Перевод: группа «Исторический роман»[1], 2016 год

Книги, фильмы и сериалы

Домашняя страница группы В Контакте: http://vk.com/translators_historicalnovel

Над переводом работали: passiflora, gojungle, Almaria и happynaranja .

Редакция: gojungle, Oigene и Sam1980 .

Поддержите нас: подписывайтесь на нашу группу В Контакте!

Благодарности за перевод можно направлять сюда:

Яндекс Деньги

410011291967296

WebMoney

рубли – R142755149665

доллары – Z309821822002

евро – E103339877377

— Инквизиция?

— Инквизиция.

Страшное слово могло заставить содрогнуться даже таких, как канарец Сьенфуэгос, который не раз доказывал, что может преодолеть все преграды мира, ведь у него было достаточно причин полагать, что никто и ничто не могло всерьёз потревожить его душу.

Известие о том, что его любимую, которая носит под сердцем его ребенка, задержали по обвинению в колдовстве, настигло его так неожиданно, что он буквально лишился дара речи. Не в силах устоять на ногах, Сьенфуэгос оперся на ствол дерева, медленно сполз по нему вниз и сел на толстые корни. В голове у него была полная пустота.

— Но почему? — пробормотал он наконец, глядя непонимающими глазами на Бонифасио Кабреру, принесшего эту печальную весть. — Чем Ингрид помешала Инквизиции?

— Сдается мне, что это Турок, сиречь Бальтасар Горроте, помощник капитана де Луны, обвинил ее в сношениях с дьяволом, который якобы помог ей поджечь озеро Маракайбо.

— Но ведь это я поджег озеро! — возразил канарец. — И мне совсем не нужно было для этого вступать в сношения с дьяволом. Все дело в мене. Я пойду туда и признаюсь во всем, тогда ее освободят.

Присевший рядом хромой Бонифасио безнадежно покачал головой.

— Боюсь, что все не так просто, — убежденно ответил он. — Как ты сможешь объяснить святым отцам, что в Маракайбо есть какая-то черная вода, которая может загореться без всякой причины? Этим ты добьешься только одного — тебя тоже будут пытать, чтобы заставить признаться в сношениях с дьяволом.

— Ингрид пытали?

— Я не знаю.

— Я убью того, кто посмеет поднять на нее руку!

— Кого именно? — усмехнулся тот? Всех инквизиторов и палачей на острове? Да тебе за всю жизнь их не переловить!

Сьенфуэгос закрыл глаза и вновь замолчал, пытаясь привести в порядок мысли, а сердце его сжала нестерпимая боль.

— А что думает по этому поводу дон Луис де Торрес? — спросил он наконец.

— Услышав эту новость, он бросился на корабль и уплыл прочь вместе с капитаном Соленым и большей частью команды. Они пришли в ужас при виде горящей воды. А Инквизиция еще и пригрозила казнить каждого десятого.

— Вот сукины дети!

— Не стоит их винить. Я и сам был в ужасе.

— Я говорю не о них. Самое лучшее, что они могли сделать — это сбежать. Как думаешь, они вернутся? — спросил Сьенфуэгос, глядя ему в глаза и боясь услышать ответ.

— Не знаю, но думаю, что сейчас они уже на пути к Лиссабону. Просто погибнуть за кого-то — это одно, — вздохнул он. — А вот погибнуть на костре — совсем другое.

— Ведь именно это собираются сделать с Ингрид?

Вопрос был настолько сложным и при том очевидным, что хромой Бонифасио Кабрера лишь молча отвернулся и стал смотреть, как бежит вода в крошечном ручейке, на берегу которого они сидели; наконец он пожал плечами и честно признался:

— Я не так много знаю об Инквизиции. На Гомере мы называли ее «Трещотка», и ее не следовало бояться, разве что богохульникам. Здесь, в Санто-Доминго, я впервые с ней столкнулся, но если они используют те же методы, то сохрани нас Боже!

— Где ее держат?

— В крепости.

— Сколько там охраны?

— Никак не меньше пятидесяти человек.

Бонифасио схватил Сьенфуэгоса за плечо.

— Даже не мечтай о том, чтобы вытащить ее оттуда, — предупредил он. — Не может быть и речи, чтобы вытащить ее оттуда силой.

— И что же ты предлагаешь? К кому мы можем обратиться за помощью?

— Даже не знаю, кто мог бы нам помочь, — признался хромой. — Все кругом трепещут при одном лишь упоминании Инквизиции. Единственный, кто согласился помочь, спрятав Арайю и Гаитике — это Сиксто Вискайно, корабел, построивший «Чудо».

— А ты что будешь делать?

— Ты делай, что хочешь, но я не позволю им мучить Ингрид, — пылко воскликнул хромой. — Она вытащила меня с Гомеры, научила всему, что я знаю, всегда заботилась обо мне, как о родном брате. Я отдам за нее жизнь, если понадобится.

— Если кто и должен пожертвовать жизнью ради Ингрид — так это я, поскольку в том, что случилось — прежде всего моя вина, — тяжело вздохнул канарец, похоже, он принял решение. — Ну что ж! Думаю, пришло время показать этим фанатикам, что нельзя жить среди людей, запугивая их без причины.

Хромой удивленно посмотрел на друга, слегка растерявшись от его решительного тона, и недоверчиво спросил:

— Неужели ты не боишься? Не забывай, ведь речь об Инквизиции, которая сожгла на кострах тысячи людей, куда более важных, влиятельных и могущественных, чем мы с тобой.

— Меня страшит лишь то, что они могут причинить зло Ингрид, но я не думаю, что четверо святош намного опаснее, чем мотилоны, кайманы или «зеленые тени»...

— Ты не в сельве, — напомнил хромой.

Сьенфуэгос обвел рукой окрестности.

— Я в сельве, — ответил он. — Сельва подступает к воротам города, к самым стенам крепости. И здесь, в сельве, я непобедим, можешь мне поверить, — заверил он, немного помолчав.

— Но ведь ты собираешься бороться с ними там, а не здесь.

— Я знаю, — без обиняков признал канарец. — Но ведь меня там почти никто не знает, и это мое большое преимущество, — мозг Сьенфуэгоса вновь заработал, а когда это случалось, остановить его было невозможно. — Нет слов, Инквизиция ужасна, но и у нее тоже есть слабое место.

— И что же это? — поинтересовался хромой.

— Тот самый ужас, в который она повергает всех вокруг. Она настолько могущественна и настолько уверена в собственной безопасности, что даже представить себе не может, что кто-то способен бросить ей вызов, — Сьенфуэгос цокнул языком и покачал головой. — Вот это и есть ее слабое место.

— Ты считаешь, что способен в одиночку противостоять священникам и солдатам? — спросил Бонифасио Кабрера.

Сьенфуэгос молча кивнул.

— И как ты это сделаешь?

— Пока не знаю, но скоро придумаю.

— Ох, мне бы твою веру в собственные силы!

— Без этой веры я не смог бы выжить на чужом континенте. И я знаю, что вновь потерять Ингрид для меня хуже, чем лишиться жизни.

— Я так рад, что после стольких лет поисков мы все же нашли тебя, — Бонифасио протянул ему руку, и Сьенфуэгос крепко ее пожал. — Сам не знаю, что мы будем делать, но либо мы вытащим ее из крепости, либо с нас сдерут шкуру. В любом случае, два канарца — всегда лучше, чем один.

— Тогда вперед?

— Вперед, — поддержал Бонифасио, насмешливо покосившись на свою хромую ногу. — Насколько мне позволит вот это.

С наступлением темноты они наконец увидели с западных холмов первые здания столицы, разбросанные у устья реки. Среди строений выделялся темный силуэт высокой крепости, царившей над портом неподалеку от того места, где адмирал Колумб приказал построить свой черный Алькасар [2].

Густые леса и высокие пальмовые рощи простирались почти до самой кромки моря, лишь много лет спустя буйная растительность, покрывавшая почти всю «Страну гор», уступила место обширным плантациям кофе и сахарного тростника, так что Сьенфуэгос был совершенно прав, уверяя, что в Санто-Доминго он чувствует себя в такой же безопасности, как и в сельве, ведь в городе было немало домов, чьи фасады выходили на просторную площадь, а сразу за ними поднимался густой подлесок, переплетенный бесчисленными лианами.

Столица Эспаньолы, где в скором времени будут построены первый в Новом Свете кафедральный собор и первый университет, в середине марта 1502 года была не более чем крошечной каплей в безбрежном океане лесов, грозивших поглотить ее, как это случилось с заброшенной Изабеллой, от чьих величественных строений за несколько лет не осталось даже воспоминаний.

Два канарца остановились у подножия огромного ствола высокой сейбы, служившей своего рода пограничным столбом между прошлым и будущим острова; до них долетали голоса пьяниц, буянивших в портовых тавернах, и даже чей-то храп из ближайшей хижины. По большей части постройки в новой столице были не более чем хижинами из глины и соломы, хотя в городе имелось с десяток каменных домов и две церкви с толстыми стенами, крытые красной черепицей, какие порой можно встретить в деревнях на юге Испании.

— Никуда не уходи, — произнес Сьенфуэгос, сжимая руку друга. — Сама природа стремится воссоединить нас с Ингрид.

— Я мало чем смогу тебе помочь, если буду прятаться в кустах, — возразил Бонифасио.

— А если тебя схватят, ты и вовсе ничего не сможешь сделать.

— Но что ты сделаешь один? — спросил хромой.

— То же, что и всегда, — заявил Сьенфуэгос. — Буду смотреть, слушать, а в нужный момент — действовать. Так что, если ты доверяешь Сиксто Вискайно, оставайся в его доме и позаботься о детях. Об остальном позабочусь я.

Они сердечно обнялись, и когда уже были готовы расстаться, хромой сказал:

— Имей в виду: если наткнешься на капитана де Луну — считай, что ты уже мертв. Он тебя сразу узнает по твоей рыжей гриве, хотя и не видел столько лет.

— Я помню об этом. Прощай и удачи тебе!

Через минуту Сьенфуэгос исчез из виду, затерявшись в пустынных переулках спящего города; за исключением гуляк-полуночников, завсегдатаев таверн и борделей, большинство горожан предпочитали ложиться рано, а вставать на рассвете, чтобы успеть переделать самую тяжелую работу до того, как на землю падет невыносимый полуденный зной.

Климат Эспаньолы — жаркий, влажный, душный — оказался тяжелым для кастильцев, привыкших к зимнему холоду плоскогорий Пиренейского полуострова и летней иссушающей жаре; поэтому волей-неволей им пришлось отказаться от своей любимой привычки вести долгие беседы до поздней ночи за стаканчиком вина. Так что теперь во всем городе горели лишь два жалких фонаря на площади Оружия, да кое-где сочился тусклый свет из открытых окошек самого большого публичного дома. На улицах не было ни души; лишь парочка бродячих собак шаталась возле мусорных куч, обнюхивая груды гниющих отбросов.

Вскоре, однако, канарец обнаружил, что возле дома Ингрид дремлет часовой, привалившись спиной к двери, и пришлось сделать изрядный крюк. Затем он проворно перебрался через изгородь в сад и долгое время неподвижно стоял возле пышно цветущего огненного дерева, под которым Ингрид любила читать по вечерам.

Сьенфуэгос прикоснулся к спинке высокого плетеного кресла-качалки, прошептав ее имя, словно она могла ответить. Он гнал прочь мысли о том, что Ингрид могли причинить боль, предпочитая убеждать себя, что она в безопасности. Он долго стоял, обдумывая планы ее спасения; сама мысль о том, что чьи-то недобрые руки могут к ней прикоснуться, сводила его с ума, побуждая ум работать с удвоенной скоростью и разрабатывать хитроумные планы.

Затем он пробрался в дом через окно спальни Гаитике и бесшумной тенью направился через комнаты и коридоры, двигаясь так же тихо и незаметно, как в сельве, когда прятался от какого-нибудь особенно настойчивого хищника или скрывался от зорких глаз врага.

В этот час спящий дом был погружен в молчание, но даже в полной тишине Сьенфуэгос умел двигаться совершенно бесшумно; ни одна половица не скрипнула под его ногами, не заскрипела дверь, ни единый звук не потревожил тишину. Вскоре он добрался до большой спальни с широкой кроватью, на которой он столько раз занимался любовью с самой совершенной женщиной в мире, и где в одну жаркую ночь она призналась, что ждет ребенка.

Простыни еще хранили ее пьянящий аромат. Сьенфуэгос лег на спину, туда, где обычно лежала Ингрид, и на минуту замечтался, закрыв глаза и представив, что она по-прежнему рядом.

На протяжении долгих лет они жили в разлуке, не надеясь когда-нибудь вновь увидеться; но все эти годы их любовь лишь дремала, словно семя, зимующее под снегом и с первым весенним теплом прорастающее, чтобы расцвести еще пышнее. В такие мгновения жизнь в одиночестве казалась ему немыслимой.

Всю ночь он лежал в темноте и размышлял, одну за другой отвергая безумные мысли, приходящие в голову. Отчаяние заставляло его цепляться за иллюзорные идеи, не имеющие ни малейших оснований. Как убедить твердолобых тупиц с мозгом комара, что в незнакомом и чуждом им мире за океаном существует черная вонючая жидкость, которая может плавать по воде и при определенных обстоятельствах воспламеняться, превращая всё вокруг в полыхающий ад.

Подобные явления не описывались в Священном Писании, и уж тем более в королевских указах. Напротив, брат Томас де Торквемада в своих нагоняющих страх «Указаниях инквизиторам» поспешил весьма серьезно предупредить об опасности, которой подвергаются те инквизиторы, кто приписывает невинной природе действия людей, несомненно требующие вмешательства сурового «Черного ангела», как прозвали самого Торквемаду.

Сьенфуэгосу пришлось отвергнуть возможность убедить инквизиторов, что корабль загорелся, а часть его команды погибла не из-за козней дьявола. Ему не осталось другого выбора, кроме как силой вырвать из костра женщину, не совершившую никакого преступления, кроме отчаянной любви к мужчине.

Но как вытащить Ингрид из стен тюрьмы, охраняемой гарнизоном из пятидесяти человек?

Он постарался припомнить расположение страшной крепости, где в последнее время казнили столько людей. Сьеннфуэгос знал, что должен найти способ туда проникнуть. Рассвет застал его в изящном будуаре Ингрид, где он как раз кромсал свою длинную рыжую гриву, а затем покрасил сильно укороченную шевелюру тем загадочным составом, которым пользовалась немка, окрашивая в черный цвет свои роскошные белокурые волосы.

Взглянув, наконец, в зеркало, он с трудом себя узнал; как ни печально было его положение, он не смог удержаться от улыбки: из зеркала смотрел незнакомый кабальеро с гладко выбритым лицом, франтоватыми локонами цвета воронова крыла и в белой сорочке, щедро украшенной кружевами. Сьенфуэгос слегка нахмурился, видя, как мало осталось в этом господине от прежнего полудикого пастуха, что когда-то бродил по горам Гомеры или блуждал по сельве неизведанного континента.

Он знал, где донья Мариана прячет деньги. Достав из тайника изрядное количество золотых монет, канарец так же бесшумно покинул дом, выбрался в безлюдный сад и, вновь перепрыгнув через ограду, по-кошачьи ловко приземлился на ноги в глухом переулке и направился в сторону площади Оружия, где вскоре смешался с толпой многочисленных искателей приключений.

Крепость — уродливое сооружение из камня и глины — не выдержала испытания временем и уже век спустя была разобрана для обустройства порта. Тем не менее, в то время она производила внушительное впечатление своими толстыми стенами, решетчатыми воротами и двумя высокими деревянными башнями, где стояли часовые, от чьих глаз, казалось, не могла укрыться ни одна мелочь на расстоянии лиги от крепости.

Несколько долгих часов Сьенфуэгос провел, сидя на крыльце грязной, вонючей таверны и наблюдая, как снуют туда-сюда офицеры и солдаты; чуть позже подошли два монаха-доминиканца и один францисканец. Ему очень хотелось последовать за ними, но он понимал, что даже если кто-то из них и окажется тем самым инквизитором, вряд ли удастся вытянуть из этого человека нужные сведения по доброй воле или силой.

После полудня он заметил, как три стражника с шутками и смехом направляются в таверну. Усевшись там, они громко потребовали обед. И Сьенфуэгос пригласил их сыграть партию в кости, которую дал выиграть, а потом щедро предложил оплатить лучшую «красотку» заведения.

— Странно видеть на острове человека, который угощает других, а не пытается выпить за чужой счет, — заметил Альферес — самый старший в компании, остроносый коротышка, у которого не хватало четырех зубов, что придавало ему забавное сходство с туканом. — Уж не из тех ли вы авантюристов, что прибыли сюда в поисках удачи?

— Искать удачу — не значит умирать с голода, — ответил канарец. — К счастью, у меня достаточно средств, чтобы вести достойную жизнь. Я бы даже сказал, шикарную. — Ну что, повторим?

— Разумеется! Но вы хотя бы скажите, как вас зовут, ведь всегда лучше выпивать с друзьями, чем с незнакомцами.

— Гусман Галеон.

— Галеон? — удивился кто-то из солдат. — А вы случайно не из тех ли Галеонов из Картахены? Тех, мельников?

— Боже упаси, нет, — чуть презрительно ответил Сьенфуэгос и гордо добавил: — Я — Галеон из Гвадалахары, из семьи землевладельцев.

— Но у тебя нет даже следа алькарийского акцента, — возразил солдат.

— Мне пришлось уехать оттуда в юности, — лукаво улыбнулся он. — Вы же сами знаете, как это бывает: когда разгневанный папаша пытается навязать свою беременную дочку.

— Да уж, только и остается, что делать ноги!

— Вот именно! С тех пор я так и скитаюсь по свету, да вот недавно услышал, что здесь, на Эспаньоле, человека храброго, может ожидать неплохое будущее.

— А вы из таких?

— А как же.

— Владеете шпагой?

— Посредственно.

— Хороший наездник?

— Нет.

— Обладаете какими-либо особыми навыками?

— Могу свалить мула одним ударом кулака.

— Вот это да!

Уверенный ответ явно произвел впечатление на собутыльников, они посмотрели на Сьенфуэгоса с уважением, и наконец, хриплым голосом, почти неразборчиво, солдат сказал:

— Вы и впрямь выглядите крепким малым, но чтобы свалить мула...

— Или лошадь... Мне все равно.

— Вы уверены?

— За тысячу мараведи готов это доказать.

— О чем это вы?

— Да о том, что это моя минимальная ставка, — и Сьенфуэгос жестом извинился за то, что не разъяснил сразу. — Не могу сделать это за меньшую сумму, потому что иногда я повреждаю руку, и потом приходится пару месяцев сидеть без дела.

— Так это что, ваш способ зарабатывать на жизнь? Принимать ставки на то, что вы ударом кулака убьете мула?

— Или лошадь... — устало цокнул языком канарец. — С быками посложнее. Они тоже падают, но вскоре встают.

— Ну и ну!

— Сдается мне, что он над нами просто смеется.

Сьенфуэгос оглядел каждого из них, а когда заговорил, слова звучали так, будто он уже множество раз проводил подобные переговоры.

— Шутка, подкрепленная тысячей мараведи — это уже не шутка, — заметил он. — И я могу себе позволить за неделю от них избавиться, — он встряхнул тяжелым кошельком. — Здесь сто мараведи — моя ставка...

Он высыпал монеты на стол, и при виде золота маленькие глазки похожего на тукана Альфереса зажглись, он жадно протянул руки, словно на мгновение решил, будто деньги принадлежат ему.

— Тысяча чертей! — ошеломленно воскликнул он. — Вы это серьезно?

— Я всегда серьезен, когда речь идет о деньгах, — сухо ответил канарец. — А сами-то вы смогли бы поставить такую сумму?

Трое солдат переглянулись, а потом с жадностью перевели взгляды с денег на кулак канарца, словно оценивая, сможет ли он и впрямь убить мула одним ударом.

— Можно попробовать... — хрипло произнес коротышка. — Можем мы сами выбрать животное?

— Конечно!

— И вы проделаете это голыми руками?

— Разумеется.

Глядя через некоторое время, как они удаляются на свой пост в крепости, канарец гордился собой, ведь ему явно удалось посеять в их душах сомнение, что он сумеет выполнить обещанное.

Он посмотрел на свой кулак и улыбнулся. Сьенфуэгос еще помнил, как на Гомере одним ударом сбивал с ног свинью, но ведь свинья — не мул, хотя в те времена он еще не был таким силачом, каким выставлял себя теперь.

Его нелепая бравада принесла свои плоды на следующий день, когда в таверну явились уже пятеро солдат гарнизона, чтобы собственными глазами увидеть, существует ли и в самом деле человек, способный поставить на кон целое состояние в таком отчаянном споре.

— Не сомневаюсь, — признал усатый лейтенант Педраса, тот самый, что безрезультатно преследовал донью Мариану Монтенегро и ее команду до пляжа Самана, — что такое возможно, ведь Геркулес был на такое способен. По правде говоря, я бы не рискнул с вами драться, но чего я не понимаю — так это как вы собираетесь свалить мула.

— Если бы речь шла о драке, — ответил канарец, тщательно выбирая слова, — то вам пришлось бы тоже поставить тысячу мараведи. Это моя минимальная ставка.

— Вы совсем свихнулись?

— Вовсе нет, — спокойно ответил Сьенфуэгос. — Я бы сошел с ума, если бы за меньшую цену согласился рисковать своей рукой — единственным источником дохода.

— Покажите вашу руку!

Он послушно задрал рукав и показал руку любопытным солдатам.

— Рука как рука, — заметил один из них. — Ничего особенного.

— В таком случае несите деньги...

Сьенфуэгос произнес это пренебрежительным тоном, уверенный в том, что громадная цифра произведет впечатление на людей, вечно ощущающих нехватку средств, и когда дойдет до дела, они предпочтут поставить на твердость черепа у мула.

— Сдается мне, вы не более чем обычный хвастун.

Канарец покосился в сторону тощего безбородого юнца, беспечно бросившего это обвинение, и с улыбкой ответил, не теряя спокойствия, единственного своего оружия:

— Я мог бы доказать вам обратное, проломив голову одной левой, и если вы после этого очухаетесь раньше чем через пять часов, готов угостить ужином весь гарнизон.

Лицо юнца посинело, он потянулся к шпаге, но, поразмыслив, решил, что этот бесстрастный гигант с ледяными глазами вполне способен выполнить обещанное.

— Вам никто не говорил, что подобные манеры могут довести до беды? — наконец спросил он, с трудом сдерживая дрожь в голосе.

— Мне каждый день это говорят.

— И что же?

— У меня никогда не возникало проблем, — по-мальчишески улыбнулся канарец. — Да я их и не ищу. Я лишь предлагаю заключить договор тем, кто готов согласиться. Если он найдет требуемую сумму, мы продолжаем разговор. Если же нет... Что ж, останемся друзьями!

— Мы соберем деньги.

— Рад это слышать. А то я уже начал беспокоиться.

— Ты действительно сошел с ума, — заметил хромой Бонифасио, когда тем же вечером Сьенфуэгос наведался в дом Сиксто Вискайно, чтобы рассказать об успехах. — Где тебе тягаться с целым гарнизоном! — громко фыркнул он. — Никогда не мог тебя понять! Нет чтобы добиться их расположения, и они помогли бы спасти Ингрид, так ты затеваешь с ними ссору... Какого черта ты лезешь на рожон?

— Хочу их удивить, — честно признался Сьенфуэгос.

— Удивить? — поразился хромой. — И чего ты этим добьешься?

— Они откроют мне двери крепости. Если бы я попытался завоевать их дружбу, то скорее всего, дверь захлопнули бы перед моим носом, поверят они мне только тогда, когда я их надую. И будь уверен, ни один из них не поможет мне вытащить Ингрид. Это я сделаю сам и по-своему.

— Нет, ты точно рехнулся!

— Надеюсь, что нет, — возразил Сьенфуэгос. — Люди, привыкшие подозревать всех подряд, не обратят особого внимания на одного лишнего подозреваемого. Сейчас их головы заняты тем, как бы вытянуть у меня эту тысячу мараведи.

— И что ты станешь делать, когда они выиграют? Только без шуток.

— Если проиграю, то заплачу.

— Неужели ты в этом сомневаешься? — удивился хромой. — Или тебе прежде доводилось убивать мула одним ударом?

— Нет, не доводилось, — насмешливо ответил Сьенфуэгос. — Так что шансы равны: я могу как победить, так и проиграть, — весело рассмеялся он. — Пятьдесят на пятьдесят!

— Не смеши меня! — рассердился Бонифасио. — На карту поставлена жизнь Ингрид, а тебе все шуточки!

— Я гораздо серьезнее, чем ты можешь себе представить, — заметил канарец. — И поверь: если я говорю, что другого выхода нет... — он ласково коснулся руки друга. — Прошу тебя, поверь! До сих пор мне удалось выяснить, что она жива и здорова и никто не тронет ее даже пальцем, пока не родится ребенок. По-видимому, для Инквизиции жизнь нерожденного плода гораздо важнее, чем жизнь человека.

— Для них много чего важнее человеческой жизни, — вздохнул хромой. — Если тебя разоблачат, угодишь прямо на костер.

— Если моя смерть на костре — та цена, которую я должен заплатить за жизнь Ингрид, то я готов, — спокойно ответил Сьенфуэгос. — Но прежде я собираюсь бросить им вызов: ведь я знаю нечто такое, чего не знает ни один из них.

— Что?

— А то, что при определенных обстоятельствах даже ребенок может убить мула одним ударом. Это лишь дело хитрости — и безграничной веры!

По просьбе губернатора дона Франсиско де Бобадильи брат Бернардино де Сигуэнса проводил расследование одного из первых дел по обвинению в колдовстве, выдвинутом против немки Ингрид Грасс, известной на Эспаньоле под именем Марианы Монтенегро. Это был коротышка с несносным характером, чье тщедушное тельце утопало в складках францисканского монашеского одеяния, скорее напоминающего походную палатку, нежели человеческую одежду. Ряса была настолько заскорузлой от грязи, что торчала колом; казалось, если владелец снимет ее, она так и останется стоять посреди улицы.

Брата Бернардино де Сигуэнсу донимали чесотка, блохи и вши; за десять метров от него разило потом и чесноком; он то и дело сморкался в рваный вонючий рукав. Один его вид внушал желание поскорее перебежать на другую сторону улицы, пока не стошнило от ужасающего зловония.

Короче говоря, внешность брата Бернардино де Сигуэнсы производила даже более отталкивающее впечатление, чем болотная жаба; однако внешняя непривлекательность восполнялась острым умом и, что еще важнее, добрым сердцем, полным веры в Бога и людей.

Но именно его неприятная внешность, а не добродетели побудила губернатора Бобадилью назначить монаха на малоприятную должность инквизитора. На острове до сих пор не было настоящего представителя Святой Инквизиции, и уродливый монах своей зловещей внешностью как нельзя лучше подходил для того, чтобы представлять ее по эту сторону Сумеречного океана.

Поначалу брат Бернардино был весьма расстроен, чуть ли не оскорблен столь несправедливым капризом губернатора, но, изучив дело и проведя первый допрос обвиняемой, возблагодарил Бога за то, что тот дал ему возможность вести расследование, поскольку у монаха было намного больше шансов добраться до истины, чем у любого другого инквизитора, особенно если бы дело поручили доминиканцу, который без долгих проволочек и разбирательств отправил бы жертву на костер.

И если брат Бернардино де Сигуэнса ни минуты не сомневался в существовании Бога, ибо видел его руку в каждом деревце, в каждом ручейке, в каждом живом существе, то существование дьявола требовало самых убедительных доказательств, поскольку творимое им зло поистине неуловимо и проявляется лишь в гнусных поступках некоторых людей.

Таким образом, если ужасный ангел тьмы и в самом деле сумел поджечь воды озера и подавить волю прекрасной дамы, за чьей очаровательной внешностью скрывалась ведьма и убийца, то благочестивый брат считал своим долгом выяснить, каким же загадочным способом лукавый проделывает столь гнусные «чудеса».

— Если вы считаете, что одержимы дьяволом, то скажите мне об этом, и мы вместе примем меры к его изгнанию, — это было первое, что он сказал, войдя в камеру с толстыми стенами и решетками на окнах, где в полном одиночестве томилась заключенная. — В противном же случае я хочу услышать вашу версию событий.

— В моем сердце нет ничего, кроме будущего ребенка и безмерной любви к Богу, который, я верю, поможет мне пройти через все эти муки, — спокойно ответила донья Мариана. — Что же касается дьявола, то я испытываю перед ним столь же глубокий ужас и презрение, как и вы сами.

— Тем не менее, вы подожгли воды озера, уничтожив в огне целый корабль вместе с командой. Что вы можете сказать по поводу этого невероятного происшествия?

— Лишь то, что вода в озере действительно загорелась и корабль погиб в огне, но я не знаю, что послужило тому причиной.

— Но ведь это противоречит всем законам природы, — напомнил францисканец. — И если вы не сможете дать убедительного объяснения, то вас придется осудить за колдовство.

— Вы ведь не станете обвинять кого-то в колдовстве, если, скажем, молния подожгла дерево, и в итоге погибло десять человек? Однако такое случается, причем никто не может объяснить причину, и ничьей вины здесь нет.

Брат Бернардино де Сигуэнса поерзал на неудобной скамье, рассеянно покосившись в сторону невозмутимого писаря, который, устроившись за шатким столом, старательно выводил вопросы и ответы, так что было мало надежды, что он забыл записать последний.

— Молния приходит с неба, так же как дождь, день и ночь. Это естественное природное явление, к которому человек не приложил руку, — после этих слов тщедушный монах пошмыгал носом и вытер его рукавом. — Но здесь совсем другой случай: ведь вы подожгли воду.

— Нет. Я этого не делала.

— Но ведь вас обвиняют именно в этом.

— И кто же меня в этом обвиняет?

— Этого я не могу вам сказать, — сухо ответил монах.

Донья Мариана долго собиралась с мыслями, стараясь, с одной стороны, преодолеть чувство брезгливости, которое внушал ей зловонный монах, беспрерывно почесывающий волосатые руки, потемневшие от грязи; но в то же время она отчаянно старалась сохранить спокойствие и ясность мыслей, в полной мере осознавая, что от каждого сказанного слова может зависеть не только ее собственная жизнь, но и жизнь крошечного существа, которое она носит под сердцем.

Это был давно известный прием, которым инквизиторы широко пользовались, когда хотели сломить сопротивление непокорных и вырвать у них вожделенное признание, не прибегая при этом к пыткам. Излюбленный прием Макиавелли: опутать жертву паутиной зловещих тайн, полуправды, скрытых угроз; притвориться участливым и дружелюбным и тем самым вынудить человека оговорить самого себя в надежде на прощение за якобы совершенные преступления. Донья Мариана, несомненно, знала об этом, а потому тщательно обдумывала каждое слово, чтобы не попасть в расставленную ловушку. Наконец, она твердо произнесла:

— Тот, кто обвинил меня в столь ужасном деянии — вне всяких сомнений, меня ненавидит. И вы не можете не признать, что в этом случае его показания не имеют никакой силы в глазах Бога и церкви.

— Так вы знаете этого человека?

— Я не обязана его знать.

— В том-то и дело, что как раз обязаны, — возразил брат Бернардино де Сигуэнса. — У незнакомого человека нет причин желать вам зла. Одно исключает другое.

— Вы играете словами, — заметила немка, стараясь унять дрожь в руках, с самого начала понимая всю опасность этого словесного поединка, в котором дознаватель определенно стремился загнать ее в угол. — Кто-то мне завидует, кто-то желает присвоить мое имущество, кто-то несправедливо считает, будто я его чем-то обидела. Совсем необязательно, что на меня донес человек, которого я знаю лично.

— И кто, по-вашему, это может быть?

— Например, монахи-доминиканцы, которые уже давно зарятся на мой дом, поскольку это единственное строение, где они могли бы разместить свой монастырь.

Разумеется, францисканца эти слова никоим образом не рассердили, поскольку были направлены против извечных противников его ордена; он бы даже предпочел, чтобы писец как можно старательнее отразил их в протоколе.

— Увы, должен вас разочаровать: доминиканцы тут ни при чем, — ответил он наконец. — А на вашем месте я бы поостерегся возводить на святых людей поклеп.

— Я их не обвиняю, — поспешила заверить донья Мариана. — Я всего лишь ответила на ваш вопрос: кто, по моему мнению, это может быть. — Она немного помолчала. — Еще могу предположить, что это сделал мой муж, виконт де Тегисе, который поклялся убить меня якобы за то, что я его бросила, а на самом деле он неотступно преследовал меня все эти годы.

— Но ведь он поклялся не беспокоить вас... — новоявленный инквизитор раздавил ногтем очередную вошь, причем с такой сноровкой, словно оттачивал мастерство долгими часами. — И я знаю, что он держит слово. Так что вас обвинил не он, — покачал он головой.

— Тогда кто же?

— Возможно, некто, искренне желающий помочь нашей святой матери-церкви бороться с теми, кто обратил свои души к князю тьмы? — теперь уже монах выдержал долгую паузу, глядя на донью Мариану сквозь прищуренные веки и отчаянно притворяясь, будто закрыл глаза. — Скажите: как вам удалось поджечь воду в озере?

— Я этого не делала.

— В таком случае, кто это же сделал?

— Кто-то из команды.

— А именно?

— Я не знаю. Это может быть кто угодно.

— В том числе и вы. В конце концов, тот человек обвинил именно вас, а не кого-то другого.

— Этот человек был на борту? — поспешно спросила она. — Потому что, если это так, то он прекрасно знает, что лжет, и вам следует в первую очередь допросить его.

— Нет, его не было на борту.

— Тогда как он может быть уверен, что это сделала я?

— А почему нет? Ведь он обвинил именно вас? Ему даже в голову не пришло обвинить кого-то другого.

— Неужели вы не понимаете, что хозяйка корабля — последний человек, которого придет в голову заподозрить в подобном деянии, когда на борту находится еще более сорока человек?

— Если только эта хозяйка корабля не окажется единственным человеком, способным проделать подобный трюк, — слегка растерявшись ответил францисканец. — Я знаю десятки матросов, и ни один не способен поджечь воду в озере. Только женщина, ведьма, вступившая в сношения с дьяволом, может совершить столь чудовищное злодеяние.

— Так значит, меня готовы осудить за одну лишь принадлежность к женскому полу? Лишь потому, что я была единственной женщиной на борту? Значит, мы превосходим мужчин только в способности заключать союзы с дьяволом?

— Пока еще вас никто не осудил, — щепетильно напомнил брат Бернардино де Сигуэнса. — Процесс займет много времени и потребует участия более незаурядных умов, нежели мой. Я здесь лишь для того, чтобы определить, имеются ли достаточно веские доказательства для сомнений в вашей вере в Бога и того, что вас, возможно, завлек дьявол.

— Но вы ведете себя так, словно меня уже признали виновной.

— Инквизиция лишь спрашивает, а не обвиняет, — произнес монах, предупреждающе подняв кверху палец. — Если вас подвергнут пыткам, очень скоро вы сами признаете себя виновной.

— И вы это допустите?

— Кто я такой, чтобы противостоять законам Святой матери-церкви? — удивился монах. — Если она в своей бесконечной мудрости решит, что применение пыток является единственным способом противостоять козням дьявола, то как я могу возражать против этого?

— Пытки вынуждают лгать даже больше, чем сам Сатана.

— Я не знаю, могут ли пытки заставить лгать, поскольку никогда их не применял; но уж коль скоро я взялся за это дело, то доведу его до конца, чего бы мне это ни стоило.

— Вот уж в чем я не сомневаюсь.

— Тогда продолжим, — он вновь высморкался в замурзанный носовой платок, почесался, выискивая блох и вшей, после чего возобновил свои вопросы, уже ставшие весьма навязчивыми. — Так как вы сами объясните то, что произошло на озере?

— Могу сказать лишь то, что в Новом Свете порой происходят такие вещи, с которыми мы никогда раньше не сталкивались, вот люди и пытаются объяснить это вмешательством потусторонних сил, — ответила немка, стараясь взять себя в руки. — А вам не приходила в голову мысль самому отправиться туда и лично изучить это явление?

— Вы намекаете, что я должен лично заняться колдовством, чтобы в него поверить?

— Я говорю лишь о том, что вам стоит своими глазами посмотреть на это место, чтобы понять, действительно ли это колдовство.

— Мне не нужно никуда ехать, чтобы в этом убедиться; я и так знаю: если вода горит, когда Создатель повелел ей гасить огонь, то к этому, несомненно, приложила руку весьма сильная и столь же недобрая сущность.

— Неужели эта сущность сильнее самого Создателя, если способна опровергнуть его законы?

— Вы сейчас ступили на очень опасный путь, — заметил брат Бернардино, покосившись в сторону писца, строчившего протокол.

Предупреждение не пропало втуне, и немке волей-неволей пришлось следить за своими словами и не вступать в богословские споры, в которых ее противник всегда оказывался бы победителем, поскольку она слишком хорошо понимала, что, стоит ей выиграть подобный спор, как она тут же окажется в камере пыток.

Она отчаянно пыталась вспомнить запутанные рассказы Сьенфуэгоса, который пытался ей объяснить, почему эта маслянистая черная жидкость с неприятным запахом обладает непостижимым свойством загораться быстрее и жарче, нежели самое сухое дерево; но здесь, в стенах мрачной темницы, объяснения канарца казались далекими и по-детски неубедительными. Она и сама не поверила бы, что такое возможно, если бы не оказалась свидетельницей этой ужасной сцены.

— Простите меня! — прошептала наконец Ингрид, потупив глаза и вонзив ногти в ладони. — Должно быть, я переутомилась, оттого и несу всякий вздор, хотя на самом деле вовсе так не думаю. Но клянусь, что не имела никакого отношения к этому несчастному случаю; я сама была поражена тем, что случилось на озере.

— И кто же, в таком случае, совершил это бесовское деяние?

— Деяние? — удивленно переспросила она. — Не было никакого бесовского деяния.

— Я вижу, вы отказываетесь сотрудничать, — с сожалением вздохнул монах, разведя руками в красноречивом жесте и давая тем самым понять, что в таком случае ничем не может помочь. — Если вы этого не делали, то кто-то ведь должен был поджечь воду? Так кто же?

— Я не знаю.

— «Как известно, если обвиняемый не в состоянии оправдаться или обвинить кого-то вместо себя, то его надлежит признать виновным».

— И кто же автор столь чудовищного заявления?

— Конрад Марбургский.

— Ну что ж, я нисколько не удивлена. Этот Конрад Марбургский — кровожадный мясник, который самого Папу привел в ужас своим разнузданным фанатизмом, — она ненадолго умолкла. — Но я сильно сомневаюсь, что он действительно утверждал подобное, поскольку после него не осталось ни документов, ни методик, ни руководств.

— Я гляжу, вы много о нем знаете.

— Отец часто водил меня в детстве во дворец Майнца, где собирался Церковный Собор и его частенько поносили, и я собственными глазами видела то место неподалеку от Марбурга, где он был убит. Паломники до сих пор плюются, проходя мимо этого вяза.

— Значит, в детстве вас занимали вопросы, связанные с Инквизицией?

— Нет, они никогда меня не занимали, вплоть до позавчерашнего дня, — спокойно ответила донья Мариана. — Моя совесть всегда была чиста, вера в Бога — несомненна, а преданность Святой Деве с каждым днем все крепче. Верю, что она охранит меня от любого зла.

— Рад это слышать, — искренне признался инквизитор. — Пресвятая Дева — лучшая защитница в подобных случаях, но даже самому лучшему защитнику порой приходится прилагать невероятные усилия, чтобы спасти обвиняемого. Назовите мне имя — всего лишь одно! — и я поверю в ваше раскаяние и желание сотрудничать с правосудием.

Донья Мариана, конечно, догадывалась, кто на самом деле поджег воды озера Маракайбо, но так любила канарца Сьенфуэгоса, что даже под страхом смерти на костре не смогла бы подвергнуть его опасности. Поэтому она долгое время молча рассматривала свои дрожащие руки, после чего твердо заявила:

— Повторю, я не знаю, кто мог совершить подобное. Но тот, кто обвинил в этом меня, лжет. Его слово против моего.

— Согласен, однако его никто ни в чем подобном не обвинял, так что его слово более заслуживает доверия, чем ваше.

Это заявление монаха окончательно показало, что, хотя брат Бернардино де Сигуэнса и не был инквизитором, однако оказался весьма осведомленным о методах ведения дел, когда подозреваемого признавали виновным, если он не мог доказать обратного.

Именно это доскональное знание всех приемов, используемых системой, побудило брата Бернардино остановить допрос, поскольку он прекрасно знал, что, едва жертва останется одна в своей темнице, как растущий в ее душе страх сделает свое дело и доведет ее до отчаяния быстрее любых допросов и пыток.

В начале 1200-х годов папа Иннокентий III учредил Инквизицию в качестве орудия для борьбы с ересью альбигойцев и вальденсов, и в скором времени одно ее имя стало наводить ужас, особенно после неслыханных доселе зверств таких деятелей, как Робер ле Бург, Пьетро Веронский, Иоанн Капистранский, Раймунд де Пеньяфорт, Бернар Гуи и особенно прославленный садист Конрад Марбургский, которым на требовалось много времени, чтобы сломать любое сопротивление и подавить самую сильную волю, ибо всем известно, что с той поры, как Адам и Ева были изгнаны из рая, ничто не ломает человека лучше, нежели чувство полной своей беззащитности перед темной неизведанной силой.

Даже самая богатая фантазия не в силах вообразить все пытки и ужасы, которые представляет себе заключенный в ожидании допроса, ибо творения человеческого ума превосходят даже самую ужасную реальность.

Таким образом, первое посещение монахом доньи Марианы в ее камере должно было посеять первые семена страха перед неведомым, а взошедшие всходы в скором времени расшатают ее волю, сколь бы сильна она ни была. Второе основное правило инквизиторов, которому брат Бернардино считал своим долгом неукоснительно следовать, заключалось в том, что Святой Церкви спешить некуда, так что обвиняемый мог провести в подземелье хоть двадцать лет, прежде чем его осудят и приговорят.

Пленник не мог уповать даже на то, что смерть освободит его от мучений, поскольку нередки были случаи, когда спустя десятилетия после смерти трупы заключенных извлекали из могил для «суда» и последующего сожжения на костре, после чего развеивали пепел по ветру, чтобы их души никогда не обрели покой. Нужно ли говорить, что все имущество заключенного отходило духовенству?

Очень скоро узник приходил к выводу, что вынужден противостоять бесчувственному несгибаемому механизму, не имеющему ни лица, ни души, ни возраста, и несчастный, чувствуя полную свою беззащитность перед системой, впадал в такое отчаяние, что предпочитал признаться во всем, чего они от него требовали, решив, что лучше любая кара, чем долгие годы терзаний и страха перед неизвестностью.

Хотя обычно признание было небыстрым и неполным, вопреки желанию Инквизиции, но тем не менее вскоре ее стали рассматривать как невидимую силу, способную контролировать все аспекты человеческой жизни.

После преобразований, сделанных Томасом Торквемадой осенью 1483 года, Инквизиция стала скорее политическим орудием на службе у испанской короны. На первый взгляд, ее главной целью было решение религиозной проблемы, учитывая тот факт, что значительную часть населения составляли обращенные евреи и мусульмане, однако в действительности Инквизицию использовали как орудие самого беззастенчивого расистского террора.

В 1492 году в Испании произошли три знаменательных события: взятие Гранады, открытие Нового Света и изгнание из страны евреев. В то время как триста тысяч евреев предпочли покинуть страну без права возвращения, оставшиеся пятьдесят тысяч решили остаться, отказавшись, по большей части, притворно, от своей веры и обычаев.

Слишком много всего важного произошло, чтобы недавно рожденное государство смогло контролировать ход событий, и потому неоценимая помощь сильной межгосударственной организации, которой никто не осмеливался перечить, была единственным способом для испанских королей избежать полного фиаско.

Создать единое и сильное централизованное государство на полуострове, где смешалось такое множество самых различных языков, идеологий и верований, без какой бы то ни было политической базы было бы крайне сложно; а потому монархи решили прибегнуть к услугам единственной организации, чьи щупальца успели проникнуть в самые глухие и отдаленные уголки страны, снабдив ее нужными силами и полномочиями, которых ей прежде так не хватало.

Отныне главным врагом, которого Инквизиция призвана была уничтожить, стали уже не еретики-альбигойцы, утверждавшие, что существуют два Бога, Бог Добра и Бог Зла, и не вальденсы, заявлявшие, что богатство и возмутительная роскошь, в которой погрязла Римско-католическая церковь, оскорбляют Христа, а священникам подобает вести жизнь скромную и аскетичную. Теперь, с рождением нового века, Инквизиция направила свои силы на борьбу с врагами короны, независимо от их вероисповедания, расы или состояния.

В какой-то мере это могло гарантировать, что их католические величества Изабелла и Фердинанд не станут вмешиваться в дела Инквизиции и, тем более, вносить какие-то нежелательные изменения в ее структуру; поскольку сами поставили войска на службу Богу, а вернее, потому, что исхитрились поставить войска Бога к себе на службу.

Брат Бернардино де Сигуэнса, обладающий, несмотря на застарелую грязь, вшей и нескончаемые сопли, необычайно ясным умом и широким кругозором, много об этом думал, и теперь, дробным стремительным шагом наворачивая круги вокруг соседнего монастыря, снова и снова прокручивал в голове все увиденное и услышанное.

Ему пока так и не удалось обнаружить руку дьявола во всей этой запутанной истории загоревшегося озера, и бедная перепуганная женщина вовсе не источала зловония серы. Теперь он ощущал растерянность, хотя по-прежнему было полон решимости докопаться до сути дела, в которое в какой-то степени оказался замешан и сам.

Поэтому, закончив скудную трапезу, первым делом он послал за Бальтасаром Гарроте, и принял его тем же вечером в прохладном полумраке монастырской капеллы.

На сей раз Турок явился без ятагана, джамбии и тюрбана, опасаясь, что эти признаки его приверженности мусульманской культуре могут показаться оскорбительными монаху-францисканцу, ревностному католику. Он же стремился показать свою веру и смирение перед Господом, которых в действительности ни в коей мере не испытывал. При этом он вполне сознавал, что и его запросто могут обвинить в ереси и колдовстве, как он сам ложно обвинил в этом невинную женщину.

Поначалу он нисколько не волновался, увидев, что новоявленный инквизитор — не более чем ходячее недоразумение, неспособное внушить толику уважения даже пуделю, однако уже через десять минут, после первых же вопросов, заданных этим крошечным человечком, Турок обнаружил, что под толстым слоем грязи, вони и вшей скрывается острый изощренный ум, и что этот сукин сын, пожалуй, опаснее, чем скорпионы, таящиеся в отхожих местах.

— Подтверждаете ли вы, что не имеете никакой выгоды и никаких причин для личной мести донье Мариане Монтенегро, которую обвиняете в колдовстве? — в третий раз повторил писклявым голосом зловонный коротышка. Голос звучал беспристрастно, однако в нем слышалась несомненная угроза.

— Подтверждаю.

— Располагаете ли вы достаточной денежной суммой для штрафа, который обязаны уплатить в том случае, если будет доказано, что вы лжете?

— Располагаю.

— Имейте в виду, эта женщина может провести в тюрьме долгие годы или закончить свою жизнь на костре, а это очень серьезно.

— Я знаю.

— Вы действительно уверены, что она заслуживает подобного наказания?

— Я к этому отношения не имею, — скромно ответил Турок. — Заслуживает или нет — решит суд. Единственное, что меня волнует — так это то, что из-за черного колдовства этой ведьмы адский огонь прорвался на землю, Люцифер явил свою злую силу, и многие мои товарищи по оружию погибли самой ужасной смертью, какую только можно представить, — уверенно сказал он. — Я до сих пор слышу их крики, когда их накрыло волной огня.

— Откуда появился огонь?

— С того корабля.

— Сколько человек было на том корабле?

— Не знаю. Человек тридцать. Быть может, сорок.

— В таком случае, как вы можете быть уверены, что колдовала именно донья Мариана?

— Потому что она была единственной женщиной на борту, — ответил Бальтасар Гарроте, по-прежнему невозмутимо, несмотря на всю щекотливость ситуации. — И потому что я видел, как она стояла на носу корабля и бормотала какие-то заклинания, а в это время остальные члены команды застыли, словно громом пораженные.

— Вы точно уверены в своих словах?

— Я видел это собственными глазами.

— На каком расстоянии от вас находился корабль?

— На расстоянии пушечного выстрела.

— И с такого расстояния вы отчетливо разглядели, что она бормочет заклинания — несмотря на сумерки и пожар?

— Тогда было еще светло, только начало смеркаться. Так что я четко видел донью Мариану, стоящую на фоне заходящего солнца, в длинном и просторном черном платье колдуньи, — здесь первый помощник капитана де Луны резко замолчал, явно желая произвести впечатление на собеседника, а затем театральным жестом указал в сторону немки. — Я видел, как в ее руке родился огонь.

Брат Бернардино де Сигуэнса застыл, от изумления перестав даже чесаться; быть может, на него и в самом деле произвела впечатление столь невероятная история, или он просто пытался понять, насколько можно верить рассказу этого человека.

Он поневоле чувствовал инстинктивную неприязнь к Бальтасару Гарроте, точно так же, как личность обвиняемой внушала ему симпатию; однако, зная, на сколь изощренные интриги способен князь тьмы, вполне допускал, что тот вполне мог заморочить ему голову.

Если донья Мариана была, как утверждали, служительницей ангела тьмы, то ничего удивительного, что хозяин пытался спасти ее, представив невинной овечкой в глазах монаха, ибо всем известно, как виртуозно умеет дьявол менять местами ложь и истину.

Как истинный инквизитор, францисканец превосходно разбирался в своем ремесле и прекрасно знал, что далеко не всегда его рассуждения оказываются верными, а потому считал себя обязанным принимать во внимание тот бесспорный факт, что порой очевидная истина может оказаться ложью, а то, что представлялось явной ложью, оказывается истиной.

Но в то же время — он, кстати, часто спорил об этом со своими коллегами-доминиканцами — нередко случалось, что Люцифер шел еще дальше в своих кознях, являя истину во всей очевидности и при этом заставляя поверить в то, что она является ложью.

Таким образом, суд над очередным слугой князя тьмы мог превратиться в простую жеребьевку, где существовало лишь два варианта: отправить или не отправить обвиняемого на костер, невзирая на наличие или отсутствие доказательств его вины, которые могли громоздиться на столе целыми грудами, потому что, как заметил однажды Великий инквизитор Бернар Гуи, «Никто из умерших на костре не является полностью невиновным, ибо в последние минуты своей жизни он так богохульствует, что уже за одно это преступление перед Господом заслуживает сожжения».

Хотя по этой сумасшедшей теории, вполне естественной для фанатичного последователя Конрада Марбургского, выходило, что погибшие в огне горящего озера также были виновны в грехе богохульства и в преступлении перед Богом, а значит, заслужили смерть, и в этом случае неправомерно было бы обвинять в ней донью Мариану Монтенегро.

Хлюпающий носом монах неумолимо становился жертвой системы, всё больше и больше извращая любые аргументы, пока не пришел к выводу, что важно лишь одно — прислушиваться к желаниям государства и не принимать во внимание любые доводы рассудка.

В конце концов, как человек образованный и бесстрастный ко всему не связанному с верой, он решил, что истина всегда на стороне того, кто лучше умеет высказать свои доводы, и в большинстве случаев, когда человек пытается докопаться до истины, он действует подобно слепому, намеревающемуся с помощью слов постичь, что такое синий цвет.

— Опишите мне синий цвет, — вдруг попросил монах, весьма озадачив собеседника столь неожиданной просьбой.

Тот никак не мог взять в толк, где здесь ловушка.

— Синий? — переспросил он, чтобы выиграть время. — Какой синий?

— Просто синий, нетерпеливо буркнул францисканец. — Любой синий предмет, который вам больше нравится. Представьте, что я — слепой, и вы пытаетесь мне объяснить, каков синий цвет.

— Но это просто невозможно.

— А почему?

— Потому что если слепой не представляет себе, что на свете существуют цвета, то как ему можно описать какой-то конкретный цвет?

— Убедительный аргумент, — согласился брат Бернардино. — Я вижу, вы умный и рассудительный человек.

— Спасибо!

— Не за что. Однако это поневоле наводит меня на мысль, почему столь умному и рассудительному человеку, знающему жизнь, не приходит в голову простой вывод, что тот, кто однажды проснулся в застенках «Трещотки», рискует больше никогда не уснуть.

Казалось, Бальтасара Гарроте удивило не столько даже не то, что доброму монаху известно это гуляющее в народе прозвище Святой Инквизиции, сколько та непосредственность, с какой тот произнес это слово.

— Я уже изложил свои причины, — прошептал он наконец.

— Совершенно верно, — согласился брат Бернардино. — Вы это сделали. Но мне не верится, что вами руководило одно лишь чувство справедливости. За всем этим явно видна рука капитана Леона де Луны, или я не прав?

— Но зачем бы ему это?

— Потому что у него есть причины ненавидеть донью Мариану.

— Несомненно, — ответил Турок. — Однако он поклялся своей честью, что никогда ничего не предпримет против нее, а этот человек привык держать свое слово.

— Ну а вы сами тоже дали такую клятву?

— Я? — изумился Турок. — С какой стати мне ее давать?

— Из солидарности с вашим патроном.

— Он мой патрон лишь в военных делах, но никак не в личных. У меня не было причин ненавидеть донью Мариану.

— Не было? А сейчас они появились?

— Я от всей души возненавижу ее, если окажется, что она явилась причиной смерти моих товарищей, но если Святая Инквизиция, во всей своей бесконечной мудрости, признает ее невиновной, я забуду об обидах и принесу ей публичные извинения, всем сердцем приняв этот приговор.

Приговор!

Именно это слово снова и снова приходило на ум брату Бернардино; именно оно не давало ему уснуть в ту ночь в тесной и душной келье, стуча в виски, словно досадный назойливый гость; именно это слово заставило его проснуться в холодном поту и усомниться в своей способности быть полезным Святой Церкви в этом деликатном вопросе.

Inquísitio y no acusatio, вопрос без ответа — трудно найти более точную фразу, чтобы описать его чувства в эти минуты; но в то же время, францисканец полностью отдавал себе отчет, что даже малейшее основание для того, чтобы дать делу ход и продолжить поиски «ответа на вопрос», не оставляет донье Мариане Монтенегро никаких шансов избежать смерти на костре.

Уж если Святая Инквизиция решила пересечь океан, чтобы утвердить свое господство в Новом Свете, что и сделала с величайшей помпой, то едва ли можно было надеяться, что ее суд вынесет оправдательный приговор, ибо это означало бы внушить людям ошибочное убеждение, будто океанская вода загасила фанатичный огонь, пылающий в душах инквизиторов, от которого сотнями вспыхивали костры еретиков.

— И уж самую первую жертву точно отправят на костер, — сказал он себе. — Даже косточки от нее не останется. Никого в этом случае не интересует, виновна она или нет; им важно утвердить свою власть, не признающую иных методов убеждения, кроме насилия и запугивания.

Канарец Сьенфуэгос устроился на крошечной лесной прогалине с северо-западной стороны города, на расстоянии пушечного выстрела от самых крайних домов, на небольшом взгорке, с которого было отлично видно, как стражники поднимаются на башню и спускаются вниз.

Это, конечно, было не самое удобное место для лагеря; но канарец, с детства привыкший ночевать под открытым небом, в любом уголке сельвы чувствовал себя как дома; постель ждала его под любым деревом, где он пожелал бы уснуть, а стол — в любом месте, где находил еду.

Его одинокое детство прошло в горах на Гомере, а юность — в бесцельных скитаниях по огромному неизведанному континенту, и теперь он мог спать хоть под палящим солнцем, хоть под проливным дождем, мог насытиться до отвала там, где любой другой умер бы с голоду.

Со временем Сьенфуэгос стал ярчайшим образцом слияния двух столь разных культур. Привыкнув к примитивному существованию еще в Старом Свете, на полудиком острове, неграмотный козопас сумел освоиться среди жителей непролазной сельвы Нового Света, живущих еще почти что в каменном веке.

Сьенфуэгос привык чувствовать себя отчасти змеей, отчасти козлом, отчасти — тигром, в какой-то степени — лисицей или волком. С бесконечным терпением он учился выживать среди диких зверей, но при этом обладал необычайно ясным умом, благодаря которому сумел остаться человеком.

Теперь он уже точно знал, чего хочет добиться, а потому почти каждый день наведывался в город, подогревая алчность солдат гарнизона, мечтавших завладеть тысячей мараведи, а по вечерам исследовал окрестные заросли, чтобы потом в случае необходимости суметь найти с закрытыми глазами любую тропку, любую ложбинку. В то же время он не упускал возможности запастись в лесу разными полезными предметами, которые могли бы впоследствии пригодиться.

Время от времени он навещал хромого Бонифасио, тот был в курсе, как обстоят дела у доньи Марианы Монтенегро — во многом благодаря Сиксто Вискайно, поскольку верфь баска стала излюбленным местом сходок окрестных моряков, там они могли сколько угодно ругать власть, не боясь угодить за это на виселицу.

К тому времени в колонии все больше росло недовольство против губернатора Франсиско де Бобадильи, которого сначала провозгласили спасителем, призванным избавить город от тирании братьев Колумбов. Но он уже не раз доказал, что единственный его интерес — как можно быстрее набить собственные карманы.

Его жажда обогащения превышала даже всем известную алчность прежнего адмирала, а немыслимая коррупция, в которой он погряз, могла сравниться разве что с бессовестной вороватостью его прихлебателей, преспокойно занимающиеся под его крылом своими грязными делишками.

Никто в Санто-Доминго теперь и пальцем бы не шевельнул ради этого тирана, хотя многие открыто задавались вопросом: для чего, черт побери, ему нужны все эти богатства, если он ест не чаще, чем раз в день, не пьет вина, не имеет дела ни с девицами, ни с мальчиками, живет один и ни в каких пороках до сих пор не замечен?

Ходили слухи, что он давно уже точил зубы на имущество доньи Марианы Монтенегро, еще до того, как ее передали в руки Святой Инквизиции, и даже пытался натравить на нее монахов-доминиканцев, тоже давно мечтающих прибрать к рукам ее великолепный особняк с садом, чтобы устроить в нем монастырь, а также суровых францисканцев, которые также строили планы, как завладеть ее богатствами, пока брат Бернардино де Сигуэнса раздумывал, стоит ли давать ход судебному процессу.

— Этот человек даже родную мать на костер отправит, лишь бы наполнить золотом свои сундуки, — заметил капитан каракки, списанный на берег под предлогом того, что ему нечем платить. — Одно меня утешает: едва он ступит на землю Севильи, как король немедленно прикажет его повесить.

— Я бы не слишком на это надеялся. Повесить его для короля значило бы признать, что он совершил ошибку, когда принял решение сместить адмирала, а дон Фернандо никогда не совершает ошибок и уж тем более не признается в них публично. Так что, скорее всего, он лишь по-тихому конфискует всё награбленное и отправит его в ссылку. Явился из ниоткуда и вновь вернется в никуда, такой же голый и босый, как пришел.

— Быть может, так оно и случится, вот только к этому времени бедная женщина успеет потерять все свое состояние, если не жизнь.

— Я пока еще верю брату Бернардино.

Это сказал Сиксто Вискайно, который строгал в это время толстую доску, лежащую на скамье. Все в изумлении повернулись к нему.

— Верите этой помойной крысе? — поразился кто-то. — Это же самый омерзительный и ничтожный человечишко, какого только земля рожала!

— Омерзительный, не скрою, — признал тощий баск. — И безусловно ничтожный. Я и сам это знаю, но все же надеюсь, что он достаточно умен, чтобы установить истину, не прибегая к пыткам.

— Истину? Какую еще истину, мастер Сиксто? Единственная непреложная истина заключается в том, что озеро загорелось, и все те люди погибли. Чем, по-вашему, можно это объяснить?

Разумеется, ничем. Просто не существовало такого объяснения, которое могло бы убедить предубежденных монахов в существовании подобного «сверхъестественного явления». Да что там монахи! Даже морякам, много чего повидавшим на своем веку, пересекшим Сумрачный Океан, открывшим неизведанные земли и теперь по праву считающимся самыми знающими людьми своего времени, не могло прийти в голову, что на свете, вопреки всем законам природы, могут существовать подобные явления.

Уже было доказано, что земля круглая; люди даже смогли поверить, что она гораздо больше, чем принято было считать, и свыклись с мыслью, что перед ними простирается огромный континент, населенный мифическими созданиями, каких никто не мог себе даже представить; но при этом большинству по-прежнему крайне трудно было поверить в существование озера, чьи воды способны загореться по мановению руки.

— Так что же это было, если не колдовство?

На этот трудный вопрос даже Сьенфуэгос так и не смог найти ответа; лишь спустя три столетия ученые нашли убедительное объяснение тому факту, что вода в озере внезапно вспыхивает огнем.

Так что убеждать брата Бернардино де Сигуэнсу, как и любого другого служителя церкви той эпохи, в том, что князь тьмы не имеет никакого отношения к этому грязному делу, было совершенно бесполезно.

Что же касается пресловутого процесса над доньей Марианой Монтенегро, то по этому поводу жители новорожденной столицы Эспаньолы разделились на два лагеря: на тех, кто считал ее жертвой грязных интриг, за которыми стоит капитан Леон де Луна, и на тех, кто считал ее ведьмой-чужестранкой, которую следует как можно скорее поджарить на костре, прежде чем она навлечет новые беды на их головы.

Попытки принцессы Анакаоны защитить свою советницу и подругу ничем не могли помочь, поскольку, несмотря на то, что кое-кто из старожилов по-прежнему восхищался прекрасной вдовой грозного вождя Каноабо, для большинства вновь прибывших Золотой Цветок оставалась не более чем разнузданной дикаркой, представительницей низшей, презренной расы.

Многие даже задавались вопросом: как ей удается по-прежнему держать в руках богатейшую провинцию Харагуа, а наиболее непримиримые советники губернатора Бобадильи не уставали ему напоминать, что следует лишить всех привилегий эту «грязную индианку».

Строгие королевские указы, утверждавшие, что местные жители должны пользоваться теми же правами, что и кастильцы, а местным властям следует охранять их жизнь, честь и имущество, становились не более чем бесполезными бумагами, едва берега Кадиса скрывались за горизонтом. И хотя Бобадилья все еще не решался последовать примеру братьев Колумбов и переправлять индейцев ко двору в качестве рабов, он беззастенчиво заявлял, что вовсе не возражает, если на самом острове их будут использовать в качестве слуг — при условии, что это принесет выгоду.

Прошло немногим более девяти лет с тех пор, как впередсмотрящие «Санта-Марии» увидели перед собой этот прекрасный остров, а уже сколько мирных племен были обречены на вымирание и забвение.

Войны, ничем не оправданные набеги, опустошительные эпидемии истребляли тех немногих коренных гаитян, в которых еще сохранилась капля достоинства, и они ушли в горы, а тем временем их более слабые духом собратья предпочли стать преданными псами чужестранцев.

Такими же, как их многострадальные предки, что попадали в лапы карибов, где их ждала незавидная участь: после нескольких месяцев откорма закончить свои дни в качестве главного блюда на людоедском пиршестве. Теперь большинству араваков пришлось довольствоваться участью рабочих на рудниках или же служить похоти чужаков в борделях самого низкого пошиба.

Да что там — даже в публичных домах уже в первое десятилетие беспокойной доминиканской жизни установилось разделение по расовому признаку. В лучшее из этих заведений, которым управляла Леонор Бандерас, никогда не принимали на работу туземок, евреек и мавританок, а дешевые портовые бордели были переполнены последними. Грязным туземкам оставалось обслуживать клиентов прямо на берегу залива, в дальнем конце пляжа.

Случаи вроде бывшего алькальда Мигеля Диаса, гордившегося своим законным браком с индианкой Исабель, с каждым днем становились все большей редкостью, поскольку с приездом на остров первых «дам», жен и сестер почтенных горожан, в основном мелких чиновников и младших офицеров, стала складываться новая мораль, потянувшая за собой из Европы все ложное и косное, зато позабывшая по эту сторону океана всё то, что действительно могло бы оказаться полезным.

Для какой-нибудь стареющей немытой толстухи, воняющей застарелой мочой и отчаянно потеющей в тугих корсетах, рассчитанных на суровый климат Кастильского плоскогорья, было настоящим оскорблением видеть соблазнительных двадцатилетних созданий, свободно расхаживающих обнаженными по пляжам Карибского моря. Они почитали это самым страшным из грехов и, хуже того, вопиющим нарушением всех правил приличия.

Эти «дамы» поставили себе целью изгнать из рая местных обнаженных Ев, для чего вступили в союз с несколькими монахами, стремящимися обрушить карающий меч на всё, что казалось им блудом и развратом, хотя, по правде говоря, именно за этим самым развратом сюда и ехала большая часть новоселов.

Санто-Доминго разрастался как опухоль — неорганизованно, бурно и в полной анархии, поскольку никто в полной мере не осознавал причины его существования и его будущее. Всем было ясно, что он превратился в мост между Испанией и Индиями, но монархи до сих пор не решили, что делать с Новым Светом, а просто следовали на поводу у событий и извлекали максимум выгоды из богатсв новых владений.

Инициативу перехватили различные торговые группы или отдельные личности, и монархи передали им бразды правления, не потратив ни мараведи, словно единственное, что их в действительности интересовало — это поиск пути в Сипанго, будто они не осознавали, что колонизация девственного континента может всем принести богатство.

Однако губернатор Франсиско де Бобадилья прибыл сюда для того, чтобы навести в городе порядок, а вовсе не обустраивать его жизнь. Несмотря на то, что кому-то эти два понятия могли бы показаться близкими, на самом деле это совершенно разные вещи, поскольку «наведение порядка» предполагает лишь действие в условиях уже сложившейся ситуации, а вовсе не решение каких-либо проблем в будущем.

После громадных усилий, потребовавшихся на завоевание Гранады, и политической катастрофы, случившейся в результате изгнания иудеев, Изабелла и Фердинанд стали консервативны, ведь с учетом опустевшей королевской казны было логично думать о том, чтобы везти с другой стороны океана золото и специи, а не отправлять туда оружие и продовольствие.

По этим причинам мыслям о завоевании Нового Света и покорении того, что могло бы стать огромной империей, не было места во дворцах и крепостях, даже в королевских прихожих. Разговоры об этом ходили больше в борделях и тавернах недавно появившихся на карте городков, между кружками с вином и среди шлюх, чем среди военных и чиновников.

Человеку, желавшему держать в руках рычаги управления и быть в курсе того, как окончательно прибрать к рукам город, следовало забыть о правительственных учреждениях и государственных конторах, а вместо этого сосредоточить внимание на таверне «Четыре Ветра» и сети борделей Леонор Бандерас, где только и говорили, что о долгожданном возвращении Алонсо де Охеды, рискованной экспедиции Родриго де Басодаса, о новых маршрутах, открытых Пинсоном, о великолепной новой карте, начерченной мастером Хуаном де Косой, о богатейшей золотой жиле, обнаруженной кем-то на затерянном острове, или о несметном количестве жемчуга, который добывали рыбаки у берегов Кубагуа и Маргариты.

Здесь торговали тайнами, картами, где якобы указано местонахождение туземных сокровищ, с «тайными тропами», якобы приводящими прямо к воротам дворца Великого хана или складам, где хранятся драгоценные пряности, которые только и ждут, пока какой-нибудь отважный кабальеро до них доберется. Кроме того, здесь торговали и шпагами, которые выручат в любой передряге и никогда не подведут, верностью до гроба, а иные готовы были продать даже собственную душу, лишь бы навсегда избавиться от голода и нищеты.

Желающих приобрести оружие было столько, что таверна «Четыре Ветра» никогда не пустовала, поскольку все солдаты удачи, прибывающие на остров в надежде покорить великие империи, прекрасно знали, что хозяин таверны — жирный кордовец, отзывавшийся на имя Хусто Камехо, держит в своем подвале целые груды всевозможного оружия; здесь были и шпаги, и кинжалы, и аркебузы, и всевозможные доспехи, которые он собирал всю жизнь. Этого хватило бы, чтобы вооружить целую армию, которая своей мощью могла бы поспорить даже с королевской.

Здесь было оружие, принадлежавшее в былые времена Бальбоа, Кортесу, Орельяне, Писарро и Вальдивии; все они когда-то останавливались в этой мрачной клоаке, задержавшись лишь на одну ночь и оставив оружие в уплату за скудный ужин или пару кувшинов дешевого вина. И если вспомнить, что даже столь великие люди порой оказывались на самом дне глубочайшей нищеты, то что же говорить о каких-то стражниках крепостного гарнизона, которым вдруг выпала возможность захапать целую тысячу мараведи у безумца, утверждающего, что может свалить мула одним ударом.

Тем не менее, прежде чем рискнуть, они решили спросить совета у местного кузнеца, по праву считающегося самым сильным человеком на острове, несмотря на то, что почти не видел света, пропадая в своей кузнице целыми днями и работая даже по воскресеньям. Этот добрый человек заявил, что тот, кто попытается свалить мула одним ударом кулака, рискует отбить себе руку и до конца дней остаться калекой.

— Он клянется, что неоднократно это делал, — уверял лейтенант Педраса.

— Одной клятвы мало, — проворчал сквозь зубы кузнец, причем так, будто он и вовсе не открывал рта. — Хотел бы я посмотреть на это собственными глазами. Готов внести в эту ставку двадцать мараведи.

Офицерам и солдатам уже удалось собрать шестьсот мараведи, а сам лейтенант Педраса, более других заинтересованный в успехе столь необычного предприятия, тщетно пытался уговорить богатого капитана де Луну добавить недостающую сумму.

— И кто он? — поинтересовался капитан.

— Гусман Галеон из Алькаррии, только что прибыл на остров и, похоже, готов поставить всё свое имущество.

— Я никогда не слышал о нем, но никто не станет рисковать такой суммой, если не уверен, что действительно сможет сделать обещанное. Не думаю, чтобы он настолько сошел с ума, чтобы потерять свои деньги, а если он все же готов на подобную глупость, то я в любом случае не собираюсь терять свои.

— Вы этим сможете лишь заработать, — возразил Педраса. — Как можно вообразить, что кто-то добьется успеха в столь безнадежном деле?

— За свою жизнь я научился избегать слишком легких заработков, поскольку легкими они всегда оказываются лишь для других, — отрезал виконт де Тегисе, давая понять, что разговор окончен. — Я встречал на своем веку столько изощренных мошенников, что предпочитаю держаться подальше от всяких сомнительных предприятий и фантастических доходов.

Педраса, со своей стороны, продолжал искать деньги, но так и не смог найти человека, готового дать оставшиеся триста мараведи, и с каждой минутой все больше впадал в отчаяние, видя, как уплывает из рук неслыханное богатство, которое он уже считал своим.

— Давайте уменьшим ставку до семисот мараведи, — настаивал Педраса, тщетно пытаясь убедить Сьенфуэгоса. — Ведь это все, что у нас есть.

— Тысяча — вот моя цена, — стоял на своем канарец. — Я играю по-крупному.

— Ну что вам стоит хотя бы попробовать, — продолжал настаивать сержант хриплым от гнева голосом. — Какая разница: семьсот или тысяча?

— Хорошо, пусть будет семьсот, — вдруг насмешливо предложил Сьенфуэгос, разглядывая озабоченные лица собутыльников, после чего добавил, демонстрируя неслыханную щедрость: — Остальное триста — под ваше слово.

— Под наше слово?

— Именно так!

— Вы хотите сказать, что верите нам на слово?

— Разумеется, но будет лучше, если вы заверите его вашей подписью, — уточнил тот. — Если я проиграю, то уплачу вам тысячу мараведи, но если выиграю, то согласен принять ваши семьсот наличными, а остальное — векселем сроком на месяц.

— Вы шутите!

— Я уже говорил, что никогда не шучу, если дело касается денег. Позовите писца, и мы оговорим все условия.

Такая легкость решения проблемы натолкнула не одного из них на мысль, что здесь таится какая-то ловушка, а этот человек способен повернуть в свою пользу любое рискованное предприятие. Когда три солдата и сержант стали раздумывать, не стоит ли забрать свою часть денег, что весьма осложнило бы положение, лейтенант Педраса привел их на конюшню крепости и предложил каждому ударить самого слабого мула.

Им удалось лишь разозлить животное, которое тут же принялось лягаться и кусаться, дюжина ударов в лоб, полученная от солдат и офицеров, не причинила ему ни малейшего вреда, за исключением разве что небольшой головной боли.

Хотя куда как большую боль испытывали сами солдаты, разбившие в кровь костяшки пальцев; в конце концов все отступились, расположились в углу конюшни на куче соломы и принялись дуть на отбитые пальцы, заверяя друг друга, что проломить столь крепкий череп — все равно что проломить каменную стену босой ногой.

— Итак, по рукам? — настаивал Педраса.

— По рукам.

— И когда?

— В субботу.

— Где?

— Прямо здесь.

Канарец Сьенфуэгос нисколько не возражал, и к полудню следующей субботы уже стоял у ворот крепости с мешком золота и самой обаятельной улыбкой на лице. Там его уже дожидались человек тридцать встревоженных болельщиков, заключивших пари, писец со стопкой бумаги, а также изрядное количество зевак, пришедших поглазеть на бесплатное представление.

Канарец тем временем якобы бесцельно слонялся по широкому двору крепости, стараясь меж тем запечатлеть в памяти все до малейших деталей и в то же время гадая, за каким из зарешеченных окон томится его любимая.

Со стороны он казался спокойным и безразличным, как будто пришел поиграть в кости с друзьями. Он так непринужденно болтал и шутил с Педрасой, словно его сердце не терзала тревога, что через считанные минуты он может потерять все свои скудные сбережения.

Конюшня была весьма просторной, к тому же из нее убрали четыре перегородки, чтобы было побольше свободного места и все могли разместиться с комфортом — не считая, конечно, того случая, если привязанный к столбу могучий зверь вдруг сорвется с привязи.

— Красивое животное! — воскликнул Сьенфуэгос, любуясь кобылой. — Жаль!

Он положил мешок с деньгами на маленький столик, за которым восседал писец; тот, в свою очередь, выложил семьсот мараведи и тут же составил договор, и его подписали все участники предстоящего действа; уладив финансовую сторону дела, Сьенфуэгос снял рубашку, выставив напоказ мускулистое тело истинного атлета.

Послышался восхищенный ропот; какая-то девица легкого поведения, которой посчастливилось проникнуть на это зрелище, даже вздохнула; пока Сьенфуэгос медленно обходил привязанное к столбу животное. Мул обеспокоенно фыркал, словно предчувствуя, что это сборище любопытных не сулит ничего хорошего. Мало-помалу голоса стихли, и во дворе крепости воцарилась тишина в предвкушении схватки человека и животного.

Канарец пристально осмотрел мула, заглянул ему в глаза, затем сжал правый кулак и стал растирать его ладонью другой руки, словно желая разогреть.

— Имейте в виду, вы можете ударить только один раз! — напомнил лейтенант Педраса. — Только один!

— Я знаю, — коротко ответил тот. — Поэтому и стараюсь сделать все так, чтобы вы остались довольны. Если мул не нагнет голову, у меня не выйдет.

— Простите.

В конюшне вновь воцарилась тишина; все взоры были устремлены на его кулак, который начал медленно подниматься, а канарец тем временем вполголоса бормотал какие-то ласковые слова и тихонько пощелкивал языком, пытаясь успокоить мула, который, уже чувствуя что-то неладное, подозрительно на него косился и отворачивал голову.

— Спокойно, моя хорошая! — прошептал он. — Опусти голову, или нам придется проторчать здесь весь день.

Одной рукой он погладил ее холку, крепко взял за храп, пытаясь нагнуть мулу голову в нужное положение; когда же ему и это не удалось, Сьенфуэгос попросту ухватил животное за губу и слегка потянул ее вниз, преодолевая упорное сопротивление мула.

Животное лишь на мгновение склонило голову, но этого оказалось достаточно, чтобы канарец успел нанести ему резкий удар кулаком прямо между глаз.

На долю секунды время, казалось, остановилось; все затаили дыхание от волнения и страха; когда же все уже решили, что ничего не произойдет, у мула внезапно подкосились ноги, и огромное животное рухнуло к ногам Сьенфуэгоса.

А тот спокойно направился к столу писца, сжимая и разжимая пальцы пострадавшей руки и многозначительно качая головой.

— Силен был зверь, я вам скажу! Чуть руку не сломал! — он повернулся к лейтенант Педрасе, который застыл на месте с разинутым ртом, не желая верить своим глазам. — Теперь вы понимаете, почему я не могу понижать ставку?

Очень медленно, словно опасаясь, что в любую минуту животное может подняться и ударить копытом, зеваки начали подходить к упавшему мулу; самые смелые вставали перед ним на колени, желая убедиться, что это вовсе не трюк и не обман, и мул действительно мертв, как конь Атиллы.

— Святые небеса! Вот это зверь!

— Не поверил бы, если бы не увидел собственными глазами!

— Так и рухнул замертво!

Неподвижно вытянутая нога кобылы, выпавший из пасти язык и тускнеющие глаза со всей очевидностью доказывали, что бедняжка уже паслась на зеленых лугах лошадиного рая, и теперь оставалось только снять с нее шкуру и превратить в жаркое, чтобы подать его на следующий день посетителям в таверне.

— Как такое возможно? Никто не может обладать такой силищей!

Все уставились на могучего Геркулеса, а тот невозмутимо застегивал рубашку, готовясь забрать выигрыш. Канарец спокойно ответил:

— Сила, безусловно, очень важна. Но гораздо важнее — уметь нанести удар строго в определенную точку.

— И вы никогда не терпели неудачи?

Он одарил ослепительной улыбкой своих противников, только что потерявших все сбережения в этом глупом пари.

— Один раз, — признался он. — Когда мне было тринадцать, — канарец взмахнул широкополой шляпой, склонившись в изящном поклоне. — Приветствую вас, кабальеро! — обратился он к присутствующим. — Мое почтение!

С этими словами он направился к выходу, провожаемый полными ярости взглядами всех тех, кто еще полчаса назад рассчитывал стать богачами, а теперь оказался на грани полной нищеты, причем большинство из них до сих пор не могли понять, как такое могло случиться.

Лейтенант Педраса и еще трое или четверо солдат, с самого начала горевших энтузиазмом по поводу этой затеи, теперь задавались вопросом, как уладить нежданно-негаданно возникший долг. Тем временем сержант осматривал труп животного в попытках найти логичную причину столь неслыханного события.

— Это колдовство! — пробормотал он наконец. — Ничто иное, как колдовство!

— Придержите язык! — возмутился старый капитан. — Если уж проигрываете, так хотя бы делайте это с достоинством. Никаких чудес тут и близко нет — одна лишь сила да сноровка мошенника, сумевшего обобрать нас на ровном месте. Пусть он подавится моими деньгами, но если кто попробует обвинить его в шашнях с дьяволом, то я ему самолично вырежу печень. Вам ясно?

На этом какое-либо возмущение прекратилось, и когда проигравшие с понурыми головами наконец покинули конюшню, то увидели своего соперника удобно устроившимся на скамье в просторном дворе крепости. Он со скучающим видом оглядывал окна, словно хотел побыстрее покинуть это мрачное место.

— А вы знаете, я вдруг решил пригласить всех вас пообедать в таверне, — заявил он. — Вино и еда за мой счет!

— С удовольствием, особенно если вспомнить, что этот обед будет у нас последним на многие дни вперед.

— Да бросьте вы! — засмеялся канарец. — Не стоит оно того! И потом, кто знает... Быть может, в следующий раз вам больше повезет.

— Следующего раза не будет, сеньор Силач! Можете не сомневаться!

Этот анонимный голос из толпы проигравших наградил Сьенфуэгоса прозвищем, под которым он будет известен в дальнейшем, поскольку всем казалось, что нельзя придумать лучшего для человека, совершившего такой удивительный подвиг.

— Как тебе это удалось? — спросил Бонифасио Кабрера, когда они встретились тем же вечером, как всегда, на задворках верфи.

— Одним ударом.

— Это я и сам знаю! Я спрашиваю, каким образом ты проделал этот трюк?

— Почему это непременно должен быть трюк? — возмутился Сьенфуэгос, отчаянно притворяясь обиженным. — Ведь я — Гусман Галеон по прозвищу Силач, самый уважаемый человек в Санто-Доминго.

— Рассказывай эти сказки кому-нибудь другому! — засмеялся хромой. — Знаю я тебя, и хотя я верю, что ты самый сильный человек на свете, ни одному канарцу еще не удалось сразить мула одним ударом. Так что это был за трюк?

— Вовсе не трюк, а знания.

— Что еще за знания? — не понял Бонифасио.

— Те, что я получил здесь и там, — Сьенфуэгос понизил голос, ласково коснувшись его руки. — Помнишь, я рассказывал тебе о негритянке, с которой провел столько времени на берегах Маракайбо?

— Той самой, что потом пропала во время вашего похода к Большому Белому?

— Да, той самой, — горько улыбнулся Сьенфуэгос при воспоминаниях. — Она была родом из Дагомеи — это такая страна в Африке, чьи жители поклоняются змеям; у них царит настоящий культ ядов. Эта девушка знала о ядах почти всё.

— Хочешь заставить меня поверить, что ты отравил мула?

— Нет, конечно!

— Тогда объясни, в чем дело!

— Уголек знала о ядах почти всё, — невозмутимо продолжал Сьенфуэгос. — Но когда мы достигли континента, оказалось, что она никогда не слышала о кураре: густой пасте, которой обитатели сельвы смазывают наконечники стрел, мгновенно убивающей жертву.

— Ты рассказывал мне об этом, но я думал, ты преувеличиваешь.

— Я нисколько не преувеличивал, — ответил Сьенфуэгос. — Кураре — сильнейший яд, но при этом какой-то неправильный: он парализует и убивает, лишь когда попадает в кровь; если его просто проглотить, ничего не случится. Когда мы жили у купригери на озере, Уголек упорно трудилась, пока наконец не смогла создать подобный яд, и научила меня его готовить.

— Ну что ж, понимаю, — признал Бонифасио. — Но по-прежнему не понимаю, как тебе удалось уложить мула.

Сьенфуэгос, откровенно гордясь своей находчивостью, торжественно провозгласил:

— Я вспомнил об одной старой ведьме, чьим рабом я был, когда жил среди мотилонов. Так вот, она наносила кураре под ногти и, защищаясь, царапала врага отравленными ногтями. Это она навела меня на эту мысль!

— Так ты намазал кураре ногти? — поразился хромой. — И не побоялся?

— Я старался не поцарапаться, — рассмеялся канарец. — Потом я схватил мула за губу, вонзил в нее ногти и лишь после этого ударил кулаком. Вот же чертова тварь! Чуть не сломала мне руку, но рухнула, как мешок!

— А если бы она не упала?

— Ну что ж, тогда бы я потерял тысячу мараведи. Но в любом случае я бы получил доступ в крепость и свел бы «дружбу» со стражниками.

— Страшно подумать, что могло случиться, если бы тебя разоблачили.

— Тогда бы я потерял тысячу мараведи и собственную жизнь в придачу, — убежденно ответил Сьенфуэгос. — Но я нисколько не беспокоился по этому поводу: ведь на этом острове никто не слышал о кураре и его свойствах.

Хромой Бонифасио Кабрера крепко задумался; видимо, ему требовалось немало времени, чтобы осмыслить все сказанное другом; в конце концов он лишь безнадежно пожал плечами.

— Никак не могу взять в толк: то ли ты сумасшедший, то ли самый умный парень, какого я только встречал в жизни, — заключил он.

— Я всего лишь человек, которому пришлось научиться защищаться, пользуясь лишь дарами природы.

— Что думаешь теперь делать?

— Надавить на тех, кто мне должен денег, — последовал уверенный ответ.

— И что ты с этого получишь? Триста мараведи?

— Вот еще! Гораздо больше. Ничто так не разъедает душу, как то, что человек никогда не имел, но мог бы заиметь. Но если отнять у человека то, что ему принадлежит, он готов на всё.

— Кажется, я тебя понял.

— Но это же дураку ясно! То, что человек не стал бы делать за деньги, он наверняка сделает, лишь бы не расставаться с собственными деньгами. В этом и состоит разница.

Брат Бернардино де Сигуэнса молил Господа о помощи, в которой так нуждался, чтобы Бог указал ему путь и способ выйти из трудного положения, особенно трудного для человека вроде него, преданного святой церкви, но иногда отвергающего ее методы.

Монах знал, что дон Франсиско де Бобадилья выбрал его с единственной целью: использовать в качестве главного орудия Святой Инквизиции в Индиях, чтобы затем открыть дорогу настоящим инквизиторам с их методами добиваться «неопровержимых доказательств» и начать наконец судебный процесс по обвинению в колдовстве немки Ингрид Грасс, более известной как Мариана Монтенегро.

Эта иностранка с бурным прошлым, оставившая высокородного супруга, дальнего родственника короля Фердинанда, чтобы последовать за жалким пастухом, о котором шептались, будто бы он каким-то непостижимым образом выжил во время резни в форте Рождества, была поистине лакомым кусочком для тех, кому доставляло удовольствие пытать беззащитных женщин, особенно если они при этом еще и красивы — и шелудивый монашек делал все возможное, чтобы остаться первым и единственным звеном в цепочке, которая непременно стала бы цепью бесконечных страданий и мук.

Умный и образованный, он принадлежал к числу немногих рационалистов своего времени, понимающих величие и сложность предстоящей задачи. Хотя он не участвовал в спорах искателей приключений, моряков и картографов, но без возражений принял теорию о том, что так называемая Западная Индия состоит не только из многочисленных островов, разбросанных в океане перед Сипанго, но представляет собой огромный барьер из сельвы, рек и высочайших гор, меняя все существующие представления о планете Земля.

Коротышка-францисканец стал одним из первых, кто сумел признать, что Церковь и Корона поставили перед собой слишком сложную задачу по завоеванию новых земель и насаждению на них своей веры. И теперь он сильно опасался — кстати, не без причин — что вмешательство третьего элемента — то есть Святой Инквизиции, глубоко запустившей свои когти в дела и Короны, и Церкви, приведет лишь к тому, что и без того непростое положение осложнится еще больше.

Освоение Нового Света привело бы, вне всяких сомнений, к рождению новой расы, в жилах которой слилась бы кровь аборигенов, христиан, евреев и даже мусульман, а потому крайне глупо было бы требовать, чтобы в условиях слияния стольких различных верований все следовали жестким канонам и правилам, установленным Святой Инквизицией.

Для Конрада Марбургского, Раймунда де Пеньяфорта, Бернара Гуи, считавших, что во всем мире люди должны жить только так, как в Испании, уже само существование полуголых дикарей, открытых публичных домов и чистых душой женщин, моющихся почти каждую неделю, стало бы таким камнем преткновения, что они, не колеблясь, отправили бы на костер добрую половину этих нераскаявшихся грешников. Однако брат Бернардино де Сигуэнса был достаточно разумным человеком и понимал, что жесткие правила, приемлемые для холодной Кастилии, нельзя применять с той же суровостью на этом цветущем острове.

«Другие страны — другие обычаи, — говорил он себе. — И перво-наперво нам следует оставить в прошлом наиболее гнусные из собственных привычек».

Но с другой стороны, были дон Франциско де Бобадилья и другие, желающие видеть донью Мариану осужденной, убежденные (впрочем, как и всегда) в безупречности традиционного жизненного уклада, и чем раньше Святая Инквизиция воцарится на острове, тем лучше для всех.

— Если у вас есть какие-то сомнения — передайте это дело в руки тех, у кого подобных сомнений нет, — советовал монаху духовник, не желающий принимать во внимание, что те, кто никогда и ни в чем не испытывают сомнения, слишком часто ошибаются.

Если истина заключена в Боге, как его учили, а в истине заключен Бог, то проблема не решится, если он переложит ответственность на кого-то другого, признавшись в собственном бессилии. Он должен отыскать истину, чтобы найти вместе с ней и Бога.

Почти каждое утро монах навещал донью Мариану Монтенегро, вел с ней долгие богословские беседы и задавал бесчисленные вопросы, впадая в отчаяние, что бедная женщина не может на них ответить.

— Вы можете осудить меня, если угодно, — сказала она во время одной из последних бесед. — Но знайте, что придется для этого пойти на сделку со своей совестью, поскольку у вас нет доказательств моей вины. Я христианка и добрая католичка, и Бог свидетель, не имею отношения к тем деяниям, которые мне приписывают. Если вы полагаете, что сможете найти лучшего свидетеля, то дело ваше.

— К сожалению, ваш свидетель не может предстать перед судом.

— Я это знаю, но если вы отправитесь домой, встанете на колени перед распятием и как следует его попросите, уверена, он даст вам справедливый ответ.

— Именно это я и делаю каждый день.

— И?

— Когда мне уже кажется, что я слышу его ответ, я задаюсь вопросом: а кто я такой, чтобы рассчитывать, что сам Господь удостоит меня своим вниманием, и начинаю боятся, что впаду в грех гордыни, если поверю, что Он действительно меня услышал.

— Он всегда выслушивает тех, кто смиренно просит.

— Вы считаете меня достаточно смиренным?

— Не знаю, — честно ответила она. — Как не знаю и того, на каком основании человек, терзаемый подобными сомнениями, считает себя вправе диктовать волю Божию.

— Я никогда не считал, что имею на это право, — спокойно возразил монах. — И сейчас не считаю, что Господь или даже Святая Матерь Церковь лично возлагают на меня какие-то надежды. Я уверен, что если бы они действительно от меня чего-то ждали, я бы точно знал, что должен делать, — он снова старательно высморкался в грязный платок, словно пытался вытряхнуть ответ из собственных ноздрей. — Это люди ждут от меня решения, которое, вероятно, будет иметь касательство и к церкви; отсюда и все мои страхи допустить ошибку.

— «Если сомневаетесь, воздержитесь», как говорят.

— Если я буду воздерживаться, сеньора, то губернатор на другой же день назначит вместо меня какого-нибудь доминиканца, и тогда у вас останется весьма немного шансов выбраться на свободу, — он развел руками, давая понять, что делает все правильно и не видит никаких оснований менять свое поведение. — Ваша единственная надежда на спасение — если мы сможем доказать, что нет никаких оснований для судебного процесса. В этом случае дон Франсиско де Бобадилья не посмеет оспаривать мой авторитет, назначив нового дознавателя.

— И когда вы примите решение?

— Когда моя совесть это позволит. Брат Рафаэль де Порнасио, человек справедливый и понимающий, вел одно дело на протяжение целых восьми лет, прежде чем пришел к выводу, что астрология и алхимия — все же науки, и отнюдь не всегда они достойны осуждения, если только их не используют в целях незаконного обогащения или как предлог для изучения черной магии.

— Вы хотите сказать, что мне предстоит провести в заточении целых восемь лет? — ахнула пораженная немка.

— В любом случае, это все же лучше, чем окончить жизнь на костре, — сухо ответил монах. — Но вы не бойтесь: я все же не Рафаэль де Порнасио, да и времена сейчас не те. Но если вы согласитесь сотрудничать, то мы, возможно, покончим с этим делом гораздо быстрее, — тут он слегка отвлекся, с интересом наблюдая, как по его рукаву ползет огромная вошь, искренне пораженный ее размерами и наглостью, но при этом даже не пытаясь ее изловить. Затем вновь взглянул на собеседницу, внимательно изучая ее расстроенное лицо. — Так вы по-прежнему настаиваете, что не знаете, кто поджег озеро?

— Я не могу знать имен всех тех, кто был тогда на «Чуде», — ответила хитрая Мариана Монтенегро, уже успевшая обдумать, как надо отвечать на вопросы, чтобы не угодить в ловушку лжи и предательства. — Насколько я помню, на корабле было четыре катапульты, с помощью которых можно метнуть огненные шары достаточно далеко. Правда, такое можно проделать только вдвоем: один должен был поджечь паклю, а другой — перерезать трос. Но если бы я сказала, что знаю, кто именно это сделал, то солгала бы.

— Эти люди были всего лишь орудиями, сеньора, — заявил францисканец. — Не пытайтесь сбить меня с толку. Меня интересует, кто отдал приказ.

— Разумеется, не я. Все это время я пытаюсь вам объяснить, что я вовсе не испускала огонь из своих рук, как утверждает мой таинственный обвинитель. Из катапульты выстрелил кто-то из моряков, — она немного помолчала. — В этом и состоит разница между колдовством и боевым искусством: благодаря этому выстрелу мои люди одержали честную победу над капитаном де Луной, что, несомненно, привело его в ярость.

— Я уже сказал, что он не имеет никакого отношения к капитану де Луне. Мы это уже обсудили.

— Вы в этом абсолютно уверены, святой отец?

— Совершенно уверен.

— Вы говорили с ним?

— Не вижу в этом необходимости.

— Не видите необходимости? — вскричала немка. — На кону стоит моя жизнь, мне грозит смерть на костре. Святая Матерь Церковь в вашем лице может совершить непростительную ошибку, осудив невинного, а вы даже не видите необходимости в том, чтобы поговорить с человеком, который прячется в тени, но при этом, несомненно, держит в своих руках все нити этой гнусной интриги. Я, конечно, не настолько проницательна, чтобы понять вашу позицию, но если вы так уверены, что знаете истину, изложите мне ваши доводы.

— Не забывайте, сеньора, что если дворянин столь высокого ранга, к тому же родственник самого короля и преданный соратник губернатора Бобадильи, утверждает, что не имеет никакого отношения к этому делу — то кто я такой, чтобы сомневаться в его словах?

— Короли и герцоги так же отвечают за свои поступки перед Богом и церковью, как и последний крестьянин.

— В таком случае, Бог и церковь спросят с него сполна.

— Но тогда будет уже поздно: зло успеет свершиться.

— Разве в этом моя вина?

— А чем лучше убийцы человек, который может спасти жертву, но при этом ограничивается ролью безразличного свидетеля?

— А если свидетель тоже станет жертвой?

— Похоже, вы испугались.

— Я боюсь не того, что стану жертвой, а того, что перестану быть свидетелем, — ответил тот с тревогой в голосе. — И кто тогда сможет подтвердить, что все было именно так, как вы говорите? Кто тогда откроет нам истину, если среди свидетелей останутся одни лишь преступники?

Трудно представить настолько разных людей, как Арайя и Гаитике, несмотря на то, что они много времени проводили вместе, спали в одной комнате позади верфи Сиксто Вискайно, а окружающие делали все возможное, чтобы ни один из них не чувствовал себя ущемленным по сравнению с другим или с остальными детьми.

Сын Сьенфуэгоса и гаитянской принцессы Синалинги в свои девять лет мог считаться первым на земле метисом, рожденным в Вест-Индии, и черты его характера красноречиво намекали на то, какими со временем станет большинство представителей новой расы. А хрупкая Арайя, возможно, последняя представительница вымирающего племени, являла собой недюжинную жизнестойкость, решительность и уверенность в собственных силах, что удивляло и обескураживало всех, кому доводилось встречать девочку, обещавшую со временем стать неотразимо привлекательной.

Гаитике, казалось, ничего не интересовало, кроме кораблей и картографии, а любознательность Арайи и тяга к знаниям поистине не имели границ; она уже не только говорила на кастильском диалекте, но читала и грамотно писала, проявляя не меньший интерес к латыни, французскому, медицине и много чему еще, что попадало в поле ее зрения.

Играли они вместе, но им постоянно приходилось уступать друг другу, хотя девочка с первого взгляда прониклась почти материнской нежностью к этому несмышленышу, который, стоило ему сойти с корабля на берег, становился совершенно потерянным.

Гаитике, конечно, знал, что Сьенфуэгос — его отец, и питал к канарцу искреннюю любовь и восхищение, но намного свободнее чувствовал себя в компании Бонифасио Кабреры. В то же время, между Сьенфуэгосом и этой девочкой сложилось удивительное взаимопонимание, совершенно непонятное тем, кто не знал, какие тайны этой огромной непостижимой вселенной связывают его с Арайей, рожденной на далеких берегах нового континента.

Сельва, пустыни, высокие горы и мрачные болота по ту сторону моря оставили отпечаток на обоих, и это, а также владение языком, которого никто больше не понимал, отличало их от окружающих и создавало прочную, но невидимую связь.

Арайя считала, что ее ждет великая судьба, ибо так предсказали ее боги-предки, а Сьенфуэгос на тот момент был единственным, кто об этом знал. С другой стороны, неизведанные тайны гигантского континента навсегда пленили душу Сьенфуэгоса, а Арайя была единственной, кто это понимал. Что же касается остальных, в том числе и доньи Марианы Монтенегро, то все это оставалось для них слишком далеким.

Однако виделись они очень редко, поскольку Сьенфуэгос по-прежнему вынужден был скрываться в зарослях, появляясь на верфи лишь по ночам, не чаще пары раз в неделю, чтобы узнать новости, которыми снабжал его Бонифасио Кабрера, а девочка целыми днями училась, впитывая, как губка, любые знания, которых требовала ее душа, как будто делала это по велению богов, волю которых должна исполнить во что бы то ни стало.

— Она прямо-таки замучила всех своими вопросами, — жаловался хромой, когда Сьенфуэгос расспрашивал его об успехах своей любимицы. — Отчего, почему, зачем? Порой мне хочется послать ее ко всем чертям — просто потому, что я знать не знаю ответов на все ее вопросы. Во всяком случае, о плотницком деле она уже знает больше, чем сам Вискайно, в готовке разбирается лучше, чем его жена, а в в богословских вопросах — лучше, чем падре Ансельмо. Хотелось бы знать, что она собирается делать дальше?

— Она мечтает жить во дворце с золотым потолком.

— Нисколько не удивлюсь, если однажды она там и поселится. Очень скоро она станет самой образованной женщиной на острове.

— А мальчик?

— Мальчик все время проводит в порту или удит рыбу на берегу. Никак не могу заставить его учиться.

— Но его необходимо заставить.

— Как?

Заставить блуждающий где-то далеко разум сосредоточиться на сухой латыни или математике и впрямь оказалось нелегко, хотя мальчик никогда не возражал и не пытался протестовать, а просто уходил в себя. Его тело сидело с книгой, а душа бродила в другом месте, так что он не мог выучить ни единой строчки.

Едва хромой удалялся, Гаитике отправлялся к реке, где долго сидел на берегу с удочкой — в том самом месте, где мутная Осама, разливаясь, впадает в синие морские воды. Однажды он разглядел вдали знакомые очертания самодельной фелюги; она пришла с запада и теперь, огибая побережье, двигалась в сторону хлипкого маленького причала.

Он тотчас узнал лодку: ведь не более года назад он сам видел, как ее строили, как вытачивали киль, как прилаживали каждую досочку. Сколько раз он потом правил этой лодкой, стоя у штурвала!

Сердце мальчика сжалось, едва не провалившись в пятки, как только он убедился, что плывущая к нему лодка — действительно одна из шлюпок с «Чуда», вот только кроме двоих гребцов в ней сидел еще один человек. Вскоре Гаитике безошибочно узнал огромную тушу Сораиды ла Морсы, славной бывшей проститутки, когда-то перебравшейся на Ямайку вместе с многоопытным Хуаном де Боласом.

Он бегом бросился по пляжу к ним навстречу, помог женщине выйти на берег и махнул рукой, давая гребцам понять, что можно возвращаться. Те, лукаво подмигнув, развернули лодку и вновь направились в открытое море.

— Где наш корабль? — спросил мальчик, когда лодка скрылась из виду.

Толстуха нежно погладила его темные кудри, как делала в прежние времена, когда еще служила в борделе Леонор Бандерас.

— Ждет в безопасном месте, — тихо ответила она. — А где хромой?

— В доме Сиксто Вискайно.

— Сегодня же вечером отправлюсь туда.

С наступлением темноты она пошла туда и рассказала во всех подробностях, что дон Луис де Торрес, капитан Моисей Соленый и многие другие, принимавшие участие в плавании вместе с Марианой Монтенегро, ушли в море, чтобы избежать костра, едва услышав, что немка арестована ужасной Инквизицией. Первой их мыслью было бежать через океан в Европу но уже через день они устыдились своей трусости и вернулись, встав на якорь в уютной и безопасной гавани на юге Ямайки, где решили выждать некоторое время, а пока что прислали Сораиду, чтобы она разузнала, как дела у доньи Марианы.

— Ничего нового, — сообщил Бонифасио Кабрера. — И насколько я понял, долго еще не будет. Королевский дознаватель не торопится принимать решений.

— Дон Луис на это и рассчитывал. А он столько знает об Инквизиции и ее бесконечном терпении. Где ее держат?

— В крепости.

— Есть хоть какая-то надежда вытащить ее оттуда?

— Абсолютно никакой.

— А этот хваленый Сьенфуэгос?

— Делает все, что может.

— Прекрасно! — довольно произнесла толстуха. — Дон Луис де Торрес ни минуты не сомневался, что так оно и будет. По его приказу каждый месяц, в полнолуние, корабль ждет вас, стоя на якоре в лиге от устья реки. Вы можете передать ему весточку?

— Разумеется! А как обстоят дела на борту?

— Беспокоимся за сеньору.

— Я всегда знал, что они нас не бросили! — убежденно заявил Бонифасио Кабрера. — Хотя они так долго не давали о себе знать, я все равно не мог поверить, что они могут оставить ее в беде. Особенно Луис де Торрес.

— Для обращенного еврея положение опасно вдвойне, поскольку Инквизиция готова сжечь всех евреев на кострах, до последнего человека, что и делают в Валенсии: жгут сотнями, чтобы захватить имущество, — Сораида ла Морса, казалось, испытала немалое облегчение, передав послание; окинув комнату многозначительным взглядом, она с улыбкой осведомилась: — Есть что-нибудь выпить в этом доме? Хумилья или кариньена?

Ей подали целый огромный кувшин самого лучшего вина, какое только нашлось на острове. К сожалению, этого удовольствия хватило ей ненадолго; осушив кувшин до дна, она сыто рыгнула и одобрительно воскликнула:

— Вот это другое дело! А теперь мне пора. Пару дней я переночую в доме Леонор Бандерас: пусть все думают, что я приехала на заработки. А потом потихоньку исчезну, ведь если что и может повергнуть меня в ужас, то это проклятые фанатики-вешатели, — с этими словами она рывком поднялась на ноги. — Остальное — уже ваша забота.

— Если есть хоть один шанс на миллион освободить сеньору, то уже к вечеру полнолуния она будет на борту, — пообещал хромой. — Можете не сомневаться!

— В моем доме вам всегда рады, — напомнила Сораида.

— Отрадно знать, что у нас есть надежное укрытие и корабль, на котором можно покинуть остров, — сказал Сьенфуэгос, когда Бонифасио Кабрера рассказал ему о визите толстухи. — Вот только прежде, чем сесть на корабль и добраться до укрытия, нам предстоит как-то вытащить ее из крепости, а это нелегко. Я даже не знаю, в какой камере ее держат.

— А ты сам бывал в крепости?

— Да, раза два, — ответил Сьенфуэгос. — Правда, мне не слишком много удалось узнать. Что же касается Ингрид, то все и вовсе молчат, как рыбы.

— Как я понимаю, брат Бернардино де Сигуэнса навещал капитана де Луну.

— Возможно, это и хорошо, а быть может — совсем наоборот, — заметил канарец. — Если бы я не боялся причинить вред Ингрид, то с большой охотой свернул бы шею этому сукину сыну, ведь я не сомневаюсь, что именно он держит в руках все нити этой гнусной интриги.

— Говорят, этот монашек снова вызывал Бальтасара Гарроте. Похоже, у этого типа крупные неприятности; а иначе с чего бы монаху так долго его допрашивать, и почему в последнее время он ходит без джамбии и ятагана?

— Где я могу его найти?

— Он очень опасный фехтовальщик, — предупредил хромой.

— Я знаю, но не дам ему меня искромсать. Где он живет?

— Никто не знает, но поговаривают, будто бы он крутит с одной мориской из портового борделя.

Эта особа отзывалась на звучное имя Боканча и уже успела стяжать себе славу самой разнузданной шлюхи даже среди тех, кто выбрал разврат и порок своим образом жизни. О ней, например, рассказывали, что за небольшую доплату она могла делать минет двум клиентам одновременно.

Надо заметить, для подобных подвигов нужно иметь поистине огромный рот и необычайную сноровку; благодаря этим талантам она стала своего рода королевой публичного дома; из всех девиц только у нее была отдельная комната, в которой она обслуживала особо важных клиентов.

Вскоре Сьенфуэгосу удалось разузнать, что Бальтасар Горроте по прозвищу Турок имеет привычку проводить сиесту в компании услужливой мориски, затем скромно ужинает в соседней гостинице, а спать ложится очень рано, чтобы к рассвету быть готовым оттачивать искусство фехтовальщика в поединках с товарищами по оружию на задворках своего обиталища.

Это была ветхая глиняная мазанка, крытая соломой; крошечное окошко почти не пропускало воздуха и света, а толстая мощная дверь всегда была на замке. Сьенфуэгос наблюдал за хижиной несколько ночей и пришел к выводу, что наемник чрезвычайно подозрителен и страшно боится, как бы кто не пронюхал, где он прячет свои сбережения. Видимо, он считал, что даже ближайшие друзья нечисты на руку и только и ждут, как бы его обокрасть — просто для того, чтобы сделать гадость.

Мощная дверь этой лачуги была поистине неприступна, стены слишком толсты, а высокое окошко настолько мало, что человеку в него было никак не протиснуться. Так что канарцу пришлось отказаться от мысли проникнуть в логово врага.

Точно так же он отказался от мысли его убить, поскольку это все равно не остановило бы судебный процесс и ничем не помогло бы несчастной узнице. Единственное, что могло бы помочь Ингрид Грасс — если бы обвинитель лично отозвал обвинение.

Но каким образом этого человека, побывавшего в сотне сражений и стяжавшего славу хладнокровного убийцы, можно заставить изменить мнение в столь деликатном вопросе?

— Вот уж на это можешь не рассчитывать, — единодушно заявили Сиксто Вискайно и Бонифасио Кабрера. — Если капитан де Луна ему платит, и платит, по-видимому, хорошо, то этого сукина сына ничем не проймешь.

— Надо будет — так проймешь, — ответил канарец.

— Мы не знаем человека, которому бы это удалось.

— У каждого есть слабое место.

— Ты имеешь в виду Боканчу?

— Нет, — Сьенфуэгос покачал головой. — Он никогда не бывает верен только одной женщине, так что я не думаю, что они много значат для него. Нет, это должно быть что-то особенное, что-то... совсем иное...

— Что значит «иное»?

Как обычно в таких случаях Сьенфуэгос удалился в свое убежище в сельве, чтобы поразмыслить, как вселить страх в сердце человека, не знающего страха. И после долгой ночи, проведенной в наблюдении за звездами, напоминающей многие бессонные ночи на континенте, он нашел нужное решение.

С первыми лучами солнца Сьенфуэгос помчался в сторону далеких гор, что высились на северо-западе. Добравшись до заветного места — участка влажной сельвы высоко в горах, в тысяче метров над уровнем моря, он взобрался на дерево и внимательно изучил его крону, а также кроны ближайших деревьев.

Лишь спустя сутки он смог найти то, что так упорно искал, поскольку эти существа даже в те времена были на острове редкостью, а в конце концов и вовсе исчезли в результате вырубки леса. В город он вернулся с небольшой корзиной, в которой сидели три маленькие летучие мыши-вампира — по-латыни этот вид называется desmodus rotundus. Сьенфуэгос не сомневался, что недавно прибывший на остров испанец понятия не имеет об их существовании.

Когда землю окутали сумерки, он запустил летучих мышей через окошко внутрь хижины Бальтасара Гарроте, а несколько дней спустя пришел в гостиницу и расположился за одним из столиков неподалеку от Турка. Едва взглянув на него, канарец сразу понял, что его план удался: здоровенный широкоплечий детина с надменным и дерзким взглядом выглядел измученным, вялым и совершенно обессиленным; лицо его было мертвенно-бледным до синевы, а рука настолько ослабела, что дрожащие пальцы едва могли удержать ложку. Казалось, по какой-то необъяснимой и загадочной причине жизнь утекает из него, словно песок сквозь пальцы.

Сьенфуэгос долго изучал Турка и даже пожалел его, поскольку тот уже еле дышал, и когда канарец уже не сомневался, что Бальтасар Гарроте созрел для того, чтобы выслушать его предложение, то сел рядом со стаканом вина.

— Простите, кабальеро! — обратился он к нему с величайшей любезностью. — Вы позволите задать вам один вопрос, от которого, возможно, зависит ваша жизнь?

Бальтасар Гарроте удивленно разглядывал его в течение нескольких секунд — быть может, пытаясь понять, что незнакомец хочет сказать на самом деле. Наконец он справился с растерянностью и неприветливо осведомился:

— Вопрос, от которого может зависеть моя жизнь? О чем это вы, черт побери?

— Я вижу некоторые признаки. Например, меня беспокоит мочка вашего уха, — заметил канарец, слегка коснувшись этой части тела. — А также оттенок вашей кожи. Вы случайно не больны? Не ощущаете ли вы непонятную слабость, как если бы из вас вытянули все силы?

— Да, пожалуй, — удивленно признался тот. — Вот уже несколько дней у меня кружится голова и мучает слабость, но не понимаю, при чем тут мои уши и на какие такие признаки вы намекаете.

— Вот на эти. Видите, на мочке есть следы уколов, словно дважды воткнули иглу. Чувствуете?

— Теперь, когда вы сказали — да, чувствую, — растерянно признался Турок, ощупав свою мочку. — А до этого не замечал, — он пристально посмотрел в глаза канарцу. — Но какое это имеет отношение к моему недугу? Кто мог сотворить со мной такое?

— Дьявол.

— Дьявол? — переспросил он, едва не онемев от ужаса. — Что вы хотите этим сказать?

— Что он убивает вас, высасывая кровь.

— Вы с ума сошли! — рявкнул в истерике Бальтасар Горроте. — Кто вы такой, и по какому праву рассказываете мне все эти бредни?

— Меня зовут Гусман Галеон, и я рассказываю это лишь потому, что два года назад в моей жизни был похожий случай. Моего кузена сразил тот же недуг, и его удалось спасти в самый последний момент — лишь потому, что нас вовремя предупредили об опасности.

— Но это же полный бред!

— Бред? — воскликнул Сьенфуэгос, притворившись удивленным. — Почему же бред? Разве после обеда вам не хочется спать, и вы легко засыпаете, зато просыпаетесь совершенно разбитым, как будто кто-то высасывает из вас все силы?

— Это правда.

— И с каждым днем вы все сильнее устаете, словно дряхлый столетний старик?

— И это верно.

— А не появляются ли у вас такие же отметины на больших пальцах ног, когда вы спите без сапог?

— Не замечал.

— А вы проверьте.

Перепуганный Бальтасар Гарроте дрожащими руками стянул тяжелые сапоги и действительно обнаружил на большом пальце левой ноги два крошечных следа от уколов с капельками запекшейся крови.

— Боже милосердный! — воскликнул он, едва не потеряв сознание от ужаса.

— Вот видите? — торжествующе заявил Сьенфуэгос. — С моим бедным кузеном было то же самое.

— Но почему? Почему именно я?

— Полагаю, это можете знать только вы, — канарец выдержал многозначительную паузу и оглянулся, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает. Наклонившись к самому уху Турка, он прошептал: — Может быть, вам случилось чем-то прогневать дьявола?

— Прогневать дьявола? — ошеломленно переспросил тот. — Но ведь всем известно, что любой добрый христианин уже одним своим существованием досаждает дьяволу.

— Разумеется! — согласился канарец. — Несомненно, так оно и есть. Но всегда найдется человек, который больше других преуспеет в своем стремлении досадить дьяволу. Так чем вы могли ему досадить?

— Может быть, тем, что посылал проклятия в его адрес? — предположил Турок.

— Думаю, что нет. Скорее, вы чем-то ему напакостили. А если не ему самому, то кому-то из его слуг. Вы же знаете: того, кто обидит слугу Князя Тьмы, ожидают самые ужасные кары.

— Не-е-ет!

— Разумеется, это так. Разве вы сами этого не знаете?

— Никогда о таком не слышал...

— Но это так, — со всей серьезностью заявил Сьенфуэгос. — И теперь он каждую ночь будет пить вашу кровь, пока вы не умрете... Вот попомните мое слово! — прошептал канарец, вновь наклоняясь к самому его уху.

— Не случалось ли вам в последнее время обидеть кого-то, кто мог быть связан с Князем Тьмы?

Казалось, Бальтасар Гарроте по прозвищу Турок вот-вот упадет в обморок; он бессильно откинулся на спинку стула, будто сломанная кукла, и, тяжело вздохнув, хриплым шепотом произнес:

— Недавно я чуть было не отправил на костер одну ведьму.

— Не может быть!

Тот сокрушенно покачал головой:

— Вы разве не слышали, что донья Мариана Монтенегро сейчас находится под судом Инквизиции? Так вот, я выступал обвинителем по ее делу.

— О Боже! — присвистнул канарец. — Тогда все понятно: вы навлекли на себя гнев сатаны.

— Так значит, донья Мариана и впрямь служит сатане? — недоверчиво спросил тот.

— Не обязательно, — поспешил ответить канарец. — Вполне может статься, что она ни в чем не повинна, но вы прогневали Князя Тьмы уже одним тем, что использовали его имя в своих целях. Вы и впрямь считаете, что эта женщина, как там ее зовут, виновна в колдовстве?

Какое-то время Турок колебался; видимо, на этот больной вопрос он предпочел бы не отвечать; однако был настолько потрясен услышанным, а также загадочными следами на теле, что в конце концов все же признался:

— Нет. На самом деле я совсем в этом не уверен.

— В таком случае, почему вы на нее донесли?

— Потому что из-за нее погибли многие мои товарищи. Но это слишком долгая история, чтобы рассказать в двух словах...

— Тем не менее, она может привести вас к поистине ужасной смерти и вечному пребыванию в аду. Вы не замечали пятен крови на своей подушке?

— Вчера, — признался вконец растерянный собеседник. — Я не мог понять, откуда они взялись.

— Это Люцифер пьет вашу кровь и роняет на подушку ее капли. — Сьенфуэгос немного помолчал, прежде чем продолжить с большим апломбом: — То есть, конечно, не лично Люцифер, а его маленькие демонята, подсылаемые им как раз для таких вещей, но это ничего не меняет, — добавил он с такой убежденностью, что никому и в голову не пришло бы усомниться в его словах.

— И что же мне теперь делать?

— Если честно, вы мало что можете сделать.

— А если я буду спать с распятием?

— Положив его в ноги?

— Нет, — ответил собеседник, весьма напуганный перспективой стать жертвой приспешников сатаны. — Не в ноги, конечно. Положу в изголовье кровати или повешу на шею. И буду спать, не снимая сапог.

— Вы собираетесь провести всю жизнь в сапогах и с распятием на шее? — многозначительно усмехнулся канарец. — Не думаю, что это удачное решение.

— Тогда что же мне делать? — воскликнул Турок. — Каким образом удалось спастись вашему кузену?

— Он примирился с демоном.

— Примирился с демоном? — недоверчиво переспросил бедняга. — Объясните мне на милость, каким образом можно примириться с демоном? Для того, чтобы примириться с Богом, нужно просто исповедаться, но я не думаю, что у демона есть место для публичных покаяний.

— Конечно, такого места нет, — согласился Сьенфуэгос, едва сдерживая смех. — Но думаю, что это все же можно сделать.

— Совершив какую-нибудь мерзость?

— Мерзость? — переспросил Сьенфуэгос, на сей раз искренне удивленный. — Что вы хотите этим сказать?

— Когда Господь налагает епитимью, он, как правило, велит сделать доброе дело; а Князь Тьмы, значит, наоборот — должен потребовать сделать что-то дурное.

— Честно говоря, я никогда не задумывался над этим вопросом, — признался канарец. — Но вряд ли Князь Тьмы требует именно этого.

— Тогда чего же он требует?

— Я не очень в этом разбираюсь, но думаю, что, если демон от вас не отстанет, быть может, вам стоит отозвать свое обвинение против этой ведьмы?

— Отозвать обвинение? — в панике воскликнул Бальтасар Гарроте, которому вдруг показалось, что мир перевернулся с ног на голову. — Но это невозможно!

— Почему же невозможно?

— Потому что у меня есть основания для этого обвинения. И очень серьезные.

— Если ваши основания настолько серьезны, что вы готовы пожертвовать собственной жизнью и спасением души — воля ваша. В противном же случае советую вам хорошенько подумать. Что до меня — то я выполнил свой долг, предупредил вас об опасности, несмотря на то, что вы — последний человек в этом мире, с которым мне хотелось бы иметь дело. Прощайте, кабальеро!

С этими словами он встал, церемонно откланялся, окинул его долгим взглядом, полным сострадания, как если бы смотрел на умирающего, и удалился, даже не оглянувшись, с видом человека, не желающего видеть столь безмерных страданий.

Между тем, несчастный Бальтасар Гарроте застыл, подобно ледяной статуе, словно кровь застыла у него в жилах. Его охватила паника, и некого было в этом винить, ведь для человека начала XVI века намного естественнее было объяснить происходящее вмешательством демонов, нежели происками своенравных летучих мышей, которые вместо того, чтобы спокойно питаться фруктами и насекомыми, как в его родной Андалусии, повадились тайком пить кровь мирно спящих людей.

Любой из этих летающих кровососов способен высосать и переварить за ночь до семидесяти граммов крови; при этом они никогда не приближаются к своим жертвам до тех пор, пока те не погрузятся в глубокий сон. Их слюна содержит вещество, обладающее обезболивающим действием, так что спящий не может почувствовать, что стал жертвой зловредного хищника, точно так же, как почти невозможно обнаружить укрытия этих крылатых вампиров, где они прячутся днем.

Хитроумный Сьенфуэгос прекрасно знал, что в эту ночь маленькие крылатые гости вновь поужинают кровью перепуганного Турка, поэтому он ничуть не удивился, когда увидел, что уже на рассвете следующего дня тот стучится в дверь особняка капитана де Луны.

— Ты не можешь отозвать обвинение! — немедленно сказал виконт, когда помощник сообщил ему о своих планах. — Если ты это сделаешь, гнусный вонючий монашек решит, что это я тебя заставил, побоявшись потерять свое имущество, если Ингрид осудят.

— Мне плевать, кто что подумает, — сухо ответил тот. — Меня волнует собственная жизнь и душа.

— С Инквизицией шутки плохи!

— А с дьяволом — тем паче! — и Турок показал две новые отметины на мочке уха. — Сегодня ночью я спал с забаррикадированной дверью и запертым окном. Я едва не задохнулся, но ни один комар не проник в мою спальню. Однако, когда я проснулся, то обнаружил вот эти следы и лужу крови на подушке, — он затряс головой, готовый вот-вот разрыдаться. — Нужны ли вам еще доказательства? Одни лишь духи способны проходить сквозь стены! — он протянул вперед дрожащие ладони. — У меня уже нет сил, чтобы удержать бокал в руке. Так какое мне дело до этой проклятой Инквизиции?

— А я? Чем я-то провинился?

— Вы? — резко переспросил тот. — Вы втянули меня в это дерьмо, не предупредив, что эта чертова ведьма служит Князю Тьмы.

— Ты и вправду так думаешь?

— А вы сами разве не видели? Она превратила озеро в пылающий ад, а теперь меня осаждают полчища демонов, — Турок яростно сплюнул. — Никогда я не боялся ни мавров, ни негров, ни христиан, все мое тело покрыто шрамами, а уж сколько раз я смотрел в лицо смерти! Но одно дело — честно погибнуть в бою с оружием в руках, и совсем другое — позволить приспешникам сатаны выпить до капли собственную кровь...

— И кто же предупредил об опасности, которая тебе якобы грозит?

— Один славный парень из Алькаррии по прозвищу Силач, который убивает мула одним ударом.

— Я слышал о нем. Он действительно так силен, как говорят?

— Мне он таковым не показался, но уж коли он сумел свалить мула и выиграть пари — думаю, и впрямь силен. Даже кузнец теперь хочет с ним встретиться, — Турок глубоко вздохнул. — Но вернемся к нашему делу. Я не желаю вам зла, но собственная жизнь и душа мне дороже. Так что я скажу брату Бернардино, что передумал и вовсе не уверен, будто видел в тот вечер на палубе именно ее, и дело следует закрыть.

— А если ты его не убедишь?

— Тогда, по крайней мере, Князь Тьмы увидит, что я пытался это сделать, и перестанет считать меня врагом.

— А если священник заявит, что это я на тебя надавил?

— Я смогу убедить его, что он ошибается.

— Каким образом? Рассказав ему байку, как тебя преследуют демоны? Ты хоть представляешь, что может случиться, если Святой Инквизиции станет известно, что слуги Люцифера каждую ночь пьют твою кровь, потому что ты подал ложное обвинение?

— Я предпочитаю не думать об этом.

— Скорее всего, мы все закончим жизнь на костре: ты, я, Ингрид и даже Фермина, если будешь упорствовать.

— Даже костер не так страшен, как все муки, что мне приходится терпеть, — заявил Турок. — По крайней мере, огонь очистит меня, и моя душа предстанет перед Создателем чистой и обновленной, — он цокнул языком. — Лучше вытерпеть несколько минут страданий, сгорая на костре, чем гореть в адском пламени целую вечность.

— Не могу с этим согласиться, — горячо возразил виконт де Тегисе. — Вечный огонь — слишком отвлеченное понятие, никто в наше время не может быть уверен, что он действительно существует. А вот как горит человеческая плоть и кровь на кострах Инквизиции, я видел неоднократно.

— Как вам будет угодно, капитан, — твердо заявил Бальтасар Гарроте, давая понять, что уже принял решение, и никто не заставит его изменить. — Видит Бог, ничто не страшит меня так, как Святая Инквизиция, ее допросы и пытки; но если этой ночью меня снова посетят эти твари, то завтра утром с первыми лучами солнца я брошусь к немытым вонючим ногам монаха и буду умолять его спасти мою душу.

В тот день, когда Турок, он же Бальтасар Гарроте, пришел к брату Бернардино де Сигуэнсе, чтобы уговорить его отозвать обвинения против доньи Марианы Монтенегро, францисканец повел себя так противоречиво, что положение только усложнилось, поскольку монах никак не мог понять этой перемены.

— Почему? — чуть ли не с кулаками набросился он на Турка.

— Вы же сами заставили меня над этим поразмыслить, — ответил Турок. — Возможно, я поторопился с выводами, и существуют другие объяснения случившегося.

— Какие, например?

— Не знаю.

— Если вы их не знаете, то значит, возможный союз доньи Марианы с сатаной по-прежнему остается такой же серьезной причиной, как и любая другая, — заметил монах.

— Конечно, — согласился слегка сбитый с толку наемник. — Но я лишь хочу, чтобы вы поняли — вероятно, силы зла не имеют к этому никакого отношения.

— А капитан де Луна? В какой степени он повлиял на это удивительное решение?

— Ни в какой, — заверил Турок. — Скорее наоборот, он предупредил меня о возможной опасности, и что в такой сложной ситуации вы можете вообразить, будто он на меня повлиял.

— И это вполне естественно, — признался брат Бернардино. — Это весьма подозрительно — ведь вы решили отозвать обвинение спустя всего несколько дней после того, как он узнал, что в случае если донью Мариану осудят, Инквизиция конфискует всё его имущество.

— Даю вам слово чести, что капитан на это не повлиял.

— Такое слово мало что значит в этом случае, дон Бальтасар, — сердито ответил монах. — По вашей вине эта женщина несколько месяцев провела в темнице, ее друзья в бегах, горожане раздражены, а меня не оставляют глубокие сомнения, которые даже мешают спать. И вы думаете, что можете просто вот так дать слово?

— Простите!

— Сожалений недостаточно! — в голосе монаха звучала ярость, почти немыслимая для обычно столь учтивого человека. — Вы причинили слишком много вреда, и я должен знать истинные причины таких серьезных обвинений, а что еще важнее, почему вы, рискуя подвергнуться наказанию, решили их отозвать.

— Мой мотив — искренняя убежденность, и не думаю, что существует более страшное наказание, чем муки совести.

— Я вижу, вы побледнели, — заметил монах. — К тому же дрожите, как в лихорадке. Пожалуй, вы и впрямь кажетесь больным, но все же я никак не могу поверить, что столь плачевное состояние вызвано муками совести, которая вас, насколько я могу судить, никогда особо не тревожила, — он выдержал ироничную паузу. — Сколько людей вы убили на своем веку, дон Бальтасар?

— Не знаю, не считал. Но я убил их в честном бою.

— Так вы полагаете, что вели себя честно, сражаясь под знаменами короля мавров против христиан?

— Я никогда не сражался против христиан, а моя роль в этой войне слишком ничтожна, чтобы ее обсуждать. К вашему сведению, даже сама королева меня не осуждала. Более того, она высоко оценила мое стремление остановить эту кровопролитную войну.

— Ну хорошо, — согласился крошечный францисканец. — В конце концов, я не вправе вмешиваться в дела, выходящие за пределы моей юрисдикции. Если сама королева сочла возможным вас простить, закроем эту тему. Но меня интересует другое: почему ваша совесть, которая прежде никогда вас не мучила, хотя имела для этого куда более веские причины, именно сейчас довела вас до такого состояния, что теперь я вижу перед собой лишь тень того человека, каким вы были всего десять дней назад?

— Возможно, близость смерти заставила меня повзрослеть.

— Близость смерти? — удивился монах.

— Вас это удивляет? Посмотрите на меня! У меня нет сил шевельнуть ни рукой, ни ногой, я чувствую себя совершенно разбитым, перед глазами у меня все плывет, и каждое утро мне все труднее вставать с постели.

— Попросите цирюльника, чтобы он пустил вам кровь.

— Кровь? — в ужасе воскликнул наемник. — Вы что, хотите загнать меня в могилу до срока? Кровь мне самому нужна, у меня не так много ее осталось.

— Почему вы так в этом уверены? — спросил священник, не упуская ни единого слова.

— Посмотрите же на меня: мое лицо прям-таки зеленое! И эта слабость, что сводит меня в могилу. Не нужно быть цирюльником, чтобы понять: этот землистый оттенок кожи — отнюдь не признак грозящего апоплексического удара, а скорее наоборот.

— Интересно.

— Что здесь может быть интересного? — разозлился Турок. — Вы что, увлекаетесь медициной?

— Да, пожалуй, — согласился брат Бернардино де Сигуэнса. — Только я лечу души, а не тела. Но я и в самом деле впервые слышу, чтобы совесть действовала подобно медицинской пиявке.

— Думайте что хотите, — фыркнул Турок. — Я сделал свое дело, а как поступать дальше — решать вам.

— Нужно подумать.

— Ваше право.

— Это даже не право, а нечто гораздо более сложное и глубокое, — заметил монах с угрожающей серьезностью в голосе. — Еще Бернар Гуи, Великий инквизитор, предупреждал, насколько опасно может быть оправдание виновного. Слишком часто за спиной кающегося стоит не Бог, а сам дьявол.

Если бы это было возможно, Турок бы побледнел еще больше, но его кожа и так уже стала белой и почти прозрачной, и лишь бегающий взгляд и дрожь в голосе выдавали, насколько его всполошило упоминания дьявола.

— Не ищете черную кошку в темной комнате! — воскликнул он. — Я готов взять на себя ответственность за это злосчастное деяние и принять любую епитимью, какую вы на меня наложите, но отказываюсь признавать, что снизошедший на меня божественный свет может исходить от дьявола.

— Только Святая Церковь вправе решать, божественный ли это свет или что-то другое, — ответил францисканец. — Не подобает быть столь высокомерным, чтобы присваивать себе право, которое никому не принадлежит. Я собираюсь тщательно изучить этот случай и обещаю вам, что приложу все усилия и выясню всё, вплоть до мельчайших деталей.

— Так вы отпустите ее на свободу?

— Не сейчас, — сухо ответил священник.

— Почему же?

— На то у меня есть причины, но совершенно очевидно, что, если есть хотя бы один шанс на миллион, что вы действуете по велению Князя Тьмы, я считаю своим долгом оставить донью Мариану под стражей, пока не получу доказательств того, что она не связана с силами зла.

— Разве не во власти человека искупить то зло, что я невольно причинил? — смиренно спросил наемник.

— А разве во власти человека вернуть мертвым жизнь? Или честь — тем, кто ее потерял? — возразил монах. — Вам следовало подумать, и хорошенько, основательно подумать, прежде чем запустить ту машину, которую не в вашей власти остановить.

— Зато это в вашей власти.

— У меня нет такой власти, и никогда не было, — покачал головой монах. — А теперь оставьте меня. Я должен покаяться перед Господом и испросить у него совета.

— А мне что делать?

— Молиться, если умеете. И главное, не покидать остров, если не хотите, чтобы я приказал заковать вас в цепи.

— Я не в том состоянии, чтобы куда-то уехать, — ответил Турок.

Так оно и было, а кроме того, Бальтасар Гарроте не сомневался, что куда бы не завела его злосчастная судьба, в этом мире нет места, где можно спрятаться от взора Бога или дьявола.

Остаток утра он провел в часовне доминиканского монастыря в бесконечных молитвах, а потом до самого вечера просидел на берегу реки, позабыв о мориске Боканче, которая, несомненно, высосала бы из него последние силы. С наступлением темноты он отправился на постоялый двор в слабой надежде найти там таинственного Силача, который как сквозь землю провалился с того самого дня, когда предупредил его о грозящей опасности.

Часом позже Турок заметил его у входа, и бросился к нему, как цепляющийся за соломинку утопающий, заставив сесть рядом.

— Воистину святые небеса послали мне вас! — радостно воскликнул он. — Бог услышал меня! Мне просто необходимо было с вами увидеться!

— Вот как? — удивился канарец.

— Кто еще может дать мне добрый совет, если не человек, которому я обязан жизнью? — Турок глубоко вздохнул и крепко сжал Сьенфуэгосу руку. — Я это сделал! — снова воскликнул он.

— Что вы сделали?

— Отозвал обвинение.

Несколько мгновений Сьенфуэгос лишь ошарашенно глазел на Турка, поскольку хотя и надеялся, что его смелый план сработает, даже в самых безумных мечтах не предполагал, что успех последует так скоро.

— Это точно? — спросил он наконец.

— Разумеется! Сегодня утром я встречался с братом Бернардино де Сигуэнса.

— А кто это такой?

— Инквизитор.

— И что же он сказал?

— Посоветовал мне молиться, — Турок задумчиво посмотрел на собеседника. — Думаете, это поможет?

— Возможно. А что он собирается предпринять в отношении доньи Марианы?

— Понятия не имею. Думаю, что и он тоже.

— Но вы же отозвали обвинение!

— Боюсь, что этого недостаточно. Ладно, черт с ней, с доньей Марианой! Скажите мне лучше... — наемник настороженно огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает, и шепотом спросил: — Как вы думаете, теперь демоны оставят меня в покое?

Сьенфуэгос поднял руку, словно призывая к молчанию, хотя на самом деле ему нужна была тишина, чтобы поразмыслить над создавшимся положением и понять, поможет ли ему случившееся.

— Подождите-ка! — попросил он наконец. — Возьмите еще стаканчик вина и расскажите подробнее о вашем разговоре с монахом. Быть может, когда я узнаю об этом подробнее, то смогу составить мнение о ваших демонах.

Бальтасар Гарроте начал рассказывать, стараясь не упустить ни малейших подробностей своей беседы с братом Бернардино; из этого рассказа канарец сделал печальный вывод, что вырвать жертву из лап Инквизиции намного труднее, чем вырвать молочный зуб у ребенка.

— Разве недостаточно того, что вы отозвали обвинение? — воскликнул он под конец. — Чего же еще, черт возьми, им надо? Разве это не доказывает со всей очевидностью ее невиновность?

— Боюсь, что представления инквизиторов о невиновности отличаются от представлений обычного человека, — вздохнул тот. — И хотя этот францисканец мало чем похож на Торквемаду, к своей миссии он относится слишком уж щепетильно, — он с досадой цокнул языком. — Мне кажется, он уверен, что за этим делом стоит сам Люцифер.

— А вас не пугают возможные последствия?

— Пугают? — удивился тот. — Меня пугает лишь одно: остаться в темноте, дожидаясь прихода демонов, которые не замедлят явиться, едва меня сморит усталость. Я холодею от ужаса, когда, проснувшись утром, снова вижу у себя на подушке кровь; я настолько обессилен, что давно бы сдался и позволил бы себе умереть, если бы меня не терзал еще больший страх перед вечными муками ада и геенной огненной. — Он печально покачал головой. — Ах, если бы я мог спокойно уснуть хотя бы на одну ночь! Хотя бы на одну!

— Думаю, что смогу вам помочь, — заявил Сьенфуэгос, в чьем мозгу с невероятной быстротой созрела новая идея.

— И чем же?

— Я буду вас охранять. Если я буду охранять ваш сон, думаю, демоны не решатся напасть.

— И вы готовы сделать это для меня? — поразился тот, не веря своим ушам. — Готовы бросить вызов силам ада, чтобы спасти мне жизнь? Но почему?

— Потому что я — добрый христианин, а каждый добрый христианин должен помочь другому, если тот нуждается в помощи, — канарец выдержал многозначительную паузу, чтобы собеседник мог обдумать его слова. — Если сегодня ночью демоны снова вас атакуют, это может означать, что Люцифер не вполне удовлетворен вашими действиями, а значит, мы должны действовать иначе. Так что пока я буду охранять ваш сон, а потом мы вместе подумаем, как помочь этой женщине... Как, вы сказали, ее зовут?

— Мариана Монтенегро.

— Ах да, Мариана Монтенегро. Уверен, что как только ее освободят, все ваши беды закончатся.

— Так значит, это правда?

— Что именно?

— Что она служит сатане?

— Боже упаси, я вовсе не это хотел сказать! Если бы так, я бы ни за что на свете не согласился участвовать в этом деле, — он легонько похлопал Турка по руке, стараясь успокоить. — И уж, наверное, тогда бы сам Люцифер позаботился о ее спасении. Думаю, он скорее желает, чтобы вы устранили последствия тех ваших действий, в которых самовольно использовали его имя.

— Не понимаю, зачем ему это нужно.

— Ну как же? А вам бы понравилось, если любой дурак на каждом шагу станет использовать ваше имя, чтобы вредить невинным людям? Разве вы бы не попытались исправить то зло, которое он причинил?

— Возможно, и попытался бы.

— Так в чем же дело?

— Но ведь если Князь Тьмы стремится нести в этот мир зло, он должен радоваться, что благодаря кому-то зла в мире стало чуть больше?

— Полагаю, ему угодно лишь то зло, на которое он сам толкает людей. Хотя я думаю, не стоит нам с вами отравлять свой разум рассуждениями на богословские темы, — заявил Сьенфуэгос, притворившись, будто его крайне утомил этот разговор и он не намерен его продолжать. — Думайте, как хотите. Короче, мы с вами договорились! — заключил он. — Завтра я снова приду сюда, и если ваши проблемы к тому времени не решатся, то проведу ночь рядом с вами и постараюсь прогнать демонов.

Как нетрудно догадаться, у бедных летучих мышей вида Desmodus rotundus, запертых в хижине, из которой они практически не могли выбраться, имелся лишь один источник пищи, и немудрено, что на следующее утро несчастный Бальтасар Гарроте выглядел немногим лучше ходячего трупа. Он чувствовал себя настолько обессиленным, что каждый шаг давался ему с неимоверным трудом; то и дело ему приходилось хвататься за столы и стены, чтобы не упасть.

Увидев новую лужу крови на своей уже совсем бурой от нее подушке, несчастный затравленный наемник провел остаток утра на грани бреда и безумия, лежа под пальмой с видом на синее море и горько рыдая, словно заблудившийся в темноте ребенок. Он был не в силах избавиться от ужасной мысли, что в скором времени окажется в адском пламени, где ему суждено гореть до скончания веков.

Образование и образ мыслей человека того времени были таковы, что суеверный солдат удачи принял за чистую монету любую выдумку, которую сочинил бы канарец, ему и в голову не приходила мысль, что для решения проблемы можно просто покинуть дом, ведь он был уверен, что демоны способны найти его где угодно.

Гусман Галеон по прозвищу Силач оставался единственной его надеждой на спасение, и единственным в мире человеком за исключением капитана Леона де Луны, которому не было на него плевать, готовым хоть чем-то ему помочь, и с ним Турок мог поделиться своими страхами и тревогами. А потому нужно ли говорить, с каким нетерпением Турок ждал его в тот вечер на постоялом дворе, чтобы Сьенфуэгос помог ему расправиться с демонами.

Из-за страха и слабости неспособный даже есть, Турок находился на пределе возможностей, страшная боль, угнездилась у него в затылке, а голова раскалывалась так, будто вот-вот взорвется, даже глаза было тяжело открывать.

— Я умираю! — хрипло прошептал он, едва канарец сел рядом. — Я умираю, вы даже не представляете, насколько ужасна моя агония, ибо это смерть без надежды на будущее возрождение. Помогите мне! — прорыдал он в безнадежном отчаянии. — Избавьте от ада, и я стану вашим рабом до конца своих дней!

— Мне не нужен раб, — честно ответил Сьенфуэгос. — Мне нужен верный друг. Можете на меня положиться! А теперь постарайтесь взять себя в руки и съешьте хоть что-нибудь, — он жестом подозвал трактирщика.

— Не могу!

— Ну хотя бы немножко бульона.

Ложку за ложкой, словно ребенку или парализованному, канарец принялся вливать бульон ему в рот, после чего почти волоком дотащил до скромной хижины, где уложил на кровать, уже настолько залитую кровью, будто на ней резали свинью.

Затем он почти силой заставил Турка проглотить некое зелье, после чего тот заснул глубоким сном. Убедившись, что наемник беспробудно спит, канарец стал искать среди пальмовых листьев на высокой крыше хижины тайные укрытия летучих мышей. Он промучился больше часа, прежде чем пришел к выводу, что найти их в потемках практически невозможно. А значит, придется отыскать другой способ выманить их из убежища.

И тут он вспомнил один из любимых трюков сиамских близнецов Кимари и Аяпель. Порывшись в котомке, он извлек из нее три толстые сигары, изрядный запас которых всегда держал при себе, раскрошил их, высыпал крошки в глиняный горшок и поджег.

Спустя десять минут густой дым заволок все пространство душной комнаты и добрался до того места, где мирно отдыхали летучие мыши; спустя еще десять минут первая тварь вылетела на свет и беспорядочно заметалась, снова и снова ударяясь о стены хижины.

Выглядела эта картина настолько забавно, что Сьенфуэгос не смог удержаться от смеха, глядя как бедные летучие мыши, кувыркаясь, будто пьяные, бьются о стены, словно живые мячи, пока он, наконец, не изловил их одну за другой, накрывая сверху плащом, и затолкал всех обратно в корзину.

Корзину с мышами он спрятал в кустах, у подножия растущего неподалеку высокого дерева, после чего растянулся на песке пляжа и спокойно проспал до самого утра.

Когда несчастный Бальтасар Гарроте открыл глаза, перво-наперво он увидел распятие, из-за которого ему улыбался канарец.

— Они не пришли! — сообщил тот. — Я караулил всю ночь, держа в руках вот это — и они не пришли.

Турок, не в силах сдержать своих чувств, поцеловал ему руку, словно святому.

— Храни вас Господь! — воскликнул он. — Храни вас Господь и дева Мария!

— Как вы себя чувствуете? — осведомился канарец.

— Лучше! Намного лучше!

— Вот и чудесно! А теперь вам лучше побыть на солнышке, а я принесу что-нибудь поесть. Сегодня ночью я тоже побуду с вами, и если мне и на этот раз удастся прогнать демонов — вы спасены!

— Вы так думаете?

— Само собой! — потрясающая наглость канарца, казалось, не знала границ, и его убежденность в конце концов заразила несчастного наемника, готового ухватиться за любую соломинку.

Целый день отдыха, горячий суп, хорошее вино и спокойный сон, во время которого противные летучие мыши больше не пили его кровь, сотворили настоящее чудо. Бальтасар Гарроте заметно посвежел и окреп, а главное, успокоился, поняв, что ему больше не грозит провести целую вечность в пучине ада.

— Как только я немного поправлюсь, припаду к стопам Пресвятой Девы, — прошептал он, неотрывно глядя на тихий доминиканский закат, окрасивший алым цветом пышную зелень холмов, спускавшуюся до самых вод прозрачно-синего моря. — Взгляните, какая красота! Прежде я никогда не давал себе труда полюбоваться красотой заката, а теперь вдруг понял, сколько же на свете чудес, которых я даже не замечал...

— В нашем мире и впрямь немало прекрасного, — согласился канарец. — Но имейте в виду, что прежде чем преклонить колени перед Святой Девой, вы должны сделать то же самое перед доньей Марианой Монтенегро.

— Перед доньей Марианой?

— Разумеется. Ведь это ей вы причинили столько зла, и боюсь, что до тех пор, пока вы не вымолите у нее прощения, вы так до конца и не поправитесь.

— Хотите сказать, что демоны могут вернуться?

— Кто знает...

— Боже милосердный! — в отчаянии воскликнул наемник. — Все, что угодно, только не это! Я схожу с ума при одной мысли о них... — он запустил пальцы в шевелюру, за эти дни так поседевшую, что он стал похож на старика. — Я сделаю все, что скажете, но не уверен, что мне позволят навестить донью Мариану. Она же в крепости.

— Вы знакомы с кем-нибудь из крепости?

— Я не знаю никого, кто решился бы бросить вызов Инквизиции.

— Тогда, быть может, священник позволит вам с ней увидеться?

— Брат Бернардино? — удивился Турок. — Не смешите меня! Он тут же прикажет заковать меня в цепи, стоит мне там появиться. Он думает, что мною управляет Князь Тьмы, и это усложняет дело.

— То есть как? — встревожился Сьенфуэгос, не зная, как поступить с новой проблемой, о существовании которой он прежде и не догадывался.

— А вот так. Ему показалось подозрительным, что я отозвал обвинение, и он решил, будто донья Мариана и впрямь может оказаться служительницей дьявола.

— Вот дерьмо!

— Как вы сказали?

— Я сказал: «Дерьмо!» — нетерпеливо отозвался канарец. — Вы совсем не понимаете, что произойдет, если проклятый монах решит начать судебный процесс, и ее осудят?

— Они вернутся? — дрожащим голосом спросил наемник.

— Разумеется, — ответил канарец. — И на этот раз они от вас уже не отстанут. Можете не сомневаться.

Канарец расхаживал по пляжу, как загнанный зверь, поскольку в очередной раз пришел к выводу, что все его рискованные усилия натолкнулись на то, что бороться с ужасной Инквизицией — все равно что пытаться протиснуться сквозь скалу, когда в ней нет даже щели, чтобы вставить нож.

Даже если бы сам Сын Божий сошел с креста, чтобы лично засвидетельствовать невиновность жертвы этого неповоротливого бездушного монстра, едва ли ему удалось бы пробить брешь в броне и вымолить прощение для кого-либо из этих несчастных — если, конечно, сама Инквизиция по какой-то своей прихоти не решила бы даровать им прощение.

Таким образом, оставался один лишь штурм, и Сьенфуэгос, глядя издали на высокие башни неприступной тюрьмы, откуда еще никому не удавалось сбежать, предавался унылым размышлениям, какое же потребуется войско, чтобы освободить из тюрьмы любимую.

«Мне не на кого рассчитывать, кроме как на себя, -решил он. — Да еще, быть может, на это ходячее недоразумение — то есть на хромого, или на подобного мечтателя».

Он вновь сел рядом с измученной жертвой собственных козней, с тревогой следящей за каждым его движением.

— Мне жаль, что я вынужден покинуть вас в столь тяжкую минуту, — заговорил он самым печальным тоном. — Но это слишком трудное дело, и я сам рискую оказаться в большой опасности, — после этих слов он глубоко вздохнул. — Боюсь, что если вы не найдете способа освободить эту бедную женщину, то навсегда погубите свою душу, и я даже не знаю, чем смогу помочь, не подвергая опасности собственную голову.

— Так вы меня покидаете? — воскликнул Турок со слезами на глазах. — Вы ввергаете меня в пучину ада, когда я уже поверил, что выбрался из нее?

— А что еще мне остается? — посетовал канарец. — Я охранял вас все эти дни и был рад, что сумел избавить вас от столь ужасной судьбы, но при этом понимаю, что попытка освободить из темницы донью Мариану сопряжена с таким риском, что даже я, который никогда и ничего не боялся, трепещу от ужаса.

Во все времена не было заявления более фальшивого и одновременно с этим убедительного, не существовало актера более пылкого, чем канарец в этом споре, и даже менее напуганный и менее рациональный собеседник, нежели Бальтасар Гарроте в эти тревожные дни своей жизни, не стал бы подозревать дьявольский обман.

— А что будет со мной?

Наемник не получил ответа, поскольку Сьенфуэгос, опустив голову и играя с песком, словно пытаясь избежать горького признания, долго молчал, предпочитая, чтобы Турок сам выдумал ответ на собственный вопрос.

— Что будет со мной? — настаивал тот, готовый вот-вот заплакать и совершенно этого не стыдясь. — Если вы меня покинете, дьявол навеки завладеет моей душой. И тогда даже в смерти я не обрету освобождения!

— Вы меня растрогали.

— Только каменное сердце не растрогали бы мои несчастья, человек истинно верующий никогда не решился бы броситьу ближнего на милость сил зла. Как вы думаете, если я удалюсь в монастырь, Господь и Пресвятая Дева надо мной сжалятся?

— Не уверен, — ответил встревоженный Сьенфуэгос, поняв, что и впрямь зашел слишком далеко в описаниях мрачного будущего наемника. — Даже самые неприступные монастырские стены не смогут сдержать слуг Князя Тьмы, и сомневаюсь, что у вас останется время доказать свое раскаяние, — он красноречиво цокнул языком и развел руками, давая понять, что это не выход. — Думаю, единственный способ — попытаться освободить донью Мариану.

— И как я смогу ее освободить?

— Мы найдем способ.

— Так вы мне поможете? — с ликованием воскликнул Турок.

— Боюсь, что придется, — ответил Сьенфуэгос, изо всех сил стараясь казаться равнодушным. — А что мне еще остается? Скажите, вы знакомы с лейтенантом Педрасой?

— Немного.

— Насколько я знаю, это один из часовых в крепости.

— Все они упрямы и подозрительны.

— Я знаю, но этот человек должен мне денег.

— После того пресловутого пари с мулом?

— Совершенно верно. Быть может, мне удастся его убедить, чтобы он устроил вам встречу с доньей Марианой, и вы могли бы попросить у нее прощения.

— Вы же сами сказали, что этого недостаточно, — заметил наемник.

— Да, пожалуй, — согласился канарец. — Но вы хотя бы сделаете первый шаг: попросите у нее прощения, а заодно и выясните, в какой камере ее держат и как она себя чувствует: это для нас очень важно.

— Разумеется.

— Так вы готовы попытаться?

— Ну конечно!

Именно этого Сьенфуэгос и добивался — вместо того, чтобы вызвать подозрения лейтенанта Педрасы, он сделает это в качестве одолжения другу, столкнувшемуся со сложной ситуацией, в которой сам канарец вроде бы не имел никакого отношения.

— Вы хоть представляете, о чем меня просите? — испугался стражник, когда на следующий день Сьенфуэгос начал подбивать к нему клинья. — Заключенного Святой Инквизиции надлежит охранять даже неусыпнее, чем губернатора или даже самого короля Фердинанда. Если я пойду вам навстречу, то рискую потерять не только место, а саму жизнь.

— Понимаю, — ответил Сьенфуэгос. — Для себя я бы даже не заикнулся об этом. Но это нужно самому Бальтасару Гарроте, который на нее донес. Он хочет попросить у нее прощения: для него это вопрос совести.

— Надо было раньше об этом думать, — заявил Педраса.

— Вот и я ему это сказал, — вздохнул канарец. — Только упрекать несчастного человека, охваченного раскаянием — пустая трата времени. Если бы вы его видели! На нем просто лица нет; будто на краю могилы...

— Мы все окажемся на краю могилы, если пойдем у вас на поводу.

— Как жаль! — вздохнул Сьенфуэгос, делая вид, будто смирился с отказом. — Мне так хотелось помочь этому несчастному, что я готов был принять любые ваши условия.

— Какие такие условия? — заинтересовался лейтенант Педраса, хватая его за плечо. — Что, например, вы готовы сделать?

— А чего бы вы сами хотели?

— Простите мне долг.

— Ну что ж, решено. С той минуты, когда Турок встанет на колени перед этой женщиной, вы мне ничего не должны.

— Слово кабальеро?

— Слово кабальеро.

Ребенок уже начинал шевелиться.

Новая жизнь росла у нее в утробе, наполняя величайшей на свете радостью и неизбывной тоской, поскольку желанного ребенка Сьенфуэгоса ожидала неизвестная и, видимо, безрадостная судьба. Казалось, гигантская тюрьма всей своей тяжестью давит на хрупкие плечи Ингрид, погружая в черную бездну отчаяния.

Никто не задумывался о том, возможно, потому что такое просто никому не приходило в голову, что длинные руки Инквизиции добираются даже до нерожденных младенцев, и жестокость тех, кому, казалось, доставляет удовольствие мучить невинных, распространяется и на создания, находящиеся еще в материнской утробе.

Младенец уже страдал.

Он был частью Ингрид, самой важной частью ее тела, центром ее мыслей и существования, источником энергии, позволяющей выдержать столько страданий. Но вряд ли он мог остаться в стороне от стольких ее душевных терзаний, вряд ли не страдал, как страдала каждая клеточка ее тела в ожидании того, что предстоит.

Ребенок пока еще оставался частью собственного ее существа, и ему поневоле передавалось подавленное настроение матери.

Малыш рос в атмосфере ужаса и отчаяния.

Никогда в истории не существовало ничего страшней, чем подземелье Инквизиции, где к истязанию тела добавлялось уничтожение души. Лишь просто воображая свою смерть на костре, которая обречет их на вечные муки, заключенные сходили с ума.

Съежившись с темноте и глядя на бегающих крыс, Ингрид Грасс обычно спрашивала себя, как стало возможным, что ребенок, зачатый в такой любви и радости, обречен на столь трагическую и короткую судьбу, раз за разом она повторяла, что, влюбившись в самого прекрасного на земле мужчину, она навлекла на себя и самые кошмарные бедствия.

Словно мало было этих девяти долгих лет мучительной разлуки и неизвестности; так теперь, после четырех месяцев безумного счастья, на нее обрушилась новая напасть, грозя окончательно ее погубить.

А с ней и ребенка.

Возможно, их сожгут вместе или позволят ему родиться и тут же отнимут. И в самые темные ночи, лежа на койке в грозящей поглотить ее тьме, Ингрид не слышала ни единого звука кроме перекрикивания часовых и в отчаянии взывала к небесам, чтобы не позволили ему появиться на свет, чтобы она вместе с сыном отправилась в далекие миры, где любовь всегда побеждает ненависть.

Где же ты?

Почему ты не приходишь, чтобы освободить меня из этой темной и сырой могилы, куда меня заточили до конца жизни?

Приходи же и спаси своего ребенка! Спаси хотя бы его, ведь он ни в чем не виноват!

Она сидела, чутко прислушиваясь к каждому шороху, а душа ее взывала к возлюбленному; Ингрид казалось, что Сьенфуэгос, где бы он ни был, непременно услышит ее и придет.

Но он все не приходил.

Почему же он не приходит?

Неужели испугался? Неужели ужас, внушаемый империей кошмаров, так велик, что напугал даже того, кто уже сталкивался с миллионом опасностей?

Инквизиция знала, что человек, лишенный всех контактов с близкими, полностью изолированный в камере, словно болтается в пустоте, он становится хрупким и уязвимым, как акула на берегу или орел без крыльев.

Самый быстрый способ лишить человека воли — выбить из-под него все точки опоры, изолировать от действительности, так чтобы он начал путаться в представлениях о ней, даже в представлении о времени и пространстве, лишить его всех способов защиты, и тогда он сдастся, даже не сообразив, как это произошло.

В том, как разрушить человеческую сущность, святая Инквизиция преуспела как никто другой. Каких бы успехов ни добилось человечество на ниве науки, максимальной жестокости достигли те, кто полагается на бога в качестве оправдания своим действиям.

Лишь высшим благом можно оправдать высшее зло, и эту идею поддерживает легион фанатиков, в глубине души истосковавшиеся по самым отвратительным зверствам.

Всякое преступление будет оставаться преступлением, если только оно не совершено во имя какого-либо бога, и каждый преступник будет знать, что он преступник, если не сможет переложить вину на высшие силы.

С чистой совестью и убеждением, что жестокость оправдал сам Господь, инквизиторы потакали своим самым низменным инстинктам, при это обладая самым изощренным умом, и эта неповторимая комбинация породила такие ужасы, что пять столетий спустя само упоминание об этом приводит в ужас.

В каком же состоянии духа пребывала одинокая и беременная женщина, когда на протяжении многих дней и месяцев никто не трудился объяснить ей, что произойдет с ее ребенком?

— Сколько еще мне предстоит провести в этих стенах? — спрашивала она.

Брат Бернардино молчал, пристально вглядываясь в ее лицо, словно надеясь найти в нем признаки одержимости Князем Тьмы. Хотя иногда он все же ей отвечал, слегка запинаясь от смущения:

— Поверьте, время, которое вы провели здесь — не более чем капля в океане времени.

— Но у меня не так много его осталось, — взмолилась она. — Я должна родить ребенка подальше от этих стен, от этих страданий, от этих крыс, наконец!

— Что значат несколько недель или даже месяцев, когда на карту поставлено спасение вашей души, а возможно, и души вашего ребенка?

— О каком спасении вы говорите, если до сих пор я лишь чудом не потеряла ребенка — учитывая, в каких условиях я живу? Чего стоит эта справедливость, равенство и милосердие, если на карту поставлена жизнь невинного существа всего лишь по навету какого-то неизвестного?

Доброго монаха не могла не тронуть глубина ее отчаяния, и однажды вечером он шепнул ей на ухо:

— Обвинение отозвали.

— Как отозвали? — недоверчиво пробормотала донья Мариана Монтенегро. — В таком случае, что мне здесь делать?

— Ждать.

— Ждать? Но чего?

— Ждать, когда божественное провидение смилуется и ниспошлет мне знак, который рассеет последние сомнения, — последовал нелепый ответ. — Я лишь скромный дознаватель, и меня подстерегают тысячи ловушек, которые силы зла расставляют на пути тех, кто ищет истину.

— А если провидение так и не подаст вам никакого знака?

— Значит, вы никогда отсюда не выйдете. Но не волнуйтесь, если в разумный срок я так и не смогу найти верного решения, то передам это дело в руки компетентных судей.

— В руки Святой Инквизиции? — ахнула Ингрид.

— Возможно.

— Но ведь суд может затянуться на много лет.

— Как утверждал Фома Аквинский, любая мука, имеющая целью своей спасение души брата твоего во Христе, оправдана, поскольку является духовным благом. Что значат телесные страдания, если они очищают наши души. И вспомните, сколько святых подвергали себя бичеванию, чтобы приблизиться к Богу.

— Но я вовсе не стремлюсь к святости, я лишь хочу родить красивого и здорового ребенка, — возразила она. — И не понимаю, по какому праву вы держите меня в тюрьме, не имея никаких доказательств моей вины, по одному лишь голословному обвинению? И даже теперь, когда обвинение отозвали, вы продолжаете держать меня здесь...

— Я должен убедиться, что сатана не приложил руку к решению вашего обвинителя.

— А не проще ли было сатане с самого начала не допустить, чтобы меня арестовали?

— Возможно, но не в моей власти знать его мысли и намерения. Быть может, Господь не дал дьяволу дара читать мысли людей, и ему приходится иметь дело лишь со свершившимися фактами.

— Боюсь, вы пытаетесь выжать из меня признание, словно грязную воду из половой тряпки, пусть даже в ней уже не осталось ни единой капли, — произнесла немка. — Страшно подумать, сколь злую и ужасную силу представляет собой Инквизиция, если даже такой уравновешенный человек как вы потерял представление о том, что справедливо, а что нет.

— Что же такого несправедливого в предположении, что ваш обвинитель мог испугаться кого-то или чего-то — скажем, пыток или смерти на костре? Мой долг — добраться до сути дела.

— Ну а я какое имею к этому отношение?

— Самое прямое. Вы — та ось, вокруг которой вертится все это дело. И хотя в глубине души я уверен в вашей невиновности, не хочу впадать в грех гордыни и думать, что мои убеждения сильнее происков Князя Тьмы.

— Порой вы говорите, как доминиканец, а не как францисканец.

— Все мы — братья во Христе.

— Разумеется, но я всегда считала, что ваш орден более преисполнен любви к ближнему и к природе, чем остальные, и что ваш Бог — это бог не мести и ненависти, а сострадания и любви.

— Позвольте вам напомнить, что я здесь выступаю не как францисканец, а как следователь, которому поручили это дело даже против моей воли. На самом же деле моя душа стремится вглубь этих лесов, чтобы нести туземцам слово Божие.

— Как это, должно быть, печально: знать, какие великие дела ждут вас за пределами этих стен, и при этом запереть себя них, разбирая всякие мелкие дрязги, порожденные чьей-то злобой, завистью или непомерным честолюбием, — вздохнула донья Мариана Монтенегро. — Можете ли вы хоть теперь сказать, кто же обвинил меня в этих деяниях и каковы были его мотивы?

— К сожалению, не могу.

— Смогу ли я когда-нибудь это узнать?

— Не из моих уст.

В действительности она узнала об этом очень скоро, и не из уст зловонного монашка, а из уст самого обвинителя. Наконец-то немка узнала его имя, а также мотивы его поступка, ставшего причиной всех ее бед. Однажды вечером, через неделю после этого разговора, сидя в своей камере перед зажженной свечой, она неожиданно услышала скрип открываемой двери. Обернувшись в тревоге, она увидела, как в темницу вошел человек, плохо различимый в тусклом пламени свечи.

— Что случилось? — спросила она. — Кто вы и что вам нужно в моей камере посреди ночи?

— Не беспокойтесь, сеньора, — ответил лейтенант Педраса, стараясь говорить как можно тише. — Я офицер караула и не собираюсь причинять вам зла.

— И в чем причина тайного визита?

— Если они узнают, почему я здесь, моя жизнь окажется в большой опасности, — он поднял свечу, чтобы лучше видеть лицо заключенной. — Но прежде чем я расскажу вам об этом деле, я бы хотел, чтобы вы поклялись, кто никому не скажете ни единого слова о том, что сейчас услышите.

Одиночество и изоляция стали уже совершенно невыносимыми, а потому нужно ли говорить, что бедная женщина, всеми на свете забытая и покинутая, готова была согласиться на любые условия, едва перед ней забрезжил лучик надежды.

— О каком деле вы говорите? — спросила она.

— Вас хочет навестить один человек, пожелавший остаться неизвестным.

— И кто же он?

— Я не могу вам этого сказать. Так вы клянетесь, что никому ничего не расскажете?

— Клянусь.

— Ну хорошо.

Педраса обернулся в сторону человека, ожидавшего снаружи, и жестом велел ему войти. В камеру шагнул не кто иной, как Бальтасар Гарроте по прозвищу Турок, и бросился на колени перед доньей Марианой Монтенегро, а Сьенфуэгос по-прежнему оставался за дверью, искусно прячась в тени.

Несомненно, немка испытала глубокое разочарование, не обнаружив в лице наемника ни единой знакомой черты. Мгновение она помедлила, вглядываясь в его лицо, после чего угрюмо спросила:

— Кто вы такой, и что вам от меня нужно?

— Я вас обвинил и теперь жажду вымолить прощение.

— Прощение? — изумилась Ингрид Грасс. — Почему я должна прощать человека, который причинил мне столько зла без причины? Уходите с глаз моих!

— Прошу вас, сеньора!

— Повторяю, уходите! Гореть вам в аду! Вы хоть понимаете, сколько зла причинили? И не только мне, но и ни в чем не повинному существу, которому еще только предстоит родиться на свет. Убирайтесь отсюда!

Обескураженный Бальтасар Гарроте сперва растерялся, но вскоре пришел в себя и бросился перед ней на колени, пытаясь обнять ее ноги.

— Ради всего святого, сеньора! — прорыдал он в отчаянии. — Ради вашего ребенка, которого вы носите под сердцем! Простите меня, или мне придется вечно гореть в аду!

— Значит, так тому и быть! — воскликнула она, взглянув на Педрасу. — Убирайтесь с глаз моих, или я нарушу клятву!

Услышав эти слова, Сьенфуэгос решил вмешаться; по-прежнему не двигаясь с места и пряча в тени лицо, он произнес с удивительным спокойствием в голосе, стараясь справиться с охватившим его волнением:

— Я не знаю вас, и вы никогда не видели меня. Я не имею никакого отношения к этому делу, но ради всеобщего блага, ради вашего душевного спокойствия, умоляю вас, сеньора, выслушайте этого человека, исполните его просьбу!

Услышав знакомый голос, донья Мариана Монтенегро так застыла, словно громом пораженная. Она едва сдержала крик радости в готовности броситься на шею к любимому, однако взяла себя в руки, сделав вид, будто не узнала его, и после короткой паузы, во время которой старалась всеми силами овладеть собой, хрипло произнесла:

— Кто вы такой, и как вам удалось проникнуть в этот склеп?

— Мое имя вам ничего не скажет, так что лучше я промолчу. Но знайте, что я ваш лучший друг, и если вы поможете мне спасти этого несчастного человека, я сделаю для вас и для вашего ребенка все, что в моих силах.

— И что же вы можете сделать против Святой Инквизиции? — спросила она.

— Пока — ничего, но я верю, что Бог не покинет нас, а вера способна свернуть горы.

— Оставьте горы в покое. Лучше откройте эту дверь.

— Любовь и милосердие могут открыть куда больше дверей, чем ненависть, — ответил Сьенфуэгос. — Освободите этого человека от бремени его вины, и поверьте, в скором времени вы будете на свободе.

Немка сделала вид, будто обдумывает решение, как если бы оно ей стоило невероятных усилий, после чего медленно проговорила:

— Ну хорошо! Я прощаю вас — при условии, что вы приложите все усилия, чтобы спасти меня из этой дыры, в которой я оказалась по вашей милости.

— Клянусь! — убежденно ответил наемник. — Клянусь Богом, что отныне все мои мысли будут лишь о том, чтобы вернуть вам свободу, которую вы потеряли по моей вине.

— Я вам верю.

— Вы позволите поцеловать вашу руку?

Донья Мариана Монтенегро неохотно протянула ему руку, которую он поцеловал с таким почтением, словно руку самой Пресвятой Девы, после чего отступил, дожидаясь, пока стоящий у двери незнакомый кабальеро сделает то же самое.

Это была невыносимо тяжелая для обоих минута, потому что, когда Сьенфуэгос приблизился к Ингрид Грасс, обоим стоило невероятных усилий взять себя в руки и не броситься друг другу в объятия, ограничившись лишь взглядами, способными сказать больше, чем любые слова.

Когда же она вновь оказалась в темноте и одиночестве, ни ночная мгла, ни мрачные своды темницы не в силах были погасить этот яркий луч надежды, что не давал ей уснуть до самого рассвета.

Высокий мужчина с длинной седой бородой и выгоревшими под солнцем и соленым морским ветром волосами, с глубокими, темными и блестящими глазами, в глубине которых, казалось, отражались тысячи далеких пейзажей, сидел на борту старой полусгнившей лодки, задумчиво глядя на медленно текущую реку, рассеянно почесывал подбородок и не подозревал, что за ним самим давно уже наблюдают чьи-то глаза.

— Мастер Хуан? — прошептал наконец незнакомец, неслышно приблизившись к нему. — Хуан де ла Коса?

Тот растерянно кивнул, не слишком довольный этим вторжением.

— Чем могу быть полезен? — спросил он.

— Быть может, вы могли бы научить меня читать? А также пользоваться песочными часами, или разбираться в звездах, парусах и ветрах?

— Видит Бог, я вас не понимаю! — раздраженно бросил видавший виды капитан. — Кто вы, черт побери, такой?

— Ваш лучший ученик, — произнес канарец. — Неужели у вас такая короткая память, что вы не помните того парнишку, которого учили считать часы при помощи миндаля?

Моряк долго изучал его недоверчивым взглядом, словно что-то припоминая, а потом вдруг изумленно вытаращил глаза.

— Сьенфуэгос! — воскликнул он, не веря своим глазам. — Боже милосердный! Но это невозможно!

— Возможно! И можете мне поверить, что встреча с вами — самое отрадное событие в моей жизни за многие годы.

Они крепко обнялись, и это были самые искренние и горячие объятия двух настоящих друзей, которые не виделись много лет, считали друг друга погибшими, и теперь наконец встретились, вопреки всем превратностям судьбы.

— Святые небеса! — не унимался Хуан де ла Коса. — Где тот сумасшедший юнга, что карабкался по вантам, как обезьяна? И что случилось с твоими волосами? — вдруг спросил он. — Куда девалась твоя великолепная рыжая грива?

— Мне пришлось ее перекрасить в силу некоторых обстоятельств, — ответил Сьенфуэгос. — Мне сейчас совершенно ни к чему, чтобы кто-нибудь узнал, кто я такой и чем занимаюсь.

— А что насчет доньи Марианы Монтенегро? Ты ее нашел?

— Это она меня нашла, — ответил канарец.

— И где же она теперь?

— Вон там, — Сьенфуэгос указал в сторону зловещего черного силуэта крепости, находящейся на расстоянии пушечного выстрела.

— Инквизиция арестовала ее, ложно обвинив в колдовстве.

— В колдовстве? Но как же так? Кто обвинил в таком чудовищном преступлении самую добрую и благочестивую женщину на этом острове?

— Это долгая история.

— Все печали этого мира не стоят ничего в сравнении с тем, что может случиться с доньей Марианой. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ей помочь.

Они решили вместе пообедать в таверне «Четыре ветра». За обедом канарец в общих чертах рассказал своему первому учителю, что с ним случилось за минувшие девять лет — с того самого дня, как они расстались в форте Рождества.

— Просто невероятно! — воскликнул картограф, едва Сьенфуэгос закончил рассказ. — А я-то еще считал, что прожил полную приключений жизнь — лишь потому, что четырежды пересек океан! Да все мои приключения — просто детские игрушки по сравнению с твоим рассказом!

— О большинстве ваших приключений мне рассказала донья Мариана, — сообщил канарец. — Она восхищается вами, как никем другим. Но рассказаа она и о том, что вы отправились в экспедицию вместе с Алонсо де Охедой. После этого Ингрид потеряла вас из виду, но она готова целыми часами говорить о вас обоих.

— Наш добрый славный Охеда! — вздохнул де ла Коса. — Мы столько плавали вместе, и я надеюсь, еще поплаваем. В Севилье наши пути разошлись, мне известно лишь то, что он собирался покорять великие империи, то есть эти ваши земли. Я никогда не встречал более мужественного и благородного человека, который с таким достоинством принимал бы все удары судьбы. Ох уж эта судьба — самая капризная и непостоянная из всех шлюх, ее благосклонность никогда не длится долго.

— А вы давно вернулись?

— Уже довольно давно; но я здесь, можно сказать, инкогнито. Так что, какой бы неправдоподобной ни показалась тебе моя история, желательно, чтобы Бобадилья не знал, что я на острове.

— Так вы прибыли на корабле...

— Да-да, на корабле Родриго де Бастидаса, — закончил старый моряк. — Как тебе, должно быть, известно, губернатор заточил его в ту же крепость. Боюсь, что и меня постигнет та же участь, если в городе узнают, что я вернулся.

— Но ведь вы — Хуан де ла Коса, лучший картограф королевства!

— Ты считаешь, это может остановить тех, кто заковал в цепи самого вице-короля? Зря надеешься! — покачал головой кантабриец, словно пытаясь отогнать мрачные мысли. — Боюсь, святоше понравилось бросать в тюрьмы важных особ.

— А Родриго де Бастидас — что он за человек?

— Самый справедливый, добрый и миролюбивый, какого только можно представить. Именно такие капитаны, как он, по-настоящему достойны королевской награды, а вовсе не те кретины и прохвосты, которые зачастую отдают приказы. Мы прошли тысячи лиг, и сотни туземцев покорились нам без единого выстрела, даже оружие доставать не пришлось. Только представь, каким должен быть человек, если он сумел усмирить этих свирепых дикарей без единого выстрела! — восхищенно воскликнул моряк. — Кто бы мог подумать, что простой писарь из Трианы, который прежде и за пределы Севильи не выбирался, сумеет одним лишь мановением руки повергнуть к своим стопам целые народы? Я до сих пор не могу в это поверить.

— Но с Бобадильей у него это не получилось, — резонно заметил канарец.

— Надеюсь, что это ненадолго; хотя, насколько мне известно, эта свинья меняет свои решения, как только услышит звон монет.

— Ходят слухи, будто бы их величества уже назначили нового губернатора — некоего Овандо, который должен прибыть со дня на день.

— Корабли тащатся медленнее любой черепахи, — печально вздохнул картограф. — Надеюсь, этот Овандо успеет прибыть вовремя, чтобы спасти нашего доброго Родриго.

— Я вижу, вы очень ему преданы.

— Он это заслужил. Хотя когда он пришел ко мне в порт Санта-Мария, мне хотелось ему голову оторвать. Как он осмелился нанимать меня помощником, и это человек, никогда не ступавший на палубу корабля? Какой-то писарь! Бумагомарака, который, возможно, сколотил состояние подделкой документов! — он засмеялся. — Я пять минут кипел от ярости! А после этого растаял.

— Почему?

— Потому что в Родриго удивительным образом сочетаются утонченность жителя Трианы и жизненная сила валенсийца, и даже в своей болтливости он весьма убедителен. Самая неприступная дева тут же отдала ему самое дорогое, если бы ему только вздумалось попросить об этом, и я сам видел, как самые могучие вожди, не понимавшие ни единого слова из его речей, безропотно склонялись перед ним, покоренные одной лишь силой его личного обаяния.

— Просто удивительно!

— Совершенство прямо-таки сочится изо всех пор тела. Он настолько благороден, справедлив и честен, что вы без всяких сомнений усадили бы его на небесный трон, по левую руку от Бога-отца.

— Хотел бы я с ним познакомиться, — заметил канарец.

— Он с вами тоже, — заверил капитан. — Дождаться бы только, когда этого Бобадилью вышвырнут с острова вместе с его шайкой.

— Трудное это дело, я вам скажу!

— Да, непростое.

— Одного я не могу понять. Если он и в самом деле настолько безупречен — то как мог оказаться в столь плачевном положении?

— Таковы капризы судьбы, — моряк из Сантоньи отхлебнул из кувшина изрядный глоток вина (он никогда не упускал случая выпить), вытер губы тыльной стороной ладони и продолжил рассказ. — Мы вышли из Севильи в удачное время. Держали курс на юго-запад, пока волей судьбы не достигли Зеленого острова, а там добрались до берегов озера Маракайбо, где собрали огромное количество жемчуга.

— Я хорошо знаю эти места.

— Тогда вам должно быть известно, что там живет очень мирный народ; во всяком случае, нас они встретили вполне дружелюбно. Потом мы повернули на запад, где вскоре обнаружили устье большой реки, впадавшей в глубокий залив — они называют его Ураба. Так вот, там столько золота, что местные жители делают из него футляры для своих членов.

— Футляры из золота? — ахнул канарец. — Из чистого золота?

— Из чистейшего золота, вы такого никогда не встречали, — моряк цокнул языком. — Мы заключили сделку без единого выстрела, лишь одними подарками и улыбками; мы чтим их обычаи, они — наши. Мы не произнесли ни единого слова о Христе или грехе, и нам в голову не пришло требовать, чтобы они платили дань нашим далеким королям.

— Но ведь это — приказ Короны.

— Бастидас убедил меня, что их величества заблуждаются. Намного лучше иметь индейцев своими друзьями, чем вассалами, и пусть уж они верят в тех богов, какие им нравятся, чем навязывать им каких-то других, далеких и чуждых их пониманию.

— Может быть, вы и правы.

— Разумеется, я прав, и главное тому доказательство — несметные сокровища, которые мы увозили с собой, и добрые союзники, которых мы оставляли позади.

— И что же сталось с этими сокровищами?

— Как пришли, так и ушли. Еще в Урабе однажды утром я обнаружил, что днища кораблей изъедены шашнем и готовы вот-вот рассыпаться в пыль.

— Шашень? — удивился канарец. — Помнится, я использовал эту уловку, чтобы одурачить одного португальского капитана, который собирался повесить меня на рее, но мне в голову не приходило, что этот шашень действительно существует и способен погубить корабль.

— Еще как существует! По его милости мы чуть не пошли на дно. Еще во время первого плавания, вместе с адмиралом, мы заметили его следы, но в этот раз он набросился на нас с такой силой, что корпуса и днища превратились в настоящее решето. А виной тому — крошечный моллюск, который местные жители называют «тартаса», он прогрызает в толще дерева целые коридоры и галереи, покрытые изнутри налетом извести.

— И вы даже не попытались ничего сделать? — ахнул Сьенфуэгос. — Скажем, пропитать днища и борта дегтем?

— Увы, было уже слишком поздно, — вздохнул моряк. — Древесина наших кораблей пришлась весьма по душе этим мелким тварям. Кили и доски обшивки рассыпались в труху от малейшего прикосновения. По этой причине я предложил взять курс на Ямайку, а уже оттуда добираться сюда, — он вновь сделал изрядный глоток. — Это плавание было сущим адом! Встречный ветер швырял нас из стороны в сторону, вода хлестала, как через сито, мы с ребятами час за часом откачивали воду, все больше выбиваясь из сил. Одному Провидению ведомо, как нам удалось добраться до острова. Мы причалили на севере Ямайки, там местные индейцы помогли нам кое-как починить корабли. Мы щедро одарили их, оставив почти весь груз, а потом, почти по горло в воде, из последних сил добрались до Харагуа.

— Как жаль! — вздохнул Сьенфуэгос. — Недавно я узнал, что на юго-восточной оконечности Ямайки есть небольшая испанская колония, там скрывается корабль доньи Марианы.

— Да, знать бы нам это тогда! — вздохнул картограф. — А все пять кошмарных дней мы только и знали, что молились и откачивали воду; а когда увидели впереди берега Харагуа, корабли рассыпались в труху, и большая часть того, что у нас еще оставалось, оказалась на дне.

— Так вы уже видели землю?

— Да, впереди уже показался берег. К счастью, нам удалось сохранить три сундука с золотом и жемчугом и не потерять при этом ни одного человека — спасибо нашему Родриго! Но, поскольку край этот беден — сплошные леса и почти нет людей, то мы решили разделиться на три отряда и попробовать добраться сюда, чтобы не слишком при этом голодать и не испытывать стольких лишений.

— И вот вы здесь, — закончил Сьенфуэгос.

— Да, я добрался сюда с последним отрядом — и лишь для того, чтобы узнать, что Бобадилья заточил в тюрьму Бастидаса и конфисковал все наше золото под тем предлогом, что мы якобы вели переговоры с индейцами, не имея на то надлежащего королевского разрешения, — он возмущенно фыркнул. — Можно подумать, что, когда ваши люди едва не умирают от голода, вы побежите испрашивать у кого-то разрешение за две тысячи миль!

— Ну, если губернатор наложил лапу на ваши сокровища, то вы можете считать их потерянными. Уж если хоть один мараведи угодил к нему в карман, то обратно точно никогда не выберется.

— Не скажите, если этот мараведи принадлежит Родриго де Бастидасу, — не согласился кантабриец. — Готов поставить свою долю сокровищ, что, как только чертов трианец окажется на свободе, он тут же вытребует обратно свое золото — не мытьем, так катаньем.

— Хотелось бы мне на это надеяться.

— Можете не сомневаться, — заверил картограф. Он хотел было сказать что-то еще, но тут увидел, что к ним с улыбкой приближается человек лет двадцати пяти, среднего роста, с докрасна загорелым лицом, светлыми волосами и такой же светлой кудлатой бородой, которую по какой-то странной привычке то и дело прикусывал великолепными зубами. — Боже! — воскликнул Хуан де ла Коса. — Кого я вижу!

— Это кто-то из ваших? — осведомился канарец.

— Да, один чокнутый из Хереса, пьяница и скандалист, — ответил картограф. — Вы с ним незнакомы. Славный отважный солдат, хотя я боюсь, что когда-нибудь он окончит свою жизнь на виселице. Эй, подойдите-ка сюда! — поманил он его рукой. — Не желаете выпить стаканчик?

— Только один стаканчик? — недовольно переспросил незнакомец. — А почему не кувшинчик? К тому же, я бы не отказался от кусочка хлеба с сыром, чтобы заморить червячка, — он тяжело вздохнул и лукаво улыбнулся. — Вчера ночью меня обобрали подчистую!

— В карты?

— В кости! Даже шпагу пришлось оставить в залог.

— Ну что ж, вполне в вашем духе! Разрешите представить моего доброго друга Гусмана Галеона, более известного как Силач. А это один балбес по имени Васко Нуньес де Бальбоа, которого скорее следует именовать Сухой Глоткой.

— Скорее Пустым Кошельком! — рассмеялся тот. — Потому что, если кошелек полон, глотка никогда не пересохнет, — он с любопытством покосился на канарца. — Значит, Силач, да? Тот самый, что убивает мулов одним ударом кулака?

— Ничего личного, — улыбнулся канарец. — Всего лишь зарабатываю на жизнь.

— Ей-богу! — рассмеялся этот расхристанный тип, отщипывая кусок лепешки и принимаясь с аппетитом жевать.

Никому не пришло бы в голову, что этот безалаберный парень станет со временем первооткрывателем Тихого океана.

— Ничего личного! — повторил он вслед за Сьенфуэгосом. — Да я отдал бы собственную руку, лишь бы избавиться от проклятой нищеты!

— Вы не сможете выбраться из нищеты до самой смерти, если не избавитесь от дурной привычки проигрывать все, что имеете, — отрезал мастер Хуан де ла Коса, давая знак трактирщику, чтобы принес еды для голодного товарища. — Какие у вас планы на будущее?

— Планы на будущее? — поразился тот. — Да просто выжить, что в наше время само по себе нелегко! Если никто не затеет новую экспедицию за золотом или жемчугом, мне останется лишь гнить на рудниках. Там хотя бы кормят, и есть надежда когда-нибудь разбогатеть. Кто-то же разбогател?

— Забудьте о рудниках, — посоветовал Сьенфуэгос. — Не знаю, что за проклятье там кроется, но каждый, кто спускается туда, теряет рассудок.

Знаменитые «копи царя Соломона» на острове действительно предствляли собой совершенно особый мир, поскольку, несмотря на то, что официально они принадлежали столице, Санто-Доминго, старатели жили по собственным законам и обычаям, порой довольно странным. Всю неделю они гнули спину, в поте лица добывая свое богатство; однако это богатство принадлежало им лишь до субботнего вечера, когда они всем составом выбирались на свет божий и спускали на вино, карты и женщин большую часть того, что удавалось добыть за неделю ценой непосильных трудов и лишений.

Кроме того, как известно, фактически эти шахты принадлежали Короне, определенный процент от добычи золота отходил адмиралу, церкви или городской администрации, так что старателю в конечном счете оставалось не более трети того, что удалось вырвать из недр земли. Хотя для многих даже это было гораздо больше, чем они могли бы заработать в Европе за сотню лет непосильных трудов.

«Золотая лихорадка» охватила весь остров с того памятного дня, когда некий счастливчик обнаружил золотой самородок размером с буханку хлеба, самый крупный в истории. Предприимчивый губернатор тут же ревизовал находку, дав ей имя «Донья Хуана», в честь эксцентричной наследницы престола, в надежде на то, что, возможно, бесценный подарок поможет ему вернуться ко двору и хоть немного смягчит сердца властителей, чье расположение он потерял.

Но несмотря на то, что кое-кому из старателей действительно удалось скопить несметные богатства, а некоторые даже имели в хозяйстве золотые кубки, тарелки и столовые приборы, старатели жили в самых нечеловеческих условиях, вынужденные работать по колено в воде, в липкой и жаркой духоте, полной зловонных испарений, не говоря уже о комарах и пиявках, пожирающих их живьем, страшных болезнях и вечной грязи, покрывающей тела с ног до головы.

Это было поистине нечеловеческое существование; день и ночь их стерегли вооруженные стражники; ели и спали они в тесных забоях, по колено в собственных нечистотах, презираемые всеми, кто считал труд шахтера, пусть даже этот шахтер трудился на золотых рудниках, позорным для любого человека, сохранившего хоть каплю достоинства.

Жители города делились на целую систему рангов или каст; на вершине этой кастовой лестницы стоял губернатор с собственным маленьким двором, который составляли несколько десятков подхалимов и лизоблюдов, а также высшие иерархи церкви; а самую нижнюю ступень занимали шахтеры и туземцы. На промежуточных ступенях находились военные, священники, моряки, торговцы, ремесленники, крестьяне и проститутки, а также, само собой, бесчисленное множество людей вне закона.

И это уже не говоря о целом легионе всевозможных юристов, адвокатов и писарей — публики весьма активной, и, несомненно, играющей важную роль в жизни зарождающейся колонии.

Тяжбы за права на новые земли, титулы и привилегии стали, казалось, основным занятием половины жителей острова, ведущих непрестанную борьбу с другой половиной, поскольку в Новом Свете каждый вчерашний нищий мнил себя землевладельцем, а большинство новичков пребывало в абсурдном убеждении, что после трех недель действительно нелегкого плавания вчерашний нищий станет чуть ли не местным королем, бандит с большой дороги — капитаном гвардии, а сын прачки преобразится в идальго с фамильным гербом.

«За месяц море породило больше дворян, чем все короли за целый век», — говорили на Эспаньоле. И действительно, едва ли теперь нашелся бы на острове какой-нибудь неотесанный кастильский подмастерье, который не мог бы похвалиться громким титулом, хотя при этом едва ли сумел бы грамотно написать ту самую блистательную фамилию.

Их права на владение землей, индейцами, золотом, жемчугом, пряностями или на открытие и завоевание новых империй — на том лишь основании, что они родились по другую сторону океана, были, разумеется, более чем сомнительны, а потому на немногих судей, присланных их величествами, обрушилось такое количество всевозможных тяжб, и не стоит удивляться тому, что на протяжении многих лет они зачастую подписывали прошения, даже их не читая.

Построение нового общества было поистине нелегкой задачей, особенно, если это приходится делать впервые в истории, а у тех, на кого возложена столь важная и ответственная миссия, нет ни опыта, ни средств, ни должной системы, ни даже элементарного представления о том, с какой стороны взяться за дело. Ведь до сих пор никто не сталкивался с подобной проблемой: как открыть и заселить новый континент, где жили людьми, находящиеся на самой примитивной стадии развития.

К тому же немалую роль сыграло высокомерие чужаков, непоколебимо убежденных в том, что их образ жизни и правления — единственно правильный и достойный существования, а стало быть, и здесь нужно установить такие же порядки, как в Кастилии или Арагоне.

Переезжающий с места на место двор, монархи, больше пекущиеся о внутренних проблемах, чем о создании империи, по поводу которой еще не приняли определенного решения, правящие где-то далеко и не имеющие ни малейшего представления о настоящих проблемах новых земель.

Результат у этой логики был лишь один — полный хаос.

Хаос поселился в этом городе с самого рождения и теперь рос вместе с ним, создавая какую-то невообразимо абсурдную смесь гордой и надменной столицы, суровой крепости, разношерстного порта и цыганского табора. Здесь индейцы прохлаждались в тени дворца, каменные особняки перемежались бревенчатыми хижинами, крытыми соломой, в которых эстремадурцы, андалузцы и жители Майорки пытались приноровиться спать в гамаках, сплетенных из пальмовых веревок.

Завезенные европейцами свиньи, собаки и крысы соперничали за кухонные отбросы с местными черными грифами-самуро, а в жаркий полдень зловоние нечистот смешивалось с ароматами девственного леса и сладким духом патоки, тянувшимся от первых на острове сахарных заводов.

Сахарный тростник, ввозимый в Андалусию с Востока арабами, охотно прижился и пышно разросся на этой жаркой плодородной земле, и кое-кто уже начал понимать, что вовсе не золото здешних рудников, не жемчуг здешних морей и не пряности, добываемые в здешних лесах, а именно сахарный тростник может принести поистине баснословное богатство.

Но для того, чтобы сахарное производство могло процветать и приносить доход, требовались площади, которые приходилось отвоевывать у индейцев, а также сами индейцы, чтобы обрабатывать плантации тростника, проливая на них пот и кровь. При этом обеспечить тем и другим мог лишь один человек: губернатор дон Франсиско де Бобадилья. Только он мог распоряжаться землями и судьбой индейцев, и в последние недели своей умирающей власти он щедро раздавал людей и земли всем, кто мог заплатить золотом и жемчугом.

К весне 1502 года уровень административной коррупции в колонии достиг невообразимых высот, поскольку каждый чиновник, занимавший сколько-нибудь влиятельную должность, в полной мере осознавал, что власть губернатора доживает последние дни и часы, а потому все заботились лишь о том, как бы нахапать побольше и половчее спрятать концы в воду — если, конечно, это позволяют полномочия.

Нашлись даже такие, что отправляли на восточную оконечность острова всадников с приказом во весь опор мчаться назад, едва завидят на горизонте паруса приближающейся армады, чтобы дать хозяину время насладиться последними днями власти и привести в относительный порядок дела, уничтожив компрометирующие документы.

Новый губернатор, брат Николас де Овандо, кавалер ордена Алькантары, за долгие годы службы Короне по праву завоевал славу достойного человека, и даже приснопамятный падре Лас-Касас, автор печально известных записок, которые положили начало «черной легенде об Испании» [3], писал о нем как о «разумном кабальеро, достойно правившим своим народом, за исключением индейцев, поскольку именно его правление нанесло им самый невосполнимый ущерб, как будет изложено ниже».

Брат Николас был человеком среднего роста, с густой рыжей бородой; он по праву пользовался большим уважением, будучи на словах и на деле честнейшим человеком и заклятым врагом алчности, при этом обладал удивительной скромностью — а скромность, как известно, зеркало всех добродетелей. Скромность его проявлялась во всем: в одежде, в пище, домашнем укладе и собственно в поведении: даже став губернатором, он никому не позволял именовать себя «ваше превосходительство».

Нетрудно представить, что не могло быть более ужасного и ненавистного правителя для всех тех, кто уже начал считать колонию своим частным владением, и не одна пара глаз опасливо косилась в сторону башен устрашающей крепости, подозревая, что недалек тот день, когда и сами они будут раскачиваться на виселицах или навсегда сгинут во мраке сырых подземелий.

Столица наполнилась бегающими писцами, чиновниками и авантюристами, спешащими завершить сделки и скрепить подписями документы, чтобы их не смогла оспаривать новая администрация, поэтому многие действительно важные вопросы оставались без внимания. неудивительно, что в таких обстоятельствах люди вроде Васко Нуньеса де Бальбоа, Хуана де ла Косы и других спутников Родриго де Бастидаса в том злополучном плавании, бродили по городу в надежде на то, что настанет день, и новый, более честный губернатор, вернет по праву принадлежащее им имущество.

— Только с содержимым этих трех сундуков мы могли бы избавиться от нищеты и жить безбедно до следующего плавания, — заметил Бальбоа, когда разговор вновь коснулся этой темы. — Но я сильно подозреваю, что Бобадилья никогда нам их не вернет, — он глубоко вздохнул. — Я, конечно, понимаю, что рудники — плохое решение, но что еще мне остается, если я хочу каждый день обедать?

— Возможно, мы сумеем как-нибудь помочь друг другу, — решился предложить Сьенфуэгос.

— И каким же образом? — поинтересовался Бальбоа, с еще большим аппетитом прикусывая бороду. — У вас есть для меня какая-нибудь работа?

— Возможно, что и есть, — ответил канарец. — Если вы и впрямь, как говорит мастер Хуан, настолько отважны и решительны, что способны одолеть в поединке даже собственную тень. Это действительно так?

— Это было бы действительно так, если бы я смог вернуть мою шпагу, — пошутил тот. — А вы что же, готовите новую экспедицию?

— Скорее штурм.

— Штурм? — удивился Бальбоа. — При этом слове приходит на ум поле битвы, какой-нибудь замок или крепость, вот только я сомневаюсь, что по эту сторону океана найдутся подобные сооружения. — И тут ему в голову, казалось, пришла блестящая идея. — Уж не собираетесь ли вы напасть на португальскую факторию? — произнес он, словно зачарованный.

— Португальскую факторию? — в растерянности повторил канарец, не слишком понимая, о чем идет речь. — О каких португальцах вы говорите?

— Ни о ком конкретно я не говорю. Но я знаю, что они создали целую сеть факторий на разных прибрежных островках, где торгуют с местными, — с этими словами он нервно почесал бороду. — Можете не сомневаться, на там есть чем поживиться, меня всегда удивляло, почему наши люди ни разу не попытались напасть на них и завладеть столь лакомым кусочком.

— Но это же пиратство! — пораженно воскликнул де ла Коса.

— Пиратство? — озадаченно переспросил тот. — Я всегда считал, что пиратство — это когда один корабль нападает на другой в открытом море. А фактория — это все-таки не корабль, и не в открытом море... — он махнул рукой, словно это и впрямь меняло дело. — И в конце концов, это же португальская фактория.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно.

Мастер Хуан де ла Коса только развел руками — что, мол, с ним поделаешь? — а затем, повернувшись к канарцу, шепнул:

— Я же вам говорил, этому типу самое место в камере смертников; но что касается его верности, ума и отваги, то тут я за него ручаюсь.

— Благодарю за комплименты, — ответил откровенно заинтересованный Бальбоац, склоняясь к самому его уху. — Но вы меня заинтриговали, я прямо как на иголках! Скажите, наконец, что это за штурм? Клянусь, никому не проболтаюсь.

Сьенфуэгос долго вглядывался в его лицо, пока, наконец, не пришел к выводу, что этот тип — действительно тот храбрый и надежный человек, каким его описал Хуан де ла Коса, а затем молча кивнул в сторону башен недалекой крепости, царящих над окрестными крышами.

— Крепость? — прошептал Васко Нуньес де Бальбоа, не веря своим ушам. — Вы собираетесь штурмовать эту махину?

— Ну да.

— Хотите освободить дона Родриго де Бастидаса?

— Нет, конечно!

— А тогда кого же?

— В свое время вы все узнаете.

— Но должен вас предупредить, если речь идет о государственном преступнике или изменнике — то это без меня!

— Нет, это не преступник и не изменник. Это ни в чем не повинный человек, ради которого вы и сами сунули бы руку в огонь, — Сьенфуэгос ненадолго замолчал. — Так что, если вас заинтересовало мое предложение, мы вполне сможем договориться.

— Весьма заинтересовало, — немедленно ответил тот. — Никогда прежде мне не доводилось штурмовать тюрьмы! Наверное, это так занимательно! И когда же вы собираетесь напасть?

— Я вас извещу.

— Но я должен вернуть шпагу, — заметил тот. — Без нее от меня мало толку.

— Я позабочусь о том, чтобы вам ее вернули, — заверил Хуан де ла Коса. — Но зная вашу тягу к вину, игре и женщинам, отдам ее вам лишь тогда, когда придет время действовать, а то вы, чего доброго, снова ее проиграете. Потом мы обсудим финансовую сторону дела.

— Это мне кажется справедливым. Можете на меня рассчитывать.

— Я не силен в битвах, мое дело — карты, — спокойно ответил де ла Коса. — Но если могу быть полезен — я в вашем распоряжении. Нас уже трое!

— Пятеро, — поправил Сьенфуэгос. — Правда, один из них — хромой, — добавил он, улыбнувшись.

— Бонифасио Кабрера? — воскликнул моряк, не в силах скрыть свою радость. — Тот парнишка, что служил у доньи Марианы Монтенегро?

— Он самый.

— Он, конечно, парень туповатый, зато надежный и верный, — со смехом заметил Хуан де ла Коса. — Хороша у нас, однако, армия подобралась: старик, хромой, один чокнутый и еще двое неизвестных. У вас есть идеи, как мы будем штурмовать эту чертову тюрьму таким составом?

— Никаких, — признался канарец. — Мне удалось пробраться внутрь, я изучил расположение помещений, даже побывал в интересующей меня темнице, но признаюсь честно, чем больше я думаю об этом деле, тем более безнадежным оно мне кажется.

— Хотите сказать, что у вас нет не только необходимых средств, но даже плана действий? — нетерпеливо спросил Васко Нуньес де Бальбоа. — Вот это мне нравится! Я всегда считал, что импровизации всегда лучше удаются, чем тщательно спланированные действия.

— Теперь вы понимаете, почему я называю его чокнутым? — заметил моряк. — На Зеленом острове он прославился тем, что прикончил акулу одним лишь ножом.

— Вот черт! — восхитился канарец. — Что, правда?

— Ну конечно! Прыгнул в море и в проливе схватился с акулой в добрых три метра длиной.

— Но это же самый настоящий подвиг!

— Разумеется, — добавил капитан. — Особенно если вспомнить, что это ходячее недоразумение даже не умеет плавать. — Мы удерживали его на плаву при помощи веревки, обвязанной вокруг пояса.

— Вот это да! — восхитился Сьенфуэгос, повернувшись к Бальбоа. — Как же вы решились прыгнуть в море, если даже не умеете плавать?

— Просто я рассудил, что если акула меня сожрет, мне будет уже все равно, умею я плавать или нет, — ответил тот, чем вконец обескуражил собеседников.

Просто удивительно, что именно этому несуразному типу несколько лет спустя суждено будет пересечь горный кряж Панамского перешейка в поисках нового океана, протащив с собой тяжелые корабли, и что именно ему суждено будет первым увидеть океан. Так или иначе, Сьенфуэгос рассудил, что такие люди ему просто необходимы.

— Будь у нас с полдюжины таких ребят, как он, нам бы не составило труда освободить донью Мариану... — сказал он взглядом картографа провожая взглядом Бальбоа, окрыленного надеждой вернуть свою шпагу и деньги, которые уже считал безвозвратно потерянными.

— Не сомневаюсь! — согласился тот. — Но, к счастью, во всем мире не наберется полудюжины таких, как Бальбоа.

— Почему же к счастью? — удивился канарец. — Мне показалось, что он вам нравится.

— Конечно, он мне нравится! — с жаром ответил тот. — Я восхищаюсь им и очень его ценю, но в то же время понимаю, что он из тех парней, из которых получаются как самые верные друзья, так и непримиримые враги, и что они способны как потушить пожар, так и спалить целый город. Я никогда не встречал человека более непредсказуемого, чем этот «старый морской волк, повелитель ветров», как поется в песне... — он негромко рассмеялся. — Когда он в ударе, ему ничего не стоит выпустить кишки как акуле, так и коку. — Допив последний глоток вина, он тяжело поднялся и назидательно произнес: — Короче говоря, ему можно доверять, но ни в коем случае нельзя спускать с него глаз!

Подобно стае огромных чаек, далеко на юго-востоке зареяли над горизонтом белые паруса, и по всему острову из конца в конец полетела долгожданная весть; заглянула во дворец губернатора и в самую убогую хижину; побывала под сводами церквей и в самых грязных борделях. И теперь весь город возбужденно гудел, повторяя на разные голоса, с надеждой и страхом, с энтузиазмом или крайним безразличием:

— Ованда прибыл!

Это действительно было величайшим событием, какого не знали прежде эти берега. Вместе с Овандо приплыли более двух тысяч новых жителей Санто-Доминго, среди которых немало благороднейших кабальеро с супругами, столь же достойными дамами. А кроме того, солдаты, священники, учителя, врачи, чиновники, ремесленники, крестьяне, носильщики, чернорабочие и проститутки. Одним словом, целый Ноев ковчег, уже готовый город, которому предстояло навсегда закрепиться на этом далеком краю Вселенной.

Лишь один из людей Овандо, мечтавший отправиться за океан в составе его могучей эскадры, вынужден был остаться дома. Восторженный юнец по имени Эрнан Кортес, который за несколько дней до отплытия глупо сломал ногу, неудачно спрыгнув с изгороди, когда убегал от разъяренного папаши, собиравшегося избить его палкой за поруганную честь дочери.

Остальные пассажиры были в сборе, и теперь все столпились у бортов, с нетерпением ожидая увидеть неведомую страну, которой отныне предстояло стать их домом — жаркую и влажную, яркую, многоцветную и блистательную, сияющую тысячами оттенков зеленого. Им предстояло вдохнуть запах сельвы и аромат гуавы; собственными глазами увидеть голых дикарей и кровожадных зверей, познать множество неизведанных тайн и легенд, будоражащих чувства...

Итак, прибыл дон Николас Ованда со своей многочисленной свитой; едва по городу разнеслась эта весть, как все его жители собрались на берегу, неотрывно глядя в сторону горизонта, откуда вскоре должна была появиться самая мощная эскадра, какую только можно представить. Теперь, как и много лет назад, тридцать два огромных корабля с высокими бортами снова дружно вошли в воды Карибского моря.

— Ованда прибыл!

Сьенфуэгос узнал эту новость от своего сына Гаитике, которого хромой Бонифасио Кабрера специально отправил в горы за отцом. Пока они с Гаитике спускались к порту, канарец задавался вопросом, как такое эпохальное событие отразится на бедственном положении его любимой.

В каких пределах дон Николас Ованда может вторгаться в дела Святой Церкви, а главное, захочет ли утруждать себя из-за какой-то иностранки, попавшей в лапы Святой Инквизиции?

В этом заключались два главных вопроса, над которыми он начал раздумывать стой самой минуты, когда стало ясно, что приезд нового губернатора неизбежен, и после всех этих долгих раздумий пришел к неутешительному выводу, что, даже если новый губернатор и в самом деле столь милосерден и справедлив, как о нем говорят, на него тут же свалится целая куча всевозможных политических проблем, и пройдут долгие месяцы, прежде чем он сможет уделить внимание столь незначительному, но сложному и деликатному вопросу.

Он понимал, что приезд Ованды мало что изменит. Смена губернатора не поможет решить все проблемы, скорее, даже напротив: еще больше все запутает. Стоя на вершине холма, Сьенфуэгос разглядел на горизонте вереницу приближающихся кораблей, и он вдруг почувствовал, словно внутри всё горит огнем.

Эти далекие еще корабли везли множество людей — чужих, незнакомых, с приездом которых в одночасье изменится ритм жизни маленького города на берегу Осамы. Эти люди придут на смену прежним офицерам и стражникам. Здесь начнется их новая жизнь — и начнется, несомненно, с поисков больших и малых ошибок и искоренения явных и тайных пороков.

Боже милосердный!

Сколько времени он потратил, чтобы завязать отношения со стражей, выяснить распорядок дня крепости, расписание смены караула, кто из надзирателей особенно суров, а к кому все-таки можно найти подход — и вот теперь все его усилия грозили пойти прахом, поскольку, едва сместят Бобадилью, как новая власть, вне всяких сомнений, снимет с постов всех прежних офицеров, заменив их своими людьми.

Алькасар адмирала Колумба, крепость, маленький замок в устье реки и Арсенал — четыре ключевые точки, призванные держать город в повиновении, а значит, не стоило питать особых иллюзий, что лейтенант Педраса или тот сержант с хриплым голосом, или кто-либо из других сержантов, задолжавших ему, долго задержатся на своих постах.

А те, что придут им на смену, будут, несомненно, гораздо бдительнее; эти солдаты и офицеры, которые еще не успели расслабиться в местном климате, располагающем к тому, чтобы проще смотреть на жизнь и все хлопотные дела откладывать на завтра. Нет, эта новая стража, несомненно, приступит к своим обязанностям с фанатичным рвением наивных энтузиастов, стремящихся изменить мир за несколько дней.

Между тем, огромные корабли находились уже совсем близко; заходящее солнце золотило стволы пушек и мортир; уже можно было различить гирлянды разноцветных флагов и вымпелов, украшающих такелаж.

Но стремительные доминиканские сумерки с резкой границей между днем и ночью, светом и мраком, помешали кораблям войти в неизвестную гавань, которая, кстати, и неспособна была вместить грандиозную флотилию; так что тысячам зрителей, с таким нетерпением ожидавшим высадки нового губернатора, пришлось разойтись по домам, завидев, как корабли один за другим убирают паруса и бросают якоря в пушечном выстреле от берега.

Перед самым наступлением ночи горожане устроили праздник.

Огни более трех десятков кораблей, смех и песни пассажиров, празднующих окончание долгого утомительного плавания, очень скоро приманили обратно на берег всех, кто, в свою очередь, от души радовался окончанию невыносимой тирании, и вскоре по всему городу зазвучали всем известные песенки, слова которых переделали в откровенные памфлеты, беспощадно высмеивающие дона Франсиско де Бобадилью и его приспешников.

Очень скоро к памфлетам добавились угрозы и призывы к мести, а в оружейном зале алькасара, в двух шагах от сокровищницы, набитой несметными богатствами, пока еще не свергнутый губернатор угрюмо слушал, как за стенами его твердыни злобные голоса с ненавистью выкрикивают его имя, и смотрел, как те, кто совсем недавно клялся ему в верности, теперь один за другим трусливо его покидают.

Все его люди, вплоть до последнего солдата, до самого ничтожного слуги, в эту ночь покинули дворец, а поскольку у него не было ни родственников, ни друзей, ни даже любовниц, которые могли бы утешить его в эту минуту, дону Франсиско де Бобадилье, кавалеру ордена Калатравы, командору и бывшему доверенному лицу их величеств, пришлось нести груз своих страданий в полном одиночестве. Особенно невыносимым оно стало, когда перед рассветом к самым его окнам подступила возбужденная толпа, издавая громкие крики и распевая памфлеты с подробным изложением всех его подлостей.

— Гнусный вор, гнусный вор, убирайся вон! — истошно завывали чьи-то глотки. — А не то тебя удавим, лопать золото заставим, обрядим в жемчужный саван, сверху золотом завалим! Гнусный вор, гнусный вор, убирайся вон!..

Вероятно, в эту ночь дон Франсиско де Бобадилье пришлось серьезно задуматься, какие злые силы оказали столь губительное действие на его волю, и как могло случиться, что этот человек, известный своей праведной и аскетичной жизнью, прибывший на этот золотой остров, имея при себе лишь три перемены одежды и репутацию честнейшего кабальеро, теперь, спустя лишь два недолгих года, покидал его, отягощенный безмерным позором и огромным состоянием в сто тысяч золотых кастельяно, не считая двенадцати мешков жемчуга.

За короткое время он стал одним из богатейших людей своего времени, и теперь задавался вопросом: на что ему это богатство в обществе, где он навсегда утратил расположение своих патронов и превратился в изгоя?

Жадность превратила его в раба собственных богатств, и теперь ему впервые пришло в голову, что он, обладая несметными богатствами, по сути остался нищим.

Он прошел в соседнюю комнату, любуясь длинным рядом набитых доверху сундуков. Быть может, в эту минуту его впервые посетила бредовая мысль: а имеет ли смысл спасать эти несметные сокровища, ради обладания которыми он продал даже собственную душу?

Что он теперь скажет королеве?

Какой краской стыда зальются его желтые щеки, когда придется встать на колени перед троном и публично признаться, что он стал самым продажным и бесчестным из всех живущих на свете людей?

Что он скажет суровому королю Фердинанду, когда тот со всей строгостью потребует отчета за все его поступки и призовет к ответу за то, что не оправдал оказанного доверия?

— Гнусный вор, гнусный вор, убирайся вон!

Эти крики были слышны даже в его новоявленной пещере Али-Бабы, и Бобадилье стало жутко, едва он представил, что случится, если вся эта орда обезумевших фанатиков ворвется в беззащитный алькасар и захватит все богатства.

Он попытался было мечтать, какой прекрасный дворец построит в Вальядолиде на это золото и жемчуг — прекраснейший из всех, когда-либо существовавших на свете; но вскоре в его мечты вновь вторглись черные думы о том, что Овандо, возможно, уже подписал приказ о его повешении.

Всю жизнь Бобадилью не покидала мысль о том, что когда-нибудь придется умереть; но он всегда был уверен, что это будет тихая, достойная и почетная смерть, что его ждет похоронный кортеж и хор почтенных монахов, поминающих в заупокойных молитвах его бесчисленные достоинства. Теперь же до него вдруг дошло, что он оказался на краю совсем иной смерти — страшной, позорной, на городской площади, под глумливые крики грязной черни, после чего его обезглавленное тело выставят на поругание.

Страшная смерть, что тут говорить! Но все равно — это будет смерть одного из богатейших людей на планете. Снаружи по-прежнему доносились яростные крики толпы, в окна летели тухлые яйца под несмолкающий фальшивый мотив все той же песенки про гнусного вора. Канарец Сьенфуэгос тем временем отметил, что Бобадилью покинули даже ближайшие соратники, оставив его в полном одиночестве, и теперь губернатор поневоле должен прийти к выводу, что даже все золото острова не сможет искупить этих горьких часов, бесконечных страданий.

До рассвета оставалось чуть больше часа, когда канарец решил, что пора действовать.

С первыми лучами зари он причалил к берегу.

Ближе к полудню, когда большинство горожан все еще толпились на пляже, наблюдая, как огромные корабли один за другим заходят в устье реки — поистине завораживающее зрелище — шестеро вооруженных до зубов людей во главе с капитаном, одетым в блестящий мундир, постучали в запертую дверь страшной крепости и потребовали немедленно вызвать офицера.

— Что вам нужно? — в панике спросил караульный.

— По приказу дона Николаса де Ованды вы должны передать мне крепость, — последовал резкий ответ.

— И где же этот приказ?

— Вот.

Подлинность документа не вызывала ни малейших сомнений, а содержание его гласило, что крепость со всем ее содержимым, часовыми и заключенными вплоть до последнего человека с этой самой минуты переходит в руки нового губернатора, а тому, кто осмелится чинить препятствия к исполнению приказа, не миновать всей тяжести королевского правосудия. Документ был скреплен неизвестной печатью и заверен подписью, в которой совершенно четко можно было разобрать фамилию «Овандо».

В его памяти еще живы были те не столь далекие времена, когда братья Колумбы пытались противостоять самому Бобадилье, и как он отомстил за строптивость, завладев их имуществом. Да, те времена еще свежи были в памяти офицера, занимавшего в свое время видное место среди победителей, а потому он не стал долго раздумывать, прежде чем ответить капитану в самых спокойных выражениях, какие только мог подобрать в эту судьбоносную минуту.

— Выполняю приказ и сдаю вам крепость, а себя считаю свободным от службы.

— Выполняю приказ и беру на себя командование, — последовал ответ всё тем же тоном.

— И что мне теперь делать?

— У меня нет никаких указаний на этот счет, — честно ответил капитан. — Но на вашем месте — если вы, конечно, готовы последовать совету товарища по оружию, я бы постарался скрыться и не высовываться, пока все не утрясется, и воды не вернутся в свои берега.

— Так я могу уйти?

— И не задерживайтесь.

Офицер удалился; за ним последовали солдаты, стараясь в каждом движении подражать своему командиру. Едва они ушли, как белобрысый Бальбоа с растрепанной бородой издал торжествующий вопль и подбросил в воздух шляпу.

— Откройте все камеры! — приказал он. — Пусть все, до последнего воришки, убираются ко всем чертям в задницу!

Затем он повернулся к Сьенфуэгосу, который все это время благоразумно держался подальше от стражников, которые могли бы его узнать, и только в эту минуту появился у ворот крепости.

— Миссия выполнена! — воскликнул он с улыбкой.

Они обнялись, и вскоре к ним присоединились хромой Бонифасио, мастер Хуан де ла Коса и даже Бальтасар Гарроте по прозвищу Турок, который до сих пор не мог поверить своим глазам, что такой простой и на первый взгляд безумный план канарца мог дать столь блестящие результаты.

Одной фальшивой бумаги, изготовленной искусными руками лучшего в мире картографа, и полудюжины голодных оборванцев, за горстку монет согласившихся сыграть роль солдат нового губернатора Овандо, оказалось достаточно, чтобы открыть все двери самой неприступной на острове крепости, не пролив при этом ни единой капли крови.

— Как мне благодарить вас за это? — спросил Турок.

— Не стоит благодарности, — последовал лицемерный ответ. — Единственное, что вы должны сделать — это отправиться в монастырь и уведомить брата Бернардино де Сигуэнсу, что, согласно приказу высочайших особ, донья Мариана освобождена, а он, во имя всего святого, должен навсегда забыть ее имя.

— Прямо сейчас?

— Не просто сейчас, а немедленно! Вы представляете, что может случиться, если он заподозрит правду и снова посадит ее под замок?

— И что же теперь с ней будет?

— Я позабочусь о том, чтобы подыскать для нее хорошее убежище, пока она не покинет остров, — ответил канарец, легонько, но при этом твердо толкая его в спину. — Торопитесь же! Мы дадим вам знать!

Между тем, во дворе появились первые заключенные, щурясь под нещадным тропическим солнцем, все еще не смея поверить, что вновь могут свободно ходить по земле. Большинству из них не потребовалось повторять дважды, и они в мгновение ока скрылись из глаз. Едва Турок исчез за поворотом дороги, ведущей в сторону монастыря, Сьенфуэгос со всех ног бросился к двери камеры, где томилась его любимая.

Они бросились друг к другу в объятья. Он подхватил ее на руки и, словно на крыльях, помчался вниз по крутой лестнице, пролетел через двор и, наконец, добрался до закрытого фургона, который Бонифасио Кабрера подогнал к самым воротам тюрьмы.

Два часа спустя, когда в крепость прибыл личный патруль губернатора Ованды с приказом ее занять, в его распоряжении оказалась лишь пустая каменная махина, населенная одними крысами.

Сьенфуэгос прекрасно понимал, что выбраться из крепости — еще не значит оказаться в безопасности, поскольку, независимо от характера нового губернатора, нетрудно было догадаться, что за самоуправство его не похвалят. Ведь, хотя большинство беглецов и оказались за решеткой по причине личной неприязни свергнутого Франсиско де Бобадильи, однако были среди них и такие, кого арестовали по приказу Короны, а уж в деле доньи Марианы Монтенегро и вовсе была замешана всемогущая Инквизиция, наводящая ужас на все живое.

Поэтому первым дело Сьенфуэгос забрал Арайю и Гаитике и двинулся на запад окольными тропами, где только могла пройти повозка. Вскоре они добрались до крошечного ручья, где дожидалась дюжина воинов принцессы Анакаоны, во главе с хромым Бонифасио, которого Сьенфуэгос отправил к ней за помощью.

Более сорока лиг — почти двести километров сельвы и гор — отделяло Санто-Доминго от могучего государства Харагуа, почти всю территорию которого сейчас занимает Республика Гаити — государство, расположенное на западном берегу острова.

Канарец был уверен, что только там, под защитой своей «королевы» — принцессы Золотой Цветок — Ингрид будет в безопасност, по крайней мере, до тех пор, пока в полнолуние в устье Осамы не появится «Чудо» .

Сьеннфуэгос знал, что они должны как можно скорее покинуть Эспаньолу, но не видел другого способа это сделать, иначе как на корабле, а кроме того, его беспокоило здоровье женщины, которая провела три месяца беременности в ужасных условиях мрачного подземелья.

От прежней доньи Марианы осталась лишь тень; трудно было узнать в ней ту сильную и мужественную женщину, какой она всегда была. Казалось, даже солнечный свет заставлял ее плакать, стоило ей подумать, что в любую минуту ее могут вновь заточить в темницу, и она больше не увидит солнца. Простой солнечный свет совершил то, перед чем оказались бессильны все усилия брата Бернардино де Сигуэнсы: дух ее оказался совершенно сломлен, а несгибаемое мужество внезапно рассыпалось, как карточный домик.

— Ты не можешь допустить, чтобы меня снова вернули в крепость! — умоляла она Сьенфуэгоса, крепко сжимая его в объятьях. — Наш ребенок не должен родиться среди крыс. Я готова на все, — рыдала она, — понимаешь, на все! — лишь бы не быть похороненной заживо. Лучше умереть, чем туда вернуться!

Он клятвенно пообещал, что ни за что этого не допустит, надеясь при этом, что выполнять обещание не придется. Донью Мариану уложили на импровизированные носилки, наскоро сооруженные из веток и разобранной на части повозки, и маленький отряд немедленно пустился в путь по тайным лесным тропам, ведомым лишь местным жителям, всячески избегая открытых пространств, где их могли заметить.

Ночь они провели в большой пещере у подножия гор, и вскоре Сьенфуэгос, равно как и Бонифасио Кабрера, начали беспокоиться, видя, что Ингрид слабеет на глазах и вполне может потерять ребенка.

У нее был жар, она бредила, по ночам ее мучил один и тот же кошмар, в котором пламя костра пожирало ее тело вместе с нерожденным ребенком, и только нежная ручка Арайи, порой касающаяся ее лба, могла ненадолго успокоить Ингрид.

Арайя выглядела встревоженной и озабоченной, но, эта девочка справлялась с этим трудным делом с той же легкостью, с какой привыкла смотреть на жизнь, в уверенности, что та состоит из подобных ситуаций, а долгое утомительное путешествие было для нее не более чем обычной прогулкой. Теперь, казалось, она думала только о здоровье женщины, заменившей ей мать, которой она никогда не знала.

Тем не менее, не подлежало сомнению, что самым близким человеком для нее по-прежнему оставался Сьенфуэгос, с которым ей достаточно было обменяться взглядами, чтобы без слов понять друг друга; а он, в свою очередь, испытывал чувство гордости за девочку, проявлявшую необычайную для ее возраста чуткость и зрелость поступков в самые деликатные моменты.

Он наблюдал за ней, когда она, хрупкая и при этом горделивая, словно королева в изгнании, сидела у постели больной, не упуская из виду ни малейшего ее движения, готовая в любую минуту отереть пот или коснуться рукой лба, унимая приступ внезапно нахлынувшей боли. Глядя на нее, Сьенфуэгос вновь и вновь задавался вопросом: кто же она такая, и по какому странному капризу Бог допустил, чтобы народ, рождавший на свет подобных созданий, исчез с лица земли?

Ей, видимо, было уже около тринадцати лет, ее тело вполне оформилось; Арайя обладала не слишком высоким ростом, однако фигурка ее была на удивление пропорциональна, отчего она казалась выше и намного привлекательнее, чем обычно бывают девочки такого возраста.

У нее была очень светлая кожа, черные, как ночь, волосы, а глаза медового цвета, раскосые и выразительные, придавали ей экзотический и даже несколько пугающий вид, отчего в ее присутствии смущались даже самые отважные воины и благородные кабальеро.

Ночь тянулась нескончаемо долго. Каждую минуту канарец боялся потерять любимую. Это была бессонная ночь, полная глубокой горечи, и он в сотый раз задавался вопросом: почему злодейка-судьба столь неотступно его преследует, с каждым разом изобретая все более изощренные пытки?

Он не желал даже думать, в какой ад превратится его жизнь, если Ингрид навсегда исчезнет из этого мира, и перед самым рассветом поклялся самому себе, что непременно спасет ее, и раз и навсегда покончит с проклятым капитаном Леоном де Луной, чья мрачная тень так неотступно их преследовала, угрожая вконец отравить остаток жизни.

Ведь именно он, вне всяких сомнений, подговорил Бальтасара Гарроте возбудить это злосчастное дело о колдовстве; канарец не сомневался, что хотя капитан поклялся забыть бывшую жену, но ненависть, сжигавшая его изнутри, вполне могла заставить нарушить клятву.

Если виконт не смог забыть ее за минувшие девять лет, то не забудет уже никогда, и даже в Новом Свете, каким бы он ни казался огромным, нет места для них обоих.

Нет, канарца никогда не смущали мысли о том, что придется убить человека: слишком часто уже приходилось это делать — просто для того, чтобы самому остаться в живых. Однако за эту бесконечно долгую ночь, наполненную глубоким отчаянием, он пришел к выводу, что убийство виконта де Тегисе значит для него намного больше, чем просто обычная самооборона.

Кроме того, он хотел жениться на Ингрид, хотя бы ради их ребенка — если, конечно, ему суждено появиться на свет. Он хотел, чтобы его сын не стыдился своего происхождения, и знал, что в этих обстоятельствах смерть капитана — единственный способ разорвать брачные узы, связывающие его с немкой.

Когда в пещеру проникли первые лучи зари, Сьенфуэгос решил, что останется рядом с больной, пока она хоть немного не поправится, а потому, отправив самого юного из воинов к принцессе Анакаоне с сообщением о том, где они находятся и в каком бедственном положении оказались, поставил остальных индейцев на караул, строго наказав, чтобы те немедленно извещали о малейших признаках надвигающейся опасности.

Три дня прошли в лихорадочном ожидании; все эти дни Ингрид казалось, будто она вернулась из ада в тот мир, где были Сьенфуэгос, Арайя, Гаитике и вездесущий Бонифасио Кабрера, окружившие ее заботой и преданностью и не оставлявшие одну ни на минуту, в любое время дня и ночи..

Воины охотились на обезьян, игуан и маленьких диких собак, из которых готовили необычайно вкусный суп, а также с величайшим искусством ловили в быстрой порожистой речке, спускавшейся с горных вершин, прекрасную рыбу. Вокруг было спокойно, и никто не тревожил покоя больной, охваченной лихорадкой.

Анакаона прибыла в паланкине, который несла целая дюжина носильщиков, в сопровождении трех десятков воинов и колдуна-целителя; при виде его Сьенфуэгос понял, что принцесса по-прежнему питает самую искреннюю привязанность к донье Мариане Монтенегро и готова защищать ее даже ценой своей жизни.

— Как можно скорее возвращайтесь в город, — велела она канарцу. — И скажите вашему капитану, чтобы он через три месяца привел корабль в Харагуа. А пока в ее положении лучше избегать морских путешествий.

— Она может потерять ребенка? — с тревогой спросил Сьенфуэгос.

Горделивая индианка поглядела в сторону целителя. Несмотря на то, что беспощадное время и бурная жизнь оставили на ее лице неизгладимый след, она по-прежнему была красива. Целитель, в это время осматривающий больную, молча кивнул, отвечая на невысказанный вопрос.

— Яуко считает, что всё будет в порядке, а я доверяю ему больше, чем любому из ваших лекарей, которые только и умеют, что ставить припарки да пускать кровь. Так что она попала в хорошие руки, и теперь ее ребенок родится здоровым и сильным. Можешь не сомневаться.

— А как же люди губернатора?

— Мое королевство огромно и утопает в густых лесах. Даже все войско твоих могущественных королей не сможет ее там найти. Можешь быть уверен, как только твой корабль причалит к берегам Харагуа, донья Мариана и ее ребенок окажутся на его борту.

Трудно было усомниться в словах королевы, пусть даже полуголой туземной королевы, украшенной перьями, но все же канарец задержался еще на четыре дня, дожидаясь, когда больная почувствует себя лучше.

Кризис миновал, и забота близких, несомненно, принесла ее здоровью больше пользы, чем все усилия Яуко, так что ко времени ухода Сьенфуэгоса Ингрид настолько поправилась, что тот смог с ней поговорить, хотя беседа не обошлась без слез и упреков.

— Но почему ты уходишь? — рыдала она. — Неужели нам не суждено быть вместе дольше трех месяцев?

Канарец не собирался ей признаваться, что решил раз и навсегда покончить с их извечной проблемой по имени капитан де Луна, а потому решил перевести разговор на другую тему, которая беспокоила его ничуть не меньше.

— Ты же знаешь, что мы никогда не будем чувствовать себя в безопасности на Эспаньоле, и сейчас настало время задуматься о будущем, — произнес он. — И первым дело мне нужно отправиться на наш корабль, где каждое полнолуние ждут от нас известий.

— Это мог бы сделать и Бонифасио.

— Мог бы, не спорю, — согласился Сьенфуэгос. — Но вряд ли он сможет убедить Луиса де Торреса, капитана Соленого и всех остальных основать новую колонию, где до нас не дотянутся руки Инквизиции и монархов.

— Ты полагаешь, так будет лучше для нас? — спросила она, готовая принять любое решение главы семьи.

— Уверен, что и ты думаешь так же, — спокойно ответил он. — А что нам еще остается? Вернуться в Европу?

— Нет, — снова покачала она головой. — Никогда. Ни Гаитике, ни Арайя, ни даже Бонифасио не смогут там жить. — И это не то место, где бы я хотела видеть своего ребенка. Наше будущее — здесь, остается лишь решить, где именно.

— Это зависит от того, сколько нас будет и кто захочет последовать за нами, — Сьенфуэгос сделал широкий жест рукой, словно хотел обнять весь мир. — В этом море множество прекрасных островов, где горстка мужчин и женщин, решивших бросить вызов обществу, вполне могла бы жить свободно и счастливо. Вопрос лишь в том, чтобы найти такой остров.

— Возможно, найдется достаточно мужчин, которые захотят последовать за нами, — согласилась Ингрид. — Вот только где взять женщин?

— Думаю, их тоже можно найти.

— Как? Купить или захватить силой? — безнадежно пожала она плечами. — И то, и другое кажется мне одинаково мерзким.

— Возможно, Анакаона могла бы их нам предоставить, — без особого смущения предположил Сьенфуэгос.

— Я не стану просить ее об этом, — возмутилась Ингрид. — Еще несколько лет назад, когда мы только приехали сюда, сотни девушек посчитали бы за честь принять участие в столь благородном деле, да еще в компании «отважных испанских кабальеро», — тут она глубоко вздохнула. — Но теперь все изменилось, и те немногие, что смогли выжить, не став при этом рабынями или проститутками в Санто-Доминго, хорошо уяснили, что никакие это не «отважные кабальеро», а просто злобные и крайне эгоистичные существа, которые считают их не более чем обезьянами.

— Возможно, мы смогли бы убедить их в том, что существуют совсем другие испанцы, способные любить и уважать их так же, как любую европейскую женщину.

— Слишком поздно, — снова вздохнула она. — Слишком поздно — на этом острове. К тому же, после той бойни, что мы здесь устроили, после всех болезней, которые мы сюда принесли, Анакаона нуждается в каждой женщине, способной рожать детей, чтобы ее народ мог возродиться и обрести прежнюю власть, — после этих слов донья Мариана показалась ему необычайно уставшей, словно эта речь стоила ей неимоверных усилий. — Нет, — снова вздохнула она. — Даже не думай просить женщин у Анакаоны. Лучше поищи другой выход.

Сьенфуэгос честно попытался найти другой выход, но вскоре вынужден был признаться, что, как и Ингрид, не видит иного пути, кроме как заключить контракт со шлюхами или, напав на какую-нибудь индейскую деревню на одном из соседних островов, захватить женщин силой, пролив при этом реки крови. Сьенфуэгос невольно улыбнулся, представив себе, как экипаж «Чуда» осаждает поселение карибов с их деформированными ступнями, острыми, как бритва, подпиленными зубами и каннибальскими привычками.

— Быть может, нам стоит отправиться в Европу и привезти женщин оттуда? — спросил он в тот же вечер у своего доброго друга, Бонифасио Кабреры. — Уверен, что там найдется немало желающих поселиться в маленьком раю.

— И кто же, по-твоему, это будет? — рассмеялся тот. — Если ты думаешь, что все женщины одинаковы, то на самом деле это совсем не так. Много ли найдется таких, кто захочет разделить рай с хромым бедолагой, к тому же почти карликом?

— У нас в команде есть немало славных ребят, которые могут предложить им новую жизнь, полную радости, вдалеке от непосильных трудов и страданий. Сколько девушек на Гомере предпочли бы уехать сюда, чем до самой старости гнуть спину на чужих людей, относящихся к ним не лучше, чем к тягловой скотине, погоняя до полного изнеможения.

— Моя сестра, например, — согласился хромой. — Но кто знает, быть может, она давно уже замужем и нянчит пятерых сорванцов, — он пристально посмотрел на друга. — Но если говорить серьезно, то я думаю, что твоя мечта — не более, чем пустая химера. Создать поселение, где все живут, как братья, вместе работают и отдыхают, где нет денег, а есть лишь общая собственность — не такое простое дело, как тебе кажется.

— Но ведь туземцы именно так и живут. Я сам это видел — там, на континенте, — канарец недолго помолчал, после чего добавил: — И здесь они тоже так жили, когда мы сюда приехали.

— Вот именно: когда мы приехали! — повторил тот. — Так всегда и бывает: стоит нам где-то появиться, как все кругом меняется, потому что мы сами несем с собой дух перемен. А раз здесь речь идет о золоте, жемчуге, изумрудах, бесхозных землях, которые многие будут рады присвоить, то все оказывается еще сложнее, ведь многие предпочтут мешок совершенно бесполезного золота мешку пшеницы, которой можно питаться целый месяц.

— Вот почему в этом мире все так? — вздохнул Сьенфуэгос.

— Ни ты, ни я не сможем найти ответа на этот вопрос, — честно признался Бонифасио. — Мы оба недостаточно умны и образованны, чтобы постигнуть суть такой сложной проблемы; остается только признать, что она существует и, видимо, не имеет решения.

— И все-таки я не могу поверить, что если человеку дать возможность стать свободным и счастливым, он откажется от этого по той лишь причине, что в новом обществе не будет денег, — задумчиво протянул Сьенфуэгос.

— Я лишь бедный полуграмотный гомерский пастух, — ответил Бонифасио. — Но всегда считал, что деньги и власть дают людям возможность возвыситься над остальными, и если ты надумаешь лишить общества этих двух вещей, тебя попросту возненавидят. Что тогда будет пересчитывать скупец? Чем будет похваляться франт? Кого будут унижать власть имущие? То, что ты предлагаешь — столь же неосуществимо, как пытаться выжить на дне морском.

— А я и не думал, что ты такой пессимист.

— Наверное, это потому, что тебе не довелось близко иметь дело с конкистадорами, а я провел среди них много времени, — просто ответил хромой. — Мне не так много лет, но я уже видел рождение и гибель двух городов, почти полное вымирание целой расы и такое количество всевозможных интриг, преступлений и злодеяний, что не хватило бы целой ночи, чтобы их все перечислить. Да ты и сам видишь, как вице-короли, епископы и губернаторы ради власти и почестей готовы идти по трупам, как женщины, что прежде считались порядочными, начинают торговать собой за жалкий кусок золота. Тут поневоле станешь пессимистом.

Он кивнул в сторону спящей Ингрид.

— Она — единственная женщина, которой можно безгранично доверять.

— Я собираюсь убить капитана де Луну, — неожиданно и некстати заявил Сьенфуэгос.

Но несмотря на внезапность этого заявления, хромой, казалось, ничуть не удивился.

— Нам давно уже следовало это сделать, — проворчал он.

— Это только мое дело.

— Я был бы рад тебе помочь.

— Когда в поединке участвуют двое против одного — это уже не поединок, а просто убийство, — заметил Сьенфуэгос. — Я убью его в честном бою, лицом к лицу и без посторонней помощи.

— Он превосходно владеет оружием, — напомнил хромой. — Намного лучше, чем Турок. Ты можешь никогда не вернуться назад.

— Я знаю.

— И что же?

— Нужно поразмыслить о том, как это можно сделать.

Хромой не смог удержаться от кривой улыбки.

— Меня пугает, когда ты слишком много думаешь, — заметил он. — Не хотел бы я оказаться на месте капитана. Так когда мы отправимся?

— На заре. До того, как проснутся Ингрид и дети.

— Почему?

— Ненавижу прощания.

Санто-Доминго изменился.

Они заметили это с первого взгляда, даже не обменявшись ни с кем ни словом. Число жителей не просто возросло, но вновь прибывшие изо всех сил старались позабыть, что буквально еще неделю назад это вонючее местечко было ни чем иным, как жалким шахтерским поселком.

На месте крытых соломой хижин поднимались дома из дерева и камня; появились мощеные улицы, на углах висели фонари. Появились даже настоящие магазины, где можно было приобрести все, что угодно: от простого гвоздя до шелковых плащей с богатой вышивкой.

Тридцать два огромных корабля, причалив к острову, опустошили свои трюмы, и полусотне торговцев нужно было где-то разместить товары; множеству семей, прибывшим на остров, нужна была крыша над головой; двум десяткам новых священников требовались храмы; а доброй тысяче искателей приключений, мечтавших завоевать новые империи, как и несметному количеству проституток, нужны были хотя бы кровати, где они могли бы отсыпаться после долгого плавания или обслуживать щедрых клиентов.

Золотая лихорадка, казалось, уступила место лихорадке строительной, и многие старожилы, прибывшие сюда со второй экспедицией Колумба, просто не верили своим глазам.

Хотя, по правде говоря, таких «пионеров» осталось едва ли с полдюжины — тех, кому удалось выжить, не став жертвами лихорадки, ядовитых змей или свирепых дикарей, кто не погиб в братоубийственных стычках и счастливо избежал виселицы в годы правления вице-короля и его преемника, Франсиско де Бобадильи, или просто не уехал домой, пресытившись до тошноты всеми этими безобразиями.

Мастер Хуан де ла Коса как раз и был одним из тех немногих, кто мог похвалиться, что присутствовал при закладке первого камня ныне уже не существующей Изабеллы. Когда Сьенфуэгос и Бонифасио Кабрера обнаружили его сидящим у дверей таверны «Четыре Ветра», откуда он наблюдал за работой строителей, картограф торжествующе указал в сторону каменщиков, с улыбкой заметив:

— Ну, что вы на это скажете? Галисийцы и каталонцы работают в одной упряжке, кто бы мог подумать! И если уж дошло до такого — значит, это точно выгодно. Теперь уж они никуда отсюда не двинутся.

— А вы ожидали, что они куда-то двинутся?

— Не знаю. Честно говоря, у меня создалось впечатление, что для них это — просто приключение, из-за которого все посходили с ума; но глядя, как они работают, я склоняюсь к мысли, что это уже не приключение, а кое-что посерьезнее. Дом, который они строят, настолько добротен, что простоит добрую тысячу лет.

— И вам это не нравится?

— Мне не нравится, когда у меня крадут мечту.

— Ну, в этом у вас уже имеется печальный опыт, — сочувственно вздохнул Сьенфуэгос. — Кстати, как обстоят дела с Бастидасом и вашим золотом?

— Как нам и говорили, Родриго заставил Бобадилью вернуть наши сундуки с золотом, но теперь оно принадлежит королю с королевой, и только они могут решать, как им распорядиться.

— Теперь вы вернетесь в Испанию? — спросил Сьенфуэгос.

— Да, вернусь, когда флотилия отправится назад. Хотя мне бы не хотелось возвращаться домой в компании бывшего губернатора и шайки его воров.

— Хотел бы я увидеть за решеткой! — вздохнул канарец. — Честно говоря, хотя бы по этой причине следовало выпустить заключенных: чтобы освободить камеры для этих мерзавцев.

— Чтобы упечь за решетку всех этих негодяев, потребовалось бы десять таких крепостей, — посетовал моряк. — Думаю, по этой самой причине Овандо и предпочел отправить их в Севилью: пусть их судят монархи.

— Неплохая идея, — согласился хромой Кабрера, с аппетитом уминая вкуснейшую чечевицу, принесенную Хусто Камехо. — Слишком уж много ненависти скопилось на таком пятачке, а теперь сюда приехало столько новых людей, чтобы начать жизнь сначала.

— Говорят, будто бы донья Изабелла простила Колумба и позволила ему снарядить новую экспедицию в поисках северо-западного пути в Сипанго — при том условии, что ноги его не будет в Санто-Доминго.

— Но это же невозможно! — воскликнул Сьенфуэгос. — Кто сможет помешать ему войти в город, который он сам построил и где был вице-королем?

— Ну, положим, построил город не он, а его брат, — напомнил моряк. — Но сейчас это не имеет значения. Санто-Доминго — наш единственный оплот по эту сторону океана, и он всем, даже самим своим существованием обязан адмиралу, но, откровенно говоря, должен признать, что их величествам и впрямь лучше держать его отсюда подальше. У этого старого волка слишком склочный характер, и везде, где бы он ни появился, непременно возникают проблемы.

— Это будет прямо-таки сокрушительный удар по его самолюбию, — заявил канарец. — А я, видит Бог, в жизни не встречал более самолюбивого человека.

— Подумать только: запретить ему появляться на его же собственном острове! — повторил хромой, не веря своим ушам. — В своем собственном королевстве, черт побери! Вы знаете, было время, когда он утверждал, что собирается стать королем Гаити и даже короноваться?

— Все это бред! — запротестовал мастер Хуан де ла Коса. — Такой же бред, как те байки, что он якобы собирался продать остров генуэзцам. Уж я-то его хорошо знаю: как-никак, мы совершили вместе два первых плавания. И могу сказать, что он действительно отличный моряк, хотя, конечно, изрядный скряга и нос задирает сверх всякой меры, но я уверен, что он никогда не пошел бы на измену.

— А как отреагировал Овандо, когда обнаружил пустую крепость? — немного погодя спросил канарец.

— Насколько я понял, по этому поводу он не сказал ни слова. Хотя ему вряд ли понравилось, что над ним стали потешаться на всех углах еще до того, как он ступил на остров. Вот только боюсь, он этого так не оставит, а потому мне бы хотелось убраться отсюда подальше, прежде чем он разузнает, что именно я состряпал тот злополучный поддельный приказ.

— Ну, об этом знаем только мы трое, и я готов побиться об заклад на собственную жизнь, что никто из нас даже словечка не проронит.

— Я тоже так думаю, — с улыбкой ответил моряк. — И все же советую соблюдать осторожность. И прежде всего, донье Мариане как можно скорее следует покинуть Эспаньоолу.

— А вы знаете какой-нибудь остров, где мы могли бы основать колонию? — спросил Бонифасио Кабрера.

Человек, избороздивший вместе с Колумбом все неизведанное доселе Карибское море, глубоко задумался и в конце концов ответил:

— К югу от Кубы есть аж с десяток прекраснейших островов, их называют Сад королевы. Хотя Маргарита тоже поначалу была чудесным местом, пока ловцы жемчуга не превратили ее в огромный бордель.

— А Боринкен?

— Всем бы он хорош, да только слишком уж близко там острова каннибалов. Им ничего не стоит добраться до острова на больших пирогах.

— Не люблю каннибалов, — заявил Сьенфуэгос. — Просто волосы встают дыбом при одной мысли, что эти твари могут оказаться поблизости. Лучше поищем к югу от Кубы. Вы поплывете с нами?

Человек, начертивший первую в мире карту нового континента, покачал головой.

— Будь я на двадцать лет моложе, я бы согласился, — ответил он. — Нашел бы себе молодую жену, сильную и храбрую, и начал бы новую жизнь, взяв самое лучшее из того, что я впитал в Сантонье ребенком, и самое лучше из того, что узнал здесь, уже стариком. Но увы, для меня уже слишком поздно, и в глубине души я давно понял, что хотел бы остаться здесь, став свидетелем всех здешних чудес.

— Вы и в самом деле считаете это чудесами? — спросил хромой. — Вы считаете, что стоило пересечь океан, чтобы найти подобные места?

— Думаю, да, — честно признался тот после некоторых колебаний. — Скоро будет десять лет, как мы отплыли из порта Палос в неизвестность, которая превзошла самые смелые мои ожидания, — он выдернул волосок из ноздри, словно этот вульгарный жест мог помочь ему найти нужные слова, и добавил тем же мечтательным тоном: — Я только что закончил чертить первую карту новых берегов. Так вот, я считаю, что это целый континент, перекрывающий путь на запад, и должен признать, что открытие континента — грандиозное событие, какое случается лишь один раз в истории. Да, — заключил он, — теперь, спустя десять лет, я пришел к выводу, что мы свидетели и участники поистине невероятных событий.

— А какую роль во всем этом играет Колумб?

— Самую лучшую — и при этом самую скверную, — убежденно ответил картограф. — Да это и неудивительно, поскольку он — самый великий, и в то же время самый подлый человек на свете. А быть может, все дело в том, что у великих людей и подлость кажется огромной. Например, жадность обычного человека — это всего лишь жадность, но жадность великого человека становится отвратительнейшим из пороков.

— Так вы действительно считаете, что он станет ключевой фигурой в истории? — спросил козопас и, прежде чем тот успел ответить, продолжил: — В таком случае, вы сами тоже останетесь в истории — как первый картограф Нового Света.

— Кто будет помнить спустя века мои чертежи, к тому же наверняка пестрящие ошибками? — вздохнул де ла Коса. — Плавание под командованием такого взбалмошного капитана, как Колумб, собьет с толку любого картографа, поскольку он то и дело менял курс в поисках очередных путей к Сипанго, а моя работа требует неторопливого и методичного подхода.

— Как думаете, велик ли этот континент? — спросил Бонифасио Кабрера.

— Не знаю, — честно признался тот. — И возможно, мы так и умрем, никогда этого не узнав, а быть может, даже наши дети так этого и не узнают. Все эти годы мы видели лишь прибрежную зону — весьма небольшую, однако никто, кроме Сьенфуэгоса, не проникал вглубь страны дальше чем на тридцать лиг, — с этими словами он повернулся к канарцу. — Там и в самом деле есть такие высокие горы, о которых вы рассказывали?

— Да, конечно. Эти горы намного выше, чем Тейде. Они видны издалека нескончаемой чередой покрытых снегами вершин.

— А вы можете себе представить, какой высоты должны быть горы, чтобы в этих широтах их вершины были покрыты снегами? А какими должны быть реки, порожденные огромными массами льда? — он покачал головой, как будто сам не верил своим словам. — И куда они могут течь, эти реки? И какой протяженности они должны быть, сколько земель должны орошать? Страшно даже подумать!

— Один туземец с Маракайбо уверял меня, что почти год путешествовал к берегам «большой реки, что рождает моря» — так вот, он клялся, что река эта так широка, что с одного ее берега не видно другого, — заметил Сьенфуэгос. — Есть ли в Европе подобные реки?

— В Европе? — только и спросил пораженный моряк. — Да там о подобном даже не слыхивали! Хотя перед самым отъездом сюда некий Висенте Янес Пинсон уверял меня, что во время его плавания в Индию шторм унес их корабль далеко на юг, и вскоре они наткнулись на целое море пресной воды, которое оказалось устьем огромной реки, но они даже не видели берега.

— Такая огромная река, что опресняет море до самого горизонта? — недоверчиво произнес хромой. — Но это же невозможно! Такой реки просто не может быть!

— Вот и я ему так же сказал, — ответил картограф. — Но он по-прежнему уверял, что говорит чистую правду.

— А что если мы оказались у берегов континента, намного большего, чем Европа?

— Возможно, — согласился капитан. — Однако ученый, коим я смею себя считать, не должен делать подобных заявлений, не собрав достаточного данных и описаний, а тех, какими я располагаю на сегодняшний день, явно недостаточно, — покачал он головой. — Даже если верить Сьенфуэгосу и Пинсону.

— И как же он будет называться? — спросил хромой. — Получается, у нас теперь уже не три, а четыре континента, и у него должно быть имя. Европа, Азия, Африка... Как будет называться четвертый?

— Любопытный вопрос, — согласился картограф. — Только не думайте, что он не приходил мне в голову, когда я чертил свою «карту мира». Порой меня и впрямь одолевало искушение дать ему имя: ведь, в конце концов, я первым нанес на карту контуры этого материка. Но, с одной стороны, мне не хотелось называть его «землей Колумба» — ведь эта земля принадлежит не Колумбу, а всей Испании; а с другой стороны, я пришел к выводу, что не мое право — давать ему имя; это право принадлежит королю и королеве, только они вправе решать.

— А почему не Новая Испания?

— Потому что если этот континент действительно столь велик, как мы предполагаем, то боюсь, что к тому времени, когда мы его освоим, великое дитя затмит свою мать, а потому это выглядит несправедливым.

— Любой другой человек, не столь щепетильный, как вы, без колебаний назвал бы его своим собственным именем, — заметил Сьенфуэгос.

— Моим именем? — расхохотался де ла Коса. — Как вы себе это представляете? «Земля де ла Косы» — почти Козы?

Перестав, наконец, смеяться, он покачал головой.

— Пожалуй, это и впрямь было бы забавно, вот только нет у меня такого права.

— Но ведь именно вы и дон Алонсо де Охеда первыми открыли новый континент, — напомнил Бонифасио Кабрера. — До того все считали, что открытые Колумбом земли — всего лишь несколько островов у границ Сипанго. Я хорошо это помню.

— Разумеется, — признал моряк. — Более того, я и сам прекрасно помню, сколько людей, включая адмирала, клеймили нас безумцами и проходимцами, но я по-прежнему отказываюсь бороться за эту славу, пусть даже заслуженную.

— Несмотря на то, что человек, именем которого вы хотите назвать континент, упрямо твердит, что этого континента не существует?

— Он много чего твердит. Но я не для того прожил честную трудовую жизнь, чтобы остаться в истории похитителем чужой славы. И если уж мне суждено остаться в памяти людей, то пусть они помнят мои пусть маленькие, но честные заслуги, чем большие, но краденые.

— А вы нисколько не изменились, — заметил канарец. — Вы навсегда останетесь для меня первым учителем, и я всегда буду этим гордиться.

— А никто и не меняется: каждый остается таким, каким родился, — просто ответил тот. — На самом деле поступки человека мало зависят от того, где именно он родился и в какую эпоху. Для нашей совести не имеет значения, что думают о нас другие, для нее важно лишь то, что думаешь о себе ты сам.

Брат Николас де Овандо с первой минуты показал себя человеком справедливым, честным и решительным, но при этом непримиримым расистом, питавшим почти болезненное отвращение к любому «голому дикарю», оказавшемуся поблизости.

Монархи вряд ли смогли бы найти среди царедворцев лучшего кандидата, способного навести порядок в темных запутанных делах колонии, однако допустили ошибку, упустив из виду, что любые достоинства человека, которого они наделили верховной властью за океаном, пойдут прахом, поскольку душа его связана гнусными предрассудками, совершенно затмившими разум.

К чести монархов, назначивших Овандо губернатором, следует заметить, что им и в голову не приходило — как, возможно, и самому Овандо — что он проникнется такой неприязнью к островитянам. Так или иначе, теперь, глядя сквозь призму времени и расстояния, мы можем сказать, что именно неразумное поведение губернатора легло в основу печально известных событий и на испанцев легло несмываемое пятно, а отношения между ними и местными жителями оказались непоправимо испорчены.

До этой приснопамятной весны 1502 года тоже нельзя было сказать, что между испанцами и туземцами все было так гладко, как хотелось бы их величествам, но большинство испанцев — за исключением, быть может, братьев Колумбов — все-таки уважали достоинство местных жителей. Однако стоило новому губернатору начать выказывать откровенное пренебрежение, вовсе не свойственное испанскому характеру, те же самые испанцы стали вести себя по отношению к местному населению в такой же манере.

Те же немногие, что породнились с индейцами или по-прежнему относились к ним доброжелательно, стали чуть ли не изгоями, недостойными занимать государственные посты и получать от правительства какие-то привилегии. А потому можно ли удивляться, что даже самые лояльные прежде вожди, не говоря уже о более враждебно настроенных, попытались призвать захватчиков к порядку, вследствие чего в считанные дни лишились власти и влияния.

Город, который и в наши дни не вполне определил свою национальную принадлежность, в те времена и вовсе представлял собой невообразимый сплав местных традиций и причудливых иностранных привычек. Теперь же он буквально за одну ночь перешагнул на совершенно новую ступень развития: по приказу высочайших особ ему предстояло стать типичным европейским городом, перенесенным на тропическую почву. Только никто ни удосужился поинтересоваться у самой природы, что она думает по этому поводу. Ну что ж, она не раз еще скажет свое слово.

Скоро, очень скоро сама природа расставит все по местам.

Но сейчас город возводился так, словно остров являлся частью Кастилии, Андалусии или Эстремадуры; в основе его постройки лежало несомненное превосходство чужаков над индейцами, и хотя старожилы без устали предупреждали, что подобное поведение может привести к самым ужасным последствиям, брат Николас де Овандо был настолько уверен в своих силах и поддержке монархов, что откровенно пренебрегал любыми предупреждениями.

Сьенфуэгос, которого одолевали куда как более насущные проблемы, нежели чей-то расизм, все же понимал, что будущее колонии касается его в той же степени, как и всех остальных, и теперь мечтал лишь об одном: покинуть ее как можно скорее. Об этой политике он мог сказать лишь одно (разумеется, не во всеуслышание) — что это настоящее безумие; более того — ставит под угрозу великое дело покорения континента.

— Туземцы во множестве побегут отсюда на Кубу, Ямайку, Боринкен и даже на Твердую Землю, разнося слухи о том, как ужасно мы с ними обращаемся; и в итоге, если мы завтра решим основать колонию где-нибудь в другом месте, нас там примут далеко не столь дружелюбно, как принимали здесь.

— Так ты же сам говоришь, что оказался единственным выжившим в форте Рождества? — удивился Бонифасио Кабрера. — О каком дружелюбии может идти речь, если все закончилось такой бойней?

— Тогда мы сами были виноваты, — ответил Сьенфуэгос. — Это были мирные, дружелюбные люди, а недоброй памяти губернатор Диего де Арана обращался с ними, как со скотом — именно так, кстати, собирается теперь вести себя и Овандо. Ничего удивительного, что в конце концов нас всех перерезали.

Канарец, как человек знающий, мог бы, разумеется, предсказать,с какими трудностями столкнутся испанцы, решившие предпринять очередные шаги в завоевании новых территорий, лежащих к северу, югу и западу, но прекрасно понимал, что ни сам губернатор, ни его окружение не обратят ни малейшего внимания на его слова, вздумай он указать на явные ошибки их политики. А потому он не отважился высказывать по этому поводу свое мнение, оставаясь лишь молчаливым зрителем.

— Мне бы только избавиться от капитана де Луны да подыскать с десяток отважных ребят, — признался он однажды своему неразлучному другу. — Когда мы обустроимся на нашем острове, нам нужно будет ввести там систему мирного сотрудничества в стиле Бастидаса.

Сьенфуэгос многому научился от кастильского храбреца, который уже находился на свободе и готовился к возвращению в Испанию с флотом Овандо, и с удовольствием убедился, что мастер Хуан де ла Коса не преувеличивал способности и доброту писаря из Трианы.

Он был долговяз и улыбчив, с трудом мог удержать шпагу, плохо ездил верхом и был самым скверным моряком, какого только можно представить. Одним словом, на первый взгляд трудно вообразить более неподходящего человека на роль командира экспедиции, исследующей неизведанные земли, нежели Родриго Бастидас; тем не менее, мимолетный след, оставленный им в истории, наглядно показал, что здравый смысл и дипломатические способности порой могут выиграть больше сражений, чем самая мощная армия.

Множество таких Родриго Бастидасов и несколько Овандо, Писарро и Лопе де Агирре создали совершенно иную карту, которая легла в основу долгого завоевания Нового Света и помогли установить тот строй, который на протяжении веков помогал удерживать множество различных колоний под эгидой единой власти.

За время своего единственного, хотя и весьма насыщенного плавания, полного приключений, трианец имел возможность вникнуть в самую суть характера уроженцев Карибского бассейна; в глубине души любого из них жила вера, что однажды наступит день, когда по морю к ним приплывут какие-то высшие существа и твердой рукой поведут их к славе и благоденствию.

Эта идея о явлении великодушных богов, казалось, прочно засела не только в их сердцах, но и в памяти. Совершенно очевидно, что когда-то, в далекие времена, какие-то мудрые и добрые люди действительно пришли с востока, оставив глубокий и неизгладимый след в памяти этих бесхитростных созданий.

— Для них все далекое всегда волшебно, — уверял Бастидас. — А потому нам следует держаться на расстоянии, чтобы не разрушить ореола окружающей нас тайны; ведь даже у нас письмоносец-турок вызывает куда больший интерес, чем такой же письмоносец, но родом откуда-нибудь из Эсихи. Боги обитают на Олимпе, и мы должны следовать их примеру.

— Хотите сказать, что мы должны притворяться полубогами?

— Видите ли, одно дело притворяться богами, и совсем другое — вести себя, как боги, — спокойно пояснил тот. — Если мы будем относиться к ним со всей добротой, уважением и пониманием, они и сами будут считать нас полубогами, и у нас не будет необходимости кем-то притворяться, ведь те, кто пришел сюда много лет назад, несомненно, именно так себя и вели. Моя экспедиция наглядно показала: чтобы достичь цели, вовсе не обязательно бряцать оружием и выкрикивать боевой клич, — добавил он. — И если мы хотим жить с ними в мире, торговать и нести им свою веру, то должны следовать примеру Христа, который никогда не прибегал к насилию, чтобы проникнуть в сердца последователей.

— Тем не менее, — заметил канарец, — другие путешественники, побывавшие в тех же местах, что и вы, далеко не везде встречали столь радушный прием, а иных так даже принимали откровенно враждебно.

— Я знаю, — так же просто признался Родриго де Бастидас. — И это я тоже могу понять. Вполне объяснимое поведение примитивного существа, близкого к животному, при встрече с неизвестным. Некоторые проявляют любопытство и дружелюбие, а другие — страх и агрессию. Мои собаки тоже ведут себя по-разному при встрече с незнакомыми людьми: одни лают и кусаются, другие ластятся. Точно так же и туземцы ведут себя, повинуясь инстинкту.

— Хотите сказать, что они мало чем отличаются от животных? — спросил Бонифасио Кабрера.

— Я лишь хочу сказать, что эти «животные» во многом благороднее, чем те, кого мы называем «разумными людьми». — Цивилизация лишила нас тех примитивных достоинств, которые они сохранили.

Сьенфуэгос затаив дыхание слушал севильца Бастидаса, потому что в глубине души разделял его взгляд на мир. Но, к сожалению, сейчас было не время для философских бесед, скорее для активных действий; сейчас ему следовало думать прежде всего о спасении близких, оказавшихся в опасности.

В эту ночь наступало полнолуние, и он с нетерпением дожидался наступления темноты, когда «Чудо» сможет без особого риска войти в устье реки. Едва стемнело, он вместе с верным Бонифасио Кабрерой отправился в дальний уголок пляжа, где они спрятали в зарослях маленькую индейскую лодку-каноэ.

Когда свет луны наконец пробился сквозь густые облака, они подивились, каким зеркально гладким было море вокруг; казалось, их окружает не вода, а вязкое и плотное оливковое масло. И все было бы замечательно; если бы вскоре они не заметили у самой кормы грозные плавники двух огромных акул, неотступно следовавших за их лодкой. Поневоле подумалось, что этим тварям ничего не стоит прокусить хрупкий борт.

— Кажется, они собираются поужинать двумя канарцами, — воскликнул хромой, пытаясь шутить, чтобы как-то справиться с охватившей его паникой. — Может, вернемся?

— Боюсь, что поздно уже возвращаться, — с улыбкой заметил Сьенфуэгос. — Но мы можем отдать им на съедение твою хромую ногу. — Все равно тебе от нее толку мало.

— Уж лучше скормить им твои яйца, — обиженно проворчал тот. — Нет, как же они действуют мне на нервы!

— Пригнись, — велел Сьенфуэгос.

— Уже пригнулся, — печально ответил тот. — От страха чуть не обделался.

Чуть позже к первым двум акулам присоединилась третья, затем — четвертая, и в скором времени по заливу уже следовала целая процессия, напоминавшая крестный ход в пасхальную пятницу. Возглавляла процессию шаткая лодка, где двое дрожали от страха, боясь опустить в воду весло и сходя с ума от мысли, что в любую минуту им могут отхватить руку до самого плеча, а за ними следовала вереница треугольных плавников, словно толпа прихожан, не хватало только свеч в руках.

— Возвращаемся! — прошептал хромой, даже не пытаясь продолжать путь в этой мгле. — Туман все гуще, ни черта не разглядишь...

— Спокойно! — велел Сьенфуэгос. — Мы уже на месте.

— Откуда ты знаешь?

— Завоняло из трюма.

— Я тоже чувствую.

Бонифасио повернулся к другу, стараясь двигаться как можно осторожнее, чтобы не перевернуть шаткую лодку, и возмущенно спросил:

— Ты чего это взобрался на самый нос? Еще лодку перевернешь!

— Да я бы и рад пониже, — ответил тот. — Да только, похоже, у нас в лодке вода!

— Да я вижу. Сам в ней сижу. Вот же ты свинтус!

Они продолжали грести, чувствуя себя несчастнейшими на планете существами посреди безбрежного океана, окруженные голодными акулами. Луна не светила, и они сбились с курса и даже потеряли из виду тусклые огни жалких хижин на далеком берегу.

Под конец они и вовсе утратили надежду отыскать в непроглядном тумане корабль или берег, тем временем акулы, что до сих пор опасливо следовали за кормой, теперь начали понемногу окружать лодку, подбираясь все ближе, готовые в любую минуту прокусить хрупкий борт.

Так прошло много времени.

И вдруг неподалеку чей-то голос затянул песню.

Голос был просто ужасен; кто-то столь же бездарно подыгрывал ему на каком-то струнном инструменте, но старая знакомая мелодия, раздававшаяся над морской гладью, показалась им совершеннее, чем целый хор ангелов. Никогда прежде не слышали они ничего прекраснее и чудеснее, чем этот гундосый и фальшивый голос, доносившийся с запада:

О Тринидад, неважно, куда занесет меня ветер,

Неважно, куда я прибуду

И что меня там ожидает,

Какие там ждут меня беды.

Мне важно одно лишь море

До самого горизонта.

И вкус соленого пота.

Еще мне на свете важно твое прекрасное имя...

О Тринидад, предо мною расстилается синее море,

И то же синее море смыкается за кормою...

— Эй, там, на корабле! — крикнули они в один голос.

Музыка смолкла, и их окликнул тот же гнусавый голос:

— Есть кто живой?

— Сьенфуэгос и Бонифасио Кабрера! Только боюсь, это ненадолго.

— Какого дьявола вы хотите этим сказать?

— Мы нахлебались воды и вот-вот потонем, а вокруг чертова прорва акул. Зажгите фонарь!

— Сию минуту! — ответили с корабля. — Капитан! Эй, капитан! Тут люди в опасности.

Как только у губернатора в эту горячую пору среди неотложных дел выдалась свободная минутка, он пригласил на ужин старинного приятеля, брата Бернардино де Сигуэнсу, с которым познакомился еще в Саламанке. Он, конечно, понимал, что присутствие грязного и смердящего монаха безнадежно отравит вечер, но в то же время знал, что брат Бернардино — один из немногих на острове людей, в чьих суждениях и безупречной честности он может быть непоколебимо уверен.

Губернатор попросил монаха изложить свою точку зрения относительно положения дел в колонии, а также высказать соображения относительно предполагаемого судебного процесса по обвинению в колдовстве доньи Марианы Монтенегро.

Он внимательно его выслушал, не отвлекаясь даже на то, чтобы поднести вилку ко рту; ни разу не перебил ни единым словом, требуя более подробных объяснений. Лишь после десерта, когда оба перешли в библиотеку, где уютно разместились в огромных креслах, наслаждаясь изумительным вишневым ликером, слабость к которому была единственным пороком Ованды, губернатор задумчиво спросил:

— Как вы думаете, может ли капитан де Луна иметь какое-то отношение к похищению жены?

— Не знаю, — честно признался монах. — С одной стороны, несомненно, он ее ненавидит, всеми фибрами души, но с другой, он в ужасе при одной мысли о том, что ее могут отправить на костер, ведь для него самого это означало бы бесчестье и разорение.

— Где он сейчас?

— Никто не знает, но трудно сказать, скрылся ли он потому, что устроил побег жене, или из страха перед вами. Не стоит забывать, что этот человек долгое время был правой рукой и доверенным лицом дона Франсиско де Бобадильи, — шелудивый монашек ненадолго замолчал, после чего нехотя добавил: — Должен признать, когда Бобадилья начал злоупотреблять своим положением, капитан оказался одним из тех немногих, кто не участвовал в его грязных интригах.

— А не может ли он оказаться одним из этих чертовых «Трехсот шестидесяти», что так отравляют мне жизнь?

— Никоим образом. У него здесь нет земель, он никогда не просил индейцев в качестве рабочей силы, не торговал, насколько мне известно, золотом или жемчугом и всегда держался в стороне от политических вопросов.

— А этот его помощник? Тот, кого все называют Турком?

— Турок — особый случай. Он тоже исчез, после того как имел наглость явиться ко мне и заявить, будто бы вы отдали приказ освободить донью Мариану Монтенегро.

— Я приложу все усилия, чтобы его найти, но, к сожалению, те люди, которым я могу доверять, совершенно не знают острова и тем более сельвы, а прочие не внушают ни малейшего доверия, — произнес губернатор, любуясь, как просвечивает сквозь стекло бокала его любимый красный ликер. — Как вам известно, жители Санто-Доминго разбились на два лагеря: сторонников Бобадильи и моих сторонников.

— У Бобадильи никогда не было сторонников, — возразил священник. — Одни лишь прихвостни. Но я согласен с вами, что они не желают терять своих привилегий. Как вы собираетесь с ними поступить?

— Главарей послезавтра отправят в Испанию. Но остаются еще многие из этих «Трехсот шестидесяти», которые изрядно действуют мне на нервы. Так вот, первейшая моя задача состоит в том, чтобы уничтожить в зародыше это неоперившееся полуфеодальное «государство», пока они не успели окрепнуть и всерьез показать зубы. И в этом деле я весьма рассчитываю на вашу неоценимую помощь.

— И чем же может быть полезен в таком важном деле ничтожный францисканец, ничего не смыслящий в политике? — искренне удивился брат Бернардино.

— Мудрым советом, — честно ответил губернатор. — Я понимаю, конечно, что люди везде одинаковы, но здесь совершенно другой ландшафт, и в нашем случае ландшафт оказывает немалое влияние на человеческое поведение. Здесь слишком много девственных лесов, дикарей и таящихся в недрах земли богатств, которые не так легко разделить по справедливости, тем более что большая часть должна достаться Богу и короне.

— До сих пор все эти богатства доставались приспешникам Бобадильи, и они сделают все, чтобы так оставалось и впредь, — заметил монах.

— Я знаю. И увы, здесь я потерпел неудачу. Большинство из них даже забыли про моральные принципы и наплодили десятки незаконнорожденных метисов, — Овандо медленно смаковал ликер, давая собеседнику время подготовиться к тому, что ему предстояло услышать. Наконец, губернатор объявил: — Я собираюсь издать закон, согласно которому каждый, кто прижил детей от индианки, обязан на ней жениться.

— Жениться? — изумился брат Бернардино де Сигуэнса. — Вы отдаете отчет, что это значит перевести в ранг испанских дам местных шлюх, большая часть которых до сих пор даже не крещена?

— Никоим образом, — сухо ответил тот. — Я вовсе не собираюсь делать им такого подарка.

— В таком случае, о чем вообще речь? На каких других условиях они могут стать супругами испанских подданных?

— На этот счет я уже все решил, — с невозмутимым спокойствием ответил брат Николас де Овандо. — Я вполне полагаюсь на ваше благоразумие, а потому могу сказать больше: в подобных союзах жены не будут иметь статуса испанских дам, а наоборот, их мужья перейдут в категорию простых индейцев.

— Простых индейцев? — прогундосил монах и высморкался. — И чего вы этим добьетесь кроме того, что нанесете им величайшее оскорбление?

— Развяжу себе руки, лишив их всех привилегий, которые они получили, вступив в сговор с Бобадильей.

— Ну что ж, хитрый ход, — одобрил францисканец.

— Должен признаться, понадобится вся моя хитрость, чтобы решить столько сложных проблем, с которыми я здесь столкнулся.

— Но ведь подобная дискриминация — не что иное, как нарушение закона?

— Да бросьте вы, друг мой! «Законность» и «незаконность» — понятия, напрямую зависящие от законодательства, и поскольку в этом случае прецедентов не было, я считаю себя вправе этот закон установить, — губернатор многозначительно улыбнулся. — А если кто осмелится оспаривать мое право устанавливать законы, я тут же прикажу его вздернуть на площади Оружия и тем самым избавлю себя от лишней головной боли.

— Право, я не узнаю прежнего застенчивого студента богословия, которого знал в Саламанке, — прошептал брат Бернардино, отчаянно боясь его обидеть.

— Я и сам себя порой не узнаю, — признался губернатор, ничуть не смущаясь. — Кстати говоря, я тоже не предполагал, что в один прекрасный день увижу вас в роли дознавателя Святой Инквизиции.

— Я и сам не предполагал, — вздохнул брат Бернардино. — Я взял на себя эту роль по приказу Бобадильи и буду глубоко благодарен, если вы избавите меня от этого бремени, столь тяжкого для моей души, что у меня уже нет сил его нести.

— У вас есть сомнения в виновности обвиняемой? — осведомился губернатор.

— Есть, и очень большие — равно как и в ее невиновности, — его тон заставил Овандо навострить уши. — Все эти месяцы в моей душе идет ожесточенная борьба. Я не в силах понять, считаю ли я ее невиновной, потому что она действительно невиновна, или же потому, что к этому меня склоняет Князь Тьмы.

— Да Бог с вами, брат Бернардино! — воскликнул губернатор. — Вы что же, на стороне этих? Что-то я раньше не замечал у вас особой симпатии к Томасу Аквинскому или Раймунду де Пеньяфорту.

— Я и не питаю к ним ни малейшей симпатии. Но коль скоро я взял на себя роль инквизитора или даже простого дознавателя, то обязан принимать их правила игры и действовать так, как действовал бы на моем месте любой из них.

— Вы считаете, это правильно?

— Что вы понимаете под словом «правильно»?

— Вы считаете себя вправе запятнать этот девственный мир, поступая подобно тем, кто всюду, где бы ни появились, несли лишь страдания, смерть и ужас?

— Уж не имеете ли вы в виду Святую Инквизицию?

— Я имею в виду лишь то, что предпочел оставить этот разговор между нами. Поймите, уж если я намерен править, исходя из собственных соображений, то предпочитаю обезопасить себя от висящих над головой дамокловых мечей, тем более, что никогда не знаешь, в какую минуту этот меч сорвется, — брат Николас де Овандо медленно смаковал вишневый ликер и при этом подбирая слова, которые помогли бы ему четко и ясно изложить свою позицию. — Правление — само по себе весьма трудное дело, а уж совместное правление кажется мне и вовсе невозможным. Думаю, я достаточно ясно объясняюсь?

— Я, конечно, понимаю, что вы хотите развязать себе руки, а судебное разбирательство отнимет у вас слишком много времени.

— Да что с вами случилось, скажите на милость?

— Я мог бы составить документ, подобный тому, какой недавно предъявил дону Франсиско де Бобадилье: что не вижу причин для дальнейшего преследования доньи Марианы, но в глубине души я не вполне уверен, что так следует поступить, — задумчиво протянул брат Бернардино. — Слишком многое в этом деле меня смущает. Что ни говори, а все же крайне маловероятно, чтобы озеро загорелось без всякой на то причины, не говоря уже о том, что такой бесстрашный человек, как Бальтасар Гарроте, теперь настолько охвачен ужасом, что отказался от своих слов. Я не в силах уснуть, пытаясь понять, что могло заставить такого человека даже под страхом смерти на костре пытаться спасти женщину, которую он прежде всей душой мечтал осудить.

— Возможно, ему заплатили?

— Есть вещи, которых ни один разумный человек не станет делать, посули ему хоть все богатства этого острова. И уж точно никто в здравом уме не станет шутить подобные шутки со Святой Инквизицией, — ответил монах. — Так ради чего он мог пойти на такое?

— Сложный вопрос, — задумчиво произнес губернатор. — Но в любом случае, уясните себе, что я не собираюсь на вас давить или как-либо посягать на свободу совести, но заклинаю всеми святыми хорошо подумать, прежде чем подпускать к Санто-Доминго параллельную власть, которая может доставить нам немало хлопот.

Вернувшись в свою убогую душную келью, брат Бернардино де Сигуэнса долго ворочался без сна на жестком ложе, одолеваемый клопами, вшами и блохами, и размышлял о возможных последствиях своих действий, которые в самых ярких красках изложил ему бывший однокашник.

Ему искренне претила собственная роль в этой абсурдной комедии человеческих страстей, мелких подковерных интриг и запутанных богословских теорий. Он давно уже всерьез подумывал о том, чтобы подняться на борт одного из кораблей, идущих обратно в Испанию, и укрыться там от мира в надежных университетских стенах, обучать студентов латыни и не знать горя до того самого дня, когда Господь пожелает призвать его к своему престолу.

Сейчас его жизнь не была похожа на приключения миссионера, о которых он грезил, когда впервые услышал о Новом Свете, ему претила роль дознавателя, которую он вынужден был принять, так же как и нынешняя — советника человека, так мало похожего на прежнего дружелюбного паренька, каким он был много лет назад.

Когда-то брат Бернардино видел себя продирающимся по тайным тропам непроходимой сельвы в поисках неприкаянных душ, и он будет во славу Божию обращать их на путь истинный, или даже погибающим славной смертью, которая приведет его прямо к воротам рая, но ему никогда даже в голову не приходило, что он будет сидеть за столом с чистейшей льняной скатертью и серебряной посудой, развалившись в огромном кресле с бокалом ликера в руке.

Конечно, он всегда знал, что пути Господни неисповедимы, но не уставал задаваться вопросом, почему Господь не может проникнуть в сердца людей, не подвергая их тяжким страданиям, прежде чем склонить на путь истинной веры Христовой.

Монах не желал создавать общество, где вместо того, чтобы поднять дикаря до уровня цивилизованного человека, по каким-то непонятным причинам стараются цивилизованных людей свести на уровень дикарей. Он не мог понять, хоть и очень старался, что заставило брата Николаса де Овандо променять душу на порцию чечевицы, пусть даже эту чечевицу и подают ему на серебряной посуде.

На следующий день, совершенно измученный, растерянный и удрученный, монах спустился в порт, чтобы с некоторой завистью полюбоваться, как на корабли грузят багаж тех, кто возвращается в Испанию. Он едва смог подавить чувство отвращения, увидев, как на причал вышла целая рота до зубов вооруженных солдат, охраняющих пятьдесят тяжелых сундуков с несметными богатствами, которые бывший губернатор и его приспешники сумели вырвать у этой щедрой и благословенной земли.

Доброй половине этих богатств, по-видимому, предстояло пополнить изрядно опустевшую королевскую казну, лишь малая их толика пойдет на нужды общества; другая же половина, очевидно, будет разворована нечистыми на руку служащими, привыкшими обогащаться за счет чужих страданий.

— Скорей бы вас повесили! — донесся до него шепот женщины, не сводившей полного ненависти взгляда с трех расфуфыренных щеголей, наблюдающих, как их имущество грузят на корабли, куда вскоре предстояло подняться и им самим. Казалось, им доставляло невыносимые страдания провожать сундуки с золотом в недолгое путешествие от берега до корабельной палубы.

Вскоре на причале появилась новая группа солдат, охраняющих золотой самородок — тот самый, что несколько месяцев назад повезло найти одному саламанцу, и брата Бернардино де Сигуэнсу заинтересовала судьба уникальной драгоценности. Неужели кому-то придет бы в голову переплавить такую вещь на кольца или цепочки?

На миг зловонный францисканец словно увидел истинную суть происходящего; перед глазами, как наяву, предстала картина будущего, ожидающее мир, из которого легион подобных личностей бессовестно выкачивает богатства, и эти три щеголя среди легиона им подобных — всего лишь три жалких капли в море, хоть и весьма колоритные.

Он хорошо знал этих людей, прибывших на остров вместе с Бообадильей, и помнил, что двое прибыли сюда голодными, грязными, в потрепанных плащах, моля Бога о том, чтобы этот прекрасный остров смог утолить их многолетний застарелый голод, дал бы им кров и работу, избавил от нищеты.

А спустя всего два года они уже расхаживали в шелках, шляпах с плюмажем и драгоценных перстнях; хотя не исключено, что под всей этой мишурой пытались скрыть собственный страх.

— Скорее бы вас повесили! — прошептал монах, хотя и понимая, что это не вполне христианское пожелание, и направился в сторону моря, на огромный белый пляж, тянущийся с востока на запад вдоль южного побережья острова.

Он любил медленно прогуливаться под сенью величественных пальм, вдали от мирской суеты, предаваясь молитвам и раздумьям, а под конец присесть на берегу, у самой кромки прибоя, чтобы освежиться соком одного из тех превосходных зеленых кокосов, что в изобилии валялись вокруг на песке, в ожидании волшебной феерии, что зовется доминиканским закатом.

В этот же день произошло нечто, заставившее монаха изменить свой обычный ритуал: в ту минуту, когда он уже собирался пробить скорлупу кокоса острым ножом, он случайно посмотрел на море и заметил далеко на горизонте несколько темных точек, которые медленно приближались со стороны юго-востока.

При ближайшем рассмотрении эти точки оказались четырьмя средних размеров кораблями, грузоподъемностью не выше шестидесяти тонн, — гораздо меньшими, чем те, что составляли величественную эскадру губернатора Овандо. И францисканец, прекрасно знавший, что другой королевской флотилии в этих водах неоткуда взяться, невольно воскликнул:

— Боже мой! Это же адмирал!

Он слышал о том, что адмирал Моря-океана и вице-король Индий, его превосходительство дон Христофор Колумб несколько месяцев назад начал готовить четвертую экспедицию, все еще не оставив надежды найти заветный «северо-западный путь», который приведет его к золотым дворцам Великого хана, хотя их величества категорически запретили ему приближаться к Эспаньоле.

Тем не менее, монах слишком хорошо знал цвета флагов адмирала, чтобы обмануться, и когда четыре темных корабля, убрав паруса, бросили якоря в полулиге от побережья, он уже не сомневался, что на борту одного из них пребывает Христофор Колумб собственной персоной.

Корабли носили имена «Флагман», «Сантьяго», «Бискайка» и «Галисийка». С последними лучами солнца от «Галисийки» отделилась шлюпка с четырьмя гребцами и медленно направилась к берегу. На борту шлюпки находился капитан Педро Террерос, который собирался просить аудиенции у разъяренного Овандо — тот уже приказал заряжать пушки, чтобы открыть огонь по незваным гостям.

— Их величества уведомили меня, что адмирал ни при каких обстоятельствах не должен ступить на остров, — сказал губернатор, едва перед ним предстал Педро Террерос. — Или он смеет ослушаться их приказа, зная, что это единственное место в мире, где он не имеет права появляться?

— Его вынудили к этому печальные обстоятельства, которые оказались превыше любых приказов и запретов, ваше превосходительство.

— И что же это за обстоятельства?

— Прежде всего, «Галисийка» — корабль, которым я имею несчастье командовать, оказался никуда не годным корытом, самым неуправляемым, грязным и опасным, какое когда-либо сходило с верфи. «Галисийка» постоянно отставала, задерживая остальную флотилию. Если так будет продолжаться и дальше, мы никогда не найдем вожделенный северо-западный путь и никогда не доберемся до Сипанго.

— И как могло случиться, что такой опытный моряк, как вице-король, адмирал всех адмиралов, не заметил этого перед отплытием?

— Потому что у него не было выбора: ему просто не дали других кораблей. И потом, серьезные проблемы начались лишь в море, когда «Галисийка» начала отставать от других кораблей. При попутном ветре она, конечно, идет быстрее, но так скверно построена, что ее все время сносит. Клянусь, ваше превосходительство, мне необходим другой корабль.

— И чего же вы от меня хотите?

— Чтобы вы заменили этот корабль на один из ваших, — как ни в чем не бывало ответил тот. — Адмирал готов оплатить разницу в стоимости. Хороший капитан вполне может отвести «Галисийку» обратно, ведь ей больше не нужно будет нагонять флотилию.

— Мои корабли пришли сюда единой флотилией, и единой флотилией вернутся обратно. Они везут столько сокровищ, что было бы настоящим безумием оставить хотя бы один корабль на милость пиратов и португальцев.

— Но тем самым вы окажете величайшую услугу Короне, — возразил Террерос. — Их величества отправили нас на поиски этого пути, и не оказать нам помощи в столь важном деле было бы с вашей стороны почти что государственной изменой.

— Придержите язык, если не хотите, чтобы ваше плавание закончилось здесь и сейчас, — отрезал брат Николас де Овандо таким тоном, что стало ясно: бесполезно ожидать от него каких-либо уступок. — Изменой в моем случае было бы ослушаться прямого приказа их величеств. Если корабль адмирала подойдет к острову ближе, чем на пушечный выстрел, я обязан буду потопить его, и клянусь, что сделаю это, если с восходом солнца он отсюда не уберется. Я достаточно ясно выразился?

— Разумеется, но все же осмелюсь попросить вас пересмотреть свое мнение по этому вопросу.

— Я не намерен ничего пересматривать, — губернатор решительно указал на дверь. — Убирайтесь!

— Но вы хотя бы позволите переждать шторм?

— О каком шторме вы говорите? — удивился тот, выглянув в окно, где на ясном небе не наблюдалось ни единого облачка. — Я не вижу, чтобы надвигался шторм.

— Адмирал в этом не сомневается, — робея, ответил капитан. — Он лучше нас знает эти места, и убежден, что скоро на нас обрушится «Ур-а-кан».

— Что, простите, на нас обрушится?

— «Ур-а-кан», — повторил капитан. — Так называют его туземцы; насколько я знаю, это означает «Дух зла». «Ур-а-кан» — это ветер такой чудовищной силы, что разрушает дома и топит корабли.

— Вот, значит, как! — терпение губернатора, казалось, было на исходе. — Адмирал, должно быть, считает меня идиотом. Сначала вы морочите мне голову байками о каком-то корабле, который якобы не способен держаться на плаву, что, однако, не помешало ему пересечь океан, а теперь несете бред о страшной буре, когда вокруг царит полный штиль, — он покачал головой, всем видом выражая глубокую печаль. — Я, конечно, понимаю, что человек, который открыл этот остров и считал его собственным королевством, желает вернуться сюда и вновь поселиться в Алькасаре, выселив отсюда меня, но все же глупо надеяться, что я поверю детским аргументам, — он глубоко вздохнул. — Ступайте с Богом. Передайте адмиралу, что я желаю всяческих успехов в его нелегкой задаче — при условии, что он как можно скорее уберется подальше от этого острова.

— Когда вы собираетесь отправить обратно вашу флотилию?

— Завтра в полдень.

— Дон Христофор решительно не советует вам этого делать. Напротив, он рекомендует отвести корабли вверх по течению реки или даже вытащить на берег, пока «Ур-а-кан» не пройдет.

— Ступайте, капитан.

— Но, сеньор!..

— Ступайте, я сказал! — рявкнул губернатор тоном, не терпящим возражений. — И если к рассвету ваши корабли не уберутся отсюда, я прикажу открыть по ним огонь из пушек.

На рассвете, в четверг, 30 июня 1502 года, корабли Колумба покинули устье реки.

В конце концов, Колумба достиг главной цели: показал жителям Санто-Доминго, на чьих глазах его увозили в Испанию закованным в цепи, что теперь он вновь вернулся с победой, во главе новой эскадры. И сейчас он велел сняться с якоря не из страха перед пушками губернатора — на таком расстоянии их можно было не бояться — а потому, что опыт бывалого моряка велел ему поскорее добраться до безопасного убежища — закрытой бухты в пятнадцати лигах от столицы.

Тем временем в порту полным ходом шла погрузка. По суровому приказу губернатора Овандо с первыми лучами солнца эскадра готовилась выйти в море, а потому боцманы и капитаны уже охрипли, отдавая приказы, пока шлюпки перевозили на корабли остатки груза и последних пассажиров.

Пахло йодом.

Дул подозрительный юго-восточный ветер, совершенно необычный в это время года; принесенный им острый запах моря, казалось, заглушил даже ароматы сельвы и зловоние сточных вод, и у многих пассажиров, поднимавшихся на палубу, возникло тревожное чувство, что они вверяют свою жизнь на милость океана.

А те, что оставались на берегу, немного завидуя отплывающим, которые возвращались обратно к цивилизации, теперь радовались, поскольку их тоже охватило внезапное необъяснимое беспокойство.

Сьенфуэгосу, пришедшему проститься с мастером Хуаном бе ла Косой и Родриго Бастидасом, хватило лишь одного взгляда на море, на розовеющую кромку далеких облаков, на металлический оттенок неба, чтобы заподозрить неладное, а вдохнув запах озона, ощутимо витавший в воздухе, он уже без колебаний заявил друзьям:

— Если бы это мне сейчас предстояло отправиться в плавание, я бы не спешил выходить в море.

Хуан де ла Коса, тоже обративший внимание на признаки близкой бури, которые за долгие годы плавания в карибских водах научился безошибочно распознавать, чуть заметно кивнул.

— Согласен. Если на свете когда-либо выдавался денек, менее подходящий для плавания, то это как раз сегодня.

— Почему же? — спросил хромой Бонифасио. — Море спокойно, ветра нет.

— Так появится.

— Почему вы так уверены?

— Потому что ветер качал мою колыбель, ветер сделал меня тем, что я есть. И если когда-нибудь настанет день, когда я не смогу понять, что за ветер ерошит мои волосы, это будет значить, что я даже не ослеп, а попросту умер, — он резко повернулся на каблуках. — Я поговорю с губернатором.

Но брат Николас де Овандо, человек сугубо сухопутный, знавший о здешних морях лишь понаслышке, не пожелал слушать «тарабарщину, которую несет ставленник адмирала, утверждающий, будто видит призраков, ему мерещится шторм посреди ясного неба».

— Эскадра выйдет в море — с вами или без вас, — заявил он. — Вот мое последнее слово.

— Даже не суйтесь в море, — заявил Сьенфуэгос, едва услышав о разговоре с губернатором. — Я подозреваю, что надвигается тот самый «Ур-а-кан», что пронесся над фортом Рождества незадолго до того, как на нас напали люди Каноабо. Весь мир, казалось, сошел с ума. Ветер с корнем вырывал деревья, а в море ходили волны высотой с гору.

— Этот корабль — все, что у нас есть, — заметил Родриго де Бастидас.

— Значит, у вас не будет и этого, если вы выйдете в море, — отрезал Сьенфуэгос. — Оставайтесь. Черт с ними, с сокровищами, но вы хотя бы спасете свою шкуру.

— К сожалению, в моем случае это невозможно, — вздохнул Бастидас. — Волей или неволей, но я должен быть на корабле, и мне бы не хотелось, чтобы меня подняли на борт закованным в кандалы.

— Тогда спрячьтесь в сельве, вы еще успеете. А завтра будет видно.

— Прятаться по кустам — не мой стиль, — пожал плечами Бастидас. — Если уж Бог повелел мне после всех превратностей судьбы окончить жизнь в океане — значит, так тому и быть, — с этими словами он повернулся к товарищу по плаванию. — А вы как считаете? — спросил он.

— Я считаю , что нужно сказать капитану, чтобы он, выйдя в море, взял курс на остров Саона, где мы сможем укрыться, прежде чем нас настигнет шторм, — задумчиво ответил мастер Хуан де ла Коса. — Если этот «Ур-а-кан» действительно идет с юга, то у нас лишь одна надежда на на спасение: укрыться с северной стороны острова.

Сьенфуэгос расставался с ними с тяжелым сердцем, зная, что, быть может, они больше никогда не увидятся, и канарцу даже показалось, будто он обнимает на прощание двоих смертников, идущих на эшафот.

Однако, вскоре «Гукия» — каравелла, на борт которой поднялся Хуан де ла Коса, отделилась от вереницы кораблей и решительно направилась на юго-восток. Увидев это, канарец облегченно вздохнул и хлопнул по плечу Бонифасио Кабреру:

— Если они успеют добраться до Саоны, то такой моряк, как мастер Хуан, сможет спасти корабль. Но я отдал бы десять лет своей жизни, лишь бы не оказаться в море в такой день... — он покачал головой и криво улыбнулся. — А впрочем, в такой день и на суше я не хотел бы оказаться.

Хромой хотел было что-то ответить, но передумал, увидев, что к причалу направляется бывший губернатор Франсиско де Бобадилья в окружении полудюжины солдат, больше похожих на конвоиров, чем на почетный эскорт.

Он двигался, подобно лунатику; казалось, он даже не слышит возмущенных криков толпы, собравшейся на берегу. Пожалуй, даже не чувствовал боли от града летящих в него камней — взгляд его был прикован к высокому горделивому кораблю, на который ему предстояло взойти. Он шел, словно пьяный, шатаясь на ходу, как будто стремился к желанной цели, но никак не мог ее достичь.

Самое печальное в загадочной истории губернатора дона Франсиско де Бобадильи, что будучи по натуре честным человеком, он не смог устоять перед соблазнами и в итоге потерял всё.

Он день за днем шел к погибели, накапливая богатства, возможно потому, что очень скоро понял — полученный пост слишком высок для него, и нашел единственный способ сравниться с окружающими его великими людьми, накопить как можно больше золота и жемчуга.

Наказание, которому мог его подвергнуть преемник Овандо, или то, которое наверняка ожидает его в Испании со стороны монархов, ничто по сравнению с тем, что он чувствовал, понимая, как высоко вознес его каприз судьбы, какую значительную роль он мог бы сыграть в истории, и лишь собственная глупость толкнула его в пропасть бесчестия и стыда.

Кого он мог винить в собственных бесчисленных ошибках?

Кого мог винить, кроме себя самого, в алчности человека, растерявшего остатки разума?

Одиночество, помогающее найти истинный путь человеку умному, для людей более простых превращается в плохого советчика. А несмотря на многочисленных подхалимов, дон Франсиско де Бобадилья всегда был одинок и даже с вершины видел не слишком далеко, высокий пост только увеличил унаследованную от предков близорукость.

Большая власть делает великанами даже самых ничтожных карликов, однако история тысячу раз показывала, что если мелкому человеку выпадают большие возможности, это крайне редко способствует развитию его добродетелей, зато самые отвратительные пороки расцветают пышным цветом.

Быть может, даже поднимаясь на борт корабля, который, возможно, доставил бы его прямо к подножию виселицы, бывший губернатор пытался понять, когда совершил первую в той череде ошибок, что привела к столь печальным последствиям.

Он понимал, что бесполезно плакать и каяться; возможно, даже хотел поклониться горожанам и попросить прощения у этого презренного отребья, но остаток гордости заставил его подняться на корабль с высоко поднятой головой, всем своим видом показывая, что он ни минуты не сомневается в правоте собственных поступков.

Вслед за ним на борт поднялся недоброй памяти Франсиско Рольдан — мятежник из мятежников, обреченный на вечную неудовлетворенность, поскольку чувствовать себя счастливым он мог бы, лишь создав собственное утопическое королевство; первый из тех тысяч диктаторов, что стали поистине чумой нового континента. И вот теперь он шел, закованный в цепи, как и гордый Гуарионекс, последний вождь, пытавшийся противостоять попыткам захватчиков разрушить красоту этого благословенного места, красивейшего уголка земного рая на протяжении многих столетий.

И тут всё смешалось.

На кораблях стали отдавать швартовы, но хотя большинство капитанов были новичками в этих водах и ничего не слышали о приближающемся разрушительном урагане, чутье и опыт подсказывали им — надвигается что-то недоброе.

Внезапно с надрывным плачем завыл ветер, синее море, горизонт затянули темно-багряные тучи, синее море сделалось серо-стальным, и по нему заскакали мириады сердитых волн с пенными гребнями.

Бакланы и чайки полетели искать убежища в глубине острова, собаки выли, кошки шипели, выгнув спины и вздыбив шерсть, лесные попугаи подняли гвалт, видимо, обсуждая, как спастись от надвигающейся катастрофы.

Губернатором Николасом де Овандо, наблюдавшим с балкона алькасара, как уходит в море блистательная флотилия, вверенная ему монархами, овладело дурное предчувствие — возможно, предсказание ненавистного вице-короля начинает сбываться, ведь даже упрямый губернатор, человек сугубо сухопутный, не мог не заметить, как стремительно меняется капризная природа неизведанного мира; возможно, он и сам был близок к тому, чтобы приказать кораблям вернуться и искать убежища вверх по течению реки.

Нерешительность, проявленная в им в эти минуты, оставила несмываемое клеймо на всей его дальнейшей жизни.

Признать ошибки перед Колумбом, Терреросом, де ла Косой было для него много тяжелее, чем принять последствия своего упрямства; а потому, несмотря на то, что с берега за ним наблюдала не одна пара полных тревоги глаз, ожидая приказа остаться в гавани, такого простого и при этом невозможного, учитывая это самое упрямство, губительный и чисто испанский порок, не позволивший ему склонить голову и признать ошибки. Он молча наблюдал, как последний из великолепных кораблей поднимает паруса, чтобы выйти в море.

Собравшиеся на берегу горожане молча стояли, охваченные тревожными предчувствиями.

Никто больше не махал платками, провожая корабли; даже негодующие возгласы и свист в спину бывшего губернатора уступили место гнетущей тишине. Казалось, даже самые равнодушные зрители уже поняли, что вот-вот станут свидетелями нелепой трагедии, которую так легко можно было избежать.

Сотни людей бросились прямо в объятия смерти, хотя она предупреждала о своем приближении множеством признаков, который распознал бы даже полный идиот, и те туземцы, что еще не ушли в горы искать убежища в пещерах в глубине острова, теперь ошеломленно взирали на безумцев и самоубийц, осмелившихся бросить вызов самому «Духу Зла», уже оповестившему грозным ревом о своем приближении.

Дон Франсиско де Бобадилья смотрел с кормы «Флагмана», как тает вдали город, когда палуба задрожала под его ногами, словно живое существо в ожидании катастрофы, а такелаж загудел, но он упорно не желал верить в скорую и нелепую гибель.

Как могло случиться, что никто не решился возразить против откровенно губительного приказа?

Как могло случиться, что ни один из двадцати восьми капитанов — бесспорно, мастеров своего дела, даже не попытался спасти команду лишь потому, что не посмел ослушаться губернатора, власть которого кончалась на берегу?

Ведь все могло сложиться совершенно иначе, если бы хотя бы один из них — хотя бы один! — вспомнил, что нет лучшего моряка, чем тот, кто не боится ослушаться вздорного приказа; тогда, быть может, и остальные последовали бы его примеру. Но та же проклятая гордость, а быть может, простое неверие в то, что высокое начальство может ошибаться, заставили их промолчать, когда им отдали бредовый приказ.

Огромные волны обрушились на берег, захлестывая вершины высоких пальм. Все вокруг, казалось, завертелось в жутком хороводе. Огромные тучи, прежде чуть красноватые, а теперь темно-багровые, наползали с юга, в сумасшедшей гонке обгоняя друг друга, словно тоже пытались спастись от беспощадного чудища, что нагоняло их с фатальной неотвратимостью.

Но они были только первыми предвестниками смерти, превратив яркий полдень в мрачные сумерки, а море — в стену плотной воды, двигающуюся с такой скоростью, будто она и вызывала ветер.

Остававшиеся на берегу внезапно поняли, что сейчас нужно не оплакивать печальную судьбу тех, кто ушел в море, а спасать собственную жизнь, которой угрожало неизвестное атмосферное явление прямо-таки невероятных масштабов.

Корабли понесло дальше к востоку, а горожане бросились прятаться в домах, где тяжелые потолки обрушивались им прямо на головы.

Женщина в широких юбках в ужасе закричала, когда посреди улицы рухнула половица недостроенного дома, сорванная ветром. Щепки так и брызнули во все стороны.

Приближался ураган — самый первый из всех тех, от которых город будет многократно страдать на протяжении всей истории своего существования, имея несчастье оказаться на самом пересечении грозных тропических циклонов. Ураган готовился заявить, что ему недостаточно жизней тех, кто имел неосторожность выйти в море; нет, его кровожадность простиралось много дальше, и ни один горожанин, укрывшийся в самом дальнем углу, не мог чувствовать себя в безопасности.

Капитан «Санта-Марты» наконец понял, что надвигается беда, и первым отдал приказ вернуться.

Матросы бросились убирать паруса, рулевой повернул штурвал, но ветер переломил толстые реи, как сухие прутики, и потерявший управление корабль перевернулся кверху килем и тут же потонул, даже не пытаясь больше сопротивляться.

Сорок семь членов экипажа и четырнадцать пассажиров лишились жизни на глазах потрясенных горожан, не успевших покинуть пляж.

Брат Николас де Овандо поспешил запереться у себя в спальне.

За «Санта-Мартой» вскоре последовала тяжелая неуклюжая каррака, и еще пятьдесят шесть жизней пополнили печальный список погибших.

Индейские хижины и лачуги с грохотом рушились одна за другой.

Паника охватила все живое.

Чудовищный ветер с корнем выворотил гигантскую старую сейбу и потащил ее по площади Оружия, словно жалкий кустик.

Северная башня грозной крепости в один миг перестала существовать, будто откушенная невидимым драконом; тело стоявшего на ней часового позже нашли в полулиге от обезглавленной крепости.

Гигантская волна расколола на двое «Непокорного», а следующая похоронила под собой пятьдесят три моряка. Тяжелые церковные колокола звонили сами по себе, отпевая панихиду по по погибшим.

Лиловые облака почернели.

Набившимся в подвал Алькасара мужчинам, женщинам и детям оставалось лишь горько рыдать и затыкать уши, чтобы не слышать чудовищного рева смерти.

Огромные волны хлынули на берег, и их пена захлестнула вершины прибрежных пальм.

Еще два корабля, потерявших управление, камнем пошли на дно.

«Сан-Патрисио», поднятого гигантской пятнадцатиметровой волной, унесло вглубь острова и выбросило посреди полуразрушенной деревни. Тринадцати морякам удалось спастись.

«Доброй вести» повезло меньше.

Бывшего губернатора Франсиско де Бобадилья, уже уверенного, что ему удалось спасти жизнь, честь и богатство, очень скоро постигла та же участь: вместе со всеми своими сундуками он камнем пошел на дно, успев лишь в очередной раз подивиться нелепым превратностям судьбы.

Почти все пассажиры отчаянно молились.

Кое-кто изрыгал проклятия.

Брат Николас де Овандо изо всех сил старался убедить себя, что он не отвечает за капризы разыгравшейся стихии, а потому нет ни малейшей его вины в гибели флотилии и в том, что сто пятьдесят тысяч золотых кастильяно и множество человеческих жизней канули в пучину.

В эти минуты он поневоле пришел к выводу, что хорошему правителю недостаточно быть честным, справедливым и решительным. Необходимо еще и Божье благоволение, и теперь стало ясно, что Бог от него отвернулся.

«Гукия», попавшая в руки мудрого и опытного мастера Хуана де ла Косы, успела достичь берегов острова Саона, прежде чем «Дух зла» развернулся во всю силу.

Остальные корабли с изорванными в клочья парусами, бесполезными штурвалами и мертвым экипажем оказались лишь игрушками в руках этого монстра.

Никто уже не в силах был думать о чем-либо другом кроме спасения собственной жизни.

Между тем с небес густой теплой завесой обрушился ливень, сквозь который невозможно было разглядеть даже стен ближайших домов. Вода затопила палубы и хлынула в трюмы уцелевших кораблей.

Ручьи превратились в реки, а реки — в целые моря, бешено несущиеся и сметающие все на своем пути.

Огромные волны выбрасывали на берег человеческие тела, а бурлящие воды реки уносили трупы в море. В устье Осамы извергающиеся в море водопады пресной воды сталкивались с громадными морскими волнами, и в этой яростной битве не могло быть ни победителей, ни побежденных.

Это был настоящий хаос.

«Флагман» погружался в воду медленно, словно сама судьба решила сыграть злую шутку с доном Франсиско де Бобадильей и добавить страданий, заставив смотреть, как полные несметных сокровищ сундуки один за другим скрываются под водой.

Франсиско Рольдан ухватился за обломок мачты в отчаянной надежде, что течение вынесет его к берегу.

Гуарионекс, прикованный к стене в трюме, возблагодарил смерть, покаравшую наконец его врагов и освободившую его самого от унизительных страданий. Его постигла та же участь, что и другого легендарного вождя — свирепого Каноабо, тоже канувшего в морскую пучину несколько лет назад по дороге в изгнание.

Сьенфуэгос и Бонифасио Кабрера спрятались в глубине шахты, понимая, что ничего не могут поделать против разбушевавшейся стихии.

Хуан де ла Коса благополучно укрыл каравеллу с подветренной стороны острова Саона.

Остальные корабли пошли на дно, увлекая за собой девятьсот двадцать четыре жизни и несметные сокровища, добытые в Новом Свете.

От гордого Санто-Доминго мало что осталось.

Затем город оказался в центре урагана, и ветер стих, чем тут же воспользовались акулы, набросившись на немногих уцелевших; среди их жертв оказался и Франсиско Рольдан, из последних сил пытающийся добраться до берега.

Ветер стих, и этот обманчивый покой заставил многих покинуть укрытия, чтобы в ужасе увидеть руины домов.

Брат Николас де Овандо лишь на минуту показался на балконе и вновь скрылся в спальне.

Брат Бернардино де Сигуэнса бросился причащать умирающих.

В скором времени ветер снова завыл и продолжал бушевать до самой ночи.

Сьенфуэгос понял, что циклон, пройдя над Санто-Доминго, ушел дальше на север, а значит, вся западная часть острова, и в частности, Харагуа, осталась нетронутой, так что Ингрид и дети не пострадали.

Таким образом, «Чудо» вот уже неделю как отправилось на северо-запад, а сам Сьенфуэгос все эти дни проводил в непрестанных трудах, помогая горожанам, что до сих пор еще вздрагивали, вспоминая о недавнем катаклизме, у них не было сил даже на то, чтобы хоронить погибших и ухаживать за ранеными.

При этом в городе хватало бессовестных людей, решивших заняться мародерством, отнимая у граждан то немногое, что удалось спасти. Другие бродили по пляжу в надежде, что море выбросит на берег хотя бы малую часть сокровищ, что находившихся на борту погибших кораблей, но обнаружили они лишь бесполезные обломки да изуродованные тела. Тем больнее при этом было осознавать, что менее чем в двух милях от берега на дне моря покоятся несметные богатства Бобадильи и его сподвижников.

Сьенфуэгос глубоко сомневался, что хотя бы одному кораблю удалось уцелеть, пока спустя четыре месяца не пришло известие, что каравелла Хуана де ла Косы и Родриго Бастидаса благополучно достигла Кадиса. Все это время канарец не находил себе места, с болью в сердце вспоминая друзей, у которых так многому научился.

Бонифасио Кабрера был настроен куда оптимистичнее в отношении «Гукии», будучи глубоко убежден, что никакому, даже самому страшному, урагану не справиться с отважным капитаном де ла Косой.

Брат Николас де Овандо, допустивший страшную ошибку, немедленно выпустил указ об амнистии для всех, за исключением виновных в мародерстве, и о строительстве нового города на другой стороне реки, в расчете на укрытие от ураганов.

Он открыл свои амбары и кладовые, а также королевскую сокровищницу, направил людей на помощь пострадавшему городу, и явил такой пример бескорыстия и самопожертвования, что горожане почти забыли его вину в гибели флотилии.

Неделю спустя корабли адмирала Колумба ушли на запад. Море было спокойно, ярко светило солнце, легкий бриз надувал паруса, и ничто не предвещало приближения одной из самых ужасных бурь, какие только знала история человечества. Шторм долгих семь месяцев сбивал моряков с курса, пока наконец они не бросили якоря у берегов соседней Ямайки.

Но для жителей Санто-Доминго Колумб уже давно был вчерашним днем; они предпочли бы забыть об этих страницах своей истории, как предпочли забыть о чудовищном урагане, разрушившем город.

Жизнь начиналась сначала.

Город возрождался заново, новые улицы и площади вставали на месте разрушенных. Прежние хижины и лачуги сменились новыми каменными домами на глубоких фундаментах, с прочными крышами, которым не страшны никакие ураганы. Уцелевшие горожане, побывавшие на краю могилы, стремились всячески обезопасить себя.

Враги Николаса де Овандо один за другим начали потихоньку выбираться из лесной чащобы, но, когда стало ясно, что он не собирается предпринимать против них мер или наказывать за прошлые преступления, хлынули в город потоком, чтобы присоединиться к горожанам, поднимавшим из руин город, который возрождался и расцветал не по дням, а по часам.

Десять дней спустя Сьенфуэгос попросил у губернатора аудиенции, желая узнать, распространяется ли амнистия на узников, арестованных по велению страшной Инквизиции.

— Сложный вопрос, — честно признался де Овандо, до которого вдруг дошло, что он оказался в полушаге от того, чтобы посягнуть на власть святой церкви. — Насколько я понимаю, донья Мариана Монтенегро может гулять везде, где ей вздумается, но если какой-нибудь фанатик-доминиканец потребует, чтобы я заключил ее под стражу, я вынужден буду пойти на компромисс.

— Но почему? — спросил Сьенфуэгос.

— Потому что брат Бернардино все еще не принял решения относительно ее дела, а следовательно, на ней по-прежнему висит обвинение в колдовстве, и я не волен, да и не желаю присваивать не принадлежащих мне полномочий.

— В таком случае, попросите брата Бернардино, пусть он примет наконец решение относительно доньи Марианы, чтобы она хотя бы знала, чего ждать.

— Сказать по правде, я не могу вершить правосудие за него, — признался губернатор. — Сам я предпочел бы закрыть это безумное дело, но считаю себе обязанным уважать его решения.

— Тогда позвольте мне попытаться самому его убедить.

— Убедить? — удивился брат Николас де Овандо. — Я слышал, что вы запросто убиваете мула ударом кулака, за что вас прозвали Силачом; но боюсь, вправить мозги твердолобому брату Бернардино и заставить его изменить свое мнение не под силу даже вам.

— И все же я хотел бы попытаться.

— Ну что ж, воля ваша, — ответил тот, давая понять, что разговор окончен. — Не знаю, что за отношения связывают вас с подследственной, и, честно говоря, не хочу знать. Но если, паче чаяния, вам удастся уговорить брата Бернардино положить мне на стол отчет о том, что обвинение в колдовстве с нее снято, вы даже не представляете, как я буду счастлив.

Канарцу потребовалось три долгих дня, чтобы разработать план действий. К тому времени, когда он наконец смиренно преклонил колени перед зловонным францисканцем, он подготовил убедительную речь.

Сначала Сьенфуэгос сказал монаху, что именно он поджег воды озера, используя для этого некое вещество под названием «мене», которое реально существует в природе и давно известно местным жителям, после чего признался, что является отцом ребенка доньи Марианы, а также в том, что вынудил дона Бальтасара Гарроте отозвать обвинение, заставив его поверить, будто бы демоны пьют по ночам его кровь.

Бедный монашек не верил собственным ушам, справедливо решив, что более безумной исповеди он не слышал за всю жизнь, и упорно отказывался верить, что в этих байках имеется хотя бы доля правды.

— Я понимаю, что у тебя самые добрые намерения, — сказал он. — Тем более, если, как ты уверяешь, ты любишь эту женщину и являешься отцом ее ребенка. Но не надейся, что я поверю, будто бы у тебя достаточно сил, чтобы поджечь озеро и убедить такого человека, как Бальтасар Гарроте. А если это действительно так — значит, ты и впрямь заключил договор с Люцифером, чтобы тот напал на него ночью.

— А если я докажу, что попросту обманул его, и сатана не имеет к этому никакого отношения, вы поверите, что на свете есть жидкость, способная гореть? — спросил Сьенфуэгос, раскидывая сеть.

— Возможно... — нехотя ответил брат Бернардино де Сигуэнса. — Только возможно!

— Тогда взгляните вот на это, — сказал Сьенфуэгос, извлекая из плетеной корзины крошечного зверька ужасающего вида.

— Это что еще за тварь? — воскликнул монах, отшатнувшись с гримасой отвращения. — Что это еще такое?

— Летучая мышь-вампир из глубины сельвы. Питается исключительно кровью жертв.

— Но это невозможно!

— Тем не менее, это так. Я запустил трех таких тварей в хижину Турка, после чего мне не составило труда его убедить, будто бы слуги дьявола пьют его кровь.

Это было уже слишком для простого монаха, не настолько сообразительного, чтобы придумать подобную уловку, но Сьенфуэгос открыл отвратительному зверьку пасть и продемонстрировал острые клыки. Монах яростно почесал под мышками, а с кончика его носа упала на пол капля.

— Святые небеса! — потрясенно воскликнул он.

— Теперь вы мне верите?

Что монах мог ответить человеку, представившему столь неопровержимые доказательства, при виде которых растерялся бы даже видавший виды инквизитор? Да и какого ответа можно было ждать от человека, даже не подозревавшего о существовании подобных чудес природы?

— Спаси меня Боже! — прошептал он.

— Ну, что скажете?

Перепуганный монах трижды перекрестился.

— Да поможет мне святой Франциск!

— Так прочтите ему небольшую молитву и ответьте на мой вопрос, — настаивал канарец. — Или, может, позволить твари вас укусить? Ну, так что вы решили? Верите вы мне или нет?

— Убери с глаз моих эту мерзость! — едва ли не завизжал монах в истерике. — Мне нужно подумать. Где ты только взял это чудище?

— В сельве, я же сказал.

— И что же, они там так и живут — на свободе?

— Точно так же, как птицы или обезьяны.

— Их там много?

— На Твердой Земле их несметные тысячи. А здесь мне пришлось облазить все горы, чтобы найти три штуки.

Несчастный шелудивый монашек снова перекрестился.

— Вот чертова страна! — воскликнул он в полной растерянности. — Москиты, змеи, акулы, ураганы, а теперь еще и это... Они и в самом деле пьют кровь?

— За четыре дня могут до смерти обескровить человека.

— О Боже!

— Я вам больше скажу, — добавил Сьенфуэгос, решив во что бы то ни стало преодолеть упорное сопротивление жертвы. — На исповеди я готов даже признаться, как именно прикончил того мула. Я убил его вовсе не кулаком; а всадил в кожу ногти, смазанные особой пастой по туземному рецепту, она убивает почти мгновенно, — с этими словами он раскрыл ладонь, скрючив пальцы в угрожающем жесте. — Одна крошечная царапинка — и вы покойник.

— Час от часу не легче! — воскликнул монах, отшатнувшись в испуге. — Никогда не встречал ничего подобного! Не будь я связан тайной исповеди, обратился бы прямиком к губернатору, чтобы он отправил тебя в тюрьму.

— Я знаю, — улыбнулся Сьенфуэгос. — Именно поэтому я здесь.

— А ты опасный тип, — пробормотал брат Бернардино, утирая нос в отчаянной попытке успокоить расшатанные нервы. — Убирайся отсюда вон и забирай свою гнусную тварь.

— Я уйду, но не раньше, чем вы поверите в мой рассказ и отпустите мне грехи.

— Отпущу грехи? — ошеломленно повторил священник. — Ты явился в обитель Господа, угрожая мне этой адской тварью и колдовской отравой и требуешь отпустить тебе грехи? Пинок по яйцам — вот что ты от меня получишь, а не отпущение грехов!

Праведный гнев доброго францисканца не унимался до самой ночи; никогда прежде в своей смиренной келье он не молился столь истово, как в этот судьбоносный день, навсегда оставшийся в его памяти.

Потребовалось немало времени, прежде чем этот бесспорно умный, рассудительный и преданный своему служению человек наконец-то успокоился и понял мотивы загадочного визитера, который умудрился превратить святое таинство в трагикомедию. В глубине души брат Бернардино де Сигуэнса не мог не восхищаться похвальным стремлением этого человека спасти любимую женщину.

Он все еще отказывался поверить, что где-то существует черная вонючая вода, которая может загореться, как трут. Монах, конечно, знал, что если оливковое масло смешать со спиртом и поджечь, оно даст примерно такой же эффект, но откуда в мире взять столько масла, чтобы оно толстым слоем плавало на поверхности воды и при возгорании могло превратить целое озеро в пылающий ад?

А впрочем, здесь самые невозможные вещи оказывались возможными; у него на глазах ясное лучистое утро за считанные часы превратилось в ревущий ад, а легкий бриз внезапно потопил флот и почти до основания разрушил целый город.

Он все еще не мог поверить в очевидные факты: что безобидная летучая мышь может питаться кровью, а мула, оказывается, можно убить при помощи обычной царапины.

Все, что прежде казалось невозможным, оказывалось вполне возможным по эту сторону Сумеречного океана, на протяжении многих тысячелетий служившего границей между неведомым и хорошо знакомым, истинным и ложным, реальным и фантастическим.

Это брат Бернардино де Сигуэнса признавал, а значит, мог признать и то, что вся эта нелепая история с доньей Марианой Монтенегро не прояснила его отношения с Богом, а наоборот, запутала.

Он долгое время считал, что нашел доказательства, что до смерти напуганным Бальтасаром Гарроте, готовым даже пойти на костер, овладели силы дьявола, но теперь всё свелось лишь к способу питания существа, которое природа наделила умением сосать кровь, не пробудив жертву.

Поистине огромное разочарование для человека, стремившегося найти истину в полном смысле этого слова, а вместо этого столкнувшегося с реальностью в одном из самых любопытных ее проявлений, к которому ни добро, ни зло не имели ни малейшего отношения.

Острый ум брата Бернардино де Сигуэнсы начал подозревать, что существует и логичный ответ для прочих сверхъестественных явлений, и объяснение этих чудес — лишь вопрос времени и прилежного исследования.

Теперь всё прежде необъяснимое начало терять ореол таинственности, и монаху оставалось лишь это признать, хоть крайнее недовольство лишило его сна.

В очередной раз сатана ускользнул из-под носа; и в очередной раз его непоколебимая прежде уверенность в существовании Люцифера пошатнулась.

К рассвету он понял, насколько далеко зашел в гордыне, вообразив себя умнее величайших богословов и святых, а потому разделся до пояса, вытащил из-под кровати маленькую плетку и стал хлестать себя по спине, пока кровь не брызнула на сандалии.

Ближе к полудню он снова оделся и с понурой головой отправился в алькасар, к губернатору Овандо.

— Вчера вечером капитана де Луну видели в доме Леонор Бандерас.

— А я думал, он крутит с этой Ферминой Константе.

— Так и есть, но она, видимо, только что родила.

— Бальтасар Гарроте тоже с ним? — спросил Сьенфуэгос.

— Турок по-прежнему прячется в сельве, — поспешил ответить Бонифасио Кабрера. — Так вот, мне сказали, будто бы капитан выбрал себе девочку, прихватил кувшин вина и удалился.

— А где он сейчас живет?

— Забудь ты о нем наконец! — взмолился хромой. — Столько всего произошло с тех пор, и потом, мы же собираемся начать новую мирную жизнь.

— Это единственное, чего бы мне хотелось, — устало признался канарец. — Но как я могу жить спокойно, зная, что есть на свете человек, мечтающий причинить зло тем, кого я люблю? Через месяц исполнится десять лет с тех пор, как капитан гонялся за мной по горам Гомеры с собаками, и я до сих пор боюсь столкнуться с ним в каком-нибудь глухом переулке, — безнадежно покачал он головой. — Нет, этому надо положить конец. Раз и навсегда!

— Убив его?

— А что делать, если у меня нет другого выхода!..

— И как же ты его убьешь? — усмехнулся хромой. — Насколько мне известно, ты не из тех, кто бьет в спину из-за угла, а в честном поединке, лицом к лицу, у тебя нет ни малейшего шанса с ним справиться.

— Почему же? — возмутился Сьенфуэгос.

— Ты и сам это знаешь, как никто другой. Он — лучший фехтовальщик, обучавшийся у лучших мастеров при дворе, а ты — простой пастух.

— Каин убил Авеля из пращи — видимо, как раз потому, что Авель был огромного роста.

— Это были не Каин и Авель, а Давид и Голиаф, — поправил хромой. — Но это неважно. Я уверен, что капитан тоже знает эту историю и вряд ли позволит тебе швырять в себя камни. А потому советую поискать другое решение.

— Не так-то это легко, — признался Сьенфуэгос, почесав в затылке. — Все, что приходит мне в голову, оказывается совершенно бесполезным перед лицом такого врага. Боюсь, помочь здесь может лишь шпага.

— Тогда забудь о нем.

— Видимо, это единственное, что ты можешь предложить, если не знаешь, как справиться с проблемой? Забыть о ней? — Сьенфуэгос безнадежно махнул рукой. — Нет. Это не мой способ решать проблемы.

— Так предложи другой.

— Попрошу кого-нибудь, чтобы он обучил меня фехтованию, — придумал канарец. — В конце концов, если другие научились, то почему я не могу?

— Потому что обучение займет у тебя долгие месяцы, если не годы. И если в конце концов он тебя убьет, то донья Мариана, Гаитике, Арайя и малыш, который должен появиться на свет, останутся беззащитными, — хромой мягко коснулся руки друга. — Давай вернемся в Харагуа! Там мы будем в безопасности, а когда вернется корабль, подыщем какой-нибудь чудесный островок и начнем новую жизнь. А уж там ни капитан де Луна, ни даже сам король Фердинанд ничего нам не сделают.

Это был, вне всяких сомнений, дельный совет, логичный и жизненный, но Сьенфуэгоса не покидала мысль, что если человек трижды пересек океан, чтобы их найти, и в конце концов сумел разыскать посреди озера Маракайбо, то отыщет и в любом другом месте, где бы они ни ни скрывались, хоть у врат ада. А значит, ни о какой спокойной жизни не может быть и речи, пока над головами висит дамоклов меч.

Итак, на следующий день, встретив в полуразрушенной ураганом таверне «Четыре ветра» голодного Васко Нуньеса де Бальбоа, он без лишних слов взял быка за рога.

— В какую цену мне обойдутся несколько уроков фехтования? — спросил он.

— Цена одна: ваша жизнь, — загадочно ответил тот.

— Моя жизнь? — растерянно повторил Сьенфуэгос. — Какого дьявола вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать лишь то, что несколькими уроками здесь не обойдешься. Либо вы учитесь всерьез, либо первый же ваш противник проткнет вас, как муху. Несколько уроков могут лишь заставить противника поверить, будто вы умеете держать в руках шпагу и вас не так просто убить, — он охотно взял стакан вина, предложенный ему канарцем, и добавил: — Послушайте моего совета! Даже не беритесь за шпагу, если не уверены, что сумеете ею воспользоваться. В противном случае она вас не то что не защитит — она вас погубит.

— Ну что ж, благодарю за добрый совет.

— Это самый разумный совет, какой мастер клинка может дать новичку, — согласился Бальбоа. — Именно поэтому, несмотря на мое затруднительное, я не решаюсь даже предлагать вам свои услуги, не будучи уверенным, если вы понимаете последствия.

— Так вы согласны?

— При одном условии.

— Каком?

— Если дадите слово, что не обнажите шпагу перед противником, пока я не решу, что вы готовы.

— Согласен.

— Будет жаль, если вас продырявят, но и питаться мне чем-то надо. Итак, полный пансион, включая вино? — рискнул предположить он.

— Согласен. Так когда мы начнем?

— Почему бы не сейчас?

Шпагу Нуньеса де Бальбоа снова пришлось выкупать у Хусто Камехо, которому Бальбоа имел несчастье ее заложить. Кроме того, Хусто любезно согласился уступить по сходной цене неплохую саблю, принадлежавшую прежде одному несчастному, погибшему во время недавнего урагана. В тот же вечер они облюбовали укромную полянку посреди мангровых зарослей неподалеку от воды, где и началась тяжелая и кропотливая работа по превращению бывшего пастуха с острова Гомеры в мастера фехтовального искусства. Через час оба, вконец измученные, без сил повалились на песок.

— Ну, что скажете? — спросил Сьенфуэгос.

— Что скажу? — переспросил тот, переводя дыхание.. — А то скажу, что мне никогда не доводилось видеть настолько безрукого ученика. Да вы орудуете шпагой так, будто выбиваете палкой ковры.

— Я хорошо умею драться при помощи палки, — согласился канарец. — Там, у нас на Гомере, игра с шестом — своего рода вид спорта, и я был в нем лучшим. Вся моя жизнь прошла с шестом в руке.

— Ну, это вам не игра с шестом, — ответил Бальбоа. — Это фехтование, а шпага — не палка, и обращаться с ней нужно деликатно. Если нажмете слишком сильно, вы ее сломаете; если слишком слабо — ее у вас выбьют. И вы окажетесь беспомощнее однорукой куклы.

— Я научусь!

— Сомневаюсь, — честно ответил Нуньес де Бальбоа. — Я понимаю, что пилю сук, на котором сижу, и рискую на ближайшие недели остаться без обеда, но я всей душой уважаю вас, и с моей стороны было бы непростительным лицемерием сказать, что у вас хорошие данные для этой науки.

— Я всей душой благодарен вам за откровенность, но даже это не заставит меня отказаться от цели, — заявил канарец. — Я готов тренироваться, пока руки не отвалятся.

— А почему бы вам не попробовать проломить ему голову кулаком? — с усмешкой спросил Бальбоа. — Думаю, она не такая твердая, как у мула.

— Вы не знаете капитана де Луну! Продолжим?

— Продолжим.

Но все их дальнейшие усилия оказались столь же бесплодны, как попытки научить слепого карабкаться на скалы, поскольку Сьенфуэгос постоянно атаковал так, будто пытался разрезать противника на кусочки, и шпага, выбитая соперником, чаще оказывалась в воздухе, чем у него в руке.

— Если повезет, то шпага, отлетев, вполне может пронзить вашего противника, — смеялся его новоявленный учитель. — Но с тем же успехом она может пропороть вам ногу.

Через пять изнурительных дней Сьенфуэгос пришел к выводу, что, несмотря на его великолепную форму и быстроту реакции, Господь и в самом деле еще не создавал человека, менее способного к фехтованию. После этого он провел долгую бессонную ночь, размышляя о том, как справиться с таким мастеру клинка, как виконт де Тегисе.

Уроки Нуньеса де Бальбоа не научили Сьенфуэгоса владеть шпагой, но благодаря им он получил представление об искусстве фехтования и о привычном способе атаки или защиты для человека вроде Бальбоа, которому не было нужды завидовать умениям капитана де Луны, и что финты и выпады соединяются в бесконечных, но логичных вариациях, зависящих от проворности и рефлексов дуэлянта.

— Судя по тому, что вы мне рассказали о виконте, — заметил однажды вечером Васко Нуньес де Бальбоа, — этот вояка привык сражаться с грубыми мужланами и дикарями, а значит, для него привычнее тяжелая сабля или двуручный меч, нежели изящная шпага, больше приспособленная для салонов и гостиных, позволяющая изящно повернуться и грациозно насадить противника на острие. То есть от него следует ожидать рубящих ударов сверху или сбоку, а не прямых выпадов. Он высокого роста?

— Достаточно высокого.

— Выше вас?

— Нет.

— Он сильный?

— Да.

— Гибкий, подвижный?

— Думаю, что не очень. Ему, должно быть, уже около сорока, и вряд ли он много упражнялся в последнее время. К тому же он любит хорошо поесть, а также неравнодушен к вину и женщинам.

— Ну, как и все! — засмеялся Бальбоа. — Он правша или левша?

— Правша.

— Итак, учитывая все эти характеристики, готов поспорить, что большая часть его ударов будет направлена на ваше левое плечо у основания шеи. Возможно, он будет отвлекать вас финтами, пируэтами, обманными движениями, но при этом он прекрасно знает, куда нанесет смертельный удар.

— Понятно... — протянул Сьенфуэгос. — А вы не могли бы показать мне его манеру боя — ну, как будто вы — это он?

— Это не мой стиль, но я попробую.

После этого они тренировались еще два изнурительных дня. Когда же канарец посчитал себя достаточно готовым к встрече с давним врагом, он смыл с волос черную краску, вернув им природный рыжий цвет, и на рассвете следующего дня стал поджидать виконта на лесной поляне.

Ему рассказали, что капитан де Луна имеет привычку совершать по утрам верховые прогулки, пока конь еще не успел утомиться под тяжким тропическим зноем. И теперь Сьенфуэгос дожидался его, стоя посреди дороги и преградив путь.

К удивлению Сьенфуэгоса, капитан де Луна остановил коня в пяти метрах от него и, смерив его высокомерным взглядом, заметил:

— Так значит, ты и есть тот самый знаменитый Сьенфуэгос, что привык прятаться за женскими юбками? — глумливо усмехнулся он. — И с чего вдруг сейчас такая перемена?

— Нам нужно поговорить.

— Поговорить? — удивился тот. — О чем? Я не имею привычки беседовать со всяким сбродом вроде тебя. Если подобные людишки попадаются мне на пути, я попросту рублю их в капусту, если они не успевают убраться восвояси. Так что прочь с дороги, да поскорее!

— Раз уж я здесь, то не двинусь с места, — спокойно ответил Сьенфуэгос. — Вы больше не всесильный хозяин Гомеры, натравивший на меня весь остров, а я — не тот прежний перепуганный мальчик, который даже не понимал, что происходит. — Он неотрывно смотрел виконту в глаза. — Не соизволите ли вы сойти с коня?

— Ну ладно, — ответил капитан де Луна, спешиваясь и легонько шлепая коня по шее, чтобы тот отошел чуть подальше. — Уж не собираешься ли ты бросить мне вызов?

— Собираюсь. Если, конечно, вы не дадите слово, что немедленно отправитесь в Испанию и никогда больше не вернетесь сюда.

— Так ты меня еще и гонишь? — удивился де Тегисе. — Черт побери!! Мало того, что наглец, ты еще и непроходимо глуп! Я потратил столько лет, чтобы добраться до тебя, и теперь, когда ты у меня в руках, ты всерьез думаешь, будто я уберусь подобру-поздорову?

— Я не требую, чтобы вы куда-то убирались, а только хочу, чтобы вы вернулись в свой мир, а нас оставили в нашем. Ингрид ждет ребенка, и мы хотим растить его в мире и покое, не опасаясь ваших преследований. Что было — то было, и ничего тут уже не поделаешь. К тому же все произошло так давно, что желать кому-то смерти за ту историю — просто нелепо.

— Нелепо? — возмущенно переспросил собеседник, не веря собственным ушам. — Положим, это и кажется смешным какому-то ублюдку-козопасу с Гомеры, не имеющему ни малейшего понятия о чести. Но для арагонского кабальеро честь — превыше всего, и я отомщу за нее, пусть даже это займет тысячу лет. Наконец-то мы встретились лицом к лицу, и можешь мне поверить, что один из нас останется в этом лесу навсегда.

— Умоляю вас, подумайте еще! — настаивал Сьенфуэгос. — Мы и так уже слишком много натворили, и самое печальное, погибло слишком много людей, не имевших никакого отношения к этому делу. Давайте разойдемся с миром!

— Никогда! — взревел тот, выхватывая клинок из ножен. — Кончай свою болтовню и доставай шпагу!

— У меня нет шпаги.

В эту минуту виконт де Тегисе увидел, что его противник действительно безоружен; тот стоял перед ним, больше похожий на мирного паломника, опирающегося на посох, чем на готового к схватке дуэлянта.

— Ты, должно быть, шутишь? — спросил он. — Ну конечно, очередная твоя дурацкая шуточка! Или ты такой трус, что бросаешь мне вызов, прекрасно зная, что честь не позволит мне убить безоружного?

— Я отнюдь не безоружен.

— Ах, не безоружен? И чем же ты собираешься сражаться? Этой вот палкой?

Сьенфуэгос лишь молча кивнул, чем лишь раззадорил противника — тот так разъярился, что уже готов был на него наброситься.

— Ну так бери свою палку, сукин ты сын! Или ты и впрямь думаешь, что сможешь забить испанского идальго палкой, как собаку?

— Мои предки убили достаточно испанских идальго, не имея иного оружия, кроме такой вот палки, — спокойно ответил канарец. — Итак, насколько я понимаю, вы больше не считаете меня безоружным?

Капитан Леон де Луна, переживший столько жестоких битв со свирепыми гуанчами, у которых не было другого оружия, кроме таких палок, дубинок и каменных топоров, немного помолчал, вспоминая прежние времена, и под конец решительно взмахнул клинком:

— Ладно! — заявил он. — В конце концов, дикарь — он и есть дикарь. Молись, если умеешь!

Этих слов было достаточно, теперь оставалось лишь тщательно следить за каждым жестом, потому что стоит на секунду отвлечься, как это может привести к смерти, ведь оба были твердо убеждены, что только один покинет этот лес на собственных ногах.

Виконт де Тегисе пользовался широким и острым клинком великолепной толедской работы и, несмотря на то, что тот выглядел весьма тяжелым, орудовал им с невероятной легкостью, демонстрируя прекрасную выучку, которая, впрочем, не имела ничего общего с наукой Васко Нуньеса де Бальбоа; а впрочем, и шпага последнего была значительно легче.

Сьенфуэгос выжидающе смотрел на противника, схватившись за толстый посох почти диаметром почти шесть сантиметров и двухметровой длины. Канарец держал его обеими руками, раздвинув их на метр; левый конец шеста был направлен чуть вниз, а правый — вверх. Классическая оборонительная позиция в игре с шестом, распространенной на Канарских островах.

Несколько коротких финтов заставили капитана де Луну понять, что противник не так прост и добраться до не будет весьма нелегкой задачей. Сьенфуэгос был поистине неуловим; снова и снова блестяще отражал удары, демонстрируя невероятную быстроту реакций, которой мог бы позавидовать любой признанный мастер клинка.

Этот дикарь, разумеется, не был подобен тем, что тупо бросались на виконта в горах, не имея ни малейшего представления о правилах ведения боя, и ничего не стоило перерубить клинком шею любому из них.

Но Сьенфуэгос не был просто внуком свирепого гуанче, что очертя голову бросались на смерть, не думая о последствиях, как не был и обычным задирой-дуэлянтом. Перед виконтом стоял заклятый враг, решивший покончить с ним любой ценой.

Хладнокровный, спокойный и расчетливый, чьи прищуренные зеленые глаза неотрывно смотрели на капитана де Луну, а могучее тело в любую минуту готово было обрушиться на него в яростном прыжке.

Виконт де Тегисе отличался необычайной силой даже в ту эпоху брутальных мужчин, но нынешний противник даже его значительно превосходил ростом и весом. Когда же после очередного неудачного выпада капитан отступил, чтобы пересмотреть стратегию атаки, его вдруг пронзила ужасная догадка, заставившая беспомощно спросить:

— А ты случайно не тот парень, которого прозвали Силачом?

— Он самый.

— И это ты убедил Бальтасара Гарроте, будто бы его одолевают демоны?

— Разумеется.

— И как тебе это удалось?

— Это долгая история, и к нашим делам она не имеет отношения. Вы не устали?

— Нисколько!

Но он лукавил. Капитан де Луна начал уставать, ведь он уже был далеко не мальчиком, к тому же много лет не принимал участия в сражениях, и его рука, отвыкшая от тяжести оружия, теперь ныла от усталости.

Да и дышать стало труднее, пусть даже со стороны это не слишком заметно.

Похоже, пришло время нанести решающий удар, и капитан глубоко вдохнул, занес клинок и шагнул вперед, чтобы обрушить его со всех сил на голову противника, опасаясь, что Сьенфуэгос попытается уклониться от меча.

Однако то, что произошло дальше, совершенно ошеломило капитана: соперник попросту подставил палку под удар, позволив тяжелому клинку налететь на нее со всей мощью.

Несмотря на силу удара, толстый посох, вопреки ожиданиям, не сломался; напротив, клинок отскочил от него с такой силой, что едва не выпал из рук виконта. Ошеломленный капитан в ужасе вздрогнул.

— Как такое возможно? — воскликнул он, придя в себя через несколько секунд. — Как ты это проделал? Это же просто палка...

— У этой палки железное сердце.

— Железное сердце? — встревожился тот. — Что ты хочешь этим сказать?

— Это не обычная палка. Она состоит из двух частей, а внутри у нее железный стержень толщиной с палец. Предупреждаю, если вы нанесете еще один такой удар, шпага наверняка сломается.

— Сукин сын!

— Вы считаете меня тупым дикарем и думаете, будто я позволю изрубить себя на куски? Мой дед был гуанче, но я много чему научился за эти годы.

Брат Николас де Ованда вызвал к себе Гусмана Галеона, больше известного под прозвищем Силач. Когда тот явился, губернатор объявил без лишних слов:

— Не знаю, как вам это удалось, но брат Бернардино де Сигуэнса принял решение снять все обвинения с доньи Марианы Монтенегро.

— Значит, она может спокойно вернуться в Санто-Доминго?

— Нет, — сухо ответил губернатор. — Обвинение в колдовстве с нее сняли, но во всей этой истории слишком много темных пятен, так что я бы вам советовал держаться подальше от города, да и от острова тоже.