Все не должно было закончиться вот так…

Сначала как по плану: блеск стали, град выстрелов, хор стонов и мучительные вздохи сливаются с отдаленным воем сирен. Трагичная концовка с грудой трупов; тщетная попытка пойти наперекор неизбежному с щепоткой предательства. Классика жанра. А потом – смертельный удар; мгновение, исполненное муки, последний вздох о несодеянном… и занавес. Вот он, превосходный конец для жизни, полной сладостного греха.

…А что теперь?…

Декстер гниет в тюрьме; оскорбленный, оклеветанный и обвиненный в злодействах, которых он не совершал. На этот раз. Случилось тройное убийство, а Декстер чист, как первый снег, – или скорее песок на Южном пляже. Но, говоря по правде, на этом пляже ничто не чисто в полной мере – сродни тому же Декстеру, чей перечень причуд, признаться, довольно длинен. Однако, к сожалению, случившееся – не его рук дело. На этот раз.

…Только не так.

Не в этой смердящей и холодной комнатушке на последнем этаже следственного изолятора имени Тернера Гилфорда Найта, обители гнуснейших и отпетейших злодеев. Здесь ты бесправен. Уснул – проснулся, а Старший Брат не сводит ока.

Вот он – мир Декстера: крошечная камера с глухой железной дверью и глухими бетонными стенами; узкая щель окошка пропускает свет, но выглянуть наружу не дает; на куцем стальном каркасе скукожилось тряпичное нечто, в шутку именуемое матрасом.

Раковина, койка и сортир: вот он – мир Декстера.

И ничего больше. Никакой связи с внешним миром, одно лишь отверстие в двери, сквозь которое являются так называемые питательные обеды. Ни Интернета, ни телевидения, ни радио – ничего, что отвлекло бы от размышлений о собственных грехах.

Разумеется, я вправе попросить какого-нибудь чтива, но узнал из первых рук, что одна интересующая меня книга здесь «запрещена», а вторая «не в наличии».

Печальный, несчастный, даже жалкий. Бедолагу Декстера выбросили на стерильную государственную свалку.

Но, разумеется, чудовищам вроде меня сочувствие не полагается. Правда, теперь, когда каждое неосторожное слово влечет за собой судебную тяжбу, стоит оговориться: чудовищам по обвинению. А меня пока лишь только обвиняют.

Копы, судьи и прочие винтики исправительной системы, моя дорогая сестра Дебора, да и сам я, под расспросами – все назовут меня чудовищем. Но сбежал я сам, без каких бы то ни было обвинений, бросив безжизненное тело Джекки Форест, знаменитой актрисы и, по случайности, моей любовницы.

Тогда меня и обнаружили – всего в крови, у тел моей жены Риты и Знаменитого-актера-Роберта, вместе с живой, но едва одетой Эстор, моей двенадцатилетней падчерицей. Это она убила Знаменитого-актера-Роберта, который заставил ее нацепить пеньюар и убил Риту. Явился я, как всегда, вовремя: пытался свершить правосудие, но все полетело к чертям – так, что и я чуть не пал очередной жертвой Роберта.

Рассказ мой прост, понятен и неопровержим. Узнав, что Роберт – педофил и похитил Эстор, я отправился его искать, а он тем временем убил Джекки. Но, что самое смешное, Рита – беззащитная, безнадежная, беспомощная, Рита – королева рассеянной, растерянной, пространной болтовни, Рита, которая и ключей-то своих не отыщет, будь они к ней даже пришиты, – Рита нашла Эстор прежде меня.

Роберт ударил Риту по голове, отчего она скончалась на месте, – а затем взялся за меня, одновременно продумывая побег со своей «истинной любовью» Эстор. Я лежал связанный и беспомощный, когда Эстор всадила в него нож; потом она меня освободила и положила конец этому глупому, сумасбродному приключению Дурачины Декстера, представителю редкого вида недоумков.

Если Бог и существует (что по меньшей мере спорно), то у него скверное чувство юмора. Потому как распутывать эту резню поручили детективу Андерсону – человеку, который за всю свою жизнь так и не подружился ни с умом, ни со смекалкой, ни с профессионализмом. И то ли оттого, что сам я щедро наделен всеми тремя, то ли оттого, что имел связь с мисс Форест, о которой Андерсон так пылко мечтал, – он меня ненавидит. Не переносит, не переваривает, презирает и проклинает самый воздух, которым я дышу. Именно поэтому простой и понятный рассказ быстро стал моим алиби, что само по себе уже плохо. Столь же стремительно я превратился из свидетеля в подозреваемого. А после – детектив Андерсон мельком глянул на место преступления, пришел к простому выводу (выводов иного рода он не делает) и молвил: «Так-так, это дело рук Декстера. Да свершится правосудие!» Ну или что-то в этом духе; вероятно, попроще и не столь красиво – но так или иначе сказанное превратило меня из подозреваемого в преступника.

Меня, пораженного смертью Джекки – моего билета в новую, лучшую жизнь, смертью Риты со всеми ее чудесными рецептами и видом Эстор в белом шелковом пеньюаре, меня – в самом деле пораженного крахом порядка и определенности, важнейших столпов мира Декстера, – грубо подняли на ноги, заковали в наручники, приковали к полу полицейской машины и привезли прямиком сюда, в следственный изолятор имени Тернера Гилфорда Найта.

Ни доброго слова, ни сочувственного взгляда – меня, по-прежнему в холодных стальных оковах, повели в огромное бетонное здание с колючей проволокой; а после – в комнату, похожую на приемную Цербера в аду. Комната была битком набита закоренелыми негодяями: убийцами, насильниками, разбойниками и бандитами – моими собратьями! Но я не успел присесть и душевно поболтать с друзьями-чудовищами, не успел ни с кем подружиться. Меня сразу же повели в соседнюю комнату, а там – сфотографировали, сняли отпечатки, раздели и выдали очаровательный оранжевый комбинезон. Мешковатый и по-весеннему яркий – последний писк моды! Правда, запашок у него был не самый радушный – что-то среднее между инсектицидом и китайскими лимонными конфетами из старой штукатурки.

Но ни цвет, ни запах выбирать не приходилось, а потому я с гордостью надел то, что дали. В конце концов, оранжевый – один из двух цветов моей альма-матер – Университета Майами.

А потом меня, все так же увешенного цепями, привели сюда, в мой новый дом на девятом этаже, где и заперли без лишних слов.

Здесь я и сижу, в «СИИТГН». В колонии, в тюряге, за решеткой. Это лишь крохотная шестеренка в огромном исправительном колесе, которое, в свою очередь, – лишь малая часть гигантской и глубоко прогнившей машины под названием Правосудие.

Декстера исправляют. Интересно, что же именно они пытаются исправить? Я такой, какой есть – неисправимый, необратимый, неумолимый, – как и большинство моих товарищей-головорезов на девятом.

Мы чудовища, с рождения клейменные запретными желаниями, исправлять которые столь же бесполезно, что и необходимость дышать. Птичка должна петь, рыбка – плавать, а Декстер – разделываться с гадкими гнусными хищниками. Как бы неправильно это ни было, так оно и есть.

Но теперь я попал в исправительную систему и подчинился ее прихотям и требованиям. Я стал неисправимой ошибкой, которая ждет, когда заполнят и заверят все необходимые бумаги, как бы ни было долго, – и ее, эту ошибку, наконец исправят. Между прочим, времени и в самом деле прошло немало. Где-то на задворках моего зачахшего сознания вертится неясный отрывок из поправки к Конституции, в котором упоминается что-то о безотлагательном судебном рассмотрении дела… А мне еще даже не выдвинули обвинений.

Такое ведь обычно не случается?

Но спросить об этом некого: рядом одни только надзиратели – не слишком общительный народ, а познакомиться ни с кем другим я не могу. Так я попал в нелепое положение: приходится довериться системе – которой, как мне хорошо известно, доверять нельзя.

И что теперь? Я жду.

По крайней мере жизнь здесь проста и постоянна. В четыре утра меня будит бодрый звон. Вскоре после этого прямоугольное окошко в двери камеры, по обыкновению крепко запертое, неохотно открывается, и на торчащем под ним железном «язычке» появляется поднос с завтраком. О, восхитительные яства! Тюремные хлопья, тосты, кофе и сок. Почти съедобные и чуть ли не сытные! С ума сойти.

Обед подается так же, в десять тридцать. Он еще изысканнее и разнообразнее: сандвич со странным сырообразным веществом, аккуратно припрятанным под мягким и ворсистым кусочком пластмассового салата «айсберг», а рядом на подносе – стакан лимонада, яблоко и печенье.

Днем, под бдительным взглядом моего пастуха Лазло, мне разрешено час упражняться в пустом дворе. Двором его, правда, серьезно не назовешь: ни деревьев, ни травы, ни стульев, ни турников. Один только клиновидный бетонный пол, единственное преимущество которого – небо над головой и баскетбольное кольцо без сетки. Как полагается, в это время года часто идут дожди, а потому и крошечное преимущество назвать таковым можно лишь отчасти. Вдобавок выяснилось, что выходить во двор меньше чем на час запрещено. Так я учусь наслаждаться дождем и, мокрый до нитки, возвращаюсь в камеру.

Ужин в пять часов. В десять гаснет свет. Простая жизнь со скромными удобствами. Пока я не извлек из одиночества тех благ, что завещал нам Торо[1], но, возможно, это придет со временем. А уж чего-чего, но времени у меня предостаточно.

Десять дней в тюрьме. Я жду. Человека чуткого это бесконечное, гнетущее ничегонеделание парализовало бы, сломило душевно. Но, разумеется, у Декстера души нет (если такая материя вообще существует). А потому я нашел, чем занять свое время. Я считаю бетонные бруски в стене. Приглаживаю щетинки зубной щетки. Играю в невидимые шахматы, а когда забываю расположение фигур, переключаюсь на шашки; потом на техасский холдем. И всегда выигрываю.

Шагами меряю камеру. Она столь велика, что составляет почти два полных шага. Когда надоедает, я отжимаюсь; занимаюсь тайчи[2] – но кулаки едва ли не при каждом движении натыкаются на стену.

И я жду.

Я где-то читал, что главная опасность одиночного заключения – поддаться гнетущей трясине бытия и потонуть в безмятежном забвении безумства. Но я знаю: сделай я это – и никогда не выберусь наружу, никогда не вернусь к своей счастливой дневной жизни офисного раба и еще более счастливой ночной жизни темного рыцаря.

Нужно вцепиться, держаться изо всех сил за остатки здравомыслия в этой земной юдоли, вцепиться насмерть в пустую нелепую веру – веру в то, что невиновность имеет значение, – ведь я в самом деле невиновен… Говоря формально. По крайней мере в этот раз.

Богатый опыт общения со старой шлюхой по имени Справедливость подсказывает, что тут моя невиновность играет такую же роль, как и стартовый состав «Марлинс»[3]. Но я все равно не теряю надежды, ведь остальное немыслимо. Разве мог бы я стерпеть хотя бы час здешней жизни, если бы не верил, что ей придет конец и что меня освободят? Даже бесконечные сырообразные сандвичи тут не утешат. Я должен верить, слепо, безрассудно, даже глупо, что однажды правда всплывет, справедливость восторжествует и Декстер, смеясь, выбежит при свете дня на волю. А потом, ухмыляясь в лунном свете, скользнет сквозь одеяло тьмы с ножом в руке и жаждой в сердце…

Дрожь по телу. Не стоит забегать вперед. Таких фантазий, мыслей о свободе нужно избегать: они отвлекают меня от настоящего, от главной моей цели. Здесь, в этой уютной крошечной камере, я должен присутствовать не только телом, но и духом; я должен найти выход.

И вновь я мысленно листаю свою бухгалтерскую книгу, складываю размытые и неясные цифры. Что хорошо, так это то, что я действительно невиновен. Не замешан. Даже косвенно. Не виноват.

Что плохо, так это то, что все указывает на меня.

И хуже, что полиции Майами нужен как раз такой преступник, как ваш покорный слуга. Ведь она официально пообещала защитить двух наших знаменитых актеров и еще более официально потерпела поражение. А если убийцей окажется кто-то из своих (и снова ваш слуга) – то тут полиция не виновата. И ради такого расклада главный детектив на деле может слегка «погнуть» факты.

В довесок ко всему этот главный детектив – Андерсон. Он не просто «погнет» факты, но и искорежит их, придаст им такую форму, какую захочет, и на блюдечке представит под присягой. Что он, собственно, и сделал; а стадо журналистов с модными прическами проглотило его рассказ по одной простой причине: он примитивен – так же примитивен, как они сами; а они (о ужас!), вероятно, даже примитивнее самого Андерсона. Журналисты жадно ухватились за мою вину обеими руками: по словам Лазло, фото Декстера Арестованного уже больше недели украшает первые полосы газет и мелькает в вечерних новостях. На фотографии я увешан цепями, голова опущена, на лице застыла маска каменного безразличия; признаюсь честно, вид у меня там и в самом деле виноватый. Всем известно, что нравоучительные банальности врут: внешность не обманчива – но только не в наш век ярлыков, когда достаточно одного терпкого слова, чтобы убедить толпу. Я виновен, потому что кажусь виновным. И кажусь виновным, потому что так угодно детективу Андерсону.

Андерсон желает мне смерти – настолько сильно, что с радостью солжет под присягой, лишь бы ускорить процесс. Но даже если бы не его ко мне отвращение, он все равно поступил бы точно так же, поскольку ненавидит свою коллегу – мою сестру, сержанта Дебору, – вполне заслуженно считая ее соперницей, которая однажды его переплюнет. А если брата Деборы – c’est moi![4] – посадят за убийство, то она почти наверняка слетит с карьерных рельсов и уступит дорогу ему, Андерсону.

Я взвесил свои шансы. С одной стороны – Андерсон, вся полиция, СМИ и, чего уж там, наверно, сам папа римский.

С другой стороны – моя невиновность.

Не самый радужный исход.

Но это, разумеется, еще не все, ведь конец не может быть таков. Непреложные законы равновесия, справедливости и даже физики твердят о том, что на любое действие найдется противодействие. Что-то, где-то… Разве не должна возникнуть неведомая ранее решительная сила и поставить все на свои места? Где-то, что-то… Разве нет?…

Да.

Есть сила, неведомая злу и безразличию, которые мучительно и медленно меня уничтожают; сила им равная, что набирает мощь, чтобы могучим и решительным ударом правды вернуть все на круги своя – вызволить Декстера.

Дебора. Моя сестра.

Она придет, спасет меня. Она должна.

Признаюсь, меня греет одна лишь эта мысль. Дебора – моя полузабытая надежда, слабый лучик солнца, озаряющий темную и мрачную ночь Декстерова заключения. Дебора придет. Она поможет мне – единственному своему оставшемуся родственнику, последнему из Морганов. И вместе мы докажем мою невиновность, освободим меня из этой душегубки.

Она ворвется, как апрельский ветер, – и распахнутся двери. Дебора придет, вызволит Декстера из заточения… Если не принимать всерьез ее последние ко мне слова. Слова холодные, кто-то даже решит, что прощальные. Но то было брошено в сердцах, и не стоит принимать их за чистую монету. Важно помнить о крепких и нерушимых семейных узах, которые связывают нас неизменно. Дебора придет.

Не нужно беспокоиться о том, что она до сих пор не пришла и даже не попыталась со мной связаться. Почти уверен, что это тактический ход: видимое безразличие усыпит бдительность наших врагов – и в нужный час она придет, я должен в это верить. Разумеется, придет, ведь она моя сестра. Из этого следует, что я ей брат, а для семьи пойдешь и не на такое. Окажись она на моем месте, я бы охотно так и поступил, а потому уверен: поступит и она. Ни капли сомнения, я знаю точно: Дебора придет.

В конце концов. Рано или поздно. Вот только где она?…

Шел день за днем, неделя за неделей (минула вторая), а Дебора так и не появилась. Не позвонила и не написала. Никакого тебе тайного послания маслом по хлебу сандвича. Ничего. А я все тут, в своей сверхохраняемой камере, в своем уединенном королевстве. Читаю, думаю и упражняюсь. И более всего я упражняю вполне оправданную горечь. Где же Дебора? Где Справедливость? Обе они так же обманчивы, как и честный человек Диогена[5]. Хотя, если задуматься, – кто-кто, а я меньше всего должен рассчитывать на истинную справедливость. Ведь если эта справедливость меня освободит, то совершит жестокую несправедливость, потому что позволит мне продолжать свое любимое дело. Как иронично – это и все мое нынешнее положение.

Но ироничнее всего в моем несчастье, пожалуй, то, что я – Декстер-чудовище, Декстер-изгой, Декстер-нечеловек – я, сорвавшись в пропасть, столь же ничтожен в своем последнем крике, сколь и обычный человек: «Ну почему это случилось именно со мной?»

Дни слились воедино. Унылая рутина тянется за унылой рутиной. Попросту говоря, не случается ничего, чего не случалось вчера или позавчера и что почти наверняка не повторится завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, и так до бесконечности… Ни посетителей, ни писем, ни звонков, ни какого-либо намека на то, что у Декстера есть другая жизнь, кроме этой – непрерывной, неизменной, невыносимой.

А все-таки я надеюсь. Не может ведь это длиться вечно, правда? Однажды что-нибудь да случится. Не останусь же я здесь, на девятом этаже «СИИТГН», точно заводная игрушка, повторяя один бессмысленный ритуал за другим. Кто-нибудь поймет, что произошло чудовищное недоразумение, и исправительная машина меня выплюнет. А может, Андерсона вдруг замучает совесть и он, прилюдно признавшись в полной своей вине, лично меня освободит?… Ну да, конечно, скорее я пророю зубной щеткой туннель в бетоне… Но ведь что-то да случится. По меньшей мере в один прекрасный день явится Дебора.

Разумеется, она придет. Я уверенно держусь за эту мысль, которая в моем сознании уже стала непреложной истиной, столь же незыблемой, как закон всемирного тяготения. Дебора придет. Ну а пока я утешусь мыслью, что «СИИТГН» хотя бы не тюрьма. Всего лишь изолятор – временное пристанище подающих надежду злодеев, пока их не повысят в ранге до врагов народа.

Меня не могут держать здесь вечно.

Я сказал об этом вскользь своему пастуху Лазло, когда тот пришел в очередной раз проводить меня во двор на перекур под дождем.

– Не могут, – говорю, – держать меня здесь вечно.

Лазло рассмеялся; не жестоко, стоит заметить, а с дежурной насмешливостью.

– Парня в соседней камере знаешь? – спросил он.

– Сталкиваться не приходилось, – признался я. Если честно, я до сих пор не видел ни одного из обитателей соседних камер.

– Кажись, был восемьдесят третий. Помнишь…

– Не очень, – сказал я.

– …Помнишь паренька того, ну, что на тачке въехал в торговый центр и стал палить из автомата? Четырнадцать человек прихлопнул.

Я помнил. Все в Майами, и стар и млад, об этом помнили.

– Да.

Лазло кивнул на соседнюю камеру:

– Это он там. Все еще ждет своего судебного слушания.

Я моргнул.

– О. А со мной что, тоже так поступят?

Он пожал плечами:

– Похоже на то.

– Как это?

– Это все политика, – заметил Лазло. – Нужный человек надавит в нужном месте, и… – Он повел плечами, точно как герои в «Клане Сопрано» – мол, ничего не поделать.

– Кажется, мне нужен адвокат, – сказал я, а Лазло в ту же секунду грустно покачал головой:

– Мне через полтора года на пенсию.

После этого бессмысленного обмена репликами мы оба замолчали, и меня вновь наглухо заперли в камере. Приглаживая щетинки зубной щетки, я задумался: а что, если и вправду меня оставят здесь навечно? Никакой шумихи, никакой мороки и судебных расходов, никаких шансов на свободу у Декстера. Для Андерсона и его подразделения это беспроигрышный исход.

И на следующий день, снова сидя под дождем, я продолжал об этом думать. Вечность – это слишком долго…

Но конец приходит всему, даже вечности. И в один серый, унылый день, похожий на все остальные, конец пришел и моей бесконечной рутине. Сидя в своей камере и раскладывая по цветам кусочки мыла, я услышал скрежет двери и поднял голову. Одиннадцать тридцать четыре утра – слишком рано для дворового душа au natural[6]. Такого раньше не случалось, а потому мое взволнованное сердце забарабанило от нетерпения. Что там такое? Неужели дело отсрочили по милости заскучавшего начальника изолятора или это Дебора торжественно явилась с бумагами о моем освобождении?

Время замедлилось; дверь с неимоверной медлительностью распахнулась, и за ней показался Лазло.

– Адвокат твой пришел, – пробасил он.

Я замер. Я не знал, что у меня есть адвокат, – на счастье Лазло, – иначе точно подал бы на него жалобу. И, разумеется, сам себе я адвоката не находил. Может, это сделал Лазло? Может, мои слова о вопиющей несправедливости правосудия запали в его черствую душу?

По виду Лазло было не понять, а спросить у него я не успел.

– П-шли, – сказал он, и спорить я не стал.

Я вскочил на ноги, и мы отправились в необычайно длинное путешествие с девятого этажа. От затворничества в крохотной камере и мыслей о долгожданной свободе путь показался мне почти бесконечным. Мы шли целую вечность и пришли наконец к большому пуленепробиваемому стеклу – моему окну во внешний мир. По другую сторону сидел человек в поношенном темно-сером костюме. Лет тридцати, с залысинами и в очках, усталый, унылый, рассеянный. Он спешно перелистывал кипу солидных на вид бумаг и хмурился, будто видел их впервые и положение дел его не радовало. Короче говоря, он представлял собой лучший образец взмыленного государственного адвокатишки, который глядит по верхам и не вдается в тонкости. Мне же, кроме тонкостей, надеяться было не на что, а потому его вид меня не обнадежил.

– Садись давай, – велел Лазло почти мягко.

Я сел на стул и с нетерпением взял старомодную телефонную трубку, висевшую возле окна. Адвокат на меня не смотрел. Он листал и листал бумаги, пока вдруг не наткнулся на что-то удивительное. Затем нахмурился больше прежнего, вскинул голову и заговорил. Я взглянул на его шевелящиеся губы, но, конечно, не услышал ни слова, потому что телефона он не поднял.

Я показал ему свою трубку и вежливо повел бровями. Видишь? Электрическое средство связи. Какие чудеса! Ты как-нибудь испробуй. Сейчас, например.

Адвокат слегка растерялся. Он отложил бумаги, поднял трубку, и я его наконец услышал.

– Кхм, Дехстер, – произнес он.

– Декстер, – поправил я. – С буквой «к».

– Я Берни Фельдман, ваш адвокат по судебному назначению.

– Приятно познакомиться, – отозвался я.

– Ладно, слушайте, – сказал он зачем-то, хотя я и так весь уже обратился в слух. – Давайте-ка обсудим, что да как будет в суде.

– Когда это? – полюбопытствовал я.

Я вдруг понял, что с ужасным нетерпением жду слушания. Хоть вырвусь на пару часов из своей комнатушки.

– Согласно закону, спустя сорок восемь часов с момента вашего задержания, – нетерпеливо протараторил адвокат.

– Я здесь уже две с половиной недели, – заметил я.

Он нахмурился, зажал трубку между плечом и ухом и снова углубился в бумаги. Потом покачал головой.

– Быть не может, – сказал он, перелистывая документы.

По крайней мере мне показалось, что он так сказал, – по движению губ. Самих слов я не услышал, потому что несчастный Берни столь яростно качнул головой, что телефонная трубка скользнула у него с плеча, повисла на шнуре и грохнула о бетонную стену, оглушив меня на одно ухо.

Я поднес трубку к другому уху. Мой адвокат поднял свою.

– Согласно этим документам, – заговорил он снова, – вас арестовали вчера вечером.

– Берни, – позвал я.

Он нахмурился, точно имя его обидело, перевернул очередную страницу и продолжил читать.

– Берни. Смотри на меня. – Признаюсь, мне понравилось, как зловеще это прозвучало. Берни наконец послушался. – Ты меня узнаешь? – спросил я. – Видел в газетах? По телику?

Берни замер.

– Да. Да, конечно, – признался он. – Но… но то было пару недель назад, верно?

– Две с половиной недели, – повторил я. – И все это время я торчал здесь.

– Но как… Не понимаю, как… – Он снова полез в бумаги, и телефон снова соскочил у него с плеча и стукнулся об стену.

Теперь я оглох на оба уха. Когда Берни снова зажал трубку между плечом и ухом, звон у меня в ушах немного поутих.

– Извините, – буркнул Берни. – В общем, с бумагами что-то неладно. Не пойму, как… Вы осмотр у психиатра проходили?

– Вроде бы нет, – ответил я.

– А, – с облегчением сказал адвокат. – Ну хорошо. Давайте в любом случае его вам назначим, ладно? Столько ведь человек убили…

– Я их не убивал, Берни, – перебил я. – Я не виновен.

Он не слушал.

– Ну и фигня с педофилией, сами понимаете. Но ее теперь относят к психическим расстройствам, а потому и с этим можно работать.

Я собрался было ответить, что не виновен и в педофилии, но Берни опять уронил телефон. Пришлось спасать свои уши: я отдернул трубку и терпеливо дождался, пока он снова ее поднимет.

– В общем, обвинения предъявляют в течение сорока восьми часов. По закону. Поэтому их уже это… должны были… – Он вновь нахмурился и вынул несколько скрепленных листов. – Только, черт тебя… Вот этого я раньше не видел. – Он стал читать, и губы его беззвучно зашевелились. Перевернул три страницы, вконец помрачнел и повторил: – Не видел. Черт тебя.

– Что там? – поинтересовался я.

Адвокат покачал головой и в этот раз чудом удержал трубку.

– Не понимаю, – пробормотал он. – Ерунда какая-то…

Берни вновь просмотрел документ, но остался недоволен.

– Черт тебя дери, это все меняет! – выпалил он.

– В хорошую сторону? – спросил я с надеждой.

– Все эти… все бумаги… – Берни покачал головой и в очередной раз уронил телефон.

Но я был к этому готов и с молниеносной скоростью, которой славлюсь, отвел трубку от уха. Даже на расстоянии я услышал грохот. Потом – глядя, как Берни копошится в бумагах и тщетно пытается навести подобие порядка, – снова поднес трубку к уху.

– Ладно, – вздохнул Берни и пообещал: – Я пойду все проверю и вернусь. – Говорил он как-то неуверенно.

– Спасибо, – поблагодарил я (ведь о хороших манерах нельзя забывать даже в самые темные времена). Но Берни уже ушел.

Я повесил трубку и обернулся. Мой верный спутник Лазло, стоявший рядом, кивком велел встать.

– Пошли, Декс, – позвал он.

Я поднялся, по-прежнему в каком-то тумане, и Лазло повел меня в мою уютную норку. Я сел на койку, и впервые за долгое время она, со своим несчастным «матрасом», не казалась мне жесткой.

Мне было о чем подумать: к примеру, об обвинении, которое должны были выдвинуть в первые двое суток после ареста. Я смутно помнил что-то такое с университетских занятий по уголовному праву. Кажется, это одно из базовых моих прав, вкупе с презумпцией невиновности, – и то, что Андерсон каким-то образом лишил меня обоих, порядком тревожило. Очевидно, все было гораздо хуже, чем я себе представлял.

Я вспомнил о своем соседе, который сидит тут с восемьдесят третьего. Интересно, кто арестовал его – не отец ли детектива Андерсона? А еще интересно, будет ли здесь, лет так тридцать спустя, сидеть какой-нибудь седобородый Декстер и слушать, как за стенкой какой-нибудь новый Лазло (может, даже Лазло-робот) рассказывает еще одному обреченному дурню, что старый простофиля Декстер до сих пор тут – ждет своего суда.

Интересно, будут у меня еще зубы? Не то чтобы они были особенно нужны для сырообразных сандвичей, но все равно, зубы есть зубы – мелочь, а приятно. Улыбка, пускай и фальшивая, становится лучезарней. К тому же, если я останусь без зубов, получится, что всю свою жизнь я напрасно тратился на зубную пасту. Тогда я поклялся, что сохраню свои зубы.

Так или иначе, меня больше волновало, как бы сохранить остатки здравомыслия, потому что положение моих дел не вселяло особой уверенности. Я оказался в самом страшном своем сне, заточенный в крошечной камере, из которой нет выхода; я потерял власть над происходящим и теперь мог контролировать разве что свое дыхание. Хотя и это, пожалуй, спорно, потому что попробуй я его остановить – и оно мне не подчинится. Не понимаю, почему здесь не поощряют самоубийств: они бы решили трудности с перенаселением, сэкономили бы деньги и время Лазло и его товарищей.

В неволе, в тупике, в ловушке; и нет конца кошмару. А теперь еще и назначенный мне судом адвокатишка под оглушающе жестокие фанфары бюрократии сообщает, что с моими бумагами что-то не так, но сказать, что же именно, не считает нужным. Разумеется, я полагаю худшее. Может, конечно, быть еще хуже, если, к примеру, на здешней кухне закончится сырообразное вещество, но все-таки; должен же быть хоть какой-то предел, когда даже несуществующий бог решит: «Ну все, довольно!» Как бы зол он ни был на Декстера за то, что тот нагадил в песочнице, – может, уже хватит?

Похоже, что нет.

На следующий день стало действительно хуже.

Я, как всегда, сидел в своей камере, занятый чрезвычайно важным и полезным делом (дремал). В последнее время днем меня клонило в сон, и способствовал этому, помимо прочего, мой обед. Сегодняшними пищевыми изысками стали сандвич из «кажется курицы», баночка желе и странная красная жидкость, прикинувшаяся фруктовым соком. Разморенный обедом, я почти сразу же прилег отдохнуть. Но не прошло и двух минут, как послышался лязг дверей.

Я сел. Опять Лазло. Только в этот раз с цепями в охапку.

– Поднимайся давай.

– Выдвинули обвинения? – с надеждой спросил я.

Лазло покачал головой.

– Детектив к тебе. Повернись.

Я сделал, как велено, и через несколько мгновений был намертво закован в цепи. И вновь белая птица надежды вспорхнула с жердочки и взмыла в беспросветно черное небо Декстерова мира. Детективом, конечно, мог быть кто угодно, но один из них – это Дебора, а потому я решил, что она наконец пришла.

Лазло выпустил меня из камеры, но повел не к окну, где мы еще вчера болтали с Берни, а мимо – к дверям, ведущим из тюремного корпуса. Потом передал что-то по рации, открыл дверь магнитным пропуском и махнул женщине за пультом управления. Она сидела высоко посреди зала – в стеклянной будке, – пропастью отделенная от тюремных камер, что глядели на нее сотнями пытливых глаз. Будка походила на диспетчерскую вышку, как в аэропорту, – одинокая и неприступная (если только у тебя не найдется гранатомета или лестницы – а их отбирают еще на входе).

Женщина в будке глянула на Лазло, потом на экран компьютера, проверила мониторы, и, спустя мгновение, дверь с щелчком отворилась. Мы вышли в крошечный, точно кладовка, предбанник; дверь закрылась. Два шага вперед – очередная дверь. Лазло поглядел в камеру под потолком и кивнул; спустя еще одно мгновение открылась и эта дверь, и мы вышли на площадку перед лифтами. Пять шагов до лифта – и после моей уютной камеры от такого простора голова пошла кругом. Но я взял себя в руки, и уже в следующий миг мы оказались в кабине. Двери закрылись; вновь окруженный четырьмя надежными стенами, точно в своей уютной камере, я расслабился и глубоко вздохнул.

Двери разъехались. Лазло вывел меня из лифта и, к моему удивлению, мы очутились на первом этаже здания. Впереди показался вестибюль. Там, за кордоном вооруженной охраны, стояли люди. Гражданская одежда и никаких цепей. Люди эти чего-то ждали, точно пытались попасть в здание. Ну надо же, я и не знал, что живу в роскошных апартаментах, куда выстраиваются очередями.

Однако рассказать гостям обо всех наших несказанных удобствах и деликатесах я не успел: Лазло повел меня прочь от вестибюля – по коридору мимо нескольких вооруженных охранников и заключенных со швабрами, облаченных в оранжевые тюремные комбинезоны. Они поспешно от меня сторонились, точно боялись подцепить преступную заразу.

Для домоседа Декстера эта дорога оказалась слишком длинной. Какое путешествие – а все для того, чтобы встретиться с детективом, – как я верил, моей сестрой. Сердце трепетало от нетерпения, и я ничего не мог с собой поделать. Слишком долго я ждал, что Дебора явится и сорвет с моих бледных рук треклятые цепи. И наконец она пришла; вероятно, опровергала нелепые обвинения в мой адрес и носилась с бумажной волокитой. И теперь меня не просто отпустят под залог: меня освободят.

Я старался не загадывать наперед, но все равно поддался волнительному ликованию. Я почти пел, торжествуя, – но вот мы на месте, а место это никак не намекает на мое освобождение. Комнатушка в самых недрах здания: с трех сторон – темные прямоугольные окна, посередине – стол и стулья. Борцов за справедливость ждать не приходится: это комната для допросов, где детективы встречаются с подозреваемыми. В одном из окон я вижу смутную, более или менее человеческую фигуру; на борца за справедливость она не походит, разве что просто – на борца. Ничего в ней даже отдаленно не напоминает ни Дебору, ни Свободу, ни Надежду. То было самое что ни на есть истинное воплощение всего им противного.

Детектив Андерсон.

Подняв взгляд, он заметил меня через стекло и улыбнулся. Улыбка его будила во мне отнюдь не дружеские чувства. Нет, она очень отчетливо обещала, что всем моим надеждам пришел конец. И надежды спорить не стали.

Открывая дверь, Лазло держал меня за руку, будто боялся, что при виде Андерсона я ослабею в коленях и не в силах буду держаться на ногах. Лазло замер на пороге комнаты, и мне пришлось последовать его примеру.

– Постойте снаружи, – велел ему Андерсон, по-прежнему мне улыбаясь.

Лазло не пошевелился.

– Вы один тут? – спросил он.

– А вы видите кого-то еще? – ухмыльнулся Андерсон.

– Вас двое должно быть, – не двигаясь с места, упрямо заметил Лазло.

– Я не боюсь этого придурка.

– Устав такой. Вас должно быть двое.

– Послушай-ка, орясина, – фыркнул Андерсон, – в моем уставе говорится, что я – коп, а ты – клоун с дубинкой. А теперь постой снаружи.

Лазло покачал головой и взглянул на меня.

– Мне на пенсию через семнадцать месяцев, – сказал он зачем-то. Потом покосился на Андерсона, снова покачал головой и, выйдя из комнаты, закрыл за собой дверь.

– Ну, придурок, – весело заговорил детектив Андерсон, как только мы остались наедине, – как тебе тут живется?

– Чудесно, – ответил я. – Очень рекомендую вам это местечко.

Улыбка Андерсона переросла в усмешку, которая гораздо привычнее смотрелась у него на лице.

– Нет уж, спасибо, – хмыкнул он.

– Как пожелаете.

Я двинулся к стулу, но Андерсон нахмурился.

– Я не велел тебе садиться.

– Верно, – подтвердил я. – В первый раз такое.

Я сел. Кажется, Андерсон мгновение раздумывал, не швырнуть ли меня со стула. Я терпеливо ему улыбнулся и поглядел в дверное окошко, в котором виднелся Лазло. Он наблюдал за нами и говорил что-то в рацию. Андерсон решил меня не трогать и, опустившись на свой стул, полюбопытствовал:

– Что тебе сказал адвокат?

То был самый что ни на есть противозаконный вопрос, даже для такого паразита, как Андерсон.

– А вам-то что? – парировал я.

– Просто ответь, придурок, – произнес он важно.

– Вот уж нет. Строго конфиденциально.

– Только не для меня.

– Особенно для вас. В старших классах вы, наверно, прогуляли занятия по праву, но там об этом говорилось. – Я улыбнулся. – А может, вы просто недоучка. Это бы многое объяснило.

– Тоже мне, умник. – Андерсон фыркнул.

– А тупицей, по вашему опыту, быть лучше?

Улыбка сползла с его лица, и ей на смену пришли тревожный румянец и злобная угрюмость. Андерсон явно воображал нашу встречу по-другому.

Имея неплохой актерский опыт, я призадумался, не пасть ли ниц и не просить ли у него прощения – просто так, чтобы подыграть, – но передумал; это претило самой моей сущности.

– Ты по уши в дерьме, – процедил сквозь зубы Андерсон. – И если у тебя осталась хоть капелька мозгов, ты пойдешь мне навстречу.

– А я иду вам навстречу, детектив, – отозвался я. – Предложите мне сделку. Желательно законную и не слишком идиотскую. Понимаю, для вас это сложно…

Андерсон глубоко вздохнул и покачал головой.

– Умник треклятый. Ты знаешь, зачем я здесь?

Я знал: он пришел позлорадствовать – но говорить этого вслух я не стал, дабы не напугать его столь сложным словом.

– Вы здесь, потому что я не виновен, – сказал я. – И надеетесь, что я вычислил настоящего убийцу, потому что, будем откровенны, даже за решеткой у меня больше шансов раскрыть это дело.

– Я и сам его раскрыл, – буркнул детектив и ткнул в меня мясистым пальцем. – Ты это.

Я поднял взгляд. Лицо Андерсона дышало злобой, ядом и ненавистью, но, помимо этого, выражало непроницаемую тупость. Может, конечно, он и вправду считал меня виновным или убедил себя в моей виновности, но я ему не верил.

– Если будете долго это повторять, то в конце концов сами себе поверите, – заметил я.

– Не нужно мне ни во что верить, – рыкнул детектив. – Лишь бы судья поверил.

– Желаю удачи, – сказал я, хотя ему, по всей видимости, удача и без того улыбалась.

Андерсон снова глубоко вздохнул, и лицо его приняло привычное недоуменно-мрачное выражение.

– Я хочу знать, что тебе тут наболтал этот твой адвокат.

– Тогда спросите у него, – посоветовал я и услужливо прибавил: – Его зовут Берни.

Но не успел Андерсон и хлопнуть ладонью по столу, как распахнулась дверь.

– Время вышло, – пробасил Лазло. – Заключенный должен вернуться в камеру.

– Я с ним еще не закончил, – огрызнулся Андерсон, не поднимая взгляда.

– Закончили, – отрезал Лазло.

– Кто это сказал?

– Я сказала, – раздался новый голос, и Андерсон вскинул голову.

Из-за спины у Лазло появилась женщина. Это была высокая сногсшибательная афроамериканка – тоже в полицейской форме, форме капитана, которая не сулила Андерсону ничего хорошего. Капитан взглянула прямо на него, и выражение у нее было вовсе не дружелюбное.

– Не знаю, что вы тут задумали, детектив, – заговорила она, – но хватит. Уходите.

Андерсон открыл было рот, чтобы возразить, однако капитан шагнула к нему.

– Немедленно, – прибавила она тихо, и я услышал, как Андерсон закрыл рот – так громко щелкнули его зубы.

Он поднялся, посмотрел на меня, и я улыбнулся в ответ. Андерсон, как полагается, раскраснелся, и, отвернувшись, умчался за дверь, которую так вежливо придержал для него Лазло.

Я собрался было поблагодарить капитана – сердечно пожать руку или даже обнять, – но она так строго на меня взглянула, что стало понятно: благодарности, пускай и самые искренние, здесь неуместны, а об объятиях не может быть и речи.

Она повернулась к Лазло.

– В этот раз отчетов мне не нужно, – сказала капитан, и тот с облегчением выдохнул. – Но если этот остолоп вернется – дайте знать.

– Хорошо, капитан.

Она кивнула и вышла за дверь, которую Лазло придержал с еще большей учтивостью. Когда капитан скрылась за углом коридора, Лазло повернулся ко мне и сказал:

– Пойдем, Декс.

Я встал.

– Кажется, я должен тебя поблагодарить, – заметил я.

Лазло покачал головой.

– Не бери в голову, – буркнул он. – Не для тебя я это. Просто на дух не переношу таких пакостных легавых. Пошли.

Лазло взял меня за локоть, и я послушно вышел из комнаты – прямо по коридору – в лифт – на девятый этаж – в предбанник – и вот я снова в крошечном мире своей камеры. Как только дверь за мной решительно затворилась, я опять почувствовал себя Декстером-«хрононавтом», который безмолвно и бесконечно вращается в безвременье своей маленькой железобетонной капсулы.

Я лег на койку, но в этот раз не уснул.

В этот раз мне было о чем подумать. Чем я и занялся. Во-первых, самое интересное, что теперь, благодаря капитану, я убедился в недобрых намерениях Андерсона. А это очень важно. Я, разумеется, знал, что он мухлюет, и по-черному. Предполагал, что он увиливает от правды, подделывает доказательства, выставляет все в ином свете. Это стандартные приемчики у грязных, насквозь прогнивших копов – а Андерсона другим не назовешь. Только вот если он пытается провернуть свои грязные делишки официально, через участок, как на то намекнула капитан, – тогда, возможно, у Декстера появится лазейка – лазейка, которая выведет его на свободу.

Я прибавил к этому слова своего дорогого адвоката Берни: с бумагами что-то неладное. В документах есть ошибка. Теперь я не считал это тревожным знаком, что останусь здесь навечно, – напротив, я понял, что нашел еще один снаряд, который поможет мне уничтожить Андерсона.

Он подделывал документы, а все, что бюрократическая машина регистрирует на бумаге, является священной реликвией. То есть подделка любых официальных (читай – сакральных) документов – смертный грех и приведет Андерсона к неминуемому краху. Хоть бы это доказать – хоть бы передать информацию в правильные руки. Хоть бы. Ведь держит меня здесь не Андерсон, а бумаги. Что, если их осквернить?…

Каждый день мы читаем в газетах о том, как очередной безбожный негодяй был выпущен на волю только лишь из-за несоблюдения его величества Следственного процесса. Вот бы мне хоть раз оказаться этим негодяем… Ведь в моем случае процесс был не просто не соблюден, но и намеренно нарушен, и, если мне удастся это доказать… возможно, Андерсона будет ждать что-то похлеще выговора, отстранения или штрафа. Может, его отправят сюда, может даже, в ту самую камеру, которую я покину. Какое было бы изящное и поэтическое совпадение! При одной мысли о нем голова шла кругом – и я еще долго об этом размышлял. Поменяться местами с Андерсоном. Почему бы и нет?

Конечно, для начала нужно найти несколько важных нарушений. Потом привлечь к ним внимание какого-нибудь должностного лица – судьи, например. Возможно, судьи, назначенного на мое предварительное слушание, если таковое когда-нибудь состоится. Раз уж Андерсон пытается оставить меня здесь навечно, без судебного разбирательства, – медлить нельзя. Вечность – слишком долгий срок. Нужно найти кого-нибудь, кто сообщит о фальсификации судье или даже капитану Мэтьюсу. Кого-нибудь – но кого? Понятное дело, только Дебору. Ни у кого другого не хватит духу, опыта и силы воли, чтобы довести это дело до конца. Только у Деборы; и, если она придет, мне наконец-то будет что ей сообщить…

…Ведь она придет. И скоро. Она должна же. Так?

Не знаю, как долго я там сидел. Казалось, бесконечно. Но в какой-то миг я почувствовал у себя на плече руку Лазло, пытавшегося поднять меня на ноги. Я позволил отвести себя в камеру и надежно запереть, но по пути наверх ничего не видел и не слышал. В моей несчастной голове осталось место лишь для одной мысли, которая играла на повторе: «Ты никогда по-настоящему не был мне братом».

Дебора произнесла эти слова. По-настоящему произнесла и взглянула на меня, вполне ими удовлетворенная, а затем, оглушив один раз, повторила – на случай, если в первый раз я не расслышал. Но я расслышал. И теперь слова снова и снова звучали у меня в голове, не позволяя думать ни о чем другом.

Ты никогда по-настоящему не был мне братом.

Я многое знаю о себе. Знаю, к примеру, что никогда не изменюсь. Что всегда останусь Декстером-чудовищем – существом в человеческом обличье, которое по жизни всегда одной ногой стоит в беспроглядной тьме. Знаю, что не способен испытывать искренние человеческие чувства. Это данность, изменить которую нельзя. Я не чувствую. Я не способен.

Так что же это гложет меня изнутри и бьется о скользкие, нерушимые стены моего безупречного холодного безразличия? Что за тошнотворный страх, опустошающий, отравляющий, убивающий меня? Что же это? Определенно похоже на чувства.

Ты никогда по-настоящему не был мне братом.

В глубине души я отчасти осознавал, почему Дебора решила мне не помогать. Ведь карьера для нее – всё, а я, в конечном счете, именно тот, кем ей казался и кем, к ее ужасу, однажды стану вновь. Какой есть, таким и останусь – несомненно, неизменно и охотно. Даже логично, что Дебора считает именно так, однако я никогда не думал, что от слов она перейдет к делу; что ж, по крайней мере я понимал почему.

В отличие от последних ее слов… Она отреклась от нашей прожитой вместе жизни, отказалась от семейных уз, бравших начало в домике с пышным садом, где еще была мама и даже Святой Гарри со своим Планом… Тридцать с лишним совместно прожитых лет она отшвырнула, словно раздавленного машиной енота… и швырнула мне в лицо. Даже не единожды, а дважды – холодно, неуклонно и, стоит заметить, жестоко. Этого я не понимал. Такое поведение выходило за рамки обычного инстинкта самосохранения и коренилось глубоко в невероятном и причудливом Мире человеческих чувств – королевстве, недоступном таким, как я, – а потому поведение это я не мог постичь. Я не мог и представить себе обстоятельств, при которых столь решительно, беспощадно и бесповоротно отказался бы от Деборы. Немыслимо – сколь бы я ни размышлял.

Ты никогда по-настоящему не был мне братом.

Этот смертный приговор звенел в моих ушах до самого отбоя, когда погас свет.

Вероятно, где-то на свете все же существует злое божество, которое трепетно заботится о гадких мира сего. Потому что Кронауэр не умер и сдержал свое слово, что особенно ценно, когда каждая минута на вес золота. И это Кронауэр, а никакое не золото, вытащил Декстера из тюрьмы меньше чем за сутки.

Следующим же утром, спозаранку, так и не успев постигнуть эпикурейского наслаждения от местных яств, я стоял на парковке перед зданием «СИИТГН», щурясь от солнца и гадая, как мне теперь быть.

Одежду и остальные вещи со дня задержания мне вернули вместе с толстой папкой, полной бумаг, в которых, вероятно, говорилось о моем освобождении и плачевных последствиях повторного задержания, если таковое будет иметь место. Запихнув всю эту утварь в пакет, я с радостью облачился в собственную, почти неприметную одежду. Приятно было вновь оказаться в ней, потому что, говоря по правде, я немного подустал от своего жизнерадостного оранжевого комбинезона. На комбинезоне, правда, не было кровавых пятен, чего не скажешь о штанах, запачканных в кровавой бане прямо перед моим арестом. Но благополучная жизнь – это череда компромиссов, поэтому я не стану оплакивать потерянный комбинезон.

Кошелек, телефон и ремень мне тоже вернули. Ремень был надежный; вот оно счастье – знать, что можешь повеситься, если захочешь. Вешаться я, конечно, не собирался, но уже начинал об этом подумывать, потому что не знал, как теперь добираться до дома. В изолятор я приехал в полицейской машине, а подбросить меня обратно, к сожалению, никто не собирался.

Если честно, меня уже немного подташнивало от полицейских. Уж лучше пройтись пешком, хотя бы полезно. С одной стороны, двадцатипятикилометровая прогулочка до дома быстрым шагом улучшит кровообращение, поднимет настроение и тонус. С другой стороны – я в Майами, а пекло здесь невыносимое. Глупо будет выйти из-за решетки и тут же свалиться замертво от сердечного приступа. Может, если немного подождать, мимо проедет такси?… Ну да. А если подождать еще чуть-чуть, здесь наверняка построят железную дорогу. Отличный план.

Иных вариантов у меня и вовсе не было. Телефон мне вернули, но за три недели заключения он, разумеется, вконец разрядился. Так я и стоял на крыльце изолятора, тупо глядя по сторонам. При аресте меня провели в здание через черный ход с противоположной стороны. Отсюда же вид открывался чудесный: за спиной возвышается приветливый зловеще серый изолятор, вокруг простирает свои объятия высокий забор с колючей проволокой. На каждом шагу стоят машины – даже там, где стоять запрещается. Ряды автомобилей обступают изолятор с трех сторон и теснятся на стоянке позади. Они повсюду: под деревьями, на разделительных линиях и у таблички «СТОЯНКА ЗАПРЕЩЕНА. ПОЖАРНАЯ ЗОНА».

В любом другом уголке города весь этот сумасбродный улей брошенных авто давно уже бы увезли на эвакуаторах. Иронично, не правда ли, что здесь, в тюрьме, где держат в том числе и злостных нарушителей ПДД, автомобили паркуют в неположенных местах и никто за этим не следит?

Иронично еще и то, что вокруг столько пустых машин, но ни одна из них не может подвезти домой выпущенного на волю Декстера. Какая несправедливость. Но, разумеется, в жизни справедливости нет, разве что в настольных играх.

Ну и ладно. Свобода – это палка о двух концах, влекущая за собой тяжкую ношу самостоятельности. Однако, научившись за решеткой уму-разуму, я понял, что дух мой жаждет свободы и я готов уплатить за нее цену. Что я и делаю. Но, сказать по правде, уж лучше бы я заплатил за нее деньгами, а не шел домой пешком…

Я стоял и щурился от яркого солнечного света, мечтая о своих очках. И о машине. И, что уж там, о кубинском сандвиче и лимонаде. Простоял я так минуты три, прежде чем понял, что неподалеку сигналит машина. Звук доносился слева. Я поглядел туда с праздным любопытством.

Метрах в пятнадцати от меня забитая машинами подъездная дорожка поворачивала вправо. В той стороне, за оградой, был пустырь, заставленный машинами. Там у открытой двери одной из машин стоял человек в летней одежде, с бейсболкой на голове и в солнечных очках и, держа одну руку в машине, жал на клаксон. Незнакомец поднял руку и помахал, потом опять посигналил, и тут я понял, что машет он мне, и, несмотря на нелепый туристический видок, узнал его. Это был мой брат Брайан.

Законы нашей Вселенной редко благосклонны к невероятным совпадениям. Появление Брайана после того, как он вытащил меня из тюрьмы стараниями мистера Фрэнка Кронауэра, не может быть простой случайностью. Поэтому я догадался, что Брайан приехал за мной, и решил этим воспользоваться. Я быстро двинулся к забору, отделявшему его автомобиль от следственного изолятора. Брайан следил за мной, улыбаясь своей деланой ослепительной улыбкой, почти невыносимой при дневном свете. Когда мне оставалось до него метра три, Брайан указал направо, ткнув пальцем в сторону:

– Там дыра в заборе. Вон.

Как и ожидалось, в заборе, в паре метров от меня, была дыра. Пользовались ею, похоже, частенько, и она была настолько велика, что я спокойно в нее пролез. Через несколько мгновений я уже стоял в грязи возле зеленого джипа своего брата и улыбался во все тридцать два.

– Брайан, – сказал я.

– Во плоти, – ответил он и кивком предложил мне сесть на пассажирское сиденье. – Позволишь себя подвезти, а, братец?

– Позволю, – сказал я. – И буду очень тебе благодарен.

Пока я обходил машину и забирался внутрь, Брайан сел на водительское сиденье, завел двигатель и включил кондиционер.

– Я должен поблагодарить тебя и за твой превосходный подарок, – заметил я, застегивая ремень безопасности. – Фрэнк Кронауэр приятно меня удивил.

– Ой, да ладно, – скромно отмахнулся Брайан. – Пустяки.

– Ничуть. Я свободен.

– Да. Но надолго ли?…

Я покачал головой.

– Вероятно, нет. Это уж слишком хорошо, чтобы быть правдой, не правда ли?

– Боюсь, что так. Ох уж этот грешный мир.

– Кронауэру удалось уговорить судью меня выпустить, потому что в документах много несостыковок, но прокурор почти наверняка попытается снова засадить меня за решетку. Ему нужно это дело.

– А значит, и ты?

– А значит, и я. Но пока я свободен. – Пристегнутый, я отвесил Брайану подобие поклона. – И за это спасибо тебе.

– Ну а для чего еще нужны родственники? – заметил Брайан, отъезжая от забора.

– Иногда я и сам себя спрашиваю, – пробормотал я, слегка расстроенно думая о другом своем родственнике, а именно – Деборе.

– Да и к тому же, – продолжил Брайан, выруливая с грязной стоянки на улицу, – делов-то. Ты ведь сделал бы для меня то же самое, правда?

– Ну, – протянул я, – теперь уже да. Хотя сомневаюсь, что мог бы позволить себе такого адвоката, как Кронауэр.

– А, ты об этом, – отмахнулся Брайан. – Я, так сказать, попал под золотой дождь. Да и ведь это всего лишь деньги.

– И все же. Я безмерно благодарен. Тюремные стены меня душат.

– Прекрасно тебя понимаю. – Брайан свернул в переулок, а потом выехал прямиком на Семьдесят вторую авеню.

Я разглядывал его профиль, столь похожий на мой собственный, а Брайан увозил нас прочь. Интересно, гадал я, доводилось ли ему самому сидеть в «СИИТГН»? Я многого не знал о Брайане, особенно о его прошлом. Нас разделили совсем малышами; мне досталась жизнь с Гарри и Дорис, жизнь Моргана (или, как недавно выяснилось, псевдо-Моргана). Брайану повезло меньше. Он кочевал из одной приемной семьи в другую, из исправдома в исправдом и, вероятно, даже бывал в колониях для несовершеннолетних. Брайан никогда не рассказывал мне о своем прошлом, а я и не спрашивал. Но я готов был биться об заклад, он прекрасно знал, каково это – жить в неволе.

Брайан повернулся ко мне и, поймав мой взгляд, вскинул бровь.

– Ну? – сказал он весело. – Что теперь?

Глупо, конечно (хотя и неудивительно в свете последних событий), но плана у меня не было. Я так жаждал выбраться на волю, что ни о чем больше не думал.

– Не знаю, – признался я.

– Я тут подумал, что ты, наверно, захочешь ненадолго залечь на дно, – перебил Брайан и вопросительно приподнял брови. – Так ведь? Вот и снял тебе тихую комнатку в приличной гостинице.

Я моргнул.

– Ты слишком добр ко мне, брат.

– Глупости, – весело ответил Брайан. – Расплатился за нее анонимной кредиткой.

Я задумался. Брайан был совершенно прав: мне следует где-нибудь отсидеться и понять, куда дует ветер. И хотя я не готов был признать, что соскучился по дому, мне, к моему собственному удивлению, захотелось побывать в каком-нибудь знакомом месте, – стереть воспоминания о голой серой камере и вновь ощутить свободу.

– Можешь отвезти меня домой? – спросил я. – Хочу принять душ и переодеться. Ну и посидеть на старом добром диване, для разнообразия.

– Разумеется, – ответил Брайан. – А что потом?

Я покачал головой.

– Не знаю. Я слишком многого не знаю.

– О чем?

Я тяжело вздохнул, ощущая всю тяжесть свободы на своих плечах. Гораздо проще было жить в том крошечном мире, где были лишь камера, двор и загадочный сырообразный сандвич. А теперь…

– Обо всем. – Я пожал плечами. – Я знаю только, что детектив Андерсон меня ненавидит и пойдет на все, лишь бы меня подставить. Да и, как выяснилось… – я отвернулся и в сердцах уставился в окно, – Дебора ненавидит меня не меньше.

– Я так и понял, – бесстрастно сказал Брайан.

Он старательно избегал говорить о Деборе, что было вполне разумно, ведь несколько лет назад, в последнюю и единственную их встречу, он похитил ее, замуровал в складском отсеке и пытался заставить меня ее убить. После такого в отношениях неизбежен налет неловкости.

Дебора думала, что Брайан мертв, если вообще о нем думала. А Брайан, как чудище разумное, ее иллюзий не рассеивал.

– В общем, я не знаю, что теперь у меня с работой, но хочу поговорить со своим другом Винсом и узнать, что у них на меня есть.

– Винс – это тот азиат? – спросил Брайан, и я кивнул. – Помню, ты как-то о нем упоминал.

Машина въехала на эстакаду и помчалась по автостраде Хиалих на восток.

– Думаю, если меня даже отстранили или уволили, Винс все равно поможет, – заметил я.

– Кхм, – кашлянул Брайан. Прозвучало это фальшиво, буквально, как пишется в книгах. – Так случилось, что старину Винса я уже навестил.

Я удивленно повернулся к Брайану. Он никогда и близко не подходил полицейским, а чтоб заявиться в участок – это вообще через край.

– Правда? Ты пришел к нему? В лабораторию?

Брайан снова сверкнул зубами.

– Нет. Я дождался, пока он пойдет пообедать, и последовал за ним в ресторан «Октавио» около Восьмой улицы.

Я кивнул. Я знал это местечко, но рестораном его назвать было сложно. Скорее забегаловкой; там подавали, пожалуй, худшую кубинскую еду в городе. Но дешевую. Такую же дешевую, как сам Винс.

– И что узнал? – спросил я.

– Кое-что чрезвычайно любопытное, – ответил Брайан, лучезарно помахав водителю цистерны, который неожиданно выскочил перед нами на дорогу. – Для начала замечу, что Винсент Масука и правда тебе друг. – Брайан приторно улыбнулся своей напускной улыбкой. – До определенной степени.

– Пожалуй, у всех есть предел, – заметил я.

– Тоже верно. Но у Винса предел гораздо дальше, чем ты думаешь. – Он замолчал и погудел пикапу с тремя гончими в кузове, который рванул через две полосы, судя по всему, с одной лишь целью – встать перед нами и сбавить скорость.

Потом Брайан свернул на правую полосу и обогнал пикап. Гончие с печальным безразличием проводили нас взглядом.

– Говоря короче, – продолжил Брайан, – детектив Андерсон хорошенько надавил на Винса.

– Чего он хотел?

Брайан опять улыбнулся.

– О, почти ничего, – весело заметил он. – Всего-то – утаить доказательства, подделать отчеты, солгать в суде – глупости, да и только.

– И Винс отказался? – изумился я.

Винс был некрупным парнем и, мягко говоря, нерешительным.

– Отказался. – Брайан кивнул. – В том числе и когда Андерсон заявился к нему – рвал и метал. Андерсон, кстати, пожаловался твоему начальнику, а тот предложил отстранить Винса от дела, если не будет паинькой. А потом… – Брайан выдержал театральную паузу. – Потом Винс сделал кое-что действительно немыслимое.

– Неужели? – полюбопытствовал я, пытаясь представить, на что же такое необычайное способен Винс, но не смог. – И что же?

– Он нагрянул к прокурору штата и рассказал обо всем, – торжественно ответил Брайан. – Принес доказательства, отчеты – в общем, все, к чему успел приложиться Андерсон.

– Да, – сказал я, – это действительно немыслимо.

Немыслимо, что правда, то правда. Разумеется, не то, что Андерсон приложился к документам, об этом я и так догадывался. Поразило меня другое. Во-первых, в участке никто и никогда ни на кого не докладывает – тем более прокурору штата; это против полицейского кодекса чести. Во-вторых, то, что это сделал Винс – известный тихоня, потрясало воображение.

– И что потом? Поэтому Кронауэр так быстро меня вызволил?

– О нет, дорогой мой братец, – возразил Брайан. – Избавься от наивных заблуждений. Мир не столь прост.

– Как и твои ответы, – заметил я. – Так что сказал прокурор?

– А что сейчас говорят вместо «убейся об стену»? – спросил Брайан задумчиво. – Не уверен, что это выражение еще в ходу.

– Он так и сказал?… Винсу?

– Что-то в этом духе. – Мы покатили по оживленной улице, и Брайан покосился на меня: – Рассеял свои заблуждения, брат?

– В моих заблуждениях прокуроры штата гости не частые.

– Вряд ли какой-то детективишка рискнул бы шантажировать прокурора. Хотя, кто знает, всякое может быть.

– Может, – согласился я. – Но не думаю, что в нашем случае. – Покосившись на меня, Брайан вскинул бровь. – Даже такой сумасшедший однобровый коротышка, как Андерсон, не осмелился бы угрожать прокурору. Хотя…

Я задумался. Совестливый трудяга приносит прокурору штата документальное подтверждение того, что некий детектив злоупотребляет служебным положением, совершает противоправные деяния и фальсифицирует доказательства. Однако прокурор штата не спешит благодарить трудягу и бросаться в бой со злобным нарушителем. Вместо этого он говорит Винсу идти куда подальше, просит оставить его в покое и велит, что называется, убиться об стену. В самом деле, не так должны вести себя прокуроры. Но мне на собственном опыте известно, что в нашей судебной системе ничего не работает так, как должно. Правда, пожалуй, это утверждение справедливо почти обо всем на свете: когда вы в последний раз встречали официанта, который всегда хотел быть официантом, а не ждет знака свыше, чтобы стать актером, писателем или танцором?… Но, разумеется, в судебной системе ставки выше – столько жизней висит на волоске, – поэтому невольно надеешься на лучшее.

Что ж, надежда – удел тех, кто не знает правды. А я в тот миг, как мне казалось, знал ее.

– Хотя, может, и так… – сказал я. – Но не слишком ли банально?…

– Не более банально, чем выражение «убейся об стену», – заметил Брайан. – А есть причины?

– Во-первых, это мое дело – вполне себе публичный фингал под глазом у всего полицейского участка. Прямо-таки национальное достояние.

– Интернациональное, – поправил Брайан. – В Мексике ты тоже засветился в новостях.

– Ну вот. Поэтому дело просто обязаны раскрыть. И сделать это можно, только обвинив кого-то вроде меня.

– И кто же подходит кроме тебя?

– Никто, – ответил я. – Но это еще не все. Представь, что ты адвокат.

– Право. – Брайан передернул плечами. – У меня ведь есть принципы.

– А теперь представь, что одного или даже нескольких твоих клиентов осудили на основании доказательств, предоставленных детективом Андерсоном.

– О.

– Да. Как только выяснится, что Андерсон однажды уже подделал доказательства…

– Не составит труда убедить судью, что он подделывал их и в другой раз, – догадался Брайан.

Я кивнул.

– Или еще хлеще: что он подделывал их каждый раз. На каждом своем деле. А ведь у детектива Андерсона, как и у большинства детективов, за спиной далеко не одно дело.

– И улицы заполонят отпущенные на свободу преступники, – подхватил Брайан.

– Точно. А до этого большинство предпочтет не доводить.

– Ну, что поделать. – Брайан ухмыльнулся. – Мы живем в удивительные времена.

– И очень суетные, – прибавил я. – Так что же будет, если каждого преступника, осужденного Андерсоном за последние пять лет, оправдают? Что тогда?… – Теперь эффектную паузу выдержал я.

– Ох, братцы, еще что-то? – ахнул Брайан с притворным ужасом.

– Маленькая деталь, – сказал я. – Во Флориде прокурора избирают.

– Браво! – Брайан развеселился. – Какая чудесная глупость!

– Да, не так ли? – согласился я. – Милосердие существует, только вот раздает его человек, который поднялся на трон, руководствуясь правилом «меньшее из зол».

– А чтоб его переизбрали, он должен предоставить внушительный список осужденных, – кивнул Брайан.

– Ага.

– Тайна раскрыта.

Мы въехали на автомагистраль и помчали по девяносто пятому шоссе на юг.

– Почти.

– Боже мой, что-то еще? – спросил Брайан нарочито испуганным тоном.

– Вполне может быть.

– Ну-ка, поделись.

– Ну, – сказал я медленно. – Чисто теоретически, а что, если все это действительно из-за меня?

– Ох, братцы. – Брайан впервые за все время нахмурился. – Бедняжка Винс… Но они ведь не станут его…

Я пожал плечами.

– Как я и сказал, это только теоретически. Не факт, что его в самом деле убьют.

– Как минимум, – продолжил Брайан, – оскорбят, опозорят и уволят.

– Почти наверняка.

– А этого допустить мы не можем. Он – наш единственный козырь и нужен нам живым и вменяемым.

Я с непривычной теплотой посмотрел на брата. Он сразу перешел к сути, вместо того чтобы лить воду о дружбе, чести и благодарности. Приятно быть рядом с тем, кто мыслит почти как я.

– Точно, – подтвердил я.

– А что, если с Андерсоном случится какой-нибудь ужасный несчастный случай? – предложил Брайан.

– Признаюсь, искушение велико, но это будет уж слишком подозрительно.

– Мы придумаем тебе прекрасное алиби, – искушал он. – Никто никогда не догадается, что это был ты.

Я покачал головой.

– Дебора поймет, – сказал я. – Она уже намекнула, что может однажды меня выдать.

– М-м, – протянул Брайан, и я понял, что он предложит, еще до того, как он открыл рот. – А что, если несчастных случая будет два?

Я открыл было рот, чтобы оборвать брата, велеть ему закрыть эту тему навсегда. Что бы ни произошло, моя сестра Дебора неприкосновенна. Об этом не может быть и речи… И тут я замер на полуслове, закрыл рот и задумался. Я уже рефлекторно отвергал саму мысль о том, чтобы исключить Дебору из игры, и, как любой рефлекс, этот не имел под собой осознанного решения.

Я никогда даже на мгновение об этом не задумывался. Семья, верность и обязательства – столпы, на которых внушением и тренировкой возвел меня Гарри, не позволяли мне этого сделать. Дебора была неприкосновенна на бессознательном уровне. Она была моим родным пепелищем, моим самым близким человеком и такой же неотъемлемой частью меня, как моя рука.

Но что теперь?

Теперь, после того как она опустила меня, отшила, обесчестила… Полностью отвергла меня и всю мою сущность… Разве теперь, когда она запросто сделала бы со мной все то, чего не смог сделать я, – так ли сложно отправить в долгое и темное путешествие?

Я почувствовал тихое, едва слышное урчание у себя в душе, где во мраке дремал, окутанный паутиной мой Пассажир; и я услышал, как он шепчет мне то, что я и так уже знал.

Это вовсе не было немыслимо – ничуть. На самом деле очень даже мыслимо. Более того, я отчетливо видел рифму в поэтичной красоте этой иронии. Дебз пожелала мне смерти – так разве не справедливо будет умертвить ее первой?…

Я помнил ее слова: никогда по-настоящему не был мне братом. Они все так же обжигали, и пламенная злость опаляла ту выдержку, которую стеной возвел внутри меня Гарри. Я никогда по-настоящему не был ей братом? Прекрасно. Это значит, что она никогда не была мне сестрой. Отныне и навеки мы больше не родственники, не семья, никто друг другу.

А это значит…

Я вдруг понял, что Брайан мычит себе что-то под нос с довольным видом – так фальшиво, что я даже не узнал мелодию. Пожалуй, он был бы столь же счастлив (а вероятно, гораздо счастливее), разреши я ему расправиться с Дебз. Он не понимал моих прошлых возражений и сам никаких сомнений не испытывал. Он ведь никогда не считал Дебору сестрой – это наивное заблуждение принадлежало мне.

И хотя Брайан обладал эмоциональным диапазоном какой-нибудь рептилии, именно он пришел мне на помощь, когда Дебора, переполненная праведным гневом, меня бросила. И главное мое заблуждение – вера в наше с Деборой прошлое – рухнуло, разбилось вдребезги, разлетелось при первом же серьезном испытании. Кровные узы оказались прочнее.

И все же… я с трудом представлял себе мир без Дебз.

Брайан перестал мычать, и я взглянул на него. Он посмотрел на меня в ответ все с той же ужасной деланой улыбкой.

– Ну, братец? – заговорил он. – Только сегодня: два по цене одного.

Я отвел взгляд и посмотрел в окно.

– Не сейчас.

– Ладненько. – В голосе Брайана слышалось разочарование.

Он продолжил рулить, а я – глядеть в окно. Мы ехали по знакомым улицам, приближаясь к моему дому, но я погрузился в мрачные размышления и не замечал видов за окном. На некоторое время мы замолчали. Только минут через двадцать Брайан вновь заговорил.

– Приехали, – сказал он, замедляя ход. А потом добавил: – Ой-ой. – И посмотрел в окно.

Машина медленно проскользила мимо дома, где мы с Ритой так долго жили вместе. Прямо на подъездной дорожке перед ним уже стояла другая машина.

Полиция.

Как я уже говорил, Брайан на дух не переносит полицию в любом ее виде, а потому не загорелся желанием болтать с легавыми в автомобиле. Наблюдая за дорогой, они мельком окинули нас взглядом; вид у них был скучающий, но напряженный, точно они готовы были в любую секунду выскочить из машины и открыть огонь – попытайся мы вынуть пушки или толкнуть им наркотики.

Медленно проехав мимо дома, Брайан спокойно улыбнулся и, кивнув представителям закона, указал на соседний дом, прикидываясь типичным флоридским зевакой, который подыскивает себе новое гнездышко и, глазея по сторонам, с черепашьей скоростью колесит по району.

Прекрасное прикрытие. Полицейские не обратили на нас особого внимания и продолжили разговор (вероятно, либо о футболе, либо о сексе). Но это все-таки был мой дом со всеми моими пожитками. Я захотел пробраться внутрь, хотя бы переодеться.

– Езжай за угол, – сказал я Брайану. – Высади меня там, а я вернусь сюда пешком.

Брайан смерил меня озабоченным взглядом.

– По-твоему, это хорошая мысль? – поинтересовался он.

– Не знаю, – пожал плечами я. – Но это же мой дом.

– А еще, по-видимому, место преступления.

– Да, – согласился я, – детектив Андерсон вздумал и дома меня лишить.

– Что ж, как я уже сказал, в гостинице тебя ждет комната.

Я покачал головой из какого-то необъяснимого упрямства.

– Это мой дом. Попытаться ведь нужно.

Брайан картинно вздохнул.

– Как хочешь. Но, как по мне, глупо рисковать, будучи один только час на воле.

– Справлюсь, – отмахнулся я, хотя, говоря по правде, не так уж был в себе уверен.

Андерсон и безжалостная машина правосудия, которую он представлял, один раз уже хорошенько меня подставили, поэтому и теперь не стоит надеяться на радушный прием, пускай меня и представляет Фрэнк Кронауэр. Однако на этой бренной земле не остается ничего иного, кроме как делать все, что тебе под силу.

Я выбрался из машины с натянутой фальшивой улыбкой на губах, насквозь пропитанный искусственной надеждой. Потом вновь заглянул в машину и сказал:

– Поезжай к торговому центру на углу. Я приду туда, когда закончу.

Брайан выглянул и вопросительно на меня глянул, точно боялся, что мы больше никогда не увидимся.

– Если не явишься через полчаса – позвоню Кронауэру, – заявил он.

– Сорок пять минут, – поправил я. – Если проберусь внутрь – заскочу в душ.

Брайан задержал на мне взгляд, потом покачал головой.

– Дурацкая это затея.

Я захлопнул дверцу, и машина медленно покатила вверх по улице в сторону шоссе Дикси. Я понимал тревогу Брайана. Она вполне естественна, если занимаешься тем, чем занимается он. Копы для него всегда были врагом-номер-один, воинствующим хищником в пищевой цепочке, которого стоит по возможности избегать. И хоть вкусы у нас с ним во многом схожи, легавые мне никогда не были столь противны. Мои семья и работа позволили мне познакомиться с копами поближе, и их я понимал точно так же, как и всех остальных людей.

Я пошел напрямик к патрульной машине, по-прежнему вооруженный деланой улыбкой, и постучал в окошко. Две головы синхронно повернулись ко мне, и две пары холодных (голубых и карих) глаз, не моргая, окинули меня выжидающим взором.

Я жестом попросил опустить окно; спустя еще мгновение бессмысленного пялянья обладатель карих глаз, сидевший ближе ко мне, опустил окошко.

– Могу я чем-нибудь вам помочь, сэр? – поинтересовался полицейский, угрожающе подчеркнув слово «помочь».

Я улыбнулся чуть шире, но полицейского это не обрадовало. Он был худой, лет сорока, с оливкового цвета кожей и короткими черными волосами, а его напарник, не отрывавший от меня взгляда, – гораздо моложе, бледный, со светлым, по-солдатски коротким «ежиком».

– Да, надеюсь, – сказал я. – Это вот мой дом. Можно мне забрать оттуда пару вещичек?

Ни один из полицейских моим словам не обрадовался.

– Какие такие вещи? – спросил кареглазый.

Слова его звучали скорее как обвинение, чем как вопрос.

– Сменную одежду? – с надеждой ответил я. – И может, еще зубную щетку?

Наконец кареглазый моргнул, хотя и не смягчился.

– Дом опечатан. Никого не впускать – никого не выпускать.

– Хотя бы на минутку, – взмолился я. – Можете зайти со мной.

– Нет же, говорю, – пробурчал кареглазый, переходя с бесстрастного на агрессивный тон.

Зная, что копов совершенно точно не удастся переубедить, я все-таки не удержался и с жалким отчаянием взвыл:

– Но это же мой дом!

– Был, – буркнул голубоглазый. – Теперь это место преступления.

– Мы знаем, кто вы, – огрызнулся кареглазый, уже весь на взводе. – Ты тот гребаный психопат, что прикончил Джекки Форест.

– И Роберта Чейса, – прибавил голубоглазый.

– Ты выставил нас всех лохами, ты в курсах? Всю гребаную полицию.

В голове моей пронеслось великое множество остроумных ответов, вроде: «Нет-нет, вы и так были лохами», или «Может, и выставил, но вы сами мне помогли», или даже «А было-то и не сложно». В любой другой день я бы не сомневаясь что-нибудь отпустил, но, глядя в глаза кареглазому, я понял, что он жаждет задать мне трепку и может в любой миг сорваться и выхватить пистолет, поэтому свое bon mot[10] пришлось проглотить.

– Ты за решеткой должен быть, – продолжал кареглазый. – Какого черта ты делаешь на воле?

– Давай вызовем подмогу, – вмешался голубоглазый.

– Меня отпустили сегодня утром, – выпалил я. – Все по закону.

Я хотел было дружелюбно улыбнуться, но передумал. Голубоглазый уже держал рацию, а его напарник открыл дверь и вывалился наружу, вооруженный еле сдерживаемой яростью и Силой Закона. Эффект испортило лишь то, что ростом он был под метр шестьдесят, хоть и пытался сделаться выше за счет своей ярости.

– Встаньте в положение, – рыкнул он, кивнув на машину.

Я собрался было возразить, что не сделал ничего дурного, как вдруг рука его потянулась к пистолету. Я закрыл рот, широко расставил ноги и положил руки на крышу машины.

Я всю свою жизнь прожил среди копов и прекрасно знал, что значит «встать в положение». Признаюсь, получилось у меня мастерски. Но кареглазый грубыми пинками раздвинул мои ноги пошире и толкнул на машину, рассчитывая, что я случайно ударюсь головой. Рискуя окончательно взбесить кареглазого, я вовремя подставил руки и спас свое лицо. Тот быстро и тщательно меня прохлопал, то и дело «случайно» задевая побольнее, а потом грубо завел руки за спину и защелкнул наручники. Туже некуда, разумеется. Я не ожидал ничего другого, но и поделать ничего не мог.

После, удерживая меня одной рукой, полицейский открыл заднюю дверь автомобиля. Конечно, я знал, что за этим последует. Он толкнет меня на заднее сиденье и по ходу дела «случайно» треснет лбом о крышу. Я собрался было увернуться, как вдруг, к моему счастью, кареглазого позвал напарник.

– Рамирес, постой, – сказал голубоглазый.

Рамирес замер, потом схватил меня за запястье и заломил руки вверх. Больно.

– Погодь, я усажу его сначала, – ответил он.

– Рамирес! – повторил голубоглазый. – Диспетчер велит его отпустить.

Рамирес схватил меня покрепче и процедил:

– Он сопротивляется аресту!

– Нет, ничуточки, – встрял я.

Так и было: если я чему и сопротивлялся – так это кровообращению, и руки у меня, вероятно, уже стали пунцовыми от наручников. Но Рамирес включил режим задиры и плевать на все хотел. Он снова меня толкнул, и я врезался-таки в машину.

– Твое слово против моего, – прошипел он. – Посмотрим, кому поверят.

– Завязывай, Хулио, не арестован он, – продолжал голубоглазый. – Хватит, отпусти его, Хулио. Черт, кончай уже.

Повисла долгая пауза, а потом позади меня точно пар рванул из трубы. Неужто Рамиресу и правда придется меня отпустить?…

Похоже, что так. Он резко бросил мои руки и мгновение спустя снял наручники. Я обернулся и взглянул ему в глаза. Стоял он ко мне совсем близко, как делают все задиры, и будто бы ждал, что я, поджав хвост, убегу подальше; будто хотел подставить мне подножку и рыкнуть вслед что-нибудь угрожающе-победоносное. Может, он надеялся, что на таком расстоянии я не замечу, какой он коротышка. Но я заметил, как и все его жалкие попытки меня запугать, задеть и сломить. Он превысил свои полномочия, нарушил закон – а ведь я невиновен. Его измывательства меня задели. Я не стал отступать, напротив – шагнул ему навстречу: недостаточно близко, чтоб он воспользовался оружием, но ровно настолько, чтобы задрал голову и понял, насколько я выше.

– Хулио Рамирес, – я коротко кивнул, мол, «я тебя запомнил», – мой адвокат с вами свяжется. – Потом помолчал, дожидаясь его нахальной усмешки, и прибавил: – Его зовут Фрэнк Кронауэр.

Имя Кронауэра творит чудеса: при его упоминании судьи почтительно кланяются, а присяжные немеют от восторга – поэтому я, конечно, рассчитывал, что и Рамиреса оно напугает, пускай и самую малость. Но выражение полицейского превзошло все мои ожидания: к моему удовольствию, он вдруг побелел и отпрянул.

– Я ничего такого не делал, – выпалил Рамирес.

– Ваше слово против моего, – ответил я и, дав ему пару секунд переварить услышанное, улыбнулся: – И против слова Фрэнка Кронауэра.

Рамирес часто заморгал и потянулся к пистолету.

– Черт тебя возьми, Хулио, полезай уже в машину! – проорал голубоглазый.

Рамирес пришел в себя.

– Гребаный психопат, – выплюнул он.

Потом сел в машину и хлопнул дверцей.

Это была совсем крошечная победа (ведь мне не удалось насладиться душем и сменить запятнанную кровью одежду) – но все-таки победа, а их в моей жизни в последнее время было немного. В любом случае лучше уж так, чем в синяках и наручниках ехать в участок. Нацепив уверенную мину, я развернулся и пошел назад по улице, ведшей к торговому центру, у которого ждал меня Брайан.

Шел я быстро; во-первых, потому, что нацепил уверенную мину, во-вторых, потому, что хотел уйти подальше от Рамиреса, на случай если он все-таки сорвется и решит устроить бойню. Однако скрыться за поворотом мне удалось лишь минут через десять; потом я прошел еще полквартала и дошел до стоянки у торгового центра.

Погода разыгралась; я весь взмок и теперь еще больше сокрушался над упущенной возможностью принять душ и переодеться. Ну хоть Брайан был на месте: он остановился перед мебельным магазином и сидел с выключенным двигателем.

Увидев мое потное лицо и грязную одежду, он кивнул и улыбнулся с деланым сочувствием. Я обошел машину и сел на пассажирское сиденье.

– Ну что, – заговорил он, – я верно понимаю, что все пошло не так, как ты рассчитывал?

– Верно, – ответил я и показал ему запястья, красные и натертые наручниками. – Не лучший исход.

– Тебе еще повезло, – заметил Брайан, – я не из тех, кто скажет «ну я же говорил».

– А разве ты не это сейчас сказал? – поинтересовался я.

– Никто не совершенен, – хмыкнул Брайан и включил двигатель. – Что теперь?

Я вздохнул, ощутив вдруг неимоверную усталость. Упоение неожиданной свободой и адреналин от столкновения с Рамиресом иссякли. Мне вдруг стало тяжело, невыносимо, противно от ужасающей несправедливости, которая меня окружала; я злился, что не могу попасть в собственный дом, и понятия не имел, как теперь быть. Я и не загадывал дальше своего уютного маленького душа, дальше чистой одежды. Но теперь…

– Не знаю. – В голосе моем сквозила усталость. – Пожалуй, поехали в гостиницу. Только чистой одежды у меня нет. – Я снова вздохнул. – Не знаю…

– Ну что ж, – деловито заговорил Брайан. – В гостиницу ты можешь заселиться когда угодно, это пустяки. Но сначала должен переодеться во что-нибудь приличное. – Он кивнул на мои штаны. На коленях по-прежнему отчетливо темнели пятна крови. – Нельзя тебе в таком виде шататься по городу. – Потом с легким отвращением покачал головой. – Кошмар какой, так не годится. Что скажут люди?

– Пожалуй, ты прав, – сказал я. – И что же нам делать?

Брайан улыбнулся и переключил коробку передач.

– У нашего народа есть очень древнее и очень мудрое выражение, – улыбнулся он. – В любой непонятной ситуации – иди по магазинам.

Особо мудрым мне это выражение не показалось. Следуй я ему буквально – целыми днями ходил бы за шмотками. Но в этом случае, пожалуй, Брайан был прав. Я поднял один палец в вялой попытке проявить энтузиазм и сказал:

– «Анонимные» кредитки.

Брайан кивнул.

– В сто раз лучше наличных.

Несколько километров мы ехали по довольно свободной дороге, а потом повернули на стоянку гипермаркета «Уолмарт». Поняв, куда привез меня Брайан, я вскинул бровь. Брайан улыбнулся все той же жуткой деланой улыбкой и пояснил:

– Для тебя, мой дражайший братец, только самое лучшее.

Мы остановились в первом ряду стоянки; я отстегнул ремень и открыл было дверь, но потом замер, заметив, что Брайан выходить не собирается.

– Если не возражаешь, – почти смутился он, – я лучше здесь подожду. – Потом пожал плечами. – Не люблю скопления людей.

– Не возражаю.

– Ой! – вдруг опомнился он. – У тебя деньги-то есть?

Я на мгновение задержал на нем взгляд. До сих пор я воспринимал его щедрость как должное и только теперь подумал, что, наверное, зря. Он мой брат и похож на меня больше, чем кто-либо другой в мире; именно по этой причине я никак не мог понять, откуда вдруг взялись его забота и внимание. Но никакого скрытого мотива мне в голову так и не пришло. Что ж, может, он и правда старается быть примерным старшим братом. Сложно поверить, но как еще объяснишь? Я отмахнулся от этих мыслей и улыбнулся по-настоящему убедительной фальшивой улыбкой.

– Есть, – ответил я. – Большое спасибо.

Я зашел в магазин, вопреки собственным стараниям продолжая думать все о том же. Зачем Брайану тратить на кого-то столько времени, денег и усилий, пускай даже на меня? Сомневаюсь, что я на его месте поступил бы так же. И все-таки он мне помог, и единственным тому объяснением было самое очевидное – что мы братья, хотя оно и казалось мне совсем не убедительным.

Нехорошо, наверное, полагать худшее, доверяться своей животной паранойе, но я ничего не мог с собой поделать. Таков мой мир, а опыт и тщательно изученная человеческая природа ничуть не разубедили меня в том, что весь остальной мир чем-то от него отличен. Человек все делает себе в угоду. Помогает другому лишь с тем, чтобы что-то получить взамен: секс, деньги, повышение, десерт побольше – что угодно. Скрытая причина есть всегда, без исключений. За всю свою мерипоппинсовскую заботу Брайан ждет чего-то в ответ. Но что такого могу предложить ему я, чего он сам заполучить не может?…

Что же ему нужно?

Конечно, этот душещипательный вопрос ни в коей мере не мог сравниться со всеми остальными, заполонившими мне жизнь. Мотивы Брайана определенно были нечисты, но его, пускай и притворная, забота не угрожала моей жизни так, как угрожали детектив Андерсон, прокурор штата и вторичное тюремное заключение. Я искренне полагал, что Брайан не причинит мне вреда, а потому решил сосредоточиться на более насущных проблемах, ставящих в опасность мою жизнь, свободу и сохранность. Плюс мне нужно было нижнее белье.

Поэтому, расслабившись, я вошел в магазин и продрался через скопище диких покупателей, норовивших задавить меня тележками. На самом деле приятно было выпустить немного пара, погрузившись в суетливую, эгоистичную и кровожадную атмосферу магазина. Меня она успокаивала, честное слово. Я как будто оказался дома, среди своего народа, и даже на некоторое время забыл о своих заботах, позволив злобе истеричных жмотов и крохоборов омыть меня с ног до головы.

Потом я нашел замечательное белье, точно такое, какое всегда носил, новую зубную щетку, пару рубашек, штаны и даже ярко-голубой чемодан для всех этих вещей. Купил зарядку для телефона и еще что-то по мелочи. После покатил свой улов на кассу и терпеливо встал в очередь, то и дело отталкивая тележкой покупателей, норовивших вклиниться передо мной. Было весело, и получалось у меня прекрасно – все-таки я здесь вырос. Я до краев полон чудесного майамского духа, гласящего: «Да пошли вы все! Я достоин лучшего!» – а потому постепенно ощутил себя старым добрым Декстером, который по-настоящему верит, что достоин.

Брайан терпеливо ждал меня там, где я его оставил, и слушал радио. Бросив покупки на заднее сиденье, я открыл переднюю дверь и сел в машину. К моему легкому удивлению, по радио крутили шоу, где тупоголовые слушатели звонят в эфир и разбалтывают самые сокровенные свои секреты всей стране, в тщеславной надежде, что какой-нибудь психолог убедит их в том, что они ценны, важны и значат больше, чем набор составляющих их химических элементов.

Разумеется, ведущая шоу никакой не психолог; окончила она в лучшем случае ПТУ по специализации «волейбол». Но убеждать она умеет, а потому продает для своего канала кучу всякой мути.

В моем списке самых раздражающих явлений такие передачи стоят лишь на строчку ниже, чем «операции без обезболивающего». Но Брайан, склонив голову набок, казалось, сосредоточенно вслушивался в слова ведущего, который объяснял, что «мочиться в кровати вполне нормально, даже в таком возрасте. Главное, не терять из-за этого чувства собственного достоинства». Когда я захлопнул дверцу, Брайан поднял на меня слегка виноватый взгляд, точно я застиг его врасплох.

– Маленькая слабость эти шоу, – сказал он смущенно и выключил радио. – Не верится даже, что такие люди и правда существуют.

– Существуют, – уверил его я. – И заметно превосходят нас числом.

– Это да, – кивнул Брайан, заводя машину. – Но все равно как-то не верится.

Брайан повез меня в гостиницу неподалеку от моего старого университета. Помимо того, что гостиница эта располагалась рядом с моей альма-матер и старым домом, она оказалась дешевой и чистой, и все забегаловки в округе я знал. И вновь Брайан терпеливо ждал меня снаружи, пока я регистрировался у управляющего. Забрав свой ключ, я вернулся к машине. Брайан опустил окно и выглянул наружу.

– Готово, – сказал я.

– Без проблем? – поинтересовался он как-то уж слишком невзначай.

– Без. А должны были быть?

– Кто знает, – просиял Брайан.

Я показал ему конверт с пластиковым ключом.

– Номер триста двадцать четыре.

Он кивнул:

– Ладненько.

Мгновение мы просто смотрели друг на друга, и на краю моего сознания снова взвилась непрошеная мысль, что он потребует что-то взамен – и мало не покажется. Но я прогнал эту мысль.

– Спасибо, Брайан, – сказал я. – Очень благодарен тебе за помощь.

Он одарил меня своей дурной улыбкой:

– Не стоит. Всегда рад помочь.

Когда я повернулся, чтобы уйти, он крикнул:

– До связи! – а потом закрыл окно и укатил прочь.

Комната триста двадцать четыре, как и полагалось, находилась на третьем этаже гостиницы и соседствовала с лифтом с одной стороны и автоматом со льдом – с другой. Уютная комнатушка с захватывающим видом на здание напротив. Зато чисто, удобно и уединенно – как раз то, что мне нужно.

Поставив телефон на зарядку, я распаковал свой скромный, но практичный гардероб. На этом срочные дела иссякли, как и, на удивление, мои силы; я опустился на кровать и оглядел свою новую обитель. Комнатка была крохотная, но по сравнению с миниатюрной камерой в «СИИТГН» казалась огромной, и от ее простора мне делалось как-то не по себе. Я знал, что свыкнусь, правда, вероятно, меня к этому времени уже снова упекут в «СИИТГН». Это все равно случится – рано или поздно (скорее рано).

Теперь мне предстояло по-настоящему взяться за дело. Моя последняя надежда – сбить противника с ног, прежде чем он меня растерзает. В этом ключ. Броситься сломя голову. Рвануть. Сделать хоть что-нибудь.

Но я почему-то не мог. Все вдруг показалось мне бессмысленным, бесполезным, беспросветным – пустой тратой времени и сил. Я был словно жук на лобовом стекле автомобиля, ничтожный перед силой могучих дворников, норовящих раздавить его в кашу. Что бы я ни делал – мой противник был слишком силен и могуч. А я остался совсем один, пускай и с дорогим адвокатом. Я как Давид – только вот Голиаф вооружился пушкой. Жизненные силы мои утекли столь стремительно, точно кто-то выдернул пробку – и холодная темная мгла окутала меня целиком. Я впустил в свое сердце надежду, хотя не должен был. Она всегда ведет к одному и тому же: усиливает неизбежное разочарование. Стоило уже зарубить это себе на носу, ведь я усвоил этот урок еще тогда, когда Дебора наконец появилась и разбила мои надежды в пух и прах. Я остался один-одинешенек в мире, который хотел лишь одного: забрать мою жизнь – нанести поражение. У врага – все оружие, это он придумывает правила, он всегда побеждает. Я падал на дно, и ожидать иного исхода было глупо и наивно. Нужно просто свыкнуться с мыслью, что мне повезет, если остаток жизни я проведу за решеткой. Это случится, этого не избежать. Что толку притворяться, трепыхаться и противиться. Все, кому я дорог, либо мертвы, либо от меня отвернулись; и что хуже всего – я их за это не особенно-то винил. Я заслуживал изгнания и заточения вместе с другими чудищами. Я такой же, как они, просто повезло мне больше. Неплохой у меня вышел забег, дольше, чем у других, но теперь он окончен. Прими, привыкни, позабудь.

Я снова плюхнулся на кровать. По крайней мере этот матрас толще, чем матрас у меня в камере. Я откинулся на подушку, решив в последний раз насладиться удобствами этой большой, роскошной и мягкой кровати, прежде чем меня навсегда запрячут за решеткой. К сожалению, у этого матраса была какая-то необычная форма; он, точно глубокая тарелка, проваливался в середине. И только я на нем вытянулся – как сразу скатился в его углубление. Но даже так и то лучше, чем в «СИИТГН», поэтому я чуть повертелся и устроился поудобнее. Получилось. Очень приятно, хотя и пришлось свернуться калачиком. Как же жалко будет оставлять все эти удобства!

Я постарался выжать из себя последние силы к сопротивлению, чтобы избежать тюрьмы и наслаждаться этой роскошью свободы когда вздумается. Разве свобода не заслуживает немного стараний? Ведь она сулит не только мягкие вогнутые матрасы, но и другие награды, гораздо более дорогие сердцу Декстера. Еду, к примеру. Уж за нее-то стоит сражаться. За по-настоящему вкусную еду во всем ее чудесном разнообразии и в любое время суток…

Тут в голове у меня вспыхнул образ Декстера-супергероя с мечом и накидкой, доблестно сражающегося за честь пиццы – а такое сложно принимать всерьез. К тому же еда никогда больше не будет такой вкусной, какой была каждый вечер у Риты, – ведь Рита мертва, убита моей идиотской бездарностью.

Еда была еще лучше у моей подружки с большого экрана и моего билета в новую ослепительную жизнь – Джекки Форест, которую убила все та же чистая, слепая, ошеломляющая глупость Декстера. Рита и Джекки – обе мертвы, и их смерть на моей совести, – а все из-за моей чудовищной, бездумной, самонадеянной глупости; я убил их, почти как застрелил на месте. И вся вина на мне, на моей идиотской безрукости.

Это так я собрался взбунтоваться против правосудия? Неплохие шансы, а, старина Декстер?… Несчастный, отчаянный клоун, который и пола под ногами не найдет, даже если упадет в него мордой. А против него – копы, судьи, вся уголовная система, служба маршалов, морпехи, талибан и черт знает кто еще… Думал, что в этот раз у тебя все схвачено, а, дурачина Декстер? Стоило бы понять, что тебе просто везет. А когда из-за тебя умерла Джекки Форест, удача от тебя вконец отвернулась. Хорошо только, что теперь тебе некого убивать своей некомпетентностью.

Я закрыл глаза и окунулся в чувство собственной ничтожности. Хорошо, что я не испытываю человеческих эмоций. Если бы мог, наверняка бы расплакался. И снова краешек моего сознания, его демон, захихикал и подсунул мне картинку: Декстер в отчаянии, валяется на обвисшем матрасе дешевого отеля и купается в жалости к самому себе. Я пал в терновник жизни![11] О горе мне! И дальше в этом духе.

И вновь дурацкая картинка в моей голове пробудила меня от хандры. Согласен, все тлен, все мрак, безнадежно, бессмысленно, бесцельно. Но что изменилось? Вовсе ничего; я просто почему-то позабыл, что жизнь – всегда борьба и единственная награда за эту борьбу – жить чуточку дольше и сражаться чуточку сильнее. Таким меня сделала семейная жизнь, а потом ослепляющая фантазия совместной жизни с Джекки сбила меня с ног. Но все это в прошлом, и я вновь оказался в самом начале. И, если задуматься, единственный смысл моей нынешней жизни – не умереть. Нельзя позволить выставить себя за дверь и уйти безропотно во тьму[12]. Нужно рвать и метать, хлопнуть дверью по пальцам ублюдков. В этом суть жизненной борьбы – отложить конец своего личного матча настолько, насколько возможно. Суть не в победе, ведь она невозможна. Никто не выиграет игру, конец которой – смерть, всегда, без исключений. Нет, единственный смысл – дать сдачи, дать отпор и насладиться боем. И, черт возьми, я наслажусь.

Я открыл глаза. «Гип-гип ура, – сказал я тихо. – Да здравствует Декстер».

Так и быть, я принимаю вызов. Декстер сразится. Может, я и не выиграю (не выиграю точно), но задам трепку.

Когда я решил это, мне сразу стало лучше. Так держать, Декстер. Покажи, на что способен! Выше нос! Покажи класс! И все такое.

Только один вопрос: как? Принять решение что-то сделать – уже полдела, разумеется, но теперь надо решить, что же именно сделать, заполнить пропуски, вырыть несколько червей и понять, где лучше клюнет. Нужно хорошенько пораскинуть мозгами, а это, если честно, не особо радужная перспектива. Мой когда-то могучий мозг в последнее время был сам не свой, а при мысли об изнурительном бое я потерял свою былую самоуверенность. Но делать больше нечего; разве он, мой мозг, не заслуживает попытки восстановить свою честь? Особенно учитывая, что это действительно его последняя попытка. Конечно, заслуживает, он же так старался, бедняжка. Я напустил его на свои проблемы, похлопав по спинке. Ну же, мозг, давай, ты справишься.

Нерешительно, но с нарастающей уверенностью, в голове зароились мысли. Сначала на ум пришли два очевидных фронта для атаки. Первый – доказать, что убийцей был кто-то другой. Это должно быть просто («Элементарно», – подсказал мне мозг, пытаясь показать, что снова в деле). Ведь убийцей действительно был кто-то другой – Роберт Чейс. Только его все обожают, особенно копы, с которыми он побратался. Мне нужно найти неопровержимые доказательства его вины, а это будет непросто. Все улики охраняет Андерсон, и он может уничтожить все, что способно оправдать Декстера. Второй фронт – сам Андерсон. Если мне удастся его дискредитировать, задача станет легче. Или не дискредитировать, а… гм… обезвредить. Навечно. Брайан бы прав, когда заметил, что один крошечный несчастный случай поставит все на свои места. Андерсон уже неоднократно заслужил такой подарок. К тому же будет весело. Только полностью это все равно не поможет: кто-то наверняка займет его место и продолжит охоту на обреченного Декстера. Что печально, этим кем-то наверняка окажется Дебора. Что еще печальнее, она скорее всего с радостью возьмется за работу. А она намного умнее Андерсона и не наступает на одни и те же грабли. Она будет мрачно тащиться вперед, пока не добудет достаточно веревки, чтобы меня повесить, а потом, судя по нашей последней встрече, самолично затянет петлю у меня на шее.

Нет, если Дебора вдруг возглавит охоту на Декстера, все станет намного хуже. Она может нарыть доказательства тех преступлений, которые я и вправду совершил. А потом мне придется вернуться к первому пункту – и подстроить несчастный случай для Деборы. Я сомневался, что готов к этому, еще слишком рано. Правда, думать об этом стало проще, что уже большое достижение. Я прекрасно помнил ту ночь несколько лет назад, словно вчера: я стою над связанной беспомощной Деборой с ножом в руке, и каждая клеточка моего тела разрывается на части – убить или нет; Брайан меня торопит, а голос дорогого покойного Гарри шепчет, что это не по правилам.

Я уже давно не слышал этого голоса. Интересно, почему. Может, оттого, что в плане Гарри я нашел несостыковки? Он не был безупречен. Он подвел меня. И, наверно, оттого что Дебора окончательно и бесповоротно меня отвергла, я перестал быть Морганом, а потому не должен больше поддаваться посмертным манипуляциям Гарри. Я теперь сам по себе. К тому же я никогда и не был Деборе братом. Если мне вдруг захочется избавиться от Деборы – почему бы и нет? Я это сделаю, если захочу. Только не сейчас, еще слишком рано. Отставим в сторону убийство, какие у меня еще варианты? Довольно ограниченные: довериться Кронауэру, довериться Брайану или действовать в одиночку. С доверием у меня всегда были трудности. Такой уж характер. Доверить собственную жизнь кому-то другому – безрассудно. Ведь для меня и ланч-то свой доверить постороннему – ужасная безалаберность.

Хоть я и мог по-прежнему рассчитывать на какой-нибудь трюк от Кронауэра и преданность Брайана, который, в отличие от Деборы, не ранит меня в спину, но все же выбрал вариант номер три: действовать самостоятельно.

План такой: либо доказать виновность Роберта, либо разоблачить Андерсона с его грязной игрой. Отлично. Начну с двух концов – а там посмотрим, что выгорит.

Я глянул на часы у кровати; в это трудно верилось, но время только перевалило за десять. В два мне предстояло встретиться с Кронауэром, а после можно будет заняться своими делами.

Как только я обозначил план действий, мне полегчало. Причем так, что я почти мгновенно уснул.

В отличие от офисов других «золотых» адвокатов Майами, располагавшихся на Брикелл-авеню, офис Фрэнка Кронауэра находился в многоэтажке на Южном пляже. Как я, вероятно, уже отмечал, Фрэнк Кронауэр такой один в своем роде. Он мог бы поставить свой стол посреди стадиона «Американ Эйрлайнс» – и «Майами Хит» услужливо бы переписали все свое расписание на сезон, лишь бы не мешать ему работать. Но Фрэнку Кронауэру, видите ли, нравится Южный пляж, поэтому он расположился в пентхаусе в одной из блестящих новехоньких башен на Оушен-драйв. Оттуда, разумеется, открывался неописуемый вид: с одной стороны набережная, с другой – почти под ногами, у самого здания – пляж и бульвар, по которому дефилируют толпы бразильских моделей, итальянских contessas[13] и американских неформалок со скейтами.

Преодолев три охранных поста и шумную приемную, я наконец оказался перед седоволосой женщиной за огромным дубовым столом. Она походила на члена «Менсы»[14], которая в молодости подрабатывала топ-моделью, а потом вздумала стать инструктором по строевой подготовке у морпехов. Она оглядела меня жестким пристальным взглядом, а потом кивнула, встала и повела меня по коридору, в конце которого была открыта массивная дверь. Женщина махнула мне рукой, приглашая прошествовать сквозь сей портал к Нему. Я коротко кивнул в ответ и шагнул в большой кабинет, где у окна стоял Фрэнк Кронауэр и смотрел на пляж. Окно занимало всю стену от пола до потолка и было сделано из толстого тонированного стекла. Мне показалось, что с такой высоты вряд ли можно разглядеть что-то внизу. Свет обволакивал фигуру Кронауэра, точно святого, и как будто говорил: вот он – ваш адвокат и мессия, и я задался вопросом, не так ли оно и впрямь задумано.

Сегодняшний костюм Кронауэра был родственником того, в котором он приходил ко мне в «СИИТГН». Все та же изысканная, мягкая, легкая ткань, только оттенок светлее.

Когда я вошел в кабинет, Кронауэр обернулся и одарил меня своей вежливой акульей улыбкой. Потом махнул на стул, который почти наверняка стоил больше, чем новый «кадиллак эскалейд». Я осторожно присел на краешек, стараясь не сломать, но ощутить его роскошь. Однако ничего не ощутил. Стул как стул – ничем не лучше той деревяшки за двадцать девять баксов, которую я подобрал на распродаже.

– Мистер Морган, – заговорил Фрэнк, усаживаясь в кресло с высокой спинкой за блестящим стеклянным столом. – Как вам свобода?

– Прекрасно, – ответил я. – Даже по кормежке не скучаю.

– Так я и думал. – Кронауэр открыл какую-то папку и нахмурился. – Но, боюсь, свобода ваша лишь временна.

Я, конечно, ожидал услышать что-то подобное, но сердце все равно дрогнуло.

– А, – сказал я. – И сколько же у меня времени?

Кронауэр еще больше нахмурился и постучал пальцами по стеклянной столешнице.

– Пока точно не знаю, – ответил он медленно, точно не хотел в этом сознаваться. – Это зависит от многих факторов. У прокурора в запасе три года, в течение которых он может выдвинуть новое обвинение. – Он поднял взгляд. – Но я сомневаюсь, что они будут тянуть. Кто-то страшно хочет увидеть тебя за решеткой.

– И даже не один «кто-то», – заметил я.

Кронауэр кивнул.

– Такие преступления ужасно расстраивают народ.

– Меня тоже, – вставил я. – Я не виновен.

Кронауэр махнул рукой и криво улыбнулся, давая понять, что не верит мне, но это значения не имеет.

– Что важно, – заговорил он снова, – так это то, что дело попытались по-быстрому свернуть и замять. Процедура была нарушена, и на этом основании я тебя и вытащил. Но! – Он покачал головой. – Нам тоже несладко.

– В каком смысле?

– Не знаю, какие нас еще ждут сюрпризы, но теперь эти ребята у нас на хвосте. Они наверняка готовят подробные доказательства, которые пустят в ход при первой же возможности. Когда тебя арестуют в следующий раз… – Он пожал плечами. – В общем, все что было – еще цветочки.

Я не сразу понял, что именно он назвал «цветочками», но потом решил, что говорит он про себя. В любом случае я уловил его мысль и сказал:

– Чем я могу помочь?

– Ну… – одновременно строго и весело продолжил Кронауэр. – К потенциальным свидетелям тебе приближаться нельзя. Не надо строить из себя начинающего сыщика.

– К слову, я не начинающий, – вставил я. – Я профессиональный криминалист. Судмедэксперт.

– Ах, ну да, – вежливо ответил Фрэнк. – Но суть в том, что ты не должен лезть во всякую муть и оставлять еще больше следов, понимаешь? – Он слабо покачал головой. – Можешь не обманываться, прокурор штата лично занялся твоим делом, а он чертовски хорош. – Он хлопнул ладонями по столу. – Я, конечно, лучше, но нам придется нелегко. Ты в очень опасном положении.

Несколько мгновений Кронауэр молчал, дожидаясь, когда я переварю услышанное, а потом сверкнул зубами.

– К счастью, никто не знает, как я работаю и что знаю. Скажу вот что: я видел их бумаги и догадываюсь, каков будет их следующий ход. Он связан с твоей дочерью. То есть падчерицей. – Кронауэр рассеянно погрозил мне пальцем. – Они поставят в центр угла обвинение в педофилии.

– Я не педофил, – возразил я.

Кронауэр снова махнул рукой.

– Из тебя его сделают. Убедят всех, что ты угрожал своей дочери, поэтому теперь она не посмеет тебе перечить. Типичный, много раз отыгранный сценарий, который в суде примут за чистую монету. Тут никакие доказательства не помогут. – Он кивнул, подтверждая собственное предположение. – Думаю, так все и будет.

– Ясно, – сказал я, и мне почти и впрямь было ясно. – А у нас есть… м-м… на это ответ?

– Есть, – подтвердил Кронауэр с такой уверенностью, которая тут же добавила нолик к его гонорару. – Но, конечно, нет гарантии, что он сработает. – Снова улыбка, на этот раз скромная. – У меня неплохой коэффициент выигранных дел. Думаю, шансы неплохие. Но, еще раз повторяю, не светись. Из города тебе, разумеется, уезжать нельзя. Просто держись в тени и не бедокурь. – Он кивнул и прибавил: – И конечно, сохраняй все чеки. Мы повесим их все на наш ответный иск.

– О, – удивился я. – Мы подадим ответный иск?

Кронауэр вновь ударил ладонями по столу, и лицо его впервые за все время по-настоящему вспыхнуло от счастья.

– Ну разумеется! Кто-то должен заплатить за всю ту грязь, в которую тебя окунули. И они заплатят, поверь мне. Втридорога. – Мне показалось, что сейчас Кронауэр потрет ладони одну о другую и засмеется дьявольским смехом, но уже мгновение спустя он прибавил: – Сумма с семью нулями. А то и с восемью.

– Восемь нулей? В смысле, больше десяти миллионов? – растерялся я.

– Как минимум семь, – уверенно заметил адвокат.

– Э… долларов? – промямлил я, не в силах представить такое число у себя на банковском счете. Целое состояние – и все для старого доброго moi[15]?

– Долларов, – серьезно закивал Кронауэр.

Потом он говорил что-то еще, но я уже ничего не слышал. Десять минут спустя я, по-прежнему в тумане, вернулся к своей машине.

Встреча с Кронауэром приободрила меня, заставила воздержаться от убийств или побегов (что было весьма нелегко) и поселила в моей голове образ богача Декстера. Но в остальном это была пустая трата времени. И чем дальше я мчался от Южного пляжа, тем неправдоподобнее мне казалась обещанная сумма. Что ж, по крайней мере если я сохраню чеки, расходы мне компенсируют. За гостиницу, машину и даже еду.

Я снова прокрутил в голове все случившееся. Дразнящее обещание огромной суммы было явно не более чем пустой болтовней для моего усмирения. Даже если мы и получим какое-то эфемерное состояние, на это уйдут годы, – и большая часть суммы к тому же достанется Кронауэру. В общем, помимо мечты о золотом горшке, единственным, что я вынес из встречи с Кронауэром, было предупреждение: моя свобода временна и нет гарантии, что меня навсегда не упекут за решетку.

Я имел представление о том, что творится в обычных тюрьмах.

По сравнению с ними «СИИТГН» – это роскошный курорт. Я почти наверняка тут же захочу в старую камеру, а по ночам буду грезить о коричневом мясном сандвиче.

При мысли о сандвиче желудок тут же проснулся и недовольно заурчал. Бургер камнем лежал в желудке, и мою безупречную пищеварительную систему это, видимо, тревожило. «Ну и кто был прав?» – сказал я желудку. Тот прорычал что-то в ответ. Даже привкус у меня во рту был странный: смесь прогорклого жира, химического соуса и испорченного мяса. Хотя, пожалуй, это не так плохо, как то, чем мне придется питаться до конца своей жизни, если я буду неосторожен.

Меня вдруг охватило отчаяние. Я вспомнил любимое выражение Гарри – «как в воду опущенный». Таковым я себя и ощущал. Но как же Декстеру прогнать хандру? Ответ мгновенно прозвучал у меня в голове, и я рванул по мощеной дороге навстречу солнцу.

Приблизившись к аэропорту, я почти истекал слюнями. Есть только один настоящий способ подбодрить Декстера, но так как сейчас о нем не могло быть и речи, приходилось довольствоваться едой – номером два в моем списке радостей. Больше всего я люблю кубинскую еду, а за ней я хожу в одно-единственное место. Итак, несмотря на мой недавний печальный обед, я был полон решимости позаботиться о своем бедном желудке.

Кафе «Релампаго» посещали представители двух поколений Морганов (или даже трех, если считать мою малышку Лили-Энн). Здесь они поглощали свои comidas Cubanas – кубинские блюда. Лили-Энн особенно неравнодушна к maduras – жареным бананам. Я тоже, как и к кубинскому сандвичу (medianoches), мясным блюдам (ropa vieja, palomilla), кубинскому молочному коктейлю (batidos de mame) и, конечно, черной фасоли. Эти блюда подают в сотне других забегаловок Майами, но, согласно предубеждению моих вкусовых рецепторов, ни одно из них не сравнится с «Релампаго».

Решив, что я хочу – нет, мне необходим кубинский сандвич, я направился в маленький торговый центр неподалеку от аэропорта, где так часто бывали Морганы. Но, остановившись на парковке, я вдруг задумался, будут ли здесь мне рады? Формально говоря, я уже не настоящий Морган – по крайней мере по меркам Деборы. А что, если она сейчас там, обедает? Повиснет неловкая пауза? Или она набросится на меня с кулаками? Случится может все, что угодно. Например, при виде меня ее стошнит…

Но, вспомнив нашу последнюю встречу, я решил – ну и черт с ним, пристроил свою новехонькую машину на стоянке и пошел к кафе. Убранство «Релампаго» так за двадцать лет и не изменилось. Здесь все выглядело простенько: на столах бумажные подстилки вместо скатертей да толстые белые тарелки с отбитыми краями. Одни официанты тут, мягко говоря, безразличные, другие просто странные… Но когда я вошел и почувствовал ароматы, доносившиеся с кухни, то понял, что вернулся домой.

Дабы убедиться, что дом все-таки не так близко, я осторожно огляделся. Деборы видно не было. Тогда я еще немного постоял, принюхиваясь, а потом пошел к своему любимому столику в дальнем конце и сел лицом к двери. Все как в старые добрые времена: пытаешься привлечь внимание официантки, потом заказываешь, ждешь и наконец ешь свой сандвич с гарниром из жареных бананов. Почти ритуал. Вскоре тарелка моя опустела, и я ощутил глубочайшее удовлетворение, которое было больше чем просто сытостью. Наверно, я испытывал нечто сродни религиозному экстазу, что ощущают те, у кого есть душа и кто по-прежнему верит в сказки о старике на небесах. Я вдруг почувствовал необъяснимую уверенность в будущем. Сандвич был превосходным, а теперь он в недрах Декстера; волшебное превращение – и все снова как надо.

Глупо, но зато приятно. Я откинулся на диванчике, заказал café con leche – кофе с молоком – и задумался о том, что сказал Кронауэр. «Начинающий сыщик». Немного обидно, но понять его можно. Однако я уже решил, что единственная моя надежда – это самостоятельное расследование, и точка. Кронауэр понятия не имеет, на что я в самом деле способен (хотя, пожалуй, оно и к лучшему). Вопрос только в том, с чего начать свое независимое расследование. Как всегда, мой ум, подкрепившись, сразу стал работать как бешеный.

Во-первых, дело, которое строят мои противники, главным образом зависит от обвинения. Кронауэр разумно предположил, что смерть Роберта, Джекки и Риты мне тоже поставят в вину, если поверят, что я педофил. Андерсон, вероятно, потому и выбрал эту стратегию – само слово «педофил» у всех вызывает рвотный рефлекс. Назови меня чудовищем – и в глазах общественности я уже виновен. Кроме того, Эстор несовершеннолетняя, а потому, как сказал Кронауэр, ее слова в мою защиту не примут в расчет, считая, что это я, жестокий отчим, заставил ее солгать. Поэтому в ответ обвинителям я могу предложить лишь свое честное слово. И хотя улики против меня косвенные, они, несмотря на то, что говорят в дурацких сериалах, бывают очень убедительны в суде. Стоит прокурору провести перед присяжными или судьей логическую цепочку, пускай и не до конца убедительную, подкрепить ее парой сомнительных улик – и в девяти случаях из десяти обвиняемого швырнут за решетку. А если принять во внимание то, как сильно Андерсон и большинство копов хотят повесить на меня вину, эта цифра поднимется до девяти с половиной.

Все это значит, что, если штатный прокурор убедительно докажет, что я педофил, то он ipso facto[16] докажет, что я убийца. А если он докажет, что я убийца, то меня тут же оклеймят и педофилом. Многим людям почему-то ужасно нравится такая цикличная логика. Я знал, все будет именно так, потому что не раз бывал в суде. Ладно, тогда возьмем ipso facto и превратим его в prima facie[17]: если я не педофил, то я также и не убийца. Quad erat demonstratum[18]. А это значит, что если посеять сомнения в умах общественности – к примеру, доказать, что Роберт Чейс был настоящим педофилом, – тогда я спасен. Ведь Роберт действительно был педофилом. Но, размышляя обо всем, что случилось, и учитывая судебную процедуру и прецедентную систему, я мгновенно был охвачен коварной паранойей. Я замер, раздумывая. Тот факт, что Роберт действительно был педофилом, казалось, только мешал обвинить его в педофилии. Поработаешь с нашей судебной системой – и такие мысли невольно закрадываются в голову… Начинаешь сомневаться в собственном существовании, если не получишь одобрения судьи. К счастью, я быстро стряхнул наваждение. Я знал, что Роберт виновен, а значит, доказать это все-таки возможно. Без ложной скромности отмечу, что я чертовски хороший сыщик, особенно когда на кону моя бесценная шкура. Если доказательства существуют, я их найду.

Я попытался закончить эту мысль еще одним латинским выражением, но, похоже, учителя ничему меня больше не научили. Ну ладно. Оплошность та еще, ну и ладно. Illigitimi non carborundum[19], пожалуй.

Я помнил обрывки разговоров с тех пор, когда вынужденно проводил время с Робертом, а он вживался в роль, чтобы сыграть меня в дурацком телешоу. Пускай зацепки не ахти какие, но начать с них можно. Я стал вспоминать и другие моменты, но почти ничего не вспомнил, ведь Роберт постоянно нес какую-то утомительную, изматывающую чепуху, поэтому я научился его «выключать», не слышать.

Вскоре я допил свой кофе с молоком и понял, что начать могу с одной-единственной зацепки: того раза, когда Роберт на выходные отправился на частный курорт в Мексику. Зная правду о Роберте, можно предположить, что там удовлетворяли самые изощренные вкусы при подборе партнеров. К несчастью, теперь мне предстояло найти то место лишь по обрывкам воспоминаний…

Хотя нет, постойте. Роберт ведь отправился туда на самолете, а значит, оставил за собой бюрократический след, а точнее – след информационный. Записи об этой поездке должны были, во-первых, остаться у авиакомпании, во-вторых – в таможенной базе как США, так и Мексики и, в-третьих, в истории расходов Робертовой кредитной карты. Не буду скромничать, взламывать защищенные базы данных – мой конек. Теперь я почти наверняка найду подсказки о том, где находится извращенный клуб Роберта, только вот нет гарантий, что там я обнаружу убедительные доказательства. Во-первых, крутиться в таких местах опасно само по себе и может навлечь на меня бед, а во-вторых, Мексика – чужая страна, где свой язык и свои традиции. Не могу же я просто шататься по улицам, пока не найду группку десятилеток, марширующих за стенами какого-нибудь сомнительного заведения.

Кроме того, возникает еще одна трудность. Какие вообще доказательства я могу там найти?… И могу ли?… Вся эта затея начинала казаться мне дурацкой. Должно же быть что-то еще.

Я поднял свою фарфоровую чашку, которую опустошил несколько минут назад, и поднес ее к губам. Кофе сегодня, похоже, был особенно крепкий, потому что в голове моей вспыхнуло воспоминание. Я вспомнил, как режиссер того шоу, в котором снимался Роберт, Вик какой-то там, сказал, что до него дошли слухи о Роберте, но он предпочитает им не верить. А если слухи дошли до этого Вика, значит, наверняка о них знает кто-то еще. Недолго повертевшись в суматошном мире шоу-бизнеса, я понял: то, что мы, простые смертные, называем «Голливудом», – в самом деле крошечный городок. Одно пьяное замечание может годами вертеться в тамошнем обществе, поэтому, вполне вероятно, о грязных делах Роберта мне кто-нибудь да расскажет. Разумеется, проникнуть в голливудские тусовки не намного проще, чем в Мексику. Но я знаю по меньшей мере одного-двух жителей этого сияющего элитного мирка, которые, надеюсь, помнят меня как «бедного парня Джекки», а не педофила-убийцу. Нужно только встретиться с ними лицом к лицу и разыграть спектакль: любовник скорбит по утраченной возлюбленной. Проще простого. Я довольно часто видел этот образ в телесериалах, которые изучал.

Но, пожалуй, кофе был не настолько хорош, как мне сначала показалось, потому что, увлекшись мыслями о встречах, я не сразу вспомнил, что вообще-то покидать Майами мне запрещено, а значит, встретиться со свидетелями лицом к лицу мне не удастся. И снова меня отбросило в начало.

Несколько минут я просто сидел и пытался что-нибудь придумать. Кажется, я уже не так хорош в этом деле, как был когда-то. А может, никогда и не был. Может, мне просто везло, а по пятам за мной все это время шло возмездие. И вот оно наконец меня настигло, и выхода нет. К счастью для моей самооценки, я вынырнул из этого унылого болота, прежде чем успел как-нибудь грубо себя обозвать. Жалость к самому себе – это слабость, а я ее сейчас себе позволить не могу. Нужно заняться делом, поговорить с людьми, а не купаться в самоуничижении.

Я глянул на часы. Почти четыре. Я еще успею вернуться в гостиницу до часа пик, превращавшего дороги в кровавое месиво. Я расплатился и вышел из кафе.

Час пик нагнал меня на полпути к дому. По какой-то непонятной причине я так и подумал – «к дому». Наверно, потому, что дорога была знакомой: когда-то она действительно вела меня с работы домой (когда у меня еще были дом и работа)… Так или иначе, однажды у меня снова будет дом: либо уютная хижина, либо огромный пентхаус, – но вот мысль о работе – среди тех, кто сейчас пытается меня подставить, – казалась странной. Интересно, что меня ждет?…

Машина тем временем с убийственной медлительностью ползла по дороге; наконец я съехал с шоссе Палметто на Саут-Дикси. Расслабиться никак не удавалось; мне не хотелось даже раздраженно ругаться и под стать другим водителям раздавать налево и направо неприличные жесты. Раньше мне это нравилось, но теперь… теперь меня ничего особо не радовало. Все, что нравилось мне в прошлом, теперь потеряло краски. Даже свобода и обещанные Кронауэром деньги. Меня тревожило это безразличие к жизни, но были проблемы и поважнее: выживание, свобода, сама жизнь.

Об этом я думал по дороге к гостинице. Почему же ничто не доставляет мне больше радости? Оттого ли, что я слишком давно не расслаблялся и не проводил вечеров в компании своих Особых Друзей и мотка скотча? Я попытался вспомнить, когда делал это в последний раз, но не смог. Патрик Бергман, тупоголовая деревенщина, который преследовал Джекки Форест, не в счет. Пырнуть дурака рыбацким крюком средь бела дня – это не то. Другое дело – по-настоящему познакомиться с жертвой, выразить свое «я», поймать ее, прочувствовать эмоции, рвущиеся сквозь кляп. Но подобные эмоции частенько сопровождаются громким визгом, а сейчас не лучшее время пугать соседей.

Но сколько же прошло времени? Кажется, целая вечность. Я никак не мог вспомнить своего последнего Друга, что особенно меня тревожило. Я напрягся, но, как бы ни хмурился, память отказывалась подчиняться.

В конце концов попытки что-либо вспомнить не оставили в моей голове ни единой мысли. Я свернул на стоянку возле гостиницы и, погруженный в свои мысли, едва не проглядел полицейский автомобиль возле парадного входа. Едва. В последний миг я все-таки его заметил. Сомнений не было: присутствие полицейских не случайно. Они здесь, потому что узнали о тайном пристанище Декстера. Но я не знал, в чем именно цель их визита: просто понаблюдать, запугать или арестовать меня? Ни один из вариантов мне не нравился, поэтому я спокойно объехал здание сзади и незаметно припарковался возле помойки.

Несколько мгновений я сидел в машине с выключенным двигателем. Арест казался мне маловероятной причиной, ведь приехала только одна машина, а значит, только два полицейских. Если… Нет – когда они за мной придут, машина будет не одна, а в компании набитых детективами джипов и телефургонов. Значит, эти пришли просто понаблюдать, испытать меня на прочность. Разумнее было бы совсем не попадаться им на глаза. Утренний разговор с двумя блюстителями правопорядка у меня перед домом был тому доказательством. Я вышел из машины, аккуратно ее запер (ведь Андерсон не погнушается подкинуть мне свинью) и скользнул в гостиницу через черный ход. По лестнице я поднялся на третий этаж; это было несложно, но уже на втором лестничном пролете я почему-то слегка запыхался. Слишком долго я сидел в камере без движения, слишком надолго забросил свои вечерние пробежки. Надо возобновить их, не то совсем потеряю форму.

До третьего этажа я добрался, умудрившись не потерять сознание. Там выглянул на этаж и убедился, что людей в униформе поблизости нет. Коридор пустовал. Я двинулся к своей комнате, размышляя о том, как поступить. Безопаснее всего собрать свои вещи, уйти тем же путем и найти другую гостиницу. Скрывать мне, конечно, нечего, но узнай копы, где я, – они точно не оставят меня в покое. Их присутствие в этой гостинице лишь подтверждало мою теорию. Не хочется повторять инцидент возле моего дома и не хочется, чтобы какой-нибудь легавый вечно болтался у меня на хвосте. Гораздо легче просто залечь на дно. Хорошо, что вещей у меня почти нет: собраться дело двух минут. Можно поехать на юг, на окраину города, найти дешевый и безопасный отель и позвонить Брайану.

Чудесно. У меня есть план. Я провел картой-ключом в замке комнаты 324 и замер, дожидаясь зеленой лампочки. Безуспешно. Я попытался снова, подергал ручку, подвигал ключ. Никак. Потом в сердцах толкнул дверь ногой… Лампочка вспыхнула зеленым. Я оставил табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ» висеть на ручке и уверенно вошел в свою маленькую, но безопасную обитель. Однако не успел я сделать и двух шагов, как увидел кровать и резко остановился, точно меня дернули за поводок. Нет, меня не поджидали копы. Но на кровати кто-то лежал. Это был невысокий коренастый мужчина в грязной форме. Его кожа и волосы были темными, а лицо испещряли шрамы, точно кто-то потанцевал у него на лице шипастыми кедами. Незнакомец вовсе не был похож на полицейского – скорее на рабочего-иммигранта. И я очень-очень надеялся, что это не коп под прикрытием.

Потому что он был мертв.

Тело неподвижно лежало на кровати: одна рука удобно сложена на груди, другая нависает над полом. Выглядел незнакомец так, точно сидел себе сидел – и вдруг уснул и откинулся на покрывало. На полу у него под рукой лежал странный складной нож, какие называют «тактическими». Шестидюймовое лезвие. И, судя по пятнам крови, его недавно использовали.

Казалось, я целую вечность просто стоял и, как громом пораженный, смотрел на труп. Насильственная смерть нисколько меня не пугает; я видел трупы бесчисленное множество раз – как на работе, так и в личной жизни. Меня они не страшат, не отвращают, не удивляют. Раз уж на то пошло, иногда они меня очень даже радуют. Но найти мертвеца здесь и сейчас – у себя в комнате и в свете последних событий – неожиданно, опасно и не предвещает ничего хорошего. Я не сразу пришел в себя. Сначала понял, что во рту у меня пересохло оттого, что я стою с открытым ртом. Потом закрыл рот, клацнув зубами. Вздохнул. Попытался сосредоточиться. Не время зависать и медлить. В гостинице рыщут легавые, а я, подозреваемый в убийстве, тем временем общаюсь с трупом у себя в номере. Если меня застигнут – тут не поможет никакое объяснение, – не поможет даже Фрэнк Кронауэр.

Необходимо действовать – немедленно, обдуманно, эффективно. Первый шаг: определить, у кого хватило наглости лежать мертвецом у меня на кровати. Я собрал остатки своего бесстрастного здравомыслия и шагнул вперед поглядеть на безжизненного гостя.

Кровать под ним была по-прежнему чистой, не запачканной кровью, что уже неплохо. Но рубашка спереди была вся темная и мокрая, похоже, от раны в груди, прямо в сердце.

Несколько мгновений назойливый голосок твердил мне, что что-то здесь не так, но я никак не мог понять что. И тут меня осенило. В представшей предо мной сцене не было никакого смысла, и не только потому, что она развернулась у меня в комнате. Глядя на рану, от которой умер незнакомец, я понял, что крови должно было быть гораздо больше – целый фонтан. Но ее не было. Это значит, что умер он быстро, иначе тут извергся бы кровавый гейзер и пропитал бы все: кровать, ковер, обои. Сердце перестает качать кровь, как только перестает биться. Значит, он получил ранение и умер секунд за десять, пока кровь пропитывала рубашку. Может, чуть больше, но не намного. А потом сел на кровать, откинулся, умер, и сердце остановилось, прекратив качать кровь. Тут возникает вопрос: как же он все-таки умер? Ясное дело, от раны в груди, но ведь не мог же он сам себя ранить? Разумеется, нет. А значит, его убили.

Я оглядел комнату, надеясь на подсказку: спичечный коробок из стрипклуба или, скажем, перчатку с инициалами владельца. Размечтался. Но я заметил кое-что другое. Шкаф был открыт.

Признаюсь, у меня свои заморочки. Почти все они безобидны, как правило. Одна из моих заморочек – поселившись в гостинице, заглянуть в ванную и в шкаф и плотно закрыть двери. Я делаю это всегда – из бессмысленной паранойи, просто чтобы убедить своего внутреннего ребенка, что ничто меня не подстерегает. Но сейчас дверь шкафа была распахнута, а значит, кто-то ее открыл. Точно не горничная, ведь табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ» я так и не снял с дверей. Значит, почти наверняка мой новый молчаливый друг. Возможно, он обыскал комнату. Но не мог же он обыскать ее, а потом пырнуть себя ножом… А это значит, что в моей комнате незнакомцев было двое. И один из них – в шкафу.

Сердце забилось чаще, и я огляделся в поисках какого-нибудь оружия. Ничего. Взять стул?… Хотя постой. Успокойся, дорогой Декстер, и вновь предайся думам. Так я и сделал. Вздохнул, не отрывая взгляда от шкафа, и задумался. Если кто-то и впрямь сидит в шкафу и хочет нанести мне тяжелые увечья, то глупо с его стороны медлить. Нет, будь так, на меня бы набросились в ту самую секунду, как я вошел, чтобы не дать достать оружие (у меня его не было, но не в этом суть). Нужно застать жертву врасплох, дабы она не успела ничего предпринять. Но такого не произошло, а значит…

Либо второго незнакомца здесь нет (а это означает, что первый закололся самостоятельно), либо он все еще тут, в шкафу. А если он тут, значит, либо не намерен причинять мне вред, либо не в состоянии это сделать. Медленно и осторожно я шагнул к шкафу. Я прислушался. Тишина. Шагнул в сторону, протянул руку, потянул дверцу и замер. Десять секунд. Двадцать, тридцать. Ни выстрелов, ни разъяренных псов, ни острых лезвий. Ничего.

Все так же осторожно я заглянул в шкаф – и увидел второго незнакомца.

Он лежал на боку в неудобном положении, сгорбившись у стенки шкафа: одна рука криво подвернута под себя, другая зажата между спиной и шкафом. Вместо левого глаза – кровавое месиво. В него явно ткнули чем-то острым – и со всей силы. Я присел возле шкафа и присмотрелся к мертвецу. Он походил на земляка того, что откинулся на кровати. Только моложе и, возможно, чуть выше. Оливкового цвета кожа, коренастый, темные волосы. Я даже не стал проверять пульс. Он был определенно мертв.

Я поднялся, стукнувшись головой о вешалку, отступил на шаг и попытался воссоздать произошедшее. Шкаф стоял слева от входа. Отличное место для укрытия. Если кто-то войдет в комнату – отсюда можно неожиданно напасть. От шкафа до кровати, где столь бездумно умер первый незнакомец, было три шага. Выходит так: первый заходит в комнату, а второй прыгает на него и ранит… Но нет. Тогда рана была бы у первого на спине, а не на груди и первый не успел бы достать нож.

Тогда не так: у первого нож был уже в руке – им он вскрыл дверной замок (это объясняло, почему тот поддался мне не сразу), – вошел в комнату, напряженный, с ножом наготове, и увидел или услышал что-то в шкафу. Насторожился и замер. Тем временем второй ожидал в шкафу. Он решил, что вошедший пройдет мимо шкафа, но тот остановился в дверях. Второй не видит, кто пришел и что делает. Стоп-кадр: никто не двигается, напряжение растет. Наконец, не в силах больше ждать, первый, уверенный в своем ноже, открывает дверь шкафа. Но второй уже ждет его со своим ножом.

Первый замахивается, оставляя грудь уязвимой для удара второго, и, уже раненый, вонзает нож в глаз (и мозг) сопернику. Второй умирает почти мгновенно и падает в шкаф. Первый пятится, натыкается на кровать и, возможно, не зная, что рана его смертельна, садится, а потом умирает. Причем так быстро, что крови почти нет. И вместе со вторым он отправляется в темный загробный мир.

Задача решена. Прекрасная работа, Декстер. Теперь я точно знал, что здесь произошло. Очередное подтверждение тому, что мой мозг приходит в форму. Но как бы это ни было приятно, оставался один вопрос: и что? Какая разница, как это случилось, важнее – почему со мной, а эту загадку разгадать так же просто, как если бы ее разгадка была написана на арамейском и запечатана в древней пещере. Никаких подсказок: только два трупа – кто знает, зачем они забрались ко мне в номер и не следует ли за ними по пятам подмога?… Тому, что произошло, могло быть несколько объяснений. Во-первых, чистая случайность. В таком-то городе, как Майами, случайные убийства – дело обычное, а ведь они должны иметь где-то место. То есть убийцы выбрали самую заманчивую комнатку, которая по воле случая оказалась моей. Я размышлял об этом целую секунду, прежде чем отвергнуть. Нет, скорее солнце взойдет на западе.

Ладно, но если совпадение – глупость, значит, стоит задуматься о «во-вторых». Во-вторых, незнакомцы могли целенаправленно заявиться в мой номер, потому что: а) что-то выискивали, б) хотели меня убить, в) хотели сделать что-то, о чем я знать не могу в силу нехватки информации. Этот вариант был вполне реалистичен, но означал, что у каждой из сторон был на меня, несчастного беднягу, зуб. Нет, я спокойно воспринимаю то, что однажды где-нибудь когда-нибудь какой-нибудь отсталый неотесанный субъект решит, что я ему не по вкусу и все такое… На вкус и цвет, как говорится. Я даже вполне осознаю, что один такой субъект может возненавидеть меня настолько, что вздумает убить.

Но сразу двое? Одновременно? И оба настолько меня не переносят, что решают ворваться ко мне в номер с ножами наперевес?… Кому я так насолил? И главное, чем? Пожалуй, Андерсону или кому-то из его приближенных. За ним числится столько грехов, что достоинств и не замечаешь, и он уж точно не погнушается преступить закон, чтобы покончить с Декстером. Но при всем при этом Андерсон не одобрил бы тяжких правонарушений. Убийство – это слишком даже для такого, как он. Какой полицейский пойдет на убийство, пускай и другого убийцы? Невообразимо. Кроме того, Андерсону, похоже, гораздо больше по вкусу держать меня в живых и измываться надо мной. Кто же тогда остается? Кто настолько не переносит меня на дух, что горазд на убийство? Может, какой-то случайный блюститель закона, обычный человек? Тот, кого возмутило мое освобождение и кто решил взять правосудие в собственные руки? Возможно, но как-то притянуто за уши. К тому же двое таких – это уже слишком. Нет, так не пойдет.

Однако больше никого не осталось – по крайней мере среди ныне живущих. Вот среди тех, кого я бессовестно отправил на тот свет, можно было бы собрать пару команд – нет, организовать целую лигу… Но не среди живых. По правде сказать, если не считать недавнего всплеска славы, о моем существовании почти никто и не знал. Я всю жизнь свою старательно не оставлял за собой следов. Еще более старательно я следил, чтобы никто из знакомых моих жертв (будь то друзья, родственники или коллеги) не знал, кто я и что я. Кто же остается?

Я задумчиво опустился на кровать. Под моим весом труп скатился в углубление кровати, и одна рука его упала возле меня. Отсутствие трупного окоченения говорило о том, что убили его недавно. И вдруг я понял, что я круглый дурак. Я быстро встал, подошел к столу и сел на стул, выпрямив спину.

Моя классная руководительница во втором классе, миссис Паркер, всегда велела нам сидеть прямо. Мол, так кровь лучше приливает к голове, поэтому так думать и учиться нам будет легче. Мы всегда смеялись над этой бредовой теорией – у училки за спиной, разумеется, потому что характер у нее был непростой. Но спустя столько лет я вдруг подумал, что она была права: стоило мне выпрямиться на стуле, как я вдруг кое-что понял. Кто такие эти мертвецы, я не знаю, а потому и не знаю, зачем они здесь. Во-первых, просто приятно было бы знать, у кого на тебя зуб, а во-вторых, не установив их личность, я не смогу решить, что с ними делать… И тут-то мой мозг со мной и заговорил.

«Ладно, Декстер, – сказал он. – Попробуй сообразить: кто знал, где ты поселился?» Список этих людей был гораздо короче. Пожалуй, об этом знал Андерсон и еще какие-нибудь копы. Любой, кому особенно приспичило и кто шарит в компьютерах. Мне бы понадобилось на это минут десять – достаточно посмотреть расходы по кредитке, ведь, используя ее, я повсюду оставляю за собой информационный след. В базе тут же отобразится точное расположение гостини…

Я моргнул. В голове моей снова мелькнула какая-то очень важная мысль. Я не знал какая, но знал, что она важна. Я снова прокрутил в голове свои последние рассуждения, уже помедленней. Потом сел еще ровнее и вдруг ухватился за нее. (Не знаю, оттого ли, что сидел столь ровно, – но все равно мысленно послал привет миссис Паркер.)

Все верно: любой, кто хоть сколько-нибудь шарит в компьютерах, может следить за мной по следу, который оставляет моя кредитка. Но я кое-что упустил.

Свою кредитку я не использовал. Это Брайан использовал свою.

Как он ее назвал? «Анонимная» кредитка. Тогда я даже не задумался о том, что это в действительности значит, поэтому теперь решил наверстать упущенное. У Брайана определенно нет никакой кредитной истории; у него нет не то что постоянного адреса проживания, но и постоянной личности. А это означает, что кредитка была либо фальшивая, либо краденая. Подозревать банк дело глупое: пускай его сотрудники и не одобрили бы такие махинации, они не пошли бы на убийство. Может, тогда виноват кто-то, у кого Брайан украл эту кредитку? Больше похоже на правду, но почему их двое?

Я углублялся в размышления. У Брайана и наличных куры не клюют, ведь он нанял Кронауэра. Откуда же взялось столько денег? Может, они как-то связаны с трупами у меня в комнате?

Я встал и опять поглядел на своих гостей: сначала на того, что занял кровать, затем на беднягу в шкафу. Потом навис над первым мертвецом. Всех, кто работает в силовых структурах, учат составлять психологические портреты преступников, в том числе, никому не в обиду, по расовой принадлежности. Я старался не делать поспешных выводов, но мертвецы походили на выходцев из Мексики или Центральной Америки, а раз они были жестоко убиты, причем прямо тут, в Майами, и в этой истории, сдается, замешаны немалые деньги, возможно – возможно (пускай это и самую малость имеет отношение к их расовой принадлежности), – что дело связано с наркотиками. Ничуть не сомневаюсь, что Брайан без зазрения совести участвует в наркосделках. У него, справедливости ради, вообще нет совести. Он, как и я, бессердечен, бездушен, пуст, лишен каких-либо человеческих чувств – да к тому же не обременен никакими искусственно навязанными правилами. Покупать и продавать наркотики для него – вполне прекрасная возможность озолотиться и даже самовыразиться, учитывая, какая на этом рынке конкуренция. Вполне вероятно, что Брайан действительно ввязался в подобную историю и хорошенько вывел кого-то из себя. Это, конечно, не объясняло, кто мои новые друзья, зато подсказывало мотив и давало разгон для старта.

Я достал телефон и позвонил. После трех гудков Брайан ответил.

– Братец, – протянул он с фальшивым дружелюбием. – Как ваша жизнь?

– Неплохо, – ответил я. – Лучше, чем у моих незваных гостей.

– Гостей? По-твоему, разумно приглашать гостей в нынешних обстоятельствах?

– Весьма неразумно, – согласился я. – Особенно учитывая, что они наотрез мертвы. – Несколько долгих секунд Брайан молчал, и я прибавил: – Стоит ли пояснять, что я понятия не имею, кто они такие, и вовсе тут ни при чем?

– Недурно, – мягко сказал Брайан, и в голосе его послышались угрожающие нотки: – Опиши их.

– Оба невысокие и коренастые, – начал я. – Одному чуть за тридцать, темные волосы, смуглая кожа и испещренное оспинами лицо.

– Левое запястье, – прошипел Брайан. – Пожалуйста, взгляни на него.

Я шагнул к кровати и поднял левую руку с груди трупа. На запястье была татуировка дюйма четыре в длину. На ней был изображен истекающий кровью Иисус, опутанный коброй.

– Занятная татуировка, – сказал я в трубку.

– Иисус со змеей?

– Ага. Знаешь этого парня?

– Оставайся там. Скоро буду.

– В вестибюле копы, Брайан, – предупредил я, но тот уже повесил трубку.

Я поглядел на свой телефон, раздумывая, не стоит ли перезвонить. Нет. Наверняка он все равно не ответит. Я вдруг засомневался, не прослушивается ли наша линия. Телефону я больше не доверял.

Пожалуй, нужно что-то предпринять, ведь «скоро буду» может означать не только «через несколько минут», но и «через полчаса» или даже дольше. Я по-прежнему не имел понятия, что здесь творится, но, как бы то ни было, это не повод просто стоять на месте и ломать голову. Ставки слишком высоки. Кто знает, может, следующий кусочек мозаики ворвется в комнату и огреет меня по башке.

Мне явно нужно поскорее убраться из этой комнаты. С другой стороны, Брайан придет именно сюда. Тут мой вновь оживший мозг заметил, что Брайан почти гарантированно сделает то же, что и я, и припаркуется позади гостиницы, у черного хода. Я покинул комнату, крепко запер дверь и оставил висеть табличку «Не беспокоить». Потом вышел на лестничную клетку, спустился на первый этаж и встал возле двери, откуда хорошо просматривалась стоянка, но самого меня видно не было.

Прошло минут десять. Женщина в деловом костюме прошла по стоянке и села в свою машину. Ну, я полагал, что это ее машина, в противном случае она самый ловкий угонщик в истории.

Еще пять минут. Два подростка со второго этажа протопали мимо меня по лестнице, даже не удостоив вниманием, и вышли наружу. Я глянул в окошко черного хода. Ничего особо видно не было, но на улице вроде бы ничего не двигалось. Я задумался, не попал ли Брайан в какие-нибудь неприятности – по воле случая или чьего-то злого умысла (скорее последнее). Сколько мне его дожидаться? Рано или поздно случится что-то плохое. К примеру, копы решат проведать меня и заглянут ко мне в комнату или горничная заявится поменять белье. Вполне может быть, что тот, кто прислал первых двух незнакомцев, пришлет и третьего или заявится лично и еще кого-нибудь укокошит у меня в номере. Или на лестничной клетке. Где же носит Брайана?

Я снова взглянул в окошко. Никого не видно. Только прикатил какой-то белый фургон. Тут я разглядел надпись у него на боку. Черными буквами на нем значилось: «КОВРОВЩИКИ БРАТЬЯ ЯРОМУ». Я моргнул. «Ярому»? Снова?

Фургон остановился прямо перед дверью, за которой я стоял, и через мгновение появился Брайан в сером комбинезоне и с большой сумкой. Он заметил меня за дверью и кивнул. Я пропустил его внутрь.

– Братец, – поприветствовал он и прибавил: – Времени у нас немного.

– Я догадался, – ответил я. – Учитывая, что мне это может стоить жизни.

Брайан сверкнул зубами и взял меня за локоть.

– Не время для упреков. У нас много дел.

Я кивнул, и мы заторопились вверх по лестнице, а потом по коридору к комнате № 324. Я открыл дверь, и мы шагнули внутрь. Брайан замер у кровати и посмотрел на тело.

– Октавио, – пробормотал он. – Этого я и боялся.

– Ты все-таки его знаешь, – сказал я. Брайан кивнул.

– Он был союзником. Возможно, даже другом.

– Дружба – дело хрупкое, – заметил я.

– Как и вся жизнь, – кивнул Брайан, глядя на Октавио со странным выражением, которое я перепутал бы с сожалением, не знай я Брайана столь хорошо.

– Не хочу тебя торопить, – начал я, – но…

Брайан поднял голову, и выражение его лица стало вновь безучастным.

– Да, – сказал он. – Ты говорил, их двое?

– Говорил. – Я показал на шкаф, и Брайан присел возле второго незнакомца. Он молчал секунды три, потом поднялся.

– Его я не знаю.

– Хорошо, ну хоть так.

– Давай унесем их отсюда, – предложил Брайан и, потянувшись к своей сумке, вынул из нее какую-то серую ткань. – Надень, – велел он, протягивая ее мне.

Это был комбинезон. Я надел его поверх одежды. Пока я застегивал пуговицы, Брайан уже завернул Октавио в покрывало и взглянул на меня.

– Поможешь, братец? Возьми тот конец.

Я послушался. Мне достались ноги. Брайан взялся за свой конец, и мы двинулись к дверям. Мы кое-как вынесли Октавио в коридор и спустили вниз по лестнице. По какой-то причине мертвецы всегда тяжелее живых людей, и Октавио исключением не был. Для такого коротышки он оказался уж больно тяжел. К тому времени, как мы спустились на первый этаж, я уже задыхался от изнеможения и умудрился потянуть мышцу в спине. Брайан открыл дверь спиной, и мы потащили Октавио в задний отсек фургона. Брайан, демонстрируя небывалую силу, открыл дверцы одной рукой, а второй уложил тело в глубь фургона. Потом мы вытянули покрывало и захлопнули двери. Вокруг никого не было, одни только пустующие машины на стоянке.

– Так, – сказал Брайан. – Следующий?

Мы вернулись в мой номер и повторили все то же самое с незнакомцем номер два. Нам повезло, и во второй раз мы тоже никого не встретили. Я очень надеялся, что и нас никто не видел. Так или иначе, совсем скоро в фургоне оказался и второй труп. Я потянулся, гадая, перестанет ли у меня когда-нибудь болеть спина. Брайан хлопнул задними дверцами фургончика, запер их и кивнул мне:

– Еще разок.

– Зачем? – удивился я. – Тел было только два.

– Заберем твои вещи, – сказал Брайан, возвращаясь в гостиницу. – И предупреди администратора, что выписываешься. – Он ухмыльнулся. – Желательно по телефону.

– Ты прав, – согласился я.

Брайан кивнул:

– Должно же это было когда-нибудь случиться.

Мы вместе поднялись наверх, осторожно прислушиваясь к звукам на третьем этаже и за дверью моего номера (точнее, бывшего номера). Никого и ничего слышно не было, поэтому мы вошли внутрь. Уже через минуту я собрал все свои вещи, а потом мы спустились вниз и в очередной раз оказались на стоянке. Пока Брайан забирался на водительское сиденье, я пошел мимо фургончика к своей машине и бросил чемодан в багажник.

– Езжай за мной, – велел Брайан. – И не отставай.

– Понял. – Я сел за руль своей машины и медленно поехал за братом – прочь со стоянки.

Полицейская машина по-прежнему стояла перед главным входом в гостиницу, но владельцев ее видно не было. Мы выползли на шоссе ЮС-1, проехали несколько кварталов, а потом Брайан развернулся и поехал на юг. Я ехал следом, гадая, во что он сейчас ввязался и почему теперь мне приходится это расхлебывать. Спустя несколько минут пути Брайан подъехал к небольшому торговому центру, в котором, помимо прочего, было круглосуточное кафе, где продавали пончики. Я кивнул: здесь никто не заметит моей машины.

Я встал неподалеку от входа, и разноцветные огни вывески вспыхнули у меня на капоте. Потом вышел из машины и направился к Брайану, сидевшему в фургоне с включенным двигателем. Я забрался на пассажирское сиденье, и мы помчались обратно по шоссе ЮС-1 на юг. Несколько минут мы просто молчали, но когда мы миновали Сансет-драйв, я не выдержал и сказал:

– Мне очень жаль твоего друга.

Брайан вздохнул:

– Ага.

Я ждал, что он продолжит, но он молчал. Слегка обиженный, я не стал продолжать разговор и тоже замолчал. Мы уходили все дальше на юг, почти до самого Хомстеда. Потом Брайан свернул с ЮС-1 и поехал на запад. Несколько раз мы сворачивали с дороги, пока не выехали на новое шоссе, которое вело дальше на запад. Солнце садилось и светило в глаза, поэтому я повернулся боком на сиденье и взглянул в окно. В этом тихоньком пригороде смотреть было особо не на что. Дома становились все дряхлее и меньше, расстояние между ними увеличивалось; потом они совсем исчезли, и нас окружила болотистая равнина с осокой, кустарниками и речушками. Мы подступили к самому краю Эверглейдс. Я покосился на Брайана, надеясь, что он объяснит произошедшее, но он смотрел прямо перед собой на заходящее солнце.

Минуло еще десять минут неловкой тишины, и Брайан наконец свернул с пыльной дороги и заехал в ворота на огороженную обвисшей проволочной сеткой территорию. Сами ворота одиноко свисали с одной-единственной ржавой петли, а над ними громоздилась какая-то выцветшая табличка, прочитать которую было невозможно. Через сотню ярдов мы наткнулись на огромный карьер, заполненный мутновато-белой водой, и Брайан остановился. Он выключил двигатель и с минуту сидел молча. Двигатель, остывая, пару раз тихо протрещал. Когда он замолк, мы услышали целый оркестр насекомых, начинавших свой вечерний концерт. Вдруг Брайан покачал головой, глубоко вздохнул и повернулся ко мне.

– А теперь, братец, – сказал он самым что ни на есть серьезным тоном, – боюсь, я должен сказать тебе, что ты навлек на нас обоих смертельную опасность. – Он подался ко мне. – Скажи честно: кому ты рассказал о гостинице?

Несколько секунд я тупо смотрел на Брайана и моргал. Казалось, я последнее время только это и делал. Значило ли это, что я теряю над собой контроль, окончательно отупеваю? Или что я и вовсе никогда не был умен?…

Так или иначе, я смотрел и моргал. Вопрос Брайана застал меня врасплох. Кому я рассказал? Вопрос был настолько глупый, что я не знал, с чего начать. Во-первых, я уже выяснил, что разыскивали Брайана, а не меня, – из-за его кредитки. Это казалось мне столь очевидным – так почему же Брайан этого не понял? К тому же Октавио – его друг, и его смерть явно касалась Брайана, не меня. Но самое главное, рассказывать о своем местонахождении – да и вообще о чем угодно – мне было некому. Кроме Брайана, со мной никто не разговаривает.

Выдержав долгую паузу, дабы подчеркнуть свое удивление, я наконец собрался с мыслями и заговорил:

– Ты решил, что смерть Октавио – это месть мне?

Теперь настала очередь Брайана пялиться и моргать. Мне показалось, что он это делал гораздо дольше, хотя, вероятно, так просто кажется со стороны. Я терпеливо подождал, пока он закроет рот и придет в себя.

– Да, – пробормотал он. – Я и правда так подумал. Тупица. – Потом покачал головой. – В последнее время я делаю какие-то глупости.

– Как и все вокруг, – заметил я.

– Но как меня так быстро вычислили? – спросил Брайан с озадаченной растерянностью.

Тут я понял, что Брайан, несмотря на все его интеллектуальные достоинства, очень плохо разбирается в технологиях.

– Полагаю, – начал я, – тебя отследили по кредитке.

Брайан уставился на меня столь ошарашенно, что я передумал: он совсем не разбирается в технологиях.

– А такое возможно? Эта карта чистая, она у меня только пару недель.

– Выброси ее, – посоветовал я. – Брось в карьер вместе с Октавио и… Ой. Мы ведь сбросим их в карьер, так? Я просто решил…

– Да, – подтвердил Брайан. – В этой воде очень высокое содержание известняка. Через пару месяцев от трупов ничего не останется. – Я не стал спрашивать, проверял ли он это опытным путем, но сделал заметку на будущее, если таковое у меня, конечно, будет, в чем я немного сомневался. Брайан нахмурился и вопросительно на меня взглянул. – Нет, серьезно. Я думал кредитки… ну, под защитой банка. Разве информация не охраняется?

– Охраняется, – кивнул я. – У меня уйдет целых десять минут, чтобы взломать их базы.

– М-да. – Брайан медленно покачал головой. – Как видно, в моем образовании есть черные дыры. – Он откинулся на сиденье и нахмурился, точно пытался вспомнить, не упустил ли еще чего-то. – Возможно, я слишком долго упражнялся в избавлении от трупов, вместо того чтобы изучать компьютеры.

– Судя по всему, – согласился я. – На будущее: наличные гораздо безопаснее. У тебя ведь их вдоволь?

– Да, это слабо сказано, – ответил Брайан задумчиво, по-прежнему витая в своих мыслях.

– Пожалуй, сейчас самое время поведать мне, откуда, – сказал я. – И кто пытается тебе отомстить. Наркотики ты тоже украл или только деньги?

Брайан резко поднял голову, посмотрел на меня и кивнул.

– Иногда я забываю, что ты хороший сыщик. Естественно, ты догадался.

– Элементарно, мой дорогой братец.

– Не знаю, как много тебе рассказывать.

– Ровно столько, чтобы меня не убили.

– Да, по меньшей мере. – Брайан глубоко вздохнул и выдохнул через нос. – Ну, как ты уже догадался, я тут завязал игру с наркоторговцами. Ничего такого, просто нашел применение своим многочисленным способностям. – Он скромно улыбнулся. – И платят неплохо.

– Ясно, – кивнул я. – И?…

Брайан пожал плечами.

– История эта стара как мир. Сначала все у меня было тип-топ – в финансовом плане. Да и сама работа мне нравилась. – Он улыбнулся, но в этот раз не так фальшиво. – Куча всяких заданий. Встреч.

Я кивнул. Брайан, как и я, предпочитал не говорить о своих делах прямо, будто это неприлично, хотя оба мы знали, о чем речь. Он целенаправленно убирал всех тех, кто встал на пути у его нанимателя. Работа, судя по всему, прекрасная и прибыльная.

– Подрабатывал у разных? – полюбопытствовал я. – Или у кого-то одного?

– У одного. У Рауля. – Брайан улыбнулся вновь. – Его называют Эль Карнисеро – «мясник». Очень претенциозно.

– Ага, – согласился я. – Уж слишком.

– Таков их мир, – пожал плечами Брайан. – Им нравятся такие театральные прозвища.

– И что случилось? Ты рассердил Мясника?

– Нет-нет. Работал я не покладая рук, и он это ценил. Но, к сожалению, Мясник умудрился перейти дорогу Санто Рохо. – Он показал зубы. – Снова театральщина. Это значит «красный святой».

– Да, я знаю.

– Похоже, Рауль вышел за рамки, – с нарочитым сожалением в голосе произнес Брайан. Имитировать чувства у него получалось намного хуже, чем у меня. – Санто взбесился, и вспыхнула война. – Он наклонил голову набок, будто представлял то, о чем говорит. – Санто – фигура крупнее и могущественнее. У него гораздо больше приспешников, денег и влияния. Рауль же – мелкая сошка, предприимчивый, но не настолько опытный. Короче говоря, я понял, что оказался на стороне проигравшего, и это лишь вопрос времени, когда Санто уничтожит меня вместе с Раулем и его крошечной группировкой. Я поделился своими домыслами с коллегой…

– Октавио, – догадался я. Брайан кивнул.

– Да. Потому что он знал, где Рауль держит свою огромную заначку на черный день. Работа такая: рано или поздно придется исчезнуть с радара.

– Я так и понял. Получается, вы с Октавио украли деньги и сбежали.

– Именно так. – Брайан вздохнул. – Столько денег… Я не ожидал, что их будет так много. – Он просиял. – Так много… ты и представить себе не можешь.

– Могу. Но в чем проблема? Рауль и вся его шайка почти что мертвы, кто же придет за тобой?

– В том-то все и дело. Понимаешь, мы немного просчитались. Так получилось, что Рауль подбросил в штаб-квартиру Санто бомбу. Она взорвалась. Санто Рохо и огромное число его приспешников убило при взрыве, а оставшиеся в живых примкнули к банде Рауля. Война окончилась, но Рауль, к сожалению, остался жив. – Брайан в очередной раз неубедительно улыбнулся. – Тут Рауль понял, что недосчитался двух своих подданных и огромной суммы денег. А он очень трепетно относится к деньгам.

– Как и все.

– В общем, Рауль и его цепные псы отчаянно меня ищут. И, полагаю, не затем, чтобы предложить мне старую работу.

– Почти уверен, что нет. – Я нахмурился и прибавил: – Ладно. Получается, хакеры Рауля выяснили, что ты оплатил кредиткой мой номер в отеле. Рауль, разумеется, решил, что «Декстер Морган» – это ты, твое nom de guerre[20], и послал убийцу, чтобы он тебя уволил.

– Мило сказано, – буркнул Брайан.

– Убийца прячется в шкафу, полагая, что возвращение твое неизбежно, – продолжил я и вдруг замер. – А что насчет Октавио? Что он там делал?

Брайан вновь вздохнул – уже в третий раз. Мне это слегка действовало на нервы, особенно учитывая, что он и вовсе не испытывал никаких чувств. Наверно, новая привычка, для пущего эффекта.

– Могу только догадываться, – наконец заговорил он. – Октавио тоже поселился в этом отеле. – Выражение у меня, наверно, было удивленное, потому что Брайан развел руки в извинительном жесте. – Просто для удобства. Вероятно, Октавио увидел убийцу и узнал его. Пошел за ним следом в твою комнату и… – Брайан щелкнул пальцами. – Конец трагедии.

С минуту мы оба молчали.

– А может быть, что Рауль пошлет за тобой еще одного своего наемника?

– О нет, конечно, нет, – развеселился Брайан. – Он о моих способностях думает гораздо лучше.

– Значит, двоих? Троих?

– Нескольких, это точно. Пятерых, шестерых, может, и десятерых. Для Рауля я теперь приоритет. И он почти наверняка заявится лично.

– Из-за какой-то крошечной суммы?

Брайан повеселел еще пуще.

– О, она вовсе не крошечная. К тому же дело не только в деньгах. Если Рауль позволит мне его ободрать, то потеряет уважение. – Он вскинул бровь. – А для людей в таких кругах это самое главное. Нет, Рауль пришлет за мной целую армию и будет присылать до тех пор, пока со мной не будет покончено, – подытожил Брайан с удовлетворенным видом.

Мне почему-то было не так весело при мысли об убийцах у нас на хвосте.

– Чудесно.

– Они довольно опасны. И, разумеется, неумолимы.

– Разумеется.

Он замолчал, и я последовал его примеру. Значит, вот откуда у Брайана столько денег. Я начинал догадываться, отчего в прошлом он был со мной столь услужлив. Как я и подозревал, ему требовалась моя помощь для какого-то мутного дельца. Но дельце это оказалось не просто «мутным», но смертельно опасным. Мне не особенно хотелось во все это впутываться даже ради брата. Я, конечно, считаю, что родственникам надо помогать – вот только с переездом или ремонтом, а не с разборками между наркобаронами. Однако тут я понял, что уже слишком поздно идти на попятную. Приспешники Рауля, отследившие кредитку Брайана, почти наверняка уже поняли, что в номере жил я, а не Брайан под вымышленной личиной. Они догадаются, что мы с Брайаном как-то связаны, и целью их стану я. Нет, я уже стал их целью – только потому, что оказался в том номере. И хотя это еще ничего не доказывает, мне не хотелось надеяться на благоразумие наркоторговцев. Им не нужны неопровержимые доказательства, чтобы отправить меня на тот свет. Теперь я точно в списке потенциальных мертвецов.

И снова в голове моей возникла интересная мысль (прекрасный знак: значит, мозг работает как надо). Если Брайану действительно нужна моя помощь, вполне может быть, что он специально отправил Октавио ко мне в номер, зная, что тот столкнется с наемником, а я, лично обнаружив два трупа, подключусь к нему, Брайану, в его нелегкой борьбе. Более того, раз Октавио мертв, все награбленные деньжата остаются в распоряжении Брайана. Не думаю, что жизнь Октавио была для него ценнее денег…

Я взглянул на брата. Он по-прежнему хмурился, щурясь под лучами заходящего солнца. Потом повернулся ко мне, покачал головой и сказал:

– Боюсь, я должен просить тебя о большом одолжении.

– Это ты убил Октавио? – спросил я в ответ. – Подставил его.

Брайан, к его чести, не стал притворяться ни удивленным, ни обиженным.

– Нет, – просто ответил он. – Я, конечно, понимал, что рано или поздно мне придется об этом задуматься, но до сих пор его помощь была мне необходима, чтобы остаться в живых. А теперь… – Брайан вдруг смущенно отвернулся. – Как я и сказал, я должен просить тебя о большом одолжении.

– Да. – Сказал я это, признаюсь, театрально. – Не знаю, как тебе помочь, ведь… Ну, за мной ведь все еще следят. Полицейские. И меня могут в любую минуту снова бросить за решетку. Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Ничего такого, – чуть приуныв, ответил Брайан. – Всего-то пару несложных заданий. Ну там, прикрывать меня, пока я занимаюсь муторными делами, а потом присоединиться на самом интересном месте.

Я открыл было рот, чтобы заметить, что на шести вооруженных психопатах наши приключения не закончатся, ведь за ними стоит большая и неумолимая организация… Но я промолчал, поняв, что, разумеется, Брайан и сам все это знает… и тут догадался, на что он намекает. «Самонадеянность, – мысленно произнес я, а потом, в подтверждение тому, что знаю слова и покруче, прибавил: – Спесивая». Если домыслы мои верны, именно такие слова лучше всего характеризуют план Брайана. Но и это слабо сказано. Гигантскую, напыщенную, тщеславную глупость – вот что он задумал.

Я глянул в лобовое стекло – на мутную воду в карьере. Несмотря на то что было уже темно, поверхность ее поблескивала во мраке.

– Брайан, – начал я, – ты хочешь сбежать?

Брайан, как всегда, показал мне зубы. Они странно сверкнули в темноте.

– Право, нет, – с довольным видом ответил он. – В чем смысл? До меня ведь все равно в конце концов доберутся.

– Но это безумие! – возмутился я. – В одиночку ты не сможешь уничтожить целый картель!

– Не в одиночку, – мягко поправил он и, не говоря больше ни слова, многозначительно на меня посмотрел.

– Вот дерьмо, – выругался я.

– Очень может быть, – кивнул Брайан.

– Ну и как, по-твоему, избавиться от десятка вооруженных drogas[21]?

Брайан скромно улыбнулся:

– По одному. Только до Рауля добраться не так просто, но, как я уже сказал, рано или поздно он нагрянет ко мне лично.

– Вот дерьмо, – повторил я опять, не в состоянии придумать ничего оригинальнее.

– Признаю, дело непростое. Но с небольшой помощью – правильной помощью… – Он вздохнул и покачал головой. – Октавио был ничего так. И даже самую малость умел управляться с ножом.

– Судя по всему, – прибавил я.

– Но он был, по сути, просто бухгалтер. Такое оказалось бы ему не под силу.

– Уверен, не под силу и мне.

– Ничуть! – Брайан фыркнул. – Ты-то мне и нужен, ведь, помимо наших общих талантов, ты хорошо разбираешься в законе и копах – знаешь, как они мыслят. Да и вообще ты неплохо соображаешь, как уже успел доказать в случае с моей кредиткой. – Он наклонился ко мне и заговорил понизив голос, точно боялся, что Октавио в заднем отсеке фургона нас подслушивает: – Вдобавок к этому, мой дорогой братец, мы наконец-то можем поработать вместе. И даже не один раз.

Я отвернулся. Я знал, что Брайан всегда хотел играть вместе, работать в унисон над тем единственным делом, которое мы оба так любили и в котором так нуждались. Сказать по правде, мысль об этом нравилась мне самому. Приятно заниматься чем-то вместе, пускай и не всякий бы это одобрил.

Но нет. Глупо даже думать об этом. В моем нынешнем положении мне и город-то покидать нельзя. За мной наблюдают, может, даже ходят по пятам, а Брайан хочет, чтобы я присоединился к его кровавому побоищу. Хуже всего, что я уже невольно ввязался во всю эту кашу, а потому мне не оставалось ничего другого, кроме как следовать за Брайаном. Хочешь избежать тюрьмы (а я очень даже хотел) – помогай брату избавляться от трупов. В лучшем случае я просто разозлю Кронауэра тем, что не сидел тихо и ввязался во всякую муть. А в худшем… Я даже не хотел об этом думать.

– Брайан, – заговорил я наконец.

– Знаю, – ответил он. – Я знаю, что многого прошу. – Он повернулся ко мне, и впервые на лице его я увидел искренние воодушевление и теплоту. – Но ты только подумай, братец! Какое грандиозное начинание! Ты да я воюем с целым миром: оружие наперевес и песня в сердце! – Он смущенно улыбнулся. – Образно выражаясь.

– Я понимаю, – сказал я, не разделяя его энтузиазма. Мне вся эта затея не нравилась. – Но ты должен понимать, что у меня и так уже большие неприятности, Брайан.

– Да, но разве это не добавляет перчинки?

– Нет, – отрезал я. – Это добавляет смертельную неопределенность. Я почти уверен, что совсем скоро меня опять засадят в тюрьму.

– Но Фрэнк Кронауэр определенно…

– В Кронауэре нет ничего определенного. Он и сам не слишком оптимистичен.

– Уверен, он просто перестраховывается.

– И нам бы не помешало, – заметил я. – За мной охотятся, следят, меня изводят, а ты хочешь, чтобы я перешел с тобой вброд кровавые реки?

– Надеюсь, буквально в крови нам плавать не придется, – с омерзением вставил Брайан.

– Я не могу, Брайан. Не могу так рисковать.

– Но и убегать от проблем ты не можешь.

Я посмотрел на брата. Выражение его стало очень серьезным: ни фальшивых улыбок, ни притворных вздохов или театральных возгласов.

– Я серьезно, братец, – сказал он. – Эти парни в два счета тебя найдут, особенно учитывая, что они знают твое имя. – Он покачал головой. – Боюсь, выбор сделан за тебя. Либо охотишься ты, либо охотятся на тебя.

Я сжал зубы и вновь взглянул в лобовое стекло. В непроглядном мраке ночи по-прежнему мерцала вода. Но во тьме, поглотившей Декстера, не виднелось ни проблеска света. Брайан был прав. В любом случае я уже ввязался в это дело, и выбор остается один: охотиться самому или пасть жертвой.

– Вот дерьмо, – пробормотал я.

Брайан кивнул с почти убедительным сочувствием:

– Именно так.

Я смотрел на воду в карьере. Она не шевелилась, как и я в ту секунду. Я попал в яму столь же глубокую, что и этот карьер. Каких-то несколько часов назад я был полон оптимизма и собирался построить убедительную защиту, доказав вину Андерсона и Роберта. Я собирался заняться тем, в чем по-настоящему хорош: структурировать информацию и искать несостыковки. Только я решил сыграть в знакомую игру, только разглядел просвет на темном горизонте, как жизнь, ухмыляясь, подсунула мне свинью. Если Рауль меня не прикончит, значит, я снова окажусь в тюрьме. Умереть или сгнить за решеткой: какая, к черту, разница? Смерть в ту секунду казалась вероятней. Однако даже прятаться я был не вправе, ведь мне запретили покидать город, – а это означало, что дело – труба. Мне нельзя ни в Мексику, ни в Лос-Анджелес, где можно накопать улики на Роберта. А Брайан просто тупо сидит и улыбается, как будто не он заварил эту кашу. Он-то может в любой миг скрыться за горизонтом: уехать из города, даже из страны, оставив меня с головой на плахе. Он может идти куда… Стоп.

– Брайан, – сказал я. Он посмотрел на меня с вопросительной вежливостью.

– Да?

– Ты ведь знаешь, что мне нужно разобраться с собственными трудностями?

Он кивнул:

– Ты что-то говорил.

– Если я помогу тебе с твоими, ты поможешь мне с моими?

– Разумеется! – выпалил Брайан, но тут же нахмурился. – Какого рода помощь тебе требуется?

– Мне нужны ответы, получить которые я могу лишь в Лос-Анджелесе или Мексике, но покидать город мне запрещено. А тебе нет.

Брайан кивнул:

– Поехать в Лос-Анджелес? Прекрасный город, полный прекрасных людей. Поеду с радостью. – Потом с сомнением нахмурился. – Только в Мексике будет слегка… неловко.

Я вздохнул. Говорят, что каждый камень преткновения – это всего лишь очередная ступенька. Кто бы ни придумал это выражение, в ту секунду мне захотелось найти его и швырнуть в реку вместе с Октавио.

– Сделаем что сможем, – сказал я.

Брайан опять кивнул, повеселев:

– И даже больше.

В кузове у Брайана оказалось два плавучих якоря. К одному мы привязали Октавио, к другому его нового друга, а потом сбросили обоих в карьер. Они быстро пошли на дно, и вскоре вода перестала рябить и успокоилась. Я старался не видеть в этом действе метафоры на собственную жизнь. Получалось плохо. У меня перед глазами сломленный Декстер провалился в темную пропасть, и мутная вода сомкнулась у него над головой, точно его никогда и не было.

Всю обратную дорогу по ЮС-1 Брайан непринужденно болтал, а я односложно ему отвечал. На горизонте моего будущего не было ни лучика надежды. Либо меня выловят на улице и швырнут в тюрьму копы, либо, если повезет, покромсают на мелкие кусочки люди Рауля. Мои шансы остаться в живых были столь ничтожны, что я скорее отращу крылья или стану джинном. Мои печальные размышления в очередной раз привели меня к банальному вопросу: «Почему это случилось со мной?» Чувство собственной ничтожности не позволяло мне найти утешение в своих страданиях. Я стал самым обычным безвольным овощем, который вляпался в грязную историю. «Дилемма Декстера» превратилась в то жалкое явление, которое называют «человеческим состоянием». Я стал простым смертным! Мне не хотелось даже фальшиво над собой насмехаться, чтобы похвастаться своим актерским мастерством перед Брайаном.

Мы двинулись обратно к кафе, возле которого я оставил свою машину, и сделали холостой круг по дороге на случай, если там меня подстерегают копы. Но никого не было: ни полицейских автомобилей, ни подозрительных фургонов, ни хоровода вооруженных до зубов психопатов.

Объехав кафе, мы подъехали к стоянке сзади. Брайан остановил машину в тени раскидистой смоковницы и перевел ручник в режим парковки. Мгновение мы оба сидели молча. Я не знал, о чем думает Брайан, но сам в это время брел по тундре своих мыслей, пытаясь выбраться из дебрей отчаяния. Но выхода не было.

– Что ж, – наконец сказал Брайан.

– Да, – кивнул я. – Пора.

– Не грусти, братец. Улыбнись.

– Это еще зачем?

– Сбивает с толку.

Я вздохнул.

– Боюсь, сейчас это мне не под силу. – Я открыл дверь. – Когда найду новую гостиницу, дам тебе знать.

– По телефону? – уточнил Брайан с легкой тревогой в голосе. – После того случая с кредиткой мне как-то не по себе…

– Ты прав. – Я мысленно дал себе пинка. Мог бы и сам догадаться. – Давай встретимся в этом кафе на завтрак.

– Прекрасная мысль, – поддержал Брайан. – Я люблю свежие пончики.

– В восемь? – предложил я, и он кивнул. – Тогда решили.

Я выскочил из фургона, и машина снова ожила.

– Спокойной ночи, – бросил на прощание Брайан, когда я потянулся закрыть дверь.

Милая формальность, правда, ночь вряд ли будет спокойной. Я просто кивнул и двинулся к своей машине.

Я нашел маленький неприметный мотель к югу от Гулдс и к северу от Хомстеда. То была старая одноэтажная гостиница, явно построенная в пятидесятые для усталых путников, весь день колесящих по шоссе Дикси. Хозяевами мотеля оказались бабуля и дедуля, которым надо было уйти на пенсию еще в шестьдесят третьем. Казалось, их удивило и слегка расстроило, что кто-то нагрянул к ним во время вечернего ТВ-просмотра и просит комнату. Но когда я показал наличные, они, чуть поворчав, дали мне ключ и велели идти в левое крыло.

Дверь в мою комнату располагалась посреди коридора. Краска на ней облупилась, а одной цифры в номерном знаке не хватало. Зато внутри оказалось посимпатичнее. Комнатка была крошечная, точно моя камера в «СИИТГН», и пахла нафталином и плесенью. Зато можно было рассчитывать, что сюда не нагрянут копы. К тому же хозяева совсем не разбираются в компьютерах (они и с пультом-то едва управляются) – а значит, никакого информационного следа я за собой здесь не оставлю.

Я запер дверь, закрыл ее на ржавую цепочку и оглядел кровать. От покрывала сильнее всего разило нафталином; плоские подушки походили на пустые наволочки. Я опробовал матрас. Он был мягким, будто сделанный из зефира. Но я ужасно устал, а кровать есть кровать.

Я плюхнулся на нее, но, как выяснилось, зря: она была постарше хозяев дома, поэтому прогнулась так, что спина моя на мгновение коснулась пола. Потом матрас чуть выпрямился, но все тело уже болело. Кровать в прошлой гостинице была, мягко говоря, не ахти, но эта не шла с ней ни в какое сравнение; я даже заскучал по жесткому матрасу в «СИИТГН». Я вертелся, ворочался и наконец улегся так, что ничего не болело. Еще столько всего надо сделать, но все время что-нибудь отвлекает. Разве это сегодня утром я проснулся в своей камере? Казалось, с тех пор столько всего случилось, будто то было в другой жизни. Но так и есть: каких-то несколько часов назад я стоял под ярким солнцем и моргал, наслаждаясь новоприобретенной свободой.

Большую часть дня я волновался о том, как бы не угодить обратно за решетку, ведь нет ничего хуже! Однако встреча с Брайаном добавила пару других, гораздо более жутких вариантов.

Я все равно должен остаться на свободе. Не стоит думать об ордах диких, обезумевших от наркоты убийц – есть дела и поважнее: не попасть в тюрьму, а лучше – отправить туда Андерсона.

Итак, я решил действовать самостоятельно. Сначала нужно найти доказательство… что там я хотел доказать?… Я зевнул и потянулся всем телом. Доказать… Да. Нужно доказать, что Роберт – педофил, а Андерсон подделывает улики. Кажется, я собирался поговорить с Винсом и попросить его о помощи… Снова зевок. И рассказать ему что-то про Андерсона. Ну, что он плохой. Старый добрый Винс. Старый злой Андерсон.

Я снова собрался зевнуть, в этот раз еще сильнее. На секунду мне показалось, что третий зевок разорвет меня пополам. Я попытался сдержать его… Прошло секунд десять, а потом…

Я позвонил Деборе сообщить, что подписал бумаги об опекунстве. Звонок она сбросила. Возможно, конечно, она просто занята на работе. Стреляет в кого-нибудь или сидит на месте преступления по локоть в чьих-нибудь внутренностях. Как бы то ни было, она не ответила, а меня не покидала мысль, что она не хочет осквернять свой праведный слух грязью моего низменного голоса. Я оставил сообщение у нее на автоответчике и отправился на обед с Винсом Масукой.

«Лунный суши-бар» – недавно открывшаяся забегаловка в Норт-Бэй-Виллидж. Она располагается в торговом центре между продуктовым магазином и спортбаром. Расположение у нее дурацкое, и по всем законам жанра она должна быть безвкусно обставлена. Но с декором тут постарались: денег вложили уйму – так что теперь «Лунный суши-бар» походит на элитный ресторанчик, куда кинозвезды заглядывают отведать каджики[24] с «Кирином»[25].

В будни и средь бела дня найти хорошее место на стоянке здесь несложно. Поэтому вскоре по приезде я уже сидел за барной стойкой с горшочком кипяточного зеленого чая. В четверть первого, запыхавшись, в ресторанчик ввалился Винс. Он мгновение стоял на пороге, моргая в полумраке зала после солнечной улицы. Забавно было смотреть, как он потерянно озирается по сторонам – даже самую малость жестоко, – отчего, впрочем, и было так забавно. В конце концов я над ним сжалился, ведь он пришел мне помочь, – и помахал ему рукой.

– Я здесь, Винс, – позвал я.

Услышав свое имя, он вздрогнул и яростно замахал руками, чтоб я замолчал. Потом, видимо, понял, что это уж слишком, опустил руки и, пошатываясь, стремительно ко мне подошел.

– Декстер, – прошептал он тем же заговорщицким тоном, каким говорил по телефону. Потом положил руки мне на плечи и, к моему удивлению, крепко обнял. – Господи, как же я рад тебя видеть. – Он чуть отстранился и снова взглянул на меня. – У тебя же все хорошо, правда?

– Пока сложно сказать, – пробормотал я, раздумывая, как бы окончательно высвободиться из его неожиданных объятий. Винс не меньше меня ненавидит все эти формальные прикосновения. Это как раз одна из нескольких причин, по которым он мне так нравился: все эти церемонные светские ужимки были чужды ему, как и мне. Я всегда замечал его притворство, потому что притворялся и сам, только чуточку убедительней. Мы с ним, кажется, ни разу в жизни даже не жали друг другу рук – а о неловких объятиях и говорить не приходится.

К счастью, Винс лишь еще раз сжал меня в объятиях и отпустил.

– Ну, из тюрьмы ты вышел, – заметил он. – Это самое главное. – Он странно изучающе на меня взглянул, будто пытаясь прочитать что-то на моем лице.

– Вышел, – кивнул я. – На время.

Винс моргнул.

– А что… в смысле, они же не могут просто?… Это… – Он замолк и вдруг глянул мне через плечо.

Я обернулся. Суши-повар беззвучно возник у дальнего конца стойки и с молчаливым ожиданием окинул нас взглядом. Я вновь повернулся к Винсу и предложил:

– Давай что-нибудь закажем и сядем за столик. Надо поговорить.

Винс кивнул, подошел к повару и тут, к моему удивлению, резко закрякал на другом языке. К еще большему моему изумлению, повар вдруг выпрямился, улыбнулся и закрякал что-то в ответ. Они оба засмеялись, а потом даже поклонились друг другу! И повар, схватив какой-то странный тесак, принялся яростно рубить рыбу на кусочки. Я покосился на Винса и вдруг в очередной раз осознал, что совсем ничего о нем не знаю.

– Это был японский? – уточнил я.

Винс покосился на меня так, точно это я только что тараторил на чужом языке.

– Чего? – удивился он.

– Ты издавал какие-то звуки, – пояснил я. – Это ты с ним на японском говорил?

Винс пришел в легкое недоумение.

– Ты же знаешь, что «Масука» – это японская фамилия, так? Чего тогда удивляешься?

Я хотел было заметить, что «Морган» – уэльская фамилия, однако на этом языке я не знаю ни слова, но вместо этого сказал:

– Пошли сядем.

– А, точно, – кивнул он с прежним заговорщицким видом, и я повел его за столик в дальнем конце зала. Я уселся лицом к входной двери, Винс сел напротив и тревожно оглядел зал. Если бы кто-нибудь выискивал здесь подозрительных личностей, то параноидальный Винс стал бы первым в списке. Хотя, кто знает, возможно, его опасения были не столь беспочвенными, как мне казалось.

– Винс, – обратился к нему я, – за тобой же никто не следил?

Он резко повернулся ко мне.

– Что? Почему ты спрашиваешь? Ты что, кого-то видел?

– Нет-нет, – быстро заговорил я, стараясь говорить уверенно, но спокойно. – Просто ты какой-то дерганый.

Винс покачал головой.

– Ты не представляешь… – пробормотал он. – Черт, столько всего случилось с тех пор… – Он наклонился ко мне и понизил голос. – Декстер, я никогда ни с чем подобным не сталкивался. Всё так… Андерсон совсем слетел с катушек. Ему крышу снесло, но никто… Такое ощущение, что никто и не против, лишь бы ты оказался в тюряге.

– Чем занят Андерсон?

Винс еще раз огляделся. С его лба сорвалась капля пота и покатилась по его лицу.

– Он подделывает документы, – приглушенным шепотом заговорил Масука. – Фальшивые улики, поддельные подписи и… – Он замахал руками, точно птица, забывшая, как летать. – Господи, Декстер, он творит такое… Все это незаконно, но всем начхать, как будто… – Он вдруг замолк, потому что из кухни появилась молодая японка в черных обтягивающих штанах и белой рубахе и принесла нам стаканы с водой и чайник горячего чая. Потом она удалилась. Винс посмотрел ей вслед, потом сглотнул, поднял стакан и опустошил его наполовину.

– Андерсон меня ненавидит, – сказал я. – Он на все пойдет, лишь бы меня прихлопнуть.

– Но в том-то все и дело! – воскликнул Винс. Потом со стуком опустил стакан на стол, вздрогнул от этого звука, поморщился и опасливо отодвинул стакан в сторону. – В этом замешан не только Андерсон, – зашептал Винс. – А все отделение и даже… – Он покачал головой и вздохнул. – Когда я в первый раз увидел его рапорт, то решил: «Все ясно, у него просто стоит на Декстера – и точка». – Он вдруг запнулся. – Ну, это… образно говоря…

– Да я понял-понял.

Масука с облегчением кивнул.

– Так вот. Это. В общем, я подумал: это ему точно с рук не сойдет. И написал рапорт на него. – Он подался ко мне через весь столь настолько, насколько было возможно. – А в ответ получил оплеуху. Мне было велено не выпрыгивать из собственных штанов и подписать бумаги.

– Но ты же не подписал?…

– Что? Нет! Конечно, нет. В смысле, мое-то имя все равно стоит на отчете, но я его не подписывал. – Винс со слышным шуршанием потер сухие руки. – Но я не позволю ему так поступить – запятнать мое честное имя! – Он нахмурился и прибавил: – И тебя к тому же подставить.

– Н-да, уму непостижимо, – пробормотал я. Пускай мои жизнь и свобода стоят у Винса не на первом месте, вел он себя все же крайне мило.

– Короче, унывать я не стал, – продолжал Масука. – Попытался достучаться хоть до кого-нибудь, но все меня послали. Не суй, мол, нос не в свое дело. – Он невесело хохотнул и развел руками. – А мне-то казалось, что это общее дело, когда такое-то творится. Я даже к капитану пошел – и он туда же. Не лезь, говорит. Не суйся, говорит. Не мути зря воду. – В его глазах мелькнула обида. – А еще он называет меня «Майсуко».

– Да, невежество некоторых людей не знает границ, – заметил я.

– Невежество и… и… – Он поднял стакан и осушил его. – В общем, пошел я к прокурору штата.

– И он тоже сказал тебе не совать нос не в свое дело, – подхватил я, пытаясь поторопить его. Я ведь уже слышал эту историю в пересказе Брайана, поэтому теперь хотел понять, как нам двигаться дальше.

– И он сказал мне, – начал Винс, но вдруг захрипел и на несколько секунд зашелся в яростном кашле. Потом он посмотрел на меня, глубоко вздохнул и прохрипел: – Он сказал мне, что это очень серьезные обвинения, и спросил, в курсе ли я, что клевещу на заслуженного полицейского? – Винс снова хохотнул. – Заслуженного! Это Андерсон-то теперь у нас заслуженный. – Потом кашлянул. – Я сказал, что это не просто обвинения и что у меня есть доказательства, но, когда попытался все объяснить, он отказался меня слушать и велел не лезть на рожон – правосудие, мол, само об этом позаботится. А если ослушаюсь, говорит, меня уволят. – Он моргнул и отвернулся. – А потом все стало совсем худо. На следующий день на работе Андерсон схватил меня за шкирку, припер к стенке и ударил об нее башкой со всей дури. Силенок у него немало.

– Не сомневаюсь, – кивнул я.

– Сказал, если я еще раз выкину что-то подобное, – он мне шею свернет. Он знал, Декстер. Наверно, кто-то из людей прокурора меня выдал.

– Вероятно, сам прокурор, – заметил я.

У Масуки буквально отвисла челюсть. Несколько секунд он шумно дышал, потом поник и обмяк на сиденье.

– Вот дерьмо, – протянул он. – Если во всем этом замешан прокурор штата… – Он покачал головой так неуклюже, точно голова его весила сто килограммов. – Что теперь нам, мать вашу, делать-то, а?

Я глянул на Винса с легким удивлением. Раньше он никогда не ругался – в его лексиконе обычно мелькали лишь пошлые словечки. А тут – на тебе – сразу два ругательства за десять секунд. Да-а, несчастный малый совсем изнервничался.

– Это безумие какое-то, – продолжал он. – Я пытаюсь поступить по совести, а те, кто должен мне помогать, кто благодарить меня должен… – Он покачал головой. – Декстер, я в жизни себе такого не мог…

…Но узнать, чего он не мог, я не успел, потому что нам принесли еду. Если я и набросился на нее с бóльшим энтузиазмом, чем обычно, то это потому, что так и не устроил фастфудного марафона, о котором мечтал за решеткой. Раз уж приходится потакать своему чревоугодию лишь в одной забегаловке – стоит хорошенько насладиться ланчем. Что я и сделал, в отличие от Винса, который принялся вяло копаться в своем. Я не дал его роллам пропасть даром и помог их доесть. Один мне особенно понравился: острый, с привкусом умами[26] и чем-то хрустящим в сердцевине. Насытившись, я стал смотреть, как Винс уныло возит палочками по тарелке; потом, минуту спустя, откинулся на сиденье и перешел к делу.

– Спасибо тебе за все, что ты для меня сделал, Винс, – сказал я. Говорят, если тебе что-то нужно от человека, начни с комплимента.

– Да… но я еще ничего не сделал, – пробормотал он. – Толком. – Глаза у него увлажнились, голос дрогнул. – Но очень хочу тебе помочь.

– Все в твоих руках, – произнес я с деланой уверенностью. На Винса это не особо подействовало.

– Ты не понимаешь… – забормотал он. – За мной следят, и… да, это глупо, но… – Он потянулся через стол и прошептал: – Мне даже стало страшно за собственную жизнь. Я побаиваюсь копов.

– Может, и не зря, – заметил я.

Масука выпучил глаза и закивал, потом глубоко вздохнул и вновь откинулся на сиденье.

– Это полное безумие, – прошептал он. – В смысле… вся система против нас: и капитан, и прокурор штата, и… Меня могут убить, но делать нечего.

Я улыбнулся ему почти акульей улыбкой и даже будто почувствовал вкус сырого мяса во рту.

– Вообще-то, – начал я, – кое-что сделать можно.

Масука с недоумением нахмурился.

– Ты же… это… не сможешь… в смысле… что? – пробормотал он неразборчиво, и на мгновение напомнил мне Риту, мою дорогую, но мертвую жену. Она часто так разговаривала.

Я прогнал наваждение: ностальгия по старой жизни делу не поможет.

– Те поддельные отчеты, случаем, не у тебя остались? – спросил я у Винса.

– У меня, – кивнул он. – Оригиналы я оставил себе, а сдал копии.

Я с удивлением взглянул на Винса. Из-за его вечных чудачеств и эксцентричных выходок я совсем позабыл, что он вообще-то умный парень.

– Отлично. Где они?

– В сохранности. На работе, под замком.

Я вздохнул. И снова чудачества…

– Винс, там их хранить совсем не безопасно.

– Ну они у меня в ящичке, – невозмутимо продолжал Винс. – И заперты на замок.

– Это поддельные документы, от которых зависит твоя жизнь, – заметил я. – Думаешь, замок их остановит?

– Ой, – вдруг опомнился Винс. – Наверно… Ой, черт. – Он покачал головой. – Вот те на. Что же теперь делать, Декстер?

– Принеси их мне. Все, что есть, все документы.

Масука обиженно на меня глянул, точно я предложил ему сделать что-то бесчестное.

– Я так не могу, – буркнул он. – Выносить документы из здания запрещено.

Я уставился на него. Признаюсь, меня изрядно потрясла его наивная честность.

– Винс, – вздохнул я. – Если оригиналы документов окажутся в чужих руках – тебе крышка. Причем по твоей собственной вине. Это почти что самоубийство, а самоубийства тоже запрещены.

– Но ты же… О. Это шутка, да?

– Наполовину. Винс, ты должен дать им понять, что документы у тебя и ты их надежно спрятал. А я, – я снова хищно улыбнулся, – тем временем покажу их своему адвокату.

– Адвокату?! Но что, если он… ну… – Винс замолк и продолжил уже разборчивее: – Твой адвокат и правда Фрэнк Кронауэр?

– Да. Он никому не даст спуску.

– Да, уж Фрэнка Кронауэра они… Но что он… это… Что он с документами-то сделает?

– Понесет к судье.

– Нет, – вдруг отрезал Винс. Это было первое, что он произнес не запинаясь. – Нет, все узнают, что я их отдал. Меня уволят!

Я на мгновение потерял дар речи. Уволят? Вот что его волнует, когда на кону его собственная жизнь? И моя, разумеется, что еще хуже.

– Винс, очнись: тебя убьют, понимаешь? На том свете тебе уже никакая работа не поможет.

– Нет, Декстер, – упрямился Винс. – Так нельзя. Только представь, что все подумают, если эти документы всплывут!

– Какое нам до этого дело, если альтернатива – смерть? И кто сказал, что они всплывут? Увидев их, судья может просто принять распоряжение и закрыть это дело.

– А может и нет! – возразил Винс, и мне захотелось дать ему пощечину. – Вдруг они все-таки всплывут… Что тогда? Нет, Декстер, нужно найти выход получше.

– Это он и есть, понимаешь? Прекрасный выход для нас обоих. – Я натянул дружелюбную улыбку. – Все проще простого: с помощью документов Кронауэр докажет, что меня подставили, я освобожусь, а ты восстановишь свое честное имя и, возможно, получишь повышение. – Я уверенно закивал. – Меня больше посадить не смогут, а Андерсона швырнут за решетку. И все будут жить долго и счастливо – конец.

Я видел, что Винс сомневается, подался к нему через стол и сказал:

– Конечно, есть и другой выход. – В глазах Винса мелькнула надежда, но я тут же продолжил: – Ты позволяешь себя убить, в твою квартиру подбрасывают фальшивые улики – наркоту, детскую порнуху, ворованные деньги из хранилища вещдоков… И умираешь в бесчестии. А меня ждут судебные разбирательства и двадцать лет ожидания смертной казни в размышлениях о том, зачем я вообще связался с бедняжкой Винсом Масукой – продажным наркошей-педофилом. – Я откинулся на спинку диванчика и бессильно развел руками. – Тебе решать, Винс. Жизнь или смерть. Честь или бесчестье. Все – или ничего.

Винс не сразу пришел в себя после моей великолепной тирады и еще некоторое время просто потерянно на меня таращился. Не глядя на него, я налил себе чаю и сказал:

– Так и вижу, как Андерсон стоит над твоим остывшим телом с мерзкой ухмылочкой на губах, а потом, шутки ради, расстегивает ширинку и мочится прямо на…

– Ладно-ладно-ладно! – с отвращением вскричал Масука. – Господи, Декстер…

– Ну а что, – пожал плечами я. – Он может.

– Ладно, хорошо. – Масука выдохнул так шумно, точно лопнула батарея. – Я согласен.

Он взглянул на меня с облегчением, но слегка виновато. Я не обратил на это внимания. После этого спора Масука больше не казался мне таким уж умным. Я решил, что пора сменить кнут на пряник и, кивнув, сказал:

– Разумное решение. Когда ты мне их принесешь?

Винс недоуменно покачал головой.

– Господи, поверить не могу, что согласился…

– На что согласился, Винс? Остаться в живых?

– Я не… Ох… – Он вздохнул. – Я отнесу их сегодня домой. После работы.

Я кивнул. Я решил не упускать шанса и предложил:

– Может, уйдешь сегодня домой пораньше?

– Что? Нет. У меня куча дел. В одиночку, знаешь, не так просто работать, – укоризненно заметил он.

– Знаю. Но если будешь сидеть допоздна, Андерсон может за тобой прийти. И даже если уйдешь вовремя… – Я вскинул ладони и покачал головой. – Кто знает, что он может выкинуть. И когда.

Масука снова на меня уставился.

– Лучший выход – сделать что-то неожиданное, так ведь?

– Гм… Да. Конечно. Хорошо. – Масука уткнулся взглядом в стол. Я почти видел, как вертятся шестеренки у него в голове. Потом он поднял голову и в очередной раз на меня посмотрел. В этот раз решительно. – Я могу уйти в полчетвертого. Скажу, что к зубному или еще чего.

– Прекрасно. Где встретимся?

– Гм-м. – Он моргнул. – Может, у меня дома? В четыре с чем-нибудь.

Я задумался, не обернется ли это нам боком. Решил, что нет. Днем в будни никто не пойдет искать Масуку дома, а значит, это безопасно. Я опять кивнул:

– Идет. Я приду после четырех.

Винс задумчиво посмотрел в окно, на парковку, точно всю жизнь там прожил и теперь вспоминал свое детство.

– Поверить не могу, что согласился, – повторил он.

Винс кое-как добрался до своей машины и даже умудрился не растечься безвольной лужицей по асфальту; я же – с полным желудком и чувством удовлетворения от сделанного дела – сел во взятую напрокат машину.

До того как Винс принесет документы домой, оставалось еще несколько часов, и я так и видел, как все оставшееся время он в холодном поту сожалеет о содеянном, заламывает руки, взволнованно переминается с ноги на ногу и вздрагивает от каждого шороха. Но я не сомневался: в конце он, конечно, убедится, что иного выхода все-таки нет, и принесет мне документы. Почти не сомневался.

Я завел машину, чтобы включить кондиционер, и стал размышлять о дальнейших своих действиях. На часах было полвторого, и времени на все мои дела едва ли оставалось, что, впрочем, меня не особенно волновало. Уговорить Винса помочь было делом первостепенным, а все, что осталось, – делами важными, но неясными. К примеру – остаться в живых: не буду умалять важность этой задачи, но условия ее пока были неясны. В голову мне ни с того ни с сего пришел синоним – туманны. Но нуждался я вовсе не в синонимах, а в козыре, в коренных переменах, в судьбоносном повороте, который вынудит окружающих оставить меня в покое и найти себе новую игрушку для битья.

Однако пока я сидел на парковке торгового центра в Норт-Бэй-Виллидж, ничего подобного не случилось: ни посыльного с благими вестями, ни помилования от папы римского, ни парада в мою честь, ни рекламных щитов или вдохновляющих посланий на небесах, вроде «Ты победил, Декстер». Ничего. Только шорох проезжающих мимо машин, солнце и полуденная жара, от которой не спасал даже кондиционер в салоне.

Я вздохнул. Не получается по-хорошему – придется по-плохому. В поте лица своего буду… что-то там[27]. Остальное я не помнил. Кажется, это из Библии. Но очень к месту. Был бы Шекспир – запомнил бы лучше. Ну ладно, работы у Декстера невпроворот, и никто за него работать не будет.

Взгляд мой упал на документы об опекунстве, и я подумал: ладно, сначала избавимся от формальностей. Я достал телефон и снова позвонил Деборе. И вновь автоответчик. В этот раз я оставил сообщение.

– Очень разумно с твоей стороны не отвечать. Не думаю, что теперь, на свободе, я выдержу твой голос, – сказал я, силясь показать, что тоже не так прост. – Однако если тебе еще нужна эта бумага об опекунстве, я привезу ее тебе сегодня домой, часов так в семь тридцать. Если дома тебя не окажется, завтра можешь приехать за ней сама.

Я нажал отбой. Кажется, мои слова прозвучали слишком язвительно и вместе с тем недостаточно резко. Неужели семейные отношения всегда столь запутанны?…

Потом я позвонил в офис Фрэнку Кронауэру. Когда я представился клиентом, меня соединили сначала с каким-то адвокатом, а потом с секретарем, голос которой точно принадлежал самой Снежной королеве. Я сообщил ей, что у меня важная информация для мистера Кронауэра, на что получил неохотный и презрительный ответ: «Я проверю, доступен ли он». Щелчок – и в трубке зазвучала музыка. Прошла пара минут, прежде чем музыка замолкла и послышался голос Кронауэра.

– Это Фрэнк Кронауэр, – сказал он зачем-то.

– Это Декстер Морган, – ответил я, неосознанно повторяя его властную интонацию. Потом откашлялся и прибавил: – У меня для вас очень важные новости. – Молчание. – По моему делу.

– Да, я так и понял, – сухо отозвался Кронауэр. – Какие новости?

– М-м, вообще-то они на бумаге, – смешался я. – Это документ.

– Ясно. И откуда он взялся?

– Давайте не будем говорить об этом по телефону. Если вы не против.

Кронауэр усмехнулся.

– Даю честное скаутское, что АНБ не прослушивают моих телефонов. Не посмеют.

– Пускай и так. Информация немного… щепетильная.

Несколько секунд Кронауэр молчал, и я слышал мерное постукивание – видимо, он барабанил пальцами по столу.

– Мистер Морган, – заговорил он наконец. – Только не говорите, что снова играли в сыщика.

– Нет, ничего такого, – ответил я. Все-таки это Винс проделал основную работу.

– Ладно, – резко сказал адвокат. – Можете принести документ ко мне в офис? Я буду тут часов до шести.

– Приеду к пяти.

– Тогда увидимся. – И он повесил трубку. На этот раз – никакой музыки, только тишина.

Я поглядел на часы. Потребовалось всего-то семь минут, чтобы закончить с основными делами. С одной стороны, меня разбирала заслуженная гордость за собственную предприимчивость и быстроту. С другой, оставалось еще несколько часов до встречи с Винсом, а деваться было некуда (не возвращаться же в свою адскую гостиницу на другом конце города). Я тяжело вздохнул и покачал головой. Впервые в жизни я осознал и оценил истинную радость работы – всегда есть куда пойти! А после нее – домой, каким бы убогим он ни был. Теперь у меня не было ни того, ни другого, и я по-настоящему это ощущал. Мои бездомность и безработность становились непосильной ношей. Но сидеть на парковке с включенным двигателем было нельзя: так недолго умереть от выхлопных газов или от скуки. Да и к тому же нечего попусту тратить бензин, он и так стоит дорого.

Некоторое время я размышлял, не вернуться ли в библиотеку, но отказался от этой цели. Может, начать все-таки свой ресторанный марафон? Я, конечно, только что поел, но ведь это всего лишь суши. Наверняка проголодаюсь через полчаса. Или так бывает только после японской еды? А может, риса вообще? Хотя нет, пожалуй, от глутамата натрия[28], но в суши его не добавляют… Короче говоря, голоден я не был, а обжираться для проформы – дело неблагородное. Я глянул в окно. Пейзаж не изменился: все та же парковка торгового центра.

Неужели, кроме как в библиотеку, пойти мне больше некуда? Покуда я сидел в изоляторе, свобода была моей голубой мечтой. Но реальность, как всегда, оказалась иной. Вот она – свобода: бездельничать на парковке или торчать в библиотеке. Я попытался приободриться мыслью о том, что могу вернуться в гостиницу или поколесить по городу, но безуспешно.

Вздохнув, я сдвинул рычаг на коробке передач и поехал в библиотеку. Обратная дорога до шоссе ЮС-1 и библиотеки заняла минут двадцать. Здесь ничего не изменилось, разве что парковочное место у самой библиотеки кто-то занял. Как и все остальные места. Несколько минут я колесил по району, пока не смог пристроиться у подножия холма возле какого-то яхт-клуба. Я собрался было бросить монетки в парковочный счетчик, как вдруг заметил, что он не работает: таймер показывал, что осталось еще пять минут, но стрелка не двигалась. Счетчик, который всегда показывает, что у тебя еще пять минут! Вот так повезло! Что ж, значит, мне наконец-то улыбнулась удача.

Я поднялся по холму и зашел в библиотеку. И снова удача: мое место у дальнего окна было по-прежнему свободно. А мир не так плох, как кажется! Некоторое время я просто листал неинтересные журналы, просматривая до боли скучные истории. Потом нетерпеливо посмотрел на часы и обнаружил, что прошло лишь четверть часа. Я замер. По ощущениям, минула уже целая вечность. Отложив журналы, я встал, намереваясь найти чтиво поосновательнее. Тут мне подвернулись книги с картинками. Я остановился на истории искусства, обложка которой хвалилась двумя с половиной тысячами фотографий, запечатлевшими все – от наскальной живописи до современного искусства. Двадцать пять сотен картинок можно растянуть надолго, даже в такой тягучий день.

Я взял книгу и устроился поудобнее. Иллюстрации я разглядывал медленно, но не просто чтобы растянуть время. Мне всегда нравилось искусство. Во-первых, некоторые произведения в самом деле красивы и понятны. Во-вторых, даже если они непонятны, то взгляду чаще всего есть за что зацепиться: за какую-нибудь эмоцию или яркую краску. В подвернувшейся мне книге было немало религиозных изображений, многие из которых были чрезвычайно жестоки. Особенно мне понравились святые с кровавыми ранами. Кровь у них почему-то течет, а не хлещет (но ведь она обычно чертовски непредсказуема), однако лица выражают истинную муку. В общем, просто прелесть. Я по-новому взглянул на религию. Признаться, меня всегда забавляло это непреклонное упорство смешивать веру в Бога с какой-нибудь кровищей. Волей-неволей задумываешься: а не примкнуть ли к какой-нибудь церкви? Столько забавных издевательств, особенно над святыми! Я бы отлично влился в компанию: стал бы Декстером – Создателем Святых. Жаль, что все не так просто. Я не в состоянии отсидеть без смеха ни единой проповеди. Нет, серьезно: как вообще в такое можно верить? К тому же при моем появлении алтарь наверняка взлетит ко всем чертям.

Что ж, по крайней мере религия иногда может порадовать такими вот красивыми картинками – а это уже неплохо. За ними я скоротал какое-то время, а без четверти четыре отправился на встречу. Может, не в религиозном экстазе, но по крайней мере с хорошим настроением.

Винс Масука жил в небольшом доме на севере Майами, в тупике возле Сто двадцать пятой улицы. Дом был бледно-желтого цвета с сиреневыми полосками по краям. М-да, впредь стоит быть разборчивее в знакомствах…

Во дворике росли пара аккуратно подстриженных кустов и множество кактусов, а выложенная булыжником тропинка вела к крыльцу дома. На подъездной дорожке стоял автомобиль: хороший знак – значит, Масука все-таки ушел с работы вовремя.

Когда я позвонил в звонок, дверь тут же открылась. За ней стоял Масука – весь бледный и потный. На секунду я решил, что он сильно отравился, и мысленно встревожился за самого себя, ведь ели мы в одной закусочной… Но тут вдруг Масука крепко схватил меня за руку и втащил в дом. По его тираде я понял, что он на грани нервного срыва.

– Декстер, господи, ты не поверишь!.. Боже мой… Я даже не знаю, как… В смысле, матерь божья, мне нужно присесть… – И он рухнул на очень красивый и стильный шезлонг, утирая лоб салфеткой.

– Вот и ладненько, – сказал я бодро. – Файл у тебя?

Винс возмущенно моргнул, словно я не уделил его состоянию должного внимания.

– Андерсон был прямо там!.. В смысле, он чуть меня не увидел! С файлом!

– Чуть? – переспросил я. – Но ведь не увидел, так?

– Нет… – Винс мучительно вздохнул. – Но, матерь божья, он был за этим… как его… за шкафом, который у нас там на кухне. Помнишь?…

– Винс, файл у тебя?

Он закивал:

– Ну конечно. А я о чем?

– Не знаю.

– Он у меня тут. – Масука махнул потной и слабой рукой на странный желтый журнальный столик. Ножки у этого стола были в виде жирафьих шей, а ручка на одном из шкафчиков – как хобот у слона. Отвлекшись от этого странного объекта, я заметил на столешнице папку. Подошел к ней спокойно и взял ее, превозмогая нетерпение. Пролистал страницу за страницей. Винс хорошо постарался. Здесь имелось все, начиная с рапорта о первичном происшествии. Каждая бумага, затрагивавшая конкретный аспект расследования, – все, как того требует наше Правосудие. Даже невооруженным глазом было видно, что все подписи в документах подделаны – причем одним и тем же неряшливым почерком. И по некоему божественному совпадению почерк этот чрезвычайно походил на почерк детектива Андерсона.

Я вскинул бровь и поглядел на Винса.

– И как такое прокатило?

Он пожал плечами:

– Я о том же. Дураку понятно… Но, Декс, это еще не самое страшное. – Он вскочил с шезлонга, выхватил у меня папку и вынул из нее страницу. – Вот, посмотри! – оторопело произнес он.

Я посмотрел. Это был лабораторный отчет, подписанный В. Масукой, подпись у которого была точно такой же неряшливой, как и у всех остальных в этом документе. Мало того, фамилия «Масука» была написано с ошибкой: «Массука».

– Стыд и позор, Винс, – сказал я. – Такой взрослый, а писать свое имя не научился.

– Это еще не все! Посмотри, я якобы использую люминол[29], хотя мы уже сто лет как заменили его на «Блюстар»[30]! И слово «люминол» он тоже написал с ошибкой – через «е».

Так оно и было. Я осторожно вытянул документ из потной хватки Масуки и снова внимательно его осмотрел. Дешевая подделка! Меня тоже охватило возмущение. Одно дело просто подставить меня – но сделать это так неряшливо… Ребенок бы справился лучше. Андерсон либо просто умственно отсталый, либо самонадеянный болван, решивший, что все это сойдет ему с рук. Поразмыслив с минуту, я склонился ко второму варианту. Тупость Андерсона затмила его сознание.

Я закрыл папку и похлопал Винса по плечу.

– Отличная работа, Винс, – заметил я. – Ты спас меня.

На секунду мне показалось, что я перестарался, потому как Винс весь надулся от гордости и залился краской.

– Ой, да ладно, – промямлил он. – Я просто хотел помочь. Это же все не по совести. Не для того я всю жизнь пахал.

Замолчав, Винс потер глаза, и я с ужасом понял, что он вот-вот расплачется или зайдется еще в каком-нибудь эмоциональном приступе. Но Винс просто всхлипнул и прибавил:

– Что мне еще делать…

– Да-да. – Я оборвал его прежде, чем он запоет отрывок из «Паяцев»[31] или схватит меня за руку и в слезах зайдется в «Кумбайя»[32]. – Все прекрасно.

– В смысле… Я это… – Он замолчал от переизбытка чувств.

Я решил воспользоваться паузой и двинулся к дверям.

– Спасибо, Винс. Ты спас нас обоих. Ну, до встречи. – И, не дав ему растерянно ответить, выскользнул на улицу.

Уже отъезжая от дома, я увидел Винса на пороге: взгляд у него был смертельно печальный, и я порадовался, что вовремя ушел. Не хватало только очередной порции розовых соплей – стыд, да и только. Странно, что у меня это вызывает такое отторжение, но за долгие годы самокопания я кое-что понял. Тем-то мне и нравился Винс, что лишь имитирует обыденные человеческие чувства и социальные формальности. Все в нем фальшиво: от натянутого смеха до пошлых шуточек, которые он генерирует как машина, – но окружающие ему верят. Другими словами, во взаимоотношениях с людьми Масука – такая же фальшивка, как и я. Потому-то так странно и неприятно видеть, как он терзается «земными» чувствами, ведь это значит, что такая участь может постигнуть и меня. А это неприемлемо!

И все же именно Винс помог мне расхлебать эту кашу!.. Интересно, с чего вдруг я использовал эту пищевую метафору? Оттого ли, что снова проголодался? Я поглядел на часы на приборной доске. Почти пять, а это плохо. Во-первых, значит, я и впрямь проголодался, а во-вторых – жди пробок на дорогах. Я выехал на шоссе, уповая на удачу, но тщетно. Машины ползли вперед так медленно, что улитки нервно курят в сторонке. Я-то надеялся по-быстрому добраться до шоссе Макартур и оттуда прямиком к Кронауэру… Но за десять минут я сдвинулся лишь на полмили. Тогда я свернул с шоссе на бульвар Бискейн – и здесь дело пошло бодрее. Отсюда дорога до офиса Кронауэра заняла у меня минут сорок. Без восьми минут шесть я вышел из лифта, затем выдержал целый ритуал с участием Снежной королевы и без одной минуты шесть прошел в двери кабинета Его Величества.

Кронауэр сидел у себя за столом и, разговаривая по телефону, складывал какие-то вещи в свой роскошный кожаный кейс. Заметив меня, адвокат удивленно моргнул. Потом кивнул, положил в чемоданчик стопку бумаг и оттопыренным пальцем попросил подождать минутку.

– Si. Si, comprendo[33], – сказал он в трубку, и я, конечно, тут же сделал вывод, что беседует он с кем-то испаноговорящим.

Невероятная проницательность. Как орешки щелкать!

– Si, seguro, no problema[34], – продолжил Кронауэр. – Quince? Es suficiente? Bueno, te doy quince[35]. – И с этими словами сбросил звонок и отложил телефон. Потом оперся обеими руками о столешницу своего стола и внимательно на меня посмотрел. – Ну что, мистер Морган? – Он улыбнулся почти убедительно. Впервые я встретил кого-то, кто преуспел в этом искусстве лучше меня. От этого его умения у меня даже слегка закружилась голова, как у мальчика при встрече со знаменитым футболистом. – Садитесь. И расскажите, что именно принесли.

Садиться мне не хотелось. Я пришел отдать папку, коротко объяснить, что к чему, и умчаться прочь, не отнимая у Кронауэра его драгоценного (и дорогого) времени. Наверняка наше незапланированное общение он тоже добавит к моему и без того астрономическому счету. Но я все-таки сел в дорогое кресло напротив Кронауэра, пораженный его столь убедительной участливостью. К тому же платить будет Брайан, а он передо мной в долгу за то, что повесил мне на спину огромную мишень и вытолкнул на стрельбище к кровожадным мексиканским наркобаронам.

– Дело такое, – начал я. – Это все, что есть на меня у полиции. Там оригиналы документов.

– Неужели? – Кронауэр изогнул аккуратную бровь. – И как же они попали вам в руки?

– Принес один из моих друзей-судмедэкспертов, – ответил я, хотя Винс был моим единственным другом-судмедэкспертом – да и вообще другом. Благо друзья мне не особо нужны, но Кронауэру это знать не обязательно. Во-первых, этот факт не делает мне чести, а во-вторых, Кронауэру от этого ни горячо, ни холодно. Я перешел к делу: – Эти документы кишат сфабрикованными фактами, бредом и выдумками. Среди них есть и отчет якобы моего друга, который тоже подделали, причем крайне неумело. – На Кронауэра мои слова не произвели особого впечатления, поэтому я продолжил: – А когда мой друг подал жалобу, ему стали угрожать.

Кронауэр откинулся в кресле и соединил пальцы рук – само воплощение мудреца в раздумьях.

– Как угрожать? – спросил он.

– Сначала грозились увольнением. Потом расправой. Теперь Винс всерьез опасается за свою жизнь.

– И кто угрожал?

– В основном детектив Андерсон.

– М-м, – промычал Кронауэр и нахмурился, точно о чем-то вспомнил. – А ведь задержавшего вас полицейского звали точно так же.

– Это не совпадение, – кивнул я. – Это тот самый полицейский.

– Хм. – Адвокат задумчиво постучал пальцами. – Похоже, он готов переступить черту, лишь бы вы остались за решеткой.

– По-моему, для него уже нет никакой черты.

Кронауэр раздумывал несколько секунд, потом сел ровно, потянулся через стол, вытащил визитку из органайзера, ручку и написал что-то у нее на обороте.

– Вот мой мобильный, – сказал он, протягивая мне визитку. На ней красными чернилами был написал номер телефона. – По нему я доступен круглые сутки.

– О, – удивился я. – Спасибо, но…

Кронауэр вновь улыбнулся, на этот раз лукаво.

– Если этот полицейский будет вам угрожать, попытается вас арестовать, прижать к стенке и все в таком духе – звоните. – Он вновь откинулся на сиденье, и его улыбка стала довольной. – Наша задача – уберечь вас от тюрьмы.

– Именно так, – согласился я, с благоговением убирая карточку в карман.

Круглые сутки! Я попал в число избранных.

– А теперь расскажите о том своем друге, – посерьезнев, попросил адвокат. – Которому угрожал Андерсон. Как все было?

– Он понес документы к прокурору штата.

– Неужели?

– Да. И там его снова послали. Велели не лезть не в свое дело, не соваться в чужие дела, иначе уволят.

– Так-так-так, – протянул Кронауэр и забарабанил пальцами по столу. – Давайте поподробнее о друге.

Я рассказал все, что знаю о Винсе. Это было не так-то просто, потому что рассказывать было особенно нечего. Я попытался выставить его компетентным, надежным и справедливым и умолчать о прикиде Кармен Миранды. Кронауэр внимательно меня слушал, а потом задал несколько вопросов о его характере, мотивах и карьере. Когда мы досконально перемыли Винсу косточки, Кронауэр кивнул и протянул руку:

– Дайте-ка документы.

Я положил их на стол и сполз от нетерпения на краешек своего кресла. Мне отчего-то хотелось впечатлить Фрэнка Кронауэра, хотелось получить похвалу за такой прорыв в деле. Я еле удержался, чтобы не подскочить к нему и не начать тыкать в бумаги пальцем. Несколько минут я просто глядел, как он переворачивает страницы, изредка кивает и делает пометки в блокноте.

Несколько тихих минут спустя дверь в кабинет вдруг открылась и ее величество королева произнесла с глубочайшим почтением:

– Уже седьмой час, мистер Кронауэр.

Адвокат взглянул на нее с удивлением.

– О? Неужели? Что ж. – Он закрыл папку и положил на стол, а ее величество мило ему улыбнулась и исчезла. Кронауэр поднял на меня взгляд и очаровательно и слегка виновато улыбнулся. – Боюсь, мне пора на встречу. Но, спешу заверить, эти документы мне очень помогут.

Он поднялся и обошел стол. Я тоже встал.

– Отличная работа, Декстер. – Он пожал мне руку столь уверенно и по-мужски, что я готов был ему поверить. К тому же он впервые назвал меня по имени. – Прекрасно, просто прекрасно. – А потом положил ладонь на мое плечо и подтолкнул к двери, продолжая рисовать мне безоблачные перспективы.

Несколько мгновений спустя я уже стоял в лифте, тупо моргая и глядя на свои часы. Шесть двадцать две. Я пробыл у Кронауэра целых двадцать две минуты. Насколько я знал, по адвокатским меркам, это немало времени. Интересно, сколько мне будет стоить эта встреча? Точнее, Брайану. Ох, и ладно. Разве можно повесить ценник на столь безупречный профессионализм? Хотя, пожалуй, Кронауэр это сделать сможет и сделает. Однако не стоит беспокоиться: лучше уж быть по уши в долгах, чем по уши в могиле или за решеткой. Мое настроение улучшилось, и, забираясь в машину, я даже тихо насвистывал себе что-то под нос.

Деборе я обещал заехать к семи. Ее домик в Корал-Гейблс располагался в пятнадцати милях от Кронауэра, а короткого пути туда не было. Мой многолетний опыт на дорогах Майами подсказывал, что в это время суток никак не добраться отсюда до сестры за сорок пять минут. От этой мысли мне почему-то стало еще веселее. Впрочем, почему бы и нет? Дебора не заслужила моей пунктуальности. Она даже не отвечает на мои звонки – вот и к черту. Не буду торопиться, наслажусь дорогой. Может, даже заскочу куда-нибудь за кофе. Пускай ждет.

Я завел машину, вырулили на Оушен-драйв и медленно поехал к Деборе.

Несмотря на мрачность последних дней, в тот вечер, пока я медленно плыл по пробкам на дорогах Майами, настроение у меня было приподнятое.

Лишь на секунду на сердце моем стало нелегко – в тот миг, когда я отъехал от офиса Кронауэра и свернул на автостраду Макартур. В голове послышалось еле слышное, но тревожное шипение Темного Пассажира, твердившего, что что-то нет так. И в это самое мгновение машина позади резко ударила по тормозам и оглушительно загудела. Я инстинктивно затормозил и оглянулся, весь внимание.

Ничего страшного: просто нетерпеливый дурень скорее рвется домой. Я еще раз глянул на его машину – теперь в зеркало заднего вида. То был новый темно-синий джип, который спустя пару секунд затерялся в бесконечном потоке машин. Больше никого подозрительного у себя на хвосте я не заметил: ни авто, ни прохожих с пушками. Я решил, что Темный Пассажир, вероятно, еще не свыкся со вновь обретенной свободой и теперь реагирует на малейшую опасность вроде агрессивных водителей в час пик. Я расслабился и уселся поудобнее, наслаждаясь столь редким приливом необъяснимого счастья.

Причин такому душевному подъему на первый взгляд не было никаких, и все же внутри меня впервые за долгое время разливалось тепло. Дело было даже не в том, что я заставлял Дебору нетерпеливо меня ждать, пока ее изводят мои спиногрызы. В основном то неожиданное и столь несвойственное мне чувство радости было вызвано ощущением принадлежности к этому дикому, безжалостному миру моего родного города в час пик. Это чувство было и раньше мне знакомо. В яростном и озлобленном мирке водителей я ощущал себя своим. Приятно вновь испытать это родное чувство; где-то очень глубоко во Вселенной Декстера тут же наступило спокойствие.

Другой причиной моего довольства стало чувство выполненного долга. Ведь я передал ключевые доказательства своей невиновности в руки могущественного и умелого адвоката Кронауэра, а значит, вынул первый гвоздь из собственного гроба и забил его в крышку гроба детектива Андерсона.

Плюс ко всему я вдруг понял, что на мое настроение благоприятно повлияло само общение с Кронауэром. Я почти ощущал окружавшую его положительную ауру. Поразительно было уже одно то, что этот человек меня так поражал. Я всегда считал себя мастером двойной игры, блестящим генератором искусственного поведения. Никогда я не встречал никого столь же искусного в этом деле… до сих пор. Но Кронауэр меня уделал. Такого умелого вруна я встречал впервые, поэтому мне не оставалось ничего, кроме как восхищенно наблюдать за каждой синтезируемой им улыбкой. О, а таковых у него было множество! Я уже стал свидетелем по меньшей мере семи, каждая из которых имела собственное назначение и была столь отточена, что перехватывало дыхание.

Помимо мастерства, перед которым я испытывал благоговение, были в Кронауэре безмолвная величественность и властность. Работали они безупречно: я постоянно ловил себя на мысли, что хочу ему угодить. И это, что странно, совсем меня не смущало.

Я не способен испытывать чувства. Не способен любить и поклоняться. Никто в этом мире не заботит меня больше, чем Декстер Морган. Однако Фрэнку Кронауэру удалось за очень короткое время заслужить мое уважение, что не удавалось еще никому, за исключением Гарри, моего отчима.

На первый взгляд это немного глупо. Ведь Гарри не только спас, но и создал Декстера, научил управлять своим даром; благодаря ему я полюбил свою жизнь (по крайней мере любил до недавних пор). Гарри был моим Творцом, мудрым наставником, создателем единственной карты Темного пути, которого я знал многие годы. А с Кронауэром я познакомился совсем недавно и в его обществе провел от силы час. Я почти ничего о нем не знаю, лишь то, что он столь же бесчувствен, сколь я сам, – и то понаслышке. Однако в глазах у этого человека я видел проблески Темной пустоты. Он безжалостный хищник, яростная акула, которая набрасывается просто так и рвет на части, потому что любит это делать и создана такой. Именно этот врожденный инстинкт мне и импонирует.

Более того, Кронауэр на моей стороне, а еще, как всем известно, он никогда не проигрывает. Наркобароны, кровожадные диктаторы, серийные убийцы… Ради своих клиентов Кронауэр пойдет на все, что бы они ни совершили. Благодаря ему на свободе гуляют самые изощренные, жестокие и беспощадные чудовища. И, если все пойдет по плану, я окажусь в их числе. Да здравствует его величество Кронауэр!

Я расслабился в кресле, наслаждаясь дорогой. Эстакаду я преодолел меньше чем за четверть часа. К собственному сожалению, ведь я хотел, чтоб Дебора прождала подольше. Но на шоссе И-95 движение снова замедлилось до черепашьей скорости, которая едва отображалась на спидометре. Я плелся вперед, за пять минут преодолевая один-два квартала. Самое раннее у Деборы я окажусь через полчаса.

Разумеется, не все водители пытались позлить своих так называемых сестер, а потому не разделяли моего энтузиазма. Большинство из них не радовались пробке и, сигналя, потрясая кулаками и средними пальцами, не стеснялись выражать свое недовольство тем, что другие водители столь нагло мешают им добраться до дома. Всё как всегда, но с особым исступлением, что не могло меня не радовать. Я к этому гневному пиршеству присоединяться не стал и просто наблюдал в сторонке, тихо гордясь своими искренне злобными сотоварищами.

К моему удовольствию, при въезде на шоссе НВ-10 движение почти остановилось. Впереди я разглядел помятый «ягуар» с откидным верхом: он врезался в грузовик с морепродуктами, отчего вокруг воцарился полнейший хаос – разбитые стекла, искривленные бамперы… и богатое разнообразие свежих морепродуктов. Рыба, устрицы, кальмары, осьминоги и омары громоздились у «ягуара» на капоте и в роскошном кожаном салоне, куда при столкновении выпали из кузова переднего авто. Водитель грузовика мог быть спокоен: вместе с морепродуктами наружу вывалилось столько льда, что стухнуть им не грозило.

На пассажирском сиденье «ягуара» сидела ухоженная женщина по грудь во льду и морепродуктах и неистово вопила, водители автомобилей у всех на виду обменивались не самыми любезными выражениями, а оттого что дело происходило в Майами, двое молодых людей и одна женщина, выскочив из трех разных машин, тем временем сгребали в охапку свежую рыбу, которой без стеснения намеревались сегодня поужинать.

Это расчудесное происшествие прилично меня задержало, поэтому к коттеджу Деборы в Корал-Гейблс я подъехал без минуты восемь. То был скромно отделанный домик с неухоженным садом, для ухода за которым у моей бывшей сестры не хватало ни времени, ни терпения. Трава на участке, огороженном осыпавшейся каменной оградой, кишела перезревшими плодами фруктовых деревьев. На подъездной дорожке перед домом стояла машина. Я припарковался позади нее и вышел на улицу.

Меня вдруг охватили сомнения. Я не стремился видеть Дебору, не желал выслушивать ее несправедливые, колкие, презрительные замечания. Не хотел видеть тот взгляд, которым она одарила меня в изоляторе. Словно я – нечто омерзительное, заразное… ходячее несчастье… грязь, в которую она вляпалась… вонючее дерьмо енота на помойке.

Я стоял возле своей машины и глядел на входную дверь. Мне было все равно, что Дебора обо мне думает, и все же… И все же глубоко в душе я хотел добиться ее расположения. Она никогда со мной не помирится, никогда… Она ясно дала понять, что ненавидит меня всем сердцем, а такая ненависть не проходит. Так почему бы просто не войти в дом и не покончить с этим мучительным ожиданием?… Зачем трястись и волноваться в ожидании ее насмешки?… Незачем. Пора покончить с этим и ехать по своим делам: заняться собственной жизнью, которая намного важнее любой сестринской ненависти.

Я оперся о капот машины и замер. По улице медленно проехал темно-синий автомобиль, кажется, джип. В полумраке разглядеть было сложно, но это была новая модель, универсал, черт знает какой марки – они все на одно лицо. Не суть. Я взглянул на небо. Почти чистое. Тоже не суть. Потом снова на входную дверь дома. Если Дебз сейчас выглянет в окно, то увидит, как я нерешительно топчусь у нее на лужайке. Возомнит еще, что я не клал большую кучу на ее мнение, – этого еще не хватало! Мне ведь плевать. В самом деле. Могу пойти и постучаться в любую секунду. Если захочу.

В этот миг, как часто со мной бывает, мой желудок решил высказать собственное мнение и напомнил, что жизнь продолжается и нет на свете ничего важнее хорошего ужина. Решив не злить свою пищеварительную систему (которая в моей жизни значила гораздо больше бывшей сестры), я выпрямился, сжал в руках бумаги на опекунство и поплелся к крыльцу.

Дверь отворилась после первого же стука. Дебора уставилась на меня с таким холодным и жестким выражением, точно подготовила его заранее и теперь оно застыло у нее на лице. Она не произнесла ни слова. В гостиной за ее спиной мерцало пурпурное свечение телевизора и шумел какой-то мультик. Я вдруг узнал один из голосов – голос утконоса из того единственного мультфильма, который любили и Коди, и Эстор.

Дети, видимо, здесь. Все четверо: сын Дебз, Николас, и трое моих – Лили-Энн, Коди и Эстор. Я вытянул шею, пытаясь их разглядеть, но Дебора тут же закрыла дверь – так, что теперь только ее голова и шея торчали на улице.

Я пожал плечами. Хочет повредничать – на здоровье. Тогда и сам не буду церемониться.

– Полагаю, ты получила мое письмо? – сразу перешел я к делу.

Пару мгновений Дебз продолжала на меня смотреть, а потом все с тем же каменным выражением протянула руку. Я не сразу сообразил, что ждет она не рукопожатия, а документов, и передал ей бумаги. Она забрала их, вновь на меня взглянула, а потом, не успел я опомниться, захлопнула дверь перед самым моим носом.

Что ж, по крайней мере документы я ей отдал. На одно дело меньше. И на один рождественский подарок. Сомневаюсь, что теперь когда-нибудь поздравлю Дебз с Рождеством. Уверен, она сделает все, чтобы избавить детей от их заразного папочки. Особенно зная, как она воспитывает собственного сына: не трясется над ним, но бывает крайне агрессивна, когда дело доходит до какого-либо психического загрязнения вроде наркотиков, жестокости и Декстера.

Ну ничего. Ее ждет сюрприз в лице Коди и Эстор. Сейчас они кажутся ей бедными, несчастными сиротками – милыми и невинными малышами, на долю которых выпало тридцать три несчастья. Но скоро она узнает, кто они на самом деле. Это юные Декстеры. Их биологический папаша издевался над ними морально и физически и лишил их каких-либо человеческих эмоций. Пока они росли, рядом не было Гарри, который помог бы им управлять Темным Пассажиром – о нет. И вот этот Темный Пассажир уже перебирается на переднее сиденье и тянется к рулю, желая свернуть на Темный Путь… Когда первые темные импульсы начнут брать над ними верх (а это неизбежно случится), Дебора осознает, что пригрела на груди змею. Жаль, меня не будет рядом, когда она поймет, что в ее гнездышке растут подменыши. Это определенно изменит ее взгляд на жизнь.

От этой мысли мне стало легче, пускай Дебз и свалит все на меня. Какая, право, разница. Для нее я уже мертв и стать мертвее не могу.

Вот и ладно. Мне никогда не суждено было быть отцом. Завершена еще одна глава в книге жизни Декстера. Пора закрыть эту книгу и жить дальше. Нет детей, нет сестры – нет сожалений.

Я развернулся и пошел ко взятой напрокат машине.

Иногда приходится отдавать копам должное. Даже если они тебе не по душе, а ты – им; даже если отношения у вас натянутые и между вами вот-вот разразится война. Пускай так – изредка они все равно заслуживают уважительного кивка. Легавые они такие: иногда выкинут такое, отчего ты вынужден справедливости ради заметить: «Отлично сработано!»

Разумеется, касается это не всех копов, пожалуй, даже их меньшинства. Но попадаются время от времени один-два таких, кому хочется искренне пожать руку или всучить пончик в качестве благодарности.

Как ни странно, в этот раз именно такой коп мне и попался.

Первая полицейская машина примчалась минуты через три-четыре после взрыва. Услышав нарастающий гул сирен, порядочный гражданин, несмотря на усталость и десяток мелких ранений в грудь, поспешил бы встретить блюстителей закона. Но только не Декстер. И только не сегодня. С меня хватит.

Так я и лежал на полу с закрытыми глазами и слушал нечеловеческое тявканье других пострадавших. Они, конечно, были гораздо ближе к взрыву, поэтому, вероятно, и ранены были сильнее. Но справедливости ради замечу, что они употребляли алкоголь, а он притупляет боль. Правда, на них он, судя по всему, подействовал иначе: разбудил какие-то доли мозга, отвечающие за дурацкий вой. Я представить себе не мог ранения, которые оправдали бы эту раздражающую какофонию. Звук был такой, как будто за стеной кто-то сделал лоботомию стаду овец, а потом забил их до полусмерти битами и копьями.

Ну и ладно, пускай блеют. Меня это не касается, даже самую малость. С меня хватит. Я тут ни при чем. Я как гуру нового тысячелетия, достигнувший безупречного состояния нирваны под названием «Отвалите от меня». Если миру еще что-то нужно – пусть приходит сам. Магомед не пойдет к горе.

Так я и лежал, а сирены звучали все громче и громче, заглушая мои отчаянные мысли. Снаружи со скрипом затормозила полицейская машина, и полицейские поспешили на место происшествия. Я не шевелился. Потом примчалась «Скорая», и медики ринулись помогать нытикам с мальчишника. Я не пытался даже встать. И только услышав повелительный голос и стук в дверь своего номера, сопровождаемый женским криком: «Сэр? Сэр!» – я зашевелился. Сначала открыл глаза, затем с трудом поднялся на ноги и открыл дверь.

На пороге стояла афроамериканка в синей полицейской форме округа Майами-Дейд. Она оглядела меня с ног до головы пристальным взглядом, столь же жестким, как ее голос.

– Сэр, вы целы? – спросила она. Голос ее звучал совершенно бесстрастно, но в то же время озабоченно, что, как мне показалось, забавно и довольно непросто изобразить.

– Поранился только, – ответил я, показывая руки и кивая на рубашку. – А в остальном… – Я вдруг отчетливо понял: когда станет известно, кто я такой, меня стопроцентно увезут в отделение. От этой мысли усталость накатила новой волной.

– Хорошо, – кивнула офицер. – Пройдемте со мной, сэр. – Она крепко схватила меня за руку и вывела наружу.

Я сонно оглядел то, что осталось от гостиницы, распахнул глаза от удивления и даже споткнулся, но крепкая хватка полицейской не дала мне упасть. Понятное дело, здесь взорвалась бомба, но знать это и видеть – не одно и то же.

С той стороны, где я оставил свой несчастный авто, стоянку разнесло особенно сильно. От машины, разумеется, ничего не осталось, один лишь искореженный дымящийся остов, который теперь тушили трое пожарных. Автомобили, стоявшие вокруг, выглядели не лучше. Вход в гостиницу, возле которого сновал еще десяток пожарных, почернел, краска на стенах ее выгорела, оконные стекла выбило из рам, а двери слетели с петель. По работе мне и раньше доводилось видеть последствия взрывов, но не таких масштабов. Неужели все из-за мелкой сошки вроде меня? Кажется, кому-то я не даю покоя.

– Ого, – буркнул я.

Офицер кивнула:

– Пойдемте, – и аккуратно повела меня к другой части здания, чуть поодаль, где под козырьком располагался вход в регистратуру. Там врачи «Скорой помощи» уже устроили маленькое приемное отделение.

Медики – народ веселый, шустрый и деловой. Они избавили меня от необходимости тащиться до помойки, сняв мою рубашку и выбросив ее в мусорный мешок. Потом одна из них, крепкая и миниатюрная пожилая женщина с короткими темными волосами, вытащила у меня из груди несколько осколков и быстро, но тщательно обработала антисептиком порезы.

– Пластыри у нас закончились, мой хороший, – сказала женщина. – Поэтому походи без рубашки, пока кровь не подсохнет. – Она улыбнулась. – К счастью для нас, девочек, тут есть на что посмотреть! Прямо как пожарник в календаре! – Она подмигнула мне и хлопнула по плечу. – Ну все. Можешь идти. – А потом переключила внимание на другого пострадавшего.

На улице меня дожидалась все та же полицейская.

– Ответите на несколько вопросов, сэр? – спросила она.

Меня все так же клонило в сон, настроения не было, а жгучие ранки на теле делу не помогали. Жаль, что нельзя поныть и отделаться от копов. Я устало кивнул:

– Да, конечно.

Вопросы были самые обычные, четко по стандартному полицейскому перечню. Служат они для двух целей: во-первых, чтобы души детективов были спокойны, а во-вторых, чтобы первые прибывшие на место происшествия офицеры не выставляли себя круглыми идиотами. Детективы, как правило, не самого высокого мнения о рядовых полицейских, и очень часто это справедливо, но, возьмусь заметить, сами детективы (как мне хорошо известно) тоже зачастую не блещут умом.

Судя по нашивке на рубашке, полицейскую, которая меня допрашивала, звали Пух. Должно быть, нелегко ей жилось с таким именем, оттого она и стала такой умной. Когда Пух быстро и профессионально задала мне вопросы и записала ответы в блокнот, я вдруг проговорился, что взорвалась моя машина. Полицейская украдкой оглянулась, точно искала кого-то выше званием, но никого не обнаружила. Затем улыбнулась, облизнула губы и сосредоточенно на меня посмотрела. Она поняла, что нашла зацепку и может собственноручно разобраться, что здесь произошло. На такие случаи стандартных вопросов не полагается, так что если уж облажаешься – заработаешь оплеуху от начальства. Зато если сделаешь все как следует – получишь повышение, а офицер Пух, готов спорить, не собиралась носить до старости простую синюю форму. По меньшей мере сидит она на ней не очень. Так вот, она принялась придумывать вопросы.

– Вы уверены, что это была ваша машина?

– Да, – кивнул я. – Взял ее напрокат.

– Напрокат? Как давно?

Я силился вспомнить, когда это было. Столько всего случилось за последнее время да так стремительно, что дни слились воедино. В один огромный пространственно-временной пузырь с застывшими внутри событиями, сродни мотыльку в янтаре. Прошло несколько секунд, прежде чем я наконец растерянно ответил:

– Вчера?… Кажется.

После полицейская спросила, из какого проката машина, оставлял ли я ее без надзора, где был и что делал. Я честно ответил, и Пух все записала. Потом она, видимо, подумала о повышении, снова нерешительно облизнула губы и спросила:

– Есть ли, по-вашему, кто-то, кто хочет вас убить?

Вот он, тот самый вопрос. Есть ли кто-то, кто хочет меня убить?…

А разве остался в этом жестоком, жутком, грешном мире хоть кто-то, кто этого не хочет? Я даже не знал, с кого начать список, настолько он велик. С минуту я молча смотрел на офицера и вдруг расхохотался.

Нет, настоящих эмоций я не испытываю, поэтому смех пришлось прививать себе в подростковом возрасте, и было непросто. Ох и много же времени я убил, пытаясь научиться делать это к месту. Результатом я особенно гордился: смех у меня получался сдержанный, величавый, но естественный. И уж точно совсем не похожий на тот хриплый кашель второсортного тенора, только что вырвавшийся из моей груди. Поверьте, этот лай дворняжки не понравился бы даже самому большому моему поклоннику (если вы умудритесь, конечно, такового найти).

Звук все продолжал рваться из меня бесконечным потоком, и я не мог остановиться. Офицер Пух терпеливо за мной наблюдала, дожидаясь, пока я успокоюсь. Но только смех мой стал затихать, как я понял, что каменное выражение лица офицера Пух один в один напоминает выражение Деборы, – и вновь залился смехом.

Полицейская еще недолго на меня смотрела, потом отвернулась, и я решил, что обидел ее (отчего мне стало еще веселее). Но, как выяснилось через мгновение, она позвала одного из медиков. Это был мужчина, афроамериканец лет тридцати пяти, который, судя по габаритам, мог стать полузащитником в «Питсбург Стилерз»[40]. Он подошел ко мне, проверил зрачки, пощупал пульс, а потом повернулся к офицеру Пух.

– Не знаю, – пожал он плечами. – Я не спец по этой части. Шок, наверно. Пусть просмеется. – А затем удалился к пострадавшим с болячками поинтересней.

Проводив его взглядом, Пух, не моргая, решительно уставилась на меня и смотрела до тех пор, пока я не успокоился. Ждать пришлось недолго. Я взял наконец себя в руки, вырвав поводья из рук внезапно охватившего меня безумия, глубоко вздохнул, подбадривающе улыбнулся и произнес:

– Извините. Долгая история.

Она продолжала на меня смотреть, а потом как ни в чем не бывало повторила:

– Есть ли, по-вашему, кто-то, кто хочет вас убить?

– Есть, – кивнул я, сдерживая щекочущий смех в горле. – И список, признаться, не маленький.

– Будьте так добры, назовите несколько имен, сэр.

– Так-так-так, – послышался голос у меня за спиной. Голос этот, с насмешливой горчинкой, к моему несчастью, был хорошо мне знаком и несомненно принадлежал безмозглому забияке, видеть которого после всего случившегося мне особенно не хотелось.

– О! – обратился я к полицейской. – А вот и один из них.

Офицер Пух глянула мне через плечо и напряженно выпрямилась. В поле зрения появился Тот-кого-нельзя-называть.

– Детектив Андерсон, – вздохнул я. – Как приятно вновь вас видеть! А разве вам спать уже не пора?

– Как же я могу пропустить такой праздник? – усмехнулся он, глядя на меня со злорадством. Потом, не отводя взгляда, он обратился к офицеру Пух: – Наденьте на него наручники. Можно особо не нежничать.

– На каком основании, сэр? – нахмурилась Пух.

Андерсон навис над ней и скривил губы.

– На основании «я так сказал». Выполняйте.

Пух еще секунду неподвижно стояла на месте, но Андерсон решил не дожидаться: он выхватил у нее наручники и ринулся ко мне.

– Я напишу об этом в своем рапорте.

– Я в своем тоже, сэр, – невозмутимо парировала Пух.

Не теряя ни секунды, Андерсон просто схватил меня за плечи, развернул к себе спиной, заломил руки и нацепил наручники.

– Так я и думал, что ты выкинешь что-то подобное, – прорычал он, затягивая наручники сильнее некуда. – Таких нельзя выпускать на улицу. – Он еще раз хорошенько дернул кольца, а потом отстранился и посмотрел мне в лицо с насмешкой. – Ты же вообще не держишь себя в руках – так ведь, остолоп несчастный?

– А зачем? – пожал я плечами. – Вы все равно придумаете какую-нибудь чепуху и попытаетесь свалить все на меня. – Я улыбнулся. – Как в этот раз. Сколько нужно подделать бумажек, чтобы засадить меня за решетку, детектив? И когда вы научитесь подделывать нормально подписи?

Несколько секунд он яростно на меня пялился. Потом шагнул вперед и ударил по лицу наотмашь. Было больно. Больно настолько, что в глазах на секунду потемнело, ноги пошатнулись и даже, кажется, зашатался зуб. Но я расправил плечи и улыбнулся вновь.

– Смотрю, ударить меня, пока на мне не было наручников, духу не хватает.

Лицо детектива потемнело. Он сжал кулаки и челюсти, и на секунду я решил, что зашел слишком далеко. Но не успел он ничего сделать, как офицер Пух встала между нами.

– Сэр! Довольно!

– Ему мало будет! – вскричал Андерсон. – Уйдите с дороги!

– Нет, сэр. – Она с вызовом посмотрела ему в лицо и спустя несколько секунд с нажимом добавила: – Сэр. – Звучало это слово совсем не уважительно.

– Упомянешь об этом в рапорте – будешь до могилы штрафы выписывать! – процедил сквозь зубы детектив.

– Уж лучше так, – спокойно сказала Пух. – Штрафы выписывать – не беззащитных избивать.

Они стояли лицом к лицу и некоторое время тупо глядели друг на друга. Потом Андерсон раскрыл рот, намереваясь, вероятно, снова брызнуть ядом или пригрозить увольнением, но тут его позвали другие полицейские.

– Эй, детектив, саперы приехали.

Андерсон поморщился, точно его разрывало на части.

– Посадите его ко мне в машину, – приказал он офицеру Пух, а затем развернулся на каблуках и зашагал к саперам.

Офицер Пух посмотрела ему вслед. Когда он оказался на безопасном расстоянии, она сняла с меня наручники и нахмурилась:

– У вас руки посинели. Встряхните, восстановите кровообращение.

Кисти моих рук и правда стали синими, что было неудивительно – я чувствовал, как они немеют. Я встряхнул ими, сжал и разжал кулаки, покрутил запястьями, а затем, поглядев на офицера Пух, вопросительно приподнял бровь. Она покачала головой.

– Давайте их сюда. – Она снова нацепила на меня наручники, только на этот раз не за спиной и не так туго.

– Спасибо, – поблагодарил я.

– Это всего лишь моя работа, – ответила она.

Я, зная, что это правда, не стал ничего добавлять.

Вскоре, осторожно усадив меня на край заднего сиденья внедорожника Андерсона, женщина наклонилась ко мне и тихо сказала:

– Когда случаются такие взрывы, нужно вызывать федералов. Так что в участок вас не повезут.

Я удивленно на нее посмотрел.

– А вы их вызвали?

Она едва заметно улыбнулась:

– Да. – А потом вновь перевоплотилась в Копа-крепкий-орешек и уже обычным голосом прибавила: – Пригните голову, сэр. – И, толкнув меня глубже на заднее сиденье, захлопнула дверь.

Я восхищенно смотрел, как она удаляется. После того, что случилось одиннадцатого сентября, регламент обязывает полицейских звонить федералам при малейшем намеке на терроризм (а взрывы бомб, конечно, под это подпадают). Но при этом, как правило, полиция Майами и ПСШФ[41] неохотно пускают ФБР, АНБ[42], Министерство обороны и другие федеральные конторы на свою территорию. Извечная дележка юрисдикции.

Обычно, если первыми на месте происшествия оказываются местные копы, они берут положение под свой контроль, а федералам звонят лишь с разрешения руководства. Из-за этого зачастую они теряют кучу драгоценного времени и преступники успевают скрыться, но какая разница? Всем плевать. Главное, охранять права местных. А то, того гляди, и гражданская война начнется…

Но офицер Пух не стала ждать. Она взяла инициативу в свои руки и поступила по-умному. К моему счастью, именно это избавит меня от повторного сидения за решеткой без каких бы то ни было обвинений и надежд на освобождение. Когда приезжают федералы, подозреваемых (в данном случае меня) передают им, а они, как правило, не увлекаются подделкой документов из личной неприязни. Это значит, что долго они меня держать не будут. И все потому, что офицер Пух поступила по совести.

Прямо чудо какое-то. Я решил, что, если стану когда-нибудь комиссаром полиции, обязательно дам ей повышение. Столь добросовестное исполнение должностных обязанностей весьма похвально. Такие добрые мысли крутились в моей голове, пока я провожал полицейскую взглядом. Как я уже сказал, иногда приходится признавать заслуги отдельных копов.

Благодаря офицеру Пух, даровавшей мне доступ к собственным часам, я мог смотреть на время. Около полутора часов я так и сидел в машине у Андерсона, и никто меня не трогал: не обзывал, не бил, не угрожал. С другой стороны, конечно, предложить мне кофе с ватрушкой никто не удосужился. Я сидел в полном одиночестве, вольный делать, что душе угодно. Только в наручниках. И запертый на заднем сиденье автомобиля. Вариантов, чем заняться, было не очень много, зато, к счастью для меня, один из них оказался очень подходящим. Спать…

Так я и поступил. Выключился почти сразу – провалился в глубокий сон без сновидений и спал до тех пор, пока не щелкнула дверь машины.

Я открыл глаза, ожидая увидеть офицера Пух, и не был разочарован. Однако за спиной у нее стояли еще двое. Мне они знакомы не были, но, как только Пух помогла мне выбраться из машины, я окинул их быстрым взглядом и тут же догадался, кто они.

Мужчина и женщина в одинаковых костюмах, чуть за тридцать. Спортивное телосложение, одинаково серьезные мины.

Женщина подняла удостоверение и представилась:

– ФБР. Специальный агент Рэвис. – Она качнула головой в сторону своего клона-напарника. – Это специальный агент Блэнтон. Мы хотим задать вам несколько вопросов.

Я вежливо им улыбнулся.

– Приятно познакомиться. Но, боюсь, я не смогу отвечать на вопросы, пока нарушаются мои гражданские права. – В качестве доказательства я показал им скованные руки.

Фэбээровцы переглянулись, а потом мужчина, специальный агент Блэнтон, вопросительно посмотрел на Пух.

– Офицер, этот человек арестован?

– Насколько мне известно, нет, сэр, – отозвалась Пух.

– Он представляет угрозу для себя или других лиц?

– Мне кажется, нет, сэр. Никаких признаков выявлено не было.

Агенты вновь переглянулись. Блэнтон нахмурился.

– Тогда почему он в наручниках?

С самым что ни на есть серьезным выражением лица Пух откашлялась.

– Сэр. Дежурный детектив приказал мне заковать этого человека в наручники. Я спросила, на каких основаниях. – Она снова кашлянула, стараясь сохранить свою серьезность. – И детектив ответил, что на основаниях «я так сказал».

– Так и сказал? – удивился Блэнтон.

– А потом вы заковали его? – уточнила Рэвис.

– Нет, мэм, – продолжила Пух. – Дежурный детектив схватил мои наручники и заковал его сам. – Она сделала паузу, а затем прибавила: – А я через некоторое время сняла наручники и надела их снова.

– Зачем?

– Дежурный детектив заковал этого человека не должным образом – слишком туго, – что могло привести к ухудшению кровообращения и, соответственно, нанесению ущерба здоровью субъекта.

Все трое повернулись ко мне, и Блэнтон нахмурился. Потом шагнул ближе и внимательно осмотрел мое лицо, на котором Андерсон оставил свой след.

– Скажите, а красное пятно у субъекта на лице – тоже результат плохого кровообращения?

Пух замерла, глядя прямо перед собой.

– Нет, сэр.

– Вы знаете, откуда оно взялось? – вмешалась Рэвис.

– Да, мэм.

Блэнтон вздохнул и посмотрел на Пух.

– Собираетесь просветить нас?… Офицер… – Он нахмурился и взглянул на именную нашивку у нее на рубашке. – Офицер… Пух?

– Все верно, сэр. Пух.

– А зовут вас, случайно, не Винни? – усмехнулась Рэвис.

– Мелани, мэм.

– Жаль.

– Офицер Пух, – снова обратился к ней Блэнтон. – Так откуда у этого человека след на лице?

– Его ударил дежурный детектив, сэр, – четко ответила женщина. – После того как заковал в наручники. – Говорила она четко и по-военному, отчего мне хотелось затянуть наш гимн.

Блэнтон закрыл глаза и вздохнул.

– Думаю, наручники с него можно снять, Пух, – сказала Рэвис.

Пух решительно шагнула ко мне, и я поднял руки. Когда она сняла с меня наручники, я подмигнул ей. Она сделала вид, что не заметила.

– Спасибо, офицер Пух. – Рэвис кивнула. – Можете вернуться к своим обязанностям.

Пух зашагала прочь, и я встал на ее место.

– Приятно с вами познакомиться, – заговорил я, обратившись к Рэвис. – Меня зовут Декстер Морган.

– Вы готовы ответить на несколько вопросов, мистер Морган? – спросила она.

– Разумеется, – кивнул я.

Меня повели в пожухлый вестибюль гостиницы. Он был достаточно далеко от стоянки, поэтому взрывом его не задело. Хотя сложно сказать, хорошо это или плохо, учитывая, какой старой и прогнившей мебелью была заставлена эта комната. Хозяева гостиницы, пожилая пара, находились здесь: муж, выражением лица походивший на Эдварда Мунка[43], сидел на покосившемся трухлявом кресле, а жена носилась на улицу и обратно с кофейником и стопкой пластиковых стаканчиков.

Кивнув на более-менее приличный с виду диванчик, Рэвис велела мне сесть. Потом опустилась напротив на деревянный стул с прямой спинкой. Ее напарник, Блэнтон, уступил ей инициативу и встал слева за ее спиной.

– Это ваша машина взорвалась, мистер Морган? – спросила она.

– Не моя. Я взял ее напрокат, – ответил я с очаровательной скромной улыбкой.

Судя по следующему вопросу, моя улыбка на агента не подействовала.

– Это вы взорвали взятую напрокат машину, мистер Морган?

– Нет.

Она кивнула.

– Детектив считает, что это сделали вы.

– Разумеется, – согласился я.

– Бомба была большая, мистер Морган. Кто ее заложил?

– Не знаю. – Я и правда не знал. Нет, конечно, догадывался, но фэбээровцев это не касалось, что бы они там ни думали.

– А кто первый приходит на ум? – спросила агент. – Навскидку.

– Ну, – задумался я, – машина из проката. Может, целью был ее предыдущий водитель. Или… не знаю. Может, по ошибке.

– По ошибке? – невесело усмехнулся Блэнтон. – Такую-то бомбу и заложили не в ту машину?

– Мало ли, – пожал плечами я. – Мы же в Майами.

– Мистер Морган, – вновь заговорила Рэвис. – Вы же понимаете, что вероятность такой случайности чрезвычайно мала, так? – Она изогнула бровь. – Даже в Майами, согласитесь.

– Ну, – пожал плечами я, – пару лет назад неподалеку отсюда какого-то водителя убило куском заледеневших фекалий, выпавших из пролетавшего самолета. Крышу машины насквозь пробило…

– Почему детектив Андерсон вас ударил? – перебил Блэнтон.

– Он меня недолюбливает.

Блэнтон молча на меня посмотрел, а Рэвис хмыкнула:

– Мы догадались.

– А вы в курсе, почему он вас недолюбливает? – продолжал Блэнтон. – Или в этом тоже виноваты упавшие с неба фекалии?

Я заколебался. Любой другой на моем месте наверняка выложил бы все начистоту, доверившись этим праведным и доблестным представителям правопорядка и всей правоохранительной системе государства. Но только не я, наученный горьким опытом. У всех есть скрытые мотивы, завуалированные под нечто иное – потому-то и скрытые. Вдруг Рэвис и Блэнтон решат наладить межструктурные связи и помочь Андерсону? Кто знает, может, по регламенту им за это причитаются премии или дополнительные выходные. Сложно угадать, чем обернется моя откровенность.

– Мистер Морган? – окликнула меня Рэвис.

Я посмотрел сначала на нее, потом на ее напарника. Они и правда казались праведными и доблестными. Впрочем, как и я. Всем известно, что внешность обманчива.

Но иногда наступает момент, когда доводы рассудка утихают и приходится сглотнуть, скрестить пальцы и сказать правду. Так я и поступил. Я рассказал свою печальную историю от начала до конца, рассказал о предательстве, лжи, злобе и беспросветной некомпетентности, с которыми мне пришлось столкнуться за последнее время. Хотите верьте, хотите нет, но я почти ничего не приукрасил, только сделал ударение в правильных местах, пару раз выдержал многозначительную паузу и, когда говорил о смерти Риты, прочистил горло. Этому меня научили телесериалы: я заметил, что мужчины всегда так делают, когда их охватывают чувства. Мне этот трюк особенно понравился, ведь прокашляться намного проще, чем скорчить трагичную мину.

Пока я говорил, Рэвис и Блэнтон внимательно меня слушали, а когда замолчал, уставились друг на друга. Взгляд они удерживали до странности долго, будто разговаривали глазами, не произнося при этом ни слова. В конце концов они вновь повернулись ко мне, и Рэвис сказала:

– Возможно, мы захотим еще раз с вами поговорить, мистер Морган. В каком мотеле вы остановитесь?

И тут-то я понял, что ночевать мне негде. Это, конечно, не так уж плохо, если учесть, что теперь мне и добираться туда не на чем.

– М-м, – нахмурился я. – Пока не знаю. Можно позвонить вам, когда найду гостиницу?

Рэвис протянула мне визитку (красивую, с тиснением и все такое) и записала номер моего мобильного. Потом еще раз молча «поговорила» с Блэнтоном и кивнула:

– Можете идти.

Несколько минут после ухода фэбээровцев я так и сидел на засаленном старом диванчике в вестибюле гостиницы и, измотанный до изнеможения, бесцельно моргал. Каких-то несколько часов назад я еле стоял на ногах оттого, что столько всего пережил за день, но только теперь я понял, что значит «столько всего пережить». Именно это я и сделал – пережил «столько всего»: сначала бомба взорвала единственное мое средство передвижения, потом Андерсон надо мной поиздевался… И все на мою несчастную голову. Еще чуть-чуть, и я, того гляди, уверую в бога – мстительного, злого задиру, который шпыняет невинных. Да, в такого бога я поверить могу. По крайней мере это объяснило бы до странности ужасные события последних дней.

Я задумался о последнем из них. Бомба. Вопреки всему, что я наговорил федералам – мол, случайность, – я, конечно, в это не верил. Слишком много у меня врагов – сложно списать все на случай. Только чьих это рук дело? Не так уж сложно догадаться.

Дебз я исключил сразу. Она слишком заморачивается по поводу закона и бюрократии, чтобы решиться на столь грязную работенку. Андерсон, в свою очередь, взорвать меня бы не погнушался, только вот разобраться с проводками на бомбе ему не хватит мозгов. Тем более сейчас он пытается засадить меня за решетку, подделывая документы. А если исключить Андерсона, то, сомнений не остается, во всем виноват бывший работодатель Брайана Рауль со своей шайкой. Вопрос только в том, как они меня нашли?

Чем больше я ломал над ним голову, тем важнее он мне казался. Меньше всего мне хотелось, чтобы они снова меня нашли. В следующий раз, можно не сомневаться, они закончат начатое.

Ну ладно. Сейчас важнее рассказать Брайану о случившемся. Вполне возможно, что на него люди Рауля тоже выйдут в ближайшее время, поэтому не стоит терять ни минуты. Брайан все-таки единственный, кто остался на моей стороне, не считая офицера Пух, которую к этому списку причислить можно с большой натяжкой.

Я потянулся в карман за телефоном, но там его, конечно, не было. Каким-то волшебным образом вместо него у меня в кармане оказалась картонная карточка, на которой киноварью был написан личный номер Кронауэра, доступный для меня двадцать четыре часа в сутки.

Бомба в машине и превышение должностных полномочий со стороны полиции – дело серьезное, вероятно, Кронауэр захотел бы об этом знать. Только звонить мне неоткуда. У меня и рубашки-то нет.

И то и другое мне грозило только в том случае, если я доплетусь из гостиничного вестибюля до собственного номера. Теперь этот путь мне казался особенно длинным, но другого выхода не было.

В общем, измученный, побитый и раненый, я встал с дряхлого дивана и поплелся к дверям, а оттуда вниз по дорожке к своему номеру.

Правда, как выяснилось, он уже перестал быть моим. Полицейский вежливо, но твердо сообщил мне, что заходить в комнату запрещено до тех пор, пока судмедэксперты не закончат работать. И телефон забрать тоже нельзя.

Я был слишком изнеможен, чтобы спорить, поэтому просто несколько раз гневно моргнул в ответ, но тщетно. В моргание гнева особенно не вложишь.

Ну и что теперь? Идти мне было некуда, разве что вернуться на заднее сиденье машины Андерсона или жуткий диванчик в вестибюле… Хотите верьте, хотите нет, но диванчик был такой неудобный, старый и засаленный, что я не сразу его выбрал. Нет, каким бы древним образчиком мебели он ни был, по крайней мере он никак не связан с Андерсоном. И я пошел обратно в вестибюль.

Пока шел, я пытался придумать, как же можно позвонить Брайану без мобильника. Если подумать, то это, конечно, глупо, но в свою защиту замечу, что сотовые телефоны стали для нас столь неотъемлемым средоточием всех жизненно важных действий, что мы не можем представить жизнь без них. Без мобильников, наших лучших друзей, мы как без рук. Не можем никому написать, проверить погоду, рейтинги акций, узнать, где мы и как отсюда выбраться, платить по счетам, планировать встречи, заказывать авиабилеты – вообще ничего. Мобильные телефоны управляют всеми сферами наших жизней. А еще, если вдруг надо кому-то позвонить, мы можем сделать и это. Они заменили целую кучу других приспособлений, поэтому жизнь без них была бы крайне неудобной.

Так вот. Только дойдя до вестибюля и позволив древнему дивану захватить меня в свой плен, я придумал совершенно иной способ связаться с Брайаном. Ладно, если честно, я не совсем придумал его… Именно в этот миг зазвонил городской телефон. Я обернулся на звук и заметил на столе старый аппарат. «Ага! – подумал я. – Я знаю, как использовать эту штуковину».

Старый аппарат трезвонил целую минуту, но отвечать никто не собирался. Старик хозяин куда-то исчез, а его старуха мелькала в подсобке, как-то уж очень энергично раскачиваясь в кресле-качалке. Спешить к телефону она не собиралась, поэтому, дождавшись, когда он умолкнет, я встал и пошел к нему.

Память у меня прекрасная, поэтому я не сомневался, что помню номер Брайана, и уверенно его набрал. Послышались гудки, а затем мягкий и сонный незнакомый голос ответил:

– Да?

– Извините, – заговорил я, собираясь с мыслями. – Это ковровая лавка братьев Ярому?

После секундной паузы мне ответил другой, но уже знакомый голос.

– Братец. – Это был Брайан. – Я не узнал номер. Откуда ты звонишь?

– Из гостиницы, – ответил я. – Мой телефон у судмедэкспертов.

– Правда? И почему же?

Я вкратце рассказал, что случилось. Брайан шумно выдохнул:

– Этого-то я и боялся.

На мгновение я потерял дар речи. Боялся? В смысле, он знал, что может случиться нечто подобное, но не предупредил меня?

– Неужели? – сказал я наконец.

– Я же звонил, помнишь? – В голосе его, конечно, не слышалось ни нотки вины. – Но ты нажаловался, что устал.

Пускай в его словах и была доля правды, но я все равно так рассердился, что даже не исправил его «нажаловался» на «пожаловался».

– Ладно, – вздохнул я. – И что ты хотел мне сказать?

– Меня предостерегли, что некий приспешник Рауля приехал в город.

– Приспешник. – Я вспомнил историю о войне между Раулем и его заклятым врагом Санто Рохо, про которую мне рассказывал Брайан. – Может, это тот человек, который подорвал Красного Святого?

– Он самый. – Брайан обрадовался, что я запомнил имена.

– И когда ты собирался рассказать мне эти волшебные новости?

– По правде сказать, я решил, что до обеда это терпит. Думал, что я их цель.

– Очевидно, ты ошибался.

– Судя по всему, – с неуместной веселостью согласился Брайан.

Несколько мгновений я стоял с закрытыми глазами, позволив усталости опеленать меня.

– Я хочу поскорее отсюда убраться, – сказал я. – А машина моя никуда меня не отвезет. Ты можешь за мной приехать?

– Ну… – протянул Брайан. – Сейчас это не самая лучшая затея. За тобой наверняка следят и надеются, что я приеду.

Он был прав. Как бы эгоистично это ни звучало и как бы ни противоречило моим планам, я вынужден был согласиться, что ему неразумно за мной приезжать. Люди Рауля скорее всего у меня на хвосте.

– Пожалуй, ты прав, – согласился я.

– Да, – отозвался Брайан. – Но меня это мучает. Каким образом они вышли на тебя первыми? Есть предположения?

– Брайан, меня только что чуть не подорвали, изрешетили стеклом и ударили по лицу… Я устал. Нет у меня сейчас предположений.

– Ох, конечно, несчастный ты мой. – Голос его сочился притворным сочувствием и звучал уж больно весело. – Поспи. И позвони мне, как встанешь. – И он отключился, не дав мне попрощаться.

Наверное, решил, что на прощание я скажу пару недобрых словечек, ведь все-таки любой здравомыслящий человек согласился бы, что виноват во всем Брайан. Возможно, я бы и высказался начистоту, но он лишил меня и этой отрады. Я положил трубку старого телефона на выемку в аппарате, любуясь тем, как безупречно они друг друга дополняют. Можете сколь угодно занудствовать о современных технологиях, но раньше умели делать по-настоящему надежные вещи.

Продолжая глядеть на телефон, я вдруг вспомнил о Кронауэре. Достал его визитку из кармана, аккуратно расправил помятый уголок, снова поднял трубку и набрал номер. Кронауэр ответил после второго гудка. Только заговорил он почему-то на испанском с чудесным мексико-испанским акцентом:

– Se hace?[44]

На секунду я решил, будто что-то не так с телефоном, с которого я звоню, и у Кронауэра отобразился неправильный номер. Но потом понял, что аппарат совсем древний и, вероятно, как и у Брайана, номер у Кронауэра просто не определился.

– Это Декстер Морган. Я звоню из своей гостиницы.

Мгновение Кронауэр растерянно молчал, чего с ним раньше никогда не случалось. А потом наконец произнес:

– О… А-а… Ну как вы там?

– Как-то не очень, – признался я. – Мою машину взорвала громадная бомба.

– Что?! Я полагаю, вас там в это время не было?

– Нет. Иначе не был бы таким живым.

– Разумеется. – По какой-то причине сейчас Кронауэр говорил не так складно, как обычно. Возможно, дело было в позднем часе. – Что ж, полиция уже приехала?

– Да, – подтвердил я. – И ФБР. Причем полицию представляет не кто иной, как детектив Андерсон.

– А-а… Тот самый, что вечно строит вам козни?

– Он самый. Уже успел обвинить меня в том, что я взорвал собственную машину, и отвесил мне пощечину. Со всей силы.

– Свидетели есть? – спросил Кронауэр уже бодрее.

– Другой коп. Патрульный. Офицер Пух. Мелани Пух.

– Черт, жаль. Коп никогда не согласится давать показания против другого копа.

– Она может, – заметил я. – Федералам уже все рассказала.

– Неужели? – удивился Кронауэр. – Ну что ж. Тогда, наверно, сможем зацепиться. Особенно если показания дадут агенты ФБР. О, кстати, они-то не считают, что это вы взорвали собственную машину?

– Вроде нет.

Кронауэр хохотнул:

– Хорошо, очень хорошо. Можете не верить, но это очень большой прорыв!

– Сейчас мне почему-то так не кажется, – признался я.

– Это пока. Завтра история с бомбой прогремит в новостях, и все узнают, что вы были целью преступников. Нет, право, это превосходно. Мы сможем выбить из общественности сочувствие. Это станет поворотной точкой в вашем деле.

– Неужели, – буркнул я.

– Совершенно точно. Не обманывайтесь, мистер Морган. Приговоры в девяти из десяти случаев выносят СМИ, задолго до того, как начнется судебное разбирательство. А если мы выстрелим с подобной новостью… Не люблю повторяться, но это и в самом деле большой прорыв.

– Что ж, хорошо. – Я не стал с ним спорить. А потом, несмотря на то что с Кронауэром я обычно старался держаться прилично, вдруг почувствовал смертельную усталость и громко зевнул. – Прошу прощения.

– Ничего страшного, вы, должно быть, устали, – быстро отозвался он. – Идите отдохните, поговорим утром. А, и кстати, – сказал он непринужденно, – где вы будете ночевать?

– Пока не знаю. Найду какую-нибудь гостиницу.

– Разумеется. – Тон его снова стал деловым. – Выспитесь и позвоните мне завтра.

– Хорошо.

– Спокойной ночи, – весело пожелал адвокат и повесил трубку.

Совет Кронауэра звучал превосходно. Выспаться. Мечта об этом уже казалась мне несбыточной. Сон стал сродни чему-то мифическому, что доступно лишь героям эпических саг. Он стал моим Белым китом[45]. Но я еще не настолько устал, чтобы спать прямо здесь, в вестибюле, окруженный Андерсоном, безумными мафиози и пыльными, побитыми плесенью шторами. Легкого отдыха мне было недостаточно, к тому же снова оказаться на сальном диване я бы не рискнул. Иного выхода у меня не было: я покинул вестибюль, дошел до своего бывшего номера и стал снаружи, неловко дожидаясь, когда судмедэксперты уйдут восвояси. После я зашел в комнату, надел рубашку, собрал свои пожитки и, добравшись наконец до сотового телефона, вызвал такси.

К тому времени, как приехало мое такси, я с помощью мобильного нашел себе новую гостиницу всего в нескольких милях от этой. Но уже, называя адрес водителю, я в последнюю секунду передумал и, решив перестраховаться, велел везти меня в аэропорт. Это означало, что мы еще битый час проколесим по городу, но по крайней мере приспешники Рауля меня не найдут. Оказавшись же в аэропорту, я решил еще больше запутать следы и некоторое время просто ходил, пытаясь обнаружить «хвост». Потом я дважды покатался на поезде вокруг аэропорта, пару раз сойдя на случайных остановках и убедившись, что за мной не следят, и в конце концов сел на автобус и поехал до отеля в Корал-Гейблс, откуда поймал еще одно такси и помчался прямиком в крошечную гостиницу в Хомстеде. Там, еле живой, я, шатаясь, поднялся на третий этаж и рухнул на кровать прямо в одежде.

Последней моей мыслью было, что кровать мне наконец-то попалась жесткая… а потом я моргнул, и часы на прикроватной тумбочке сообщили, что еще без семи минут двенадцать. Быть такого не может! Когда я лег на кровать, было далеко за полночь, отчего же сейчас время повернулось вспять?

Я вновь закрыл глаза и попытался сообразить, как такое может быть, но это оказалось непросто. На секунду мне подумалось, что, пока я спал, время текло назад и дошло до того момента, когда я в эту комнату еще не пришел. Несколько приятных минут я провел, размышляя, что скажу второму себе, который вот-вот войдет в номер. Но потом я открыл глаза и под тяжелыми шторами на окнах заметил просвет. Ага, значит, уже день. Я проспал всю ночь и все утро. Солнце уже взошло. Это все объясняет.

И все-таки какая жалость. Я уже было понадеялся поговорить с самым интересным собеседником, которого довелось бы мне встретить в жизни, – с самим собой!

Я перевернулся на кровати и сел. Все болело. Тело одеревенело, как будто я десять раундов дрался с чемпионом в тяжелом весе. В смысле, с кем-то одним (их в последнее время развелось уж больно много). Хотя, черт его знает, может, и со всеми по очереди. Плюс ко всему каждая осколочная ранка нестерпимо жгла, в висках пульсировало, челюсть болела от Андерсоновой пощечины, и в левой стопе что-то защемило.

Я усиленно пытался приободрить себя мыслями, но кроме «я жив!» ничего хорошего в голову не приходило. Да и эта мысль не особо радовала.

Я опять глянул на часы. Без трех минут двенадцать. Хорошо уже то, что время идет вперед, как ему и полагается. Я осторожно поднялся с кровати. Было так больно, что с минуту я просто стоял, надеясь, что кровообращение утихомирит боль. Вскоре нога у меня почти перестала болеть, правда, в остальном ничего не изменилось. Ладно, а ведь в самом деле – хорошо, что я жив. Оставаться в живых все-таки дело не самое простое.

Я бы похлопал себя по спинке за хорошо проделанную работу, но решил не испытывать свое занемевшее тело.

На столе я заметил маленький электрический кофейник. А вот это уже другое дело! Как только кофе забурлил и первый ароматный дымок достиг моего носа, мозг мой вдруг очнулся, и я вспомнил слова Кронауэра: «Завтра история с бомбой прогремит в новостях». Я в очередной раз поглядел на часы. Одна минута первого.

Майами, должен заметить, к счастью – или сожалению (зависит от вашего взгляда на мир), – имеет особенно активные новостные агентства, которые как раз заступают в полдень. Я включил телевизор, стоявший возле кофейника, и, пощелкав по каналам, выбрал журналистку с лучшей прической.

Судя по громкости звука, предыдущий постоялец этого номера был почти глухим. Я поспешил понизить звук, а блондинка-ведущая тем временем как раз говорила:

– …Власти считают взрыв покушением на убийство вот этого человека…

На экране рядом с ней появилась не самая лестная моя фотография.

– …Декстера Моргана, который недавно был арестован за тройное убийство и сексуальное домогательство к несовершеннолетней падчерице. – Конечно, раз речь идет о педофилии, она просто обязана была сказать это обвинительным тоном. Ну и ладно, все равно приятно и необычно видеть себя по телевизору, хоть и фотография не самая моя удачная. Что ж, как говорится, если сам себя не полюбишь, то никто не полюбит. Некоторое время я просто разглядывал свое лицо, отчего прослушал репортаж. Блондинка же в это время продолжала:

– …Хорошо известный адвокат по уголовным делам Фрэнк Кронауэр, который сообщил нашему коллеге, Мэтту Ларедо, что его клиент совершенно не виновен и до сих пор подвергается нападкам со стороны полиции.

На экране возникло видео с Фрэнком Кронауэром крупным планом. Он выглядел намного лучше меня на том фото. Признаться, не просто лучше, восхитительно: выражение сердитое, но сдержанное, лицо умное и располагающее к себе; волосы аккуратно уложены, что особенно важно на телевидении.

– Нет никаких сомнений в том, что обвинения, выдвигаемые против мистера Моргана, ложны, – говорил он. – Доказательства были сфабрикованы с самого начала. Моего клиента не просто обвинили в том, чего он не совершал, но и без каких бы то ни было оснований незаконно продержали в изоляторе! Кроме того, один полицейский отделения Майами-Дейд нанес ему телесные повреждения.

Тут камера переключилась на журналиста Мэтта Ларедо – молодого человека с чудесными каштановыми волосами и очень серьезным взглядом.

– Мистер Кронауэр, – заговорил паренек красивым тенором, – вы хотите сказать, что на вашего клиента напал полицейский?

И снова в кадре Кронауэр.

– Вчера вечером до встречи с полицией он был в полном порядке, а вернулся с огромным синяком на лице. – Губы его искривились в многозначительной улыбке, восьмой по счету в списке поддельных улыбок. Меня охватил такой восторг, что я едва не пропустил мимо ушей его следующие слова: – Уверен, полиция скажет, что он сам себя ударил. Но в этот раз у меня есть свидетель, видевший это собственными глазами. Виноват во всем тот самый съехавший с катушек коп, который ранее угрожал моему клиенту.

Мэтт Ларедо поспешил вмешаться:

– Где же ваш клиент сейчас? Мы можем с ним поговорить?

Кронауэр снисходительно на него взглянул.

– Разумеется, нет. Мистер Морган опасается за свою жизнь и предпочитает на публике не появляться, и я его опасения разделяю. – Кронауэр, для большего драматического эффекта, выдержал паузу. – Ему угрожает. Полицейский. А еще кто-то… кто-то взорвал его машину.

Мэтт Ларедо с делано изумленным выражением покачал головой. Классная прическа и отличные актерские способности: он сделает хорошую карьеру на ТВ, это точно.

– Мистер Кронауэр, вы хотите сказать, что это бомба – дело рук полицейского?

Кронауэр скорчил такую первоклассную гримасу, что без труда обошел Ларедо в мастерстве: смесь циничной насмешки с отвращением и праведным гневом.

– Сами делайте выводы, – сказал он мрачно. – Я обвинять никого не берусь. Но угрозы имели место, как и взрыв бомбы. А для кое-кого из полицейского департамента будет очень выгодно, если Декстер Морган не сможет давать против них показания.

На экране снова возник Мэтт Ларедо, стоявший на фоне обгоревших развалин моей последней гостиницы и остова взорванной машины.

– Анита, судя по всему, однозначная история тройного убийства превращается в дело грандиозного масштаба, в котором замешаны коррумпированные полицейские. Возникает вопрос: как далеко это зайдет? И как же теперь доверять полицейским? Даже если не брать в расчет слова Фрэнка Кронауэра, вопросов остается немерено… – Три долгих секунды Мэтт Ларедо серьезно смотрел в камеру, а потом на экране вновь появилась суетливая блондинка в студии.

– Спасибо, Мэтт. Хочу напомнить, что на данный момент в расследовании взрыва уже участвуют федеральные органы, хотя о терроризме пока речи не идет. Похоже, ФБР тоже не доверяет полиции Майами. – Картинка за спиной у ведущей сменилась на изображение дельфинов в воде, и она, едва выдержав паузу, продолжила говорить: – Еще одна трагедия коснулась берегов Южной Флориды: одиннадцать гринд[46] выбросило на сушу неподалеку от Эверглейдс-Сити. Дебби Шульц продолжит с места происшествия…

Даже глядя на Дебби Шульц, было сложно тревожиться о несчастной судьбе парочки гринд, когда у бедного Декстера дела в сто крат хуже. Я выключил телевизор. Жаль, а ведь у Дебби была чудесная прическа. Кто знает, может, я увидел бы, как ее волосы развеваются от легкого ветерка…

Ладно, лучше сам причешусь. К тому же кофе был готов. Потягивая его, я старался не злорадствовать, но пару раз все равно ухмыльнулся. Кронауэр прекрасно выступил. Он стоил каждого пенни, которого я ему не платил.

О чем тут говорить – после его слов я и сам решил, что я бедная-несчастная жертва злых и продажных копов. Нет, в этом случае именно так и было, но, если бы не Кронауэр, сам я никогда не посмел бы предложить подобную тактику защиты.

Вскоре кофе сделал свое дело, и я почти пришел в себя. Тут запиликал мой телефон. Я глянул на экран – «Винс Масука» – и принял звонок.

– Привет, Винс, – поздоровался я.

– Декстер, боже мой! Ты в порядке? – Он был на грани истерики. – В смысле, да, видимо, ты в порядке, раз… Но черт бы меня!.. Бомба! По новостям сказали… И ты там… В смысле, ты как? Цел?…

Словесный поток Винса был столь лихорадочен и агрессивен, что ощущение было такое, точно он набросился на меня физически. Я сообразил, что он тоже посмотрел новости.

– Со мной все хорошо, Винс, честное слово. Поцарапало немножко.

– О господи, но тебя могло убить!

– Да, в этом и был смысл, – заметил я, но Масука не дал мне договорить.

– Господи Иисусе, Декстер… Бомба? Они просто… В смысле… Кто способен так поступить?… В смысле, с тобой!..

– Не знаю, – ответил я. – Но теперь делом занимается ФБР. Его отобрали у Андерсона.

– Андерсона? – Масука встревожился сильнее. – Но… Андерсон же… – Он заговорил тише, почти зашептал. – Декстер, думаешь, это Андерсон?… В смысле… – И вдруг окончательно перешел на шепот: – Я тут выяснил, что он читает мою почту.

Всегда любопытно наблюдать за эмоциональной гибкостью тех людей, которые способны испытывать чувства. В эмоциональном плане Винс в этот раз исполнил поистине акробатические трюки: сначала охал, опасаясь за мою жизнь, а потом перешел к собственным проблемам на работе…

Но вернемся к тому, что он сказал. Андерсон? Читает почту?…

– Винс, это невозможно, – заметил я. – Андерсон-то и с мобильником своим совладать не может.

– Серьезно, Декстер. Я уверен на сто процентов. Я как-то отправил своей маме сообщение… Ну, сказал, что приеду к ней на Пасху. Так вот Андерсон вдруг подходит ко мне в этот же день и говорит, мол, с чего ты взял, что доживешь до Пасхи, а, Майсуко? – Масука замолчал и возмущенно добавил: – Он называет меня Майсукой! – Сказал он это так, точно хотел напомнить, что зовут его на самом деле не так.

– Хм, – нахмурился я. Звучало это действительно так, будто Андерсон читает его почту. – Видимо, ему помогает какой-то хакер.

– Наверно, но это может быть кто угодно, – посетовал Винс. – Декстер, это безумие какое-то. Все вдруг оказались замешаны в этой истории. Ну… ох… меня переполняет столько чувств!..

Мне показалось, что Винс вот-вот заплачет, и я решил, что не выдержу этого, поэтому поспешил его утешить:

– Скоро все закончится, Винс. Осталось совсем чуть-чуть. Подождать еще самую малость. Продержись еще пару дней.

– Дней?… Но, Декстер… Тут такое безумие…

Он продолжил изливать на меня потоки эмоций, но в конце концов я его успокоил. Сказал, что он хороший мальчик, все правильно сделал и с ним не случится ничего плохого. Он, как ни странно, мне поверил.

Потом я сообщил, что мне пора, пообещал позвонить ему позже и отложил телефон. От разговора затекла шея и разболелось ухо.

Н-да, Андерсон становится все большей проблемой, что и так довольно сложно представить. Если мы и правда живем в логичной и хорошо организованной Вселенной, разве это не слишком для одного человека – орда преступников, бомба в машине, а сверху еще и махинации Андерсона! Странная какая-то Вселенная. Это все равно что отрубить кому-то ноги, а потом крикнуть напоследок: «А еще ты урод!» Я на несколько минут задумался, что же делать с Андерсоном, но потом поймал себя на мысли, что просто фантазирую, придумывая изощренные способы расправы. Да, Андерсон – большая проблема, но не такая срочная, как все остальные. Сначала надо прожить еще хоть пару дней, а об Андерсоне буду беспокоиться позже. Я потянулся за телефоном и позвонил Брайану. Он ответил мгновенно, но вместо «привет» сказал:

– Первая полоса в «Джеральд», главный репортаж в новостях… Я уже подумал, что ты обо мне забудешь. Рад, что ты все же помнишь о тех, кто помог тебе стать знаменитым.

– У славы есть цена, – сказал я. – И фотография моя была жуткая.

– Точно, – согласился Брайан. – Но, к сожалению, и ее будет достаточно моим бывшим друзьям, чтобы тебя узнать.

– Не думаю, что им нужна помощь.

– Может, и нет. И может, не стоит говорить об этом по телефону. Давай где-нибудь встретимся.

– Я как раз проголодался.

– И почему я не удивлен?

– Только, наверно, надо выбрать другое место. И не потому, что мне надоели пончики.

– Есть предложения?

– Ну… – начал было я, но тут до меня дошло: – Брайан, я же без машины! Ты за мной заедешь?

– А где ты?

Я назвал ему адрес, и он пообещал приехать в течение получаса. Двадцать следующих минут я провел в душе, а потом встал перед зеркалом и принялся разглядывать свои ранки. Выглядели они неопасно, и некоторые даже начали заживать. Я вспомнил слова женщины-медика, сказавшей, что тело у меня как у пожарника в календаре, и окинул себя взглядом. Моя тюремная бледность еще не сошла, а живот оброс необязательным жирком. Я нахмурился, но тут же опомнился. О, Декстер, тщеславие вам имя!..[47]

Причесавшись и почистив зубы, я переоделся в новенькую одежду, купленную в супермаркете, и за пять минут до приезда Брайана спустился на крыльцо гостиницы. Рядом в большой урне из цемента росло полумертвое дерево, в земле которого валялись раздавленные сигаретные окурки.

Я как бы невзначай осмотрелся по сторонам, окинув взглядом парковку и улицу. Никого – только две птички на проводах. Я медленно двинулся вдоль улицы и дошел до конца здания, как будто просто жду машину и мне скучно. Там тоже огляделся. Никого. Дюжина пустых машин. Слишком поздно для выписки из гостиницы и слишком рано для новых заездов. В общем, мне повезло, и вокруг не было ни души.

Постояв возле урны еще с минуту, я заметил Брайана. Сегодня он приехал на зеленом джипе. Он остановился возле меня, и я забрался в салон.

– Доброе утро, брат, – поздоровался я.

– Уже не утро, и добрым-то его не назовешь, – вздохнул он в ответ. – Но ладно. Привет. – Мы медленно двинулись по улице, повернули вправо, а потом ускорились и, попетляв, поехали дальше.

– Неплохо придумано, – отметил я. – Все чисто.

– Вроде да, – пробормотал Брайан, поочередно глядя во все зеркала автомобиля. Потом он свернул еще на какую-то улицу, и, сделав небольшой крюк, выехал на шоссе ЮС-1. – Что ж. – Он чуть расслабился. – Куда пойдем есть?

– Куда-нибудь, где вкусно и недорого, – ответил я, и в эту секунду из-за угла вынырнула сетевая закусочная, в которой подают пироги. – Давай туда!

– Пироги? Чудесная мысль, – поддержал Брайан. – Я их обожаю.

Он свернул на стоянку перед зданием и один раз медленно объехал ее по кругу. Я решил, что осторожность лишней не бывает. Вскоре мы нашли свободное место в первом ряду, где машину будет видно из кафе, и, зайдя внутрь, уселись за столик у окна, откуда она прекрасно обозревалась.

Несмотря на жирок, который я обнаружил у себя сегодня утром, заказал я большой завтрак. Жирком займусь позже. Сегодня – живем! Хоть какой-то есть план.

Брайан заказал нечто под названием «Французский шелковый пирог» и чашку кофе. Пока мы ждали своих заказов, он вскинул бровь и спросил:

– Ну, есть предположения, как они могли тебя найти?

– Не особо, – признался я. – Но, полагаю, с машиной они отследили меня так же, как и с гостиницей. По кредитке.

Брайан с сомнением пожал плечами:

– Может быть. Но я использовал другую кредитку, когда платил за гостиницу. И другое имя. Значит, твое имя они узнали откуда-то еще. Уж точно не от меня.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

Я задумался, и, судя по выражению лица Брайана, он тоже. Где-то в глубине моего подсознания крутилась неясная мысль, но не успел я за нее ухватиться, как мой мобильник прервал меня веселой трелью. Я вытащил его и посмотрел на экран. Номер я узнал не сразу (поэтому чуть не сбросил звонок), но потом вдруг понял, что звонит Кронауэр.

– Мой адвокат, – пояснил я Брайану.

– Пожалуйста-пожалуйста, – махнул тот рукой.

– Мистер Морган, – сказал Кронауэр на том конце линии. – ФБР хочет задать вам парочку вопросов.

– О… – ответил я. Не самый гениальный ответ, но именно в эту секунду я вспомнил, что забыл связаться с федералами, как обещал. – Насколько, по вашему мнению, это опасно?

– Ничуть, – поспешил уверить меня Кронауэр. – Судя по всему, остались какие-то нерешенные вопросы. Бюрократия, и только. Займет не больше получаса. Кроме того, я буду рядом с вами.

– Очень предусмотрительно с вашей стороны, – заметил я.

– Это часть моей работы, – ответил Кронауэр. – Давайте встретимся там через… хм, скажем, сорок пять минут?

– Да, давайте. И еще, мистер Кронауэр…

– М-м?

– Спасибо за чудесное выступление в новостях, – поблагодарил я, еле сдерживая восхищение в голосе.

Кронауэр усмехнулся.

– Я сыграл на этом журналюге как на скрипке. Проще простого. – На том конце линии послышался шорох бумаги и чей-то шепот. – Ох, прошу прощения, мне надо идти. Увидимся через сорок минут. – И с этими словами Кронауэр повесил трубку.

Брайан посмотрел на меня и вопросительно вскинул брови.

– Федералы хотят задать мне пару вопросов, – пояснил я.

– Ох, братцы. Звучит опасно.

– Не думаю. Вчера они показались мне вполне здравыми. Тем более Кронауэр будет рядом.

– Ну что ж, – кивнул Брайан. – Тогда, пожалуй, ладно. А у нас есть немного времени дожевать пироги?

– На пироги – всегда найдется, – заметил я.

Несмотря на мои громкие высказывания, прошло около пятидесяти пяти минут, прежде чем Брайан высадил меня на углу Второй авеню и Сто шестьдесят пятой улицы, через дорогу от оперативного штаба ФБР в Майами. Я был не против немного пройтись – перейти дорогу и спуститься вниз по улице. Брайан, разумеется, не собирался приближаться к этому гадюшнику ближе, чем то было строго необходимо.

Кронауэр ждал меня в вестибюле.

– Вот вы где! – воскликнул он вместо приветствия.

– Да, извините за опоздание, – сказал я. – Без машины приходится непросто.

Он кивнул:

– Майами – город большой, а инфраструктура здесь ни к черту. Нас уже ждут. – Он кивнул на стойку, за которой стояла женщина в синем деловом костюме. Она смотрела на нас с очень серьезным выражением, которое говорило, что она не секретарь, а агент.

Женщина повела нас в конференц-зал на втором этаже, где уже ждали Рэвис и Блэнтон, два моих вчерашних друга. И конечно, по закону подлости, они были не одни. За дальним концом стола, откинувшись на стуле, сидел и самодовольно улыбался детектив Андерсон.

– О, чудесно, вы уже его арестовали, – заметил я.

Кронауэр еле слышно усмехнулся, но больше никому моя шутка смешной не показалась – особенно Андерсону, который сверкнул опасным взглядом. По крайней мере он меня понял.

– Мистер Морган, – заговорила агент Рэвис. – В интересах взаимодействия между правоохранительными структурами мы разрешили представителю полицейского управления в округе Майами-Дейд присутствовать на допросе.

– А вы в курсе, – тут же заговорил Кронауэр, – что данный офицер имеет неблагоприятную историю взаимодействия с моим клиентом? И кроме того, совершил в его отношении множество противоречивых и сомнительных действий.

– Детектив Андерсон здесь лишь в качестве наблюдателя, – пояснил Блэнтон.

Кронауэр бросил на меня вопросительный взгляд. Я пожал плечами, и он вновь повернулся к федералам:

– Раз так, я возражать не буду.

Рэвис и Блэнтон кивнули, и Кронауэр посмотрел на Андерсона. Тот отвернулся.

– Что ж, давайте начнем.

Блэнтон выдвинул стул и взглядом пригласил меня сесть. Я сел, Кронауэр занял место рядом, а федералы – напротив. Блэнтон открыл свою папку и уставился в нее, но первой заговорила Рэвис.

– Мистер Морган, вас когда-нибудь арестовывали за хранение запрещенных препаратов? – Говорила она очень серьезно, будто просила пьяного водителя показать права. Вопрос был настолько глупый, что застал меня врасплох. Не помогло и то, что Андерсон облокотился на стол и опять заухмылялся. Вновь обретя дар речи, я пробормотал:

– Арестовывали за… за что?

– Отвечайте просто «да» или «нет», мистер Морган, – сказал Блэнтон.

– Нет. Конечно, нет, – ответил я.

Андерсон покачал головой, словно его возмутила столь явная ложь. Однако Рэвис спокойно кивнула.

– Как долго вы употребляете запрещенные вещества? – Она сделала ударение на глагол.

– Какое это имеет отношение к делу? – усмехнулся Кронауэр. – В машине у моего клиента обнаружили бомбу, а не бонг[48]!

Две пары фэбээровских глаз переключились на Кронауэра, но он продолжал смотреть на них с невозмутимым весельем. Мне захотелось закинуть ноги на стол и закурить сигару.

– Нам кажется, самое прямое, – сказал Блэнтон.

– Неужели? – удивился Кронауэр. – Это как?

– Господин адвокат, – заговорила Рэвис, – мы полагаем, что бомба – дело рук известного наркотеррориста, – она серьезно кивнула. – А еще мы получили информацию о том, что мистер Морган перманентно употребляет наркотические вещества.

Кронауэр взглянул на Андерсона. Я последовал его примеру. Но Рэвис и Блэнтона это не смутило. Они продолжали смотреть перед собой, точно забыли о существовании детектива. Хотел бы и я о нем забыть…

– «Получили информацию», – протянул Кронауэр, пристально изучая Андерсона. – Можно полюбопытствовать, от кого?

Под обвинительным взглядом адвоката Андерсон заерзал на месте и даже раскраснелся. Сюда стоило приехать хотя бы ради этого зрелища.

– Это конфиденциальная информация, – ответил Блэнтон.

– Неужто? – Кронауэр снова повернулся к федералам: – Конфиденциальная, значит?

Блэнтону тоже стало не по себе, и они с Рэвис многозначительно переглянулись.

– Имя информатора мы предоставить не можем, – наконец заговорила Рэвис. – Но файл готовы показать.

Кронауэр кивнул:

– Тоже неплохо.

Блэнтон толкнул свою папку, и она, проскользив по столу, оказалась в руках у Кронауэра. Я глянул ему через плечо. Вверху страницы значились данные о выдаче вещдоков из полицейского хранилища. Здесь были отмечены все, кто получал доступ к тем или иным уликам. То была копия документа, на которой, помеченная желтым маркером, значилась запись с именем Декстера Моргана. Подпись была корявая и детская и походила на мою так же слабо, как какой-нибудь египетский иероглиф.

Кронауэр перевернул страницу. Теперь я увидел копию рапорта, в котором говорилось о пропаже из хранилища двух килограммов кокаина. Дата пропажи совпадала с датой прихода в хранилище некоего «Декстера Моргана».

– Ну да, кое-что это и правда доказывает, – заметил я и, помолчав, прибавил: – Что я супергерой.

Кронауэр вопросительно на меня глянул. Я ткнул пальцем в дату.

– В тот день я был все еще в изоляторе.

Кронауэр мне улыбнулся, а потом обратился к Рэвис:

– Это легко проверить.

– А что насчет подписи? – спросил Блэнтон.

– Жалкая подделка, – сказал я. – Почерк как у третьеклашки. – Я повернулся к Андерсону: – Скажите нам как единственный третьеклашка, детектив, вы всегда так коряво пишете?

Кронауэр прочистил горло, пытаясь то ли сдержать смех, то ли просто прокашляться.

– Агент Рэвис, мой клиент считает, что это не его подпись.

Рэвис кивнула и протянула руку:

– Можно взглянуть на ваши права, мистер Морган?

Я покосился на Кронауэра, и он кивнул.

– Конечно. – Я вынул бумажник и передал права Рэвис.

Кронауэр пульнул папкой обратно в Блэнтона. Тот поймал ее, и они с Рэвис на мгновение сгорбились над бумагами, сравнивая мою подпись с чужими каракулями.

Времени им понадобилось немного. Я всегда гордился своим почерком: писал аккуратно, ровно и разборчиво, чтобы прочитать мог любой, кто умеет. Подделанная подпись была явно оставлена другой рукой, так что даже такой олух, как Андерсон, должен был это заметить. Не говоря уж о двух федералах, которые олухами не были даже частично. Спустя несколько секунд Рэвис вернула мне права.

– Не та подпись? – уточнил Кронауэр.

– Скорее всего, нет, – признала Рэвис.

– Он ее поменял! – воскликнул Андерсон.

– Детектив, – предостерегающе произнесла Рэвис.

– Он специально подделал подпись, это же очевидно! – продолжал детектив.

Блэнтон встал. Потом подошел к дальнему концу стола и с холодным раздражением навис над Андерсоном. Тот поглядел на агента в ответ, будто хотел что-то выпалить. Но Блэнтон нагнулся совсем близко к нему.

– Мы же договорились, – сказал он мягко, – что вы будете просто наблюдать. – Он поднял палец, и Андерсон дернулся. – Не болтать. А наблюдать.

Андерсон открыл было рот, но передумал. Блэнтон кивнул и вернулся на свое место. Затем сел, глянул на Рэвис, и оба агента повернулись ко мне.

– Спасибо за вашу помощь, мистер Морган, мистер Кронауэр. – Рэвис кивнула: – Можете идти.

Кронауэр поднялся и вежливо ответил:

– Спасибо вам, агент Рэвис. Агент Блэнтон. – Потом глянул на меня. – Мистер Морган? – И направился к дверям.

Я встал следом. Мне тоже хотелось сказать федералам что-нибудь вежливое, но все, что приходило в голову, звучало фальшиво. Поэтому я просто кивнул и пошел к выходу. Но Андерсон поймал меня у самых дверей, загородив проход своей тушей.

– Это еще не конец, мудачьё, – почти ласково сказал он.

– Пока вы на свободе – нет, – парировал я. – Наркотики? Серьезно, детектив? Это все, на что вы способны?

Он продолжал испепелять меня взглядом, видимо, надеясь, что я растаю. Но я стоял твердо, и после долгой паузы Андерсон сдался.

– Это еще не конец, – повторил он и шагнул в сторону.

Я вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Кронауэр ждал меня снаружи в компании все той же молодой и серьезной женщины в костюме, что сопровождала нас до этого.

– Мне начинает казаться, что детектив Андерсон от вас не в восторге, – заметил Кронауэр.

– Да? С чего вы взяли?

Кронауэр посмеялся, а потом обратился к женщине:

– Агент?

Она уже с легким нетерпением ждала, когда проводит нас в вестибюль и поскорее от нас избавится. Так она и поступила, не тратя своего драгоценного времени на пустую болтовню. Шла она так быстро, что только внизу я вспомнил, что хотел спросить.

– М-м… агент?

Она безучастно на меня взглянула.

– Да?

– Где здесь можно поймать такси? У меня нет машины.

– О! – воскликнул Кронауэр, прежде чем агент успела ответить. – Господи, конечно, у вас нет машины! Я без проблем подброшу вас до гостиницы.

– Очень любезно с вашей стороны. Надеюсь, я не помешаю вашим планам?

– Ничуть, ничуть, пойдемте, – на удивление энергично заговорил Кронауэр.

Он взял меня за локоть и повел к выходу, оставив молодого агента в одиночестве.

– Моя машина вон там, – пояснил Кронауэр, ведя меня к скромному серому седану с буквой «Б» на каждом диске. И только оказавшись в салоне, обитом тонкой кожей, с приборной панелью из дорогого дерева, я понял, что «Б» значит «бентли». Я скользнул на сиденье, отдававшее сладковатым ароматом, и попытался не запачкать салон своей одеждой или нечистыми мыслями.

Кронауэр уселся за руль и завел двигатель. Тот тут же заурчал, как огромная кошка.

– Так, а где вы остановились? – поинтересовался Кронауэр.

Я сказал ему адрес и название гостиницы, и автомобиль покатил по шоссе И-95 на юг. В салоне было так тихо, что я боялся даже кашлянуть. Несколько минут мы ехали в тишине, а потом Кронауэр сказал:

– Надеюсь, вы поняли, что все хорошо. Очень хорошо.

– Да. За исключением бомбы.

– Нет-нет, это-то и самое лучшее, – заметил Кронауэр вполне серьезно. – Бомба помогла вам добиться сочувствия, мистер Морган. Журналюги-ищейки уже полагают, что вы невиновны.

– Я и правда невиновен, – заметил я. Кронауэр лишь кивнул с непроницаемым видом. – Наверно, все ваши клиенты так говорят.

– Не все, – тихо посмеялся адвокат. – Бывали и те, кто очень гордился своими свершениями.

– Наверно, в таких случаях вам приходится непросто.

– О, ничуть. Что я знаю и во что верю – не важно. Важно, во что верит суд. А в вашем деле в этом плане нам стало чуточку легче. В любом случае я очень удивлюсь, если дело дойдет до фактического разбирательства. – Кронауэр дернул головой и глянул на меня так, точно я его чем-то напугал. – В том смысле, что, может, обвинения с вас снимут раньше.

– О, было бы прекрасно.

Адвокат вновь перевел взгляд на шоссе, оставив меня гадать, отчего он так вздрогнул. В остальном дорога до гостиницы была спокойной. «Бентли» с удивительной плавностью мчался по асфальту; остаток пути, к моему удовольствию, мы провели в тишине. Обычно, когда едешь с кем-то в машине, даже малознакомым, приходится говорить о футболе, политике или сексе – но ничего из перечисленного меня не интересует. Конечно, моя человеческая сторона знает кое-что по каждой из этих тем, но все-таки приятно не выжимать из себя глупых замечаний о том, что «у “Дельфинов”[49] теперь атака никакая, не то что в две тысячи восьмом!».

Минут двадцать спустя Кронауэр остановился на парковке перед моей гостиницей. Когда мы остановились у двери, я выглянул в окно, гадая, сколько времени еще здесь пробуду, прежде чем мне придется снова переезжать. Я рассчитывал хотя бы на пару ночей: кровать здесь была гораздо удобнее предыдущих, и я намеревался хорошенько на ней выспаться.

– Что ж, это место хотя бы выглядит прилично. – Кронауэр любезно улыбнулся. – Надеюсь, комната ничего. Вы ведь не на первом этаже?

– На третьем с чудесным видом на помойку, – усмехнулся я.

– Вот и чудно. Напомните-ка, какой у вас номер? Мне нужно будет прислать вам кое-какие документы.

– Триста семнадцать.

– Хорошо. Это, конечно, непросто, но постарайтесь никуда не выходить. Не стоит мелькать перед репортерами.

– Знаю, – сказал я. Формально говоря, это не было согласием, к тому же сдерживать обещание я не собирался.

– Не болтайте ни с кем из прессы, это главное.

– Не буду. – А вот этого я действительно намеревался избежать.

– Ну ладно. – Кронауэр нажал на кнопку, и дверь с моей стороны щелкнула.

Я открыл ее.

– Спасибо, мистер Кронауэр, – сказал я. – За все.

– О, благодарить меня еще рано, – отмахнулся адвокат.

Я выбрался из роскошного «бентли», и еще до того, как я вошел в гостиницу, машина бесшумно растворилась в темноте.

Часы у меня в номере показывали только без двадцати пять. Не может быть! Я умудрился переделать кучу дел за такое короткое время. От радости у меня проснулся волчий аппетит – жаль, что рядом с отелем ни одной приличной закусочной, кроме дурацкой сетевой забегаловки, которая в сто крат хуже вчерашней.

Я тяжело вздохнул, прогоняя голод и усталость, уселся на ужасно неудобный стул у стола и погрузился в размышления. День выдался не такой уж бесполезный. Очень может быть, что хотя бы Андерсон будет какое-то время вести себя прилично. Надеяться, что федералы займутся им основательно и выдвинут ему какие-либо обвинения, конечно, не стоило. Но по крайней мере они поняли, что с ним что-то неладно, а это хотя бы временно ограничит его свободу. Если, конечно, со страху он не вздумает учудить что-нибудь похлеще. На что намекали его последние слова в мой адрес: «Это еще не конец».

А раз уж теперь даже ФБР полагает, что Андерсон пошуровал в вещдоках и подделал подписи в официальных документах, то ему наверняка еще яростнее захочется доказать всем вокруг, что я по-настоящему плохой мальчик.

Казалось логичным, что он захочет обвинить меня в хранении наркотиков. Он уже написал об этом в рапорте, и если он сможет это «доказать», то не просто отправит меня в тюрьму, но и восстановит свое «честное» имя.

Чем больше я об этом думал, тем больше верил: Андерсон подкинет мне «пропавшие» наркотики – и дело с концом. Просто (что ему на руку) и эффективно. Даже если все догадаются, что наркотики он мне подбросил, никто ничего не сделает. Я кивнул. Да, так он и поступит, если узнает, где я. Если. Пока ему это не удалось и, надеюсь, не удастся. Тогда и сделать он ничего не сможет.

Я отбросил тревогу. Андерсон не так опасен, как те, кто пытался меня взорвать. С ними шутки плохи, ведь они не погнушались подорвать вместе со мной целую гостиницу и всех, кто оказался рядом. Людям Рауля могло не повезти один раз, но они обязательно предпримут еще одну попытку, и наверняка очень скоро. Но как? У меня было недостаточно информации, чтобы предсказать их следующий шаг. Я понятия не имел, на что они в самом деле способны и сколько их… Знал только, что бомба была огромная, а отсюда следует, что на хвосте у меня не самые жизнелюбивые парни и они не остановятся ни перед чем, чтоб от меня избавиться.

С другой стороны, их знает Брайан. К тому же у него есть машина, которая обладает чудодейственной способностью возить людей в места, где есть еда. Я уцепился за эту мысль и, позвонив Брайану, попросил за мной заехать. Спустя полчаса мы сидели вместе в тихой уютной закусочной в Хомстеде.

– Насколько я знаю, мясной рулет здесь отменный, – поделился Брайан. – Если ты, конечно, любишь рулеты.

– Люблю, – ответил я, и при одной мысли о нем у меня заурчал желудок.

Быстрая и оживленная официантка приняла у нас заказ: два мясных рулета с чесноком и зеленым горошком, кофе и сладкий чай (для Брайана) – и поспешила прочь. Я откинулся на диванчике.

– В общем, – заговорил я, – кажется, все именно так, как мы предположили сегодня утром.

– Днем, – вежливо поправил Брайан.

Я не обратил внимания.

– Короче говоря, шайка Рауля меня нашла. Но тут возникают два вопроса.

Мой брат закивал, в очередной раз доказывая, что хорошо соображает.

– Во-первых, почему ты, а не я, – сказал он.

– А во-вторых, – продолжил я, – все произошло слишком быстро, значит, никакое это не совпадение. Так вот, вопрос в том…

– Как, – закончил Брайан. – А не зная как, сложно со всем этим покончить, так ведь?

– Труднее всего придумать конец[50], – пробормотал я. Брайан вопросительно нахмурился и я попытался принять скромный вид. – Де Токвиль[51].

Брайан кивнул и посмотрел на стол. Потом задумчиво нахмурился, и я понял, что точно так же хмурюсь. Как странно прожить столько лет, думая, что я такой один, а потом найти кого-то столь похожего на себя, даже внешне. Конечно, почерк у меня лучше. И в отличие от меня Брайан вряд ли процитирует кого-то вроде де Токвиля.

Пускай так, все равно это странно и, если честно, приятно. Брайан – моя настоящая семья. Он рядом не только тогда, когда все хорошо, и не отвернется при малейшем намеке на неприятности. Напротив, он пришел без приглашения именно тогда, когда проблем у меня стало по горло, и помогает их решать. Один только минус – он втянул меня в смертельно опасную историю с наркоторговцами, но это я готов ему простить. Ведь он – моя семья. Навсегда. И мы очень с ним похожи. В отличие от кое-кого.

И только я об этом подумал, как, по классике жанра, у меня зазвонил телефон. Я глянул на экран и, к своему досадному удивлению, увидел, что звонит мне именно тот, кто при намеке на неприятности умывает руки. Моя блудная сестра Дебора. Но какого черта она мне звонит? Забыла, как менять подгузники Лили-Энн? Или не знает, можно ли разрешать Коди играть с острыми предметами? Что ж, теперь умываю руки я, ведь она сама заварила эту кашу. Судя по нашему последнему разговору, говорить нам не о чем. Отныне и до скончания веков. Она сама дала понять, что мы больше не семья, и ее это устраивает.

Меня охватило раздражение, смешанное с негодованием, и я решил, что мистер Декстер Морган недоступен. Сбросив звонок, я сунул телефон обратно в карман. Зачем она мне звонит? Потом прогнал мысли о своей бывшей сестре и стал думать о насущных проблемах.

Как же меня так быстро нашли?

Телефон затрезвонил снова. Либо я вдруг ни с того ни с сего стал мистером Популярность, либо случилось кое-что невероятное. Я взглянул на экран и увидел кое-что невероятное. Звонила Дебора.

Я снова сбросил вызов. Раздражение усилилось. Она что, не может оставить меня в покое? Будет доставать меня, пока я не сдохну?… Похоже на то. Если, конечно, меня не убьют раньше более привычными способами.

Так вот: как же люди Рауля обнаружили меня так быстро? Должно быть, они преследовали меня с тех самых пор, как я покинул гостиницу, в которой нашел мертвого Октавио. Иначе первым в их лапы угодил бы Брайан. Мое имя они могли выяснить во второй гостинице, но откуда они узнали, что «Декстер Морган» связан с Брайаном? Разве я использовал свою кредитку до той злосчастной гостиницы? Вроде бы нет. Тогда как они меня нашли? Не носились же они по городу за каждым Декстером, пока не нашли нужного? А если бы они не были уверены, что я – это я, то не стали бы тратить такую прекрасную бомбу на кого попало. Значит, закладывая бомбу, они знали точно, кто я такой. Но откуда? Где они могли за меня зацепиться? Точно не когда мы с Брайаном встречались, ведь опять же тогда они бы вышли на Брайана первым. Следовательно, это случилось тогда, когда я был в какой-то закусочной… Я почувствовал резкий прилив адреналина. Один из ресторанов, в котором я был, – мексиканский. А Рауль – мексиканец… Но нет, все-таки это не имеет особого смысла, только звучит неполиткорректно. «Пепино» так же связан с наркобароном, как суши-бар, в котором я обедал в тот же день, – с Перл-Харбором.

Тот суши-бар тоже можно отмести, ведь я сидел перед ним в машине полчаса, а за это время меня, неподвижную цель, можно было бы убить уже сто раз. Даже какой-нибудь безумный мафиози с бомбой воспользовался бы подвернувшимся случаем и прикончил бы меня на месте.

Если не в кафе, то где? Я на воле-то каких-то несколько дней и толком никуда не ходил. И, черт подери, неужели у меня опять звонит телефон?

И правда. И в этот раз тоже звонила Дебора. В моей голове мелькнуло сразу множество мыслей. В основном это были колкости, которыми я мог бы ей ответить. К сожалению, большинство из них нужно было выкрикивать, а из-за этого я мог лишиться мясного рулета. Но одна мысль не давала мне покоя и мягко расталкивала все новоиспеченные грубости. Дебора, ясно давшая понять, что не хочет иметь со мной ничего общего, позвонила мне трижды за две минуты. Почему?

Было бы забавно, конечно, если бы оказалось, что она уже устала и хочет вернуть мне моих детей или, еще забавнее, поняла свои ошибки и решила пасть ниц и просить у меня прощения. Но, зная, какая Дебз упрямая, я не мог себе представить масштабы откровения, которое должно было на нее снизойти. В общем, исключив откровенную ерунду, я не смог придумать ни одной причины, по которой она могла мне звонить. Тогда зачем ей отвечать?…

Хотя…

Любопытство, как говорится, до добра не доведет. Впрочем, много чего на белом свете не доводит до добра, и меня это никогда не останавливало. Любопытство снедало меня, звало, требуя внимания. Плюс ко всему где-то на подкорке моего сознания, похоже, еще осталась та верность семейным узам, которую вдалбливал в меня Гарри. Так или иначе, я совершил немыслимое…

…И ответил на звонок.

– Да? – сказал я спокойно, давая понять, что мне плевать на ее звонки, как и на нее саму.

– Мне нужна твоя помощь, – процедила Дебора сквозь зубы.

– Ну неужели? – удивленно протянул я. Мне и в голову не приходило, что она посмеет попросить меня о помощи. – С чего это ты решила, что я захочу тебе помогать? – В моем голосе хрустела сухая насмешка. Ответить Деборе, разумеется, будет нечего.

– Дети пропали, – вдруг выпалила она. – Их похитили.

А вот этого я не ждал.

Брайан услужливо повез меня на север, на шоссе ЮС-1, а там повернул налево, в Гейблс, к домику Деборы. Он почти ничего не говорил, только спрашивал, куда ехать, и я был ему за это благодарен. Будь на его месте кто другой – мне пришлось бы всю дорогу выслушивать взволнованную болтовню, испуганные охи и ахи – или, хуже того, слова поддержки в столь трудный час.

Брайан избавил меня от подобной радости, в очередной раз доказав, что знает мой характер лучше кого бы то ни было. Он понимал: один сочувственный вздох или мужественное подбадривание – и я выцарапаю ему глаза. К тому же, вероятно, он осознавал, что любой подобный жест с его стороны окажется фальшивым и бессмысленным, ведь жалость, как и любое другое чувство, ему чужда.

Я, конечно, и сам таков – внутри зияет пустота, ничто. Никаких эмоций, никакого сострадания, сочувствия и прочих слюняво-сопливых реакций, присущих смертным. Только отчего тогда стучит в висках и живот свело тугим узлом? Оттого что не позавтракал?…

Похитили. Моих детей.

Чем больше я об этом думал, тем выше вздымалась в груди волна ярости и беспокойства. Я сжал зубы и кулаки и представил, что сделаю с тем, кто их похитил. Это было бессмысленно, бесполезно – только поцарапал ладони, впившись в них ногтями, и тут же разболелась голова. Тупая, бестолковая, тошнотворная ярость – но все-таки с ней время пролетело незаметно, – и вот Брайан уже поворачивает к дому Деборы.

– Если ты не против, – сказал он сдержанно, – я заходить не буду.

– Конечно, – кивнул я.

Глупо даже спрашивать об этом, ведь, ясное дело, ему и близко нельзя подходить к Деборе. Я потянулся было к дверной ручке, как вдруг Брайан меня позвал:

– Декстер.

Я обернулся и нетерпеливо на него посмотрел.

– Я помогу, как смогу, – сказал он без какой-либо фальши. Для меня это значило намного больше чьих-нибудь крокодиловых слез, и я разжал наконец челюсти, которые так и держал стиснутыми с тех пор, как получил мрачные вести.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Я позвоню тебе, когда разузнаю подробности. Как только будет время.

Брайан просто кивнул, и я вылез из его машины. Когда я подошел к крыльцу Деборы, он уже скрылся из виду. Удачно, потому что в эту секунду Дебора отворила дверь. Она стояла на пороге, сжимая кулаки, и, взглянув ей в лицо, я с удивлением обнаружил, что она плакала.

Дебора никогда не плачет. Никогда. В последний раз я видел ее в слезах, когда ей было восемь и она упала с дерева. Сломала запястье. С тех пор ее постоянно сковывала холодная сдержанность. Крепкий орешек. Почти что робот. Я знал, что чувства у нее есть, только она их никогда не показывает. Мне частенько казалось это забавным – что она чувствует, но скрывает, полная моя противоположность. Вот оно, наследие Гарри.

Я замер на крыльце в нескольких футах от нее, не зная, как поступить. Очевидно, Дебора тоже не знала, потому что сначала посмотрела на меня, затем отвернулась, снова посмотрела и зашла в дом, оставив дверь открытой в безмолвном приглашении. Я зашел следом и запер дверь на замок.

Дебора уже сидела на кухне за шатким столиком. Она сгорбилась над полупустой кофейной чашкой, будто искала в ней ответы. С минуту я так и стоял, наблюдая за ней, а она не поднимала взгляда. Тогда я принес стул и сел напротив нее. Посреди стола лежали какие-то бумаги, и я их узнал: то были подписанные мной документы об опекунстве. Но это уже не важно. Сейчас главное – дети.

– Как это случилось? – спросил я.

Даже мне самому показалось, что мои слова прозвучали обвинительно, но Дебз виновато кивнула.

– Я оставила их в детском саду, как всегда. Потом пошла на работу. И через полчаса в сад пришли они. Трое мужчин с пистолетами. Сказали: приведите Морганов, но никто ничего не сделал, поэтому одного из воспитателей застрелили. – Она на секунду подняла взгляд и снова его опустила. – Они забрали детей. Всех четверых. Бросили их в машину и уехали. – Дебз поникла еще сильнее. – Они забрали наших детей.

Ее голос казался почти мертвым, пустым, будто она уже сдалась. Я никогда не видел ее такой, и мне стало не по себе.

– Кто они? – спросил я.

Дебора нахмурилась, но взгляда не подняла.

– Люди с пистолетами, – уточнил я, – кто они? Хоть что-то о них известно?

Она пожала плечами.

– Латиносы. Грубый акцент. Двое низких, один высокий со светлыми волосами. Больше ничего не известно.

– Прекрасно. Латиносы с акцентом. В Майами. Найдем как пить дать!

– Номеров их машины не записали, но это был темно-синий внедорожник, – все так же мрачно сообщила Деб.

Я хотел было отпустить еще какую-нибудь колкость, но тут закрыл рот, потому что в моей голове заревела сирена. Дебз сказала нечто такое, отчего волосы у меня на затылке встали дыбом и подсознание забило в колокола. Я не сразу понял что. Потом прокрутил в голове ее последние слова. Трое с пистолетами – есть. Латиноамериканцы – есть. Два низких и один высокий – есть. Темно-синий внедорожник…

ДЗИНЬ! ДЗИНЬ! ДЗИНЬ! ДЗИНЬ! ДЗИНЬ!

Разумеется, я догадался, что это люди Рауля похитили детей. Единственным вопросом было: как? Как они вышли на меня? И как узнали о детях?… Тут львиная доля ответов на эти вопросы стала мне ясна.

Темно-синий внедорожник. Я совсем недавно такой видел – и даже не один раз. Когда парковался в переулке неподалеку от «Пепино» и когда был прямо здесь, у Деборы на лужайке… И кажется, еще один раз, совсем недавно.

– Декстер? – Дебора прервала ход моих мыслей. – Я так не могу. Меня отправили в вынужденный отпуск, но я не в силах просто сидеть на месте и ждать, пока они соизволят найти моих детей. – Она посмотрела на меня с мольбой во взгляде, которой я тоже никогда раньше не видел. – Не могу я. Господи, мать твою, мы должны что-то предпринять!

– Что ты предлагаешь?

На секунду мне показалось, что Дебз вспылит и огрызнется. Но в следующее мгновение она снова поникла над своим кофе.

– Не знаю, – шепнула она. – Меня не пускают на дело. Я не могу даже… Послали домой и просто… – Дебора медленно покачала головой, точно обессилев.

– Поэтому ты позвонила мне? Потому что решила, что я найду этих парней?

– Нет. – Она вдруг подняла голову посмотрела на меня и вновь стала собой. Это была супер-Дебз, истребительница драконов. В ее взгляде горел огонь, способный уничтожить любого у нее на пути. – Я позвонила тебе, потому что хочу, чтобы они сдохли.

Я кивнул, словно это совершенно нормально – просить меня кого-нибудь прикончить. В самом деле на несколько мгновений это и правда казалось мне нормальным, естественным. Она найдет их, а я завершу начатое. Каждый из нас безупречно выполнит свою часть работы – и вместе мы станем отличной командой. Вот оно – истинное наследие Гарри.

Однако, если задуматься, ничего в этом естественного нет. Всего каких-то несколько часов назад я был для Деборы никем, мусором на обочине, а теперь я ей снова нужен? Какой холодный расчет! При других обстоятельствах он бы меня восхитил, но не сегодня. Мне нужно больше.

Зная, что я не способен испытывать обычных человеческих чувств, Гарри включил семью в свод моих правил. С правилами у меня всегда было хорошо. Они помогают установить безупречный порядок. Жаль, что у всех они, эти правила, свои и не все их придерживаются.

Дебора нарушила одно очень важное правило, которое Гарри в меня упорно вдалбливал: семья прежде всего. Все остальное в жизни приходит и уходит, и то, что сейчас кажется важным, однажды растает, как снежинка под дождем. Но только не семья. Семья будет всегда. Я верил в это правило, даже полагался на него. А Дебора его нарушила. И именно тогда, когда я особенно нуждался в ней, в ее заботе и поддержке – в том, что может дать только семья. Она вымела меня из своей жизни, как ворох пыли из-под ковра, а теперь позвала, лишь потому что я ей понадобился.

Конечно, приятно, когда ценят твои таланты, особенно родственники, но, учитывая нынешнее положение наших не-отношений, мне хотелось чего-то большего, чем просто: «Эй, а ты мог бы прикончить за меня пару убийц?»

Я встретил ее взгляд с холодностью.

– Это прекрасно, – сказал я. – Но с чего это я должен тебе помогать? С чего, – продолжал я, пока она рассерженно на меня таращилась, – я вообще должен с тобой связываться? И пожалуйста, – я предупредительно поднял ладонь, – пожалуйста, не говори, потому что я твой брат и они мои дети. Эти мосты тобой сожжены, причем дотла.

– Черт тебя дери, Декстер, ты что, ни о ком на свете не думаешь, кроме себя?! – Щеки ее вспыхнули алым.

– Мне не о ком больше думать, – просто ответил я. – Ты позволила Андерсону отобрать у меня работу, репутацию и свободу, а потом собственноручно отобрала у меня семью. – Я подтолкнул к ней документы об опекунстве и приподнял бровь. – Еще не забыла? Ведь это было совсем недавно.

– Я поступила как лучше для детей! – Теперь цвета в ее щеках было слишком много. – Я всегда так поступаю. – Каждое слово Дебора отчеканила и подчеркнула, стуча пальцем по столу. – И сейчас тоже.

– Неужели? Для них лучше, чтобы я погнил в тюрьме, потом заявился убивать для тебя их похитителей и снова скрылся из их жизней – таков твой план? – Я покачал головой. – Только сестра имела право попросить меня о чем-то подобном, а ее у меня больше нет.

– Ну и черт с тобой, мать твою, – фыркнула она. – Что тебе нужно? Извинение? Хорошо, извини, ладно?

– Нет. Не пойдет. Этого недостаточно.

Дебз потянулась всем телом через стол, не вставая.

– Ты жалкий кусок дерьма. Они и твои дети тоже.

– Уже нет. – Я многозначительно посмотрел на бумаги на столе.

Несколько мгновений Дебз просто скалилась, готовая кого-нибудь убить, и ярость пылала в ее глазах. А потом она сорвалась и резко дернула рукой – так, что я вздрогнул, – но тянулась она не ко мне. Вместо этого она схватила опекунские бумаги, разорвала их пополам и швырнула мне в лицо. Учитывая, что мне пришлось пережить за последние несколько часов, это было еще цветочками. Даже, напротив, как ни странно, мне стало от этого хорошо. Судя по всему, я снова обрел семью.

– Извинения приняты, – сказал я. – Ну и как мы будем их искать?

Дебора таращилась на меня еще несколько секунд, пытаясь переключиться с ярости на полную сосредоточенность, а это не так-то просто сделать, когда тебя охватывают чувства. Дебз откинулась на стуле и покачала головой.

– Не знаю, – ответила она. – Больше мне ничего не известно.

– Три латиноамериканца. И один темно-синий внедорожник.

– Да. – Дебз вновь склонилась над своей чашкой кофе. – И все. – Потом взяла чашку, посмотрела на ее содержимое и, не притронувшись к нему, поставила на стол. – Я даже не знаю, почему они похитили детей. Может, мстят за кого-то, кого я швырнула за решетку? – Она покачала головой. – Если бы только знать почему…

У Деборы всегда было довольно большое эго, и я радовался, что нынешние обстоятельства его не уничтожили; она верила, что детей похитили из-за нее. Эта мысль ни на минуту не приходила мне в голову. Я сразу же решил, что это люди Рауля пытаются добраться до меня. Но, поразмыслив о втором варианте, вдруг понял, что у него есть несколько заметных преимуществ. Во-первых, мне не придется рассказывать Дебз, что это моя вина, – а значит, рушить хрупкие результаты нашего почти теплого воссоединения. Во-вторых, мне не придется рассказывать ей о Брайане, что определенно упростит его существование…

Но так, к сожалению, не пойдет. Я видел синий внедорожник и теперь был уверен, что он ехал за мной до самого дома Дебз. Отсюда им не составило бы труда наблюдать за ней и за детьми, ехать за ними до самого садика, а после – похитить их. Оставался по-прежнему один-единственный вопрос: как они вообще меня нашли? Я видел их возле ресторанчика, значит, на хвост они мне сели еще раньше, надо только вспомнить, когда я впервые увидел тот внедорожник…

– Ты теперь окончательно на свободе? – спросила вдруг Дебора.

– На свободе? – рассеянно спросил я. – В смысле вышел из тюрьмы?

Она кивнула.

– Ну, пока не точно. Прокурор штата очень хочет повесить все на меня.

Дебз фыркнула:

– Вот дерьмо. Если уж Фрэнк Кронауэр не может тебя отмазать… Господи, Декстер, что с тобой?…

Со мной было вот что: голова закружилась, как карусель. Или, может, кружилась не моя голова, а вся комната вокруг – нет, вся Вселенная. Мир, каким я знал его, перевернулся с ног на голову, растерянность и замешательство отразились на моем лице: восток стал верхом, запад – завтрашним днем – и что за бред? – все неправильно, все наперекосяк… и тут я догадался. Я все понял – и меня затошнило от осознания.

Я понял, где видел синий внедорожник. Я вспомнил, где был и что делал, и все детали мозаики Декстерова мира встали на свои места. Я знал. И одним махом все случившееся приобрело смысл.

Но ничего хорошего в этом не было. Отнюдь.

– Декс? – неуверенно позвала меня Дебора, сомневаясь, имеет ли уже право снова за меня волноваться. – Ты хорошо себя чувствуешь?

– Я болван, – выдохнул я. – Наивный, доверчивый, легковерный болван. Слепой на один глаз, глухой на оба уха и тупой, как фонарный столб!

– Допустим, – согласилась Дебз. – Но с чего ты сейчас-то об этом начал?

– Я знаю, как их найти, – сказал я.

Тревога на ее лице сменилась диким голодом.

– Как? – хищно спросила она.

Я взглянул на нее и начал было говорить – но тут же замолк. Разве могу я все ей рассказать? Что это через меня похитители вышли на нее и детей?

– Декстер, черт тебя дери, как? – нахмурилась она. – Где они?

Меня терзали сомнения. Я медлил.

– Я не знаю, где они, – ответил я и тут же оборвал поток сестринской ругани: – Но, кажется, знаю, как заставить их прийти ко мне.

– К тебе? Зачем им ты?

Я глубоко вздохнул. Замер. У меня тяжело с доверием. Наученный собственным опытом и наблюдениями за людьми вокруг, я всегда считал недоверие отличной тактикой. Единственным исключением из правила стала моя семья, в частности Дебора. Но теперь, когда мы только-только помирились, довериться ей казалось дурацкой затеей. Рассказать о Брайане, Рауле и всей их заварухе, признаться, что детей похитили из-за меня… Ничего хорошего из этого не выйдет. Доверие слишком хрупкая штука, правда? Если его разрушить хотя бы раз, то потом даже клей-момент его не склеит воедино. Возможно, однажды я научусь снова доверять своей новой бывшей сестре. Но только не сейчас.

– Мать твою, Декстер! – взревела Дебз. – Какого черта они к тебе-то должны прийти?

Я еле подавил порыв ободряюще ей улыбнуться, зная, что улыбка моя может легко превратиться в усмешку, поэтому доверительно на нее посмотрел и сказал:

– Просто доверься мне.

Дебора, разумеется, захотела поехать со мной. Дело даже не в том, что она мне не доверяла (а она и не доверяла), а в том, что она, как говорится, перестраховщик. Она не может пустить на самотек то, что для нее важно, не может довериться никому другому. «Хочешь сделать хорошо – сделай сам» – вот ее девиз. По ее мнению, все всё делают неправильно, кроме нее самой, конечно. Но так не пойдет. В этом деле слишком много переменных, которые она может схватить, испортив таким образом все уравнение. Поэтому после многочисленных угроз, богохульства, клянчанья, шантажа, вымогательства и запугивания силой она наконец сдалась. И даже дала мне безымянное оружие.

Если вдруг вы не знакомы с этим термином – или знакомы, но убеждены, что в ходу он только у продажных копов, – позвольте объяснить. Безымянное оружие – это пистолет, не имеющий истории. Незарегистрированный, часто со стертыми номерами. Это означает, что если такое оружие используют в одном-двух ограблениях, то отследить его настоящего или бывшего владельца будет невозможно. Как понимаете, такая штука может оказаться весьма кстати. А если вы тешите себя наивным убеждением, что истинный, праведный коп никогда такого оружия не использует, позвольте сказать следующее: ха! Более того: ха-ха!

Среди легавых, разумеется, говорить об этом не принято. Но иногда в ходе привычно опасной, противоречивой и сложной работы даже хорошие копы попадают в плохие обстоятельства, выйти из которых можно лишь одним путем – «погнув» святые правила.

Итак, безымянное оружие. Было оно и у Деборы – девятимиллиметровый «ругер» с магазином в пятнадцать патронов – отследить невозможно. Дебора вложила его мне в руки вместе с запасным магазином. Прослезиться она не прослезилась, но пристально посмотрела мне в глаза, сказала «черт» и отвернулась. Для Деборы это почти как перекреститься.

Я не люблю пистолеты. Это холодное, безличное и гадкое оружие, в котором нет ни толики красоты. В них нет души и веселья. Но сейчас пистолет поможет мне выровнять шансы на успех, ведь я, как приемный сын бывшего морпеха-ветерана и копа со стажем, умел обращаться с этим оружием. Я не знал, что ждет впереди, а потому тяжесть «ругера» в кармане меня успокаивала.

Дебора с ворчаньем подбросила меня до «Дейдленда» – старого торгового центра в Южном Майами – и с неизменной мрачностью высадила у главного входа. Потом смерила долгим взглядом и отпустила, сказав на прощание лишь: «Позвонить не забудь, черт тебя дери».

Около получаса я просто бродил по центру, рассчитывая сбросить Дебору с хвоста, на случай если она притаилась где-то на парковке, а после двинулся в ресторанный дворик, где мне предстояло выполнить очень важное дело. Ведь я так и не съел свой мясной рулет! Загруженный мыслями о пропавших детях и их спасении, я позабыл о собственном голоде. Но могучая машина Декстерова организма такого не прощает. Если я хочу быть на высоте, мне нужно топливо – особенно теперь, когда я должен решить несколько нелегких задач.

В ресторанном дворике, как и полагается, был богатый выбор забегаловок. Я взял два куска пиццы, и на то у меня были очень веские причины. Во-первых, пиццерия была ближе всего, а во-вторых (и это особенно важно), пицца лежала на столике под светом красной лампы – только руку протяни.

Перекусив, я набрел на «Старбакс» и взял двойной супер-экстра-венти что-то там, который по вкусу, как ни удивительно, напоминал кофе. Усевшись за столик в тихом уголке, я позвонил Брайану. Ответил он мгновенно.

– Братец, – как всегда, с притворной теплотой поздоровался он.

– Есть очень важные новости. Сможешь приехать?

– Очень важные новости?

– Чрезвычайно важные, – подтвердил я. – Я все понял.

– О, что ж. Скоро буду.

Я остался сидеть за столиком, потягивая свой гига-венти-шменти и дожидаясь Брайана. Снова мысленно прошелся по своим умозаключениям, убеждаясь, что нигде не ошибся в выводах. Не ошибся. Я был уверен на все сто – какое приятное чувство! Если останусь жив после всей этой заварухи, постараюсь почаще его испытывать. А вообще, почему бы не начать сейчас? Жаль, что в голову не приходит никаких вдохновляющих мыслей о том, как проучить мерзавца Андерсона. Действительно жаль. Впервые с тех пор, как все пошло под откос, у меня появился проблеск надежды. Но если моя теория верна, то избавляться от детектива Недоумкинсона придется мне самому.

Как говаривала моя приемная мать Дорис: «На две маленькие трудности найдется одно большое решение». Наверно, то была ее версия поговорки «одним выстрелом убить двух зайцев» – только никогда раньше мне этого не удавалось, и сейчас не помешало бы избавиться от парочки трудностей.

Время от времени, когда я думаю о чем-то одном, другие мои мысли не стесняются шумно кашлянуть и привлечь мое внимание. Так и теперь: сижу я в «Дейдленде», вспоминаю дорогую Дорис, – и тут из глубины моего сознания доносится еле слышное «кхе-кхе». Я вежливо ищу обделенные вниманием мысли (рассчитывая встретить мечты о третьем куске пиццы), но вдруг обнаруживаю кое-что лучше. Намного лучше. И снова в груди то приятное чувство!

Я опять достал телефон, но в этот раз с теплотой в душе. Как же это прекрасное устройство могло мне когда-то не нравиться? О, что за чудный предмет техники! Делает фотографии, отправляет сообщения, заходит в Интернет, превращается в Джи-пи-эс-навигатор, диктофон или сотню других орудий – и даже звонит! Ко всему прочему он еще и отправляет электронные письма!

Быстро принявшись за дело, я решил воспользоваться несколькими из этих чудодейственных функций. Сначала зашел на сайт для бронирования гостиниц и зарезервировал номер в «Галеоне», что в Южном Майами, под именем Брайана Мерфи, которое значилось на поддельной кредитке моего брата. Сайт позволил мне выбрать конкретную комнату, и я без какой бы то ни было причины остановился на 1221-й и нажал «подтвердить». Потом чудесный телефон помог мне отправить электронное письмо Винсу Масуке.

«Прив., Винс, – написал я. – Еси че, я в гостин. «Галеон», комн. 1221. Никому не говори!!! – А в конце добавил: – P. S. Буду тольк. через 2 ч., приходи попозже».

И в конце концов на всякий случай воспользовался главной функцией волшебного устройства и позвонил Винсу.

– Винс, – сказал я, когда он ответил. – Я тебе только что прислал письмо на электронку.

– Что?! Нет! – взвыл тот. – Декстер, я же говорил тебе, Андерсон читает мою почту!

– Знаю, – поспешил успокоить его я. – На это и рассчитываю.

– Что?… Рассчитываешь?

– В общем, не вникай в это письмо, – сказал я. – Ладно?

– Не вникать? Но… это же моя почта.

– Винс, – вздохнул я. – Все очень просто: на письма от меня внимания не обращай. Понял?

– Н-наверно. Но Декстер…

– Мне пора идти, Винс, – перебил его я, прежде чем он снова ударится в нытье. – Пока. – И нажал отбой.

Вы никогда не задумывались, как прекрасен иногда бывает этот мир, когда все у вас идет как надо? Так и было у меня в этот раз, и, чтобы отпраздновать, я заказал себе еще одну награду – дабл-трипл-венти-супер-пупер-магнум-ням-ням, или что-то подобное. И вновь по вкусу он походил на кофе – и хорошо. Потягивая свой напиток, я дожидался брата.

И спустя несколько минут Брайан уже сидел напротив меня и попивал свой трипл-гранде-гиганте-чудесанте со взбитыми сливками.

– Ты уверен? – спросил он меня, вытирая рот.

– Уверен, – кивнул я. – А даже если ошибаюсь, в худшем случае никто не явится.

Брайан кивнул и опять глотнул кофе.

– Что ж. Тогда давай.

Я потянулся в карман и вынул из него телефон и визитку. Набрал номер, прождал три гудка, и на другом конце линии послышалось:

– Фрэнк Кронауэр.

– Здравствуйте, мистер Кронауэр, – поздоровался я. – Это Декстер Морган. В прошлой гостинице меня заснял папарацци, поэтому пришлось переехать в другую. Вот я и решил вас на всякий случай об этом предупредить.

– Разумно-разумно, – протянул Кронауэр. – Лучше перебдеть, чем недобдеть, ведь правда? Так где вы сейчас?

– В гостинице «Галеон», в Южном Майами. Номер тысяча двести двадцать один, – ответил я, размышляя о том, что никогда еще не слышал от Кронауэра столь избитых выражений.

Он явно думал о чем-то поважнее – например, как бы поскорее доложить своим цепным псам-убийцам о моем местоположении. Использовать клише в речи – не преступление, но мне это о многом говорило.

– Хорошо, – отозвался Кронауэр. – Потерпите немного и подождите пока в гостинице.

– Я взял фильм напрокат. Часа два буду сидеть в номере, а потом пойду поесть.

– Превосходно! Думаю, очень скоро мы сдвинемся с мертвой точки.

– Вот и чудесно, – ответил я. – Спасибо, мистер Кронауэр.

– Пустяки. – На этом связь прервалась.

Брайан вопросительно на меня посмотрел. Я пожал плечами.

– Ну, он еще ни в чем не признался.

– Логично.

– Но, кажется, я прав. И скоро мы все узнаем наверняка. Главное, чтобы мой план сработал.

– По правде говоря, мне с трудом во все это верится, – заметил Брайан. – Он очень уважаемый человек с превосходной репутацией. – Он улыбнулся мне и поглядел в свой кофе. – Особенно в тех кругах, которые я не так давно покинул. Зачем же ему так с тобой поступать? С собственным клиентом.

– Простая экономика, – пожал плечами я. – Я могу обеспечить Кронауэра только одним делом и очень ограниченными ресурсами. Рауль же, напротив, представляет бесконечный поток клиентов-богатеев. Кроме того, он наверняка убьет Кронауэра, если тот его ослушается.

– А вот это аргумент убедительный, – согласился Брайан.

– Тем более ты сам говоришь, что у Кронауэра репутация в кругах Рауля. Вот тебе и связь. Почти уверен, что это так.

– Похоже на то, – протянул Брайан задумчиво. Несколько мгновений он молчал. Потом вздохнул и покачал головой. – Вот те на. Ничто в этом мире не свято.

– Только адвокаты и деньги.

– Аминь.

Повисла пауза.

– И что теперь? – спросил Брайан.

– Теперь будем ждать. Надо только засесть где-нибудь возле «Галеона», чтобы видеть, что происходит.

– Да. И чтобы нас видно не было.

Гостиница располагалась лишь в миле от торгового центра, и мы доехали до нее меньше чем за полчаса. Неподалеку от здания мы обнаружили укромное место на парковке, окруженной колючей проволокой. Вокруг нее, видимо, для большей безопасности возвели живую изгородь. Уже смеркалось, движение на дорогах поутихло, и сквозь просветы в изгороди нам открылся прекрасный вид на парадную дверь гостиницы. Зато нас за листвой, решеткой и лобовым стеклом никто увидеть не мог.

Некоторое время мы молча сидели. Потом мне в голову пришла тревожная мысль:

– А что, если они снова захотят взорвать гостиницу?

– Не думаю, – покачал головой Брайан и улыбнулся. – Рауль терпеть не может такие промахи. В этот раз он захочет визуального подтверждения.

– И сколько, по-твоему, сюда явится убийц?

– Рауль пришлет своих лучших людей. Лучших стрелков. Как минимум двух. И возможно, водителя.

– Надеюсь, – сказал я. – Водителя будет легче всего взять живым.

– Если это так необходимо. – Брайан вздохнул.

– Необходимо, – твердо ответил я. – Мы должны допросить хотя бы одного из них.

Брайан вполне серьезно надул губы.

– Какая жалость.

– Да, но ведь кто-то должен сказать нам, где дети.

– Знаю-знаю, – отмахнулся он, а потом вдруг приободрился. – Но это ведь значит, что его придется, кхм… заставить говорить. Об этом я не подумал. Будет весело.

Он принялся что-то тихо и рассеянно мычать себе под нос, и эти звуки почти мгновенно меня разозлили. Возможно, все оттого, что мне было неспокойно (хотя кому сейчас легко?). Впервые я получил возможность отомстить за все те мучения, предательство и боль, которые мне пришлось пережить, но задача была непростой и нелегкой. Если не повезет со временем или одна из пешек в моей игре сделает неверный ход, план провалится. Слишком много переменных, контролировать которые не в моей власти… А потому и три минуты ожидания под заунывное пение Брайана – и я готов был его придушить.

Но прошло несколько минут, и к гостинице подъехал «форд-таурус» и наискось припарковался на стоянке. «Таурус» этот был служебной машиной полиции Майами-Дейд, а стиль парковки водителя кричал: «Нате-ка, выкусите, я блюститель закона!» Разумеется, из машины вышел не кто иной, как детектив Андерсон.

– Есть! – воскликнул я.

– Субъект номер один? – полюбопытствовал Брайан.

– Ага.

Андерсон, с обувной коробкой под мышкой, поспешно пересек стоянку и вошел в гостиницу. А теперь придется уповать на везение.

На секунду мне захотелось, чтобы бог существовал и прислушался к молитве чудовища вроде меня. Здорово, наверно, молиться, думая, что это поможет. Но я знал, что бога нет, да и чудодейственные стишки мне на ум не приходили, разве что «Спи, моя радость, усни…» – но это было не очень-то к месту. К счастью, молиться не пришлось. Спустя две минуты после приезда Андерсона синий внедорожник медленно проехал мимо нашего укрытия и остановился перед гостиницей.

– Субъекты номер два, – сказал я. – Жизнь хороша!

Брайан кивнул, внимательно наблюдая за вновь прибывшей машиной. Из нее вышли двое – оба смуглые и коренастые, один с чемоданчиком.

– Это Цезарь. Который с кейсом, – пояснил Брайан. – Очень опасный человек. А второго я не знаю.

Мужчины захлопнули двери машины и двинулись к гостинице.

– Без водителя, – заметил я с тревогой.

Брайан качнул головой.

– И я не вижу.

– Черт.

Это все усложняло, но теперь оставалось только действовать и надеяться на лучшее. Мы подождали еще две минуты, а потом Брайан повернулся ко мне:

– Ну что ж, пора?

– Пора.

Мы вышли из машины и пересекли улицу по диагонали. Быстро, но осторожно пройдя вдоль гостиницы, мы поднялись ко входным дверям.

– Давай я первый, – сказал Брайан, и я кивнул.

Он вошел в здание и спустя тридцать секунд, показавшихся мне вечностью, высунулся на улицу и сказал:

– Все чисто.

Я последовал за ним. Вестибюль был очень миленький, если вам по вкусу старые мраморные полы и стены с пузырящимися золотыми обоями. Скучающий портье сидел за столом, погруженный в свой айпэд. Когда мы прошли мимо него к лифтам, он даже не удостоил нас взглядом. На удачу один из лифтов как раз дожидался нас.

Мы доехали до двенадцатого этажа под звуки успокаивающей мелодии, которую Брайан принялся мычать себе под нос. В этот раз душить мне его не хотелось – слишком сильно я был озабочен тем, что поджидало нас впереди.

Когда двери отворились, Брайан поднял руку и снова пошел вперед с пистолетом наперевес – только вернулся почти сразу.

– Скорее, брат, – прошипел он, торопливо меня подзывая.

Я вышел из лифта и тут же увидел, что его так встревожило. Комната 1221 была второй по счету, справа от лифтов, и дверь ее была приоткрыта на несколько дюймов. Уже издалека я почувствовал запах пороха и вдруг заметил между дверью и дверным косяком человеческую руку. Она не шевелилась. Я оглядел коридор. Ведь кто-то должен был что-нибудь услышать! Но никаких признаков жизни и никаких криков вроде «Полиция!» или «Помогите» или хотя бы «Какого?…» слышно не было. Все остальные двери на этаже были накрепко закрыты. Казалось невозможным, что никто ничего не услышал, – да это и было невозможным! Но таков Майами двадцать первого века: если слышишь выстрелы, жалостливые крики о помощи и стук тел об пол – запирай дверь на все засовы и врубай погромче телевизор. В очередной раз я испытал странный прилив гражданской гордости. Вот он, город Декстера.

Но любовь к родному городу не спасет меня, если в номере 1221 еще хоть кто-нибудь дышит. Я вынул свой «ругер» и пошел вслед за Брайаном по обшарпанному ковру к приоткрытой двери. Осторожно выставив перед собой пистолет, Брайан распахнул дверь ногой. Он загородил меня собой, действительно пытаясь защитить. Пока он направлял пистолет влево и вправо, я мог лишь смотреть ему в спину. Потом он резко остановился и опустил оружие.

– Н-да, план твой сработал слишком хорошо, братишка, – сказал он, отходя в сторону.

Я вошел в комнату. Тело, лежавшее у дверей, принадлежало второму мафиози, которого Брайан не знал. Вместо левого глаза у мужчины зияла большая кровавая дыра, подсказывавшая, что он уже не поднимется. Позади него, возле кровати, расположились остальные гости вечеринки. Цезарь, «очень опасный человек», оказался не таким уж опасным. Он… эм… в целом лежал на спине, а его кровавые ошметки украшали пробитую двумя пулями стену позади него. Вокруг Цезаря было столько кровищи, что проверять, жив ли он, нужды не было. Оба приспешника Рауля были мертвы, а значит, ничто не поможет нам их допросить, если, конечно, не найти пару свечей и карты Таро. Я ни на шаг не приблизился к обнаружению своих детей. Вот тебе и план. Только мертвецов стало больше.

Наверно, меня замучила бы вина, будь я в состоянии ее испытывать. Но я не мог – и надеялся, что не смогу никогда. К тому же было бы немного лицемерно ощущать угрызения совести, учитывая, что я сам все это затеял. Единственное, о чем я сейчас сожалел, – что допросить мне некого. Значит, все напрасно.

Или почти напрасно: кое-чего я все-таки добился. Прямо напротив Цезаря лежал детектив Андерсон.

Об Андерсоне я знал много чего – в основном гадкого, – но теперь узнал, что он не такой плохой стрелок, как я думал. Два выстрела в голову, две смерти. К тому же он оказался крепче, чем кажется.

Он сидел на полу, спиной к изножью кровати, раскинув ноги и руки в стороны и в одной руке сжимая «глок»[52]. Рядом лежала открытая коробка из-под обуви, из которой вывалились пластиковые пакетики с белым порошком.

Андерсон не шевелился. У него в груди темнели три ярко-красные раны, запачкавшие и без того дешевую белую рубашку. Было не понять, какое ранение стало смертельным. Вполне может быть, все три. Но Андерсон при всей своей тупости, судя по всему, еще не понял, что мертв. Когда я шагнул к нему, то заметил, что грудь его еще вздымается (совсем слабо), а одно веко чуть подергивается. Глаз его открылся и с трудом сфокусировался на мне. Долгое мгновение он смотрел на меня, а я на него. Рот у Андерсона вдруг приоткрылся, губы зашевелились; он попытался сказать «помоги», но не смог, и только из ран на груди засочилось чуть больше крови.

Я присел возле него. Этот упрямый идиот чуть не испоганил мне жизнь! Впервые я пожалел, что не испытываю эмоций и не могу по-настоящему насладиться этим мигом.

– Мне что, показалось? – поинтересовался я у него. – Ты что, помощи просишь? У меня? Серьезно?

Он продолжал тупо глядеть на меня подбитым глазом. Потом снова зашевелил губами, точно рыба, которую выбросило на сушу. Веко затрепетало и вдруг открылось совсем широко, словно он только теперь понял, с кем разговаривает.

– Да, это я, – сказал я самодовольно. – Помнишь, ты сказал, что это еще не конец? – Я наклонился к нему так близко, что едва не касался его уха. – Вот теперь – конец. По крайней мере для тебя.

Я произнес это очень вовремя: глаз Андерсона, по-прежнему глядевший на меня, распахнулся еще шире, и я увидел в нем знакомую прелесть того самого мгновения – той секунды, когда ты понимаешь, что больше не будет у тебя никаких мгновений, и все то, что ты воспринимал как должное – дыхание, тепло и все прочее на белом свете, – все исчезает, вырывается из твоей хватки и уносится прочь, а ты несешься в бесконечный мрак и исчезаешь навсегда.

Я видел это во взгляде Андерсона – осознание близящегося конца – и наблюдал за ним, как всегда, ощущая то особенное тихое счастье, которое испытываешь в подобные минуты. Но в этот раз чувство это было полнее и лучше, ведь я его заслужил.

Осознанность в глазу угасла. Потом ноги Андерсона дернулись, грудь замерла, и он точно уменьшился и умер, оторванный от мира щеночков, радуги и издевательства над Декстером. Должно было быть чудесно – видеть, как мой мучитель покидает свою земную оболочку, но радость быстро угасла. Даже перед смертью Андерсон умудрился мне досадить, застрелив обоих мафиози, а это означало, что никто не расскажет мне, где мои дети. Идеально исполненный план, а все равно коту под хвост.

– Ублюдок, – сказал я Андерсону и встал. Я бы пнул его, только ботинки пачкать кровью не хотелось.

– Нужно поскорее отсюда убираться, – мягко заметил Брайан.

Я повернулся было к дверям, но потом замер. Зачем же упускать такую возможность, если одна маленькая деталь может сделать эту картину еще живописней? Выставить Андерсона в плохом свете – значит поставить под сомнение все выдвинутые против меня обвинения.

– Брайан, – позвал я, и Брайан оглянулся. – У тебя есть наличные?

– Декстер, зачем тебе?… А-а. Конечно. – Он потянулся в карман и вытащил толстую пачку стодолларовых купюр. – Пожалуй, хватит, – сказал он и швырнул деньги в комнату.

Я окинул комнату последним взглядом и остался доволен зрелищем. Все было настолько очевидно, что даже субтитры не нужны. Продажный коп попытался продать наркотики, украденные из хранилища вещдоков. Вспыхнул конфликт из-за денег, который вылился в перестрелку. Простая проверка по базе расскажет, что два других мертвеца – мафиози. А Андерсон сам все это затеял. Прощайте все трое. Дело закрыто.

Я вышел вслед за Брайаном к лифтам. Мы доехали до третьего этажа, а потом по лестнице спустились на первый. Мы вышли из гостиницы через заднюю дверь, обошли здание кругом и вернулись к своей машине.

– Что ж, – протянул Брайан отъезжая от гостиницы «Галеон». – Мы снова оказались в самом начале.

– Не совсем, – сказал я. – По крайней мере теперь мы знаем, что Кронауэр замешан.

– Да, – согласился Брайан и вздохнул. – Жаль, не удалось спасти Цезаря.

– Серьезно? – удивился я. – Еще один твой друг?

– О, ни в коей мере, – возразил Брайан. – У нас было немало очень горьких разногласий. – Он посмотрел на меня с почти смущенной улыбкой. – Поэтому мне очень хотелось отвезти его в темный уголок и поговорить с ним по душам.

– В следующий раз, – пообещал я.

И вновь я пожалел, что не верю в молитвы, потому что гарантий этого «следующего раза» у меня не было.

А без них мои дети почти мертвы.

Брайан повез нас в кофейню неподалеку от Кокосовой рощи. Когда мы вышли из машины, уже совсем стемнело; мы вошли в помещение и уселись за столик в дальнем углу. Говорить нам в общем-то было не о чем. Брайан задумчиво вертел в руках ламинированное меню, а я размышлял, что же делать теперь, раз план «А» провалился.

Я был убежден, что Дебора сейчас сидит дома и кусает ногти, дожидаясь моего звонка, а учитывая хрупкость нашего новообретенного доверия, мне не хотелось заставлять ее слишком долго ждать. При этом я не мог подобрать волшебного сочетания слов, которое объяснило бы ей, что мой план обратился в полный абзац (как любил говаривать Гарри).

Но Дебз наверняка услышит об Андерсоне в новостях, сложит два и два и поймет, что это дело рук Декстера. Она, конечно, готова пойти на многое, но ни за что не покроет убийство полицейского, пускай и продажного. А плюс к этому еще и беспокойство за детей… Она почти наверняка уже на грани истерики. Я был так в этом уверен, что не стал даже включать телефон.

Принесли кофе в кружках с колотыми краями. Он был горячий и вкусный. Брайан заказал земляничный пирог, а я сандвич с тунцом. Время плелось до смешного медленно. Мне показалось даже, что я слышу тиканье своих часов. Но как утешить Дебору, я не знал.

Тянуть было уже нельзя, поэтому я вынул телефон и включил его. Почти сразу он начал звенеть, сообщая о пропущенных звонках (все от Дебз). Я прождал еще минуту, но вдохновение не накатило. Потом все-таки собрался с мыслями и позвонил ей.

– Где ты, черт тебя дери, пропадаешь? – процедила она сквозь зубы. – Какого… Ты нашел детей? И, господи, Андерсон… Это ты?… Ведь…

– Дебора! – воскликнул я громче, чем намеревался, и Брайан вопросительно изогнул бровь.

Это сработало. Выплюнув еще пару не особо изысканных ругательств, она спросила уже с гораздо меньшей досадой:

– Господи, мать твою, Декстер. Ты берешь у меня пистолет, и тут всплывает труп Андерсона, и… Как это поможет нам вернуть детей, скажи на милость?

– Не скажу, пока ты не успокоишься, – ответил я и услышал, как Дебз, клацнув зубами, закрыла рот. Я понизил голос: – Как ни прискорбно, Андерсона застрелил не я. – И тут я придумал, как выкрутиться: – Но… Андерсон застрелил тех людей, которые знали, где наши дети.

Дебора очень громко застонала, как будто бы не разжимая зубов.

– Дерьмо, – сказала она. – Вот дерьмо.

– К счастью, это не все похитители.

– Не все? А остальных ты найдешь?

– Наверно, – осторожно сказал я, потому что на этот вопрос определенного ответа у меня не имелось.

Дебз немного помолчала, а потом выпалила:

– В этот раз я должна пойти с тобой, Декс. Должна.

– Нет, Дебз, только не сейчас.

– Я должна, черт тебя дери! Я не могу тут рассиживаться, пока ты валяешь дурака, а мои дети еще… Где? Где мои дети, Декс?!

– Я найду их, Дебз.

– Черт тебя дери, Декс, я хочу найти их вместе с тобой!

– Я найду их, – повторил я. – И позвоню тебе позже.

– Ты жалкий кусок дерьма, Декс!..

Я и так это знал, поэтому просто нажал отбой.

– Ну что, – широко улыбнулся Брайан, – как поживает сестренка?

– Лучше некуда, – буркнул я. – Как думаешь, Брайан, мы сможем провернуть тот же трюк еще раз?

– Имеешь в виду, заставить людей Рауля снова за тобой явиться? – спросил он, и я кивнул. Брайан задумчиво нахмурился. – Ну-у-у-у… Если я хоть немного знаю Рауля – он наверняка держится где-то неподалеку. И детей твоих от себя не отпускает. Однако попытки его прислужников тебя достать провалились уже дважды, поэтому, уверен, он уже начинает слегка, хм… терять терпение. Не находит себе места, злится и потихоньку сходит с ума. – Брайан горестно покачал головой. – У этого человека нет ни капли самообладания. И он терпеть не может, когда все идет не по его плану.

– Думаю, все наркобароны такие, – заметил я. – Как считаешь, он способен выместить злость на детях?

– М-м, не-е-ет, – не очень убедительно протянул Брайан. – Пока – нет.

– И что тогда он будет делать?

– Захочет кого-нибудь пришить, разумеется. Главным образом тебя и меня. – Он пожал плечами, точно это была единственная разумная мысль, которая может прийти Раулю в голову. – Только церемониться больше не будет. И мешкать тоже.

– То есть ты считаешь, что он клюнет на ту же наживку?

– Сейчас мне уже кажется, что он клюнет и на голый крючок, если это посулит ему наши головы.

– Хорошо. – Я кивнул. – Он отправит за нами больше своих шестерок?

– Совершенно точно. У такого влиятельного человека, как Рауль, людей предостаточно.

– Отлично. И как нам лучше действовать?

Мы оба на мгновение задумались. Потом Брайан с сомнением предложил:

– М-м… Может, через Кронауэра?

– Но рискнет ли Кронауэр? Он ведь наверняка уже обо всем догадывается, так?

– Сомневаюсь. – Брайан назидательно поднял указательный палец. – В гневе Рауль способен любого поставить на задние лапки, уж поверь. Все вокруг него начинают ходить на цыпочках и пытаются всячески его ублажить. И Фрэнк Кронауэр не исключение.

Нахмурившись, я задумался, но быстро понял, что иного выхода нет.

– Ладно, – сказал я, доставая телефон. – Но, Брайан, в этот раз мы должны заставить одного из них говорить.

– Ну разумеется, – кивнул Брайан.

Я стал звонить.

Кронауэр ответил почти сразу:

– Мистер Морган, что… Вы целы?

– Цел и невредим.

– Я только что… только что услышал, что в вашей гостинице стреляли, так ведь? И тот детектив, который, э-э…

– Да, это был он, – подтвердил я. – Но, к счастью, меня в это время не было в гостинице.

– О. – В голосе его сквозило неприкрытое разочарование. Он поспешно откашлялся и продолжил: – В смысле, это хорошо. Однозначно хорошо, но как?… И где – где вы сейчас?

– Прячусь, – сказал я. – В Северном Майами. – На самом деле я был в другом конце города и солгал, потому что нисколько не доверял Кронауэру.

– Хорошо, хорошо, прекрасно. Но как… Что?… Что случилось с тем детективом?…

– Он позвонил мне на мобильный, – стал выдумывать я. – И сказал… хм… что у него есть документы, которые могут доказать мою невиновность. И что я их никогда не получу, потому что он сожжет их у меня на глазах, а я ничего не смогу поделать.

– Ясно. А потом?

А потом? Потом ничего: мое воображение зашло в тупик.

– Потом… потом… – забормотал я, пытаясь ухватиться хоть за какую-то мысль, но безуспешно. Тогда я выпалил: – Документы у меня, мистер Кронауэр. И они действительно доказывают мою невиновность. – Оставалось лишь надеяться, что Брайан прав – и запуганный Кронауэр купится на мою несовершенную историю.

– Чудесно, – уверенно ответил тот. – Где вы сейчас?

Я мысленно поблагодарил Рауля и бросился к финишной черте.

– Дело в том, что мне неспокойно, пока документы у меня. – Я понизил голос для пущего эффекта. – Я хочу передать их вам как можно скорее.

– Отлично! – с очень убедительным восторгом отозвался адвокат. – Я сегодня ужинаю в ресторане «Тик-так» в десять вечера, знаете такой?

– М-м, на Южном пляже?

– Именно. – Он назвал точный адрес и прибавил: – Можете приехать туда к десяти?

– Могу пораньше. Минут за пятнадцать или чуть больше. Мне нужно быть осторожнее, убедиться, что на хвосте никого нет.

– Чудесно. Я буду на месте без четверти десять. Давайте встретимся на стоянке позади ресторана?

– На стоянке позади «Тик-так» без пятнадцати десять, – повторил я. – До встречи.

Я сбросил звонок и сунул телефон обратно в карман. Брайан испытующе на меня поглядел.

– «Тик-так»? У часовщика встречаетесь?

– Это ресторан. Наверняка шикарный.

– Неужели он и правда рискнет прикончить тебя возле ресторана? – засомневался Брайан.

– Я знаю тот район, – ответил я. – Там рядом заброшенный пустырь, а стоянка у ресторана огорожена высоким забором, так что самое оно.

– Как скажешь, братец. – Он кивнул. – Наверно, разумнее будет приехать туда первыми?

– Да. – Я поднялся. – Идем?

Мы оставили на столе наличные, пошли к машине Брайана и вскоре вырулили на шоссе ЮС-1.

– Не знаю, что мы будем делать, если план не сработает, – заметил Брайан через некоторое время, сворачивая севернее на шоссе И-95.

– Значит, он должен сработать, – решительно сказал я.

Преодолев автостраду Макартур и оказавшись на Южном пляже, мы поехали на Пятую улицу. Брайан, не сбавляя скорости, нарезал несколько кругов вокруг «Тик-так», предоставив мне возможность оглядеться.

Ничего подозрительного: только небольшая очередь на входе. Никаких винтовок или пистолетов. На следующем светофоре Брайан свернул направо, на стоянку под сенью густо растущих деревьев, и остановился, но двигатель выключать не стал.

– Что будем делать теперь? – поинтересовался он.

– Хотелось бы прикинуть наши шансы, – сказал я. – Интересно, сколько их будет.

– Они считают, что ты один. В прошлый раз их было двое, но в этот раз они действуют на виду, поэтому скорее всего придут втроем, с водителем. Он будет ждать в машине с включенным двигателем и, если потребуется, конечно, придет на помощь. Но стрелки слишком гордые, чтоб звать его сразу. – Брайан качнул головой. – К своей работе они относятся серьезно, так что ставлю на то, что их будет трое. Вряд ли больше, не столь велика дичь. – Он широко и насмешливо мне улыбнулся. – Уж прости за прямоту.

– Лучше услышать это от тебя, – заметил я. – Значит, трое. Два стрелка и водитель.

– Вероятно.

– Если они разделятся – будет непросто. Три цели в трех разных местах…

– Начнут перекрестный огонь. Они всегда так делают.

– Но для этого им нужно прийти раньше нас, – сказал я, раздумывая вслух.

– А они не смогут, – ухмыльнулся Брайан.

– Зато у нас будет время достать их троих, пока они еще в машине.

– Загоним их в угол.

– Да. Но нужно рассчитывать, что у них могут быть винтовки.

– Почти наверняка.

– Зато спонтанность будет нам на руку, ведь винтовками управлять не так-то просто. К тому же водитель вряд ли хорошо стреляет.

– На то он и водитель.

– Да. И руки он будет держать на руле. Значит, каждому из нас достанется по стрелку.

– Тот, что ближе ко мне, – мой, – сказал Брайан.

– И наоборот. А водителя берем живьем.

Он притворно насупился.

– Для твоей так называемой сестры?

– Он наверняка знает, где держат детей, Брайан, – вздохнул я. – Мы ради этого все и затеяли, знаешь ли. Чтобы детей спасти.

Теперь вздохнул он и покачал головой.

– Не грех забыться, когда столько-то веселья.

– Мы обязаны взять его живым, ясно? Живым, Брайан.

– На первое время, – согласился он.

– На первое время. – Я похлопал его по плечу, потом посмотрел на часы. Прошло чуть больше двадцати минут после нашего с Кронауэром разговора. Однако на всякий случай стоило приготовиться к бою как можно раньше. Я поглядел на Брайана и кивнул: – Ну что ж, начнем?

– Начнем, – ответил он с неприкрытым удовольствием. – Обожаю сюрпризы!

Перед встречей с Ибамом и его шайкой на парковке я выключил телефон, чтобы неожиданный звонок не выдал меня в самый неподходящий момент. И даже оставшись наедине с нашим новым другом, я не стал включать мобильный, потому как неожиданный визг надоедливой техники мог сбить нас с нужного лада.

Только выйдя со склада на свежий воздух раннего утра, я наконец его включил. Семь пропущенных вызовов от Деборы. Как же хорошо, что я его выключил. Пока я считал звонки, телефон зазвонил вновь – в восьмой раз. Снова Дебора. Нет, серьезно, это уже слишком. Настойчивость, конечно, качество полезное, особенно для карьеры, но в таких обстоятельствах это бесцеремонно и раздражающе. Мы ведь толком не помирились. Она не имеет права вот так вот меня отвлекать…

Однако сквозь сонную пелену неги я вынужден был напомнить себе, что Дебора там, в отличие от меня, не отдыхает и не наслаждается жизнью, а еще что, помимо сладкого удовлетворения, у содеянного мной вообще-то есть и другая цель. Ведь я пытался выяснить, где держат моих похищенных детей, и Дебз, разумеется, не терпится узнать, что и как. Я прекрасно сознаю, как важно сострадание и как важно помнить о чувствах других людей – недаром я всю жизнь имитировал эти чувства (причем успешно). Поэтому я сразу понял: Дебора себе места не находит (а еще на это как бы намекали ее восемь телефонных звонков!).

Прогнав свою ленивую расслабленность и приподнятое настроение, я ответил на звонок.

– Привет, Дебз, – сказал я, но не успел произнести ни слова больше, как она выплюнула:

– Ты знаешь, мать твою, что случилось с Кронауэром? Он на всех гребаных каналах!

Несколько секунд я тупо моргал. После всего случившегося стоило ожидать чего-то подобного – сенсации локального (или национального) масштаба. «Один из лучших адвокатов в городе застрелен в общественном месте! Не переключайтесь!» А еще стоило ожидать, что Дебз сложит два и два и в ответе получит Декстера. Я самонадеянно забыл обо всем, кроме нашего с Брайаном приятного занятия, поэтому был застигнут врасплох. Пока я молчал в сомнении, в голове крутилась уйма ответов – от осторожных до по-настоящему нахальных. Но дети были на волосок от гибели, а значит, мне понадобится любая помощь, в том числе моей сестры. К тому же если мы с ней собираемся в ближайшем будущем мирно сосуществовать, то рано или поздно мне придется выдать ей хотя бы подобие правды. Да и вообще, она наверняка догадается обо всем сама, не случайно же стала детективом. Поэтому я решил не вилять и рассказать ей все как есть – или почти как есть.

– Мы узнали у Кронауэра, где дети, – сказал я.

На другом конце трубки послышался шумный вздох, за которым на несколько мгновений повисла тишина.

– Мать твою, – выдохнула Дебз после паузы.

– Ага, – согласился я.

– А потом вы его кокнули?

– Он первый достал пистолет. Не оставил мне выбора.

– А что с теми мексиканскими туристами, которые прибежали на помощь? – спросила Дебз строго. – Их-то за что? За то, что они вас увидели?

Я чуть не засмеялся в голос. Туристы! Ха!

– Это так их по новостям называют? Туристами? – усмехнулся я. – Пробей этих туристов по базе данных. Много интересного о них узнаешь.

– И какого хрена это значит? – огрызнулась Дебора.

– Это значит, – продолжил я, – что мексиканцы на самом деле – наемные убийцы. Drogas, как их называют. Кронауэр нанял их, чтобы они нас прикончили, но мы добрались до них раньше.

– Кто «мы»? – снова огрызнулась Дебз, и тут я понял, что в попытке говорить правду совершил смертельную ошибку…

М-да, тот, кто говорит, что честность – лучшая политика (или даже хорошая), явно ни черта не смыслит в жизни. Я всегда был крайне осторожен и предусмотрительно не рассказал Деборе о том, что Брайан до сих пор в числе живых. Что само собой разумеется, ведь во время последней их встречи Брайан похитил ее и приковал к столу, намереваясь расчленить.

Брайан, конечно, и сам не дурак, поэтому всеми силами избегал встречи с Дебз, вполне логично полагая, что она до сих пор прекрасно его помнит. К тому же она коп!.. В общем, нет, Дебз не знала, что Брайан еще дышит, а тем более работает со мной. Теперь передо мной лежала непростая задачка выпустить проворного кота из мешка – только черт знает, куда он рванет и куда умчится. Дебора может разразиться яростью (вполне оправданной) и просто-напросто попытаться арестовать Брайана. А это вынудит Брайана прибегнуть к крайним мерам. В общем, сплошные неловкости, особенно для меня – ведь это я окажусь меж двух огней и буду ныть: «Давайте жить дружно!» Не хочу занимать сторон. Более того, я даже не знаю, чью сторону выбирать…

Вдобавок ко всему для спасения детей мне понадобится любая помощь – шансы-то и так довольно скользкие, тут каждая пущенная пуля будет на вес золота. Так или иначе, Деборе придется смириться с Брайаном, а ему – с ней. Они будут вынуждены работать друг с другом – со мной, иначе детям конец. Действовать нужно быстро.

Я посмотрел на часы; было около двух пополудни. Если двинемся сейчас, то до Рауля доберемся перед самым закатом – а это лучшее время для нападения. Если же стормозим, начнем ругаться и выяснять, кто в чем виноват, то до Рауля доберемся с рассветом и он увидит нас за милю.

– Нет времени объяснять, Дебз, – твердо сказал я. – Сиди на месте. Мы скоро будем.

– Кто, мать твою, такие «мы»?! – крикнула она как раз в тот миг, когда я отключился.

Я спрятал телефон и повернулся к складу, потом замер, осознав, что мне предстоит сделать. Задача не из легких. Если уж Дебз уговорить сложно, то Брайана – сложнее раза в два. Для этого дела все средства хороши, но было у меня лишь одно – уговоры. Я глубоко вздохнул и мысленно посетовал на свою беспомощность. Теперь мне казалось, что простое и логичное решение действовать сообща окажется намного сложнее, чем спасти детей от вооруженных до зубов наемников. Что ж, значит, сначала я покончу с самой сложной задачей…

Я решительно зашагал в помещение, где меня возле врачебного кресла ждал брат. Он с трепетом поглядывал на то, что осталось от Ибама. Тот был еще жив, потому что мы хотели наверняка убедиться, что он сказал нам правду. Да, он был жив, только вид у него был такой, будто ему хочется умереть. Ох, сколько же кусочков собственного тела он никогда больше не увидит! Возможно, кусочков не особенно заметных, если отрезать их один за другим, что мы и сделали – очень осторожно. Кусочков этих было так много… и попрощался с ними наш дорогой мальчик навсегда. Теперь ему пора задуматься: а стоит ли жить дальше без них?…

Приятно было бы просто стоять рядом с братом и наслаждаться тем, что мы сделали – точнее, разделали, учитывая фрагментарное состояние нашего Ибама. Но дел у нас было по горло, причем срочных и не особенно приятных. Я собрался с духом, уверенно прошагал к Брайану и сказал:

– Брайан. Мы должны срочно кое с кем встретиться.

– Неужели? – неторопливо и до неприличия довольно полюбопытствовал он. – Изволите поведать, с кем?

– С Деборой, – ответил я.

Брайан оцепенел, точно его щелкнули резинкой по лбу. Довольство начисто исчезло с его лица.

– Что? Нет, ни в коем случае. – Он яростно покачал головой. – Это не обсуждается.

– Нам нужна ее помощь, – заметил я.

Он продолжал качать головой:

– Нет, это абсурд. Она арестует меня или еще чего. И с Ибамом, между прочим, мы справились без нее!

– Это другое.

– Что? Что другое? В смысле, почему? – взволнованно затараторил он. Таким его я никогда еще не видел. – Глупость какая-то! Она работает в полиции, Декстер. И у нее нет ни единой причины меня терпеть, знаешь ли. Она совсем нам… зачем она нам вообще нужна? Она ведь не такая, как мы…

– Брайан, – перебил я его судорожный монолог. – Ты ведь помнишь, зачем мы это сделали? С Ибамом?

– Но это же не имеет к ней никакого… Ах да. Но серьезно, брат, как она нам поможет? Что может она, чего не можем мы вдвоем?

– Лишний пистолет не помешает, – сказал я. – А добровольцев нам не найти.

– Но она в полиции работает, – повторил Брайан, и, признаюсь, тут он слегка заныл. – А мы собираемся нарушить целую кучу законов.

– А еще она хорошо стреляет. К тому же это и ее дети. Она на все пойдет, чтобы их вернуть. Даже пристрелит парочку нелегальных иммигрантов, которые их похитили.

– Но Декстер, – окончательно взвыл Брайан, – она же вспомнит меня!

– Почти наверняка.

– А потом еще узнает, что все это случилось из-за меня…

– Об этом ей знать не обязательно. – И тут я попрощался со своим недавним обещанием говорить Деборе правду. – Скажем, что во всем виноват Кронауэр.

– Думаешь, она поверит? – засомневался Брайан.

– Я хорошо знаю Дебз, она сейчас так волнуется из-за детей, что не догадается. А если и поймет, то намного позже. У тебя к этому времени будет шанс скрыться, если ты, конечно, захочешь.

– Или сдохнуть, – буркнул Брайан.

– Сначала я сам с ней поговорю, – сказал я. – Ты подождешь в машине, а если что-то пойдет не так, то тебе и заходить не придется.

Он снова покачал головой, но в этот раз медленнее.

– Не верю я, что это сработает, Декстер.

– Сработает. Должно.

Двадцать минут спустя Брайан припарковал свой джип на улице перед домом Деборы. Остановившись, он забарабанил пальцами по рулю, но двигатель выключать не стал. Когда я потянулся к дверной ручке, брат вдруг окликнул меня:

– Декстер. – Взгляд у него был встревоженный.

– Пожалуйста, Брайан, – попросил я. – Это повысит наши шансы.

Он облизнул губы.

– Пожалуй, ты прав, – неуверенно кивнул он. – Если только она меня не пристрелит.

– У нее пистолет тридцать восьмого калибра, – ответил я. – Ты даже не почувствуешь.

Брайан не оценил моего юмора. Он просто уставился в лобовое стекло и покачал головой.

– Подожду здесь. Но мне не верится, что…

– Я в любом случае тебе позвоню, – сказал я и, выйдя из машины, зашагал к дверям сестринского дома.

И снова Дебора открыла дверь, пока я шел по подъездной дорожке. Только в этот раз – распахнула и умчалась в дом, а я сам закрыл ее за собой и прошел на кухню. Судя по тому, во что превратилась плетеная салфетка, лежавшая на столе, Дебз провела здесь несколько часов. Усевшись, она принялась за вторую. Здесь же стояли три чашки кофе – одна полупустая, одна с отколотой ручкой, а другая с отбитым ободком.

– Где они? – выпалила Дебз, не успел я опуститься на стул напротив. – Черт подери, какого черта Кронауэр… и что за «мы»?…

– Прошу тебя, Дебора, – как можно спокойнее ответил я. – Давай по порядку.

Дебора подняла руки со стола и сжала кулаки, точно раздумывала, а не придушить ли меня здесь и сейчас. Потом оскалилась, крепко сжала зубы и выдохнула:

– Декстер, мать твою, ради бога… – Она резко опустила ладони на стол, еле подавляя в себе порыв прикончить меня на месте. Затем выдохнула: – Ладно, – взяла уже слегка погнутую стальную ложку и стала стучать ею по столу. – Так где дети?

– Новости не обнадеживающие, – сказал я.

– Где, черт тебя дери!

– На яхте у наркобарона.

Услышав такое, кто-то шарахнется в обморок, кто-то побледнеет, кто-то закричит или забьется в бессильной истерике, но Дебора просто сощурилась, сохраняя видимое спокойствие, только ложка у нее в руках – вжих! – и согнулась пополам. – Где?

– В Торо-Ки.

Дебора бросила ложку на стол и размяла пальцы.

– Сколько у него людей?

– Не знаю, – сказал я. – Но теперь на троих меньше.

– Троих? Но с Кронауэром нашли только двух.

– Одного мы взяли живьем для допроса.

– Кто – «мы»? – спросила Дебора спокойным, но смертельно опасным голосом. – И почему наркобарон похитил наших детей?

Удивительно, как самый обычный вопрос может поставить в тупик. Я так много и отчаянно размышлял, обдумывая самые разные варианты развития нашего с Дебз диалога, считая, что продумал все свои ответы, однако опустил один самый важный и очевидный вопрос – «почему?». О нем я даже не подумал. Так почему наркобарон похитил наших детей? Почему? Да потому, что мой брат ему насолил, конечно! Но если я скажу это Деборе, наша операция закончится, даже не начавшись. Придется сказать ей что-то убедительное, но в голове не было ни одной мысли, одно только возмущение моей собственной растерянностью.

– Почему, Декстер? – повторила Дебз, и опасные нотки в ее голосе смешались с нетерпеливым гневом.

– Все очень сложно, – ответил я, надеясь потянуть время – вдруг в голову придет какая-нибудь гениальная мысль или в дом ударит молния.

– В двух словах, – огрызнулась Дебора.

– Ну, – начал я, – все началось с Кронауэра.

Неплохое начало – Дебз кивнула:

– Ясно. И?

– Один из его клиентов – мексиканский наркобарон. Его зовут Рауль.

– Да мне насрать, как его зовут!

– Ну… Э… Рауль узнал, что Кронауэр – мой адвокат. И, э-э… – Я замолчал, но не для пущего эффекта.

Сейчас все покатится к чертям, если только меня не озарит какая-нибудь светлая идея. Я ждал. И Дебора ждала, только не так терпеливо. Она снова взяла погнутую ложку и стала стучать ею по столу – быстрее и быстрее.

– Рауль – очень тревожный тип, – сказал я. – И он, ну, знаешь…

– Не знаю, черт тебя дери! – не удержалась Дебз. – И ты не говоришь!

Я закрыл глаза и снова подумал о преимуществах честности. Кажется, единственным достоинством ее, кроме того, что это «хорошо», был тот факт, что если солгать, то рано или поздно правда все равно выплывает наружу и укусит тебя за задницу. Да и вообще – вранье почти никогда не работает, и в итоге все равно приходится говорить правду, только с отчаянием в душе и укушенной задницей. Жизнь – сложная игра, и выиграть все равно никак не выйдет.

Вот я и столкнулся лицом к лицу со своим враньем. И Дебз была готова вот-вот меня укусить и, возможно, даже отпинать хорошенько. Я очень глубоко вздохнул и открыл глаза. Дебз смотрела на меня нетерпеливым взглядом.

– Ну? – От нее повеяло леденящим душу холодом. Она бросила на стол то, что было когда-то ложкой. Погнутая штуковина попрыгала по столешнице и упала на пол. – Черт тебя дери, почему же?

«Вот и ладненько, – подумал я. – Была не была».

– Ты помнишь моего брата Брайана, Дебора? – спросил я как можно спокойнее.

Получилось неважно. Дебз зашипела и приподнялась на стуле.

– Того долбанутого ублюдка, который пытался меня прикончить? Того Брайана? – От спокойствия в голосе не осталось и тени. – Какого хрена он еще жив?

– Присядь, Дебз, прошу тебя.

Она так и замерла в странной позе на несколько секунд, попыхтела от злости, а потом опустилась-таки на свой стул.

– Несчастный ты кусок дерьма, – процедила она сквозь зубы. – Ты снова с ним связался?

– Мне нужна была помощь, Дебора. И обратиться было не к кому.

Это не было камнем в ее огород, но прозвучало именно так. Она покраснела и выдавила из себя вполголоса:

– Тебе нужна была помощь, потому что ты хотел, чтобы я ради тебя выкинула свою жизнь и свою карьеру в помойку! Ты просто психопат, который получил наконец то, что заслуживает, а этот твой брат – еще хуже!

Жаль, конечно, что Дебора снова взялась говорить все эти обидные вещи – и как раз тогда, когда мы снова почти поладили. То, что в словах ее была правда, никак не помогало. Почти правда – справедливости ради, я не «просто» психопат. Между прочим, я неплохо играю в настольные игры.

– Он помог мне, Дебора, – продолжил я. – У меня не осталось надежды, и он мне помог. – Я развел руками. – Не должен был, но… Я не говорю, что он мать Тереза. Но он помог. И нанял Кронауэра моим адвокатом.

– Он гребаный маньяк-убийца. – Ее голосом можно было колоть гранит.

– Ну да, – согласился я. – Но он мой брат. И он помог мне.

Она яростно на меня уставилась. Я видел, как двигаются ее челюсти, и готов был поклясться, что слышу скрежет зубов.

– И при чем тут он вообще? Как он связан с Раулем и детьми?

– Брайан думал, что Рауль мертв, – объяснил я. – Он украл у него немало денег и попытался скрыться.

– Но Рауль оказался жив.

– Ага. И пришел отомстить.

– Это Кронауэр сдал тебя Раулю?

Я кивнул. В моей истории была парочка дыр, но я надеялся, что на этом расспросы окончатся. Звучало достаточно ужасно.

– После этого мы с Брайаном и заманили людей Рауля в ловушку и поймали одного из них, чтобы узнать, где дети. И узнали.

Я наблюдал за тем, как Дебора двигает челюстями. Возможно, я все себе надумал, но вид у нее был такой, точно она обдумывает все услышанное и даже готовится принять все как есть. В любом случае вид у нее был уже не такой сердитый.

– Дебора, – заговорил я, – нам пора идти.

Она подняла голову, и во взгляде ее по-прежнему сквозил гнев, но уже не такой сильный и смешанный с чем-то еще. Решительностью? Смирением? Я не знал, но все равно продолжил:

– Твое отношение к Брайану дела не касается. Сейчас важно одно: он нам нужен. – Дебз открыла было рот и снова начала вставать со стула, но я не дал ей заговорить: – Он нужен детям, Дебора.

С секунду она с приоткрытым ртом пожирала меня глазами, а потом вновь плюхнулась на стул.

– И что это, мать твою, значит? – прошипела она.

– Сама подумай, Дебз. Мы понятия не имеем, сколько людей будет на лодке, но, готов спорить, больше двух. Может быть, целая дюжина. – Я подался вперед, стараясь подчеркнуть свои слова, как это делали на ТВ. – Нам сгодится любая помощь.

– Даже твой долбанутый брат – серийный маньяк, – фыркнула Дебз.

Я нетерпеливо покачал головой.

– Хватит уже, Дебз. Ты же понимаешь, что мы не арестовывать их пойдем.

– Не забывай, что я коп! Я не могу просто позволить тебе…

– Можешь – должна! – настойчиво перебил я. – Если не хочешь пачкать руки – как хочешь, но мы не можем оставить Рауля живым.

– Черт тебя дери, Декстер, ты хочешь казнить его?!.

– Кончай уже ныть, как маленькая! – огрызнулся я. – Он наркобарон. Пока он жив, мы не сможем… дети не смогут жить спокойно.

– Черт тебя…

– Ты сама знаешь, что это правда, Дебора. И без Брайана нам не обойтись. Что-то твои друзья-полицейские не горят желанием нам помочь. Не хочешь позвать кого-нибудь? Например, капитана Мэтьюса? Пойдут они с нами на совершенно незаконный рейд? Помогут прикончить парочку злодеев? А иного выбора у нас нет, Дебз. – И снова я воспользовался известным телеприемчиком и ткнул в нее пальцем. – Если Рауль останется жив – дети умрут.

То был отличный аргумент – логичный и здравый, и Дебз это понимала. Некоторое время она кусала губы, шипела и стонала, но ничего не произносила. Тогда я повторил:

– Нам нужен Брайан, Дебз. – И многозначительно посмотрел на часы. – Пора двигать.

Она смерила меня испепеляющим, но уже почти человеческим взглядом. Затем отвернулась, шумно сглотнула и наконец вновь посмотрела на меня. Коротко кивнула. Едва заметно.

– Ладно, – согласилась она. – Только ради детей. – И, тоже подавшись вперед, прибавила: – Но когда все закончится…

– Если все закончится, Дебз, – поправил я. – Шансы у нас все равно смутные. Но, если все закончится… Черт. Тогда и поговорим.

Она пристально посмотрела на меня и кивнула.

– Где он?

– В машине.

Дебз прикусила губу, шумно вздохнула и сказала:

– Зови его.

– Дай слово, Дебора…

– Зови его, мать твою! – фыркнула она. – Мы торопимся, не забыл? – Я уставился на нее, а она на меня, но потом кивнула: – Зови его. Кусаться не буду.

Ответа лучше мне было не дождаться, но уже неплохо. Я встал из-за стола и вышел. К счастью, Брайан по-прежнему ждал меня там, где я его оставил. Двигатель он так и не заглушил, но по крайней мере остался сам, что уже чудесно. Признаться, я опасался, что он в порыве ужаса уже бросился в бега. Когда я открыл дверцу машины, Брайан напряженно на меня посмотрел. Он уже готов был нажать на педаль и умчаться прочь, но я опередил его:

– Все в порядке. Линия Мажино неприступна, соглашение подписано, и она пообещала не вторгаться в Польшу.

Брайан несколько раз моргнул, глядя на меня круглыми глазами.

– Это еще хуже де Токвиля, – заметил он. – Иногда ты уж слишком стараешься, брат.

Я знал, что в его ворчании кроется лишь зависть: за несколько последних часов он не выдал ни одной умной фразы. Но главное, что он поверил мне на слово, вынул ключ из зажигания и вышел из машины. Потом подошел ко мне и нерешительно встал рядом. Встряхнулся, расправил плечи и сказал:

– Скорей покончим с этим. – Он многозначительно посмотрел на меня, пытаясь понять, узнал ли я цитату из «Макбета», а потом двинулся во дворик Деборы сразу к дому.

Я пошел следом, стараясь не отставать, но Брайан был намного быстрее. Похоже, он и правда хотел поскорее отделаться. Когда я вновь оказался в кухне, они с Дебз уже стояли лицом к лицу в нескольких шагах друг от друга. Дебора уже напялила свой серьезный оскал, но по крайней мере в ее крепко сжатых кулаках не было оружия. Брайан глядел на нее в ответ с непроницаемым выражением и скрещенными на груди руками.

Они таращились друг на друга как на мексиканской дуэли, но это сравнение не совсем к месту, принимая во внимание то, из-за чего мы здесь оказались. Однако видок у них все равно был такой, точно они вот-вот бросятся друг на друга с ножами или начнут палить из «узи». Что ж, рассчитывать на лучшую семейную встречу мне не приходилось.

А еще я вдруг понял, что без меня мы так и застрянем здесь и эти двое вконец друг друга переубивают, поэтому я решил скромно, но бодро начать:

– Дебора – Брайан, Брайан – Дебора. Все? Теперь… – Я выдвинул из-за стола шаткий стул и опустился на него. – Полагаю, вы оба согласитесь, что действовать нам нужно быстро. Нападем на Рауля в темноте, застигнем врасплох.

– Врасплох, – горько фыркнула Дебз, не отводя взгляда от Брайана. – У него наши дети, и вы двое прикончили его людей. Это не врасплох!

– Он нас не ждет, – сказал я. – Даже не знает, что мы знаем, где он.

– За ним обычно никто не приходит, – подхватил Брайан, все так же не отрываясь от Деборы. – Я правда считаю, что он ни о чем не догадывается.

– А если догадается? – не отступала Дебора. – Какого хрена нам тогда делать?

– Можем остаться здесь и выпить кофе, – предложил Брайан.

Взгляд Деборы, что поразительно, стал еще более злобным и гневным. Она открыла рот, намереваясь выпалить в ответ какую-то гневную тираду. Но меня интересовали больше не гневные тирады, а добровольное сотрудничество, поэтому я не дал ей вставить и слова.

– Не важно! Попробовать все равно стоит, верно? Так, Брайан, расскажи нам, что ты знаешь о яхте.

Брайан опустился на точно такой же шаткий стул, но глаз от Деборы не отвел.

– Я видел ее, – начал он. – Был один раз на борту. – Он глянул на меня, потом снова на Дебз. – «Nuestra Señorita» называется, очень красивая. Восхитительная.

Дебора фыркнула:

– Круто. Очень информативно.

Как я и сказал, без меня мы здесь застрянем…

– Можешь нарисовать нам схему, Брайан, – попросил я. – Дебз, дай-ка карандаш и листок бумаги.

Дебора, судя по всему, хотела смотреть на одного только Брайана, но все-таки быстро повернулась и шагнула к гарнитуру с выдвижным ящиком. Брайан напряженно замер, но повернулась Дебора с блокнотом и пожеванной ручкой в руках. Продолжив глядеть на Брайана, швырнула их на стол, потом наконец села напротив.

– Отлично, спасибо, – приторно бодрым голосом поблагодарил ее я. – Брайан?

Брайан взял ручку, открыл блокнот и медленно и неохотно перевел взгляд с Деборы на бумагу.

– Так, – пробормотал он, начиная быстро рисовать линии. – Как я и сказал, видел я ее только однажды. Но помню вот что. – Линии превратились в заднюю часть лодки с низким выступом. – Это задняя часть, – он хитро поглядел на меня и прибавил: – хвост. – Еще пара штрихов. – Вот так. Тут такой вот уступ. Ну-у… – Он глянул на Дебз. – Он намного ниже, чем остальная часть лодки, чтобы можно было прыгать в воду, когда хочешь искупаться или пересесть на лодку. Тут вот сзади на крюках висит очень красивая лодка. – Он постучал ручкой по рисунку. – Это самый простой способ попасть на борт.

– Что толку? – выплюнула Дебз, точно слова были кислыми. – Если у этого вашего Рауля есть охрана, то она будет именно там.

– О да, охрана есть, – чуть веселее, чем нужно, заметил Брайан. – Еще как.

– И как ты думаешь, сколько их будет, Брайан? – спросил я.

– Честно говоря, без понятия, – признался он.

– Зашибись, – буркнула Дебз.

– Но, мне кажется, порядка десяти – двенадцати. Плюс Рауль, капитан и наверняка несколько любовниц из его гарема. – Он снова улыбнулся – неуместно и притворно. – Рауль – тот еще дамский угодник.

– Не думаю, что все они будут на борту, – заметил я. – Ночью – вряд ли.

– Согласен, – задумчиво сказал Брайан. – Уверен, большинство из них будет спать. По крайней мере я на это надеюсь.

– Отлично, – снова огрызнулась Дебора. – Сколько людей, ты не знаешь, где они будут – тоже. Теперь остается молиться, чтобы у них была сиеста.

– Полагаю, двое впереди на палубе и двое сзади, – предположил я, точно мы продолжали мирное обсуждение. – И, может быть, один в трюме. Что думаешь, Дебз?

Она поглядела на меня и несколько секунд молча жевала губу. Потом кивнула:

– Звучит логично. Я бы сделала именно так.

– Ага, – все так же задумчиво сказал Брайан. – Только за тем крошечным исключением, что ты не мексиканский наркобарон.

Брайан, видимо, вздумал показать, что тоже может рычать, и это сработало. Дебз опять резко повернулась к нему, но я вовремя встрял, чтобы направить диалог в мирное русло.

– Как высоко от воды нос корабля, Брайан? – спросил я.

– Хм, честно говоря, не знаю, но намного выше, чем хвост, – ответил Брайан. – Я большую часть времени провел в трюме.

– Ладно. – Я кивнул на блокнот. – Нарисуй тогда трюм.

– Хм-м-м… – Брайан вновь взял ручку и нахмурился. – Я помню что-то такое… там была вот такая большая комната, вроде гостиной. – Он перелистнул страницу и нарисовал большой прямоугольник с диванчиками по краям. – Тут большой телик, бар, шкаф с закусками… Основная кухня не тут, она внизу. – Он заговорщицки на меня посмотрел и прибавил: – Камбуз.

– Что еще?

Брайан задумчиво постучал по бумаге.

– Ну… В дальнем конце, где передняя часть корабля… – Я ждал, что он улыбнется и скажет «корма», но до этого слова он, к сожалению или к счастью, не додумался. – Есть лестница, которая ведет к каютам.

– Сколько ступенек? – рявкнула Дебора.

– О, не очень много. Штук пять или шесть. Совсем чуть-чуть.

– А кают сколько? – поинтересовался я.

Брайан пожал плечами.

– Я там толком не был, просто глянул вниз, когда Рауль ко мне поднимался, и все. Его каюта главная, насколько я знаю, она располагается где-то спереди. – Он нахмурился. – Там всего четыре или пять дверей вдоль коридора. Одна из них – кухня. Значит, три остальных – каюты.

– Детей наверняка держат скопом в одной из этих кают, – сказала Дебора.

– Надеюсь, – буркнул я. Лучше бы держали их где-нибудь в погребе, особенно моих.

– Точно в каюте, – утвердительно закивала Дебз. – Но наверняка в той, что подальше от Рауля.

Мне ее предположение показалось логичным, и я взглянул на Брайана. Тот кивнул.

– Очень может быть. Рауль детей любит, но тишину любит больше, особенно когда он со своими любовницами.

– Отлично, – сказал я, стараясь говорить решительно, смело и оптимистично, точно мы уже чего-то добились. – Так как будем действовать?

Они оба посмотрели на меня, и я с трудом подавил смешок, потому что лица их имели одинаково глупое выражение. Обоих вопрос удивил, оба понятия не имели, как быть дальше, – и это единственное, что их сейчас объединяло. И снова единственное, что сближает людей, единственное, на что можно положиться, – это глупость.

Дебора вдруг очнулась от забвения и резко встала.

– У нас часа четыре до того, как начнет смеркаться. Пойдемте уже, решим на месте. Как карта ляжет.

Я открыл было рот, чтобы возразить и отметить преимущества тщательной подготовки, но тут Брайан закивал и тоже встал.

– Поедем на моей машине, – сказал он мне. – И пересядем на твою лодку. А потом бросим ее где-нибудь. – С этими словами он коротко мне кивнул, повернулся и вышел из комнаты. Дебора последовала за ним, и мне пришлось молча поплестись за ними следом.

Как я и сказал, глупость объединяет.

Ночью залив Бискейн – прекрасное место. Теплый ветер играет с водной гладью, и вода сияет в полумраке; а если выглянет луна и ветер затихнет, то особенно ценишь эти спокойные мгновения. Просто сидишь в лодке и вдруг осознаешь, что тебе дарована жизнь на Земле.

Именно об этом я думал, отплывая от причала в Кокосовой роще. Наслаждался жизнью и возможностью выйти на воду в эту прекрасную лунную ночь.

Как же я обожаю плыть на лодке в лунном свете! О, родные края!.. Но сегодня было бы, конечно, лучше, если бы луна не светила так ярко, ведь от этого зависит моя жизнь. В ее неистовом свете подобраться к яхте Рауля незаметно у нас не выйдет.

Мне всегда нравилось неизменно холодное сияние луны. Она была моим другом и союзником, моим помощником и спасителем. Но только не сегодня. Сегодня она (как рано или поздно поступали все мои близкие) обернулась против меня. Я чувствовал, что холодный свет луны-предательницы будет стоить мне жизни, поэтому наслаждаться им не мог. А он безжалостно лил с почти безоблачного неба.

Вдалеке, на горизонте, ближе к Бимини, черной полосой тянулись тучи. Они ползли по небу низко и быстро, однако над нами сияло смертельно чистое небо. Ветер был легкий, а потому плыли мы на высокой скорости чуть больше двадцати пяти узлов. Даже к югу от Кейп-Флориды, где от океана часто накатывают сильные волны, нам удалось держать свой темп. Оставалось плыть лишь полчаса – вероятно, потому я наслаждался каждым мгновением. Если видимость останется такой же хорошей, когда мы доберемся до яхты Рауля, больше я свою лодку не увижу. Его охранники обязательно нас заметят – и нам конец.

Мы, разумеется, этот возможный исход уже обсудили. По дороге в бухту мы много говорили. Я озвучил все возможные варианты развития событий и предложил пути выхода из каждой ситуации, а также способы увеличить наши шансы на успех. И хотя Дебз и Брайан оба пожимали плечами в ответ, должен признаться, что кое-чем они меня порадовали – заметным улучшением по части межличностных отношений. Дебз каким-то образом умудрилась удержать себя в руках и не застрелить Брайана, а он, в свою очередь, сумел не перерезать ей глотку.

Прежде чем отправиться в путь, мы хорошенько вооружились. Дебз взяла из багажника своей машины помповое ружье и, весьма пессимистично, аптечку первой помощи. А еще взяла «глок» вместо любимого револьвера тридцать восьмого калибра, который достался ей от Гарри, – чем ужасно меня порадовала. В револьвере и патронов было меньше, и ударной мощи. У нас с Брайаном тоже было по пистолету и по одной обойме про запас.

От дома Деборы до причала было всего-то минут десять езды. Место на причале я снимал у пожилой пары, чей дом стоял неподалеку. Большую часть года хозяева жили в Нью-Джерси, поэтому были рады, что я время от времени бываю у них на причале – это отпугивает грабителей, – и дали мне неплохую скидку.

Несмотря на то что я не был здесь несколько месяцев, моя лодка была по-прежнему в прекрасном состоянии. Она завелась почти мгновенно – и вот мы уже были готовы к отплытию.

Пока мы плыли по узкому каналу в сторону залива, я открыл шкафчик и вынул из него отличные разделочные ножи: они намного тише пистолетов и при нападении могут хотя бы ненадолго продлить эффект неожиданности. Кроме того, убивать ножами веселее… Ну да ладно. Брайан, разумеется, был в восторге от того, который я ему отдал, зато Дебз от ножей отказалась, что, впрочем, ничуть меня не удивило.

Вдобавок к огнестрельным и колюще-режущим орудиям мой братец настоял на том, чтобы мы прихватили сумку, которую он забрал у Ибама. Она была набита жутковатыми штуковинами, которые Брайан ласково называл игрушками. Он убедил нас с Дебз, что эти игрушки нам обязательно понадобятся, особенно если «придется заметать следы». Тут, к моему удивлению, Дебз была с ним совершенно согласна.

– Если одна из этих штуковин поможет нам уничтожить доказательства, – сказала она, – то надо брать.

Так мы и прихватили с собой парочку смертоносных бомб, а также непонятных и опасных взрывчатых устройств – вдруг пригодятся. Очень может быть…

Но сначала нам предстояло бесшумно забраться на яхту Рауля и остаться в живых, а для этого нужно было действовать незаметно. Только как именно – мы так и не придумали. Решили просто действовать по обстоятельствам, «а там будет видно». Будь моя воля, я бы ни за что не одобрил такой план, даже в качестве запасного. Ненавижу импровизировать. Когда я выхожу в ночь, чтоб пошалить, мне нужен настоящий план, четкий и определенный – с началом, серединой и концом, хорошо продуманный и исполненный надлежащим образом. Слишком многое может пойти не так, если полагаться на случай, – даже тогда, когда соперник у тебя один и не подозревает, что игра уже началась. Говорить о дюжине опасных наемников и не приходится. И все же мы импровизируем…

Мне это не нравилось, но выбора не было, и даже спокойствие сегодняшней ночи не помогало прогнать беспокойство. Перед глазами был один-единственный исход – жестокий конец всей Декстеровой саги – как раз тогда, когда удача, казалось, вновь мне улыбнулась. Андерсон был убит (причем жестоко), а это могло значить, что даже без Кронауэра мое дело быстро завершат и я смогу жить долго и счастливо, совмещая работу с ночными забавами. Но если удача не улыбнется мне и сегодня, конец всему.

Так я и сидел, погруженный в свои мрачные мысли. Бессмысленно было делиться своими сомнениями вслух – слишком громко ревели мотор и ветер, – но и Дебора с Брайаном, как мне показалось, тоже размышляли не о розовых слониках и сладкой вате. Дебора просто сидела, хмуро глядя себе на ноги, а Брайан стоял на носу лодки, держась за канат и устремив беспокойный взгляд в горизонт. Их вид отнюдь не ободрил меня; такая унылая команда вряд ли напугает дюжину вооруженных до зубов мафиози.

С каждой минутой мои мысли становились все мрачнее. Это безнадежная затея, обреченная на провал, а провал в этом случае значил смерть. Именно ее я так тщательно избегал все эти годы. Смерть. По крайней мере свою. И почему после стольких лет я ставлю свою жизнь на кон? Чтобы спасти детей? Зачем? Если задуматься, кому они вообще нужны? Особенно эти дети. Единственное, что в них было особенным, так это то, что Лили-Энн и Николас имели наши с Деборой ДНК – а если так уж приспичит, размножить собственную ДНК можно в любой момент, уж с этим нет проблем. А что до Коди и Эстор, этих маленьких чудовищ, которые однажды вырастут в нечто мне подобное, – миру будет гораздо лучше без них и их Темных Пассажиров.

Да и вообще – разве психологи не говорят, что делать для своих детей слишком многое вредно? Если чрезмерно их оберегать, они никогда не научатся жить самостоятельно. Вырастут отбросами общества, будут жить на одних талонах и пособиях и грабить заправки по выходным. Разве не подталкиваем мы их своей удушливой заботой к преступному и безвольному существованию?…

А если прямо сейчас поедем домой – и будь с ними что будет, – разве не сможем мы с легкостью их заменить, если не деторождением, то усыновлением? На свете миллионы бездомных детей, что еще раз доказывает, что это малоценный товар. Разве есть на свете бесхозные «бентли»? Наверняка нет, разве что «бентли» Кронауэра, но и она не останется таковой слишком долго. Скоро вокруг нее соберутся люди и начнут ее делить, а вот бездомные дети никому не нужны, и никто ради них и пальцем не пошевелит. Разве это о чем-то не говорит? Разве из этого логически и справедливо не вытекает, что нам следует развернуться, поехать домой и дать детям самостоятельно о себе позаботиться?

Простая и безупречная логика. Но, разумеется, бессмысленно убеждать в этой точке зрения кого-то еще. Большинство людей никогда особенно не ладили с логикой, в чем бы они себя ни уверяли. По крайней мере Дебора точно со мной не согласится, да и Брайан уж слишком настроен расправиться с Раулем – почему бы заодно не спасти парочку детей?

Словно услышав мои мысли, Брайан обернулся и поймал мой взгляд. Потом коротко кивнул, фальшиво улыбнулся и вновь уставился перед собой. Помощи ждать не приходилось. Я почти наверняка был здесь единственным здравомыслящим человеком, готовым развернуться и поехать назад. По счастливому стечению обстоятельств это было в моих силах, ведь лодка была моя и у штурвала стоял именно я. Я мог это сделать – едва заметно повернуть руль, развернуться и помчаться домой, в безопасность. Я должен был; Дебз и Брайан однажды поймут, что я спас им жизнь, и поблагодарят меня…

Тут кто-то коснулся моего локтя. Я напряженно оглянулся и увидел рядом Дебору. Нет, она не собиралась ни за что меня благодарить, просто подалась к самому моему уху и спросила:

– Еще долго?

Я глянул на свой Джи-пи-эс-навигатор. Мы были в нескольких милях от Торо-Ки. Уже слишком поздно поворачивать обратно. Я упустил свой шанс.

– Еще пару минут, – ответил я Дебз.

Она кивнула и мгновение просто стояла рядом. А потом, к еще большему, чем прежде, моему удивлению, сжала мою руку в своей. Это длилось всего мгновение, а потом она отошла к Брайану. То был весьма трогательный момент, как буквально, так и фигурально выражаясь. Моя сестра символично перешагнула пропасть между нами и сказала, что она со мной, она рядом, несмотря на то что в любой миг может опуститься занавес. Если мы умрем – умрем вместе. То был очень теплый, очень человеческий жест, который должен был меня воодушевить, как воодушевил бы любого, кто способен испытывать чувства. Но я их не испытывал, поэтому воодушевлен не был. Я не хотел умирать – ни вместе, ни в одиночку.

Впереди я увидел яркую вспышку света – то был маяк Фоуи-Рокс на крошечном острове к востоку от Солджер-Ки. Мы приближались к цели, а я гнал лодку вперед, уверенный, что мчусь навстречу своей неминуемой гибели.

Дебз первая увидела яхту. Она наклонилась к Брайану и что-то ему сказала, указывая на точку где-то слева. Брайан проследил за ее взглядом и кивнул, а затем повернулся ко мне.

– Кажется, это оно, – прокричал он мне на ухо.

Я тут же сбросил скорость, и мы почти бесшумно заскользили по воде. Я повел лодку чуть влево и вскоре тоже ее заметил: сначала это была лишь точка блеклого света высоко над водой – якорный огонь, наличие которого было обязательно по закону. Светил он, правда, неярко (наверное, специально), но все-таки светил.

Брайан вернулся на нос лодки и внимательно уставился на точку. Мы медленно к ней приближались, и вскоре из темноты проступили неясные очертания большого роскошного судна. Очертания эти с каждой секундой становились все четче, и я вдруг понял, что, похоже, выбрал неправильную профессию. Это была не просто яхта. Это была суперяхта, на коих шейхи или какие-нибудь греческие оружейные бароны отдыхают в Средиземном море. На такой яхте можно позавтракать в Афинах, а на полдник съесть мороженое в Венеции. В длину она была всего-то футов шестьдесят, но ее изгибы и форма говорили о роскоши и дороговизне. Как бы ни называли Рауля, но назвать его крохобором было нельзя. Интересно, сколько же денег украл у него Брайан, что он заметил их пропажу?…

Яхта была пришвартована со стороны залива, к северу от рифов, в единственной бухте, где могло встать судно такого размера. Здесь оно было защищено от океанских волн и сильных ветров в это время года; и если лодка, висевшая на яхте, столь же роскошна, то на ней Рауль может минут за двадцать добираться до Майами, а если понадобится на время исчезнуть, то отсюда может выйти на яхте в Атлантический океан и без труда доплыть до Мексики.

Когда между нами и судном оставалось около двухсот ярдов, я повернул на юг и ускорился, двигаясь параллельно и надеясь, что нас примут за обычную рыбацкую шхуну, ведь неподалеку от Торо располагался риф, где вечно ошивались рыбаки. Но Дебз и Брайан не догадались о моем плане и одновременно повернулись ко мне.

– Что ты делаешь? – яростно прошептала Дебз.

– Отсюда ничего не видно, – в том же тоне заметил Брайан.

Я покачал головой.

– Раз мы не видим их, значит, и они не видят нас, – сказал я и, заметив непонимание на их лицах, прибавил: – И это хорошо.

Дебз снова подошла ко мне.

– Мы должны понять, сколько там охранников, Декстер! – воскликнула она. – Сколько их, где они… Нельзя же идти вслепую!

– Если они нас заметят, то мы вообще никуда не пойдем, – вздохнул я.

Брайан к нам присоединился и встал по другую сторону от меня.

– Брат, неплохо было бы все-таки знать…

– Да какого хрена вы вообще спорите?! – не выдержал я.

Они посмотрели на меня с одинаковым удивлением, впрочем, удивился я и сам. Я почти никогда не ругаюсь, слишком много на свете простых и метких слов, которые ранят сильнее. Но сейчас не выдержал: я что, один здесь хочу остаться в живых?… Брайан и Дебз как будто пришли поразвлекаться!..

– Мы проплывем мимо, как будто идем к рифам, а потом незаметно подплывем к носу яхты, – уверенно сказал я. – И бесшумно. Иначе нас заметят. – Голос мой звучал повелительно.

– Нос слишком высоко над водой, – недовольно заметила Дебз. – Я вам не мартышка, чтоб лезть по якорному тросу!

– Там есть подвесной трап. – Я указал на шкафчик на корме своей лодки. – Иди возьми его.

Дебз вдруг беспрекословно развернулась и пошла за трапом, подчиняясь моему повелительному тону. Через минуту она вернулась и передала его мне. Трап состоял из шести деревянных ступенек и имел два крюка на конце. Он нужен мне, потому что борт у моей лодки очень высокий, и если я хочу поплавать, то без трапа мне никак не обойтись.

– У тебя есть план, братец? – полюбопытствовал Брайан.

– Есть, – все так же твердо ответил я. – Подберемся спереди. Ты, – я кивнул на Брайана, – переберешься на борт и закрепишь трап.

– Все равно будет высоко, – вставила Дебора.

– Потом я поднимусь к тебе, Брайан, – продолжил я, пропустив слова Деборы мимо ушей, – и мы проберемся на палубу. А ты, Дебз, подождешь нас на лодке.

– Да пошел ты, я не собираюсь ждать вас тут, как малолетка из группы поддержки! – выпалила она.

Я не стал замечать очевидное и говорить, что на лодках обычно нет никакой группы поддержки, и вместо этого сказал:

– Дебора, мы приведем детей на корму, поэтому ты должна будешь пригнать туда лодку, как только мы избавимся от охранников, ясно? – Она мрачно насупилась, и тут я, пускай это было некрасиво, прибавил: – А это работа деликатная, тут орудовать надо ножами, Дебз.

Она вновь смерила меня рассерженным взглядом, но потом кивнула:

– Ладно. Но зовите меня сразу, иначе вам…

– Отлично, с этим решили, – перебил ее я.

Несколько следующих минут мы все молчали, что, как мне казалось, было хорошим знаком, учитывая, как Брайан и Дебз до этого возникали. Споры были ни к чему, и слушать о том, что это опасный и безумный план, мне не хотелось. Я и так это знал. Наверняка кто-то окажется на капитанском мостике и будет следить за носом корабля. Я очень сомневался, что нам повезет и нас не заметят, – вся эта миссия казалась мне дурацкой затеей. Я ощущал лишь странный тошнотворный страх в животе и был уверен, что все мы умрем – или что-то в этом роде.

И все-таки назад пути не было. Я увел нашу лодку дальше на юг, пока яхта вновь не превратилась в блеклый огонек, а потом развернулся вновь, приглушил двигатель и почти бесшумно поплыл обратно к свету и, как мне казалось, неминуемой смерти. В тот самый миг, когда впереди вновь показался нос судна и я уже мысленно извел себя до такой степени, что готов был броситься за борт и покончить с собой, я почувствовал крошечную холодную капельку у себя на щеке. Сначала я не обратил на нее внимания, решив, что это лишь очередное доказательство нашего невезения. Мне несдобровать – какая уж разница, можно немного и помокнуть!

И только прогнав мысли о самоубийстве, я почувствовал холодное прикосновение новой капли, а потом еще одной и еще пяти – и понял, что это не брызги. Первое озарение за вечер – и я глянул вверх. Темная полоса туч высоко в небе примчалась к нам из Бимини и, как и полагалось, устремила на нас потоки воды. Никогда прежде я так искренне не радовался какой-либо погоде, как радовался в то мгновение, когда на мою лодку обрушилась стена дождя. Она обрушилась и на нас – яростная и леденящая. Радуясь, что с яхты нас теперь не заметить, я вдруг осознал, что и для нас она теперь невидима, а потому нужно быть осторожным, дабы с ней не столкнуться.

Я повернулся к Брайану, по-прежнему стоявшему рядом и напряженно сжимающему подвесной трап.

– Заберись на нос, – велел я ему. – И смотри, чтоб мы в них не врезались.

Брайан кивнул, осторожно положил трап и пошел вперед. Только я подумал, что мы проехали мимо, как Брайан резко мне замахал. Я заглушил двигатель, и мы закачались под ливнем на волнах; над нами возвышался нос яхты Рауля.

– Давай за штурвал, – обратился я к Деборе.

Она просто кивнула и ухватилась за руль, а я схватил трап и двинулся к Брайану. Он сказал мне что-то, но в шуме дождя я ничего не услышал. Брайан подошел ко мне вплотную и повторил на ухо:

– Держи меня за ремень.

Я кивнул, и, когда он забрался на кромку борта, ухватился за ремень и крепко его сжал. Восстановив равновесие, Брайан вытянул руку и поманил меня пальцем. Только секунду спустя я догадался, что он просит трап. Я передал ему его, и он вытянулся на цыпочках и поднял трап над головой. Потом зашатался, закряхтел и даже согнулся, пытаясь восстановить равновесие, но потом вновь выпрямился. Мне было плохо видно, что он делает, но я видел, что он двигается. Спустя несколько мгновений, он присел на корточки и сказал мне:

– Готово.

Я кивнул и тоже стал взбираться на кромку борта, но Брайан жестом меня остановил:

– Если ты не против, брат, я пойду первым. – Он вопросительно склонил голову набок, точно ожидая возражения, но я не возражал. Он улыбнулся все той же притворной бесчувственной улыбкой и опять выпрямился. Затем чуть подпрыгнул и, забравшись по подвесному трапу, скрылся на борту яхты. Я махнул Дебз рукой и поспешил следом, оттолкнувшись о борт своей лодки.

Пробираясь на палубу, я ничего не слышал и счел это за хороший знак. Я пригнулся. На носу торчал большой конусообразный выступ темно-синего цвета, выделявшийся на фоне белой палубы. Вероятно, под ним располагалась каюта Рауля с высоким потолком. Я забрался на темную поверхность, надеясь затеряться на ней благодаря своей темной одежде.

Рауль, вероятно, находится прямо подо мной, у себя в каюте. Интересно, с ним ли его любовницы?… Надеюсь, они его отвлекают.

Дождь начинал редеть. Я посмотрел туда, где скрылся Брайан, и не сразу его увидел. Я смотрел вверх: там темный выступ, на котором я укрывался, под отвесным углом упирался в капитанский мостик. Под его стеклом я заметил темное пятно. Это был Брайан, который быстро и осторожно взбирался вверх. В какой-то миг он оглянулся и посмотрел на меня. В зубах он по-пиратски сжимал острый нож: одно неловкое движение, и улыбка его навсегда станет шире. Брайан жестом велел мне подождать, а потом медленно вытянул шею и глянул за стекло. Мгновение он так и стоял, замерев, с торчащей перед лобовым стеклом головой, а потом подтянулся и перевалил через него, прочь из поля зрения.

И я остался один-одинешенек, под дождем, на яхте, полной вооруженных до зубов убийц, жаждущих моей смерти.

Я ждал. Это гораздо сложнее, чем кажется.

Тысячи предположений о том, что происходит на мостике, вертелись у меня в голове, и только одно из них было благоприятным. Почему так долго? Там что, охранник? Похоже, что да, иначе Брайан бы не прыгнул туда с такой скоростью. Удалось ли Брайану застать его врасплох? Если да, то почему его, Брайана, так долго не видно? Может, он просто наслаждается процессом? А может, это охранник застал Брайана врасплох? Судно могло в любую секунду взорваться оглушительными криками и громом выстрелов, а я скрючился на носу, как болван. Если случится нечто подобное, я не сумею даже отреагировать. Мой разделочный нож был еще в чехле – я не стал доставать его, чтобы не пораниться. Я вынул его и выставил перед собой. Он не выглядел уж очень опасным, особенно учитывая, что на меня могли вот-вот наброситься шесть-семь охранников с винтовками. И почему рукоятка так скользит в ладони? Точно руки у меня вспотели! Глупость, верно? Ведь я Темный Декстер – хладнокровный убийца. Руки у меня потеть не должны – даже теперь, когда Брайан куда-то исчез и наш план в любую секунду полетит к чертям. Только я убедил себя, что нужно пойти вслед за Брайаном и поглядеть, что происходит, как он возник за стеклом на мостике и радостно помахал мне разделочным ножом, с которого густо стекала кровь. Жестом брат велел мне подняться к нему. Я беспокойно сжал свой нож в руке и, шумно кряхтя, полез к мостику. И чего это Брайан выглядел таким довольным? Всего-то – один охранник. К тому же времени у него ушла уйма и поразвлекаться он не забыл, пока я жался, как дурак, внизу.

Я подтянулся, перелез через стекло и оказался на мостике. Стекло это не особо спасало от ветра, потому что высотой было всего-то пару футов. Ну по крайней мере преодолеть его не составило труда. Брайан стоял неподалеку от меня и радостно смотрел на скрюченное тело. Оно раскинулось на невысоком диванчике, располагавшемся возле настоящего джакузи, способного вместить человека четыре за раз. Пока я пялился на это чудо, Брайан подошел ко мне и коснулся моего локтя.

– Внизу только один охранник, – прошептал он, кивнув в сторону кормы. – Он стоит прямо под лестницей. – Потом опустился на колени, жестом велел мне последовать его примеру, и вскоре мы уже позли к краю мостика, откуда на главную палубу спускалась лестница футов десяти высотой.

Я плюхнулся на живот и глянул вниз. Сначала я ничего не увидел. Может, он зашел в трюм пописать или еще чего, решил я. Но тут внизу кто-то кашлянул, шаркнул ногами – и я увидел его: прямо подо мной в тени стоял охранник и внимательно оглядывался по сторонам.

Я отодвинулся от края и повернулся к Брайану.

– Я думал, их будет двое, – шепнул я.

Брайан пожал плечами, что было весьма непросто сделать, лежа на животе.

– Рауль, похоже, слишком самоуверен, – шепнул он в ответ.

Я снова посмотрел вниз. По-прежнему один охранник. Потом опять повернулся к Брайану, и тот вопросительно приподнял бровь. Тут я вновь увидел диванчик возле джакузи и кое-что придумал. Я пополз в глубь мостика, встал и схватил с дивана одну из подушек, тяжелую, в брезентовом чехле, длиной и шириной фута в три. Я подозвал к себе Брайана и вручил ему подушку.

– Брось ее вон с той стороны на палубу, – шепнул я, указав налево.

Брайан сразу все понял. Он взял подушку и бесшумно подкрался к перилам. Затем повернулся ко мне. Я в очередной раз опустился плашмя на мостик и пополз к лестнице, держа наготове свой нож. Потом глубоко вздохнул и помахал Брайану. В следующий миг подушка бухнула о палубу, и снизу тут же послышалось приглушенное «coño!»[56]. Пока все шло по плану. А теперь, согласно плану, охранник должен был обогнуть капитанский мостик, двинуться вдоль перил и посмотреть, откуда идет звук, – и рухнуть от удара в спину. Но этот болван, судя по всему, не знал сценария, поэтому так и остался стоять на месте. И уже в следующий миг он поднял голову и уставился прямо на меня – а я едва успел податься назад и укрыться от его пристального взгляда.

– ’Tonio, pendejo, – громким шепотом произнес он. – Que es eso?[57]

Тонио, разумеется, не ответил, потому что уж очень был занят своей смертью. Я выжидал, чувствуя, как ладони мои снова потеют. До сегодняшней ночи они никогда у меня не потели, а сегодня – уже дважды. Мне это не нравилось – не нравилось быть трусишкой Декстером с мокрыми ладошками. Но выбирать не приходилось. Я выжидал, а ладони у меня все потели, и я все больше вызывал у себя самого омерзение. Наконец снизу снова послышалось «coño!» – а потом ботинки опять приглушенно зашаркали, в этот раз прочь от меня. Я глянул на палубу. Охранник исчез. Я привстал на корточки, а потом как можно быстрее спустился вниз по лестнице и спрятался в тени, неподалеку от двери, ведшей в трюм. Спустя мгновение я вновь услышал нечленораздельные ругательства, а затем из-за угла вышла подушка. В порыве чистоплотства охранник поднял подушку, вероятно, намереваясь отнести ее обратно на мостик, и теперь шел к лестнице, ругая Тонио за неаккуратность. Но, к сожалению, для мистера Аккуратность, острого на язык, добраться до лестницы он не успел. Подушка стала прекрасным заслоном, который укрыл меня от его зоркого взгляда. Не успел охранник моргнуть, как я скользнул ему за спину и, обхватив одной рукой за шею, другой всадил в него разделочный нож.

Охранник оказался чрезвычайно сильным и даже чуть не вырвался из моей хватки, но я сжал его покрепче, повернул нож, а потом вынул и всадил вновь. Несчастный страж успел только единожды что-то приглушенно крякнуть, а потом обмяк. Я крепко держал его до тех пор, пока не убедился, что он совершенно точно и бесповоротно мертв. Потом аккуратно опустил на палубу и медленно выпрямился, довольный собой. Пришел мой черед – и я справился не хуже своего брата. Сказать по правде, даже лучше, ведь я не стал тратить время на забавы. Нет, я действовал со смертоносной эффективностью и быстротой, как истинный образчик мастерства.

Но не успел я встать во весь рост, как дверь у меня за спиной, ведшая в трюм, отворилась, и незнакомый мужской голос негромко произнес:

– Ah. Una meada buena es como – que?[58]

Жаль, мне так и не довелось узнать как. Оказавшись на палубе и закрыв за собой дверь, новый незнакомец заметил меня, и все его вдохновение поэтично разглагольствовать о туалетных похождениях тут же улетучились. К счастью, секунды две он тупо глазел на меня, а этого времени было предостаточно, чтобы заткнуть его навсегда…

…Правда, когда я шагнул вперед, то споткнулся о тело мертвого охранника, упал на одно колено, и громила все-таки успел поднять висевшую у него на плече винтовку. Ему всего-то нужно было прицелиться, нажать на спусковой крючок – и Декстер не жилец. Но время тянулось медленно, и охранник целую вечность не мог справиться со своей простой задачей. Я словно смотрел немое кино в замедленном кадре: вот он, вытащив язык от усердия, судорожно возится с ремнем, ломает ноготь о рукоятку и ударяет самого себя стволом по лбу… И только после этого поднимает наконец винтовку и ищет спусковой крючок – а я беспомощно смотрю на него. Но тут большая тень падает на него сверху!

Тень повалила охранника на палубу, однако он не успел выкрикнуть ни слова – только неясно булькнуть, подергать ногами и замереть.

– Что ж, – прошептал Брайан, нависнув над мертвым охранником. – Судя по всему, охранников было трое.

– Похоже на то, – сердито ответил я. – Уверен, что не четверо?

С минуту мы сидели там не шевелясь, желая убедиться, что никто не услышал шума на палубе. Стук, с которым Брайан приземлился на охранника, показался мне в моем странном забвении оглушительно громким. Но, похоже, Рауль и остальная его команда спали крепко. Никто не закричал, не побежал наверх и не забил тревогу, поэтому мы так и оставили двух стражей ночного дозора лежать где лежали, а сами быстро и молча прошлись по палубе, стараясь не приближаться к окнам (иллюминаторами их назвать было нельзя, такие они были большие). Когда мы закончили, я подошел к перилам на носу корабля и вгляделся в полумрак. Дождь затих, и теперь я отчетливо видел Дебору, стоявшую в нескольких футах впереди, на носу моей лодки. Я помахал ей, и она двинулась к корме. Тогда я пошел обратно и спустился на платформу для ныряния в задней части яхты; Брайан тем временем стоял у меня за спиной на палубе, вслушиваясь в мертвую тишину. Раулева лодка, о которой он говорил, была здесь, привязанная к крепительной утке, и мягко покачивалась на волнах. Я оглядел ее. Да, лодка эта, судя по виду, стоила как трехкомнатная квартира: здесь были мягкие кресла и диваны, небольшой закрытый трюм и панель управления – причем такая, что сам капитан Кирк бы обзавидовался. Ключи торчали в зажигании возле штурвала. Может, Рауль и правда зазнался? Может, до этого доводит судно, набитое вооруженной охраной?

Я услышал тихий плеск воды и увидел Дебору, которая появилась сбоку. Она остановила мою лодку возле лодки Рауля, передала мне трос, и я привязал его к яхте, так что моя лодка теперь покачивалась на волнах в десяти футах от нее – близко и в то же время безопасно.

Дебз взяла свое ружье и полезла на палубу яхты, точно не ела неделю и умирала с голоду.

– Какого хрена вы так долго? – выпалила она яростным полушепотом.

– Пробки на дорогах, – буркнул я в ответ.

Дебз моей шутки не оценила и продолжила хмуриться. Но не успела она рвануть по палубе и начать стрелять в людей, как Брайан окликнул меня с палубы. Я повернулся к нему, и он прошептал:

– Сумка.

Вид у меня, наверно, был потерянный, потому что Брайан быстро спустился к нам, притянул мою лодку ближе к яхте и вытащил из нее сумку со взрывчаткой. Перекинув ее через плечо, он прошел мимо меня и пробормотал:

– Игрушки Ибама.

Я не очень понял, зачем взрывчатка понадобилась ему сейчас. Логичнее было бы оставить ее на самый конец, после того как мы найдем детей. Как я теперь прекрасно знал, бомбы – штуковины шумные и грубые, и мне они были не по душе. А еще я им не доверял: того и гляди взорвутся в любую секунду без какой-либо на то причины. Глупо тащить их с собой на дело, особенно если может начаться перестрелка. Но Брайан уже принял решение да к тому же уже снова скрылся из виду на палубе. Я прогнал мрачные мысли и последовал за ним, а Дебз – за мной. Мы подошли к двери, ведшей в главную каюту трюма, где он уже нетерпеливо нас ожидал.

Открыв дверь, Брайан осторожно шагнул внутрь, и мгновение спустя я пошел следом. Комнату освещали несколько неярких огней, но даже в этом тусклом свете мне показалось, что я прошел сквозь червоточину и оказался в роскошном пентхаусе дорогого отеля. Каюта была шикарно обставлена и казалась слишком большой для этой яхты. Все стены, за исключением той, на которой располагалось окно с тонированным стеклом, были заставлены зеркалами в золотых оправах. Как и говорил Брайан, в дальнем углу была небольшая кухонька, а рядом с ней вниз уходила лестница, которая вела к остальным каютам; часть комнаты была обставлена как столовая – здесь над тяжелым золотым столом и стульями низко свисал канделябр; по углам стояли всяческие диванчики и кресла, обитые кожей, а еще здесь был гигантский широкоэкранный телевизор.

Такого обилия роскошной мебели я не видел никогда – и теперь растерянно оглядывался по сторонам. Заметив это, Брайан схватил меня за руку и неодобрительно покачал головой. Потом мы на цыпочках двинулись к лестнице: Брайан впереди, а мы с Дебз прямо позади. Возле лестницы Брайан замер, внимательно вглядываясь в полумрак. Он жестом велел нам подождать и оставил в главной каюте свою сумку с «игрушками». Затем вынул пистолет и медленно двинулся вниз. Ступенек было всего пять или шесть, и я отчетливо видел голову и плечи своего брата, сделавшего несколько шагов вперед. Потом он вернулся обратно и поманил нас; Дебора, опередив меня, тут же помчалась к нему с ружьем наперевес.

Когда я присоединился к ним в коридоре, Дебз и Брайан о чем-то спорили, играя в пантомиму. Дебз показывала на дверь справа, а Брайан велел ей не спешить и действовать осторожно. Дебз решительно нахмурилась, опустила голову и подошла к двери справа, намереваясь ее открыть. Но я опередил ее и схватил за руку. Дебз взглянула на меня с яростным презрением, но в ответ я лишь поднял указательный палец и коснулся им своего уха. Дебз продолжала смотреть на меня с холодной агрессией до тех пор, пока я не прижался к двери ухом. Пока я вслушивался в тишину, Дебз последовала моему примеру – и тут, словно специально для нас, с другой стороны двери послышался звучный мужской храп, а за ним и женский.

Дебз отдернула голову от двери, и я тоже выпрямился. Потом она шагнула к двери напротив и прижалась ухом к ней, но уже спустя секунду дернулась, будто кто-то ткнул ее ножом сквозь замочную скважину. Однако лицо ее, что напугало меня еще больше, озарила широкая улыбка. Дебз радостно кивнула на дверь и одними губами сказала: «Николас!» А потом, ничего не объясняя, она всучила мне свое ружье, повернула дверную ручку и вошла в комнату.

Брайан в ужасе на меня посмотрел и рванул было ее остановить, но было уже поздно. Дебз была уже в комнате и быстро шла по толстому ворсистому ковру. Брат мой отошел от двери, встревоженно оглядываясь. Я же пошел в комнату следом за Дебз.

Дети были здесь, все четверо. Коди и Эстор спали на ближайшей от входа кровати, прижавшись друг к другу. Малыши Лили-Энн и Николас – на соседней. Николас шевелил во сне ногами и шумно бурчал – и именно по этому бурчанию узнала его мать. Но дети в комнате были не одни: рядом с малышами спала молодая коренастая женщина. У нее были темные волосы, а одета она была в розовую фланелевую рубашку, что показалось мне немного странным нарядом для няньки наркобарона.

Надеяться, что она так и будет спать, пока мы выведем отсюда детей, не приходилось. Я знал, что молчать она будет только в одном-единственном случае, поэтому, как только Дебз осторожно подняла Николаса, я вынул свой разделочный нож из чехла и шагнул вперед… Но ладонь Деборы железной хваткой сомкнулась у меня на руке.

– Нет! – яростно прошептала Дебз. – Только не так!

Я раздраженно на нее посмотрел. Нашла время для сочувствия! Если эта женщина хотя бы пикнет – нам всем конец, но нет, убивать мне ее не разрешалось.

– Как тогда? – спросил я шепотом.

Дебз лишь покачала головой и кивнула на Коди и Эстор.

– Разбуди их, – мягко велела она.

Я обошел сестру и подошел к кровати, на которой спали брат с сестрой. Прислонив ружье к стене у кровати, я осторожно потряс Эстор за плечо. Она закряхтела, нахмурилась и открыла глаза. Несколько раз моргнула. И вдруг подскочила на кровати.

– Декстер! – воскликнула она.

Я лихорадочно замахал руками, веля ей сидеть тихо, и она закусила губу и кивнула. Затем я дважды потряс за плечо Коди, и он уставился на меня ясным взглядом.

– Я знал, что ты придешь, – сказал он, и в его голосе сквозила радость.

– Давайте быстрее, – сказал я им мягко, но настойчиво. – Только тихо! Поднимайтесь вверх по лестнице и идите назад, там привязана моя лодка. Быстрее!

Дети заморгали, глядя на меня, потом переглянулись.

– Быстрее! Вперед! – повторил я, и только тогда Эстор подскочила на месте, схватила Коди за руку, и они помчались прочь из каюты.

Дебора нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, стоя посреди комнаты и держа в одной руке пистолет, а в другой – Николаса. Я обошел ее снова и остановился у кровати, где спала Лили-Энн. Она безмолвно лежала возле спящей няни, мирно посасывая пустышку. Я наклонился, осторожно просунул одну руку ей под голову, а вторую – под ножки и бережно поднял на руки, как вдруг она завертелась во сне и выплюнула пустышку. Я задержал дыхание, но Лили-Энн вновь уснула. Я поглядел на кровать, надеясь найти упавшую соску, но тут же понял, что это невозможно. Соска упала прямо на няню, и няня, проснувшись, смотрела на меня широко распахнутыми глазами.

Глаза ее на миг расширились еще сильнее, рот открылся от удивления, и я, обхватив Лили-Энн одной рукой, второй крепко сдавил няне горло.

– Silencio, – прошептал я как можно более пугающе. – Ni un sonido[59].

Она закрыла рот и энергично закивала. Я сделал шаг назад, не отводя от нее взгляда, и передал Лили-Энн в руки Деборе.

– Отнеси их на лодку, – велел я.

Дебора взяла Лили-Энн в охапку, но сделала лишь шаг назад. Обернувшись к ней, я понял, что она хочет возразить, но никто из нас не успел сказать и слова, потому что Брайан сунул голову в каюту и яростно прошипел:

– Что вы так долго? – А потом увидел няню с круглыми глазами и прибавил: – Черт вас дери! Она же сейчас завизжит. – И двинулся к ней с ножом наперевес.

Но он ошибался. Няня не завизжала. Она не произнесла ни слова. Заметив моего брата, несущегося на нее с ножом, она спокойно вынула из-под подушки револьвер и выстрелила в него почти вплотную.

Я был уверен, что Брайан ранен, хотя и не видел куда. Однако, несмотря на это, он прыгнул на нее с невероятной скоростью и, прежде чем женщина выстрелила вновь, прижал руку с револьвером к кровати и всадил нож женщине в глотку. Брыкалась она недолго. Я не увидел, что сделал Брайан, но он сгорбился над ней, и вдруг она замерла.

Брайан медленно поднялся, его руки, рубашка и штаны были пропитаны кровью. От перерезанных глоток всегда много крови, поэтому, вероятно, большая часть этой крови принадлежала няне. Большая, но не вся.

Брайан выпрямился, слегка покачнулся и прижал руку к животу прямо над пупком. Забавная штука наш мозг, правда? Я так и не понял, отчего закружилась у меня голова – то ли от громкого выстрела, то ли еще от чего, но на секунду я вдруг подумал, что Раулю понадобится новая няня. Интересно, что будет говориться в объявлении? «Ищу няню. Должна говорить по-испански и по-английски и уметь обращаться с револьверами».

Но Брайан вдруг снова покачнулся, и я прогнал эту глупую мысль.

– Брайан, – выдохнул я и замолчал.

В глубине яхты послышался крик – сначала один, потом другой. Выстрел в каюте – прекрасный будильник, который наверняка разбудил всю охрану на судне.

– Дебз, уходи! – воскликнул я, и в этот раз она не стала спорить.

Развернувшись и держа под мышками детей, она побежала прочь, к моей лодке.

– Брайан, – выдохнул я снова, подбегая к нему. – Ты цел? – Вопрос был дурацкий, учитывая, что я видел, как в него стреляли, а значит, «целым» назвать его было никак нельзя.

Но Брайан лишь мучительно на меня посмотрел.

– Кажется, мы потеряли свой эффект неожиданности, – фальшиво улыбнулся он, но я так волновался, что не обратил на это внимания.

– Можешь бежать? – спросил я его.

– Выбора особенно нет, – ответил он. Потом бросил на пол свой нож, вынул пистолет и кивнул на ружье Деборы. – Это нам понадобится.

Я схватил его, и мы побежали прочь из каюты. Как только мы оказались в коридоре, я очень обрадовался, что ружье было заряжено, потому что дверь напротив, из которой доносился храп, осторожно приоткрылась. Даже не пытаясь прицелиться, я направил на нее ружье и хорошенько пальнул.

Грохот был оглушающий, гораздо громче, чем хлопок от няниного пистолета, зато результат прекрасный: в двери, теперь болтавшейся на петлях, чернела дыра размером с баскетбольный мяч. Я развернулся и поспешил вверх по лестнице.

Брайан был уже наверху. Он скрючился над сумкой с «игрушками» Ибама и, несмотря на боль, которую испытывал, судя по его скованным движениям, выглядел вполне довольным.

– Так и знал, что они нам пригодятся, – заметил он. Вынув кусок коричнево-серой массы размером с кирпич, он радостно показал его мне. – Ибам очень постарался. – Потом показал пальцем на устройство, похожее на калькулятор, которое торчало из взрывчатки. – Просто ставишь таймер и…

Снизу снова послышался шум – кто-то кричал и велел шевелиться быстрее.

– Брайан, – позвал я брата, но он меня не слушал.

Я сжался у него за спиной, держа ружье наготове.

– Раз, два, – начал считать Брайан, а потом резко швырнул взрывчатку вниз, в коридор, и повернулся ко мне, намереваясь сказать «три».

Возможно, он даже сказал, только я не услышал, потому что мы потонули в оглушающем взрыве; нас накрыло волной грохота, дыма и обломков, которые подняли Брайана и швырнули его на меня, а меня бросили в красный мрак, где не было ни света, ни звуков, кроме до боли громкого звона, который никак не затихал.

Так я и лежал. Сначала я не мог двигаться, потом просто не хотел. Я не мог думать, не мог сформировать в голове даже самую простую мысль, а без мысли невозможно и сдвинуться с места. Поэтому я просто тихо лежал. Не знаю, как долго. Наверняка не так долго, как казалось. В конце концов я почувствовал на себе нечто тяжелое, и первой моей мыслью стало желание снять с себя это нечто.

Так я и сделал. Я толкнул эту тяжесть, она соскользнула с меня, и я сел. У меня от этого ужасно разболелась голова. Несколько мгновений я так и сидел, сжимая голову руками. Я ничего не слышал, но когда открыл один глаз, то обрел зрение. Как только голова немного успокоилась, я открыл и второй и посмотрел на тяжесть, которую только что с себя сбросил. Тяжесть эта очень походила на Брайана, только больше им не была: он не дышал и не двигался. Просто лежал там, куда я его скинул и спокойно глядел в потолок своими широко открытыми глазами… А губы его застыли в полуулыбке – ужасно неестественной и фальшивой ухмылке, которая навечно запечатлелась на его лице, столь похожем на мое собственное.

Я смотрел на него до тех пор, пока в голове не всплыло слово: мертв. Брайан был мертв. Мой брат умер, и у меня никогда не будет другого. Мертв.

Я почувствовал, как в лицо мне дунул воздух, и обернулся туда, где несколько минут назад была лестница. Я по-прежнему не слышал ничего, кроме звона в ушах, и не видел лестницы. Сейчас оттуда клубами валил дым, а снизу вырывались слабые язычки пламени. Такие красивые…

Какое-то время я просто наблюдал за ними. В висках пульсировало, а сознание мое будто превратилось в густую черную грязь. Я не мог ни о чем думать – только не сейчас – и продолжал наблюдать за огоньками, мерцающими в дыму.

А потом из дыма возникло нечто. Сначала это был лишь силуэт в коридоре – чуть темнее окружающего мрака. Потом он двинулся ко мне и вскоре приобрел очертания человека.

Медленно, совершая один осторожный шаг за другим, фигура выступила из дыма и предстала передо мной. Это был мужчина. Среднего роста и телосложения. У него были черные волосы и гладкая смуглая кожа. Но, что самое странное, одет он был только в темно-зеленые семейники. Почему он так одет? Я нахмурился и покачал головой, пытаясь прояснить сознание, но это не помогло, и картинка никуда не исчезла. Человек по-прежнему приближался ко мне и одет был по-прежнему в одни только зеленые семейники. На шее у него висели тяжелые цепи с большими драгоценными камнями.

Мужчина посмотрел на меня и улыбнулся. Тоже странно. Я его не знал, так зачем же он мне улыбается?…

Но пока он шел ко мне своей тигриной походкой, мой мозг вдруг выдал слово: «Рауль». Я обдумал его. Это далось мне нелегко, но, подумав, я понял, что это имя. И я знал что-то об этом имени, только не знал этого человека. Может, это его имя?

А потом он поднял руку. Он сжимал в ней пистолет, и тут я вспомнил – вспомнил, почему он улыбается. И я был прав, потому что, пока он целился, улыбка его становилась все шире. Я глядел на него, пытаясь понять, что же мне делать. Я знал, что нужно сделать хоть что-нибудь, но пульсирующая боль в голове не давала ничего придумать. Может, сказать что-то? Попросить не убивать меня? Или как-нибудь пошевелиться?… Как же больно думать…

Но не успел мужчина спустить крючок, как я кое-что вспомнил. Пистолеты причиняют боль. От них нужно держаться подальше. И в последнюю секунду перед выстрелом я подумал: «Беги!» Но бежать не мог. По-прежнему сидя на полу, я перевернулся на бок и где-то вдалеке услышал приглушенное «БУМ!».

Что-то очень сильно ударило меня в плечо – больно, как стальной бейсбольной битой. Мой рот открылся сам собой, но если я и издал какой-то звук, то не услышал его. Зато боль что-то сделала. Она точно закоротила мой мозг, и он слабо заработал. Я понял, что должен двигаться, уйти от человека с пистолетом, и пополз прочь от лестницы. Было тяжело. Раненое плечо не работало, как и рука под ним.

Я помогал себе передвигаться здоровой рукой. Мозг мой вдруг заработал еще усерднее, потому что я вспомнил, что и у меня есть оружие. Только бы найти его прежде, чем в меня стрельнут снова…

Я поднял голову и огляделся. Из-за взрыва под лестницей все предметы отшвырнуло к противоположной стене. Вдалеке, возле двери, ведшей на палубу, я увидел тяжелую сумку, из-за которой и случились все эти неприятности, а рядом с ней лежало ружье. Достать бы его – и я застрелю этого человека…

Я пополз быстрее и яростнее, но уползти далеко не сумел, потому что кто-то схватил меня за лодыжку и перевернул на спину. Мужчина с пистолетом возвышался надо мной и целился мне в голову. Рауль. Он смотрел на меня, как на пятно на ковре, и выглядел весьма угрожающе, несмотря на то что одет был в одни только трусы да золотые цепи. А потом он снова улыбнулся и присел возле меня. Я видел, как шевелятся его губы, но ничего не слышал. Он склонил голову набок, дожидаясь ответа, но я не ответил, и он нахмурился и ткнул меня пистолетом в раненое плечо.

Боль была невыносимой. Я открыл рот и услышал вдалеке странный животный крик. Ужасный, нечеловеческий, но мужчине с пистолетом он понравился. Он снова ткнул меня в плечо – только в этот раз вдавил дуло пистолета в рану, и в ней что-то хрустнуло – я снова закричал.

А потом Рауль, вероятно, устал от моих криков. Он встал и посмотрел на меня взглядом, полным презрения, точно хотел меня им испепелить. И он поднял пистолет, а потом кивнул и прицелился мне в голову, точно меж глаз…

Но тут он исчез.

Где-то вдалеке раздался хлопок. Он сотряс воздух в комнате, и был таким громким, что даже я его услышал, только тихо. Этот хлопок уничтожил Рауля, а потом перестал существовать.

Мгновение я лежал неподвижно, на случай если он послышится снова. Но не успел я пошевелиться, как передо мной склонилась новая фигура, которую я сразу узнал. Дебора. Она держала ружье на сгибе руки и смотрела на меня, а губы ее быстро шевелились, но я по-прежнему ничего не слышал. Она положила руку мне на плечо и помогла сесть, продолжая шевелить губами и с тревогой глядя на меня. Наконец я сказал:

– Все нормально, Дебз. – Странно было произносить слова, чувствовать их вибрацию в горле, но не слышать их. Тогда я прибавил: – Я ничего не слышу. Из-за взрыва.

Дебз еще мгновение внимательно на меня смотрела, а потом кивнула. Она вновь задвигала губами, только теперь медленно и четко, и я понял, что она сказала «пошли», потому что она встала и помогла мне встать.

Пару следующих секунд мне было так же плохо, как после взрыва. Сильные волны головокружительной тошноты обрушились на меня под аккомпанемент из оглушительной боли в голове и плече. Но в этот раз боль длилась недолго. Дебз повела меня к двери, и ходить я смог. Я испытывал странное чувство, точно внутри меня все органы, как планеты во Вселенной, витают на огромном расстоянии друг от друга; ноги, казалось, были крошечными и располагались где-то очень далеко… Но внезапно мозг мой вновь заработал в обычном режиме. Я увидел сумку со взрывчаткой возле дверей и вспомнил кое-что важное.

– Вещдоки, – сказал я. – Нужно избавиться от доказательств.

Дебора покачала головой и потянула меня за руку – к несчастью, раненую, и я издал странный и сдавленный звук, похожий на «ааааргх», только сам его не услышал; зато Дебора услышала и подпрыгнула на месте.

Острая боль в плече длилась недолго, но оно все равно продолжало ныть. Я поглядел на рану. На черной рубашке, которую я надел для незаметности, нельзя было толком ничего рассмотреть, и я заметил лишь на удивление маленькое входное отверстие. Правда, рубашка вокруг него была вся мокрая. Я провел по ней рукой, и ладонь моя стала красной от крови. Впрочем, что и следовало ожидать, ведь не бывает пулевых ранений без крови. Тем более когда Рауль ткнул в нее пистолетом во второй раз, он, кажется, порвал какую-то артерию. Крови было и правда очень много, а я кровь не люблю. Но это подождет.

Дебора снова потянула меня за руку. Я сбросил ее руку.

– Мы должны взорвать здесь все! – воскликнул я, не слыша слов.

Но Дебора их услышала. Она покачала головой и потянула меня к двери, но я рванул в противоположную сторону.

– Слишком много доказательств, Дебз! – сказал я. – Следы детей, оружия, тело Брайана. Все это ведет к тебе, Дебора. И ко мне. – Она все продолжала качать головой и теперь выглядела скорее испуганной, чем рассерженной. Но я знал, что я прав. – Нужно взорвать. Или мы оба сядем в тюрьму. Дети будут одни! – Я чувствовал, что разговариваю слишком громко и как-то неправильно, нечетко. Но Дебора меня поняла; она покачала головой и опять потянула меня к дверям, торопливо шевеля губами. Но я все равно ее не слышал. – Я должен взорвать здесь все, – повторил я своим странным беззвучным голосом. – Должен. – Я нагнулся и поднял с пола сумку. Перед глазами у меня закружились красные огоньки. Потом я выпрямился и сказал: – Уходи. Бери детей и иди, я скоро буду.

Ее губы продолжали шевелиться, но я взял сумку и двинулся к лестнице. На полпути я обернулся. Деборы в каюте не было. На мгновение я замер. От бомбы, убившей Брайана, было много шума, дыма и грохота, но сделать пробоину в яхте она не смогла. Может, нужно было положить ее рядом с бензобаками? Но я не знал, где они, и сомневался, что вообще смогу до них дойти. К тому же сумка теперь казалась мне гораздо тяжелее, чем раньше. Ох, как же я устал… И замерз. Мне вдруг стало очень-очень холодно. Интересно, почему? Ведь ночь в Майами выдалась теплая, да и кондиционеры здесь наверняка уже не работали. Но меня охватил холод, и головокружение с красными огоньками вернулось. Я закрыл глаза. Голова продолжала кружиться, поэтому я открыл их снова и посмотрел на лестницу впереди.

Можно просто бросить бомбу вниз, наверняка сработает. К тому же идти до нее не так долго, как кажется. Всего несколько шагов.

Я сделал шаг. Он дался мне с намного большим трудом, чем мгновение назад. Сказать по правде, он был невыносимо тяжелым. Как же я замерз. Нужно отдохнуть хотя бы пару секунд. Я огляделся. Куда бы сесть? Все кресла и диваны раскидало взрывом по комнате, и теперь они были очень далеко. Не идти же к ним, просто чтобы посидеть? Нет, конечно, нет. Но я ужасно хотел посидеть, и прямо тут, у меня под ногами был пол. Он был по-прежнему ровным. Можно сесть прямо здесь.

Я сел. Сел, закрыл глаза и попытался найти в себе силы, чтобы встать, закончить работу и пойти обратно к своей лодке. Проще простого.

Но только на первый взгляд. Сейчас ничего не было для меня просто. А если задуматься, то уже довольно давно – с тех пор как из-за Дурачины Декстера, ниндзя-ботаника, начали умирать все, кто ему дорог. Сначала Рита и Джекки, потом Брайан, а теперь наверняка умрут и Дебз с детьми. Только жизнь начала налаживаться, как я чуть не умер от взрыва, а потом и от пули. Другого пути нет – Декстер должен заложить крошку-бомбу в правильном месте, поставить таймер и пойти домой, но даже этого сделать не может. Даже подняться с пола теперь было невыполнимым заданием. После смерти Джекки и Риты я как будто разучился делать самые простые вещи. Обе они умерли из-за меня, из-за моей неумелой, неловкой, непроходимой тупости. Они мертвы, как и моя простая красивая жизнь… Как Брайан. Мертвы из-за того, что я кормил себя тупыми иллюзиями о собственном умственном превосходстве и могуществе. Мертвы, потому что я перестал что-либо делать. Перестал думать. А теперь я к тому же не мог сделать даже нескольких шагов, заложить чертову бомбу и пойти домой. И остановить кровотечение. Ведь кровь вытекала слишком быстро. Я был уже весь мокрый, и мне это не нравилось.

Ну все, хватит. Вставай и иди, Декстер. А если встать не можешь, то ползи, но сделай дело. Поставь таймер, швырни бомбу вниз и ползи обратно к своей лодке. Раз, два, три. Так просто, что даже дурень вроде меня с этим справится. Готов?

Шаг первый: я сунул руку в сумку. Благо она оказалась открытой и мне не пришлось расстегивать замок, иначе я бы не справился. Пальцами я нащупал что-то в сумке и вытащил большую, блестящую, квадратную штуковину. На ней был точно такой же таймер, как на бомбе Брайана, только размером кирпичик был намного больше. Такого должно быть достаточно для мощного взрыва. Однако таймер расплывался у меня перед глазами, а цифры на кнопках сливались с красными огнями, которые снова закружились в голове. Плохой знак. Я нахмурился и сосредоточился, и все вокруг стало четче. Потом нажал: ноль, ноль, пять. Пяти минут будет предостаточно.

Шаг второй: глубокий вдох, и вот я ползу вперед на здоровой руке, толкая перед собой бомбу. Она была такая большая, что для нее даже не нужно никакого специального места. К тому же Дурачина Декстер и не смог бы его найти. Когда до лестницы оставалось всего несколько футов, я вдруг понял, что ужасно устал. Это плохо. Нужно сохранить немного сил на обратный путь, ведь это самое важное. Я попытался встать. Как же тяжело – я такой тяжелый! Когда все это кончится, обязательно сяду на диету.

Вдруг я понял, что продолжаю тащить за собой всю сумку со взрывчаткой. Лишний груз. Я отпустил ее и наконец сумел встать. Отдохнул с минуту. Всего одну минуту, а потом вспомнил о бомбе. Осталось четыре минуты. Нужно уходить.

Я потянулся вперед и швырнул бомбу. Бросок, конечно, получился слабый. Кирпичик зачеканил по ступенькам, а потом, к моему счастью, упал вниз. А внизу он громко обо что-то звякнул – дззииинь! Странно. Я шагнул ближе к лестничному проему и вгляделся в полумрак. Огонь пылал сильнее, зато дым заметно рассеялся, и я увидел дыру у основания лестницы. Под ней виднелось что-то железное, что-то, что глухо звякнуло, когда на него упала большая бомба. Несколько секунд я тупо моргал, слегка покачиваясь на месте. А потом вдруг понял: бензобак?… Судя по всему. А бензобаки сначала делают «дззииинь!», а потом «БУУУМ!». Точно. Очень, очень хорошо, Декстер.

Так я и стоял, мысленно себя хваля, а потом вдруг спросил себя: зачем я стою? Можно ведь сесть и расслабиться в свое удовольствие.

Я сел. Не так изящно, как мне бы того хотелось. Сказать по правде, скорее быстро и неловко. Некоторые части моего тела, казалось, перешли в режим энергосбережения: ноги были ватные, зрение то пропадало, то возвращалось, а одна рука просто свисала из плеча, точно картонная… Но я сидел, довольный собой. Я остался цел. И заложил бомбу прямо на бензобак. Шаг первый и второй выполнены. Отличная работа, Декстер. Неплохо для тупоголового болвана. Но что насчет шага номер три, о король дураков?

Шаг третий. Точно. В шаге третьем я должен был куда-то пойти, так ведь? Надеюсь, там будет больше света, чем здесь. Вокруг становилось ужасно темно и холодно. Интересно, почему? И почему вообще я здесь? Вокруг так холодно и липко!

И подо мной тоже. Что-то склизкое. Мне не нравится. Напоминает что-то очень плохое. Когда мне было так же холодно и фу как липко?… Почему же мне кажется…

А вот и мамочка. Я вижу ее лицо из-за каких-то вещей. Она не моргает, не двигается. Я зову ее громко и ясно, но она так и лежит.

– Мамочка, – говорю я.

Я не слышу собственных слов, но чувствую, как губы мои их произносят. И почему я вдруг вспомнил о мамочке? Почему сейчас, на яхте мертвого миллиардера, которая вот-вот взлетит в воздух? И почему я вообще думаю о мамочке, ведь я помню ее только в тот миг, когда она неподвижно лежит на полу и ни слова не говорит в ответ на мои крики.

Почему она даже не подмигнет? Почему не подаст знак, что услышала меня. Что все это розыгрыш, что скоро мы встанем и пойдем домой к Байни. Но мамочка ничего такого не делает, как будто ее нет, а без мамочки я совсем один, сижу в фу какой липкой луже, но сидеть не хочу. Не хочу. И на этом ковре не хочу сидеть. Не хочу ждать (фу как липко!), когда дверь откроется и придет Гарри, и поднимет меня с пола, и заберет с собой. А потом все начнется сначала, и снова будет безмозглый, бесполезный, беспомощный дурак Декстер и много-много-много крови…

Только не снова.

Я открыл глаза. Я по-прежнему сидел на мокром ковре. Я не хотел быть здесь, не хотел сидеть в глубокой липкой луже, когда где-то рядом тикает таймер. Вставай, вставай! Я должен встать, выбраться отсюда. Я не хочу ждать Гарри. Я встану и уйду самостоятельно. Сделаю все по-своему, по-другому, сделаю все правильно. В этот раз я буду лучше, осторожнее, только бы встать и уйти из этой холодной комнаты, пойти домой, где все хорошо, где тепло и светло… И я встал. И я стоял, покачиваясь, и все перед глазами вдруг прояснилось, и я задумался: сколько осталось времени? Через сколько рванет яхта? Наверное, очень скоро.

Нужно поторопиться. Только для дурачины Декстера это сегодня не вариант. Я попытался, но сумел сделать лишь медленный шаг. Я двинулся вдоль комнаты и поплелся к дверям, цепляясь за стены, зеркала, мебель и слыша настойчивое тиканье таймера в своей голове. Наконец я коснулся дверной ручки – жесткой и неподатливой. И вдруг каким-то образом я сумел повернуть ее своими занемевшими пальцами, открыл дверь и почувствовал холодный ветер на лице, такой сильный и порывистый, что меня чуть не сбило с ног. Я схватился обеими руками за стены и вышел на палубу, повернул налево, ухватился за перила. Потом свесился с них и понял, что пошел не в ту сторону – повернул влево, вместо того чтобы идти прямо, к своей лодке. Но там будет не за что держаться, а без опоры я не устою. Поэтому я повернулся и поискал взглядом свою лодку и Дебору, но не заметил ни ту, ни другую. И я попытался оглядеться, но голова запрокидывается и взгляд упирается в бесконечно черную ночь. Мрак приходит и уходит, но он будет вечно… Хотя нет, ночь над головой не бесконечно черная. Прямо у меня над головой сияет нечто светлое. Вот он, последний друг Декстера, последний член семьи, последнее знакомое и милое лицо. Старушка Луна следит за мной и напевает мне свою серебряную песнь, полную темной услады. Саундтрек жизни Декстера – прекрасная симфония теней, которая преследует меня каждую ночь.

Но сегодня старушка Луна светит на меня своими нетерпеливыми лучами, как не светила никогда, убаюкивает, пока в плоть мою вонзается неумолимый нож. Песнь ее сегодня звучит по-другому. Другие ноты, другой припев. И новая улыбка – едва заметная, многозначительная.

Сегодня Луна совсем близко – ближе, чем когда-либо. Намного ближе. Вот она затягивает новый припев, но не подбадривает, как раньше, а сладко и мелодично зовет к себе: «Пойдем домой, дорогой Декстер! Пойдем домой…»

Но прекрасную серебряную песнь прерывает громкий вой – стальной рев, разрушающий ритм и сладость радушной песни. Он такой громкий, что даже я его отчетливо слышу. И вдруг узнаю: это гудок. Гудок моей лодки. И тут я радостно понимаю, что это значит: меня зовет Дебора – зовет прочь от серебристого мрака и хочет отвезти в другой мой дом…

Но нет. Не будет никакого дома, если я продолжу здесь стоять. Ведь яхта вот-вот взлетит на воздух – я не должен медлить, не должен вслушиваться в обманчивую песнь. Я пытаюсь выпрямиться и встать ровно, но не могу, и снова звучит гудок, но в голове моей громче прежнего раздается: ТИК-ТИК-ТИК! И я понимаю, что в любую секунду из трюма вырвется огненный шар и швырнет меня в воздух, и вокруг все потемнеет – навечно, а я к этому не готов. Даже несмотря на ласковый, почти материнский голос Луны, зовущей меня с небес.

Только не сейчас, еще не время. Не время Декстера. О нет.

И, собравшись с последними силами, я выпрямляюсь и, держась за перила, перекидываю через них одну ногу и смотрю вниз. Вот она, моя лодка, уже мягко покачивается на волнах неподалеку, хотя отсюда расстояние кажется огромным. Я вглядываюсь в полумрак. А вот и темная вода; в ее подернутой рябью поверхности криво отражается лунный свет.

Мне нужно просто спрыгнуть в воду, доплыть до своей лодки, и все будет хорошо. Время словно замедлилось. Я перекинул вторую ногу через перила и помахал Дебз, которая была, казалось, очень далеко. И я громко завопил, как болван, чтобы она плыла ко мне. Я знал, что она приплывет, ведь семья – самое важное на свете, и она это знает, точно-точно.

А потом я спрыгнул и упал… Ох, как же далеко вода! И какая она темная. Глубокая и темная…

А потом я увидел рваный силуэт насмешливой Луны, который сменился моим собственным силуэтом. Я вот-вот упаду на самого себя… Я падаю – беззвучно ударяюсь и разлетаюсь на миллионы ярко-красных кусочков лунного света, которые охватывают своим мраком все мое существо…

…Я падаю сквозь слои тьмы и света, пока прохладный серебристый свет не исчезает совсем. На смену ему приходит мрак, с его приятным и прохладным спокойствием. Я поднимаю голову и вижу черноту, которая уносит меня к темной стороне Луны; я падаю, кружусь во мраке и тишине, а потом поднимаюсь – вверх-вверх-вверх – и чувствую, что снова оказался дома. А после – падаю в прекрасной черной тишине, в объятия радушной Темной мамочки Луны – ну наконец и

Генри Дэвид Торо (1817–1862) – американский писатель, мыслитель, общественный деятель. – Здесь и далее примеч. пер.

Китайское боевое искусство, один из видов ушу.

«Майами Марлинс» – американский бейсбольный клуб из г. Майами.

Это я! (Фр.)

Диоген Синопский – древнегреческий философ, ученик и последователь Антисфена. Наиболее известна история о том, как Диоген днем с фонарем искал честного человека.

Естественный, природный (фр.).

Semper fi (сокр. от semper fidelis) – от лат. «всегда верен». Девиз Корпуса морской пехоты США.

Проект «Невиновность» – американская организация, использующая анализы ДНК для оправдания людей, ошибочно обвиненных в совершении тяжких преступлений.

Бразильская и американская певица и актриса. В мюзикле «Вся банда в сборе» носила шляпу из фруктов. Именно этот ее образ стал известен во всем мире.

Остроумное словцо (фр.).

Цитата из стихотворения Перси Б. Шелли «Ода западному ветру».

Цитата из стихотворения Дилана Томаса «Не уходи безропотно во тьму».

Графиня (ит.).

Крупнейшая, старейшая и самая известная организация для людей с высоким коэффициентом интеллекта.

Меня (фр.).

Тем самым; в силу самого факта (лат.).

Соответственно (лат.).

Что и требовалось доказать (лат.).

Псевдолатинская фраза, значащая «не позволяй ублюдкам себя растоптать».

Прозвище (фр.).

Наркоторговцев (исп.).

Вымышленная страна, описанная в романе писателя-фантаста Дж. Хилтона «Потерянный горизонт».

Цитата из речи американского государственного деятеля и борца за независимость Патрика Генри (1736–1799).

Рыба-меч.

Японское пиво.

Умами – вкус веществ с высоким содержанием белка, «пятый вкус» (помимо сладкого, соленого, кислого и горького), традиционно используемый в японской культуре и в других странах Востока.

Отсылка к цитате из Книги Бытия (глава 3, стих 19): «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься».

Мононатриевая соль глутаминовой кислоты, усилитель вкуса.

Органическое соединение с формулой C₈H₇N₃O₂ представляет собой белые или светло-желтые кристаллы. Люминол используется судебными экспертами для выявления следов крови, оставленных на месте преступления, так как он реагирует с железом, содержащимся в крови.

Реагент, который используется на месте преступления для обнаружения следов крови.

Опера в двух частях с прологом итальянского композитора Руджеро Леонкавалло.

Песня, написанная в 1920-х гг., которую часто поют у костра.

Да-да, понимаю (исп.).

Да, конечно, нет проблем (исп.).

Пятнадцать? Пятнадцать будет достаточно? Тогда пятнадцать (исп.).

Традиционное блюдо мексиканской кухни. Энчилада представляет собой тонкую лепешку из кукурузной муки, в которую завернута начинка, чаще всего мясная или овощная.

«Cadillac Escalade» – модель автомобильной марки «Кадиллак».

Цитата из речи Полония в пьесе У. Шекспира «Гамлет» (пер. Б. Пастернака).

Цитата из пьесы У. Шекспира «Король Лир» (пер. Б. Пастернака).

Профессиональный футбольный клуб из американского города Питсбург, штат Пенсильвания.

Правоохранительная служба штата Флорида, США.

Агентство национальной безопасности США.

Норвежский живописец и график, театральный художник, теоретик искусства. Один из первых представителей экспрессионизма.

«Да»; «слушаю» (исп.).

Отсылка к роману Генри Мелвилла «Моби Дик, или Белый кит».

Млекопитающее из семейства дельфиновых.

Отсылка к цитате из пьесы «Гамлет» У. Шекспира.

Прибор для курения марихуаны с водяным охлаждением дыма.

«Дельфины Майами» – американский футбольный клуб.

Отсылка к цитате А. де Токвиля: «В революции, как и в романе, труднее всего придумать конец».

Алексис Шарль-Анри Клерель де Токвиль – французский политический деятель, лидер консервативной Партии порядка, министр иностранных дел Франции.

Пистолет австрийского производства.

Руки. Обе! (Исп.)

Наружу! Немедленно! (Исп.)

Улыбайся. И ни слова, ясно? (Исп.)

Испанское нецензурное выражение.

Тонио, мудак, что там такое? (Исп.)

Знаешь, как хорошо я отлил? (Исп.)

Молчи. Ни звука. (Исп.)