Сегодня адвокат московской юридической консультации № 10 Юрий Петрович Гордеев вдруг встал так рано и, главное, без будильника, что даже удивился. Еще только-только рассвело, а глаза сами собой вдруг открылись, и спать больше совсем не хотелось.

Гордеев посмотрел на наручные часы, которые обычно клал на полочку у изголовья кровати, — они показывали половину шестого.

«Угораздит же проснуться в такую рань», — подумал Юрий Петрович. Он повернулся на другой бок и попытался заснуть. Но не смог. В голову лезли разные мысли, которые мешали уснуть.

На работу идти не хотелось. Да в принципе никаких особых дел в юрконсультации у него и не было. В любом случае до начала работы еще очень много времени.

Валяясь в постели, Гордеев даже подумал, а не совершить ли ему короткую утреннюю пробежку по небольшому парку возле дома — в последнее время он что-то совсем забросил физические упражнения, отчего начал появляться неприглядный жирок на животе. Хорошо было бы взяться за себя — ведь когда-то он мог похвастаться неплохими спортивными достижениями, например в боксе. Вот и можно, не мешкая, начать прямо сегодня, тем более что проснулся так рано…

Но, поразмыслив, Гордеев решил этого не делать. После того как он две недели назад случайно растянул сухожилие на ноге, нагрузки приходилось дозировать. Однако и оставлять ногу без движения тоже не следовало.

«Ничего, — утешал себя Гордеев, — вот съезжу куда-нибудь к морю на пару недель, сброшу вес — снова войду в форму. Например, в Крым. Или в Сочи…» Впрочем, то же самое он себе говорил и в начале лета. Но вот началась осень, а отпуска, однако, не предвиделось. Впрочем, как всегда.

Заведующий юрконсультацией Генрих Розанов никак не хотел отпускать Гордеева.

— Кто же в консультации останется, ты сам подумай. Славин ушел, Миронов тоже в отпуске, одни сопляки остались, — убеждал оц Гордеева. — «Вот вернется кто-нибудь, тогда и поговорим.

— Но ведь работы-то нет почти. Одни старушки… — канючил Гордеев. — А с ними и оставшиеся справятся.

Адвокаты в юридических консультациях должны были некоторую часть своего времени уделять этим самым консультациям, то есть просвещать людей, у которых появляются какие-то юридические вопросы. Обычно вопросы возникали у старушек, которым приспичило интересоваться своими правами при размене квартир или составить завещание.

— А вдруг что-то случится! — хмурился Генрих Розанов. — Где я людей возьму?

Где он возьмет людей, Гордеев и вправду не знал. Он знал только одно: в этом году снова не получится отдохнуть летом, как всем нормальным людям.

Таких разговоров за три летних месяца и один осенний было несколько. И заканчивались они одинаково, то есть ничем.

«Вот и бархатный сезон скоро пройдет», — уныло говорил себе Гордеев после разговоров со своим, шефом. Высказывать это соображение Генриху Розанову было бесполезно, так как оно все равно бы не подействовало. В отпуск, однако же, очень хотелось. И не только в связи с наступлением осени.

В последнее время у Гордеева началась полоса неудач, от которых у него резко падало настроение. Пара проигранных дел, а следовательно, отсутствие денег и, как венец всему, недавняя травма ноги. Хоть и нетяжелая, но все равно неприятная.

Юра явственно чувствовал: единственное, что может исправить ситуацию, — это резкая смена обстановки. Хотелось уехать из Москвы, ко всем чертям собачьим, сесть в самолет, улететь на край света. Или хотя бы купить билет на поезд, выйти на дальней станции, где трава по пояс… Ну и так далее, со всеми вытекающими подробностями…

«С чего бы это, — думал Гордеев, когда у него в очередной раз появлялись такие мысли, — не перетрудился ли ты, Юрий Петрович, часом, а?»

Хотя и нельзя было назвать его работу рутинной и однообразной — даже разбирать бумаги с процессуальными документами Гордееву приходилось реже, чем он на то жаловался. Все-таки у нас не Америка, а ведь всем известно, что именно одним из шести признаков настоящего американца является то, что он предпочтет веселой пьяной драке нудное, затяжное судебное разбирательство. В России же предпочтение отдается обычно пьяным дракам. Менталитет разный у нас. Вот и фильмы американцы любят смотреть про судебные разбирательства. А что там интересного? Одна комната, судья, прокурор, адвокат, подсудимый, свидетели разные. Ну и говорят, говорят… Скука смертная.

Обычно работу Гордеева приятно — если можно так выразиться в данном случае — разнообразили его друзья и бывшие коллеги, подкидывавшие иногда интересные дела.

Но в последнее время, как уже говорилось, Гордеева вдруг обуяла странная тоска, и он уже решил, что это именно тот пресловутый кризис среднего возраста, которого он очень надеялся избежать. По этому поводу он всегда вспоминал то не совсем приличное изречение, что жизнь — она как зебра: полоса черная, полоса белая, полоса черная, полоса белая, а потом — задница… Оставалось только надеяться, что эта самая последняя стадия жизни-зебры для него еще не наступила.

Но сегодня его настроение оказалось очень даже ничего, — видимо, от раннего подъема, который все-таки пошел на пользу. Нога почти зажила — оставалось ее потихоньку разрабатывать.

Гордеев повалялся еще немного в постели, снова попытавшись заснуть, и не смог. Пришлось подниматься.

Быстро умывшись и одевшись, Юрий Петрович поставил чайник и сел перед телевизором. Конечно, по всем программам было одно и то же — жутко жизнерадостные утренние программы, призванные взбодрить и повысить жизненный тонус телезрителей. Однако все эти попытки вызывали у Гордеева раздражение. Он и так был бодр, весел и в дополнительном стимулировании не нуждался.

Юрий Петрович выключил телевизор и стал думать, что ему делать дальше.

А делать было, в общем-то, нечего. Вот пройдет еще два часа, и он поедет на Таганку, в юрконсультацию № 10, чтобы целый день рассказывать старушкам, как правильно завещать квартиры правнукам или разменивать заработанные за многие годы трудовой деятельности квартирки. А женщинам средних лет — как правильно развестись с мужем, чтобы оставить у себя большую часть семейного имущества. Молодые женщины, равно как и мужчины всех возрастов, к Гордееву почти не ходили, — видимо, таких проблем, где требуется вмешательство адвоката, у них было гораздо меньше, либо они вовсе отсутствовали.

Ну и какой прок от старушек и женщин, которые хотят развестись со своими мужьями? Только оплата строго по расценкам, которую они вносят в кассу юридической консультации и с которой Гордееву причитается не такой большой, как хотелось бы, процент. Разве это жизнь? Адвокату нужно настоящее дело, где бы он сумел проявить себя. Ну и, конечно, заработать.

А вот такого дела у Гордеева в настоящий момент и не было.

Закипел чайник, и Гордеев приготовил немудреный холостяцкий завтрак, состоящий из двух чашек растворимого кофе, бутербродов с докторской колбасой и голландским сыром, свежего помидора и груши. Поглощая все это, Гордеев поймал себя на мысли о том, что неплохо было бы завести хозяйку, которая бы кормила его вкусными завтраками, а также обедами и ужинами. Но адвокат тут же отогнал от себя эту порочную мысль: он был убежденным, холостяком, и, хотя женщины, во множестве перебывавшие в его квартире, и так и сяк пытались украсить собой его жизнь (или им — свою), Гордеев стойко держал оборону. Сейчас же, по причине кризисного состояния, он решил, что одиночество — это для него самое необходимое. И, в общем-то, не ошибся. Потому что присутствие самой замечательной и доброй женщины помешало бы его мыслям.

Доев завтрак, Гордеев сладко зевнул и решил, что дома он оставаться больше не может. Сменить обстановку требовалось срочно — здесь и сейчас. А там видно будет…

«Небольшая автомобильная прогулка за город — вот что мне нужно, — подумал он, — развеюсь немного, пройдусь по ковру из палых листьев, посмотрю на в багрец и золото одетые леса, подышу свежим воздухом, наберу лукошко грибов — подосиновиков или подберезовиков… Глядишь, там и настроение исправится».

Он еще немного посидел за кухонным столом и в итоге пришел к выводу, что насчет лукошка грибов — это он, конечно, погорячился, но в принципе идея неплохая. Машину водить Гордеев очень любил, и, надо сказать, именно во время этого приятного занятия ему и приходили в голову самые удачные мысли в те периоды, когда он распутывал настоящие уголовные дела. Что Гордееву приходилось делать куда чаше, чем сидеть в тиши и уюте служебных кабинетов, как большинству его коллег.

Сказано — сделано. Юрий Петрович вышел из дома, а спустя десять минут уже ехал по полупустынным московским улицам и удивлялся, как непохожа утренняя столица на город, в котором совершаются хоть какие-то преступления.

Даже и представить себе трудно, что в этот момент у кого-то в голове появляются мерзкие замыслы, готовые к осуществлению. Или что кто-то в такое чудесное утро уже совершил свое грязное дело. Утром Москва напоминала скорее невинного младенца, спеленутого жилыми районами и площадями, перевязанного улицами и шоссе. Она еще спала в розовой дымке, стараясь как можно дальше оттянуть момент, когда придется просыпаться… Всего через несколько часов начнется новый день и толпы служащих ринутся в свои офисы, массы торговцев рассеются по многочисленным рынкам, закипит, забурлит торопливая столичная жизнь, зашуршат шины автомобилей по дорогам, загудят клаксоны, заверещат мобильные телефоны. Так будет целый день. А потом, ближе к вечеру, праздная публика будет гулять под экономным осенним солнцем по центру или по паркам. К сумеркам исчезнут мамы с младенцами, а вместо них появятся влюбленные молодые парочки, еще пока не замерзающие, пытающиеся отхватить как можно больше времени, прежде чем наступят, как всегда, неожиданные московские холода… Ночью же Москва украсится праздничными и рекламными огнями на различных развлекательных заведениях — ресторанах, казино и дискотеках, а улицы почти опустеют…

И когда же здесь, скажите на милость, успевают совершаться все те ужасные преступления, на раскрытие которых не хватает буквально круглосуточных усилий того же МУРа и остальных силовых структур?

Юра, конечно, понимал, что и в невинности утра, и в легкости полудня, и в праздности вечера, и в веселье ночи прекрасно существуют все те, кому есть причины скрываться — от убийц и денежных воротил до такой мелочи, как проститутки, их сутенеры, хулиганы, мелкие воришки. Да и среди работников правоохранительных органов встречаются, чего греха таить, не только такие, как Александр Борисович Турецкий, его начальник Константин Дмитриевич Меркулов или Вячеслав Иванович Грязнов.

Так что, несмотря на иллюзорное спокойствие этого чудесного московского утра, расслабляться не стоило, тем более, как уже говорилось, в делах Гордеева наблюдался застой. А первейшее средство против застоя — это движение…

Гордеев повертел головой, чтобы отмахнуться от мрачных мыслей, которые вновь начали одолевать его. Он вел машину на север, выехал на Дмитровское, шоссе и вскоре покинул пределы Москвы. По сторонам шоссе потянулись подмосковные деревеньки, перемежаемые шикарными коттеджными поселками, в которых селились богатые столичные жители, ищущие уединения, покоя, но и здесь их не находящие…

Машин было совсем немного. Здесь уже можно было увеличивать скорость без всякого зазрения совести. Солнце вступило в свои права, и в машине становилось душновато. Гордеев открыл окно и с ветерком мчался по Дмитровке. Обгоняемые им автомобилисты хоть и, скорее всего, были недовольны, однако же никаких попыток соревноваться с Гордеевым не предпринимали. Видно, у них было множество своих важных дел.

Обогнал он и какого-то велосипедиста на хорошем спортивном велосипеде, потом еще троих.

«Соревнования у них сегодня, что ли?» — удивился Гордеев. Но на соревнования не похоже: одеты велогонщики были хоть и спортивно, но далеко не в одинаковую форму, кроме того, у них не было номеров на спинах.

Обгоняя очередную партию велосипедистов, Гордеев снизил скорость и, высунувшись из окна, прокричал одному из них:

— Куда направляетесь?

— В Дмитров, — улыбнулся тот и даже махнул рукой.

«Логично, — подумал Гордеев, вновь прибавляя газу. — По Дмитровскому шоссе едут в Дмитров. Странно было бы, если бы они направлялись, к примеру, в Архангельск. А вот если по Ленинградскому, то едут, например, в Санкт-Петербург. Непорядок…»

— Соревнования? — спросил он.

— Тренируемся, — ответил велосипедист сквозь зубы — он экономил дыхание, — первенство Москвы скоро.

Не доезжая до Лобни, Гордеев свернул с шоссе на боковую дорогу, покрытую плохим, выщербленным асфальтом, с нее на извилистую грунтовую дорожку, а с нее и вовсе вырулил скорее на некое подобие лесной тропинки, чем на трассу, по которой ездят автомобили. Вскоре впереди заблестела синяя гладь воды. Еще некоторое время он вел машину вдоль берега неизвестной ему речки, а потом, последовав за изгибом тропинки, неожиданно для самого себя снова оказался на Дмитровском шоссе. И остановил машину у самой кромки леса.

Нынешняя осень выдалась теплой и дождливой одновременно. Самое оно для осени — когда весь день теплынь, а потом вдруг, в буквальном смысле этого выражения, гром среди ясного неба, молнии, ливень. И не просто ливень, а сплошная стена воды из внезапно разверзшихся хлябей небесных… И бегут под навесы и крыши прохожие, забывшие прихватить зонтики, которые, впрочем, все равно не смогли бы спасти от такого ливня. Вовсю суетятся уличные торговцы, стараясь поскорее накрыть свои столики с товаром большими листами полиэтилена и кляня капризы погоды на чем свет стоит. Снуют по дорогам довольные мальчишки на роликах, за пару секунд вымокшие с ног до головы… А минут через пятнадцать, а то и десять все вдруг разом стихает, словно по мановению волшебной палочки. И снова изо всех сил старается солнце наверстать упущенное, а на небе уже ни облачка, и только блестящие поверхности огромных луж напоминают об ушатах воды, только что опорожненных на землю.

Если московская осень может быть хорошей, то именно такая и выдалась в этом году. Потому что два других варианта — мерзкая, непрекращающаяся морось целыми днями, с тусклым и блеклым пятном меж серых туч, которое, только имея непомерное воображение, можно назвать солнцем, или же наоборот — духота и жара, продолжение лета, когда плавится под ногами асфальт, а воздух застыл в неподвижности, и кажется, что его можно рубить топором, настолько он застоялся.

Гордеев уже было собирался спуститься обратно к реке, когда услышал окрик:

— Молодой человек!

Он обернулся. Рядом с вишневой «девяткой», на противоположной стороне шоссе, стояла женщина, уже в летах, в темном плаще, и призывно махала рукой.

— Молодой человек, можно вас на минутку?

Адвокат показал на себя: мол, это вы мне? Женщина утвердительно закивала.

— Простите за беспокойство, вы не могли бы мне помочь? — попросила она, когда Гордеев перешел на другую сторону шоссе.

Она явно была чем-то встревожена.

— Если это в моих силах — с удовольствием, — галантно ответил Гордеев.

— Да вот машина не едет…

— А что случилось?

— Что-то там заело.

— Сейчас посмотрим…

Вообще Гордеев не слишком-то разбирался во внутренностях автомобилей, но вид у женщины был очень уж жалобный, и он попытался завести мотор ее автомобиля. Мотор молчал как выключенный радиоприемник. Никакие усилия не помогали.

— Ехала, ехала, потом что-то там затрещало, застучало, и вот… — приговаривала женщина, наблюдая за бесплодными усилиями Гордеева. — Остановилась как вкопанная.

Он залез под капот, проверил свечи, масло, воду, наличие бензина и состояние аккумулятора. Этим исчерпывались познания Гордеева в двигателях внутреннего сгорания.

— К сожалению, ничем помочь не могу, — вынес он в конце концов приговор.

— Что же делать? — запричитала женщина. — Я ведь очень тороплюсь! И мне нельзя опаздывать! Ну просто никак!

— Ну давайте я вас подвезу, — предложил Юрий Петрович.

— А машина? — с сомнением кивнула в сторону своей, не желающей заводиться «девятки» женщина. — Разве ее можно вот так оставить прямо на шоссе?

— Ну определенный риск, конечно, есть, хотя если машина не едет, то ее вряд ли смогут угнать. Во всяком случае, некоторое время она простоит.

— Но я не смогу быстро вернуться.

— И не надо. Вызовем аварийку.

— А это разве так просто? — удивилась женщина.

— Не просто, а очень просто, — сказал адвокат.

В доказательство своих слов Гордеев вынул мобильный телефон и немедленно воплотил сказанное в жизнь, то есть вызвал аварийную службу.

— Ну вот, — с сознанием выполненного долга сказал он, — я думаю, через полчасика они будут здесь и благополучно эвакуируют вашу машину на стоянку. А до тех пор с ней ничего не сделается.

— Ой, как я вам благодарна!

— Ну что вы, какие мелочи… — улыбнулся Гордеев. — А вас прошу в мой автомобиль.

— Большое вам спасибо! — Благодарность женщины была так велика, что у нее на глаза даже навернулись слезы. — Вы не представляете, как вы меня выручаете! Я уж думала, так на шоссе и останусь…

Она проворно забралась в машину Гордеева, прихватив с собой какую-то объемистую сумку.

— Не стоит благодарности, — скромно говорил Гордеев заводя машину. — Куда едем?

— В Бутырскую тюрьму.

«Вот те на… Ничего не скажешь — свинья грязь всегда найдет», — подумал Гордеев о себе, выруливая на шоссе.

Он уже чувствовал, что неожиданная встреча на пустынном участке Дмитровского шоссе — это не просто так. Это судьба. Обычная адвокатская планида, которая совершает прихотливые повороты, иногда возвращается на исходную точку, время от времени закручивается в штопор или делает головокружительные виражи, но все же целенаправленно и непременно приводит его к таким вот на первый взгляд неожиданным встречам, которые в итоге оказываются роковыми. Или судьбоносными. Или, скажем, фатальными. Можно их называть как угодно, но факт остается фактом — именно из них и состояло то, что адвокат Юрий Гордеев в шутку называл своей жизнью…

…Но вслух Гордеев сказал:

— Интересный адрес.

— Да, — опустила глаза женщина.

«Естественная реакция, — подумал адвокат, — наверняка она в первый раз… Или, скажем, во второй…»

— Вам непосредственно в СИЗО?.. В изолятор? — поинтересовался он.

— Да! — с надрывом произнесла женщина и тут же горько разрыдалась.

Гордеев, не отрывая взгляда от дороги, достал из бардачка пачку одноразовых платочков и протянул женщине:

— Возьмите. И успокойтесь.

Пока женщина вытирала слезы и растекшуюся тушь, чихала, кашляла и всхлипывала, Гордеев успел достать из бардачка еще и небольшую никелированную фляжку с коньяком, которую всегда возил с собой.

Эту привычку он унаследовал от своего друга и учителя Александра Борисовича Турецкого, который любил повторять: «Коньяк — универсальное средство. Когда грустно, он может развеселить, когда слишком весело — вернуть рабочее настроение. Когда надо, он расслабит или, наоборот, поможет активизироваться. А еще им можно продезинфицировать рану и сделать согревающий компресс». Сам Турецкий всегда имел в запасе бутылку-другую хорошего коньяка и никогда об этом не жалел. Как, впрочем, и Гордеев.

— Глотните, — протянул он фляжку женщине, — это обязательно поможет.

Женщина послушно сделала глоток из фляги, чуть поморщилась, но потом глотнула еще несколько раз.

— Спасибо. Как раз кстати, — сказала она, возвращая фляжку.

— Ну вот… — Гордеев знал, что, когда человек в таком состоянии, надо все время держать инициативу в своих руках, не давать ему снова погрузиться в свои мысли, а значит, задавать вопросы — один за другим, спокойным, уверенным тоном, чтобы человек почувствовал, что его действительно защищают. — А теперь расскажите. У вас в Бутырках кто-то близкий?

— Ага… Сын.

— Несете передачу? И боитесь опоздать к закрытию окошка?

— Да.

— Вы первый раз?

— Да…

— Наверное, недавно попал туда…

Женщина снова кивнула.

— Вынужден вас огорчить. Очередь, для того чтобы отдать передачу, занимают с вечера предыдущего дня.

— Правда? Я и не знала…

— Да. И в день пропускают очень небольшое количество людей.

— Почему? — простодушно спросила женщина.

Гордеев сначала хотел ответить, что причиной этому служит перманентный бардак в нашей многострадальной стране, но потом решил, что лишний раз расстраивать человека такими банальностями не стоит.

— Понимаете, это ведь режимный объект. Им все проверить надо, осмотреть. А вдруг вы ему оружие хотите передать? Или пилу, чтобы перепилить решетки?

— Какая уж тут пила, — вздохнула женщина. — Еда, сигареты, кое-что из одежды. Все из того по списку, что разрешено передавать.

— И все же они каждую мелочь осматривают.

— Что же делать? — скорее обращаясь к самой себе, произнесла женщина.

— Ничего, — ободряюще улыбнулся Гордеев, — я вам помогу.

— Вы? — изумилась женщина. — А как?

— Я постараюсь устроить, чтобы вашу передачу взяли без очереди.

Женщина широко открыла, глаза, боясь поверить своему счастью.

— А вы кто? — осторожно спросила она.

— Я адвокат. Юрий Гордеев. — В доказательство он вынул из кармана и протянул ей свою визитную карточку.

— Ну надо же… — сказала женщина, рассматривая ее. — А я как раз сбилась с ног, разыскивая для сына хорошего адвоката… Скажите, а вы занимаетесь уголовными делами? Или только гражданскими? Говорят, что гражданские больше денег приносят.

— Это кому как, — грустно ответил Гордеев — упоминание о деньгах снова вернуло его к мрачным мыслям, — я занимаюсь практически только уголовными делами.

— Какая удача! Может быть, тогда…

— Расскажите, что случилось, — кивнул Гордеев. — Не исключено, что я вам смогу помочь.

Женщина вздохнула:

— Это какая-то ошибка, я уверена… Ведь он ничего не сделал… Ну совершенно ничего. А его посадили.

— За что? То есть в чем его обвиняют?

— Говорят, за взлом компьютерных систем…

— Значит, он хакер?

— Ну не знаю… Он программист. Умный, талантливый мальчик. Отличник. Учился в МГУ… И вот…

Из дальнейшего рассказа женщины следовало, что ее сына, Вадима Лучинина взяли прямо на квартире.

— Вечером ворвались люди с автоматами…

— Омоновцы?

— Кажется… Их было столько, что хватило бы задержать целую банду. А пришли-то они за молодым, беззащитным юношей…

— Это они любят, — подтвердил Гордеев, — когда ничто не угрожает им лично, страху напустить…

— Причем, — продолжала женщина, — предварительно вырубили электричество. Как потом выяснилось, при задержании хакеров всегда так и поступают, чтобы те не могли стереть информацию, записанную на жестких дисках. А он-то и не пытался ничего уничтожать. У него и компьютер был в этот момент выключен.

— И что было дальше?

— Ничего… Ворвались и увели сына. И компьютер забрали — говорят, как вещественное доказательство.

— Обвинение уже предъявлено?

— Да… За незаконное проникновение, кажется… Но он ничего не делал! Я уверена, что он ничего противозаконного не совершал!

Гордеев смотрел на всхлипывающую женщину и думал, что, скорее всего, он возьмется защищать ее сына. Все равно никаких дел у него нет.

— Знаете, я, пожалуй, попробую вам помочь. Опыт у меня большой — вы можете посмотреть мой послужной список. Так чТо, сделаю что могу…

— Я вам так благодарна! Поверьте, я не пожалею ничего! Никаких денег, только чтобы вытащить Вадима из тюрьмы!

Гордеев кивнул и продолжал вести машину по направлению к Бутырской тюрьме. Он даже не мог предположить, в какую странную историю втянула его эта случайная встреча на Дмитровском шоссе.

Следователь по особо важным делам Московской городской прокуратуры майор юстиции Евгений Володин в это хмурое осеннее утро ненавидел весь свет.

Ненавидел жену, подсунувшую ему на завтрак горелую яичницу. Ненавидел дворника, поднявшего во дворе пыль до небес, из-за чего пришлось вытирать машину. Ненавидел лихача водителя на «мерседесе», нагло подрезавшего его На перекрестке. Тупых гаишников, которые то и дело пытались взять с него деньги и, только увидев удостоверение Мосгорпрокуратуры, брали под козырек. Дорожных рабочих, ежегодно выкапывающих огромные ямы в одних и тех же местах. Троллейбусы, которые тащились как улитки, то и дело преграждая ему путь, автомобильные пробки и бестолковые пешеходы, лезущие под колеса автомобиля, вызывали у следователя не меньшую ненависть.

Но больше всех в этот тоскливо-промозглый день следователь Володин ненавидел себя, точнее, свою боязнь зубоврачебных кабинетов. Бывший десантник, прошедший Афганистан и Абхазию, не боящийся ни пули партизана, ни даже выстрела из подствольного гранатомета, не мог преодолеть безотчетного страха перед людьми в белых халатах, ковыряющимися своими стальными пыточными инструментами в оголенных нервах его зубов.

Евгений с детства не переносил жужжание бормашины. Для него этот звук был куда более страшным, чем, скажем, стрекотание пулемета или даже сухой треск выстрела из снайперской винтовки. На справедливые упреки и подначки друзей Володин отшучивался, что если бы фильм ужасов «Челюсти» снимали в России, то это была бы нетленка о буднях отечественной стоматологии. Шутить-то он шутил, даже улыбался, а вот со своим паническим страхом справиться никак не мог… Он бы с гораздо большей готовностью повел взвод солдат в атаку, чем заставил бы себя переступить порог зубоврачебного кабинета. Но взводом он уже давно не командовал, а зубы имели обыкновение время от времени требовать вмешательства стоматолога.

Вот как сейчас. Черное пятнышко кариеса целый год не давало о себе знать, но в один прекрасный день явилось причиной острой боли. И как результат — бессонная ночь. Кстати, далеко не первая… Сначала проклятый зуб просто ныл. Три дня. Боль все усиливалась, отдавалась в голову, но доблестный десантник мужественно терпел… И вот, заглянув вечером в зеркало, Володин обнаружил, что всю правую щеку разнесло, отчего лицо приобрело странные, неестественные очертания. Потом сильно поднялась температура. Всю ночь следователь проворочался с боку на бок.

И утром боль не утихла. Тем не менее, наглотавшись анальгина, Володин отправился на службу. Начальство поручило именно ему разобраться в одном деле, связанном с компьютерным преступлением. И дело это должно дойти до суда как можно скорее именно такое указание он получил. От расследования этого дела во многом зависела дальнейшая карьера Володина. По крайней мере, именно такой вывод мог сделать честолюбивый следователь из начальственных полунамеков, которые, как он прекрасно знал, потом запросто могут оказаться закамуфлированными приказами. Поэтому, несмотря на жуткую зубную боль, следователь Володин все-таки приехал на работу.

Кабинет Володина располагался на третьем этаже следственного корпуса Московской городской прокуратуры, в самом конце длинного, устланного ковровой дорожкой коридора. По дороге ему встречалось много сослуживцев. Конечно, все сразу замечали нелады с его лицом. На их сочувственные приветствия Володин мог только болезненно кивать, слабо здороваться, проклиная про себя и сослуживцев, и прокуратуру, и так некстати раздувшийся флюс. Но делать было нечего — работа.

Помощник следователя по особо важным делам Павел Васильев пришел в этот день пораньше. Ему только-только исполнилось двадцать два года. Он пришел в прокуратуру сразу после окончания юрфака и постоянно старался показать себя с самой лучшей стороны. Надо сказать, это ему удавалось — Васильев был очень старательным и аккуратным молодым человеком. Накануне Володин поручил ему подготовить всю документацию по делу Вадима Лучинина, хакера, взломавшего компьютерную суперзащиту одного крупного банка.

Васильев очень быстро справился с заданием Володина, которое, в общем-то, было несложным. Приготовив бумаги, он стал дожидаться прихода следователя.

Однако начальник опаздывал. Кофе помощнику пить не хотелось. Чтобы убить оставшееся до прихода Володина время, он включил изъятый при задержании Лучинина компьютер. Системный блок тихо зашуршал, и компьютер начал загружаться.

Васильев потыкал мышью в ярлыки на экране и после некоторых усилий нашел-таки, что искал — замечательную стрелялку с кошмарными монстрами, затянутыми в латекс фашистками и разными летающими тварями и кучей самого разнообразного оружия, от финского ножа до ручной ракетной установки. Причем оружие это валялось в каждом углу старинного замка, в котором и разворачивалось действие.

Васильев запустил игру и через минуту уже был полностью поглощен уничтожением осаждавших его врагов. Он Перестал замечать все, что происходило вокруг. Правда, звук убрал — сотрудники прокуратуры, услышав выстрелы, автоматные очереди, взрывы и предсмертные крики монстров, могли не так понять…

К тому моменту, как Володин добрался до своего кабинета, раздражение почти достигло высшей точки и он сдерживал себя только усилием своей железной воли. Воля у него и вправду была могучей, но всему же есть предел…

Дверь в кабинет Володина оказалась открытой. Первое, что увидел Володин, войдя в кабинет, это своего. помощника, расположившегося у изъятого компьютера. Уже одно это вызвало у следователя весьма неприятные эмоции. А потом он разглядел то, что делалось на экране, — пламя, взрывы, искаженные злобой морды монстров, которые изрыгали пламя! И такое же искаженное, правда от азарта, лицо Васильева, который с упоением изничтожал нечисть, которая нападала на него со всех сторон.

— Эт-то еще что такое? — почти крикнул Володин. Васильев обернулся и побледнел. Над ним стоял шеф, который сам напоминал монстра, только на этот раз вполне реального, из плоти и крови. С единственным отличием — его нельзя было замочить.

Следователь моментально забыл про свой флюс, метнулся к розетке и рванул шнур удлинителя-«пилота». Системный блок жалобно щелкнул, и экран монитора потух.

Васильев, который не успел вернуться из средневекового замка в реальность Мосгорпрокуратуры, озадаченно глянул на столь неожиданно явившегося шефа. А Володин готов был убить своего помощника, этого лопоухого брюнета с восторженно-детским лицом.

— Ты что мне тут, твою мать, все дело угробить хочешь? — не сдерживаясь, заорал Володин на ничего не понимающего Павла. — Кто разрешил? Какого черта к компьютеру лезешь…

— Я только… — беспомощно залепетал помощник, глядя на искаженное бешенством и флюсом лицо следователя. Павел искренне недоумевал по поводу гнева начальника. А ведь все так хорошо начиналось… — Я просто тут немножко поиграл…

— «Немножко»?!

— Да, совсем чуть-чуть…

— Ты сюда зачем ходишь? Работать или играть? — рявкнул Володин.

— Работать… — вяло отреагировал Васильев.

— Ну и какого же черта ты тут разной ерундой занимаешься? Я тебе вчера поручение дал… Сделал?

— У меня все давно готово.

— Что?! — не мог успокоиться Володин.

— Материалы на Вадима Лучинина. Я все сделал, как вы просили…

— И даже больше! — Володин увидел, что через открытую дверь на разыгравшуюся сцену с любопытством взирает Верочка, секретарь-канцелярии.

«Только тебя мне и не хватало, — мелькнула в голове Володина мысль. — Теперь все главному расскажет. И что было, и чего не видела. А, пусть докладывает! — злорадно подумал он. — Мне стыдиться нечего».

— Доброе утро, Верочка. Как дела? — Володин выдавил из себя вымученную улыбку. Правда, она больше напоминала гримасу Квазимодо.

— Все в порядке, — промурлыкала секретарь. — Главный просил, как посмотрите материалы по делу Лучинина, сразу к нему. Он хочет знать, имеет дело судебную перспективу или нет.

— Хорошо, — не разжимая зубов, пробормотал Володин и подошел к двери. — Как только ознакомлюсь, сразу зайду.

Верочка еще раз с любопытством взглянула на следователя и его помощника и, покачивая пышными бедрами, удалилась по коридору. Володин аккуратно прикрыл за ней дверь.

— Евгений Николаевич, я… — неуверенно начал оправдываться Васильев.

Помощник искренне не понимал, что произошло, почему на него накинулся следователь. Горький ком подступил к горлу, на глаза навернулись слезы. Васильев постарался их скрыть и часто заморгал, отчего его лицо только больше напомнило лицо незаслуженно обиженного малыша.

— Ладно, проехали, — оборвал оправдания Володин. Ему вовсе не хотелось продолжения сцены начальственного гнева, который к тому же уже пропал. Да и острая зубная боль несколько, притупилась и пока не очень беспокоила. Видно, выброс нервной энергии сделал свое дело. — Запомни раз и навсегда. Не делай ничего такого, о чем в дальнейшем можешь пожалеть! А через два часа должен прийти эксперт-компьютерщик, он и включит технику.

— А зачем эксперт? — спросил Васильев. — Я и сам могу включить.

— Мочь-то ты можешь… А вот что из этого получится… Мне рассказывали, в Питере тоже как-то взяли хакера с компьютером. Так он, гад, ловушку подстроил. Когда включили компьютер, тот запросил пароль…

— Наш компьютер пароль не запрашивал, — несколько приободрился Васильев.

— Значит, считай, повезло. А вот в Питере через несколько секунд, когда пароль не ввели, хитрая программа уничтожила весь компромат на жестком диске и испортила сам компьютер. Тамошние следаки так ничего сообразить и не успели.

— И что? — подал голос Павел.

— А ничего. Дело развалилось, вот что. Пришлось хакера отпустить с извинениями, да еще деньги на ремонт компьютера из своей зарплаты выплачивать… Вот так-то. А ты тут во всяких уродов играешь!

— Хорошо, вы успели. Моей зарплаты на ремонт бы не хватило… — Васильев решил подыграть начальнику.

— А ты раньше времени не ликуй, — остудил радость помощника Володин. — Эксперт придет, все посмотрит, тогда и выводы сделаем, а пока молись, чтоб все в порядке было с компьютером…

— Кому молиться-то?

— Ментовскому богу! — наконец улыбнулся Володин.

— Евгений Николаевич, может, кофе?

— Лучше чай. И покрепче. — В зубе неожиданно стрельнуло, и Володин инстинктивно схватился за щеку.

— Болит? — участливо спросил Васильев.

— Болит, проклятый! Так ноет, что прямо челюсть набок сводит!

— А вы бы к врачу сходили, — посоветовал помощник, который ни сном ни духом не подозревал о страшном значении этой фразы для начальника.

Володин глянул на него с испугом, потом сообразил, что нельзя признаваться подчиненным в своих слабостях. Он чуть подумал, собрался с духом и решительно, как это бывало раньше, в горячих точках, которые он прошел, произнес:

— До обеда не пройдет, пойду к стоматологу.

Если бы только помощник знал, чего стоило начальнику сказать эту нехитрую фразу… Васильев подошел к подоконнику, включил электрочайник и начал звенеть посудой.

А Володин украдкой проглотил еще одну таблетку анальгина, открыл папку, подготовленную помощником, и попытался сосредоточиться на деле Вадима Лучинина.

Гордеев решил сегодня не брать машину (что-то она барахлила) и добираться сначала до городской прокуратуры, а затем до Бутырской тюрьмы, в которой находился его новый подзащитный Вадим Лучинин, своим ходом. Он проклял это решение, когда полчаса простоял в переполненном троллейбусе, ожидая проезда президентского кортежа.

Был час пик, люди набились в троллейбус как сельди в бочку. От духоты кому-то стало плохо, и водитель, сжалившись, открыл двери. Гордеев с радостью выскочил из троллейбуса в твердом намерении оставшееся расстояние до прокуратуры пройти пешком.

Это было второе опрометчивое решение. Вскоре пошел дождь. Даже не дождь, а так, мелкая мерзопакостная водяная холодная взвесь, которая окутывала подобно туману и от которой не смог бы уберечь даже зонт, если бы Гордеев не забыл его дома. Ко всему прочему, снова разболелась нога.

— «Унылая пора, очей очарованье…» Пушкин, конечно, гений, но любить осень… Это надо быть большим извращенцем, — бормотал Гордеев, ловко маневрируя между зонтами. — Прав был Александр Борисович, когда говорил, что все же лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Да еще по такой погоде.

И все-таки, когда длинный президентский кортеж проехал, Гордееву пришлось опять сесть в тот же самый троллейбус, потому что дождь усиливался.

Когда он добрался до прокуратуры, то порядком продрог и промок.

За стеклом проходной сидел дежурный, который окидывал каждого вошедшего таким холодным и подозрительным взглядом, что хотелось сразу же уйти. Но Гордеев не обратил на профессионально-отпугивающий взгляд дежурного ни малейшего внимания.

— Добрый день, — сказал он вежливо.

— Я вас слушаю, — неприветливо произнес дежурный.

Гордеев показал удостоверение.

— Юрий Петрович Гордеев, адвокат, — вслух прочитал дежурный. — По какому делу?

— Я пришел по делу Вадима Лучинина.

— Кто его ведет?

— Этого я не знаю, — честно ответил Гордеев.

— Минутку. — Дежурный еще раз внимательно изучил адвокатское удостоверение, тщательно сверяя фотографию Гордеева с оригиналом. Затем полистал толстый журнал. — Вот… Дело Лучинина ведет следователь Володин…

— Могу я с ним встретиться? Он сейчас здесь?

— Минутку, выясню.

Дежурный закрыл окошко, взял телефонную трубку и начал набирать номер. Телефонный аппарат был старый, с диском, поэтому номер несколько раз срывался и дежурному приходилось набирать снова. Впрочем, очевидно, он к этому привык.

Гордеев, скучая, начал изучать вывешенные на доске объявления и приказы. Ничего интересного не нашел. Это были все те же объявления и приказы, что и много лет назад. В этой организации практически ничего и никогда не менялось. Ни к лучшему, ни к худшему. Правда, насчет второго Гордеев мог и поспорить, но городская прокуратура была последним местом, где бы он стал это делать.

— Гордеев Юрий Петрович! — снова позвал его дежурный.

— Да. — Гордеев оторвался от созерцания доски объявлений и подошел к окошку.

— Следователь Володин может вас принять прямо сейчас. Ваш паспорт, пожалуйста.

Дежурный довольно долго записывал данные Гордеева в книгу.

— Проходите. По лестнице на третий этаж. — Наконец он вернул паспорт. — Вторая дверь налево.

Когда Гордеев вошел в кабинет Володина, следователь сидел за столом и что-то внимательно читал. Или делал вид, что читает. Хотя в принципе это мало интересовало Гордеева.

— Добрый день, — поздоровался Гордеев.

Не отрывая взгляда от бумаги, Володин небрежно указал на стул и бросил сквозь зубы:

— Немного подождите, пожалуйста…

Воспользовавшись неожиданной паузой, Гордеев сел на указанный стул и с интересом осмотрел кабинет.

Комната представляла собой довольно любопытное смешение стилей и эпох. Шкафы, очевидно, достались Володину еще со времен Хрущева. А то и самого Сталина. Это была тяжелая, малофункциональная мебель. Застекленные дверцы шкафов, изнутри занавешенные тканью, когда-то белой, а теперь пожелтевшей, скрывали прокурорские тайны — не то от солнечного света, не то от любопытствующего взгляда. Несколько светлых столов-тумб были явно времен застоя, и с того же времени их, похоже, никто не передвигал. Гордеев готов был поклясться, что скопившаяся под столами пушистая пыль старше по возрасту помощника Васильева, который расположился за одним из столов у окна и внимательно следил глазами за своим шефом. В углу, конечно, устроился большой коричневый сейф с массивной ручкой. Из замочной скважины сейфа торчала тяжелая связка ключей.

На стене висели портреты Дзержинского и нынешнего президента. Напротив имелась еще одна картинка, с изображением скульптуры Родена «Мыслитель». Видимо, она должна была побуждать обитателей кабинета к этому почтенному занятию, то есть к напряженной мыслительной работе.

«Что ж, — подумал Гордеев, — следователям размышлять полезно, по себе знаю».

На столах располагалась современная оргтехника: факс, сканер, принтер, компьютеры. «Не кабинет, а постмодернистская инсталляция какая-то», — мелькнула у Гордеева мысль, но развить ее он не успел. Володин оторвался от бумаг и обратил свой взор на адвоката.

— Еще раз извините. Ваши документы, пожалуйста. — Володин с неприкрытой неприязнью посмотрел на Гордеева.

Он с трудом переносил почти всех адвокатов, с которыми ему приходилось встречаться по работе, но эти защитнички криминальных авторитетов заметить неприязни следователя не могли. Когда надо, Володин мог сдерживать себя. Улыбаться, шутить…

Но только не сейчас. Если бы не зубная боль, он бы себе этого никогда не позволил. Теперь же раздражение неудержимо рвалось наружу, и следователь Володин очень боялся не выдержать и сорваться. А это было абсолютно недопустимо. И Володин это прекрасно знал.

Усилием воли он заставил себя взять документы, протянутые Гордеевым.

— Вот мое удостоверение. Вот ордер юридической консультации. Вот соглашение о защите интересов Вадима Лучинина. — От Гордеева не ускользнуло настроение Володина, но это были не его проблемы, а проблемы следователя. Гордееву было даже немного жалко Володина — он заметил его опухшую щеку. Кроме того, не так уж давно он и сам находился в подобном положении и тоже не всегда испытывал теплые чувства к адвокатам обвиняемых.

Гордеев добрался до Бутырского следственного изолятора только часа через четыре. Он довольно долго изучал дело Лучинина и делал выписки. В Мосгорпрокуратуре не нашлось ксерокса, или же следователь Володин из вредности не подпустил к нему Гордеева — так что пришлось писать от руки. К тому же добираться до тюрьмы пришлось опять общественным транспортом.

Посещать Бутырскую тюрьму Гордеев не любил еще со времен своей работы в Генеральной прокуратуре. Слишком много неприятных воспоминаний оставило это заведение в душе Юрия Гордеева, в то, время молодого следователя. Нет, сам он, ясное дело, здесь не сидел, но навсегда запомнил тот запах, то ощущение людской беды и злобы, ненависти и отчаяния, которыми были пропитаны коридоры и камеры этой обители подозреваемых и обвиняемых. Кто-то ждал своей участи по делу, но было немало и таких, кто попал туда по собственному недомыслию. А то и вовсе напрасно.

Гордеев не признавался себе, но именно знакомство с темной стороной следственных изоляторов и стало одной из причин того, что он покинул стены Генпрокуратуры и подался в адвокаты, хотя основные причины были другими…[1] Главной причиной было бессилие что-либо изменить в системе, когда виновные зачастую оказываются на свободе, а невиновные могут отправиться и отправляются по этапу в зону. Гордеев знал, с какой легкостью судьи выносят карательные приговоры, даже не вслушиваясь в аргументы защиты.

«Не нам сидеть!» — не раз слышал Гордеев от судей, выносивших приговоры.

«Не нам сидеть» — вторили им прокуроры и следователи.

Гордеев, став адвокатом, делал все, чтобы добиться оправдания и освобождения своих подзащитных еще на досудебной стадии. И часто ему это удавалось. Именно поэтому Юрия Петровича не любили следователи. В их среде за Гордеевым закрепилась репутация «убийцы раскрытых дел». Гордеев знал это, ему было даже лестно. Но он знал также, что в прокуратуре его считают предателем, не все конечно, но многие. И эти многие нередко становились на его пути.

«Интересно, сколько сегодня придется ждать, прежде чем освободится комната для допросов?» Гордееву было хорошо известно, что в Бутырской тюрьме адвокаты всегда ждут свободных кабинетов. Почему-то (интересно, почему?) в следственном корпусе камер допроса раза в четыре меньше, чем необходимо. Гордеев вдохнул полной грудью осенний воздух, открыл дверь и вошел в ворота Бутырской тюрьмы.

— Фармазонщик попал в крытку и решил разыграть из себя весового. Ну вошел он в хату, заорал: «Всем встать!» У бродяг заиграло очко, и они встали. Только один не встал. «Ты че, не фурычишь?! А ну встать!» — «X это у нас петух», — подсказывают. «Кончай базар. Теперь я здесь буду петух».

Взрыв смеха спугнул тупую полудремоту-полузабытье, в которую погрузился Вадим Лучинин.

— Ништяк анекдот!

— Ну дает, фраерок!

— Это ж надо такое выкинуть! — донеслись голоса.

Вадим лежал на шконке лицом к ободранной и грязной стене и уже час безуспешно шатался уснуть. В камере, рассчитанной на тридцать человек, сидело около сотни заключенных, и поэтому спать приходилось по очереди. Вадим знал, что, если он сейчас так и не заснет, ему придется ждать очереди следующие шестнадцать часов. Он завидовал своим сокамерникам, которые моментально засыпали, не обращая внимания на шум десятков людей и три орущих во всю мощь телевизора. Вадим спать в таких условиях еще не научился. Он повернулся спиной к стене и опять закрыл глаза. Но заткнуть уши не получалось, поэтому он слышал все, что происходит в камере.

Рядом со шконкой, прямо на полу, расположилась живописная группа братанов.

— Мы ж его крыша… А тут такой наезд, прикинь!

— Западло…

— А я че говорю? Ну и забили мы, короче, стрелку за городом…

Худой, маленького роста паренек живописал свои приключения. Вадиму было тоскливо от этих рассказов, однако молодой, накачанный бычок, открыв рот, внимал рассказчику.

— Короче, приехали мы туда. А этот лох деловой аж трясется от страха. Весь белый, коленки, короче, дрожат… Ну мы с братками поручкались. Все утрясли. Наш-то лох со своим друганом бабки, короче, не поделили. Ну вот разборка крыш и прошла.

— Хорошо, без мокрухи обошлось, — заметил кто-то.

— А зачем братве стрелять друг в друга, сам подумай? Без крови договорились в пользу нашего, а потом в кабак поехали.

— К себе?

— Ну да. Мы угощали. Там официантка, помню, блондинистая вся из себя такая, подавала на стол. Наш-то на нее сразу запал.

— Ну и не? Разобрались? — Упоминание об официантке сразу вызвало дополнительное оживление среди слушающих.

— А мы ему, короче, говорим: «Нравится? Наша баба — никаких проблем, бери!» Ну лох и оттянулся по полной программе.

— Так и оттянулся? На халяву? — ахнули все вокруг.

— Хе-хе, — криво ухмыльнулся тот. — Оттягивался он, оттягивался… Всю ночь елозил… А утром, короче, мы ему и говорим: «Это же наша баба, чувачок! Тебя Сема ищет, а найдет — убьет. Так что гони пять тонн гриндеров — отмажем».

Все загоготали:

— Ну мужик попал!

— И как, заплатил? — восхищенно спросил бычок.

— Как с куста. Приволок через пять минут на тарелочке… с собой не было, так он в банк сгонял… А куда он денется? — самодовольно ответил рассказчик. — Так что наварились мы нехило, ну и Алла, официантка эта, тоже не в накладе…

— Нормально! — одобрительно кивали слушатели.

— Вот так-то, мужики. А лоху этому все как с гуся вода — у него бизнес прибыльный. У него бабла немерено… Так что делиться надо!

— Какой бизнес?

— А он рынок продуктовый держит… В районе Петровско-Разумовской… Ну и сам понимаешь. Опять же хавчик бесплатно…

Вспомнив о еде, все полезли в сумки, пакеты, а кто и вовсе — за пазуху. На расстеленной газете стали появляться колбаса, банка тушенки, помидоры из чьей-то посылки, буханка бутырского черного хлеба, которым, как и всеми прочими необходимыми в камере вещами, приторговывали местные контролеры.

В тюрьме Вадим находился уже третьи сутки. Он вновь и вновь мысленно прокручивал случившееся и никак не мог поверить, что действительно находится в Бутырской тюрьме, о которой раньше только слышал. Ну и иногда видел по телевизору.

Вопреки всем своим опасениям, Вадим без особого труда прошел «прописку» в камере — благо настоящих уголовников тут было не так уж много и процесс прописки проводился скорее от нечего делать, чем из чувства сохранения традиций.

Он уже начал привыкать к тюремной обстановке, к своим сокамерникам, к местным обычаям. По именам и по «погоняловам» он еще мало кого знал. В разговоры не вступал, разве что кратко и односложно отвечал на вопросы соседей. Он присматривался, привыкал. Мало ли, может быть, ему придется пробыть тут довольно долго. Ничего удивительного — в ожидании суда подследственные могли томиться в тюрьме и год, и полтора. А были еще и чемпионы; которые проводили в бутырских камерах по два-три года. Однажды один из них совершенно случайно выяснил, что следователь просто-напросто забыл про него, а дело, завалившись за шкаф, так и пролежало там все это время…

К исходу вторых суток заключенные уже не наводили ужас на Лучинина. Он понял, что они, в сущности, такие же несчастные сидельцы, как и он сам. Вадим перестал замечать духоту в камере, одуряющий запах грязных тел и вонь от параши в углу, шум днем и ночью, постоянный бьющий в глаза свет электрических лампочек… Постепенно он стал привыкать…

«Человек — животное неприхотливое, ко всему привыкнуть может», — размышлял он, наблюдая, как сокамерники закусывают.

Парень, стоявший на пике у двери, закричал:

— Атас! Пупок идет!

По камере прошел легкий шорох. Карты и малявы были быстро спрятаны, «дорога» — веревка, по которой передавались эти записки из камеры в камеру, — смотана и ловко засунута в дыру в матрасе. Все быстренько заняли свои места и сделали вид, что занимаются обычными, повседневными делами — кто читал засаленную книгу, кто смотрел телевизор, кто штопал носок… Железная дверь в камеру открылась, и толстый надзиратель по кличке Пупок, прозванный так за то, что натянутая животом гимнастерка вечно приоткрывала его пуп, выкрикнул:

— Лучинин, на вызов!

Вадим тяжело поднялся, быстро прибрал свою постель, на которую тут же нашлись охотники, и вышел в коридор.

Это был его первый вызов из камеры, и, наверное, поэтому сокамерники не стали заряжать его письмами и прочими малявами на волю. Да и шмон при выходе из камеры на этот раз был поверхностный. После чего контролеры отвели Вадима в следственный корпус.

Гордеев ждал, когда освободится камера для допросов, почти два часа.

Ему было жалко Вадима Лучинина. Адвокат знал, что вызванных на допрос к следователю или на свидание с адвокатом заключенных размещали в специальных комнатах следственного корпуса — боксиках. Их было около полутора десятков. Были одноместные беженки — стаканы, но были и такие, куда контролеры забивали под завязку по двадцать, а то и по тридцать человек, вплотную друг к другу, так что было абсолютно невозможно не только сесть, но и свободно подвинуться. В боксиках ни окон, ни вентиляции, ни туалета.

«Летом здесь настоящий ад, да и осенью не лучше», — посочувствовал Гордеев несчастным зекам. В таком боксике можно просидеть тридцать минут, если повезет, а если нет, то и все восемь часов, так и не встретившись со своим адвокатом.

Наконец дверь в камеру допросов открылась, и на пороге появился слегка небритый парень в потертых джинсах и футболке. На щеке были видны следы не то ссадин, не то царапин. Контролер без усилия подтолкнул парня в комнату, тот сделал несколько шагов и остановился. Следом в комнату вошел контролер. Дверь за его спиной закрылась.

Стараясь опередить возможную реплику Гордеева, контролер выпалил:

— Это твой адвокат, хотя ты и отказался добровольно от защиты. Я ненадолго оставлю вас наедине, порядок есть порядок, и ты ему можешь сам сказать, что в защите не нуждаешься и отказываешься от адвоката… Ясно?

— Ясно, — отреагировал молодой человек.

Гордеев поднялся со стула и сделал шаг навстречу парню, одновременно протягивая руку для приветствия.

— Здравствуйте, Вадим. Я Юрий Гордеев, ваш адвокат. Вот мое удостоверение. Для участия в деле меня пригласила ваша мать. Если вы, конечно, не будете против…

Вадим с тревогой посмотрел на Гордеева, но протянутую руку пожал. Рука Гордеева была твердая и теплая. Рукопожатие придало Вадиму уверенности.

— Здравствуйте. Как мама? — спросил он.

— Нормально. Конечно, насколько это возможно в настоящих условиях. Она у вас молодец…

— Я знаю…

Гордеев вынул из сумки объемистый пакет:

— Вот передача от вашей матушки, там необходимые веши и продукты. Я ей там немного посоветовал, что положить… Тут мыло, сигареты…

— Спасибо…

Молодой контролер, который уже успел вернуться, невозмутимо наблюдал за происходящим, явно не собираясь двигаться с места. Гордеев с нескрываемым сарказмом посмотрел на контролера:

— Ну вот что, молодой человек, порядок есть порядок. Адвокаты разговаривают с клиентами, и в этом особом деле им помощники не нужны…

Щеки на круглом детском лице контролера заалели, а оттопыренные уши зарделись. Он резко повернулся, шагнул к двери и несколько раз ударил по ней связкой ключей, которую сжимал в руке. Дверь распахнулась, и контролер скрылся за ней. Дверь закрылась, и в замочной скважине со скрежетом повернулся ключ.

Когда Гордеев и Лучинин остались наедине, Вадим еле слышно произнес:

— Меня почти заставили подписать отказ от зашиты. Я не хотел, но следователь сказал… — В горле Вадима пересохло, он с трудом сглотнул.

Гордеев решил прийти парню на помощь:

— Известные присказки. Защитник, дескать, не нужен, дело очень легкое, а адвокат все испортит, без него меньше проведешь под следствием, здесь, в Бутырках… Много раз уже слышали, знаем.

— Да, он мне так и сказал… — подтвердил Лучинин. — Что сами без него разберемся. А, дескать, появление защитника только все усложнит.

— Куда уж сложнее… — усмехнулся Гордеев. — Вы ведь не в бегах, в Бутырской тюрьме. Всегда под рукой. А если дело такое простое, да еще его хотят закрыть, к чему бросать человека в камеру? Следователь наверняка говорил вам, что никакого зла вам не причинит, а только немножко допросит — и все будет в порядке… Верно?

Лучинин кивнул:

— Не такими словами, но смысл практически был тот же. Меня тут допрашивали. Мне кажется… Я боюсь…

Гордееву показалось, что в глазах Вадима мелькнул страх.

— Боитесь? Чего? Вам угрожали, применяли силу, воздействовали еще как-нибудь? — допытывался Гордеев.

Лучинин молчал.

— Вы можете мне обо всем этом рассказать? — настойчиво расспрашивал Гордеев. — Понимаете, надо пресечь это сразу, как говорится, на корню…

Усилием воли Вадим взял себя в руки:

— Н-нет… П-просто следователь сказал…, что может меня обвинить по другой статье…

— По какой? Он называл ее?

— Не помню, что-то о хищении имущества в особо крупных размерах с отягчающими обстоятельствами… В общем, по статье, которая предусматривает более тяжелое наказание.

— Что за бред? Вы разве что-то похищали? Да еще в крупных размерах?

— Вроде нет, не похищал.

— А в чем же тогда дело? — пожал плечами Гордеев.

— Не знаю… Но ведь все можно сфабриковать.

— Вот для того чтобы не сфабриковали, и нужен адвокат, который будет следить за соблюдением законности во время следствия. Понимаете?

— Да, понимаю… — упавшим голосом подтвердил Лучинин.

— И тогда, — продолжил Гордеев, — пусть попробует внести в обвинение хоть один фактик, не подтвержденный документально. Не беспокойтесь. У него это не получится. Я от всех этих обвинений камня на камне не оставлю. Знаем, видели… Если у следователя нет убедительных аргументов, он ничего не докажет.

— Какие могут быть аргументы, когда я ничего такого не совершал? — пожал плечами Лучинин.

— Ну конечно, доказательства всегда найти можно… Для этого следователь и существует — чтобы раскапывать улики. Но они должны быть убедительными. А не взятыми с потолка.

Гордеев хотел успокоить Вадима, но в глубине души сомневался и ни в чем уверен не был. Каждый раз соревнование со следователем напоминало бой без правил, потому что никогда нельзя было предугадать, что в следующий раз он придумает, как поведет себя в тех или иных условиях. Но, как говаривали классики, главное — это ввязаться в бой, а там видно будет. Что-что, а ввязываться в борьбу Гордеев умел. Он даже любил это чувство постоянной мобилизации.

«И вечный бой, покой мне только снится, — подумал Гордеев, наблюдая за Лучининым. — Парень явно что-то недоговаривает. Возможно, нечто важное. Почему? Он чего-то боится. Или кого-то… Видимо, мне надо будет выяснить это, иначе защита окажется неэффективной. Но пока не будем форсировать события».

— Здесь прохладно, — сказал Лучинин, — и воздух…

— Понимаю. После бутырской камеры тут как на курорте.

Вадим подошел к зарешеченному окну и посмотрел во двор следственного изолятора.

— На улице опять дождь… — задумчиво произнес он. — Сегодня целый день идет.

— И слякоть, и мерзость невообразимая, — подтвердил Гордеев. — Но это не повод оставаться в тюрьме. Ну так что, вы согласны быть моим клиентом? — спросил Гордеев.

— Да, согласен, — ответил Вадим, продолжая смотреть в окно.

— Вот и отлично.

— А не будет проблем с тем моим первоначальным отказом?

— Нет. Это просто бумажка. Вы имеете право брать адвоката или отказываться от защиты; когда вам вздумается. Но в первую очередь, Вадим, запомните, в девяноста случаях из ста обвинения в суде основываются на показаниях подсудимых.

— А я думал, главное — это свидетели, разные там вещественные доказательства…

Гордеев махнул рукой:

— Это, конечно, тоже имеет огромное значение, но следователь всегда пытается вытянуть из самого подсудимого признание. И оно значит гораздо больше для суда. Кроме того, следователю чисто физически легче допрашивать подследственного, чем мотаться по городу, беседовать со свидетелями и так далее… Понимаете?

Вадим присвистнул:

— Значит…

— Это значит, к каждому своему слову вы должны относиться очень и очень серьезно. Все, что вы ненароком сболтнете следователю, обязательно будет использовано против вас.

— Чем больше узнаю людей, тем больше люблю компьютеры, — вздохнул Вадим.

— Устами младенца — да мед пить, — усмехнулся Гордеев, а затем серьезно продолжил: — Ну а вообще-то следователь просто делает свою работу — так же как и я свою.

— Понимаю.

— Короче говоря, с этой минуты все разговоры со следователем только в моем присутствии. Все без исключения. Договорились?

— Да. Но если…

— Никаких «если», особенно со следственными органами.

— А все же — если он придет сюда и станет задавать вопросы? Как тогда действовать?

— Отказаться отвечать. Требовать вызова адвоката, то есть меня. Запомните, любые разговоры только в моем присутствии, ясно?

— Ясно…

— Я сделаю все, что смогу, — проговорил Вадим Лучинин.

— Хорошо. А сейчас вы подробно ответите на все мои вопросы.

Гордеев посмотрел на часы. Рабочий день ожидался долгим. Но такова уж планида адвокатская, и с этим Юрий Петрович уже давно смирился. Рабочий день ненормированный — никогда не знаешь, когда попадешь домой.

Он достал из кармана ручку, вытащил из папки с десяток листов писчей бумаги, несколько прозрачных файлов и диктофон.

Адвокат подробно расспросил Лучинина обо всех обстоятельствах дела, о методах и способах проникновения в чужую компьютерную сеть. От всей этой профессиональной терминологии, перемешанной с не менее профессиональным жаргоном, у Гордеева через пару часов голова пошла кругом. Он чувствовал, что еще немного — и ему место будет в Кащенко. Впрочем, Лучинин говорил много и охотно. Ему явно не хотелось возвращаться в душную камеру.

«Его можно понять, — думал Гордеев, аккуратно конспектируя самое интересное из того, что говорил Вадим, — ну и я тоже не буду спешить…»

Когда Гордеев прервал расспросы Лучинина, шел уже девятый час вечера. Адвокат напоследок еще раз подробно проинструктировал своего клиента, что, как, кому и когда говорить или, наоборот, молчать.

— На сегодня, пожалуй, достаточно, — встав со стула и пройдя к окну и обратно, сказал Гордеев. — Информации к размышлению мне на всю ночь хватит. Надо все как следует обмозговать. И в первую очередь пообщаться с этим, как вы его назвали, «админом» из банка.

— Да, он вам обязательно должен рассказать, как все было на самом деле…

— Завтра же пойду к нему. А матушке вашей я позвоню сразу, как выйду отсюда, по этому поводу не беспокойтесь. Может, еще какие просьбы есть?

— Если не затруднит… — неуверенно начал Вадим.

— Я думаю, не затруднит, — утвердительно кивнул Гордеев. — Конечно, если это законно.

— Совершенно законно, — улыбнулся Лучинин. — Вы не могли бы узнать о моей девушке? Ее зовут Ольга… Ольга Каштанова.

— Конечно, — согласно кивнул Гордеев.

— Я ведь уже почти все, что планировал, закончил, когда ко мне ворвались… Ну омоновцы, я имею в виду… Мне перед этим на сотовый позвонила Надя.

— Что за Надя?

— Надя Галкина. Подруга моей девушки. Она мне рассказала, что с Олей случилось нечто страшное.

— Что именно?

— В том-то и дело, что я не знаю… Когда Надя позвонила, я сразу хотел бежать к Оле… Но тут ворвались омоновцы, арест, обыск… Я так ничего и не успел узнать… Очень беспокоюсь… Я все это время в тюрьме только о ней и думаю, что с ней случилось… И никто мне сказать не может. Вы ведь первый человек, с которым я после всего этого нормально смог поговорить и который меня выслушал.

— Это моя обязанность. Я постараюсь узнать все о вашей девушке. — Гордеев протянул Лучинину лист бумаги и ручку: — Напишите, кого спросить, все координаты, телефоны.

Как только Вадим написал и передал листок Гордееву, тот нажал кнопку вызова. Когда контролер уводил Лучинина, Гордеев немного проводил его и на прощание крепко пожал руку:

— Все будет хорошо. Помните, о чем мы с вами договорились, никакой самодеятельности — и тогда прорвемся. — Гордеев постарался придать своему голосу твердости и уверенности. — Мужайтесь.

Вадим ничего не ответил, только молча кивнул. Адвокат смотрел ему вслед, пока Лучинин и контролер не скрылись за поворотом коридора.

Гордеев представил, как будут шмонать Вадима в поисках запрещенных вещей, переданных адвокатом. Но сегодня они ничего не найдут. Вещи, принесенные Гордеевым, Вадим надел на себя, а стряпня вряд ли заинтересует контролеров. Затем Лучинина запрут в боксике. Там ему придется дожидаться комплектования группы из других заключенных, и только потом его отведут в общую камеру. Сложная, унизительная процедура…

Но облегчить положение подзащитного Гордеев пока не мог. Конечно, можно было заявить ходатайство об изменении меры пресечения, но предварительно следовало найти убедительные причины для этого. Их у Гордеева пока не имелось. Он мог только добиваться его оправдания и освобождения.

Здание центрального офиса коммерческого банка «Европа — Азия» располагалось в самом центре Москвы, недалеко от Никитских ворот. Оно было возведено в тупичке, носившем гордое наименование улицы. Однако на карте города, которую Гордеев всегда носил с собой, эта улица почему-то не была обозначена. Поэтому ему пришлось полагаться на схему, нарисованную Лучининым, и сделать несколько кругов, прежде чем искомая цель была найдена. Обычное дело для центра Москвы — адрес дома может быть вдалеке от улицы. Банк занимал небольшой компактный трехэтажный особнячок, выполненный в Новомосковском стиле, середины девяностых годов двадцатого века. Псевдорусский стиль, некоторые вкрапления модерна и модного хайтека. На крыше конечно же красовалась обязательная несуразная башенка, которые так любило московское правительство. Архитекторы старались поместить эти башенки даже там, где и надобности-то в них не было. Зато такая башенка являлась своеобразным выражением лояльности к московскому правительству.

«Живем, живем… — с грустью подумал Гордеев, — а ничего не меняется. Интересно, наступят ли времена, когда никому не будет дела до вкусов властей предержащих?»

Охранник на входе лениво поднялся навстречу Гордееву:

— Добрый день. Вы к кому?

— Мне нужен… — Гордеев сверился по записи в блокноте, — Вячеслав Леонидович Ампилогов…

— А-а… Сейчас. — Охранник нажал на аппарате, стоявшем перед ним на столе, какие-то кнопки и взял телефонную трубку: — Слава, тут к тебе пришли, выйди, пожалуйста…

Холл банка производил впечатление. Над дизайном поработали на совесть. Зеркала, кресла, столики, зимний сад. Аквариум чуть ли не во всю стену. Даже небольшой фонтан в центре холла. Однако людей, за исключением нескольких банковских операторов и двух охранников, видно не было. Банк, судя по всему, не страдал от наплыва клиентов.

«Скорее всего, в основном занимаются кредитованием бизнеса», — подумал Гордеев.

— Доброе утро. Вы меня спрашивали?

Гордеев повернулся. Перед ним стоял молодой парень лет двадцати пяти — двадцати шести, одетый совсем не как банковский клерк — в простые джинсы и вязаный свитер с оленями и ромбами.

— Доброе утро. Моя фамилия Гордеев, вот мое удостоверение. — Гордеев протянул парню свою адвокатскую корочку, но тот даже не взглянул на нее. — Мне надо с вами поговорить.

— А по какому вопросу?

— Я по поводу несанкционированного проникновения в компьютерную сеть вашего банка…

— Ах, об этом… Но я уже вчера все рассказал вашим и вряд ли что смогу добавить…

— Нашим?

— Ну милиции…

— Дело в том, что я не из милиции. Я адвокат Вадима Лучинина, того человека, который…

— Да я прекрасно знаю Вадима… Попал он в переплет. Давайте пройдем ко мне, я вам все расскажу.

Маленький кабинет Ампилогова находился под лестницей и навевал мысли о каморке папы Карло. Но, судя по всему, хозяина кабинета это ничуть не смущало.

Ампилогов сел за стол с компьютером, смахнул дискеты и какие-то схемы и детали в верхний ящик стола и предложил Гордееву расположиться в кресле напротив. Гордеев сел и вынул блокнот.

— Я в какой-то степени виноват перед Вадимом, — начал Ампилогов. — Все дело в том, что проникновение в банковскую сеть было все-таки санкционировано мною и начальником службы безопасности.

— То есть? — удивился Гордеев.

— Да, именно так. Он взламывал нашу сеть с нашего ведома. Правда, это не было зафиксировано письменно…

— А вот с этого места, пожалуйста, помедленнее и поподробнее. Насколько я понял, вы с Вадимом Лучининым знакомы, — направил разговор в нужное русло Гордеев. — Вы позволите записать нашу беседу на диктофон?

— Да. Пожалуйста… — Ампилогов подождал, пока Гордеев включит диктофон, и продолжил: — Я Вадима знаю довольно давно. Мы с ним учились вместе. На одном факультете. Я, правда, на курс старше был.

— Вы были друзьями?

— Не так чтобы очень, но приятелями нас можно назвать.

— Что вас связывало?

— Компьютеры… Они тогда были не так распространены, как сейчас, но бум уже начинался… Игры, трехмерная графика — все это завораживало… Мы просто бредили компьютерами. На факультете у нас был свой круг общения — мы обменивались новостями, программами. На этой почве и сошлись. Ну а потом начали изучать языки программирования — тут вообще лучше, когда есть товарищи по интересам.

— Вадим способный программист?

— Да. Очень способный. О нем тогда по факультету ходили самые фантастические слухи.

— Какие?

— Ну, например, что он может взломать любую, самую хитроумную защиту. Знаете, среди хакеров есть понятие «гуру», так называют человека, который с ходу может увидеть, как устроена программа. Вот Вадим приближается к такому искусству. Мне пока это недоступно — я всегда немного отставал от него.

— Может взломать любую защиту? — с сомнением переспросил Гордеев. — Что же это за защиты такие, которые легко можно взломать?

— Ну, во-первых, не так уж и легко — для этого надо быть Лучининым. А во-вторых, как говорится, то, что человек построил, он же может и ломать…

— То есть любую программу можно взломать? Я слышал, что есть хакеры, которые учатся в младших классах средней школы.

— Конечно. В любой самой навороченной программе есть дыры, в которые можно проникнуть. Разумеется, для этого нужно быть профессиональным программистом, много знать, уметь, следить за новинками, постоянно читать книги, практиковаться… Тут с наскока не возьмешь. А что касается школьников, то да, иногда попадаются одаренные ребята. Но в основном хороший хакер — это прежде всего труд и опыт.

— М-да, — усмехнулся Гордеев, — многие воры тоже становятся виртуозами своего дела… Например, медвежатники, которые грабили сейфы раньше, могли дать фору любому инженеру-механику.

— Ну хакеров ни в коем случае нельзя называть ворами, — убежденно сказал Ампилогов.

— Но они ведь незаконно проникают в чужие компьютеры, могут украсть деньги. Недаром же в Уголовном кодексе есть соответствующая статья.

— Конечно, в семье не без урода. Но в основном хакеры помогают совершенствовать способы защиты. А если серьезно, скажу вам честно: я думаю, что на сегодняшний день Вадим один из лучших специалистов по компьютерной безопасности в Москве, а быть может, и в России. Он компьютерщик от Бога. Точнее сказать, суперманьяк. Его вон даже как-то раз в Штаты на международный съезд хакеров приглашали со спецдокладом. Для него взломать программу как два пальца…

— Но все равно хакеры — это почти те же грабители-взломщики?

— Не надо путать кракеров и хакеров, как это делают наши доблестные органы.

— А что, есть разница?

— Есть. И большая. Хотя неспециалисту разобраться здесь трудновато. И хакеры и кракеры ставят перед собой одни и те же задачи — найти в программе компьютерной безопасности той или иной системы уязвимое место, ахиллесову пяту, так сказать, дыру или недоделку и атаковать такую программу.

— Пока особой разницы не замечаю, — честно признался Гордеев.

— Главное отличие между хакерами и кракерами в целях, — растолковывал Ампилогов. — Хакеры ищут дыры и недостатки в системах безопасности и сообщают о них пользователям и разработчикам. Они анализируют эти программы и помогают составить требования к безопасности программ. Хакеры своего рода «санитары компьютерного леса»…

— Ну а кракеры?

— Кракерам взлом системы как раз и нужен для несанкционированного доступа к чужой информации, для ее кражи или искажения. То есть, проще говоря, они ломают программы, изменяют код, который отвечает за лицензирование, а потом торгуют этой программой как своей. Вот это и есть настоящая кража.

— И это уже безусловное преступление… С этим, кажется, я разобрался. Но вернемся к Лучинину. Он, по вашим словам, благородный хакер, так?

— Да. Во всяком случае, я могу свидетельствовать, что мне неизвестны случаи, когда он взламывал программы в корыстных целях.

— Расскажите о конкретном случае, из-за которого Вадим Лучинин оказался под следствием.

— Меня взяли на должность системного администратора компьютерной сети этого банка примерно с полгода назад. Раньше я работал в одном журнале — отвечал за локальную сеть и обслуживал все компьютеры. А потом меня пригласили сюда.

— Денег больше?

— Конечно, это ведь банк все-таки, — усмехнулся Ампилогов, — кроме того, это своего рода повышение. Ответственности, конечно, больше, зато и квалификация требуется высокая. Та система безопасности, которая здесь была до меня… Это нечто невообразимое… Даже первоклассник мог проникнуть в наши компьютеры. Как они жили до этого времени — ума не приложу.

— А что, бывали попытки взлома?

— К счастью, нет. Но я, как только разобрался, что тут к чему, сразу начал бить тревогу. Писал докладные записки, требовал… Начальство, конечно, реагировала вяло, но потом я как-то раз прямо заявил, что, если не будут приняты срочные меры, деньги со счетов могут исчезнуть в любой момент. И что жить с такой системой безопасности — это то же самое, что хранить деньги в мешках у подъезда, надеясь, что никто не додумается посмотреть, что, там внутри.

— Это должно было возыметь действие, — вставил Гордеев.

— Да, — улыбнулся Ампилогов, — они и вправду перепугались. Денег-то никому терять не хочется. И вот месяца два назад начальство наконец решилось сменить систему. Купили новые, мощные компьютеры, заново проложили провода. Самое главное, конечно, — новая, эксклюзивная система безопасности. За нее заплатили большие деньги. Короче, новую программу поставили. Но все-таки я не был в ней полностью уверен. Как говорится, доверяй, но проверяй… Да и разработчики что-то недоговаривали.

— Что именно?

— Не знаю. Это ведь как с замком — когда слесарь ставит новую дверь, надо быть уверенным, что он по ходу дела не снял слепок с ключа.

— То есть вы не были уверены в том, что разработчики сами не оставили в программе каких-то дыр для последующего проникновения?

— Да.

— А что это за разработчики?

— Из одной довольно крупной московской фирмы, которая занимается разработкой таких систем. В принципе фирма известная, но всякое бывает…

— Но тогда в случае взлома их можно было бы найти без труда. Так?

— Понимаете, тут ведь надо еще доказать, что именно они это сделали, что практически невозможно… — пожал плечами Ампилогов. — При незаконном проникновении, конечно, могут остаться следы, но есть и довольно эффективные способы их заметания. Во всяком случае, мало-мальски опытный человек обязательно воспользуется этими способами, — например, зайдет в сеть с помощью мобильного телефона, купленного специально для этого, или, проще, из Интернет-кафе, где не ведут учет посетителей… Способов много, и они, в отличие от методов защиты, почти все очень эффективны. А если применить несколько, то тогда даже ФСБ не найдет никаких концов.

— Тогда скажите, а разработчики дают какую-нибудь гарантию на случай взлома?

Собеседник грустно покачал головой:

— Такое вообще не практикуется. Даже сам Билл Гейтс, хоть и дерет огромные деньги за свои программы, не дает самой маленькой гарантии. Обо всем заботится сам владелец.

— То есть спасение утопающих — дело рук самих утопающих…

— Да, что-то в этом роде…

— Ну и ну, — только вздохнул Гордеев. — Ладно, давайте-ка поближе к Вадиму Лучинину.

— Короче говоря, программу эту еще надо было проверять и проверять. И это должен был делать я. Дело в том, что, выделив деньги, начальство возложило всю ответственность на меня. Конечно, я проверял, но, знаете, всего ведь учесть невозможно…

Нужен был грамотный человек, который бы помог тестировать эту программу. Вот тогда я и вспомнил о Вадиме. Это был именно тот, кто мог досконально проверить все и даже усовершенствовать.

— А почему нельзя было поручить самому Вадиму написать такую программу.

— Дело в том, что процесс написания такой сложной программы очень долог и труден. Этим занимаются целые коллективы программистов. Каждый отвечает за свою часть работы, соответственно время написания во много раз сокращается.

— Ну а потом они тестируют свой продукт?

— Конечно. Но программы — такая вещь, что, чем больше их тестируешь, тем лучше. Вот я и предложил Вадиму Лучинину за небольшое вознаграждение поискать дыры в нашей новой программе. И даже больше — попытаться всеми возможными способами ее взломать.

— Он сразу согласился?

— Конечно. Это ведь не только его. работа, но и хобби. Лучинина хлебом не корми, дай в программах покопаться. А тут еще и денег можно заработать! Конечно, он согласился с большим удовольствием.

— А вы поставили в известность начальство о том-, что хотите привлечь человека со стороны?

— Да, конечно… Начальство было уверено, что это лишнее, но я уговорил, и начальник дал добро на эксперимент…

— Значит, действия Лучинина были согласованы с руководством банка?

— В том-то и дело! Я думал, Вадиму понадобится несколько недель, а он взломал систему за считанные дни. Я так и сел… Он действительно очень талантливый компьютерщик. Думаю, если бы он участвовал в конкурсах взломщиков, зарабатывал бы большие деньги.

— Что это за конкурсы такие?

— Они частенько проводятся. Скажем, сделала фирма какую-то программу. И объявляет конкурс — кто взломает программу, тот получает приз. Причем призы бывают довольно крупными.

— И для чего это нужно? Какой смысл?

— Понимаете, если взломать не получится — для фирмы это бесплатная реклама, дескать, вот какие мы программы хорошие делаем. А если взломают — опять же хорошо, значит, были какие-то недоработки, что-то нужно усовершенствовать… В этом случае фирма опять же выглядит как заботящаяся о своем имидже. Как ни крути, со всех сторон выгодно. Вот компьютерщики во всем мире садятся за компьютеры и начинают тестировать.

— Понятно… Но скажите, почему тогда арестовали Лучинина? Если все были поставлены в известность, да еще он получал от вас же деньги за свои старания…

— Об этом мне сообщили только вчера. Я уже сказал, что все было согласовано, но без письменного договора. Это моя вина… Я думал, Вадим долго промучается, меня на следующий день отправили в командировку в другой город, там у нас филиал банка… Только когда приехал, увидел, что по всему экрану рассыпаны смайлики и приколы… И надпись во весь экран «Здесь были Ося и Киса». Это мог оставить только Вадим.

— Так как же насчет ареста? — настойчиво повторил свой вопрос Гордеев.

— Взлом системы, который осуществлял Вадим, был тайной для всех, кроме меня и начальника службы безопасности банка. Я был в командировке, а начальник взял в тот день отгул. Мой заместитель, тоже весьма талантливый хакер (потому я его и пригласил на работу), когда началась атака на систему, сразу понял, что к чему. Ему удалось проследить трафик Вадима и место, откуда ведется атака. Дальше дело техники… Вызов ОМОНа — и дальше по сценарию… Ну вы сами знаете…

— А ваш заместитель не был поставлен в известность?

— К огромному сожалению, нет…

— Как результат — Вадим в тюрьме… И в этом не его вина получается, а банка и вас лично?

— Получается… — тяжело вздохнул Ампилогов. — Я вчера, как только пришел с допроса от следователя, поставил в известность свое начальство. Конечно, случай очень неприятный, но мне удалось все объяснить. Ведь и вправду здесь виноват случай. Если бы я не уехал, если бы Вадим провозился дольше, как я и рассчитывал…

— То есть Лучинин стал жертвой собственного таланта…

— Да, — грустно согласился Ампилогов. — Но мы готовы покрыть Вадиму моральный и материальный ущерб. Банку, как вы понимаете, судебное разбирательство ни к чему. Кроме того, Вадим просто честно и очень квалифицированно выполнил работу, которую мы же ему и поручили. Да, и сегодня утром мы направили с курьером в прокуратуру наше объяснение случившегося и подтверждение невиновности Вадима.

Ампилогов достал из своего стола принтерную распечатку:

— Вот копия нашего заявления.

— В таком случае документы уже, наверное, у следователя.

— Наверняка.

— Ну хорошо, — сказал, поднимаясь, Гордеев. — То, что вы мне сообщили, в корне меняет все дело. Я иду к следователю. Теперь все должно быть в порядке.

— Передавайте Вадиму от меня искренние извинения…

— Передам обязательно, — ответил Гордеев. И добавил с улыбкой: — Но мы с моим клиентом к вам все-таки наведаемся. По поводу издержек и компенсаций. Ждите.

— Конечно. Да, если вдруг выяснится, что возникли какие-то проблемы, банк даже может выплатить залог, чтобы Вадима выпустили из тюрьмы.

— Думаю, что проблем не возникнет. Дело совершенно ясное. Но на всякий случай, конечно, будем иметь это в виду. До свидания.

«Ну вот, — подумал Гордеев, выходя из банка, — вроде бы все решилось. И практически само собой, без моего участия. А значит, на большой гонорар рассчитывать не приходится…»

Снова пошел дождь, и Гордеев, шлепая по лужам, направился к троллейбусной остановке.

Следователь Володин сдержал слово, данное помощнику, он все-таки сходил в зубоврачебный кабинет, хоть это и стоило ему нескольких дополнительных седых волосков на висках. Однако неожиданно для него самого все прошло удачно и почти безболезненно.

У Володина тряслись коленки, когда он входил в кабинет стоматолога. А при виде блестящих инструментов, разложенных на белой салфетке, ему и вовсе стало дурно. В этом состоянии дурноты он и позволил врачу осмотреть больной зуб.

— Зубик придется удалить, — меланхолично произнес врач, брызгая в рот Володину из какого-то баллончика. — Тут и без рентгена видно, что он разрушен, а корни насквозь прогнили. Почаще надо к врачу ходить, батенька.

Больше ничего Володин не почувствовал. Только услышал сухой треск, как будто не в собственном рту, а где-то в другом месте, а потом его зуб звонко упал в эмалированную кюветку…

— Вечером еще поболит, — предупредил врач, — выпейте анальгинчику. И теплые содовые ванночки каждые два часа.

«Анальгина, который я выпил за последние три дня, хватит на роту, — подумал следователь, — а насчет ванночек — интересно, как я их буду делать на работу?»

Но вслух ничего не сказал. Он направился домой, справедливо рассудив, что на сегодня с него хватит переживаний.

И на следующий день после визита к стоматологу Володин взял отгул. Он собирался целый день бездельничать, о работе не думать, отдыхать и делать благотворные для десны теплые содовые ванночки.

Следователь с самого утра лежал на диване. Сначала почитал свежую газету, из которой узнал, что вот-вот на свете появится клон человека и какую опасность это может представлять для общества. Потом с помощью пульта бесцельно переключался с одного телевизионного канала на другой, благо этих каналов после подключения спутниковой антенны было предостаточно.

Володин где-то читал, что такой просмотр телепрограмм — признак легкого психического расстройства, которому подвержены в основном мужчины в возрасте за сорок лет. Психика у них так, оказалось, устроена или что-то в этом роде. А вот женщины почему-то этому почти не подвержены. Даже термин придумали для подобного заболевания — «скип-пинг».

Вот этим самым скиппингом и занимался сейчас Володин. Взрыв в Иерусалиме, мексиканский сериал, президент страны катается на лыжах, какие-то люди с плакатами, реклама средства для мытья посуды, клип группы «Иванушки Интернэшнл», опять взрывы, на этот раз в Чечне, стадо пушистых лам на склонах Анд, президент в борцовском кимоно, снова музыкальный клип, просто красивые горные пейзажи, реклама прокладок на каждый день, снова президент — на этот раз в строгом костюме, распекающий членов правительства… На экране телевизора мелькали кадры, а Володин продолжал нажимать на кнопки, и, казалось, ничто не может его оторвать от этого приятного и увлекательного занятия.

И не надо ни о чем думать… После того как хирург удалил больной зуб, опухоль на щеке быстро спала, боль утихла. Только слегка ныла поврежденная десна. А содовые ванночки, как ни странно, помогали, и очень хорошо.

Еще с прошлого вечера Володин отключил телефоны — городской и мобильный, чтобы его никто не беспокоил. Он вспомнил об этом только сейчас.

— Черт! — выругался Евгений, нехотя поднимаясь с дивана. — Главный меня убьет. Если что-то случилось, а дозвониться до меня не могут…

Следователь как военный — ему нельзя пропадать из поля зрения начальства ни на час.

Неожиданно ногу Володина свело судорогой. Он дохромал до стола и воткнул разъем телефонного шнура в аппарат, который тут же зазвонил.

От резкого звонка следователь вздрогнул и случайно столкнул телефонный аппарат на пол, трубка отскочила в сторону. Володин нагнулся и поднял аппарат и трубку:

— Да, слушаю…

В трубке что-то щелкнуло, застучало, послышался какой-то треск. Наконец, подергав шнур, Володин услышал голос своего помощника:

— Алло, алло. Евгений Николаевич! Это я, Васильев…

— Я слушаю, доброе утро, Павел.

— Здравствуйте. Я вам все звоню-звоню… Со вчерашнего вечера…

— Случилось что-то?.. — недовольно оборвал помощника Володин. Ему не хотелось пускаться в объяснения, зачем он отключил телефон.

— Да… То есть нет, не особенно. Просто появились новые данные.

— Какие еще данные? Говори толком!

— Я тут допросил системного администратора из банка… Как вы и просили…

— Ну и что?..

— Мне кажется, Лучинин невиновен, надо, наверное, прекращать дело…

— Как это невиновен? — засмеялся Володин. — Ты что, брат, не в адвокаты ли, часом, податься решил?

— Нет, — сказал Васильев, — но, исходя из новых данных, Лучинина действительно надо отпускать.

— То есть? — опешил Володин.

— Понимаете, в банке прекрасно знали, что Лучинин собирается взломать их систему безопасности.

— Как это? Кто знал?

— Этот системный администратор и знал.

— Хе! А может быть, он пристрастен? Может, он его приятель? Может, просто пожалел и решил отмазать?

— Да, приятель. Они на одном факультете в МГУ учились.

— Ну вот видишь! Он его просто выгораживает. Они просто договорились! Ты погоди, мы еще и этого системного тоже посадим! За лжесвидетельство.

— Немного не так… В курсе был еще и начальник администратора.

— Да? — Пыл Володина чуть спал. — Ну и ну! А начальник не приятель Лучинина?

— Нет. Они даже незнакомы.

— М-да… Так зачем же они это все затеяли?

— Они просто установили новую защитную программу. А Лучинин ее проверял. По просьбе администратора. И ему даже пообещали за это деньги.

— Ну и дела. Так что же они, мать их, следственные органы путают?

— Это случайно получилось…

— За случайно бьют отчаянно, — проворчал Володин.

— Да, но… В любом случае Лучинина надо отпускать.

— А вот это решать буду уже я… — сдерживая ярость, произнес Володин.

«Пацан! Еще будет мне указывать, что делать», — пронеслось у него в голове.

— Но администратор… Он сегодня с утра из банка прислал письменное подтверждение, что Лучинин действовал с их ведома и по их поручению…

— Отправь-ка мне по факсу этот документ^ а заодно и протокол допроса этого деятеля.

— Да. Но как же…

— Сейчас переключу аппарат… Я все посмотрю и потом тебе перезвоню.

Факс скрипнул последний раз, зажужжал и, наконец, завершил передачу сообщения. Володин резким, нетерпеливым движением оторвал длинный лист бумаги и тут же стал читать, не присаживаясь. Когда он дочитал до конца, скомкал лист и швырнул его в угол комнаты.

Евгений очень не любил проигрывать. В общем-то он раньше почти никогда и не проигрывал. Если Володин знакомился с делом и видел его бесперспективность, то или передавал его другому следователю, или просто прекращал следствие. Сам прекращал, а не так, как с этим Лучининым.

Ни разу в его карьере не было случая, когда бы он сам, по собственной воле, отпустил обвиняемого. Но здесь… Все его усилия пошли прахом. От обвинения камня на камне не осталось. Если сам потерпевший заявляет, что преступник действовал с его согласия, мало того — по его поручению, тут ничего не сделаешь…

На этот раз Володин проиграл.

Следователь представил торжествующее лицо адвоката Гордеева, но от этого ему стало только хуже. Он метался по комнате и не знал, куда выплеснуть свою ярость. Несколько раз он ударил своим крепким кулаком в стену, отчего на светлых обоях явственно отпечатались следы костяшек пальцев. Потом пнул ногой диван. И, наконец, изо всех сил швырнул в противоположную стену хрустальную вазу — она разбилась с жалобным звоном, разбрызгивая во все стороны блестящие осколки, и некоторые из них даже долетели до лица Володина.

На работе следователь по особо важным делам Мосгорпрокуратуры Володин никогда не позволил бы себе такого поведения при посторонних. Но теперь он был не в прокуратуре, а дома, более того — находился в квартире один. И ничто не сдерживало его в проявлении чувств. Он хотел было сломать еще что-нибудь, но ничего подходящего под руку не попалось.

Понемногу следователь успокоился и взял себя в руки.

«Черт!!! — вдруг подумал он. — А ведь все из-за Апарина! Именно он во всем виноват!»

Если бы не звонок Константина Апарина, Володин никогда бы не взялся за дело этого хакера. Но Апарин попросил и… Евгению ничего не оставалось, как согласиться. Не было другого выхода.

Апарин всегда просил так, что ему нельзя было отказать. Это просто не приходило в голову. А если бы и пришло, — от поручений Апарина отказываться было нельзя.

Непростые, скорее даже странные отношения следователя Мосгорпрокуратуры Евгения Володина и начальника РУБОПа Константина Апарина тянулись аж с 1992 года. Евгений не очень любил вспоминать то смутное и мутное время. Но иногда он, помимо своей воли, мысленно возвращался в те дни.

В 1983 году студент первого курса юрфака Минского университета Евгений Володин был призван в армию, по новому андроповскому приказу, который позволял призывать студентов.

То, что последовало за призывом, больше напоминало кошмарный сон… Полгода в учебке в Рязанской десантной дивизии. А затем Афган. Восемь месяцев бесконечных кровопролитных боев, опасных операций, непрекращающихся перестрелок с душманами, ранение, гибель друзей и афганских «мирных жителей». Потом «умеренное» мародерство в одном из кишлаков и как результат — год дисбата. После него Володину пришлось дослуживать еще несколько месяцев, и он снова попросился в Афган, «чтобы смыть кровью» и т. д. и т. п. Такую возможность ему, как ни странно, предоставили. Евгений служил хорошо, а потом даже отличился под Кандагаром, за что его наградили медалью «За воинскую доблесть».

Дело было так: Володина поставили охранять склад продовольствия. Он, конечно, как и все, приторговывал краденными со склада продуктами, из которых особой популярностью пользовались традиционные советские сгущенка и тушенка. Если повезет, банку сгущенки можно было выменять у местного жителя на чистую магнитофонную кассету, которые были в Союзе огромным дефицитом, или даже на две пары джинсов. Как ни странно, в Афганистане джинсы стоили дешево, потому что из соседнего Пакистана и Индии, где находились некоторые фабрики известных производителей, сюда везли бракованные штаны, и штанов этих было очень много. Ими торговали на местных базарах.

Вот эти-то джинсы и принесли двое афганцев в тот день. Володин со знанием дела пощупал плотную ткань, внимательно осмотрел, в чем же, собственно, заключался брак (обычно просто не хватало одной-двух заклепок на карманах или, к примеру, был чуть-чуть надорван карман). Затем начался торг. Афганцы предлагали три пары джинсов за три банки сгущенки. Володин же хотел выменять то же количество штанов на две банки сгущенки. После получасовых препирательств (и у той, и у другой стороны времени было хоть отбавляй) они сошлись на двух банках сгущенки и одной, маленькой, тушенки.

Ударили по рукам, и Володин пошел на склад. Однако коварные афганцы, вместо того чтобы стоять на месте и дожидаться его, проникли вслед за ним.

Евгений и ахнуть не успел, как они, подхватив ближайший к двери ящик (в нем были суповые концентраты «Суп гороховый с копченостями») и побросав джинсы на пол, дали деру. Володин, как и положено часовому, во всю мощь солдатских легких крикнул:

— Стой! Стрелять буду!

Афганцы приказ не выполнили, и в полном соответствии с Уставом караульной службы, Володин передернул затвор, дал один выстрел в воздух, а затем длинной очередью — по афганцам, тащившим тяжелый ящик и поэтому бежавшим медленно.

Они упали как подкошенные. Первым делом он спрятал брошенные афганцами джинсы, потом вернул на склад пробитый пулями в двух местах ящик, запрятав его как можно дальше. Затем взял камень и ударил им себя по лбу. Образовалась кровоточащая ссадина — она должна была засвидетельствовать факт нападения афганцев на часового, который, согласно тому же Уставу караульной службы, является лицом неприкосновенным. И только после всего этого вызвал наряд.

Так Евгений Володин заслужил благодарность командира и медаль «За воинскую доблесть».

Когда предложили остаться на сверхсрочную, он не отказался. Возвращаться домой не хотелось, да в общем-то и некуда было. Мать, воспитывавшая Володина без алкоголика отца, давно от них ушедшего, умерла от рака, когда сын находился в дисбате. Евгений не смог с ней даже попрощаться, а вскоре и его родной дом оказался в «зоне», — чернобыльская туча накрыла его родную белорусскую деревню, носящую название Малые Дзяды. Всех жителей выселили, а дома так и остались чернеть дверными и оконными проемами, и даже отряды мародеров, которых развелось в «зоне» очень много после катастрофы, объезжали деревню стороной — все равно брать там было нечего.

Он отслужил (у них в батальоне принято было говорить «отмотал», как среди уголовников, с которыми потом Володину пришлось много общаться) в пыльном и чужом Кандагаре ровно полгода. В особом десантно-штурмовом батальоне номер семь, или, как его обычно называли, «семерке».

В «семерке» не просто служили. Там обычно отбывали срок проштрафившийся воины. Кто-то из командования «ограниченным контингентом Советской Армии в Афганистане» справедливо рассудил: зачем возить проштрафившихся солдат в Союз, в дисциплинарные батальоны, тратить деньги, бензин и тому подобное, когда можно с тем же успехом оставлять их здесь, в Афганистане: Вышестоящим мысль показалась правильной и своевременной, так как лишний контингент в составе того самого «ограниченного» никак не помешает. Штрафники еще и много пользы принесут. Так была создана «семерка».

Принцип работы батальона был прост и ясен как Дважды два. Ежедневно по всему Афганистану набиралось немало штрафников, несмотря на то что командиры подразделений старались закрывать глаза на мелкие прегрешения своих солдат. Все-таки служба в Афгане не сахар, да и разбрасываться людьми тут не приходилось — они сами гибли во множестве. Ну действительно, скажите, разве это прегрешение, если, например, боец местную девушку приласкал (даже если та сопротивлялась) или кому-то из местных отстрелил руку за то, что тот не позволял свободно зайти в дом? А если в его доме на самом деле душманы прячутся? Война есть война, и тут всем приходится воевать, даже самым что ни на есть мирным жителям. Конечно, по мере сил и возможностей…

Но если уж угодил в руки военной прокуратуры — не дергайся. Сиди смирно и жди, когда примчится твой офицер. Мчаться, разумеется, никто не станет — чего спешить, если солдат все рано попался? Спокойно доедет, не торопясь. Выслушает все о твоих подвигах. Затем попросит встречу. Пару раз по шее, ясное дело, врежет, не без этого (для некоторых даже полезно, воспитание опять же!). Но и лишний повод появится, чтобы просить за тебя, дурака, который умудрился угодить в военную прокуратуру. Вот офицер и попросит, чтобы отправили солдата не по знаменитой дороге север — юг, прямиком в пользующийся дурной славой термезский дисбат, а совсем в противоположном направлении — в «семерку»… И если это случится (например, дрогнет каменное сердце военного дознавателя или послужной список офицера и количество заработанных им орденов и медалей действительно достойны уважения), то солдат может считать, что ему крупно повезло.

И начнется у него совсем другая жизнь. Классная или не очень — это уж как повезет. Если есть земляки, если не подстрелят в первой же операции, значит, считай повезло.

Володин угодил в «семерку» на десятый день после того, как подписал заявление о том, что готов остаться на сверхсрочную.

А случилось это так. Из роты сбежал солдат. Как и почему сбежал — неизвестно. Скорее всего, от «дедов» или из страха перед предстоящими боями. В общем, глупо поступил. Куда в Афганистане бежать советскому солдату? Только в руки к душманам. Короче говоря, списали солдата как без вести пропавшего, поискав для порядка пару дней.

А спустя неделю вдруг нашли. И нашел не кто иной, как Володин. Ехал он на «уазике» вместе с командиром в соседний городок. Вдруг видят — за валуны метнулось что-то коричневое. Командир заметил. В соответствии с правилами машину остановили, Володин дал предупредительный в воздух. А потом, поняв, что перед ними тот самый беглец, пошли к валунам, благо тот от испуга и не думал стрелять. Но когда его брали, ругался и кричал благим матом.

И вот тут Володин допустил промашку. То ли пальцем спусковой крючок задел, то ли еще что — только «калаш» в его руках сам выстрелил и пуля попала прямиком в коленную чашечку командира. Тут уж он заорал…

Вместе с беглым солдатом они дотащили раненого до «уазика», потом Володин доставил командира в госпиталь… Но от «семерки» это его не спасло.

Здесь он в первый раз столкнулся с Константином Апариным.

В 1989 году, когда 40-я армия покинула Афганистан — «мягкое подбрюшье» СССР, Володин уволился из рядов Советской Армии. Идти ему особенно было некуда, но на просторах великой родины заполыхали очаги конфликтов: Нагорный Карабах, Фергана, Ошская долина, Душанбе… Его военный опыт вдруг стал востребованным. Умения десантника теперь хорошо оплачивались. Конечно, воевать Евгению уже надоело, кроме того, его давно воротило от Азии, пустыни, жары и духоты, и Евгений поехал в привычный климат — в Приднестровье, где стал инструктором в одном из центров подготовки бойцов «самопровозглашенной республики». Как-то раз даже встретился с самим легендарным тогда генералом Александром Лебедем, который, положив ему тяжелую руку на плечо, предложил идти служить к нему. Володин отказался…

В 1991 году, сразу после опереточного путча с ГКЧП, он купил дом в пригороде Сухуми. Грузины выдавливались со своей земли, и за бесценок можно было купить вполне пристойное жилище. Денег у Володина хватило на двухэтажный особняк на берегу моря.

Год прошел спокойно. Чтобы не скучать, он пускал в одну из своих комнат «диких курортников». А в июле 1992 года пригласил погостить жену и дочь Константина Апарина. Ни телевидения, ни радио у Володина не было, да и с соседями он особенно не общался.

В начале августа, ранним теплым утром, он проснулся от странного гула и глухих звуков и выскочил на крыльцо.

Прямо над его головой в сторону Сухуми летели самолеты. Это были бомбардировщики «суверенной Грузии». Над городом поднимались клубы дыма. Самолеты заходили в пике и сбрасывали бомбы где-то в районе ущелья. А потом летели обратно, чтобы взять новые бомбы.

К концу дня показались и грузинские солдаты. Они шли в надежде после интенсивных бомбардировок увидеть сплошное пепелище. Но ошиблись — им дали достойный отпор. Недалеко от дома Володина разгорелось настоящее сражение — с гранатометами, горящими бронетранспортерами, убитыми и ранеными…

К следующему утру прилетели вертушки. Володин знал, что это уже совсем серьезно. И прежде всего для него, потому что ракеты, пущенные из вертолетов, чаще всего в цель не попадают, зато выжигают все вокруг. А так как вертушек было много, Володин не сомневался, что рано или поздно и его дом не избежит общей участи быть сожженным дотла. Надо было решаться скорее.

Володин схватил девочку и женщину, которые побросали в сумки только самое необходимое, и увлек их за собой. Обойдя участок, они ушли вслед за длинным потоком местных жителей, которым суждено было стать беженцами. Путь их лежал в горы, в лес. Поднявшись на высоту, они могли наблюдать за военными действиями.

Беженцы видели оттуда, как вошедшие в селение грузинские войска безжалостно подавляют сопротивление и тут же, на улице, расстреливают «предателей» — абхазов и армян. Бойня была беспощадной и скоро закончилась, так как убивать стало некого…

Володин со своими спутницами пробыли в лесу около суток и видели, что в особняке поселился прежний хозяин со своими друзьями. Они допоздна отмечали победу и перепились сладкого абхазского вина, извлеченного из подвалов убитых жителей селения.

А ночью Володин прокрался к дому, осторожно запер все двери и ставни, и поджег его вместе с победителями. Горела половина селения, а грузины праздновали победу, поэтому дом никто тушить не стал…

Той же ночью Володин вместе с женой и дочерью Апарина обошел Сухуми кругом. Они влились в поток беженцев, двигавшийся в сторону Пицунды и Гагры. Идти пришлось пешком — те, у кого были машины, давно уехали, а горючее конфисковали грузины для своих целей. Люди двигались как можно быстрее, не без оснований считая, что их могут догнать… И они были правы.

Со стороны Кадорского ущелья тоже двигались грузинские войска. Мышеловка была готова вот-вот захлопнуться. Вскоре так и произошло…

Евгению опять помог его военный опыт. Они спрятались в лесу, а потом, обойдя войска, вырвались из окружения. В последний момент Володину с Апариными удалось пробиться в Гагре к морю, где их подобрали российские военные катера.

В Адлере на российско-грузинской границе собралась огромная толпа людей, чьи родные оказались в Абхазии. От неизвестности и общего бардака толпа зверела и готова была выйти из-под контроля. Люди требовали немедленно пропустить их в Грузию, требовали информации о положении в Сухуми, требовали объяснить им, где находятся родственники… Но пограничники ничем не могли им помочь. Они сами с трудом оценивали ситуацию. Это было простительно — истинного положения дел не знали даже в Москве…

Людям ничего не оставалось, как встречать катера, которые привозили эвакуированных курортников и беженцев. Они надеялись увидеть знакомые лица. Некоторым везло…

— Люда, Людочка! — Через толпу к Володину и его подопечным пробивался высокий сухопарый мужчина. Это был Константин Апарин. Он схватил на руки дочурку и другой рукой прижал к себе жену. По его щекам текли слезы. Больше Володин никогда не видел Апарина плачущим. Да и расскажи кому об этом в Москве, никто просто бы не поверил. Апарина в криминальных кругах называли «железным дровосеком» — за непреклонную волю и решимость. Апарин знал об этом и старался не подвести ожиданий своих уголовных недругов и заклятых друзей в правоохранительных органах.

Впрочем, слезы на щеках Апарина тут же высохли. Он повернулся к Володину и кратко сказал:

— Спасибо.

Евгений понял, что это не просто благодарность. Апарин никогда не забудет того, что тот сделал для его жены и дочери.

Так Володин оказался в Москве. Апарин покровительствовал ему. Устроил на работу в свое управление и всячески способствовал карьерному росту. Не без помощи Апарина Евгению удалось закончить вечернее отделение юрфака, жениться на москвичке из «хорошей прокурорской семьи». Теперь он жил в неплохой квартире в сталинском доме.

Однако чем дальше, тем больше тяготился Володин зависимостью от Апарина. Тем большую неприязнь и раздражение вызывал у него покровитель. Володин стал замечать, что с интересом слушает сплетни об Апарине. И чем грязнее была сплетня, тем скорее верил ей Володин. Он подозревал, что дыма без огня не бывает и за многими сплетнями стоят действительные факты.

Например, рассказывали, что Константин Апарин связан с уголовными авторитетами, с которыми, по идее, должен бороться. Володин не верил в это, пока своими глазами не увидел, как Апарин садился в машину известного вора в законе Китайца. А перёд этим поздоровался с ним, да не просто за руку, а обнявшись и расцеловавшись.

Теперь Володин понимал, откуда у Апарина дорогие машины, роскошная квартира в центре, дача на Рублевском шоссе… Наблюдая за своим начальником, он замечал, что Апарин все меньше и меньше скрывает свою связь с преступными авторитетами. Он, например, запросто разговаривал с ними из своего служебного кабинета.

Все это могло плохо закончиться. Везде есть свои стукачи — на поведение начальника РУБОПа могли обратить внимание вышестоящие органы. А что делает начальник, когда его пытаются осудить? Правильно, перекладывает вину на плечи подчиненных. Так что Апарин становился потенциально опасным: если против него будет возбуждено уголовное дело, он потянет на дно и Володина, и многих других подчиненных.

Володину этого совсем не хотелось, и поэтому, едва представилась возможность уйти из управления Апарина в Мосгорпрокуратуру, он ею воспользовался. Сам Апарин не возражал, а даже всячески приветствовал этот переход. Он имел свои виды на Володина в должности следователя по особо важным делам Московской городской прокуратуры…

Так Евгений Володин стал «своим человеком» Апарина. Он часто выполнял его поручения — от сбора компрометирующей информации на того или иного следователя до прямых указаний отмазать «нужного человека». «Нужными людьми» почти всегда оказывались все те же уголовные, авторитеты…

Так было до позавчерашнего дня, когда Апарин обратил внимание на простого программиста Вадима Лучинина. И просьба его к Володину оказалась диаметрально противоположной. На этот раз надо было не отмазать, а, наоборот, осудить.

Следователь по особо важным делам Евгений Володин сделать этого не сумел.

…Володин еще раз просмотрел присланные ему по факсу документы. И вправду выходило, что парня надо выпускать из Бутырок. Можно, конечно, промариновать его там еще немного, но такое чревато неприятностями, особенно если вмешается этот въедливый адвокат Гордеев.

А он вмещается, можно не сомневаться, такова уж работа у этих защитников. Рисковать же своей репутацией по такому пустяковому поводу Володину не хотелось. Мысленно он уже признал поражение по этому делу.

«Но Апарина все же предупредить надо…» — подумал он.

Володин, немного поколебавшись, набрал номер служебного телефона Апарина.

— Добрый день, Константин Иванович, это Володин.

— Привет. Как наши дела?

— Неважно…

— Что так? Не замечал у тебя, Евгений Николаевич, раньше такого пессимизма… — хохотнул в трубку Апарин.

— Ну, Константин Иванович, пессимист — это, как известно, хорошо информированный оптимист.

— Ага. А в чем, собственно, дело?

— По поводу Лучинина… — замялся Володин.

— Наверное, у тебя появилась какая-то новая информация? — предположил Апарин.

— Да.

— И что это за информация?..

— По идее, завтра утром я должен прекратить дело Лучинина.

— Это с какой стати, интересно?

— За отсутствием состава преступления.

— Ты толком говори. С чего ты это взял?

— Так выходит… Дело в том, что Лучинин действовал с ведома и по просьбе руководства банка. Документы лежат передо мной…

— Что за документы? — Голос Апарина стал деловым и жестким.

Володин подробно рассказал о том, что именно прислал ему помощник.

— Так… — протянул Апарин на другом конце провода. — Надо что-то придумать…

— В каком смысле?

Некоторое время трубка молчала. Через полминуты в ней снова раздался голос Апарина:

— Ну что же… В таком случае тебе придется переквалифицировать дело Лучинина. Завтра примешь к своему производству дело Ольги Каштановой.

— А это кто такая? — еле скрывая недовольство и раздражение, спросил Володин. «Похоже, Апарин решил сделать из меня «важняка»-киллера».

— Аспирантка МГУ.

— А что с ней?

— Ее жестоко избили…

— Но это же дело уровня следака из районного отдела, — возмущенно проговорил Володин. — Какое отношение к этому имеет городская прокуратура?

— Да, но дело в том, что Каштанова — подруга Лучинина. И она была избита за два часа до его ареста у себя в комнате… Так что имеются основания рассматривать эти два дела как одно.

— Дела Лучинина уже практически не существует, — напомнил Володин.

— Пока что оно не закрыто, — раздраженно отреагировал Апарин. — У меня есть еще кое-что. Ты сейчас где?

— Дома.

— Тогда собирайся — и быстро на работу. К тебе едет мой человек. Он кое-что привезет. Интересное… Внимательно изучи и подумай, как это использовать.

— В смысле — как привязать сюда дело Лучинина? — Да.

— Значит, отпускать его мы пока не будем?

— Об этом даже и не думай. Побыстрее прочитай документы и к концу дня подготовь постановление… Все. Я тебе звякну.

— Но я…

В телефонной трубке послышались короткие гудки. Апарин никогда не прощался по телефону и обычно первым опускал трубку. Ему, как настоящему начальнику, очень нравилось оставлять последнее, слово за собой. Он видел в этом признак власти.

Володин еще несколько мгновений помедлил, словно ожидая продолжения разговора, и медленно положил телефонную трубку на рычаг. Затем, мысленно посылая и Апарина, и себя в места не столь отдаленные, начал переодеваться.

«Машина вчера забарахлила. Что-то там стучало… Придется тачку ловить», — думал он.

Через сорок минут Володин уже сидел у себя в кабинете и просматривал материалы по делу потерпевшей Ольги Константиновны Каштановой, присланные ему Апариным с курьером.

Володин листал папку небрежно, почти не читая. Для него это было рутиной. Он знал, что можно пропустить, а на что необходимо, наоборот, обратить внимание. В папке Апарина был стандартный набор документов и постановлений: акт освидетельствования потерпевшей, протокол осмотра места происшествия, протоколы допросов свидетелей…

«Вот это уже интересно. — Володин еще раз перечитал показания соседки Каштановой по блоку в общежитии. — Ну-ка, ну-ка… А вот это все меняет. Только надо как следует проработать, и тогда можно будет подать как умышленное…»

— Васильев! — крикнул Володин. Из-за открытой двери появилась встревоженная круглая физиономия помощника. После случая с компьютером Васильев вел себя тише воды ниже травы. — Слетай-ка в Бутырки, внимательно изучи личные вещи Лучинина, в первую очередь одежду…

— Зачем? — поинтересовался было Васильев, но тут же осекся.

— Никаких вопросов. Если найдешь что-то, хоть отдаленно похожее на следы крови, сдай на экспертизу. Постановление сам выпишешь.

— А если не найду?

— Тогда поезжай к нему домой, выясни, в чем ходил Лучинин последние два дня, и тоже забери на экспертизу. Да, и попроси Анатольича, чтобы сравнил вот с этим. — Володин бросил на стол небольшой пакетик. — Это образцы, взятые из-под ногтевых пластин Каштановой, скажи что надо провести анализ подногтевого содержания. Пусть сравнит их с анализами Лучинина.

— Хорошо.

— Я поехал в университет, на Воробьевы горы.

— А если вас будут спрашивать?

— Вернусь обязательно, но во сколько, не знаю.

— Мне вас дожидаться?

— Да. Похоже, сегодня у нас будет много работы.

Посещение больниц всегда вызывало у Гордеева неловкое чувство. Ему было стыдно, что он такой высокий, уверенный в себе, сильный и пышущий здоровьем человек, вторгается в «сию юдоль горестей и страданий». Поэтому он испытал некоторое облегчение (хотя от этого показался себе крайне омерзительным типом), когда узнал, что Ольга Каштанова еще не пришла в себя.

— Она в реанимации, — сказали ему в регистратуре, — посещение исключено.

— А что с ней?

— Каштанова в коме. Состояние ее стабильно тяжелое.

«Значит, общаться с ней не надо, может, это и к лучшему. Лучинин все равно сегодня выйдет из Бутырской тюрьмы. Пусть сам общается со своей девушкой».

Гордеев вышел на крыльцо больницы и с наслаждением вдохнул полной грудью чистый сырой осенний воздух, без больничных запахов. Юрий Петрович постоял несколько минут возле машины — на этот раз он решил не пользоваться общественным транспортом, да и машину удалось починить, затем сел в нее, завел и осторожно поехал вдоль улицы, стараясь не задеть понатыканные вдоль дороги автомобили.

Весело гомонящая толпа студентов из только что подошедшего автобуса чуть не сбила Володина с ног. Следователь поднялся по ступеням к центральному входу главного здания Московского университета. Володин никогда особенно не любил двери-вертушки и потому несколько замешкался, пропуская перед собой очередную порцию молодежи в здание, прежде чем вошел сам.

Дежурный милиционер на проходной объяснил Володину, как найти сектор Д, где жили аспиранты. Пройдя мимо каких-то маленьких магазинчиков, телефонов-автоматов и столовой, Володин добрался до лифта и поднялся на пятый этаж. Найти 525-ю комнату не составило никакого труда. Правда, она оказалась запертой. Следователь постучал, но никто не ответил.

«Идиот, — мелькнула у Володина мысль, — а позвонить предварительно было нельзя?»

Он постучал еще раз, погромче. Мимо прошли какие-то девушки, обсуждая проблемы буддизма или чего-то вроде этого, — Евгений особенно не прислушивался. Неизбывный запах общаги всколыхнул его память.

«Хотя о каких звонках может идти речь? В общежитиях телефоны редкость. А сотового у нее наверняка нет…»

Он собрался было уже уходить, как за запертой дверью услышал какие-то звуки.

— Кто там? — Из-за двери послышался недовольный, заспанный голос.

— Мне нужна Айвара Файзуллина…

— Минутку.

Спустя некоторое время щелкнул замок и дверь отворилась. В дверном проеме появилось невысокое черноволосое, взлохмаченное существо неопределенного возраста в ярком, цветастом, довольно потертом халате. На ее щеке отпечатались красные рубцы от подушки.

— Чего надо? — грубо проговорила девушка.

— Я следователь Московской прокуратуры. — Володин показал свое удостоверение. — Евгений Володин…

— Очень приятно, — крайне неприветливо ответила та, потирая глаза, — и чем обязана? Что случилось-то? Вроде я ничего такого не натворила.

— А я совсем по другому делу.

— По какому?

— Тут недавно было совершено нападение на вашу соседку.

— А-а… Кажется, понимаю. Вы, конечно, по поводу Ольги Каштановой… — констатировала та и повернулась спиной к Володину. — Подождите, я сейчас. Только переоденусь.

Файзуллина скрылась за дверью правой комнаты, что-то ворча себе под нос. Левая была опечатана. «Комната Каштановой», — понял Володин. Он зашел в маленькую квадратную прихожую-тамбур и приоткрыл две другие двери. Это оказались душевая и туалет. Из крана текла вода, а в раковине зияла большая пробоина.

— Входите! — послышалось из-за правой двери.

Следователь вошел в маленькую комнатку, почти келью.

«Метров шесть квадратных, не больше», — отметил он про себя.

Комната была буквально забита тяжелой мебелью коричневого цвета. «Интересно, каким образом все это тут поместилось», — подумал Володин, разглядывая два стола — большой и маленький, два стула и секретер и крепкую кровать с металлическими спинками-дугами, которая занимала едва ли не половину помещения. Прямо у двери располагался встроенный в стену высокий платяной шкаф с оригинальной дверцей из согнутых по дуге реек. При открывании эта дверца скользила вдоль стенки шкафа и ныряла внутрь конструкции. Вся мебель, очевидно, была поставлена здесь еще при строительстве высотки и с тех пор не менялась. Да и поменять ее вряд ли бы удалось, даже если бы кто-то захотел это сделать. Вытащить мебель из комнаты было совершенно невозможно. А уж втащить новую — абсолютно исключено.

Девушка села на кровать и предложила Володину расположиться за большим столом, что он и сделал.

— Что же вы не позвонили? — строго спросила Айвара. — Меня могло и не быть дома.

— А у вас есть телефон?

— Конечно, — та пожала плечами, указывая на большой аппарат из черного эбонита. Аппарат, кажется, тоже был ровесником этого здания. — В комнатах аспирантов есть телефоны. Не знали?

— Нет, — честно признался Володин.

— Странно. Меня ведь уже допрашивали. И я дала свой телефон.

Володин достал папку с показаниями Файзуллиной, которые он получил в числе бумаг, присланных Апариным. Действительно, ее номер телефона был указан на самом верху страницы. Он решил не акцентировать на этом внимание (авторитет следователя прежде всего!) и сразу перейти к делу.

— У меня к вам возникли дополнительные вопросы. — Володин достал заранее подготовленный протокол допроса и зачитал вводную часть о правах и обязанностях свидетеля Файзуллиной Айвары Рашитовны. — Вам все ясно?

— Пока да. — Айвара зевала, потирала глаза и, кажется, не слишком вслушивалась в то, что говорил Володин. — Кроме того, мне это уже один раз читали.

— В ваших показаниях меня заинтересовало вот что. Вы говорите, что не были свидетелем избиения соседки Каштановой. Это так?

— Да. Как я могла быть свидетелем, когда все происходило в мое отсутствие? А даже если бы была — комнаты-то разные.

— Вы сказали, что всегда уходите, когда к ней приходит Вадим Лучинин. Правильно?

— Угу, — кивнула Айвара.

— Почему вы так делаете? — Володин посмотрел прямо в глаза Файзуллиной. Его стальной взгляд мало кто мог выдержать. Эта свидетельница не была исключением. Она сузила глаза, а потом и вовсе отвела их в сторону. Все это она проделала молча. Возникла неловкая пауза. В тишине Володин услышал, как в мусорной ведре шуршат тараканы. — Так почему же?

— Понимаете, — наконец произнесла Файзуллина, — есть вещи, о которых трудно говорить…

— А вы все-таки скажите.

— Это личное…

— Ничего. Я ведь следователь, меня подробности личной жизни интересуют, только если это может иметь значение для следствия. А не из праздного любопытства. Я должен поймать преступника, — твердо произнес Володин. — И если для этого мне нужно узнать что-то о личной жизни, то я это узнаю.

— Ну я очень хорошо отношусь к Вадиму… — сказала Файзуллина.

— Но это не повод, чтобы каждый раз уходить из своей комнаты, — перебил ее Володин. — Так почему вы так делали?

— Вы не дослушали… Я не могла слышать, как они постоянно ругаются между собой. Просто не могла.

— А они часто конфликтовали? — Следователь сделал в своем блокноте несколько пометок.

— Да… Довольно часто. Причем Вадим всячески оскорблял Олю.

— А вы не знаете, на какой почве происходили эти конфликты?

— Не могу сказать… Он, кажется, постоянно высказывал ей какие-то свои претензии.

— Ревность? — предположил Володин.

— Да, может быть… Ольга тоже его ревновала к любой прохожей женщине. Кричала… Ругалась…

— Понятно… Ну а почему вы все-таки уходили из дома? Ведь вас это не касается?

— Да, конечно, не касается… — согласилась Айвара, — но понимаете, я такой человек. Восточная женщина… Я так воспитана… Не могу слышать, как кто-то конфликтует. Если ругаются, лучше уйти. Я не могла все это слушать и потому каждый раз уходила…

— И часто это происходило? Я имею в виду, такие скандалы, когда вам приходилось уходить?

— Не очень… Раньше их вообще не было. Но в последнее время такое случалось довольно часто…

— Вы сказали, что Вадим вам симпатичен?

— Как человек. Мне было его немного жаль…

— Почему? Из-за скандалов?

— Да.

— В тот день, когда была избита Каштанова, между нею и Лучининым тоже была ссора?

— Да. Даже более ожесточенная, чем прежде. И я сразу же ушла.

— Сколько времени вы отсутствовали?

— Часа четыре.

— Где вы были?

— Гуляла по Москве, потом пошла в кино. На «Гарри Поттера».

Володину показалось, что в комнатке необычно душно. Давно не ремонтированные батареи топили вовсю, трубы заметно протекали (под батареей даже стояла миска), и комнатка напоминала мини-парную.

— А когда вы пришли, все уже произошло?

Файзуллина кивнула:

— Олю увезли, Вадима не было…

— Ну что ж, — заключил Володин, закрывая блокнот, — большое спасибо, и простите за беспокойство.

— Ничего, — ответила Файзуллина, зевая в ладошку, — в следующий раз звоните.

— Надеюсь, что следующего раза не будет, — сказал Володин и попрощался.

Собственно, кое-что полезное для следствия он выяснил. Вадим и Ольга постоянно конфликтовали. Это имело огромное значение. Теперь дело Ольги Каштановой приобретало для Володина необычную важность.

И главное — Лучинина не надо выпускать из тюрьмы. А значит, самолюбие следователя по особо важным делам Володина спасено.

Гордеев приехал в прокуратуру, надеясь застать там Володина и добиться немедленного освобождения Вадима Лучинина. Однако помощник следователя сказал, что Володина нет на месте и, когда он приедет, неизвестно.

Гордеев не ушел, а решил подождать Володина у проходной, чтобы не упустить его. Он знал, как любят некоторые следователи тянуть с освобождением из-под стражи подозреваемых или обвиняемых, даже если дело закрывалось (что случалось крайне редко). Следователи считают, что выпустить из тюрьмы подследственного, невиновность которого доказана, — это все равно что признать собственный непрофессионализм. То есть, по их мнению, хорошая, профессиональная работа — это когда человек осужден. И чем дольше он пробудет за решеткой, тем лучше.

Примерно через сорок минут к проходной подъехала машина и из нее вышел Володин. Гордеев швырнул недочитанный журнал на соседнее сиденье и выскочил из машины.

— Евгений Николаевич, — окликнул он Володина уже у самой проходной, — я к вам по поводу Лучинина…

— Хорошо, я вас приму. — Володин взглянул на часы. — Примерно через полчаса. Мне надо завершить кое-какие следственные действия.

Через тридцать минут Гордеев решительно вошел в кабинет Володина:

— Добрый день!

— Здравствуйте. По какому вы делу, Юрий Петрович?

— По делу Вадима Лучинина. — Вопрос Володина показался адвокату подозрительным. «Будто ой не знает, по какому я делу пришел», — подумал Гордеев.

— Я вас слушаю, — индифферентно ответствовал Володин.

— Вы, очевидно, в курсе новых обстоятельств в этом деле? За отсутствием состава преступления надо прекратить следствие и немедленно освободить моего подзащитного из-под стражи… — Гордеев решил сразу взять быка за рога. — Вот документы, присланные из банка. Лучинин абсолютно невиновен.

Володин равнодушно взглянул на документы и небрежно бросил их на стол:

— Эти обстоятельства мне известны. Я уже прекратил дело по обвинению Лучинина по 272-й и 273-й статьям Уголовного кодекса. Вот постановление.

— Но почему он тогда до сих пор не на свободе?! — воскликнул Гордеев.

Ответ прогремел как гром среди ясного неба:

— Потому что Вадим Лучинин привлечен в качестве обвиняемого по делу о нанесении умышленных тяжелых телесных повреждений потерпевшей Каштановой Ольге Константиновне.

— Не может быть… — Гордеев был изумлен.

— Еще как может, — усмехнулся следователь. — Конечно, я мог и не показывать вам до окончания следствия эти материалы, но кое с чем я позволю вам ознакомиться. — Володин подтолкнул к Гордееву папку с документами. На лице Володина появилось нескрываемое торжество. — И будьте уверены, я сделаю все, чтобы Лучинин получил на полную катушку. Да, к сожалению, у вас только пятнадцать минут, мой рабочий день заканчивается ровно в восемнадцать ноль-ноль.

Гордеев взял папку. Времени делать выписки из документов у него не было. Но он не зря гордился своей фотографической памятью на документы. Он быстро просмотрел первые протоколы и наконец добрался до показаний свидетелей и актов экспертизы. И чем больше читал Гордеев, тем мрачнее становилось у него на душе.

«Поторопился я списывать это дело в свой индивидуальный архив, — думал он, листая протоколы, — тут еще побегать придется».

На лице же адвоката была изображена полная безмятежность. Еще утром освобождение Лучинина представлялось Гордееву технической формальностью. Теперь шансы на такой исход становились равными нулю.

Из документов выходило, что именно Лучинин жестоко избил Ольгу Каштанову. Соседка по блоку слышала, как Вадим и Ольга страшно ругались и оскорбляли друг друга, причем это происходило неоднократно. Дежурная по этажу видела, как Вадим выскочил из комнаты и помчался вниз по лестнице. Ольгу обнаружили парни-аспиранты, зашедшие стрельнуть сотню-другую до стипендии. При задержаний на Вадиме была рубашка со следами крови. Экспертиза показала, что группа соответствует крови Каштановой. Оторванная пуговица, найденная в комнате Ольги, также была от рубашки Лучинина. При задержании Лучинин пытался вырваться и что-то кричал о какой-то Ольге, но что именно — опера не запомнили. Царапины на щеке Лучинина оставила Ольга. Это подтвердило лабораторное исследование частиц кожи, которые удалось обнаружить под ногтями Каштановой.

— Время… — Володин посмотрел на часы, потом решительно поднялся и забрал у Гордеева папку. — Мой рабочий день окончен. Завтра — милости просим.

Адвокат молча встал.

— Хорошо, завтра я сделаю выписки. До свидания! — Гордеев посмотрел в глаза Володину и вышел в коридор.

«Итак, придется все начинать сначала. Бедный Вадим, — думал Гордеев, заводя мотор. — Хотя, скорее, бедным будешь ты, если Лучинин окажется виновен».

Соглашение о защите Лучинина было стандартным и гарантировало клиенту помощь по всему спектру проблем уголовного, гражданского и административного права. А вот гонорар зависел от успеха защитника…

Вадим мучился от невозможности что-либо предпринять, от своей беспомощности. Он тупо смотрел на экран телевизора, где показывали очередной сериал о борьбе доблестных ментов и агентов против криминальной нечисти, заполонившей просторы родины-матери. Вадим не следил за сюжетом, ему были глубоко безразличны страдания ментов по поводу очередного «глухаря» — нераскрытого дела. Он слушал вполуха комментарии сокамерников по поводу туфты, которую допускали постановщики фильма. Судя по мнению знатоков, которые собрались в камере, фильмы процентов на восемьдесят состояли из этой самой туфты.

Но и эти комментарии также были ему глубоко безразличны.

Вадим думал только о том, когда же его выпустят.

Он нарушал одну из главных тюремных заповедей — не считай дни до освобождения — и оттого чувствовал себя всеми забытым и покинутым. Время для него не остановилось, а тянулось бесконечно и мучительно долго.

Вадим не слышал, как в камере поднялся шухер, и не обратил внимания на то, что контролер выкликнул его фамилию:

— Лучинин. На вызов!

Вадим продолжал сидеть, погруженный в свои мысли. В камере повисла неловкая тишина. Все смотрели на Вадима, он же не двигался с места. Наконец сосед толкнул его в бок:

— Ты че, студент, офигел совсем, тебя кличут…

— Лучинин, на вызов, я сказал! — повторил контролер. В его тоне прозвучали угрожающие нотки, которые не сулили Вадиму ничего хорошего.

Вадим тяжело поднялся. Кровь пульсировала у него в висках и отдавалась ноющей болью в затылке. На лбу появилась испарина. Все тело ломило. Ноги налились какой-то тяжестью. Его начал бить легкий озноб. Лучинин с видимым усилием дошел до двери. «Не хватало только в обморок свалиться у всех на глазах». Вадим собрал всю свою волю и вышел в коридор.

Гордеев оставил машину в нескольких, квартал ах от главного здания МГУ. Новые обстоятельства в деле Лучинина почти что вывели его из себя. Гордеев знал, что в таком состоянии он может много наворотить такого, ю чем ему придется впоследствии горько сожалеть. Чтобы успокоиться, а заодно еще раз проанализировать все факты, Гордеев решил, никуда не торопясь, пройти немного пешком. Как всегда, зонт он с собой не взял, и крупные холодные капли дождя попадали ему на лицо, на волосы, скатывались за ворот куртки. Студенты, студентки и просто прохожие обгоняли эту странную фигуру, со стоическим спокойствием шествующую под дождем, который все усиливался…

Через крохотную проходную Гордеев прошел без особого труда. Он оставил милиционеру свой паспорт.

Адвокат обратил внимание на доску объявлений, которая висела на стене рядом с проходной. На самом видном месте было вывешено объявление за подписью коменданта общежития. В объявлении сообщалось о ЧП — зверском избиении аспирантки Каштановой О. К., проживающей в комнате 525 сектора Д. Всем, кто что-либо знает об этом преступлении, предлагалось звонить по телефону. Телефон был вписан от руки. Гордеев заметил для себя, что это был номер служебного телефона следователя Мосгорпрокуратуры Володина.

— Извините, как пройти в сектор Д? — вежливо спросил охранника Гордеев.

— Сейчас выйдете во внутренний двор и направо.

— Спасибо.

Послышался звук автомобильного клаксона, и охранник пошел открывать ворота, чтобы пропустить машину. Гордеев, недолго думая, вынул ручку и написал рядом со служебным телефоном Володина номер своего мобильного. «Хоть это и не совсем честно, зато справедливо, чем черт не шутит». Вернувшийся охранник с подозрением посмотрел на Гордеева.

— Вам чего еще?

— В общежитии до какого часа можно пребывать?

— Только до одиннадцати вечера, потом всё… Не опаздывайте, а то придется платить за ночное пребывание. И паспорт свой сможете взять только утром.

— Я понял. Спасибо, — поблагодарил Юрий Петрович и вышел из домика-проходной во внутренний двор главного здания.

— …А сейчас ты ответишь на мои вопросы. — Володин посмотрел на Вадима тяжелым, пристальным взглядом. Иногда, когда он находился у себя в кабинете один, следователь специально перед зеркалом тренировал такой взгляд. И получалось это у него, надо сказать, неплохо.

Однако Вадим не обратил внимания на старания Володина. Он сидел на стуле и пытался побороть болезненную, нервную слабость, которая внезапно охватила его еще в камере.

— Я не буду отвечать без моего адвоката, — с усилием произнес Вадим. — Я ни в чем не виноват… Я… Я не нанес никакого вреда банку, наоборот…

— Мне это известно…

— Но тогда почему?.. — До Вадима с трудом доходил смысл брошенной Володиным фразы. Но следователь вел какую-то свою игру и распространяться на эту тему не стал. Володина интересовало совсем другое.

— Здесь вопросы задаю я, — ответил Володин фразой, которую на протяжении десятков лет произносят все без исключения следователи в разговорах со своими подопечными.

— Я не буду отвечать ни на какие вопросы. Вызовите моего адвоката.

— Твое дело переквалифицировано. И теперь формально у тебя нет адвоката.

Володин врал без зазрения совести, но Вадим этого не знал. Он испуганно посмотрел на следователя:

— Что значит «переквалифицировано»?

— Повторяю, вопросы здесь задаю я! — повысил голос следователь.

Вадим промолчал, обдумывая свое положение. Однако Володин не дал ему времени. Он немедленно спросил:

— Тебе знакома Каштанова Ольга Константиновна?

— Да. Мы… Она моя девушка. Что…

«При чем тут Оля, — подумал Вадим, — какое она имеет отношение? Стоп! Я говорил об Оле адвокату… И следователь задает мне вопросы о ней. Странное совпадение. Неужели они заодно?»

— Что вас интересу…

Володин отпустил своего помощника Васильева и сам вел запись протокола допроса. Он сделал пометку и оборвал Лучинина на полуслове.

— И часто ты с ней встречался?

— Да.

— Как часто?

— Почти каждый день.

— Когда ты встречался или видел Каштанову в последний раз?

— Что с Ольгой? — Вадим начал заметно волноваться. — Скажите, что с ней…

— Отвечай на вопрос! Когда ты видел Каштанову в последний раз? — рявкнул на Лучинина Володин.

Вадим испуганно взглянул на следователя. До него начало доходить, что он, похоже, попал в еще более опасную ситуацию.

— В тот день, когда меня задержали в лаборатории…

— Где ты видел Каштанову?

— У нее в комнате, в общаге… В общежитии то есть…

— Во сколько это было?

— Я- пришел к ней в половине второго.

— Что ты делал в комнате Каштановой?

— У меня был обеденный перерыв, и я поднялся к ней из лаборатории.

— Зачем?

— Пообедать…

— Ага, понятно… Обед тебе не понравился, и ты ее за это избил! — раздался за спиной Вадима саркастический мужской голос.

Вадим вздрогнул от неожиданности и обернулся.

Этого высокого и сухопарого мужчину он никогда не забудет. Все внутри Вадима сжалось от страха, который вызывал безжалостный взгляд стальных глаз мужчины. Этот взгляд преследовал Вадима еще с того, первого допроса, который и проводил этот мужчина, который, кстати, не назвался. Но судя по тому, как он вел себя с Володиным, он не только имел право самостоятельно допрашивать обвиняемых, но и был начальником следователя.

— Добрый вечер, — подал голос со своего места Володин.

— Для кого добрый, а для кого и нет. — Голос у Апарина был неприятно резкий и высокий и плохо гармонировал с его внешностью. Апарин прошел к столу, взял стул и сел напротив Вадима, но так, чтобы видеть и Володина. — Разрешишь поприсутствовать на допросе?

— Конечно, — кивнул Володин и перевел взгляд на Вадима.

— Тогда продолжай, — разрешил вошедший.

— Во сколько ты ушел от Каштановой? — продолжил допрос Володин.

— Примерно в начале четвертого…

— Что вы с Каштановой делали эти полтора часа?

— Я не буду отвечать на этот вопрос, — мотнул головой Лучинин.

— Тогда я отвечу за тебя, — усмехнулся Володин, — мне это известно не хуже. У меня есть свидетельские показания.

— Какие еще показания? — возмутился Лучинин.

— Около восьми часов ты начал орать на Каштанову, она оправдывалась. Тебе это не понравилось, и ты ее избил. Жестоко. Зверски.

— Я не ссорился с Ольгой. — Вадим пытался оправдываться. Смутно он сознавал, что тонет в зыбучем песке следовательских вопросов и, чем больше сопротивляется, тем больше увязает. Но на это утверждение он не мог не ответить. — Я не мог. Я ведь ее люблю…

— Так была ссора с Каштановой? — Володин поднялся из-за стола, подошел к Лучинину вплотную и угрожающе склонился над ним, так что Вадим почувствовал неприятный запах его тяжелого дыхания, — Была или не была? Отвечай!

— Да… Нет, нет, я не ссорился с Ольгой. — Тупой, животный страх охватывал Вадима все сильнее. И он не знал, как избавиться от этого страха.

— А свидетели показывают, что ты с ней ссорился. И не в первый раз.

— Понимаете, это трудно объяснить…

— И не надо… — спокойно подал голос Апарин. — Понимаешь, Лучинин, если ты врешь в одном, мы не сможем поверить тебе ни в чем другом. Поэтому лучше говори правду.

— Я не трогал Олю… Это правда.

— Так ее любил, что даже избил, — прокомментировал со своего места Апарин.

— Я не избивал…

— Ты ее избил. Ты… Больше-то некому, — ласково проворковал Апарин. — Запираться совершенно бессмысленно.

— Я не буду больше отвечать на вопросы. — Вадим сопротивлялся как мог. Ему становилось все хуже и хуже. Туман застилал его глаза, подступала тошнота. — Я требую адвоката!

— Он требует! А то, что девушка при смерти, это тебя не волнует?! Она в реанимации, в коме! По твоей вине! Врачи до сих пор борются за ее жизнь, ты знаешь об этом?!! — Володин нависал над Лучининым и орал на него. — Или же тебе наплевать?

— Ольга? При смерти?.. В реанимации? — Вадим был оглушен таким известием. — Не может быть… Этого просто не может быть…

— «Не может быть»!! У нее был выкидыш! Она ждала ребенка, ублюдок. Сколько ударов в живот ты ей нанес? — Володин продолжал орать. — Ты бил так, что разорвал плодный пузырь. Ты убил еще не родившегося ребенка…

Апарин поднял ладонь, и Володин умолк. На лице начальника было написано: «Ты, брат, ври, да не завирайся. Меру соблюдай».

— Ольга беременна?.. Я не знаю… — Вадим растерялся. Слишком много шокирующих фактов обрушилось на него. — Я ничего об этом не знал…

— Ну вот теперь знаешь, — сказал Володин, сбавляя обороты.

— Я ничего не буду говорить без адвоката… — упавшим голосом повторил Лучинин.

— Ты, убийца, еще требуешь адвоката? Бывают наглые люди, но такого, как ты, вижу впервые!

— Да… — волны тошноты накатывали на Вадима, — адвоката… Позвоните моему адвокату…

— Есть у нас сейчас адвокат? — обратился Володин к Апарину.

— Есть. Даже два. И оба в пресс-хате, — небрежно ответил Апарин, подошел к Лучинину, взял его за подбородок и поднял лицо вверх, чтобы Вадим видел его глаза. — Туда ты и отправишься.

Вадим закрыл глаза.

— Так, — обратился Апарин к Володину, — ну а теперь я с ним наедине поговорю.

Лучинин услышал, как стукнула тяжелая, обитая железом дверь камеры.

— Ну-с, — наклонился над ним Апарин, — начнем, пожалуй…

Кажется, так пахнет жареная селедка. Этот запах разносился по всему пятому этажу. Через некоторое время радостные вьетнамцы понесли в свою комнату большое блюдо с жареными рыбками, распространявшими такое амбре, что от него кружилась голова, как от клея «Момент». Вьетнамцы скрылись за дверью, оставив обувь на пороге (здесь уже стояло десятка полтора маленьких башмаков, из-за чего Гордеев подумал, что за дверью находится местный детский сад), унесли с собой блюдо, а удушающий запах остался. Видимо, он никогда не выветривался из коридоров главного здания МГУ…

Гордеев ждал Айвару Файзуллину — соседку Ольги Каштановой по блоку. Он ждал ее уже больше часа. Адвокат посмотрел на часы и подошел к дежурной по этажу, полной женщине далеко уже «забальзаковского» возраста.

— Светлана Михайловна, — за время ожидания Гордеев успел с ней познакомиться и даже обсудить проблемы студенческого общежития, — у меня большая просьба. Я, наверное, не дождусь Айвару Файзуллину. Позвоните мне, когда она придет, пожалуйста, и я тут же подъеду.

— Хорошо, Юрий Петрович. Сделаю. А Олечку так жалко, так жалко… Да и Вадима тоже. Он хороший парень. Да и не он ее избил… — Светлана Михайловна наконец решилась и поведала Гордееву снедавшую ее вот уже несколько дней тайну. — Ну не мог он ее избить, понимаете. Тихий, интеллигентный мальчик. И вдруг такое злостное избиение. Он на такое не способен.

— Эх, Светлана Михайловна, — вздохнул Гордеев, — если бы вот так сразу наперед знать, кто и на что способен…

— Нет, — помотала головой дежурная, — только не Вадим… Не он избил, я это точно знаю.

Она была из тех людей, которые любят делиться с окружающими людьми всевозможной информацией, независимо от того, хотят этого люди или нет. А тут несколько дней вынужденного молчания-воздержания. Так что для Светланы Михайловны появление Гордеева было равноценно выпадению на землю манны небесной, а может быть, даже еще более желанным.

— А вам откуда это известно? — Гордеев сразу попался на слова Светланы Михайловны. — Вы же не дежурили в тот день. Сами сказали…

— Сказала… Но… — Светлана Михайловна сделала загадочное лицо и понизила голос. — Понимаете, я была здесь.

— Это как же так? — удивился Гордеев.

— Дело в том, что я тут живу недалеко. Можно сказать, совсем рядом. Вот Варя, это сменщица моя, она-то как раз и была на этаже, когда все случилось. В тот день Варя и попросила меня подменить ее минут на тридцать, ей в административно-хозяйственную часть сходить надо было, что-то оформить, я и согласилась.

— Во сколько вы ее подменили?

— Надо подумать… Варя позвонила примерно в два часа… — Светлана Михайловна принялась рассуждать вслух. — Я по хозяйству возилась. Пока уборку закончила, потом еще котлеты пожарила на ужин, у меня ведь семья большая. И все на моих плечах, все…

— Ближе к делу, Светлана Михайловна, — напомнил Гордеев.

— Да, значит, закончила я все, потом сюда добралась… Скорее всего, минут пятнадцать или в половине четвертого… А в четыре Варя уже вернулась, мы с ней еще посплетничали немного в служебном помещении… Ну, знаете, у женщин всегда найдется тема для разговоров. — Дежурной по этажу явно не хотелось оставаться одной, и она была готова говорить с этим приятным молодым человеком еще долго. — Поговорили, помню, Варя рассказала, что ей на свитер для сына не хватило пряжи, а в магазине закончилась…

— Так что Вадим, вы говорили, что это не он избил Ольгу Каштанову. — Гордеев не совсем вежливо направил словесный поток своей собеседницы в нужное ему русло.

— Да… Конечно, не он… — уверенно заявила Светлана Михайловна. — Я ведь сама видела.

— Вы видели, как Вадим выходил из комнаты Каштановой?

— Нет. Вадима я не видела. Но я видела Олю… Такая хорошая девушка, так ее жалко… — На глаза дежурной по этажу навернулись слезы. Она вытащила помятый, но чистый носовой платок, вытерла им глаза и громко высморкалась.

— Во сколько вы видели Ольгу?

— Незадолго до того, как вернулась Варя. Значит, ближе к четырем… Может, без десяти минут.

— И как выглядела Ольга?

— Как обычно. В домашнем халате, шикарном таком. Она его привезла из Парижа. Знаете, белый, шелковый, и крупные цветы на спине, такие яркие, красивые. Ей все соседки завидовали.

— Я не об этом. — Гордеев твердо гнул свою линию, несмотря на попытки Светланы Михайловны уклониться от генеральной линии «допроса», но реплику о Париже запомнил. «К Парижу мы еще вернемся», — решил он.

— Да-да… Я понимаю.

— Вы не заметили, может быть, она нервничала, была подавлена? Может, на руках или лице были какие-нибудь следы, как от побоев?

— Нет… — Светлана Михайловна на секунду замолчала. — Она выглядела абсолютно счастливой. Она так щебетала, как птичка… — Дежурная все тем же платком вновь вытерла увлажнившиеся глаза. — А глазки так и горели. Ну я и поняла — совет да любовь у них.

— Так вы с ней разговаривали? Около четырех? — Гордеев не мог поверить в такую удачу.

— Конечно. Она подошла ко мне и попросила позвонить по срочному делу. У них в блоке есть телефон, но аппарат очень старый и часто барахлит. А мне что? Мне ведь не жалко позвонить. Все равно сидим целыми днями без дела…

— Куда она звонила, вы не обратили внимания? Совершенно случайно.

— Конечно нет. — Светлана Михайловна с искренним возмущением взглянула на Гордеева. — Что я, подслушивать буду? Тем более что она сначала говорила на английском языке, а потом позвонила еще куда-то и сказала, что пусть ее дела еще подождут немного, так как она завтра прийти не может. А потом Оля ушла к себе, веселая такая. Я ее больше не видела, да и Варя скоро вернулась.

— А о каких делах она говорила?

— Это я не поняла… — немного огорченно произнесла Светлана Михайловна, а потом сообразила, что несколько вышла из роли, и немного сердито закончила: — Да и не в моих правилах чужие разговоры слушать. Я вам это уже говорила.

— Большое спасибо, вы очень помогли следствию. — Гордеев решил, что маслом кашу не испортишь, и в открытую льстил Светлане Михайловне. — Вы очень ценный свидетель. И такой наблюдательный…

— Да ну что вы. — Лицо дежурной по этажу покрылось румянцем приятного смущения. — Ведь меня даже никто и не допрашивал. Вы первый… А вот Айвару Файзуллину допрашивали уже несколько раз, — добавила она с некоторой обидой в голосе.

— И как это следствие вас упустило?

— Наверное, Варя не стала им говорить, что мы подменялись. Это после недавнего ограбления строжайше запрещено. Вот она и промолчала.

— Какого ограбления?. — удивился Гордеев. «Вечер чудес, кажется, начался. Интересно, чем-то он закончится».

— Ну как же. Вскоре после того как Оля и Вадим приехали из Франции, тут кто-то в нашем секторе прошелся по комнатам.

— Что значит «прошелся»?

— Я имею в виду, ограбили на нашем этаже несколько комнат. Никого не поймали, да и воровали-то все больше так, по мелочи — вещи, обувь, у кого-то старый магнитофон унесли. Но все равно неприятно. И главное — до начальства дошло. Тут такой разгон нам всем был, некоторых дежурных уволили, строгие правила ввели… Если бы вы свое удостоверение не показали, я бы уже милицию вызвала. Нам так приказали, если кто подозрительный придет, нажать вот на эту кнопку тревожки. — Светлана Михайловна отодвинулась и продемонстрировала Гордееву кнопку, устроенную с внутренней стороны стола, так что на нее можно было бы надавить коленом.

— А я что, похож на подозрительного? — улыбнулся Гордеев. Он решил отвлечь внимание дежурной по этажу от кнопки вызова по тревоге. «Еще нажмет случайно, разбирайся потом с нарядом омоновцев…»

— Да нет, но на всякий случай кнопка не помешает…

— Это вы верно заметили, — ответил Гордеев. Он посмотрел на часы. — Как с вами быстро летит время! Я даже не заметил. — Он тяжело вздохнул: дескать, дела есть дела. — Мне, к сожалению, пора. Значит, договорились: когда придет Файзуллина, вы мне позвоните — и я приеду. Или, по крайней мере, поговорю с ней по телефону. Если она не будет против.

— Не будет. Я ей все объясню. Она поймет, она девочка умная. Я вам позвоню, обязательно.

— Звоните в любое время. Хоть ночью, если вас не побеспокоит или Айвару…

— Не побеспокоит. Чего парню в тюрьме-то зря томиться? У меня самой отец пятнадцать лет в сталинских лагерях безвинно просидел, да так и сгинул там… Обязательно позвоню. Вы не тревожьтесь.

— Тогда всего хорошего. Рад был с вами познакомиться. До свидания.

— До свидания, — ответила Светлана Михайловна, посмотрела вслед спускающемуся по лестнице Гордееву и опять принялась за свое вязание.

Гордеев не спеша спустился почти до третьего этажа, когда его мобильник завибрировал, подавая сигнал. Юрий Петрович вынул из кармана трубку и нажал кнопку:

— Гордеев. Слушаю.

— Это прокуратура? — В трубке послышался неуверенный мальчишеский голос.

— Не совсем… — осторожно ответил Гордеев. — Вы по какому вопросу?

— Я по поводу Оли Каштановой.

«Сработало!» — подумал Гордеев, а вслух невозмутимо ответил:

— Понимаю. У вас есть информация для нас?

— Да… Я видел…

— Одну минуту, вы откуда звоните?

— Из МГУ.

— На Воробьевых горах?

— Да.

— Давайте примерно через пять минут у центрального входа встретимся. Вас устроит?

— Да. Но лучше встретиться в самом здании, у центральных лифтов.

— Мне это тоже подойдет.

— Я вас жду.

«Вечер чудес продолжается, что он нам еще готовит?» Гордееву было хорошо известно чувство этого отчаянного везения. И когда это чувство появлялось, он готов был своротить горы в уверенности, что изменчивая фортуна его не подведет.

Адвокат убрал мобильник во внутренний карман и стремительно помчался вниз, чуть не сбив по пути какого-то зазевавшегося студента. Через внутренний двор Гордеев вошел в центральную часть — здание со шпилем, — затем в большой зал и сразу увидел кабинки лифтов, которые в обычное время увозят пассажиров на верхние этажи высотки, под самый шпиль. В углах зала виднелись плохо освещенные лестницы. В это время студентов уже почти не было, и поэтому Гордеев без труда заметил одиноко стоящего парня со спортивной сумкой. Он подошел к нему:

— Добрый вечер.

— Быстро, однако, не успел позвонить… Меня зовут Петр Терехов. А вы, собственно, кто? — осторожно поинтересовался парень.

— Адвокат. Меня зовут Юрий Гордеев. — Он протянул свое удостоверение. — Адвокат Вадима Лучинина. Вы его знаете?

— Его на нашем этаже все знают. Известная личность… Он от Каштановой ни на шаг не отходит. Я слышал, его посадили в тюрьму. А за что?

— Ну, во-первых, не в тюрьму, а в следственный изолятор. А во-вторых, в принципе ни за что, как это часто у нас бывает. Вы же знаете, как это делается.

— Наслышан и начитан. Детективы я люблю… — Парень согласно кивнул. — И что, в жизни точно так же?

— Хуже. Гораздо.

— Ну надо же… Я думал, хуже не бывает.

— Так что вы хотели сообщить?

— Понимаете, я уезжал на несколько дней домой, поэтому и не знал, что с Ольгой несчастье случилось. Возвращаюсь сегодня, в проходной объявление: Ольга избита… Я и позвонил, сразу, даже подниматься не стал в комнату.

— Вы что-нибудь знаете об обстоятельствах нападения на Каштанову?

— Возможно… Я в это самое время стоял у лифта.

— И что-то видели? — спросил Гордеев, чувствуя, как спина покрывается холодным потом. Неужели еще одна удача?

— Да. Я видел, как из комнаты Ольги выходили двое мужчин.

— В котором часу это было?

— В начале пятого. У меня поезд в пять отходил, я опаздывал, потому и время точно запомнил.

— Что это были за мужчины? Вы их знаете? Видели раньше?

— Нет. Увидел первый раз. Судя по внешности, это были кавказцы.

— Как они выглядели?

— Обыкновенно. Кожаные куртки, джинсы. Обычные хачики. Невысокие такие, крепко сбитые. Короткие стрижки, челка на лоб. Только кепок-аэродромов не хватало. Правда, один из них был посветлее… Тут лифт подошел, я сел с ними вместе и спустился вниз, они пошли в центральную часть.

— Они о чем-то говорили между собой?

— Да, на своем языке. Я ничего, естественно, не понял. Кроме хачапури и цинандали, я по-ихнему и не знаю ничего.

— Грузины?

— Кажется… Но я могу и ошибиться.

— И все-таки особенное что-то в глаза не бросилось, вспомните.

— Нет, я особенно не присматривался. Да обыкновенные они… Как все кавказцы.

— Может, приметы какие, шрам там или родинка?

— Да, у одного брови широкие и почти сросшиеся на переносице. И одна бровь странная такая. Вроде как выбрита посредине полоской наискосок… А второй кудрявый.

— Больше ничего не запомнили?

— Нет, в лифте достаточно темно было. Да и чего мне на мужиков пялиться.

— Ну а их настроение? Не обратили внимание? Может быть, они тяжело дышали? Или были взволнованы?

Терехов пожал плечами:

— Может быть… мне показалось, что им жарко, но я списал это на плотные кожаные куртки. Да, знаете, один все время потирал руку…

— В руках у них ничего не было?

— Не помню… Кажется, нет.

— Большое спасибо, вы очень помогли. С вами можно будет связаться?

— Да. Я живу в пятьсот седьмой, левой. Спросите Терехова. Меня там все знают. Кстати, как у Оли дела? Она сильно покалечена?

— Я к ней заходил днем. Врачи говорят, состояние стабильно тяжелое, — соврал Гордеев, чтобы не пускаться в длинные объяснения.

— Не повезло девчонке. — Терехов тяжело вздохнул. — Вадиму от меня привет передавайте.

— Хорошо. Еще раз спасибо за звонок. Я с вами свяжусь, если будет необходимо. Кстати, если еще что-нибудь вспомните, обязательно звоните, хорошо?

— Позвоню…

Юрий Петрович вышел во внутренний двор здания и направился в сектор Д.

Гордеев через дверной турникет вышел на центральное крыльцо и глубоко вдохнул чистый осенний воздух. «Может, осень и хороша как раз вот этим, сырым и необыкновенно чистым воздухом». Гордеев был доволен собой. Визит в университет оказался довольно удачным. Следствие пока не добралось до Светланы Михайловны и до Терехова. И в этом — один из немногих шансов Лучинина. «Нужно будет узнать, что это за лица кавказской национальности посещали Каштанову около шестнадцати часов. Вадим в это время уже был в лаборатории».

Вадим очнулся на полу камеры. Он лежал щекой в зловонной, мутной луже, рядом с парашей. Пустой желудок свело судорогой. Вадим еле сдержался и сел. Это оказалась не его камера. Здесь было только шесть коек и всего пять заключенных.

— Ну что, петушок, очнулся? Разве можно пить из параши?

— Я не петушок, и я не пил из параши. — Вадим с усилием произносил слова, но старался говорить как можно тверже. Его все сильнее колотил озноб, начали стучать зубы. В, глазах стоял туман.

— Глянь, Смык, петушок-то уже в штаны наложил от страха. — Мелкий мужичок со сморщенным лицом обратился к здоровенному амбалу, затем приторноласково к Вадиму: — Говорили тебе в детстве, слушайся старших. Говорили? Отвечай!! — Мужичонка взвизгнул, подскочил к Вадиму и ударил его кулаком в ухо.

Удар был довольно слабый, но сил на сопротивление у Вадима не было, и он опять упал в ту же лужу возле параши. Он только смог пробормотать, с ненавистью глядя на мужичонку:

— Козел!

— Ты… Ты кого козлом обозвал? Да я тебя… — мужичонка кинулся было на Вадима.

Однако Смык сделал знак молодому, накачанному парню, и тот, не вставая со шконки, уцепил мужичонку за ворот.

— Трюфель, не трепыхайся. Попортишь голубю личико — Смык тебя убьет. — Качок швырнул Трюфеля на шконку рядом с собой.

— Отпусти, Шкаф, задушишь ведь, — прохрипел Трюфель.

— Когда-нибудь и задушу, — мило пошутил Шкаф и отпустил ворот Трюфеля, — ты в этом не сомневайся. Но будешь хорошо себя вести — пока поживешь.

И он захохотал. Трюфель тоже подобострастно захихикал.

Вадим с трудом поднялся и с непониманием смотрел на происходящее. Он не понимал, как сюда попал и чего от него хотят эти люди.

— Ну-ка киляй сюда. — Смык сплюнул себе под ноги.

Вадим не пошевелился.

— Я кому сказал?

В голосе Смыка послышались нотки, которые не сулили Лучинину ничего хорошего. Вадим подумал, что лучше подчиниться. Он с трудом поднялся на ноги и, шатаясь, сделал несколько шагов к Смыку.

— Чего вам от меня надо?

— Твою сладкую луковичку на одну ночь, — жеманно кривляясь, проворковал четвертый мужчина.

— Заткнись, Чайковский, — резко оборвал его Смык.

— А что я? Я. ничего, я молчу, — ответил Чайковский. — Может, чифиря заварим, чайник уже закипел.

— Пусть Трюфель заварит, а ты лужу около параши вытри, воняет, — распорядился Смык.

Чайковский кинулся к параше, а Трюфель высыпал в двухлитровую банку целую пачку заварки, залил ее кипятком, укутал в полотенце и поставил на стол.

— Ну что, как допрос? — поинтересовался Смык.

— Нормально…

— На все вопросы ответил?

Вадим помотал головой.

— Чего так? Колоться не стал?

— А мне не в чем колоться.

— Да-а… А нам вот известно, что ты девку чуть не замочил, — улыбнулся Смык, явно хвастаясь своей осведомленностью. — Что же ты так?

— Не трогал я никого, — пробормотал Вадим. Он не ожидал, что слухи распространяются так быстро.

— Девку избил. Не по-людски это… Зачем тебе это надо было? Может, она тебе не дала?

Вадим молчал.

— Или же, — продолжал рассуждать Смык, — ты просто решил власть показать свою? А? Отвечай!

— Смык, да он, видимо, язык проглотил, — осклабился Трюфель.

— Да, проглотил. Ну ничего, новый отрастет, если надо будет. Я тебе, парень, вот что скажу. Тут у нас таких мудаков, которые ни за что ни про что женщин избивают, не любят. Очень не любят. Слабого не тронь! Вот первый закон. Я прав, Чайковский?

— Прав, прав, — подтвердил тот.

— Вот видишь, — сказал Смык. — А еще зря ты, парень, обидел следака. Молчал, не отвечал на его вопросы, — с укоризной обратился Смык к Вадиму. — А ведь он тебя по делу спрашивал. Ты, чмо, такого хорошего человека обидел. Зачем следаку несознанку устроил? Вместо того чтобы честно, как мужик, рассказать, что да как, вилял, молчал, вот как сейчас.

— Я ему сказал, что буду отвечать только в присутствии своего адвоката.

Все захохотали.

— Ты гляди-ка, адвоката захотел! Тебе что тут, Америка?

— Адвоката, говоришь? И только поэтому ты не доставил человеку удовольствие?

— Да, — ответил Вадим.

— Ну что же. Может, тогда доставишь удовольствие мне? — Вадим с непониманием посмотрел на Смыка. Тот начал расстегивать «молнию» на джинсах. — На колени вставай, так удобнее работать…

До Вадима дошел смысл происходящего. Он с ужасом и отчаянием смотрел на Смыка.

— …А наш Адвокат тебе поможет. Давай, Адвокат, действуй, — произнес Смык, удобнее располагаясь на шконке и с улыбкой глядя на Вадима.

Пятый заключенный — Адвокат — подскочил к Лучинину и коротко, но сильно ударил его в живот. На мгновение у Вадима перехватило дыхание, и он согнулся пополам. Следующий удар Адвокат нанес Вадиму по правой почке. Вадим сделал пару непроизвольных шагов и ухватился за стол.

— Смотри, Смык, как он от тебя тащится, — захихикал Трюфель и снял полотенце с банки. — Чифирь уже готов.

— Разливай. А ты давай сюда этого чмошника, — распорядился Смык.

Адвокат сделал шаг к Вадиму. Из последних сил Вадим ухватил стоявшую на столе банку и, не обращая внимания на боль от ожога, изо всех сил швырнул ее в Смыка.

Банка ударилась в стену над головой Смыка. Кипяток и заварка залили амбала, его голову, грудь, плечи и джинсы. Смык дико заорал. Адвокат с силой ударил Вадима, и тот отлетел к двери.

На вопли Смыка тут же явились охранники.

— Что здесь происходит? — спросил один из контролеров.

— Новенький буянит. Смыка кипятком обварил, — ответил Трюфель. — Врача бы.

— Подождет до утра. Сейчас врача нет.

— Так ожог у человека! — взвизгнул Трюфель.

— Ничего, потерпит, — жестко сказал контролер, — а если совсем худо будет, народное средство примените.

— Это какое? — поинтересовался Смык.

— А поссыте на него, и все, — хохотнул контролер. — В войну так спасали танкистов, которые из горящих танков выбирались.

— Так то танкисты, — заметил Чайковский.

— Да, Смык не танкист, он уголовник обычный. Так что советую применить метод. Действует безотказно. А если сами не сможете, нас позовете. Мы больному завсегда помочь готовы.

Контролеры захохотали. А Смыку было не до смеха, мало того что болели обожженные места, так еще впереди маячила перспектива своеобразного «лечения».

— Ну ладно, шутки в сторону. А тебя, — охранник шагнул в камеру и с усилием поднял Вадима с пола, — в карцер — за нарушение режима.

Охранник вытащил Вадима в коридор. Второй охранник закрыл дверь в камеру. Затем они вдвоем уволокли Лучинина в карцер и бросили его на бетонный пол.

Панорама вечерней Москвы, открывшаяся с университетской площадки на Воробьевых горах, поразила Гордеева своей мощью и красотой. Он никогда не был на этой площадке в сумерках, да еще осенью. Дождь кончился, сильный ветер разогнал тучи, и Москва предстала во всем великолепии. Золото церковных куполов и золото увядающей листвы деревьев сверкали в лучах заходящего солнца. Но еще больше впечатлило Гордеева, когда наползающие сумерки начали стремительно поглощать город и Москва полыхнула морем зажигающихся в домах и на улицах огней.

Юрий Петрович простоял на площадке достаточно долго, чтобы продрогнуть от резкого и холодного ветра. Только когда зубы стали предательски стучать от холода, Гордеев повернулся спиной к городу и быстро, чтобы согреться, направился к своей машине.

Гордеев проходил мимо дорожки, ведущей к центральному входу, когда его ослепила фарами подъехавшая машина. Гордеев прикрыл глаза ладонью и шагнул в сторону. Из темноты его окликнули.

— Гордеев! Юрка! Ты? — Из остановившейся машины вылез какой-то мужчина и направился к Гордееву. — Не может быть!

Когда мужчина подошел ближе, Гордееву показалось, что он его знает.

— Да. Я Гордеев. Что вам надо?

— Чертяка ушастый, не узнал меня, значит. Ну ты даешь…

Серега! — Гордеев кинулся к мужчине. Чертякой его звал только один человек. Юрий Петрович сразу вспомнил и воинскую службу, и своего армейского корефана Сергея Шикалова. — Серега! Узнаешь тебя в темноте! Да и больше одиннадцати лет прошло. Изменился!

Они обнялись.

— Да и ты тоже!

— Ну так… годы идут все-таки…

— Ты здесь откуда?

— Да в университете по делам был.

— А я как раз здесь работаю.

— Профессором, что ли? Вроде не похож. Ученые в камуфляже у нас пока не ходят.

Серега был одет в полувоенную форму.

— Ну это только пока. А я здесь в службе безопасности работаю. Охранниками руковожу. Сегодня как раз моя смена.

— Ну и ну. Вот уж не думал, что ты в ВОХРу пойдешь!

— А вот довелось…

— Чего так?

— Долго рассказывать. Ты свободен?

— Да вроде бы…

— Тогда идем ко мне. И не отнекивайся. Я тебя так просто не отпущу. Только свистну, мои хлопцы тебя под белые ручки ко мне быстро доставят, — улыбнулся Серега. — Они это умеют.

— Да я вроде и не отказываюсь…

— Только извини, выпить нам сегодня не доведется. Служба, сам понимаешь. У нас с этим строго. Но чаем я тебя напою знатным.

— Помню я твои чаи во время внеочередных нарядов. Полстакана коньяку, полстакана чаю.

— Кто старое помянет, тому сам знаешь, что бывает…

Через несколько минут Гордеев уже сидел в комнате охраны вместе с начальником смены Сергеем Шикаловым. Они пили крепчайший чай с домашним вареньем, банку которого Серега достал из тумбочки, где, видимо, хранился неприкосновенный запас, и вспоминали былые годы. Минувших десяти лет как не бывало. Будто только вчера два дембеля отправились из части домой, в Москву, на поезде, с остановками по пути в разных городах… Добираться пришлось на перекладных почти месяц. Зато полстраны увидели… Это долгое возвращение домой еще больше сблизило Гордеева и Шикалова.

Но Москва — огромный город. Разошлись их пути и не пересекались. До сегодняшнего вечера.

Внезапно зазвонил мобильник Гордеева. Он автоматически взглянул на часы. «Третий час уже. Какого ляда…»

— Алло.

— Юрий Петрович, это Светлана Михайловна, вы просили позвонить…

— Да-да, конечно…

— Здесь Айвара Файзуллина, она только что вернулась домой. Я ей трубку передаю…

«М-да, гуляет девчонка», — подумал Гордеев, но потом решил, что это его совершенно не касается.

— Добрый вечер, — в трубке раздался приятный женский голос, — я Айвара.

— Меня зовут Юрий Гордеев, я адвокат…

— Я все знаю, Светлана Михайловна мне рассказала.

— Айвара, мы можем с вами встретиться?

— Конечно. Вы извините, что ночью звоним…

— Ничего страшного, это даже хорошо.

— Когда мы с вами встретимся? А то мне очень неудобно… Я про Вадика и Ольгу следователю такого наговорила… Сама не знаю, как так вышло. Боюсь, как бы это им не повредило.

— Вы еще спать не ложитесь?

— Нет, мне еще к семинару подготовиться немного надо, я его завтра веду.

— Я к вам подойду через десять минут, задам пару вопросов, и все. Я сейчас в университете. Недалеко от вас.

— Хорошо. Я жду.

Через десять минут Гордеев в сопровождении Шикалова, который не хотел просто так отпускать друга («Заодно посты охраны проверю»), поднялся на пятый этаж сектора Д. Полутемный коридор был пуст. Светлана Михайловна за столом дежурной тоже отсутствовала.

— Странно, — пробормотал Сергей, — где она может быть? Разве что в каптерке?

Шикалов толкнул дверь в служебную комнату и включил свет.

Светлана Михайловна лежала на полу. Ее глаза были открыты и с нескрываемым удивлением смотрели в потолок. На полу расплывалась темная лужа крови. В углу валялось незаконченное вязание. Шикалов быстро наклонился над Светланой Михайловной и попытался нащупать на шее пульс.

— Не прощупывается… Кажется, мертва… — быстро проговорил он. — Вызываем охрану.

Шикалов бросился к столу дежурной по этажу и ударил ладонью по кнопке тревожки, затем схватил телефонную трубку:

— «Скорая»! Алло, срочно! Главное здание МГУ, сектор Д. Тяжелое ранение…

Гордеев уже его не слушал. Он бежал по коридору к 525-й комнате. Взявшись за ручку двери, он слегка потянул ее на себя. Дверь легко поддалась.

Тамбур оказался освещен. Свет падал справа из открытой двери. Оттуда раздавались какие-то звуки, но в комнате никого не было видно. Гордеев вошел в комнату.

Подозрительные звуки раздавались из высокого, встроенного в стену шкафа. Гордеев толкнул дверцу, и она, скрипнув, медленно отворилась.

В шкафу он увидел девушку. Она была вздернута на ремне под самый верх шкафа. Ремень перебросили через перекладину, предназначенную для плечиков. Гордеев машинально отметил про себя, что только перекладина в доме сталинской постройки может выдержать вес человеческого тела… Девушка была маленького роста и не могла достать до пола ногами. Но главное — она еще была жива. Она хрипела и задыхалась. Вцепившись руками в ремень, перетянувший ей горло, она пыталась ослабить петлю. Это ее пока и спасало.

— Айвара, потерпи, я сейчас…

Гордеев, не мешкая, одной рукой подхватил девушку и приподнял, а другой изо всех сил рванул перекладину на себя. Старое дерево не сразу поддалось — пришлось дернуть несколько раз. В конце концов перекладина не выдержала такого натиска и с треском вылетела из пазов. По инерции Гордеев повалился на стол и больно ударился об угол. Девушка упала на него.

На несколько мгновений наступила тишина, и в этой тишине Гордееву показалось, что в соседней комнате («В комнате Каштановой», — мелькнула мысль) кто-то есть. Он бережно положил Айвару на кровать и помог ослабить ремень. Затем бесшумно вышел в тамбур и толкнул левую дверь.

В комнате Каштановой света не было. Однако оранжево-желтый фонарный свет с улицы проникал сюда, тускло освещая помещение. Здесь адвокат никого не увидел. Да и спрятаться в этой клетушке тоже было негде. Если не считать стенного шкафа… Гордеев сделал шаг в комнату, нашарил левой рукой выключатель, щелкнул им и одновременно распахнул дверцу шкафа. В шкафу никого не было.

Но не в комнате…

Гордеева спасло чувство самосохранения. И шестое чувство. А может быть, третий глаз, который, как известно, расположен на затылке. Как бы там ни было, не отдавая себе отчета, он присел, и в то же мгновение над его головой просвистел тяжелый стул, ударился о верхнюю кромку шкафа и отлетел в сторону.

Гордеев резко обернулся, но ничего сделать не успел. Какая-то темная тень метнулась к нему через стол, ударив в нос. Перед глазами Гордеева все поплыло, но он успел ухватить нападающего за воротник рубашки и рвануть на себя. Ткань затрещала и легко поддалась. В руке Гордеева оказался воротник. Он отбросил его в сторону. Нападающий воспользовался заминкой и с силой ударил Гордеева носком ботинка в пах.

Гордеев охнул. Жгучая, резкая боль тысячью тупых игл вонзилась во все тело. Противный, тошнотворный комок подступил к горлу. Дыхание перехватило. Гордеев глотнул воздух. Из глаз лились слезы. Быстро взяв себя в руки, адвокат сделал единственное, что необходимо в этом случае, — попрыгал на носках. Боль стихла…

Из последних сил Гордеев попытался задержать мужчину. Но тот ужом выскользнул из рук Юрия Петровича и выбежал в коридор.

— Стой! Ни с места! Кому говорят! — Гордеев слышал, как Шикалов с криком пробежал мимо комнаты за мужчиной.

Адвокат с трудом- сел на кровать и перевел дыхание. Острая боль прошла и сменилась тупыми, болезненными толчками, которые тем не менее не мешали Гордееву осматривать поле битвы.

На полу валялись какие-то бумаги. Гордеев встал на четвереньки и начал собирать их. Это были исписанные от руки листы и ксерокопии каких-то документов. «Текст французский», — обратил внимание Гордеев. Тут же на полу он нашел только что оторванный им воротник от рубашки сбежавшего мужчины и какие-то визитки. На воротнике Юрий Петрович обнаружил нашитую метку. Гордеев поднял визитки и воротник. Рассматривать визитки он не стал и сунул их во внутренний карман куртки.

Адвокат прошел в комнату Айвары. Девушка уже пришла в себя. Она лежала, свернувшись клубочком, и затравленно смотрела на Гордеева.

— Ну-ну, успокойтесь, все закончилось. Я адвокат Гордеев. Вы можете рассказать, что тут произошло?

Айвара кивнула:

— Как только я вернулась, Светлана Михайловна позвонила вам. Я стала ждать вашего прихода. Вдруг дверь открылась и появился мужчина, Я думала, он — это вы. А он… — Айвара всхлипнула, — набросился на меня…

Гордеев мягко взял ее руку в свои и ласково погладил:

— Не волнуйтесь… Все уже позади.

Девушка кивнула.

— Как он выглядел?

— Среднего роста, скорее даже выше среднего, худощавый. Он мне показался иностранцем.

— Иностранцем? Почему?

— Не знаю… Но это было первое, что пришло в голову. Весь такой ухоженный, лощеный. Не то что наши…

— Спасибо от имени всех российских мужчин, — проговорил Гордеев и взглянул в зеркало.

В принципе в словах Айвары имелось рациональное зерно, чего скрывать… Из зеркала глядел весьма потрепанный субъект, с взлохмаченными вихрами и весь перепачканный пылью и побелкой.

— Конечно, доля истины в ваших словах присутствует. Вынужден это признать. А признание, как говаривал один субъект, царица доказательств. — Гордеев ободряюще улыбнулся Айваре. — Продолжайте.

— Я больше ничего и не помню. Он налетел, ударил. Потом накинул на шею петлю… Я очнулась, когда меня кто-то положил на кровать. Это были вы?

— Да. И не благодарите. Это у меня хобби такое. Спасать женщин из лап хулиганов.

— У вас это хорошо получается, — слабо улыбнулась Файзуллина.

В коридоре послышались гулкие шаги.

— У вас есть какой-нибудь пакет?

— Вон на дверной ручке. Возьмите.

— Спасибо. — Гордеев схватил пакет и сложил в него бумаги, подобранные в комнате Каштановой.

В дверях появился Шикалов. За его спиной стояли два охранника в камуфляже и с автоматами наперевес.

— Ушел, гад. Не успели перекрыть все выходы. Он из окна на втором этаже сиганул вниз, выбежал за территорию, поймал тачку и скрылся. И так быстро, главное… Даже номера не успели заметить. — Шикалов залпом изложил все новости. — А как у вас дела? Вижу, все нормально.

Рация Шикалова запищала и затрещала, неестественно громкий голос из динамика спросил какого-то орла.

— Орел слушает, — ответил Шикалов, — прием.

— Беркут. Тут внизу «скорая»… Прием.

— Давай их сюда, Беркут, на пятый этаж, быстро. — Голос Шикалова гремел по всему этажу. — Конец связи.

Гордеев вышел в коридор. Из дверей блоков выглядывали разбуженные или потревоженные шумом аспиранты и студенты.

— Ты не уходи, пожалуйста, — попросил Шикалов Гордеева. — Мне свидетели будут нужны. Я потом тебя на служебной машине домой отправлю.

— Да у меня своя есть… И я не собираюсь никуда уходить. Я все понимаю. Не забывай, я все же адвокат И бывший следователь.

— Значит, договорились.

К утру Гордеев был вконец измотан ночными приключениями и многочасовыми разбирательствами с опергруппой, которая прибыла на место для расследования убийства дежурной по этажу Черниковой Светланы Михайловны.

Все, что ему было известно, Гордеев изложил с исчерпывающей полнотой. Единственное, о чем он не стал распространяться, так это о бумагах из комнаты Каштановой, которые он подобрал и спрятал. Но никто его об этом и не спрашивал.

Не стал Гордеев говорить следователям и о том, что Светлана Михайловна была единственным свидетелем, который видел Каштанову целой и невредимой после того, как Лучинин убежал в свою лабораторию взламывать сервер банка…

Несмотря на усталость и ноющую боль в носу, который несколько распух после удара неизвестного, Гордеев сразу же отправился в Бутырки на свидание с Лучининым. Однако дежурный по СИЗО явно не намерен был вести беседу с Гордеевым.

— В свидании с заключенным Лучининым вам сегодня отказано. — Дежурный зевнул и принялся что-то записывать в журнал, игнорируя присутствие адвоката.

— Почему? У меня есть разрешение следователя.

— За драку в. камере и нанесение тяжелых телесных травм другому заключенному Лучинин помещен в отделение для дисциплинарного наказания.

— В карцер?!

— Да, в карцер. А выходить оттуда, по правилам внутреннего распорядка, он не имеет права даже для встреч с адвокатом. Приходите через три дня.

Гордеев понимал, что спорить бессмысленно. Он набрал номер служебного телефона Володина. Трубку поднял помощник Васильев:

— Евгения Николаевича сегодня не будет. И завтра тоже. — В голосе помощника слышалось нескрываемое злорадство. — До свидания.

В трубке послышались короткие гудки. Гордеев убрал мобильник в карман и потер переносицу.

«Неудачный день. Надо вытаскивать парня, но как?» Гордеев съездил в больницу и узнал, что Ольге Каштановой лучше, она пришла в себя, но очень слаба. Беседовать с Каштановой Гордеев пока не стал. «Пусть наберется сил. Приеду позже. А пока в МГУ…»

Гордеев похвалил себя за то, что заранее навел у Шикалова справки об историческом факультете МГУ. Иначе ему пришлось бы изрядно побродить по университетскому городку, прежде чем найти длинное серое здание из стекла и бетона, на одном из этажей которого, собственно, и размещался истфак. Тем более никаких вывесок тут не было. Гордеев оставил машину на проспекте Вернадского на стоянке у ворот студенческого городка и вошел в здание. Миновав вахту и книжные магазинчики, набитые гуманитарными изданиями, Юрий Петрович поднялся на факультет. Профессора, доктора исторических наук Любови Сазановской, научного руководителя Ольги Каштановой и завкафедрой отечественной истории советского периода, в ее кабинете не оказалось. Соседние двери тоже были заперты.

Пришлось искать расписание занятий. Вскоре Гордеев обнаружил в сетке фамилию Сазановской. На второй паре она читала лекцию студентам-филологам. Если верить расписанию, это была лекция о математических методах исследований в истории. «Тоска зеленая такое слушать, а уж читать…» — мысленно посочувствовал профессорше Гордеев. Хотя кто его знает, может быть, эти самые математические методы — ее главный конек и дело всей жизни. Мало ли чудес на белом свете…

Мимо, о чем-то весело переговариваясь, проходили две девушки.

— Доброе утро, — вежливо обратился к ним Гордеев. — Вы не подскажете, когда заканчивается пара?

— Через… — одна из девушек взглянула на часы, — тридцать минут.

— Спасибо!

Прежде чем пара закончилась, Гордеев успел перекусить в буфете, подняться на седьмой этаж и найти аудиторию, в которой Сазановская читала лекцию. Из двери наконец выкатился поток студентов-филологов — лекция закончилась.

Гордеев заглянул в аудиторию. Женщина бальзаковского возраста в строгом костюме и очках в роговой оправе расписывалась в журнале, который обычно носят старосты групп. Наконец со всеми формальностями учебного процесса было покончено. Гордеев зашел в аудиторию.

— Вы ко мне? — Сазановская теперь собирала в папку свои листки.

— Да.

— По какому поводу?

— По поводу дела Ольги Каштановой.

— Бедная девочка. — Сазановская покачала головой. — Я знаю о том, что случилось в общежитии… Ее ведь зверски избили?

— Да.

— Это просто кошмар, — покачала головой профессор. — Вы следователь?

— Нет. Я адвокат Вадима Лучинина. Вот мое удостоверение.

— Вадима? — удивилась Сазановская. — Разве он как-то связан с нападением на Олю?

— Похоже, следователем надо быть вам, — улыбнулся Гордеев.

— Возможно. Знаете, работа историка, разбор архивных документов чем-то напоминает работу следователя. Поиск фактов, сопоставление, выводы…

— Только от этих выводов невиновные люди не страдают… — вставил Гордеев.

— Это как сказать… Впрочем, я могу много распространяться на эту тему. Судя по вашим словам, как я понимаю, от выводов следователя пострадали невиновные люди?

— Да. А именно Вадим Лучинин.

— Так все-таки при чем здесь он? — спросила Сазановская, пристально глядя в глаза Гордееву.

«Железная леди, к ней на кривой кобыле не подъедешь… Придется быть кристально честным. Только так можно завоевать ее доверие», — с уважением подумал Гордеев, а вслух произнес:

— Вадим как раз и обвиняется в нападении на Ольгу.

— Хм… — фыркнула Сазановская. — Это же бред! Полнейшая чушь! Никогда и ни за что не поверю в это! Они были друзьями, а даже если бы не были, Вадим Лучинин не такой человек, чтобы поднять руку на женщину!

— Вот именно об этом я и хотел бы поговорить с вами. Можете уделить мне некоторое время?

— Да, сейчас у меня нет никаких дел. Окно между занятиями.

— Отлично.

— Тогда давайте спустимся в мой кабинет. Там все и обсудим. Вы курите?

— Нет. Бросил.

— Счастливчик, — улыбнулась профессор, доставая из портфеля пачку «Данхилл». «Даже по марке сигарет видно, что она привыкла быть независимой… — отметил Гордеев. — Ну что ж, для меня это очень хорошо».

Профессор Сазановская оказалась чрезвычайно интересным собеседником. Она много рассказала об Ольге, о Вадиме, об их взаимоотношениях. Гордеев лишний раз утвердился в невиновности Вадима.

Самым тяжелым в общении с Сазановской было остановить информационный поток, который обрушивался на каждого, кто ей импонировал. Гордеев оказался благодарным слушателем. За сорок минут он получил столько знаний по советской истории, сколько не получил за весь учебный год в десятом классе средней школы.

«Еще несколько дней такого же интенсивного расследования, и я вполне смогу стать не только профессиональным хакером при помощи Вадима, но и не менее квалифицированным историком». Гордеев делал вид, что с интересом внимает госпоже профессорше, но когда ее занесло в область сравнительной цивиллологии, адвокат вежливо, но неуклонно перевел разговор на интересующую его тему.

— Скажите, а Каштанова тоже использует цивилизационный подход в своей кандидатской? — ввернул Юрий Петрович.

— Нет. Она занимается более прикладным междисциплинарным исследованием на пересечении источниковедения и культурологии… — легко ответила Сазановская, а Гордеев подумал, что понять смысл этой фразы можно только при достаточно долгом размышлении…

— И как называется кандидатская? — кивнул Гордеев, сделав вид, что понимает, о чем идет речь.

— «Сохранение культурных ценностей русской эмиграцией первой волны (по материалам Пражского архива)».

— А можно посмотреть ее работу?

— Работа еще не завершена.

— Ну те фрагменты, которые она уже сделала.

— Конечно, если вы считаете это необходимым.

— Был бы вам очень благодарен.

— Пройдем на кафедру, там несколько компьютеров. Один из них стоит на столе Ольги. На нем она и работает над своей диссертацией.

Кафедра оказалась небольшой комнатой, забитой письменными столами, на которых стояли компьютеры. За одним из столов сидела девушка и что-то набирала с листа на клавиатуре.

— Это Лена, наш секретарь. А это адвокат Гордеев Юрий Петрович, — представила Сазановская девушку и Гордеева друг другу. — Лена, за каким столом обычно работает Каштанова?

— Вон за тем. — Лена, не оборачиваясь, ткнула в соседний стол.

— А материалы по диссертации?

— Там же в ящике она хранит все свои бумаги.

— А можно эти бумаги посмотреть? — осторожно поинтересовался Гордеев.

— Конечно, можно, если это принесет пользу, — я под свою ответственность разрешаю. Только надо принести ключ от ящика.

— А разве он не у Каштановой?

— Конечно, у Оли есть свой ключ, но на всякий случай дубликаты хранятся и у нас. Лена, милочка, не сочти за труд, сбегай, пожалуйста, за ключом от ящика Каштановой.

Секретарша встала из-за стола и вышла.

— Знаете, это ведь научная работа, — улыбнулась Сазановская, — а среди ученых своя конкуренция. Свои причуды. Вот и приходится все держать под замком.

— Я понимаю, — ответил Гордеев.

Через минуту секретарша принесла ключ.

Сазановская решительно открыла ящик стола и вытащила несколько папок.

— Вот они, кажется. Почерк Ольги. Смотрите…

— Можно ненадолго взять эти бумаги с собой и дома спокойно посмотреть?

— Нет, к сожалению, нельзя, — покачала головой Сазановская. — Это чужие бумаги. Впрочем… Вы думаете, это как-то связано с избиением Ольги? — Профессор внимательно посмотрела на Гордеева.

— Не знаю. Для этого я и хотел бы изучить все связанное с работой Ольги. В нашей жизни может быть все что угодно… Может быть, это как-то прольет свет на преступление.

— Ну ладно, — после недолгого раздумья решилась Сазановская. — Под вашу и мою ответственность. Берите, только ничего не потеряйте и не перепутайте. Сюда вложено очень много труда, уж поверьте. Девочка столько работала… И в архивах, и в нашей библиотеке…

— А в каких архивах?

— В ГАРФе. Там находятся документы из Пражского архива, которым она занималась.

— Спасибо… Видимо, мне придется и туда съездить.

— Конечно… Я даже могу сказать, с чем она там работала… Вот материалы Ольги… Даю вам их на несколько дней. Потом вернете.

— Договорились. Я вас не подведу.

Пробок, к счастью, не было, и Гордеев быстро миновал проспект Вернадского. Через Лужнецкий мост и Хамовнический вал он выехал на Комсомольский проспект. Его целью был ГАРФ — Государственный архив Российской Федерации.

Прежде всего нужно найти таинственных посетителей Ольги, о которых рассказал Гордееву Петр Терехов. Но перед тем как их искать, надо будет переговорить с самой Каштановой. Может, она наведет его на след. Но и об Ольге необходимо разузнать как можно больше. В частности, все, что не связано с Вадимом. Например, о ее научной работе. Как там называется тема ее кандидатской? Надо будет посмотреть записную книжку…

Не доезжая до Зубовского бульвара, Гордеев свернул налево и вскоре уже входил в здание ГАРФа, занимавшего целый квартал. Заручившись разрешением директора и получив разовый пропуск, Юрий Петрович вышел во внутренний двор архива. Ему нужен был бывший спецфонд, располагавшийся отдельно от общего зала. Найдя нужный подъезд, он поднялся в маленький зал спецфонда. В этом зале стояло несколько столов, и все они были заняты. Люди сугубо научного вида, склонившись над стопками старых, потрепанных документов, читали, делали выписки… «Эх, — подумал Гордеев, — вот она, архивная работа. Сидишь за столом, никто не мешает… Никуда бегать не надо, никто на твою жизнь не покушается… Красота! Поступить в аспирантуру, что ли?»

— Добрый день, вам что-нибудь нужно? — Приятная невысокая женщина в голубом халате подошла к Гордееву.

— Да. Мне надо поговорить с Панчевой Людмилой Тимофеевной.

— Это я. Я вас слушаю.

— Юрий Гордеев. Адвокат, — представился он, — Я сейчас веду одно дело…

— Давайте выйдем из зала, не будем мешать исследователям…

Гордеев проследовал за Панчевой. Они остановились на лестничной площадке. Панчева внимательно посмотрела на Гордеева:

— Итак?..

— Я занимаюсь делом о нападении на Ольгу Каштанову, аспирантку МГУ. Она работала у вас в архиве по теме… — Гордеев достал блокнот и нашел соответствующую запись, — «Сохранение культурных ценностей русской эмиграцией первой волны (по материалам Пражского архива)».

— Да, — подтвердила Панчева, — Каштанова занимается у нас в архиве. Правда, в последнее время я ее не видела. Она сказала, что едет во Францию к своим старикам…

— К каким старикам? — насторожился Гордеев.

— В какой-то специальный дом престарелых для эмигрантов первой волны, обломков Российской империи, так сказать. Этот дом поддерживается американским Толстовским фондом или что-то вроде этого. Там они и доживают свой век. Я специально не интересовалась. Ольга перед поездкой забежала и сказала, чтобы я вернула на место отложенные ею дела.

— Вы не знаете, в Прагу Каштанова не ездила?

— Зачем?

— Ну, тема ее кандидатской связана с Пражским архивом, может быть…

— Господин адвокат, — Панчева улыбнулась, — ей не было нужды ездить для этого в Чехию.

— Почему?

— Так называемый Пражский архив находится в Москве. Уже более полувека. Его создали в тридцатые годы русские эмигранты при содействии чехословацкого правительства. Он действительно изначально располагался в Праге. Со всего мира в архив стекались уникальные документы, книги, газеты, воспоминания генералов и писателей, простых людей, переживших смуту, и аристократов, художников, матросов… Архив аккумулировал все, что было связано с русской диаспорой и русской историей…

— Но как же он оказался в Москве?

— Когда в Чехословакии к власти пришли коммунисты, это уже после войны, в конце сороковых годов, они подарили весь Пражский архив Советскому Союзу. Его перевезли сюда. Им сначала занималось Министерство госбезопасности…

— А эти-то что в нем забыли?

— Во-первых, именно МГБ ведало тогда всеми архивами, а во-вторых…

— Во-вторых, — закончил за нее Гордеев, — там были собраны досье на врагов советской власти? Так?

— Верно, — кивнула Панчева. — По спискам из Пражского архива многих эмигрантов, из тех, кто не успел покинуть Чехословакию и Польшу, арестовывали и отправляли в лагеря… Уже при Хрущеве библиотека Пражского архива была передана в Ленинку, а все остальное осело в наших фондах.

— И что, за пятьдесят лет его не изучили вдоль и поперек?

— Представьте себе, нет. Его сначала закрыли в спецфонде, а потом, в девяностые, многим было не до изучения. Помните, историки, да и не только, оказались на грани выживания. Правда, отдельные сборники архив публиковал, да еще на Западе кое-что выходило. Но это капля в море.

— Архив так велик?

— Это огромное скопление документов. Сотни тысяч дел. Только в последнее время российские историки стали получать гранты на исследования. И вновь вернулись к нам…

— А можно будет мне просмотреть дела, которые изучала Каштанова? Хотя бы те, что она листала перед поездкой во Францию.

— Да, только не в ближайшее время…

— Почему? — удивился Гордеев.

— Вчера эти дела затребовала Московская прокуратура.

— Интересно, — опешил Гордеев, — и в связи с чем же?

— Как нам объяснили, по тому же делу Каштановой. Сейчас я готовлю документы для передачи дел на временное хранение в архив прокуратуры. И все записи Ольги Каштановой тоже передаются туда.

— Какие записи?

— Тетрадь с выписками, которые она делала, просматривая документы. Так что, если вам срочно нужно ознакомиться с делами, обращайтесь в прокуратуру.

— Спасибо за консультацию. — Гордеев был несколько озадачен. — До свидания.

— Всего хорошего. — Панчева открыла дверь и вошла в зал.

Гордеев в раздумье спускался по лестнице.

Конечно, с одной стороны, поездка в архив была неудачной. Но тот факт, что прокуратура затребовала документы, которыми занималась Каштанова, сам по себе говорил о многом. И главное — что Гордеев идет в правильном направлении… Правда, на полшага отставая от Володина.

Прежде всего следовало съездить в больницу, навестить Ольгу Каштанову… Разговор с ней уже нельзя откладывать, появилось слишком много вопросов, на которые Гордеев не мог найти ответа. Ну а потом в прокуратуру, добиваться свидания с Лучининым. «Как там у Черчилля? Россия — секрет, завернутый в загадку и окутанный тайной… Дело Лучинина будет, пожалуй, похлеще…» Юрий Петрович хмыкнул. Именно такие дела он и любил расследовать больше всего.

«Не выношу больниц. И все, что с ними связано…» — снова подумал Гордеев, остановившись у массивной деревянной двери, выкрашенной в мерзкий коричневый цвет. Ручка двери, в свое время тоже выкрашенная, теперь потерлась, и сквозь коричневую краску проступали островки предыдущих слоев: желтых, белых и т. п.

— А кто ж их любит, милок? — отозвалась случайная старушка, которая тоже оказалась у больничных дверей.

— А? — не понял Гордеев. Оказывается, свою фразу о нелюбви к больницам он произнес вслух.

— Ну что, заходить-то будешь или как? — Старушка нетерпеливо подергала его за рукав. — А то меня пропусти вперед. — У тебя-то времени много, милок, а вот у меня мало. Мне торопиться надо.

Гордеев посторонился, старушка открыла дверь и шагнула внутрь. Адвокат, размышляя над парадоксальностью фразы, которую произнесла старушка, проследовал за ней.

В нос тут же ударил тяжелый, густой запах, который бывает только в медицинских учреждениях. Гордеев огляделся: тусклые серо-голубые стены, банкетки, обтянутые грязно-коричневым потертым дерматином, потрескавшийся кафельный пол, выложенный в шахматном порядке тускло-красной и желтой плиткой, — короче говоря, обычная картина для больниц. В холле по углам сидели родственники больных, которые держали в руках увесистые сумки, набитые продуктами. На лицах посетителей застыла тревога. Впрочем, иногда в холл спускались сами больные, в пижамах и больничных халатах. Чтобы не тревожить родственников, они старались держаться как можно свободнее — шутили и рассказывали анекдоты из больничной жизни.

— Разговаривают два врача в коридоре, — краем уха услышал Гордеев, — один другому говорит: «Ты помнишь, в восьмой палате один симулянт лежал?» — «Да, помню…» — «Вчера, подлец, умер!»

Родственники жалобно захихикали. Своеобразие больничного юмора было им недоступно. Больные же, наоборот, смеялись раскатисто и от всей души. Темы болезни и смерти были им близки как никогда…

В углу Гордеев углядел окошко с надписью «Регистратура».

— Добрый день, — обратился адвокат к регистраторше — необъятных размеров девушке в белом халате и с ярко-белокурыми локонами, выглядывающими из-под туго накрахмаленного колпака.

— Ну чего надо? — немедленно среагировала та, раздраженно вскинув голову, отчего локоны пришли в движение.

— Вы удивительно любезны, девушка, — невозмутимо ответил Гордеев.

Регистраторша скривила губы, что, очевидно, должно было изобразить улыбку. И даже пару раз хлопнула ресницами, на которых чудом удерживалось немереное количество туши. Локоны потихоньку остановили свое беспорядочное движение.

— Мне надо узнать, где лежит больная по имени Ольга Каштанова.

— Каштанова… Ольга… — Регистраторша заглянула в потертую канцелярскую книгу. — Каштанова… Так… Вот, есть такая. Травматология, третий этаж, там у дежурной спросите.

— Спасибо, нимфа. — Гордеев подмигнул ей и направился к лестнице. Регистраторша вздохнула и проводила Гордеева томным взглядом. Очевидно, «нимфой» ее здесь не называли никогда.

Третий этаж почти ничем не отличался от первого, разве что банкеток не было, а дежурная медсестра казалась сестрой-близняшкой девушки из регистратуры. Ну разве только локоны у нее были иссиня-черными.

— Здравствуйте, скажите, пожалуйста, в какой палате лежит Ольга Каштанова? — обратился к ней Гордеев.

— В пятой, а вы ей кто? — не поднимая головы от огромного, на целую газетную полосу, сканворда, ответила медсестра. Оторваться и впрямь было нельзя — она аккуратно вписывала в клеточки длинное и сложное слово «трансцендентальный».

— После «е» надо вставить букву «н», а после «д» не «и», а «е», — подсказал Гордеев, заглядывая в сканворд.

— А? — всполошилась сестра. — Где?

Гордеев показал, и медсестра, справившись с нелегкой задачей, перешла к обычному своему занятию — то есть начала грызть ручку.

— Я к Каштановой, — напомнил Гордеев.

— А, да, простите. Так кто вы ей?

— Адвокат. Гордеев Юрий Петрович.

Дежурная заинтересованно вскинула глаза на посетителя. Гордеев с трудом выдержал ее оценивающий взгляд. Видно, девушке раньше не приходилось сталкиваться с адвокатами.

— Ну проходите, только посещение не дольше тридцати минут, — наконец ответила медсестра, которая, очевидно, удовлетворилась результатами осмотра. — Врачи больше не разрешают. Тем более она недавно из реанимации.

— Где ее палата?

— Вторая дверь налево.

— Спасибо. — И Юрий Петрович удалился, провожаемый взглядом медсестры.

В палате, рассчитанной на шесть человек, занятыми оказались только три кровати: на двух ближних к дверям лежали две старушки с симметрично загипсованными ногами. Старушки читали две половинки одной газеты «Московский комсомолец» и даже сами, казалось, были сестрами.

На дальней койке, у окна, лежала молодая девушка со сплошным синяком вместо лица. Правый глаз ее был закрыт полностью, вместо левого осталась только маленькая щелочка. Рука в гипсе покоилась на груди, другая безвольно вытянулась вдоль тела.

Гордеев подошел к девушке:

— Здравствуйте, вы Ольга Каштанова?

— Да… Как вы догадались? Меня сейчас даже знакомые вряд ли узнали бы, — слабо улыбнулась девушка.

— По возрасту, — нашелся Гордеев. — Вы здесь одна молодая.

— Судя по моему теперешнему виду, даже это сейчас установить сложно.

— Ну вы не правы. Все не так страшно. Скоро заживет, — улыбнулся Гордеев, хотя даже он не ожидал увидеть такое. Девушку действительно били сильно и беспощадно…

— А вы кто? — наконец спросила она Гордеева.

— Юрий Петрович Гордеев. Адвокат вашего друга — Вадима Лучинина, — представился Гордеев. — Вы можете рассказать все, что с вами произошло в тот день?

— Могу.

— Вам не трудно говорить?

— Трудновато… но ничего. Правда, я уже рассказывала. Следователю.

— Я вас попрошу повторить. И если вдруг что-нибудь всплыло в памяти — расскажите. Только постарайтесь вспомнить все в подробностях, ничего не пропустить.

— Попробую. Правда, это будет сложновато, я тогда очень испугалась.

— И все же постарайтесь, прошу вас. От этого зависит судьба Вадима.

— Хорошо… Я аспирантка МГУ, живу в общежитии. В тот день я пришла довольно поздно, около восьми вечера…

— Вы всегда приходите в это время?

— Часто… В тот день тоже было много дел на кафедре. Только переоделась, собиралась выйти на кухню — поесть приготовить, как в дверь постучали. Я открыла, и тут же в комнату ворвались двое мужчин и набросились на меня.

— Вы запомнили, как они выглядели?

— Нет, конечно, не до этого было. Тем более они в черных масках были.

— Ну хотя бы какие-нибудь приметы.

— Ничего особенного — обычный средний рост, телосложение тоже обычное. Правда, мне показалось, что они с кавказским акцентом говорили. Хотя они почти не общались между собой — некогда было.

«Как странно, протокол Володина я прочитал очень внимательно, но про маски там ни слова», — подумал Гордеев.

— К вам ведь приходил следователь? — на всякий случай еще раз спросил он.

— Да, приходил.

— А вы уверены, что рассказали ему про этих двоих?

— Конечно, рассказала.

«Чудеса, не мог же Володин этого забыть. Что-то у него опять не складывается», — подумал Гордеев.

— Продолжайте, пожалуйста, — попросил он.

— Вы бывали когда-нибудь в нашем общежитии? Если да, то, наверное, помните, какие там маленькие комнаты, а у аспирантов и того меньше. Достаточно человеку встать между кроватью и столом, и другой уже не пройдет к двери. Один из этих двоих встал в проходе, а другой подскочил ко мне, схватил за волосы, бросил на кровать и начал бить по лицу.

— Ни с того ни с сего?

— Да. Я чудом смогла вырваться, сделала шаг к двери, но второй перехватил меня, кинул на пол, и они уже вдвоем стали избивать меня ногами. Я уже не в силах была сопротивляться, попыталась забраться под кровать, но они не давали. Только и оставалось, что сжаться в комочек и спрятать лицо. Хотя, как видите, мне и это не помогло. Я уже даже с жизнью попрощалась.

И знаете, такие мысли глупые в голову лезли: что забыла часы из ремонта забрать, что ключ От раздевалки на кафедре не оставила, еще ерунда какая-то вспоминалась. Кричать я не могла, сдачи дать тоже, сопротивляться невозможно было. Лежу на полу, а сама как будто эту картину со стороны наблюдаю. Уже даже не страшно, не больно, странно как-то, словно фильм смотрю. Они бы меня наверняка убили.

— Они прекратили сами?

— Нет… Просто случай спас. У нас же в общежитии особые правила совместного проживания. Отличные от привычных. То есть стучаться у нас не принято. И вот, на счастье, ребята-соседи вломились — то ли денег хотели занять, то ли еще что, — вот они-то их и спугнули. То есть «спугнули» — неправильное слово, не очень-то эти двое испугались, совершенно спокойно вышли, один из них меня еще и ударил на прощание. Ребята обалдели, не поняли, что происходит. Сначала ко мне кинулись, а эти двое спокойненько так в коридор, потом на лестницу — и исчезли. — Девушке стало трудно говорить, и она замолчала, тяжело дыша.

— Не волнуйтесь, постарайтесь подумать, мог ли вам кто-нибудь отомстить таким образом? Может быть, ссора какая-нибудь была, неприятный разговор? Может, в ревности дело, в конкуренции? — пытался прояснить ситуацию Гордеев.

— Да в какой конкуренции? О чем вы говорите? Я же аспирантка, кандидатскую пишу, студентам преподаю, небольшую стипендию получаю — завидовать-то нечему. И не ссорилась я ни с кем. Да и нет у меня знакомых, способных на такое.

— Ох, не зарекайтесь, поверьте моему опыту. Бывает, жена мужа заказывает, сын — отца, а жертвы и не предполагают, что их близкие на такое способны.

Она только отрицательно покачала головой.

— Оля, расскажите мне, чем занимается Вадим, как вы с ним познакомились?

— Да обычно, никакой романтики. Хотя смешно получилось. Мы пять лет в одном университете учились, а познакомились только когда в аспирантуру поступили.

— Немудрено, — улыбнулся Гордеев, — МГУ — это же целый город в городе. Там можно десять лет ходить, так и не встретившись.

— Да, вы правы, тем более я геологический заканчивала, а он у нас информатик, программист. А это разные корпуса. Но Вадим, как говорит его научный руководитель, очень способный, почти гений. Так вот, я, когда только в аспирантуру поступила, на кафедре была вроде как девочка на побегушках. Чайку там заварить или, если научная руководительница пошлет, в магазин сбегать могла, бумажки разобрать, ведомости заполнить. Короче говоря, занималась всем чем угодно, кроме науки. Однажды даже ремонт на кафедре делала, не сама, конечно, работягами командовала, сколько нервов — описать не могу!

— По поводу знакомства с Вадимом, — напомнил Гордеев.

— Да. У нас на кафедре как-то раз все компьютеры зависли. Какой-то вирус с почтой пришел, в общем, я в этом ничего не понимаю, но факт в том, что вся работа стала. Ну и, разумеется, разбираться с этим поручили мне. А одна девчонка знакомая посоветовала к Вадику зайти, слухи о нем по всему университету ходили. Вадик пришел, все буквально за пятнадцать минут наладил, а потом мы болтали до позднего вечера. Он так много знал, так рассказывал интересно, шутил непрерывно. Так весело было! Так мы и познакомились. Ну потом еще раз встретились, потом снова какие-то проблемы с компьютерами… Ну, короче говоря, стали дружить. А еще он за мной ухаживал очень необычно. Правильно говорят, что у компьютерщиков мозги по-другому работают. Он мне каждый день посылал цветы, только не настоящие, а картинки на компьютер.

— Оригинально, — вставил Гордеев.

— Да. — Ольга попыталась рассмеяться — и тут же сморщилась от боли. — Он даже в любви первый раз признался по электронной почте. Подруги надо мной смеялись тогда, говорили: «Вот поженитесь вы с ним, в дом два компьютера купите и будете по «аське» общаться».

— Что это? — спросил Гордеев.

— Это такая программа специальная, по которой можно очень быстро и удобно общаться в Интернете. Ну это шутки все, на самом деле Вадик очень внимательный и ко мне серьезно относится, даже не ездит без меня один никуда. Вот недавно его на международную конференцию по защите компьютерных программ послали во Францию. Так он перед поездкой два месяца ходил и добивался, чтобы мне тоже с ним поехать разрешили. Руководство все против было, конечно, но Вадик условие поставил, сказал: «Если она не поедет, я тоже дома остаюсь». Ну тогда уж они сдались, мы вместе улетели.

— А когда это было, можете припомнить? — заинтересовался Гордеев.

— Конечно, что тут вспоминать, мы вернулись за несколько дней до того, как это все со мной случилось.

— Скажите-ка, Оля, а во Франции что-нибудь необычное, может быть, произошло.

— Нет, ничего необычного абсолютно. Вадик целыми днями своими делами был занят, а я по Парижу гуляла. Я ведь до этого дальше Сочи не выезжала никогда. А тут — Париж! Город мечты!

— Это верно, — подтвердил Гордеев.

— Бывали в Париже?

— Приходилось…

— Потрясающий, волшебный город, я вам скажу. Старинные дома, улочки кривые, Монпарнас, Лувр. Чувствуешь, как будто попала в сказку. А я ведь французский в школе изучала… Всю жизнь в учебниках читала: «Париж — город контрастов», но что это значит, не задумывалась. А приехала и увидела все собственными глазами. Люди — черные, белые, разные. Арабов много, ничуть не меньше, чем самих французов. На автомобильной стоянке очень респектабельный, стильный, богатый мужчина паркует шикарную машину, и тут же сидит оборванный, грязный, пьяный нищий. И они прекрасно сосуществуют друг с другом. Эстетическое чувство первого не страдает от такого соседства. Второй не чувствует зависти и злобы по отношению к другому за его более удачливую жизнь. Оба довольны. Фантастика! Стройные, загорелые красотки выходят из спортивных автомобилей, рядом в парках гуляют двухсоткилограммовые домохозяйки с четырехэтажными бутербродами в руках. И те и другие счастливы. Сумасшедшие трудоголики-клерки бегают целыми днями с бумагами и документами, выкрашенные в люминесцентные цвета панки с утра до вечера валяются на безупречных газонах и курят травку. И движение сумасшедшее, и люди бегут куда-то постоянно. По сравнению с Парижем Москва — обитель спокойствия. Я бы никогда не смогла там привыкнуть. А друг Вадика говорит, что это только так кажется, через месяц даже замечать перестаешь, что вместе со всеми также бегаешь.

— А что за друг такой? Откуда взялся? — прервал монолог Каштановой Гордеев.

— Он не взялся, — рассмеялась Ольга, — он всегда был. Сережка Лепшев — они с Вадиком еще со школы вместе, в университет на один факультет поступили, только Вадик в аспирантуре остался, а Серега после университета во Францию уехал работать. Теперь там живет, говорит, скоро гражданство получит.

— Так, значит, вы с Лепшевым встречались в Париже?

— Да, конечно, мы в гостинице-то почти не жили, все свободное время с Сережкой проводили. Он город как свои пять пальцев знает, в такие места нас водил потрясающие… В интереснейшие музеи, ночные клубы, на выставки. Лучшего экскурсовода я себе и представить не могла. Да и с Вадиком они почти три года не виделись, болтали без умолку, как девчонки. Рты не закрывались.

— О чем болтали-то?

— Да обо всем! Я вообще половины слов не понимаю, когда они разговаривают, сплошной сленг компьютерный, как будто на иностранном языке общаются, я даже и вдумываться перестала. А однажды совсем с ума сошли! Какие-то клады искать решили, книжек в детстве перечитали, наверное. А главное — все так серьезно, какие-то планы строили. Я брату потом рассказала про это, мы так смеялись с ним. Он говорил: «Твой Вадик будет искать клады с помощью Рамблера».

— Клады? — переспросил Гордеев. — А что за клады такие?

— Да не знаю я, говорю же, крыша у них поехала с этими компьютерами. Я ему говорила, что он скоро своей собаке домашнюю страничку сделает, а опоздав на автобус, будет искать кнопку «backspace».

— Значит, больше во Франции вы не встречались ни с кем из знакомых? А когда в Москву вернулись, что было?

— Да ничего, все как обычно — целыми днями в университете. Правда, комнату мою ограбили на следующий же день после приезда, наверняка кто-то из своих, — знали, что я из Франции вернулась. У нас ведь наркоманов очень много, они постоянно в общежитии воруют. Вообще жить невозможно из-за них стало. Прямо не МГУ, а Гарлем какой-то. На каждом углу наркотиками торгуют. За предыдущий год на моей только памяти три передоза со смертельным исходом. А сколько их всего — и не сосчитать. Милиция каждый день ездит.

— Да, печальная картина. А что с ограблением? Что пропало?

— Да у меня там все равно ничего ценного не было. Я вещи свои не успела у Вадика забрать. Только он у меня ноутбук свой оставил зачем-то. Вот его и унесли. Вадик из-за него переживал очень.

— Какой ноутбук? — насторожился Гордеев.

— Да очень дорогой, мы его из Парижа привезли. Стильный такой, красивый, его, кажется, Лепшев ему подарил. Я, в общем-то, и не вникала особенно.

— Зачем же тогда Вадим дорогую вещь оставил у вас в общежитии? Он ведь знал, какая у вас там обстановка?

— Просто попросил, чтобы я его с собой взяла. А мне что, трудно?

— А в этом ноутбуке было что-нибудь? Вы не знаете? Какая-то ценная информация, например.

— Ну вообще-то он тяжеленький был, но что там — я не знаю, я его несколько раз включала, чтобы свою информацию хранить.

— А когда появился ноутбук?

— В Париже, я же говорю.

— Может быть, какие-то события предшествовали его появлению?

— Да нет… Ничего особенного.

— Что за информацию вы там хранили?

— Материалы по своей диссертации.

— Парижский архив? — спросил Гордеев.

— Да, — удивилась Ольга, — а вы откуда знаете?

— Работа такая, — уклончиво ответил Гордеев, — скажите, а у вас сохранились копии ваших материалов?

— Да… На дискетах.

— В вашей комнате?

— Да… — ответила Каштанова, не понимая, почему Гордеева интересуют такие мелочи.

«Что-то я там не видел никаких дискет… Впрочем, надо будет еще раз проверить», — подумал Гордеев.

— А вы можете сказать, что конкретно вы хранили в ноутбуке?

— Посетитель! — Гордеев вздрогнул от неожиданности. В дверях, еле помещаясь в проеме, стояла дежурная медсестра. — Я же вам сказала: только тридцать минут, а вы здесь уже почти час сидите.

— Сделайте одолжение, оставьте нас еще на пять минут, и я ухожу, — попросил Гордеев.

— Никаких пяти минут! — взвизгнула сестра. — Уходите, сейчас врач с обходом придет, мне влетит из-за вас.

— Ну хорошо, подчиняюсь. Вы поправляйтесь, Оля, я к вам зайду еще.

Гордеев попрощался и вышел из палаты. От запаха лекарств жутко разболелась голова. Оказавшись в больничном дворике, Гордеев глубоко вдохнул в себя свежий, уже по-осеннему холодноватый воздух.

Рядом степенно прогуливались пациенты и их посетители. Все разговаривали приглушенными голосами, нигде не было слышно смеха или хотя бы просто веселых интонаций. Как будто радоваться на территории больницы считалось кощунственным.

— Как же я ненавижу эти больницы! — опять повторил Гордеев.

Он понимал, что самого главного выяснить не удалось… Но след взят — Гордеев чуял это каким-то двадцать пятым чувством, которое вырабатывается у следователей и, как выяснилось, не утрачивается, когда они переходят в адвокаты…

«Еще не раз придется здесь побывать, — думал Гордеев, направляясь к своей машине, — слишком много белых пятен, непонятного и неувязок…»

— А теперь срочно домой, — приказал он сам себе.

Юрий Гордеев любил одиночество. Тогда ничто не отвлекало его от размышлений и он мог спокойно работать. А работал Юрий Петрович своеобразно: редко когда он салился за письменный стол. Обычно располагался либо в удобном кресле перед телевизором, либо на кухне, раскладывая бумаги между чашками, тарелками, заваривая кружку крепкого чая или черного, густого кофе.

— Так-с, начнем разбираться, — пробормотал Гордеев себе под нос, грея руки о горячую чашку с нарисованной на ней забавной мордочкой Микки Мауса.

«Слишком много непонятного в этой истории… Во-первых, почему в материалах следствия не полностью зафиксированы показания потерпевшей? Ведь описание нападавших — это не та незначительная деталь рассказа, которую можно опустить. Не думаю, что следователь Володин до такой степени впал в маразм, что не может отличить важное от второстепенного. Складывается впечатление, что кто-то специально хочет подставить Лучинина. Но с какой целью? И тут возникает «во-вторых». Что за ноутбук оставался у Каштановой? Если верить ей, то это достаточно ценная вещь для Вадима. Так почему же он принес его в комнату к Ольге? Вероятно, чувствовал какую-то опасность, грозящую ему, не ощущал надежности своего дома и думал, что у Каштановой хранить ноутбук будет вернее.

Но, как выяснилось, глубоко ошибался. Конечно, можно предположить, что компьютер украли случайные воры, как это часто бывает в общежитиях. Но возможно, тут не простое совпадение.

Может, ноутбуком заинтересовались в связи с теми материалами, которые в нем хранила сама Ольга?..

Неплохо было бы выяснить: связано ли нападение на Каштанову с делами Вадима, и если связано, то как? Но с какой стати бандитам понадобилась Оля? Ведь, судя по всему, она действительно не знает, почему и за что пострадала. Или она гораздо умнее, чем пытается казаться, и все-таки что-то скрывает? Весьма возможно… Вообще такое ощущение, что и Лучинин, и она скрывают нечто очень важное. Косвенным образом это подтверждает и то, что документы, которые изучала Ольга, затребовала прокуратура…»

Гордеев чувствовал, что именно тут и кроется разгадка. Но что именно скрывают Лучинин и Каштанова, он понять не мог…

«Вот это и надо будет попытаться выяснить завтра, когда опять наведаюсь в эту чертову больницу. Неужели мой крест — постоянно ходить по больницам, моргам, тюрьмам? Когда переходил в адвокаты, думал, все будет красиво. Зал суда, подсудимые, потерпевшие, родственники, судьи — и все с замиранием сердца слушают мои цветистые речи. Восхищаются доселе невиданной интеллектуальной мощью, логичностью выводов, проницательностью и необыкновенным даром убеждения… А потом все немедленно соглашаются со мной, рукоплещут — и сторонники и противники. Последние тут же переходят в разряд сторонников. Потом непременно поздравления, благодарности, восхищение. Бешеный взлет карьеры, имя, высеченное в граните где-нибудь возле Кремля. — Гордеев усмехнулся про себя. — А что получается на самом деле? Кругом одна грязь. Такая работа. Вот что, Юрий Петрович, ложись-ка ты спать. Завтра будет длинный, беспокойный день».

Засыпал Гордеев с тяжелым чувством. Что-то тревожило его. Было странное ощущение, что он опустил нечто важное. Какую-то очень значимую деталь, без которой загадка не будет решена.

Эта неясность мучила его, Гордеев никак не мог заснуть, вертелся с боку на бок. Снова и снова прогонял в голове свой разговор с Каштановой. Наконец ему удалось забыться сном…

Гордееву снилось, что от него зависит чья-то жизнь. Чья — он не знал. Человек скрывался за каким-то туманом. Юрий Петрович бежал куда-то, спотыкался, падал. Пытался подняться и снова побежать, но не мог пошевелиться. Что-то черное и страшное наваливалось на него, и Гордеев не мог освободиться. А человек все больше и больше скрывался за туманом. Наконец он исчез совсем, и Гордеев понял, что опоздал.

Проснулся Гордеев очень рано и практически невыспавшимся. Минут пятнадцать лежал в кровати. Голова побаливала. Даже вспоминать о работе не хотелось. Было желание укутаться одеялом и проваляться так весь день, вставая только для того, чтобы поесть или сварить кофе.

«Может, действительно устроить выходной? — подумал Гордеев. — А что такого? Лучинин в тюрьме, Каштанова в больнице. Куда они денутся?»

Но откладывать дела нельзя. Адвоката, как и волка, кормят ноги. Так что делать нечего — пришлось подниматься. Гордеев нашарил под кроватью тапочки, не глядя засунул в них ноги и побрел в ванную.

«Черт! Приснится же такая галиматья. Как будто пахали на мне всю ночь. Старею, что ли? То кошмары по ночам снятся, то бессонница мучает. Пора тебе, Юрий Петрович, отпуск брать. Поехать бы куда-нибудь на природу. На Селигер, например. С друзьями, с палатками — и недельки две отдохнуть бы. Рыбки половить, искупаться. А потом лещика закоптить — и с пивком его возле костра. Красота!»

Погрузившись в столь приятные мечты, Гордеев машинально почистил зубы, умылся, выпил чашку кофе с бутербродом и уже через полчаса вышел на улицу.

«Что-то не нравится мне эта история с Францией, ограблением и нападением. Слишком много событий приключилось за несколько дней со скромной аспиранткой МГУ» — так думал Гордеев, поднимаясь на третий этаж больницы. Минуя стол дежурной (ее на месте не было), он сразу направился в пятую палату.

Ольги Каштановой здесь не оказалось. Ее кровать была пуста. Загипсованных старушек тоже не было…

«Что такое? Перевели ее, что ли?» — подумал адвокат.

— Девушка, скажите, пожалуйста, а куда делась Каштанова из пятой палаты? — выйдя в коридор, обратился Гордеев к медсестре, которая успела вернуться на свое место.

Сегодня дежурила другая — совсем молоденькая, с длинной русой косой. Внимательный взгляд ее глаз из-под очков говорил, что обмануть ее будет не так-то просто.

— Каштанова? А вы ей родственник? — Девушка поднялась из-за стола.

— Да нет, я по работе, — беспечно ответил Гордеев.

— По какой еще работе? — подозрительно покосилась на адвоката дежурная.

— Ну… — Гордеев вспомнил, что Каштанова была аспиранткой, — она работала у нас на полставки.

— А-а… Вы разве ничего не знаете? — Дежурная как-то странно глянула на него.

— Нет, а что я должен знать?

— Видите ли, — девушка замялась, подбирая слова, — Ольга Каштанова сегодня ночью скончалась.

— Как это — скончалась? — изумился Гордеев. — Я вчера разговаривал с ней, не могу сказать, что она была здорова, как космонавт, но, во всяком случае, стабильна. Она разговаривала, даже смеялась! Она не могла скончаться!

— Понимаете, это так внезапно получилось… — потупила глаза медсестра. — Никто не ожидал. Врачи хотели ее выписывать через пару дней, а вот ночью внезапное кровоизлияние в мозг.

— Какое кровоизлияние? О чем вы говорите? — Гордеев начал терять терпение. — У молодой девушки ни с того ни с сего кровоизлияние?

— Но ведь на нее же напали, сильно избили, всякое могло случиться, — оправдывалась медсестра.

— Во сколько это случилось?

— Я точно не знаю. Я только с утра заступила на дежурство. Ее уже увезли.

— Хорошо. Тогда я хочу увидеть труп Ольги Каштановой.

— Но это невозможно!

— Почему?

— Вы ей даже не родственник! А доступ к телу разрешается только родственникам, и то по специальному разрешению.

— Кто должен дать разрешение?

— Какая вам разница? Я же сказала, только родственникам. А вы?

— Я адвокат.

— Как это — адвокат? Что еще за адвокат? — нахмурилась медсестра. — Вы же говорили, что с работы.

— Ну-у правильно. Она работала у нас в… юридической консультации на полставки. Переводчицей, — с трудом вывернулся Гордеев.

— Ну мне все равно. У вас есть какие-нибудь документы, разрешение?

— Какое разрешение? Не забивайте мне голову какими-то бумажками, черт возьми! Погибла молодая девушка!

Гордеев почувствовал, что его эмоциональная реакция только добавляет подозрительности медсестре. Он решил сбавить обороты, но было уже поздно.

— Вот что, гражданин, — вспылила наконец она, — вы здесь не кричите и не командуйте. У меня инструкция. И я ее обязана выполнять! Уходите, а то позову охрану, и вас выведут.

«Да, похоже, призывами к совести этих людей не проймешь. У них, видите ли, инструкции! Придется найти другой способ попасть в морг», — подумал Гордеев.

— Ну хорошо… — согласился он. — Нельзя так нельзя. Я вас понимаю. До свидания…

— До свидания, — с недоумением произнесла медсестра, которая, не ожидала такой неожиданной перемены настроения посетителя.

Он спустился по лестнице и вышел из больничного корпуса.

— Скажите, а где морг? — спросил он у дворника, лениво подметающего двор.

— Да вон, — указал тот черенком своей метлы в угол двора.

Гордеев решительно пересек чахлый больничный садик и оказался перед невысокой постройкой барачного типа. Он открыл дверь и шагнул за порог. Изнутри сразу же повеяло холодом и сладковатым запахом формалина.

И тут вход в морг Гордееву преградил выросший как из-под земли огромный детина, до самых глаз заросший жесткой рыжеватой щетиной. Когда-то белый, халат его приобрел землисто-серый оттенок, а из всего комплекта пуговиц на нем сохранились только две. Из-под халата виднелась светло-голубая майка, а из-под майки — грудь, покрытая рыжими волосами. В руках мужчина держал огромный бутерброд с докторской колбасой и смачно чавкал.

«До чего же мил, — подумал Гордеев. — Колоритная фигура. Хрестоматийный санитар морга. Стивен Кинг полжизни бы за такой типаж отдал».

— Тебе чего тут? — почти не шевеля губами, зато не останавливая процесс жевания, произнес детина.

— Мне бы в морг попасть.

— Чевой-то? Нечего тебе там делать, — твердо ответил детина, оглядев Гордеева с ног до головы.

— Посмотреть… — Ничего лучше Юрий Петрович придумать не смог.

— Ничего там интересного, одни жмурики, поверь на слово, — отрезал детина. — Вон иди домой и по телевизору жмуров смотри. И приятно, и никуда таскаться не надо…

Мысль о том, что просмотр «жмуров» по телевизору — приятное занятие, никогда раньше не приходила в голову Гордееву. Хотя, может быть, по сравнению с реальным моргом это гораздо приятнее…

— Понимаешь, я фотокорреспондент, криминальной хроникой занимаюсь. — Гордеев врал вдохновенно. — Журналисты статьи пишут, а мне оформлять. Милиция нас не любит, на место происшествия не пускает. Что делать?

Детина почесал затылок:

— Что делать? Ну я не знаю, брат…

— Деньги-то зарабатывать надо? — настойчиво спрашивал Гордеев.

— Надо…

— Жену и детей кормить надо? — не отставал адвокат.

— Надо, — снова согласился детина.

— Ну вот… Так помоги, братишка. Можно я тут у тебя какой-нибудь трупик колоритный выберу, сфоткаю? Ну и в газете напечатаю…

— Э, мужик, — замахал руками тот, — у нас тут криминала нет, нечего тут фотографировать.

— Да это мне без разницы, главное, чтобы жмурик был, а там — дело техники, подретушировать, на компьютере подрисовать — и как живой… то есть мертвый… но криминальный.

Мужик подумал, проглотил очередной кусок своего бутерброда и наконец сказал:

— Ну ладно. Только ты это, в обмороки падать не будешь?

— Не буду…

— А то имей в виду — приятного там мало. С непривычки можно и сознание потерять. Бывают такие… слабохарактерные, — с презрением в голосе произнес детина.

— Ничего, переживу.

Гордеев шел за санитаром по длинному коридору, выложенному кафелем. Звук шагов гулким эхом отдавался во всех закоулках больничного морга. Где-то капала вода. Наконец санитар остановился и отпер одну из дверей.

— Ну давай, смелей, выбирай себе жмурика, какой понравится. — Широким жестом он указал на столы, на которых лежали накрытые простынями трупы.

— А чем пахнет так отвратительно? — поинтересовался Гордеев.

— Да ты не морщься, не морщься, — хохотнул детина, — это просто формалин. Ничего страшного. Я к нему так привык, что уже на свежем воздухе голова болеть начинает. Какого тебе жмура?

— Ну такого… Чтобы поинтереснее. — Гордеев внимательно разглядывал комнату.

— Вот тут редкий экземпляр вчера притащили. Мужик килограммов двести весит, в камеру не поместился, так на столе и лежит под простыней. — Санитар ткнул пальцем в глубину зала. — Показать?

— Да уж нет, спасибо. Поэстетичнее у тебя ничего нет?

— А что? — удивился санитар. — Чем тебе толстый мужик не нравится?

— Может, например, девушка молоденькая?

— Слышь, Корреспондент, а у тебя странные представления об эстетике, — покачал головой санитар. — Ты, случаем, не того?

— Чего? — не понял Гордеев.

— Ну этот… Который с трупаками. Некрофил.

— Нет… Понимаешь, если умерла молодая девушка, так глубинный смысл появляется, мысль о безжалостности смерти, которая не щадит никого.

— Ясно. Рассуждаешь как-то мудрено… Ладно, как раз сегодня ночью принесли подходящий экземпляр. Девчонка молодая. Иди за мной.

Они подошли к одному из столов. Санитар откинул простыню. Это была Каштанова. Гордеев склонился над телом Ольги.

Поверить, что она, вчера еще живая и разговорчивая, лежит тут, на оцинкованном столе, без признаков жизни, было трудно… Но факт остается фактом — Ольга Каштанова действительно умерла.

— Ну как? — поинтересовался санитар.

— Нормально… Сейчас осмотрю и щелкну.

— Ага… Ну давай, — согласился санитар, с аппетитом откусывая от своего бутерброда, — а я пока тем мужиком займусь… Напрасно ты его не стал снимать. Очень примечательный трупик.

На первый взгляд определить, от чего умерла Ольга, не представлялось возможным. Синяков и шрамов было так много, что определить, появились ли новые по сравнению со вчерашним днем, не представлялось возможным. А если медсестра была права и Каштанова действительно скончалась от кровоизлияния в мозг?

Гордеев продолжал изучать труп. И вскоре обнаружил нечто интересное.

На шее девушки отчетливо виднелся свежий темный рубец. Гордеев достал перочинный ножик и осторожно раздвинул края раны. Судя по всему, она была глубокой. И действительно совсем свежей.

Ольгу Каштанову убили!

Гордеев стремительно бросился к выходу.

— Эй, фотограф, ты куда? — крикнул санитар вслед. — Что, не выдержал все-таки? Слабый какой! А я ж тебя предупреждал, что противно. Поди ж ты! Какие все нежные! — проворчал он, засовывая в рот последний кусок своего огромного бутерброда.

«Значит, кровоизлияние! Как бы не так! А след от удушения на шее откуда? — негодовал Гордеев. — Что произошло в этой несчастной больнице? Почему медсестра соврала? Что она хочет скрыть? Сейчас я тут всех поставлю на уши!»

Гордеев мигом взлетел на третий этаж.

— Мужчина! Я же сказала, чтобы вы уходили! Что вам еще здесь надо? — возмутилась медсестра.

— Ну-ка, девушка, — Гордеев оперся ладонями о ее стол и буквально навис над медсестрой, — немедленно расскажите мне, что случилось с Каштановой!

— Я вам уже сказала!

— Я знаю, что это неправда.

— А я тут при чем? Откуда я знаю? Что вы вообще ко мне привязались с этой Каштановой? Я сегодня в девять заступила, она уже в морге была. Я что, по-вашему, про каждого выяснять должна, кто от чего помер?

Гордеев выслушал сестру и пришел к выводу, что она действительно может ничего не знать…

— Чье было дежурство ночью?

— Киселевой.

— Вчера днем она же здесь была? — Да.

— Где она?

— Откуда я знаю? Дома, наверное.

— Где ее адрес найти?

— В регистратуре.

Выяснив адрес Киселевой, Гордеев бросился к машине. Как назло, из одного затора он попадал в другой, и так до бесконечности…

«Надеюсь, что эта Киселева хоть как-то прояснит ситуацию, — думал Гордеев, стоя в пробке. — Каштанову убили, это же ясно как день. В больнице полно народу, неужели никто ничего не заметил, не увидел? Такого не может быть! Кроме того, — осенило Гордеева, — с ней же в палате лежали две сТарушки. Они-то куда делись?»

Внезапно пошел сильнейший ливень. По асфальту заструились сначала ручейки, потом они превратились в полноводные реки. Вода, пузырясь, устремлялась в водостоки, у которых образовались водовороты.

Движение практически парализовало, лобовое стекло вода заливала так сильно, что Гордеев даже выключил ставшие бесполезными «дворники».

Улица наполнилась гудками машин. Кое-где раздавались недовольные крики водителей, нервы которых были на пределе. Совсем рядом два автомобилиста крыли друг друга матом по причине того, что один загородил проезд другому…

А дождь не унимался.

Только через полтора часа промокший до нитки Гордеев (машину пришлось оставить далеко от подъезда) звонил в дверь квартиры медсестры Светланы Киселевой.

— Вы к кому? — Дверь открыла девочка-подросток лет четырнадцати.

— Прости, скажи, пожалуйста, а Киселева Светлана Викторовна здесь живет?

— Здесь.

— Можешь ее позвать?

— Нет. Дома только мама. А тетя Света сегодня домой уехала.

— Домой? А далеко ее дом?

— Далеко. В Ульяновске.

— Ну и ну, — присвистнул Гордеев. — И давно она уехала?

— Нет, около часа назад. А вы кто?

Юрий Петрович ничего не ответил. Он уже мчался вниз по лестнице.

«Главное — успеть перехватить ее, иначе все пропало… В Ульяновске ее в жизни не найдешь… Хотя, если не успею, придется ехать… Адрес наверняка известен…» — проносилось у него в голове.

Нарушая все правила дорожного движения, Гордеев рванул на вокзал. Садовое кольцо, как обычно, было забито. Он петлял дворами, выезжал на встречную полосу, летел на красный сигнал светофора…

«Господи, меня, наверное, за всю мою долгую жизнь столько не материли, сколько за одну эту поездку на вокзал», — подумал Гордеев.

Но уже через двадцать минут Гордеев был у окошка справочной службы Павелецкого вокзала.

— Девушка, скажите, когда отходит поезд на Ульяновск?

— Через девять минут.

— С какого пути?

— С третьего.

— А я могу узнать у вас, в каком вагоне едет нужный мне человек?

— Вообще-то я не могу давать такую информацию.

— Девушка, милая, это вопрос жизни и смерти, — взмолился Гордеев.

— Ну хорошо, только никому не рассказывайте, — улыбнулась девушка. — Как зовут вашего нужного человека?

— Киселева Светлана Викторовна.

Девушка быстро застучала пальчиками по клавиатуре компьютера. Через минуту она сказала:

— Вот, есть Киселева. Четырнадцатый вагон, двадцать шестое место.

Гордеев побежал к поезду, расталкивая людей, спотыкаясь о дорожные баулы и чемоданы. Вслед ему неслась непрерывная брань, на которую он не обращал внимания. Наконец он нашел нужный ему поезд, отставил орущую «ты куда» проводницу в сторону и буквально ворвался в вагон.

Здесь яблоку негде было упасть. Плацкартный вагон был битком набит отъезжающими, провожающими и их вещами. Гордеев с трудом пробирался через чемоданы, сумки, баулы, какие-то тюки. Наконец он добрался до нужного ему места и заметил знакомые со вчерашнего дня иссиня-черные локоны.

— Добрый день!

Медсестра подняла голову.

— З-здравствуйте. — Судя по всему, меньше всего на свете она рассчитывала встретить тут Гордеева.

— Светлана Викторовна, куда же вы убегаете? Вернее, от кого? — наклонился он над медсестрой.

— Что вам надо? — вздрогнула женщина. — Кто вы такой?

— А вы разве меня не помните, я приходил вчера к Каштановой во время вашего дежурства.

— Помню. И что вам надо?

— Я хочу знать, что произошло с девушкой, — без обиняков поинтересовался Гордеев.

— Для этого вы примчались за мной на вокзал?

— Как-видите!

— И совершенно напрасно. — Медсестра быстро взяла себя в руки. — Гораздо проще было бы запросить историю болезни в больнице.

— И все-таки. Отчего она умерла?

— Ольга Каштанова скончалась прошлой ночью от кровоизлияния в мозг.

— Это официальная причина смерти?

Пассажиры, которые потихоньку рассаживались по своим местам, внимательно слушали разговор, поэтому Гордеев перешел на шепот. Медсестра последовала его примеру.

— Да. Официальная. Об этом составлен акт и сделана запись в истории болезни.

— Послушайте, мне абсолютно наплевать на то, что написано в истории болезни, — взвился Гордеев. — Я хочу знать, отчего умерла Каштанова!

— Отстаньте от меня, я вам уже все сказала, — прошептала Киселева.

— Вы сказали неправду, а если и дальше будете продолжать в том же духе, устрою так, что вас с этого поезда снимет милиция.

— Но я же ничего не сделала!

— Светлана Викторовна, — Гордеев справился с собой, еще понизил голос и заговорил спокойным, мягким тоном, — я понимаю, что вы от кого-то убегаете. Если вы сейчас расскажете мне правду, то благополучно доберетесь до своего родного Ульяновска, если же нет, я не могу гарантировать вам безопасности.

— Что вы имеете в виду? Какой еще безопасности? Вы что, хотите сказать, что со мной может что-то произойти? Вы мне угрожаете?

— Нет… Я вам не угрожаю, помилуй бог. Но те люди, которые убили Каштанову, вполне могут сделать то же самое и с вами. Поэтому в ваших интересах рассказать мне все, как было. Тогда я помогу вам.

— Я не могу вам рассказать, — женщина теребила в руках край шарфа.

— Почему? Кто-то угрожал вам?

— Да, — подтвердила она, сделав паузу.

— Я обещаю, что с вами ничего не случится, если вы все мне расскажете.

— Обещаете?! Я вас вижу второй раз в жизни. Почему я должна вам верить?

— Я адвокат, — Гордеев достал визитку, — вы можете на меня рассчитывать в любом случае. Я полностью гарантирую, что информация, которую вы мне сообщите, не будет известна больше никому.

— Ну хорошо, — сдалась наконец Киселева. — Вчерашней ночью было мое дежурство. Должно быть, я задремала и проснулась около трех часов, потому что мне показалось, что кто-то закричал. Я встала и пошла проверить, все ли в порядке. Когда я заглянула в палату к Каштановой, то увидела, что какой-то мужчина душит ее. Я вскрикнула, он подбежал ко мне… Он угрожал мне ножом, пообещал расправиться со всеми моими родными, если я кому-нибудь что-нибудь расскажу. Я клялась, что не сделаю этого, но все равно я боюсь. Они убьют меня, если я не уеду.

Киселева заплакала.

— Вы можете описать этого человека? — Гордеев посмотрел на часы. До отхода поезда оставалось совсем мало времени.

— Нет, не могу, — покачала она головой. — Была ночь, очень слабый свет. Я поняла только, что он не русский.

— То есть?

— Ну я не знаю, он с акцентом говорил.

— С кавказским?

— Да, откуда вы знаете?

— Догадался. Птица говорун отличается умом и сообразительностью. Скажите, ведь с Каштановой в палате лежали еще две женщины. Куда они делись? Тоже кровоизлияние в мозг? Или вы еще что-то придумали?

— Их перевели в другую палату в тот вечер.

— По какой причине?

— У нас есть другие палаты. Они более комфортабельные, там лучше обслуживание, лекарства, еда, но за них нужно платить довольно приличные деньги.

— У вас в больнице лежали две престарелые миллионерши?

— Почему? — удивилась Киселева.

— А вы можете себе представить, что эти бабушки заплатили из своей пенсии?

— Да нет, конечно! Какой-то мужчина помог сделать это.

— Что за мужчина?

— Такой представительный, высокий, на армянина похож. Он сказал, что из благотворительной организации «Старики и дети» или что-то в этом роде. Он и оплатил для бабушек отдельную палату и попросил перевести их немедленно. Старухи счастливы были, просили его привести к ним, хотели поблагодарить. Я пошла его искать, а его и след простыл.

— Ну и больницы у нас! Значит, только плати деньги, а кто ты и откуда взялся — это никого не волнует…

— Послушайте, — Киселева вдруг побледнела и прижала ладонь ко рту, — это был убийца, да? И нет никакой благотворительной организации, так ведь?

— Похоже на то, — мрачно ответил Гордеев.

— Провожающие! Освободите вагон, — вдруг грозно крикнули за его спиной.

— Ну что ж, удачи вам, Светлана Викторовна, в дальнейшей медицинской практике, — пожелал на прощание Гордеев и вышел из вагона.

«Как тщательно было продумано убийство, — думал Гордеев, идя по заплеванному, замусоренному перрону к машине. — Даже денег на старушек не пожалели. Отдельное им спасибо, что не убили».

С такими мыслями Юрий Петрович вышел за пределы Павелецкого вокзала и сел в машину. Пробки к этому времени рассосались, движение наладилось, и Гордеев с удовольствием вел автомобиль на юго-запад Москвы. Он собирался поговорить с Надей Галкиной, подругой Ольги, о которой ему сказал Вадим.

Вскоре Гордеев уже парковался неподалеку от величественного здания Московского государственного университета. Каменная громадина уходила шпилем в небо. Повсюду, как всегда, были студенты. Серьезного вида девушки с книгами и конспектами в руках прогуливались по аллеям парка. Группа студентов обоего пола уютно расположилась на траве с пивом и многочисленными пакетами чипсов. Несколько темнокожих студентов смешно ругались матом, тщательно выговаривая каждое слово.

Несколько минут Гордеев любовался открывшейся картиной, а потом уверенным шагом вошел в главное здание и нажал кнопку лифта.

«Интересная история получается у нас с этой Каштановой. На иного банкира за всю его жизнь меньше покушений случается, чем на нее — простую аспирантку. Что-то здесь определенно не так, надо бы поподробнее выяснить, что собой представляла эта девушка. А кто может знать о ней лучше, чем люди, прожившие с ней несколько лет бок о бок? Пожалуй, только родная мать, но Каштанова не москвичка, значит, будем общаться с господами студентами», — думал Гордеев, поднимаясь в лифте.

Наконец лифт остановился. «Хорошо они здесь устроились. И университет, и общежитие в одном здании — не надо далеко ходить, можно спускаться на лекции в домашнем халате, а на большой перемене бегать домой вздремнуть. Но возможно, поэтому бандатам так просто удалось попасть к Каштановой в комнату».

— Простите, можно отнять у вас минутку? — остановил Гордеев девушку, пробегающую мимо с алюминиевой кастрюлькой в руках.

— Что такое? — остановилась та, запыхавшись.

— Скажите, вы знаете Надю Галкину? Она вроде должна жить на этом этаже.

— Да, знаю… Но она живет этажом выше. В шестьсот тридцать восьмой комнате.

Ободрившись успехом, Гордеев решил продолжить расспросы:

— А вы знали Олю Каштанову? Мне надо найти кого-нибудь, кто был с ней в близких отношениях.

— Ой, Олечка! Да, конечно. Какой ужас все, что с ней произошло, правда? Мы только с утра обо всем узнали… Еще даже некролог написать не успели… Такая трагедия, как Вадик это переживет, не представляю.

— А вы и Вадима знаете?

— Да, немного… Такое горе, я бы, наверное, с ума сошла, произойди такое с моим Шуриком, а как он держится, не знаю. Ой, простите, — спохватилась девушка, — я так много говорю. Вы ее родственник, да? Я так вам сочувствую, вы себе представить не можете. Мы все так любили Олечку. Она была такая хорошая. Всегда помогала, если что, всегда выручала.

— Нет, я адвокат Вадима. — Гордеева начала раздражать болтовня девушки. — Вы, наверное, знаете, что его обвиняют в том, что произошло с Олей.

— Да, я что-то слышала. Но это же совершенно невозможно! Вадик никогда бы не сделал этого… Мне кажется, он действительно ее любит. На них всегда приятно было посмотреть. Оба такие симпатичные, хорошие. Он на нее надышаться не мог. Всегда звал ласково, никогда голоса не повышал. Вы же знаете, какие мужчины бывают. Чуть что — сразу орать, обзывать. Вечно у них женщины во всем виноваты. А Вадик совсем другой, никогда Олю не обижал. Такой спокойный он, терпеливый. Они, по-моему, не ссорились даже никогда. И Оля его тоже любила по-своему. Только, знаете, по-моему, у нее был еще кто-то, кроме Вадика. Я, конечно, утверждать не могу, но у меня интуиция так развита, вы не поверите. Всегда могу предсказать, что случится. Так вот и кажется мне, что еще она с кем-то встречалась.

Гордеев вздохнул… Девушка так тараторила, что он боялся упустить что-то.

— Почему вы так думаете? — спросил он.

— Ну иногда она уходила вечерами куда-то без Вадика. А однажды я ее на улице встретила с незнакомым мужчиной. Ничего такой парень. Высокий, одет хорошо. Он ее под руку держал. Я еще подумала: что это Олька по ночам с каким-то мужиком незнакомым ходит? Может, случилось чего? Хотела подойти, а она меня увидела, и они сразу перешли на другую сторону улицы. Я подумала, что она не хочет встречаться, да и ушла. Не обиделась — мало ли, какие дела бывают, моЖет, она ему насочиняла что-нибудь про себя, а я бы ненароком ее выдала. Знаете ведь, как бывает, скажешь чего-нибудь, не подумав, а оно потом и обернется как-нибудь нехорошо…

Девушка перевела дух и открыла рот, чтобы выдать очередную порцию фраз, но адвокат вовремя ее оборвал.

— Нет, не знаю, — рассвирепел Гордеев, — я всегда думаю, прежде чем что-нибудь сказать.

— А вот со мной случается иногда, скажешь что-нибудь, что не следовало бы, а потом расхлебываешь, — не унималась девушка.

— А вы близко общались с Каштановой? — спросил Юрий Петрович.

— Нет, вы знаете, у нас были прекрасные отношения, но близки мы не были. Мы просто соседки. Я в пятьсот двадцать шестой, а она в пятьсот двадцать пятой. Я ее все время в гости звала, но она редко заходила почему-то.

«Неудивительно, — подумал Гордеев, — после десяти минут общения с тобой нужно ложиться в клинику неврозов».

— А с кем Оля дружила?

— Две у нее подружки было самых лучших. Надька Галкина, вы же ее знаете, раз спросили?

— Нет, не знаю, но хочу познакомиться…

— Да, вот Надька и Светка Самойлова. Надька такая девка красивая! Высокая, волосы густые, темные. Стройненькая, в нее все ребята в группе влюблены были. А Светка незаметная совсем. Глазки маленькие, стрижка непонятная какая-то, одета черт знает как всегда. Как они сошлись, понятия не имею. Говорят, Светка всю жизнь за них курсовики делала, контрольные писала, экзамены помогала сдавать.

— Спасибо за исчерпывающую информацию, — не выдержал наконец Гордеев. — Как мне этих девочек найти?

— А вы зайдите к Галкиной. Она дома сейчас. Хотите, я вас провожу?

— Нет-нет, не надо, — испугался Гордеев, — не хочу вас задерживать, просто подскажите, где она живет.

— Ну как хотите. Шестьсот тридцать восьмая комната. — Девушка перехватила кастрюльку поудобнее и убежала. Гордеев вздохнул с облегчением.

Через пять минут он стучался в дверь 638-й комнаты. Ему открыла действительно очень красивая девушка. Лицо ее было заплакано, рука сжимала носовой платок в черных разводах от туши. Гордеев неловко переступил порог комнаты.

— Здравствуйте, вы Надя?

— Да. А вы кто? спросила девушка, слегка шмыгнув носом.

— Простите, что тревожу вас сейчас, я понимаю, что вы переживаете смерть Оли Каштановой. Но мне надо задать вам несколько вопросов. Я адвокат Вадима Лучинина.

— Пожалуйста, проходите, — посторонилась девушка.

Гордеев зашел в малюсенькую комнатку. Кажется, она была еще меньше комнаты Ольги Каштановой. Из мебели здесь нашлось место только для кровати, письменного стола и стула. В небольшом коридорчике, правда, имелся встроенный шкаф. Гордеев осторожно присел на стул. Надя забралась с ногами на кровать и прислонилась спиной к стенке.

— Надя, вы были лучшей подругой Ольги, — начал Гордеев. — Это так?

— Да… Это вам Вадим сказал?

— И не только.

— Да, мы дружили.

— Скажите, вы в последнее время не замечали каких-нибудь изменений в ее поведении?

— Да нет… Вроде бы не замечала.

— Может быть, припомните, с кем она встречалась в последнее время?

— Нет, все как обычно. Оля была вообще не очень компанейским человеком, у нее очень узкий круг общения — я знала всех ее знакомых.

— Говорила ли она что-нибудь об отношениях с Вадимом или еще с кем-нибудь? Не рассказывала ли о каких-нибудь новых знакомых?

«История запутывается все больше. Как в сказке — чем дальше, тем страшнее. Откуда взялся этот американец и имеет ли он какое-то отношение к поездке во Францию? И брат тоже — милейшее создание. Чудесная семейка — аспирантка МГУ и бандит. Значит, пока получается, что единственное звено, связывающее Каштанову с криминалом, — ее брат. Но даже если нападавшие — знакомые Каштанова, то что им было нужно от его сестры?

Стоп, стоп, стоп, Юрий Петрович! Что говорила тебе Каштанова в больнице про своего брата? Вспоминай. Она рассказывала ему про Вадима? Кажется, да… Но вот что именно? Так, Вадим, Париж, друг — Сергей Лепшев. Ну да, конечно, что-то про клады, которые задумали искать Вадим с Лепшевым. Об этом она братцу и рассказывала. Какой-то детский сад! Просто «Остров сокровищ». Но кто этого Каштанова знает? Такой тип, как он, за все может схватиться, если запах денег почует. В любом случае брат Каштановой — интересный персонаж, о нем следует разузнать поподробнее. Но как его разыскать? Пожалуй, пора наведаться в МУР, к Грязнову, там у него и про Каштанова можно что-нибудь выяснить, ведь если он был судим, значит, данные о нем сохранились в картотеке… Да и Вячеслав Иванович тоже что-нибудь дельное подскажет», — думал Гордеев, ведя машину.

Решив, что стоит поехать к старому товарищу, он направился по одному из самых известных адресов в Москве — Петровка, 38. Оставив машину на служебной стоянке, куда Гордеева пустили беспрепятственно, он мельком окинул взглядом величественное здание МУРа и вошел в подъезд. На проходной адвокат также не встретил никаких препятствий.

Старинный приятель Гордеева и его наставник — Грязнов Вячеслав Иванович — распекал в своем кабинете нерадивого подчиненного за невнимательное отношение к материалам дела.

— А, Юра, рад видеть. Заходи, я освобожусь сейчас, — отвлекся он на минуту. — Смотри, что творят! Протокол допроса нормально прочитать не могут, свидетелей всех растеряли, ни черта не делают, но повышения хотят! Вам не повышение нужно, а уволить вас, к чертовой матери.

Последняя фраза была адресована находившемуся в кабинете Грязнова майору милиции.

— Простите, Вячеслав Иванович, все исправим, — оправдывался подчиненный. — Я ведь это дело три дня назад получил. До меня им Казаченко занимался.

— Да я уж надеюсь, не исправите — пеняйте на себя. Теперь иди с глаз долой!

Подчиненный взял со стола темно-зеленую папку и довольно быстро выскользнул из кабинета.

— Ну рассказывай, — обратился Грязнов к Гордееву.

— Чего рассказывать-то? — усмехнулся тот.

— Ну как — чего? Дела как твои, спрашиваю.

— Дела как обычно — как сажа…

— Ясно. Ну и что тебя к нам привело? Ты ведь просто так сюда не ходишь. Опять шерлокхолмствуешь?

— Да, Иваныч, что-то вроде. По-другому-то скучно, — рассмеялся Гордеев, — зачахнешь.

— Ну да, так куда как веселее, я понимаю. И что у тебя на этот раз?

— Да вот одного человечка найти надо, поможешь?

— Если в силах — помогу.

— Думаю, в силах. Человек тот не вполне законопослушный гражданин. Точнее, совсем не законопослушный. Так что наверняка он у вас в картотеке найдется.

— Посмотрим-посмотрим. Как зовут твоего человечка?

— Каштанов Виктор.

— Людмила, зайди на минутку, — нажал Грязнов кнопку селектора.

Через минуту в кабинет зашла секретарша. Невысокая, смазливая, слегка полноватая, в очочках. На голове — хвостик, стянутый аптекарской резинкой. Одета в потрепанные джинсы и простой коричневый свитер. Одним словом — серая мышка. Гордеев знал, что именно такие секретарши всегда были у Грязнова. Однако не задерживались — ведь любая серая мышь мечтает о большой любви, которая рано или поздно их настигала. И через некоторое время секретарши уходили в декрет, из которого не возвращались. А в приемной у Грязнова появлялась новая секретарша.

Вот и теперь Гордеев почувствовал на себе оценивающий взгляд незамужней женщины.

— Людмила, сделай одолжение, дай Титову задание по архивам пошарить, поискать там Виктора Каштанова. Если найдет, пусть распечатает все и мне немедленно принесет.

— Хорошо, Вячеслав Иванович. Я могу идти?

— Иди, только кофейку нам с Юрием Петровичем организуй.

Дверь за Людмилой бесшумно закрылась.

— Новенькая? — спросил Гордеев, кивнув в сторону двери.

— Да нет, — вздохнул Вячеслав Иванович, — уж месяца три, как взял ее на работу…

— Симпатичная.

— Лучше бы была уродиной! — с неожиданным воодушевлением воскликнул Грязнов. — А то симпатичные разбегаются…

— Так их надо удерживать, Вячеслав Иванович.

— Как их удержишь, Юра?

— Обаянием, подарками, вниманием…

— Эх, — только махнул рукой Грязнов, — до обаяния ли тут? И так на работе в лепешку расшибаешься…

Ровно через десять минут на столе появились две ослепительно белые чашки с крепким, густым кофе, коробка с пирожными, бутерброды и ваза с фруктами. Все это Людмила разместила на столе по всем правилам сервировки и тенью выскользнула за дверь.

— Ну и все-таки, — изумился Гордеев, — где ты такое сокровище нашел?

— А что? Людмила — просто клад. Девка толковая, исполнительная. Привыкли же все, что секретарша и фотомодель — приблизительно одно и то же, а что эти дурынды даже не знают, с какой стороны к компьютеру подходить, вроде как и неважно. А Людмила, между прочим, математик. Мозги как у Эйнштейна, частенько я с ней советуюсь. Вот думаю, как бы все так устроить, чтобы аналитиком ее в отдел взять. Не девка — просто клад, — снова повторил Грязнов.

— Кстати, о кладах, — перебил его Гордеев, — вот слушай. Есть такой молодой человек — Вадим Лучинин, который сидит сейчас в СИЗО по подозрению в нападении на свою девушку — Ольгу Каштанову, скромную аспирантку МГУ. Эта Ольга Каштанова с тяжелыми травмами попала в больницу, где и скончалась впоследствии, по официальным данным, от кровоизлияния в мозг.

— Так… — сказал Грязнов, который внимательно слушал адвоката, — видно, оторваться от своей рутинной работы он и сам был не прочь. — Я вижу, у тебя есть и неофициальная версия?

— Ага, есть. По неофициальным, но проверенным данным, ее просто-напросто зарезали.

— Ого! И кто проверял?

— Твой покорный…

— Что, сам видел?

— Видел. Проник в морг и посмотрел.

— Ясно… А кто зарезал, удалось выяснить? — Судя по всему, Грязнов заинтересовался рассказом Юрия Петровича.

— Скорее всего, некий человек, как сейчас говорят, кавказской национальности. Медсестра, которая это видела, уехала в тот же день к себе домой, в Ульяновск.

— Испугалась?

— Да. Он ей хорошенько пригрозил. А за некоторое время до этого Каштанова с Лучининым летали в Париж, где встречались с другом Вадима — Сергеем Леганевым. С этим Сергеем Вадим собрался искать какие-то клады, о чем Каштанова, к своему несчастью, узнала и успела брату рассказать. Может быть, тут и кроется какая-то загадка. Все это надо проверить. А еще в этой истории присутствует американец — знакомый Каштановой, мне о нем мало что известно, и играет ли он тут какую-то роль, я пока не знаю.

— Да, история, как всегда, в духе голливудских детективов. В общем, все как ты любишь. Специально клиентов подбираешь, что ли? Но я не понимаю, почему ты этим занимаешься? Следствие же по делу нападения на Каштанову ведется, они и должны расследование вести, а тебе, как адвокату обвиняемого, факты предоставлять.

— А вот с этим как раз неувязочка выходит. Вот смотри: на Каштанову напали двое, опять предположительно кавказцы, о чем Каштанова рассказала следователю, но в протоколе об этом ни слова. Как ты считаешь, мог следователь об этом забыть вдруг или посчитать, что к делу это совсем не относится?

— Ну если он не идиот и не куплен, то не мог.

— Вот то-то и оно. Возможно, мы имеем дело с клиническим идиотом, но в материалах следствия я показаний потерпевшей об этом не нашел. И с телом тоже странная вещь получается. Рубца на шее разве что слепой не заметит, не то что опытный патологоанатом — а заключение: кровоизлияние. Выходит, что и в больнице, и в прокуратуре мутят что-то. И главное — материалы, по которым Каштанова работала над своей диссертацией, запросила прокуратура.

— Городская?

— Да.

— А расследует дело тоже она… — почесал затылок Грязнов. — Как, говоришь, следователя зовут?

— Володин.

— Слыхал… Ну что ж, могу тебе сказать, что он запросто сделает то, что от него потребуют. К тому же, кажется, его в свое время в «важняки» протолкнул некто Апарин.

— Погоди. А это ведь начальник городского РУБОПа? — присвистнул Гордеев.

— Имей это в виду. Конечно, возможно, никакого отношения к твоему делу это не имеет, но…

— Спасибо за информацию. Учту… — подытожил Гордеев.

— Ну что ж, дерзай, дорогой. Только смотри, с головой не лезь куда не надо. Если что — сразу ко мне. Разберемся.

— Вячеслав Иванович, — в кабинет заглянула Людмила, — Титов материалы принес.

— Давай его сюда.

В кабинет вошел молодой парень с объемистой папкой в руках.

— Садись, Толик, показывай, что там у тебя.

— Да вот, Вячеслав Иванович. Каштанов Виктор, семьдесят третьего года рождения. Неоднократно привлекался к следствию — в основном за мошенничество и мелкие кражи. Он проделывал махинации с валютой, то есть, попросту говоря, обманывал простаков всяких, которым лень было в очереди в обменник стоять, лохотроны устраивал. Попадался часто, но сел только один раз. Двадцать пятого марта прошлого года осужден на срок пять лет, но уже шестнадцатого сентября того же года условно-досрочно освобожден.

— За какие такие заслуги?

— Тут написано — за образцовое поведение.

— Понятно. Спасибо, Толик, можешь идти. Документы оставь.

— Так-так, — начал Грязнов, дождавшись выхода Толика из кабинета, — может, я ошибаюсь, но мне с самого начала фамилия Каштанов знакомой показалась. А теперь я вспомнил, где ее слышал. У меня сосед по даче — полковник РУБОПа. Как-то он рассказывал, что удалось взять крупного авторитета — только благодаря тому, что его некий Каштан застучал. И хотел мой сосед этого Каштана себе в постоянные осведомители завербовать.

— Думаешь, это Каштанов?

— Не знаю, но весьма возможно — фамилия не такая уж распространенная. Я постараюсь узнать подробнее. Если Каштанов действительно осведомитель РУБОПа, то это объясняет его досрочное освобождение.

Гордеев с сомнением сказал:

— Да брось ты, Вячеслав Иваныч. Наверное, путаешь что-то.

— Нет, мил друг, у меня память профессиональная. Я не путаю.

— Ну, значит, там другой Каштанов был. Этот ведь жулик мелкий, какой он может доступ к авторитетам иметь? Такой в качестве осведомителя даже моей соседке, Елизавете Васильевне, не нужен. А она большой спец по осведомителям и чужим секретам.

— Эх, Гордеев, учу я тебя, учу, а толку… — вздохнул Грязнов. — Запомни раз и навсегда. В нашем деле проверять нужно все, никогда не знаешь, каким боком та или иная деталь повернется, где пригодится. Логика — великая вещь, но кроме нее у настоящего сыскаря еще и чутье должно быть и, главное, взгляд свежий. Нельзя стереотипами рассуждать. Ну и что, что мелкий жулик, мало ли какие факты могут всплыть в его насыщенной биографии.

— Прав. Как всегда прав. Пристыженно молчу, внимаю и каюсь, — рассмеялся Гордеев, выслушав отповедь.

В этот момент в кабинет заглянула Людмила:

— Вячеслав Иванович, там к вам посетитель из Минюста… Говорит, что очень срочно. Пустить?

— Ну что ж, спасибо тебе, Вячеслав Иваныч. Не буду дальше отвлекать. Только дай адресок этого Каштанова запишу… — поднялся из кресла Гордеев.

— Ну давай, Перри Мейсон, удачи тебе, если что — обращайся…

Гордеев решил немедленно проверить адрес, добытый у Грязнова. У него было ощущение, что разговор с Каштановым многое может прояснить в этой запутанной истории, в которой известное только умножает неизвестное. Юрию Петровичу не терпелось увидеть брата Ольги, ему казалось, что именно он может стать ключиком ко всем загадкам.

С большим трудом Гордеев разыскал в спальном районе Марьино, где все дома — близнецы-братья, нужный ему адрес. Окинув взглядом захламленный, замусоренный двор, он зашел в подъезд. В нос ударил резкий запах аммиака. В темном углу устроился бомж. А может, и двое — различить, сколько именно людей спит в горе грязных тряпок, было совершенно невозможно.

Гордеев поднялся на нужный ему этаж и только собрался позвонить в дверь, как она распахнулась — и на лестничную клетку выпал мужичонка, вслед за ним вылетел увесистый том Большой советской энциклопедии. Из глубин квартиры неслись пронзительные женские вопли. Мужичонка воровато оглянулся, схватил кепку, свалившуюся у него с головы, и с поразительной скоростью рванул вниз по лестнице. Гордеев с любопытством следил за происходящим. В тот же момент на лестничной клетке появилась женщина в грязном махровом халате.

— Сбежал все же, подлец! Последние деньги стянул и сбежал. Скотина! — негодовала гражданка.

Ответом ей был только удаляющийся топот.

— А вы еще кто? — заметила она наконец Гордеева.

— Меня зовут Юрий Петрович, — представился тот. — Я знакомый Виктора Каштанова. Он ведь здесь живет?

— Жил, раньше. Теперь, на счастье, съехал.

— А почему съехал?

— Мы ему комнату сдавали…

— Понятно… Вы не разрешите задать вам еще пару вопросов? Я адвокат, Юрий Гордеев.

Он показал ей свое удостоверение.

— Адвокат… Неужто Виктор что-то натворил?

— Да нет… Просто скончалась его сестра, вот я его и разыскиваю.

— А-а-а. Ну ладно, заходите.

Гордеев прошел вслед за женщиной и оказался в узкой, малюсенькой прихожей, с оборванными обоями. Адвоката сразу же окружили три кошки и две собаки — чау-чау и ротвейлер, по виду чистокровные. Звери с любопытством обнюхивали его брюки, а выбежавший из комнаты котенок даже попытался взобраться по ноге Гордеева.

— Брысь! — отогнала животных хозяйка. — Вот наглые!

— Любите животных? — вежливо спросил Гордеев.

— Полюбишь их тут! Если бы не они, ненаглядные, я бы с ребенком не выжила… Сами видели, какой у меня муж. Только деньги тянет.

— Так у вас питомник?

— Вроде того…

Гордеев осторожно потянул носом воздух и убедился, что звериный питомник в этой квартире существует очень давно…

— Вот, целую комнату, им выделила! — с гордостью показала хозяйка.

Интерьер комнаты для животных напомнил Гордееву рассказ Чехова «Каштанка», что тотчас же ассоциировалось с героями его расследования…

— Вот в одной комнате животные, другую я сдаю, а в третьей сама с ребенком живу.

— А муж?

— А что — муж? Он вечно пьяный… Вон на кухне на топчане переночует, а то и на полу. К зверям я его не пускаю — заблюет еще там все…

Поразившись оригинальной логике хозяйки, Гордеев прошел вслед за ней в комнату. Интерьер был бедным, но с некоторыми вкраплениями современного быта, — например, в углу примостился большой модерновый телевизор с видеомагнитофоном, а на письменном столе стоял компьютер.

— Вот, — продолжала рассказывать хозяйка, — проснулся, из моего кармана деньги вынул и пошел опохмеляться. Так-то я ему ни копейки не даю… А то полгода назад повадился вещи воровать… Ну у меня разговор короткий — сковородкой по переносице. И пригрозила, что, если еще раз увижу, убью, на кусочки разрежу и животным скормлю. Хоть какая-то польза будет, — добродушно улыбнулась она, — а без компьютера мне нельзя. Я через Интернет котят продаю и щенков… Очень удобно.

— Да, Интернет — великая вещь, — подтвердил Гордеев, не переставая удивляться тому, как быстро современные технологии проникают в самые что ни на есть неожиданные места, — например, в торговлю котятами и Щенками. — Я-то думал, что котят только старушки на Птичьем рынке продают…

— Охота была на улице торчать! К тому же Птичку закрыли и перенесли в такую тмутаракань, что туда полдня только добираться надо. А тут покупатели сами приходят, деньги платят, да еще спасибо говорят. Красота! Садитесь! Чаю будете?

Гордеев уселся на диван, выбрав уголок почище (на колени к нему тотчас же вскочила персидская кошка, а на ботинок, улегшись у ног, положила морду собака), однако от чая благоразумно отказался.

— Значит, переехал от вас Каштанов? — спросил он, про себя подумав, что жить в таком сумасшедшем доме не согласился бы даже самый отпетый бродяга.

— Не переехал, а я сама его выгнала! И жалею, что временно зарегистрировала…

— А что, у него прописки не было?

— Конечно. Он же освободился в прошлом году. Ну и сразу у меня комнату снял.

— А не побоялись уголовника взять?

— А чего мне бояться? — усмехнулась хозяйка. — Пусть они меня боятся. Я только свистну — мои собачки вмиг от него кровавые тряпочки оставят… Так что мне все равно — лишь бы платил.

Поглядев на огромную морду ротвейлера, Гордеев решил, что хозяйка говорит чистую правду.

— И почему вы его выгнали?

— Я же в объявлении ясно указала: сдам комнату одинокому, порядочному. А он постоянно баб каких-то водил, которые тут голышом по квартире бегали. А у меня животные нежные, они могут заразиться от чужих… А тем более от баб приблудных. Ну мой-то только рад был, — конечно, туг девки чужие целыми днями ошиваются. Я ему мигом объяснила, что к чему… Он и смотреть на них с тех пор боялся, бедненький… — Хозяйка улыбнулась. — Потом они вообще с Витькой на пару выпивать стали, а тот-то и дружков еще притаскивал, не только девок. А у дружков морды уголовные как на подбор. Боялась, не ровен час, на котят наступят… Когда только по объявлению-то пришел, такой голубь невинный был. Сначала-то: здравствуйте — пожалуйста, спасибо — извините. А потом понеслась нелегкая. Ну, короче говоря, попросила я его… Он еще уезжать не хотел. Пытался меня на понт взять. Ну я милицией ему пригрозила, — у меня участковый знакомый. Он и испугался… И главное — оплату, паразит, задерживал по, — стоянно. Конечно, откуда ж деньгам взяться, если постоянно то пьянки, то девки…

— Скажите, а куда он съехал? Вы адреса не знаете?

— Знаю. К бабе своей какой-то. Я адрес-то заставила оставить. Он же по межгороду целые состояния наговаривал. Счет еще должен прийти, что ж, я его оплачивать должна? Адрес он дал, но, может, наврал, с него станется. Хотя я ему объяснила, что паспортное данные у меня, и расписку заставила написать… Так что врать тут не в его интересах. С судимостью ему светиться незачем — ведь он знает, что я так просто от него не отстану. Сейчас адрес найду.

Она порылась в ящике, достала потрепанную записную книжку.

— Вот, записывайте… Если встретите — передайте, пускай за телефонной квитанцией приезжает. Я за него платить не буду.

— Непременно, — пообещал Юрий Петрович, тактично пытаясь спихнуть голову ротвейлера со своего ботинка.

— Бобик, иди в комнату, — вполголоса приказала хозяйка, и пятидесятикилограммовый Бобик послушно удалился.

…Гордеев снова был в дороге. На этот раз ему предстояло свидание с любовницей Каштанова, а может, и с самим Каштановым. Адвокат надеялся встретить там и самого виновника всех этих разъездов, но не очень-то на это рассчитывал.

Спустя час в маленькой двухкомнатной квартирке на окраине Москвы он уже разговаривал с Ниной — именно так звали подружку Каштанова, крашеную блондинку лет двадцати трех. Последнюю его визит обрадовал мало:

— Я не понимаю, что вы от меня хотите? Я его уже полмесяца не видела.

— А где он может быть? — не отступал Гордеев.

— Не знаю и знать не хочу! И не дай бог он мне под руку попадется. Глаза выцарапаю!

— Чем же он вам так насолил? — поинтересовался Гордеев, разглядывая длинные ногти Нины, которыми она, несомненно, могла привести свою угрозу в исполнение.

— Кобель он. И альфонс к тому же. Пока я горбатилась на двух работах, он на мои деньги по бабам шлялся и водку жрал!

— А сам работал?

— Ага, работал, как же! Черта с два! Хотя иногда какие-то деньги все-таки приносил, но спускал их за два дня, я из них ни копейки не видела.

— Не говорил, откуда деньги?

— Что-то там вякал про коммерцию. Хотя из него такой же коммерсант, как из меня — Майк Тайсон.

— Ну а вы сами как думаете?

— А хрен его знает, — ответила Нина, но, судя по тому, как она опустила глаза, Гордеев понял, что об источниках этих денег она догадывалась, и догадки эти были не в пользу Каштанова.

— И часто у него появлялись деньги?

— Не очень… Сколько раз говорила: давай ремонт сделаем. Я же не прошу стенки ломать, хотя бы потолок покрасить. А то, как соседи год назад залили, все так и осталось. А ему хоть бы что. Или просила: давай холодильник новый купим, для твоего же пива. Так нет. У тебя, говорит, балкон есть. А лето придет, там и посмотрим. Ушел — и черт с ним. Может, помер уже от пьянства где-нибудь… Туда ему и дорога.

— Нина, ну подумайте хорошенько, где он может быть? — уговаривал женщину Гордеев. — Может, у друзей? Может, у… каких-то других знакомых?

— Не знаю я! Может, у этой своей гадины гидроперитной, с которой я его в своей постели застукала! Сволочь он! Это же надо — бабу привести сюда, пока я на работе!

— Давно это было?

— Нет! — рявкнула Нина. — Недели две тому…

— А эта, как вы изволили выразиться, «гидроперитная гадина» где живет? — поразился Гордеев богатому лексикону собеседницы.

— Не знаю. Работает в обувном магазине у нашего метро. Зайдите туда, спросите Катю — это она.

В обувном Гордеева встретила вполне миловидная девушка:

— Здравствуйте, я могу вам помочь? Какую обувь вы хотите выбрать?

— Девушка, мне нужна Катя. Она работает в вашем магазине.

— Катя здесь одна, и это я.

— Вы-то мне и нужны.

— Но я вас не знаю. Вы кто?

— Я знакомый сестры Виктора.

— Оли?

— Да, вы с ней знакомы?

— Нет, никогда не видела, но Витя рассказывал, — пояснила Катя.

— А вы знаете, что с ней произошло?

— Нет.

— Она умерла два дня назад.

— Какой ужас! — Глаза девушки округлились. — А что случилось?

— Я должен разыскать Виктора, — как можно более убедительно произнес Гордеев. — Где он может быть?

— Господи, какой кошмар! Он ее так любит! — воскликнула Катя. — А что с ней случилось?

— Напали хулиганы, избили, она умерла в больнице.

— Ну надо же! Витька с ума сойдет, он же о ней постоянно рассказывает… Только я точно не знаю, где он сейчас может быть, я несколько дней его не видела.

— Где ею искать, хоть приблизительно?

— На Петровско-Разумовском рынке. Он там часто бывает.

— Что он там делает?

— Говорит, что работает. Я знаю, что прямо на самом рынке кафе есть, «У тополя» называется, и его там всегда можно найти.

— А у вас нет фотографии Виктора, чтобы я его узнал?

— С собой нет. Но вы его узнаете сразу, он всегда ходит в красной бейсболке.

Голосистые продавцы, грязь и мусор под ногами, бесчисленные ряды со всевозможными товарами, снующие туда-сюда покупатели — обычная картина на Петровско-Разумовском рынке. Не без труда пробираясь в сплошном потоке людей, Гордеев наконец нашел кафе, о котором рассказывала Катя. Он зашел, расположился за крайним столиком, залитым пивом, томатным соком и усеянным хлебными крошками, и огляделся. Кроме него в кафе толклись еще несколько посетителей, красной бейсболки среди них не наблюдалось.

«Ну что ж, видно, придется подождать», — решил Гордеев, взял чашку кофе и приготовился к долгому ожиданию.

Буквально через несколько минут в кафе зашел парень. Это без сомнения был Виктор Каштанов. Гордеев подумал, что узнал бы его без всяких примет, потому что Каштанов как две капли воды оказался похож на свою сестру. Кроме того, на голове у него и вправду была ярко-алая бейсболка.

Каштанов взял бутылку пива, тарелку с какой-то закуской и уселся за соседним столиком.

«Подойти сейчас или подождать? — гадал Гордеев. — Нет, пожалуй, стоит за ним понаблюдать, посмотреть, чем он здесь занимается».

Каштанов в считанные секунды расправился с пивом, закурил сигарету и, откинувшись на спинку стула, не сводил глаз с дверей, изредка обмениваясь короткими фразами с официанткой. Вскоре в кафе зашел мужчина весьма солидного вида, заказал стакан сока, не отходя от стойки, выпил его и вышел. Каштанов мгновенно поднялся и выбежал за ним. Гордеев быстро расплатился и выскочил следом.

Юрий Петрович почти бежал, расталкивая народ локтями, чтобы не потерять красную бейсболку, мелькающую в толпе. Каштанов определенно следил за мужчиной из кафе. А тот остановился у одного из лотков, прицениваясь к ботинкам.

Виктор подошел вплотную к мужчине, делая вид, что заинтересовался товаром, незаметно запустил руку ему в карман, затем спрятал что-то за пазуху и быстро отошел. Гордеев бросился за ним. Каштанов перешел на бег, расталкивая прохожих. Неужели заметил?! Гордеев, не прекращая движения, постарался прятаться за спины людей.

Вокруг раздавались недовольные окрики тех, кого грубо оттолкнул Каштанов. Впрочем, Виктор не обращал на них никакого внимания и продолжал бежать.

Гордеев прибавил ходу, но продвигаться в толпе было очень трудно.

Внезапно Каштанов столкнулся с каким-то человеком в куртке болотного цвета. Тот недовольно отставил Каштанова в сторону и завернул в соседний ряд. Каштанов начал медленно оседать, схватившись рукой за живот, затем нелепо завалился на спину и замер.

Сначала среди общего гомона и шума воцарилась тишина, потом послышался пронзительный женский крик. Гордеев наконец подбежал к нему. Каштанов лежал на спине, уставившись невидящими глазами в небо, рубашка его была залита кровью. Наконец послышались крики: «У кого есть телефон? Скорее вызывайте «скорую»!» «Поздно, — ответил чей-то голос из толпы, — он умер».

«Это тот, в болотной куртке», — пронеслось в голове у Гордеева. Он устремился к выходу. Убийцы нигде не было. Конечно, он успел смешаться с толпой…

Гордеев огляделся, ему показалось, что он увидел знакомую куртку в окне отъезжающей машины. Тут только он заметил, что в погоне за Виктором прибежал почти к самому выходу… Какая удача! Адвокат прыгнул в свою машину, на счастье припаркованную недалеко, и бросился в погоню.

Машины одна за другой вылетели на Дмитровское шоссе. Автомобиль с убийцей, нарушая все правила, несся, иногда выезжая на встречную полосу, которая была посвободнее. Вероятнее всего, преследуемые обнаружили, что за ними следят. Несколько минут автомобили мчались по шоссе, Гордеев уже почти настиг их, но внезапно, в районе Савеловского вокзала, машина с убийцей свернула в какую-то подворотню. Гордеев направил машину туда же, но путь ему преградила выезжающая «Газель».

Эти тридцать секунд решили дело. Когда Гордеев все же завернул во двор — тот был пуст. Два выезда, друг против друга, зияли в сплошной стене дома. Гордеев вышел из машины и со злостью хлопнул дверцей.

Ничего не скажешь — в этом деле неудачи следовали одна за другой…

На следующий день с утра Юрий Гордеев успел побывать в городской прокуратуре. Вадима Лучинина уже выпустили из карцера, и следователь Володин подписал Гордееву разрешение на свидание. Теперь надо спешить в СИЗО. Еще неизвестно, сколько там придется ждать…

Гордеев шел быстро — поскольку свободных мест для парковки не было, ему пришлось оставить машину довольно далеко от прокуратуры.

Пройдя два квартала и дождавшись, когда на светофоре зажжется зеленый свет, Юрий Петрович начал переходить улицу. Внезапно из третьего ряда вырулил черный джип и, набирая скорость, рванул вперед. Адвоката спасло шестое чувство — в последний момент он отпрянул. Джип, словно огромный черный снаряд, пронесся мимо, обдав лицо Гордеева горячим воздухом… Не среагируй он вовремя, джип наверняка бы его сбил…

Сердце билось бешено, но адвокат дошел до машины, сел и положил руки на рулевое колесо.

Есть люди, которые имеют привычку переживать задним числом. Они умудряются не только во всех подробностях вспоминать опасности, которые их не настигли, но и живописать то, что никогда им не угрожало. Говорят, после того как пассажирские самолеты врезались в нью-йоркские небоскребы, появилось большое количество пациентов психиатрических больниц, которые настолько ярко представляли себе, что было бы с ними, окажись они в том небоскребе, что это становилось навязчивой идеей и в итоге приводило к шизофрении…

Адвокат Гордеев к таким не принадлежал. Он всего лишь подумал: «Вот когда закурить не помешало бы».

Он рефлекторно сунул руку в карман куртки, лежащей на соседнем сиденье. Курева там, естественно, не оказалось, но Гордеев нащупал какие-то листочки плотной бумаги или тонкого картона. Визитки! Из-за событий последних дней Гордеев как-то упустил эту улику из виду. Куртка после схватки в комнате Каштановой выглядела малопривлекательно, и это было еще мягкое определение. Из-за крайней непрезентабельности Гордеев и оставил ее в машине. Вместе с визитками.

Юрий Петрович начал рассматривать визитки, но на них не было ничего, кроме номера сотового телефона. Воротник рубашки, оторванный им, также мало о чем говорил. Добротная, явно дорогая рубашка… Гордеев пригляделся к нашивке. Какие-то буквы… Похожи на «I» и «Н», и цифры… 102101… Пока ни о чем не говорит, но подумать об этом не помешает. В любом случае это как-то связано с Ольгой. За то время, что он рассматривал визитки и оторванный воротник, Гордеев успокоился и теперь мог уверенно чувствовать себя за рулем. Он завел машину, дал задний ход и осторожно, чтобы случайно не задеть припаркованный в нескольких сантиметрах шестисотый «мерседес», выехал на проезжую часть, влившись в сплошной поток автомобилей, неспешно ползущий от центра.

За те несколько дней, что Гордеев не видел Вадима, парень сильно изменился. Он осунулся, в его глазах уже не было той уверенности в себе и в своей правоте, которую видел Гордеев на первом свидании. Это был сломленный и испуганный человек. Даже сообщение о смерти Ольги (Гордеев не стал говорить обо всех обстоятельствах) не слишком поразило Лучинина. В его душе явно произошел надлом. Он уже не хотел сопротивляться. Гордеев не раз наблюдал такую перемену с людьми, которые попадали в следственный изолятор. Поэтому он как можно более тактично стал задавать интересующие его вопросы.

Но Лучинин отвечал неохотно и односложно. Только «да» или «нет». Наконец Гордееву это надоело. Он прошелся по комнате, подошел к окну. Вадим наблюдал за адвокатом лишенным всякого интереса взглядом.

Неожиданно Гордеев вернулся к столу и грохнул по нему кулаком. Ручка, лежавшая на краю стола, подпрыгнула и скатилась на пол.

Вадим изумленно посмотрел на Гордеева. Тот остался доволен — это была первая нормальная реакция подзащитного. Полная безучастность и отчуждение Лучинина вроде дали трещину. Вадим даже нагнулся, поднял ручку и положил ее на стол. Гордеев мысленно поздравил себя с успехом.

— Я хочу, чтобы между нами не было недоразумений. Я прекрасно знаю, что вы непричастны к избиению и гибели Ольги. И я хочу доказать вашу невиновность. И я докажу это. Если мне не помешают…

— Кто?

— Прежде всего вы сами. Мне нужна ваша помощь, без нее мы проиграем. Вы готовы мне помогать?

— Да.

— Тогда считайте, что победа нам обеспечена. Но при одном условии. Вы рассказываете мне все и без утайки. Договорились?

— Да. Спрашивайте. Только одна просьба, обращайтесь ко мне на «ты». Мне будет проще отвечать.

— Хорошо. В наших частных беседах будем на «ты». Но на официальных допросах у следователя и в суде, если дело до него дойдет, только на «вы». — Гордеев взглянул на Лучинина, тот согласно кивнул. — Договорились. Прежде всего нам надо доказать, что ты непричастен к избиению Ольги. Но здесь слишком многое против нас. Я буду задавать вопросы, может, откровенные, быть может, неприятные. Но это нужно. В суде и у следователя их не избежать, и будет лучше, если мы все обсудим и обговорим заранее. Согласен?

— Да. Я готов…

— Хорошо. Итак… Из показаний соседки Ольги по блоку Айвары Файзуллиной следует, что в тот день ты и Ольга поссорились. Причем это было у вас не первый раз, вы ссорились постоянно. Это с одной стороны. С другой — люди, которые более или менее хорошо вас знают, в один голос утверждают, что такую счастливую пару надо еще поискать. Объясни это противоречие.

— Противоречия здесь никакого нет. — Вадим даже слегка улыбнулся. — Айвара славная девушка. Но… — Он несколько смущенно замолчал, собираясь с мыслями. — В общаге слишком тонкие стены. Я не мог водить Ольгу домой, у нас с матерью однокомнатная, вот и приходилось, как это сказать… ну заниматься сексом в общежитии. А Ольга, она довольно… э-э-э…

— Темпераментная? — подсказал Гордеев.

— Да, темпераментная..-. То есть была… — На глаза Лучинина навернулись слезы. — Но она человек из маленького городка, ей было важно, что думают окружающие. Оля не хотела, чтобы Айвара что-то слышала, вот она и придумала, что мы якобы ссоримся… Сначала это вышло случайно, и соседка быстро ушла — она человек восточный и очень тактичный. А потом мы повторили — и Айвара опять ушла… — Вадим счастливо улыбнулся, вспоминая свои приключения на амурном фронте, но тут же до него дошло, что всего этого больше не будет, и он осекся на полуслове и замолчал.

— Значит, в тот день вы с Ольгой разыграли точно такую же интермедию и, так сказать, временно удалили соседку из комнаты? — поспешил задать вопрос Гордеев, чтобы отвлечь Вадима от тяжелых мыслей.

Вадим молча кивнул. Гордеев же продолжил, просматривая свои выписки из дела Лучинина:

— Понятно… Но для суда твои объяснения, конечно, не доказательство… А как быть с оторванной пуговицей, кровью на рубашке, царапинами на щеке…

— Оля как будто чувствовала, что это была наша последняя встреча. Когда мы достигли… ну пика, что ли, она потеряла контроль над собой. Такой я ее никогда не видел. Она даже поцарапала мне щеку… А потом у нее вдруг пошла носом кровь. Я не знал, как остановить, а Оля только смеялась. Она была счастлива. Она запрокинула голову и прижала к носу первую попавшуюся тряпку. Это оказалась моя рубашка. Я случайно взглянул на часы, было пять минут четвертого. Программа по взлому банковского сервера, по идее, должна была запуститься сама. Но все же лучше было ее держать под контролем. Я схватил рубашку и напялил на себя. Застирывать было уже некогда. Оля смеялась и говорила, что меня задержат по подозрению в убийстве, если я пойду такой окровавленный. Кто мог подумать, что она окажется права… Я ей ответил, что от меня все будут шарахаться и я так гораздо быстрее доберусь до лаборатории. Когда я выходил, зацепился рубашкой за стол, — в ее комнате просто так не пройдешь…

— Это я заметил. — Гордеев старался его не перебивать.

— Пуговица отлетела, я только на лестнице на бегу застегнулся… Если бы я знал, что шутка окажется правдой… я бы не ушел от Ольги. — Вадим тяжело вздохнул, уставился в пол и замолчал.

«Тогда у нас, возможно, было бы одним трупом больше. А их и так в этом деле явное перепроизводство», — подумал Гордеев, но свои мысли озвучивать не стал.

— К сожалению, единственный свидетель, который видел Ольгу непокалеченной после того, как ты выбежал от нее в крови и распахнутой рубашке — дежурная по этажу Светлана Михайловна, — убита. И все против нас. Твоей истории судья не поверит, прокурор тем более. Чтобы доказать твою невиновность, мы должны найти настоящих преступников. Итак. Если не ты, то кто?

— Не знаю… — Вадим пожал плечами.

— Возможно. Но подумай, были ли у Ольги враги. На личной или деловой почве?

— Да нет. Разве что одна заслуженная преподавательница с Ольгиной кафедры. Они с ней на каждом заседании кафедры ругались на идеологической почве. Коммунистка и либералка… Но она вряд ли бы пошла на такое.

— Я тоже так думаю. Тут действовали куда более серьезные люди. Уточню вопрос. С так называемыми лицами кавказской национальности у тебя или Ольги трений не возникало? Может, у нее были какие знакомые?

— Может, и были, да я не знаю о них, а Ольга не говорила. У меня же точно с ними никаких дел никогда не было.

— А иностранцы знакомые у Ольги были? Такие высокие, стройные, светловолосые…

— У Ольги один только приятель был — американец. Джек Хокинс. Он в посольстве США в Москве работает.

— Кем? — Гордеев заинтересованно посмотрел на Вадима и подумал: «Джек Хокинс, по-английски Jack Hockins, вот и буквы JH».

— Я в дипломатических табелях о рангах не очень разбираюсь, у него должность типа первого заместителя начальника консульского отдела. Он как-то раз, около года назад, мне помог быстро визы оформить, когда я в Штаты летал.

— Кстати, что ты там делал?

— Я присутствовал в качестве докладчика на международной конференции по защите компьютерных систем.

— Съезд хакеров?

— Почти, но только более профессиональных программистов и без этого хакерского зазнайства и снобизма.

— Понятно… Ну а что вы делали в Париже?

Вадим чуть замялся, и это не ускользнуло от Гордеева.

— Мы ездили в гости к моему другу, Сергею Лепшеву. Оля заодно поработала в библиотеке Сорбонны.

— По теме своей диссертации?

— Да. Кажется, в Бахметьевском фонде. Оля от своих стариков-эмигрантов просто фанатела. А там такие залежи, она мне говорила. Только я не очень вникал во все эти подробности. Оля еще говорила, «что Бахметьеве кий фонд считается второй по значимости коллекцией эмигрантских свидетельств после Пражского архива.

— Об этом архиве я уже знаю. А тебе откуда о нем известно?

— От Ольги. Она могла о них рассказывать часами. — Вадим немного печально улыбнулся. — И была при этом счастлива…

— С Джеком ты хорошо знаком?

— Нет, я и видел-то его раза два всего.

— Что можешь о нем сказать?

— Типичный янки… и всё. Я особенно к нему не присматривался.

— Все же попробуй его описать.

— Высокий, светловолосый, худощавый, но такой спортивный. Он был, как бы это сказать… как сжатая пружина. Ну энергия била из него… Я не могу это описать…

— А Ольга о нем что-нибудь рассказывала?

— Нет, сказала, что он ее хороший знакомый. А я особенно и не расспрашивал. Это ведь ее жизнь была… Я не вмешивался… Я ей верил. Во всем.

— Может, ты знаешь, где он живет?

— Нет. Ольга как-то сказала, что он живет рядом с посольством. Там у них вроде есть свой дом для дипломатов.

— Я тоже слышал об этом…

Гордеев достал из кармана одну из визиток, подобранных им в комнате Каштановой после ночной схватки с незнакомцем.

— Тебе знаком этот номер телефона?

Вадим взял визитку и мельком взглянул на нее:

— Это номер мобильника Джека…

— Ты уверен?

— Да. У меня хорошая память на цифры. В том числе на телефонные номера. Поэтому и в программисты пошел. А откуда этот номер? Джек как-то…

— Обещаю все рассказать, когда все буду знать точно… Во время моей единственной встречи с Ольгой она мне немного рассказала о том, что ты в Париже искал какой-то клад… — Гордеев начал задавать вопрос и осекся. Вадим как-то нервно дернулся и молниеносно поднес палец к губам, а затем показал на потолок — здесь подслушивают. Гордеев согласно кивнул головой и протянул Лучинину лист бумаги и ручку.

— Это у них там шоу телевизионное такое типа «Последнего героя», только на диком острове нужно не просто выжить, но и найти спрятанный организаторами клад. Так я с моим приятелем тамошним смеха ради на кастинг сходил и выиграл, только в шоу-то участвовать могут жители Парижа, а я всего лишь москвич. Вот так обломился мой остров Кокос и клад капитана Флинта. — Вадим молол все, что приходило ему в голову, а в перерывах между фразами он что-то писал на бумаге, предложенной Гордеевым.

— Да, веселое у тебя там было пребывание… — протянул Гордеев. На листке было написано: «Клад есть. Большой. Или что-то в этом роде. Подробностей не знаю. Все документы в ноутбуке».

Юрий Петрович подчеркнул карандашом слово «ноутбук» и поставил после него вопросительный знак.

Вадим приписал: «Да, фирмы Compaq из США, светло-серый, оставил у Ольги, его украли». Вслух же произнес:

— Жалко, мы всего две недели там пробыли.

Гордеев на мгновение задумался, написал на листке: «Все из-за ноутбука?»

Лучинин не стал писать, а просто ответил:

— Думаю, вся проблема в нем. Если бы остались там, ничего бы не случилось.

«Пароль, на всякий случай?» — Адвокат передал лист Лучинину, и тот, задумавшись на мгновение, написал: «Diamond».

Гордеев еще раз прочитал записи, взял зажигалку и поднес к листку бумаги. Когда пламя коснулось кончиков пальцев, он бросил горящий лист в пепельницу, подождал, пока догорит, и тщательно растер пепел в пыль.

Немного отъехав от СИЗО, Гордеев припарковался у обочины проезжей части, достал сотовый и набрал номер Джека. В ответ он услышал только длинные гудки. Трубку никто не брал. Гордеев набрал номер еще раз, но результат был тот же. «Да» и «нет» не говорите, черный с белым не носите, вы поедете на бал? Гордеев не любил общаться с дипломатическими работниками. Никогда нельзя понять, что они имеют в виду, произнося ту или иную фразу. Придется все же ехать в посольство.

Через час Гордеев добрался до посольского комплекса зданий на Новинском бульваре. В визовый отдел стояла очередь, но адвоката отъезд из родных пенатов в страну эмигрантов не интересовал. Он подошел к охраннику и на английском попросил вызвать Джека Хокинса.

— Одну минуту. — Охранник нажал какую-то кнопку.

Вскоре появился молодой человек в строгой тройке. Он сразу направился к Гордееву.

— Чем могу помочь? — Вопрос он задал на русском языке. На лице клерка была приклеена дежурная любезная улыбка. На бейджике, прикрепленном к карману пиджака, среди прочего значилось: «Mr. Sergey Р. Ivanoff Jr.».

— Я хотел бы встретиться с мистером Хокинсом. Вы не могли бы его пригласить, мистер Иванофф-младший?

— Кто его спрашивает? — Тот не обратил ни малейшего внимания на иронию Гордеева.

Адвокат достал свою визитку и протянул клерку. Тот ее внимательно изучил.

— Подождите, пожалуйста, я сейчас. — Молодой клерк исчез так же быстро, как и появился.

В отделе виз шло постоянное движение, кто-то заходил, кто-то выходил счастливый. Двое дюжих охранников тащили к выходу весьма упитанную особу в темно-зеленом пальто. Особа упиралась, и полы пальто волочились по полу, собирая жидкую грязь, нанесенную обувью посетителей.

— Я так не оставлю, америкосы проклятые. — Женщина вопила и пыталась вырваться от охранников, но те выполняли свою работу вполне профессионально. — Я так не оставлю, я подам в суд, здесь вам Россия, а не Америка… Это вы у себя можете негров притеснять!

«Хм… В Америке негры давно пользуются всеми привилегиями политкорректности…» Юрий Петрович с сочувствием смотрел, как охранники вытащили особу за дверь. С улицы еще некоторое время раздавались приглушенные вопли, но вскоре они стихли.

— Вы спрашивали мистера Хокинса? — За спиной Гордеева раздался низкий женский голос.

Гордеев обернулся. Перед ним стояла невысокая полноватая женщина, одетая в строгий костюм. На груди ее была прикреплена гигантская брошь из пластика и алюминия в модном стиле хайтек.

«Жена посла, говорят, в свободное время делает такие броши и дарит своим подчиненным, — мелькнула мысль у Гордеева. — У нее хобби, а им страдать». — Да.

— К сожалению, он не сможет с вами встретиться сегодня.

— Почему?

— Его нет в посольстве.

— Стоит мне его ждать?

— Нет. Его, скорее всего, не будет.

— Может быть, я застану Джека там? — Гордеев решил немного сблефовать: из окна отдела был виден дом, в котором, как ему было известно, жили многие посольские работники среднего и низшего звена. Гордеев ткнул небрежно большим пальцем в сторону этого дома, наудачу.

— Не знаю, сходите и проверьте. — Дама попалась на уловку Гордеева. — Только вряд ли он там. Мы ищем его уже второй день. Телефон не отвечает. Завтра собирались сами его навестить. Если, конечно, Джек не появится…

…Узнать номер квартиры, в которой обитает Джек, оказалось проще, чем предполагал Гордеев. Знание языка и тут пригодилось. Милиционер в будке оказался явно из среднерусской полосы и мало что понимал по-английски. Он направил Гордеева, в нарушение инструкций, к дежурному портье в первый подъезд.

Пока Гордеев общался с этим милым человеком, оказавшимся вахтером явно не по призванию, а по необходимости, он смог изучить список жильцов и план эвакуации жителей из здания в случае пожара. Этот план сопровождался подробной схемой подземного гаража, первого и второго этажей. Этажи, начиная с третьего, судя по всему, были точной копией второго. Джек занимал апартаменты на четвертом. Фотографическая память и туг не подвела Гордеева. Помимо номера квартиры Джека он запомнил также имена и фамилии его соседей.

— Передайте Джеку, что заходил Юрий. Очень хотел его видеть… — Гордеев бойко говорил по-английски.

— Когда придет, передам. — Портье был рад развеять скуку и побеседовать с приличным молодым человеком. — До свидания. Заходите еще.

— Непременно зайду, может быть, даже сегодня вечером. — Гордеев вышел за дверь, миновал милиционера у ворот и поднялся вверх по переулку.

Адвокат шел по Новинскому бульвару в сторону Садово-Кудринской и мысленно анализировал ситуацию. У него остается в запасе меньше двенадцати часов. Завтра Джека Хокинса будет искать само посольство, и тогда до его квартиры уже не доберешься. А ведь там может быть что-то связанное с убийством Ольга Каштановой. Но ни посольские сотрудники, ни родная милиция Гордеева — рядового адвоката — до этих улик не допустят. Значит, надо оказаться в жилище Джека Хокинса раньше других.

«Остались сущие пустяки. Проникнуть на охраняемую территорию, затем подняться на четвертый этаж здания, проникнуть в квартиру и после всего этого выбраться обратно тем же путем. Мелкий международный скандал вроде того случая, когда голого российского дезертира поймали в ванной комнате посла. Одно утешает: если меня поймают, я буду одетым…»

Гордеев решил действовать.

Пути проникновения Юрий Петрович наметил еще днем, когда заходил и расспрашивал о Джеке. Сложный план разрабатывать было некогда, поэтому он понадеялся на традиционных русских помощников: авось, небось и нелегкую, которая вечно куда-то несет. А также на разгильдяйство охранников второстепенных объектов, что было не столько национальной чертой одной шестой части света, сколько международной бедой служб безопасности. Гордеев обратил внимание на камеры наружного наблюдения, а также на ворота подземного гаража. Вот их-то он и намеревался использовать.

Около двадцати трех часов Гордеев занял пункт наблюдения в тени здания в переулке. Городское правительство экономило на освещении улиц, и Юрий Петрович был ему в данный (и только в данный) момент благодарен за такую «поддержку». Из своего укрытия он мог видеть и ворота, и подъезжающие машины, и окна четвертого этажа здания.

Гордеев ждал. Терпением он запасся и, как паук, поджидающий жертву, готов был сидеть чуть не до утра.

Ближе к полуночи к воротам подкатил «форд», охрана пропустила его, и машина заехала в подземный гараж. Через несколько минут в одной из комнат четвертого этажа зажегся свет. Гордеев еще раз все мысленно перепроверил. «Если память не подвела, то это комнаты некоего Чарльза Биксфилда. Пора действовать».

Гордеев вышел из тени, прошел вдоль забора и свернул за угол. Теперь его не заметят из будки охранника. Он шел не спеша и внимательно присматривался к камерам наружного наблюдения. Камеры двигались, высматривая нарушителей американской экстерриториальности, коим и намеревался стать Гордеев. Алгоритм движения камер был прост, и Юрий Петрович легко вычислил «мертвую зону», которую не покрывали камеры. Он дошел до угла и повернул назад. Когда камеры смотрели в разные стороны, Гордеев легко перепрыгнул через не очень высокий забор и бросился к стене здания. Затем осторожно двинулся вдоль стены к гаражу.

Ворота гаража оказались заперты, но рядом в стене он нашел маленькую дверь. Гордеев нажал на ручку и, как и ожидал, оказался внутри гаража. Адвокат осмотрелся и довольно хмыкнул. План гаража он запомнил достаточно точно. «Лифт должен быть в дальнем углу. Лишь бы никто не попался…» Свободных мест в гараже было мало. По-видимому, почти все жильцы дома в сборе. Гордеев принялся, лавируя между припаркованными автомобилями, продвигаться в сторону лифта.

Он уже почти достиг цели, когда все планы нарушил внезапно появившийся мужчина в оранжевом комбинезоне.

— Что вы здесь делаете? — на английском спросил он Гордеева. Его маленькие светлые глаза буравили пришельца и обещали мало хорошего.

— Чарл…з-з-з… Бик-сфилд. — Гордеев едва успел среагировать на появление мужчины. Он попытался изобразить крайнюю степень опьянения. Платок, пропитанный сивухой, он заранее вытащил из кармана и теперь вытирал им себе лоб. «Несет, наверное, от меня…» — Мне было плохо, я там вылез… — Гордеев неопределенно махнул рукой и покачнулся, вцепившись в спецовку работника. Занятия в драмкружке Дома пионеров принесли свои плоды, а поскольку появление Гордеева в гараже было для работника полной неожиданностью, любительскую игру Гордеева он принял за чистую монету. Мужчина недовольно поморщился. Гордеев издал утробный звук: дескать, сейчас вырвет.

— Боб! — крикнул мужчина куда-то вглубь. Из подсобки выглянул парень. — Отвези его к Чарли, а то он у нас тут уделает все…

— Не уд… делаю, — «обидевшись», произнес Гордеев и снова угрожающе икнул прямо над ухом мужчины.

Боб решительно взял Юрия Петровича под руку и повел его к лифту. По-видимому, похожие инциденты случались здесь нередко, тем более что постоянным жильцам часто приходилось возвращаться с разных дипломатических и светских раутов и в худшем состоянии.

Когда двери лифта открылись, Гордеев нетвердой походкой направился вдоль по длинному коридору.

— К Чарли в другую сторону. Он живет…

— Знаю… — Гордеев повернулся на каблуках, покачнулся и ухватился за стену. — Скользко тут…

Пошатываясь, Гордеев добрался до 417-го номера, где обитал Чарльз Биксфилд. Он оперся рукой о дверной косяк и из-под руки взглянул в сторону лифта. Боб все еще стоял там и внимательно наблюдал за ним. Гордеев нажал звонок. Из-за входной двери донесся игривый мужской голос:

— Это ты, дорогой? Заходи, открыто…

Гордеев вздохнул, толкнул дверь и вошел в полутемную комнату.

— Дик, располагайся, я делаю восковую маску. Подождешь несколько минут? — Голос доносился откуда-то из глубины комнаты.

К счастью для Гордеева, отвечать мужчине не требовалось, он сам отвечал на свои же вопросы.

— Я не думал, что ты так рано придешь. Я еще не готова… Как там Блинки и Дидл, они тоже придут? Хотя нет, они мне звонили и сказали, что у них сегодня какая-то пул-вечеринка. Придут завтра и все расскажут. А может, и покажут. Дидл взял с собой видеокамеру, попробует тайно заснять все, то-то будет весело…

Из коридора послышался мягкий звук закрывающихся дверей лифта.

Гордеев осторожно открыл дверь и вышел в пустой коридор. Джек жил в 421-й квартире. Когда Гордеев проникал в здание, света у Джека еще не было. «Чем черт не шутит, когда не играет». Гордеев нажал на кнопку звонка. В квартире послышался мелодичный звук. Но дверь никто не открыл. Гордеев прислушался. В квартире Джека не было слышно ни звука. Он нажал кнопку еще раз и долго не отпускал. Результат был тот же. Тогда он натянул перчатки из тонкой кожи и вытащил из внутреннего кармана куртки сверток с отмычками.

Гордееву понадобилось меньше минуты, чтобы вскрыть замок. Он мог гордиться своими успехами. Когда-то, еще в бытность свою следователем, он отпустил из «обезьянника» случайно попавшего туда в результате чёса домушника, и тот в знак благодарности обучил молодого следака премудростям своего ремесла и даже подарил набор универсальных отмычек. Гордеев пару раз применял полученные навыки у себя в подъезде, когда соседи теряли ключи и не могли попасть домой. Но «криминальное проникновение» Юрий Петрович совершал первый раз. «Если поймают… Впечатляющая карьера — следователь, адвокат, домушник». Замок жалобно щелкнул, и Гордеев вошел в квартиру Джека Хокинса. «Теперь ты международный преступник и тебя будет искать Интерпол, так что никаких следов не оставляй».

Зажигать свет Гордеев не стал. Ему хватало фонарика. Квартира Джека, по сути, была однокомнатной — так называемая студия. Гостиная, она же спальня, от кухни отделялась невысоким барьером. Мебели в гостиной почти не было, не считая одежного шкафа, тахты, столика и телевизора на подставке. Душевая кабинка, умывальник и унитаз располагались в отдельной комнате. Адвокату понадобилось меньше пятнадцати минут, чтобы осмотреть все уголки квартиры, где Джек мог что-либо спрятать. Оставалось только одно неисследованное место. Гордеев приподнял тахту и отодвинул ее от стены. Между диваном и стеной стоял ноутбук. Судя по описанию — тот самый, о котором говорил Вадим.

Гордеев положил ноутбук на стол. Подсвечивая фонариком, он открыл крышку, нажал на кнопку… Ничего не произошло. Гордеев проверил, правильно ли он подключен, — все оказалось в порядке. Ноутбук не хотел включаться.

Адвокат еще раз внимательно осмотрел компьютер. И наконец, понял, в чем причина того, что компьютер не работает. Из него был извлечен жесткий диск — сбоку зияла дыра…

«Итак, очередной облом, Юрий Петрович… Поздравляю».

Он еще раз осмотрел комнату. «Кажется, ничего не упустил. Пора сматываться с места преступления». Гордеев закрыл ноутбук и поставил его на прежнее место, задвинув тахту.

Рядом с входной дверью, на вешалке гардероба, висели какие-то ключи. Адвокат взял связку и открыл входную дверь. Один из трех ключей подошел к замку, и Гордеев запер двери без особого труда. Он прошел до конца коридора и спустился вниз по лестнице. Лифтом он пользоваться не стал, чтобы вдруг не попасться на глаза работникам подземного гаража.

За столиком портье сидел какой-то негр. Он подозрительно посмотрел на проходящего мимо Гордеева. Тот кивнул и улыбнулся:

— Доброй ночи. Всего хорошего.

Негр недоверчиво улыбнулся в ответ, но не стал останавливать приветливого господина, а уткнулся в свою газету. Миновать охрану у ворот также не составило особого труда. Гордеев облегченно вздохнул. Оставалось только найти Джека. Номер мобильника Хокинса не отвечал, хотя явно не был отключен или заблокирован.

Все попытки связаться с Джеком Хокинсом через сотовый оказались неудачными, и ближе к обеду Гордеев решил съездить в частное сыскное агентство «Глория». Агентство занималось многими делами и было, пожалуй, в техническом и интеллектуальном плане одним из самых продвинутых агентств такого рода в столице. Клиенты платили сыщикам щедрые гонорары и не жалели об этом. Вся работа выполнялась быстро, в срок и безупречно. Возглавлял агентство Денис Грязнов, молодой парень, племянник Вячеслава Ивановича Грязнова — начальника МУРа, — к которому Гордеев забегал на днях. Родственные связи были для Дениса хорошей первоначальной базой, но дальше он пошел сам, благодаря своим, а не дядиным способностям и талантами. И как результат, агентство под его началом процветало.

Денис оказался в офисе и радостно приветствовал Гордеева.

— Как жизнь у присяжных поверенных? — Денис встал из-за стола и протянул Гордееву руку.

— Не поверишь. Как у пристяжных рысаков. — Адвокат крепко пожал ладонь Дениса и почувствовал ответное крепкое рукопожатие. Открытое лицо молодого человека располагало к душевному разговору, но Гордееву было не до того. — Я к тебе по делу.

— А когда ты заходил не по делу?

— Ну не так давно… — Юрий Петрович попытался припомнить, когда это было.

— Год или два назад… — Денис улыбнулся. — Ладно уж, что у тебя на этот раз?

— Пропал человек. Нет уже несколько дней. Его сотовый не отключен, не заблокирован, но не отвечает. Можно установить местоположение трубки?

— Не знаю. Давай номер сотового, схожу к своим киберкудесникам узнаю.

Денис взял протянутую Гордеевым визитку Джека и скрылся за дверью в своей святая святых — радиотехнической лаборатории, которой завидовали многие правоохранительные и криминальные структуры города. Но в эту лабораторию могли попасть только избранные. Гордеев входил в их число, но на этот раз решил дождаться результатов в офисе.

Минут через пятнадцать Денис появился с распечаткой данных.

— Трубка находится приблизительно в этом районе. — Денис ткнул в карту на юге Москвы и очертил круг. В круг среди прочего попал изгиб реки Москвы и какое-то озеро.

— И где его там искать? — Гордеев озадаченно потер не бритый со вчерашнего дня подбородок. — Сплошные новорусские стройки… А точнее твои орлы указать могут?

Могут, но для этого в тот район надо послать две машины со спецоборудованием и человека с маленьким пеленгатором для уточнения координат…

— Поможешь?..

— А ты думаешь, я бы перед тобой распинался? Тебе повезло. Тут в агентство из Японии как раз один прибор привезли неказистый. Как раз для таких случаев, как у тебя. Приборчик для наших условий оказался малоприспособленным. Мы его тут в лаборатории усовершенствовали, хотели испытать… Так что тебе повезло. Когда едем?

— Да хоть сейчас.

— Тогда поехали. Готовность через двадцать минут.

Через двадцать минут вереница из трех машин двинулась в сторону проспекта Вернадского.

Бело-синяя махина сорокаэтажного жилого комплекса возвышалась над небольшим, но весьма живописным озером. Комплекс примыкал к лесопарку, и деревья казались карликами по сравнению с воздвигнутым людьми зданием. Комплекс был окружен неприступным забором — просто так не проберешься. «Новые русские» умеют себя охранять. «Это тебе не жалкая американская посольская хибара», — мысленно присвистнул Гордеев, разглядывая комплекс. Люди Дениса быстро вычислили здание, где находится трубка сотового телефона, но адвокату от этого легче не стало.

Гордеев и Денис оставили машину и прошли через ворота на территорию комплекса.

— Вам кого? — Охранник в черной форме неприветливо взглянул на посетителей. Его рука рефлекторно легла на кобуру, готовая в любой момент выхватить пистолет.

— Кто у вас тут главный? — небрежно спросил Гордеев.

— Из охраны, что ли?

— Да нет, из управленцев. Квартиры хотели бы посмотреть.

— Вон он вам нужен. — Охранник ткнул пальцем в сторону представительного человека и крикнул: — Билль Николаевич! Тут к вам!

Человек, носивший имя Билль Николаевич, перестал распекать двух мужиков в оранжевых спецовках и подошел к воротам.

— Они говорят, что хотят купить квартиру в комплексе. — Охранник кивнул в сторону Гордеева и Дениса.

— Ну что же, что же, тогда пройдем, — засуетился Билль Николаевич и жестом пригласил следовать за ним. — Вы очень правильно поступили, что приехали именно к нам. Такого комплекса в Москве больше нет… Цены вам известны?

— Нет. — Гордеев двинулся вслед за Виллем Николаевичем, Денис не отставал.

— От полутора тысяч условных единиц за квадратный метр. Правда, квартир незанятых осталось мало, но вы успели. — Билль Николаевич тараторил, не давая вставить слово, его глазки блестели, а щечки даже покраснели от некоторого волнения. Как-никак некий процент от квартиры, проданной с его участием, попадал на его счет.

— Собственно, мы не хотим покупать квартиру. — Денис успел вклиниться в тираду Билля Николаевича.

Это было равносильно нанесению удара под дых младенцу профессиональным боксером. Билль Николаевич поперхнулся на полуслове, затем его глазки обиженно заморгали. — Как это? Но ведь охранник сказал…

— Это охранник вам сказал. — Денис продолжил наступление. — Мы же только хотели посмотреть квартиру.

— Нет. Так не пойдет. Сюда Посторонним нельзя. Вы кто?

— Адвокат Гордеев Юрий Петрович. — Гордеев протянул Биллю Николаевичу свое удостоверение. — У нас к вам одно деликатное дельце. Я думаю, что лишний шум вам не нужен. Так же как укрывательство преступников. Правда?

— Конечно. Но в чем, собственно, дело?

— Есть подозрение, что в одном из помещений вашего великолепного комплекса злоумышленники прячут похищенного человека — высокопоставленного американского дипломата. — Насчет дипломатического статуса Джека Гордеев несколько преувеличил, но зато эти слова произвели на Билля Николаевича магическое действие. — Повторяю. Это только подозрение. Если оно не подтвердится, мы уйдем и никто ничего не узнает.

— Я, конечно, готов с вами сотрудничать. Но если ваше подозрение окажется верным?

— Тогда скандала не избежать, но в этом скандале вы будете героем. Да и ваш комплекс покажут по телевидению в новостях. Тоже реклама. Согласны?

— Хорошо. Только я возьму с собой двух вооруженных охранников.

— Отлично, — согласился Гордеев. — Они нам не помешают. Давай, Денис, доставай пеленгатор.

Комплекс оказался необъятным. Архитекторы использовали все достижения современной архитектуры. Двухуровневый подземный гараж, магазины, фитнесс-центр с бассейном, солярии и парикмахерские, кафе, бары и кинозалы, зимний сад и оранжереи. В этом здании можно прожить годы, никуда не выходя. Все для людей, если, конечно, у этих людей есть деньги.

Гордеев и Денис уже больше часа обходили комплекс. Прибор определял положение только в горизонтальной плоскости. Поэтому приходилось подниматься пешком с этажа на этаж, и каждый раз его включать. Билль Николаевич терпеливо следовал за сыщиками, чего не скажешь об охранниках.

— Чего мы за ними зря таскаемся целый час, — пробубнил один из охранников, — может, мы уйдем?

Жалкое подобие бунта на корабле было жестко подавлено путем неприкрытого шантажа.

— Уйдете, уйдете, — ласково кивнул Билль Николаевич, — с работы уйдете по собственному желанию…

Дальше охранники не предпринимали никаких попыток сбежать и только угрюмо плелись в хвосте поисковой группы.

Когда Гордееву начало казаться, что поиск будет безрезультатным, прибор в руках у Дениса отчаянно замигал.

— Похоже, он здесь. — Денис поднес прибор вплотную к двери и нажал кнопку. Индикаторные лампочки замигали еще яростнее. — Да, здесь.

Билль Николаевич, который надеялся, что деятельность этих странных людей закончится ничем, с отчаянием смотрел на мигающий прибор.

— Мы должны попасть внутрь. — Гордеев решительно обернулся к управляющему. — Это можно сделать, не ломая дверь?

— Да-да, конечно, конечно. — Билль Николаевич опять начал суетиться. — У меня есть универсальный ключ, от всех квартир. Пока жильцы не въехали. Потом замки будут сменены на оригинальные… — Управляющий достал ключ и открыл дверь.

Гордеев решительным жестом отодвинул Билля Николаевича в сторону и осторожно вошел в гигантскую прихожую. Туалеты, ванные, душевая, кухня и столовая, спальни, детская со спортивными снарядами, мини-спортзал с тренажерами, большая и малая гостиные, кабинет… В квартире царил полумрак, так как окна были занавешены шторами.

Спрятаться здесь было негде. Мебель отсутствовала. Ее завезут, когда у квартиры появится хозяин, но пока его не было, как пояснил Гордееву управляющий. Находиться в пустом помещении было не очень приятно. Пахло свежим ремонтом. Великолепная акустика позволяла слышать даже малейший шорох, а не только гулкие шаги охранников в тяжелых ботинках. «Никого здесь нет и, возможно, не было. Ниточка оборвалась», — констатировал про себя адвокат.

— Слава богу, никого не нашли, — с облегчением вздохнул Билль Николаевич. — Охранники осмотрели весь второй этаж… А какой вид открывается из окна, это же пентхаус! Давайте выйдем на балкон!

— Вот и телефон. — Денис вытащил из-под радиатора батареи сотовую трубку. — А где же хозяин?

Билль Николаевич потянул за шнур, и гигантская портьера бесшумно отъехала в сторону.

— Посмотрите, какой вид на Москву… — Он осекся на полуслове и отшатнулся. Прямо на него из-за стекла смотрели расширенные безжизненные глаза светловолосого мужчины. И этот мужчина показывал распухший язык управляющему. То, что это труп, никто из присутствующих не сомневался…

Мужчину повесили на тонком и прочном шнуре. Лицо его было прижато к стеклу, и создавалось впечатление, что мертвец всматривается в темноту комнаты. Ноги повешенного были полусогнуты, а ладонями рук он опирался о стекло, словно пытаясь подняться на ноги. Но ему это не удалось. За спиной мертвеца открывался действительно потрясающий вид на Москву. Но этот пейзаж уже никого не интересовал.

— А вот, кажется, и хозяин телефона… — констатировал Денис.

— Извините, Билль Николаевич, — Гордеев обратился к управляющему, — но без скандала, к сожалению, не обойдется. Я вызываю следственную бригаду. Всех прошу выйти из квартиры и ждать на лестничной площадке. Вы свидетели. Денис, спустишься вниз и встретишь бригаду. Веди ее сюда. Да, трубку Джека положи рядом с батареей, где она лежала.

— Хорошо. — Денис положил сотовый на пол и вышел из квартиры, увлекая за собой охранников и управляющего.

Гордеев извлек из кармана свой мобильник и набрал номер.

— Турецкий слушает.

— Александр Борисович, привет. Это Гордеев.

— Привет, если не убьют, то еще поживешь. Я тут тебя на днях вспоминал, куда запропастился?

— Долгая история, встретимся — расскажу…

— Судя по тому, что ты звонишь и голос у тебя довольно встревоженный, наша встреча не за горами? — сказал проницательный, как всегда, Александр Борисович.

— Может, и сегодня. Там из американского посольства один сотрудник пропал…

— Слышал что-то.

— Хорошо. У меня для тебя есть две новости, хорошая и плохая. С какой начать?

— Слушай, Гордеев, откуда у тебя эта тривиальность мыслей, вроде парень неглупый, а штампами сыплешь. Ладно, сам-то с какой новости начать хочешь?

— С хорошей.

— Ты нашел Хокинса. Это и так ясно… А плохая новость?

— Он уже труп.

— Ну что ж, поздравляю!

— Александр Борисович, дело-то важное. Дипломат как-никак…

— Ага… Значит, ты снова, рыская по своим делам, обнаружил жмурика, а Турецкий расхлебывай? Эх, научил я тебя на свою голову…

— Александр Борисович, ну дадут это дело неизвестно кому… Он его благополучно похерит. А вы мигом раскроете.

— Ладно, ладно, только без лести. Куда ехать? Диктуй, записываю…

Турецкий достаточно быстро добрался до места происшествия. Тем не менее Юрий Петрович успел внимательно осмотреть квартиру, но ничего интересного для себя или для Лучинина не нашел. Турецкий переговорил с Денисом и отпустил его, взяв обещание прийти для дачи свидетельских показаний. Вскоре прибыла и местная оперативная бригада.

— Александр Борисович, тут столько комнат и помещений, мне их все заносить в протокол осмотра? — Следователь Кожевников с отчаянием взирал на квартиру.

— Радуйся, что мебели нет. В протокол заноси все… — Турецкий решительно прошел в комнату. Кожевников последовал за ним.

В качестве понятых Кожевников пригласил двух рабочих, занимавшихся ремонтом на первом этаже. Местный участковый, молоденький пацан, хоть и находился, как говорят, «на своей земле», несколько испуганно смотрел на происходящее. Ему еще не приходилось видеть убитых. Да и жилой комплекс явно произвел на него гнетущее впечатление. Гордеев не завидовал участковому. На адвоката большое впечатление произвели эксперты-криминалисты и судмедэксперт, которые действовали не спеша, профессионально, ничего не пропуская и не упуская.

Фотограф зафиксировал на пленке. положение трупа. Шнур перерезали, и тело Джека положили на мраморный пол балкона. Собственно, это был даже не балкон, а довольно большая площадка с бассейном в. центре. Специальная раздвижная крыша позволяла укрывать площадку от непогоды.

— Что скажете? Самоубийство? — спросил Турецкий.

— Вряд ли. Смотрите: здесь и здесь ссадины, на лице тоже… Да и странгуляционная борозда, — эксперт показал на след под петлей, — уж очень бледная. Нехарактерно для такого материала. Это ведь шнур.

— Ну и что, если он умер быстро, от паралича сердца, например, то и след будет бледным, — возразил Турецкий.

— Либо его засунули в петлю уже мертвым. — Эксперт настаивал на своем. — Вскрытие покажет.

— Все же лучше бы он сам повесился и письмо подробное оставил. — Турецкий взглянул на тело Джека. — А ты как думаешь, Гордеев, сам или убили.

— Убили. У меня нет сомнений, — ответил Юрий Петрович.

— Правда? — Турецкий внимательно посмотрел Гордееву прямо в глаза. — Значит, имеешь соображения по этому поводу?

— Имею, — вздохнул Гордеев.

— Поделишься?

— А как же. А вот насчет заказника — это надо подумать.

— И есть какие-нибудь мысли?

— Да бродят вроде.

— Ну тогда давай рассказывай, как ты труп нашел и зачем ты его искал.

— Это долгая история.

— А мне спешить некуда. Пока криминалисты закончат, пока Кожевников составит протокол, пока приедет труповозка, ты мне все в подробностях и расскажешь.

— Но только учти, без протокола.

— Ага, только диктофон включу.

Гордеев и Турецкий подошли к краю площадки и облокотились о перила. Ветер гнал по небу не то тучи, не то темные облака. Лучи заходящего солнца прорывались на землю, и от этого панорама Москвы принимала фантастический облик.

— Все началось с того, что я случайно встретил на Дмитровском шоссе женщину.

— Начало обнадеживающее, — улыбнулся Турецкий.

— Это была мать хакера Вадима Лучинина. Я решил его защищать, и это дело показалось мне чрезвычайно легким…

— М-да, — протянул Александр Борисович, когда Гордеев рассказал ему все подробности, — значит, клад, говоришь?

Адвокат развел руками:

— Выходит, клад.

— Бред какой-то… Ты хочешь сказать, что весь этот сыр-бор из-за какого-то клада?

— Так выходит, Александр Борисович. Сам Лучинин так и сказал. Никто ведь его за язык не тянул…

— Гиблое дело… — заключил Турецкий, подумав.

— Почему?

— Да потому что клад — вещь мало поддающаяся логическому анализу.

— То есть?

— Понимаешь, Юра, он ведь может находиться где угодно. Куда его запрятал владелец? И почему он его запрятал? Что именно в нем находится? Это знает только владелец. Кстати, а кто этот самый владелец? Тоже неизвестно… Вот и ищи ветра в поле.

— Но кое-что мы все-таки знаем.

— Крайне мало. Судя по всему, ведь ни Лучинин, ни Каштанова даже не представляют, где этот клад.

— Почему же? — возразил Гордеев. — Может, и представляют.

— Во-первых, Лучинин сам тебе сказал, что подробности ему не известны…

— Это не факт. Он скрывал это и раньше. Может быть, просто решил чуть приоткрыть завесу тайны. А главного не сказал.

— …А во-вторых, — продолжил Турецкий, мало обращая внимания на слова Гордеева, — если бы они знали, где находится клад, они бы немедленно отправились туда и забрали его. Так бы поступил любой человек, который разыскивает клад. Или я не прав?

— Но ведь Вадима Лучинина арестовали! Он сидит в тюрьме. Может быть, именно поэтому они физически и не могли забрать этот клад.

— С момента его возвращения из Парижа прошло некоторое время, — отвечал неумолимый Турецкий, — они все еще продолжали поиски…

— То есть ты думаешь, что в Париже они тоже искали клад?

— Или следы клада, что в принципе одно и то же. Или…

Турецкий почесал затылок.

— Или… — поторопил его Гордеев.

— Или искал только сам Лучинин. А Каштанова ничего не знала.

— Кое-что она все-таки знала. Ольга рассказывала, как они обсуждали какой-то клад.

— Может быть, он пытался представить это ей как детскую игру в поиски кладов… Кстати, не забывай, что тут еще присутствует некий Лепшев, о котором мы ничего пока не знаем.

— Верно. Этим надо будет заняться в самое ближайшее время.

— Да… Я думаю, что Каштанова была не в курсе их дел.

— Тогда как объяснить то, что документы, с которыми она работала в архиве, затребовала прокуратура?

— С этим еще надо хорошенько разобраться… Если Московская прокуратура тоже пронюхала об этом кладе, это мне совсем не нравится. Конкурирующая организация для Лучинина, так сказать. Хотя в этом случае понятны манипуляции с ним.

— То есть ты думаешь, что Лучинина арестовали именно из-за клада?

— А как тогда объяснить изъятие документов, с которыми работала Каштанова? Да и переквалификации уголовных дел тоже говорят о многом. Вот если бы его выпустили…

— Тогда получается, что Каштанову могли убить, для того чтобы удержать Лучинина в тюрьме?

— Могли, — согласился Турецкий, — или же для того, чтобы его расколоть. Чтобы рассказал, где клад находится.

— Не думаю, что это инициатива самого Володина, — задумчиво пробормотал Гордеев.

— А кого же еще? — поинтересовался Турецкий.

— Понимаешь, Слава Грязнов сказал мне, что Володина связывают какие-то общие дела с начальником РУБОПа Москвы Константином Апариным.

— Правда? — заинтересовался Турецкий. — Вот это интересно! И какие именно дела?

— Он не знает.

— Неудивительно… Но предположить можно. Однако это пока что никак не связано с нашими. Так что, Юра, возьмем на заметку. Пока я лично вижу один путь — надо трясти самого Лучинина.

— Он ничего не может сказать. Ты же сам знаешь, Александр Борисович, в комнате для допросов «жучок» на «жучке»…

— Ну ведь Лучинин написал тебе записку, — возразил Турецкий.

— В записке много не расскажешь. И потом, как ты предлагаешь мне с помощью записок его «трясти»? Если уж известие, что его девушку убили, вынудило Вадима всего лишь признать, что существует какой-то клад, то я не представляю, что надо сделать, чтобы он рассказал подробности… Тем более раз Лучинин сам написал: «Подробностей не знаю».

— Короче говоря, Юра, меня во всей этой истории, как ты понимаешь, больше интересует не клад, а кто укокошил этого самого Джека Хокинса… И то по твоей милости. Мало у меня дел, так еще повесившегося американца мне на шею повесил… — Турецкий поморщился. — Извини за тавтологию, вот, уже заговариваться по твоей милости стал…

— Саша, но ты же понимаешь, что Джек Хокинс тоже связан со всей этой историей!

— Ага, понимаю, — кивнул Турецкий, — но еще лучше я понимаю, что убийца Хокинса еще больше связан с этим делом. А кто убийца? Третье лицо. И скорее всего, именно он организовал еще и убийство Каштановой. Хотя зачем это ему понадобилось — ума не приложу…

— Тогда надо объединить дела об убийстве Хокинса и Каштановой.

— Нет, — покачал головой Турецкий, — пока для этого нет существенных оснований.

— А показания медсестры?

— Нет, — повторил он, — связи я пока что не вижу.

— Мне кажется, разгадка где-то совсем рядом, Александр Борисович…

— Ладно… Сейчас закончим здесь, а потом поедем ко мне, обмозгуем, — согласился Турецкий.

Они снова вошли в комнату.

— Билль Николаевич, — обратился Турецкий к управляющему, — мне нужно задать вам несколько вопросов.

Билль Николаевич, которому, судя по его виду, все на свете было уже абсолютно фиолетово, безразлично кивнул.

— Итак, — бодро начал Александр Борисович, присаживаясь рядом с ним, — во-первых, скажите мне, видели ли вы раньше этого человека?

Он показал на большой черный пакет, в который судмедэксперты уже успели упаковать труп Джека Хокинса.

— Нет, — уверенно ответил управляющий, глядя на черный полиэтилен. — Я с ним незнаком. Абсолютно точно.

— А вы вообще всех жильцов знаете в лицо?

— А как же? Это входит в мои обязанности. Ведь с каждым из них сначала знакомлюсь именно я…

Последнее Билль Николаевич произнес как-то неуверенно.

— То есть любой покупатель первым делом обращается именно к вам?

— Да.

— И потом, когда он вселяется в дом, тоже имеет дело с вами?

— Конечно, — кивнул Билль Николаевич.

— Хорошо. Тогда скажите, в этой квартире, кажется, никто не живет.

— Нет, не живет.

— Но она кому-то уже принадлежит?

Билль Николаевич отрицательно покачал головой:

— Она еще не куплена.

— Сколько квартир на площадке?

— Еще две.

— А кто живет по соседству?

— Никто.

— А на этаже?

— Никто, — вполголоса произнес менеджер.

— Хм, — удивился Турецкий. — А в подъезде?

— Тоже никого… — еще более тихо сказал Билль Николаевич.

— Это становится забавным… — улыбнулся Турецкий. — А в доме? Хоть одна квартира в доме занята?

— Да, — ответил Билль Николаевич тихо-тихо, — одна занята.

— Кем же?

— Мной…

Гордеев вспомнил, как полтора часа назад тот же самый Билль Николаевич говорил, что незанятых квартир осталось совсем мало и что им очень повезло. Интересно, на что он рассчитывал? А вдруг бы они действительно купили здесь квартиру?

— То есть, иными словами, вы живете здесь один? — изумился Александр Борисович. — Во всем доме? Я вас правильно понял?

— Да, — обреченно сказал Билль Николаевич. — Если не считать служебных помещений, охраны и так далее.

— Отличные условия… — улыбнулся Турецкий. — И сколько времени вы так роскошествуете в одиночку?

— Вот уже почти полгода, — вздохнул Билль Николаевич, — со дня сдачи дома в эксплуатацию.

— И за полгода не удалось продать ни одной квартиры? Странно…

— Не удалось…

— Почему?

— Хозяева держат высокие цены.

— Но в Москве немало богатых людей, — возразил Гордеев. — Сомневаюсь, чтобы их останавливали только цены.

— Эх, — махнул рукой Билль Николаевич, — вы их не знаете. Они за копейку удавятся.

— Потому и богатые, — заключил Турецкий. — Ну а все-таки почему квартиры не продаются? Может быть, есть какие-то другие причины?

— Нет. Просто трудности с реализацией… — заверил Билль Николаевич, — высокие накладные расходы. Смета была существенно превышена, пока строили дом. Потом все эти солярии, лифты, другое оборудование… Общий кризис рынка недвижимости… Кроме того, ожидается повышение цен, значит, через некоторое время можно будет продать их еще дороже…

— Понимаю, — согласился Турецкий, — тогда как вы объясните появление в вашем пустующем доме совершенно постороннего человека? Вот этого, которого, судя по всему, повесили? Ведь это не жилец и не покупатель?

— Нет, не покупатель… А откуда он взялся, я понятия не имею.

— Странно получается, вы не находите? У вас в доме повесили человека, а вы даже не можете сказать, как он сюда проник.

— Вы видели, какая у нас охрана? — возразил Билль Николаевич. — Тут муха лишняя не пролетит, не говоря уж о человеке.

— Тем не менее как минимум две пролетели.

— Ума не приложу, как это могло случиться…

— Ну хорошо, а ночью? Как обстоит дело с ночными дежурствами?

— Ночью дежурит еще и дополнительный наряд.

— Кстати, сколько человек работает в охране?

— Днем шесть. А ночью еще четверо.

— Десять! — подытожил Турецкий. — Это серьезно… Охрана как на атомном объекте.

— Так я и говорю! — подтвердил Билль Николаевич. — Комплекс огорожен — сами видели, высокая металлическая решетка; Даже не решетка, а ограда. Мы сначала хотели поставить бетонную стену, но потом решили, что это будет неэстетично. И заменили металлической оградой.

— Может быть, в этой ограде где-то есть дыра? — спросил неумолимый Турецкий.

— Чтобы проделать в этой изгороди лаз, необходима специальная аппаратура — мощный автоген или что-то в этом роде. Тут обычной болгаркой не отделаешься. Такие работы не могли остаться незамеченными. Во всяком случае, хорошенько потрудиться придется…

— Ну а вдруг? Есть же глухие участки?

— Тоже исключено… Охранники патрулируют всю территорию. Маршруты их движения составлены таким образом, чтобы ни один участок не оставался без внимания. Кроме того, есть инфракрасные датчики и телекамеры. Даже если допустить невозможное — что в изгороди, например, сделают лаз, — все равно незамеченным никому пройти не удастся.

— То есть проникновение полностью исключено?

— Не то чтобы исключено на все сто процентов, но если бы кто-то проник, это не осталось бы незамеченным. Но я абсолютно не понимаю, зачем кому-то может понадобиться проникать сюда. Пустой дом, тут даже украсть нечего пока. Вот когда жильцы появятся — другое дело… — с надеждой произнес Билль Николаевич, — а сейчас ему здесь делать нечего.

— Им, — уточнил Турецкий.

— Что?

— Я говорю — им. Ведь покойник был не один, раз кто-то его повесил. Их было как минимум двое.

— Ах да… Верно. Но у меня нет никаких соображений по этому поводу.

— Ну что ж, очень жаль. А охрана у вас надежная? Может быть, охранники могут пропустить кого-то за деньги? Хотя бы теоретически?

— Зачем? — пожал плечами Билль Николаевич.

— Ну, например, пожить в пустых квартирах. Просто чтобы заработать? Все равно весь дом пустует.

— Нет. У них хорошая зарплата, и они дорожат местом. И потом, я не только регулярно обхожу этажи, но и практически круглосуточно нахожусь здесь. Надо, знаете ли, посмотреть, все ли в порядке, ведь покупатели смотрят…

— Смотрят, но ничего не покупают…

— Да, — грустно согласился Билль Николаевич.

— Кстати, — попросил Турецкий, — расскажите о покупателях, которые были у вас в последние дни. Может быть, какие-то странные люди приходили?

— Странных не было.

— А какие были?

— Разные… — замялся Билль Николаевич. — Вы понимаете, это коммерческая тайна. Я не могу открывать имена наших клиентов. Кроме того, далеко не все называют себя. А пока нет конкретных договоренностей, я не могу спрашивать имена и фамилии.

— Но вы фиксируете все посещения?

— Конечно, фиксирую, когда покупатели называют себя, однако…

— Билль Николаевич, — твердо сказал Турецкий, — вы понимаете, кто перед вами? Следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры. А в вашем доме произошло убийство, и я его расследую. Так что вы обязаны давать показания, интересующие следствие. Я же со своей стороны гарантирую неразглашение.

— Ну ладно… — Управляющий достал записную книжку. — Под вашу личную ответственность. Вот… Вчера была супружеская пара. Смотрели двухуровневые квартиры… Потом был помощник депутата Круглова. Просил показать двухкомнатные. Обещал купить сразу две. Так и не пришел… Потом приходил человек, показавший удостоверение замминистра по защите окружающей среды. Всего было три покупателя. Позавчера был всего один — он не назвался…

Турецкий перебил:

— Знаете что, я вас попрошу составить подробный список всех покупателей за последние три недели. Конечно, настолько подробный, насколько это возможно. А пока скажите, когда и кому вы показывали именно эту квартиру.

— Эту? — Билль Николаевич наморщил лоб. — Знаете, я ее показывал всего один раз…

Турецкий незаметно подмигнул Гордееву: мол, дело, кажется, на мази.

— А почему? Она как-то неудачно расположена?

— Не без этого. Квартира имеет особенность — она выходит на северную сторону и, кроме того, расположена на выступе, над большей частью ее площади только терраса квартиры, которая находится выше. Из-за этого второй этаж состоит всего из двух небольших комнат и туалета. Таких квартир всего пять, и они стоят гораздо ниже обычных квартир в доме. Это особенности проекта.

— Но именно поэтому вы должны были показывать их чаще, чем остальные, разве нет? — заметил Турецкий.

— Нет, — рассмеялся Билль Николаевич, который мало-помалу начал приходить в себя, — покупателям надо показывать только самое лучшее, без недостатков. Особенно тем, которые денег не считают.

— А таких к вам приходит большинство?

— Да. Но иногда бывают и такие, которые желают купить что-нибудь подешевле, и я им показываю эти квартиры.

— Почему же тогда вы показывали эту квартиру всего один раз?

— Потому что обычно я вожу покупателей в другие, которые расположены выше, — объяснил Билль Николаевич. — Там лучше вид.

— Понятно. Тогда расскажите, кому вы показывали именно эту квартиру. И когда.

— Наверное, неделю назад… — управляющий порылся в своей книжке, — нет, даже раньше… Вот, шесть дней назад. А привел я его сюда потому, что он хотел именно северную сторону.

— Странный покупатель, вы не находите? Обычно северная сторона не пользуется популярностью.

— Да, не пользуется, но он сказал, что ему нужен свет… Он художник, и свет с северной стороны для него очень важен. Ну я его и привел сюда.

— Как его звали?

Билль Николаевич снова заглянул в свою книжку:

— Вот… Его звали Арчил.

— Грузин?

— Да, видимо.

— А фамилия?

— К сожалению, он не назвал фамилию, — развел руками Билль Николаевич.

— Больше никаких координат он не дал? Ни телефона, ни адреса?

— Нет.

— А что еще он рассказывал о себе?

— Ничего особенного. У меня тут только имя, это значит, больше ничего он не назвал. Обычно я фиксирую все что можно, потому что мы стараемся ненавязчиво напоминать посетителям об их приходе сюда — рассылаем буклеты, извещаем об изменившихся условиях, секретари из отдела продаж даже периодически обзванивают потенциальных покупателей.

— Ну может быть, вы запомнили какие-то особенности, касающиеся этого Арчила? Может быть, он хотя бы говорил, чем занимается?

— Вряд ли, — управляющий нахмурил лоб, — кажется, что-то говорил о крупном бизнесе… Но я не обратил особого внимания. Вы же знаете этих кавказцев — они могут рассказывать что угодно, и сколько в их словах правды — известно только им самим.

— Сможете его описать?

— Среднего роста, темные вьющиеся волосы. Лицо для грузина нетипичное. Кожа светлая, нос больше славянский. Видимо, полукровка.

— Глаза?

— Кажется, серые… Я плохо помню… Но светлые, это точно.

— Хм… Светлые глаза? А почему же Арчил?

— Понятия не имею. Он назвался именно так.

— У грузин редко бывают светлые глаза… И как же он был одет?

— Кожаная куртка, кажется, коричневая. Джинсы. Ничего особенного…

— А говорил он как?

— А вот говорил он с акцентом.

— С сильным?

— Не очень…

— Скажите, а вы говорили ему, что показываете именно эту квартиру впервые?

— Да, говорил, — не задумываясь, ответил Билль Николаевич, — и даже пообещал ему дополнительную пятипроцентную скидку.

— Ясно… — Турецкий явно остался доволен. — А может быть, произошло еще что-то особенное, ну из ряда вон выходящее? Не припомните?

Управляющий еще раз посмотрел в свою книжку и очень тихо, извиняющимся голосом произнес:

— Да. В этот день я потерял свой универсальный ключ.

Итак, пока что я могу констатировать, что мы не имеем практически никаких улик, — сказал Александр Борисович Турецкий, когда они вместе с Гордеевым вошли в его кабинет в Генеральной прокуратуре.

— А этот Арчил?

— Ерунда. Где его искать? Во-первых, Арчилов в Москве полно, а во-вторых, он мог назваться кем угодно — все равно у него паспорта не спрашивали. Так что сам понимаешь — разыскивать в Москве художника по имени Арчил, который неделю назад приходил смотреть квартиру и похитил ключ, — это дохлый номер.

— Верно, пока что одни вопросы… Значит, он знал, что менеджер вряд ли появится именно в этой квартире в ближайшее время, и поэтому привел сюда Хокинса?

— Вероятно. И выкрал ключ. Только ума не приложу, зачем ему это понадобилось? Почему он не укокошил американца где-нибудь в лесу?

— Странная личность… — задумчиво сказал Гордеев, — вроде грузин, а по виду — не совсем. Светлые глаза. Кожаная куртка… Такие же типы избили Каштанову, а потом кавказец в кожаной куртке ее убил… Может быть, это один и тот же?

— Ну кожаная куртка тоже никакая не примета… — заметил Турецкий.

— Мне кажется, это именно тот, которого я видел на рынке… — сказал Гордеев.

— Очень даже Возможно, — согласился Турецкий, — а может, и нет… В любом случае никаких концов я пока не вижу. В квартире, где убили Хокинса, никаких отпечатков не обнаружено. Так что, Юра, будем ждать результатов экспертизы. Кстати, я посадил людей, чтобы отсмотрели технические видеозаписи со всех камер — вдруг там что-то окажется. А ты пока все же попробуй потрясти Лучинина. Могу сказать пока только то, что если все эти убийства из-за неизвестного клада, то сокровище, видимо, действительно немалое…

Однако встретиться в этот день с Вадимом Лучининым Гордееву не удалось. Следователь Володин отсутствовал на рабочем месте…

А между тем с утра Евгений Николаевич Володин явился на работу, как всегда, вовремя. И, что было не Слишком для него характерно, в приподнятом настроении. Зубы не болели — Володин был до сих пор очень доволен собой, а вернее, своим бесстрашием, благодаря которому он все-таки посетил кабинет стоматолога.

Но самое главное, что больше всего радовало Володина в это утро, — он благополучно выполнил поручение Константина Апарина. Хакера Вадима Лучинина выпускать из тюрьмы уже не было никаких оснований — новое дело, которое открыли на него, не могло быть безнадежным. Да и теперь это был никакой не хакер — теперь Лучинин подозревался в непреднамеренном убийстве. В конце концов, труп налицо, свидетельские показания тоже. Так что убийство вырисовывалось четко. И статья серьезная — по ней никакой другой меры пресечения, кроме как заключение под стражу, не полагается…

Одного не мог понять Евгений Николаевич Володин — зачем все это нужно Апарину. Конечно, приказы начальства не обсуждаются, но упорное нежелание Апарина выпускать Вадима Лучинина из тюрьмы, странные допросы, которые два раза устраивал Апарин… Причем, и это больше всего поразило Володина, он допрашивал Лучинина сам, с глазу на глаз, отослав Володина. О чем он его расспрашивал? Что пытался выяснить?

Этот вопрос был покрыт тайной.

«А какое, собственно, мне дело? — думал Володин, занимаясь текущими делами, которых у «важняка» всегда предостаточно, — раз допрашивает, значит, есть какие-то причины…»

И все же червячок профессионального любопытства понемногу точил следователя. Кроме того, Апарин хоть немного, но задевал его самолюбие, — в конце концов, именно следователь Евгений Володин вел дело Вадима Лучинина, и существование каких-то непонятных фактов, о которых беседовал с хакером Константин Апарин, возбуждало естественное любопытство следователя.

Чем дальше — тем больше. На протяжении всего дня Евгений Николаевич несколько раз возвращался к этому вопросу, и в конце концов мысль о том, что же все-таки пытался выяснить Константин Апарин, так прочно засела у него в мозгу, что он уже совершенно не мог от нее отделаться.

«Что я ему, мальчишка? У меня за спиной творятся какие-то дела, а я не в курсе. За кого он меня держит?» — размышлял Володин. На этой почве у него даже снова заболел зуб, вернее, то место, где раньше находился больной зуб.

Обида не давала Володину спокойно работать, и в итоге он решил, что обязан во что бы то ни стало узнать, о чем разговаривали Апарин с Вадимом Лучининым в его отсутствие.

Однако выяснить это было не так-то просто. Прямо задать вопрос Апарину Володин не мог — опять же мешала чертова субординация и неформальные связи следователя и начальника РУБОПа. Если бы Апарин хотел, он давно бы посвятил Евгения в эту тайну. А так, спроси его — Апарин обязательно поставит на место: мол, не суй нос куда не надо. И будет, по большому счету, прав…

Допросить Лучинина? Но он и так немногословен. А если у него спросить: «О чем вы там разговариваете с Апариным?» — ни за что не ответит… Просто из упрямства.

Что же делать? Володин недолго ломал голову над этим вопросом.

С детства Кумач Абович Калика проклинал своих родителей. С того самого дня, когда, придя в школу, он обнаружил, что имя его совсем не похоже на обычное и содержит в себе неиссякаемые перспективы для переиначивания, интерпретации, составления разного рода дразнилок и вообще само по себе представляет нечто невообразимое. Маленький Кумач Абович не мог понять, почему его отцу пришло в голову назвать его в честь дедушки — революционера, пенсионера союзного значения, первого заместителя Казанского совета комиссаров. Годам к двадцати Кумач все-таки разобрался, что в Казани, где он родился, его имя не то чтобы очень распространено, но и не считается абсолютно неприемлемым и, если бы его отца в свое время не вызвали работать в Москву, все было бы гораздо лучше.

Но до того Кумачу Абовичу пришлось поставить крест на всех своих юношеских мечтах. Ни космонавтом, ни летчиком он стать не смог. Из приемной комиссии физического факультета МГУ он сбежал, стоило секретарше улыбнуться, услышав, как его зовут.

О эти улыбки, которые преследовали Кумача всю жизнь! Он готов был провалиться сквозь землю, только бы их не видеть. От отчаяния он ушел из дома и завербовался на Север, в геологическую партию. Правда, его не хотели брать и туда. Но помог случай — в то время не могло быть и речи, чтобы существовал какой-то коллектив без присмотра «органов». Вот Кумачу и предложили сотрудничество. Он без колебаний согласился — в то время больше всего на свете ему хотелось унести ноги из Москвы, где все над ним смеялись. То, что имя и фамилию можно поменять, в голову не приходило…

Спустя три года Кумач Абович вернулся в столицу. За время, пока находился за Полярным кругом, он возмужал, приобрел уверенность в себе и даже женился. Несложные обязанности сотрудника «органов» его не слишком тяготили, работа нравилась, и он твердо решил снова поступать в институт.

Но в столице его опять поджидал облом. Все повторилось, но теперь с большими потерями — Кумача Абовича бросила жена, в институт не взяли по причине отсутствия необходимых знаний, а имя его, как и прежде, вызывало у всех непременную улыбку.

Несчастный кинулся в загс, где выяснилось, что перемена имени и фамилии допускается только при наличии существенных причин. Когда причины удалось найти, оказалось, что без согласия «органов» он не имеет права менять имя. А для «органов» Кумач был всего лишь маленьким и незначительным человечком, каких тысячи и тысячи. Он сделал несколько попыток сменить имя, но все оказалось безрезультатно.

С тех пор он и работал на тихом и незаметном посту в Бутырской тюрьме, куда его устроили те же самые пресловутые «органы». Он считал, что ему еще повезло, ведь многие «сотрудники» остались совсем не у дел. А работа была несложной, тихой, оплачивалась неплохо. А что еще нужно одинокому холостому мужчине, к тому же у которого жизнь сложилась не слишком хорошо из-за странной причуды родителей назвать его в честь дедушки…

«Ну назвали бы они меня нормально: Сергеем, Олегом, Михаилом, Соломоном, в конце концов…» — думал Кумач Абович, в очередной раз заполняя анкеты. Но все было напрасно…

К тому же, когда грянула перестройка, «органам» стало совсем не до него. Да и сам Кумач Абович решил, что поздно начинать жизнь сначала, хотя ему в то время исполнилось всего сорок пять лет.

Обязанности его заключались в том, чтобы вовремя менять магнитофонные кассеты и следить, чтобы все звуки, которые улавливались аппаратурой прослушивания, установленной в комнатах для допросов следственного корпуса Бутырской тюрьмы, исправно записывались. Кроме того, Кумач Абович следил за сохранностью этой самой аппаратуры и вел журналы посетителей. Обычно это были следователи, которым всегда интересно, о чем их подопечные разговаривают со своими родственниками и адвокатами. Для этого в хозяйстве Кумача Абовича было устроено несколько специальных звуконепроницаемых боксов.

Конечно, записи велись не во всех случаях (это было бы невозможно технически), а только по договоренности со следователем. Это было очень удобно — протоколы протоколами, да ведь всего не упомнишь. А в допросе все бывает важным — и интонация, и междометия, и даже молчание. Поэтому следователи в сложных случаях частенько прибегали к помощи аппаратуры прослушивания. И хорошие отношения с Кумачом Абовичем очень ценили.

Записи, по негласным правилам, хранились у Калики в фонотеке до того момента, когда дело передавалось в суд. Тогда Кумач Абович просто использовал кассеты еще раз.

Уже больше десяти лет он работал в Бутырках. Позади были сплошные неприятности, впереди — нескончаемая работа. А в настоящем — только поскрипывание магнитофонных механизмов, и три комнаты в следственном корпусе Бутырской тюрьмы.

Вот к Калике-то и направился Евгений Николаевич Володин. По пути он зашел в магазин и купил бутылку хорошего коньяку: несмотря на то что Кумача Абовича он знал давно и просьба его почти стопроцентно была бы удовлетворена без всяких подношений, Володин придерживался того простого правила, что служба службой, а подарок никогда не повредит. Итак, вооружившись бутылкой коньяку, он поехал в Бутырки.

Когда Володин вошел в кабинет Кумача Абовича, тот возился во внутренностях магнитофона.

— Здравствуйте, Кумач Абович, — произнес Володин, тщательно стараясь скрыть улыбку, которая предательски вылезала у любого человека, который произносил это имя-отчество.

Кумач Абович поднял голову и внимательно посмотрел на Володина. К этой своей выборочной наблюдательности он тоже давно привык. С детства он всегда очень зорко следил, как все-таки люди реагируют на его имя. И чаще всего убеждался, что реакция совсем не та, которую ему бы хотелось видеть.

Но следователь Володин ему нравился, потому что ни разу за все годы, что Кумачу Абовичу доводилось сталкиваться с ним, он не позволил себе и тени улыбки. Конечно, Калика не мог подозревать, что Володин каждый раз скрывает эту улыбку. Но, в конце концов, умение скрывать свои эмоции тоже очень ценная черта.

— А-а, Евгений Николаевич, приветствую! Рад вас видеть! — приветливо поздоровался Кумач Абович. — Присаживайтесь, я сейчас закончу.

Он завернул пару винтиков и отставил распотрошенный магнитофон.

— Ну-с, с чем пожаловали?

— Да вот, Кумач Абович, дельце у меня к вам.

— Ну да, — в шутку погрозил ему пальцем Кумач Абович, — меня вспоминают, только когда дела… А без дела никто и не зайдет. Впрочем, понимаю: кому хочется в Бутырки приходить по своей воле, без дела?

— Это верно, — поддержал его Володин, — хмуро тут у вас, мрачно. Невесело.

— А что же вы хотели? Тюрьма все-таки, не цирк и не Большой зал консерватории…

— И сыро… — продолжил Володин, оглядывая облупленную штукатурку, сквозь которую виднелись большие отвратительные пятна плесени.

— Не говорите, сырость тут такая, что до костей пробирает. Даже в самые жаркие дни, — помрачнел Калика, — не знаю, куда и деваться от ревматизма. Совсем одолел, проклятый.

— Да, тут у вас ревматизм — профессиональная болезнь. Контролерам полегче — они все-таки все время двигаются. А вы в комнатах сидите. Вам бы к морю, кости погреть.

— Куда там! — отмахнулся Кумач Абович. — При моей зарплате к морю? Не смешите!

— А вы попросите начальника тюрьмы, он вас и переведет в место посуше. Давно ведь работаете, заслужили…

— Хе-хе, — улыбнулся Кумач Абович, — если бы такое имелось… Тут ведь, в Бутырской тюрьме, нет никакого «места посуше». Здесь везде, куда ни плюнь, сплошная сырость и плесень. Даже в кабинете начальника.

— Неужели?

— Это я вам говорю…

— Помнится, там у него довольно сухо… Стены обшиты деревянными панелями. Разве нет?

— Вот-вот. А под панелями такая же плесень.

— М-да… — покачал головой Володин, — тогда найдите другое место работы.

— Кто ж меня отпустит? — еще больше помрачнел Кумач Абович. — Здесь ведь только я могу разобраться во всем хозяйстве. Помню, предлагали мне перейти…

— Куда?

Когда Володин приехал на Пушкинскую набережную, было уже почти совсем темно. Фонари довольно тускло освещали проезжую часть, по которой изредка проносилась машина-другая. Внизу, под гранитной набережной, лениво плескалась Москва-река.

Володин издалека заметил «БМВ» Апарина цвета «серебристый металлик». Машина стояла у крутого склона горки, покрытой густым кустарником. Вернее, никакого кустарника уже разглядеть было нельзя — тусклый ряд фонарей освещал только асфальт.

«Интересно, зачем он назначил мне встречу именно здесь, в таком безлюдном месте? — подумал Володин. — Ведь можно было, как обычно, встретиться где-нибудь в ресторане, нормально поговорить. Это очень странно… Совсем не похоже на Апарина».

Впрочем, странное место, назначенное Константином Ивановичем для встречи, недолго занимало мысли следователя. Больше всего он думал сейчас о том, как будет разговаривать со своим неформальным начальником. Володин подрулил к машине Апарина и тут же посмотрел на часы.

«Четверть десятого. Очень хорошо, — с удовлетворением отметил про себя Володин, — значит, уже как минимум пятнадцать минут он ждет. И наверняка ругается про себя на чем свет стоит. Он ведь привык, что я его приказы выполняю беспрекословно… Ну ничего, ничего, ты еще не такое увидишь… Я тебе подготовил сюрприз».

С такими мыслями Володин вышел из машины и направился к «БМВ» Апарина. До него было всего около десяти шагов. За рулем следователь сразу же углядел знакомый силуэт начальника столичного РУБОПа.

— Константин Иванович, здравствуйте, — приветливо поздоровался он, открывая дверцу и проворно забираясь в машину.

Константин Апарин головы не повернул. Более того, он не издал ни единого звука. Не обратил ни малейшего внимания на Володина, занявшего место в машине. Короче говоря, никак на него не отреагировал.

Он смотрел прямо перед собой, спокойно опершись затылком на подголовник, будто внимательно разглядывая невидящими, остекленевшими глазами уходящую вдаль Москву-реку…

Страшная догадка только сейчас пришла в голову следователю Володину. Конечно, на своем веку он немало насмотрелся трупов. В разном виде, порой невообразимо страшном. Но представить себе, что вот так, совершенно неожиданно обнаружит труп… Да еще труп не кого-нибудь, а самого Константина Апарина, начальника столичного РУБОПа! Нет, такое ему не могло присниться даже в самом страшном сне…

Спина покрылась потом. Володин почувствовал, как холодная струйка стекает по виску. Он хотел было осмотреть рану Апарина (пули — на груди было две раны — попали прямо в область сердца, видимо, стреляли с очень близкого расстояния слева, из окна со стороны водителя), даже протянул руку… Но потом остановился.

«Может быть, не стоит этого делать? — подумал он. — Может быть, просто тихо и мирно удалиться? Уехать? Как будто тут меня и не было? Вроде меня здесь никто не заметил. Может быть, стоит делать вид, что я вообще не смог приехать на эту встречу? Мало ли что могло задержать…»

Пусть труп обнаруживает кто-нибудь другой. Пусть все сопутствующие хлопоты несет. К тому же в свете выяснившихся обстоятельств, мало ли, вдруг кому-то придет в голову обвинить именно его, Евгения Володина, в убийстве? Конечно, вряд ли хоть кому-то Апарин доверил свою тайну, но чем черт не шутит… Здесь надо все хорошо продумать. И как можно быстрее.

А вдруг кто-то из помощников Апарина знал, что он назначил встречу с ним? Тогда его отъезд будет выглядеть очень подозрительно. Нет, надо оставаться здесь. Тогда медлить нельзя. Каждая минута теперь работает против него…

Володин вынул из кармана телефон и только собирался набрать «02», как прямо перед его носом прожужжала пуля. То, что это была именно пуля, следователь ни секунды не сомневался — уж чего-чего, а жужжания пуль в своей жизни он наслушался достаточно. Звука выстрела слышно не было — просто что-то щелкнуло вдалеке, а потом это знакомое жужжание…

Стреляли откуда-то из кустов на склоне горки. Володин тут же пригнулся как можно ниже.

Не прошло и десяти секунд, как прожужжала новая пуля, за ней третья… На этот раз одна из них попала в рулевое колесо. Пластмасса разлетелась как стекло. Следователь почувствовал, что один из осколков попал в щеку.

Володин понял, что стреляли метров с пятнадцати — двадцати из пистолета с глушителем. С такого расстояния металлическую дверь машины можно пробить только из автомата. Так что пока он в безопасности. Но что мешает убийце незаметно подойти поближе и без шума и пыли застрелить практически беззащитного, скрючившегося на переднем сиденье Володина?

Ничего…

Значит, надо было действовать. Сидеть и ждать, пока к окну подойдет киллер (в том, что это именно киллер, Володин не сомневался) и выпустит в него обойму, следователь не желал. Поэтому он судорожно искал решение.

Неожиданно следователь услышал шаги. Нет, это не мог быть убийца — тот подкрался бы неслышно, — скорее всего, это прохожий.

Следователь понял, что судьба дает ему шанс. Киллер не станет стрелять в прохожего — зачем ему лишние жертвы? Он, скорее всего, подождет, пока тот пройдет мимо. И это время нужно использовать. Непременно использовать.

Володин протянул руку, нащупал ограничитель водительского кресла и повернул ручку. Спинка плавно опустилась вместе с трупом Апарина. Затем Евгений с трудом сдвинул труп немного назад и, перегнувшись через ноги Апарина, дотянулся до ручки и открыл противоположную дверцу.

Он ожидал новых выстрелов, но убийца, видимо, затаился. А может быть, он просто уже вышел из своего укрытия и сейчас направляется к машине? Володин этого не знал. К тому же он не мог выглянуть и посмотреть — это было слишком опасно.

Шаги прохожего стихли…

Теперь требовалась осторожность. Володин быстро выбрался из машины, метнулся влево и присел за ее задним колесом. Вслед за ним одна за другой в асфальт впились три пули. Очевидно, из-за кустов хорошо просматривалась дорога, а его тень можно было четко разглядеть в проеме под машиной.

Володин пожалел, что не взял с собой пистолет. Впрочем, открывать стрельбу здесь, практически в центре Москвы, когда в машине к тому же находится труп начальника РУБОПа, было более чем неразумно. К тому же куда стрелять? Горка, на которой прятался убийца, сплошной черной стеной нависала над плохо освещенной дорогой. Где именно, в каких кустах засел киллер — разглядеть просто невозможно.

Оставалось одно — звонить в милицию.

Володин залез в карман и похолодел — телефон он оставил в кресле машины. Это и понятно — когда он спихивал труп назад, ему пришлось отложить трубку.

Убегать? Это слишком рискованно. Если улица пуста, то киллер без помех выйдет из своего укрытия.

Но удача сегодня была на стороне Евгения. Он снова услышал приближающиеся шаги. На этот раз мимо шла компания подвыпивших молодых людей.

«Может быть, позвать на помощь?» — промелькнуло в голове у Володина.

Нет… Он не мог подвергать опасности невинных людей. Убийца мог занервничать, запаниковать и перестрелять всех. Тем более, судя по всему, у него были для этого возможности. Так что звать на помощь было нельзя, и Володин, хоть и не без сожаления, отказался от этой мысли.

Однако то, что на улице снова появились люди, давало ему дополнительный шанс.

Володин быстро проделал обратный путь в машину. К счастью, убийца пока больше не стрелял, и следователь добрался до трубки, потом снова тем же путем вылез из машины и спрятался за колесом.

— Алло! Милиция!

— Дежурный сто двадцать третий слушает, — раздался бесстрастный голос.

— Говорит следователь по особо важным делам Володин. — Он знал, что лучший способ добиться от милиции оперативности, это дать понять, что в их услугах нуждается коллега. Хоть не слишком близкий, но коллега. — В районе Пушкинской набережной совершено убийство. Убийца находится на горке у Нескучного сада. Ведет стрельбу. Срочно вышлите наряды, нужно окружить сад, возможно, убийца еще там.

— Понял, ждите…

Собственно говоря, ничего больше Володину делать не оставалось. Он так и просидел в своем укрытии до приезда милицейских машин — благо ждать пришлось недолго.

Оперативники действовали четко и слаженно. Они быстро прочесали всю территорию, прилегающую к набережной, предварительно окружив весь сад.

Впрочем, поиски ничего не дали. Преступника и след простыл. Нашли только шесть стреляных гильз.

Гордеев крепко спал, когда его разбудил телефонный звонок.

— Да, — он еле-еле дотянулся до трубки, с большим трудом пробуждаясь от сна.

Это оказался Турецкий.

— Юра, привет! — Голос Александра Борисовича звучал бодро и жизнеутверждающе, что совершенно не соответствовало настроению Гордеева.

— Привет… — недовольно отозвался адвокат. Он поглядел на будильник, который показывал четверть восьмого.

Слишком рано для адвоката со свободным графиком работы. К тому же Гордееву сегодня не надо было идти в юрконсультацию, и он решил поваляться в постели подольше. Но, как видно, не судьба…

— А ты никак дрыхнешь? — изобразил удивление Александр Борисович.

— Да… — невнятно промычал Гордеев, как все невыспавшиеся люди, не слишком довольный тем, что его ни свет ни заря разбудили.

Гордеев очень не любил, когда его будили ни свет ни заря. Утром, когда до работы остается час-полтора, засыпаешь с трудом, а потом просыпаться еще труднее. Часто Гордеев просто отключал телефон на ночь, но тут забыл. И вот из волшебного мира снов его выдернул бесцеремонный звонок Александра Борисовича…

«А вдруг он не только разбудил, а еще и хочет поднять с постели?» — пронеслась в голове у Гордеева ужасная мысль, которую он поспешил отогнать. Хотя, скорее всего, так оно и было — просто так, от нечего делать, Александр Борисович не звонил. Его звонки всегда были связаны с конкретными действиями. А чтобы совершить какое-то действие, надо как минимум встать с постели. Так что выспаться всласть Гордееву сегодня была явно не судьба.

— Просыпайся, а то все на свете проспишь, — продолжал Александр Борисович.

— А что? — Гордеев зевнул так, что едва не вывихнул челюсть. — Рано ведь еще… Еще только начало восьмого…

— Знаешь поговорку? — Голос Турецкого звучал настойчиво. — Кто рано встает, тому Бог дает.

— Ну и что? — ответил Гордеев.

— Я хочу сказать, кому рано, а кто-то уже массу новостей разузнал. Пока другие дрыхли.

— Что, очень важных новостей? — сладко зевая, поинтересовался Гордеев, хотя и так понимал, что Турецкий будет звонить, только если новости у него очень важные.

— А как же! — весело подтвердил Турецкий. — В нашей работе все новости важные и нужные. И, кстати, очень часто срочные. Вот как сейчас.

— Это как? — спросил все еще мало что понимающий Гордеев, пытаясь раскрыть слипающиеся веки. Это у него получалось плохо.

— В том смысле, что реагировать на них надо сразу же, не мешкая. Понимаешь?

— Утром? В начале восьмого? — тупо повторил Гордеев.

— Конечно! Именно в начале восьмого. Это ведь только вы, адвокаты, можете позволить себе валяться в постели.

— А вы не можете? — язвительно поинтересовался Гордеев, кутаясь в одеяло. — Вы что, по ночам не спите?

— Мы, как поется в известной песне, работаем почти без выходных, — парировал Александр Борисович.

— Саша, пожалуйста, не тяни резину, говори, что случилось? — прервал его Гордеев, который уже почти проснулся и с тоской поглядывал в окно, где постепенно светлело серое осеннее небо. — Неужели что-то экстраординарное?

— Конечно.

— Это как-то связано с моим делом?

— Да.

— С делом Лучинина?

— Ну это кому как…

— Говори быстрее.

— Короче говоря, вчера вечером был застрелен Константин Иванович Апарин.

— Хм… А я-то тут при чем? — разочарованно протянул Гордеев.

— А ты подумай хорошенько.

— Нечего и думать. Ко мне это не имеет никакого отношения. Работа начальника столичного РУБОПа имеет такое неприятное свойство — в вас иногда стреляют и даже могут застрелить насмерть. Что тут удивительного?

— А то, — вдруг разозлился Турецкий, — что, как мне удалось узнать, Апарина застрелили непосредственно перед тем, как он должен был встретиться со следователем Евгением Николаевичем Володиным. Кстати, как ты сам сказал, его очень хорошим знакомым.

— Вот это уже интереснее… — Гордеев сел на кровати. Сон быстро улетучивался. — Ну-ка рассказывай!

— Ага! — обрадовался Турецкий. — Теперь понял, что я тебе не стану звонить без причины ни свет ни заря?

— Понял, понял… Значит, действительно произошло нечто любопытное для нас?

— А о чем я тебе твержу уже битых десять минут? Давай в темпе собирайся и срочно приезжай в прокуратуру. Через сорок минут жду тебя у себя. Думаю, за это время ничего особенного не произойдет.

— А что-то может произойти еще?

— Кто знает… — уклончиво ответил Турецкий. — Короче говоря, все подробности при встрече. Жду.

Послышались короткие гудки. Гордеев посмотрел на трубку, потом положил ее на рычаг и сел в кровати.

Как начнешь день, так он и пройдет. Эту истину Гордеев усвоил давным-давно, и никогда еще ему не приходилось усомниться в ее правильности. Сегодняшний день обещал быть суетливым и беспокойным.

Единственное, о чем жалел следователь Володин, возвращаясь домой под утро, после допроса, который устроил важняк Генпрокуратуры Александр Турецкий, — так это о том, что рассказал ему о предстоящей утром поездке в Бутырскую тюрьму, чтобы допросить Вадима Лучинина. Не хотел рассказывать, а рассказал. Совершенно случайно. Просто с языка сорвалось. Неудивительно для человека, в которого недавно стреляли и который чудом остался в живых.

«Но все-таки следовало быть начеку, — думал Володин, возвращаясь домой, — надо было взвешивать каждое слово. Теперь он может схватиться за это как за ниточку и тянуть, тянуть… И в конце концов вытянуть то, что ему знать совершенно не надо».

То, что Турецкий на такое способен, Володин не сомневался ни секунды. Александр Борисович произвел на него исключительно сильное впечатление. Володин, конечно, и раньше слышал о Турецком — все-таки работали в одной системе, — но встречаться до сих пор никогда не приходилось.

— Я не буду расспрашивать вас о деталях происшедшего, — сказал ему Турецкий, внимательно глядя прямо в глаза, — тем более вам будет трудно вспоминать об этом прямо сейчас… Не стану сейчас спрашивать и о том, что вас привело на Пушкинскую набережную и какова была цель вашей встречи с Апариным. Это мы оставим на потом. Время дорого, а я не могу вас задерживать в таком состоянии. Но я прошу вас рассказать о ваших соображениях. Ведь у вас, как у следователя, уже появились какие-то версии?

Этого вопроса Володин не ожидал. Он рассчитывал совсем на другие вопросы, на обычный допрос, который он сам проводил сотни раз. Вопрос — ответ, вопрос — ответ… Это похоже на игру в пинг-понг, когда мячик летает через стол по траекториям, которые ему сообщают ракетки игроков. Поймает мячик ракетка или не поймает — зависит от того, кто послал, насколько хитрым был удар. Зато, если ты поймал мяч, то можешь сам послать его так, чтобы соперник его пропустил. И ты тогда получаешь очко.

Вопрос Турецкого никак не соответствовал такому взгляду на допрос. Он смешал все планы Володина и несколько выбил его из колеи. Ну надо же! Этот Туредкий знает когда и что спросить. Вопросы его больше похожи не на пинг-понговые мячики, а на пули, поймать которые нет никакой возможности. Да и успеть увернуться тоже очень трудно. Особенно когда вопрос задан неожиданно и в самую точку.

Конечно, Володин что-то придумал на ходу, но, судя по взгляду, Турецкого интересовало не то, что конкретно он говорит, а интонация, жесты, ритм речи. Володин чувствовал, что Александр Борисович читает по каким-то неуловимым признакам лучше, чем если бы ему говорили открытым текстом. И от этого волновался, сбивался, что, разумеется, не могло ускользнуть от внимания проницательного Турецкого. Только большим усилием воли Володину удалось взять себя в руки и начать говорить складно и спокойно. Турецкий, кажется, это заметил, поэтому после нескольких малозначительных вопросов неожиданно задал такой:

— А что вы собирались делать завтра?

Вот тут-то Володин машинально и рассказал Турецкому о предполагаемом посещении Лучинина.

Александр Борисович оживился и быстро выспросил у Володина все подробности этого дела. Оно явно заинтересовало важняка.

Скрывать смысла не было — все, что рассказал Володин, с легкостью можно было прочитать в материалах следствия.

После этого Александр Борисович отпустил Володина с миром.

В остальном Евгений Володин постарался избежать каких-то опасных вещей, которые бы хоть как-то характеризовали его отношения с начальником столичного РУБОПа Константином Апариным.

«А этот Турецкий молодец, — думал Володин, подруливая к своему дому, — если бы я не знал все эти следовательские штучки, то обязательно бы проговорился. А у простого человека в разговоре с ним вообще шансов не останется. Ну ничего, мы тоже не лыком шиты. Только вот дело Лучинина… Ну да ладно, может, и пронесет. В конце концов, со смертью Апарина — все концы в воду. Пусть Турецкий попробует разыскать что-нибудь, подтверждающее то, что Апарин интересовался делом Лучинина».

Да, Володину пришлось потратить немало нервной энергии для того, чтобы этот въедливый Турецкий не разнюхал, что именно связывало его с Апариным.

«Но все-таки дело Лучинина его явно заинтересовало, — размышлял ВолОдин. — Почему? Как, из каких признаков он мог бы понять, что это дело имеет отношение к Апарину тоже?

Нет, этот Турецкий самый настоящий телепат, если может читать мысли…»

С этими мыслями Володин подъехал к дому. Жена еще не спала. Дожидалась. Володин переоделся, вошел на кухню.

— Где ты был? Позвонил, ничего не объяснил…

— Служба, — устало сказал Володин, усаживаясь за кухонный стол. Он решил не рассказывать жене в подробностях то, что произошло с ним вечером. Зачем нервировать человека? Достаточно и того, что он сам переволновался..

— Есть будешь? — спросила жена.

— Да… Таня, достань-ка водки…

— Что-то случилось? — спросила встревоженная жена. — Ну почему ты молчишь?

— Случилось, — согласно кивнул Володин.

— Что? Плохое?

Володин подумал и ответил:

— Скорее, нет.

— Значит, хорошее?

Она достала рюмку, бутылку, закуску из холодильника… Володин налил полную рюмку, вбросил в себя водку и, не закусывая, налил еще.

— Ну говори, не томи!

— Может, и хорошее, — сказал Володин, проглотив содержимое следующей рюмки и закусывая хрустящим огурчиком. — Просто у нас с тобой теперь начинается новая жизнь…

— Это как? Что ты имеешь в виду?

— Апарина застрелили…

Ровно в пять минут девятого Гордеев уже сидел в кабинете Александра Борисовича Турецкого в Генеральной прокуратуре. Тот, как всегда, был бодр, подтянут и готов к подвигам.

— Ну вот, Юра, такие дела, — начал Турецкий.

— Какие это «такие»? — отреагировал Гордеев, который хотя и проснулся, но все-таки еще не совсем.

— Сложные, сложные… — покачал головой Турецкий. — Чай будешь?

Гордеев кивнул. Турецкий включил электрочайник, который тотчас весело загудел.

— Ну так что там с Володиным?

— Как я уже говорил, убили Константина Апарина, который должен был встретиться со следователем Володиным.

— Это я уже знаю, — недовольно произнес Гордеев, — давай по существу.

— Хорошо, по существу, — кивнул Александр Борисович. — Итак, они договорились встретиться в девять вечера на Пушкинской набережной.

— Это ведь в районе парка культуры?

— Да.

— Местечко в такое время не слишком оживленное, — заметил Гордеев.

— И тут соглашусь. Более того, там по вечерам совсем мало народу.

— А темнеет сейчас рано…

— Да. Местечко — подарок киллеру. С одной стороны река, с другой — горка, покрытая кустами… Машины проезжают раз в полчаса.

— А Володин-то тут при чем?

— Но ведь Апарин приехал туда именно для того, чтобы встретиться с Володиным.

— Ну и что? Ясно, что они хотели обсудить что-то подальше от чужих глаз. Мало ли какие у них есть общие дела? — пожал плечами Гордеев. — Что тут удивительного?

— Возможно, возможно, — с сомнением в голосе произнес Турецкий.

Гордеев внимательно посмотрел на своего бывшего шефа. Тот сидел за своим столом, и глаза у него сверкали как у собаки, взявшей след. Гордеев достаточно давно знал Александра Борисовича Турецкого, для того чтобы разбираться в его мыслях. И вот сейчас Гордееву показалось, что Турецкий догадывается о чем-то очень важном. О чем пока что молчит. До поры до времени. Александр Борисович любил интриговать. Следовало просто терпеливо дослушать его до конца.

— Кстати, — поинтересовался Гордеев, — а откуда ты это все знаешь? Откуда такая оперативность? Убийство совершено всего двенадцать часов назад…

— Хм… — фыркнул Турецкий, — ты что, забыл, кем я работаю?

— Нет…

— На всякий случай напоминаю — следователь по особо важным делам Генпрокуратуры. По особо важным, понимаешь?

— Понимаю, понимаю… — слабо отреагировал Гордеев. — И что?

— А как, по-твоему, убийство начальника столичного РУБОПа — это не важно? И даже не особо важно?

— Важно, важно, — успокоил Турецкого Гордеев.

— Ну вот. А чего тогда спрашиваешь?

— Так-так, — догадался Гордеев, — я, кажется, теперь действительно понимаю… Ты хочешь сказать, что именно тебе поручили расследование этого убийства?

— Конечно, — без особого энтузиазма ответил Александр Борисович, — кому же еще поручат такую гадость? Стопроцентный висяк. Ты же сам знаешь, Юра, у нас важняков как грязи, а Турецкий у них затычка для всех дырок!

И он погрозил кулаком в сторону непонятных личностей, которые норовили заткнуть следователем Турецким все дыры…

— Ну почему же? — попытался успокоить его Гордеев. — Нормальное дело. Перспективное…

— Ни фига себе «нормальное»! Интересно, какие ты перспективы увидел? И где? — возмутился Турецкий. — Это же типичная заказуха. А тебе известна статистика раскрываемости заказных убийств?

— Не слишком… Но думаю, очень невысокая.

— Ну так вот, скажу тебе как бывшему сослуживцу — раскрываемость неудержимо стремится к нулю. Почти нулевая раскрываемость!

Чайник закипел, и через минуту Александр Борисович поставил перед Гордеевым чашку дымящегося ароматного чая.

— Позавтракать ты наверняка не успел?

— Ничего страшного, — заверил его Гордеев, отхлебывая из чашки, — лучше скажи, чем тебе это дело не нравится?

— А тем, что дело об убийстве Константина Апарина почти стопроцентный висяк. Ты что, не понимаешь? У меня что, мало забот помимо этого Апарина? Да у меня дел по горло! И даже больше! Главное, начальство это понимает еще лучше меня. И все равно…

— Ну, Александр Борисович, все равно вы не можете похвастаться, что у вас много висяков, — вставил Гордеев.

— Это верно, — чуть успокоился Турецкий, — но все равно, не понимаю, почему как заведомо безнадежное дело, так сразу Турецкий?

— Потому что начальство знает, что вы способны раскрыть самое сложное преступление, — решил польстить ему Гордеев. — У тебя же висяков наверняка раз-два и обчелся. Если они вообще есть.

— А вот этого я не люблю, Юра, — погрозил ему пальцем Турецкий, — должен бы уже понять, что я невосприимчив к лести…

— Это чистая правда, а не лесть!

— Ну, если разобраться, выходит, что ты прав, — сказал, подумав, Александр Борисович. — Но это их не оправдывает. Просто знают, что Турецкий в лепешку расшибется, а дело раскроет. Вот и пользуются…

— Ну скажи, есть у тебя висяки?

— Ну, нет… — засопел Турецкий.

— А чего жалуешься? Заведи полтора десятка висяков, тогда, может быть, и разгрузишься. Начальство посмотрит на уровень раскрываемости и будет сложные дела поручать кому-то другому.

— А это мысль, — радостно подтвердил Турецкий, — надо будет так и сделать. С сегодняшнего дня начинаю плодить висяки. Пожалуй, начнем с дела об убийстве Апарина. Все следственные действия прекращаем, идем домой, спать. Ты свободен, Юра…

— Ну уж нет, — весело отреагировал Гордеев. — За то, что ты меня разбудил ни свет ни заря, да еще заставил тащиться в прокуратуру, тебе придется отложить этот замечательный план. На неопределенное время.

— Ну вот, — притворно расстроился Турецкий, — опять не получается… Всегда так…

— Вот именно. Так что не надо жаловаться, давай ближе к делу.

— Да, — потер виски Турецкий, — ты прав. Хватит болтать. Тем более нам нельзя терять времени.

— Почему?

— Я же тебе сказал — события могут развиваться, и не так как нам бы хотелось. И вообще — неужели ты думаешь, что я вытащил тебя из постели напрасно?

— Надеюсь, что нет, Александр Борисович, — рассмеялся Гордеев, потирая глаза.

— И правильно… Итак, к делу. Как ты знаешь, Володина и Апарина связывали какие-то общие дела. И вот Апарина убивают в тот самый момент, когда они намеревались встретиться.

— Ну и что?

— Это очень важный момент. Все дело в том, что Володина тоже хотели убить. И выпустили в него как минимум шесть пуль из пистолета с глушителем. Заметь, в самого Апарина выпустили всего две пули. Тебе это ни о чем не говорит?

— Нет, — покачал головой Гордеев.

— Как это «нет»? — удивился Турецкий. — Киллер мало того что стреляет в человека, который подошел позже, так еще и выпускает в него в три раза больше пуль. И это не вызывает у тебя никаких подозрений?

— Может быть, киллер просто решил избавиться от нежелательного свидетеля? — предположил Гордеев.

— Понимаешь, Володин приехал на четверть часа позже назначенного времени.

— Почему?

— Ну просто опоздал.

— Подозрительно… А он сам как это объясняет?

— Пока никак. Но это неважно. Итак, он опоздал, и, когда приехал, машина Апарина стояла на месте. Володин вышел из своей машины, подошел. И когда сел в машину Апарина, обнаружил, что тот мертв.

— Только когда сел в машину?

— Да. Во всяком случае, он говорит именно так. И у меня нет оснований ему не верить.

— То есть Апарин сидел на месте водителя и просто не подавал признаков жизни?

— Да. Володин увидел, что тот мертв. И тут же в него неожиданно начали стрелять со стороны кустов. Он с большим трудом выбрался из машины и позвонил в милицию.

— Почему киллер не подошел к машине и не застрелил Володина, вместо того чтобы стрелять из пистолета с такого расстояния?

— Володина спасло только то, что появились неожиданные прохожие. А то киллер, конечно, просто подошел бы и расстрелял его в упор. То есть я так думаю. Любой нормальный киллер так бы и поступил, вместо того чтобы шмалять из пистолета с такого расстояния.

— А ты уже успел подробно допросить Володина?

— Да, конечно успел. Можно сказать, полночи на это потратил.

Гордеев снова удивился поразительной трудоспособности Александра Борисовича. После такой трудной ночи тот выглядел просто как огурчик.

— Ну и как? Что-нибудь еще интересное удалось узнать?

— Знаешь, следователя всегда трудно допрашивать. Он сам знает все наши приемы, и, мало того, что знает, он еще и умеет их применять. Поэтому все невидимые ловушки умеет обходить. Так что ничего особенно существенного узнать не удалось. Кроме подробностей покушения на него.

— А вдруг Володин врет? — возразил адвокат. — Вдруг все это инсценировка?

Турецкий покачал головой:

— Нет. Не думаю.

— Почему? Ведь если у них с Апариным были какие-то общие дела, могли быть и конфликты. Разве не так?

— Конечно. Но дело в том, что факты свидетельствуют, что скорее всего все происходило именно так, как рассказал Володин.

— Почему это? — недоверчиво спросил Гордеев.

— Смотри сам: Константина Апарина застрелили двумя выстрелами с близкого расстояния со стороны окна. То есть, проще говоря, киллер подошел к окну и сделал два выстрела. При этом, заметь, Апарин сидел совершенно спокойно, голова на подголовнике, на лице полное умиротворение. Правда, Володину пришлось потом откинуть кресло… Но судя по положению тела, в момент, когда Володин сел в машину, труп Апарина находился именно в таком положении.

— Умиротворение, мягко говоря, нехарактерно для покойника, которого застрелил наемный киллер, — вставил Гордеев. — Да еще с близкого расстояния. Он ведь должен был заметить, что к нему подходит человек с пистолетом. И как минимум испугаться.

— Вот именно, — продолжил Турецкий, — но тем не менее факт остается фактом. Апарин либо не успел испугаться, либо…

Он таинственно посмотрел на Гордеева.

— Либо?..

— Ладно, об этом позже… А вот в Володина стреляли из кустов, метров с пятнадцати. Пули попадали в дверь машины, в рулевое колесо, в асфальт. Явно убийца целился и не попадал. Понимаешь?

Турецкий посмотрел на Гордеева. Тот совершенно равнодушно слушал.

— Понимаю. И что это значит? — наконец спросил Гордеев.

— Ты не видишь ничего подозрительного в таком поведении убийцы?

— Нет, — честно сказал Гордеев. — Если киллер боится, что его увидят прохожие, он так и поступит.

— Да-а, — схватился за голову Александр Борисович, — деградируешь ты, Юра, в своей пыльной юр-консультации, деградируешь. Простых вещей не видишь.

— Саша, — наконец вышел из себя Гордеев, — перестань тянуть кота за хвост. Что за дурацкая привычка? Говори, в чем дело?

— А в том, — Турецкий говорил раздельно, как будто объяснял первокласснику элементарную задачку по арифметике, — что, если киллер хочет убрать человека, он это делает и уходит в соответствии с заранее намеченным планом. А если, к примеру, появляется нежелательный свидетель, он и его убивает. Й снова уходит домой. И никогда, слышишь, Гордеев, никогда киллер, совершив убийство, не прячется в кустах, чтобы подождать, не придет ли еще кто-нибудь, чтобы и его укокошить. А тем более если это инсценировка. Кому придет в голову инсценировать такое странное поведение?

— Но ведь ты сам сказал, что ему помешали прохожие?

— Тогда он вообще не стал бы стрелять.

— А если у него был заказ на двоих? — задал вопрос Гордеев. — Ты не исключаешь такую возможность?

— Не исключаю. Я вообще никаких возможностей не исключаю. Но если это было так, тогда он выполнил бы заказ, но в разных местах, в разное время. Иначе следствие, сопоставив почерк и проанализировав связи убитых, может сделать вывод, кому это выгодно, и в итоге выйти на заказчика. Поступить так — верх киллерского непрофессионализма.

— Ну, Александр Борисович, тебя хоть в колледж для киллеров посылай в качестве преподавателя, — пошутил Гордеев. — Не думал о такой возможности?

— Пока не предлагали, — отреагировал Турецкий. — Ну ты понял мою мысль, Юра?

— Нет. Пока что я вижу только нелогичное поведение киллера.

— Хоть на этом спасибо, — ехидно заметил Турецкий, поглядывая на часы. — А между тем нелогичное поведение киллера невозможно в принципе. Это его хлеб. Он всегда логичен. Во всяком случае, не делает глупостей. Свои операции продумывает тщательно. Поэтому и раскрываемость практически равна нулю. И это при том, что выйти на известных наемных убийц не так уж сложно.

— В смысле? Что вы имеете в виду, Александр Борисович?

— Ну это же элементарно. Каждый человек, который желает воспользоваться их услугами, должен иметь возможность как-то наладить с ними контакт. Иначе весь бизнес теряет смысл. Правильно?

— Да.

— Вот представь себе магазин, адреса которого никто не знает. Хозяин разорится через неделю. Чтобы торговля шла бойко, все должны знать, где находится магазин и чем торгует. Понимаешь?

— Ну у вас и сравнения! Наемные убийства, несмотря ни на что, согласитесь, не такой уж распространенный бизнес. И клиент, мягко говоря, специфический.

— Верно, — согласился Турецкий, — но принцип один и тот же. Клиент, деньги, товар. Соответственно выйти на известных киллеров хоть и трудно, но вполне возможно. Там масса посредников, связных, конспирация и так далее. Но в принципе выйти на них всегда можно — иначе киллеры сидели бы без работы. В том числе, конечно, на них могут выйти и милиция, и уголовный розыск — через подставных лиц, агентов и так далее. Но все это бессмысленно.

— Почему?

— Потому что улик они не оставляют. Им просто невозможно предъявить обвинение. Приходится брать за хранение оружия, наркотиков и так далее. А это уже вынужденная мера. Самые профессиональные оружия у себя не хранят, а наркотиками не балуются. От этого руки дрожат и точность стрельбы понижается. Соответственно и гонорары…

— Ну хорошо. Из этого я делаю вывод, что киллер был всего лишь непрофессионалом, — пожал плечами Гордеев.

— Очень сомнительно, — покачал головой Турецкий. — У начальника московского РУБОПа столько врагов, причем среди крупных мафиози, что они, если бы захотели его убрать, уж постарались бы найти профессионала. Разве не так?

— Так…

— Ну вот. Итак, что мы имеем? — Турецкий снова посмотрел на часы. — Константина Апарина убили. При этом поведение убийцы какое-то странное. Застрелив Апарина, он прячется в кустах, дожидается приезда Володина, стреляет в него несколько раз и не попав в него, скрывается. Это при том, что набережная пустая, машин мало. Ну дождись, пока пройдут люди, подойди, прицелься и выстрели, если тебе так приспичило убить еще и Володина.

— Верно, — задумался Гордеев.

— То-то и оно, что верно… Значит, делаем вывод — киллер у нас странный. Не просто непрофессионал, а именно странный. Даже более чем странный. Пострелял-пострелял, да и ушел.

— Может, испугался? — предположил Гордеев.

— А чего ему бояться? Сбежал он простым способом — не пошел в парк, где, кстати, можно скрыться, а просто двинулся по склону горы параллельно Пушкинской набережной. Ну и вышел к железнодорожному мосту. Там, думаю, перешел на другой берег Москвы-реки и поминай как звали. По дороге и от пистолета избавиться можно — просто бросить в реку. Так что бояться ему было нечего — в любом случае он бы успел уйти.

— И какой ты делаешь вывод?

— Очень простой. Киллер не убил Володина не потому, что испугался. И не потому, что он странный или ненормальный. А потому, что у него просто-напросто кончились патроны.

— Вот те раз! — изумился Гордеев. — Киллер, у которого закончились боеприпасы? Это что-то новое. Как же это получилось? И как ты до этого додумался?

— Очень просто. Пули выпущены из восьмизарядного ТТ. Две в Апарина, шесть в Володина. Итого восемь. А потом он, поняв, что стрелять больше нечем, ушел. Иного объяснения нет. Потому что если бы у него были патроны, он обязательно продолжил бы стрельбу. И в итоге убил, бы Володина.

По дороге Гордеев купил темные очки и красную бейсболку. Конечно, все это не слишком характерные атрибуты для пасмурной московской осени, но что делать? Не усы же с бородой приклеивать!.

Надев все это, Гордеев решил, что достаточно замаскировался, и поехал к дому следователя Володина.

Это была обычная сталинская многоэтажка, расположенная в районе метро «Сокол». Гордееву пришлось поискать ее, но в итоге он занял удобную наблюдательную позицию недалеко от дома.

Машина Володина стояла во дворе. По словам Турецкого, он должен был выйти из дома не раньше чем в половине десятого.

Гордеев посмотрел на часы. Минут пять в запасе у него еще было.

Небо еще с утра заволокло плотной пеленой. Пока Гордеев добирался до дома Володина, стало еще темнее — собирался дождь.

Не прошло и минуты с того момента, когда адвокат занял свою наблюдательную позицию, как с неба закапало. Судя по всему, дождь зарядил надолго. «Дворники» Гордеев не стал включать, чтобы не вызывать подозрение.

Ко всему прочему Гордеев купил слишком темные очки, и теперь ему приходилось вглядываться, чтобы не пропустить момент, когда из подъезда выйдет Володин.

Но вот вскоре открылась дверь подъезда и появился следователь Володин. Он быстрым шагом подошел к своей машине, отключил пультом дистанционного управления сигнализацию, открыл дверцу и сел в машину. Послышался звук заводимого мотора.

Вдруг Гордееву показалось, что Володин как-то странно дернул головой и начал заваливаться набок. Гордеев сорвал очки. Между гаражами-«ракушками» мелькнула какая-то тень…

Адвокат рванул с места — благо машина, которую ему дал Турецкий, судя по всему, была достаточно мощной, а двигатель он на всякий случай не выключал. Объехав гаражи, он оказался на узкой дорожке, которая вела вокруг дома. Здесь надо было соблюдать осторожность, чтобы не врезаться в деревья, которые росли по сторонам. Гордеев все же нажал на педаль газа и вскоре заметил быстро удаляющуюся зеленую «девятку», которая явно стремилась отъехать от того самого места, откуда был совершен выстрел. «Девятка» выехала из двора и рванула вперед.

Гордеев устремился за ней. И несомненно, вскоре догнал бы ее, но внезапно прямо перед капотом его машины как из-под земли вырос мощный грузовик-мусоровоз, который загородил выезд.

Адвокат в отчаянии нажал на сигнал, но это было совершенно безрезультатно — грузовик делал хитрые маневры для того, чтобы попасть к мусорным бакам, находящимся в углу двора.

Гордеев высунул голову из окна и закричал:

— Дорогу! Милиция!

Крик, однако, не возымел никакого действия, поскольку водитель и сам старался как можно скорее убраться с дорожки. Видно, он проделывал это ежедневно, потому что Гордеев заметил, что он делает рукой какое-то круговое движение.

— В объезд поезжай, — крикнул ему водитель мусоровоза, — быстрее будет!

Гордеев без лишних размышлений дал задний ход и последовал совету мусорщика. Дорога в объезд заняла некоторое время, и в итоге через несколько минут он выехал на единственную улицу, на которую мог попасть и водитель зеленой «девятки».

«Неужели упустил? — в отчаянии думал Гордеев, решая, в какую сторону поехал убийца. — Если так, то все пропало. План Турецкого пошел насмарку».

Адвокат выбрал направление наугад — в сторону Ленинградского шоссе. В сущности, большинство машин двигалось именно туда, но это совершенно не обязательно означало, что скрывающийся с места преступления убийца (а Володин, судя по всему, был мертв — это заметил Гордеев, проезжая мимо его машины) поедет именно в этом направлении. Он мог свернуть в противоположном направлении.

«Надо было взять еще человека для страховки, — почти в отчаянии подумал Гордеев. — На такое дело нельзя отправляться одному».

Конечно, мысль была запоздалой, но, скорее всего, Турецкому не удалось бы за такое короткое время найти еще одного верного человека. Недаром же он обратился именно к Гордееву…

Внимательно глядя по сторонам, адвокат двигался в общем потоке машин. Их было все больше, а движение все медленнее. В итоге машина совсем остановилась. На повороте к Ленинградскому шоссе стояла длинная пробка. Машина оказалась в буквальном смысле затертой в сплошном потоке транспорта.

Гордеев от отчаяния стукнул кулаками по рулевому колесу так, что чуть его не отломал. Проклиная все пробки в мире, он открыл дверцу и, стоя на подножке машины, поднялся во весь рост, оглядывая окрестности.

Ему повезло… Зеленая «девятка» стояла почти у самого поворота, метрах в пятидесяти от машины адвоката. Киллер сам попал в пробку, однако, пока Гордеев договаривался с водителем мусоровоза, успел продвинуться гораздо дальше. Надо было спешить! А между тем выехать на тротуар он не мог — вокруг стояли машины.

Гордеев выскочил из автомобиля и помчался по тротуару к «девятке». Продвигаться между машинами было бессмысленно — они стояли очень плотно. Он нащупал в кармане пистолет — кто знает, может быть, его все-таки придется пустить в ход. Его план был таков: постараться задержать убийцу, или как минимум рассмотреть номер машины, чтобы можно было сообщить милицейским постам.

Он уже почти разглядел водителя «девятки», когда на светофоре зажегся зеленый свет и поток машин хлынул на Ленинградское шоссе. В том числе и зеленая «девятка». Гордеев только и увидел, что водитель имеет черные кудри и одет в коричневую кожаную куртку…

Впрочем, к счастью, водитель не заметил, что за ним следят, поэтому он совершенно спокойно повернул и поехал в сторону от центра. Машины тут же загородили ее, и Гордеев не успел разглядеть номер…

Адвокат посмотрел туда, где он оставил машину. Окружающие водители ее объезжали, и еще больше затирали в сплошном потоке. Возвратиться к ней значило потерять «девятку» навсегда — до того, как он выедет на шоссе, может пройти много времени. Так как на светофоре снова загорелся красный свет. Поэтому Гордеев буквально бросился наперерез проезжающему мимо пустому такси.

— Ты что, козел, решил под колеса мне прыгнуть! — заорал водитель на Гордеева. — Я из-за тебя в тюрягу садиться не хочу! С дороги!

Не тратя времени на лишние разговоры, Гордеев сел в машину:

— Братишка, надо во-он за той зеленой «девяткой». Только побыстрее.

— Я тебе не нанимался! Сначала под колеса прыгает, а потом еще вези его, — таксист попался капризный, впрочем, как и большинство московских таксистов. — Выходи из машины!

— Не обижу, не беспокойся, — терпеливо сказал Гордеев и вынул из кармана сотенную зеленую бумажку, — только давай побыстрее.

Глянув на доллары, водитель моментально смягчился и послушно вырулил на вторую полосу.

— За какой «девяткой»? За той? — показал он пальцем.

— Да! Только быстрее, я тебя прошу!

— Видно, очень тебе нужен этот водила… Что, деньги должен? — подмигнул он адвокату.

— Нет, важнее.

— Что может быть важнее денег? — заметил водитель, ловко лавируя между машинами. — Деньги, это, брат, в жизни главное. Все с них начинается, и все ими заканчивается.

«А в сущности, таксист прав, — подумал Гордеев. — Ведь я его тоже преследую из-за денег. Ведь не встреть я на шоссе мать Лучинина, вряд ли я сейчас преследовал бы этого убийцу. Да и он сам не даром так рискует. Наверняка и ему кто-то платит. Так что прав таксист: деньги — это основная движущая сила в нашей жизни. Что тут поделаешь?»

Правда, вслух Гордеев произнес кратко:

— Только не отставай!

И полез в карман за телефоном. Надо было предупредить Турецкого, чтобы тот передал всем постам приказ задержать машину с убийцей… Да и Александр Борисович еще не знал о том, что Володин убит. Кто мог предугадать, что все произойдет так быстро?

Гордеева ждало еще одно разочарование — телефон он оставил в бардачке машины. Адвокат чуть не взвыл от негодования.

— Братишка, у тебя есть телефон? — с надеждой спросил он у таксиста.

— Есть, — с готовностью ответил тот.

— Можно воспользоваться?

— Да он не работает. Кредит истек. Все никак не соберусь заплатить.

«Очередной облом, — в отчаянии подумал Гордеев, — уже который за сегодняшнее утро!»

— Да он мне почти и без надобности, — продолжал словоохотливый таксист, — только иногда жена звонит, дескать, купи по дороге морковку и хлеб. А то и в самый неподходящий момент звякнет, — заговорщически подмигнул он. — Есть у меня женщина, иногда заезжаю к ней посреди смены. Красивая, стройная, ноги из подмышек растут… Ну и, сам понимаешь, звонки жены тут совсем не в кассу… Так что я и не спешу заплатить. А что? Тебе срочно позвонить надо?

— Да, — упавшим голосом ответил Гордеев, — очень надо. Ты даже не представляешь, как надо.

— Так давай остановимся и позвонишь из автомата. — рассудительно ответил таксист, не забывая следить за зеленой «девяткой».

— Машину упустим.

— И то верно, — охотно согласился таксист, — обязательно упустим. Ты не знаешь, куда он едет?

— Нет, — покачал головой Гордеев.

— Тогда точно упустим. Вот если бы знать, что едет он, к примеру, в Шереметьево, тогда бы и остановиться можно было бы. Мы бы его потом догнали. А так — свернет, и поминай как звали.

— Да, лучше не рисковать, — согласился Гордеев, пытаясь разглядеть номер. — Слушай, ты не видишь, какой у нее номер?

— Чтобы увидеть на таком расстоянии, надо обладать орлиным зрением, — усмехнулся водитель, — а оно у меня совсем не такое. Не вижу.

— Тогда давай подъедем поближе.

— Стараюсь. Но пока ничего не получается.

Действительно, расстояние почти не сокращалось.

«Девятка» ехала не то чтобы очень быстро, но все время маневрировала между машинами. Метров пятьдесят, с трудом отвоеванные водителем такси, то и дело моментально превращались в ничто, стоило вклиниться между ними какому-нибудь «КамАЗу» или рейсовому «Икарусу».

— Да, судя по всему, он действительно едет в Шереметьево, — заключил водитель, когда домов по сторонам шоссе сильно поубавилось, чего нельзя было сказать о количестве машин, — больше тут поворотов нет.

— А посты? Где ближайший?

— Километра через полтора пост, — с подозрением посмотрел на него водитель. — А зачем тебе? Ты что, мент?

— Да нет, — Гордеев решил, что лучше не открывать своих истинных намерений, а то неизвестно, как отреагирует таксист, узнав о том, что преследуют они убийцу, который только что совершил преступление. Всем известно, что народ наш милицию не жалует… — Просто опасаюсь, как бы нас не задержали.

Пока он решал, что лучше — продолжать преследование или остановиться у поста и поднять тревогу, они промчались мимо. Теперь не оставалось ничего, кроме как преследовать «девятку».

А ехала она действительно в Шереметьево. Гордеев решил попытаться задержать преступника в аэропорту.

Спустя полчаса показались мрачные серые кубы Шереметьево-2, и «девятка», въехав на нижнюю стоянку, затерялась между машинами.

Через несколько минут подкатило и такси. Сунув водителю обещанную сотню, Гордеев наскоро поблагодарил его за помощь и бросился за киллером, который уже скрылся за стеклянными дверями.

Адвокат, шагая по эскалатору через две ступеньки, оказался в огромном зале аэропорта.

Народу тут было полно. Неспешно болтающаяся публика, ожидающая рейса, шумные туристические группы из разных стран, словно овечки следующие по пятам за руководителями с плакатиками в руках, на которых было написано название группы, скрип колес тележек… Куда пошел преступник? Направо или налево? А может, он поднялся на второй этаж? Гордеев усиленно оглядывался, но не мог ничего разглядеть. В конце концов он решил прибегнуть к испытанному приему — вскочив на прилавок мороженщицы (та заорала не своим голосом), он осмотрелся. И успел как раз вовремя.

Коричневая куртка мелькнула за таможенной полосой в зале отлета. Судя по всему, преступник уже успел предъявить билет и паспорт и спокойно направился в самолет. Еще секунда, и Гордеев опоздал бы…

Адвокат кинулся к таможенным постам. К счастью, работало только два — Гордеев побежал к ближайшему. Вслед доносились крики возмущенной мороженщицы…

— Только что здесь прошел человек в коричневой кожаной куртке, — едва переводя дух, задал он вопрос таможеннику. — Куда он летит?

— Мы таких справок не даем. А вы кто, собственно? — строго отреагировал таможенник.

— Я из Генпрокуратуры. Мне надо срочно задержать этого человека.

— Документы, — потребовал таможенник.

Гордеев вынул свои бумаги и сунул их в руки таможеннику. Тот, внимательно рассмотрев их, видимо, остался доволен.

— Он летит в Париж. И скорее всего, уже находится в самолете.

— Как его зовут?

Таможенник задумался.

— Я не запомнил…

— Мне нужно срочно его задержать!

— У вас есть французская виза?

— Нет.

— Тогда, к большому сожалению, это невозможно.

— Почему?

— Самолет авиакомпании «Эр Франс».

— Ну и что? — нетерпеливо выкрикнул Гордеев.

— А то, — невозмутимо ответил таможенник, — что самолет — это территория чужого государства, и задерживать никого вы не имеете права. Вот если бы ваш пассажир летел «Аэрофлотом», я бы ни слова вам не сказал.

— Когда вылетает самолет?

Таможенник молча показал на табло. В запасе у Гордеева оставалось всего сорок минут…

Он бросился к ближайшему милиционеру:

— Мне надо срочно позвонить. Гордеев. Генпрокуратура. Преследую опасного преступника.

К счастью, милиционер попался понятливый и мигом проводил Гордеева в комнату милиции.

— Саша! — кричал Гордеев, набрав номер кабинета Турецкого. — Я в Шереметьево! Володин, скорее всего, или ранен, или даже убит! Я преследовал убийцу, но упустил — он уже в самолете и через сорок минут улетит! Надо что-то делать!

Турецкий сразу оценил ситуацию:

— Самолет какой авиакомпании?

— «Эр Франс».

— Тухло… Снять его с полета мы уже не сумеем, — сказал Турецкий. — Только на согласование уйдет масса времени… Самолет уже улетит.

— К тому же я не знаю, как его зовут. Мы ведь не можем осматривать всех пассажиров!

— Ясное дело. Это ведь территория другого государства.

— Я понимаю. Меня уже проинформировали. Но что-то надо делать. Уйдет ведь! Все труды тогда насмарку.

— Упускать его мы тоже не можем. Что ты предлагаешь? Какие мысли?

— Лучше всего мне попасть в самолет и продолжить преследование. Но у меня нет ни визы, ни денег.

— Так, — Турецкий, когда надо, умел концентрироваться и принимать быстрые, единственно верные решения, — оставайся у телефона. Я сейчас свяжусь с Интерполом, попробую что-нибудь сделать. И Костю Меркулова подключу. Жди!

Турецкому понадобилось всего несколько минут, чтобы уладить все вопросы. Гордеев вскоре снова услышал в трубке его спокойный голос:

— К счастью, люди из Интерпола помогли. Иди к таможенному посту. Жди там. К тебе подойдет человек из шереметьевской службы охраны, который одновременно является сотрудником Интерпола. Он поможет.

Гордеев повесил трубку и кинулся к таможне. Правда, несмотря на плохую примету, ему пришлось вернуться, чтобы оставить в комнате милиции пистолет — с оружием, даже газовым, в самолет не пустят и по протекции Интерпола.

Прошло десять минут, пятнадцать… Регистрация давно была закончена, скоро должны были объявить и о том, что заканчивается посадка. Ничего не происходило.

Гордеев стоял как на иголках и наблюдал за тем, как время, минута за минутой, улетучивается. А вместе с ним и надежда задержать преступника.

До отлета оставалось пятнадцать минут, когда Гордеева окликнули из-за спины:

— Юрий Гордеев?

— Да.

— Я представитель Интерпола. Мне звонили из Генпрокуратуры, просили о содействии. Вот ваш билет и временное удостоверение нештатного сотрудника Интерпола.

— Спасибо, но как же меня пустят в самолет без визы?

— Мы уже уладили этот вопрос. Вас, как сотрудника Интерпола, хоть и нештатного, могут в исключительных случаях пустить и без визы. Получите ее в аэропорту Орли. Александр Турецкий созвонился с посольством в Париже, они уже пытаются решить этот вопрос. К вам в аэропорту Орли подойдет сотрудник российского посольства.

— Спасибо! — воскликнул Гордеев, выхватывая бумаги и со всех ног кидаясь к паспортному контролю.

— Не торопитесь, — невозмутимо сказал тот, — я немного задержал вылет. Так что без вас не улетят… Александр Борисович просил передать, чтобы вы ни в коем случае не предпринимали никаких действий во время полета. Мы со своей стороны тоже категорически настаиваем на этом. Преступник может быть вооружен, его нельзя тревожить в воздухе, иначе вы подвергнете опасности пассажиров.

— Хорошо, я понимаю… А в Париже? Как я смогу его задержать?

— Скорее всего, вам не придется этого делать. Мы предупредим местную полицию о том, что в самолете летит опасный преступник. Они его и задержат. Вы подтвердите необходимость задержания и то, что это именно тот, кого вы ищете. А пока что мы не можем принять никаких мер. Сообщите мне его приметы.

— Черные кудрявые волосы. Светлые глаза, коричневая кожаная куртка. Рост средний.

— Имя?

— Я не знаю.

— Что-нибудь еще особенное не припомните?

— Нет.

— Хорошо. Когда его задержат, сразу обратитесь в полицию — мы сообщим о вас. Вы должны будете подтвердить, что это именно он, и тогда по линии Интерпола мы сможем быстро вернуть его в Россию без лишних проволочек. А теперь вам пора…

Гордеев быстро прошел паспортный контроль и, пробежав по длинной кишке, которая соединяла здание аэропорта с самолетом, заскочил в него.

— Бонжур, мсье, бон вояж, — произнесла стюардесса, ослепительно улыбаясь. Гордеев изобразил на лице некое подобие улыбки в ответ, и, разыскав свое место, повалился в кресло…

Двигатели «Боинга», соответствующие всем мировым стандартам по уровню шума, мерно гудели. Гордеев сидел в комфортабельном салоне первого класса (представители Интерпола, судя по всему, к экономии средств не привыкли), пил виски с содовой, чтобы восстановить нервную энергию, потерянную во время сумасшедшей погони, и пытался составить план дальнейших действий.

Конечно, самое главное сделано — он на борту самолета. Вместе с преступником. И, что очень важно, — тот не знает его в лицо. Значит, прежде всего надо пройтись по салонам и попытаться его найти. А потом в аэропорту опознать, когда он попадет в руки французской полиции. Вот, собственно, и все…

«Даже неинтересно, — подумал Гордеев, — хорошо бы успеть погулять по Парижу…»

Торопиться было некуда. Из летящего самолета еще никому не удалось скрыться. Гордеев допил виски, полистал какой-то журнал и поднялся с места. Стоило ему направиться в другой салон, как подлетела стюардесса и защебетала что-то по-французски. Гордеев понял, что она предлагает ему отправиться в туалет для пассажиров первого класса, который находится в направлении, противоположном тому, куда отправился Гордеев.

— Ничего, — ответил Гордеев по-русски, — мы люди простые, воспользуемся обычным. Не буржуи. Нам излишеств не надо.

Стюардесса ничего не поняла, но Гордеева пропустила.

Адвокат медленно прошел два салона, внимательно оглядывая пассажиров, прежде чем обнаружил того, кто ему был нужен.

Он сидел у иллюминатора, в его лице действительно было что-то неуловимо кавказское, не говоря уже об упомянутых кудрях — черных как антрацит. Гордееву даже удалось разглядеть светлые глаза. Больше он разглядывать преступника не стал, боясь вызвать его подозрение.

Вернувшись на место, он уснул и проснулся, только когда объявили, что самолет заходит на посадку. Вежливый голос продублировал текст по-русски. Гордеев открыл глаза и приготовился действовать.

Только выйдя из самолета, он понял, почему ему выдали билет в первый класс. Не из-за пустой расточительности! Сотрудник Интерпола оказался весьма предусмотрительным. Дело в том, что пассажиры первого класса первыми и покидают самолет. А, значит, у Гордеева оставалось в запасе несколько минут, чтобы выйти и приготовиться к встрече преступника.

Сотрудник Интерпола не обманул — прямо у выхода поджидал человек, который держал в руках плакатик с надписью Jury Gordeev.

— Юрий Гордеев — это я, — сказал адвокат, подходя к нему.

— Здравствуйте, — объявил тот. — Я сотрудник российского посольства. Меня попросили передать вам транзитную визу и деньги.

Он протянул Гордееву пухлый конверт.

— Вы мне поможете задержать преступника? — вполголоса спросил Гордеев.

— Простите, но это не в моей компетенции. Я дипломат, а не полицейский, — улыбнулся тот.

— Хорошо… А больше мне ничего не просили передать?

— Нет, больше ничего. До свидания.

И он быстро скрылся в толпе пассажиров.

«Видимо, испугался, что ему придется вместе со мной задерживать преступника, — подумал Гордеев, — хотя, в принципе, у каждого своя работа. С какой стати сотрудник посольства должен вместе с неизвестным ему человеком гоняться за преступниками?»

Итак, теперь было необходимо внимательно следить за действиями полицейских.

Однако Гордеев не заметил, чтобы у выхода был хоть один человек в форме французской полиции. А между тем при задержании здесь должно быть немало полицейских.

«Наверное, они в штатском, чтобы не вызывать паники среди пассажиров, — решил Гордеев. — Хотя, скорее всего, его возьмут еще в таможенной зоне».

Между тем пассажиры потихоньку выходили из дверей. Адвокат продолжал внимательно наблюдать за ними.

Вот наконец он заметил знакомые черные кудри.

Преступник продвигался в толпе пассажиров и, судя по всему, был совершенно спокоен. В руке он держал только небольшую сумку.

Гордеев снова огляделся. Никого. Ни единого полицейского вокруг. Это становилось довольно странным. Между тем убийца вышел из дверей и направился в зал.

Это было более чем странно. Гордеев не понимал ровным счетом ничего. Почему французская полиция не задержала его? Может быть, представитель Интерпола не успел передать его приметы? Сомнительно. За три часа полета это можно было сделать десять раз.

Между тем преступник удалялся и скоро мог опять скрыться в толпе пассажиров. Гордееву ничего не оставалось, как броситься за ним.

Если бы он остался у дверей еще полминуты, то заметил бы, как французские полицейские выводят ругающегося и упирающегося алжирца — черноволосого и в коричневой кожаной куртке…

Стараясь не терять из виду преступника, Гордеев снова поискал глазами полицейских. К несчастью, по дороге ему не попался ни один. Между тем преступник вышел из стеклянных дверей аэропорта и двинулся к ближайшему такси.

Гордеев был в панике. Что делать? Задержать его он не мог. Поднять панику? Рискованно. Кто знает, что у него там в сумке. Кроме того, воспользовавшись сумятицей, он мог спокойно улизнуть, а этого допустить ни в коем случае было нельзя.

Полицейских, как назло, поблизости не было. Да и пока Гордеев объяснял бы им, что к чему, преступник благополучно мог скрыться.

Так что не оставалось другого выхода, как следить за ним дальше.

Гордеев вышел из аэропорта, и вовремя — киллер уже садился в машину.

— Такси! — закричал Гордеев. В двух шагах от него затормозила машина. Он мигом прыгнул на переднее сиденье.

— Вон за тем такси! Побыстрее! — сказал Гордеев по-английски. Водитель-араб кивнул и вырулил в указанном направлении.

Осень в Париже — теплое и приятное время. Жара, которая иногда случается и здесь, уже прошла безвозвратно, однако этот день выдался довольно теплым. После дождливой и прохладной Москвы Гордееву показалось, что он попал куда-то на юг.

«Вот тебе и погулял по Парижу… Видно, мне на роду написано ездить из аэропорта в аэропорт, преследуя этого преступника, — с грустью подумал Гордеев. — Однако, я надеюсь, здесь-то у таксистов есть телефоны?»

У араба-водителя телефон, к счастью, оказался, правда, он вежливо предупредил Гордеева на ломаном английском, что за звонок придется платить отдельно. Гордеев согласен был на все…

Он вынул из конверта, который передал ему сотрудник посольства, крупную купюру и показал ее водителю.

— Вот двести евро. Получишь их, если не упустишь такси.

Араб меланхолично кивнул, впрочем Гордеев заметил, как в его черных восточных глазах заиграли алчные огоньки. В подтверждение стрелка спидометра медленно поползла к отметке 100 км/ч.

Когда Гордеев получил телефон, возник вопрос: куда звонить? В местное отделение Интерпола? Но он не знает номера телефона. В полицию? Весьма вероятно, что там не понимают по-английски, а на французском Гордеев знал только несколько слов. А объяснить, что он преследует преступника, который совершил убийство в Москве, и вовсе представлялось невыполнимым. Позвонить в российское посольство? Зная тамошние порядки, Гордеев предполагал, что, пока там будут телиться, он упустит преступника. В конце концов Гордеев решил позвонить в Москву, Турецкому. Александр Борисович был единственным человеком, который мог быстро принимать верные решения.

Между тем меланхоличный араб продолжал преследовать такси, в котором ехал преступник.

— Саша! — проорал Гордеев в трубку. — Это я!

— А, Юра, — весело ответил Турецкий, — рад тебя слышать. Ты где?

— Саша, я в Париже! В такси! Преследую преступника!

Ответом ему было молчание.

— Как же так? — наконец сказал Турецкий. — Мне только сообщили из Интерпола, что он благополучно задержан прямо в самолете! Наш убийца в полицейском участке. Я думал, ты тоже уже там — опознаешь.

— Не знаю, кого они там задержали! Убийца спокойно вышел и сел в такси! Я еду за ним.

— Ну и дела… Как же это они так промахнулись?

— Понятия не имею. Только он спокойно вышел из самолета и сел в такси.

— Ты уверен, что это именно он?

— Абсолютно уверен! Я успел его хорошенько разглядеть в самолете.

— Видимо, оказался еще один человек с похожими приметами, которого и задержали. Тогда ничего не поделаешь — продолжай преследование! Свяжись с полицией!

— Ты забываешь, Саша, они. часто по-английски не говорят… Это же Франция.

— Ах ты черт… Действительно, во Франции по-английски разговаривают далеко не все, — выругался Александр Борисович, — тогда связывайся с местным Интерполом.

— Я не знаю телефона!

Турецкий опять крепко выругался.

— Давай быстрее решать! — взмолился Гордеев. — Я ведь не знаю, куда он едет и когда собирается остановиться! Можем упустить!

— Он у тебя в поле зрения? Видишь номер машины?

— Вижу!

— Продиктуй. Я попробую связаться с ними сам. Это дорога из Орли?

— Да. Но мы уже скоро въедем в Париж.

— Говори номер машины!

— Что делать дальше? — спросил Гордеев, продиктовав Александру Борисовичу номер такси.

— Придется преследовать! Ничего не поделаешь, Юра! Вся надежда на тебя. Не упускай его из виду! Иначе все наши усилия напрасны! И кстати, смерть Володина.

— Он все-таки мертв?

— Да, как это ни прискорбно. Я выезжаю на место преступления. Удачи тебе!

Через Некоторое время они въехали в Париж. Такси с преступником неторопливо двигалось в потоке машин. Вскоре они уже приближались к центру Парижа.

Гордеев видел знакомые черные кудри преступника совсем близко и соображал, как ему лучше поступить. Впрочем, никакого выбора не было — оставалось только следить за ним. Как себя вести, покажет обстановка.

Они уже находились в районе Монмартра. Неширокие улочки, нескончаемые вереницы машин по обеим сторонам узких тротуаров. Проезд настолько мал, что двум машинам не разъехаться.

Такси с убийцей маячило впереди, иногда теряясь за поворотом. Впрочем, таксист, которому, видимо, грели душу обещанные деньги, каждый раз верно выбирал направление, в результате они не отставали.

И вот, свернув в очередной переулок, Гордеев обнаружил, что такси остановилось и человек в коричневой куртке выходит из машины.

— Стоп! — негромко сказал Гордеев арабу, протягивая деньги. Таксист сцапал купюру, и на лице его появилась довольная улыбка.

— Спасибо, — сказал таксист, прижимая руку к сердцу. — Удачи вам!

«Да, удача мне не помешает», — подумал Гордеев.

Киллер вышел из такси и мельком глянул назад, в направлении Гордеева. Адвокат на долю секунды встретился с ним глазами. Ему показалось, что преступник подозревает о слежке.

«Неудивительно, — пронеслось в голове адвоката, — такси преследует его от самого Орли, сворачивает во все переулки. Тут и младенец заметит слежку. Наивно было бы полагать, что человек, который только что совершил убийство, а вчера еще одно, не будет внимательно следить за машинами, которые его преследуют, да еще так откровенно…»

Убийца расплатился с таксистом и быстро скрылся в небольшой арке старинного дома. Гордеев кинулся за ним.

Заглянув в арку, он понял, что арка ведет не во двор. Здесь был просто-напросто сквозной проход, ведущий в следующий переулок. В Париже, особенно в центре, немало таких проходов, темных, грязных, не ремонтирующихся, кажется, со времен Виктора Гюго… Они облегчают жизнь местным жителям, которым проще добираться до своих домов в вечно переполненном машинами Париже, а для жуликов они тоже удобны — проще скрываться с места преступления. Но конечно, что было важнее всего для Гордеева, эти ходы существенно осложняли слежку.

Адвокат, стараясь производить как можно меньше шума, вошел в арку и на всякий случай прижался к стене. Он услышал звук удаляющихся шагов, а заглянув за уступ стены, заметил в дверном проеме с противоположной стороны темный силуэт, который тут же скрылся. Гордеев побежал по проходу и уже через несколько секунд, миновав проход, оказался в следующем переулке.

Коричневая куртка мелькнула справа, за домом. Гордеев побежал за ней. Там оказался еще один проход, существенно длиннее первого. Кроме того, он был изогнут, так что увидеть противоположный выход тут было нельзя. Однако он был настолько же темным и грязным.

Адвокат побежал по проходу, снова стараясь производить как можно меньше шума. Он слышал шаги… Запутаться здесь было нельзя, и Гордеев, обогнув лестничный пролет, увидел противоположную арку. Побежав по ней, он, наступив на что-то скользкое, грохнулся наземь. Звук шагов на секунду прекратился, потом преступник, видимо, пошел быстрее… Гордеев, чертыхаясь про себя, вскочил и снова пошел по проходу.

Судя по всему, преступник успел выйти. Гордеев выглянул наружу. Никаких следов. Улочка, в которую вел проход, была пустой, коричневой куртки нигде не было.

Оценив расстояние, Гордеев понял, что быстро скрыться за поворотом преступник не мог. А это могло значить только одно — он не вышел в улочку, а спрятался где-то в проходе. Адвокат уже не сомневался, что преследуемый догадывается о слежке…

Гордеев снова метнулся в проход. Где-то высоко над головой раздались торопливые шаги.

«Конечно! — понял Гордеев. — Он взбежал по лестнице, которую я только что обогнул!»

Он бросился вверх по лестнице. Судя по всему, ею пользовались редко, несмотря на то, что дом был старинным. Скорее всего, это была черная лестница. Когда-то здесь ходили слуги и лакеи. А после того как количество слуг резко убавилось, лестница оказалась ненужной.

Гордеев поднял голову и заглянул в проем между перилами. И снова встретился взглядом с преследуемым. В полутьме его лицо выглядело особенно злобным. Впрочем, адвокату было не до того, чтобы оценивать выражение лица преследуемого. Он, прыгая через три ступеньки, взбегал по лестнице.

Внезапно шаги стихли. Гордеев прислушался и снова побежал вверх.

Вскоре он оказался на верхней площадке. Здесь имелось две большие дубовые двери с потемневшими медными ручками и кнопками старинных звонков. Куда идти?

Адвокат подергал одну ручку. Заперто. Другую… Тяжелая дверь со скрипом подалась. Гордеев осторожно заглянул внутрь.

Очевидно, это была какая-то заброшенная квартира. Темная прихожая вела в пыльную комнату с обшарпанными полосатыми обоями, которые клочьями свисали со стен. Здесь, судя по всему, давным-давно никто не жил. И именно сюда, скорее всего, забежал убийца…

«Эх, мне бы пистолет сейчас…» — подумал Гордеев, переступая порог.

Но пистолет ему не понадобился. Потому что откуда-то сверху, на него, словно гигантская летучая мышь, кинулся человек.

— Старший оперуполномоченный Комаров, — отрекомендовался подошедший оперативник.

— Следователь по особо важным делам Генпрокуратуры Турецкий, — ответил Александр Борисович. — Ну что тут у вас?

— Проникающее черепно-мозговое ранение. С летальным исходом.

— Кто вызвал милицию?

— Местные жители. Вон старушка стоит, ее уже валерьянкой тут отпаивали. На до вашего приезду я ее не стал отпускать. Мало ли что…

— Правильно, я с ней еще поговорю, — согласился Турецкий. — Личность установили?

— Да, установили.

— Кто убитый? — поинтересовался Турецкий, скорее для формы — ответ на этот вопрос он и сам прекрасно знал.

— Евгений Николаевич Володин. Следователь Мосгорпрокуратуры.

Турецкий кивнул и вполголоса пробормотал:

— Да, не уберегли мы его… Значит, судьба такая.

— Что? — переспросил Комаров. — Простите, не понял…

— Да ничего особенного… Что еще у вас?

— Вот. Найдено оружие, из которого произведен выстрел. Пистолет ТТ. С фабричным глушителем.

— По картотеке еще не проверяли?

— Нет.

Следователь Володин был застрелен из пистолета того самого типа, что и Константин Апарин.

«Возможно, из того самого пистолета, — подумал Турецкий, — скорее всего, это так…»

Оперативники районного УВД уже успели огородить двор, а рядом с машиной орудовали судмедэксперты. Вокруг суетился фотограф. За красно-белой полосой стояли зеваки, которых безрезультатно пытались разогнать милиционеры.

— Гильзы? — спросил Александр Борисович у Комарова. — Нашли?

— Нашли. Вон там, за гаражами. Оттуда и произведен выстрел.

Упавшее сверху тело сбило Гордеева с ног. Он упал на колени и успел опереться ладонями об пол. Но тут же почувствовал, как чьи-то цепкие пальцы подбираются к его горлу. Хотя он прекрасно знал, чьи это пальцы…

Адвокат перевернулся на спину, и нападающий оказался внизу. Пальцы его были сильными и уже начали сжимать горло Гордеева. Оставалось одно средство, и он не преминул им воспользоваться.

Гордеев сильно отвел голову вперед и нанес резкий и мощный удар затылком по переносице противника. Тот от неожиданности вскрикнул и ослабил хватку. Через долю секунды Гордеев уже стоял на ногах.

Киллер в коричневой кожаной куртке тоже вскочил. Он не стал долго раздумывать и моментально выкинул вперед носок левой ноги. Он целился в живот, но удар оказался куда болезненней — нога попала в пах.

Удар был настолько сильным, что Гордееву показалось, что пыльная комната в полузаброшенном доме в центре Парижа — это какой-то сон. И на самом деле он сейчас спокойно дрыхнет в своей московской квартире. А через некоторое время зазвонит будильник, он встанет, оденется, позавтракает и поедет на Таганку, в юрконсультацию № 10…

Но это помутнение рассудка продолжалось всего секунду. Гордеев сделал несколько прыжков на пятках (первое средство при ударах в пах), а потом сделал резкий скачок по направлению к противнику и нанес серию коротких сильных ударов — в нос, в подбородок, в солнечное сплетение и в живот. Преступник согнулся пополам, и Гордеев сделал завершающий штрих — сокрушительный удар сцепленными руками по затылку.

Убийца упал как подкошенный.

— Ну вот, — удовлетворенно произнес Гордеев, — теперь можно не бояться, что ты уйдешь. Кстати, у тебя есть телефон? А то я свой в бардачке оставил.

Преступник пробормотал что-то невразумительное.

— Дар речи потерял? Ну ничего. Скоро заговоришь как надо.

Гордеев открыл сумку и осмотрел ее внутренности.

— Ага! Вот и телефон! — он вынул миниатюрную трубку, но тут его внимание привлекло еще что-то находившееся в сумке. — А это что такое, господин хороший? Никак жесткий диск от ноутбука?

Гордеев вынул небольшую черную металлическую коробочку и взвесил ее на руке. Лежащий на полу преступник сверкнул глазами и снова что-то пробормотал.

— Спорю на что угодно, что это винчестер от ноутбука Вадима Лучинина. Так?

Вдруг преступник разом вскочил на ноги и кинулся к Гордееву. Тот не ожидал от лежащего такой прыти после ударов, которые ему нанес. Поэтому он не удержался на ногах и повалился навзничь, уронив жесткий диск на пол.

Через секунду они катались по полу. В итоге Гордееву удалось взять верх, и он попытался заломить руки преступника за спину. Сделать это было не так-то просто — тот извивался как змея и ему все-таки удалось вырваться.

Он кинулся к лежащему на полу винчестеру и, схватив его, попытался выбежать из комнаты. Но Гордеев встал в дверном проеме. Тогда преступник метнулся к окну, вскочил на подоконник и сиганул вниз.

Гордеев сначала оторопел, потом подошел и выглянул из окна.

Под окном, двумя этажами ниже, имелся большой балкон, куда и упал бедолага. Падение с десятиметровой высоты (потолки в старых домах, как известно, высокие) не могло стоить ему жизни. Но, судя по всему, он сломал ногу. А может, и обе.

— Ну вот, — с удовлетворением произнес Гордеев, — теперь-то ты точно далеко не убежишь.

Он набрал телефон полиции и долго, выглядывая из окна, по буквам читал название улицы.

Через некоторое время в кармане у Турецкого завибрировал мобильник.

— Саша! Это я, Гордеев.

— Привет, Юра, как дела?

— Докладываю. Преступник задержан. Знаешь кто это?

— Знаю. Лепшев.

— Вот те на… — расстроился Гордеев, — а я-то думал тебя удивить.

— Я уже, все знаю. Более того, Лепшев — это не настоящая его фамилия. Это Михаил Минанишвили, вор-рецидивист. Кстати, приятель Каштанова. Так что, думаю, с выдачей его будут проблемы. Не то чтобы большие, но хлопоты обязательно. Кроме того, очень вероятно, Что во Франции он тоже не сидел сложа руки. Возможно, и у французского правосудия к нему есть какие-то вопросы.

— Понятно. Но у меня есть еще одна новость, на это раз плохая.

— Говори.

— Жесткий диск, который Лепшев забрал у Хокинса разбит. Дело в том, что он выпрыгнул из окна, переломал ноги и заодно разбил винчестер. Так что, думаю, восстановить информацию с него не удастся.

— Это ерунда, — бодро ответил Турецкий.

— В каком смысле? — удивился Гордеев.

— В прямом. Ничего там ценного нет. Лучинин придумал все это для того, чтобы ввести всех в заблуждение. А на самом деле вся информация у него в голове. Так что лети скорее в Москву. Поедем за кладом вместе.

…Пока они спускались по крутой каменной лестнице, Гордеев насчитал около пятидесяти ступеней.

— Глубокий подвал, однако, князь выкопал! — сказал он Турецкому, который шагал за ним.

— Только вот не позаботился о том, чтобы те, кто спускались, шеи себе не свернули. Ступеньки уж очень крутые, — проворчал Турецкий.

— Здесь раньше были винные подвалы князя, — рассказывал Вадим Лучинин. Александр Борисович сдержал слово — его выпустили под подписку о невыезде, и теперь, спустя месяц, все трое приехали сюда, под Можайск, в старинную полуразрушенную усадьбу великого князя Владимира Александровича Романова, где, по расчетам Лучинина, должны были находиться несметные сокровища, спрятанные им перед отъездом за границу.

Еще двадцать ступеней под землю, и они оказались в длинном просторном сводчатом коридоре. Свет электрических фонариков слабо освещал белые стены, на которых кое-где серебрились капельки, влаги.

— Эти подвалы выдолблены в известняке, — рассказывал Лучинин, — здесь поддерживался оптимальный температурный режим для хранения вин… Вот здесь стояли стеллажи с тысячами бутылок самых изысканных французских вин.

— И куда они подевались, интересно? — спросил Гордеев.

— Вот этого мне выяснить не удалось. Достоверно известно, что свою коллекцию князь не успел вывезти. Никаких следов ее мне найти не удалось.

— Да никуда она не делась, — проворчал Турецкий, — наверняка окрестные крестьяне разворовали. Целый подвал вина — пей не хочу! Вот после революции тут пьянка была, наверное!

— Да, — грустно согласился Лучинин, — скорее всего так и было. У князя тут были и коньяки. Кроме того, у него в усадьбе имелась собственная винокурня, где производили чистейший спирт. Так что он сам делал водки и настойки.

— Чувствую, выпить князь любил… — сказал Гордеев. — Но где же должно быть спрятано сокровище?

— У противоположного тупика. То есть там, где кончается коридор.

Подземелье было настолько обширным, что они шли еще минут пять, прежде чем уперлись в кирпичную стену.

— Здесь! — сказал Лучинин и взялся за лом, который нес с собой. Гордеев и Турецкий тоже не стояли без дела, так что через несколько минут объединенных усилий в кирпичной стене образовалась большая дыра.

За стеной открылась небольшая комната. Она была пуста.

— Ну и где сокровище? — поинтересовался Гордеев.

Судя по всему, Лучинин тоже недоумевал.

— Оно должно быть тут. В этой комнате.

— Как видишь, ничего тут нет, — сказал Турецкий, освещая стены. — Трепач твой князь! Сколько народу погибло, а никакого сокровища нет.

— Не может быть, — бормотал Лучинин, ощупывая холодные кирпичи, — оно должно быть здесь… Должно…

Он постучал по стене. Звук был глухой.

— Там пустота! — закричал Вадим и стукнул ломом в стену.

Кирпичи быстро осыпались, и открылось еще одно, большое, помещение. В тусклом свете электрических фонариков глазам кладоискателей открылось удивительное зрелище — огромный зал, все пространство которого было занято стеллажами, на которых высились штабеля бутылок. Их были сотни, тысячи?

— А где же золото? — наконец спросил Гордеев.

Золота тут не было. Они тщательно осмотрели стены, но на этот раз никаких потайных помещений не обнаружилось. Добычей оказался спрятанный великим князем огромный винный склад.

— Ну что, ребята, как делить будем? — нарушил воцарившуюся тишину Александр Борисович Турецкий.

— Нам столько и за сто лет не выпить, — сказал Гордеев, — предлагаю оставить все как есть. До лучших времен.

Они так и сделали. Но с тех пор, иногда, по большим праздникам, на столе у Юрия Гордеева и Александра Турецкого невесть откуда оказывалась бутылка-другая замечательного вина из княжеских подвалов…

См. роман Ф. Нсзнанского «Перебежчик» (М., 1998).