огромную прибыль. Топ-менеджеры получают доход, который в среднем превышает доход простого рабочего в 295 раз – соотношение гораздо большее, чем когда-либо в прошлом при том, что пропорционального увеличения производительности не наблюдается.

Если это не неотвратимые экономические законы привели Америку к такому колоссальному расслоению в обществе, то что же тогда? Ответ очевиден: наши политические программы и стратегии. Всем уже набила оскомину история успеха Скандинавских стран, но дело в том, что Швеции, Финляндии и Норвегии удалось добиться даже более быстрого роста доходов на душу населения, чем в Америке, при этом с большим равенством.

Почему же Америка избрала политику, которая усугубляет неравенство? Частично ответ кроется в том, что Вторая мировая война постепенно стерлась из памяти, а вместе с ней и народное единение. С триумфом Америки в «холодной войне», казалось, не осталось другой экономической модели, которая могла бы серьезно конкурировать с нашей. В отсутствие конкуренции на международном уровне у нас больше не было необходимости демонстрировать, что наша система несет благо всем гражданам.

Идеология и интересы объединились во вредоносную смесь. Наше государство сделало неверные выводы из распада Советской системы. Маятник качнулся в противоположную сторону: от слишком большой роли государства там к слишком незначительной здесь. Корпоративные интересы склоняли к дерегулированию, несмотря на то что регулирование крайне необходимо для защиты и улучшения экологии, безопасности, здравоохранения и самой экономики.

Такая идеология была лицемерной. Банки, одни из самых ярых сторонников политики государственного невмешательства в экономику, охотно принимали от государства сотни миллиардов долларов для спасения их от банкротства, что стало характерной особенностью глобальной экономики с наступлением эпохи свободных рынков и политики дерегулирования, начатой Тэтчер и Рейганом.

Роль денег в управлении американской политической системой чрезмерно велика. Экономическое неравенство трансформируется в политическое неравенство, которое, в свою очередь, еще больше усугубляет экономическое неравенство. Мистер Пикетти считает, так происходит потому, что владельцам больших состояний удается даже после уплаты налогов сохранять высокую доходность относительно темпов экономического роста. Как они это делают? Формулируя правила игры, которые предполагают именно такой результат, то есть через политику.

Мы активно поддерживаем корпорации, но сокращаем поддержку нуждающихся. Конгресс поддерживает субсидирование богатых фермерских хозяйств, в то время как урезаются программы продовольственной помощи малообеспеченным слоям населения. Фармацевтические компании получают сотни миллиардов долларов при том, что мы ограничиваем программу «Медикейд». Банки, которые довели страну до финансового кризиса, получили миллиарды, а домовладельцы и жертвы банковских практик хищнического кредитования – только жалкие гроши. Последнее решение было особенно неразумным. А ведь бездумному вливанию денег в банки в надежде на то, что это приведет к увеличению объемов кредитования, были альтернативы. Вместо этого мы могли напрямую помочь терпящим бедственное положение домовладельцам и жертвам нечестных банковских тактик. Это не только поддержало бы экономику, но и поставило бы нас на путь уверенного восстановления.

Раскол в американском обществе огромен. Сегрегация по экономическому и географическому признакам сделала представителей верхней части общества невосприимчивой к проблемам тех, кто находится внизу. Подобно королям прежних эпох, они относятся к своему привилегированному положению как к абсолютному естественному праву. А иначе как еще можно объяснить недавние комментарии венчурного капиталиста Тома Перкинса, который сравнил критику в адрес представителей Одного процента с преследованием евреев фашистами, или же высказывание Стивена Шварцмана, главы крупной инвестиционной компании, который сравнил инициативу облагать богатых налогом по той же ставке, что и всех остальных, с вторжением Гитлера в Польшу?

Нашей экономике, демократии и обществу пришлось расплачиваться за эти вопиющие проявления неравенства. О состоянии экономики лучше всего говорит не то, какое количество благосостояния богатейших может накопиться в офшорных зонах, а то, насколько благополучны обычные граждане, особенно в Америке, которая преподносит себя как государство с преобладанием в нем среднего класса. Однако медианный доход в сегодняшней Америке ниже, чем четверть века назад. Все результаты экономического роста достались тем, кто наверху, увеличив их долю от всего национального дохода в четыре раза с 1980 года. Деньги, которые должны были просочиться вниз, просто испарились в умеренном климате Каймановых островов.

Учитывая то, что почти четверть всех американских детей до пяти лет растет в бедности, а страна делает так мало для своих малообеспеченных граждан, лишения, выпавшие на долю одного поколения, передаются следующему. Конечно, еще ни одна страна не смогла достичь полного равенства возможностей. Но почему из всех развитых стран только Америка отличается тем, что жизненные перспективы ее детей зависят от уровня доходов и образования их родителей?

Среди наиболее трагичных историй, случившихся из-за разделения общества, те, которые затронули молодых людей, стремящихся попасть в стремительно сокращающийся средний класс. Увеличивающаяся стоимость обучения вместе с уменьшающимися доходами обернулась для большинства еще более тяжелым долговым бременем. А доходы людей, имеющих только среднее образование, за последние 35 лет сократились на 13 процентов.

Огромный разрыв проявляется и в ситуациях, когда речь идет о правосудии. В глазах существенной части своего населения и всего остального мира Америку, страну с пятью процентами от населения земного шара и четвертью всех заключенных в мире, характеризуют массовые тюремные заключения.

Правосудие стало товаром, который по карману лишь немногим. Пока топ-менеджеры на Уолл-стрит использовали своих дорогостоящих юристов для того, чтобы избежать всякого наказания за преступления, которые всплыли на поверхность благодаря кризису 2008 года, банки вовсю злоупотребляли нашей юридической системой для того, чтобы требовать взысканий по ипотеке и выдворять из домов людей, некоторые из которых даже не имели задолженности.

Более полувека назад Америка сыграла значительную роль в продвижении «Всеобщей декларации о правах человека», принятой ООН в 1948 году. Сегодня доступ к здравоохранению считается одним из общепризнанных прав человека, по крайней мере, в развитых странах. Америка, несмотря на «Закон о доступном здравоохранении», является исключением. Она стала страной с вопиющим неравенством в доступе к здравоохранению, продолжительности жизни и состоянию здоровья.

Облегчение, которое многие испытали, когда Верховный суд поддержал «Закон о доступном здравоохранении», было омрачено тем, что далеко не все положительно восприняли решение по «Медикейд». Программа «Обамакер», цель которой – обеспечить всем американцам доступ к здравоохранению, встретила сопротивление: 24 штата отказались внедрить расширенную версию «Медикейд», через которую «Обамакер» и планировала обеспечить доступ к медицине самым бедным слоям населения.

Мы должны бороться не только с бедностью, но и за защиту среднего класса. Решения существующих проблем не предполагают ничего новомодного и оригинального. Как раз наоборот. Если рынки начнут функционировать как рынки – это уже будет отличным началом. Нужно положить конец обществу, в котором процветает рентоискательство, то есть получение самыми состоятельными прибыли, просто манипулируя системой.

Проблема неравенства является не столько результатом теоретической экономики, сколько практической политики. Обязать тех, кто стоит наверху пирамиды, выплачивать адекватный налог, положив конец привилегированному положению спекулянтов, корпораций и богатейших членов общества – одновременно справедливо и прагматично. Отказ от политики алчности совсем не означает принятие политики зависти. Неравенство – это не только про предельную ставку налога для богатых, но и про доступ наших детей к питанию и справедливое правосудие для всех. Если мы начнем больше вкладывать в образование, здравоохранение и инфраструктуру, мы лишь укрепим экономику сейчас и в будущем. Тот факт, что вы слышали об этом и раньше, не означает того, что не стоит попытаться еще раз.

Мы выявили источник проблемы: это несправедливость политической системы и программ, которая опошлила и исказила само понятие демократии. Только самые преданные идее граждане могут бороться за восстановление справедливости в Америке, и это возможно лишь при условии полного осознания глубины и масштабов проблемы. Еще не поздно вернуть свое положение в мире и понимание того, кем мы являемся как нация. Усугубляющееся неравенство является следствием не непреложных экономических законов, а тех законов, которые мы пишем сами.

Неравенство стало международной проблемой. Это неудивительно: у тех стран, которые следовали американской экономической модели, включая высокую финансиализацию экономики, выходят схожие результаты. Так, Великобритания, наиболее плотно следовавшая американской модели (хотя в некоторых случаях идеи черпались и от нее: есть много общего в политике и идеологии премьер-министра Тэтчер и президента Рейгана), получила, что неудивительно, самый высокий процент неравенства среди развитых стран сразу после США. И мы платим высокую цену за это неравенство; на карту поставлено не только неравенство доходов, но и неравенство возможностей.

В последнюю четверть века мне посчастливилось путешествовать по миру и общаться с представителями правительства, студентами, коллегами-экономистами, рабочими, гражданскими обществами и предпринимателями. Особенно мне было интересно, каким образом экономика и политика по-разному взаимодействуют в разных странах: как некоторые страны смогли добиться более равного общества с большим равенством возможностей.

Статьи, приведенные в этой части, представляют некоторые из этих достижений по всему миру. Я начинаю эту часть статьей «Чудо Маврикия». Невозможно предсказать, что какая-то статья заденет за живое, но это как раз такой случай. Крохотный Маврикий в Индийском океане восточнее Африки считается образцом настоящего успеха в развитии. Его экономика развивалась стремительно. Одна из причин для моего визита состояла в том, что я хотел узнать причины. Как и следовало ожидать, ответ, который я получил от президента, на раннем этапе стремительного развития Маврикия служившего стране в качестве премьер-министра, состоял в том, что на их политику сильно повлияла модель развития Восточной Азии, где государство играет главную роль в продвижении инноваций (что породило термин «государство развития»)[119].

Но особенно меня заинтриговало в Маврикии то, как эта относительно бедная страна смогла обеспечить бесплатное здравоохранение и бесплатное высшее образование для всех своих граждан, в то время как США утверждают, что не могут себе этого позволить. Здесь даже введен бесплатный проезд на общественном транспорте для детей и престарелых – для первых, потому что это будущее страны; для вторых за то, что они уже принесли на пользу обществу. Идея, к которой я пришел, достаточно проста: мы тоже могли бы позволить себе предоставить все это американцам. Инвестиции в молодежь могли бы усилить нашу страну. Большинство стран считают доступность здравоохранения базовым правом человека. То, что мы так не считаем, – вопрос выбора, выражение приоритетов, определенных политическим процессом, в котором интересы и взгляды самых влиятельных стоят превыше других.

Ничто так не демонстрирует это, как события, происходившие во время последнего финансового кризиса. Незадолго до него президент Буш наложил вето на закон, предоставляющий бесплатную медицину бедным детям, сказав, что мы не можем себе этого позволить. Каким-то образом, однако, мы неожиданно нашли $700 миллиардов на помощь банкам и более $150 миллиардов на спасение одной изменчивой компании. У нас были деньги на страхование богатых, но не бедных. Аргумент правительства состоял в том, что таким образом экономика будет спасена, и выиграют все. Но на деле это, разумеется, было не что иное, как неприкрытая экономическая политика просачивающегося богатства[120]. И сработала она иначе, чем обещалось, – верхушка преуспевала, в то время как жизнь простых американцев становилась хуже, чем четверть века назад.

Опыт Маврикия доказывает, что инвестиции в людей окупаются.

Восточная Азия, как я уже говорил, является самым успешным по части развития регионом в мире – доходы на душу населения здесь увеличились в 8 раз за последние 30 лет. Действительно, раньше никто, даже самый оптимистичный экономист, не мог и подумать о том, что такой резкий рост возможен. Неудивительно, что то, что произошло в этих странах, стало объектом тщательного исследования. Совершенно ясно, что эти страны не следовали модели рыночного фундаментализма; рынки сыграли решающую роль в их успехе, но это были управляемые рынки, управляемые во благо общества в целом, а не для пользы некоторых избранных акционеров или управленцев; это была рыночная экономика, в которой государство играло роль дирижера оркестра. Оно поддерживало развитие, инвестировало в технологии, образование и инфраструктуру.

Важнейшей особенностью большинства этих стран было всеобщее процветание – неравенство, оцененное обычным способом, было низким; были значительные инвестиции в женское образование. В результате они создали то самое общество среднего класса, которым считала себя Америка в годы после Второй мировой войны.

Среди самых экономически успешных стран Восточной Азии выделяется Сингапур, небольшое островное государство, в котором сегодня насчитывается приблизительно пять с половиной миллионов людей. Когда в 1969 году страну исключили из состава Малайзии, она была отчаянно нищей, с показателем безработицы в 25 процентов. Ее лидер, премьер-министр Ли Куан Ю, в частности, был известен тем, что публично заплакал, когда говорил о мрачных перспективах страны. Но для Сингапура модель государства развития сработала, да так, что доход на душу населения сегодня составляет более $55 000, и это девятое место среди всех стран мира с самым высоким доходом. И (если не брать в счет богатых людей, которые переехали в Сингапур, поскольку многие рассматривают его как убежище в беспокойном мире) в ней относительно низкое неравенство.

На статью о Сингапуре, как и на статью о Маврикии, была живая реакция. Многим американцам, очевидно, не понравилось, что их страна выставлена в невыгодном свете. Что касается Маврикия, то высказанная вслух идея о том, что в некоторых отношениях другие страны показывают лучшие результаты (зачастую с меньшими затратами ресурсов), чем США, была сродни анафеме. В случае Сингапура была другая проблема. На протяжении долгого времени многие указывали на недостаток демократии в этой стране, и я осмотрительно отметил это в своей статье. Однако не стоит забывать, что в других странах все чаще высказываются о недостатке демократии в нашей стране, давшей такой масштаб власти деньгам.

Далее следуют две статьи о Японии. Ее экономическое чудо подходило к концу как раз тогда, когда я завершал свое исследование чуда Восточной Азии в конце 80-х и начале 90-х[121]. На сегодняшний день в Японии вот уже более четверти века царит стагнация, которую часто называют японской болезнью. Тем не менее ей каким-то образом даже в трудные времена удавалось сохранять безработицу на низком уровне (обычно в районе 5 процентов, что в два раза меньше, чем в США во время их экономического спада). В Японии уровень неравенства был значительно ниже, а страхование было гораздо лучше, чем в США (включая здравоохранение), так что создавалось ощущение, что здесь гораздо меньше страждущих. И все же статья «Японии нужно быть начеку» указывает на опасности, подстерегающие страну из-за растущего неравенства[122]. За последнюю четверть века в экономике Японии произошли значительные изменения, и она была вынуждена провести некоторые «рыночные» реформы, которые послужили причиной роста неравенства где-то еще. Есть признаки тревожного роста неравенства – и положение может ухудшиться.

Тем не менее, все взвесив, я посчитал, что «Япония – образец, а не предостережение». Образ неуверенного развития Японии искажен уменьшением количества рабочей силы (населения в трудоспособном возрасте). Если учесть это, в последние приблизительно 10 лет она была одной среди первых – как бы ни было трудно в это поверить, учитывая критику Японии. Более того, как я указывал ранее, до сих пор ей удавалось добиться большего интегрирующего роста, чем США.

Статья написана вскоре после того, как Шинзо Эйб стал премьер-министром. Я дважды ездил в Токио в ранний период его управления, чтобы обсудить с ним и его советниками политические меры, которые стали известны как «эйбономика». Я был впечатлен их пониманием того, что нельзя полагаться на кредитно-денежную политику; также следует стимулировать экономику налоговой политикой (управление налогами и расходами) и структурными мерами, направленными на развитие. Было три направления эйбономики. Кредитно-денежная политика (под руководством моего хорошего друга Харухико Курода) была исключительно успешна. Налоговая политика, к несчастью, колебалась. Первоначальные меры, направленные на стимулирование роста, предшествовали росту налогов; а рост налогов привел к предсказуемому результату: затормозил рост. Другие меры могли быть более успешными – налог на выброс углеродов принес бы дополнительные деньги и стимулировал компании вкладывать средства в экономию энергии, в то же время помогая макроэкономике. Но политические взгляды, похоже, не позволяли их провести.

Структурная политика была далека от того, чтобы сдвинуться с мертвой точки. Некоторые из ее мер были, возможно, скорее символическими, чем действительными (хотя и могли иметь действительный эффект на отдельные сферы промышленности). Например, премьер-министр Эйб предложил провести переговоры о создании Тихоокеанского содружества, торгового соглашения, которое продвигалось США в некоторых странах в тихоокеанском кольце. Предположительно одной из причин для этого была надежда Америки на то, что оно поможет облегчить реструктуризацию высоко субсидируемой сельскохозяйственной отрасли. Но ирония в том, что США и сами сильно субсидируют сельскохозяйственную отрасль – действительно, как иначе выращивать рис посреди того, что в противном случае было бы пустыней? Однако даже если бы в итоге Америка справилась с реструктуризацией сельского хозяйства, эта отрасль настолько мала, что эффект для экономики был бы от нее незначительным.

Что интересно, одной из подающих самые большие надежды структурных реформ была та, которая при этом способствовала справедливости. Выше я указал на уменьшение трудоспособных граждан страны, вызванное уменьшением населения, и сопротивляемость иммиграции. Эйб предложил заняться важной частью трудоспособного населения Японии, которую долгое время не использовали, – ее высокообразованными женщинами.

Следующие две главы о Китае. Я давно активно увлекаюсь историей развития Китая в период перехода от коммунизма к рыночной экономике. Мой первый длительный визит в эту страну состоялся в 1981 году. Второй был вызван моим исследовательским проектом о Чуде Восточной Азии. Начиная с середины 90-х годов, у меня появилась возможность ездить в Китай раз или более в год на ежегодные встречи с высокопоставленными лицами – сначала в качестве члена правления США, затем как главный экономист Всемирного банка, а затем как участник ежегодного Форума развития Китая, на котором меня часто просили обсудить тему новых экономических стратегий.

«План развития Китая» был написан в 2006 году, вскоре после объявления об одиннадцатой пятилетке. (Каждые пять лет Китай создает «план», призванный служить руководством на будущий период.) Как я указываю в статье, главным пунктом в нем было создание гармоничного общества, стараясь избежать неравенства, характерного для общества Америки. В случае с Китаем проблема заключалась не просто в разрыве между богатыми и бедными, но и в неравенстве между городскими и сельскими районами, а также между прибрежными районами – где начался переход страны к рыночной экономике, – и западными регионами.

«Реформирование китайского государственно-рыночного равновесия» было написано приблизительно 8 лет назад, вскоре после того, как новое правительство пришло к власти и начало создавать экономическую стратегию страны на последующее десятилетие. В Китае существует сложная система обеспечения, призванная разделить между гражданами растущее благосостояние страны. С помощью нее удалось вывести из бедности приблизительно 500 миллионов людей – это самая успешная программа против бедности за все время. В то же время, когда я писал эту статью, уровень неравенства, измеренный стандартным способом (коэффициент Джини), был сравним с тем, что мы наблюдаем в США. В некотором роде это было впечатляюще: 30 годами ранее в Китае было относительное равенство. Америке понадобилось куда больше времени на то, чтобы достичь того же уровня неравенства, которого Китай достиг всего за 30 лет!

Но важно понимать разницу между развитыми и развивающими странами. На начальном этапе развития некоторые области страны развиваются быстрее, чем другие. Почти всегда развитие связано с индустриализацией и ростом городов; из-за того, что доходы в городе значительно выше, чем в сельской местности, вскоре начинается рост неравенства. Но по мере того, как падает важность аграрного сектора, падает и неравенство. Это одна из причин, как предсказал Саймон Кузнец, из-за которых наблюдаемый на раннем этапе развития рост неравенства будет обращен вспять. Китай до сих пор не отклоняется от данной модели. США же (и все чаще другие развитые страны) отклонились. Ослабление неравенства проявлялось в США в первые три четверти XX века, но с началом эпохи Рейгана все изменилось.

Мой посыл Китаю в этой статье был предупреждением, особенно в свете того, как его лидеры видят продолжение перехода к рыночной экономике. Конечно, во многих сферах такой переход пришелся бы кстати. Но многие из проблем китайской экономики – включая неравенство и загрязненность – в большинстве своем были стимуляторами создания частного сектора, и потребуются активные государственные политические меры, чтобы свести на нет эти неприятные тенденции.

Когда я путешествую по миру, каждый раз я испытываю что-то совершенно неожиданное, что-то, что вселяет надежду, источник вдохновения. Одним из таких случаев было мое посещение Маврикия. Другим – поездка в Медельин, Колумбия, в апреле 2014 года. Я ездил туда для участия в собрании Всемирного городского форума, события, случающегося каждые три года. Эта встреча была одной из самых больших – приблизительно 22 000 людей, примерно 7000 из которых увлеченно меня слушали. В статье «Медельин: свет городам» я объясняю суть преображение города, когда-то известного своими бандами наркоторговцев. Одна из главных причин его успеха состояла в сопротивлении неравенству. Хотя задача создания более справедливого и эгалитарного общества, в котором процветает всеобщее благосостояние и все живут с толикой достоинства, должна решаться на общенациональном уровне, Медельин показывает, что многого можно добиться на местном уровне, особенно потому, что большинство самых важных средств обеспечения, жизненно необходимых для всех людей, предоставляется на местном уровне: жилье, общественный транспорт, блага вроде парков, образование. Это важный сигнал для США, в которых политический застой означает, что прогресс на государственном уровне будет минимальным; действительно, проблема в том, что государственная политика сегодня ведет к увеличению неравенства в грядущие годы. Если прогресс в решении этой проблемы и возможен, то именно на местном уровне.

Споры между теми, кто пытается создать более равное общество, и теми, кто не приемлет такие изменения, не прекращаются по всему миру. Я часто становился их участником, даже во время научных поездок для лекций. Подобное происходило во время моих визитов в Австралию в 2011 и 2014 годах. Статья «Американские заблуждения об Австралии» была написана после моего возвращения из этой страны в начале июля 2014 года[123]. Тони Эббот, принявший на себя обязанности премьер-министра в предыдущем сентябре, намеревался обратить вспять политические меры, предпринятые его предшественниками и приведшие к ошеломляющему успеху страны – вплоть до того, что среднедушевой доход составлял примерно $67 000 (один из самых высоких показателей в мире, выше, чем в США). К другим аспектам всеобщего благосостояния, которого добились предыдущие власти, относятся: минимальная зарплата была в два раза выше, чем в США, показатель безработицы (на тот момент) был гораздо ниже, государственный долг значительно меньше, финансирование высшего образования, предоставившее возможности его получить всем, и система здравоохранения, обеспечившая большую продолжительность жизни и лучшее здоровье при финансировании значительно меньшем, чем в США. Несмотря на эти успехи, Эббот почему-то пытался направить Австралию по пути следования американской модели – пример слепого следования идеологии, подавляющей все остальное.

В тот же год я был втянут в дебаты о шотландской независимости. Я был членом консультационного совета Шотландского правительства (вместе с сэром Джеймсом Миррлисом, моим хорошим другом и нобелевским лауреатом). Шотландия активно применяла идеи, которые я продвигал, о том, как лучше измерять экономическую эффективность. Я председательствовал в международной Комиссии по измерению экономической эффективности и социального прогресса, и мы единогласно согласились, что ВВП – неадекватный и часто вводящий в заблуждение показатель экономической эффективности[124]. Меня интересовали страны, заинтересованные в применении наших идей, и Шотландия являлась одной из них. У нее были и другие инновационные идеи вроде мер по улучшению окружающей среды и активной промышленной политики увеличения рабочих мест и стимулирования инноваций.

В сентябре 2014 года Шотландия голосовала за независимость. Оппоненты нагнетали страх, описывая разрушительные эффекты, которые могут последовать за «да». Проблема растущей национальной фрагментации в мире казалась мне интересной, однако доводы противников меня не убеждали, я был скорее впечатлен тем, что говорили некоторые сторонники независимости – они с оптимизмом смотрели на будущие возможности, далекие от ограниченного национализма, характеризующего многие подобные движения. Эта маленькая страна – родина Просвещения, которому мы многим обязаны по части демократических ценностей и развития науки и технологий. В рамках этой книги стоит упомянуть, что в то время как Англия следовала американской экономической модели, – и, в результате, в ней росло неравенство, – Шотландия считала, что следует скандинавской модели, которая обеспечивает большее равенство возможностей. Статья «Шотландская независимость» была опубликована незадолго до голосования.

На референдуме идея независимости не была принята, хотя значительные 45 процентов голосовавших при очень высокой явке выбрали выход из 300-летнего союза. Интересно, что после него прошла волна поддержки шотландской Партии независимости, а увеличенная автономия, обещанная Шотландии, означала, что страна почти наверняка будет продвигать политические меры, направленные на уменьшение неравенства.

В то время как Шотландия внушает толику оптимизма в мире растущего неравенства, другая страна, Испания, делает обратное. Я часто езжу в Испанию. Среди протестов, проходивших во всем мире в 2011 году, Испания особенно выделилась, и это можно понять, учитывая испытания, выпавшие на долю этой страны. Я общался с молодыми протестующими в парке Буэн-Ретиро в Мадриде. Я согласился с ними в том, что что-то не так с нашими политической и экономической системами: в мире с огромным количеством неудовлетворенных потребностей и пустых домов у нас есть безработные и бездомные; обычные граждане страдают, а те, кто стал причиной кризиса – банкиры и их дружки, – живут припеваючи.

Статья «Испанская депрессия» была написана в качестве введения для испанского издания «Цены неравенства». Испания стала одной из стран, которой действительно удалось в годы, предшествующие Великой рецессии, сократить неравенство (в США оно в это время увеличивалось). Но все успехи были потеряны из-за кризиса. Большинство в Европе – и особенно ее политические лидеры – не решалось назвать то, что происходит в Испании, застоем, но тем не менее это был именно он: наблюдались значительный спад доходов и безработица молодежи, превышающая 50 процентов. В статье я привожу доводы в пользу того, что проблемы исходят как раз из структуры еврозоны и политики затягивания поясов, возложенной на эту страну, а не столько из политики самой Испании или ее экономической структуры.

Представьте, что нужно сделать прогноз относительно небольшой страны, которая предоставила бесплатное высшее образование и медицину – включая кардиохирургию – для всех своих граждан, и бесплатный общественный транспорт для школьников. Вы могли бы предположить, что эта страна либо феноменально богата, либо очень скоро столкнется с финансовым кризисом.

В конце концов, богатые страны Европы все чаще обнаруживают, что не могут позволить себе платить за университетское образование, и возлагают на молодых людей и их семьи затраты на него. В свою очередь, США никогда и не пытались обеспечить бесплатное высшее образование для всех, потребовались большие усилия, чтобы предоставить бедным американцам бесплатную медицину, которую теперь партия республиканцев отчаянно пытается отменить, заявляя, что стране это не по карману.

Маврикий – небольшое островное государство на восточном берегу Африки – не является особенно богатой страной, но и не движется к разрушению собственного бюджета. При этом последние несколько десятилетий страна потратила на успешное создание разнотипной экономики, демократической политической системы и устойчивой системы социального обеспечения. Многим странам, и не в последнюю очередь США, есть, чему у нее поучиться.

В последний мой приезд на этот тропический архипелаг с населением 1,3 миллиона у меня появился шанс увидеть некоторые успехи Маврикия – свершения, которые могут приводить в замешательство в США или где-то еще. Например, домовладение: в то время как американские консерваторы утверждают, что попытка США довести домовладение населения до 70 процентов привела к финансовому обвалу, 87 процентов маврикийцев имеют собственные дома, причем без нагнетания пузыря недвижимости.

А теперь неприятные числа: ВВП Маврикия увеличивался более чем на 5 процентов ежегодно на протяжении почти 30 лет. Конечно, здесь должна быть какая-то «уловка»! Наверняка Маврикий завален алмазами, нефтью или каким-то другим ценным ресурсом. На самом деле в Маврикии нет разрабатываемых природных ресурсов, а его перспективы, когда страна получила независимость от Британии в 1968 году, были настолько мрачными, что нобелевский лауреат экономист Джеймс Мид писал в 1961 году: «Великим достижением для страны станет предоставление продуктивного трудоустройства своим гражданам без серьезного снижения нынешнего уровня жизни… Перспективы же будущего мирного развития маловероятны».

Будто специально для того, чтобы опровергнуть слова Мида, маврикийцы увеличили доход на душу населения с менее $400 (на момент объявления независимости) до более $6700 на сегодняшний день. Страна развилась от монокультурного хозяйства по производству сахара, какой она была еще 50 лет назад, до разноплановой экономики, включающей в себя туризм, финансы, мануфактуру и, если нынешние планы принесут плоды, новейшие технологии.

Во время своего визита я хотел лучше понять, что привело к тому, что теперь некоторые называют «Чудом Маврикия», и что другие могли бы из этого почерпнуть. На самом деле, здесь можно многому поучиться политикам, борющимся за бюджет в США и где-либо еще.

Во-первых, вопрос не в том, можем ли мы позволить себе представить бесплатную медицину и образование для всех или обеспечить всеобщее домовладение. Если это может позволить себе Маврикий, то тем более Америка и Европа, которые на несколько порядков богаче. Вопрос состоит в том, как организовать общество. Маврикийцы выбрали путь, ведущий к более прочным социальным связям, благосостоянию и экономическому росту – и меньшему уровню неравенства.

Во-вторых, в отличие от других небольших стран, Маврикий решил, что большая часть военных расходов – пустая трата денег. США не нужно заходить так далеко: всего небольшая часть денег, которые мы тратим на оружие против несуществующих врагов, привела бы нас к более человечному обществу, включая обеспечение здравоохранения и образования для тех, кто не может себе их позволить.

В-третьих, Маврикий посчитал, что без природных ресурсов единственным активом страны являются люди. Возможно, такое отношение к человеческим ресурсам также послужило причиной тому, что Маврикий понял, что, учитывая потенциальные религиозные, этнические и политические различия, которые некоторые пытались использовать, чтобы заставить страну оставаться британской колонией, образование для всех крайне важно в качестве источника социального единства. Также важна сильная приверженность демократическим институтам и взаимодействие между рабочими, государством и работодателями – совершенная противоположность разладам и разногласиям, вызываемым консерваторами в сегодняшних США.

Это не значит, что в Маврикии нет проблем. Подобно многим другим странам с успешно развивающимся рынком, Маврикий столкнулся с проблемой конкурентоспособности валютного курса. И по мере того, как все больше стран вмешивается для его ослабления, чтобы ответить на попытки Америки вызвать конкурентную девальвацию через накачивание экономики деньгами, ситуация становится только хуже. Почти наверняка Маврикию также придется осуществлять интервенции.

Кроме того, подобно другим странам по всему миру, Маврикий сталкивается с проблемами ввозимого продовольствия и энергетической инфляции. Ответ на инфляцию путем увеличения ставки процента просто усугубит проблемы высоких цен высокой безработицей с еще менее конкурентным валютным курсом. Следует рассмотреть возможность введения прямых валютных интервенций, ограничений на краткосрочный приток капитала, налоги от дохода прироста капитала и стабилизацию нормативов эффективной банковской деятельности.

Чудо Маврикия относится к периоду независимости. Но страна все еще испытывает трудности из-за своих колониальных пережитков: неравенство в землевладении и благосостоянии, а также уязвимость к высоким ставкам в глобальной политике. Военно-морская база США занимает один из континентальных островов Маврикия, Диего Гарсия, без возмещения, официально арендуя его у Соединенного Королевства, которое не только закрепило право собственности за островами Чагос в нарушение прав ООН и международного права, но и вытеснило его граждан и не позволяет им вернуться.

США теперь должны справедливо обращаться с этой мирной и демократичной страной: рассмотреть правомерное владение Маврикием Диего Гарсия, провести переговоры об аренде и искупить прошлые грехи, выплатив справедливую сумму за незаконную оккупацию земли на протяжении многих десятилетий.

Неравенство росло в большинстве стран по всему миру, но оно по-разному повлияло на разные страны и регионы. США, как все чаще признают, невыгодно отличаются от других тем, что это страна с самым высоким неравенством среди развитых стран; неравенство доходов, впрочем, также расширилось, хотя и в меньшей мере, в Британии, Японии, Канаде и Германии. Конечно, ситуация еще хуже в России и некоторых развивающихся странах Латинской Америки и Африки. Но мы не можем гордиться тем, что мы находимся среди них в этом списке.

Некоторые крупные страны – Бразилия, Индонезия и Аргентина – добились большего равенства за последние годы, а другие страны, вроде Испании, имели подобную тенденцию до экономического кризиса 2007–2008 годов.

Сингапур отличился тем, что уделял первостепенное внимание социальному и экономическому равенству, при этом достигнув очень высоких показателей развития за последние 30 лет. Эта страна – образец того, что неравенство – это не просто вопрос социальной справедливости, но и экономической эффективности. Страны с меньшим экономическим неравновесием показывают лучшие результаты не только для бедных или среднего класса, но для всех.

Трудно поверить, как далеко продвинулся этот город-государство всего за полвека после того, как получил независимость от Британии в 1963 году. (Краткосрочное слияние с Малайзией завершилось в 1965 году.) На момент получения независимости четверть трудоспособного населения Сингапура была не занята или работала не по профессии либо была занята частично. Доход на душу населения (с пересчетом на инфляцию) составлял менее десятой части того, что есть сегодня.

Сингапур сделал многие вещи, чтобы стать одним из азиатских экономических «тигров», и сдерживание неравенства было одной из них. Государство делало все возможное, чтобы доходы рабочего класса не падали до уровня эксплуататорского труда, какими они могли бы стать.

Государство потребовало, чтобы граждане сберегали средства в «фонде сбережений», – 36 процентов зарплат молодых работников, – чтобы использовать их для оплаты адекватного здравоохранения, домовладения и пенсионных привилегий. Оно предоставило высшее образование, посылало некоторых лучших студентов на обучение за границу и делало все, что было в его силах, чтобы они возвращались. (Некоторые из моих самых талантливых студентов родом из Сингапура.)

Существует, по меньшей мере, 4 отличительных аспекта сингапурской экономической модели, и они применимы для США в гораздо большей степени, чем может себе представить какой-нибудь американский скептик.

Во-первых, граждане вынуждены возлагать на себя ответственность за свои собственные нужды. Например, при помощи сбережений своих средств в фондах приблизительно 90 процентов сингапурцев стали домовладельцами, что сильно отличается от приблизительно 65 процентов, оставшихся в США после лопнувшего пузыря недвижимости в 2007 году.

Во-вторых, лидеры Сингапура понимали, что им нужно переломить пагубный самоподдерживающийся цикл неравенства, характеризующий многие страны Запада. Государственные программы были всеобъемлющими, но прогрессивными: участвовали все, богатые делали больший вклад, чтобы помочь бедным вести достойную жизнь, и на каждом этапе развития Сингапура люди жили так, как могло им позволить их государство. Богатейшие не только вносили свою лепту в государственные инвестиции; их также просили участвовать в помощи нуждающимся.

В-третьих, государство вмешивалось в распределение доходов до вычета налогов, чтобы в большей степени помогать беднейшим – в отличие от США, которые помогают богатым. Это внесло коррективы в конфликт рабочих и компаний, сместив перевес в сторону группы с меньшей экономической властью – что контрастирует с США, где, особенно в последние 30 лет, правила игры исключают власть работников и дают ее капиталу.

В-четвертых, Сингапур понял, что главное в будущем успехе – это значительные инвестиции в образование и с недавнего времени в научные исследования, а государственный прогресс означает, что всем его гражданам – не только детям богатых – необходим доступ к лучшему образованию, которое они способны усвоить.

Первый премьер-министр Сингапура Ли Куан Ю, пробывший у власти 30 лет, и его последователи имели широкие взгляды на то, что способствует успешной экономике, а не только узко концентрировались на валовом внутреннем продукте, хотя даже по этой несовершенной мерке успеха они проявили себя как нельзя лучше, развиваясь в 5,5 раза быстрее, чем США с 1980 года.

Позже государство активно сфокусировалось на окружающей среде, наполнив 5,3-миллионный город зелеными насаждениями, даже сажая их на крышах зданий.

В эпоху, когда урбанизация и модернизация ослабили семейные узы, Сингапур понял важность их поддержки, особенно связей между поколениями, и ввел жилищные программы для помощи престарелому населению.

Сингапур осознал, что экономика не может развиваться, если большинство граждан не принимают в этом участия или если большие группы людей имеют проблемы с жилищным вопросом, доступной медициной, пенсионным обеспечением. Настаивая на том, чтобы люди активно участвовали в создании своего собственного благосостояния, государство смогло избежать участи государства-няньки. Понимая различные возможности людей самим удовлетворять свои нужды, оно смогло создать более сплоченное общество. Понимая, что дети не могут выбирать своих родителей, но должны иметь право развивать свои собственные возможностей, оно создало более динамичное общество.

Успех Сингапура выражается и в других показателях. Продолжительность жизни 82 года (для сравнения, в США она составляет 78 лет), результаты учащихся по математике, наукам и чтению – одни из самых высоких в мире, по крайней мере, выше среднего среди ОЭРС (Организации экономического развития и сотрудничества), всемирного клуба богатых государств, и, конечно, гораздо выше, чем в США.

Но не все, конечно, так идеально: в последние 10 лет растущее неравенство доходов стало проблемой и для Сингапура. Однако граждане Сингапура осознают эту проблему, и идет живая дискуссия о лучших способах облегчить для себя данную неприятную общемировую тенденцию.

Некоторые утверждают, что все это стало возможно только благодаря тому, что Ли Куан Ю, который прекратил исполнять обязанности премьер-министра в 1990 году, не следовал демократическим принципам. Действительно, Сингапур, очень централизованное государство, управлялся несколько десятилетий партией «Народное действие» под руководством Ли Куан Ю. Критики говорят, что в нем присутствовали авторитарные признаки: ограничение гражданских свобод, жесткие уголовные наказания, отсутствие межпартийной конкуренции и не полностью независимые судебные органы. Но верно и то, что Сингапур постоянно оказывался среди стран с наименьшим уровнем коррупции и с самым прозрачным правительством и что его лидеры продвинулись к расширению демократического участия.

Кроме того, есть и другие страны, преданные демократическим идеям и ставшие исключительно успешными в создании динамичных и справедливых экономик, имея при этом гораздо меньший уровень неравенства возможностей, чем США.

Все Скандинавские страны избрали, к примеру, отличный от американского путь, и каждая добилась впечатляющих успехов развития, не нарушая равенства в обществе. Стандартный индикатор эффективности – составляемый ООН индекс человеческого развития с учетом неравенства, который не столько измеряет экономические показатели, сколько благополучие граждан. Для каждой страны берется доход, образование и здоровье граждан, а затем проводится корректирование с учетом их доступности среди всего населения. Северные европейские страны (Швеция, Дания, Финляндия и Норвегия) имеют лучшие показатели. Для сравнения США в этом списке гораздо ниже, на 16-м месте (хотя по индексу человеческого развития без учета неравенства они занимают третье место). Когда другие показатели благополучия рассматриваются отдельно, ситуация еще хуже: США занимают 33-ю строчку в программе ООН по средней продолжительности жизни с учетом неравенства, сразу после Китая.

Экономические силы действуют по всему миру; тот факт, что существуют такие различия в результатах (на уровне неравенства и возможностей) говорит о том, что важно то, как местные силы – а именно политика – определяют эти глобальные экономические силы. Сингапур и Скандинавские страны показали, что их можно использовать так, чтобы добиться и развития, и равенства.

Как мы теперь понимаем, демократия – это не только периодические выборы. Общества с высоким уровнем экономического неравенства неминуемо приходят к политическому неравенству: элита управляет политической системой в своих собственных интересах, отстаивая не интересы населения, а цели, которые экономисты называют погоней за рентой. Результатом становится весьма несовершенная демократия. Американцам сегодня стоит стремиться к тому, чего добилась скандинавская демократия: политической системе, в которой голоса обычных граждан справедливо выражаются, политические традиции усиливают открытость и прозрачность, деньги не влияют на политические решения, а действия правительства прозрачны.

Я считаю, что экономические достижения Скандинавских стран в значительной степени являются результатом сильной демократической природы их обществ. Существует связь не только между развитием и равенством, но и демократией. (Обратная сторона состоит в том, что более высокое неравенство не только ослабляет экономику, но и ослабляет демократию.)

Мера социальной справедливости общества – отношение к детям. Многие консерваторы и либертарианцы в США утверждают, что бедные взрослые сами ответственны за свое положение – они привели себя к этой ситуации, недостаточно усердно работая. (Подобное утверждение допускает, что при этом были рабочие места – весьма сомнительное допущение в данном случае.)

Но благополучие детей, очевидно, не является тем, за что их можно обвинять (или хвалить). Всего 7,3 процента детей в Швеции бедны, в США же эта цифра достигает ошеломительных 23,1 процента. Это не только нарушает социальную справедливость, но и не обещает ничего хорошего в будущем: у бедных детей меньше возможностей для участия в будущем своей страны.

Рассуждения об альтернативах нашей экономической модели, которые приносят большее для большего количества людей, часто кончаются тем или иным опровергающим утверждением о том, что эти страны другие, и потому в их моделях мало того, чему США могут поучиться. Это, разумеется, можно понять. Никому не нравится думать плохо о себе или о своей экономической системе. Нам хочется думать, что у нас лучшая экономическая система в мире.

Однако частично это самодовольство исходит и из неспособности понять нынешние реалии США. Когда американцев спрашивают об идеальном распределении доходов, они понимают, что капиталистическая система всегда будет иметь некоторую долю неравенства – без него не будет стимула к процветанию, инновациям и развитию индустрии. И они понимают, что мы живем не в идеальном обществе. Реальность такова, что у нас гораздо больше неравенства, чем они думают, и что их видение идеала не сильно отличается от того, чего удалось достичь Скандинавским странам в действительности.

Среди американской элиты – той части американцев, которые с середины 1970-х на протяжении многих лет видели лишь увеличение собственного богатства и доходов, пока действительные доходы большинства американцев оставались на прежнем уровне, – многие ищут объяснения и оправдания себе. Например, они говорят о том, что эти страны однородны, то есть в них мало иммигрантов. Однако та же Швеция приняла у себя большое количество иммигрантов (приблизительно 14 процентов ее населения родилось в зарубежных странах; для сравнения, в Британии это 11 процентов, а в США – 13). Сингапур – это город-государство с многочисленными расами, языками и религиями. А что насчет размеров страны? В Германии проживает 82 миллиона людей, и в ней значительно большее равенство возможностей, чем в США – государстве с 314 миллионами людей (хотя неравенство растет и здесь, пусть и не столь быстрыми темпами).

Действительно, законность дискриминации – включая, среди множества прочего, бедствие рабства, первородный грех Америки – усложняет задачу по достижению большего равенства и равенства возможностей в обществе наравне с самыми успешными странами мира. Но понимание этой законности должно усиливать нашу решимость, не уменьшая усилий, достичь идеала, который в пределах наших возможностей и который будет выражать наши лучшие идеалы.

Неравенство – всемирная проблема. Оно отравляет богатые и бедные страны на всех континентах. Неравенство растет во многих аспектах – больше излишков у богатых, опустошение среднего класса и увеличение бедности малообеспеченных. Одна из тем данной книги состоит в том, что общество платит высокую цену за это неравенство – ослабленная экономическая эффективность и демократия подвергают опасности другие фундаментальные ценности вроде равенства перед законом. Как следствие, можно получить значительную выгоду от ограничения неравенства и создания более равного общества – не просто экономическую выгоду, но и поддержку чувства справедливости и честной игры, которые важны в любой культуре. Моя книга показывает, что это возможно, и описывает экономические принципы, которые могут внести подобные улучшения в функционирование нашего общества и экономики.

Хотя в целом между странами много сходств, существуют и некоторые важные различия. Лишь в немногих странах неравенство не растет, согласно стандартной общей сводной статистике (коэффициент Джини, описанный в главе 1). В США, которые я постоянно анализирую в этой книге, самый большой уровень неравенства среди развитых промышленных стран. В опровержение распространенному мнению и собственному видению Америки самой себя следует отметить, что это страна с наименьшим уровнем равенства возможностей. Конечно, есть некоторые исключительные люди, которые поднялись путем усердной работы. Но это исключения. Действительно значение имеет лишь то, каковы жизненные перспективы человека, рожденного в семье с плохим образованием и уровнем дохода? В США они в большей степени зависят от образования и дохода родителей, чем где-либо еще.

Конечно, всегда будет неравенство результатов и возможностей, но я не считаю, что неравенство должно быть настолько большим, каким оно стало в США. В других странах дела обстоят куда лучше. Этот факт, а также и тот, что другие страны могут сдерживать рост неравенства, должен давать нам надежду: сегодняшний уровень неравенство не является неизбежным следствием действия рыночных сил. Рынки не существуют в вакууме. Они формируются государственной политикой. Успехи других стран в сдерживании неравенства и создании всеобщего благосостояния показывают, что описанные многие политические меры действительно могут сдерживать рост неравенства и повышать справедливость экономической системы.

За последние сорок лет регионом с самым бурным развитием были страны Восточной Азии. Такое увеличение доходов невозможно было представить полвека назад. Есть множество факторов, которые поспособствовали их успеху, например, высокие нормы сбережений. Но один из факторов, как считаю я и другие, был главным, по крайней мере, во многих странах: высокий уровень равенства, а в особенной степени инвестиции в образование, которое значительно расширяло возможности людей. Исторически сложился мощный общественный договор, ограничивающий, например, избытки доходов богатых – отношение того, что платит генеральный директор, к тому, что платит средний рабочий, здесь куда меньше такого же в США. Но этот общественный договор существовал не всегда. Трудовые отношения в Японии, к примеру, в предвоенный период были гораздо более беспокойными. И именно то, что все может так сильно измениться, вселяет надежду.

Многих американцев беспокоит путь, по которому движутся США, так как, придерживаясь его, невозможно обратить вспять постоянно растущее экономическое и политическое неравенство. В другие периоды своей истории США, сталкиваясь с высоким уровнем неравенства, не доводили ситуацию до предела и изменяли курс: Позолоченный век, предшествовавший Прогрессивной эре, беспрецедентное неравенство в Бурные двадцатые, продолжившиеся исторически значимым общественным законодательством в тридцатые. То, что Япония, Бразилия и США в разные периоды своей истории изменяли политический курс, принимая меры, сближающие граждан, должно стать противовесом растущему чувству отчаяния.

Но если Америка не изменит свой путь, она заплатит высокую цену за растущее неравенство. Эта книга объясняет, почему общество с меньшим неравенством более вероятно достигнет высокой экономической эффективности. К сожалению, одно здесь связано с другим: более высокое экономическое неравенство может привести к ослаблению общественного договора, что, в свою очередь, влечет за собой законы, нормы и меры, увеличивающие экономическое неравенство еще больше.

Опыт США должен быть важным предупреждением другим странам, в том числе и Японии. Даже когда развитие Японии замедлилось, ей удалось избежать некоторых крайностей, которые продемонстрировали США. Например, средний класс потерял почти 40 процентов своего благосостояния в период 2008–2010 годов, что разрушило накопленное за двадцать лет благосостояние среднего американца. В 2010 году 93 процента роста благосостояния выпали на долю Одного процента богатейших американцев. В то время, когда рынок труда в США остается в застое, – почти каждый шестой американец хотел бы иметь работу с полной занятостью, однако не может ее найти, – в Японии остается относительно невысокий уровень безработицы. Американская система социальной защиты одна из самых слабых среди развитых промышленных стран. Но из-за того, что количество налоговых поступлений снизилось, она становится еще хуже. Были значительные сокращения в сфере общественного обслуживания, которые необходимы для благополучия обычных американцев. Предсказуемый результат – экономический спад привел к увеличению бедности.

В США есть и другой порочный круг: высокий уровень неравенства приводит к ослаблению экономики, а слабая экономика, в свою очередь, приводит к большему неравенству. Высокий показатель безработицы, например, приводит к уменьшению заработной платы, вредя среднему классу. Как я объясняю в книге, высокое неравенство снижает совокупный спрос, и именно недостаток совокупного спроса тормозит развитие США и многих других стран.

Несмотря на то что многие страны могут похвастаться тем, что их экономика развивается лучше, чем у США, – по крайней мере, в этом аспекте, – есть риск стать слишком самоуверенным. Успех в один период времени не гарантирует успех в дальнейшем.

Хотя неравенство в Японии все еще значительно меньше, чем в США, здесь оно также выросло. Может ли Япония вернуться к раздробленности общества, царившей в довоенный период?

Итак, данная книга дает Японии важные предупреждения и уроки: ей не следует принимать как должное свой прошлый успех в создании более равного и справедливого общества и экономики. Ей стоит беспокоиться об экономических последствиях. Ей стоит озаботиться последствиями для политики и общества.

Даже в большей степени, чем перед США, перед Японией стоят проблемы больших долгов и социального старения. Ее экономика развивалась медленнее, чем в США, и теперь она может пойти на соблазн урезать инвестиции во всеобщее благополучие или подорвать систему социальной защиты. Подобные меры подвергнут риску базовые ценности и экономические перспективы будущего.

Есть некоторые способы (о них речь пойдет в последней главе), которые одновременно увеличивают темп развития и равенство, что приводит к всеобщему процветанию. Для Японии, как и для США, этот вопрос больше политический, нежели экономический. Сможет ли Япония ограничить тех, кто ищет ренту, стремясь удовлетворить собственные узкие интересы, вредя при этом экономике в целом? Сможет ли она сформировать общественный договор XXI века, чтобы преимущества, достигнутые развитием, были справедливо распределены?

Ответы на эти вопросы критически важны для будущего Японии – как для общества, так и для экономики.

В последние пять лет после того, как финансовый кризис надломил экономику Америки, любимым аргументом тех, кто призывал к агрессивной государственной политике, в том числе моим, было то, что США рискуют вступить в затяжной период «японской болезни». 20 лет японского вялого развития, последовавшие за крахом 1989 года, стали квинтэссенцией предостережения о том, как не следует реагировать на финансовый кризис.

Теперь Япония, напротив, подает пример для подражания. Недавно избранный премьер-министр Шинзо Эйб вступил на путь монетарного стимулирования, финансирования общественных сооружений и поддержки бизнеса и иностранных инвестиций, чтобы обратить вспять так называемую «глубокую потерю уверенности». Новые политические меры, кажется, приносят стране щедрые плоды. И то, что происходит в Японии, занимающей третье место среди самых развитых экономик мира и считающейся самым главным конкурентом США в области экономического развития, теперь будет иметь большое влияние на США и на весь мир.

Конечно, не все в этом уверены: хотя Япония показала бодрые 3,5 процента ежегодного роста экономики за первый квартал этого года, фондовый рынок упал ниже пятилетней вершины из-за сомнений о том, сможет ли «эйбономика» привести к положительным результатам. Но мы, разумеется, не должны слишком серьезно относиться к краткосрочным флуктуациям рынка. «Эйбономика», без сомнения, сделала большой шаг в правильном направлении.

Я действительно понимаю, почему для того, чтобы увидеть позитивное развитие Японии, требуется не только тщательное изучение политической платформы Эйба, но также переоценка известного мнения о японской стагнации. Последние 20 лет вряд ли являются лишь историей неудач для Японии. На поверхности кажется, что было очень медленное развитие. В первые 10 лет этого века Япония ежегодно развивалась на какие-то 0,78 процента с 2000 по 2011 год (в США этот показатель – 1,8 процента).

Но медленное развитие Японии не выглядит таким удручающим при пристальном рассмотрении. Любой компетентный студент, разбирающийся в экономическом функционировании, захочет принять во внимание не только общее развитие, но и развитие по отношению к количеству трудоспособного населения. Трудоспособное население Японии (в возрасте от 15 до 64 лет) уменьшилось на 5,5 процента за период с 2001 по 2010 год, в то время как в Америке этот показатель повысился на 9,2 процента, так что мы могли бы ждать меньшего роста ВВП. Но даже до «эйбономики» действительные результаты экономической эффективности с пересчетом на одну единицу трудоспособного населения росли в Японии быстрее за первые 10 лет века, чем в США, Германии, Великобритании и Австралии.

И все же развитие Японии идет гораздо медленнее, чем до кризиса 1989 года. Из нашего собственного недавнего опыта мы знаем о последствиях подобной краткосрочной (хотя и гораздо более сильной) рецессии: в Америке растет неравенство (1 процент богатейших получил все выгоды «восстановления» и еще большие доходы), увеличивается безработица, а средний класс ужимается все сильнее и сильнее. Пример Японии показывает, что решение подобных проблем не происходит само по себе. К счастью для Японии, ее правительство приняло меры, чтобы избежать крайней степени неравенства, до которой уже дошло США, и теперь она активно занимается своим развитием.

Если мы расширим диапазон показателей, которым уделяем внимание, мы увидим, что даже после 20 лет «болезни» эффективность Японии гораздо выше, чем США.

Например, оцените коэффициент Джини, стандартный индикатор неравенства. 0 означает полное равенство, а 1 – полное неравенство. В то время как в Японии коэффициент Джини составляет около 0,33 процента, в США он 0,38, согласно ОЭСР. (Другие источники говорят о том, что коэффициент Джини для США еще выше.) В США средний доход 10 процентов богатейших людей в 15,9 раза выше, чем у 10 процентов беднейших – в Японии всего в 10,7 раза.

Причины этих различий – политические решения, а не экономическая неизбежность. Также, согласно ОЭСР, коэффициент Джини без учета налогов и правительственных платежей по социальному обеспечению приблизительно на одном уровне у обеих стран: 0,499 в США и 0,488 в Японии. Но США практически ничего не сделали для того, чтобы уменьшить неравенства, снизив коэффициент Джини лишь до 0,38. Япония сделала гораздо больше, снизив его до 0,33.

На самом деле, ситуация в Японии, конечно, далеко не идеальна. Стране следует позаботиться о своих самых пожилых, тех, кому за 75. Эта группа входит в растущее число мирового стареющего населения. В 2008 ОЭСР рассчитало, что 25,4 процента самых пожилых жителей Японии живут в относительной бедности – что на самом деле так, учитывая то, что их доходы составляют меньше половины среднего дохода населения. Эта цифра немногим лучше, чем в США (27,4 процента), и гораздо выше, чем средний уровень ОЭСР в 16,1 процента. Хотя ни мы, ни Япония больше не так богаты, как были когда-то, несправедливо, что такая значительная часть наших престарелых граждан должна сталкиваться со столь большими трудностями.

Но если в Японии проблема бедности стоит лишь для самых старых, дела на противоположном фронте, на том, который будет иметь важные последствия для будущего страны, обстоят гораздо лучше: приблизительно 14,9 процента японских детей бедны. В США их 23,1 процента.

Более широкие показатели эффективности также говорят о многом. Ожидаемая продолжительность жизни при рождении (хороший показатель процветания экономики) в Японии составляет рекордные 83,6 лет против 78,7 года в Америке. Но эти данные отражают далеко не весь масштаб неравенства в ожидаемой продолжительности жизни в США. Было подсчитано, что каждый десятый американец живет почти столько же, сколько средний японец – при этом он с большой степенью вероятности принадлежит к самым богатым. А вот 10 процентов самых бедных живут приблизительно столько же, сколько средний житель Мексики или Аргентины. Программа ООН по развитию подсчитала, что эффект от неравенства в продолжительности жизни в Америке приблизительно в два раза сильнее, чем в Японии.

Другие показатели также в пользу Японии. Она занимает второе место в мире по достижениям в университетском образовании, сильно превосходя США по этому показателю. Даже в рамках своего медленного развития Японии удалось управлять своей экономикой так, чтобы сдерживать уровень безработицы. Во время всемирного финансового кризиса этот показатель достиг вершины в 5,5 процента; за двадцать лет «болезни» он не превышал 5,8 процента. Такая низкая безработица – одна из причин, почему японцы живут лучше, чем американцы.

На эти цифры мы можем смотреть лишь с завистью. Американская безработица и вообще слабый рынок занятости вредят среднему и рабочему классу в четырех аспектах.

Во-первых, страдают, что очевидно, те, кто теряет работу – а в Америке особенно, потому что до реформы здравоохранения и защиты пациентов в США (программа «Обамакер») они в слишком большой степени полагались на своих работодателей в вопросе медицинского страхования. Комбинация потери работы и заболевания ставила многих на грань банкротства или за ее пределы. Во-вторых, слабый рынок труда означает, что даже те, у кого есть работа, могут получить уменьшение рабочих часов. Официальный показатель безработицы кроется в огромных количествах американцев, согласившихся на работу с частичной занятостью не потому, что они этого хотели, а потому, что не из чего было выбирать. Но даже те, кто имеет полную занятость, получает меньше, потому что урезают рабочие часы. В-третьих, из-за того, что так много людей ищет работу и не находит ее, работодателям не нужно увеличивать зарплаты; зарплаты даже не поспевают за инфляцией. Реальные доходы уменьшаются – и это происходит с большинством американских семей среднего класса. Наконец, урезаются общественно-государственные расходы всех типов, столь важные для среднего и рабочего класса.

При помощи своего трехцелевого подхода – структурной, монетарной и бюджетной политики – Эйб, занявший пост в прошлом декабре, сделал то, что Америке следовало сделать давным-давно. Хотя структурная политика не была дополнена в полной мере, она, вероятно, будет включать меры, направленные на увеличение занятости, особенно среди женщин, и, надо надеяться, облегчать трудоустройство многочисленных здоровых престарелых. Это области, в которых США справлялись раньше и к которым теперь очень важно обратиться Японии для развития и равенства.

Хотя Япония долго акцентировала необходимость равного доступа к образованию для женщин, – что в результате привело к тому, что японские девочки получают лучшие оценки по естественным наукам, чем мальчики, и не так сильно отстают от них по математике, как американские девочки, – показатель занятости женщин в этой стране относительно низкий (49 процентов согласно Всемирному банку, против 58 процентов в США). Более того, поразительно низкое количество японских женщин – 7 процентов, согласно тому же источнику, – занимают руководящие должности.

Достижение большей занятости японских женщин с высшим образованием, конечно, в значительной степени вопрос социальных норм, а не государственной политики. И хотя государство может иметь лишь ограниченную роль в изменении социальных норм, оно может помочь: упростить активное участие женщин в рынке труда путем принятия мер, направленных на поддержку семей (вроде отпуска по беременности и учреждений по уходу за детьми), а также усилением законов против дискриминации. Государственная статистика обычно определяет неравенство по семьям – они не вникают в то, что происходит внутри семьи. В то же время неравенство внутри семьи может быть значительным и различаться от страны к стране.

Другие вероятные реформы обращаются к тому, что Япония, как и другие развитые промышленные страны, должна пройти некоторые важные структурные трансформации – перейти от промышленной экономики к экономике сферы услуг, приспособиться к сильным изменениям в относительных глобальных преимуществах, к реалиям изменения климата и к проблемам стареющего населения. Хотя ее мощный промышленный сектор долго показывал хороший рост продуктивности, другие сферы остаются в застое. У Японии есть потенциал расширить свою инновационность и на сферу услуг.

Учитывая старение населения, увеличение эффективности сферы здравоохранения будет иметь решающее значение; совмещение промышленного и технологического потенциалов с новыми диагностическими системами превратит Японию в арену, на которой можно будет сделать прорыв мирового уровня. Инвестиции в исследования и в высшее образование помогут обеспечить молодых японцев навыками и мышлением, необходимыми для успеха в мире растущей глобализации. Но рынки не производят подобные структурные трансформации самостоятельно, поэтому государственное урезание финансирования в таких ситуациях обычно глупо.

На самом деле именно поэтому бюджетная политика «эйбономики» так важна. Стимулирование необходимо, как мы уже должны были усвоить, чтобы повысить спрос. Инвестиции в инфраструктуру, исследования и образование обещают принести большие дивиденды. И все же критики, как и противники дефицита бюджета, блокировавшие более смелые предложения в США, заявляют, что Япония с долгом, превосходящим ВВП в два раза, не может преследовать столь большую цель. Они указывают на тот факт, что погруженность Японии в долги комбинируется с медленным развитием. Но даже здесь информация говорит о большем. Не долг вызвал медленное развитие, а медленное развитие вызвало дефицит. Развитие было бы еще медленнее, если бы государство не стимулировало экономику.

Более того, фундамент логики сторонников экономии – то, что высокие уровни долга и расходов всегда замедляют развитие в любой стране по всему миру, – уже развенчан. Европа показывает, что затягивание поясов только приводит к еще большему затягиванию поясов, а это, в свою очередь, приводит к рецессии и депрессии.

Последний аспект «эйбономики» – кредитно-денежная политика, усиливающая стимулирование при помощи денег. Нам следует запомнить, что денежное стимулирование – даже такие смелые и беспрецедентные действия вроде накачивания экономики деньгами, – имеет в лучшем случае ограниченные эффекты. Внимание сфокусировано на ограничении дефляции, что, как я считаю, большая проблема, потому что это признак незагруженности. Ослабление валютного курса йены сделает товары Японии более конкурентоспособными и, таким образом, простимулирует рост экономики – это реальность международной созависимости от кредитно-денежной политики. Также справедливо, что принятая ФРС политика накачивания экономики деньгами ослабляет доллар. Мы ждем дня, когда всемирно согласованные действия приведут к улучшению ситуации.

По мере того, как доказательства встают на свои места, довлеющим вопросом становится не то, является ли «эйбономика» хорошим планом, а смогут ли США последовать столько же интегрированному плану, и каковы будут последствия, если нет. Помехой является не экономическая теория, но, как обычно, яростные политические баталии в нашей стране. Например, хотя идеи сторонников политики затягивания поясов имеют сомнительную интеллектуальную основу, мы позволили общественно-государственным расходам распространиться на все возможные сферы, включая необходимые для будущего всеобщего благосостояния. В результате, даже несмотря на то, что финансовая ситуация некоторых штатов встает на путь улучшения, занятость населения еще приблизительно на 500 000 ниже, чем была до кризиса; сокращение рабочих мест встречается на государственном и местном уровне. Чтобы восстановить предкризисный уровень занятости и государственного обслуживания, потребуется немало усилий, не говоря уже о том, чтобы разогнать их до уровня, которого она достигла бы, если бы не рецессия. (Если бы экономика развивалась обычными темпами, занятость населения значительно бы увеличилась.) Из-за все еще высокого неравенства бремя кризиса в гораздо большей мере падает на самые уязвимые группы населения.

Главной темой моего исследования было то, что каждая страна платит высокую цену за неравенство. Общество может развиваться и при этом быть равным – одно не исключает другое. «Эйбономика» уже заложила фундамент в виде мер, направленных и на то, и на другое. И есть надежда, что когда последующие детали будут проработаны, появится больше политических мер, обеспечивающих половое равенство на рынке труда и подключающих неиспользуемые ресурсы. Это увеличит темп развития, эффективность и равенство. План Эйба также отражает понимание того, что кредитно-денежная политика не может решить все проблемы. Необходимо координировать кредитно-денежную, бюджетную и структурную политику.

Те, кто последние 20 лет видел в Японии абсолютный провал, должны сузить идею экономического успеха. Во многих аспектах – большее равенство доходов, большая ожидаемая продолжительность жизни, меньшая безработица, большее количество инвестиций в детское образование и медицину и даже большая продуктивность относительно количества трудоспособного населения – дела в Японии идут куда лучше, чем в США. Нам есть чему у нее поучиться. Если «эйбономика» будет хотя бы наполовину так успешна, как надеются ее сторонники, нам будет чему поучиться и у нее.

Китай готовится принять свой одиннадцатый пятилетний план, закладывая фундамент для продолжения возможно самой исключительной экономической трансформации в истории, улучшая благосостояние почти четверти мирового населения. Никогда раньше мир не видел такого стабильного роста и стремительного снижения уровня бедности.

Частично рецептом долгосрочного успеха Китая стало почти уникальное сочетание прагматизма и видения. В то время как остальной развивающийся мир, следуя Вашингтонскому консенсусу, двигался по пути к идеалистическому стремлению повышения ВВП, Китай снова показал, что он ищет более устойчивые и справедливые способы улучшения уровня жизни.

Китай понимает, что он перешел к фазе экономического развития, требующего огромных – зачастую непосильных – требований к окружающей среде. Если не будет изменений, уровень жизни со временем будет снижаться. Поэтому новый пятилетний план делает большой акцент на окружающей среде.

Многие области Китая развивались в таком темпе, который можно было бы считать фантастическим, если бы только другие области не развивались еще быстрее. Это уменьшило бедность, но увеличило неравенство и различия между городами и сельской местностью, а также между прибрежными регионами и внутренней частью Китая. В отчете о мировом развитии Всемирного банка объясняется, почему именно неравенство, а не одна только бедность, является проблемой, и одиннадцатая пятилетка Китая напрямую направлена на решение данной проблемы. Правительство несколько лет говорило о более гармоничном обществе, и его план описывает амбициозную программу по достижению этого.

Китай также понимает, что не только различия в ресурсах отделяют менее развитые страны от более развитых, но еще и различия в знаниях. Так что он создал смелый план не только с целью уменьшить разрыв, но и создать базу для независимых инноваций.

Роль Китая в мире и мировой экономике изменилась, и план это также отражает. Будущее развитие страны должно будет больше основываться на внутреннем спросе, чем на экспорте, что потребует увеличения потребления. Действительно, у Китая редкая проблема: излишние сбережения. Люди откладывают деньги отчасти из-за слабости программ государственного социального страхования; усиление социальной защиты (повышение пенсий), здравоохранения и образования одновременно снизит социальное неравенство, увеличит ощущение гражданами собственного благосостояния и нынешний уровень потребления.

Если он добьется успеха, – а до сих пор Китай почти всегда превосходил даже собственные смелые ожидания, – эти изменения могут вызвать значительные деформации в глобальной экономической системе, которая и так уже нестабильна из-за налогово-бюджетных диспропорций и несбалансированности торгового обмена. Если Китай будет делать меньшие накопления, – и если, как заявили официальные лица, он будет стремиться к более разнообразной политике инвестиций в резервы – кто тогда будет финансировать ежедневный дефицит торгового баланса США почти в $2 миллиарда? Это проблема не сегодняшнего дня, но она явно не за горами.

С таким ясным видением будущего главной задачей становится реализация плана. Китай – большая страна, и она бы не добилась подобного результата без распространенной децентрализации. Однако сама по себе децентрализация вызывает проблемы.

Парниковые газы, например, – проблема глобального характера. В то время как США утверждают, что они ничего не могут с ними сделать, высокопоставленные чиновники Китая действуют более ответственно. В течение месяца после принятия нового плана были введены новые «экологические» налоги на автомобили, бензин и продукцию из дерева: Китай использовал рыночные механизмы для того, чтобы решить общемировую проблему окружающей среды. Но давление на местное правительство с целью ускорить экономический рост и увеличить количество рабочих мест будет огромным. Они будут стоять перед мучительным соблазном заявить, что раз Америка не может вести производство так, чтобы не вредить планете, то и Китай тоже не сможет. Чтобы преобразовать свое видение в действия, китайскому правительству нужно будет ввести серьезные меры вроде уже существующих «экологических» налогов.

Когда Китай перешел к рыночной экономике, у него появились проблемы, существующие во всех развитых странах, – особые интересы, облекающие своекорыстные мотивы в призрачную вуаль рыночной идеологии.

Некоторые являются сторонниками экономики просачивающегося богатства: не беспокойтесь о бедных, со временем все получат выгоду от развития. А некоторые противопоставляют политику конкуренции и жесткие законы корпоративной этики: позвольте дарвинизму творить чудеса. Доводы в пользу развития приведут к усилению противоположных жестких общественных и экологических мер, тогда, например, высокие налоги на бензин уничтожат зарождающуюся автомобильную промышленность.

Такие якобы направленные на развитие меры не только не приведут к развитию; они подвергнут сомнению все видение китайского будущего. Есть только один способ это предотвратить: открытое обсуждение экономической политики для того, чтобы выявить ложные заключения и дать поле творческим решениям тех многих проблем, которые стоят перед Китаем на сегодняшний день. Джордж Буш показал опасность чрезмерной секретности и сокрытия процесса принятия решений в узком круге льстецов. Большинство людей за пределами Китая не в полной мере ценят то, до какой степени активно его лидеры участвуют в дискуссиях и открытых консультациях (даже с иностранцами), когда пытаются решить огромное количество проблем, с которыми они сталкиваются.

Страны с рыночной экономикой не саморегулируются. Их нельзя просто поставить на автопилот, особенно если вы хотите, чтобы выгоды этих стран были всеобщими для населения страны. Но управление рыночной экономикой – занятие не из простых. Это должно быть балансирование, постоянная реакция на экономические изменения. Мир смотрит, затаив дыхание, на то, как жизни 1,3 миллиарда людей продолжают изменяться.

Ни одна страна за всю историю не развивалась столь быстро и не выводила такое количество людей из бедности, как Китай в последние 30 лет. Отличительная черта успеха Китая состоит в готовности его лидеров пересматривать экономическую модель страны, когда это нужно, вопреки оппозиции, выражающей личные интересы. Теперь, когда Китай приводит в действие ряд других фундаментальных реформ, а те, кто выражает подобные интересы, становятся более организованны, возникает вопрос: смогут ли реформаторы вновь одержать победу?

В ответе на этот вопрос самое важное помнить о том, что, как и в прошлом, нынешний ряд реформ должен не только изменить структуру экономики. Личная заинтересованность формирует будущие реформы (и даже определяет возможность их воплощения). Сегодня, когда громкие инициативы – например, расширение государственной антикоррупционной кампании – получают столько внимания, более глубокая проблема, с которой сталкивается Китай, связана с подходящими ролями государства и рынка.

Когда Китай начал воплощать свои реформы более 30 лет назад, их направление было ясным: рынок должен играть гораздо большую роль в распределении ресурсов. Так и произошло, и теперь частный сектор стал куда важнее, чем был раньше. Более того, многие сходятся во мнении, что рынок должен, как говорят официальные лица, играть «решающую роль» в тех многих сферах экономики, в которых доминируют государственные предприятия. Но какова должна быть его роль в других сферах и в экономике в целом?

Многие сегодняшние проблемы Китая берут начало из того, что в стране слишком много рыночного влияния и слишком мало государственного управления. Или, другими словами, в то время как государство, очевидно, делает вещи, которые делать не должно, оно также не делает того, что следовало бы.

Ухудшение экологической ситуации, например, затрагивает уровень жизни, в то время как неравенство в доходах и благосостоянии теперь может конкурировать с США, а коррупция проникает как в госучреждения, так и в частный сектор. Все это подрывает доверие в обществе и государстве – эта тенденция проявляется особенно явно в отношении, например, пищевой безопасности.

Подобные проблемы могут усугубиться по мере того, как Китай будет переводить свою экономику от роста за счет экспорта к сфере услуг и личного потребления. Ясно, что есть поле для развития в сфере частного потребления; но полное принятие безрассудного американского материализма станет катастрофой для Китая – и для всего мира. Качество воздуха в Китае уже подвергает жизни людей опасности; глобальное потепление от еще больших выбросов углекислого газа станет угрозой для всего мира.

Есть лучшая стратегия. Во-первых, уровень жизни в Китае, может, и будет улучшаться, если большее количество ресурсов будет распределено так, чтобы исправить значительные различия в доступности медицины и образования. Таким образом, государство должно играть ведущую роль, и по ясной причине так происходит в большинстве стран с рыночной экономикой.

Американская система здравоохранения, основывающаяся на индивидуальном страховании, дорога, неэффективна и приносит гораздо худшие результаты, чем системы здравоохранения в европейских странах, которые стоят гораздо дешевле. Китаю не следует идти в направлении более рыночного здравоохранения. В последние годы правительство сделало большие шаги в обеспечении базового медицинского обслуживания, особенно в сельской местности, и некоторые находят здесь сходства с Великобританией, где предоставление медицинских услуг частным сектором накладывается поверх государственной базы. Можно спорить о том, что эта модель лучше, скажем, французской модели, в которой доминирует государственное медицинское обслуживание. Но если Китай принимает модель Британии, то все, по сути, будет решать уровень базы; а учитывая относительно небольшую роль частной медицины в Великобритании, в стране фактически присутствует государственная система.

Аналогично Китаю еще многое предстоит сделать в области ухода от производства к экономике с развитым сектором услуг (хотя и здесь страна также многого добилась: доля услуг от ВВП превысила долю от производства впервые в 2013 году). Уже сейчас многие сферы страдают от избыточной производственной мощности, а эффективная и мягкая реструктуризация не пройдет легко без помощи государства.

Китай проводит реструктуризацию иначе: это стремительная урбанизация. Чтобы сделать города пригодными для жизни и добиться экологической стабильности, потребуется большое участие государства по предоставлению эффективной системы общественного транспорта, государственных школ, больниц, парков и эффективная планировка, помимо прочих общественных благ.

Следует извлечь важный урок из глобального экономического кризиса 2008 года: рынки не саморегулируются. Они склонны к пузырям ресурсов и кредитов, которые неизбежно лопаются, – часто, когда зарубежный капитал внезапно начинает уходить из экономики, приводя к огромным общественным затратам.

Безрассудная страсть Америки к либерализации экономики стала причиной кризиса. Проблема не в темпе и пошаговой последовательности направленных на либерализацию мер, как предполагают некоторые; итоговый результат также имеет значение. Либерализация ставки по депозитам привела к американскому ссудно-сберегательному кризису в 1980-х годах. Либерализация ставки по кредитам вызвала грабительское поведение, эксплуатирующее бедных потребителей. Отмена контроля над банками не привела к большему росту, но привела к большему риску.

Надеемся, Китай не станет следовать по пути Америки с такими разрушительными последствиями. Главная задача для лидеров Китая – устроить эффективную систему нормативного регулирования, соответствующую его уровню развития.

Для этого государству потребуется больше денег. Нынешняя зависимость органов местного самоуправления от купли-продажи земли – причина многих нарушений экономики и во многом причина коррупции. Вместо нее власти следует поддержать государственные доходы, введя «экологические налоги» (включая налог на выброс углекислого газа) и более комплексную систему налогообложения (включая налоги на прирост капитала), а также налог на имущество. Кроме того, государство должно через дивиденды приобрести большую часть стоимости государственных предприятий (часть из которой может быть получена от управляющих этими предприятиями).

Вопрос в том, сможет ли Китай добиться быстрого развития (хотя оно в любом случае будет несколько более медленным, чем его недавний ошеломительный темп), учитывая то, что он сдерживает кредитную экспансию (которая может вызвать резкое снижение стоимости активов), противостоит слабому внешнему спросу, реструктурирует экономику и борется с коррупцией. В других странах такие обескураживающие задачи приводили к полному бессилию, а не к прогрессу.

Экономика успеха ясна: большее финансирование урбанизации, здравоохранения и образования благодаря повышению налогов может одновременно установить стабильное развитие, улучшить экологию и снизить неравенство. Если политики Китая смогут применить эту программу, то от этого выиграет и сама страна, и весь мир.

В прошлом месяце произошло исключительное событие в городе Медельин, Колумбия. Примерно 22 000 человек собрались на Всемирном городском форуме, чтобы обсудить будущее городов. В центре внимания было создание «городов для жизни», то есть сбалансированное равенство в городской среде, в которой уже живет большинство людей в мире и в которой к 2050 году будет жить две трети населения нашей планеты.

Само по себе место проведения мероприятия было символично: когда-то известный своей наркомафией Медельин теперь получил заслуженную репутацию одного из самых инновационных городов в мире. История о преображении города таит в себе важные уроки о городских областях для любой точки мира.

В 1980-х и 1990-х годах главы картелей вроде Пабло Эскобара правили улицами Медельина и контролировали его политику. Источником власти Эскобара была не только очень прибыльная международная торговля кокаином (которую поддерживал спрос в США), но также крайняя степень неравенства в Медельине и Колумбии. На величественных склонах холмов долины, на которых расположен город, нищая толпа, практически забытая правительством, представляла собой постоянный источник новых гангстеров для картеля. В отсутствие государственного обеспечения Эскобар завоевывал умы и сердца беднейших своей щедростью, даже несмотря на то, что терроризировал город.

Трудно сегодня представить эти трущобы. В бедном районе Санто-Доминго новая система Metrocable, состоящая из трех линий фуникулеров, перевозит граждан на сотни футов вверх на горную местность, что исключает их изоляцию от городского центра. Теперь путь составляет несколько минут, а социальные и экономические барьеры между неофициальными поселениями и остальным городом практически преломлены.

Проблемы бедных районов города не решены полностью, но те преимущества, которые принесли улучшения инфраструктуры, особенно заметны по аккуратным домам, стенным украшениям и футбольным полям, расположенным возле станций фуникулеров. Кабины фуникулеров – самый знаковый из проектов Медельина, за что в прошлом году Вероника Радж из Гарвардского университета получила самую престижную награду в области градостроительного проектирования.

Начиная с мэрского правления Серджио Фаярдо (теперь губернатор департамента Медельин, Антьокии), вступившего в должность в 2004 году, город начал делать серьезные шаги на пути к преображению трущоб, улучшению образования и развитию. (Нынешний мэр Анибал Гавирья подтвердил намерение продолжать дело своего предшественника.)

В Медельине построены авангардные здания общественного пользования в самых запущенных районах, покрашены стены домов в бедных районах и очищены и улучшены улицы. Все это было сделано исходя из уверенности в том, что, если вы с уважением относитесь к собственным людям, они будут ценить окружающее и гордиться обществом, частью которого они являются. Такая уверенность более чем обоснованна.

Города по всему миру находятся в центре внимания основных общественных споров, и тому есть причина. Когда люди живут в соседних жилищах, они не могут избежать обычных общественных проблем: растущего неравенства, ухудшения окружающей среды и недостаточного государственного финансирования.

Состоявшийся в Медельине форум напомнил участникам о том, что пригодные для жизни города требуют планирования, а это идет вразрез с превалирующим мировым подходом. Однако без планирования и государственных инвестиций в инфраструктуру, общественный транспорт и парки, а также без чистой воды и санитарного надзора, города не могут быть пригодны для жизни. От отсутствия этих государственных благ неизбежно страдают именно бедные.

У Медельина есть несколько уроков для Америки. Действительно, недавние исследования показывают, как некомпетентное планирование стимулировало экономическую сегрегацию в США, а в городах без общественного транспорта из-за отсутствия доступной работы формируется ловушка бедности.

Подхода «города, пригодные для жизни», недостаточно. Нам следует создавать городские районы, в которых люди смогут расцвести и идти к инновациям. Не случайно Просвещение – которое привело к самому стремительному и большому росту уровня жизни в истории человечества – развернулось именно в городах. Новые идеи – закономерное последствие высокой плотности населения при условии, что соблюдены все необходимые условия, включающие создание общественных пространств, в которых люди могут общаться, а культура процветать, и демократических идеалов, приветствующих общественный транспорт.

Ключевой темой форума стало подающее надежды соглашение о необходимости развития окружающей среды, общества и экономики. Все эти аспекты развития переплетены и дополняют друг друга, а города – именно та среда, в которой это понятнее всего.

Одной из самых больших проблем в достижении стабильного развития является неравенство. Наша экономика, демократия и общество платят большую цену за растущий разрыв между богатыми и бедными. И возможно самый возмутительный аспект разницы в благосостоянии во многих странах состоит в том, что она усугубляет неравенство возможностей.

Некоторые города показали, что широко распространенные экономические схемы не являются неизбежным результатом работы финансовых законов. Даже в развитой стране с самым высоким уровнем неравенства, такой как США, некоторые города вроде Сан-Франциско и Сан-Хосе сравнимы с самыми эффективными экономиками в плане равенства возможностей.

В мире, в котором все чаще политический ступор тяготит правительство, дальновидные города становятся лучом надежды. Разделенные США кажутся неспособными справиться с пугающим ростом неравенства. Но мэр Нью-Йорка Билл де Блазио был избран именно благодаря своим обещаниям его уменьшить.

Несмотря на то что тому, что можно сделать на местном уровне, есть пределы, – государственные налоги, например, гораздо важнее, чем муниципальные, – города могут помочь поддержать доступность жилья. У них есть особая ответственность за то, чтобы предоставлять высококачественное образование и общественные блага всем гражданам, независимо от их дохода.

Медельин и Всемирный городской форум показали, что это не просто несбыточные мечты. Иной мир возможен; нам лишь нужна политическая воля, чтобы его воплотить.

Хорошо это или плохо, но дебаты об экономической политике США часто отзываются в разных уголках мира независимо от того, уместны ли они. Недавно избранное правительство премьер-министра Австралии Тони Эбботта наглядный тому пример.

Как и во многих других странах, консервативные правительства ратуют за урезание государственных расходов, мотивируя это тем, что дефицит бюджета подвергает опасности их будущее. В случае Австралии, однако, такие притязания отдают фальшью, хотя это не мешает спекуляциям в правительстве Эбботта.

Если даже и согласиться с заявлением экономистов Гарварда Кармен Рейнхарт и Кеннета Рогофф, что очень высокий уровень государственного долга приводит к меньшим темпам развития, – взгляд, никогда ничем не подтвержденный и впоследствии опровергнутый, – Австралия как никто другой далека от этой крайности. Ее отношение долга к ВВП – один из самых низких коэффициентов среди стран ОЭСР и составляет всего лишь малую часть того же коэффициента США.

Для долгосрочного развития более важны инвестиции в будущее, включая важнейшие государственные вливания в образование, технологии и инфраструктуру. Такие инвестиции обеспечивают уверенность в том, что все граждане, независимо от того, насколько бедны их родители, смогут реализовать свой потенциал в жизни.

Есть нечто очень ироничное в глубоком уважении американской модели Эбботтом, защищающим многие из предложенных по американскому образцу «реформ». Ведь экономическая модель США, в конце концов, не принесла пользы большинству американцев. Средний показатель доходов у нас сейчас ниже, чем четверть века назад, и не из-за того, что продуктивность не растет, а из-за того, что остановился рост зарплат.

Австралийская модель сработала гораздо лучше. Австралия – одна из немногих сырьевых экономик, которые не пострадали от проклятия естественных богатств. Процветание относительно широко распределено. Средний доход семьи в среднегодовом значении рос больше чем на 3 процента последние несколько десятков лет – это почти в два раза больше, чем среднее значение среди стран ОЭСР.

Разумеется, учитывая избыток природных ресурсов, в Австралии должно быть гораздо большее равенство. В конце концов, природные ресурсы страны должны принадлежать всем гражданам, а доходы с них обеспечивают источник прибыли, который можно использовать для уменьшения неравенства. Природная рента по высоким налоговым ставкам не вызывает неблагоприятных последствий, чего нельзя сказать о налогообложении сбережений или работы (запасы железной руды и природного газа не могут перейти в другую страну без налогообложения). Но коэффициент Джини в Австралии – стандартный показатель неравенства – на треть выше, чем в Норвегии, стране, богатой ресурсами и успешно управляющей своим благосостоянием, разделяя его среди всех граждан.

Некоторые могут задуматься, действительно ли Эбботт и его правительство понимают, что произошло с США. Осознает ли он, что с тех пор, как началась эра отмены контроля и либерализации в 1970-х годах, рост американского ВВП заметно снизился, а то развитие, которое происходило, в основном вознаграждало лишь богатейших? Знает ли он, что до этих «реформ» в США не было финансового кризиса, который теперь стал обычным явлением по всему миру, в течение полувека, и что отмена контроля привела к раздутому финансовому сектору, привлекающему многих талантливых молодых людей, которые иначе могли бы посвятить себя более продуктивной карьере? Финансовые инновации сделали их безумно богатыми, но поставили Америку и весь мир на грань разорения.

Государственные услуги в Австралии вызывают зависть по всему миру. Ее система здравоохранения приводит к лучшим результатам, чем система США, за меньшие деньги. В ней присутствует программа займов на образование с зависящей от последующего дохода долей выплат, позволяющая заемщикам растягивать свои выплаты на более длительные сроки при необходимости; если их доходы окажутся относительно низкими (например, потому, что они выбрали важную, но низкооплачиваемую работу в области образования или религии), государство спишет часть долга.

Контраст с США ошеломляет. В США студенческие займы, на данный момент в сумме превысившие 1,2 триллиона долларов (долг больший, чем по всем кредитным картам), становится бременем и для выпускников, и для экономики. Провальная американская финансовая модель образовательной системы – одна из причин, по которым среди развитых стран в Америке самое низкое равенство возможностей, а жизненные перспективы молодого американца больше, чем в других странах, зависят от доходов и образования его родителей, а не от его собственных.

Взгляды Эбботта на высшее образование также подталкивают к предположению, что он, очевидно, не понимает, почему лучшие университеты США добиваются таких успехов. Вовсе не ценовая конкуренция и не жажда наживы делают Гарвард, Йель или Стэнфорд столь значимыми. Ни один из лучших университетов Америки не является коммерческим институтом: все они имеют либо государственную, либо частную поддержку, исходящую в значительной степени от их выпускников и фондов. У них, конечно, существует и конкуренция, но иного толка. Они стремятся к всеобъемлемости и многообразию. Они конкурируют за дотации на научные исследования. Недостаточно регулируемые коммерческие университеты Америки превосходят другие в двух областях: способности к эксплуатации молодых людей из малообеспеченных семей, облагая их высокими сборами и не давая взамен ничего ценного, и способности выступать за получения государственных денег без контроля и продолжать свои эксплуатационные действия.

Австралия должна гордиться своим образцовым успехом. Весьма печально, если недопонимание того, что произошло с США, и сильная доза идеологии заставят лидеров Австралии пытаться чинить то, что вовсе не сломано.

Шотландия рассматривает вопрос о независимости, в связи с чем некоторые политики вроде Пола Крюгмана ставят под вопрос ее экономику. Рискнет ли Шотландия уровнем жизни или падением ВВП ради независимости? Конечно, риск есть в любом действии: останется ли Шотландия в Соединенном Королевстве, или Соединенное Королевство покинет Евросоюз – в любом случае будет предполагаться наличие большого риска. И если Шотландия останется в Великобритании, а Великобритания будет продолжать политику, которая уже привела к росту неравенства даже при слегка более высоком ВВП, уровень жизни большинства шотландцев может упасть.

Сокращение государственной поддержки образования и медицины может поставить Шотландию перед неприятным выбором – даже если у нее появится свободный выбор, на что тратить деньги.

Но на самом деле, для любой формы нагнетания страха, по сути, нет особых оснований. Крюгман, например, предполагает, что экономики сильно различаются в масштабах: согласно его мнению, небольшая экономика с меньшей вероятностью будет успешна. Однако независимая Шотландия все еще будет частью Европы, а большой успех Евросоюза состоит как раз в создании большой экономической зоны.

Кроме того, небольшие страны вроде Швеции, Сингапура и Гонконга процветают, в то время как гораздо большие страны этим похвастаться не могут. Здесь куда важнее преследовать верные политические цели.

Другой пример того, что имеет мало значения, – валюта. Есть много вариантов устройства валютной системы, которые приводят к успеху. Шотландия может продолжить использовать фунты – с позволения Англии или без него.

Из-за того, что экономики Англии и Шотландии настолько схожи, общая валюта может привести к лучшим результатам, чем евро, даже без общей бюджетной политики. Но многие малые страны смогли ввести собственную валюту – с плавающим курсом, привязанную к валюте другой страны или регулируемую.

Основная проблема, стоящая перед Шотландией, состоит в другом. Очевидно, что в стране существуют более-менее единые взгляды на страну, общество, политику, роль государства и ценности вроде справедливости, равенства и возможностей, хотя не каждый в стране согласится с однозначными политическими мерами при должном их рассмотрении.

Однако видение и ценности Шотландии отличаются от тех, что доминируют на южной границе. В Шотландии бесплатное высшее образование для всех; в Англии же сборы со студентов заставляют и без того ограниченные в средствах семьи брать кредиты на образование.

Шотландия неоднократно указывала на свою приверженность государственной службе здравоохранения. Англия неоднократно делала шаги к приватизации. Некоторые отличия имеют долгую историю: даже 200 лет назад грамотность среди мужского населения Шотландии была на 50 процентов выше, чем в Англии, а ее университеты взимали за образование в десять раз меньше, чем Кембридж и Оксфорд.

Отличия в этих и других связанных с ними политических мерах могут со временем привести не только к значительно различающимся уровням темпа развития, и, следовательно, к значительно различающимся уровням ВВП на душу населения, – нивелируя любые краткосрочные эффекты, – но также, что более важно, к различиям в распределении доходов и благосостоянии. Если Великобритания продолжит двигаться нынешним курсом, имитируя американскую модель, вероятно, что и результаты ее будут такими же, как в США, где доходы обычной семьи остаются прежними на протяжении четверти века, в то время как доходы богатых растут.

Независимость может, конечно, иметь свою цену, хотя ее еще нужно описать более убедительно, но также она может привести и к определенным преимуществам.

Шотландия сможет инвестировать в приливную энергию или в свою молодежь; она сможет попытаться увеличить долю женского работающего населения и обеспечить всеобщее дошкольное образование – и то, и другое крайне важно для создания более справедливого общества. Она сможет проводить эти инвестиции, зная, что получит от них еще большие преимущества через налогообложение.

В нынешних условиях, когда траты на эти общественные блага лежат на Шотландии, дополнительная прибыль от налогов, исходящих из ускоренного развития посредством подобных инвестиций, станет огромной по сравнению с теми, что происходит к югу от нее.

Сложный вопрос о будущем Шотландии, таким образом, состоит не в скрытых проблемах устройства валютного соглашения или масштабов экономик, не в деталях краткосрочных успехов и потерь, а в том, обеспечат ли ее всеобщие взгляды и ценности, которые все больше отличаются от соседских, стране лучшую жизнь, если она примет независимость.

Испания в депрессии. Это самое подходящее слово для описания экономической ситуации, когда почти каждый четвертый не имеет работы, а показатель безработицы среди молодежи 50 процентов (на момент выхода этой книги в публикацию). Прогноз на ближайшее будущее – продолжение депрессии, а возможно, даже ее ухудшение. Он противоречит обещаниям правительства и международного чиновничества, гласящих, что режим строгой экономии приведет к возвращению темпов развития. Однако они неоднократно недооценивали масштаб ухудшений, к которым приводили их политические меры, и в результате постоянно переоценивали будущие бюджетные приращения; более глубокие экономические спады неизбежно приводят к меньшим доходам и большим затратам на безработицу и общественные программы. Хотя они пытаются свалить всю вину на Испанию за то, что она не добилась бюджетных целей, это неверное определение проблемы, которое, таким образом, приводит к неправильному пониманию того, кого же привлекать к ответственности.

В этой книге объясняется, как ущербные экономические меры могут привести к большему неравенству и снижению роста – и меры, принятые в Испании и Европе, иллюстрируют это, как ничто другое. В годы, предшествующие кризису (особенно между 1985 и 2000 годами), в Испании – и это весьма необычно – падало неравенство в чистых доходах от работы и в чистых доходах после уплаты налогов на семью[125]. Даже когда неравенство доходов до вычета налогов снизилось, государство «корректировало» распределение доходов через важные общественные политические меры, направленные на улучшение общественного здравоохранения, и продолжало это делать в ранний период кризиса[126]. Но теперь затянувшаяся рецессия вызывает сильное увеличение неравенства[127].

Как объясняется в главе 1, периоды спада экономики, особенно во время депрессии вроде той, что сейчас имеет место в Испании, плохо сказываются на неравенстве. Безработные, особенно находящиеся в этом состоянии длительное время, более вероятно погружаются в бедность. Высокий показатель безработицы давит на уровень зарплат, а зарплаты беднейших особенно чувствительны к подобным изменениям. Более того, ввод режима жесткой экономии ограничивает социальные программы, необходимые для благополучия среднего и рабочего классов. Как и в США, совмещение этих эффектов приводит к снижению цен на недвижимость – самого важного ресурса для среднего и рабочего классов.

Последствия растущего неравенства в Испании и ее глубокая депрессия серьезно ставят под сомнение будущее благополучие страны. Не только впустую растрачиваются ресурсы; портится человеческий капитал. Те, кто обладает навыками и не может получить работу в Испании, мигрируют: сегодня существует глобальный рынок талантов. Вернутся ли они, когда закрепится восстановление, будет частично зависеть от того, сколько продлится депрессия.

Проблемы Испании сегодня во многом являются результатом той же идеологии и особых интересов, которые (как описано в книге) привели к либерализации финансового рынка, отмене контроля и другим мерам «рыночного фундаментализма» в США. В нашей стране подобная политика привела к высокому уровню неравенства и нестабильности, к гораздо меньшим показателям темпа роста, чем в предыдущие десятилетия. (Политические меры «рыночного фунадментализма» также называют «неолиберализмом». Как я это объясняю, они не только полагаются на глубокое понимание современной экономической теории, но и на наивное понимание экономики, основанное на предположении об идеальной конкуренции и идеальном рынке.)

В некоторых случаях эта идеология была не чем иным, как замаскированной попыткой некоторых заинтересованных лиц получить еще больше. Развивалась связь между банками, застройщиками и некоторыми политиками: нормативы экологии и планировки были либо отброшены, либо неэффективны; банки не просто недостаточно регулировались – существующий контроль за ними был недостаточно подкреплен. Это был пир. Деньги текли повсюду. Некоторые из них возвращались к тем политикам, которые позволяли всему этому происходить, либо в виде взносов в их избирательную кампанию, либо в виде доходной работы после ухода из политики. Даже увеличились налоговые доходы, и политики могли расхваливать себя за то, что они привели к росту экономику, который на самом деле был вызван пузырем на рынке недвижимости, и за то, что они улучшили состояние бюджета страны. На самом же деле экономика держалась на неустойчивой, нестабильной основе.

В Европе неолиберальные идеи зашифрованы в базовой экономической структуре Евросоюза, и особенно еврозоны. Эти принципы должны были привести к большей эффективности и стабильности; предполагалось, что все выиграют от ускоренного развития, и никто не обращал внимания на то, как новые законы повлияют на неравенство.

В итоге это привело к меньшему развитию и большей нестабильности. В большинстве стран в Евросоюзе и до кризиса, и в еще большем масштабе после него ни бедные, ни средний класс не были благополучны. Моя книга разбивает многие ложные умозаключения идеологов рыночного фундаментализма и объясняет, почему политические меры, основанные на нем, постоянно терпят неудачу. Стоит все же более пристально взглянуть на то, как эти проблемы проявились в Европе.

Возьмем принцип мобильности рабочей силы. Предполагалось, что он приведет к эффективному распределению рабочей силы и что есть условия для воплощения его в жизнь. Однако из-за высокого уровня задолженности в некоторых странах молодые люди могут перестать выплачивать долги своих родителей, лишь переехав; налоги от выплат по этим долгам вызывают неэффективную миграцию.

Или возьмем принцип свободного движения товаров в сочетании с отсутствием налоговой гармонизации[128]. Компании (и физические лица) стимулируются к переходу в юрисдикции с низким налогообложением, из которых они могут отправлять свои товары куда угодно в пределах Евросоюза. Местоположение основано не на том, где производство максимально эффективно, а на том, где самые низкие налоги. Это, в свою очередь, провоцирует ухудшение положения бедных, создавая не только давление на налогообложение для капиталов и корпораций, но также и уменьшая зарплаты и ухудшая рабочие условия. Бремя налогообложения ложится на рабочих. А с таким уровнем неравенства, связанным с неравенством капиталов и доходов корпораций, общее неравенство доходов (после уплаты налогов и отчислений) неизбежно возрастает.

Так называемый принцип одного рынка, по которому банк, регулируемый любым европейским государством, может работать где угодно внутри ЕС, в сочетании со свободной мобильностью капитала стал одной из самых худших политических мер неолиберализма. В предкризисные годы мы видели один из его аспектов: финансовые продукты и депозиты в недостаточно регулируемых странах вызывали опустошение в других; страны местонахождения юридического лица не могли исполнять свои обязательства по защите граждан и экономики. По тому же принципу идея о том, что рынки эффективны и что правительство не должно вмешиваться, привела к решению не вторгаться в рост пузыря недвижимости в Ирландии, Испании и США. Но рынки периодически были объектом неоправданного оптимизма и пессимизма: они были излишне оптимистичны в годы после введения евро, и деньги текли в недвижимость в Испании и Ирландии; сегодня они излишне пессимистичны, и деньги утекают из этих стран. Отток денег еще сильнее ослабляет экономику. А принцип одного рынка обостряет проблему: достаточно просто для жителя Греции, Испании или Португалии перевести свои евро на счет в немецком банке.

Банковская система, как и другие аспекты европейской экономики, искажена. Это не единое игровое поле. Уверенность в банках основывается на возможности выручить депозиторов банка, если дела пойдут плохо, и это именно тот случай, когда мы позволили банкам стать еще больше и торговать сложными, непрозрачными финансовыми продуктами, почти не поддающимися оценке. Немецкие банки превосходят испанские просто потому, что есть большая уверенность в том, что Германия сможет спасти свои банки. Существуют скрытые субсидии. Но это снова приводит к порочному кругу: так как деньги уходят из страны, экономика ослабляется, что подрывает уверенность в способности правительства спасти банки страны, что увеличивает отток капитала.

Есть и другие основы европейской экономики, которые усугубляют нынешние проблемы Европы: европейский Центральный банк сфокусирован исключительно на инфляции (в противопоставление США, где его круг обязанностей включает в себя развитие, занятость и финансовую стабильность). Глава 9 объясняет, почему подобная концентрация на инфляции приводит к большему неравенству. Но различие в обязанностях Центробанков особенно вредит Европе теперь, когда США понизили ставку процента буквально до нуля, а Европа нет, и евро стал сильнее, чем был бы, если бы этого не произошло, что ослабляет экспорт и усиливает импорт, приводя к еще большей безработице.

Фундаментальная проблема с евро состоит в том, что оно исключило два критически важных механизма регулирования в случае событий, произошедших с некоторыми странами, но не произошедших с другими: процентная ставка и механизмы курса валют, – и ничего не поставило на их место. Еврозона не является тем, что экономисты называют «зоной оптимальной валюты», группой стран, успешно разделяющих общую валюту. Когда страны сталкиваются с потрясением, они могут подкорректировать ставку процента. Это действительно и для подобных стран, вроде США и Канады; процентная ставка у обеих стран сильно различается. Но евро ограничивает регулирование.

Некоторые предлагают альтернативу регулированию валютного курса в виде понижения всех зарплат и цен внутри страны. Это называется внутренней девальвацией. Если бы внутренняя девальвация была простой, то золотой стандарт не поставил бы барьер перед корректировкой в период Великой депрессии. Приспособиться через реальное повышение стоимости своей валюты проще для стран вроде Германии (как это делает сейчас Китай), чем для иностранных торговых партнеров через реальное обесценение своей валюты. Реального же повышения стоимости валюты можно добиться путем инфляции. Проще получить умеренную инфляцию, чем соответствующий уровень дефляции. Но Германия была к этому невосприимчива.

В итоге реальный валютный курс Германии настолько же низкий, как и в Китае: в Германии положительный торговый баланс (как в Китае), а ее торговые партнеры (вроде Испании) испытывают внешнеторговый дефицит. Когда существуют такие факторы, страна с положительным торговым балансом виновата точно так же, как и страна с дефицитом, и урегулирование должно происходить там, где его проще воплотить. Эта идея была изложена всем миром в обсуждениях Китая. Китай отреагировал, и это привело к исключительно высокому повышению реального валютного курса с 2005 года. В Европе же необходимое урегулирование не произошло.

Не в каждой стране может быть профицит бюджета, и таким образом взгляды некоторых людей в Германии, состоящие в том, что другие страны просто должны повторять их политику, в некотором смысле попросту непоследовательны. Для каждого профицита должен существовать дефицит. Сегодня страны с профицитом в особенно большой степени возлагают траты на других: всемирная проблема – недостаток совокупного спроса – усугубляется профицитом.

Для меня естественно сравнивать Европу и США. У 50 штатов в США общая валюта. И некоторые различия между нашей страной, где единая валюта работает, и Европой могут быть весьма наглядны. В США две трети всех государственных расходов происходят на федеральном уровне. Федеральное правительство принимает на себя всю тяжесть выплаты пособий по социальному обеспечению, пособий по безработице и капиталовложениям вроде дорог и научных исследований. Антицикличная политика заложена в федеральном правительстве. Федеральное правительство спасает банки – даже большинство государственных банков – через Федеральную корпорацию по страхованию вкладов. В США свободное передвижение, но никого не волнует, что какой-нибудь штат вроде Северной Дакоты останется без населения в результате переселения. В действительности это снижает цену конгрессменов этого штата.

Евро – проект политический, но политика оказалась недостаточно сильна для того, чтобы его завершить, сделать то, что необходимо, чтобы создать валютную зону, объединяющую столь разнообразную группу стран. Надежда на то, что со временем проект будет завершен и евро сплотит все страны вместе, на практике имела прямо противоположный эффект. Старые раны снова вскрылись, и развилась новая неприязнь.

Когда все шло хорошо, никто не задумывался об этих проблемах. Я надеялся, что долговой кризис Греции, разразившийся в январе 2010 года, станет толчком для проведения более фундаментальных реформ. Но было сделано немногое. На момент публикации этой книги процентная ставка в Испании находится на ненадежных уровнях, и нет никаких перспектив ее восстановления в ближайшее время.

Главная ошибка Европы, сделанная, в общем, Германией, состояла в том, что причину проблем периферийных стран вроде Испании она видела в их безрассудных растратах, хотя Греция претерпевала серьезный дефицит в годы до кризиса, а в Испании, как и в Ирландии, был профицит и низкий уровень долга (относительно их ВВП). Таким образом, концентрация на строгой экономии не смогла предотвратить возрождение кризиса в Европе, не говоря уже о его решении.

Ранее я объяснял, как высокий уровень безработицы увеличивает неравенство. Но из-за того, что богатейшие тратят меньшую часть своего дохода, чем малообеспеченные, у которых нет иного выбора, кроме как тратить все, неравенство приводит к ослаблению экономики. Это порочный круг. А политика затягивания поясов только обостряет ситуацию. Сегодня проблемой Европы является недостаточный спрос. По мере того, как продолжается депрессия, банки менее охотно выдают кредиты, снижаются цены на жилье, а семьи становятся беднее и беднее, а все более неопределенное будущее снижает спрос еще больше.

Ни одна крупная экономика – а Европа ею является – никогда не выходила из кризиса в тот момент, когда проводилась политика экономии. Экономия всегда неминуемо и предсказуемо все ухудшает. Единственными примерами того, как стесненность бюджета привела к восстановлению, являются небольшие страны, обычно с гибким курсом обмена, торговые партнеры которых стремительно развивались, так что экспорт заполнял пробел, созданный урезанием государственных расходов. Но это совсем не та ситуация, с которой сегодня столкнулась Испания: ее основные торговые партнеры находятся в рецессии, и у нее нет контроля над валютным курсом.

Европейские лидеры поняли, что проблемы Европы не будут решены без развития. Но им не удалось объяснить, как развитие может происходить в условиях жесткой экономии. Таким образом, они заявляют, что необходимо восстановление надежности. Экономия не принесет ни развития, ни надежности. Неудачные меры последних двух лет в части Европы, когда она неоднократно испытывала разномастные решения, не понимая реальной проблемы, подорвали уверенность. Из-за того, что экономия остановила развитие, она также уничтожила уверенность, и будет продолжать это делать независимо от того, сколько раз будет сказано о важности надежности и развития.

Меры жесткой экономии по большей части были неэффективны, потому что рынок понял, что они будут связаны с рецессиями, политическими беспорядками, неутешительными улучшениями состояния бюджета и уменьшением доходов от налогов. Рейтинговые агентства понизили рейтинг стран, принимающих меры экономии, и заслуженно. Рейтинг Испании понизили, когда прошли первые меры экономии: агентство посчитало, что Испания выполнит обещанное, и оно знало, что это приведет к низкому темпу развития и увеличению количества экономических проблем.

Хотя политика жесткой экономии была введена с тем, чтобы решить проблему кризиса «суверенного долга» и спасти банковскую систему, Европа часто обращалась к равно неэффективным временным мерам. За последний год Европа затеяла дорогостоящую, бесплодную спасительную операцию: предоставление банкам денег, чтобы они могли купить верховные органы, помогло поддержать верховные органы; предоставление денег верховным органам помогло поддержать банки. Но это было не что иное, как экономическое шаманство, скрытый дар банкам в размере десятков миллиардов долларов, и рынок видел это насквозь. Каждая мера была временно смягчающей, а эффекты исчезали раньше, чем о них извещали ученые мужи. Когда полностью раскрылась неэффективность спасительных мер, финансовая система кризисных стран была подвергнута опасности. Наконец, спустя почти два с половиной года после начала кризиса, они поняли безрассудство этой стратегии. Но даже тогда они не смогли придумать эффективную альтернативу.

Есть и другая задача (помимо приведения бюджета в порядок) в стратегии Европы: структурные реформы, которые смогут сделать страдающую экономику более конкурентоспособной. Структурные реформы важны, но они требуют времени, и это меры с приоритетом предложения; однако сегодня именно проблема спроса ограничивает производство. Неверно названные меры с приоритетом предложения – те, которые в настоящее время приводят к меньшим доходам, – могут усугубить недостаток совокупного спроса. Таким образом, меры, направленные на улучшение рынка рабочей силы, не приведут к большей занятости, если нет спроса на товары, производимые компаниями. Так, ослабление профсоюзов и защита рабочих мест может привести к снижению зарплат, более низкому спросу и более высокому неравенству. Неолиберальные доктрины говорят о переходе рабочих от субсидируемых сфер к более продуктивным, что увеличит рост и эффективность. Но в ситуациях, подобных царящей в Испании, где неравенство уже высокое, а финансовый сектор столь слаб, рабочие на деле переходят из непродуктивных сфер в состояние безработицы; экономика еще сильнее ослабляется, что приводит к снижению потребления.

Долгие годы Европа боролась, но весь результат этого состоит в том, что, на момент публикации этой книги, не только кризисные страны, но и вся Европа скатилась в рецессию. Есть альтернативный набор политических мер, которые могут сработать, – по крайней мере, возможно, остановить депрессию, вредоносный рост бедности и неравенства, а также восстановить развитие.

Давно признанный принцип состоит в том, что сбалансированное расширение налогообложения и расходов стимулирует экономику, и, если программа составлена хорошо (налоги для богатых, траты на обучение), увеличение ВВП и занятости может быть заметным.

Но возможности Испании ограниченны. Европа должна действовать, если хочет сохранить евро. Европа в целом не находится в бедственном положении в отношении бюджета – ее отношение долга к ВВП сравнимо с уровнем в США. Если каждый штат США был бы полностью ответственен за свой собственный бюджет, включая затраты на безработицу, США также были бы в состоянии налогово-бюджетного кризиса. Урок очевиден: целое есть нечто большее, чем сумма частей. Существует ряд способов, которыми Европа может действовать сообща, помимо тех мер, которые уже приняты.

В Европе существуют институты вроде Европейского инвестиционного банка, который мог бы помочь финансировать необходимые инвестиции в экономики, располагающие недостаточной наличностью. Он должен расширять свое кредитование. Таким же образом должно усиливаться финансирование малого и среднего бизнеса, в то время как крупные компании могут обращаться в крупные банки. Кредиты этих банков бьют по данному бизнесу особенно сильно, а ведь во всех экономиках мира именно он – источник рабочих мест. Эти меры уже обсуждаются, но маловероятно, что их будет достаточно.

Гораздо более необходимо то, что ближе к общему казначейству: больший европейский фонд солидарности для стабилизации или европейские облигации. Если Европа (и, в частности, ЕЦБ) будет брать кредиты и повторно ссужать доход, затраты на оплату процентов по госдолгу снизятся, и это даст возможность расходовать средства на развитие и трудовую занятость населения.

Но общие политические меры, обсуждаемые на данный момент, – лишь самоубийственный договор: соглашение ограничить затраты до уровня доходов, даже во время рецессии, без стремления сильных стран помочь слабым. Победой администрации Клинтона было предотвращение подобной попытки республиканской партии внести поправку в конституцию о сбалансированном бюджете. Конечно, мы не предвидели расточительность администрации Буша, которая ввела безответственные меры по снижению контроля, ненадлежащего надзора, что привело к росту государственного долга. Но если бы мы это предвидели, я думаю, мы бы пришли к тому же решению. Было бы неправильно не использовать возможности страны; основные обязательства современной экономики – установить полную трудовую занятость населения, и отдельная кредитно-денежная политика не сможет привести к хорошим результатам.

Некоторые в Германии считают, что Европа – трасфертное содружество[129]. Многие экономические отношения не являются трансфертными содружествами – свободная торговая зона тому пример. Но система единой валюты могла бы попытаться выйти за эти пределы. Европа и Германия должны посмотреть правде глаза: если они не захотят изменить экономическую систему за пределами соглашения о стесненности бюджета, евро не будет работать. Оно может протянуть немного дольше, вызывая невыразимые мучения в своей смертной агонии, но в итоге оно не будет жить.

Есть только один выход из банковского кризиса – единая банковская основа, всеевропейская помощь финансовой системе. Неудивительно, что банки, которые получают скрытые субсидии от правительств и находятся в лучшем финансовом положении, этого не хотят. Им нравится иметь конкурентное преимущество. А банкиры всюду имеют безоговорочную власть над собственным правительством.

Последствия всего этого будут глубокими и длительными. Молодые люди, долгое время лишенные занятости, станут отчужденными. Когда они, наконец, получат работу, их зарплата будет слишком маленькой. Обычно молодость – период, когда накапливаются навыки. У современных же молодых людей это время, когда они атрофируются. Самый важный ресурс государства – таланты его граждан – тратится впустую и даже уничтожается.

В мире происходит так много бедствий: землетрясения, наводнения, тайфуны, ураганы, цунами. Очень жаль, что мы добавляем к ним еще и это рукотворное бедствие. Однако именно этим занимается Европа. Действительно, намеренное игнорирование уроков прошлого – преступление. Страдания, которые сейчас испытывает Европа, особенно малообеспеченные и молодые люди, не являются необходимостью.

Как я уже говорил, существует альтернатива. Но Испания не может действовать в одиночку. Необходимые политические меры – меры, предпринятые Европой. Задержка с целью придумать альтернативу будет очень дорого стоить.

Сейчас, к несчастью, не обсуждаются реформы, которые бы заставили евро работать, по крайней мере открыто. Как я указывал ранее, все, о чем сегодня говорят политики, – банальщина об ответственности за бюджет и о восстановлении развития и надежности. Но ученые и некоторые другие небезразличные граждане потихоньку начинают обсуждать план Б: что случится, если недостаток политической решимости, замеченный во время создания евро, создать институты, которые заставят работать общую валюту, будет продолжаться? Попытки сделать невозможное дорого обходятся. Но так же дорого обойдется и закрепление нынешнего несовершенного институционального устройства. Ущербные меры валютной политики и ранее приводили к ее упадку. За все нужно платить. Но жизнь продолжается и после долга, и после девальвации. И эта жизнь может стать гораздо лучше, чем депрессия, гнетущая некоторые страны Европы сегодня. Если была бы надежда, ситуация была бы совершенно другой. Но политика строгой экономии не оставляет никакой надежды на улучшение в обозримом будущем. История и опыт не вселяют уверенности.

И если депрессия продолжится, именно малообеспеченные и средний класс пострадают больше всех.

[130]

Я начал книгу кратким рассказом о Великой рецессии с упором на взаимосвязь между рецессией и неравенством, в которой они выступают и как причина, и как следствие. В завершении книги я снова возвращаюсь к этой теме.

К концу 2009 года стало очевидно, что мы спасли банки и страну от второй Великой депрессии. Но для меня было очевидно и то, что нам не удалось поставить страну на путь скорого восстановления. Как я уже отмечал в вводной части книги, в частности, в статье «Как выбраться из финансового кризиса», нам необходимы сильная, хорошо продуманная, объемная и долгосрочная программа стимулирования и план спасения банков, но такой, который мотивировал бы их на кредитование предприятий малого и среднего бизнеса. В этом смысле могла бы помочь адекватная реформа системы регулирования, с помощью которой можно существенно сократить масштабы спекуляций и манипулирования рынками со стороны банков. Нам необходима жилищная политика, которая помогла бы миллионам американцев, рискующим лишиться домов. Ничего из этого мы не сделали. Пока мы спасали банки от краха, мы не сделали ровным счетом ничего, чтобы не дать миллионам американцев потерять свои дома и еще большему числу людей – работу. Администрация Обамы и ФРС испытывали гораздо больше уверенности в том, что мы вот-вот откроем новую страницу в истории, нежели я. К середине 2011 года постепенно начало приходить разочарование. Стало совершенно очевидно, что необходимо предпринимать гораздо больше действий, чтобы вернуть работу большему числу американских граждан. В статье «Как заставить Америку работать вновь», написанной для Politico, я предлагаю альтернативную программу действий.

Шел 2013 год, а экономика по-прежнему оставалась слабой. Разгоралась новая общенациональная дискуссия. Можно ли считать нормой текущее положение дел? Должны ли мы смириться с новым, более высоким уровнем безработицы? Я придерживался своего мнения о том, что причиной слабости нашей экономики является недостаточный спрос, который, в свою очередь, есть следствие неравенства, еще более усугубившегося с начала рецессии. В статье «Неравенство тормозит восстановление» я снова детально объясняю, почему неравенство губительно для нашей экономики, что мы можем сделать, чтобы сократить его уровень, и как добиться большей экономической эффективности и меньшего неравенства.

Так как болезнь экономики явно затянулась, стали возникать сомнения относительно правильности поставленного диагноза. Быть может, причина гораздо более фундаментальна? В разгар кризиса было распространено мнение, что банки слишком увлеклись безрассудным кредитованием. Один за другим банки признавали себя банкротами, а в отсутствие исправно функционирующей банковской системы не может адекватно функционировать и экономика в целом. Деньги, которые предоставляют банки, сродни крови для живого организма. Именно по этой причине считалось жизненно необходимым спасать именно их. Не потому, что мы так любим банки или банкиров, а потому, что мы не можем без них обходиться. Рецепт, который выписали Буш и Обама, был обусловлен этим диагнозом: направить банки в отделение экстренной помощи, сделать переливание (точнее, вливание наличности), и через год или два все будет в порядке. В переходный период экономике может потребоваться краткосрочный толчок, но поскольку программа стимулирования – это временная мера, необходимая только в период спасения банков, не стоит относиться к ней слишком придирчиво. В результате мы получили слишком неполную, слишком кратковременную и не особенно хорошо продуманную программу стимулирования. (Как я объяснял в «Свободном падении» и ранее в данной книге, возможно было спасти банки, не спасая при этом банкиров, акционеров и облигационеров. Парадокс заключается в том, что предпринятые нами действия обошлись налогоплательщикам неоправданно дорого и были менее эффективными, чем должны и могли бы быть).

Через два года после краха Lehman Brothers банки в большинстве своем оправились от недуга. Кредитование фирм малого и среднего бизнеса было по-прежнему на значительно более низком уровне, чем до кризиса, но это объяснялось преимущественно тем, что мы бросили большую часть сил на спасение крупных банков, позволив зачахнуть сотням менее крупных местных и региональных банков, которые как раз и предоставляли подобные займы. В американской экономике по-прежнему все было не так гладко, особенно когда речь шла о простых гражданах. Так, на момент подготовки этой книги к печати – через восемь с лишним лет после того, как лопнул пузырь и началась Великая рецессия, и через семь лет после краха Lehman Brothers – медианные доходы населения ниже, чем были четверть века назад.

«Книга Иова»[131] была написана с целью объяснить происходящее. Для лучшего понимания необходимо обратиться к истории, к Великой депрессии и провести параллель между тем, что произошло тогда, и тем, что мы наблюдаем сейчас. Увеличение объемов производства в сельскохозяйственном секторе привело к серьезному сокращению доходов в нем – на 50 процентов и больше. Фермерам стали не по карману товары, которые производятся в городах, что, в свою очередь, привело к сокращению доходов в городах. Фермеры, чьи доходы сильно уменьшились, оказались привязанными к своим фермам – они просто не могли себе позволить выбраться куда-то за их пределы. При этом рабочие городских предприятий, которые не могли найти работу, были вынуждены возвращаться обратно на фермы. А из-за того, что часть производственных процессов на самых состоятельных фермах была механизирована, у них не оставалось иного выбора, кроме как уезжать в более бедные области.

Были необходимы структурные преобразования экономики, начиная с сельского хозяйства и заканчивая промышленностью. Но рынки в одиночку не в силах справиться с этой задачей. Люди, чьи дома сильно потеряли в цене, не имели средств, чтобы перебраться в город. Требовалась помощь со стороны государства, и она пришла с началом Второй мировой войны: городам потребовались люди, чтобы производить вооружение и другие необходимые для победы вещи. А после войны страна обеспечила всех ее участников – в основном молодых людей – бесплатным университетским образованием, чтобы подготовить их к зарождению «новой экономики».

В статье говорится о том, что в основе сегодняшнего экономического нездоровья лежат похожие события: увеличение производительности промышленного сектора вместе с недостаточным увеличением спроса привели к сокращению глобальной занятости; изменения сравнительных преимуществ вместе с процессом глобализации, которую мы сами же активно продвигали, означает, что на долю США приходится меньшее число занятого населения. Как и тогда, мы вновь стали жертвами собственного успеха. И, опять же, как и тогда, рынки самостоятельно не справляются с этими структурными преобразованиями. Но сегодня дела обстоят еще хуже: теперь будущее за сферой услуг, таких как здравоохранение и образование, то есть за теми секторами, где особенно важна роль государства. Но государство, вместо того чтобы выступить в авангарде происходящих перемен, кажется, наоборот, отходит в сторону.

Такой анализ, если он верен, предполагает безрадостное будущее. И за годы, минувшие с момента написания этой статьи, большая часть прогнозов подтвердилась. Американская экономика демонстрирует весьма сомнительные результаты вопреки силам, которые, по идее, должны были обеспечить экономике уверенное восстановление: развитый сектор высоких технологий, которому завидует весь мир, или бум в области разработки сланцевого газа и нефти, благодаря которому снизились до нового минимума цены на газ.

И хотя сейчас, когда книга готовится к печати, кажется, что экономический рост, наконец, возвращается, – спустя полных восемь лет после начала рецессии в 2007 году – он все еще слишком неуверенный для того, чтобы обеспечить рабочими местами новоприбывшую на рынок рабочую силу. Уровень безработицы снизился, но это произошло в основном потому, что коэффициент участия населения в рабочей силе снизился до уровня, который не наблюдался почти сорок лет – миллионы американцев просто выпали из рабочей силы.

Но, как я утверждал раньше и снова утверждаю сейчас, эта затянувшаяся или, как ее иногда называют, постоянная стагнация, в которую, кажется, и скатывается Америка, является следствием не столько непреложных законов экономики, сколько избранной нами политики, в частности, неспособности правительства помочь структурному преобразованию экономики и отсутствия мер по борьбе с растущим неравенством.

Заключительные главы этой части книги затрагивают аспект технологических изменений и загадки, с ними связанные. Первые две статьи были написаны еще до начала Великой рецессии, но уже тогда лично мне было понятно, что в нашей экономике существуют серьезные проблемы. В статье «Дефицит в эпоху избытка» я размышляю о том, как стало возможно, что в эпоху изобилия с ее технологическим прогрессом, о котором мы не устаем трубить во все стороны, огромное число людей в Америке и других странах переживают далеко не лучшие времена. Ответом отчасти является усугубляющееся неравенство: плоды прогресса распределяются настолько неравномерно, что положение тех американцев, которые находятся в середине социальной пирамиды, лишь ухудшается.

На глобальном уровне были еще две серьезные проблемы. Некоторые аспекты политики США играли на руку богатейшим в самых богатых странах за счет самых бедных в беднейших странах. На субсидии фермерским хозяйствам тратились деньги, которые были необходимы в других сферах и могли принести гораздо больше пользы в виде инвестиций в развитие инфраструктуры, технологий или образования. И так как субсидировались преимущественно богатые фермеры, глобальные цены на сельскохозяйственную продукцию снижались, из-за чего еще больше ухудшалось положение бедных фермеров в развивающихся странах.

Ряд политических программ поддержки корпораций способствовал обогащению наших нефтяных и угледобывающих компаний в ущерб будущим поколениям. Мы субсидировали предприятия, которые загрязняют окружающую среду и способствуют тем самым усугублению климатических изменений, хотя те же деньги могли бы быть направлены на решение гораздо более важных задач. Но что еще хуже, подобные программы нерационально используют инновации. Большая часть наших инноваций была направлена на экономию трудовых ресурсов (и это в мире, где рабочих больше, чем рабочих мест), и лишь незначительная их часть – на спасение окружающей среды.

Успех в деле улучшения уровня жизни в долгосрочной перспективе зависит от экономического роста, причем не любого, а качественного, то есть такого, который предполагает всеобщее процветание и бережное отношение к окружающей среде. В статье «Для развития возьмите левее» я объясняю, что необходимо делать для того, чтобы получить именно такой рост, почему нерегулируемые рынки не в состоянии его обеспечить в одиночку и что в этой связи должно делать государство. Кризис продемонстрировал, что рынки не были эффективны или стабильны. Даже когда процентные ставки были очень низкими, деньги и инновации тратились не на создание хорошо оплачиваемых рабочих мест и увеличение производительности в ключевых секторах экономики, а на строительство некачественных домов в центре пустыни Невада и спекуляции. Инновации применялись для создания новых финансовых продуктов, которые повышали риски вместо того, чтобы лучше ими управлять. Статья предлагает примерный комплексный план действий, которые мы должны предпринять, чтобы справиться с нестабильностью и стагнацией, наблюдаемыми последние десятилетия.

В статье «Тайна инноваций» я ставлю вопрос о том, почему мы позиционируем себя как инновационную экономику, но при этом инновационность не отражается в макроэкономических показателях, например, в ВВП на душу населения. Я предполагаю, что отчасти это объясняется тем, что показатель ВВП не фиксирует происходящее в экономике (этот момент стал центральной темой обсуждений в Международной комиссии по основным показателям экономической деятельности и социального прогресса, которую я возглавляю)[132]. Еще одна причина кроется в том, что шумиха вокруг инноваций слишком раздута. Конечно, важно уметь грамотно выбрать аудиторию для своей рекламы, как это делают Google и Facebook, но разве сопоставимы эти инновации, например, с изобретением электричества, компьютера, лазера или транзистора?

Обратная сторона инноваций вполне реальна: если производительность растет быстрее, чем спрос, рабочие места и доходы будут сокращаться. Именно это произошло во время Великой депрессии. Раньше около 70 процентов всей рабочей силы было задействовано в производстве пищи, необходимой нам, чтобы выжить. Теперь всего 3 ее процента могут произвести больше, чем наше общество, склонное к ожирению, способно потребить. Нет никаких гарантий, что те люди, которые теряют работу, смогут найти новую в каком-то другом месте. Оптимистично настроенные сторонники технологического прогресса приводят в качестве примера автомобиль: многие изготовители хлыстов лишились работы, но зато сколько рабочих мест было создано в области производства и ремонта автомобилей! Нет никакой предопределенности, однако новые рабочие места точно не могут появиться в условиях вялого совокупного спроса, какой мы имеем сейчас.

Страна должна сосредоточиться на создании рабочих мест. Около 25 миллионов американцев, которые хотят работу на полную ставку, не могут ее найти. Уровень безработицы среди молодежи в два раза превышает и без того неприемлемо высокий средний уровень по стране. Америка всегда позиционировала себя как страну возможностей, но о каких возможностях может идти речь, когда наше молодое поколение сталкивается со столь мрачными перспективами? Считается, что те, кто потерял работу, быстро находят другую, но все большее число безработных – на данный момент более 40 процентов – более полугода сидят без работы.

В обращении в четверг президент Барак Обама представит свое видение того, что необходимо делать. Другим следует задуматься над этой же задачей.

Страна преисполнена пессимизма. Нет сомнений в том, что на словах все звучит обнадеживающе и многообещающе, но есть ли шанс увидеть какие-то реальные действия, учитывая увеличивающийся государственный долг и дефицит бюджета?

Экономика однозначно утверждает, что существует достаточное количество мер, которые помогли бы создать рабочие места и стимулировать экономический рост. Существует целый спектр политических мер, которые если не в ближайшей, то в средне– и долгосрочной перспективе в состоянии снизить коэффициент соотношения государственного долга к ВВП. Есть также меры, которые хоть и менее эффективны с точки зрения создания рабочих мест, но помогают сократить в краткосрочной перспективе бюджетный дефицит.

Другой вопрос в том, позволяет ли политика проводить нам те действия, которые мы можем и должны предпринять. Растекающийся по обществу пессимизм вполне понятен. Кредитно-денежная политика, один из главных инструментов управления макроэкономикой, продемонстрировала собственную неэффективность. И, скорее всего, продолжит ее демонстрировать. Большим заблуждением было бы рассчитывать на то, что она поможет нам выбраться из неприятностей, которые сама же и создала. Мы должны признаться себе в этом.

Между тем огромный размер бюджетного дефицита и национального долга подразумевает необходимость применения фискальной политики. Во всяком случае, так должно быть. При этом нет единого мнения о том, какая именно фискальная политика может сработать. Неужели мы, как и когда-то Япония, обречены на затяжной период экономического нездоровья, если не прибегнем к избыточному заимствованию и не исчерпаем весь свой реальный потенциал? Я считаю, что ответом на этот вопрос будет твердое «нет». По крайней мере, можно с уверенностью сказать, что исход пока еще не предрешен.

В первую очередь, нам необходимо избавиться от двух мифов. Первый связан с убежденностью в том, что для восстановления экономики необходимо сокращать бюджетный дефицит. Новые рабочие места и экономический рост не возникают, если увольнять сотрудников и сокращать государственные расходы. Причина, из-за которой компании, имеющие доступ к капиталу, не инвестируют и не нанимают новых работников, заключается в том, что на их продукцию нет достаточного спроса. Ослабевание спроса (а именно к этому приводит режим строгой экономии) лишь сокращает инвестиции и привлечение новых сотрудников.

Как заметил Пол Кругман, не существует никакой «феи уверенности», которая бы внезапно появилась и вдохновила инвесторов вкладывать средства, как только они увидят, что дефицит начал уменьшаться. Мы уже проводили такой эксперимент, причем неоднократно. Прибегнув к тактике радикального сокращения государственных расходов, президент Герберт Гувер раздул крах фондового рынка до Великой депрессии. Я своими глазами наблюдал, как навязанная Международным валютным фондом политика жесткой экономии в Восточной Азии превращала экономические спады в рецессии, а рецессии в депрессии.

И мне совершенно непонятно, как, располагая настолько убедительными фактами, какая-либо страна может принять те же меры по доброй воле. Ведь даже МФВ сейчас признает необходимость поддержки из государственного бюджета.

Второй миф, который нужно побороть, – это вера в неэффективность мер стимулирования. Такая убежденность возникла в результате неверной интерпретации данных: уровень безработицы достиг 10 процентов. Он и сейчас превышает 9 процентов (а по более точным оценкам, эта цифра значительно выше). Однако администрация объявила, что благодаря государственному стимулированию уровень безработицы не превысит 8 процентов.

Администрация допустила одну фатальную ошибку, о которой я довольно подробно говорю в своей книге «Свободное падение»: она сильно недооценила серьезность кризиса, который достался ей в наследство от прошлой администрации.

Надо признать, что без реализованных стимулов уровень безработицы достиг бы более 12 процентов. Разумеется, пакет стимулирующих мер мог бы быть более тщательно продуман, и все же он существенно снизил уровень безработицы, который в противном случае был бы гораздо хуже. Программа стимулирования сработала. Другой вопрос в том, что она была недостаточно обширной и продолжительной, поскольку администрация недооценила не только глубину кризиса, но и его продолжительность.

Размышляя о бюджетном дефиците, мы должны обратиться к прошлому и вспомнить о том, что когда десять лет назад профицит бюджета в стране составлял 2 процента от ВВП, председатель Федерального резервного банка высказал опасения относительно того, что вскоре мы закроем весь национальный долг, затруднив тем самым проведение монетарной политики. Имея представление о том, как мы от той ситуации пришли к сегодняшней, должно быть, проще понять, что следует делать с дефицитом бюджета.

Четыре события сыграли решающую роль в том, что мы наблюдаем сейчас. Во-первых, сокращение налогов, которое страна не могла себе позволить. Во-вторых, две дорогостоящие войны и серьезно возросшие в связи с ними военные расходы. В-третьих, часть D программы «Медикэр»[133] и положение, ограничивающее возможность государства, крупнейшего покупателя медикаментов, договариваться с фармацевтическими компаниями о снижении цен на их продукцию – решение, которое за 10 лет обошлось стране в сотни миллиардов долларов. И, в-четвертых, рецессия.

Обращение вспять этих решений позволило бы быстро поставить страну на путь финансовой ответственности. Но еще важнее вернуть Америке рабочие места, ведь чем выше уровень доходов населения, тем больше размер налоговых поступлений в казну.

Что мы можем сделать для этого уже сейчас? Наилучшим из решений было бы использовать данную возможность для того, чтобы воспользоваться низкой процентной ставкой и наращивать долгосрочные инвестиции в развитие инфраструктуры, технологий и образования – то, что так необходимо Америке.

Мы должны делать упор на государственные инвестиции, которые одновременно приносят высокую отдачу и задействуют большое количество рабочей силы. Дополнительное привлечение инвестиций со стороны частного сектора означает прибыль и стимул для частных организаций.

Помощь штатам со стороны государства в оплате образования поспособствовала бы сохранению рабочих мест. Богатой стране, осознающей важность образования, неразумно увольнять учителей, особенно учитывая жестокость глобальной конкуренции. Страны, в которых рабочая сила лучше образована и квалифицирована, преуспевают больше других. Образование и курсы профессиональной подготовки необходимы, если мы хотим оставаться конкурентоспособными в XXI веке и ставим перед собой задачу реструктуризации нашей экономики.

В том, что мы на протяжении долгого времени не вкладывали достаточное количество средств в частный сектор, есть и положительный момент: у нас есть масса возможностей для получения высокой отдачи от инвестиций. Увеличение объемов производства в краткосрочной перспективе и экономический рост в долгосрочной позволят собрать достаточное количество налоговых поступлений в казну для того, чтобы выплатить и без того невысокий процент по задолженности. В результате национальный долг сократится, ВВП вырастет, и коэффициент отношения задолженности в ВВП заметно улучшится.

Ни один аналитик не станет смотреть исключительно на размер задолженности компании, он будет изучать обе стороны бухгалтерского баланса: и активы, и задолженность. Я предлагаю применять такой же подход и в отношении правительства США и, наконец, побороть дефицитный фетишизм.

Если это нам не под силу, есть и другой, не такой мощный, но тем не менее действенный способ создания рабочих мест. Экономисты уже давно заметили, что единовременное, но сбалансированное увеличение государственных расходов и повышение налогов ведет к увеличению ВВП. Величина, на которую увеличивается ВВП с каждым долларом, поступающим в результате увеличения налогов и расходов, называется мультипликатором сбалансированного бюджета.

При условии грамотного увеличения налогов (с акцентом на американцев с высоким уровнем доходов, корпорации, которые не инвестируют в Америку, перекрытие налоговых лазеек) и хорошо продуманной стратегии государственных расходов, направленных на инвестиции, показатель мультипликатора колеблется в районе 2–3.

Это означает, что нужно обязать верхний Один процент населения нашей страны, который получает 25 процентов всех доходов в США, отчислять государству немного больше денег в форме налогов (или просто платить налоги в том объеме, в котором он и должен их платить), а полученные средства использовать в качестве инвестиций, благодаря которым существенно увеличатся объемы производства и занятости. И поскольку экономика будет развиваться и в дальнейшем, отношение задолженности к ВВП будет снижаться.

Существует ряд налогов, которые могут улучшить эффективность экономики и качество жизни населения, а также оказать еще больший эффект на объемы национального производства, если мы правильно подойдем к оценке производства. Я возглавлял Международную комиссию по основным показателям экономической деятельности и социального прогресса, которая выявила серьезные ошибки в нашей действующей системе оценки эффективности.

В экономике должен действовать базовый принцип: более целесообразно облагать налогом те виды деятельности, которые влекут за собой негативные побочные эффекты, нежели те, что приносят исключительно пользу. В нашем случае мы должны облагать налогом компании, загрязняющие окружающую среду и осуществляющие финансовые операции, которые приводят к дестабилизации рынка. Есть и другой способ увеличить поступления в бюджет, например, посредством усовершенствования схемы аукционов на право пользования природными ресурсами страны.

Если по какой-то причине подобная мера не может быть проведена, – хотя для этого и нет никаких веских экономических оснований, – пространство для маневра все равно остается. Правительство может пересмотреть политику в сфере налогообложения и государственных расходов в рамках утвержденного бюджета.

Так, например, увеличение налогов для самых богатых вместе со снижением налогов для людей с меньшими доходами приведет к росту потребительских расходов. Повышение налогов для компаний, которые не инвестируют в Америку, и наоборот, станет хорошим стимулом для инвестиций. Мультипликатор – величина, на которую увеличивается ВВП с каждым потраченным долларом – значительно ниже в случае расходов на войны с другими государствами, чем в случае расходов на образование, соответственно, перераспределение денег окажет стимулирующее воздействие на экономику.

Существуют меры, которые вовсе не затрагивают бюджет. Государство должно иметь определенную долю влияния на банки, тем более учитывая огромный размер их долга, который они взяли на себя, когда принимали от государства финансовую помощь, чтобы спастись от краха. С помощью метода кнута и пряника возможно мотивировать банки на кредитование малого и среднего бизнеса, а также на реструктуризацию ипотечных кредитов. Мы непростительно мало сделали для того, чтобы помочь простым домовладельцам, и пока мы не положим конец волне взысканий за невыплаты по ипотеке, рынок недвижимости так и останется слабым.

В результате антиконкурентных действий банков в отношении держателей кредитных карт, каждая операция по карте облагается своего рода налогом, но доходы от него направляются прямиком в копилку банков, а не на общественные цели, среди которых и сокращение национального долга. Ужесточение антитрестового законодательства в отношении банков станет благом и для многих предприятий малого бизнеса.

Иначе говоря, у нас еще не иссякли боеприпасы. Наше бедственное положение не связано с экономическими законами. Теория и опыт показывают, что наш арсенал по-прежнему силен. Разумеется, дефицит и государственный долг ограничивают наши возможности, но даже с учетом этих ограничений мы можем создавать рабочие места и развивать нашу экономику, параллельно снижая коэффициент отношения задолженности к ВВП.

Предпримем ли мы шаги, необходимые для возврата нашей экономики к процветанию, – всего лишь вопрос политического выбора.

[134]

Переизбрание Обамы можно сравнить с тестом Роршаха – его можно трактовать по-разному. На этих выборах каждый из противоборствующих кандидатов поднимал вопросы, которыми я глубоко озабочен: это и болезненное состояние, в которое погрузилась наша экономика, и увеличивающийся разрыв между Одним процентом самых богатых представителей населения Америки и всеми остальными, причем это неравенство распространяется не только на доходы и благосостояние, но и на возможности. На мой взгляд, все эти проблемы являются двумя сторонами одной медали: учитывая тот факт, что неравенство достигло самого высокого уровня с периода, предшествовавшего Великой депрессии, не приходится рассчитывать на уверенное восстановление экономики как минимум в краткосрочной перспективе. Американская мечта – вера в то, что упорным трудом можно заработать себе хорошую жизнь, – находится в стадии умирания.

Политики имеют обыкновение говорить об увеличивающемся неравенстве и вялотекущем восстановлении как об отдельных феноменах, однако, в действительности, они взаимосвязаны. Неравенство подавляет, сдерживает и тормозит экономический рост. Когда даже The Economist – журнал откровенно поддерживающий идею свободных рынков – в своем специальном выпуске в октябре говорит о том, что масштабы и характер неравенства представляют серьезную угрозу для Америки, становится понятно, что у нашей экономики чудовищные проблемы. Несмотря на 40 лет постоянно усугубляющегося неравенства и самого серьезного экономического спада со времен Великой депрессии, мы не сделали ничего, чтобы изменить ситуацию.

Неравенство не позволяет экономике восстановиться по четырем основным причинам. Во-первых, самая очевидная из них заключается в том, что средний класс слишком слаб для того, чтобы вносить серьезный вклад в потребительские расходы, которые исторически являются движущей силой экономического роста. 93 процента от всего прироста в доходах за 2010 год достались верхнему Одному проценту населения, а между тем доходы домохозяйств, находящихся в середине социальной пирамиды (склонных тратить свои доходы, а не накапливать их, и создающих, по сути, рабочие места), с поправкой на инфляцию опустились ниже уровня 1996 года. Экономический рост в десятилетие, предшествовавший кризису, не был устойчивым. Он стал возможен только благодаря тому, что нижние 80 процентов населения тратили около 110 процентов своих доходов.

Во-вторых, исчезновение среднего класса, начавшееся в 1970-х и приостановившееся на короткий период лишь в 1990-х, означает, что его представители не имеют возможности инвестировать в собственное будущее, вкладывая деньги в свое образование и образование детей или же в создание и развитие своего дела.

В-третьих, слабость среднего класса сокращает объем налоговых поступлений в бюджет страны, и при этом самые состоятельные члены общества проявляют удивительную сноровку в уклонении от налогов и получении от Вашингтона разнообразных налоговых льгот. Недавнее осторожное решение вернуть предельную ставку налога на доход частных лиц, получающих более $400 000, и домохозяйств, получающих более $450 000, к тому уровню, который был при Клинтоне, не возымело никакого успеха. Прибыль от финансовых спекуляций на Уолл-стрит облагалась налогом по более низкой ставке, нежели другие виды дохода. Скудные налоговые поступления означают, что государство не может себе позволить инвестировать в инфраструктуру образование, научные исследования и здравоохранение, без чего сильная экономика в долгосрочной перспективе невозможна.

В-четвертых, неравенство ассоциируется с более частой и более травматичной сменой циклов бума и спада, которая делает экономику нестабильной и уязвимой. Несмотря на то что неравенство не является непосредственной причиной кризиса, не случайно и то, что 1920-е – последний раз, когда уровень неравенства доходов и благосостояния в Америке был столь же высоким – закончились Великим крахом и депрессией. МВФ неоднократно обращал внимание на прочную взаимосвязь между экономической нестабильностью и экономическим неравенством, но американские лидеры урок не усвоили. Наше стремительно усугубляющееся неравенство противоречит идеалу Америки как меритократической стране, где любой может пробиться с помощью таланта и трудолюбия, и означает то, что дети, чьи родители ограничены в средствах, едва ли смогут реализовать свой потенциал. Дети в других богатых странах, таких как Канада, Франция, Германия, Швеция, имеют гораздо больше шансов превзойти своих родителей в смысле уровня жизни, чем дети в Америке. Более одной пятой всех наших детей живет в нищете (в этом рейтинге антидостижений мы занимаем второе место среди развитых стран) – даже в Болгарии, Латвии и Греции дела обстоят лучше, чем у нас.

Наше общество бездарно растрачивает самый ценный свой ресурс – молодых граждан. Мечты о лучшей жизни, которые привлекали иммигрантов в нашу страну, разбиваются о постоянно увеличивающуюся пропасть в распределении доходов и благосостояния. Токвиль, который в 1830-х годах писал о том, что идея об эгалитарном обществе является самой сутью и отличительной чертой Америки, должно быть, переворачивается в гробу.

Хоть мы и проигнорировали экономический императив, требующий от нас решения проблемы неравенства, тот урон, который она наносит нашей социальной структуре и политической жизни, должен заставить нас задуматься. Экономическое неравенство ведет к политическому неравенству и деформации процесса принятия решений.

Несмотря на то что Обама заявил о своем намерении помочь всем американцам, рецессия и затяжные последствия тех мер, которые были предприняты для выхода из нее, лишь усугубили положение дел. В 2009 году баснословные суммы вливались в банки для спасения их от банкротства, а в октябре того же года уровень безработицы взлетел до 10 процентов. Сегодня этот уровень составляет 7,8 процента. На первый взгляд может показаться, что произошло некое улучшение ситуации, в действительности же многие люди или просто выпали из участия в рабочей силе, или никогда в ней не участвовали, или согласились на неполную занятость, не имея возможности найти работу на полную ставку.

Высокий уровень безработицы, разумеется, ведет к снижению уровня заработной платы. Реальные заработные платы с поправкой на инфляцию либо остались на прежнем уровне, либо упали. Доход среднестатистического рабочего мужского пола в 2011 году ($32 986) был ниже, чем в 1968 году ($33 880). Меньший объем налоговых поступлений в бюджет, в свою очередь, привел к сокращению на региональном и локальном уровне объема предоставляемых услуг, жизненно важных для граждан, находящихся в низу и середине социальной пирамиды.

Основным активом для большинства американцев являются их дома, а с учетом того, что цены на жилье серьезно упали, то же самое произошло и с благосостоянием семей, особенно ввиду того, что многие из них имели огромные займы. Огромное число людей вышли на отрицательную чистую стоимость активов, а медианный доход домохозяйств упал почти на 40 процентов с $77 300 в 2010 году до $126 400 в 2007 году и сейчас восстановился лишь незначительно. С начала Великой рецессии большая часть прироста в национальном благосостоянии оказалась сосредоточена в руках самых богатых членов общества.

Между тем, несмотря на сокращение доходов, заметно выросли цены на образование. В США единственный способ получить образование и тем самым обрести шанс на продвижение по социальной лестнице – взять кредит на обучение. В 2010 году задолженность по студенческим займам (сегодня эта цифра составляет $1 триллион) впервые превысила задолженность по кредитным картам.

Задолженность по студенческим займам практически никогда не списывается, даже в случае банкротства. Родитель, который выступает в качестве поручителя при оформлении ребенком займа, в большинстве случаев должен выплачивать долг ребенка, даже если тот вдруг умрет. Долг не может быть списан и в тех случаях, когда учебное заведение, действующее на платной основе и управляемое алчными коммерсантами, заманило студентов ложными обещаниями, предоставило некачественное образование и не обеспечило их достойной работой.

Вместо того чтобы вливать деньги в банки, мы могли попытаться восстановить экономику, начав с тех, кто внизу. Мы могли дать возможность домовладельцам, чья задолженность по кредиту превысила стоимость самого жилья, начать все сначала и переписать для них условия по кредиту, договорившись с банками о том, что они получат часть прибыли, как только цены на жилье восстановятся.

Мы не могли не понимать, что когда молодые люди долгое время остаются без работы, их навыки начинают отмирать. Нам следовало добиться того, чтобы каждый молодой человек либо получал высшее образование, либо проходил курс профессиональной подготовки, либо работал. Вместо этого мы позволили уровню молодежной безработицы увеличиться вдвое относительно среднего национального уровня. Дети богатых родителей имеют возможность получать высшее образование, не прибегая к заимствованию крупных денежных сумм, и могут себе позволить проходить неоплачиваемые стажировки, чтобы наполнить резюме и укрепить свои позиции на рынке. Все это попросту недоступно малообеспеченным молодым людям. Мы своими же руками сажаем еще большее неравенство, которое ожидает нас в будущем.

Разумеется, в существующих проблемах виновата не одна только администрация Обамы. Проведенные при Буше две волны (в 2001 и 2003 годах) резкого сокращения налогов, а также войны в Ираке и Афганистане, стоившие бюджету многие триллионы долларов, опустошили копилку Америки и усугубили раскол общества. Приверженность партии Буша идее финансовой дисциплины, при которой почему-то снижались налоги для богатых и уничтожались услуги, необходимые бедным, – высшее проявление лицемерия.

Неравенству находится масса самых разных оправданий. Кто-то утверждает, что оно нам неподвластно и является результатом действия рыночных сил, например, процесса глобализации, либерализации торговли, технологической революции, «укрепления позиций остальных». Другие заявляют, что любые действия с нашей стороны только усугубят проблему и окончательно добьют двигатель экономики, который и без того работает с перебоями. Все это наглая, невежественная ложь, служащая интересам тех, кто ее произносит.

Рыночные силы не существуют в безвоздушном пространстве, мы сами их формируем. Другие страны, например Бразилия, которая сейчас стремительно развивается, сформировали их таким образом, чтобы снизить уровень неравенства, создать больше возможностей и способствовать экономическому росту. Страны, гораздо менее состоятельные, чем наша, приняли для себя решение обеспечить всему молодому населению доступ к пище, образованию и здравоохранению, чтобы они могли в полной мере реализовать свой потенциал.

Наша правовая система и то, как мы приводим ее в исполнение, предоставляет еще большие возможности для злоупотреблений в финансовом секторе; для порочных схем вознаграждений топ-менеджерам; для несправедливых преимуществ, возникающих в результате сконцентрированной в руках монополий власти.

Да, рынок действительно ценит некоторые навыки выше остальных, и те, кто ими обладает, вполне преуспевают в жизни. Да, процесс глобализации и развитие технологий действительно привели к сокращению рабочих мест в промышленности, которые едва ли когда-то снова будут востребованы. Глобальная занятость в промышленности сокращается из-за невероятного прироста в производительности, и очень вероятно, что на долю Америки придется меньшее количество новых рабочих мест. Если нам и удастся сохранить рабочие места, то сделать это возможно только путем отказа от высокооплачиваемых работ в пользу низкооплачиваемых, но такая практика едва ли хороша в качестве долгосрочной стратегии.

Глобализация, тем более в той несбалансированной форме, в которой она протекает, серьезно ослабила позиции рабочих в переговорах о зарплатах. Компании могут легко перенести производство в другое место, тем более что и налоговое законодательство всячески поощряет иностранные инвестиции. Это, в свою очередь, приводит к ослаблению роли профсоюзов, которые хоть и бывают порой источником чрезмерной жесткости, но именно сильные профсоюзы и прочная система социальной защиты отличают страны, наиболее эффективно отреагировавшие на глобальный финансовый кризис, например Германию и Швецию.

Теперь, когда начинается второй срок президентства Барака Обамы, мы должны взглянуть в лицо фактам и осознать, что скорое, осмысленное восстановление невозможно без политических стратегий, направленных на борьбу с неравенством. Комплексная программа мер должна включать в себя серьезные инвестиции в образование, более прогрессивную систему налогообложения и введение налогов на финансовые спекуляции.

Обнадеживает то, что наше мышление, кажется, постепенно перестраивается. Раньше мы ставили вопрос следующим образом: какой долей роста мы готовы пожертвовать, чтобы обрести чуть больше равенства возможностей? Теперь же мы осознаем, что платим непомерно высокую цену за неравенство, и смягчение его масштабов непосредственным образом связано со стимулированием экономического роста. Эти две цели дополняют друг друга. От каждого из нас, в том числе и от наших лидеров, зависит, сможем ли мы мобилизовать всю нашу смелость и дальновидность, чтобы окончательно побороть это опасное заболевание.

[135]

Почти пять лет прошло с того момента, как лопнул пузырь на рынке недвижимости, и четыре года с начала рецессии. Количество рабочих мест в США за четыре года сократилось на 6,6 миллиона. Около 23 миллионов американцев, ищущих работу на полную ставку, не могут ее найти. Примерно половина безработных в нашей стране пребывают в таком статусе уже на протяжении долгого времени. Зарплаты снижаются, а вместе с ними и реальные доходы обычной американской семьи, которые упали ниже уровня 1997 года.

Еще в 2008 году мы понимали, что кризис будет серьезным. И нам казалось, мы знали, какие именно «плохие парни» за этим стоят – крупные национальные банки, которые посредством циничного кредитования и безрассудных финансовых махинаций довели Америку почти до краха. Администрации Буша и Обамы оправдывали программы финансового спасения банков тем, что экономика может восстановиться только при условии выдачи банкам денег в неограниченных количествах и без каких-либо условий. И делали мы это не потому, что так уж сильно любим банки, а потому что мы якобы не можем существовать без кредитования, которое они делают возможным. Многие, особенно в финансовом секторе, утверждали, что сильные, решительные и щедрые действия, направленные на спасение не только самих банков, но и банкиров, акционеров и их кредиторов вернут экономику к докризисному состоянию. Между тем краткосрочных стимулов, причем весьма скромных по размеру, было бы достаточно для того, чтобы помочь экономике продержаться до момента, когда банки пойдут на поправку.

Банки получили помощь от государства. Большая часть этих денег ушла на выплату бонусов топ-менеджерам. И совсем незначительная их часть была направлена на продолжение кредитной деятельности. Неудивительно, что экономика так и не встала на путь выздоровления – объемы производства сегодня немногим выше докризисных, а с тем, что касается занятости и рабочих мест, ситуация и вовсе плачевна. Мы поставили неправильный диагноз происходящему в экономике, и, как следствие, назначили неверное лечение. Во-первых, было наивно считать, что банкиры вдруг исправятся и начнут выдавать займы, если обращаться с ними достаточно хорошо. По сути, нам было сказано: «Не выдвигайте банкам никаких условий, если хотите, чтобы они проводили реструктуризацию ипотечных займов или вели себя более справедливо в случае взысканий по закладным. Не заставляйте их тратить полученные от государства деньги на выдачу кредитов. Такие условия огорчат наши ранимые рынки». В результате управляющие банков продолжали действовать в своих интересах и делать то, к чему они привыкли.

Даже если мы полностью реанимируем банковскую систему, серьезные проблемы никуда не денутся, просто потому, что они у нас были изначально. 2007 год, по какой-то причине считающийся золотым веком, явно не был раем. Разумеется, Америке было чем гордиться. Компании в области информационных технологий фактически возглавили мировую технологическую революцию. Но доходы большинства трудоустроенных американцев по-прежнему были ниже уровня, достигнутого в период, предшествовавший предыдущей рецессии. Уровень жизни в Америке поддерживался только за счет растущей задолженности, размер которой увеличился настолько сильно, что норма сбережений в Штатах упала практически до нуля. Однако «ноль» не дает полной картины происходящего. Так как богатые всегда держат в форме сбережений существенную долю своих доходов, средняя норма сбережений, близкая к нулю, означает, что показатели накоплений всех остальных имеет отрицательные величины. Реальность такова: согласно результатам исследования, проведенного моим коллегой по Колумбийскому университету Брюсом Гринвальдом, представители нижних 80 процентов населения Америки тратили около 110 процентов своих доходов в годы, предшествовавшие рецессии. Такой масштаб задолженности стал возможным из-за пузыря на рынке недвижимости, который Алан Гринспен и затем Бен Бернанке, глава совета управляющих ФРС, создали посредством низких процентных ставок и отсутствия регулирования (они даже не использовали те инструменты регулирования, которые были в их распоряжении). Как мы теперь знаем, это позволило банкам выдавать кредиты, а домохозяйствам брать их на основании активов, чья стоимость отчасти определялась массовым заблуждением.

Факт остается фактом: экономика в годы, предшествовавшие сегодняшнему кризису, была болезненно слаба, а пузырь на рынке жилья и неустойчивое потребление, связанное с ним, лишь поддерживали в ней жизнь. Без них уровень безработицы был бы высоким. Было абсурдно полагать, что укрепление банковской системы может в одиночку справиться с задачей исцеления экономики. Возврат экономики к тому, «где она была», не решит основополагающих проблем.

Травма, которую мы переживаем прямо сейчас, напоминает травму, которую мы переживали 80 лет назад в период Великой депрессии, случившейся в результате похожего ряда обстоятельств. Тогда, как и теперь, мы столкнулись с развалом банковской системы. Но и сейчас, и тогда этот крах являлся одним из следствий более глубоких проблем. Даже если мы возьмем правильный курс в избавлении от травмы, связанной с несостоятельностью финансового сектора, потребуется не менее десяти лет, чтобы привести экономику к полному выздоровлению. При наилучшем стечении обстоятельств мы переживем затяжной спад. Если же мы отреагируем неадекватно, как мы это делали раньше, затяжной спад продлится еще дольше, а сходство происходящего с Великой депрессией станет еще более ощутимым.

Сегодня, через четыре года после начала рецессии, уровень безработицы превышает 8 процентов, чего не было со времен Великой депрессии. Еще ни разу за последние 60 лет не было такого, чтобы объем экономического производства через четыре года после рецессии, едва превышал уровень до ее начала. Процент трудоустроенного гражданского населения сократился вдвое больше, чем после любого экономического спада в период после Второй мировой войны. Совершенно не удивительно, что экономисты начали размышлять над сходствами и различиями между Затяжным спадом и Великой депрессией. Сделать правильные выводы не так-то просто.

Многие утверждали, что Депрессия была спровоцирована в первую очередь чрезмерным сокращением денежной массы со стороны ФРС. Бен Бернанке, исследователь Великой депрессии, публично заявил, что она была для него уроком и одновременно причиной, по которой он открыл денежный кран. Но он выкрутил его слишком сильно. Начиная с 2008 года баланс ФРС вырос в два, а затем в три раза относительно более раннего уровня. На сегодняшний день он составляет $2,8 триллиона. И хотя с помощью этой меры ФРС удалось спасти банки, ей не удалось спасти экономику.

Факты не только дискредитируют ФРС, но и поставили под сомнение традиционные интерпретации причин Депрессии. Озвучивалось предположение, что ФРС вызвала Депрессию сокращением денежной массы, и если бы она увеличила денежную массу, – иначе говоря, сделала то, что она делает сегодня, – можно было бы предотвратить полномасштабную Депрессию.

В отличие от точных наук, в экономике трудно проверить гипотезу с помощью контролируемого эксперимента. Но неэффективность меры увеличения денежной массы в борьбе с сегодняшней рецессией должна раз и навсегда уничтожить представление о том, что именно монетарная политика была главным виновником событий 1930-х годов. Причины сегодняшних и прошлых проблем нужно искать где-то в другом месте. Корень сегодняшней проблемы – в так называемом реальном секторе экономики. У нас есть определенное количество видов деятельности, среди которых есть те, что нам нужны, и те, что отмирают. Так же и с людьми: есть ряд работников, которые востребованы, а есть те, с которыми мы не знаем, что делать. Реальный сектор экономики находится в состоянии болезненного перехода на протяжении нескольких десятилетий, но происходящие перемены до сих пор остаются без должного внимания. Кризис реального сектора выходит за временные рамки затяжного спада, впрочем, как и когда-то – за рамки Великой депрессии.

Последние несколько лет мы с Брюсом Гринвальдом занимаемся исследованием альтернативной теории Депрессии, а также альтернативным подходом к осмыслению проблем, которые переживает наша экономика сегодня. Нам видится, что финансовый кризис 1930-х годов был следствием не столько кризиса финансового сектора, сколько фундаментальной слабости нашей экономики. Крах банковской системы достиг кульминационной точки только в 1933 году, уже спустя довольно большой промежуток времени после начала Депрессии и стремительного роста уровня безработицы. К 1931 году ее уровень составил 16 процентов, а в 1932 году он достиг 23 процентов. По всей стране начали возникать гувервилли[136]. Главной причиной происходящего было структурное изменение в реальном секторе экономики: повсеместное снижение цен (и, соответственно, доходов) на сельскохозяйственную продукцию, вызванное тем, что ранее расценивалось как «положительная сторона» – возросшей производительностью.

В начале Депрессии более одной пятой всех американцев работали на фермах. В промежутке между 1929 и 1932 годами доходы этих людей сократились на одну, а то и две трети, усугубив проблемы, которые фермеры испытывали на протяжении уже нескольких лет. Сельское хозяйство пало жертвой собственного успеха. В 1900 году для того, чтобы произвести достаточное для страны в целом количество продовольствия, требовалось участие большей части населения США. Затем произошла революция в сельском хозяйстве, которая в течение целого века набирала обороты – более качественные и эффективные семена, удобрения, методы ведения сельского хозяйства вкупе с распространяющейся механизацией процессов. Сегодня 2 процента американцев производят больше пищи, чем мы способны потребить.

Этот переход по факту означал, что уничтожалась занятость на фермах вместе с заработками. В связи с ускоряющейся производительностью объемы производства росли быстрее, чем спрос, из-за чего цены резко упали. Именно этот фактор больше остальных поспособствовал стремительному снижению уровня доходов. Фермеры (как сегодня рабочие) начали активно прибегать к заимствованиям, чтобы поддерживать уровень жизни и производство. Поскольку ни сами фермеры, ни банки не ожидали столь резкого снижения цен, очень скоро последовал кредитный кризис. Фермеры просто не имели возможности выплачивать взятый ими кредит. Финансовый сектор затянуло в водоворот снижающихся доходов в сельском хозяйстве.

Проблема затронула и города. По мере снижения доходов у фермеров оставалось все меньше денег, чтобы тратить их на приобретение продукции фабрик. Производства были вынуждены увольнять рабочих, из-за чего еще больше сократился спрос на сельскохозяйственную продукцию, и цены на нее упали еще ниже. Вскоре этот порочный круг затронул всю национальную экономику.

Стоимость активов (к которым, например, относятся дома) часто падает вместе со снижением доходов. Фермеры попали в ловушку упадка в собственном секторе и своих местностях. Снизившиеся доходы и благосостояние осложнили миграцию в города, к тому же из-за высокого уровня безработицы перемещение в города не казалось таким уж привлекательным. В 1930-е годы, несмотря на серьезное сокращение доходов от фермерской деятельности, процент людей, перебравшихся в города, был очень невысоким. Между тем фермерские хозяйства продолжали производить свою продукцию, при этом им приходилось работать еще больше для того, чтобы как-то компенсировать потерю доходов в связи со снижением цен. С позиции отдельного человека это довольно разумно, с позиции группы людей – нет, так как любое увеличение объемов производства приводит к снижению цен.

Учитывая масштаб сокращения доходов фермеров, неудивительно, что новый курс не мог в одиночку вывести страну из кризиса. Объем программ был слишком небольшим, а от многих из них и вовсе отказались в очень скором времени. К 1937 году ФДР[137], ярый сторонник идеи сокращения бюджетного дефицита, сократил пакет стимулов, что стало фатальной ошибкой. В это же время штатам и регионам, столкнувшимся с серьезными проблемами, пришлось, как и теперь, увольнять сотрудников. Банковский кризис, безусловно, обострил существующие проблемы и усугубил спад. Но любая аналитика финансовых кризисов должна начинаться с поиска того, что запустило эту цепную реакцию.

Закон о регулировании сельского хозяйства, программа ФДР, в рамках которой предполагалось повышение цен на продукцию путем сокращения объемов производства, могла немного сгладить ситуацию, хотя бы частично. И только в период подготовки к мировой войне, когда государственные расходы взлетели, Америка постепенно начала приходить в себя после Депрессии. Важно осознать простую истину: экономика пошла на поправку только благодаря государственным расходам – главному стимулу по Кейнсианской модели. Скорректированная монетарная политика и возрождение банковской системы ни при чем. Долгосрочные перспективы Америки оказались еще более вдохновляющими, если бы больше денег направлялось на развитие образовательной системы, технологий и инфраструктуры, а не на военное снаряжение, но даже в этом случае серьезные государственные расходы смогли более чем компенсировать недостаток частных расходов.

Государственные расходы непреднамеренно решили основополагающую проблему экономики: они позволили завершить начатый процесс необходимого структурного преобразования экономики США, в особенности юга страны, и переход от сельского хозяйства к промышленности.

Американцы обычно негативно реагируют на термины вроде «промышленной политики», но по существу, именно ею и являлись наши военные расходы. Эта политика окончательно и бесповоротно изменила характер нашей экономики. Появление огромного числа рабочих мест в городском секторе, а именно, в промышленности, поспособствовало выводу рабочей силы из сельского хозяйства. Предложение и спрос на продовольствие снова пришли к равновесию, а вместе с тем и цены на продукцию фермерских хозяйств начали расти. Новоприбывшие в города люди привыкали к городской жизни и приобретали навыки работы на фабриках, а после войны был проведен «Солдатский билль о правах» (G.I. bill), который гарантировал всем ветеранам войны условия для процветания в современном индустриальном обществе. При этом почти не осталось людей, которые против своей воли были вынуждены продолжать заниматься сельским хозяйством. Процесс перехода был затяжным и болезненным, однако источник экономических проблем был устранен.

У историй происхождения Великой депрессии и нашего сегодняшнего затяжного спада действительно много общего. Тогда мы претерпевали переход от сельского хозяйства к промышленности. Сегодня мы уходим от нее в направлении сектора услуг. Произошло радикальное сокращение численности рабочих мест в сфере промышленности: 60 лет назад около трети всей рабочей силы было занято в промышленном секторе, теперь – лишь десятая ее часть. И в последнее десятилетие эта тенденция заметно набрала обороты. Есть две основные причины этого. Во-первых, это возросшая производительность, то есть та же динамика, которая произвела переворот в сельском хозяйстве и вынудила большинство американских фермеров искать работу в других местах. Вторая причина – глобализация, в процессе которой миллионы рабочих мест были перекинуты за границу, в страны, где рабочая сила стоит гораздо меньше, или же в те, которые больше инвестируют в инфраструктуру и технологии (Гринвальд обнаружил, что основная доля сокращений в 1990-е годы связана с увеличением производительности, но не с глобализационными процессами). Вне зависимости от специфики причины, результат неизбежен – как и 80 лет назад, это снижение уровня доходов и сокращение рабочих мест. Миллионы безработных заводских рабочих, которые некогда трудились в городах вроде Янгстауна, Бирмингема, Гэри или Детройта, по существу, являются аналогом фермеров, которые пострадали в процессе Депрессии.

Последствия для потребительских расходов и здоровья экономики в целом, не говоря об ужасающих человеческих жертвах, очевидны, даже если мы и можем позволить себе игнорировать их в течение какого-то периода. Пузырям на рынке недвижимости и кредитования удавалось какое-то время скрывать проблему, создав искусственный спрос, в свою очередь, создавший рабочие места в финансовом секторе, сфере строительства и других областях. С помощью пузыря даже удалось сделать так, чтобы рабочие забыли о том, что их доходы неумолимо снижаются. На фоне того, что дома росли в цене, и пенсии, вложенные в фондовые рынки, казалось, тоже, они упивались идеей зажить в скором времени той жизнью, которую рисовали себе в мечтах. Но такая занятость оказалась временной.

Специалисты в области макроэкономики, придерживающиеся традиционных взглядов, утверждают, что в ситуации экономического спада куда большую проблему представляет жесткая заработная плата, нежели уменьшающаяся, поскольку в случае гибкой (подразумевается, более низкой) заработной платы сам экономический спад поспособствует корректировке ситуации! Но это не сработало ни во время Депрессии, ни теперь. Как раз наоборот, более низкие зарплаты и доходы ведут к сокращению спроса, еще больше ослабляя экономику.

Из четырех основных секторов услуг – финансов, недвижимости, здравоохранения и образования – первые два были раздуты еще до наступления кризиса. Другие два, здравоохранение и образование, традиционно получали серьезную поддержку от государства.

Выбранный государством курс на урезание бюджета в преддверии рецессии особенно сильно ударил по системе образования, но затронул он весь государственный сектор. За четыре последовавших года исчезло около 700 000 рабочих мест в государственном секторе, зеркально повторяя то, что происходило в период Депрессии. Как и в 1937 году одержимые борьбой с дефицитом бюджета призывают к еще большему его урезанию. Вместо того чтобы продвигать структурные преобразования, которые в любом случае неизбежны, вместо того чтобы инвестировать в правильный человеческий капитал, технологии и инфраструктуру, благодаря которым мы бы получили то, что нам нужно, государство откатывает нас назад. У тех стратегий, которые мы применяем сейчас, может быть лишь один результат: с их помощью затяжной спад будет еще более глубоким и продолжительным.

Из этой короткой истории можно сделать два заключения. Во-первых, экономика самостоятельно не сможет вернуться к прежним показателям, во всяком случае, не в те сроки, которые интересуют простых людей. Конечно, найдутся жильцы для домов, когда-то отобранных у тех, кто не смог выплатить кредит, или же их просто снесут. В какой-то момент цены стабилизируются и даже начнут расти. Американцы со временем приспособятся к более низкому уровню жизни и научатся не только жить по средствам, но и экономить, чтобы выплатить массу долгов. Но ущерб все равно будет колоссальным. Идея о том, что Америка – страна возможностей, и так основательно подорвана. Безработная молодежь пребывает в состоянии отчужденности. Будет все сложнее поставить их на продуктивные рельсы. Из-за того, что происходит сейчас, у них возникнет страх перед жизнью. Прокатитесь вдоль промышленных долин Среднего запада или индустриальных центров юга, и вы осознаете весь ужас необратимого упадка.

Монетарная политика нам явно не поможет. Бен Бернанке признал это, пусть и запоздало. ФРС хоть и сыграла существенную роль в возникновении нынешней ситуации, допустив раздувание пузыря и непомерное потребление, едва ли может что-то сделать для того, чтобы смягчить последствия. Я готов допустить, что члены ФРС могут испытывать некоторое чувство вины. Но любой, кто думает, что монетарная политика способна реанимировать экономику, будет глубоко разочарован. Это опасное, обманчивое представление.

Нам необходимо прибегнуть к обширной программе инвестиций – как мы сделали 80 лет назад, практически непреднамеренно, – которая позволит увеличить производительность в обозримом будущем и увеличить количество рабочих мест прямо сейчас. Государственные инвестиции и вытекающее из них восстановление ВВП до нормального уровня приведет к увеличению отдачи от частных инвестиций. Государственные инвестиции стоит направлять на улучшение качества жизни и производительности реального сектора, в то время как частный сектор может вкладываться в инновационные финансовые продукты, которые, как мы теперь знаем, уже однажды стали оружием массового финансового поражения.

Можем ли мы заставить себя сделать это, не дожидаясь мобилизации для какой-нибудь мировой войны? Вероятно, нет. Хорошая в некотором смысле новость заключается в том, что поскольку США явно недостаточно инвестировали в инфраструктуру, технологии и образование на протяжении нескольких десятилетий, отдача от дополнительных инвестиций будет высока, а стоимость капитала, наоборот, беспрецедентно низка. Если сегодня мы прибегнем к заимствованиям, чтобы профинансировать высокодоходные капиталовложения, коэффициент отношения задолженности к ВВП – традиционный показатель долговой нагрузки – в перспективе значительно улучшится. Если мы еще и увеличим налоги, например, на доход верхнего Одного процента населения, долговая нагрузка снизится еще больше.

Частный сектор в одиночку не справится со структурным преобразованием в тех объемах, в которых оно нам необходимо, даже если в ближайшие годы ФРС будет удерживать процентные ставки на нуле. Это можно сделать единственным способом: посредством внедрения государством мер стимулирования, направленных на создание новой экономики, а не на сохранение старой. Нам необходимо осуществить переход от промышленности к сфере услуг, которые нужны людям, то есть те, которые повышают уровень жизни, а не создают риск и неравенство. В этом отношении у нас есть целый спектр высокодоходных инвестиций, которые мы можем осуществить. В данном контексте особенно важно образование. Люди с добротным качественным образованием всегда являлись движущей силой экономического роста. Необходима финансовая поддержка фундаментальных исследований. Когда-то государственные инвестиции, благодаря которым появились Интернет и биотехнологии, помогли подогреть экономический рост. Что же поможет в отсутствие инвестиций в фундаментальные исследования возникнуть следующей волне инноваций? Между тем штаты могут использовать федеральную помощь с тем, чтобы залатать дыры в своем бюджете. При текущем уровне потребления ресурсов ни о каком долгосрочном экономическом росте говорить не приходится, поэтому финансирование исследований, квалифицированных специалистов и инициатив по внедрению более экологически безопасных и эффективных источников энергии не только поможет нам выбраться из рецессии, но и обеспечит уверенную экономику на десятилетия вперед. Наконец, наша инфраструктура, от автомагистралей и железных дорог до дамб и электростанций, находится в упадке и поэтому должна стать одной из центральных целей прибыльного инвестирования.

Второе заключение такое: если мы хотим поддерживать видимость «нормальности», мы обязаны отладить нашу финансовую систему. Как уже было сказано, крах финансового сектора, возможно, и не являлся основополагающей причиной сегодняшнего кризиса, но он как минимум его усугубил и в настоящее время представляет собой препятствие на пути к долгосрочному восстановлению. Предприятия малого и среднего бизнеса, особенно молодые, являются для нашей экономики драгоценным источником рабочих мест, но именно на их долю пришелся самый серьезный удар. Необходимо отвадить банки от опасной спекулятивной деятельности и вернуть их к скучной задаче обеспечения людей кредитами. Но мы не навели порядок в финансовой системе. Более того, мы вливали в банки деньги без каких бы то ни было ограничений и условий. И без понимания того, какой тип банковской системы нам нужен. Иначе говоря, мы перепутали следствие и причину. Банковская система должна служить обществу, но не наоборот.

Тот факт, что нам приходится мириться с отсутствием понимания, где причина, а где следствие, говорит о том, что наша экономика и общество движутся в пугающем направлении. Основная часть американских граждан постепенно начинает догадываться о том, что произошло. Протестующие по всей стране, подогретые движением «Захвати Уолл-стрит», уже знают.

[138]

По всему миру поднимаются протесты против роста цен на продовольствие и топливо. Бедные – и даже средний класс – видят, как уменьшаются их доходы, по мере того как замедляется развитие глобальной экономики. Политики хотят ответить на логичные вопросы своих избирателей, но не знают, что делать.

В США Хиллари Клинтон и Джон МакКейн пошли по пути наименьшего сопротивления и поддержали временное прекращение налогообложения бензина, по крайней мере, на лето. Только Барак Обама стоял на своем и отвергнул предложение, которое вряд ли могло увеличить спрос на бензин и таким образом возместить эффект от снижения налога.

Но если Клинтон и МакКейн ошиблись, что же нужно сделать на самом деле? Нельзя просто игнорировать проблемы страдающих. В США реальные доходы среднего класса все еще не восстановились до уровня, предшествующего предыдущей рецессии 1991 года.

Когда был избран Джордж Буш, он заявлял, что снижение налогов для богатых избавит экономику от всех недугов. Преимущества от развития экономики со сниженным налогообложением, по его словам, должны были почувствовать все – это политические меры, ставшие модными в Европе и не только, но в итоге провалившиеся. Снижение налогов должно было стимулировать рост сбережений, однако на деле сбережения семей в США упали до нуля. Оно должно было стимулировать рост занятости, но уровень занятости среди населения сейчас ниже, чем в 1990-х годах. Все развитие, которое принесла такая политика, принесло пользу только немногим богатейшим. Продуктивность какое-то время росла, но не благодаря финансовым инновациям Уолл-стрит. Финансовые продукты не способствовали эффективному риск-менеджменту; они увеличивали риски. Они были настолько непрозрачны и сложны, что ни Уолл-стрит, ни рейтинговые агентства не смогли правильно их оценить. Тем временем финансовый сектор не смог создать продукты, которые помогли бы обычным людям управлять своими рисками, включая риски домовладения. Миллионы американцев, вероятно, потеряют свои дома и вместе с ними свои жизненные сбережения.

Главная причина успеха Америки – технологии, которые олицетворяет Кремниевая долина. Парадокс в том, что ученые, совершающие прорывы, создают почву для развития экономики на основе технологий, а компании венчурного капитала, их финансирующие, не были теми, кто пожинал самые большие плоды на пике роста мыльного пузыря недвижимости. Эти реальные инвестиции затенены играми, в которые играло большинство участников финансовых рынков.

Миру необходимо переосмыслить источники развития. Если основа экономического роста заложена в науке и технологиях, а не в спекуляциях на рынке недвижимости или финансов, то налоговые системы должны быть изменены. Почему те, кто зарабатывает свой доход, играя в казино «Уолл-стрит», должен платить по меньшей налоговой ставке, чем те, кто зарабатывает иным способом? Прирост капитала должен облагаться, по меньшей мере, таким же высоким налогом, как и обычный доход. (Такие налоги в любом случае будут давать заметное преимущество, потому что прибыль не будет облагаться налогом, пока не будет реализована.) Вдобавок должны быть налоги на непредвиденную прибыль с нефтегазовых компаний.

Учитывая огромное увеличение неравенства в большинстве стран, взимание более высоких налогов с тех, кто обеспечен лучше всех, чтобы помочь тем, кто потерял почву под ногами из-за глобализации и технологических изменений, естественно и может также поправить напряженное положение с ростом цен на продовольствие и энергию. Страны вроде США с программами продовольственных талонов точно нуждаются в увеличении этих субсидий для того, чтобы не снижался уровень качества питания. Страны, не имеющие подобных программ, могут задуматься о том, чтобы их ввести.

На сегодняшний кризис влияют два фактора: война в Ираке и рост нестабильности на Среднем Востоке – поставщике дешевой нефти – вызвали увеличение цен на нефть, а появление в это же время биотоплива означает, что рынки продовольствия и энергии все больше связаны. Хотя я приветствую упор на обновляемые источники энергии, я не приветствую политические меры, которые искажают спрос на продовольствие. Американские субсидии на кукурузный биоэтанол в большей степени делают вклад в карманы производителей биоэтанола, чем в препятствование глобальному потеплению. Огромные субсидии на сельское хозяйство в США и Евросоюзе ослабили сельское хозяйство в развивающемся мире, получающем слишком маленькую помощь от других стран. Сегодня помощь в целях развития сельского хозяйства снизилась с пика в 17 процентов от всех субсидий до всего лишь 3 процентов, а некоторые международные спонсоры требуют, чтобы были отменены субсидии на удобрения, что еще сильнее усложнит конкуренцию для безденежных фермеров.

Богатые страны должны снизить, если не остановить полностью, деформирующие политические меры сельского хозяйства и энергетики и помочь самым бедным странам повысить их возможности производства продовольствия. Но это лишь начало: мы считали наши самые ценные ресурсы – чистые воду и воздух – бесплатными. Но только новые схемы потребления и производства – и новая экономическая модель – могут решить фундаментальнейшую проблему ресурсов.

[139]

И левые и правые утверждают, что они отстаивают идеи экономического развития. Так должны ли избиратели выбирать из них как из двух альтернативных команд управления?

Если бы все было так просто! Частично проблема включает в себя роль удачи. Американская экономика была подстегнута в 1990-х годах низкими ценами на энергоносители, высоким темпом инноваций, что привело к низкой инфляции и стремительному развитию.

Президент Клинтон и тогда еще председатель ФРС США Алан Гринспен не заслуживают похвалы за это – хотя, разумеется, плохое ведение политики могло все испортить. Однако проблемы сегодняшнего дня – высокие цены на продовольствие и энергию, а также рушащаяся финансовая система – результат именно неэффективной политики.

Действительно, есть большие различия в стратегиях развития, ведь они, с большей вероятностью, приводят к различным результатам. Первое различие в том, как развитие задумано само по себе. Развитие – это не просто рост ВВП. Оно должно быть обоснованным: развитие, основанное на деградации экологии, кредитованного марафона потребления или использования дефицитных природных ресурсов без реинвестирования прибыли, ненадежно.

Развитие также должно быть всеобъемлющим; по крайней мере, большинство граждан должно получить преимущества. Экономика просачивающегося богатства не работает: увеличение ВВП на самом деле может привести к ухудшению жизни большинства граждан. Недавнее развитие Америки не является ни надежным, ни всеобъемлющим. Большинство американцев сегодня живет хуже, чем 7 лет назад.

Но не должно быть компромисса между неравенством и развитием. Правительства могут ускорять темп развития, увеличивая его всеобъемлемость. Самым ценным ресурсом страны являются люди. Поэтому важно добиться того, чтобы все могли жить согласно своему потенциалу, а для этого необходимы равные возможности получения образования.

Современная экономика также требует принятия риска. Люди более склонны рисковать, если существует хорошая система страхования. Если ее нет, граждане могут потребовать защиты от международной конкуренции. Социальная защита эффективнее, чем протекционизм.

Цена неудач в продвижении общественного единства может складываться из множества факторов, не последними из которых являются общественные и частные траты, необходимые для защиты собственности и заключения в тюрьму преступников. Подсчитано, что в течение нескольких лет в Америке будет больше людей, работающих в бизнесе страхования, чем в области образования. Год в тюрьме может стоить больше года в Гарварде. Цена содержания в тюрьме двух миллионов американцев – один из самых больших показателей на душу населения в мире – должна расцениваться как вычитание из ВВП, несмотря на то что оно учтено.

Второе главное отличие правых и левых – взгляды на роль государства в стимулировании развития. Левые понимают, что роль государства в создании инфраструктуры, условий для получения образования, развитии технологий и даже выступлении в качестве предприятия, жизненно необходима. Государство закладывает фундамент в виде Интернета и современных биотехнологических революций. В XIX веке исследования в государственно финансируемых университетах создавали базу для революции в сельском хозяйстве. Правительство затем передало плоды этих успехов в руки миллионов американских фермеров. Займы на малый бизнес были поворотным моментом, создавшим не только новые компании, но и целые новые индустрии.

Последнее отличие может показаться странным: теперь левые понимают рынки и роль, которую они могут и должны играть в экономике. Правые, особенно в Америке, этого не понимают. Новые правые, которых воплощала администрация Буша – Чини, на самом деле – странная форма корпоратизма в новом обличье.

Они не либертарианцы. Они верят в сильное государство со здоровой исполнительной властью, но такое, которое бы стояло на защите признанных интересов, не обращая внимания на принципы работы рынка. Список примеров длинный, но он включает субсидии крупным сельскохозяйственным фермам, таможенные сборы для защиты стальной промышленности, и, самое недавнее, непомерные ссуды Bear Stearns, Fannie Mae и Freddie Mac. Но несоответствие между словами и реальностью долгосрочно: протекционизм развился в период правления Рейгана, в частности, из-за навязывания так называемых добровольных ограничений экспорта японских автомобилей.

Однако новые левые пытаются заставить рынки работать. Свободные рынки не могут продуктивно функционировать самостоятельно – это заключение подкрепляет нынешняя финансовая катастрофа. Защитники рынков иногда признают, что они не оправдывают ожиданий, иногда катастрофически, но они заявляют, что рынки «саморегулируются». В период Великой депрессии слышались подобные аргументы: государству ничего не нужно делать, потому что рынки восстановят экономику до полной трудовой занятости населения в долгосрочной перспективе. Но, как сказал хорошо известный Джон Мэйнард Кейнс, в долгосрочной перспективе мы все мертвы.

Рынки не саморегулируются в адекватном временном отрезке. Ни одно государство не может праздно сидеть, пока страна катится в рецессию или депрессию, даже когда она вызвана чрезмерной жадностью банкиров или неправильной оценкой рисков рынком ценных бумаг и рейтинговыми агентствами. Но если правительства собираются оплачивать больничные счета всей страны, они должны вести действия, направленные на снижение количества помещений в больницу. Повторяющаяся чушь правых об отмене контроля была просто ошибочна, и теперь мы все платим за нее цену. А цена – в плане упущенных результатов – будет высока, возможно, более $1,5 триллиона только в США.

Правые часто указывают на то, что они интеллектуальные последователи Адама Смита, но хотя Смит понимал силу рынков, он также понимал пределы их возможностей. Даже в его время компании обнаруживали, что они проще могут повышать выручку, просто вступая в сговор с целью повышения цен, чем производя инновационные продукты более эффективно. Мы нуждаемся в строгом антимонопольном законодательстве.

Легко устроить у себя прием. На мгновение все могут хорошо себя почувствовать. Поддержка устойчивого развития гораздо труднее. Сегодня, в отличие от правых, у левых есть последовательная программа, которая даст не только более высокие темпы роста, но и социальную справедливость. Для избирателей выбор должен быть очевиден.

[140]

По всему миру наблюдается энтузиазм по отношению к технологическим инновациям, олицетворяемым Кремниевой долиной. Согласно этой точке зрения, гениальность Америки выражает ее настоящее конкурентное преимущество, которому остальным остается только подражать. Но есть загвоздка: трудно определить реальные результаты этих инноваций по статистике ВВП.

Сегодня происходит то, что аналогично развитию несколько десятков лет назад, в раннюю эру персональных компьютеров. В 1987 году экономист Роберт Солоу, награжденный Нобелевской премией за новаторскую работу об экономическом развитии, жаловался: «Вы увидите эру компьютеров где угодно, но не в статистике производительности». Этому есть несколько объяснений.

Возможно, ВВП действительно не выражает степень улучшения уровня жизни, которое принесла эра инноваций в области компьютеров. Или, возможно, эти инновации менее значительны, чем считают оптимисты. На самом деле, правдивы оба предположения.

Вспомните, как несколько лет назад, как раз перед крахом Lehman Brothers, финансовый сектор хвалился своими инновационными идеями. Учитывая, что финансовые институты привлекали лучшие и самые блистательные умы со всего света, странно было бы ожидать чего-то меньшего. Но при более детальном рассмотрении становится ясно, что большая часть этих инноваций предназначена для обмана других, манипулирования рынками без последствий (по крайней мере, достаточно долгое время) и использования сил рынка.

В этот период, когда ресурсы текли рекой в этот «инновационный» сектор, рост ВВП был заметно ниже, чем раньше. Даже в лучшие времена он не приводил к улучшению уровня жизни (за исключением банкиров), а со временем привел к кризису, от которого мы все еще не можем оправиться. Итоговый вклад в общество всеми этими «инновациями» был негативным.

Аналогично, пузырь доткомов, предварявший этот период, характерен инновациями – веб-сайты, через которые можно было заказать собачий корм или безалкогольные напитки, не выходя из дома. По крайней мере, этот период оставил после себя эффективные поисковые системы и оптоволоконную инфраструктуру. Но непросто оценить, каким образом экономия времени путем покупок онлайн или денег благодаря увеличению конкуренции (сравнивать цены в сети гораздо проще) влияет на наш уровень жизни.

Две вещи ясны. Во-первых, прибыльность инновации может быть хорошей мерой ее общего вклада в наш уровень жизни. В нашей экономике, в которой победитель получает все, первопроходец, создавший лучший веб-сайт для интернет-продажи и доставки корма для собак и привлекший по всему миру тех, кто хотел бы заказать собачью еду, получит огромную прибыль в процессе. Но без услуг доставки большая часть этой прибыли просто ушла бы к другим. Общий вклад Интернета в экономическое развитие, на самом деле, может быть относительно небольшим.

Более того, если инновации вроде банкоматов приводят к повышению безработицы, ни количество пострадавших из-за увольнения, ни увеличение бюджетных затрат на пособие по безработице не отражаются на прибыльности фирмы. Подобным образом наша мера ВВП не выражает затрат из-за усугубления неуверенности людей, связанного с риском потери работы. И то и другое важно, но ВВП не выражает улучшение благосостояния населения, вызванное инновациями.

В более простом мире, в котором инновации просто выражали бы снижение затрат на производство, скажем, автомобиля, было бы просто подсчитать ценность инновации. Но когда инновации отражаются на качестве автомобиля, задача становится куда проблематичнее. И это еще более явно в других сферах: как нам точно оценить тот факт, что, учитывая прогресс в медицине, кардиохирургия более вероятно будет успешна сейчас, чем в прошлом, что приводит к заметному увеличению продолжительности и качества жизни?

И все же, нельзя избежать неприятного ощущения, что, когда столько сказано и сделано, вклад недавних технологических инноваций в долгосрочный рост уровня жизни может оказаться гораздо меньше, чем заявляют энтузиасты. Огромное количество интеллектуальных усилий было посвящено тому, чтобы придумать способы максимально эффективного применения рекламного и маркетингового бюджета – целевая реклама, особенно для влиятельных людей, которые действительно могут купить продукт. Но уровень жизни мог бы подняться еще больше, если бы все эти инновационные таланты были направлены на более фундаментальные исследования – или на более прикладные исследования, которые бы привели к новым продуктам.

Конечно, улучшение связи друг с другом посредством Facebook или Twitter, ценно. Но как мы можем сравнивать их с такими инновациями, как лазер, полупроводник, машина Тьюринга и расшифровка человеческого генома, каждая из которых привела к изобилию новых продуктов?

Конечно, есть повод, чтобы вздохнуть с облегчением. Хотя мы не можем знать, насколько сильно недавние технологические инновации влияют на наше благополучие, по крайней мере, мы знаем, что, в отличие от потока финансовых инноваций, которые были характерны для предкризисной глобальной экономики, они имели положительный эффект.