Американский еженедельный журнал «Уорлд репортер» уходит в типографию в пятницу, в одиннадцать часов вечера. Как правило, к этому времени на работе не остается никого, кроме редакторов и корректоров, но атмосфера в нью-йоркской штаб-квартире все равно напряженная.

Объясняется это просто. Свежий номер газеты живет лишь несколько часов: издатель может исправить ошибки достаточно быстро. Но если такой журнал, как «Уорлд репортер», дающий оценку текущим событиям и публикующий прогнозы на будущее, ошибется в своих предсказаниях, он еще долго будет выглядеть глупо. Как, например, тогда, когда в очередном номере журнала напечатали статью про некоего генерала из юго-восточной Азии, назвав его «новой политической силой». Номер попал на прилавки уже после того, как генерал позорно сдался толпе безоружных студентов и был повешен. К счастью, такие неприятности происходят крайне редко. Редакторы знают свое дело, к тому же они осмотрительны и хорошо информированы. Чтобы не попасть впросак, принимаются все мыслимые предосторожности. Телеграфные сообщения поступают непрерывно. По всему миру, в различных часовых поясах, сотрудники региональных бюро следят за национальными службами новостей и передачами местных радиостанций. Отдельные телефонные линии и телетайпные сети связывают главную редакцию с типографиями в Филадельфии и Чикаго. Установлено специальное электронное оборудование для фотонабора. Вплоть до самого последнего мгновения можно сместить акценты в статьях, сгладить критику, превратив ее в дружеское похлопывание по плечу, застраховать ставки и спасти лицо. И вместе с напряженностью в редакции чувствуется спокойная уверенность.

По крайней мере в Нью-Йорке. Тревожная обстановка в региональных бюро в пятницу вечером не имеет никакого отношения к сдаче номера. Ее причина — главный редактор мистер Каст.

Обычно в пятницу вечером, к девяти часам, главы отделов нью-йоркской редакции уже уверены в том, что им предстоит работать над новым номером, и могут себе позволить спуститься на ужин в ресторан на первом этаже. Мистер Каст, однако, не таков. Ему нечем заняться в ближайшие два дня, вплоть до вечера понедельника, когда состоится редакционное собрание, посвященное следующему выпуску. Поскольку он не только главный редактор, но и крупнейший акционер, Каст ни перед кем не должен отчитываться и может, к удовольствию всех заинтересованных лиц, подняться в свой пентхаус и присоединиться к жене и гостям за ужином и бриджем. Он это знает и знает, что сам того добивался, но ему от этого не легче. И в результате он сидит у себя в кабинете и просит принести ему сандвичи с копченым лососем и бутылку «Блан де Блан». А затем с помощью особой папки и безраздельного внимания оператора международной связи он для поддержания самооценки терроризирует региональные бюро.

Мистер Каст выбирает свои жертвы с особой тщательностью. Обычно это люди, для которых ему удалось «наметить направления работы».

Пятничному вечернему занятию он уделяет много времени и внимания. Идеальные «направления работы» должны удовлетворять следующим трем требованиям: во-первых, шеф регионального бюро ни в коем случае не должен заранее догадываться, о чем пойдет речь; во-вторых, задание должно основываться на инсайдерской информации, обманом и хитростью раздобытой самим мистером Кастом; и, в-третьих, оно должно поразить, ошеломить и обескуражить шефа регионального бюро настолько, чтобы тот начал протестовать и у мистера Каста появилась возможность поставить его на место. Другими словами, предложение должно быть экстравагантным и бессмысленным.

Говорят, он страдает нарушением мозгового кровообращения, свойственным преклонному возрасту, и в последнее время ухудшение стало заметнее. Возможно, так оно и есть. Находясь в здравом уме, ни один главный редактор не отдавал бы столь злонамеренное и издевательское распоряжение, как мистер Каст относительно дела Арбиля.

Это распоряжение получил Сай Логан, шеф парижского бюро, в последнюю субботу февраля, в 3.15 утра (по местному времени). Я сидел у него в кабинете, когда раздался звонок.

Вначале мистер Каст задал несколько дежурных вопросов о здоровье, о жене, о детях. Отвечая, Сай включил магнитофон на запись и сделал мне знак рукой, чтобы я взял трубку параллельного аппарата.

Голос мистера Каста звучал одновременно громко и неразборчиво, как в испорченном громкоговорителе на вокзале или в аэропорту. Оглушенный, ты все равно должен был напрягаться, чтобы разобрать слова. Когда разговаривает, он ест бутерброды, и это еще больше мешает.

— …хорошо, спасибо, шеф, — говорил Логан.

— Отлично. Сай, я тут подумал о деле Арбиля и о том, что нам с ним делать.

Последовала пауза, и когда Сай уже открыл было рот, чтобы ответить, мистер Каст снова заговорил:

— Девушку в бикини ведь так и не нашли?

— Нет, шеф, пока не нашли.

— О Господи! — Хоть это было сказано тихо, тон мистера Каста выдавал тревогу, а в восклицании слышался упрек, как будто именно Сай искал и не нашел девушку. — Что же теперь делать?

— Но, шеф…

— Не надо мне говорить, что мы перепечатываем репортажи «Рейтерс», это я и без вас знаю. Что делаем мы сами?

— Шеф, мы тут бессильны. Девушка пропала семь недель назад. В Европе ее портреты помещали почти во всех газетах и журналах. Она может быть во Франции, Испании, Португалии или Италии. Конечно, она скорее всего во Франции, но пока полиция ее найдет…

— Сай! — Теперь в его голосе слышались жалобные ноты.

— Да, шеф?

— Сай, нельзя, чтобы «Пари матч» или «Шпигель» нас обошли.

Это хороший пример его подлых приемчиков. Мистер Каст не упоминает «Тайм», «Лайф», «Ньюсуик» или «Ю-Эс ньюс энд уорлд репорт». Подразумевается, что у них нет возможности обойти «Уорлд репортер» — неусыпная бдительность нью-йоркской редакции не позволит им этого сделать, а вот нерасторопное парижское бюро дает французским и немецким конкурентам шанс вырваться вперед. И поскольку они уже несколько раз опережали французскую редакцию, предупреждение особенно злило. Сай пытался защищаться.

— Как они могут обойти нас, шеф? — довольно резко откликнулся он. — Тут просто не за что зацепиться. Ничего не происходит. Пока полиция не найдет девушку или пока она сама не объявится, история мертва.

— Ты правда так думаешь, Сай? — Мысленным взором я представил, как мистер Каст прижимает костлявый палец к кончику носа. — Смелое предположение.

— Ладно, пусть не мертва, а просто уснула.

— Очень смешно! Сай, ты не хочешь меня понять. Мы ведь знаем: тут замешана политика. Иначе полиция давно бы ее нашла. Только не говори, что ты первый раз об этом слышишь.

— Да, я знаю, что в деле есть косвенные свидетельства, указывающие на левых.

— Не просто косвенные свидетельства, а очень важные улики.

— Что за улики, шеф?

— Я не вправе сейчас распространяться на эту тему. Скажу только, что историей заинтересовалось ЦРУ.

Еще одна стандартная уловка.

— Мы не можем ждать. Надо разыскать девушку, пока нас не опередили.

Сай прочистил горло.

— Простите, шеф, я не совсем понял. Что значит «разыскать»?

— То и значит — разыскать. Пока мы ее не найдем, мы ничего не узнаем.

Теперь в голосе слышалось нетерпение.

Смысл разговора совершенно от меня ускользал. Когда началась эта история, я был в Португалии, где брал интервью у наследников изгнанной королевской династии. Как я понял, в Швейцарии нашли труп некоего Арбиля, и полиция ищет девушку в бикини, которая стала свидетельницей преступления.

Сай мял сигарету. Он зажег ее лишь после осторожного ответа:

— Согласен, шеф. Если мы ее найдем, то у нас, конечно, будет отличный материал.

— Прекрасно. Кому вы намерены это поручить?

Сай снова вытащил изо рта сигарету.

— Честно говоря, шеф, пока никому.

На том конце провода стояла мертвая тишина. Сай продолжил мрачно:

— До того как перейти сюда, я был газетчиком.

— Да, и очень способным, — милостиво согласился голос. Теперь в нем появился оттенок удовольствия. Мистер Каст явно наслаждался ситуацией.

Затылок Сая налился кровью.

— Допустим, — не сдавался Сай. — Но вы сразу же сказали мне, что я должен поменять свое мышление. Я хорошо помню ваши слова: «Не старайся делать за газеты их работу». Это первое. Дальше вы разъяснили: «Мы журнал. Мы не охотимся за новостями — этим занимаются газеты и телевидение. Они добывают новости. Мы интерпретируем новости и делаем их историей». И что теперь? Правила изменились?

— Правила остались прежними, Сай. — Голос стал липким от удовольствия. — Мы просто пытаемся внести в нашу работу чуточку воображения. Я по крайней мере пытаюсь; хочу верить, что смогу воодушевить и тебя. Подумай. Газетам не удалось найти ни единой зацепки. А почему? Да потому, что они кормятся объедками со стола французской полиции. А полиция нарочно тянет резину. Нам пора вмешаться в это дело.

Сай ответил так резко, как только осмелился:

— Каким образом?

— Вы лучше знаете своих людей. Где сейчас Парри?

— В Бонне, освещает переговоры. Вы сами велели мне отправить его.

— Да-да, припоминаю. — Мистер Каст постарался сделать вид, будто запамятовал.

— Шеф, я хочу сказать, что мы напрасно потеряем время, если даже новостные агентства с их огромными возможностями отступились от этого дела. Что касается полицейских, их отношение не имеет значения. Если у них ничего не получилось, то нам уж точно тут ничего не светит. А если они знают, где она, и молчат, то в этом случае мы тем более ничего не узнаем.

— Даже если я скажу вам, где искать?

Я так и представил дурацкую ухмылку на его физиономии.

Сай растерялся, но быстро пришел в себя.

— Эти сведения поступили из ЦРУ, шеф, или вы не можете сказать?

— Вы угадали, не могу. Тем более по телефону. Всю информацию вы получите завтра с почтой. Так кому вы планируете поручить дело? Что сейчас делает этот ваш немецкий псих?

Сай переложил трубку из правой руки в левую.

— Не понимаю, о ком вы, шеф, — сказал он после секундной паузы.

— Да ладно! Ну, тот, который готовил репортаж о ночном клубе для педиков. Пит как его там…

Сай посмотрел на меня с тоской в глазах.

— Если вы имеете в виду Пита Мааса, можете спросить его сами. Он слушает по параллельному аппарату.

— И я голландец, а не немец, — сказал я.

— Прошу прощения. Пусть будет голландец. — Слово «псих» он так назад и не взял. — Ну, хорошо…

— И я должен сразу вам сказать, мистер Каст, что не собираюсь разыгрывать из себя детектива.

— Согласен, — поддакнул Сай. — Нам сейчас гораздо важнее…

— Да ему и не нужно ничего разыгрывать! — проблеял мистер Каст. — Он ведь работает на нас? Чем он сейчас занимается?

— Автомобильной промышленностью Общего рынка, шеф, — быстро ответил Сай. — Последние статистические данные и события, а также перспективы роста на ближайшие три года.

На самом деле я работал над статьей о молодых французских художниках, картины которых покупают американские картинные галереи, но Сай пытался блефовать. Мистеру Касту не нравился Общий рынок, и «Уорлд репортер» всячески нападал на эту организацию. Естественно, главным поставщиком боеприпасов для кампании было парижское бюро, и ранее Сай не раз успешно ссылался на нее, чтобы избавиться от поручений нью-йоркской редакции.

Теперь этот номер не сработал, хотя мистер Каст немного поколебался:

— Кто заказал ему этот материал?

— Дэн Клири.

— Ладно, я с ним поговорю. Можешь пока о нем забыть. Дело Арбиля важнее.

Сай предпринял еще одну попытку:

— Шеф, если информация такая важная, я могу вызвать из Рима Боба Парсонса или сам заняться этим делом. Пит Маас вообще-то исследователь и…

— Исследователь нам сейчас и нужен, Сай. — Теперь Каст говорил как о решенном деле. — Пит, убери с глаз свои длинные патлы, оторви задницу от стула и найди девушку в бикини. Сай, проследи, чтобы он не копался. Хорошо?

Сай что-то пробормотал и положил трубку. Выключил магнитофон и посмотрел на меня.

Шеф парижского бюро был седеющим мужчиной лет сорока пяти, с длинным тощим лицом и тусклым взглядом. От него пахло лосьоном после бритья. Я не любил его, а он — меня. Я никогда не был газетным репортером и не соответствовал его представлениям о профессионализме. Образование я получил в Англии во время войны, и хотя за время работы в бюро нахватался американских словечек, по-английски говорю с британским акцентом. Ну и разумеется, он знал мою биографию. Сай старался делать вид, будто для него это не имеет значения, но все равно оставалась некая неловкость.

Помедлив немного, он пожал плечами:

— Извини, Пит, я сделал все, что мог. Отговаривать его бессмысленно.

Тут он был прав.

Раньше Сай был помощником Хэнка Уэстона, бывшего шефа бюро, взявшего меня на должность стажера. Со стороны Хэнка это была чистая благотворительность. Я сидел без работы и без денег и согласился бы пойти рассыльным, если бы он мне такое предложил. Стажером я пробыл недолго. Если вы в принципе умеете писать, то вам несложно научиться писать для «Уорлд репортер». Через месяц или два Хэнк взял меня в штат и подписал со мной годичный контракт.

Неприятности начались вскоре после того, как он перешел в Информационное агентство США и моим начальником стал Сай.

Время от времени «Уорлд репортер» назначает себя совестью мира и берется обличать современные нравы. Враг всегда объявляется «духовной слабостью нашего времени», а чтобы стереть его в порошок, «Уорлд репортер» подробно, предвзято и сладострастно рассматривает какое-нибудь социальное явление, которое считается симптомом болезни. Конечно, подростковая преступность всегда дает богатый материал для подобного рода статей, но в конце концов это приедается. Решив, что безнравственность взрослых, особенно европейцев, внесет немного больше разнообразия, Сай послал меня в Гамбург проинспектировать тамошние ночные клубы.

Я обнаружил море заурядной, удручающей безнравственности, но, к несчастью, там нашлось и нечто необычное.

Это было заведение, где выступали трансвеститы. Шоу смотрелось бы довольно банально, если бы не потрясающий солист.

Обычно мужчины, переодетые в женское платье, выглядят чудовищно: фальшивые груди сидят слишком высоко, икры выпирают не там, где надо, а сквозь густой слой грима просвечивает щетина. Но тот мужчина выглядел настоящей женщиной: очень привлекательной, артистичной и талантливой. Изрядно набравшийся и явно гетеросексуальный морской офицер, забредший сюда по ошибке, крайне возбудился и, когда официант, исчерпав все средства, честно объявил ему, что примадонна — мужчина, заорал в ответ:

— Да мне плевать, какого оно пола! Я хочу с ним переспать!

Я сделал глупость, рассказав в редакции, что парень мне понравился. Я думал, коллеги в офисе повеселятся, а они, в свою очередь, не стали вырезать этот эпизод, а отправили статью в таком виде в Нью-Йорк. Там ее случайно увидел мистер Каст, но у него она не вызвала особого веселья.

Он решил навести обо мне справки.

Вероятно, он ожидал, что я окажусь гомосексуалистом. Он их ненавидит. А вместо этого выяснилось, что я был главным редактором и совладельцем «Этоса» — экспериментального журнала, публикующего обзор международных новостей. И что после банкротства провел несколько месяцев в парижской клинике для душевнобольных, так как пытался покончить с собой. Детективам из парижского частного агентства даже удалось вытянуть из клиники сведения о том, что меня лечили электрошоком.

Оказалось, что банкротство и психические заболевания бесят мистера Каста ничуть не меньше, чем гомосексуализм. Со мной было покончено. Если бы Хэнк Уэстон не уволился, с ним бы, наверное, тоже было покончено, поскольку он взял на работу человека с такой биографией.

Слухи быстро дошли до нашего бюро, и я сказал Саю, что хочу уволиться. Однако в «Уорлд репортер» дела так просто не делаются. Мистер Каст — ревнивый бог, и на тот момент до истечения моего контракта оставалось еще пять месяцев. В нашей организации, если у тебя есть действующий контракт, тебе не дадут уволиться ни при каких обстоятельствах. Если ты хочешь уйти, тебя уволят не по собственному желанию, а только в связи с некомпетентностью, пусть даже некомпетентность придется сфабриковать.

Сай знал это не хуже меня.

— А что будет, если я откажусь? — спросил я.

— Контракт заморозят и тебя лишат зарплаты. Но ты все равно не сможешь работать на другое издание, пока не истечет срок контракта. Конечно, если ты хочешь взять неоплачиваемый отпуск на пять месяцев, то на здоровье.

Без зарплаты я не мог прожить и пяти недель, не говоря уже о пяти месяцах. И это Сай тоже знал.

— Извини, Пит, — снова сказал он. — Разумеется, ты можешь рассчитывать на мою помощь.

Ну разумеется. Мой провал в какой-то степени дискредитирует все бюро. А ему приказано проследить, чтобы я раздобыл этот материал. Ему, я думаю, тоже достанется, поскольку он не предупредил Нью-Йорк обо мне раньше. Нет, его, конечно, из-за меня не уволят, но против его фамилии поставят черную метку.

Я сказал:

— Думаю, эта конфиденциальная информация совершенно бесполезна?

— Не обязательно.

— Но скорее всего.

Он вздохнул:

— Старик еще не совсем выжил из ума.

— Сильно сомневаюсь.

— Я понимаю. Кроме того, ты преувеличиваешь собственную значимость, Пит. Всем известно, что старик тебя недолюбливает и что он злопамятен, как черт, но он все-таки профессионал. До него доходит множество слухов от высокопоставленных людей, которые считают нужным время от времени подбрасывать ему сладкие куски. Если он говорит, что знает, где девушка, значит, ему что-то известно. Возможно, этого недостаточно, и все-таки у него есть зацепки. Ему нравится поступать по наитию. Кроме того, он может рискнуть, поставить на темную лошадку, ты же понимаешь.

— Понимаю. Но своих денег ты бы на нее не поставил, разве что рваную десятифунтовую бумажку, от которой давно хотел избавиться.

Сай пожал плечами:

— Чего ты от меня хочешь? Ты ведь все слышал: что я ему сказал и что он мне ответил.

Он быстро продолжил, не дав мне вставить хоть слово; видать, за эту ночь я ему порядком надоел:

— Слушай, у нас есть весь архив по этой истории с вырезками, фотографиями и сообщениями «Рейтер». Можешь забрать его домой. Поспи чуток, а потом посмотри бумаги. Встретимся в половину первого. К тому времени уже придет почта из Нью-Йорка и мы будем знать весь расклад. Тогда и решим, что делать дальше. Идет?

Я вернулся в свою квартиру на улице Мальзерб и принял две таблетки снотворного. Не помогло.

Через час я встал и на всякий случай спустил остальные таблетки в унитаз. Я никогда не покупаю больше двадцати штук сразу, хотя мне приходится добывать их на черном рынке. В баночке оставалось еще где-то около дюжины — этого явно недостаточно. Чтобы наверняка, нужно не меньше тридцати, в противном случае от них избавятся с помощью желудочного зонда. А потом будет долгое, мучительное пробуждение и палата психиатрической клиники. У меня не было никакого желания снова через все это проходить, и поэтому лучше подстраховаться: в сером рассвете печального утра можно легко повторить ту же ошибку.

Я сварил себе кофе и заглянул в папку, которую дал Сай.

Первые упоминания о деле Арбиля появились в швейцарских газетах, и в досье они присутствовали, но оказались обрывочными и противоречивыми. Наиболее полный отчет давал французский иллюстрированный еженедельник «Парту».

Заметка называлась «Загадочное убийство в Цюрихе», причем буквы заголовка были составлены из револьверных пуль. И ниже, на фоне акварельного рисунка, изображающего автомобиль с голой девицей за рулем, несущийся вниз по горной дороге, — подзаголовок: «Вся Европа ищет красивую молодую француженку в бикини, скрывшуюся вместе с ключом к разгадке».

«Парту» любит драматизировать, и журналисты, которые там работают, предпочитают эмоциональный, захватывающий стиль. Материал обычно готовят командой. Хотя в начале было указано только одно имя, над статьей поработали по меньшей мере три человека. Вступление сочинил некто с левыми взглядами и дурацкой манерой писать все в настоящем времени.

С этого места «Парту» начинает домысливать, о чем думал Дитц, поднимаясь по дорожке. Зная дальнейшее развитие событий, журналист наделяет ремонтника странной способностью предвидения: его терзают смутные сомнения.

Судя по сообщению местного репортера, Дитц поскользнулся на крутой дорожке и упал, после чего решил, что диспетчер, вероятно, прав, и вернулся к машине.

В конце концов на виллу поднялись двое дорожных полицейских в патрульной машине.

В деле имелась фотография виллы — двухэтажного здания в неороманском стиле, популярном в 20-е годы. Когда полиция подошла к дому, свет не горел ни в одном окне. Двери гаража, рассчитанного на две машины, были распахнуты. Одно место пустовало, и на снегу отпечатались свежие следы шин, на втором стоял старенький «Ситроен 2CV». Полицейские подошли к парадным дверям — там тоже было открыто.

Они звонили несколько раз — безответно. Поскольку они не имели права входить в дом без приглашения, один из полицейских отправился на задний двор на разведку. Минут через десять он вернулся с пожилым человеком по имени Эрнесто Бацоли. Бацоли и его жена Мария работали на вилле прислугой и жили в пятидесяти метрах от дома, в коттедже, рядом с огородом.

Старика подняли с постели, он зябко ежился и явно был встревожен. Вначале полицейские даже не смогли его ни о чем спросить. Он сам забросал их вопросами. Почему не горят прожекторы? Ночью фонари должны обязательно гореть, таково распоряжение господина Арбиля. И где машина господина Арбиля? Почему открыта входная дверь? Она должна быть закрыта на два замка и еще на цепочку. А где фрау Арбиль? Что случилось?

Когда они зашли в дом, стало очевидно, что полиции придется поинтересоваться не только личностью сбежавшего водителя, но и многим другим.

В главной гостиной царил беспорядок: все ящики комодов были выдвинуты, дверцы шкафов и сервантов распахнуты, а их содержимое разбросано по полу. В столовой — та же картина. В библиотеке все книги сброшены с полок. Обыскали даже кухню.

Наверху — все то же самое. За исключением того, что в одной из спален на полу лежало тело полуобнаженного мужчины, в котором Бацоли опознал господина Арбиля. В него выстрелили трижды: два раза в живот и один — в затылок.

На этом месте «Парту» меняет время повествования, и социалист уступает место криминальному репортеру.

Третий член команды дал ответ на этот вопрос. По-видимому, старше двух других, он использовал более длинные предложения, и в его тоне чувствовался сарказм.

«Парту» привел кое-какие подробности розысков. Пресса охотно взялась за работу: эта история появилась на первых страницах не только французских, но и итальянских, испанских и немецких газет. Французская полиция выразила готовность к сотрудничеству. Вместе с фотографиями, полученными из Цюриха, они передали прессе полное досье на девушку и сведения, собранные в ходе последних поисков.

Ее отец был владельцем небольшой фирмы, занимавшейся поставками. Как единственный ребенок Люсия унаследовала все отцовское состояние. Вырученные от продажи фирмы деньги — около двух миллионов старых франков (около шести тысяч долларов) — были помещены в траст на ее имя. Она не могла ими воспользоваться, пока ей не исполнится двадцать один год. Какое-то время Люсия жила с теткой, сестрой матери, в Ментоне, и работала там ученицей шляпного мастера. Достигнув совершеннолетия, она получила контроль над своими деньгами, и вместе с другой женщиной по имени Генриетта Колен они открыли магазин модных купальников в Антибе. После двух сезонов стало понятно, что бизнес не приносит дохода, и его пришлось продать. Генриетта Колен устроилась продавщицей в универсальный магазин в Ницце, а Люсия решила переехать в Париж. У нее еще оставалась четверть от тех денег, что она унаследовала.

В течение двух лет от нее не поступало никаких известий, кроме открыток к Рождеству — совершенно одинаковых для тетки и Генриетты Колен. В первый год открытки пришли из Санкт-Морица, а во второй — из Цюриха. Ни одна из женщин не пыталась с ней связаться. Тетка, как полагала полиция, подозревала, что девушка ведет аморальный образ жизни, и не хотела, чтобы ее опасения подтвердились. Генриетта Колен (в «Парту» был жеманный намек на лесбийскую связь) обиделась на Люсию за то, что та забыла о ней после стольких лет дружбы и совместного бизнеса. Полиции удалось найти еще нескольких ее друзей во Франции и поговорить с ними, но примерно с тем же результатом. Розыски в Германии, Италии и Испании оказались бесплодными.

Напрашивался вывод, что если Люсия Бернарди по-прежнему во Франции, она живет под чужим именем по фальшивым документам.

«Парту» заканчивал высокопарным размышлением:

На сегодняшний день ответ был очевиден — «нет».

В папке также имелись кое-какие биографические сведения, касающиеся полковника Арбиля, но лишь два материала представляли хоть какой-то интерес.

Информационное агентство цитировало высокопоставленного иорданского чиновника, который заявил, что, вне всяких сомнений, Арбиля убили египетские террористы.

В сообщении «Рейтер» из Берна говорилось, что тело Арбиля будет передано его племяннику, живущему в Киркуке. Гроб отправят авиарейсом в Багдад, как только будут улажены все необходимые формальности.

— А ты не допускаешь, что она может быть мертва? — спросил я.

— Пустые разговоры, Пит. — Сай выглядел не лучше меня.

Самолет из Нью-Йорка с посылкой, которую мистер Каст пафосно именовал «диппочтой», задерживался, и мы ждали возвращения курьера.

— Люди исчезают по разным причинам; я где-то читал, что значительную долю исчезнувших взрослых составляют самоубийцы.

— С какой стати ей кончать с собой? Она убегает от кого-то, полиция ее разыскивает как свидетельницу, а может, и обвиняемую… Но ей удается скрыться. При чем тут самоубийство?

— После паники часто наступает депрессия. — Я чувствовал, что ему неловко в таком легкомысленном тоне обсуждать со мной самоубийство, однако меня это не останавливало. — У нас, конечно, мало фактов, но то, что мы о ней знаем, наводит на размышления. Она рано лишается родителей, сходится с лесбиянкой, теряет бизнес и бо́льшую часть денег, а после этого не желает общаться с родными и друзьями. Вполне возможно, она занималась проституцией. В конце концов она становится любовницей политэмигранта, который ей в отцы годится. А потом его пытают и убивают. Счастливицей ее не назовешь.

— Будь она лет на десять-двенадцать старше, я бы еще мог поверить в самоубийство, Пит, но ты на нее посмотри.

Он вытащил из папки фотографию, на которой Люсия Бернарди с развевающимися по ветру волосами и призывно вытянутыми руками улыбалась в объектив.

— Чтобы такая девушка покончила с собой?

— «Она умерла молодой и красивой» — довольно частая эпитафия, — заметил я.

— С такими сиськами? Ни за что не поверю.

Вошла секретарша с пакетом, доставленным авиапочтой из Нью-Йорка.

— Ну что ж, посмотрим, что нам прислали.

Пошарив в куче корректурных оттисков, фотографий и деловых бумаг, Сай вытащил запечатанный конверт со штампом «секретно». Остальное секретарша забрала для сортировки и раздачи.

Он долго вскрывал конверт и читал документы, наконец протянул их мне. На первой странице стоял заголовок — «На контроле у главного редактора». Далее следовало:

Подписи не было. Я отдал бумагу Саю и стал ждать, что тот скажет.

— Ну, — произнес он с сомнением, — это что-то.

— В самом деле? На мой взгляд, темная лошадка, о которой идет речь, даже в забеге не участвует.

— Ну, я бы не стал так говорить.

Он бережно разгладил бумагу, словно это могло улучшить ее содержимое.

— Похоже, и вправду кто-то поделился с ним информацией. Думаю, кто-то из Казначейства.

— Казначейство докладывает Интерполу?

— Иногда. США не входит в эту организацию, но Казначейство и Управление по борьбе с наркотиками поддерживают с ним связь. Я не сомневаюсь, что эта информация из достоверных источников.

Мне стало смешно. Я сказал:

— Если бы ты вчера знал, какую важную информацию он тебе пришлет, ты бы предложил отозвать Боба Парсонса из Рима?

Сай раздраженно отмахнулся:

— Ладно, хватит зубоскалить. Давай прикинем, что можно из этого выжать.

Он замолчал на мгновение, уставившись на бумагу.

— В лучшем случае нам удастся выйти на приятеля девушки, который живет во Франции. Возможно, он по старой дружбе ей помог. С другой стороны, этот тип — мошенник, вряд ли он захочет рисковать и связываться с полицией. Все очень размыто, но проверить стоит. Какие будут предложения?

— Ни одного конструктивного.

Он вздохнул.

— Слушай, Пит, ты спрашиваешь, стал бы я отзывать Боба Парсонса из Рима для проверки этой информации. Честно говоря, ответ — «нет», не стал бы. У нас в Марселе есть внештатный сотрудник. И скорее всего я послал бы его. Да, старик дал тебе поручение. Мы оба понимаем почему — он хочет с тобой разделаться. Так не позволяй ему этого. Он не ждет никаких чудес. Тебе надо только найти Санже и убедиться, что через него нельзя выйти на девушку. Тогда мы оба в безопасности. Согласен?

— И как, по-твоему, это сделать?

Сай ухмыльнулся.

— Так-то лучше, дружище.

Он посмотрел на часы.

— Самолет в Марсель улетает в шесть или в семь. Скажи Антуанет, пусть забронирует тебе место и номер в отеле. А завтра утром возьми напрокат машину, езжай в Сет и начинай копать.

— Завтра воскресенье, мэрия будет закрыта.

— К черту мэрию. Ты можешь сразу пойти в полицию и сказать, зачем приехал. Или нет, лучше начни с кафе и заправок. Только не говори, что ты репортер. Не дай Бог, еще сболтнут кому-нибудь, и местная пресса тоже начнет совать свой нос. Придумай что-нибудь. Скажи, что разыскиваешь старого армейского друга. Они отнесутся с сочувствием.

— А если это ничего не даст?

— Поспрашивай в магазинах. Городишко-то маленький, должен найтись кто-то, кто его знает!

— Слушай, у тебя есть связи на набережной Орфевр?

— Нет, а зачем?

— Я хотел бы уточнить, правда ли, что полиция умышленно затягивает с этим делом.

— А какая разница?

— Допустим, есть небольшая вероятность, что Люсия Бернарди действительно прячется у Санже. Допустим, в полиции это знают, но откуда-то сверху поступило распоряжение на время о ней забыть. Не важно почему. В таком случае Санже будет под защитой полиции. Если я найду его и смогу с ним поговорить, я бы хотел знать, кто передо мной — мошенник, занявший оборону, или добропорядочный гражданин, который может послать меня куда подальше.

Сай подумал и покачал головой:

— Я понимаю, о чем ты, но, думаю, не стоит звонить на набережную Орфевр. Я хорошо знаю замглавы департамента, и я знаю также, какой ответ от него получу. «Мой дорогой, ты читаешь не те газеты. Этот вопрос нас больше не интересует. Наши швейцарские коллеги хотели допросить молодую леди, и мы старались оказать им услугу. Однако по-видимому, она сделала себе новые документы и уехала в Италию».

Он снова покачал головой:

— Нет, если ты его отыщешь, тебе придется импровизировать.

Сай всегда говорит подчиненным, что надо импровизировать. Меня это выражение раздражает. Я предпочитаю играть по нотам.

В тот же вечер я прилетел в Марсель и остановился в отеле «Арбуа», а наутро прошелся до аэропорта и взял напрокат машину. К пяти часам я уже был в Сете.

Если вы не полицейский и не питаете стойкого отвращения к нарушению закона, то такой персонаж, как «преуспевающий мошенник, купивший дом на юге Франции», скорее всего будет вам симпатичен. Сразу представляется улыбчивый загорелый мужчина в модной итальянской рубашке, потягивающий сухое мартини на террасе своей виллы в Кап-д'Ай или Суперканнах. Ему за сорок, но у него по-прежнему густая шевелюра и молодая жена верна ему. Неправедно добытое богатство инвестировано в надежные голубые фишки, у него номерной счет в швейцарском банке и холдинговая компания, зарегистрированная на Кюрасао, чтобы не платить налогов. Он — живое свидетельство тому, что на самом деле преступления окупаются, а иногда даже с лихвой.

Правда, стоит сказать, что дом на юге Франции расположен рядом с Сетом, и картина сразу получится совершенно иной. Но это, конечно, если вы знаете Сет.

Он расположен в Лионском заливе, в двухстах километрах от Марселя, и это второй после Марселя крупный морской порт на юге Франции. Сет обслуживает винодельческую область Эро, где производят вино, которое перевозят танкерами, а не бочками, для производства промышленного спирта. Там есть несколько фабрик, рыболовецкий флот, корабельная верфь и нефтеперерабатывающий завод. Береговая линия прямая, пейзаж плоский и безрадостный. Единственная достопримечательность — гора Сен-Клер с маяком и старинной крепостью, откуда открывается вид на порт. Город изрезан сетью каналов, соединяющих различные доки. В нем есть парочка гостиниц. На побережье, за городом, расположено несколько семейных пансионов, где сдают места смельчакам, которых не пугают голые, продуваемые всеми ветрами пляжи и ледяные течения залива. Однако город не делает ровным счетом ничего, чтобы привлечь туристов. Это довольно уродливый промышленный центр.

Когда я приехал, было холодно и шел сильный дождь, словно Сет стоит на Балтийском, а не на Средиземном море. Я отыскал отель с чуть теплыми батареями, затем пообедал в ресторанчике в том же доме.

Я не собирался проводить расследование, о котором говорил Сай. Если человек по имени Филип Санже действительно живет в Сете и владеет там домом, то есть более простой способ узнать его адрес. Монпелье — административный центр департамента Эро — расположен всего лишь в двадцати девяти километрах от Сета. Я могу съездить в мэрию и посмотреть документы на землевладения в Сете. Или попробовать найти его в телефонной книге.

Я начал со второго. В телефонной книге никакого Санже не нашлось. В ответ на мой запрос мне сообщили ровно то же самое. Выбора не оставалось. Я позвонил в парижское бюро, сообщил дежурному название и номер телефона своего отеля и отправился спать.

На следующее утро я поехал в Монпелье.

Архивист в мэрии без лишних вопросов взялся мне помочь. Он, по-видимому, не видел ничего необычного в том, что один человек хочет узнать, чем владеет другой.

Через час с небольшим я уже установил, что Филип Санже, советник по инвестициям, проживающий по адресу: Сет, улица Пайо, дом 16, владеет тремя небольшими участками в районе горы Сен-Клер, значащимися как номера 14, 16 и 18 по улице Пайо. Он приобрел их шесть месяцев назад у вдовы местного бакалейщика за семь тысяч новых франков каждый. Участки были размером в одну десятую гектара, примерно — пятая часть акра. Архивист заметил со снисходительной улыбкой, что эти дома всего лишь «сараи» — бывшие казармы, которые армии больше не нужны.

Я вернулся в Сет и отправился на улицу Пайо.

Первоначально крепость и цитадель на горе Сен-Клер были построены Вобаном как часть системы береговых укреплений, тянущейся от испанской границы до Йерских островов. До конца девятнадцатого века вся гора была единым военным лагерем. Впоследствии, однако, методы ведения войны изменились, и гарнизон значительно уменьшился. Часть горы превратилась в деревню, и казармы потихоньку пустели. Местные жители покупали их под склады или фермы.

Улица Пайо представляла собой круто уходящую вверх дорогу с каменными заборами по обе стороны. Через одинаковые интервалы в заборах имелись деревянные двери, которые вели на одинаковые крохотные дворы. В противоположном конце каждого двора стоял двухкомнатный коттедж с черепичной крышей и земляным полом.

Рядом с домом номер 16, который Филип Санже указал в качестве своего постоянного адреса, воняло так, как будто тут много лет был свинарник. Половина черепицы осыпалась, дверей не было вообще. Номер 14 оказался примерно в таком же состоянии. Однако рядом с домом номер 16 работала бригада строителей. Через весь двор на улицу была прокопана траншея для подсоединения к водопроводу, а рядом с домом вырыта глубокая яма, по-видимому, для слива нечистот.

Никто из рабочих не слышал имени месье Санже. Казармы перестраивают под маленькие виллы с водопроводом, ванной, кухней, кафельным полом и террасой. Работами руководил месье Легран, архитектор. Заказчика представлял месье Мови из агентства «Гольф».

День выдался солнечный, и из окон казарм открывался впечатляющий вид на побережье. Терраса, которую здесь строят, действительно будет приятным местечком. Я начинал догадываться, зачем Санже понадобилось покупать эти дома.

Месье Мови, агент, подтвердил мои догадки.

— Да, такое сейчас происходит вдоль всего побережья. Те, у кого есть свободные деньги, покупают старые крестьянские дома — лишь бы были четыре стены и клочок земли — и переделывают их в виллы для горожан. Повсюду, где есть море и солнце. Даже в Сете. Сами убедитесь. К тому времени как месье Санже закончит с казармами, они будут стоить в десять раз больше того, что он потратит на покупку и ремонт. Но для этого бизнеса нужны воображение и свободные деньги.

— А месье Санже обладает и тем и другим, как я понимаю?

— О да. У него есть дома в Мужене, Кань-сюр-Мере и Рокебрюне, много домов. Он их сдает в аренду. На Лазурном берегу сейчас большая конкуренция, и цены взлетели до небес. Бельгийцы, швейцарцы, англичане — все кинулись покупать. Здесь, в Сете, строительство только начинается. Но надо торопиться — домовладельцы уже начинают понимать, что к чему.

Сначала агент решил, что я собираюсь вкладывать деньги в недвижимость, поэтому старался заполучить покупателя. Он был невысоким, худощавым, с горящими, как у терьера, глазами. И с таким же характером. Я долго не мог вернуть разговор к личности Филипа Санже, пришлось выдержать экскурсию по всем объектам недвижимости, которые имелись в его списке.

Наконец освободившись, я вернулся в отель и позвонил Саю. Тот выслушал мое сообщение без особого удовольствия.

— Ну хотя бы почтовый адрес Санже ты мог у него спросить?

— Я спросил, да только это адрес клиентской службы банка в Марселе. Санже не хочет, чтобы ему писали напрямую. Раз в неделю он звонит Мови или архитектору, чтобы узнать, как обстоят дела на стройке.

— А откуда он звонит, ты узнал?

— Нет, Мови под конец насторожился. Слишком уж я интересовался его клиентом. На мою уловку: «Интересно, не тот ли это месье Санже, с которым я познакомился прошлым летом в Каннах. Высокий такой блондин?» — он не отреагировал. Сказал только: «Возможно» — и продолжал впаривать мне двухэтажный особняк.

— И что же дальше?

— Могу попробовать получить его адрес в банке в Марселе.

— Они тебе не скажут. Посоветуют написать ему письмо, а они передадут. Надо придумать что-нибудь получше.

— Я еще пока не виделся с архитектором, но не думаю, что он знает больше, чем Мови. Может, он расскажет, как выглядит Санже.

— И что нам это даст?

— Ты сообщишь в Нью-Йорк. Покажешь, что мы тут из кожи вон лезем.

Последовало враждебное молчание, затем Сай взял себя в руки:

— Пит, если у Санже столько домов на южном побережье, то, полагаю, в одном из них он живет. Надо только узнать, в каком именно. У тебя мало времени — придется их все обойти. Лучше начать сегодня же.

Мне это начинало надоедать.

— Слушай, просто скажи старому хрычу, что я провалил задание. Ведь он именно это хочет услышать.

— Но это не то, что хочу услышать я. Старику нужны результаты, и я во что бы то ни стало должен ему их обеспечить. Я не могу сказать, что ты не справился с заданием, потому что пока этого не произошло. Просто ты думаешь, что так оно и будет. Я не говорю «надеешься», потому что в таком случае ты выставишь себя полным дураком.

Внезапно Сай подобрел.

— Так что давай, действуй. И, Пит, больше оптимизма, договорились?

— Меня от тебя тошнит.

Он повесил трубку.

Я переночевал в Арле и на следующее утро поехал через Экс-ан-Прованс по направлению к Каннам. Мужен расположен в одной-двух милях от Канн, по дороге в Грас. Я приехал почти сразу после полудня.

Очаровательный маленький городок примостился на горе. Канны лежат внизу, а за ними море и острова Иль-де-Лерен. Когда-то это был просто рынок для окрестных фермеров, но в последние годы он стал модным местом: все прелести Канн под рукой и в то же время не слишком близко, а в сезон здесь гораздо прохладнее, чем в Каннах. И тише. У Пикассо здесь дом.

Я припарковался напротив мэрии и зашел в кафе.

В глубине зала, у старомодной оцинкованной стойки, стояли двое мужчин в черных костюмах и пили красное вино. Еще один мужчина, очевидно, владелец, хозяйничал за стойкой. За столиками никого не было.

Я подошел к стойке и заказал виноградной водки.

Мужчины в черном обсуждали автомобильную аварию, в которую попал один из них. К владельцу обращались за юридической консультацией.

Это был коренастый толстяк с заметным брюшком, проницательным взглядом и энергичными манерами. Совет, данный им мужчине, который считал себя пострадавшей стороной, оказался нестандартным, но весьма разумным. Хозяин кафе порекомендовал ему выкинуть из головы адвокатов и иски, а вместо этого сыграть сегодня вечером с женой в «кис-кис-мяу», а потом заняться с ней любовью в экзотической позе.

Мне было позволено присоединиться к общему смеху.

За прилавком появилась жена хозяина — невысокая крепкая женщина с приветливой улыбкой, открывшей золотые зубы. Она хотела узнать, по какому поводу смех. Пострадавший изложил ей немного смягченную версию совета, который дал ее муж, и последовал новый взрыв смеха, к которому она присоединилась от всей души. Правда, заметив меня, мадам тут же сделала вид, будто отчитывает мужа.

— Бесстыдник! Что люди подумают?

— Мадам, — вмешался я, — я как раз собирался тоже попросить у вашего мужа совета. Может, мне лучше спросить у вас?

В ответ последовал вежливый смешок, и все оглянулись в мою сторону.

— Месье? — спросил хозяин.

— Я хотел бы снять на лето виллу, — сказал я. — Моей жене нравится тут, в Мужене. Вы не подскажете, в какое агентство лучше обратиться?

Он пожал плечами.

— Агентств тут много, все зависит от того, какой дом вам нужен.

— Многие виллы сдаются через каннские агентства, — вмешалась мадам. — Вам большой дом или?..

— О нет, маленький.

— «Мортен»? — предложил потерпевший.

Хозяин покачал головой:

— Нет, маленькую виллу лучше поискать у «Литторали».

Когда я записал, мужчины начали обсуждать разные агентства. Я подумал, что можно попробовать рискнуть, как советовал мистер Каст.

Я сказал:

— Мадам, мои друзья снимали виллу у месье Санже. Может, вы знаете, с каким агентством он работает?

— Нет, месье. Но если уж вы здесь, то можете спросить его сами. Или лучше мадам Санже. У них арендой занимается она.

— Месье Санже здесь?

— Да, он живет тут неподалеку.

Она повернулась к мужу:

— Альберт, как называется вилла месье Санже?

— «Валентина».

— Нет-нет. Они поменяли название, когда пристроили террасу. — Она прищелкнула пальцами. — Вспомнила! «Суризетт». Я помнила, что слово какое-то не французское — «Суризетт».

Все оказалось очень просто.

Вилла «Суризетт» — переделанный крестьянский дом на окраине города — стояла на склоне горы, обращенном в сторону Граса. К ней вела старая проселочная дорога, мощенная булыжником и с обеих сторон обсаженная олеандрами. Живая изгородь из можжевельника закрывала дом от дороги. Ворот не было, но аккуратный, профессионально оформленный плакат предупреждал, что передо мною частная собственность и хозяева держат злую собаку. Похоже, жизнь на вилле протекала в комфортном и элегантном уединении.

Я остановил машину на дороге, раздумывая, что сказать Санже.

Если я сразу, с порога, заявлю, что хочу увидеть Люсию Бернарди, мне скорее всего дадут от ворот поворот. Если я буду настойчив, меня попросят удалиться. Если я откажусь, он либо сам вышвырнет меня вон, либо вызовет полицию. Второе будет означать, что он полностью в себе уверен. К тому же полиция потребует от меня объяснений, а я не могу ничего сказать, не провалив задания. И даже если Санже не станет звать полицию — его отказ перекроет мне все пути, а ему мой визит послужит предупреждением, и он будет настороже.

Дело осложнялось еще и тем, что я ни на минуту не верил информации, которой меня снабдило начальство.

Я уже решил было вернуться в город, позвонить Саю и попросить дальнейших указаний, но вспомнил, с каким тошнотворным энтузиазмом он разговаривал со мной накануне, и передумал.

Теперь ведь не скажешь, что я ничего не сделал; я узнал, где живет Санже, и поэтому могу сам решать, как мне действовать дальше.

Я снял комнату в маленькой гостинице в Мужене, потом узнал номер виллы «Суризетт» и позвонил.

Ответил женский голос с сильным южным акцентом — должно быть, горничная или экономка. Я попросил месье Санже. Она спросила, кто звонит, и я, пробормотав что-то, повесил трубку. По крайней мере он там.

Я постарался поставить себя на его место.

Если отвлечься от Люсии Бернарди, мы имеем профессионального мошенника, который добился успеха в своем деле и выгодно вложил средства в недвижимость. Возможно, Санже не оставил занятий мошенничеством, но в настоящий момент он живет как добропорядочный французский гражданин, во Франции, под своим настоящим именем. Почему бы и нет? Согласно информации из Нью-Йорка, никто так и не сумел предъявить ему обвинений даже в Германии и Италии, где он действовал. Во Франции он может себя чувствовать в полной безопасности.

Однако в его положении должны быть уязвимые места. И я кое-что нащупал.

Купив три дома в Сете, Санже дал адрес одного из них как место своего постоянного жительства. С точки зрения закона он имел на это полное право, несмотря на то что дом был необитаемым. Важно лишь, что это существующий почтовый адрес. Впрочем, совершенно очевидно, что он сделал это для прикрытия, точно так же как адрес в марсельском банке был прикрытием. Хотя Санже покупал недвижимость на свое настоящее имя (вымышленное могло бы вызвать трудности в дальнейшем), он осознанно или инстинктивно сделал все, чтобы его было трудно найти.

Я придумал, как воспользоваться этой его слабостью.

После шести сразу стемнело. Я позвонил в Париж и сообщил свой номер телефона, но разговаривать с Саем не стал. Потом немного выпил и отправился на виллу «Суризетт». Подъезжая, я видел сквозь живую изгородь, что в окнах горит свет.

Дом на самом деле был больше, чем казался с дороги: очевидно, новый владелец надстроил второй этаж. Двор старой фермы превратился в огороженный стенами сад, через который надо было пройти, чтобы попасть к главному входу. По обе стороны тяжелой двери из резного дуба стояли каменные вазы с ампельными растениями. Дорогу освещали старинные каретные фонари, переделанные под электричество. Как только я ступил на мощеные дорожки сада, залаяла собака. Я позвонил в звонок; лай стал громче и злее. Вскоре я услышал, как горничная с южным акцентом приказала собаке замолчать.

Когда дверь открылась, горничная одной рукой придерживала собаку за ошейник. Меня это не очень успокоило: горничная была невысокая хрупкая женщина, а пес — огромный эрдель. Он снова залаял на меня. Она рассеянно его шлепнула.

— Да, месье?

— Я бы хотел поговорить с месье Санже.

— Он вас ждет?

— Нет, но думаю, он меня примет.

Я протянул ей визитку парижского бюро.

— Подождите, пожалуйста.

Она захлопнула дверь. Я ждал. Через минуту или две горничная вернулась, на сей раз без собаки, и протянула мне мою визитку.

— Месье Санже сожалеет, что не сможет вас принять.

— А когда сможет, мадам?

— Месье Санже не хочет общаться с прессой. — Она говорила, запинаясь, словно повторяя слово в слово. — Он сожалеет…

И начала закрывать дверь.

— Одну минутку, мадам. Пожалуйста, передайте ему вот это.

Я написал на задней стороне карты: «Касательно мистера Патрика Чейза» — и вернул ее горничной.

Та замялась, потом снова закрыла дверь.

В этот раз ждать пришлось дольше, но, открыв дверь, горничная посторонилась, чтобы я мог войти.

— Только недолго. Вы же понимаете, у месье и мадам планы на вечер.

— Разумеется.

Я оказался в холле, где была лестница, ведущая на второй этаж, к спальням, и арка в гостиную. Раздвижные стеклянные двери отделяли гостиную от террасы за ней.

Когда я вошел, из арки вышла женщина в широких брюках и шелковой рубашке.

На вид ей было около тридцати пяти, крашеная блондинка. В руках она держала журнал «Реалии», запястья украшали тяжелые золотые браслеты. Когда я посторонился, чтобы дать ей пройти, она окинула меня беглым взглядом. У таких женщин обычно бывает веселая, обаятельная улыбка, но сейчас она была серьезна и старательно делала вид, будто мой визит ее совершенно не интересует.

Я пробормотал:

— Добрый вечер, мадам.

Судя по равнодушному тону, с которым она произнесла «Месье», женщина уже забыла о моем присутствии. Собака, шедшая следом за ней, остановилась, подозрительно меня обнюхала и затем потрусила вверх по лестнице за хозяйкой.

— Сюда, месье.

Горничная провела меня через гостиную, устланную мягкими коврами (я узнал несколько обюссонских) и обставленную удобной мебелью, мимо висевшей на стене большой картины Брака к уставленному книгами алькову и камину из резного камня, в котором горели поленья. Человек в кресле отложил книгу, снял очки и поднялся мне навстречу.

Филип Санже, он же Патрик Чейз, оказался высоким, подтянутым, симпатичным мужчиной с приветливой улыбкой. Он был одет в широкие фланелевые брюки и кашемировый свитер с шелковым платком, свободно повязанным вокруг шеи. Цвет лица желтоватый, но здоровый, в темных вьющихся волосах ни намека на седину. Глаза настороженные и выразительные, рот одновременно решительный и улыбающийся.

Он взглянул на мою визитку и протянул руку:

— Рад вас видеть, месье Маас, хотя ваш визит меня немного удивил. Я имею в виду, его цель. Садитесь, прошу вас.

Санже говорил по-французски со слегка повышающейся интонацией, что делало каждое его предложение похожим на вопрос.

— Спасибо. Очень любезно с вашей стороны, что вы согласились меня принять.

Когда я сел, он продолжил:

— Мужен далеко от Парижа. Интересно, почему в редакции ведущего американского журнала сочли, будто я знаю нечто такое, что может заинтересовать его читателей.

Я ответил по-английски:

— Сейчас публику интересует все, что касается Люсии Бернарди.

Мой собеседник вроде как не расслышал имени девушки. Вежливо улыбнувшись, он произнес:

— О, вы говорите по-английски. А ваше имя…

— Я голландец, мистер Санже. Вы предпочитаете английский или французский?

Его улыбка немного потускнела.

— Мне абсолютно все равно, мистер Маас. Но я бы хотел узнать, о чем пойдет речь.

— О Люсии Бернарди.

Он выглядел слегка озадаченным и заинтересованным одновременно. Если он и притворялся, то весьма убедительно. У меня зародились сомнения. Возможно, сведения о том, что Патрик Чейз и Филип Санже — одно и то же лицо, ошибочны.

— Люсия Бернарди? Это та женщина, которую разыскивает полиция? Мне кажется, я что-то об этом слышал.

— Вы не могли об этом не слышать, мистер Санже. Ее история была во всех газетах.

Он пожал плечами:

— Мы тут не очень следим за новостями. Так или иначе, я по-прежнему не понимаю, какое отношение это имеет ко мне.

— Люсия Бернарди познакомилась с полковником Арбилем в Швейцарии, в Санкт-Морице. В то время она была с американцем по имени Патрик Чейз. У меня есть данные, мистер Санже, что Патрик Чейз — ваш друг. Я бы хотел поговорить с ним об этой девушке.

Он посмотрел на меня немного беспомощно.

— Понимаю, вы бы хотели взять у него интервью, но, боюсь, вы и ваши коллеги пошли по ложному следу. Да, я знаю Патрика Чейза. Он интересовался покупкой одного дома в Италии, которым я в то время занимался. Вообще-то все так и закончилось ничем. Однако Чейз мне не друг, скорее просто знакомый. Должно быть, вас неправильно информировали. Не вижу, чем я могу вам помочь.

— Вы не подскажете, как с ним связаться?

Санже огорченно покачал головой.

— Он действовал от имени сети итальянских отелей. Возможно, если вы напишете им… — Он оборвал фразу. — Одного я не понимаю: почему вы пришли ко мне? Кто дал вам мое имя и адрес?

Его поведение по-прежнему выглядело совершенно естественно, но я внезапно почувствовал, что нью-йоркскому источнику можно верить. Вопрос: «От кого вы узнали мое имя?» — вполне естественен для Филипа Санже, но два дополнительных слова «и адрес?» — уже нет. Если Филип Санже и Патрик Чейз — действительно одно лицо, то теперь он беспокоится о своем прикрытии. В таком случае он хочет узнать, где образовалась дыра и насколько она велика, и сейчас старается вытянуть из меня эти сведения.

Я произнес извиняющимся тоном:

— Прошу прощения, мистер Санже, мы не выдаем наши источники информации.

— А, понимаю, профессиональная этика.

На мгновение от былой приветливости не осталось и следа, затем, словно отбросив раздражение, Санже поднялся на ноги.

— Я так удивился, что даже не предложил вам выпить. Что вам налить, мистер Маас: скотч, джин, шнапс? — Он уже направлялся в сторону столика с напитками.

— Скотч, пожалуйста.

— Сода, вода, лед?

— Соду и лед, пожалуйста.

Я смотрел, как Санже смешивает коктейль. По-видимому, сам он пить не собирался. Его движения были очень точны и экономны, руки не дрожали. Все под контролем. Я решил немного надавить.

— Спасибо. — Я взял у него стакан. — Скажите, мистер Санже, а что собой представляет Патрик Чейз?

— Вас интересует, как он выглядит?

— Ну, как бы вы его описали? Не только внешность. Скорее, общее впечатление.

— Типичный американский бизнесмен.

— Куча денег?

— Трудно сказать. Он интересовался вложениями в европейскую недвижимость, но преимущественно как посредник.

— Биржевой спекулянт?

— Возможно.

— Вы ведь не американский гражданин, мистер Санже?

— Нет, я учился в Америке во время войны. — Он улыбнулся. — Думаю, вам это известно. В чем же истинная цель вопроса?

— Проверить правдивость ответов, мистер Санже. — Я поставил стакан на столик. — Мне сказали, что между вами и Патриком Чейзом существует очень тесная связь. Теперь вы говорите, что это не так. Естественно, я хочу выяснить, насколько верна остальная информация.

Давление, похоже, сработало; Санже вернулся к столику с напитками и налил себе кампари с содовой.

— У меня мало времени, — сказал он, бросив на меня взгляд через всю комнату, — но если вы расскажете мне все, что знаете, я скажу вам, правда это или нет.

Я ответил не сразу. Он должен был чувствовать, что для собственной же безопасности ему выгоднее мне помочь, но я не знал, как внушить это понимание.

— Для начала мне бы хотелось быть уверенным, что вы мне доверяете.

Санже вернулся к своему креслу, однако садиться не стал. Теперь он внимательно меня разглядывал:

— Доверяю чему?

— Правдивости моих слов, мистер Санже. Если честно, мне представляется, что информация, которой я располагаю, может быть весьма полезна для вас. Но мне бы хотелось быть уверенным, что я, в свою очередь, получу от вас нужные мне сведения.

Он снова улыбнулся:

— Ну, в таком случае это вам нужно доверять мне.

— Не совсем. Видите ли, меня интересует Люсия Бернарди. Не вы, месье Санже, и не Патрик Чейз. Но если я не смогу написать статью о Люсии Бернарди, мне придется писать о вас троих.

Он сел в кресло. Я обрадовался, поскольку в какой-то момент мне показалось, что он вот-вот швырнет стакан мне в лицо. И я бы его понял.

— Похоже на шантаж, — сказал он.

Я снова взялся за стакан. Сейчас глоток спиртного был как нельзя кстати.

— Это шантаж и есть. Прошу прощения, мне это не нравится, но…

— Да ради Бога! — воскликнул он сердито. — Избавьте меня от ваших причитаний. Выкладывайте, что там у вас. И если окажется, что ваша информация ничего не стоит, я вам все зубы пересчитаю.

Передо мной возник совершенно другой мистер Санже, гораздо менее обходительный. Меня это превращение порадовало.

— Отлично, — сказал я. — Во-первых, вы хотели узнать, откуда я знаю ваш адрес. Шесть месяцев назад вы купили кое-какую недвижимость в Сете.

— Ну и что?

— Документы на покупку были обнаружены при обыске багажа Патрика Чейза. Я понятия не имею, где был обыск. Наверное, вы осведомлены об этом лучше меня. Копию отчета передали в Интерпол. Там сказано, что Санже и Чейз — один и тот же человек.

— Тогда почему ко мне до сих пор никто не пришел?

— Потому что полиция Санкт-Морица проверяла вас гораздо раньше, чем поступил этот отчет. Детективы не связали Люсию Бернарди с Филипом Санже. Они связали ее только с Патриком Чейзом.

Он выразительно посмотрел на меня, но ничего не сказал.

— Разумеется, — продолжил я, — когда швейцарская полиция начнет перепроверять, ваше имя обязательно выплывет, и тогда полиция, а также множество других людей нарушат ваше уединение. Если только… — Я замолчал.

— Если что?

Но он знал.

— Если только Люсия Бернарди не найдется. Как только это произойдет, они тут же потеряют интерес к ее прежним связям.

По его реакции ничего нельзя было понять. Он пробормотал: «Черт!» — и вернулся к столику с напитками, чтобы плеснуть немного джина в кампари с содовой.

Я встал, чтобы видеть его реакцию, и спросил:

— Вы знаете, где она сейчас?

Реакции не последовало. Словно не услышав моего вопроса, Санже крикнул через всю комнату:

— Chérie, viens![1]

Его жена появилась на пороге. Очевидно, она стояла в прихожей, где могла слышать наш разговор.

— Сказать Мари, что за обедом нас будет трое?

— Да, дорогая, пожалуйста, — ответил он вяло.

Перед тем как уйти, она посмотрела на меня и улыбнулась:

— Надеюсь, вы пообедаете с нами, месье Маас?

— С удовольствием, мадам, благодарю вас.

Она снова улыбнулась. Ее улыбка меня встревожила. Это была не просто вежливость. Почему-то мое согласие остаться на обед вызвало искреннюю радость.

Филип Санже, он же Патрик Чейз, встретил Люсию Бернарди в Париже.

— У меня там наклевывалась одна сделка, — сказал он.

— Какого рода сделка?

Он вздохнул.

— Послушайте, мистер Маас! Ведь вас интересует Люсия, не так ли? Если вы будете задавать не относящиеся к делу вопросы, разговор получится очень скучным. Как вы уже выяснили, я занимаюсь недвижимостью: покупаю старые дома, благоустраиваю их, а затем продаю или сдаю в аренду. Это мой бизнес, и в докладе нет ничего, что бы этому противоречило.

— Как скажете. Вы тогда жили под именем Патрика Чейза?

— Нет, я никогда так не делаю во Франции. — Он снова говорил очень искренне и убедительно. — Если честно, я использую Патрика Чейза только для того, чтобы платить меньше налогов при международных сделках. Поймите, это не вымышленное имя.

— Un nom de guerre,[2] — объяснила мадам.

— Вот именно, — подтвердил Санже. — Вы же не называете названия корпораций «вымышленным именем».

Я не стал говорить, что корпоративные схемы работы не предполагают использования поддельных американских паспортов. В конце концов, хоть я и шантажировал хозяина, я был гостем в его доме. Почему бы в таком случае не дать ему сохранить лицо?

— Так, значит, вы познакомились в Париже. Чем она занималась?

— Работала в магазине. Знаете такие лавочки на Елисейских полях, которые продают по дешевке духи иностранным туристам? Ну, вот в таком. Я зашел туда вместе со своим немецким другом, который накупил там кучу всякого добра для жены. Там я ее и заметил. Она меня заинтересовала.

— Она очень красива, мистер Маас, — сухо сказала мадам. — На фотографии в газете этого не передашь. И к тому же очень умна.

— Вы ее знаете, мадам?

— Да, Филип меня с ней познакомил. Он ценит мое мнение в подобных вопросах. Это необходимо для нашего бизнеса, но нельзя же использовать для таких дел жену.

Это было сказано спокойно и с улыбкой. В голосе не было слышно горечи, и все равно она отчетливо чувствовалась. Очевидно, в былые времена мадам Санже была партнером в преступном бизнесе своего мужа и теперь немного ревновала его к более молодым женщинам, занявшим ее место.

Я взглянул на Санже. Он сидел как ни в чем не бывало.

— Ну, сами понимаете, — просто сказал он.

Я понимал, однако хотел послушать его объяснения.

— Нет, — сказал я. — Я не совсем улавливаю.

Он досадливо махнул рукой:

— Допустим, у вас намечается сделка. Вы хотите продать, а ваш партнер — купить. Или наоборот.

В большинстве случаев — продать, подумал я.

— Это игра, — продолжил он, — у вас обоих, разумеется, на руках ничего нет. Если вам удастся убедить противника, что он вас обманывает, вы получаете преимущество. Вам надо показать ему что-то, что он сможет и захочет украсть.

— Например, вашу любовницу?

— Именно. Если ваш партнер нервничает или чувствует себя виноватым, то он уже не думает о деле.

Санже блеснул глазами в сторону жены.

— Только девушка ненастоящая! Она просто… часть плана. Прием психологической войны, — заключил он немного невпопад.

Жена одарила его нежной улыбкой и позвонила в колокольчик, чтобы горничная принесла кофе.

Я вернулся в гостиную следом за ним.

— А как давно вы познакомились с Люсией?

— Ах, дайте вспомнить… Года два назад, а может, и меньше… В сезон она работала здесь на юге, и в Париже не была больше месяца.

— Работала в парфюмерном магазине?

— Да. Знаете, что меня в ней заинтересовало больше всего? Да, она красавица, но это еще не все. Она невероятно ловко управляется с числами.

— То есть с деньгами?

— Ну, в каком-то смысле. Вы никогда не обращали внимания, как вам выписывают счет в этих магазинах? Сначала высчитывают скидку на бумажке, потом переводят франки в доллары, потом вычитают налог и получают окончательную сумму. Это занимает уйму времени. А Люсия считала в уме, без всякой записи. Настоящий быстрый счет.

— Не очень-то это ей помогло, когда у нее был свой магазин в Антибе.

— Уверен, дело было не в ней, а в партнерше.

— И что потом?

— Мы с Аделью подружились с ней и немного поговорили обо всем.

— И нашли в ней родственную душу.

— Она большая умница. Кроме шуток. И любит деньги.

— И вы поехали в Санкт-Мориц.

— Нет, сначала мы провернули сделку в Мюнхене, а уж оттуда перебрались в Санкт-Мориц.

— И встретили полковника Арбиля. Он был намечен следующей жертвой?

Санже уставился на меня с изумлением:

— Арбиль — жертва? С чего вы взяли?

— Так думает полиция. Они запросили данные на вас у Интерпола. Вы ведь знали, что за вами следят?

Он рассмеялся:

— Швейцарцы вечно за кем-то следят. Это абсолютно ничего не значит.

— Тогда почему вы сбежали в Италию?

— Сбежал? — Он раздраженно вздохнул. — Я уехал. Послушайте, вы хотите, чтобы я вам рассказал, или нет?

— Продолжайте.

— А случилось вот что. Арбиль собирался заняться бобслеем, но у него не получилось. Он увидел Люсию и с первого взгляда в нее влюбился. Мы не могли от него отделаться. А через несколько дней Люсия тоже не устояла. И теперь она хотела, чтобы я оставил ее в покое.

— И вы уехали?

— Мы все обсудили. Поймите, Люсия не потаскушка и не спит с кем попало. Она действительно влюбилась. Даже предложила мне вернуть свою долю от мюнхенской сделки, чтобы я ее отпустил. Я понял, уговаривать ее бесполезно.

— И взяли деньги.

Санже покачал головой:

— Люсия хорошая девушка, но…

Он замолчал, словно забыл, что собирался сказать.

В комнату вошла жена. Она закончила предложение за него:

— Люсия не станет сознательно сводить с нами счеты, но для ее же собственной пользы было бы лучше, если бы она не распространялась о нашем бизнесе.

— Адель имеет в виду налоговое законодательство Западной Германии, — пояснил он твердо.

Вошла горничная с кофе. Санже достал стаканы для бренди.

— Когда вы в последний раз видели Люсию? — спросил я его.

— В тот день, когда уехал из Санкт-Морица.

Его жена протягивала мне чашечку кофе. На секунду ее рука замерла в воздухе, она обернулась, словно хотела что-то добавить к его словам. Затем, похоже, передумала. Я взял кофе, поблагодарил и поставил чашку на столик рядом с собой.

Хозяин на другом конце комнаты наливал бренди. Я понизил голос, чтобы он напряг слух.

— Понимаете, мадам, я оказался в очень сложной ситуации. Нью-йоркский офис требует от меня историю Люсии Бернарди. Вы слышали, ваш муж назвал меня шантажистом, и мне было нечего ему возразить. Поверьте, я сам не в восторге от ситуации, но без вашего мужа мне не справиться.

— Уверена, он сделает все, что в его силах.

— Сделаю, — сказал он, ставя стакан с бренди на столик рядом со мной.

Я посмотрел ему в лицо.

— Вы правда не знаете, где она сейчас, месье Санже?

— Если бы знал, то обязательно сказал бы.

— Серьезно?

— А вы сомневаетесь?

— Хорошо, как в таком случае вы собираетесь мне помочь?

Санже сел напротив меня и взял свой кофе.

— Найти ее, разумеется.

— И где вы будете искать?

— У меня есть пара идей.

Он отхлебнул глоток и снова поставил чашку на столик.

— Я сделаю все, что могу, поскольку это в моих же интересах. Только потребуется время.

Я не стал возражать. Похоже, Санже намерен тянуть резину. Если он действительно не знает, где девушка, ему больше ничего не остается.

— Не поделитесь со мной этими идеями?

Он не ответил прямо на мой вопрос, а обратился к жене:

— Дорогая, помнишь, когда мы познакомились с Люсией и пригласили ее пообедать с нами в «Фуке»? Помнишь, она говорила о горных лыжах, что она их просто обожает?

Его жена кивнула:

— Да, помню.

— Когда я решил поехать в Санкт-Мориц, эта тема опять всплыла. Люсия очень расстроилась, потому что все ее горнолыжное снаряжение осталось в доме тетушки, в Ментоне. Она хотела за ним съездить. Естественно, меня это не устраивало, и я пообещал купить ей все необходимое в Санкт-Морице. Она отнеслась к предложению без энтузиазма, заявила, что таких ботинок, как у нее, нигде не купишь. Пока мы обсуждали эту тему, она сказала, что до того, как переехать в Париж, ездила кататься каждый год. Родители брали ее с собой в деревушку Пьера-Кава, что в горах рядом с Ниццей. Люсия сказала, что это место не очень популярно у туристов, поэтому там все дешевле, хотя склоны не в лучшем состоянии. Это во Франции, рядом с итальянской границей, примерно в сорока километрах от Ниццы.

— Думаете, она поедет туда, где ее могут узнать?

— Нет, не в гостиницу или пансион, конечно.

— У нее там есть друзья?

Он хмыкнул:

— Не совсем. Но она мне кое-что об этом месте рассказывала. Помните лесбиянку, с которой они вместе держали магазин в Антибе?

— Генриетту Колен?

— Да, точно, Генриетту. Так вот, три года назад, еще до того, как они разорились, Люсия взяла Генриетту с собой в Пьера-Кава на рождественские каникулы. Генриетта не каталась и злилась на весь свет. Вдобавок в безумном отеле, где они остановились, вышло из строя отопление, и персонал раздавал постояльцам горячие кирпичи, завернутые в газету, чтобы они могли согреть руки. Генриетта никуда не выходила, сидела, закутавшись в одеяла, и прижимала к сердцу кирпич, нагретый в камине гостиничного бара. Люсия предложила ей вернуться в Антиб, но та отказалась возвращаться одна. Люсия хотела кататься? Вот пусть и катается. А Генриетта будет страдать. А потом неожиданно она нашла друга.

Санже встал и подлил мне бренди.

— Генриетта нашла друга?

— Совершенно верно. Старушку, которая заходила в бар за сигаретами. Они разговорились. Владелец отеля сказал Генриетте, что старушка — вдова промышленного магната и у нее куча денег. Она живет в большом шале примерно в километре от деревни, одна, если не считать прислуги — пожилой супружеской четы. Она немного странная, конечно. Хозяин не сообщил, насколько странная, и Генриетта не насторожилась. Когда старушка сказала, что у нее в доме гораздо теплее, чем в отеле, и предложила Люсии и Генриетте перебраться к ней на все оставшееся время отпуска, Генриетта страшно обрадовалась. Люсия не возражала, готовая на все, лишь бы Генриетта перестала ныть. Кроме того, она прониклась к старушке симпатией и сочувствием. Да и экономия на отеле тоже имела значение. В общем, они переехали.

Санже замолчал.

— Полагаю, старушка действительно оказалась очень странной.

Он кивнул.

— Она была эфироманкой.

— Кем, простите?

— Пила эфир. Уже много лет. Могла выпить до пятисот грамм. Неделю или дней десять она держалась, а потом уезжала в Ниццу и возвращалась с большой синей бутылью. Запой длился два или три дня. Тем, кто хочет надраться до бесчувствия, все равно, что пить. И эфир не самое худшее. Он действует быстрее, чем алкоголь, и менее токсичен, а похмелья почти не бывает. Конечно, все относительно; некоторые даже и думать об этом не могут. Когда Генриетта узнала, во что влипла, она не выдержала и вернулась в Антиб. А Люсия осталась.

— Почему? — Теперь вопросы задавала мадам. Я не возражал. Мне самому было интересно.

Санже на минуту задумался.

— Думаю, с одной стороны, она была рада избавиться от Генриетты. Не удивлюсь, если это случилось как раз в тот момент, когда их бизнес стал разваливаться. Кроме того, ей хотелось еще покататься. И потом… вряд ли Люсия обращала на старушку много внимания. Она не боялась людей и не стала бы убегать.

— Она ведь сбежала с виллы в Цюрихе, — напомнил я.

— Значит, у нее на то были серьезные причины.

— Вы сказали, вместе со старушкой живет супружеская пара. Если Люсия там, они ее выдадут.

— Что за ерунда! — воскликнул Санже. — Конечно, нет. Люсия говорила мне, что эти двое ни словом не обмолвились о делах своей хозяйки. В деревне знали, конечно, потому что время от времени она появлялась там, накачавшись до бровей, и от нее разило, как в операционной. Но прислуга никогда не сплетничала. Они вообще-то не местные.

Санже пожал плечами.

— Так или иначе, попробовать стоит.

— Я знаю, как найти Генриетту Колен, — сказал я. — У нее можно узнать адрес.

Он сжал губы.

— Немного рискованно, вам не кажется? Вы зароните ей в голову эту мысль. Допустим, она скажет кому-то еще. Возможно, даже полиции. Нет, по-моему, лучше всего вам съездить туда самому и расспросить на месте. Сезон уже кончается, приезжих почти не осталось. Это будет нетрудно. Можете завтра с утра и отправиться.

И вернуться только вечером, понапрасну потратив весь день, подумал я. Поводов для подозрений у меня не было. Я попросил его о помощи и вроде бы получил ее. Но было в его «лучше съездить туда самому» и «можете завтра отправиться» нечто такое, что мне не нравилось. Я представил, как еду вдоль всего южного побережья Франции в какую-то глухую деревню, а Санже в это время сидит перед камином, обдумывая, куда пошлет меня на следующий день охотиться за призраками.

— Вы говорили, у вас несколько идей, — сказал я. — Как насчет остальных?

— Она может остановиться в каком-нибудь частном санатории.

— Об этом должно быть известно сразу нескольким людям. С какой стати они пойдут на укрывательство?

— Считается, что полиции известно место ее нахождения, но оно не разглашается.

— Да, несколько газет высказывалось в подобном духе. У вас есть какие-нибудь факты, подтверждающие эту точку зрения?

— Если вас интересует, есть ли у меня связи в здешней полиции, то ответ «нет». Но я по-прежнему считаю, что Пьера-Кава — ваш шанс.

Я поставил бренди на столик.

— Наш шанс, мистер Санже, — уточнил я. — Крайний срок, когда я должен передать материал в редакцию, — пятница, до полудня. Я получил от вас достаточно информации для материала о пропавшей девушке в бикини. И если я не найду ничего получше, то я его опубликую. Сегодня вторник. Предлагаю вам поехать в Пьера-Кава вместе со мной. Если мы вдруг найдем там Люсию Бернарди, вы объясните ей, что я не собираюсь натравливать на нее полицейских. Мне только нужно узнать, что случилось в Цюрихе и почему. Потом она может снова исчезнуть, если ей так хочется.

Мадам Санже чуть подалась вперед:

— Вы это серьезно, месье Маас?

— Разумеется. Насколько мне известно, она не совершила никакого преступления — по крайней мере во Франции или Швейцарии. Но вряд ли она захочет со мной разговаривать. Ваш муж скорее может рассчитывать на ее доверие.

— А если вы не найдете ее в Пьера-Кава?

— Я больше не могу понапрасну терять время. Придется вернуться в Париж.

Санже хмыкнул:

— Писать статью, которая испортит нам жизнь.

Я промолчал.

Он вздохнул:

— Хорошо, я поеду с вами. В десять утра?

— Я за вами заеду.

Я поднялся, чтобы идти, и заметил, что мадам Санже снова улыбается. Она, судя по всему, была довольна, когда я сказал, что останусь на обед. Теперь она была рада, что я ухожу. И я не мог ее за это винить.

Вернувшись в гостиницу, я позвонил Саю домой. Говорили, что они с женой устраивают отличные вечеринки, и, судя по доносившемуся до меня смеху и обрывкам разговора, я попал как раз в такой момент.

— Да, Пит, слушаю. Как твои дела?

Судя по тону, он уже выпил.

— Кажется, я напал на след.

— Серьезно? Вот видишь?

Он сдержанно обрадовался.

— Я сказал «кажется». Завтра к вечеру узнаю наверняка.

— Ты больше ничего не хочешь мне рассказать?

— Только одно. Вполне возможно, что у меня будет история. Может, даже потрясающая.

— Просто история его не устроит.

— Не исключено, что не получится вообще ничего… Да, и еще. Ты не возражаешь, если я куплю фотоаппарат?

— Фотографировать девушку?

— Скорее, мужчину. Не хочу нанимать местного фотографа.

— Нет, ради Бога, не надо! — Он помолчал. — Ты умеешь фотографировать, Пит? Чтобы годилось для журнала?

— Да что там уметь? Наводишь и жмешь на кнопку. Думаю, в магазине покажут, как вставить пленку.

Внезапно он повысил голос:

— Прекрати сейчас же! Я задал вопрос!

— Умею, разумеется, и я не привык, чтобы со мной разговаривали в таком тоне. Так я покупаю?

— Ладно, покупай. Однако я должен знать, что там у тебя происходит. Это не телефонный разговор, я понимаю, но ты хоть как-то намекни. Ты нашел, кого искал?

— Завтра станет понятно.

— А откуда тогда ты знаешь, что из этого может получиться история?

— Завтра все расскажу.

— О Господи, Пит! У тебя что-то наклевывается, а ты все испортишь, потому что не хочешь даже обсудить…

Я оборвал его, не дав закончить:

— Мне удалось немного продвинуться. Завтра станет понятно, есть что обсуждать или нет. Яснее выразиться я не могу. Доброй ночи.

Я повесил трубку и подождал, не перезвонит ли Сай. Не перезвонил. Пока есть опасность, пусть даже незначительная, позора и провала, он постарается держаться в стороне. Меня это вполне устраивало.

Перед отъездом из Парижа я купил снотворного и теперь, приняв сразу три таблетки, проспал пять часов.

Было еще темно, и какое-то время я лежал, раздумывая о семействе Санже и о Люсии Бернарди, которая без памяти влюбилась в Арбиля. Потом встал и принялся рассматривать фотокопии документов, которые взял с собой.

В биографии полковника Арбиля по-прежнему оставалось множество темных мест.

Он родился в 1917 году в Киркуке, в южном Курдистане, который тогда был частью Оттоманской империи, в семье торговца шерстью. После Первой мировой Киркук стал частью Ирака. В 1932 году, когда британский мандат закончился и Ирак получил независимость, Арбиль поступил в армию кадетом. В 1936-м он получил офицерское звание и был отправлен в Англию, где из него готовили разведчика и специалиста в области средств связи. В 1946 году, уже в чине капитана, его снова отправили на учебу в Англию, в Стафф-колледж, готовящий кадровых офицеров для британской армии. В Англии он женился на англичанке, но позднее она развелась с ним на том основании, что он покинул семью. В 1958-м Арбиль принял участие в военном перевороте бригадира Касема, свергнувшего короля Фейсала и провозгласившего Ирак республикой. Вскоре после этого он был назначен главой службы безопасности — ему подчинялись как полиция, так и внутренние войска. Он все еще занимал эту должность, когда на конференции в Женеве принял решение не возвращаться на родину.

Составитель досье вложил кое-какие материалы, касающиеся курдского националистического движения, которому Арбиль сочувствовал.

Курды, как я оттуда узнал, — древний народ, обитающий в горах между советской Арменией и Сирией с севера на юг и от Керманшаха в Иране до Эрзрума в Турции с востока на запад. Таким образом, они образуют этническое меньшинство в пяти различных государствах. Их общая численность — примерно четыре миллиона человек, большинство из которых составляют мусульмане-сунниты. В курдских провинциях Ирака расположены богатые нефтяные месторождения Киркука и Мосула.

В 1920 году между странами Антанты и Османской империей было подписано соглашение, получившее название Севрского договора, согласно которому курды получали самостоятельное государство, но соглашение так и не было ратифицировано, и на смену ему пришел Лозаннский договор, разделивший Курдистан.

В 1927 году возникло курдское движение за независимость. В одном только Ираке произошло пять крупных курдских восстаний. В 1946 году при поддержке СССР в Мехабаде была провозглашена курдская Мехабадская республика, просуществовавшая одиннадцать месяцев. Затем иранской армии удалось снова взять эту область под контроль.

Согласно досье, все, кто имел дело с курдами: Александр Великий, Ксенофонт, Марко Поло и комиссия, писавшая текст мирного договора 1919 года, — пришли к одинаковым заключениям на их счет. Согласно формулировке комиссии, курды — «свирепый и коварный народ, с которым лучше не иметь никаких дел». Современный специалист по Ближнему Востоку отметил, что «свойственный им обычай стрелять во всякий движущийся объект свел вмешательство в их внутренние дела до минимума». С другой стороны, они всегда с готовностью ввязывались в дела своих соседей. Периодически случавшаяся в тех краях резня армян почти всегда была делом рук курдов.

Полковник Арбиль был курдом, да еще и начальником государственной службы безопасности в придачу. Не самое приятное сочетание. Интересно, знала ли Люсия Бернарди о его прошлом.

Сразу после девяти я отправился в город и приобрел в магазине фототехники подержанный аппарат «Роллейфлекс». Я вставил в него пленку в магазине и дополнительно положил еще пару кассет в карман. Затем вернулся в гостиницу, взял машину и поехал на виллу «Суризетт».

Остановившись на подъезде, я пощелкал дом. Отснял целую пленку. Затем вставил новую и подъехал к дверям.

Оставив фотоаппарат в машине, я подошел к парадной двери. Эрдель залаял, и горничная снова открыла дверь, держа собаку рукой за ошейник. Она узнала меня и предложила войти. Я попросил передать месье Санже, что буду ждать его в машине.

Он появился почти сразу — в твидовом пиджаке, придающем ему вид «сельского джентльмена». Я сфотографировал его пару раз прежде, чем он заметил, а потом, уже не скрываясь, снял с близкого расстояния: он стоял прямо против солнца, и сразу за ним, в дверном проеме, видна была мадам Санже. Мне оставалось только надеяться, что глубины резкости хватит, чтобы они оба получились отчетливо, но Санже точно вышел хорошо.

— Это еще что такое? — возмутился он.

— Для страховки, — ответил я.

Мадам быстро удалилась в дом. Я видел, что Санже раздумывает, не отнять ли у меня аппарат, потом, по-видимому, решил не связываться. Я бы не смог ему помешать, просто он решил, что не стоит обострять отношения.

Санже критически осмотрел мою прокатную машину:

— Мы поедем на этой колымаге?

— Почему бы и нет?

— У меня в гараже стоит «лянча». В ней удобней.

— Нам недалеко.

— Как хотите.

Он покровительственно улыбнулся, увидев, что я кладу аппарат в бардачок и запираю его на замок.

— Я внушаю вам подозрение?

— Конечно, — ответил я.

Санже предложил объехать Канны и двигаться по дороге на Антиб. Потом мы ехали в молчании, пока не добрались до Ниццы. Здесь он командовал, куда свернуть в лабиринте узких улочек, чтобы попасть на шоссе, ведущее в Соспель.

Машин было мало. За Л’Эскареном на дороге появился слой мокрого снега, который становился все плотнее по мере того, как мы поднимались в горы. Пришлось включить обогрев. В Пьера-Кава дорогу расчистили бульдозером, но по обе стороны от нее громоздились сугробы, а деревья стояли все в снегу. Здесь по-прежнему была зима.

— Если снег не сойдет, лыжники задержатся тут до Пасхи, — заметил Санже.

Пьера-Кава представляет собой множество разбросанных по склонам отелей и пансионов. Когда мы приехали, время подходило к обеду. Санже предложил зайти в какую-нибудь гостиницу, при которой есть бар-ресторан.

В баре было тепло, но пусто. В ресторане официант в переднике накрывал стол на шестерых, вероятно, для сотрудников, и мы вернулись в бар.

— Вы сами будете задавать вопросы или предоставите это дело мне? — поинтересовался Санже.

— Вы тут лучше ориентируетесь. Так что давайте вы.

— Как хотите.

Он справился с этой задачей довольно необычным способом. Если бы я задавал вопросы, я бы для начала сочинил какую-нибудь историю, объясняющую мое любопытство. Мол, я останавливался в Пьера-Кава в прошлом году, познакомился здесь с очаровательной пожилой дамой, которая жила в большом шале с двумя слугами, а теперь я собираюсь приехать сюда в пасхальные каникулы, но совершенно забыл, как ее звали, и тому подобное.

У Санже был свой подход — не менее лицемерный, но гораздо более эффективный. Едва заслышав шаги официанта, он чуть повысил голос и забарабанил пальцами по столу.

— Вы, невежда, говорите мне, что это вызовет отравление, а я, доктор, отвечаю вам, что очень скоро у человека вырабатывается иммунитет. Эфир менее токсичен, чем алкоголь. Я согласен, привычка пить эфир не самая распространенная, но если она выпивает по четыреста грамм эфира за раз, это вовсе не значит, что она сумасшедшая. Можно выпить и пятьсот грамм без всяких последствий.

Официант стоял рядом с нами, держа поднос с напитками, и зачарованно ловил каждое слово. Санже бросил на него взгляд:

— Благодарю вас, мой друг.

Официант принялся расставлять бокалы. Санже снова обратился ко мне:

— И это может продолжаться долгие годы. Вы мне не верите?

Казалось, его внезапно осенило. Он взглянул на официанта.

— Хорошо, я докажу вам. Официант, скажите, вы когда-нибудь слышали, чтобы человек пил эфир?

Официант ухмыльнулся:

— Да, доктор.

Санже ухмыльнулся в ответ:

— Ну конечно! Как же ее зовут, вдову, мадам?..

Он щелкнул пальцами, как будто имя вертелось у него на кончике языка.

— Мадам Леман, доктор.

— Да, точно, мадам Леман. По пятьсот грамм каждый день! Вот, скажите моему другу, пусть убедится.

Официант посмотрел на нас немного растерянно.

— Да, так оно и было.

— Было? — переспросил Санже.

— Мадам Леман умерла полгода назад, месье. От сердечного приступа.

Последовала неловкая пауза, а потом Санже снова заговорил как врач.

— Очень печально, — негромко сказал он. — Я говорил ей, что сердце у нее нездорово, когда она была у меня в прошлом году. Но я не ожидал, что конец наступит так скоро. А что с домом, со слугами?

— Слуги вернулись на родину, на север. Она завещала им кое-какие средства. Дом унаследовал ее племянник и сразу же продал его каким-то бельгийцам.

Ради официанта Санже доиграл свою роль до конца. Он значительно посмотрел на меня и снова забарабанил по столу.

— Заметьте, мой друг, она умерла от сердца, а вовсе не от эфира.

Официант улыбнулся и отошел.

Я отхлебнул из своего стакана.

— Думаю, нам лучше пообедать в Ницце, — сказал я. — Если вы не сильно проголодались.

Санже покачал головой.

Мы пошли в ресторан на Рю-де-Франс, где его знали. Всю дорогу назад Санже был мрачен и неразговорчив, однако теплый прием, оказанный метрдотелем, немного его ободрил. Когда мы сделали заказ, он откинулся на спинку стула и с легкой укоризненной улыбкой спросил:

— Может, обсудим идею частного санатория?

— Если это просто идея, то обсуждать ее нет смысла.

— Неужели вы серьезно настроены втянуть в это дело меня и Адель?

— Совершенно серьезно.

— Не слишком благородно с вашей стороны. Ну и что вам это даст? Вас похлопают по спине? Премируют? Подумайте, чем это грозит нам!

— Небольшим вторжением в вашу частную жизнь и ущербом для репутации, которой у вас и так нет.

— Всего лишь! Да как вы не понимаете…

Он понизил голос:

— Послушайте, Маас, думаю, вам самому это не по душе. Так стоит ли продолжать?

— Вы когда-нибудь жалели простаков, мистер Санже?

Он медленно покачал головой.

— Да ладно вам, Маас, не стройте из себя крутого парня.

— Вы так хорошо меня знаете?

Он, похоже, удивился.

— Конечно, знаю. А вы что думали? Я полночи сидел на телефоне, разговаривал с Парижем, наводил о вас справки.

— Понятно. Копались в моей личной жизни?

Он снова покачал головой.

— У вас нет никакой личной жизни. У вас есть друзья, есть люди, которые вам сочувствуют, однако личной жизни, как я ее понимаю, у вас нет. Четыре исходящих звонка, четыре входящих — и я узнал о вас все, что мне было нужно.

Мне это совсем не понравилось, но я ничего не мог сказать.

— Естественно, — уточнил он, — я узнал не все, для этого мне не хватило времени.

— Ну, извините.

Санже не обратил внимания на мой сарказм.

— Конечно, — продолжил он, — у вас было трудное детство: родители погибли при бомбардировке Роттердама, эвакуация в Англию, военный сирота и все такое… Но вы были уже не маленький, вам еще повезло. Партнер вашего отца по бизнесу взял вас под свою опеку, послал учиться в хорошую школу. И после войны вам удалось получить родительское наследство. Не бог весть какие деньги, конечно, но вполне достаточно для молодого человека, только-только закончившего школу. Так почему же все пошло наперекосяк?

— Риторический вопрос.

— Не совсем. Я знаю, куда ушли деньги. Меня удивляет попытка самоубийства.

Я промолчал. Он отхлебнул кампари с содовой и снова заговорил:

— Понимаю, вы были подавлены: ваш журнал разорился. Но ведь это был не позор, как мне сказали, а «успех у избранных». Даже в ООН его цитировали. Вы потерпели неудачу, потому что не захотели снижать планку, которую сами для себя установили. А денег на такую стратегию у вас не хватило. Конечно, вы владели только долей, однако вам следовало бы знать, что экспериментальные журналы — очень рискованное предприятие. Плюс ко всему вы молоды и талантливы, у вас много друзей. И даже после банкротства вас по-прежнему любят и уважают. Зачем же кончать с собой?

Что я мог ответить? «Все просто, месье Санже. Дело не только в журнале. В тот день я вернулся домой раньше обычного и застал женщину, с которой жил, с другим мужчиной в моей собственной постели. Я попытался его убить, и у меня не получилось. Он сбил меня с ног. Три поражения в один день?.. Поэтому я позволил себе четвертое». Это вполне может сойти за честный ответ, но он неизбежно влечет за собой следующий вопрос: «Многие сталкивались с подобными унижениями и не пытались свести счеты с жизнью. Почему же вы не выдержали?» Существует два вежливых ответа: один можно сформулировать в стерильных психиатрических терминах, другой — скучным языком морали. Лично я бы ответил: «Катитесь к черту!»

Я сказал:

— Мне бы не хотелось сейчас это обсуждать.

Санже понимающе кивнул.

— Один мой знакомый как-то раз пробовал застрелиться. Он был немного пьян и совсем не разбирался в тяжелых револьверах, не знал, насколько сильная у них отдача. В результате он так и не смог в себя попасть. Получилось очень глупо. Тем не менее, наверное, он пережил катарсис, поскольку больше никогда не повторял попыток. Он прожил еще десять лет и погиб в авиакатастрофе.

Появление официанта заставило Санже замолчать, но через некоторое время он возобновил атаку.

— Вы когда-нибудь думали о том, чтобы возродить журнал?

— Много раз.

— Нужны деньги…

— И все равно затея будет весьма рискованной.

— Ну, во второй раз, конечно же, в меньшей степени. Вы ведь вынесли кое-какие уроки из прошлого провала и не повторите прежних ошибок.

Разговор начинал меня утомлять.

— На вашем месте, месье Санже, я бы занимался недвижимостью. Это гораздо надежнее, чем издательский бизнес.

Мой собеседник не хотел сдаваться.

— Думаете? — Он хмыкнул. — Возможно, вы правы. Кирпич, бетон и земля мне больше по душе. Их можно пощупать руками. Впрочем, иногда стоит рискнуть.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— И возможность избежать нежелательной огласки добавляет привлекательности этому предприятию.

Мне стало любопытно.

— Вы представляете, о каких суммах идет речь?

— Я знаю, каков был ваш первоначальный капитал. С тех пор цены, конечно, поднялись. Вероятно, вам понадобится больше. Около тридцати тысяч долларов, я бы сказал.

Я не сразу нашелся с ответом. Если мой собеседник не шутил — а судя по виду, он говорил серьезно, — то либо он гораздо богаче, чем я думал, либо куда сильнее напуган. В таком случае на карту поставлено нечто значительно большее, чем неприкосновенность его личной жизни и безупречная репутация. Похоже, если выяснится, что Филип Санже и Патрик Чейз — одно и то же лицо, ему грозит уголовное преследование.

Санже смотрел на меня, не отрываясь. Я почти физически чувствовал напряжение. Да, он мошенник и жулик, и нечего таких жалеть, и все равно я ему сочувствовал. Мне всегда грустно, когда успех, пусть даже неправедный, оборачивается крахом. Уж слишком это знакомо.

Я вздохнул.

— Заманчивое предложение, месье Санже, вы даже не представляете, насколько заманчивое. Но давайте я обрисую вам ситуацию. От меня тут почти ничего не зависит. Я уже пообещал своему начальству в Париже, что если не раздобуду историю Люсии Бернарди, то напишу другую, о ее прошлом. Они знают, что история существует. Поэтому…

Он быстро спросил:

— А им известно о моей роли в этой истории?

— Пока нет.

— Ну, тогда…

— Месье Санже, если я не напишу репортаж, они догадаются, в чем дело, и сразу же пришлют кого-нибудь другого. Они наймут частный самолет, будут землю носом рыть, чтобы получить историю. Даже если бы я хотел, я не мог бы прикрыть эту тему сам.

— Даже если…

— Не тратьте деньги понапрасну, месье Санже. Если вас это утешит, могу сказать, что история не обязательно попадет в печать. Начальство может решить, что публика утратила интерес к делу Арбиля, а в новом материале недостаточно фактов, чтобы этот интерес оживить. Что им в голову взбредет, я не знаю.

Санже ухватился за соломинку.

— А кто будет решать? Ваше начальство в Париже?

Я представил, как он предлагает Саю тридцать тысяч долларов, и понял, что не знаю, какая будет реакция.

— Нет, — ответил я. — Мое начальство в Нью-Йорке.

Санже задумался, его губы упрямо сжались.

— Они должны быть готовы, что их привлекут к суду за клевету, — пробормотал он.

— К этому они всегда готовы, особенно когда речь идет о европейском издании.

— Французский гражданин во Франции может устроить американскому журналу серьезные неприятности.

— Из-за утверждения, что Филип Санже и Патрик Чейз — одно лицо? Не смешите. Это данные Интерпола. Объяснение причин, заставивших вас прибегнуть к маскировке, действительно можно расценить как клевету. Однако в статье их можно и не приводить.

Санже помолчал, а потом отодвинул тарелку.

— Давайте вернемся, если вы не против. Адель будет нервничать. Я мог бы позвонить ей, но телефон прослушивается. — Он помолчал. — И у меня нет для нее хороших новостей. Она ожидает худшего.

Он снова посмотрел мне в глаза.

— Если бы речь шла только обо мне, я бы не беспокоился. Все дело в ней.

У меня не было оснований сомневаться в его словах.

На обратной дороге в Мужен мы молчали, как и бо́льшую часть нашей поездки. Однажды я заметил, что Санже смотрит на бардачок, где лежал фотоаппарат. Думаю, он раздумывал, стоит ли ему силой заставить меня уничтожить фотографии, и, очевидно, решил, что не стоит. Когда я остановился у подъезда к вилле «Суризетт», он вылез и, не сказав ни слова, пошел в дом.

Я смотрел ему в спину и какое-то время, после того, как он уже скрылся за дверью, сидел неподвижно. Мне бы очень пригодились его тридцать тысяч долларов. Жалко, что у меня не было никакой возможности их взять.

Я поехал обратно в гостиницу.

Санже был прав относительно волнения жены, но ошибался касательно его природы.

Она ждала меня за столиком в гостиничном саду. На столике перед ней стоял полупустой бокал. Сегодня на ней было платье, а не брюки, и поэтому она казалась моложе.

Когда я подошел, мадам Санже поднялась. Я пробормотал какое-то вежливое приветствие, но она сразу перешла к делу.

— Я должна поговорить с вами, месье.

— К вашим услугам, мадам. Боюсь, у меня в номере тесно, может быть, пройдем в бар?

Она окинула взглядом сад. Консьерж видел нас из окна, однако за соседними столиками не было никого, кто мог бы подслушать наш разговор.

— Лучше здесь.

Мы сели за столик. Я решил, что правильнее будет сразу все рассказать.

— Мне очень жаль, мадам, но наша поездка сегодня окончилась полной неудачей, — произнес я.

— Я предвидела, что так оно и будет. — Она попыталась улыбнуться. — Но мой муж действительно думал, что Люсия там. И я не могла сказать ему, что это не так.

— Вы знали, что старушка умерла?

С моей стороны это было очень глупо. Еще вчера она даже не подозревала о существовании пожилой дамы, пока муж ей не сказал.

— Нет, я знала, что Люсия не в Пьера-Кава.

— Потому что вам известно, где она на самом деле?

— Да.

— А вашему мужу — нет?

Острый как бритва ум репортера наконец-то справился с тривиальной задачей.

Она кивнула.

— Вчера, когда я вас спросила, вы ответили, что не намерены выдавать Люсию полиции и всем остальным, что вам нужно только интервью с ней; и дальше она сможет располагать собой, как ей вздумается. Вы по-прежнему так думаете?

— Разумеется. Вы знаете, где сейчас Люсия, мадам?

Она помолчала, потом кивнула:

— Да, знаю. Она обратилась ко мне за помощью. Думаю, она прониклась ко мне доверием, хотя мы едва знакомы — встречались всего два раза, и то ненадолго.

— И где же она, мадам?

Адель покачала головой, но в этом движении была скорее нерешительность, чем отказ. Я ждал. Она отхлебнула из стакана, не сводя взгляда с вазы с гиацинтами за соседним столом.

Я сказал:

— Ваш муж говорил, что не видел ее с тех пор, как вы расстались в Санкт-Морице. Это правда?

Она снова посмотрела мне в лицо.

— Не совсем. Мой муж иногда излишне осторожничает. Но даже если бы он и сказал вам, это бы ничего не изменило. Мы виделись с ней в Цюрихе месяца три тому назад. Случайно встретились в фойе нашей гостиницы. Она ходила за покупками. Полковника Арбиля с ней не было. Мы вместе пообедали. Было заметно, что она чем-то обеспокоена.

— В связи с полковником Арбилем?

— В каком-то смысле, хотя это не значит, что он ее разлюбил. Я поняла, что она чего-то боится. Как раз тогда на вилле устанавливали сигнализацию. Люсия с нами об этом не говорила, но, когда мой муж вышел на минутку, чтобы поговорить по телефону, она спросила у меня, трудно ли будет полковнику Арбилю получить во Франции вид на жительство. Я сказала, что для начала он должен обратиться к французскому консулу в Берне. Она спросила, можно ли написать мне во Францию, и я дала свой здешний адрес.

— На ваше настоящее имя?

— Нет, на девичью фамилию. Все равно мой муж был бы недоволен, поэтому я ему не сказала.

И снова на лице ее появилась полуулыбка.

— Тогда я не придала этому значения, а теперь это, возможно, спасет нас.

— Спасет вас?

— Если бы я не дала Люсии свой адрес, у меня бы не было возможности устроить вам интервью с ней.

Она прижала руки к груди.

— Ведь это спасет нас, месье Маас? Вы никому не скажете про нас, ни редактору, ни полиции?

— Если я смогу увидеться с Люсией и поговорить с ней — моя задача выполнена. Насколько я понимаю, про вас и вашего мужа никто не вспомнит.

— Даже если это лишит вас возможности показать, какой вы умный? Ведь вы добились успеха там, где остальные потерпели неудачу.

— Я не умный, мадам. Мне просто повезло. А вот если я ничего не скажу, все решат, что я умный. Я так понимаю, вы не хотите, чтобы ваш муж об этом узнал?

— Теперь мне придется ему сказать, но сначала я хочу убедиться, что могу вам доверять.

Я ответил как можно мягче:

— Думаю, у вас нет выбора. Я полагаю, она живет в одном из небольших домов, которыми владеете вы и ваш муж. В Рокебрюне или в Кань-сюр-Мере?

Адель потрясенно посмотрела на меня:

— Этого я не могу вам сказать.

Давить на нее не имело смысла. В случае необходимости я мог бы покопаться в архивах Ниццы и узнать, какой недвижимостью владеет Санже, а потом методом исключения найти нужный мне дом.

— В сущности, это не важно, — сказал я. — Я так понимаю, арендой занимаетесь вы. Поэтому вам не трудно было ее спрятать — вы просто сдали ей дом?

Она кивнула.

— В это время года многие из них пустуют.

— И она согласна на интервью?

— Она понимает, что мне нужна ваша помощь.

— И когда состоится наша встреча?

— Сегодня вечером.

— Где?

— Люсия позвонит вам, как только я дам ей знать. Она представится как Адель, то есть я, на случай, если линия прослушивается.

— Надеюсь, она понимает, что я должен буду ее увидеть и узнать? Мы не можем просто поговорить по телефону.

— Я это предвидела. Если вы будете в точности исполнять ее указания, она согласна с вами встретиться.

Адель встала.

— Подождите здесь, я позвоню по телефону из гостиницы.

Ее не было минут пять. Потом она вернулась, взяла кофту, которую оставила висеть на спинке стула, однако садиться не стала.

— «Адель» позвонит вам через пару минут. А мне надо ехать домой, чтобы поговорить с мужем.

Она замялась.

— С интересом прочитаю вашу статью, месье.

— Вашего имени там не будет, мадам. Можете мне поверить.

Она покачала головой.

— Мне приятно это слышать, но я имела в виду другое. Я надеюсь, Люсия скажет вам больше, чем мне.

— А что она сказала вам?

— Что если она не спрячется, ее убьют. Больше ничего.

Адель улыбнулась и протянула мне руку.

— Вам трудно поверить, что я больше ничего не знаю, но Люсия сказала, что так безопаснее. Безопаснее для меня, она имела в виду. И я ей верю.

Едва она ушла, консьерж позвал меня к телефону.

Акцент выдавал в ней уроженку Ниццы. Ее тон не допускал возражений.

— Это Адель. Мне сказали, что у вас есть сведения о моем брате.

— Да, я хочу вам помочь. Где мы можем встретиться?

— У вас есть машина?

— Да.

— Какая?

— Голубая «симка».

— Вы знаете «Реле-Флёри» на Муайен-Корниш?[3]

— Могу найти. Это ведь ресторан?

— Да, будьте там сегодня, в десять часов вечера. Когда приедете, позвоните по телефону восемьдесят два пятьдесят один шестьдесят девять.

— Кого попросить?

— Адель.

— Это все?

— Да, надеюсь, вы будете один. Никакой съемки. И привезите фотографии, которые сделали сегодня утром.

— Понятно. Куда…

Она уже повесила трубку.

Коротко и по-деловому. Ресторан, который выбрала Люсия, наверняка окажется на полпути между Рокебрюном и Кань-сюр-Мером. В телефонной книге я нашел, что телефон, который она мне дала, установлен где-то между Вильфраншем и Кап-Ферра. Мне это ничего не говорило.

В моем распоряжении оставалось пять часов. Я подумал, не позвонить ли Саю, но решил подождать. Сейчас у меня не было желания с ним разговаривать. Я ничем не обязан ни ему, ни мистеру Касту. Если у меня получится, Каст припишет успех собственной прозорливости. В случае провала он с удовольствием прикажет Саю меня уволить. Поскольку ничего хорошего мне не светит, я вправе поступать по-своему. Меня заинтересовала тайна Люсии Бернарди. Я хотел знать, что за этим стоит, и хотел узнать правду от нее самой.

Я потратил два часа на то, чтобы освежить в памяти досье и обдумать ключевые моменты. Затем спустился в бар промочить горло. Минут через десять подошел консьерж и сказал, что мне звонят из Парижа. Сай начинал нервничать. Я попросил консьержа ответить, что меня нет, и сразу же уехал из гостиницы.

Днем прошел сильный ливень, дорога стала скользкой. Я видел, как машину, ехавшую передо мной, немного занесло на повороте, и вдруг заволновался.

А что, если я не доеду до «Реле-Флёри»? Допустим, попаду в аварию. Вдруг машина, которая до этого вела себя безупречно, сломается? Вдруг я пропущу знак «одностороннее движение» и меня заберут в полицию? Много всякого может случиться.

Я планировал шикарно пообедать в «Бон Оберж», позвонить оттуда Саю и затем поехать на встречу. Теперь я передумал: решил, что поеду прямо в Ниццу и буду вести машину как можно аккуратнее. Если доберусь благополучно, то смогу спокойно пообедать: оттуда до «Реле-Флёри» лишь несколько минут езды. Если же, наоборот, случится что-то непредвиденное, у меня будет время, чтобы выпутаться из неприятностей.

Дождь обошел Ниццу стороной, и на улицах было сухо. Я зашел в бар «Рюль», подождал до семи тридцати и позвонил Саю на домашний телефон.

Он начал говорить, что весь последний час до меня дозванивался, но я оборвал его.

— Послушай. Я сейчас в Ницце и только что говорил с ней.

Сай взвизгнул от волнения.

— Как ты ее нашел? Как она выглядит? Что она тебе сказала?

— Я еще не видел, и пока она ничего не говорила. Мы с ней встречаемся сегодня около десяти. Только я, никакого фотоаппарата, масса шпионских предосторожностей, вымышленные имена. Судя по всему, она очень боится.

— Боится чего?

— Надеюсь, она мне скажет.

— Когда ты с ней разговаривал?

— Пару минут назад.

Он выругался от бессилия.

— А почему она согласилась?

— Пришлось кое на кого надавить. Но это к делу не относится. Таков наш уговор с посредником.

— С Чейзом?

— Нет, с совсем другим человеком. Я уже забыл, как его зовут, и вспомню, только если девушка не появится.

Последовала пауза.

— Ладно, мы это еще обсудим, — выдавил Сай наконец. — Но ты сказал, что она запретила снимать. Может, тогда стоит записать разговор на пленку?

— Об этом не было ни слова.

— Никаких свидетелей. Никаких фотографий. Нам же надо будет предъявить что-то, если потом будут опровержения. У тебя есть диктофон?

— Нет.

Даже если бы я, уезжая из Парижа, относился к этому заданию всерьез, я бы все равно не стал брать с собой диктофон — слишком уж большая обуза.

Сай сумел подавить раздражение; сейчас было не время читать мне нотации.

— Как думаешь, в Ницце его нельзя купить? — спросил он. — Лучше всего немецкий, на батарейках. Маленький, чтобы незаметно положить в карман.

— Записывать без разрешения?

— Это ты сам решай. Посмотришь по обстоятельствам. Деньги у тебя есть?

— Да.

— Позвони мне потом в редакцию, хорошо?

— Я позвоню.

— И, Пит, не упусти ее. Постарайся сделать так, чтобы при случае мы снова могли ее достать. Если копы поднимут шум.

— Хорошо.

Под «копами» он подразумевал полицию.

— И, Пит… — Сай замолчал. Никак не мог меня отпустить. Ему ужасно хотелось, чтобы на моем месте был кто-нибудь с его подходом к журналистике. Лучше всего — он сам.

— Да?

— Не испорти дело — мало того что ты получишь огромную премию, так и старый козел отцепится от тебя навсегда.

— Мне надо спешить, иначе магазины закроются и я не успею купить диктофон.

— Да, конечно, позже поговорим. Я буду в редакции с ночной сменой ждать твоего звонка.

Наконец он повесил трубку.

Я отправился в город и ухитрился найти магазин аудиоаппаратуры, торгующий миниатюрными диктофонами. Продавец предложил мне модель с микрофоном, замаскированным под наручные часы, и показал, как пропустить провод через рукав и присоединить к диктофону в нагрудном кармане пиджака. Он, не переставая, восхищался хитроумным изобретением. Я чувствовал провод под одеждой, и мне было неловко.

Моя машина была припаркована у «Рюля». Идея шикарного обеда уже не казалась мне такой привлекательной, и я поел в маленьком ресторанчике в соседнем переулке.

В девять тридцать я был на Муайен-Корниш. В «Реле-Флёри» я приехал с запасом в десять минут. Это оказалось небольшое кафе рядом с заправкой. Обоими заведениями, по-видимому, владел один человек. Никаких домов поблизости не было. На парковке было много свободных мест. Очевидно, кафе обслуживало водителей грузовиков, ездивших по Корнишу.

Я припарковался рядом с маленьким фургончиком и зашел в кафе. Жизнерадостная официантка принесла мне кофе с коньяком.

Время тянулось медленно. Без пяти десять я спросил, где телефонный аппарат, и заплатил за жетон. Телефон был рядом с туалетом, и две минуты я убил там прежде, чем набрать номер.

Трубку взял мужчина.

— Можно попросить Адель? — сказал я.

— Кого?

— Адель.

— Тут нет никакой Адели. Вы ошиблись номером.

— А какой это номер?

Номер был тот, что дала она.

— Адель?

— Я же сказал вам, никакой Адели тут нет. У вас неправильный номер.

Он повесил трубку.

Я взял еще жетон и попробовал еще раз. С тем же результатом.

В полном отчаянии я вернулся к своему кофе. Я точно знал, что ничего не перепутал, когда записывал телефон. Либо она ошиблась, либо ей не удалось связаться с мужчиной, который отвечал мне по телефону, чтобы тот передал для меня сообщение. Теоретически существовал еще третий вариант: все это задумано, чтобы сбить меня со следа и дать возможность чете Санже скрыться, но мне не верилось. Кроме того, Санже не имело смысла прятаться, у меня было все, что нужно, включая фотографии.

Я решил подождать еще пятнадцать минут, а затем позвонить снова. Рюмка коньяка помогла бы скоротать время, однако нервы были так взвинчены, что от одной рюмки я мог заработать несварение желудка.

Снова ответил тот же голос. На этот раз мужчина сердито сообщил, что может дать телефон борделя. Там наверняка найдется какая-нибудь Адель, сказал он и повесил трубку.

Ждать дольше не имело смысла. Я заплатил за кофе и коньяк и вышел.

Я был так расстроен, что заметил женщину, сидящую на водительском сиденье, лишь взявшись за ручку дверцы.

Она была одета в легкий плащ, голову скрывал шелковый платок. Когда я открыл дверцу, на меня посмотрела пара темных очков.

— Вы очень терпеливы, месье, — сказала она. — Сколько раз вы звонили по номеру, который я вам дала?

— Три, мадам.

— Вы не против, если я поведу машину? Хочу быть уверенной, что меня не отвезут куда-нибудь не туда.

Она протянула руку.

— Можно ключ?

Я отдал.

— Спасибо.

Она знаком показала мне на пассажирское сиденье.

Я обошел кругом и сел в машину.

— Позвольте вас спросить, куда мы едем?

— Туда, где можно спокойно поговорить. Простите, что заставила вас звонить, но я бы не хотела, чтобы вы видели, с какой стороны я подойду.

— А что за номер вы мне дали?

— Не знаю. Просто первый, что пришел в голову.

— Но вы Люсия Бернарди? Я правильно понимаю?

Она сняла очки и положила их в карман плаща. Затем повернулась и посмотрела на меня с легкой улыбкой.

— Разумеется. Я сейчас не в бикини, и волосы не мои (это модный американский парик), но вы, наверное, в силах узнать Люсию Бернарди по фотографии.

Я включил фары, и отсвет передней панели упал на ее лицо.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Вы довольны, месье?

Я кивнул. А потом, ради записи, добавил:

— Да, вполне. Наша знакомая была права. В жизни вы гораздо красивей.

Через километр Люсия выехала на второстепенную дорогу, ведущую в Больё или Вильфранш, на очередном перекрестке повернула налево и почти сразу же вырулила на небольшую площадку под склоном горы. Похоже, здесь когда-то сошел оползень, а потом склон укрепляли, и в результате образовалась площадка.

Люсия остановилась, но не заглушила мотор и оставила включенными габариты.

— Сейчас мы поедем дальше, — сообщила она и положила свои часы на панель приборов так, чтобы видеть время. — Но сначала нам надо объясниться, месье Маас.

— Хорошо.

— Прежде чем я отвечу на ваши вопросы, я хочу получить от вас фотографии, которые вы сделали сегодня утром в Мужене. Пожалуйста, отдайте их мне.

Они лежали в бардачке. Я сказал:

— Я уже обещал вашей подруге Адели, что не буду их использовать.

— Я пришла сюда ради них. Откуда мне знать, что вы сдержите обещание?

— Если вы, мадемуазель Бернарди, расскажете свою историю, в фотографиях не будет никакой нужды.

— Адель говорила со мной сегодня вечером. Ее муж так не считает. Он очень сердит на нее.

— Он ошибается насчет фотографий. Так или иначе, вам имеет смысл мне довериться.

— Довериться журналисту? — Она почти смеялась.

— Многие так и делают. Журналисты иногда бывают полезны. Взять, к примеру, ваш случай. Я не знаю, почему вы хотите спрятаться, но это не может длиться бесконечно. Ведь я вас нашел. Другие тоже найдут, если очень захотят. Вполне вероятно, что после того, как вы расскажете мне свою историю, никто не захочет вас искать. Когда ответы на вопросы станут известны, интерес к вам угаснет.

Люсия проницательно посмотрела на меня:

— Похоже, вы повторяли это много раз.

Я улыбнулся:

— Эту фразу повторяли много раз до меня. В ней есть доля правды. Небольшая, но есть.

Она молчала, не зная, на что решиться. Тогда я сам принял решение.

— Хорошо, возьмите фотографии. Лучше возьмите обе кассеты. На одной из них снимки с их домом.

Люсия кинула на меня быстрый взгляд, потом взяла кассеты и положила в карман плаща. Ее по-прежнему терзали сомнения.

— Как я узнаю, что это те самые фотографии?

— Вам придется их проявить. Но это те фотографии. И еще кое-что.

Я показал ей микрофон на запястье:

— Я готов записать все, что вы мне расскажете, но если вы против, я не буду этого делать. Я не собираюсь вас обманывать. Я действительно хотел бы помочь вам, чем удастся. А пока вы не расскажете мне, в чем проблема, я ничего не смогу сделать. Вы говорили, что не намерены стоять здесь долго. Куда мы едем дальше?

Люсия помолчала, потом закрыла бардачок и завела двигатель.

— В дом, — ответила она.

Мы проехали еще с четверть мили. Люсия свернула в узкий мощеный проезд между двумя каменными заборами — к гаражу. Двери были заперты на висячий замок. Она остановилась перед ними и, прежде чем выключить фары, достала из кармана фонарик.

— Будет удобней, если вы пойдете за мной.

Выбравшись из машины, я увидел позади маленький Г-образный дом с черепичной крышей. Перед домом, наполовину скрытый выступающей частью, виднелся замощенный внутренний дворик, к которому вели кирпичные ступени от гаража. С внешней стороны открывался вид на огни Больё и Сен-Жан-Кап-Ферра и море за ними.

Люсия прошла через дворик к входной двери. Судя по всему, дом был ей знаком, но я заметил, что ключ, которым она открыла дверь, был в сумочке не единственным, и Люсия выбрала его, посмотрев на прикрепленную к нему бирку. Открыв дверь, она не смогла сразу нащупать выключатель, ей пришлось посветить себе фонариком.

В углу гостиной был устроен кирпичный камин, а посередине стоял обеденный стол с кафельной столешницей. Белые стены, занавески из грубой ткани на окнах и легкие стулья, покрытые чехлами из того же материала, придавали помещению нарядный вид. Окажись мы тут летом, комната показалась бы прохладной и светлой. Но сейчас здесь было холодно, и в доме стоял затхлый, нежилой запах.

Люсия Бернарди включила электрообогреватель, подошла к серванту рядом со столом, достала бутылку бренди, штопор и два стакана.

— Откройте бутылку, пожалуйста, — попросила она.

Пока я возился со штопором, Люсия сняла плащ, а потом платок и модный парик. На ней были широкие брюки и черный шерстяной свитер. Она распустила волосы, взяла у меня бутылку и щедрой рукой наполнила стаканы.

— Я могу здесь пробыть полчаса. Потом я должна буду уехать.

Она взяла один стакан и села на диван подальше от света.

Я достал из кармана ксерокопию статьи в «Парту» и показал Люсии.

— Читали? — спросил я.

— Да.

— Ну и как вам?

Девушка на секунду задумалась.

— Меня от этого тошнит, — сказала она и потом добавила: — Но вообще смешно.

Мне сейчас трудно писать про Люсию объективно, но я попробую. У меня до сих пор сохранилась запись этого интервью — с правдой, ложью, полуправдой и недомолвками. Все, как она тогда мне говорила.

— Что в статье «Парту» показалось вам смешным? — начинает мой голос.

— Там было написано, что Ахмед не участвовал ни в какой политической деятельности за то время, пока жил в Швейцарии.

— Ахмед — это полковник Арбиль?

— Да.

— А он участвовал в политической деятельности?

— Конечно, все время, за исключением последних нескольких недель до того, как его убили. На вилле каждую ночь проходили секретные встречи. Люди собирались по двое, по трое, и каждый раз они проникали в дом поодиночке, когда слуги уже спали. Естественно, им приходилось соблюдать строгую конспирацию.

— Что за люди?

— Преимущественно иракские курды. Члены подпольного Комитета.

— Комитета?..

— Комитета борьбы за курдскую автономию. Его штаб-квартира находится в Женеве. Это изгнанники, мечтающие о независимом Курдистане, который должен будет получить нефтяные богатства Киркука и Мосула.

— Вы сказали, они «преимущественно» иракцы. А остальные?

— По-моему, были два сирийца. И один англичанин или, может, американец. У него был акцент, как у вас.

— Он часто приходил?

— Два или три раза.

— Вы знаете, о чем они говорили? Вы присутствовали на этих встречах?

— Нет, никогда. Они же мусульмане, вы понимаете. У них женщинам не позволено вмешиваться в мужские дела. Я всегда держалась в стороне.

— Полковник Арбиль тоже так думал о женщинах?

— В этом отношении да.

— Но во всем остальном он вам доверял?

— Да, он много мне рассказывал.

— О чем именно?

— Он говорил, что, согласно Севрскому договору курды должны были получить государственность. Он был патриотом.

— И поэтому его убили?

— Конечно.

— Агенты иракского правительства?

— Возможно. Или агенты нефтяных компаний.

— А при чем тут нефтяные компании?

— Ахмед говорил, они не хотят, чтобы курды получили автономию.

— Они?

— Американцы, англичане, голландцы, французы. Они все в этом замешаны.

— Вы серьезно верите, что международные нефтяные компании занимаются политическими убийствами?

— А почему бы и нет? Большие нефтяные компании мало чем отличаются от правительств. Творят что хотят. И кроме того, люди, которые ворвались к нам в дом, не были иракцами. Я знаю, я слышала, как они разговаривали.

— А кто они были?

— К нему они обращались по-немецки, между собой говорили на каком-то другом языке, которого я не знаю. Не на арабском.

Я сменил тему, не торопясь переходить к ночи убийства. Сначала я хотел прояснить два других вопроса.

— В статье говорилось, что полковник Арбиль жил на деньги от семейного бизнеса в Ираке. Это правда?

— Думаю, да. Со мной он финансы не обсуждал. У него было много денег. Нам незачем было об этом говорить.

— Вам не показалось странным, что беженец, объявленный врагом иракского правительства, без труда получает деньги с родины?

— Если это деньги семьи…

— В такой стране, как Ирак, нельзя выводить деньги за рубеж без разрешения правительства.

— Возможно, их посылали тайно. Наверное, для этого приходилось давать взятки. Я точно не знаю.

Пока она говорила, тон ее голоса часто менялся. Она встала и начала ходить по комнате.

— Хорошо. Правильно я понимаю, что за несколько месяцев до смерти полковник Арбиль получил предупреждение об опасности, угрожающей его жизни?

— Нет.

— Нет?

— Его предупредили, что могут быть попытки украсть важные документы.

— Что за документы?

— Что-то связанное с политикой.

— Кто его предупредил?

— Понятия не имею.

— А в какой форме пришло сообщение?

— Он получил телеграмму.

— Откуда?

— Не знаю, он ее сжег.

— Тогда он и установил прожекторы и сигнализацию… А не проще ли было поместить документы в сейфовую ячейку? Это было бы гораздо безопасней.

— Он не обсуждал со мной подобные вопросы. С какой стати?

— Когда вы встречались с Аделью в Цюрихе, ей показалось, что вы чем-то обеспокоены. Вы спросили ее, может ли полковник Арбиль получить вид на жительство во Франции. С чем это было связано?

— Просто ему, и нам обоим, было бы удобней жить во Франции.

— Удобней, но не безопасней?

— Аренда виллы заканчивалась через несколько месяцев. Ахмед еще не решил, возобновлять ее или нет. Мы подумывали, не снять ли жилье на юге у моря. Летом там лучше, чем в Цюрихе, а зимой в Шамони снег ничуть не хуже, а может, даже лучше, чем в Санкт-Морице.

— Он когда-нибудь говорил о возвращении в Ирак?

— Нет.

— Даже в случае, если там сменится власть?

— Отношение к курдам все равно будет прежним.

— Вы говорили, что в последние несколько недель, непосредственно перед смертью, полковник Арбиль не вел никакой политической деятельности. Вам известно почему?

— Нет.

— Он встречался с кем-нибудь в других местах? В Женеве, например.

— Возможно, но мне кажется, что нет.

— Случалось ли ему куда-нибудь уезжать ночью?

— Бывало.

— А в последний месяц?

— Думаю, нет.

— А как насчет последней недели?

— Нет, он болел гриппом.

— Хорошо. Расскажите мне, что случилось в ту ночь, когда он был убит.

Очевидно, Люсия специально готовилась к этому вопросу.

— Как я уже сказала, у Ахмеда был грипп. У него появились хрипы в легких, и доктор прописал антибиотики. Во время болезни я спала в другой комнате, в конце коридора, под одной из башенок.

Короткое молчание.

— Ахмед уже ходил, но еще принимал антибиотики и чувствовал себя неважно. В тот вечер он лег рано. Я немного с ним посидела. Эрнесто принес нам маленький телевизор: Ахмед хотел посмотреть какую-то передачу по «Евровидению» — примерно в половине десятого. Потом сказал, что будет спать. Я дала ему лекарство, пожелала спокойной ночи и пошла в свою комнату.

— Прожекторы в саду горели?

— Да.

— Кто запирал двери?

— Эрнесто. У него есть ключ, чтобы он мог попасть в дом рано утром. Он запирает двери каждый вечер, когда они с Марией уходят в свой коттедж.

— Что потом?

— Из-за болезни Ахмеда я несколько дней не выходила из дома, и у меня разболелась голова. Я решила, что тоже заразилась. Заварила себе настой трав, приняла таблетку аспирина и легла в постель. Было еще рано, но я уснула сразу.

— Что вас разбудило?

— Ахмед. Он кричал от боли.

— И что вы сделали?

— Я выбралась из постели и хотела идти к нему. Тут я сообразила, что прожекторы не горят. Один из них был установлен как раз напротив моей угловой комнаты. Обычно он горел так ярко, что свет проникал даже через закрытые занавески.

— А дальше?

— Я услышала, как мужской голос сердито выкрикнул: «Давай! Давай!», и Ахмед снова закричал от боли. Затем другой голос сказал что-то по-немецки, я не смогла разобрать, что именно.

— И что вы сделали?

— Ничего.

Пауза.

— Это плохо? Я очень испугалась. Пыталась не поддаваться панике. Сначала я подумала о пистолете, который купил Ахмед, но он лежал в ящике рядом с его кроватью. Я подошла к двери своей комнаты. Голоса слышалось два, но, может, там есть еще люди. И неизвестно, знают ли они о моем присутствии. В моей комнате не было телефона. Я решила тихонько пробраться вниз, к телефону. Потом один из них громко произнес: «Где? Где?», и внезапно раздался крик Ахмеда.

Люсия всхлипывает, и потом почти полминуты на ленте ничего нет. Наконец она тихо продолжает:

— Больше он не кричал. Наверное, потерял сознание.

— И что вы сделали?

Пауза.

— Застелила постель.

— Застелили постель? — Я не верю своим ушам.

— Ну да. Понимаете, я знала, где то, за чем они пришли. Я сообразила: не застав меня с Ахмедом, они решат, что он сегодня один. А когда начнут обыскивать дом и обнаружат меня, то поступят со мной так же, как с ним. Я могла спрятаться, но, увидев неубранную постель, они поймут, что я где-то поблизости, и найдут меня. Поэтому я быстро застелила постель и прибралась в комнате. На мне был спортивный костюм, а все мои вещи остались в шкафу в другой комнате. Сделать нужно было совсем не много, и все же мне казалось, что время тянулось бесконечно. Я слышала, как эти двое о чем-то спорили. Потом они замолчали, и раздались два выстрела.

— Только два?

— Тогда только два. Я сначала решила, что Ахмед сумел достать пистолет из ящика и убить их. Потом я снова услышала их голоса и поняла, что они его застрелили. Они вышли в коридор. Дальше медлить было нельзя, и я спряталась.

— Где?

— В башенке.

— Я и не знал, что там есть место. На фотографии они выглядят совершенно декоративными.

— Так оно и есть. Это деревянные каркасы, обшитые жестью, выкрашенной под камень. Но в них сделаны бойницы, как в настоящих башнях, и хозяину виллы пришло в голову установить в одной из них большой громкоговоритель и присоединить его к патефону, чтобы можно было проигрывать записи колокольного звона. Для этого ему потребовалось попасть в башню, и он прорубил отверстие в задней стенке платяного шкафа в моей комнате. Оно закрыто деревянной панелью.

— Понимаю. Так, значит, вы забрались туда?

— Прихватив с собой одежду. И хорошо, что так, потому что в башне было очень холодно. Там почти нет места — небольшая площадка не больше метра шириной и еще громкоговоритель. В бойницах, затянутых стальной сеткой, свистел ветер.

— Откуда вы знали про это место?

— Ахмед там прятал чемодан с бумагами, за которыми они охотились.

— Он сказал вам, где спрятаны бумаги?

Пауза. Она колеблется, а потом отвечает:

— Да.

— Он вам полностью доверял?

— Да.

— Что это за бумаги?

— Записи.

— И что в них? Сведения о политической деятельности?

— Там разное.

— Вы их читали?

— Они написаны на арабском.

— Так, значит, вы прятались в башне, пока те люди перерывали весь дом в поисках чемодана? Они заходили в вашу комнату?

— Да, мне было очень страшно. Я забыла спрятать пустую чашку, в которой заваривала травы. К счастью, они не обратили на нее внимания. Потом они вернулись в комнату Ахмеда. Оттуда послышался третий выстрел. Наверное, он был еще жив.

— На каком языке они говорили между собой? Возможно, это какой-то славянский язык?

— Все может быть, я не знаю.

— Как долго вы пробыли в башне?

— Долго. Точно я не могу сказать. Я почти не слышала их, когда они спустились по лестнице, и не слышала, как они ушли. Я боялась выходить из башни: а вдруг они еще там?

— Но в конце концов вы спустились и нашли полковника Арбиля мертвым?

— Да.

— Вы сказали, что когда проснулись и услышали голоса, то хотели пробраться к телефону. Кому вы собирались звонить? В полицию?

— Наверное.

— Так почему вы не позвонили туда, когда у вас появилась такая возможность?

— Ахмед был мертв, и у меня оказался чемодан с его записями. Ему полиция уже не могла никак помочь, зато могла навредить его друзьям и соратникам. Я сделала то, что хотел бы Ахмед. Я взяла чемодан и спрятала его от полиции и от убийц. Мне надо было торопиться. Я боялась, что они могут вернуться. Когда я увидела на дороге огни грузовика, я подумала, что это их машина. В аэропорту, в ожидании самолета, я пряталась в туалете. Там-то я и решила обратиться к Адели и попросить у нее помощи.

— Правильно я понимаю, что чемодан теперь в надежном месте?

— Да.

— Тогда почему вы по-прежнему прячетесь?

— Неужели не ясно?! — Нетерпеливо. — Они знают, что я была в ту ночь на вилле и что записи, которые они искали, теперь у меня. Если они найдут меня, то поступят со мной как с Ахмедом.

— Тогда почему вы не уничтожили записи?

— Они мне не поверят. Решат, что я их прочитала или сделала копии.

— Хорошо, отошлите их в этот Комитет, в Женеву.

— Как я могу им доверять? Ведь кто-то из них предал Ахмеда. Это очевидно.

— Мне — нет.

— Вы просто не понимаете.

— Я очень стараюсь понять. По-моему, все сводится к следующему. Вы убеждены, что некая таинственная организация — вы точно не знаете какая — охотится за чемоданом, который вы забрали с виллы, и готова на все, чтобы его получить. Вы сами не знаете, что за документы хранятся в чемодане, однако враги полагают, что вам это известно. Верность долгу в отношении покойного не позволяет вам просто передать записи полиции и попросить у нее защиты. Все так?

— Да, так.

— Вы уверены, что опасность не воображаемая? Откуда вы знаете, что ждет соратников полковника Арбиля в случае, если вы доверитесь полиции?

— Убийство Ахмеда — не игра моего воображения. Я должна поступать так, как считаю нужным.

— Но ведь это бессмысленно. Разве что вы мне многого не сказали.

— Я сказала вам все, что могла, месье.

— И что вы намерены делать дальше? До конца жизни прятаться?

— У меня другие планы.

— Какие же?

— Извините, мне пора идти.

— Еще минуту. Как с вами связаться?

— Вам незачем со мной связываться.

— Вы намерены переезжать с места на место?

— Возможно.

— Адель будет знать, как вас найти?

— Да. Допивайте свое бренди. Нам нужно уходить.

— Хорошо.

На этом запись кончается.

Перед уходом Люсия ополоснула стаканы и вытряхнула пепельницу. Я пытался выведать ее планы, но она не желала говорить.

Мы выехали обратно на Корниш. Примерно в пятистах метрах от «Реле-Флёри» Люсия съехала на обочину и остановилась. Не снимая руки с ключа зажигания, повернулась ко мне:

— Вы не могли бы дойти отсюда до «Реле-Флёри» пешком?

— А как же машина? Она не моя.

— Я оставлю ее на стоянке у ресторана. Моя машина припаркована там, и мне бы не хотелось, чтобы вы запомнили номер или поехали за мной.

— А, понимаю. — Я открыл дверцу. — Если передумаете и решите связаться со мной, Адель будет знать, где меня найти. Всего доброго, мадам. Благодарю вас.

— Прощайте, месье.

Я вышел и захлопнул дверцу. Люсия отъехала. Спустя десять минут я подошел к «Реле». Уже совсем стемнело. Моя машина стояла на парковке. Я поехал в Ниццу. Сначала думал позвонить оттуда Саю, потом решил прокрутить ему запись, а из телефонной будки это неудобно. Ничего с ним не будет, если подождет лишних полчаса.

Я вернулся в Мужен немного за полночь. После десятиминутного ожидания ночной консьерж соединил меня с Парижем. Сай был уже на линии, когда я взял телефонную трубку у себя в комнате.

— Ты ее видел?

— Да.

— Отлично. Где?

— В пустом доме недалеко от Ниццы.

Я рассказал ему о подробностях нашей встречи и продолжил:

— У меня есть запись. Хочешь прослушать?

— Погоди, я сейчас переключусь. Давай.

— Первая часть у меня в машине. А потом мы пошли в дом.

— Включай.

Я проиграл запись через миниатюрный динамик диктофона, приложенного к телефонной трубке. Потом нажал на «стоп».

— Вот и все.

Какое-то время Сай молчал. Я слышал, как он обсуждает это с кем-то в редакции, судя по всему, с Эдом Чарльзом, редактором. Я не мог разобрать слов. Потом Сай заговорил снова:

— Пит?

— Да.

— Ну и что ты об этом думаешь? Она не врет? Какое твое впечатление?

— Мне кажется, относительно того, что произошло на вилле в момент убийства, она говорит правду.

— Нам тоже. А еще?

— Как вы поняли из вопросов, что я задавал, во все остальное поверить трудно.

— Возможно, она сама в это верит. Последствия шока и все такое. Невротичной молодой женщине под кроватью мерещатся убийцы.

— По-моему, она хотела, чтобы создалось такое впечатление.

— Возможно. Ладно, мы проанализируем это, когда запись расшифруют. А как насчет всего остального? Я так понял, что Адель, которая упоминается в записи, — это посредник. Как наш знакомый из Мужена ее нашел? Что там за история?

— Никакой истории. Я же говорил. Таковы условия сделки.

— Да ладно, теперь-то ты уже можешь сказать. Давай. Мы запишем.

— Извини, не могу.

Его голос стал строже.

— Послушай, Пит, не упрямься. Ты проделал большую работу. Осталось только выжать ее до капли. Выкладывай начистоту.

— Это все. Ты поручил мне найти девушку и взять у нее интервью. Я так и сделал.

Пауза. Затем Сай сказал:

— Пит, две вещи. Во-первых, ты не имел права принимать условий, не посоветовавшись со мной. Во-вторых, ты не сам нашел эту историю — тебе дали наводку. Неужели ты думаешь, шеф согласится опубликовать твою статью без подробного отчета о том, как нам удалось обставить «Пари матч», да еще на их территории? Ты с ума сошел?

Думать пришлось быстро.

— Ты ведь просил сделать так, чтобы у нас всегда была возможность связаться с этой девушкой, — парировал я. — Если я обману доверие посредников, никаких контактов больше не будет.

Сай коротко хмыкнул.

— Учти, приятель, посредник ничего не узнает до тех пор, пока не прочтет статью в журнале. Это дает нам еще четыре дня на то, чтобы договориться о встрече. А после того как все всё узнают, будет не важно, что она о тебе думает. Поэтому хватит ходить вокруг да около, приступай к делу.

— Я подумаю над твоими словами.

Последовало долгое молчание. Сай зажал рукой телефонную трубку, чтобы я не слышал, но я мог себе представить, что он там говорит.

— Хорошо, Пит, подумай. У нас есть несколько часов, мы можем пока предупредить Нью-Йорк, что у нас материал. Тебе, наверное, надо поспать?

— Да.

— Хорошо. Тогда слушай. Нам понадобится еще послесловие, поэтому, я полагаю, придется прислать тебе подмогу. Я договорюсь, чтобы меня посадили на рейс для прессы из Орли. А ты поспи часика три и в семь встречай меня в Ницце, в аэропорту. Договорились?

— Хорошо, конечно.

— Тогда до завтра.

Сай повесил трубку.

Он был прав — я очень устал. Однако ложиться не собирался.

Я собрал вещи, а потом спустился вниз и отыскал ночного консьержа.

— Прошу прощения, — сказал я ему, — мне надо срочно вылетать в Париж. Вы не могли бы узнать, сколько стоил мой последний телефонный разговор, и включить его в счет? Я отлучусь на полчаса. Хорошо бы к моему возвращению счет был готов.

Консьерж начал возражать, объясняя, что единственный человек, который мог бы составить счет, уже спит, однако двадцать пять франков убедили его, что дело не терпит отлагательств. Я оставил консьержа за пультом и поехал на виллу «Суризетт».

Я бы предпочел предварительно позвонить, но боялся, что консьерж запомнит номер. Если не считать фонарей перед входной дверью, света в доме не было. Собака услышала шум подъезжающей машины и начала лаять еще до того, как я позвонил в звонок. Через какое-то время горничная приоткрыла дверь, оставив ее на цепочке.

Месье и мадам уже легли, и она не станет их будить. Я спорил, собака лаяла, и наконец Санже спустился по лестнице.

— Кто там? В чем дело?

— Маас. Мне нужно вас видеть.

Собаку и горничную отпустили. Санже снял цепочку и открыл дверь. На нем был шелковый халат поверх пижамы.

— Уже час ночи, — сказал он, тяжело вздохнув. — Нельзя подождать до утра?

— Нет, дело важное. Важное для вас, не для меня. Можно мне войти?

— Входите.

Он провел меня в гостиную.

— Ваша жена еще не спит? — спросил я.

— Сомневаюсь. У нее был трудный день, — добавил он немного расстроенно. — Она приняла снотворное.

— Тогда, я думаю, вам лучше сварить ей кофе, чтобы она проснулась.

Его глаза сузились.

— Вы хотели встретиться с Люсией — встретились. Она нам потом звонила. Чего еще вам надо?

— Она вам сказала, что я отдал ей фотографии?

— Да. Так в чем дело?

— Я старался сдержать обещание, данное вашей жене, но, боюсь, мой редактор не захочет с этим считаться. Ему нужна вся история, целиком.

— И вы ему все рассказали?

— Нет.

— Как так?

— Я отказался. Поэтому я и приехал. Он вылетел из Парижа и будет в Ницце завтра в семь. Другой сотрудник приезжает из Рима. Они направляются прямо в Мужен.

Он начал ходить взад и вперед по комнате.

— Послушайте меня, мсье Санже. Они не знают, что я вышел на Люсию через вашу жену, я сознательно солгал редактору, когда он задал мне этот вопрос. Но он знает про вас и про Патрика Чейза. На то, чтобы получить ваш адрес, у меня ушло двадцать минут. Они, вероятно, справятся за десять.

— Я могу отказаться с ними разговаривать.

— От них не так легко отделаться, как от меня, месье Санже. Если вы не хотите пускать их в дом, вам надо будет позвать на помощь полицию. Я пришел сказать вам, чтобы вы уезжали, пока не поздно.

Ему это показалось подозрительным.

— С чего вдруг? Вам-то какая разница?

— Пытаюсь сдержать обещание. Теоретически я должен встретить редактора в аэропорту в семь, но меня там не будет. Я съезжаю из гостиницы и перебираюсь в Ниццу. Сейчас мне готовят счет.

— Хотите обмануть свою газету? Вас уволят.

— Это было бы неплохо, но я сомневаюсь. По крайней мере сразу меня не уволят. Если они не поговорят с вами лично, то не смогут напечатать ничего, что связывало бы вас с этой историей. Когда у них не получится связаться с вами, они постараются найти меня и надавить на мою профессиональную гордость и здравый смысл.

— У них есть шансы?

— В этом вопросе у меня нет никакой профессиональной гордости, а представления о здравом смысле у нас несколько разнятся. Я буду защищать вас, насколько это будет возможно. Но есть одно условие.

Он вздохнул:

— Я так и думал.

— У меня должна быть возможность связаться с Люсией Бернарди. И напрямую, а не через посредника.

— А, вот вы о чем… — Санже вздохнул с облегчением. — Тогда мне лучше разбудить Адель.

Он уже поднялся, чтобы идти, и вдруг засомневался:

— Я не совсем понимаю, зачем вы это делаете. Только потому, что хотите сдержать обещание? Я, конечно, вам благодарен. Но так ли все просто? Вы отказались от тридцати тысяч долларов и теперь говорите, что у вас нет профессиональной гордости. Похоже, ваша работа вам очень важна, и в то же время вы говорите, что было бы неплохо, если бы вас уволили. Что с вами, Маас? Это ваше прежнее саморазрушение или какая-то новая злость?

Хороший вопрос. Я не знал, как на него ответить.

— Может, и новая, — сказал я. — Когда-нибудь потом мы это обсудим. А сейчас, мне кажется, вам надо торопиться.

Санже пожал плечами:

— Да, конечно.

Он направился к лестнице.

— Наливайте себе.

Я плеснул в стакан виски и постарался мысленно сосредоточиться на том, какие предосторожности следует предпринять. Взять, к примеру, горничную. Она должна говорить, что я приезжал сюда только один раз. Значит, Санже просто дал мне другой источник информации. И надо ее предупредить, чтобы она ни в коем случае не говорила, что мадам Санже зовут Адель.

Через некоторое время Санже спустился уже одетый. В руках у него был небольшой «дипломат», куда он сложил бумаги из сейфа, установленного в алькове. Я посоветовал ему, как проинструктировать горничную.

— Я ей уже объяснил про Адель, — кивнул он. — Мари привыкла держать язык за зубами, пока нас нет дома. Она скажет, что вы поехали в Пьера-Кава. Так оно и было. Вполне возможно, что официант вас даже запомнил, если они начнут наводить справки.

— Как мне связаться с Люсией?

— Адель вам расскажет. — Он на минуту задумался. — Они ведь будут вас искать?

— Думаю, да. Но не представляю, как им удастся меня найти.

— У вас прокатная машина?

— Да.

— Знаете, что бы я сделал на их месте?

— Что?

— Я бы проверил все большие компании, сдающие машины напрокат — их совсем не много, — и узнал бы номер вашей машины. Потом пошел бы в полицию и попросил бы остановить вас за какое-нибудь нарушение, мелкую кражу, к примеру, а потом, когда вас найдут, извинился бы, признавшись в ошибке. Если не хотите, чтобы до вас добрались, мой вам совет — смените машину.

— Куда вы поедете? — спросил я.

Он окинул меня оценивающим взглядом:

— Вам лучше этого не знать. Смешанные мотивы — вещь ненадежная. Вдруг передумаете.

Я заметил, что в его «дипломате» рядом с бумагами было два французских паспорта.

— Собираетесь за границу?

— Только в самом крайнем случае. Надеюсь, это не понадобится.

Адель Санже прошла к нам через гостиную. Для человека, разбуженного после приема снотворного, она выглядела на редкость собранной.

— Мари варит кофе, — сказала она, а затем повернулась ко мне. — Полагаю, мой муж уже поблагодарил вас за заботу, месье.

— Не стоит меня благодарить. Мне жаль, что я доставил вам столько неудобств.

— Альтернатива была бы гораздо хуже.

Ее тон стал деловым.

— Я позвонила Люсии и постаралась ее уговорить. Конечно, ее это не радует. Она разрешила дать вам номер ее телефона, но не адрес. — Адель протянула мне листок из блокнота. — Держите. Она также предупредила, что может переехать, но в таком случае поставит вас в известность. Она почти уверена, что так и сделает. И я должна ей перезвонить, чтобы сказать, где вас можно найти.

— Я пока еще не знаю.

Санже подошел к книжной полке и бросил мне мишленовский путеводитель.

— Вы сказали, что собираетесь найти другую гостиницу. Вам лучше сделать выбор прямо сейчас.

— Хорошо.

Теперь мне нужно было считать деньги. Большую часть командировочных я уже потратил, а рассчитывать на чеки от «Уорлд репортер» больше не приходилось. Я выбрал дешевую гостиницу без ресторана и сказал Адели название.

— Отлично, — сказала она, записывая. — В это время года там должно быть много свободных номеров. Если по какой-то причине вам не удастся там остановиться, идите в следующую гостиницу в мишленовском списке. В любом случае если будете переезжать, выбирайте следующую гостиницу из списка. Я скажу Люсии об этой нашей договоренности.

— Понятно.

Адель вздохнула:

— Теперь я так и не узнаю, что ее так испугало.

— Скоро вы узнаете об этом столько же, сколько знаю я, мадам. Статья будет в журнале на следующей неделе. Они используют мой материал. И не уверен, что «испугало» — правильное слово.

— А что она вам сообщила?

— В ее словах не много правды, мадам, по большей части это ложь, как мне кажется. — Я бросил быстрый взгляд на Санже, который закрывал сейф. — Вы спрашивали о моих мотивах. Смешанными их можно назвать с большой натяжкой. Мне нечего терять, кроме работы, которой я не дорожу, и очень хочется удовлетворить свое любопытство. Разве этого не достаточно?

Его мои слова, похоже, позабавили.

— Теперь картина прояснилась. Хотя я бы сформулировал по-другому.

— Да?

— Вы увлеклись Люсией. Она вас так интересует, что вы готовы обманывать своего босса и расследовать дело самостоятельно. Это новое чувство. Адель понимает, о чем я. Правда, дорогая? Почему, как вам кажется, мы пригласили Люсию для поездок в Мюнхен и Санкт-Мориц? Она как раз та девушка, которая нам нужна. Их трудно найти, а она — одна из лучших. И дело не только во внешности. И не в том, что она очень умна. Мужчины от нее совершенно теряют голову. Даже опытные донжуаны. Я видел своими глазами. Взять хотя бы Арбиля. Он вел себя как мальчишка.

— С немолодыми мужчинами такое случается, — произнес я многозначительно.

— Ах, вот в чем дело, — хмыкнул Санже. В отличие от меня он не смутился.

Я повернулся к его жене:

— Мадам, вы сказали, что она испугалась. Как по-вашему, она похожа на невротичку, которая боится вымышленной угрозы?

— Разумеется, нет.

— Но может она притвориться испуганной?

— Зачем ей притворяться со мной? — Она посмотрела на мужа. — Я пойду собирать вещи.

— Хорошо, дорогая.

Он протянул мне руку:

— Было очень неприятно с вами познакомиться, Маас. Надеюсь, мы больше не увидимся. Ничего личного, вы понимаете.

— Понимаю.

Его рукопожатие было кратким и вялым.

Он уже кричал жене, чтобы она не забыла его белье, и я удалился.

Мой счет был готов. Перед уходом я зарезервировал номера для Сая и Боба Парсонса и оставил записку Саю.

Гостиница, где я решил поселиться, была расположена рядом с вокзалом, и консьерж привык, что постояльцы приезжают среди ночи. Я назвался Пьером Матисом. Мне удалось проспать четыре часа без всяких таблеток.

Как выяснилось, у конторы, у которой я арендовал машину в Марселе, имелся филиал в Ницце, и первое, что я сделал сразу, как позавтракал, — вернул им «симку». У меня была квитанция о выплате залога, и этой суммы хватило, чтобы почти полностью покрыть плату за дополнительный пробег. Потом я зашел в магазин, где купил диктофон, и вернул его хозяину со скидкой. Соседний магазин фототоваров купил у меня «Роллефлекс» по нормальной цене. Теперь можно было подумать о том, чтобы взять напрокат машину подешевле. В конце концов я ее нашел. Мне предложили древний маленький «рено». Клерк лишь мельком взглянул на мои права. Я представился как Пьер Матис, он так и записал в анкете, даже не удосужившись заглянуть в мой паспорт.

Я поехал в магистратуру.

Судя по номеру телефона, дом, в котором жила Люсия, был расположен к западу от Ниццы, скорее всего в Кань-сюр-Мер. Однако Адель Санже говорила, что Люсия может переехать, и мне хотелось быть готовым к этому заранее. Агент в Сете упоминал лишь Канны, Мужен и Рокебрюн, но дом, в котором я брал у нее интервью, был около Больё. Отсюда я заключил, что у Санже могут быть и другие дома на побережье.

В Монпелье у меня уже был опыт работы в архивах регистрации сделок с недвижимым имуществом, и я сумел найти нужные мне документы, не задавая лишних вопросов. Нельзя сказать, что работа в архиве кипела, но до обеда люди постоянно приходили. Среди посетителей было несколько женщин. Здороваясь, старший архивист называл их по именам, и я решил, что это преимущественно клерки из адвокатских и землемерных контор и кредитных отделов банков.

Но был один мужчина, которому, как мне в Монпелье, приходилось объяснять, как найти нужные сведения. Он говорил по-французски с сильным иностранным акцентом, с трудом подбирая слова, и это также выделяло его из общего ряда. Занятый своими делами, я сначала не обратил на него внимания и только краем уха услышал, что он, похоже, ругается с архивистом. Лишь позже я понял, в чем причина происходящего.

Тома с архивными записями выдавали по одному. Если том был у кого-то на руках, его требовалось вернуть на место, сделать соответствующую запись и только потом выдавать снова. Полагаю, такая система существовала для того, чтобы облегчить служителям архива проверку квитанций. У мужчины был список томов, которые он хотел посмотреть, и ему приходилось очень долго ждать, ну или по крайней мере ему так казалось. Возможно, архивист сумел бы доходчивей объяснить причины задержки, если бы иностранец не вывел его из себя. Плохое знание французского еще больше затрудняло дело. Невольно прислушавшись, я вдруг понял, что происходит. Список томов у мужчины в точности совпадал с моим собственным. Задержка объяснялась тем, что я начал раньше его.

Длинная стойка, за которой работали посетители архива, имела наклонную поверхность, чтобы можно было просматривать объемистые тома, не перегибая корешки. Тонкие перегородки разделяли стойку на несколько кабинок, так что ты не мог видеть тех, кто работает по соседству. Однако в другом конце комнаты, у входа, стоял стол клерка, где оплачивали сбор и выдавали квитанции.

Закончив с областью Ла Тюрби (никакой недвижимости, зарегистрированной на имя Санже, там не обнаружилось), я запросил том по Эзу, подошел к столу и оплатил следующую квитанцию. Оттуда я мог видеть кабинку, где был тот мужчина.

Он стоял ко мне спиной. Я видел только высокую сухопарую фигуру и седой пух, покрывающий лысину. Он носил очки и был одет в темно-серый костюм явно не французского производства. Я затруднился приписать ему какую-то конкретную национальность.

Было уже около полудня, а значит, муниципалитет скоро закрывался на обед. На другом конце стойки архивисту удалось добиться понимания с трудным клиентом, и в комнате наступила тишина. Я гадал, кто этот мужчина. Будь он местным, я бы решил, что Сай срочно послал его на розыски, а так оставалось только предположить, что это еще один иностранный журналист, который каким-то образом обнаружил тот же путь, которым воспользовался я.

Когда служащий вернулся с томом по Эзу, я заметил его вопросительный взгляд через мое плечо. Я обернулся. Мужчина стоял рядом со мной.

Он улыбнулся, обнажив ряд длинных желтых зубов на морщинистом землистом лице. Из-за стекол очков на меня смотрели карие глаза, под которыми свисали складками большие мешки. Его улыбку, очевидно, задуманную как дружескую, очень портили зубы — они придавали ей хищный вид.

Он произнес на очень странном французском:

— Прошу прощения, месье, мне сказали, что наши изыскания следуют одним и тем же или параллельными курсами. Наши конечные цели, несомненно, различны, но пока наши пути не разошлись, мы можем прибегнуть к взаимовыгодному сотрудничеству.

Закончив речь, он снова продемонстрировал зубы и вопросительно поднял брови.

Он застал меня врасплох, и я выглядел глупо, но пока я не сообразил, что ответить, мне это было только на руку. Я тупо уставился на него. Клерк, стоявший рядом со стойкой, тоже на него вытаращился.

В конце концов я пожал плечами:

— Как хотите…

Тонкие губы сошлись.

— Отлично, у нас есть основа для соглашения. Можем продолжить переговоры за бокалом вина, если не возражаете.

Я решил, что даже полезно будет узнать, кто он и что ему надо, и, кивнув, сказал:

— Согласен.

— Моя фамилия Скурлети.

— Матис, — представился я.

Он поклонился.

— Тогда идемте, месье Матис?

— Хорошо.

Я собрал свои записи и положил их во внутренний карман.

Чтобы выйти из муниципалитета, надо было миновать несколько дверей, и Скурлети оказался одним из тех чрезвычайно вежливых или опасающихся нападения со спины людей, которые никогда не проходят вперед своего спутника, даже если им это гораздо удобнее. Наш выход на улицу напоминал дурацкий «нет-только-после-вас» менуэт, отчего у меня сложилось впечатление, будто меня выводят из здания под охраной.

Муниципалитет Ниццы расположен лишь в нескольких ярдах от площади Массена, и мы зашли в ближайшее кафе на углу.

— Полагаю, следует обменяться верительными грамотами?

— Да, наверное.

Он достал большой бумажник крокодиловой кожи и протянул мне визитку с рельефным тиснением. На ней было написано:

— Вы, наверное, слышали о «Трансмонде», — сказал он.

— Боюсь, что нет.

Господин Скурлети, похоже, удивился.

— Это одно из самых больших и уважаемых международных сыскных агентств.

Появился официант с аперитивами, и, прежде чем ответить, я подождал, пока он удалится.

— К сожалению, у меня нет визитки, но моя работа тоже секретна. Я провожу кредитное исследование для финансовой организации. Мне бы не хотелось ее называть. О таких вещах, как вы понимаете, лучше не распространяться.

— Понимаю. У нас тоже есть отдел, который занимается подобными делами — на международном уровне, конечно. Но моя собственная работа по большей части связана с переговорами. Я говорю о секретных переговорах, в которых сторонам по разным причинам удобнее действовать через партнеров.

— Понимаю.

— Добавлю, — продолжал он, — что в настоящий момент я стремлюсь установить некий контакт, и мне представляется, что лицо, чью кредитоспособность вы проверяете, и лица, с которыми я намерен установить контакт, с определенной долей вероятности могут быть связаны между собой.

В его улыбке появился некий оттенок выжидания, как будто он только что рассказал анекдот и ожидает, что я начну смеяться.

Я постарался изобразить скептицизм:

— Вам не кажется, что вероятность этого не слишком велика?

— Этого человека зовут Филип Санже, и он владеет множеством домов на побережье. Я угадал? Да, я сам вижу, что не ошибся. Ну что же вы! Вы мне рассказали про ваши цели. Между нами нет конфликта интересов. А поскольку мы в каком-то смысле коллеги, можем мы быть друг с другом откровенны? Я без особого труда получу нужную мне информацию, но на это уйдет время, а в данном случае оно очень важно для клиентов. Чтобы сэкономить время, я готов заплатить.

— За домашний адрес месье Санже?

— У месье Санже нет одного домашнего адреса. У него их много. Они нужны мне все и сразу.

— Вы говорите, что у нас с вами нет конфликта интересов? Как я могу быть в этом уверен? Кто ваши клиенты и что им нужно?

Он протестующе поднял руки:

— Ну нет, этого я вам сказать не могу. Некая группа бизнесменов срочно хочет вступить в переговоры. Но брать в долг или, наоборот, ссуживать деньги они не собираются, поверьте.

Скурлети заявил, что хочет установить контакт с «лицами», во множественном числе, однако упомянул только одно имя — Санже. Если бы он знал или подозревал, что Санже — это Патрик Чейз, его история выглядела бы очень правдоподобно. Я полагаю, на свете немало людей, которые хотели бы срочно уладить кое-какие деловые вопросы с Филипом Санже, он же Патрик Чейз, и готовы нанять для этого частных детективов. Вполне вероятно, что предметом таких переговоров должно стать возвращение денег, а вовсе не выдача кредита. Но знает ли Скурлети о Чейзе? Или он имеет в виду кого-то другого? Адель Санже? Люсию Бернарди? Сказал ли Скурлети правду о своем задании, или мы оба лгали?

Я тянул время.

— Сколько?

— Тысяча франков новыми, — быстро ответил он.

— У меня на это ушла куча времени, и работа еще не закончена.

— Я дам вам тысячу за неполный список и еще пятьсот за остальное.

Я сделал вид, будто обдумываю его предложение. Он снова достал бумажник и начал отсчитывать сотенные бумажки. Я протестующе замахал руками:

— Погодите, погодите, у меня нет с собой списка. Да и в любом случае…

— У вас есть список, который вы составили сегодня утром. Это для начала.

— Сегодня утром я ничего не нашел. День выдался неудачный. В любом случае я должен все тщательно обдумать.

— Две тысячи франков.

Я поколебался, затем покачал головой:

— Я дам вам знать позднее.

— Когда? Время дорого. Давайте сегодня поработаем в муниципалитете вместе.

— К сожалению, на вечер у меня другие планы. Я могу снова встретиться с вами сегодня здесь в четыре часа.

— Со списком?

Допив стакан, я твердо поставил его на стол, как будто пришел к какому-то решению, и посмотрел ему прямо в глаза.

— Две тысячи пятьсот, — произнес я с вызовом.

Он улыбнулся. Такой разговор был ему понятен.

Вернувшись в гостиницу, я сразу набрал номер, который дала мне Адель Санже.

Телефон звонил примерно минуту, прежде чем Люсия взяла трубку. Она молчала, пока я сам не заговорил.

— Это Маас.

— Я слушаю.

— Мне обязательно нужно с вами увидеться.

— Вы со мной уже виделись.

— Нам надо поговорить.

— О чем?

— Я предупреждал: если я нашел вас, другие тоже найдут. Мне кажется, это как раз сейчас и происходит.

— Еще одна газета?

— Вряд ли. Скорее всего он представляет группу людей.

— Откуда вы знаете?

— Объясню при встрече.

— Вы сказали «группу», — промолвила она задумчиво. — Откуда они?

— Понятия не имею. Но их представитель — грек, и он приехал из Каира.

Последовало долгое молчание. Настолько долгое, что хотя я и знал, что она не повесила трубку, все же спросил:

— Вы все еще там?

— Я думала. — Она быстро продолжила: — Хорошо, я встречусь с вами. На тех же условиях, что и раньше. Сегодня в десять.

— Нет, нам нужно увидеться в ближайшие три часа. Чем скорее, тем лучше. Я встречаюсь с этим человеком в четыре. Ради вашей безопасности я должен знать, что мне ему говорить. Давайте я к вам приеду.

— Невозможно.

— Ничего невозможного в этом нет. Я знаю, где вы, но не знаю, в каком доме. Скажите мне номер дома, и я пойму, куда ехать.

— За вами могут следить.

— Я об этом позабочусь. Так какой номер?

— Восемь.

— Хорошо. У меня теперь другая машина — серый «рено». Из окна вашего дома видно улицу?

— Сразу за домом — нет, только вниз по склону холма.

— Хорошо, я припаркуюсь ниже по дороге.

— Лучше всего рядом с номером пять.

— Понял. Ждите меня. Буду у вас примерно через час. Все понятно?

— Понятно, но…

Я повесил трубку, пока она не передумала, и достал список домов Санже — результат моих сегодняшних изысканий.

В списке было четыре дома, и только один под номером восемь. Кань-сюр-Мер образовался в результате слияния трех различных деревень: Верхнего Каня, сохранившегося со времен Средневековья, Нижнего Каня, где преобладает застройка восемнадцатого века, и Каньского Креста — скопления современных одноэтажных бунгало и многоквартирных домов, растянувшегося вдоль побережья по обеим сторонам дороги, ведущей в Ниццу. Описания домов в книгах регистрации недвижимости не отражали этих стилевых различий, но, судя по тому, что я знал о вкусах Санже, дома должны были располагаться в старой части Канн.

Теперь надо было подумать о возможности слежки. Мистера Скурлети я оставил в кафе. Конечно, Сай и Боб Парсонс будут стараться меня найти, и я не склонен был недооценивать их настойчивость и изобретательность, но прошло еще очень мало времени. Однако поскольку я обещал принять меры предосторожности, пришлось за этим проследить.

Я зашел на вокзал, купил готовый обед, потом сел в машину и выехал на автостраду. Каньский Крест проехал без остановки. Перед поворотом на Антиб есть совершенно прямой участок примерно с километр длиной, и там я свернул на одиноко стоящую заправку и попросил механика поменять свечи. Пока он этим занимался, я ел свой обед и смотрел на дорогу, проверяя, не остановится ли какая-нибудь из едущих в Ниццу машин у обочины. Они проносились без остановки. Если бы за мной была слежка, водитель второй машины должен был бы проехать вперед и остановиться чуть поодаль, чтобы дождаться меня. Я доел обед, расплатился за новые свечи и вернулся той же дорогой. В Нижнем Кане я был без пары минут два.

Улицу Карпоньяр удалось найти без труда. Это был круто взбиравшийся в гору тупик, выходящий на дорогу к Высокому Каню. Восемь домов скрывались за высокими заборами или железными решетками, загороженными высокими кустами. Должно быть, подобные виды греют душу семейству Санже — любителям уединения.

Я припарковался рядом с домом под номером пять и двинулся вверх по узкой мощеной улице. За кустами вдоль ограды номера восемь росли большие мимозы. Через кроны деревьев виднелись черепичная крыша и окно на втором этаже. В двустворчатые ворота вполне могла въехать машина. К решетке ворот были прикреплены листы железа, закрывавшие вид во двор. Рядом с воротами висел шнур от звонка: я потянул и обнаружил, что он не работает. Тогда я взялся за ручку ворот — они оказались не заперты, и я вошел внутрь.

Под полотняным навесом, натянутым на металлический каркас, стоял черный «ситроен». Дорожка справа от меня вела к входной двери. Отштукатуренный кирпичный дом, по-видимому, был построен в середине девятнадцатого века для местного доктора или адвоката. Вероятно, Санже потребовалось установить в нем современную сантехнику, поменять трубы и немного подкрасить. Снаружи дом выглядел уютным.

Я захлопнул калитку и пошел по тропинке между деревьями. Как только я двинулся к дому, входная дверь открылась. Едва я зашел, Люсия захлопнула дверь за моей спиной.

— На улице вас кто-нибудь видел?

— По-моему, нет. А какое это имеет значение? Ведь соседи знают, что в доме живут.

— Они думают, что я швейцарская немка, перенесшая пластическую операцию в результате автокатастрофы. Теперь прихожу в себя и ни с кем не желаю общаться. Появление мужчины в доме может их заинтересовать.

— А как же прислуга? — спросил я.

— У женщины, которая ходит убираться, катаракта — она почти ничего не видит. Продукты покупает она же. Я обещала оплатить ей операцию, когда доктор скажет, что пора.

— Очень благородно с вашей стороны.

Люсия пожала плечами:

— Это Адель предложила. Она считает, что в таком случае ей будет легче поверить в мою историю. А теперь объясните мне, что случилось.

Комната, в которую меня привела Люсия, оказалась совсем не такой, как я ожидал, судя по виду дома. Наверное, первоначально тут была терраса. Теперь ее огораживали толстые стены со сводчатыми окнами-амбразурами, а в углу появился массивный кирпичный камин. В одной из стен была устроена ниша, в которой стояла статуя Мадонны с младенцем почти что в натуральную величину. На другой стене было выложенное испанской керамической плиткой большое яркое панно с изображением мученичества святого Себастьяна. Распятие, также из плитки, украшало стену напротив камина. Мебель была нейтрально-современной, и огонь весело пылал в камине, но общее впечатление оставалось гнетущим и странным, словно вы ненароком забрели в чью-то домовую часовню.

Люсия, одетая в широкие брюки лимонно-зеленого цвета и замшевый пиджак, очевидно, привыкла к странному виду комнаты и поэтому нетерпеливо кривила губы, когда я с изумлением озирался вокруг.

— Да, да, все это очень необычно. Адель не успела ничего поменять. Но давайте сразу к делу. Мне надо знать, что произошло.

Я рассказал ей о Скурлети.

Она внимательно слушала, затем попросила меня подробно описать его внешность.

Я описал.

— У вас сохранилась его визитка?

— Вот.

Люсия внимательно изучила ее с обеих сторон.

— Его интересовал только Патрик?

— Филип Санже, вы хотите сказать? Да.

— Он не упоминал никаких других имен?

— Нет, но я тоже не упоминал, когда пытался отыскать вас. В случайное совпадение я не верю. А вы?

— Я тоже. — Она снова осмотрела карту. — Подозреваю, что это итальянцы.

— Какие итальянцы?

Она проигнорировала мой вопрос, и к ней вдруг снова вернулась подозрительность.

— А что вы делали в муниципалитете?

— Искал нужный мне адрес. И другие адреса Санже тоже.

— Зачем?

— Адель Санже сообщила, что вы можете переехать. Я хотел, чтобы у меня была возможность быстро отыскать вас, если понадобится.

— Я обещала поставить вас в известность, — сказала она как будто оправдываясь, — и кроме того я уже дала вам интервью.

— Да, вы дали мне интервью, но вы ведь не рассчитываете, что я всерьез вам поверю?

Люсия ненадолго задумалась, а потом заметила:

— Это не слишком-то вежливо.

— Да, я понимаю, у вас есть веские причины не говорить всю правду.

Она снова улыбнулась. С улыбкой на лице она была совершенно очаровательна.

— Да. И особенно вам.

— Почему мне особенно?

В ее глазах появилось насмешливое выражение, насмешливое и оценивающее, потом она засмеялась.

— Знаете, поверил даже Патрик.

— Во что?

— В историю о том, что ради обещания, данного Адели, вы послали свою газету ко всем чертям.

— Я не посылал их ко всем чертям, а только ушел от них.

— Не вижу разницы. Вы сделали красивый жест. — Люсия закатила глаза в сторону Мадонны и прижала руку к груди. — Журналист, который держит слово.

— Вы не верите в подобные жесты, я понял.

Я старался сдерживать свое раздражение.

— Конечно же, нет.

Улыбка стала презрительной.

— Ну и напрасно. Зачем мне это выдумывать?

Она сделала вид, что восприняла вопрос серьезно.

— Ну что ж, дайте подумать. Адель мне вас описала. Сказала, что вы симпатичный блондин, очень умный и очень серьезный, только немного грустный, потому что вам выпали тяжкие испытания. Она не сказала, что вы идиот.

— Очень мило с ее стороны.

— И более того — сентиментальный идиот.

— Однако не стоит исключать такую возможность.

Люсия продолжила, как будто не заметила моей реплики:

— Он искренний и порядочный, говорила Адель. Когда Патрик предложил вам огромную сумму, чтобы вы замяли всю историю, вы отказались. Тогда вы не хотели предавать свою газету.

— Это другое дело.

— Конечно. Это было днем. Вы предаете только по ночам. — Улыбка исчезла, и взгляд стал жестким. — Вам нужна была история, и вы хотели получить ее любой ценой. Вы даже сказали Патрику, к какому сроку она вам нужна — к пятнице, к одиннадцати часам по нью-йоркскому времени. Сегодня пятница. Значит у вас в запасе еще двенадцать часов?

Я, как дурак, только и мог сказать:

— Мне это не приходило в голову.

— Я не идиотка, месье.

— Я ни в коем случае не считал вас глупой. Просто не сознавал, что, следуя разуму и логике, вы должны будете мне не доверять. Значит, по-вашему, я притворился, будто помогаю Санже, для того, чтобы втереться к вам в доверие и выведать у вас подробности для журнала. Так?

— А как еще это можно понять?

— Филип Санже задал мне те же вопросы, хотя сформулировал их немного по-другому.

— И что вы ему ответили?

— Мне не пришлось отвечать. Он сам на них ответил.

Люсия все еще смотрела на меня сердито, но ей стало интересно. Она пожала плечами:

— И что же?

— Можно, я сяду?

Она махнула рукой в сторону кресла, но сама осталась стоять: ей лучше думалось стоя, я заметил это еще во время первого интервью.

— Так что? — повторила она.

— Он не подумал, что это блеф, — сказал я, — ему было интересно, что заставило меня так поступить. «Что с вами? — спросил он. — Это ваше прежнее саморазрушение или какая-то новая злость?» Знаете, почему он упомянул саморазрушение?

— Нет.

— Говоря о «тяжелых испытаниях», Адель имела в виду, в частности, что однажды я наглотался снотворных таблеток, чтобы свести счеты с жизнью.

Теперь я завладел ее вниманием. Люсия подошла ближе и посмотрела на меня сверху вниз.

— Вы хотели, чтобы вас спасли, или так получилось случайно?

Такой вопрос много говорил о ней самой. Большинство людей просто хотят узнать причины. Что сделало жизнь столь невыносимой?.. Некоторые — те, кто читал умные книги, — спрашивают про ненависть к себе. Лишь немногие знают о крайней степени отчаяния по собственному опыту. Они не задают наивных вопросов; они задают только один, самый существенный: «Вы на самом деле пытались?»

— Просто я оказался в больнице на час раньше, чем следовало.

— Вы не повторяли попыток?

— Нет. Однако Санже счел, что я выбрал другие средства саморазрушения. Знаете, это может войти в привычку. Полагают, что никто не станет намеренно себе вредить. Но это неправда. Многие именно этого и добиваются.

— Психология! — Люсия зажала себе нос, словно почувствовала дурной запах. — Что за «новая злость»?

— Санже считает, что это из-за вас.

— Вы злитесь на меня? С какой стати?

— Нет, не на вас, а из-за вас. Рыцарь готов очертя голову броситься на ненавистного дракона, чтобы выручить из беды прекрасную даму.

— Какое ребячество!

— Так считает Санже, а не я. Он решил, что я попал под воздействие ваших чар.

Похоже, Люсию это позабавило.

— Да, Патрик всегда так думает. Романтик!.. — Она снова перешла на деловой тон: — Значит, он выдумал сказку и сам же в нее поверил. А я — нет.

— Хорошо, дам вам другое объяснение. Я не взял у него денег, потому что не мог выполнить условия договора. Вот и все. А причина, по которой я, как вы выражаетесь, «послал журнал ко всем чертям», заключается в том, что я хочу разорвать контракт. Мне нужно, чтобы меня уволили. Поэтому я совершил нечто непростительное с профессиональной точки зрения. Я бросил работу в самый неподходящий момент и самым неподходящим образом. Мое присутствие здесь не имеет никакого отношения к «Уорлд репортер» или какому-либо другому изданию. Я здесь, потому что меня заинтересовала ваша история, а также, если говорить начистоту, потому что мне в данный момент нечего делать. Я пока не могу вернуться в Париж. Когда интервью выйдет из печати в понедельник, вероятно, что полиция заинтересуется и мной. Так что пока мне лучше постоять в сторонке.

Она подумала, прежде чем ответить.

— А почему вы хотите расторгнуть контракт?

— Естественно, потому что мне предложили другую работу. Почему же еще?

Последняя ложь убедила ее. Люсия улыбнулась насмешливо, но скорее одобрительно.

— Вы просто хитрый сукин сын? — рассмеялась она.

Я улыбнулся в ответ:

— Вот именно. Но у меня к вам один вопрос. Если вы действительно считали, что я блефую и стараюсь выведать у вас что-то еще, зачем вы позволили Адель Санже дать мне ваш номер телефона?

Это ее позабавило.

— Я все ждала, когда же вы спросите.

— Тогда, наверное, вы уже подготовили ответ.

— Разумеется.

Она села. Теперь быстро соображать уже не требовалось.

— Я хотела поддерживать с вами связь после того, как интервью будет напечатано. А после отъезда Адели это уже нельзя было сделать через нее. Поэтому я разрешила ей дать вам мой номер.

— И взяли у нее мой. Потому что действительно собирались переезжать или на случай, если я не позвоню?

— Я вам уже сказала.

— Пару минут назад вы обвиняли меня в том, что я пытался обманом вытянуть у вас признания. Я так понимаю, что сейчас вы сами хотите сделать какие-то заявления?

— Возможно.

Люсия посмотрела мне прямо в глаза и заговорила медленно, очевидно, обдумывая каждое слово:

— Я рассчитывала, что после публикации интервью мне понадобится помощь, поскольку появятся люди, которые захотят со мной побеседовать.

— Другие репортеры, вы имеете в виду?

— Да, репортеры и, — она взяла визитку Скурлети, — такие, как он.

— Понимаю.

— Этот появился слишком рано. Что вы намерены ему сказать?

— А что бы вы хотели, чтобы я ему сказал?

— Он предлагает серьезные деньги. — Она чуть улыбнулась. — Вы можете продать ему список, только выкиньте несколько адресов — этот дом и, наверное, тот, что в Больё.

— Это, конечно, его задержит. А что я должен сделать дальше?

— Можете пообещать ему, что передадите другие адреса во вторник.

— После того как выйдет журнал с интервью, так?

— Тогда можно будет точно сказать, кто ему нужен: Патрик или я. Вам, я думаю, это тоже интересно, — добавила она с очаровательной улыбкой.

Я поднялся на ноги.

— Думаю, мне пора идти.

— Не хотите чего-нибудь выпить?

— Нет, спасибо. Нужно возвращаться в Ниццу.

Моя собеседница тоже встала. Теперь ее улыбка была немного напряженной. Мне были понятны ее опасения: она слишком ясно дала понять, что собирается меня использовать. И не слишком ясно — что на компенсацию рассчитывать не приходится.

Люсия положила ладонь мне на плечо и спросила встревоженно:

— Вы ведь будете осторожны?

— Насчет Скурлети?

— Насчет вас самого. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Не забывайте, теперь мы оба в розыске.

— Думаю, да.

Я сознательно отвечал уклончиво. Люсия попробовала еще раз:

— Вы должны принимать меры предосторожности.

— Боюсь, что в модном парике я буду слишком бросаться в глаза.

— Я серьезно.

— Я тоже.

У дверей она сделала последнюю попытку:

— Звоните, если захотите, только лучше днем или вечером. Домработница приходит по утрам.

— Я запомню.

— Мне здесь очень одиноко. Теперь, когда Адель уехала, будет еще хуже. Заходите завтра, если получится.

— С удовольствием. — Я улыбнулся в ответ. — Я смогу вам рассказать, что вытянул из Скурлети, а вы мне — об итальянцах, на которых он, возможно, работает. Как вам такой вариант?

Люсия рассмеялась. Конечно, ее это устроило. Ей не о чем было волноваться, она добилась от меня всего, чего хотела.

Вернувшись в гостиницу в Ницце, я первым делом приготовил список домов, которыми владел Санже.

На это у меня ушло не так уж много времени. Я решил выкинуть виллу «Суризетт», а также два дома, которые упомянула Люсия. Сай наверняка послал кого-нибудь — например, внештатника из Марселя, — чтобы наблюдать за домом Санже. Если Скурлети начнет шляться поблизости, они скорее всего объединят усилия и поделятся добытыми сведениями. Сай, конечно же, сразу догадается, кто такой «Пьер Матис». С другой стороны, если я оставлю в списке остальные дома, расположенные в Мужене, Скурлети узнает о «Суризетт» сразу, как только начнет расспрашивать там о Санже. Но могу ли я их опустить? Ведь он уже провел кое-какие изыскания и, вероятно, знает про дома в Мужене. На самом деле я обнаружил их в то самое утро, когда он спорил с архивистом. С тех пор у него была куча времени — он мог добраться до них самостоятельно. Если я хочу, чтобы он доверял моему списку, придется идти на риск.

Немного подумав, я поставил звездочку напротив «Суризетт» — чтобы не отдавать все на волю случая.

Когда я вошел в кафе, Скурлети был уже там. Я опоздал на десять минут. Он кивнул мне и безучастно смотрел, как я подзываю официанта и заказываю выпивку. Когда официант отошел, грек наклонился ко мне:

— Вы принесли список?

— Да.

Он вытащил из кармана конверт и подтолкнул его вдоль стола.

— Тут тысяча пятьсот франков.

— Мы договаривались на две тысячи пятьсот.

— За весь список, когда он будет закончен, и только в том случае, если он будет закончен быстро.

— Его нельзя закончить раньше вечера понедельника.

— Почему не завтра?

— По субботам и воскресеньям архив закрыт. Разве вы не видели объявления?

Скурлети, похоже, огорчился.

— Ладно, в понедельник. А теперь ваш список, пожалуйста.

Я заглянул в конверт, а потом передал ему список. В нем было пятнадцать адресов, включая те, что в Сете. Дойдя до них, он нахмурился и посмотрел на меня:

— Сет?

— В департаменте Эро, с другой стороны от Марселя. Вы бы долго их разыскивали, — добавил я самодовольно.

— А как насчет других прибрежных департаментов? Буш-дю-Рон? Вар?

— Я их проверил. Ничего.

Было видно, что ему не хочется тратить время на поездку в Сет. Проверка всех домов, которые были в списке, отняла бы у него больше трех дней. Я решил, что пора ему помочь.

— Видите, — сказал я, — против этого дома, виллы «Суризетт» в Мужене, стоит звездочка? Это его собственный дом.

— Они все его собственные.

— Я имел в виду, что он живет на этой вилле, когда бывает во Франции.

— В самом деле?

Улыбка обнажила зубы.

— Сейчас его там нет. В доме живет прислуга, которая сказала, что хозяин в отъезде. Когда они вернутся, она не знает.

— Они?

— Месье и мадам Санже.

— А-а! — Снова показались зубы. — А существует мадам Санже?

— Разумеется. Он женат.

— Вы видели мадам Санже?

— Нет, но тот факт, что он состоит в браке, отражен в кредитном досье.

Скурлети задумчиво барабанил пальцами по столу, глядя в список.

— Откуда вы узнали, что Санже в отъезде? Вы пытались с ним связаться?

— С ним? Зачем? — Я хмыкнул. — Меня интересовала горничная. Слуги обычно знают больше, чем написано в досье. Не пьяница ли тот человек, которого вы проверяете, не игрок ли он? Нет ли у него любовницы? Слугам все известно.

Глаза Скурлети сузились.

— И что же вам удалось узнать?

Я замялся.

— О нем? Ничего особенного. Часто уезжает по делам. Заботится о здоровье. Не очень любит принимать гостей — приглашает только соседей, супружеские пары. Играет в бридж. Серьезный господин. С другой стороны…

Я неуверенно умолк и пожал плечами.

— С другой стороны? — Он поощрительно улыбнулся.

— Да так, сплетни. Вам неинтересно.

— Интересно, месье Матис. Я, как губка, впитываю все.

Теперь его зубы были полностью открыты.

— Ну, хорошо… Мне рассказали про его жену. Вы ведь знаете, что это она занимается арендой домов, а не муж?

— Нет, не знал. Очень любопытно. И что еще?

— Похоже, в одном из этих домов живет кое-кто, о ком ее муж не догадывается.

Скурлети был явно разочарован и пренебрежительно хмыкнул:

— Ну естественно. Когда муж все время в отъезде, у жены непременно кто-то появляется — мускулистый молодой человек с пляжа, жиголо из большого отеля…

Я покачал головой и искоса глянул на него. Надеюсь, убедительно.

— Нет, тут совсем другое дело. Это не молодой человек. Служанка слышала, как они разговаривали по телефону. Это другая женщина!

Скурлети вдруг замер. Это был трудный момент. Он не отрывал от меня глаз. Я постарался сменить выжидательную усмешку на смущенное выражение лица, какое бывает у человека после неудачной шутки.

Наконец он кивнул:

— И что?

— Как говорится, за что купил… — Я отхлебнул из бокала.

Он по-прежнему внимательно смотрел на меня.

— А как служанка узнала, что это женщина? Почему она думает, что это не мужчина?

— Она слышала имя — Люсиль, Люси…

— Может, Люсия? — мягко спросил он.

— Может, и так. Не важно. Имя женское.

Последовало неловкое молчание.

— А муж, Санже, не знает?

— Да кто ж ему расскажет?

Я глупо засмеялся и замахал руками, показывая официанту, чтобы он принес еще выпивки. Хоть я и забрасывал наживку осторожно, я надеялся получить осторожную, пусть даже многообещающую поклевку. Я не ждал, что Скурлети так сразу на нее набросится. Мне стало не по себе.

К счастью, грек перестал на меня таращиться. На лице его появилось странное, застывшее выражение, он неподвижно смотрел куда-то в пространство. Официант хотел забрать его пустой бокал, но Скурлети держал и не отпускал. Наконец он выпустил из рук бокал и снова посмотрел на список адресов.

— Где вы живете, месье Матис? — вдруг спросил он.

— Здесь, в Ницце. — Я назвал свою гостиницу.

— Это ваш дом?

— Э-э, нет. Я живу в Лионе, но там бываю только по выходным. Часто приходится ездить по работе.

— Понимаю. Вы женаты?

— Да. Двое детей, мальчик и девочка.

— Жаль.

— Как так?

Снова показались зубы, на сей раз вместе с деснами.

— Надеюсь убедить вас пожертвовать несколькими часами, принадлежащими дому и семье, — благожелательно произнес он. — Разумеется, за деньги.

Я состроил вытянутую физиономию.

— Ну, не знаю, жена ждет, что я приеду сегодня вечером.

— Вы поедете на машине?

— Нет, я предпочитаю «Голубой поезд».[4] На нем быстрее и при желании можно вздремнуть.

— «Голубой поезд» ведь останавливается в Марселе?

— Да, а что?

— А Сет находится рядом с Марселем?

— Не совсем. Почти в двухстах километрах за ним.

— Все равно при желании вы можете там быть сегодня вечером.

— Думаю, да.

— И, проведя несколько часов в Сете, вы можете к завтрашнему утру вернуться домой.

— Ну, наверное, — отвечал я с сомнением.

— За пятьсот франков?

— Чего вы от меня хотите? Чтобы я выяснил, не остановился ли Санже в одном из этих домов?

— Не совсем. Меня действительно интересует Санже, как я вам сказал. Но я хочу знать, кто живет в каждом доме. Количество человек, мужчины или женщины, возраст, имена.

— Это займет больше, чем пару часов.

— С вашим-то опытом? Конечно же, нет. Хозяева кафе и владельцы автомастерских всегда все знают.

Он говорил прямо как Сай. Я по-прежнему делал вид, будто мне не хочется.

— Потребуются дополнительные расходы. Гостиница, еда, такси, билеты на поезд.

— Сотня франков на расходы. Вы успеваете на завтрашний вечерний «Голубой поезд» из Марселя. Оттуда позвоните мне в гостиницу. Я буду ждать. Вам все понятно?

Я сдался.

— Ладно, уговорили. — Я взглянул на часы. — Мне нужно позвонить жене. Ей это не понравится. Она решит, что я завел тут подружку.

— Расскажите ей про пятьсот франков.

— Если я скажу ей про пятьсот франков, она захочет накупить на них новых нарядов.

На этой уютной, домашней ноте наши переговоры закончились. Скурлети записал название гостиницы и номер телефона на обратной стороне своей визитки и отдал ее мне.

Я поднялся, чтобы идти, однако он положил руку мне на локоть.

— Еще одно…

— Да?

На мгновение он встретился со мной глазами.

— Я уже объяснил, дело очень срочное и важное. Поэтому вам надо подойти к нему со всей ответственностью. Никой халтуры и приписок!

— Разумеется! — Я постарался принять оскорбленный вид.

— И пожалуйста, будьте осмотрительнее. Люди, которые живут в этих домах, не должны знать, что вы наводите о них справки.

— Люди, чью кредитоспособность мы проверяем, обычно ни о чем не догадываются, — произнес я с обидой в голосе.

— Хорошо, хорошо. Я не хотел вас оскорбить. Завтра вечером жду вашего звонка.

— Договорились.

Я вернулся в отель, раздумывая, стоит ли позвонить Люсии и сказать ей, что случилось, но в конце концов решил, что не стоит. Это укрепит мои позиции. Если она хочет, чтобы я рассказал ей про Скурлети, пусть подумает, что предложить взамен.

С другой стороны, мне надо было уехать из гостиницы на сорок восемь часов. Хотя Скурлети, похоже, поверил мне на слово, он совсем не дурак. Обдумает случившееся — и запросто решит, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. И начнет проверку. Он просил меня быть поаккуратнее; пожалуй, к его предупреждению стоит прислушаться.

Я нашел следующую гостиницу в мишленовском путеводителе и позвонил Люсии.

Она сразу узнала мой голос.

— Вы с ним виделись?

— Да.

— Ну и?..

— Завтра расскажу. Звоню сказать, что съезжаю из гостиницы.

— Почему?

— Все расскажу завтра.

— Что-то случилось?

— Нет, просто предосторожность. У вас есть следующий номер?

— Да. А он?..

— Мне надо идти. Завтра увидимся.

Я собрал вещи и спустился вниз, к стойке. Оплачивая счет, я объяснил, что уезжаю на выходные к семье, в Лион, и вернусь в воскресенье вечером. Я сказал, чтобы они так говорили всякому, кто будет мной интересоваться, и спросил, смогу ли я получить тот же самый номер по возвращении. С этим проблем не предвиделось. Я вышел из гостиницы, поставил машину на ближайшую крытую автостоянку и отнес чемоданы на вокзал. До поезда оставалось около часа. Я сдал багаж в камеру хранения, купил обратный билет до Канн и пошел ужинать.

Я увидел Скурлети, когда забирал чемоданы. Он стоял около газетного киоска и смотрел на перрон, от которого отходил «Голубой поезд». Он даже не прятался и озирался вокруг, словно встречал друга.

Наверное, я должен был обрадоваться, что предвидел такую возможность и принял необходимые меры предосторожности; вместо этого у меня засосало под ложечкой, и я стал прикидывать, не упустил ли чего-нибудь важного. Например, в кармане лежит чертов билет до Канн. А если Скурлети заметит? А если он спросит у меня номер моего домашнего телефона в Лионе? Что тогда делать? Дать ему мой старый номер и надеяться на лучшее или просто повернуться и убежать? Внезапно я почувствовал, что совсем не подхожу для этой роли, и у меня ослабели колени. За секунду до того, как он меня увидел, я чуть было не совершил фатальную ошибку: не попросил носильщика отнести мой багаж в вагон, вместо того чтобы отнести самому, как должен был поступить мой персонаж.

Скурлети сразу же подошел ко мне.

— Уже боялся, что вы опоздаете на поезд. Он вот-вот отходит.

— Я знаю.

— Я хотел вам еще кое-что сказать, но в гостинице ответили, что вы уже уехали.

Проверка и перепроверка.

— Я обедал. В поезде дерут такие цены…

— Понимаю. На случай, если меня не будет в гостинице, когда вы завтра позвоните из Марселя, я договорился с оператором в гостинице, очень милой дамой, что она примет у вас сообщение, если вы будете диктовать медленно.

— Да, конечно.

Ноющее чувство под ложечкой потихоньку отпустило. Если Скурлети не смог выдумать ничего поумнее, чтобы объяснить свое присутствие на вокзале, то, похоже, я его переоценил.

— Желаю хорошо провести время, — сказал он.

Поезд уже подходил.

— Спасибо, постараюсь.

— Хорошо быть молодым. Завтра жду звонка.

— Вечером.

Я быстрым шагом двинулся по перрону, специально глядя на вагоны, на которых было написано «Для пассажиров в Марсель».

Скурлети не стал ждать отправления. По крайней мере на перроне, но из опасения, что он может ждать снаружи, я решил действовать согласно первоначальному плану. Я сошел в Каннах и вернулся в Ниццу на пригородном поезде.

Отель стоял рядом с портом, и в нем, судя по всему, останавливались пассажиры с корсиканских пароходов. Ночной консьерж оказался педантом с тонкими губами и подозрительным взглядом. Он заставил меня предъявить документы, и поэтому в полицейскую анкету пришлось вписать собственное имя. Мне очень не хотелось этого делать, но выбора не было. Если бы я теперь решил не останавливаться здесь и ушел, консьерж вполне бы мог позвонить в полицию и донести о случившемся.

Было половина одиннадцатого — половина пятого в Нью-Йорке. У Сая и Боба Парсонса оставалось шесть с половиной часов до последнего срока. Интересно, что они сейчас делают. Один из них, скорее всего Боб Парсонс, будет пытаться меня найти и рыскать в поисках моих следов. Внештатник из Марселя будет им помогать. К этому времени Сай наверняка установил постоянный контакт с парижским бюро. Интересно, в Нью-Йорке уже знают о моем предательстве, или, надеясь, что все еще обойдется, он сказал лишь, что не может со мной связаться? Скорее всего он сказал им правду. В конце концов, задание поручил мне мистер Каст, а не Сай, и его не за что винить. «Если вы поручаете такое важное дело не прожженному профессионалу, а любителю, да еще с психопатическими наклонностями, — скажет он им, — ждите сюрпризов». В любом случае у них есть самая главная, самая важная часть истории, а также запись, подтверждающая ее подлинность. Возникнут некоторые осложнения, если не удастся найти меня до того, как журнал выйдет из печати, но проблемы следует решать по мере поступления. У них на руках сенсация, и чем больше шума она произведет, тем лучше.

Только не для меня.

Иногда газета или журнал может отказаться выдавать источник информации, сославшись на привилегии прессы, но тут не такой случай. В этот раз «Уорлд репортер» будет с готовностью сотрудничать с властями и другими новостными медиа. Мало того что придется доказывать подлинность истории — а предположение, что это фальшивка, обязательно возникнет, — они еще должны будут объяснить, почему не могут предъявить человека, который взял интервью у Люсии Бернарди, чтобы его опросила полиция.

Интересно, как Сай станет выкручиваться. Вряд ли он заявит, что я — психически неуравновешенный тип. Это дискредитирует и историю, и сам журнал. Скорее всего он выберет мужественную откровенность человека, которому нечего скрывать, и честно скажет, что сам ничего не знает, что он должен был встретиться со мной в аэропорту Ниццы, а я не явился. Он, конечно, не будет говорить о моем письме. Скажет, что я срочно уехал из Мужена, и он, естественно, предположил, что в истории появились новые подробности и я, видимо, продолжаю расследование в другом месте. Теперь он не на шутку обеспокоен и будет рад любой помощи в розысках. В моем досье в офисе лежала фотография, которую использовали для пресс-карт. Ее разошлют повсюду. Сходство просто замечательное. Куча людей в Ницце опознает меня с первого взгляда.

Европейское издание «Уорлд репортер» печатается во Франкфурте и распространяется большими партиями по воздуху. Вполне возможно, что новостные агентства узнают об этом материале еще до выхода журнала вечером в воскресенье, когда тираж передадут авиалиниям. В таком случае французские утренние газеты смогут пересказать голые факты в своих утренних изданиях, а в вечерних выпусках появится уже более подробная информация. В понедельник после полудня я буду в новостях.

Как сказала Люсия, мы теперь оба на нелегальном положении. До понедельника мне надо найти убежище не хуже, чем у нее.

В голову приходил лишь один вариант.

Было уже почти десять утра, когда я пил вторую чашку кофе.

Я собирался провести все утро у себя в номере, а потом зайти за машиной и по дороге купить шляпу. Скурлети, я не сомневался, будет осматривать все дома из списка, и, поскольку я дал ему два адреса в Каннах, нельзя было исключать возможность, что мы там случайно столкнемся, когда я поеду встречаться с Люсией. Если он случайно увидит меня за рулем проезжающей машины, то в шляпе вряд ли опознает. Темные очки тоже следует надеть, но только если облака рассеются и выглянет солнце.

Последний раз я носил головной убор, когда учился в школе в Англии. Телефон зазвонил в тот самый момент, когда я раздумывал, какую шляпу купить: фетровую или соломенную, дешевую или дорогую, темную или светлую.

От резкого звука я чуть не подпрыгнул. Единственным человеком, который знал, что я здесь, была Люсия, но я не ждал ее звонка. Более того, она не знала, что я остановился здесь под своим именем. Она бы попросила Пьера Матиса и потом поняла…

Я снял трубку:

— Алло.

— Месье Маас? — Это был телефонист гостиницы. — Вас спрашивают…

Он замолчал, а потом произнес извиняющимся тоном:

— Прошу прощения, человек повесил трубку.

— Какой человек?

— Он не представился.

— Мужчина или женщина?

— Мужчина, месье.

— А какой голос? Француз?

— Да. Вероятно, марселец.

— Он просил соединить со мной?

— Он спросил, не проживаете ли вы в нашей гостинице. Я не знал и посмотрел в список. Ваше имя там было. Я сказал, что позвоню вам в номер, но он не стал ждать. Если он перезвонит…

— Да, конечно, спасибо.

Очевидно, внештатнику из Марселя поручили обзванивать все гостиницы. Найдя, что хотел, он сразу же положил трубку, чтобы не спугнуть меня.

Мне нужно было выметаться из гостиницы, и как можно скорее. Если они по-прежнему в Мужене, времени достаточно. Если они уже перебрались в Ниццу, дела мои плохи.

Я не побрился и даже не почистил зубы. Быстро натянув вчерашнюю одежду, я забросил остальные вещи в чемодан и спустился вниз. Это заняло не больше пяти-шести минут. Еще пять я ждал счета и расплачивался.

О том, чтобы поймать такси рядом с гостиницей, нечего было и мечтать. Я торопливо двинулся вдоль набережной Папачино, чувствуя себя совершенно незащищенным. Неподалеку был пришвартован паром, на его корме крупными буквами было написано: ATTENTION AUX HELICES.[5] В моем положении — самое подходящее предписание.

Дойдя до улицы с односторонним движением, я сразу же на нее свернул. Теперь я удалялся от гавани, и они не могли ехать мне навстречу на машине. На площади Гарибальди я взял такси и приехал в мою прежнюю гостиницу, рядом с вокзалом.

К счастью, у них были свободные номера. Я пробормотал что-то насчет изменившихся планов. Через минуту меня уже зарегистрировали как Пьера Матиса.

Приняв ванну и переодевшись, я спустился и спросил, где ближайший магазин мужской одежды. Это был дешевый универсальный магазин, и выбор шляп там оказался невелик. Размеры тоже были не все. Я взял первую, какую предложили, из грубого серого фетра с широкими полями и черной лентой. Продавец сказал, что в ней чувствуется стиль и что больше у них таких не осталось — это последняя. Он явно был рад сбыть ее с рук. Шляпа придавала мне вид жалкий и подлый, но я притворился довольным. Продавец едва скрывал свое презрение к моей глупости.

Из магазина я пошел на стоянку, забрал машину и, надвинув шляпу на самые брови, отправился в Антиб — надо было как-то убить время перед тем, как ехать к Люсии, и я предпочел убивать его подальше от Ниццы. Кроме того, мне хотелось спокойно подумать, не оглядываясь все время через плечо. Бутылка вина и хороший обед упростили дело. Люсии нужна информация, и у меня кое-что для нее есть. Люсия намерена меня использовать, и я не имею ничего против. Но сначала надо поговорить начистоту. К тому времени у меня уже возникло подозрение, что она притворялась, когда говорила, будто не хочет давать мне интервью. Ей удалось обмануть Адель Санже. Я вовсе не хотел, чтобы она и меня обвела вокруг пальца. Мне требовалась правда.

После обеда я двинулся в объезд через Сен-Поль-де-Ванс и въехал в Канны по другой дороге. Выбрав такой маршрут, я мог добраться до улицы Карпоньяр, не заезжая в центр города. Я припарковался у дома номер пять, как раньше, прошел к номеру восемь.

Входная дверь была открыта — Люсия меня ждала. Она бросила взгляд на шляпу, которую я снял.

— Ну у вас и вид! Зачем вы это надели? Когда вы вышли из машины, я вас сразу не узнала.

— Так и задумано.

— Чтобы я вас не узнала?

— Чтобы другие не узнали.

— Почему? Что случилось?

— Довольно много всякого.

Она ждала, что я продолжу. Не дождавшись, чуть пожала плечами и двинулась на террасу. Я пошел следом.

— По телефону вы говорили загадками, — сказала она. — Так что вы узнали от Скурлети? Что ему нужно?

— Ему нужны вы.

— Он сам вам сказал?

Я не ответил, а молча сел и закурил.

Люсия нетерпеливо смотрела на меня.

— Так что?

— Я все вам расскажу… только откровенность за откровенность. Таков был уговор. Помните?

— Ну, много всего было сказано.

— Вчера вы как бы случайно упомянули «итальянцев». Мне кажется, вы сделали это сознательно. Вы хотели заронить в мою голову мысль.

Она, похоже, забавлялась.

— Какую мысль?

— Что вы не так испуганы и беспомощны, как представляется Адель Санже. Вы не жертва обстоятельств, а держите ситуацию под контролем.

— А зачем мне это надо?

— Чтобы эффектнее подать новость.

— Не понимаю. — Ей, похоже, стало не смешно. — Какую новость?

— Интервью, которое вы мне дали, — это тщательно выверенное объявление о продаже.

— Это вы так думаете.

— Но ведь это правда? У вас есть что-то, что вы хотите продать. Чемодан, полный документов? Но для начала вам надо намекнуть возможным покупателям, что они продаются. В то же время вам нужно быть осторожной, чтобы не сболтнуть лишнего, иначе они попытаются забрать его, не заплатив, как те двое в Швейцарии. Поэтому вы ждали, пока на вас выйдет кто-нибудь из прессы, чтобы сообщить о начале торгов. Этим человеком оказался я. В понедельник новость будет в «Уорлд репортер». Во вторник покупатели съедутся в Ниццу. Теперь вам требуется посредник, который установит контакт с покупателями. Я думаю, что им тоже окажусь я.

Люсия внимательно посмотрела на меня, затем откинулась на спинку кресла и рассмеялась. Я ждал. Наконец она встала и, все еще хихикая, подошла к шкафу с бутылками.

— Ну, на этот раз вы просто обязаны выпить. Вас называть Пьер или Пит?

— Пьер меня устроит. И да, я выпью. Только если вы перестанете ходить вокруг да около и перейдете к делу. Если нет — я уезжаю, и для переговоров с месье Скурлети вам придется искать кого-нибудь еще.

Она вытянула руки, раскрыв глаза от удивления.

— Конечно, я собираюсь говорить серьезно. Я просто боялась, что если я сразу выложу вам все как есть, вы не согласитесь… вернетесь к своему редактору или, чего доброго, пойдете в полицию.

— Ладно, — сказал я кисло, — теперь можете говорить свободно. Что бы вы делали, если бы я не появился?

Люсия передала мне бутылку бренди и стакан.

— Не знаю. Я начинала нервничать. Думала, как устроить все по-другому, без помощи газеты, но это было бы слишком опасно. Вы же понимаете, нужно действовать очень осмотрительно. Если бы вы не приехали, я бы, наверное, позвонила в агентство «Пари матч» в Ницце.

Она помолчала.

— Я не подумала об американском журнале. Глупо с моей стороны.

— Вы могли обратиться к Санже.

— К Патрику? — Люсия состроила гримасу. — Ну нет! Я слишком хорошо его знаю. Он все сделает по-своему. Затеет сложные маневры. А в результате я получу на чай, а он купит парочку новых домов.

Она присела и отхлебнула портвейна.

— Интересно насчет Скурлети. Он, как и вы, пытался выйти на меня через Патрика. О чем вы с ним разговаривали?

— Я вам все расскажу, только сначала хотел бы послушать вас.

Она колебалась.

— Вы еще не сказали, что мне поможете.

— Вы еще не сказали, о какой помощи идет речь.

— Вы сами догадались.

— После того как вы мне прозрачно намекнули — да, догадался. Но теперь я должен рисковать, устраивая для вас это дело. Я хочу знать больше.

Люсия закусила губу.

— Я не говорила, что вам придется рисковать.

— Если бы все было так просто, вам бы не понадобился посредник. Вы бы прекрасно справились сами.

— Эти люди не пойдут на сделку с женщиной. С ними должен разговаривать мужчина.

— С полковником Арбилем они уже поговорили.

— Вы не понимаете. — Она чуть покраснела.

— Нет, не понимаю. Поэтому вы должны объяснить мне, что происходит, чтобы я решил, помогать вам или нет.

— Как мне убедиться, что вы говорите серьезно, а не просто стремитесь удовлетворить свое любопытство?

— Боюсь, что никак. Можете позвонить в «Пари матч», если думаете, что с ними будет легче договориться.

Люсия холодно посмотрела на меня, затем пожала плечами.

— Вот и хорошо, — произнес я. — Так что было в чемодане?

— Я же вам сказала. Записи Ахмеда.

— Записи чего?

— Подпольной деятельности Комитета.

— Вы мне сказали, что взяли чемодан потому, что этого хотел бы полковник Арбиль. А как бы он отнесся к вашему решению продать записи?

Я думал, она снова начнет врать, однако когда Люсия снова заговорила, я понял: она не пыталась найти оправдание, а думала над тем, как объяснить, что их связывало.

— Относительно наших с Ахмедом отношений… — начала она осторожно. — Мне он очень нравился. Всякая женщина проникнется симпатией к умному, обаятельному и богатому человеку, который ее обожает, но при этом не теряет достоинства и здравого смысла и не требует, чтобы она обожала его в ответ. Вы понимаете?

— Санже говорил, что вы были от него без ума.

Она нетерпеливо махнула рукой:

— Разумеется, я так сказала Патрику. Это сэкономило кучу времени. Влюбившись, я становилась эмоционально неустойчивой и, значит, бесполезной для него.

— Понятно.

Похоже, способность Люсии к мгновенным вычислениям произвела на Санже такое впечатление, что он не обратил внимания на ее умение просчитывать ситуацию в целом.

— В общем, — продолжала она, — мне было хорошо с Ахмедом. Он умел красиво ухаживать, был веселым и щедрым. Ни у кого из нас не было иллюзий. Мы оба знали: рано или поздно он вернется на родину, чтобы занять высокий пост в правительстве, возможно, даже самый высокий. И жена — французская католичка — совершенно не вписывалась в такую картину. Даже если бы я сменила религию. Вы же знаете, у курдов с этим очень строго.

— Наверное.

Люсия отбросила волосы со лба и встретилась со мной глазами.

— Думаю, вы многое про меня знаете.

Она сказала это просто, без всякой рисовки.

— Я знаю только то, что прочел. Ну, и еще то, что мне рассказал Санже.

— И то, что вы видели своими глазами.

— Да, я кое-что узнал, это правда.

— Наверное, вы уже догадались, что к деньгам я отношусь серьезно.

— Что совершенно естественно, особенно для француженки.

— Я имею в виду не мелочную экономию. Просто я боюсь остаться без денег. Когда я была маленькая, мой отец разорился сразу после войны. Хотя я была ребенком, я хорошо помню, как они с мамой испугались.

— Но ваш отец создал другую компанию.

— Это совсем не одно и то же. Мои родители оба происходили из рабочих семей. Они высоко поднялись — и всегда страшились скатиться вниз. Когда мне пришлось переехать к тете в Ментону, я поняла почему. Она заставила меня учиться работать руками. Сначала работать за гроши, а потом выйти замуж за бакалейщика — вот так, по ее мнению, я должна была прожить свою жизнь. — Люсия замолчала. — Думаете, снобизм?

— Думаю, большинство бакалейщиков живет очень неплохо. Но я понимаю, о чем вы говорите. Наверное, вам было тяжело, когда ваш магазин в Антибе прогорел.

Она кивнула.

— Нет смысла заниматься малым бизнесом, если у тебя нет денег на развитие. Мы с Ахмедом часто об этом говорили. Армейский офицер, он хорошо разбирался в финансовых вопросах. Все его братья заняты бизнесом. — Лицо ее приняло отсутствующее выражение. — Один из них представляет в Ираке большую американскую автомобильную компанию. У него огромные обороты. Он продает легковушки, грузовики, бульдозеры и получает процент с каждой проданной машины.

Люсия выглядела такой одухотворенной, как будто описывала невероятно прекрасное произведение искусства. Потом она перехватила мой взгляд и повела плечами.

— Конечно, это все, в свою очередь, требует больших затрат.

Я улыбнулся, и она настороженно посмотрела на меня. Наверное, не могла понять, не над ней ли я смеюсь.

— По-моему, вы боитесь не бедности; вы боитесь, что не будете богатой.

Она нетерпеливо взмахнула рукой:

— Это одно и то же. Ахмед понимал, чего я хочу. Он сказал, что когда вернется на родину, оставит мне некоторый капитал. По собственной инициативе. Мы вместе планировали, что сделать на эти деньги.

— И много денег?

В ее глазах вновь появилось отсутствующее выражение.

— Примерно полмиллиона франков или около того. Может быть, больше.

Она говорила почти безразличным тоном.

В эту минуту у меня появились дополнительные стимулы.

— И деньги должны были взяться из этого чемодана?

— Да.

— Каким образом?

— Я пытаюсь вам объяснить, но вы все время перебиваете.

— Извините.

Люсия подлила себе еще немного портвейна и сосредоточилась.

— Ахмед никогда не нуждался в деньгах. Между ним и теми, кто остался в Багдаде, существовало соглашение. Кто-то из них по-прежнему был ему другом, кто-то — врагом, но они все хорошо его знали. Даже враги относились к нему с большим уважением. Кроме того, Ахмед был главой разведки. Уезжая на конференцию в Женеве, он знал, что в стране могут наступить перемены, поэтому взял с собой кое-какие досье.

— Эти досье могут сильно повредить его врагам, как я понимаю.

— И друзьям. Это была простая предосторожность. В Ираке друзья легко становятся врагами, а враги — друзьями. Так он мне объяснил. Поэтому его друзья и их компании были под надежной защитой и могли присылать ему деньги. Все можно было устроить.

— И где теперь эти досье?

— У меня. Однако досье не главное. Важно то, что произошло между Ахмедом и Курдским комитетом. Понимаете, Ахмед был патриотом.

— Да, вы говорили.

— Но не дураком.

— Не сомневаюсь.

— Долгое время, пока Ахмед жил в Цюрихе, он работал в Комитете. Он обладал опытом и репутацией, был чиновником высокого ранга и пользовался авторитетом в армейских кругах. В общем, важная птица, вы понимаете.

— Да.

— Поначалу Комитет не очень ему доверял. По его словам, там было несколько человек, которые считали, что его бегство в Швейцарию лишь трюк для отвода глаз, что таким образом багдадское правительство хочет внедрить шпиона в их ряды. Но время шло, и он приобретал влияние, ему стали доверять и посвящать в свои тайны. А потом, примерно год назад, случилось нечто такое, что заставило Ахмеда усомниться в них.

— И что же именно?

— Вы что-нибудь знаете о курдском национальном движении?

— Севрский договор и тому подобное?

— Да, все эти разочарования. Ахмед сказал, что их было слишком много и Комитет устал. Когда люди, бежавшие от несправедливости и притеснений, долго живут вдали от родины, в них происходят перемены. Кто-то теряет веру — на них можно не обращать внимания, — а кто-то, наоборот, изо всех сил стремится к власти и готов ради этого предать свои идеалы. «Давайте будем реалистами, — говорят они. — Сначала надо захватить власть, а потом мы можем скорректировать нашу политику». Такие люди, говорил Ахмед, либо развращены, либо обманывают сами себя. В любом случае они опасны, и их надо остановить.

— Так, значит, он решил их остановить?

— Да. После падения Мехабадской республики в сорок шестом году Комитет последовательно отказывался от поддержки со стороны России. Россия предала их один раз, говорили они, предаст и в другой. Они также понимали, что страны Запада никогда не пойдут на признание курдского государства, если оно будет союзником русских. По крайней мере большинство это понимало. Когда Ахмед стал в Комитете своим человеком, он заметил, что несколько его членов, которые на словах соглашались с такой политикой, между собой смеялись над этими принципами. Сначала он счел это нормальным проявлением обиды и разочарования. Потом у него возникли смутные подозрения, и он притворился, будто разделяет их взгляды. Наконец к нему подошел один из этих людей и предложил собраться втайне от руководителей Комитета. Встреча прошла у нас на вилле. К концу вечера Ахмед уже знал, что Комитет предан и его используют лишь как прикрытие для сговора с русскими.

— Что за сговор?

— Одновременные вооруженные восстания в курдских районах Турции, Сирии и Ирака. Группы повстанцев пройдут военную подготовку и получат современное оружие. Специальные террористические подразделения будут обеспечивать секретность и дисциплину. Там было еще много всего. Операция получила кодовое название «Даг» — по-турецки «горец». Курдов еще называют «горными турками». Ахмед говорил, что «Даг» — хорошо продуманный долгосрочный план и что при его разработке учтены как сильные, так и слабые стороны курдов. По словам Ахмеда, у этого плана хорошие шансы на победу.

— И что же он сделал?

— Естественно, примкнул к заговорщикам.

— Естественно? Мне казалось, он их не одобрял.

— Конечно. Но как еще он мог послужить общему делу? В следующие два месяца он посещал секретные встречи «Дага», слушал, что там говорили, и выяснял все, что мог: имена, явки, схемы подчинения, источники финансирования, связь…

— Это и были те собрания на вилле, о которых вы упоминали раньше?

— Да, но были и другие в Лозанне и Базеле. Еще до того, как Ахмеда предупредили, что он попал под подозрение. Тогда он перестал ходить на собрания. Это было бы слишком опасно.

— Но заговорщики могли догадаться, что он предупрежден.

— Не сразу. Он сказал им, что его вызывали на допрос в швейцарскую полицию и что за ним может быть установлено наблюдение. В таком случае ему было бы разумно держаться подальше от них, а им — от него. Рано или поздно они бы обо всем догадались и попытались его убить. Однако Ахмед считал, что у них ничего не выйдет.

— Вы действительно не знаете, кто его предупредил?

— Нет. Предупреждение пришло из Багдада. Кто-то там проболтался. Они совсем утратили бдительность.

Я уже запутался.

— Они?

— Его старые друзья в багдадском правительстве. Естественно, к тому времени он уже успел с ними связаться и сообщил кое-какие сведения насчет «Дага» и о своих намерениях.

Люсия улыбнулась со знанием дела.

Мне показалось, я начал понимать.

— Вы хотите сказать, он решил воспользоваться «Дагом», чтобы купить себе триумфальное возвращение?

— Купить возвращение? — Похоже, предложение ее оскорбило. — Разумеется, нет. Он собирался продать.

— Но ведь наверняка…

— Какой смысл передавать информацию Багдаду за просто так? — воскликнула Люсия. — Получив такие сведения бесплатно, там заподозрят неладное. Они знали, что в Швейцарии Ахмеду живется совсем неплохо и он не торопится возвращаться. Они тут же спросят себя: «В чем дело? Почему этот курд оказывает нам услуги? В какую игру он пытается играть?» Но если им придется выложить кругленькую сумму, они будут смотреть на это по-другому. Его мотивы будут понятны.

— И они согласились заплатить?

— Да. Обо всем уже было договорено. Из Багдада должен был приехать человек, чтобы ознакомиться с образцами разведданных, подготовленными Ахмедом, и обсудить цену. Ахмед поставил только одно условие: он хотел, чтобы этот человек был одним из тех, кому он доверяет. Они собирались послать его бывшего сослуживца бригадного генерала Фариси. Он должен был приехать на следующий день после того, как Ахмеда убили. Мне предстояло выступить посредником.

Я подлил себе еще бренди и спросил:

— Так генерал Фариси и есть тот покупатель, которого вы ждете?

Она кивнула:

— Один из. Когда он прочтет обо мне в вашем журнале, то поймет, что я хочу выйти с ним на контакт.

— А на кого работает Скурлети?

— Думаю, на итальянский консорциум. Я почти уверена.

Люсия прикурила сигарету.

— Багдад предупрежден об операции «Даг». Ахмед согласился продать им все отчеты и остальные документы, которые у него были. Он вел себя как ответственный человек и патриот.

Она замолчала, чтобы это запомнилось.

— С другой стороны… — подсказал я.

— С другой стороны, багдадские власти — не единственные, кому интересны эти документы.

— Продать два раза.

— Ничего страшного. Ахмед узнал, что новая итальянская нефтяная компания очень заинтересована в возможности изменить политический режим в Мосуле и Киркуке. Это может привести к пересмотру половины существующих концессий на добычу нефти и выдаче новых с семьюдесятью пятью процентами заемного капитала. Одна итальянская компания уже заключила подобные сделки в Иране. Теперь и другие нефтяные страны хотят того же. Американским и британским нефтяным компаниям нужна стабильность в Ираке, но если там начнутся перемены, итальянский консорциум может стать первым. Поэтому они тоже хотят знать про «Даг»: каковы шансы и кто те новые лидеры, с которыми им придется вести дело.

— Судя по тому, что Скурлети уже здесь, полковник Арбиль известил консорциум о возможной сделке.

— Да, они в курсе.

— Так, значит, на рынке два покупателя. А кто те люди, которые убили вашего друга? Если они умеют читать, я полагаю, они тоже примчатся сюда.

Люсия насупилась:

— Конечно. «Даг» явно скомпрометирован, но они еще могут попытаться спасти себя и свою организацию. Для этого им надо уничтожить документы. Поэтому мне надо действовать с оглядкой. Сначала я думала выйти на контакт с генералом Фариси через иракское посольство в Париже, однако я знаю, Ахмед счел бы такой план слишком рискованным. Багдад много раз его обманывал, может обмануть снова. Вы понимаете? Мне страшновато, но надо стараться действовать осмотрительно.

— Да, я понял.

И я действительно понял. Она, конечно, боится, однако головы не теряет. Теперь она ищет способ вывести свой капитал из вложений в полковника Арбиля. Прежде я был ею очарован. В тот момент я еще не полюбил ее, но уже начал испытывать к ней уважение.

— Нам обоим надо быть осторожными, — добавила она. — Если, конечно, вы согласитесь мне помочь.

— Ладно. Хотя должен вас предупредить, что я невротик и трус.

Она засмеялась:

— Вы послали своего босса ко всем чертям.

— Я очень храбр на бумаге.

— А вы забавный. — Она посмотрела на меня оценивающе. — Кажется, вы мне нравитесь.

— Вы еще измените свое мнение. Мы не обсудили мой гонорар.

— Ах, это… — Люсия на минуту задумалась, потом, похоже, приняла отчаянное решение. — Вы же сами видите, от вас требуется только поговорить с покупателями по телефону. Думаю, пять процентов будет справедливой платой.

— Вряд ли.

— Двадцать пять тысяч новых франков! — сказала она обиженно. — Целое состояние!

— За несколько телефонных разговоров — возможно. Но не за то, что придется делать мне. Надо будет предоставить образцы документов, значит, потребуются две встречи. Затем — передать оставшиеся бумаги и получить взамен наличные. Еще две встречи. Всего четыре. У Комитета будет четыре возможности меня убить.

Она отмахнулась:

— Не преувеличивайте. Я же говорила, что надо соблюдать осторожность. Если вы будете осторожны, как им станет известно о встречах?

— На их месте я бы знал, что делать.

— Что?

— Ждать, пока приедут покупатели, и затем проследить, с кем они выйдут на контакт.

— А как они узнают покупателей?

— Ну, Скурлети, может, они и не узнают, но про бригадного генерала Фариси им наверняка известно. Думаю, договариваясь о встречах, надо быть не только осторожными, но также умными и хитрыми. И даже в этом случае опасность для обеих сторон очень велика. Я не виню вас, что вы отвели мне роль посредника, — заключил я дружеским тоном, — но, боюсь, вам придется оплатить мои услуги как полагается.

Люсия отхлебнула портвейна.

— И сколько, по-вашему, вам полагается?

— Тридцать тысяч долларов.

Она потрясенно уставилась на меня:

— Тридцать тысяч… сто пятьдесят тысяч франков!

— Да, что-то около того. Если вам нужна моя помощь, она будет стоить ровно столько.

Люсия быстро поднялась на ноги.

— Вы просто сумасшедший.

— Я был бы сумасшедшим, если согласился бы на меньшее. Возможно, я все равно сумасшедший, но за такую сумму я готов рисковать. Все или ничего.

— Я заплачу вам пятьдесят тысяч франков.

— Звоните в «Пари матч».

— Семьдесят пять тысяч.

— Сто пятьдесят тысяч, или я отказываюсь.

— Мерзавец!

Она продолжала выкрикивать оскорбления. Я терпеливо ждал. Когда она начала выдыхаться, я заговорил снова:

— Люсия, мне нужно сто пятьдесят тысяч. Мне нет смысла рисковать жизнью за меньшую сумму. Но обещаю вам, я постараюсь вытянуть из них все возможное. Вы по-прежнему получите свои полмиллиона чистыми. Если нам повезет и мы сумеем столкнуть иракцев с турками, то, может быть, и больше.

— Вы хуже Патрика.

— По вашим словам, он бы оставил вам лишь чаевые.

— Все вы одинаковы.

— Ерунда.

Она устало уронила руки и снова села.

— Вы шантажист.

— Санже тоже так говорил. Тем не менее я ему помог.

— Для чего журналисту капитал?

— Для того же, для чего и вам, — хочу начать с чистого листа. Необходимую сумму высчитал для меня Санже.

Люсия глубоко вздохнула:

— Ну хорошо.

— Вы согласны? Сто пятьдесят тысяч?

— Да, да, согласна. Расскажите мне про Скурлети.

Я рассказал.

Она хотела знать все подробности. Ее позабавило, как Скурлети проводил меня до поезда. На нее произвела впечатление его готовность платить за услуги.

— Ему дали карт-бланш, — одобрительно прокомментировала Люсия.

— В том, что касается расходов, возможно, — кивнул я. — Но сколько вы планируете из него вытянуть?

— Я запрошу двести тысяч франков и рассчитываю, что получу по меньшей мере половину. Надо будет сказать ему, что есть и другие заинтересованные стороны.

— Он не удовлетворится копиями. Вы не сможете продать документы два раза.

— Это не копии. Они написаны рукой Ахмеда.

— А как мы свяжемся с бригадным генералом Фариси? Мы ведь даже не уверены, что в Ниццу пошлют именно его.

— Пошлют его, точно. И Ахмед говорил, что он не дурак. Я уверена, он догадается, как нам помочь.

— Как?

— В Цюрихе я должна была с ним встретиться в отеле «Швейзерхоф». Здесь нет такого отеля, зато есть несколько со швейцарскими названиями: «Гельвеция», «Суисс», «Франк-Цюрих» и другие. Думаю, он остановится в одном из них. Вам надо только позвонить туда и узнать. Это просто.

— Да, несложно.

Я рассказал ей о моих сегодняшних приключениях.

Она пришла в восторг.

— Видите! Мы легко его найдем.

— Найти меня им будет еще проще. К понедельнику мои фотографии появятся во всех газетах. Мне надо убраться из гостиницы до завтрашнего вечера.

— Куда вы пойдете?

— Я надеялся услышать предложения от вас.

Люсия на минуту задумалась.

— Здесь есть свободная комната, — сказала она наконец, — но по утрам приходит уборщица. Она удивится, что сразу после пластической операции я завела любовника.

— А как насчет того дома в Больё, куда вы привезли меня для интервью? У вас есть от него ключ?

— Да. Только будьте очень осторожны. Дом считается пустым, а в соседних домах живут люди.

— А еда там есть?

— Адель оставила пару банок супа на случай, если мне придется срочно переехать. Вы можете купить еды сегодня, пока магазины еще открыты. Нет постельного белья, но я одолжу вам пару простыней. И дам ключ от гаража, чтобы вы загнали туда машину.

— Не надо. Я должен избавиться от машины до понедельника. Если мой портрет напечатают в газетах, в прокатной фирме меня могут вспомнить. Они начнут беспокоиться о своей машине и сообщат в полицию. Боюсь, вам придется меня отвезти.

— Когда стемнеет.

— Чем позже, тем лучше. Я не горю желанием сам готовить еду. — Я встал. — Думаю, пора звонить Скурлети.

— Ах да. Телефон вон там.

Она слушала по параллельному аппарату в спальне, пока я звонил.

— Месье Скурлети? Это Матис из Марселя.

— Вы были в Сете?

— Да, все эти дома пусты.

— Все? Вы уверены?

— Абсолютно. Там никого не может быть.

— Почему?

— Их сейчас перестраивают.

— Все три?

— Все три. Они сейчас нежилые.

Последовала пауза.

— Очень хорошо, — сказал он наконец. — Увидимся в понедельник в муниципалитете.

— Я могу задержаться, но если вас там не застану, приду к вам в отель. До встречи.

Я повесил трубку.

Люсия вернулась из спальни. На ее лице играла улыбка.

— Какой акцент!.. Думаю, он говорит и читает по-арабски. За это его и выбрали. — Она посмотрела на часы. — Поспешите, а то магазины закроются и вы не успеете купить продукты.

Когда мы шли через дом к двери, я сказал:

— Мы так и не обсудили еще одну важную вещь. Что будет после?

— После?

— Предположим, Скурлети согласится заплатить, и бригадный генерал Фариси приедет и тоже согласится заплатить, и нам каким-то чудом повезет остаться в живых…

Она резко оборвала меня:

— Не надо так шутить.

— Я вовсе не шучу. Ну хорошо, пусть нам не грозит никакая опасность. Допустим, все прошло по плану, мы получили деньги — что дальше? Вы и потом будете прятаться?

— До тех пор, пока люди «Дага» не узнают, что документы уже в Багдаде, а они узнают довольно быстро. После этого они потеряют ко мне интерес.

— В отличие от полиции.

Люсия махнула рукой:

— Потом я позволю полиции себя найти. Скажу им то, что сказала вам для журнала. У меня будет адвокат, который отдаст им оставшиеся бумаги. Глупая истеричная женщина… Они ничего не смогут мне предъявить.

— Зато они много чего предъявят мне, — напомнил я. — Отказ сообщить сведения о лице, разыскиваемом полицией, можно толковать как преступление.

— Да. — Люсия на минуту задумалась, потом ее лицо посветлело. — Ну конечно! Вы отведете меня в полицию. Вы будете тем человеком, который убедит меня сдаться. И вы отдадите им бумаги Ахмеда.

— Но при этом ни словом не обмолвлюсь о продаже документов «Дага».

— Разумеется. Им это может не понравиться.

— Вы понимаете, что без этих документов у полиции нет шансов разыскать людей, которые пытали и убили вашего друга?

Она пожала плечами:

— У них и с документами нет шансов. И Ахмед бы не обиделся. Даже если их посадят, его уже не вернуть. Ему было действительно важно, чтобы документы попали тем, кому предназначались. И чтобы я получила деньги.

— Ясно.

Ей показалось, что она заметила саркастическую нотку. Губы ее сжались.

— Я долго оплакивала Ахмеда, — сказала Люсия тихо, — но теперь это в прошлом, и я не буду притворяться, особенно перед вами. Поскольку мы с вами оба заинтересованы в успехе, обойдемся без лицемерия и притворства. Я сказала, что вы мне нравитесь, только не надевайте высокий воротник.

Она хотела сказать, не становитесь самодовольным ханжой.

Я улыбнулся.

— Прошу прощения. Больше не повторится.

— Отлично. Во сколько вас ждать завтра?

— Примерно в это время. Я перенесу чемоданы и запасы еды в вашу машину. Потом поеду и сдам «рено» в прокатную контору. А когда стемнеет, вы заберете меня из Ниццы.

Она согласилась.

Я надел шляпу и вышел. Мне не надо было беспокоиться, что я случайно столкнусь в Каннах со Скурлети, поэтому я поехал в Ниццу по прямой. На улице Гамбетта есть большой продуктовый магазин. Я купил яиц, несколько банок сардин в масле, консервированных овощей и фруктов, несколько палок колбасы, выбирая наименее скоропортящиеся, и пару бутылок вина. Пришлось сделать два захода, чтобы сложить все в машину. Оттуда я поехал на стоянку рядом с вокзалом и оставил машину там. В воздухе висела морось, и я отправился в гостиницу, чтобы взять пальто.

По дороге я размышлял, что надо бы запастись книгами и купить маленький радиоприемник на случай, если придется проторчать в одиночестве в доме в Больё несколько дней. Входя во вращающуюся дверь гостиницы, я как раз мысленно добавлял к своему списку покупок на следующий час несколько пачек сигарет.

Я увидел Боба Парсонса прежде, чем он меня. Боб стоял у столика дежурного и показывал ему мою фотографию. На звук открывающейся двери дежурный автоматически поднял глаза. В первую секунду он не узнал меня из-за шляпы, но лишь в первую секунду. У него вырвалось восклицание, и Боб обернулся. Я поспешно вышел обратно. Боб Парсонс закричал мне вслед:

— Пит! Пит, болван! Подожди минутку!

Раздался скрежет тормозов и визг шин, когда я бросился на другую сторону улицы перед движущейся машиной. Водитель чертыхнулся. Я слышал, как Боб Парсонс выкрикивает мое имя. Я не оглядывался. Я бежал.

К счастью, морось превратилась в мелкий дождь. Если на улице сухо, бегущий привлекает внимание и может заинтересовать полицию; под дождем бегущий человек с поднятым воротником не требует объяснений. Я бежал, пока хватило сил.

В конце улицы Россини есть большое кафе. Я зашел туда, позвонил Люсии и рассказал, что случилось. К счастью, я записал ее телефон на удостоверении для прессы, которое носил в нагрудном кармане.

Она не задавала глупых вопросов и не тратила времени на причитания.

— Где вы сейчас?

Я продиктовал ей адрес кафе и подождал, пока она его запишет. Потом сказал:

— Машина с едой на парковке рядом с отелем. Я не хочу идти туда пешком. Думаю, лучше подождать до темноты, а потом вы заберете меня отсюда и отвезете на парковку. Как только я смогу избавиться от прокатной машины, можно будет переезжать в Больё.

— А как быть с одеждой?

— У меня есть еще насколько часов, чтобы купить самое необходимое.

— Отлично. Но я не могу зайти в кафе. Там слишком светло. Вам придется смотреть, не подъехала ли моя машина.

— «Ситроен»? Ладно. Примерно через час?

— Договорились.

Для начала я зашел в аптеку и обзавелся всем необходимым: бритвой, зубной щеткой и тому подобным. Хотел купить и снотворное, но без рецепта мне его не продали. Тогда я отправился в тот универсальный магазин, где покупал шляпу. Перед самым закрытием я успел взять несколько пар носков, белье, три нейлоновых сорочки, прорезиненный плащ и пластмассовый чемоданчик. На обратной дороге добавил к своей коллекции чудовищный радиоприемник с часами. Времени искать книжный магазин уже не было. Сигареты я купил в кафе, пока ждал Люсию.

К тому времени дождь уже хлестал вовсю, через стеклянные ширмы, закрывавшие террасу кафе, ничего не было видно. Я вышел и встал в дверном проеме офисного здания по соседству. Люсия опоздала на пару минут. Я бросил чемодан на заднее сиденье и сел рядом с ней.

— Где стоянка? Может, лучше оставить машину там? Я знаю продуктовый магазин, который торгует допоздна.

— Нет, я хочу вернуть машину владельцу. Она взята на имя Матис, и Боб Парсонс знает, что это я. Если машина будет считаться в угоне, возникнут проблемы с полицией. Я бы оттянул этот момент, насколько возможно.

— Да, разумно.

Я объяснил ей, как проехать на стоянку. Люсия высадила меня у входа. Я вывез «рено»; она последовала за мной. Немного не доезжая до прокатной конторы, я остановился и перегрузил картонные коробки с продуктами в «ситроен». Люсия ждала, пока я вернул машину и получил назад залог. Через несколько минут мы уже неслись по Муайен-Корниш на восток.

Разговор не клеился. Я спросил ее, подключен ли в Больё телефон, и она ответила, что да. Очевидно, Адель Санже всегда оставляла свои дома готовыми для вселения, считая, что так практичней. Люсия захватила с собой постельное белье и полотенца, а также немного хлеба. Как только она открыла дверь, я стал переносить вещи. Из-за дождя, темноты и ступеней дело двигалось не быстро. К тому времени как все было закончено, Люсия успела разжечь камин.

Я не смог скрыть своего удивления. Она подняла брови.

— Вы думали, я брошу вас в этом беспорядке и сразу уеду в Канны?

Именно этого я и ждал.

— Я боялся, что кто-то заметит машину возле дома.

— Да кто ее увидит в темноте?.. Теперь давайте посмотрим, где вы будете спать. Адель говорила, что наверху есть большая спальня. Окна с этой стороны соседям не видны, поэтому с задернутыми шторами можно спокойно включать свет. Но лучше бы, конечно, сначала убедиться, что там есть шторы. Эх, надо было взять фонарик.

Я достал спички, и мы поднялись наверх. Я стоял в дверном проеме, прикрывая зажженную спичку рукой, пока Люсия задергивала занавески. Затем она включила свет, и мы увидели большую двуспальную кровать, обитую желтым в белую полоску кретоном. Узкая дверь с полукруглым проемом вела в ванную. Люсия оценивающе огляделась. В углу стоял сосновый платяной шкаф. Она подошла к нему и принялась доставать одеяла и подушки.

— Неплохо, — прокомментировала Люсия. — Адель сдает жилье дорого, но оно стоит своих денег.

— Я полагаю, жильцы не появятся?

— Еще месяц по крайней мере. Некоторые из ее домов заняты круглый год, но большинство только в сезон, с мая по сентябрь. Вам тут будет удобно?

— Вполне.

— Вообще-то здесь прохладно, но можно принести снизу электрический обогреватель, чтобы просушить одеяла. А мы пока чего-нибудь выпьем. Полагаю, не откажетесь? Постель застелим позже.

Я никак не ожидал увидеть Люсию такой домашней. Весь ее облик, манера двигаться неуловимо изменились. За пять минут она разобралась с незнакомыми кухонными приборами и почувствовала себя как дома. Немного поохав над моими продуктовыми закупками — я забыл купить масло, поэтому омлет исключался, — она лихо соорудила какое-то вкусное блюдо из яиц, томатной пасты и мелко порезанных ломтиков чесночной колбасы. У нас был хлеб и к нему бутылка красного вина на низеньком журнальном столике у камина.

Я думал, Люсия захочет обсудить планы на ближайшую неделю, но я ошибся. Планировать предоставлялось мне, а ее роль сводилась к снабжению, тактической поддержке и поддержанию моего морального духа. Кое-какие подробности моей личной жизни она выведала у Адели Санже, а теперь хотела узнать про моих друзей: чем занимаются, сколько им лет, состоят ли в браке, где живут, сколько зарабатывают, что говорят и что думают. Когда я упомянул имя своей хорошей знакомой, которая писала для модных журналов, Люсия явно навострила уши, и ее вопросы стали продуманными. «Это с ней он спит?» — явно размышляла она. А потом спросила почти напрямик.

— На следующей неделе вас, возможно, объявят в розыск. А как же ваши друзья? Они будут о вас волноваться?

— Думаю, да. Но тут уж ничего не поделаешь.

— А как же самые близкие?

— Вы имеете в виду мою любовницу?

— Вы мне о ней не рассказывали.

— Потому что ее не существует.

— Неужели у вас никого нет? — Недоверие в голосе Люсии должно было мне польстить, если бы я не раздумывал, как поскорее перевести разговор на другую тему.

— Прямо сейчас — нет.

— По собственному желанию?

— Отчасти.

Ее брови недоверчиво поднялись.

— А, понимаю, вы из тех, кому трудно угодить. — Люсия улыбнулась. — Расскажите мне про последнюю. Какой она была?

Я отхлебнул вина.

— Я уже почти забыл. Доктор в больнице сказал, что через какое-то время я совсем забуду.

Ее улыбка погасла.

— Что случилось? Она умерла?

— Насколько мне известно, нет. В той больнице пациентом был я.

— И вы не хотите говорить о ней?

— И даже думать, когда у меня это получается.

Последовала пауза.

— Понимаю. С ней связаны плохие времена.

— Да.

К счастью, Люсия не стала развивать эту тему. Допив свой бокал, она принялась убирать со стола. Я хотел было ей помочь, но она меня остановила:

— Не надо, мне быстрее самой. Допивайте свое вино. Я пока сварю кофе.

Через минуту или около того я услышал, как она поднялась наверх, чтобы постелить постель. Я остался на месте. За день я ужасно устал, и разговор о Мадлен привел меня в подавленное состояние.

В такие минуты с моим лицом что-то происходит. Люсия заметила это сразу, как только вошла в комнату с кофе. Когда я взял у нее поднос, она подошла к буфету и достала бутылку бренди, которую я открыл для нее в день интервью.

— Вам удастся здесь выспаться? Для меня самой чужой дом совсем не то же самое, что номер в отеле. Даже в этом доме есть что-то глубоко личное.

— Полагаю, бренди поможет.

Люсия села и разлила кофе по чашкам.

— Когда Адель пустила меня пожить, — начала она, — у меня было, как вы легко себе представляете, что-то вроде нервного срыва. Адель попросила у своего врача успокоительное; у меня еще осталось несколько таблеток. Конечно, это не совсем снотворное. Но если хотите, завтра принесу.

— А что за успокоительное?

— Люминал, по-моему.

— Спасибо. Мне бы пригодилось.

— Глупо с моей стороны, что я не догадалась положить их в сумочку.

Я улыбнулся:

— Вы просто не привыкли иметь дело с психами.

Люсия сердито вспыхнула.

— Если вы говорите с улыбкой, значит, либо сами в это не верите, либо вы не прочь унижаться. В любом случае это вас не украшает.

— Я просто констатировал факт. А насмешило меня другое: вы пытаетесь вести себя так, словно забыть люминал столь же естественно, как забыть купить масло.

Она обдумала мои слова, затем пожала плечами.

— Сначала вы говорите, что вы трус, потом говорите, что вы психопат. Вы помните только плохое и говорите о себе только плохо. Почему? Потому что вы глупы? Нет, на глупца вы не похожи. Вероятно, вы думаете, что если человек чего-то боится, это делает его трусом, а если все время помнит о своих бедах — психом. — Люсия подняла голову и взглянула мне прямо в глаза. — Не ждите, что я буду играть в ваши игры. На мой взгляд, вы нормальный мужчина. Возможно, вы несчастны, но это ваше дело. Я не хочу притворяться. Я не хочу вести себя с вами, как будто вы в чем-то ущербны. Я никогда не сочувствовала уродам.

— Так не обращайте внимания. В конце концов, — добавил я рассудительно, — у нас ведь чисто деловые отношения.

— Вот именно. — Люсия поднялась на ноги. — Думаю, мне пора. Вам принести что-нибудь, кроме того, о чем мы говорили?

— Если мне что-нибудь понадобится, я позвоню.

Она натянула парик, надела пальто и ушла, не сказав ни слова.

Наша взаимная неприязнь была почти полной.

Некий человек, назовем его X, приезжает в гостиницу и снимает номер. Второй человек, назовем его Y, находится в том же городе, в доме на окраине. X хочет встретиться с Y, и Y хочет встретиться с X. Однако они должны сделать это так, чтобы не привлекать к X и Y (в особенности к Y) враждебного внимания третьей стороны, Z.

Вопрос: опишите, (1) при каких условиях может состояться данная встреча и (2) как могут быть созданы эти условия. Описание должно быть четким и подробным. При необходимости проиллюстрируйте свое решение диаграммами, графиками, схематическими картами и т. д. Найденное решение не должно основываться на удаче.

Бо́льшую часть воскресенья я провел, размышляя над этой проблемой. Ответы на первый вопрос были достаточно очевидны. Если предположить, что члены Комитета знают бригадного генерала Фариси и установят за ним пристальное наблюдение, то от слежки надо избавиться прежде, чем встреча состоится. У Фариси не должно быть возможности вывести их на меня. Более того, в связи с некоторыми особенностями взаимоотношений между мной, полицией и прессой встречи должны проходить ночью и в таком месте, до которого Фариси мог бы добраться незаметным и неузнанным. В идеале мы оба, Фариси и я, должны на час или где-то около того превратиться в невидимок.

На второй вопрос у меня не было удовлетворительных ответов в принципе. Я видел фильмы, в которых герои уходили от преследователей, спрыгнув с движущегося поезда или, наоборот, вскочив в него на ходу, или пройдя через огромные здания с множеством выходов, но я должен был учитывать, что Комитет поручит найти и уничтожить документы людям опытным и целеустремленным. Любая непродуманная и очевидная попытка уйти от преследователей даст им понять, что сделка уже намечена и мы ушли в оборону. Мне предстояло разработать надежный и простой план встречи, который можно будет просто и сжато объяснить Фариси по телефону и который не потребует от него ничего такого, что могло бы вызвать подозрения.

К концу дня я пришел к заключению, что без риска задача практически невыполнима. Довольно просто придумать способ, который позволил бы Фариси избавиться от наружного наблюдения, когда он выйдет из отеля. Он мог зайти на прием к врачу или в туалет в кафе, а мог нанести визит в ближайший бордель и еще много куда. Проблема заключалась в том, как мне встретиться с ним, оставаясь при этом незамеченным.

Я позвонил Люсии. Она говорила со мной официально-вежливым тоном.

— Как спалось?

— Спасибо, неплохо.

— В доме тепло? Забыла вам сказать, что дрова лежат в чулане под лестницей.

— Спасибо, я нашел. Я вот по какому поводу звоню. Нет ли у вас хорошей карты? Или путеводителя?

— Адель оставила путеводитель в машине. А зачем?

— Я потом объясню. Но это важно.

— Очень хорошо, приеду, как только смогу.

Она привезла коробку с продуктами, включая, среди прочего, жаркое из курицы, которое приготовила сама, и две бутылки белого бургундского. Поставив кастрюльку с курицей в духовку, Люсия попросила меня открыть бутылку вина.

— Вчера мы слишком много выпили. Я наговорила лишнего.

— Вы сказали, что думаете.

— Этого, как правило, делать не следует.

— Вы принесли карту?

Карта была у нее в кармане пальто — буклет, сложенный в несколько раз, с путеводителем по окрестностям Ниццы и списком улиц, напечатанным такими мелкими буквами, что разобрать их без лупы было совершенно невозможно. Я расстелил карту на полу и мрачно ее осмотрел.

— Зачем она вам?

Я объяснил суть стоящих передо мной проблем.

Ее, по-видимому, обрадовало, что я занялся делом. Она села на пол рядом со мной и внимательно слушала.

— С другой стороны, — сказала Люсия, когда я закончил, — относительно Скурлети мы можем не волноваться. Он уже здесь. Мы успеем закончить дела с ним до того, как люди из Комитета начнут создавать нам трудности.

— Я думал, вы хотите дать ему понять, что у него есть конкуренты — тогда он согласится заплатить дороже. Мы не в силах сколько-нибудь заметно ускорить события, не ослабляя нашей позиции. Я могу позвонить ему завтра и сообщить хорошую новость. Даже договориться с ним о первой встрече завтра вечером. Однако сделку не провернуть раньше вечера вторника. Ему придется связаться с людьми, которые его наняли, получить наличные… Я ведь правильно понимаю, что мы хотим наличные?

— Да, конечно. Французские или швейцарские франки или доллары. Мне все равно. Но обязательно наличные.

— Возможно, мне удастся так договориться с ним на первом свидании, что второе пройдет в полной безопасности. Если, к примеру, он сразу уедет из Ниццы, люди из Комитета его не достанут. С бригадным генералом Фариси этот номер не пройдет; его будут ждать в аэропорту.

— Вряд ли они успеют.

— Ох, не надейтесь. Если Фариси полетит из Ирака, то у них будет преимущество в двадцать четыре часа.

— Из иракского посольстве в Анкаре он успеет раньше. В прошлый раз он приезжал оттуда.

— В любом случае рисковать нельзя, — сказал я. — «Уорлд репортер» можно купить в Женеве в понедельник вечером. Завтра к вечеру люди Комитета будут уже в Ницце. Нам надо придумать безопасный план встречи с Фариси. Нужно отыскать где-то в Ницце здание, куда он зайдет, не вызывая подозрений, и где нет возможности для слежки, и чтобы я мог бы зайти туда так, чтобы меня никто не видел.

Люсия молчала, раздумывая. Через минуту или две она поднялась и пошла на кухню, проверить жаркое, а вернувшись, сказала:

— Профилактическая клиника.

— Клиника?..

— Там лечился мой отец. Когда у него болела печень, врач назначал ему промывание кишечника. Его это забавляло.

— Забавляло промывание?

Она рассмеялась:

— Нет, устройство клиники. Там проводили различные процедуры для мужчин определенного возраста, страдающих от заболеваний предстательной железы. Мужчине не очень-то приятно признаваться в подобных вещах, а уж тем более встретиться там с кем-нибудь из знакомых. Поэтому все было устроено очень скрытно. Входили через аптеку и поднимались в клинику по лестнице. Выходили по другой лестнице, которая вела во двор многоквартирного дома за углом.

— Как давно это было?

— Около девяти лет тому назад.

— Клиника все еще существует?

— Сейчас выясню.

Люсия взяла телефонный справочник и нашла название.

— Вот. — Люсия посмотрела год издания. — По крайней мере два года назад клиника существовала. Позвоню туда завтра утром.

— Вы сказали, что сзади есть двор. Он закрыт, или туда можно заехать на машине?

— Заехать можно. Через подворотню.

— А во сколько клиника закрывается, не помните?

— Аптека работает до половины девятого. Наверное, клиника тоже.

Я немного подумал.

— Да, хороший вариант для первой встречи. Я припаркую машину во внутреннем дворе, он пройдет через аптеку, выйдет к машине, а затем вернется тем же путем. Если, конечно, там ничего не изменилось.

— Мы можем съездить туда сегодня вечером и посмотреть. Клиника закрыта, но скорее всего все будет понятно.

— Да, так и сделаем. — Я снова задумался. — Одно мне не нравится: едва приехав в Ниццу, генерал первым делом идет в клинику, где делают промывание кишечника и лечат пожилых мужчин от болезней простаты. Не подозрительно ли?

— Подозрительно, если он зайдет в аптеку? Там продают не только лекарства, но еще мыло, зубную пасту и все такое. И как долго он там пробудет? Десять минут самое большее.

— Пожалуй, вы правы. Однако для второй встречи надо придумать что-то другое.

Люсия внезапно нахмурилась:

— Я кое-что вспомнила.

— Что?

— Ахмед упомянул, что бригадный генерал Фариси не говорит по-французски. Знает буквально пару фраз, не больше.

— А по-английски?

— Конечно. Это второй язык в Ираке.

— Ну, я говорю по-английски.

— Я имею в виду, когда он войдет в клинику, ему придется записаться на прием или вроде того.

— Я могу ему сказать, что говорить.

— Или обеспечить переводчика.

— Лучше бы они приходили по одному. Особенно на второе свидание. Чтобы у них не было соблазна забрать документы, а деньги оставить себе.

— У вас есть оружие?

— Нет.

— В моей машине есть револьвер. Мне его дала Адель. Можете взять.

Во Франции принято возить с собой в машине заряженный револьвер. Мне этот обычай всегда казался дурацким, но сейчас был не самый подходящий момент, чтобы его обсуждать.

— Хорошо. В любом случае разумнее, если они будут приходить на встречи по одному. Это не только трусость, — добавил я со значением, — но еще жадность и здравый смысл.

Люсия хихикнула; ее не смущали разговоры о трусости, если приправить их долей шутки. Она подлила мне еще вина: мы вновь стали друзьями.

— Одно мы не обсудили — собственно документы.

— Да, давайте я вам расскажу. Никаких трудностей не предвижу. Ахмед сам выбрал страницы, которые собирался показать покупателям. Показать только один раз, и никаких записей. Те сведения, которые они запомнят, не имеют большого значения.

— Сколько там страниц?

— Шесть. Я принесу их завтра утром.

— А остальные документы? Я так понимаю, они по-прежнему в чемодане?

Ее лицо посуровело.

Я ухмыльнулся:

— Тяжело, да? Если все пойдет по плану, скоро наступит тот ужасный момент, когда вы должны будете довериться мне во всем, включая деньги и документы.

Немного покраснев, Люсия встала.

— Думаю, сегодня стоит поесть нормально, за обеденным столом, — сказала она и направилась на кухню.

Проходя мимо дивана, она взяла лежавшую там сумочку, достала маленький пузырек и демонстративно поставила его на журнальный столик.

— Люминал.

Клиника располагалась довольно далеко от основных туристских мест, в квартале, где все улицы названы в честь композиторов: Гуно, Верди, Берлиоз, Глазунов. Аптека, как Люсия и говорила, была довольно большой. В витринах красовалось множество рекламных плакатов и цветов из жатой бумаги, так что с улицы почти нельзя было разглядеть, что творится внутри.

Люсия повернула за угол и остановилась. Я вылез из машины и прошел через арку во двор. Из комнаты консьержки доносился звук работающего на полную громкость телевизора. Меня никто не видел.

Во дворе под знаком «частная парковка» стояли две машины и оставалось место еще для двух. Мне не пришлось долго искать заднюю дверь клиники, я сразу увидел ее в углу слева. Рядом к стене была прибита табличка с названием и сообщением, что вход только для медицинского персонала.

Я вернулся к машине и сел рядом с Люсией.

— Похоже, клиника работает. Беспокоит только, что здесь нет никаких гостиниц, где бы он мог остановиться. Зачем ему идти так далеко, если рядом с отелем много других аптек? Что может привести его в этот квартал?

Люсия на минуту задумалась.

— Может, он захочет пойти в кино?

— А тут есть поблизости?

— Я вам покажу.

Снова проехав мимо аптеки, она свернула в ближайшую улицу — авеню Респиги. На углу был кинотеатр «Люкс».

Я записал адрес.

— Хорошо бы он пришел в аптеку с рецептом от врача, — сказала Люсия, пока мы ехали обратно в Больё. — Если за ним действительно будут следить.

— И как это сделать?

— Иракский джентльмен приезжает с Ближнего Востока. Из-за разницы во времени его мучает бессонница. Он спрашивает в отеле, к какому врачу ему обратиться, чтобы получить рецепт на снотворное. Если слежка будет вестись тщательно, они об этом узнают. Он получает рецепт. Все нормально. Затем решает пойти в кино, чтобы скоротать время до обеда. Выйдя из кино, вспоминает про рецепт. Идет в ближайшую аптеку и ждет. В это время у них много народу. Ему придется подождать минут двадцать. Никто не станет задавать вопросов, почему он так долго задержался и что он там делает. Как вам?

— По-моему, вы гораздо лучше планируете такие вещи, чем я.

Она заподозрила иронию и рассердилась:

— К чему эти колкости? Я говорю серьезно.

— Я тоже. На мой взгляд, мысль отличная. Первая встреча важнее, потому что там определится цена. Чем спокойнее будет обстановка, тем лучше.

Последовало короткое молчание. Затем Люсия сказала:

— Я все время думаю про завтрашний день.

— Я тоже.

— Про журналы, газеты и радио?

— Да. А как вы получаете прессу?

— Женщина, которая приходит убираться, приносит «Нис-Матэн» и парижские издания.

— А вечерних газет у вас не бывает?

— Нет, она уходит в середине дня. Придется слушать радио и ждать вечернюю прессу. Я заеду на вокзал по дороге сюда, там свет не особенно яркий. В любом случае риск неизбежен. — Люсия бросила взгляд на приборную панель. — И еще кое-что надо сделать сегодня.

— Что именно?

— Заправить машину. Адель оставила мне две канистры на экстренный случай, но лучше их не трогать. Сегодня вы можете спокойно заехать на автосервис. Тут неподалеку, на улице Арсон.

Люсия остановила машину у перекрестка улиц Бонапарте и Арсон, вышла и двинулась к круговой развязке у подножия горы. Пока она пешком поднималась вверх к Корнишу, я заехал в автосервис, залил полный бак, снова подобрал ее через пять минут и отвез к дому.

Когда я вылез из машины, Люсия протянула мне какую-то старую тряпку, которую достала из кармашка на дверце.

— Лучше пусть будет у вас, — сказала она.

— Что это?

— Револьвер.

Я взял промасленную ткань, в которую было завернуто оружие, и захлопнул дверцу машины.

Люсия улыбнулась:

— Спокойных снов, Пьер.

— Вы позвоните мне, если что-нибудь будет в «Нис-Матэн»?

— Конечно. Сразу, как только останусь одна.

Я смотрел, как она выехала на дорогу, подождал, пока звук мотора стихнет вдали, и пошел по дорожке к пустому дому.

Огонь почти догорел. Я подложил еще полено и поворошил оставшиеся угли, пока камин не разгорелся снова. Тогда я развернул револьвер. Он был полностью заряжен.

В Голландии я служил в армии. Как выпускник университета, большую часть срока я провел в образовательном центре, где преподавал иностранный язык. Во время базового курса подготовки я научился разбирать и чистить винтовку «Армалайт АР-10» и даже стрелять из нее, но на этом мои познания в области огнестрельного оружия заканчивались. Я всегда считал, что пистолеты и револьверы — оружие офицеров, полицейских и преступников.

Я осторожно осмотрел револьвер, ища предохранитель, но ничего не нашел. Через какое-то время я все-таки нашел защелку, освобождающую барабан, и вынул патроны. Это позволило мне, не прострелив себе ногу и не повредив мебель, сделать важное открытие: когда нажимаешь на курок, барабан поворачивается, а молоточек поднимается и падает.

Огонь снова ярко разгорелся, но мне все равно было холодно. Я перестал играть с револьвером и отложил его, разряженный, в ящик комода. В голове крутились мысли о завтрашнем дне.

Люминал лежал там, где его оставила Люсия, на журнальном столике. В бутылочке было шесть таблеток по пятнадцать миллиграмм. Я принял три и лег спать.

Я проснулся вскоре после рассвета. Из окна спальни мне было видно косу Сент-Оспис на мысе Кап-Ферра. С юга дул сильный бриз, и на темной поверхности моря бегали белые барашки. На небе не было никакой утренней дымки — оно сияло голубизной. Вдалеке по короткой петле дороги, идущей вдоль берега, двигался продуктовый фургон. Я почти различал буквы на его борту.

У меня возникло странное чувство тревоги. Казалось, в такой день ничего не спрячешь. Думаю, если бы небо было обложено тучами, я бы тоже счел это дурным знаком. В любом случае день не сулил ничего хорошего.

Я спустился вниз, сварил кофе и включил радио. По «Радио Монако» шла реклама минеральной воды: «Вода, которая делает пфф!.. пфф!.. пфф!..» Я попытался найти станцию, которая передавала бы новости, но безуспешно. Пришлось переключить обратно на «Радио Монако», которое было слышно лучше всего.

Я поджарил остатки вчерашнего хлеба и съел их с кофе. Потом принял ванну и оделся.

В девять часов передали новости. Ожидается, что на открытии международной конференции по тарифам французский делегат выступит против избрания постоянного председателя. Бельгийский авиалайнер с шестьюдесятью четырьмя пассажирами и членами экипажа на борту не прибыл в назначенное время в аэропорт Браззавиля. Сегодня утром успешно осуществлен запуск очередного спутника связи с мыса Кеннеди. Второе кровавое убийство за эту неделю произошло в Марселе, в квартале Сен-Жорж. Страховая комиссия, расследующая причины автокатастроф, назвала федеральную трассу номер семь одной из самых опасных автомобильных дорог Европы. В Лионе начнется процесс по делу супружеской пары, обвиняемой в растрате средств из трастового фонда своей дочери.

Потом диктор произнес: «Неожиданное продолжение получило таинственное дело Арбиля. Слушатели помнят, что в связи с этим делом полиция разыскивает для допроса жительницу Ниццы, мадемуазель Люсию Бернарди. До сих пор стражам порядка не удавалось напасть на след прекрасной любовницы полковника. Однако сегодня утром американское новостное агентство заявило, что американский журналист сумел отыскать мадемуазель Бернарди в одном из пригородов Ниццы и взять у нее интервью, в котором она рассказывает о событиях той ночи, когда произошло убийство. Других сведений к этому часу не поступило, но представитель Центрального комиссариата полиции сообщил, что им известно о сообщении прессы и что в скором времени последует официальное заявление. В наших дневных выпусках мы надеемся сообщить вам о дальнейшем развитии событий».

Далее он перешел к новостям спорта.

Все было примерно так, как я и ожидал, за исключением сообщения новостного агентства. Я и забыл, что в Нью-Йорке есть киоски, где можно купить «Уорлд репортер» в воскресенье вечером. Упоминание полиции мне не понравилось. «Американский» журналист, преуспевший там, где французская полиция потерпела неудачу, не вызовет у Центрального комиссариата симпатий. В дальнейшем события будут развиваться только к худшему. Интересно, где сейчас Сай Логан и как скоро полиция и французская пресса начнут задавать ему вопросы. Если он уже вернулся в Париж, то сейчас как раз на них отвечает.

Я снова попытался найти новостную радиостанцию и снова безуспешно. Оставалось только ждать. Я просмотрел книги на полках в гостиной. Типичный ассортимент для съемного дома на юге Франции: отдельные тома старой энциклопедии, мемуары колониальной жизни, совершенно неудобоваримые французские и итальянские романы, религиозные книги для детей, четырнадцатитомное собрание сочинений Виктора Гюго в роскошном кожаном переплете и забавная маленькая книжечка для родителей, призванная помочь им в выборе имени для ребенка: «Un nom pour le Bébé».[6] Я нашел имя «Люсия».

Оказалось, что это либо женский род от латинского lucius — свет, — либо уменьшительное от Лукреции. Последнее имя, как без обиняков сообщало руководство, теперь почти вышло из употребления в связи с «неблагоприятными историческими ассоциациями». См. также Люси.

Чтобы хоть как-то убить время, я принялся считать невылупившихся цыплят: планировать возрождение «Этоса». Причиной провала стало мое слишком самонадеянное решение выходить раз в две недели. При таких больших производственных расходах, как сейчас, нельзя выпускать журнал почти совсем без денег. С другой стороны, ежемесячное издание гораздо жизнеспособнее с финансовой точки зрения. Понадобится в три раза меньше сотрудников. Новый формат позволит получать вполне приличный доход от рекламы. И на сей раз я позабочусь, чтобы распространение было эффективным и прибыльным.

Через десять минут подобных мечтаний я осознал, что дальше развивать эти мысли не стоит — возвращение к реальности будет слишком мучительным. Я снова включил радио. Передавали легкую музыку вперемежку с рекламой.

Когда наконец наступил полдень, я понял, что напрасно ждал его с таким нетерпением.

Диктор начал с новостей о международной конференции по тарифам в Женеве, а затем продолжил:

«Сенсационное развитие получило дело Арбиля. В девятичасовом выпуске новостей мы уже сообщали, что Люсия Бернарди — красавица, которую уже несколько месяцев разыскивает французская и швейцарская полиция по делу об убийстве в Цюрихе иракского полковника Арбиля, — обнаружилась в окрестностях Ниццы, где она дала интервью журналисту, работающему на американское издание. Интервью опубликовано в сегодняшнем выпуске журнала „Уорлд репортер“. В нем мадемуазель Бернарди подробно описывает события той ночи и рассказывает, как ей удалось избегнуть участи своего любовника. Она также утверждает, что у нее остались принадлежавшие ему секретные бумаги, за которыми охотились преступники в ночь убийства.

Ранее высказывалось предположение, что это интервью — не более чем плод фантазии, детективный роман, выдуманный кем-то, кто представился Люсией Бернарди, чтобы получить известность и деньги. Однако источники в Цюрихе опровергают такую возможность. По заявлению главы уголовной полиции Цюриха комиссара Мюльдера, интервью свидетельствует о знании деталей и фактов, не упоминавшихся ранее в прессе; нет сомнений в том, что корреспондент беседовал с самой Люсией Бернарди.

Как и ожидалось, местная полиция сразу выразила желание получить дополнительные сведения об интервью и о мадемуазель Бернарди — пропавшей свидетельнице, объявленной в розыск. Очевидно, для этого следовало обратиться к журналисту, бравшему интервью.

Но тут возникли непредвиденные обстоятельства. В парижском бюро „Уорлд репортер“ заявили, что не располагают информацией о том, где сейчас находится их сотрудник. В прошлый четверг вечером он передал им интервью по телефону из Ниццы и сообщил, что собирается взять отпуск на несколько дней. Все попытки связаться с ним не дали результата.

По сведениям полиции, этот журналист — Пит Маас, гражданин Нидерландов, проживающий во Франции. Он может также представляться Пьером Матисом. Ему тридцать четыре года. Рост — метр восемьдесят один сантиметр, худощавого телосложения, волосы и кожа светлые, глаза серо-голубые, лоб высокий. Лично знающие его отмечают, что ему присуща определенная элегантность. Полиция просит отозваться всех, кому известно его местонахождение. Предполагается, что месье Маас по-прежнему находится в окрестностях Ниццы».

Сообщение заканчивалось на игривой ноте:

«Американский коллега месье Мааса, недавно прибывший в Ниццу, характеризует его как „чудика“ — человека эксцентричного и непредсказуемого. Если учесть неотразимое обаяние мадемуазель Бернарди, то многим может показаться, что в неожиданном решении месье Мааса взять отпуск нет ничего удивительного. Теперь, в лучших традициях Голливуда, история приобретает элемент комедии. Мы надеемся сообщить вам о дальнейшем развитии событий в шестичасовом выпуске новостей.

Сегодня утром в Лионе…»

Я выключил радио. Почти одновременно зазвонил телефон. Это была Люсия. Ее буквально распирало от смеха.

— Слышали «Радио Монако»?

— Да.

— И вам не смешно?

— Не могу сказать, что умираю от хохота. Было что-нибудь в «Нис-Матэн»?

— Ничего. Но обязательно будет в вечерних газетах и по телевизору, возможно, с вашей фотографией.

— Не сомневаюсь.

— Понимаю. Вам не нравится привлекать к себе внимание общественности.

— Не нравится.

— Теперь можете понять, каково было мне.

— Не совсем. На моем фото я не в бикини.

— Но вам присуща определенная элегантность. Они так сказали.

— По той фотографии, что у них есть, этого не видно. — Я решительно сменил тему. — А какие-нибудь другие местные радиостанции передают новости?

— Погодите, я возьму газету.

Я записал время и частоты, которые продиктовала Люсия. Мы договорились, что она позвонит мне снова после пятичасового выпуска новостей из Ниццы.

Я вернулся к радио.

К двум часам полиция выпустила более полное описание меня самого и повторила описание Люсии, опубликованное после убийства Арбиля. В комментарии подчеркивали, что Люсия разыскивается лишь для снятия показаний. Они не сказали, чего полиция хочет от меня, но среди прочего намекнули, что иностранец, проживающий во Франции, особенно иностранец, получивший журналистскую аккредитацию, имеет особые обязательства перед французскими правоохранительными органами, и с его стороны неправильно и неразумно этими обязательствами пренебрегать.

К трем часам на одной из станций появилась информация о моей карьере, включая историю с «Этосом». Однако они по ошибке сочли, что журнал был посвящен этологии — науке, изучающей поведение животных.

К четырем часам «Уорлд репортер» счел нужным сделать заявление, в котором подчеркивалось, что журнал в меру своих сил сотрудничает с властями, что мое исчезновение ни в коей мере не является спланированной попыткой затруднить работу других средств массовой информации, что о местонахождении Люсии Бернарди редакции неизвестно ничего, кроме того, что уже опубликовано, и что полная запись интервью добровольно передана полиции.

Очевидно, Сай уже побывал в полицейском участке, где его обо всем подробно расспросили. Интересно, как он объяснил, почему меня послали на розыски Люсии, и сказал ли полиции о Санже-Чейзе. Нью-Йорк, наверное, дал ему на этот счет четкие указания. В нынешних обстоятельствах они с Кастом скорее всего решат, что говорить всю правду слишком опасно. Я по крайней мере на это надеялся. Все станет понятно, когда я увижу, в каком виде история подается в журнале.

К пяти часам новостные агентства раскопали, что я — «военный сирота». Наверняка скоро доберутся до психбольницы и лечения электрошоком.

Позвонила Люсия. На сей раз она держалась гораздо сдержаннее.

— Про вас рассказывают ужасные вещи.

— В этом нет ни слова неправды.

— Все равно…

— Им надо что-то говорить, это их работа. — Я помолчал. — Когда вас ждать сегодня вечером?

— Не слишком рано. Мне надо сначала заехать на вокзал. Примерно к восьми.

— Думаю, пора позвонить Скурлети. Чем раньше я договорюсь с ним о встрече, тем она будет безопасней.

— Хорошо.

— Если вы привезете образцы документов, я могу договориться сегодня на девять часов.

— Хорошо, а где вы с ним встретитесь?

— Думаю, там, где мы в первый раз встретились с вами.

— Да, это недалеко, — промолвила Люсия. Я представил себе выражение нерешительности на ее лице. Настал момент, когда ей нужно было передать мне право принимать решения. — И что вы ему скажете?

— Это зависит от того, что скажет он.

— Вы дадите мне знать, о чем вы с ним договорились?

— Конечно. Я могу позвонить ему прямо сейчас.

— Удачи нам обоим, Пьер. — Ее голос дрожал. Она не стала дожидаться ответа.

Я выкурил сигарету, тщательно обдумывая, чего не следует говорить в разговоре со Скурлети. Затем снял трубку и набрал номер его гостиницы.

Он ответил сразу же, как только оператор соединил с его комнатой.

— Да?

— Я обещал позвонить вам сегодня, месье.

— Ах да. — Мне было явно слышно облегчение. — Я ждал вашего звонка. Правильно я понимаю, что вы говорите по-английски?

— Да.

— Тогда для удобства давайте сменим язык. — По-английски он говорил с таким же чудовищным акцентом, как по-французски, но строй фраз стал гораздо грамотнее.

— Как вам угодно.

— Меня очень заинтересовало интервью в сегодняшнем номере журнала.

— Не удивлен.

— Жалко, что мы не обсудили все в пятницу. Это сэкономило бы нам время, вдобавок и остальное было бы легче и безопаснее.

— Я рад, что вы отдаете себе отчет об опасности.

— Конечно. Я так понимаю, вы не стали утруждать себя поездкой в Сет?

— Я там уже был.

— Понимаю. Значит, задержка была тактической. Леди интересуют лишь самые высокие ставки.

— Совершенно верно.

— И сколько я должен заплатить, чтобы вы меня ей представили?

— Вы с ней не увидитесь. Я уполномочен вести переговоры от ее лица.

— С правом принимать решения, я надеюсь?

— Да.

— И у вас есть тому доказательства?

— Разумеется.

— И что вы предлагаете?

— Для начала вам следует предпринять незамедлительные шаги, чтобы избежать опасности, которую вы упоминали.

— А-а. — В голосе Скурлети послышалось удовлетворение. — Похоже, мы мыслим в одном направлении.

— Я предлагаю вам немедленно уехать из Ниццы куда-нибудь в Вильфранш или Сен-Жан.

— Вам, наверное, будет приятно услышать, что я предвидел такое предложение. Я уже собрал вещи и ждал только вашего звонка. Думаю, стоит уехать чуть дальше. Например, в Антиб.

— В какую гостиницу?

— Я забронировал номер на имя Костас в мотеле «Кот д'Азур». Но я полагаю, мы можем договориться о встрече еще до того, как я туда перееду.

— У вас есть машина?

— Да. «Форд-таунус».

— На Муайен-Корнише, недалеко от Вильфранша, есть кафе, которое называется «Реле-Флёри». Сегодня, в девять часов вечера, будете там один, я к вам подойду.

— С бумагами, удостоверяющими ваши полномочия?

— С бумагами. И еще один момент, мистер Скурлети. — Я замолчал.

— Да.

— Нам имеет смысл встречаться лишь в случае, если вы настроены по-деловому.

— Естественно.

— И если мы говорим на одном языке.

В первый момент метафора его озадачила. Он начал переспрашивать, потом сообразил.

— А-а, вы намекаете на финансовый аспект.

— Именно. Цена будет в районе двухсот тысяч новых франков.

Он помолчал немного, прежде чем ответить.

— Пока я не посмотрел, что именно выставляется на продажу, обсуждать вопрос цены бессмысленно. Но скажу сразу, что у меня нет полномочий вести переговоры о такой большой сумме.

— Тогда вам стоит получить такие полномочия. Если нужно, встречу отложим. Теперь, когда мы восстановили связь, особой необходимости в срочных переговорах нет. Позвонить вам завтра?

— Я бы предпочел, чтобы наша договоренность на сегодня оставалась в силе. С вами можно как-нибудь связаться?

— Боюсь, что никак. Нам имеет смысл встречаться сегодня, только если вы будете точно знать, хотят ли те, кого вы представляете, покупать. Тогда, если необходимо, можно обсудить цену. Поскольку вы прибыли первый, у вас есть преимущество. Если вы не хотите им пользоваться, дело ваше. Одно могу сказать точно. Цена не снизится, а, напротив, может значительно возрасти.

Он фыркнул.

— Возрастет также опасность — опасность для вас, я имею в виду.

— Поэтому мы и даем вам такую возможность. Мы оба, леди и я, осознаем, что опасность существует, и все же, чтобы получить нашу цену, готовы пойти на риск. Не сомневайтесь, мистер Скурлети.

Последовала пауза.

— Очень хорошо, — сказал он наконец. — Давайте встретимся сегодня. Однако при таких обстоятельствах я вынужден просить вас о переносе встречи. Увидимся позже. Я должен посоветоваться с моими заказчиками, а для этого требуются телефонные переговоры.

— Насколько позже?

— Мне хватит получаса.

— Хорошо. В девять тридцать.

Повесив трубку, я подошел к бару и плеснул себе бренди, а потом позвонил Люсии и вкратце пересказал наш разговор.

Реакция была характерной.

— Скурлети не возражал, когда вы назвали цену?

— Пока нет, но обязательно возразит.

— Он не удивился?

— Нет. Только сказал, что готов встретиться.

— Наверное, мы запросили слишком мало.

— Или слишком много. Позже узнаем.

— Я приеду сразу, как только смогу.

Я тянул бренди и слушал очередную программу новостей. По большей части повторялось сказанное ранее, но за новостями последовал комментарий. Похоже, обозреватель считал, что его задача — ставить под сомнение только что прозвучавшие новости. Раскритиковав «поверхностные и бестолковые отчеты» о французском демарше на Женевской конференции, он перешел к последним событиям в деле Арбиля. «В Швейцарии подвергают пыткам, а затем убивают курдского беженца, а во Франции молодая женщина, чудом спасшаяся из дома, вся сжалась в ужасе, ожидая, когда до нее доберутся убийцы. Здесь, в Ницце, ответственный и уважаемый журналист решился опубликовать ее историю — и сразу же исчезает». Голос обозревателя сочился презрением. «Что же делает наша доблестная полиция? Они заявляют, что у них есть к нему вопросы. А что делают наши коллеги из прессы? Отпускают шуточки. На наш взгляд, это совсем не смешно. Месье Маас нашел мадемуазель Бернарди после того, как полиция потерпела неудачу. Месье Маас оказался проницательнее своих высокомерных коллег. Мы искренне надеемся, что его и женщину, которую он, вне всякого сомнения, защищает, найдут и препроводят в безопасное место до того, как их замучают и убьют. Возможно, полицейские все же отставят на время в сторону уязвленное самолюбие и начнут исполнять свой долг — если, конечно, они его еще помнят».

У обозревателя было доброе сердце, но я почувствовал себя неловко сразу по нескольким причинам.

Немного взволнованная Люсия пришла после восьми. У нее не сразу получилось купить «Уорлд репортер». На вокзале все было распродано. В освещенный магазин она заходить не решилась, но в конце концов сумела найти один экземпляр в киоске на улице Виктуар.

Люсия отдала его мне, а сама занялась обедом.

Сай Логан, или кто-то в Нью-Йорке, или оба сразу, довольно ловко вышли из положения. После краткого пересказа событий месячной давности в Цюрихе и описания безуспешных поисков Люсии шло следующее:

Затем шел отредактированный текст нашей беседы, ужатый профессионалами так, чтобы он занимал две колонки, и, конечно же, фотография Люсии в бикини. Подпись под фотографией гласила:

Материал заканчивался на шутливой ноте:

Другими словами, «Уорлд репортер» в данных обстоятельствах ухитрился пройти по лезвию ножа.

«Нис-Суар» приводила обширные цитаты из интервью, особо обращая внимание на те фрагменты, которые, по словам цюрихской полиции, свидетельствовали о знании неизвестных публике подробностей. В газете, как и ожидалось, поместили мою фотографию — под заголовком: «Теперь ищите мужчину».

Я не стал читать, что обо мне написали.

Люсия вернулась с кухни и налила себе вина.

— Вы уже читали? — спросил я.

Она кивнула.

— Мне не терпелось узнать, что там написали про документы.

— Думаю, вполне достаточно для наших целей.

— Да, Фариси все поймет.

— Комитет тоже.

— Да, и Комитет.

Я подошел к ящику, куда положил револьвер, и достал его.

— Лучше пойти на встречу вооруженным.

— Наверное. Но вы говорили, Скурлети уехал из Ниццы. Комитет не сразу до него доберется.

— Я о самом Скурлети. Допустим, он решит, что так дешевле получить то, что ему надо. Я буду один. Ему ничто не мешает заранее нанять шайку бандитов. Есть множество симпатичных тихих местечек, куда меня можно отвезти для разговора по душам. Я быстро соглашусь с их аргументами.

Теперь Люсия посмотрела на меня с любопытством:

— По-вашему, этого стоит ожидать?

— Нет, если рассуждать с точки зрения здравого смысла. Скурлети предпочитает другие методы. Он бизнесмен, переговорщик.

— Тогда зачем…

— Может, я ошибаюсь. Может, у него свои представления о здравом смысле.

Я попытался засунуть револьвер в карман. Он глупо торчал наружу.

Люсия рассмеялась. Я тоже, хотя мне было не смешно. Она достала из кармана пальто большой конверт, сложенный вдвое, и протянула мне:

— Это его убедит.

В конверте лежали две папки для бумаг стандартного размера. На обеих папках, вверху, были три строчки по-арабски, на вид совершенно одинаковые.

В папки были вложены листки бумаги, очень мелко и аккуратно исписанные зелеными чернилами по-арабски. Единственное, что я мог прочесть, — какие-то цифры, проставленные карандашом в углу. Я спросил, что они означают.

— Номера страниц и разделов, из которых они изъяты, — объяснила Люсия.

— Вам известно, что тут написано?

— Нет, но Скурлети поймет, и ему это должно понравиться. Здесь два экземпляра, как я уже говорила.

— Понятно.

Я отложил одну папку в ящик, а вторую засунул обратно в конверт.

Люсия потягивала вино и смотрела на меня.

Хотя я и отложил револьвер, но ни на минуту не забывал о нем. Перед тем как завернуть в тряпочку, его хорошо почистили, и смазка пахла чем-то едким и острым вроде дезинфицирующего раствора. На моей правой руке тоже остался этот запах. Я засунул револьвер в боковой карман плаща. Конверт положил в другой карман. Затем пошел в ванную помыть руки.

Когда я вернулся, Люсия помешивала на кухне суп в кастрюле.

Она сказала:

— Рассказывая о войне, отец говорил, что у некоторых людей на нервной почве прорезается жуткий аппетит, а другие, наоборот, почти не хотят есть. Видимо, я отношусь ко второму типу. Я буду только суп. А вы?

— Я тоже.

Она многозначительно посмотрела на меня:

— Он еще говорил, что всегда может заранее определить, не сбежит ли человек при первой же опасности. Такие люди вообще не могут есть.

Я уехал в девять. До «Реле-Флёри» было близко, но я хотел поспеть задолго до назначенного времени на случай, если Скурлети приедет раньше.

Люсия объяснила мне, где оставить машину: за заправкой есть место, которое не видно с парковки «Реле». Луна была в первой четверти, но отбрасывала глубокие тени, и мне не казалось, что я стою у всех на виду. Зато я испытывал острое чувство одиночества. Из ресторана доносились голоса и периодические взрывы хохота. Правда, кто-то надсадно кашлял, однако в целом обстановка была уютной и дружеской. Сидя в автомобиле, я жалел, что не могу зайти внутрь и попросить бойкую официантку, которая обслуживала меня пятью вечерами ранее, принести чашечку кофе.

Сейчас, в начале недели, в «Реле» было больше народу, чем в прошлый раз. На парковке стояли три огромных трейлера. На боку одного из них крупными буквами было написано «Рона», а на двух других, сделанных из нержавеющей стали или алюминия, никаких надписей не было. Я стал думать, что там у них внутри. Вполне возможно, каждый из них — «троянский конь» с людьми, которые выбегут из задних дверей, как только я появлюсь на парковке.

В девять двадцать из «Реле» вышли четверо мужчин, прощаясь через плечо с приятелями. Они забрались в кабины двух грузовиков. Дизели запыхтели, засвистели пневматические тормоза, и «троянские кони» унеслись прочь.

Через четыре минуты подъехала цистерна с бензином «Эссо». Я немного встревожился. Если он начнет сливать горючее, на заправке зажгут прожекторы, и мне придется в спешном порядке уезжать. Я так напряженно смотрел за тем, как водитель выбирается из кабины, потягивается, зевает и скрывается за дверью «Реле», что не заметил, как приехал «таунус». Его фары потухли.

Я выждал пару минут, прислушиваясь, не едет ли по дороге другая машина, затем вышел из «ситроена», тихо прикрыл дверь и двинулся через заправочную станцию к «таунусу». Мне показалось, что я шел очень долго. Вдобавок руку приходилось прижимать к бедру, чтобы пистолет не бил меня по ноге.

Я подошел к «таунусу» сзади: хотел убедиться, что за рулем действительно Скурлети и что в машине рядом с ним никого нет. Он услышал мои шаги и обернулся. Я открыл заднюю дверцу и сел позади него.

Он одарил меня своей полной зубов улыбкой и сказал:

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, мистер Скурлети.

— Рад снова вас видеть.

— Взаимно. Давайте сразу перейдем к делу?

— Прямо здесь?

— Нет. Здесь мы только обсудим, как будем действовать дальше. Вы ведь не возражаете, если я оговорю процедуру?

— Думаю, это не лишено здравого смысла.

— Ни в коем случае. Для начала я должен сказать вам, что вооружен.

— Для разговора с партнером по бизнесу? — Он повернулся на переднем сиденье, чтобы видеть мое лицо. Свет от вывески «Реле» придавал ему несколько кривобокий вид.

— А вы сами взяли с собой оружие, господин Скурлети?

— Разумеется, нет. — Похоже, такое предположение показалось ему обидным. — Мне приходится много путешествовать, и при прохождении таможни могут возникнуть сложности с оружием. В любом случае мы в «Трансмонде» сотрудничаем только с серьезными деловыми интересами. Мы стремимся избегать насилия.

— Очень приятно это слышать. Я предлагаю вам проехать метров пятьсот по направлению к Ницце. Там мы сможем остановиться, и вы ознакомитесь с документами, о которых мы говорили. Затем обсудим нашу сделку. Согласны?

— Согласен.

Он вел машину старательно, но неумело, и я порадовался, что ехать недалеко. Для встречи я выбрал небольшую ложбинку на склоне горы, куда бригады дорожных рабочих сбрасывали снятый асфальт и щебенку. Скурлети одобрительно осмотрелся, а затем выключил свет.

— Если проезжающие полицейские поинтересуются, зачем мы тут остановились, всегда можно сказать, что пришлось срочно ответить на зов природы. Вы сумеете спрятаться вон за той грудой камней, да?

— Буду иметь в виду, — ответил я, — но надеюсь, мы простоим здесь недолго. На этом этапе я дам вам прочитать несколько документов.

— Я подготовился.

Он достал из бардачка массивный фонарь и маленькую лупу из кармана.

— Я дам вам их прочитать на определенных условиях, — сказал я.

— Каких? — Его губы плотно сомкнулись над зубами.

— Только один раз, не делая никаких записей.

Скурлети немного подумал.

— Это не совсем приемлемо. Мне надо внимательно осмотреть хотя бы один документ.

— Зачем?

— Правильно я понимаю, что эти документы написаны полковником Арбилем собственноручно?

— Да.

— Хорошо. Моих доверителей интересуют только оригиналы. Поэтому я должен убедиться, что это не подделка. — Он протестующе поднял руку. — Это не значит, что я вам не доверяю, господин Маас. Вы представляетесь мне весьма разумным человеком. Но в конце концов, вы всего лишь посредник. Мы оба должны защищать интересы своих доверителей, так?

— Логично.

— У меня здесь, — он похлопал себя по груди, — образец почерка полковника Арбиля. Мне необходимо, и я на этом настаиваю, сравнить образец с этим документом.

Я притворился, будто обдумываю, а потом кивнул:

— Разумно.

Он просиял:

— Видите! Наши переговоры продвигаются.

— Потому что я иду на уступки. Дальше так продолжаться не будет.

Его зубы по-прежнему блестели.

— Вы очень интересный молодой человек, господин Маас. Очень интересный. Приятно с вами работать.

— Очень любезно с вашей стороны. Но надеюсь, мы понимаем друг друга. Я разрешаю вам сравнить документ с образцом, который у вас есть. Затем один раз прочитать. Не делая пометок. Сразу же, как только прочтете, вы мне его возвращаете.

— Согласен.

Я дал ему конверт и стал смотреть, как он работает. Скурлети достал из бумажника крокодиловой кожи образец, положил его на сиденье рядом с собой и включил фонарик.

По-видимому, у него хранилось письмо, написанное на бланке гостиницы, хотя я не мог различить название. Зеленые чернила были те же самые. Он достал папку из конверта, взглянул на надпись на обложке, затем аккуратно раскрыл ее и положил образец рядом с первой страницей. Фонарь, который Скурлети пристроил на кромку переднего сиденья, когда он наклонился, скатился вниз.

— Давайте, я подержу вам свет, — предложил я.

— Премного благодарен.

Он передал мне фонарь, и я направил луч на документ, опершись рукой на спинку пассажирского сиденья. Скурлети вооружился лупой и приступил к работе. С минуту или две в машине царила мертвая тишина. Первая страница, похоже, его удовлетворила. Просмотрев остальные, он заговорил:

— Замечательно. Просто замечательно. Должен вам сказать, мистер Маас, что подделать почерк на арабском гораздо труднее, чем на европейских языках. Как учил нас Ханс Шнайкерт,[7] старый графологический метод сравнения не очень надежен, но с арабским шрифтом в нем совершенно нет необходимости. Здесь каждый символ как персональная роспись. Я рад сообщить вам, что бумаги, несомненно, написаны рукой полковника Арбиля.

— Ну, если на этот счет вы удовлетворены, тогда, наверное, пора переходить к следующей стадии.

Я отвел фонарь, чтобы подчеркнуть смысл сказанного.

— Да, конечно.

Он положил образец и лупу обратно в карман, собрал бумаги и углубился в чтение.

Я решил не давать ему больше двух минут на страницу, но Скурлети и не пытался тянуть время. За пять минут он прочел все до конца, сложил бумаги в папку и закрыл ее.

Еще примерно минуту он молчал, раздумывая.

Наконец я сказал:

— Ну так что же, господин Скурлети?

Он обернулся ко мне:

— Вы знаете содержимое этих бумаг, господин Маас?

— Нет. Я, конечно, знаю, что это страницы, взятые наугад из различных отчетов, написанных полковником Арбилем. Я также знаю в общих чертах, о чем идет речь. Однако это все. Я не читаю по-арабски.

— Документы переводились?

— Насколько мне известно, нет.

— А фотографировались?

— Думаю, нет. Как вы и сами знаете, отчеты писались полковником Арбилем для передачи иракскому правительству. Они не попали по назначению. Со дня смерти полковника Арбиля они были в руках мисс Бернарди. Ей приходилось прятаться. Уверяю вас, у нее не было возможности сфотографировать документы.

— Филип Санже мог их сфотографировать.

— Филип Санже не знает об их существовании.

— Она ему не сказала? — Похоже, Скурлети не мог в это поверить.

Я ухмыльнулся:

— В таком случае вы бы разговаривали сейчас с ним, а не со мной. Мисс Бернарди опасалась, что услуги Санже окажутся слишком дороги. Она его знает и не доверяет ему.

— А, понимаю. — Скурлети ущипнул себя за бровь. — Что ж, господин Маас, думаю, имеет смысл продолжить наши переговоры.

— Да?

Он вернул папку в конверт и передал его мне:

— Возвращаю вам документы, как договаривались.

— Спасибо.

— Многие люди стараются приуменьшить ценность того, что хотят приобрести. Мы в «Трансмонде» не прибегаем к таким старомодным методам. Эти документы — разумеется, в полном объеме — представляют для моих доверителей существенный интерес, и они готовы заплатить за них значительную сумму. Остается только выяснить, какова ваша цена.

— Я сказал вам по телефону.

— Да, сказали, однако мои доверители считают, что упомянутая вами сумма слишком велика.

— Ну, тогда, боюсь…

Его рука протестующе поднялась вверх.

— Прошу вас, погодите. Давайте обсудим. Во-первых, вопрос о других заинтересованных сторонах, которых вы упоминали. Очевидно, первым пунктом тут стоит иракское правительство.

— Очевидно.

— Оно не заплатит и половины от того, что вы запрашиваете.

— Думаю, вы ошибаетесь. Я почти уверен, что оно заплатит даже больше. Если бы это зависело только от меня, я бы подождал. Но мисс Бернарди — другое дело. Она устала от неопределенности. Она бы хотела получить деньги и выйти из игры как можно скорее. Однако она не настолько устала, чтобы согласиться на любые условия. Если вы не заплатите и если не заплатят иракцы, возможно, документы заинтересуют турок.

Скурлети хмыкнул, и я понял, что совершил ошибку.

— Вот тут, господин Маас, вы ошибаетесь, — сказал он. — Турки не станут предлагать более высокую цену. Зачем им это? Нефть в Ираке. Проблемы тоже в Ираке. Турки получат от иракцев всю нужную им информацию даром. Если бы вы упомянули Комитет, я бы сказал «может быть». Курдские сепаратисты могут быть покупателями, если у них есть деньги или они убедят своих русских друзей им одолжить. Но я полагаю, у вас хватит здравого смысла, чтобы в вашем шатком положении не вступать с ними в переговоры. Вам нельзя действовать открыто; следовательно, вы уязвимы. Они пообещают заплатить, но в результате вы получите не деньги, а удар ножом в живот. У нас же все цивилизованно, мы люди порядочные.

— Бригадный генерал Фариси, представитель иракского правительства, тоже человек порядочный.

При упоминании этого имени улыбка исчезла с лица Скурлети.

— Понятно. Вы хорошо информированы. Но он пока не приехал.

— Приедет.

— Вы с ним еще не связывались?

— Пока нет.

Скурлети снова ущипнул бровь.

— Я не вижу причин, которые мешали бы нам продолжить переговоры, господин Маас, — сказал он наконец.

— Я тоже. Если, конечно, вы готовы предложить мне что-то конкретное.

— Вы сказали, в районе двухсот тысяч, мистер Маас. Что значит «в районе»? Эта сумма может быть уменьшена в ходе переговоров?

И тут вдруг у меня возникла уверенность. Я покачал головой:

— Нет, я имел в виду именно эту конкретную сумму. Если вы собираетесь платить во французских франках, то цена будет такая. Если вы предпочитаете твердую валюту — скажем, американские доллары или швейцарские франки, — я готов принять эквивалент ста семидесяти пяти тысяч франков. Деньги должны быть выплачены наличными, и сделка завершена до завтрашнего вечера.

Скурлети вздохнул и воздел руки к небу.

— У меня нет полномочий принимать такие решения. И такое количество долларов или швейцарских франков невозможно раздобыть до завтра. Придется улаживать множество формальностей. Я должен посоветоваться с доверителями.

— Вы можете посоветоваться с ними сегодня?

— Да.

— Вы доберетесь до Антиба примерно в десять сорок пять. Если я позвоню вам в одиннадцать тридцать, вы уже будете знать ответ?

— Надеюсь.

Он завел мотор и включил фары.

— Одну минуту. — Я открыл дверцу. — Моя машина осталась рядом с кафе. Я дойду пешком, здесь недалеко.

Он промолчал, и я выбрался наружу.

Проводив его взглядом, я повернулся и двинулся в обратную сторону.

Люсия ждала меня в темном внутреннем дворике — видимо, вышла на шум подъехавшей машины.

— Пьер?

— Да.

— Ну как?

— Нормально.

Внезапно она подняла руки, и мы на мгновение обнялись. Затем вошли в дом. Люсия не спрашивала ни о деньгах, ни о чем-либо еще. Вместо этого она налила мне бренди и стояла, глядя на меня.

Я сделал большой глоток, потом избавился от шляпы, плаща, револьвера и конверта. Затем подошел к огню. Наверное, она сходила с ума от нетерпения, но, видимо, у меня в голове что-то заклинило, и я никак не мог придумать, с чего начать.

Наконец я сказал:

— Мы узнаем через час.

— Купят они или нет?

— Сколько они заплатят. Двести тысяч французских франков или эквивалент ста семидесяти пяти тысяч в американских долларах или швейцарских франках. Или так, или так. Доставят к завтрашнему вечеру.

Она пристально посмотрела на меня, а потом вдруг резко села. Я снова наполнил свой бокал и налил ей тоже. Затем начал рассказывать, как все прошло.

— Должно быть, они… — Люсия не закончила предложения.

Я сделал это за нее:

— Должно быть, они очень заинтересованы в документах. Даже для нефтяного консорциума это большие деньги. Есть еще одна деталь. Скурлети настаивал, чтобы не было других копий или фотографий. Я заверил его, что ничего такого нет.

— Он тебе поверил?

— Полагаю, да. Поскольку насчет фотографий я говорил правду, думаю, это прозвучало убедительно. Даже если у него нет полной уверенности, проверить он никак не сможет.

Тут я ошибался.

Телефонный номер мотеля «Кот д'Азур» нашелся в телефонном справочнике. Я позвонил ровно в одиннадцать тридцать. Ночной консьерж сказал, что месье Костас сейчас разговаривает по телефону. Я подождал пять минут и позвонил снова. На сей раз меня с ним соединили.

— Месье Костас?

— Я слушаю. — Он узнал мой голос. — Решено выплатить деньги во французских франках. По-другому не получится.

— То есть двести тысяч.

— Да. Каковы ваши пожелания относительно завтрашней встречи?

— Я дам вам знать завтра. Вас устроит, если я позвоню вам в шесть часов?

— Вечера?

— Да.

— Удобно. Есть еще один важный вопрос.

Он замолчал.

— Ну?

— Мне поручено вам передать, что представители Комитета сегодня вечером вылетели из Женевы. Они направляются в Ниццу.

— Я понял. Спасибо.

— Это всего лишь жест доброй воли. Мои доверители заинтересованы в том, чтобы мы — вы и я — предприняли все необходимые меры предосторожности. Могу я предложить вам один совет?

— Я слушаю.

— Условия нашей прошлой встречи были просты, и они хорошо сработали. Они сработают снова. Вы можете их изменить, если хотите, но не думайте, что вам надо опасаться подвоха с моей стороны. Мы серьезные люди, а не бандиты. Вы понимаете?

— Конечно. Благодарю вас. Я позвоню завтра в шесть.

Мы говорили по-английски, и Люсия почти ничего не понимала. И все равно она прижималась головой к трубке, пытаясь вникнуть в смысл.

— Так что? Заплатят? — спросила она, задыхаясь, когда я повесил трубку.

— Да. Двести тысяч.

Она обхватила меня руками за шею и поцеловала.

Я поцеловал ее в ответ.

Потом она спросила:

— Что еще он говорил?

— Насчет нашей завтрашней встречи. Я должен позвонить ему завтра в шесть.

Больше она ни о чем не спрашивала. Мы вдруг потеряли интерес к Скурлети и даже, как мне кажется, к двумстам тысячам франков. У наших тел появилась более насущная потребность.

Через час или около того, в большой двуспальной кровати, я почувствовал, что Люсия уходит от меня. Открыв глаза, я увидел, что она одевается.

Я хотел встать, но она меня остановила:

— Не надо, ты не одет, замерзнешь. Не волнуйся за меня. Я позвоню сразу, как только уйдет домработница.

Несмотря на ее протесты, я накинул на плечи одеяло и спустился вниз. Мне очень не хотелось отпускать ее в Канны одну, но тут я ничего не мог поделать.

Ее, похоже, это растрогало. Она прижала ладони к моим щекам и улыбнулась:

— Ты уже достаточно доказал за эту ночь, милый.

За завтраком я слушал новости по «Радио Монако». По словам диктора, вчера меня видели в Сен-Рафаэле за рулем «симки этуаль» в компании молодой женщины, соответствующей описанию Люсии Бернарди.

После завтрака я стал обдумывать детали встречи, которая должна была состояться сегодня.

Скурлети убеждал меня, что ему можно доверять. Я тоже так думал, но только в известных пределах. Меня не привлекала перспектива идти пешком к оставленному у «Реле» «ситроену» с двумястами тысячами франков в кармане. С другой стороны, если я останусь в машине и предложу пройтись ему, он наверняка запомнит номер. Даже если принять во внимание, что к тому моменту все наши дела будут закончены и Скурлети утратит интерес ко мне и Люсии, мне не хотелось, чтобы он знал о нас больше, чем нужно. Мало ли что.

И тут меня осенило. Он сказал, что наши прежние договоренности «были просты и сработали хорошо». Можно сделать их еще проще и в то же время обеспечить мне дополнительную страховку. Можно закрыть на время номера «ситроена», когда машина будет не на дороге.

Я взял ключи, которые оставила мне Люсия, спустился в гараж и отпер замок. Внутри валялся всякий хлам: сломанный зонтик, старая автомобильная камера, банки с высохшей краской. Я искал какую-нибудь смазку, желательно темную и липкую. Ее можно была размазать по номеру, а потом довольно легко стереть.

Смазки не было. Зато я нашел парочку старых туристических номеров. Срок их действия истек почти год назад, но для моих целей они вполне годились. Даже если Скурлети заметит, что они уже недействительны, ему это ничего не даст.

Еще там нашелся моток проволоки вроде той, что используют для подвязывания растений. Я взял номера и проволоку и вернулся в дом.

Люсия позвонила в пятнадцать минут первого.

— Как тебе спалось?

— Нормально.

— Без люминала?

— Да. А тебе?

Она хмыкнула.

— Я до сих пор в постели. Хочешь послушать, что пишут в газетах?

— Что-нибудь интересное?

— Там говорят, что ты «таинственный».

— Значит, у них нет ничего нового. Насчет сегодняшнего вечера. Какого примерно объема сверток ты собираешься привезти?

— Там еще пятьдесят страниц, таких же, как те, что у тебя. Надо только вложить образец на место, и все будет полностью. Я привезу и вторую копию.

— Хорошо. Думаю, сегодня вечером можно начинать обзванивать гостиницы. Наш второй покупатель уже должен был приехать.

— Я посмотрела в телефонном справочнике. Там очень много гостиниц со швейцарскими номерами. Я вчера составила список. Разделим его между собой для экономии времени.

Она дала мне список, в котором было восемнадцать названий и телефонов, в том числе несколько пансионов. Я решил оставить пансионы напоследок. Бригадный генерал Фариси скорее выберет гостиницу из тех, что перечислены в популярных путеводителях, таких, например, как «Мишлен» или «Юроп Туринг», и даже если выбор определяется названием, стандарты комфорта скорее всего останутся прежними. Маловероятно, что за отелем «Швейцерхоф» в Цюрихе последует пансион «Эдельвейс» в Ницце.

Люсия согласилась, что для начала надо сосредоточиться на гостиницах.

В три часа дня мы сверили результаты. Никто ничего не нашел. Люсия уже не была так уверена в своей идее насчет швейцарского названия.

— Пока еще рано что-то утверждать наверняка, — сказал я. — Он ведь не бронировал номер заранее. Он только что въехал. Надо набраться терпения и продолжать звонить.

— Все равно я могла ошибиться. Возможно, у него другая логика. Надо подумать.

Она была так уверена, что Фариси откликнется на публикацию интервью, что я автоматически принял ее точку зрения. Теперь у меня появились сомнения. Да, Скурлети тоже ожидал прибытия генерала Фариси. Но что, если они оба ошибались и иракское правительство решило разобраться с этой проблемой по-другому, на более высоком уровне, через дипломатические каналы во французском правительстве или, скажем, попросило Каир поговорить с русскими?

Я продолжал звонить, хотя в глубине души уже мало верил в успех затеи и раздумывал, когда лучше поделиться своими соображениями с Люсией: наверное, завтра, когда она получит деньги от Скурлети и сможет смотреть на вещи философски.

Через сорок минут Люсия позвонила снова.

— Он здесь, — сказала она, задыхаясь от волнения.

У меня хватило ума не спрашивать, кого она имеет в виду, и изменить вопрос на «Где?».

— Я тебе все расскажу. Я постаралась поставить себя на его место. «Швейцерхоф» означает замок или большой дом. Поэтому я стала искать отели, которые могут вызывать те же ассоциации. Я нашла отель «Виндзор». Ведь в Англии есть замок «Виндзор»? Тогда я позвонила в отель «Виндзор».

— Он там?

— Нет. Я очень расстроилась и снова стала думать.

— И? Я изнемогаю от нетерпения.

Она засмеялась:

— Мне пришло в голову, что он может мыслить буквально. Полное название отеля в Цюрихе — «Гранд-отель Швейцерхоф». Какие гранд-отели есть у нас здесь?

— «Рюль»? «Негреско»?

— Нет, про них говорят просто: отель «Рюль», отель «Негреско». В Ницце только один гранд-отель — «Гранд-отель де ла Пэ». Забавно. Похоже, ему очень важно слово «гранд». Он там.

— Ты с ним беседовала?

— Конечно, нет. Я повесила трубку сразу, как только меня соединили.

— Позвонишь мне, когда поговоришь с ним?

— Сразу же. Ты просто умница.

— Согласна.

В голосе, ответившем на мой звонок в номере Фариси, слышалась одновременно подозрительность и злость. По-французски он говорил с сильным акцентом и взвизгивающей интонацией.

— Месье Фариси сейчас занят. Кто ему звонит?

— Давайте обойдемся без имен. Я полагаю, месье Фариси прибыл в Ниццу, чтобы обсудить с подругой своего бывшего коллеги одно важное деловое предложение. Я говорю от ее имени.

— Я передам ему ваше сообщение.

— Я бы предпочел поговорить с ним самим.

— Это невозможно.

— А когда будет возможно? Я позвоню еще раз.

— Месье Фариси не говорит по-французски.

— Я говорю по-английски не хуже, чем он.

— Одну минуту.

Последовало глухое молчание: мой собеседник прикрыл телефонную трубку рукой. Затем снова раздался тот же голос:

— Вы хотите договориться о встрече между этой дамой и месье Фариси?

— Нет, не хочу. Я представляю интересы этой дамы.

— Одну минуту.

Снова последовало неслышное обсуждение, и голос сказал:

— Не могли бы вы прийти в отель сегодня вечером?

Я начал терять терпение.

— Нет, не могу.

— Почему? Если вы представляете лицо, имеющее отношение…

Я не дал ему договорить.

— Как давно вы приехали в Ниццу?

— А почему вы хотите это узнать?

— Возьмите утреннюю местную газету, хотя бы за сегодняшний день. Прочтите ее внимательно и все поймете. Я позвоню генералу Фариси через полчаса.

— Кто говорит?

Я повесил трубку и позвонил Люсии. Мой рассказ, похоже, ее не удивил.

— Если уж присылают переводчика, могли бы выбрать кого-нибудь поумнее, — пожаловался я.

— Военные, — сказала она безнадежно, — только и знают что кричать и топать ногами.

Когда я перезвонил, крика и топота стало поменьше.

— Значит, вы говорите по-английски? — переспросил переводчик.

— Да.

— Одну минуту.

Полковник Фариси не источал доброжелательства, однако говорил спокойно и по делу. Мне пришлось снова объяснять, что ему придется общаться с Люсией не напрямую, а через мое посредничество, но когда он это осознал, дело пошло на лад. Похоже, он испытал облегчение.

— Хорошо. Давайте обсудим практическую часть. Я так понимаю, вы не хотите привлекать внимание полиции. Тогда проще всего, чтобы я пришел к вам. Скажите, где вы, и я выеду немедленно.

— Боюсь, что все не так просто, генерал. Если вы прибыли в Ниццу сегодня, а я думаю, что это так, то почти наверняка за вами уже установлено наблюдение.

— Полицией? Но зачем?

— Нет, не полицией. Комитетом, людьми, заинтересованными в успехе операции «Даг».

— Верится с трудом. Как они меня найдут?

— Я нашел вас легко. Думаю, им было даже легче. Вероятно, они ждали вас в аэропорту. В любом случае мы должны действовать, исходя из этого.

— Они не могли успеть так быстро, — в его тоне слышалось презрение.

— Неужели? У меня есть достоверная информация, что три члена Комитета вчера вечером вылетели из Женевы в Ниццу. У них было достаточно времени. Они все про вас знают. В Цюрихе они добрались до вашего друга раньше, чем вы. Здесь они попробуют сделать то же самое.

— Вы сказали, они вылетели вчера. Откуда у вас эта информация?

Он хоть не дурак.

— Я получил ее от представителя итальянского нефтяного консорциума, который, как и вы, заинтересован в материалах, касающихся операции «Даг». Он также прибыл вчера.

Фариси выругался. Ну по крайней мере мне так показалось. Хотя, возможно, он просто воззвал к Аллаху.

По-английски он сказал:

— Вы, конечно же, отвергли его предложение?

— Напротив, мы обсудили условия возможного соглашения. Речь шла о значительной сумме.

— Эти документы принадлежат правительству моей страны, — резко заявил Фариси. — Я приехал, чтобы их забрать. В случае необходимости я обращусь к французским властям.

— В таком случае, генерал, вы их не увидите. Завтра документы уже будут в Италии.

Фариси сердито фыркнул.

— Более того, — продолжил я, — они не принадлежат иракскому правительству. Они принадлежали вашему другу в Швейцарии. Ваше правительство собиралось купить их у него. Теперь они перешли в другие руки. Ваше правительство по-прежнему может их купить. Согласитесь, генерал, ведь в этом и заключается цель вашего приезда — купить. Не так ли?

Он глубоко вздохнул.

— Я уполномочен заплатить компенсацию лицу, которое вы представляете. За трудности и неудобства, которые ему пришлось испытать, чтобы не позволить врагам государства завладеть ценными документами.

— Совершенно верно. Но я должен вам напомнить, что трудности и неудобства были очень значительными. Кроме того, этому лицу угрожала, и до сих пор угрожает, большая опасность. Очевидно, что компенсация должна быть значительной.

Последовало молчание, а затем Фариси спросил:

— Насколько значительной?

— Итальянцы для начала предложили двести пятьдесят тысяч.

— Итальянских лир?

— Новых французских франков.

Он пошептался с переводчиком, чтобы выяснить, сколько это будет в иракских динарах. Оказалось, что почти восемнадцать тысяч.

Когда они закончили подсчеты, раздались насмешливые возгласы. Я быстро продолжил:

— Разумеется, это только начальное предложение; думаю, они с радостью заплатят вдвое больше.

— Глупости! Для итальянцев это не представляет такой ценности.

— У меня сложилось другое впечатление. Однако на сегодня у меня намечена встреча с их представителем.

— Сегодня?

— С каждым часом опасность увеличивается. В конце концов, мы будем вынуждены обратиться в полицию. Нам так и так придется идти в полицию, но леди хотела бы сначала избавиться от документов, получив за них столько, сколько сможет. В противном случае документы будут просто конфискованы властями. Полагаю, французские нефтяники тоже ими интересуются.

— Повторяю, я готов встретиться с вами сегодня вечером. — Он начинал волноваться.

— Генерал, я не хочу, чтобы меня убили, и вы, я думаю, тоже не хотите умереть. Поэтому нашу встречу надо тщательно спланировать. И все равно опасность останется. Если у вас нет серьезных намерений, я бы не хотел рисковать понапрасну. Зачем?

— Я же сказал, что готов заплатить.

— Итальянцы готовы заплатить больше.

— Я заплачу двадцать пять тысяч динаров. Погодите минуту. — Он пересчитал для меня. — Это около трехсот пятидесяти тысяч франков по четырнадцать франков за динар.

— Итальянцы все равно заплатят больше. Однако, генерал, я могу предложить вам компромиссный вариант.

— Компромиссный вариант? — Он произнес это так, словно я предложил ему хинина.

— Должен честно сказать: леди хотела бы передать документы вам.

— А!

— Из сентиментальных соображений, как вы понимаете. Поскольку ваш общий друг был патриотом, и поскольку ей бы хотелось отомстить за его смерть. Я ее понимаю.

— Есть другие компенсации, не только денежные.

Похоже, он готов был развивать эту тему. Пора было вернуть его на землю.

— Поэтому, — продолжил я, — мы отложим решение на несколько часов. После того как я сегодня встречусь с итальянским представителем, я вам позвоню, чтобы рассказать о результате наших переговоров. Если вы решите вмешаться, мы можем договориться встретиться завтра.

— Под «вмешаться» вы понимаете?..

— Увеличить ваше предложение, разумеется.

— Ясно. — Он лихорадочно соображал. Ему важно было не потерять со мной связи. — Хорошо, я готов увеличить предложение до тридцати тысяч динаров.

— Это очень соблазнительно, генерал, и все же я думаю, что не следует сразу отказывать итальянцам. Я должен послушать, что они скажут.

— Хорошо, если вы не будете принимать окончательных решений до нашей встречи. Это очень важно.

— Я позвоню вам сегодня вечером.

— Во сколько?

— В восемь часов или чуть позже.

— Как зовут этого итальянского агента?

— По-моему, я не должен вам этого говорить, генерал.

— Хорошо. — Он снова успокоился. — Буду ждать вашего звонка.

— Договорились.

Я передал наш разговор Люсии.

— А тридцать тысяч динаров это сколько?

— Один динар равен четырнадцати новым франкам. Получается…

— Четыреста двадцать тысяч.

— Верно. — Я и забыл, что она считает в уме.

— Согласна, — сказала она.

— Уверен, он может заплатить и больше. И даже если бы я согласился, мы не договорились бы о встрече сегодня. Уже слишком поздно для врача и клиники. Ты звонила туда?

— Да, они работают до половины девятого.

— Тогда нам легче будет договориться на завтра. Я обещал позвонить ему в восемь. Ты можешь приехать раньше?

— Конечно.

— Ты не рада?

— Я боюсь. Все слишком близко.

— Что близко? Встреча?

— Нет. Успех.

— Если бы это сказал я, ты обвинила бы меня в пораженческих настроениях.

Она засмеялась.

Я глотнул коньяку, а потом пропылесосил пол в гостиной. В шесть часов я позвонил в мотель «Кот д'Азур». Скурлети ответил почти сразу.

— Я решил последовать вашему совету. Условия те же, что и накануне.

— Прекрасно. И то же время?

— Да, время то же. Девять тридцать.

— У меня все готово. Тогда до вечера.

Кроме продуктов и чемодана, в котором лежали два экземпляра документов, Люсия привезла две бутылки шампанского.

Шампанское еще не остыло, но мы все равно откупорили бутылку.

Я позвонил Фариси.

На этот раз он снял трубку сам.

— Как я и предполагал, генерал, итальянцы не хотят отказываться от сделки. Они предлагают четыреста пятьдесят тысяч. Это тридцать две тысячи динаров.

— Хорошо. Мы заплатим тридцать пять.

— Одну минуту. — Я повернулся к Люсии. — Он предлагает тридцать пять тысяч динаров.

На долю секунды ее лицо оставалось неподвижным. Потом она сказала:

— Это четыреста девяносто тысяч франков.

— Мы соглашаемся?

— Да.

Я повернулся к телефону.

— Нас это устраивает, генерал.

— Но есть условия, — сказал он вежливо.

— Да?

— Вы не должны сообщать о нашем предложении итальянцам и использовать его для дальнейшего повышения цены. На этом торговля прекращается, иначе я буду вынужден считать, что вы не заслуживаете доверия, и сообщить французскому правительству через министерство иностранных дел в Париже о случившемся. Такие распоряжения я получил от своего командования.

— Я вас понял, генерал. Вы сделали предложение. Леди, которую я представляю, его приняла. Мы больше не будем иметь дело ни с итальянцами, ни с кем-либо другим.

— Прекрасно. Я также должен вам заявить, что прежде, чем осуществлять какие-либо выплаты и снимать деньги с банковского счета, я должен убедиться, что документы подлинные.

— С этим сложностей не будет. Вы знаете почерк полковника Арбиля?

— Да.

— Я могу показать вам несколько страниц, чтобы вы сами убедились.

— Когда?

— Завтра вечером.

— Где и как? Думаю, имеет смысл вам сообщить, что после нашего утреннего разговора я предпринял некие шаги, дабы убедиться в справедливости вашего предположения относительно наблюдения. Ваши опасения подтвердились.

Его напыщенность оказалась заразна.

— Предлагаемый мной план был составлен с учетом этого обстоятельства, генерал.

— Очень хорошо.

Я рассказал, что надо делать. Врач, кинотеатр и аптека не вызвали у него никаких возражений, но когда дело дошло до клиники, он начал задавать вопросы.

— Промывание желудка? Что это такое?

— Медицинская процедура, генерал. Довольно обычная. Что-то вроде клизмы.

Он не знал этого слова. Мне пришлось объяснить. Когда бригадный генерал понял, то возмутился.

— Почему я должен подвергаться подобным процедурам?

— Вы не должны подвергаться процедуре, генерал, — постарался успокоить его я. — Вы должны только записаться. Ваш переводчик объяснит, что надо сказать.

— Он может сам это сказать.

— Нет. Боюсь, наша встреча должна проходить с глазу на глаз.

— Майор Давали мой официальный помощник.

— И тем не менее. Ему придется подождать в аптеке. Сделает вид, будто разглядывает товары, пока вы ждете лекарство. С улицы это не вызовет подозрения.

— А вы будете во дворе?

— Да, в восемь часов.

— Хорошо.

Генерал задумался.

— Допустим, я буду удовлетворен результатами нашей завтрашней встречи, — сказал он, — как мы осуществим сделку? Я не могу идти в эту клинику второй раз.

— Конечно, нет. Надеюсь, мы придумаем что-нибудь еще.

— Мне осталось сказать вам только одно, — добавил он сурово. — Я отлично стреляю из пистолета. Имейте в виду.

— Меня это радует, генерал. Если мы попадем в переделку, я предоставлю отстреливаться вам. Спокойной ночи.

Я передал Люсии его последние слова.

Она пожала плечами:

— Военный.

— Интересно, как он выглядит. Судя по голосу, высокий и тощий, похож на язвенника.

— Ахмед сказал, что он маленький и полный. Да какая разница!

Она налила шампанского, отпила немного и вздохнула.

— Нервничаешь? — спросил я.

Люсия кивнула.

— Наверное, потому, что мне больше нечего делать.

— Можешь пока подумать, на что потратишь деньги.

— Это я и так знаю.

— Ну и на что?

Она легонько поцеловала меня в макушку.

— Буду покупать дома. А ты что думал?

Я приехал в «Реле» в четверть десятого и припарковался на том же месте, что и раньше, у заправочной станции. Было облачно и довольно тепло. Я вполне мог бы обойтись без плаща и шляпы, но решил, что лучше их не снимать. Однако револьвер я оставил на полу в машине — он сковывал движения.

Потребовалось меньше пяти минут на то, чтобы прикрутить туристические номера поверх обычных. Покончив с этим, я сел в машину и закурил. К своему удивлению, я не чувствовал никакого особого волнения. Наверное, волнение Люсии каким-то образом приглушило мое собственное. Или я просто уже привык к обстановке конспирации и секретности. Или стал воспринимать Скурлети как идеального партнера, заслуживающего полного доверия. Поразмыслив, я решил, что последнее объяснение наиболее правдоподобно.

Он прибыл точно в назначенное время, как и накануне, и остановился в том же самом месте. Сегодня он стоял рядом с итальянским мебельным фургоном из Женевы. Как только Скурлети выключил фары, я подошел к его машине сзади, как раньше.

Точно так же голова повернулась в мою сторону, и так же блеснули зубы, точно так же в очках отразился свет вывески «Реле». Никто не скрючился на заднем сиденье, чтобы наброситься на меня, как только я открою дверцу.

Мы поздоровались.

— Наши планы на сегодня немного изменились, мистер Скурлети, — сказал я. — Моя машина здесь недалеко, за заправочной станцией. Не могли бы вы пройти туда?

— Конечно.

Он без колебания взял портфель, лежавший рядом с ним на переднем сиденье, и выбрался из машины.

Мы вернулись к «ситроену». Скурлети даже не взглянул на номер: торопился сесть в машину первым и открыть мне дверцу со стороны водителя.

— Нет, нет, спасибо.

Я отодвинул его на пассажирское сиденье рядом с водителем.

Когда я сел сзади, Скурлети повернулся ко мне:

— А-а, понимаю. Мы останемся здесь.

Мне показалось, он был разочарован.

— Вам кажется, это небезопасно?

— Нет, нет, вполне безопасно, я не сомневаюсь. Я просто подумал, что если между нами возникло взаимное доверие, вы можете отвезти меня в дом, где вы живете. — Блеснули зубы. — До Больё ведь совсем не далеко, а Канны по дороге на Антиб. И кроме того, я бы очень хотел познакомиться с мисс Бернарди.

— Полагаю, здесь нам будет достаточно удобно.

Наверное, Скурлети почувствовал мое замешательство. Он негромко рассмеялся:

— Мистер Маас, неужели вы думаете, что в понедельник я тратил время попусту? Как только я понял, кто вы такой, я, естественно, еще раз заглянул в список адресов, которые вы так предусмотрительно мне продали, и понял, что он не полон. Поэтому я вернулся в муниципальный архив и внес те пункты, которые вы пропустили.

— Ясно.

— Я был немного обижен в то время, конечно. И ездить по всем этим домам в субботу и воскресенье было весьма утомительно.

— Мне очень жаль.

— Я не виню вас, — поспешно сказал он. — Вовсе нет. Я очень высоко ценю ваши умственные способности. Я бы на вашем месте поступил точно так же. А теперь давайте перейдем к делу.

Он открыл портфель, достал пухлый конверт и протянул его мне:

— Тут сто тысяч франков, мистер Маас.

— Сто?

— У меня есть еще один конверт такого же размера. Пока вы пересчитываете содержание этого, я буду проверять пакет, который, как вижу, вы приготовили. Мне кажется, это справедливое условие.

— Хорошо.

Он передал мне конверт, я ему — документы. Из портфеля были извлечены фонарь и увеличительное стекло, и Скурлети погрузился в работу.

Считать деньги оказалось несложно. Они были в пачках по десять пятисотенных бумажек, старых и новых, скрепленных за угол, как это принято во французских банках. Всего двадцать пачек.

Я положил конверт во внутренний карман и ждал, пока он изучит документы. У него на это ушло довольно много времени. Закончив, он выключил фонарик и задумчиво посмотрел на меня.

— Вы удовлетворены, мистер Скурлети?

— Документами? Да, вполне.

— Тогда…

— Но меня немного волнует одна вещь, — продолжал он медленно. — Или, скажем так, она волнует моих доверителей. Я сообщил им, что считаю вас человеком, заслуживающим доверия, и что, по вашим словам, донесение полковника Арбиля существует в единственном экземпляре.

— Да.

Я был рад, что в темноте, он не видел моего лица.

Скурлети прочистил горло.

— Теперь я должен сообщить вам нечто конфиденциальное. Я знаю, что могу положиться на ваше благоразумие. Почему? Потому что вы не сможете написать об этом в своей будущей статье, не упомянув о нашей сделке. — Он побарабанил пальцами по документам, показались зубы. — А я думаю, что упоминать о ней вы не захотите.

— Не захочу.

— Тогда я должен вам сказать, что когда мои доверители изучат эти документы, они могут, я повторяю «могут», решить, что в их интересах не препятствовать осуществлению операции «Даг». Более того, я даже могу вам сказать, что по результатам моего отчета о нашей вчерашней встрече мне было поручено вступить в контакт с членами Комитета здесь, в Ницце, и дать им определенные гарантии.

Мне стало не по себе, но я ухитрился почти с безразличием произнести:

— В самом деле?

— Поэтому вы должны понимать, — продолжал он негромко, — что моим доверителям очень важно получить оригинал донесения, а также исключить любую возможность того, что список или фотокопия будут переданы бригадному генералу Фариси или другому представителю иракского правительства.

— Это я понимаю. Но как я уже говорил вам…

— Да-да, мистер Маас. Как вы мне сказали и как я передал, все в полном порядке. Но хоть мои доверители и готовы допустить, что вы вполне искренни, они не до конца уверены. Есть еще мисс Бернарди. Допустим, она вам не полностью доверяет.

— Думаю, это не так.

— Естественно, что вы так думаете. — Он широко ухмылялся, как человек, умудренный жизненным опытом. — Но с женщинами никогда нельзя ни в чем быть уверенным. Мистер Маас… — он постукивал по спинке сиденья, — теперь будут иметь значение только дела.

— Что вы хотите этим сказать?

Улыбку сменила гримаса.

— Если это оригинал и единственная копия донесения, — сказал он, — тогда сразу же, как только мы завершим сделку, у вас и мисс Бернарди не останется никаких дел, которые требовали бы от вас скрытности и секретности. Я прав?

— Думаю, да.

— И что тогда?

— Мы намерены пойти в полицию.

— И что вы там скажете?

— Примерно так: я убедил мисс Бернарди, что ее страхи безосновательны и что принадлежавшие полковнику документы надо передать полиции.

— Что за документы?

— Досье, которые полковник Арбиль вывез из Багдада до того, как попросить политического убежища в Швейцарии. Я так понимаю, что это сведения о высокопоставленных правительственных чиновниках Ирака, и если они будут опубликованы, то многие люди из иракского руководства окажутся сильно скомпрометированы. У полковника Арбиля оставались родственники в Ираке. Он захватил эти досье, чтобы застраховать их от репрессий.

— Да, понятно. — Скурлети на минуту задумался.

Я тоже думал. Мне надо было подготовиться к тому, что последует дальше.

— Это вполне убедительно, — произнес он медленно. — Когда вы пойдете в полицию?

— Завтра утром, я думаю.

— Почему не сегодня?

— Мисс Бернарди хочет сначала положить деньги в банк.

Он снова задумался.

— Да, думаю, будет трудно объяснить полиции происхождение денег. Это разумно. Но теперь, — его голос посерьезнел, — я должен сообщить вам о кое-каких неприятных вещах.

— Каких?

— Во-первых, бригадный генерал Фариси прибыл в Ниццу и находится под пристальным наблюдением агентов Комитета. Любой его контакт будет замечен. Я должен также сказать, что если вы и мисс Бернарди не обратитесь завтра в полицию, как, по вашим словам, собираетесь сделать, вы также привлечете внимание Комитета. Если вы зайдете так далеко, что попытаетесь установить контакт с генералом Фариси, это будет расценено как признак вероломства и враждебности по отношению к Комитету. Последствия для вас будут самыми неприятными.

Я сделал все, что мог.

— Мистер Скурлети, когда вы передадите мне второй конверт, о котором вы говорили, у нас не будет причин искать контактов с генералом Фариси или кем-либо из его окружения.

— Рад это слышать. — Он достал из портфеля второй конверт. — Мне было очень приятно познакомиться с таким умным и симпатичным молодым человеком как вы, мистер Маас. Думаю, у вас впереди большое будущее. Меня очень огорчала мысль, что вам предстоит иметь дело с людьми из Комитета. — Он передал мне конверт и постарался встретиться со мной глазами. — Поскольку в таком случае вам рассчитывать не на что.

Я сделал вид, будто пересчитываю банкноты.

— В моей профессии, — продолжал Скурлети задумчиво, — приходится встречаться с такими личностями, на которых лучше смотреть через решетку тюрьмы или сумасшедшего дома. Раньше таких называли «злодеями». Теперь предпочитают говорить «психопаты». На мой взгляд, это одно и то же. От таких людей у меня мурашки бегут по коже. Но можете мне поверить, редко мне случилось испытывать такие неприятные чувства, как при общении с курдским Комитетом и людьми, которые на него работают. Это просто звери: умные, жестокие и отвратительные. — Он замолчал. — Все в порядке?

Последний вопрос относился к деньгам. Он заметил, что я перестал их считать. На самом деле я изо всех сил старался сдержать позыв к рвоте.

— Да, все точно, — ответил я.

Он закрыл портфель.

— Тогда я пойду. — Он протянул мне руку. — Еще раз, мистер Маас, очень приятно.

Я ухитрился пожать его пальцы.

Он вылез из машины и пошел прочь.

Я рассовал деньги по карманам и подождал, пока он отъедет. Потом закурил.

Через какое-то время руки перестали дрожать и ко мне вернулась способность думать. Размышляя, я вышел из машины, открутил туристические номера — жалкая предосторожность — и оставил их за пустой бензиновой бочкой. Потом медленно двинулся по дороге в сторону дома в Больё.

Прямо перед съездом к дому я увидел машину, припаркованную у ворот небольшой виллы. Фары не горели, но водитель сидел за рулем — я видел огонек сигареты. Возможно, он ждал кого-то с виллы, но я был абсолютно уверен, что это не так. Я проехал вниз по дороге еще метров пятьсот. Дорога здесь резко забирала вправо. Я остановился рядом с каменной подпорной стеной и вышел из машины.

Забравшись на крышу «ситроена», я видел за стеной круто поднимавшуюся крышу дома, где ждала Люсия, и огни соседних строений. Между ними был треугольник очень крутого склона, на котором когда-то были террасы виноградников. Я видел их из окна спальни. С одной стороны стояла маленькая бетонная будка с металлической дверью, на которой было написано «Опасно для жизни!» — по-видимому, что-то, связанное с электричеством. Насколько я помнил, она располагалась прямо под внутренним двориком. Ее можно использовать как ориентир, когда самого дома будет не видно.

Стену я преодолел легко, в каменной кладке были оставлены отверстия для стока воды, куда можно поставить ногу, а с другой стороны до земли оставалось чуть меньше метра. Но взбираться вверх по склону оказалось труднее, чем я думал. Дожди промыли на склоне большие канавы, старые террасы поросли кустарником, камни летели из-под ног. Я не решался включить фонарик, а света от молодой луны было мало. Пришлось продвигаться зигзагами, сначала бредя вдоль одной террасы, а потом взбираясь на следующую. Два раза я падал. К тому моменту, когда я добрался до кирпичной стены, проходившей по границе земельного участка, силы у меня почти закончились. К счастью, стена была невысокой: ее построили с таким расчетом, чтобы не закрывать вид из внутреннего дворика. Сверху на ней стояли цветы в горшках. Я убрал три и перелез через стену.

Люсия услышала шаги, погасила свет и открыла дверь прежде, чем я подошел.

— В чем дело? Я не слышала машины.

— Она внизу, на дороге.

Когда мы вошли в дом и снова включили свет, Люсия увидела, в каком состоянии моя одежда. К тому же я задыхался, словно от кого-то бежал.

Она смотрела на меня, не говоря ни слова.

— Все в порядке, — произнес я. — Деньги у меня. — Я достал два конверта. — Держи. Просто я взбирался в гору.

— Но зачем? Что случилось?

— Сейчас расскажу. Только отдышусь.

Люсия заглянула в конверты.

— У тебя пытались отнять деньги?

Я покачал головой и сел. Вторая бутылка шампанского стояла на журнальном столике. Рядом ожидали два бокала. Я открыл бутылку и наполнил их. Люсия села рядом со мной. Но как только я стал рассказывать, поднялась и стала ходить по комнате.

— За домом следят? — спросила она, когда я докончил рассказ. — Ты уверен?

— Абсолютно. Не сомневаюсь, что за твоим домом в Каннах тоже следят. Это вполне разумно, с их точки зрения. С этого момента и пока мы не обратимся в полицию, они будут следить за каждым нашим шагом.

Она остановилась и повернулась ко мне.

— И что ты намерен делать?

Я снова наполнил бокалы.

— Я вижу три возможности. Мы можем пойти в полицию завтра утром, как я обещал Скурлети. Деньги можно отнести в банк, как я тоже ему сказал, но я бы этого не советовал. Почти наверняка нас там узнают, и у нас будут неприятности другого рода. Думаю, если мы пойдем прямо в полицию, деньги надо спрятать здесь или в Каннах. И надо будет решить, что делать со вторым экземпляром донесения: передать полиции или тоже спрятать, а потом попытаться продать Фариси.

— Потом он не купит, — отрезала Люсия. — Решит, что мы продали итальянцам по более высокой цене, и уедет отсюда.

— Мы всегда можем с ним связаться.

— Тогда он решит, что нам не удалось продать итальянцам, и тоже не захочет платить. Хуже того, он попросит иракское представительство в Париже пожаловаться на набережную д’Орсэ, что мы нелегально завладели собственностью иракского подданного. Он бы давно так поступил, если бы не боялся, что мы продадим документы кому-нибудь еще.

— Очень хорошо. Тогда возникает вторая возможность. Мы на время прячем деньги в безопасное место, идем в полицию и отсылаем Фариси вторую копию документов по почте в качестве подарка.

Последовало молчание. Я не смотрел на нее, но чувствовал, что Люсия внимательно меня изучает.

— Это то, чего бы тебе хотелось, мой друг? — сказала она наконец.

Я поднял глаза. Люсия стояла, вызывающе уперев руки в бока. Еще немного, и она влепит мне пощечину.

— Ну, тут все зависит от обстоятельств.

— Каких?

Я собрался с духом: следовало решаться на дальнейшие действия, но мне было страшно. В каком-то смысле это было похоже на самоубийство. Я глотал таблетки и запивал их водой и бренди совершенно автоматически, как будто руки и горло приводили в исполнение приговор, действуя независимо от тела, которому они принадлежали.

— От того, — ответил я, — сколько я получу из денег Скурлети. Мне нужно сто пятьдесят тысяч. Если тебя это устраивает, мы можем рано лечь спать, а утром встать с жаворонками, чтобы пойти в полицию.

Она так виртуозно выругалась, что я улыбнулся.

— Хорошо, рассмотрим третий вариант. Он сводится к следующему. Надо каким-то образом избавиться от всех этих людей — Скурлети, нанятых им агентов, членов Комитета — и прийти завтра в клинику на встречу с Фариси. Тогда — если мы к тому времени будем еще живы — нам останется только не умереть до того момента, когда мы сможем получить деньги. Что ты об этом думаешь?

Ее кулаки немного разжались, но она все еще не была уверена во мне.

— Я хочу знать, что думаешь ты.

— Если тебя интересует, пугает ли меня такая перспектива, то я отвечу: да, пугает. Если ты спрашиваешь, что, на мой взгляд, мы должны сделать, то я тебе уже сказал.

Люсия нахмурилась:

— Не понимаю.

— Я оставил машину на дороге и карабкался в гору практически на четвереньках. Не ради забавы, а лишь для того, чтобы человек, который следит за нашим домом, не узнал, что я вернулся, и не узнал, что мы ушли, если, конечно, мы не захотим поставить его в известность.

— А… — Она подошла и села рядом со мной. — Не надо так шутить, милый.

— А я и не шучу. Будь мы чуточку поумнее, плюнули бы на Фариси и довольствовались бы тем, что уже есть. Увы, мы, похоже, слишком глупые и жадные.

Люсия улыбнулась и потрепала меня по колену:

— Пусть глупые и жадные, зато хитрые и обаятельные.

— Обаяние тут не поможет. Нам надо исчезнуть по крайней мере на сутки.

— Тогда будем хитрыми.

— Давай попробуем. Исходим из того, что дом в Каннах тоже находится под наблюдением. И все равно нам надо сегодня туда возвратиться.

— Зачем? Я могу остаться здесь. Послезавтра домработница…

— Ты забыла. Как только они поймут, что мы их обманули и не намерены завтра идти в полицию, нас начнут искать и, если найдут, убьют. Необходимо спрятаться. А как насчет документов, которые мы собирались отдать полиции? Где они?

Люсия стукнула себя ладонью по лбу.

— Я идиотка!

— Они в том доме?

Она кивнула:

— В кладовке под террасой. Чемодан остался там.

— Надо достать их оттуда сегодня, а иначе мы вообще их не достанем. Можно попасть в дом так, чтобы с улицы было незаметно?

Люсия на минуту задумалась.

— За домом есть тропинка, рядом со старым каменным резервуаром для воды. Адель говорила, что его построили римляне. Там протекает ручей. Хозяин фермы, который владеет оливковой рощей, держит коз. Сейчас вода в ручье засолилась, но она стекает в резервуар и козы ее пьют.

— Из рощи мы сумеем пробраться в дом?

— Там изгородь, чтобы козы не заходили, но в ней есть калитка. Адель платит человеку, который доит коз, чтобы он поливал растения.

— А как попасть в оливковую рощу?

— Не знаю, но где-то должен быть вход. Мы его найдем.

— Сначала надо подумать, куда мы денемся после того.

— Есть квартира в Рокебрюне.

— Что за квартира?

— Адель дала мне ключи от трех мест, — объяснила Люсия, — от дома в Каннах, от этого дома и от квартиры в Рокебрюне. Летом она их сдает, а до мая там никого нет. Ключи от этого дома и квартиры в Рокебрюне она дала на случай, если мне понадобится срочно уехать и потому что сейчас в них никто не убирается.

— Сколько у Санже домов?

— Около двадцати, наверное.

— И сколько из них заняты в это время года?

— Три или четыре.

— Можешь не сомневаться, Скурлети знает про квартиру в Рокебрюне. Он легко нас найдет.

— Ему потребовалось два дня на то, чтобы проверить список, который ты ему дал.

— Теперь у него есть помощники.

Какое-то время мы сидели в мрачном молчании. Потом внезапно Люсия вскочила.

— Я знаю место, где они не будут нас искать! Дом Патрика в Мужене.

— Там живет горничная.

— Ее можно на несколько дней отправить погостить к сестре в Канны. Адель даст ей отпуск.

— А ты знаешь, где сейчас Санже?

— Конечно. На побережье, в Италии, около Сан-Ремо. Я могу им позвонить.

— Вряд ли они сейчас захотят нам помогать.

— Почему нет? Мы скоро идем в полицию. Патрик попадет в очень неловкое положение, если мы расскажем всю правду о том, как они с Аделью помогали мне раньше. Позвонить им прямо сейчас?

Я задумался. Вряд ли Сай по-прежнему стережет «Суризетт», и Скурлети почти наверняка вычеркнул виллу из своего списка, поскольку там живут другие люди. Если мы убедим Санже отослать горничную — а про нее известно, что она привыкла «располагать собой» в их отсутствие, — все может сработать.

Я кивнул:

— Хорошо. Стоит попробовать.

Люсии пришлось узнавать номер у оператора. Это была гостиница.

— У них там небольшой заводик, — объяснила она мне, пока ждала ответа, — по разливу безалкогольных напитков. Местные их хорошо знают. Сейчас там устанавливают новое оборудование, и вполне логично, что они приехали проследить.

Когда на звонок ответили, она попросила «синьору Чейз».

— Адель? Это Люсия… да, в порядке… ты читала газеты?.. Да, но возникли трудности… это всего на пару дней, и потом… нет-нет, не больше… нам надо куда-то переехать… ты понимаешь?.. если бы Мари могла поехать навестить сестру… нет-нет, Адель, дорогая, послушай… так будет лучше для всех, пойми… никаких скандалов, никакой огласки… Адель, послушай… да-да, конечно… он поймет.

Она улыбнулась мне:

— Адель советуется с Патриком.

Через полминуты я услышал в трубке голос Санже.

Люсия сказала:

— Привет, Патрик! Спасибо, хорошо. Да, он здесь. Одну секунду.

Она передала мне телефон.

— Он хочет поговорить с тобой.

Санже не стал тратить время на расспросы о моем здоровье, а сразу перешел к делу.

— То, о чем она просит, важно?

— Очень.

— Так, значит, вы еще не заключили сделку?

— Какую сделку?

— Да ладно, — ответил он раздраженно, — я в силах сложить два и два. Если я в прошлый раз свалял дурака, это не значит, что я и дальше буду так себя вести. Я все время думал, почему ты отказался от тридцати тысяч баксов. Мне просто в голову не пришло, что у тебя был вариант получше.

— Тогда не было.

— А сейчас есть?

— В какой-то степени да.

— И насколько больше?

— Вдвое.

Он присвистнул.

— И тебе надо сорок восемь часов, чтобы обстряпать дельце? Так?

— Так.

— А что я с этого буду иметь?

— Неприкосновенность.

— Этого мало. Я хочу чего-нибудь посущественней.

— Подождите минуту.

Люсия безуспешно старалась проследить за ходом разговора.

— Чего он хочет? — спросила она.

— Он почуял запах денег и хочет свою долю.

— Ха! — Она всплеснула руками от возмущения. — Ты видишь, что он за человек?

— Он думает, что речь о шестидесяти тысячах долларов. Что мне ему сказать? Десять процентов?

— Шесть тысяч долларов.

— В данных обстоятельствах оно того стоит. В конце концов, ты все равно получаешь полмиллиона чистыми, даже немного больше. Нам надо где-то укрыться, Люсия.

— Это шантаж.

Она беспомощно пожала плечами.

— Неприкосновенность плюс десять процентов, — сказал я в трубку.

Санже хмыкнул:

— Вот это больше похоже на правду. Когда вы планируете заключить сделку?

— Послезавтра.

— Я скажу Мари, чтобы она оставила ключи в цветочном горшке, рядом с входной дверью. Она уедет завтра утром, на восьмичасовом автобусе. Сразу после этого — дом в вашем распоряжении.

— А нельзя ли раньше? К восьми часам будет совсем светло.

— Все так серьезно? Ладно. Я скажу Мари оставить дверь гаража открытой. Просто заезжайте и оставайтесь там, пока она не уедет. Вы можете ей доверять. Она сделает вид, будто вас не заметила. Но лучше бы она не видела вас в лицо — так будет безопасней. Договорились?

— Договорились.

— До встречи.

Мы положили деньги и вторую копию документов в мой чемодан вместе с моими вещами. Затем застелили постель и прибрались в доме, чтобы скрыть наиболее очевидные следы моего присутствия. Хотя Люсию очень расстроил поступок Санже, она по-прежнему не хотела подводить его жену. Чтобы не компрометировать Адель, наши объяснения в полиции не должны были противоречить истории, которую они соорудили вдвоем, когда Адель согласилась ее спрятать. Пока мы убирались, Люсия мне ее пересказала.

Считалось, что Люсия в глаза не видела Адель Санже. Дом в Каннах она сняла еще до смерти полковника Арбиля, написав владелице письмо от имени некой мадам Берг. Они с Арбилем планировали провести здесь лето. Арендная плата была внесена авансом.

Адель Санже, если ее спросят, должна была сказать, что мадам Берг неожиданно приехала на три дня раньше. Позвонив ей по телефону, она рассказала печальную историю о пластической операции и попросила сдвинуть сроки аренды немного вперед. Мадам Санже не видела причин ей отказать. Дом все равно в это время года стоял пустой, а деньги были уже заплачены. Домработнице приказали пустить несчастную мадам Берг в дом. Мадам Санже с ней так и не увиделась.

— Это все прекрасно, — возразил я, — но как мы объясним, почему домработница не видела меня, когда я перебрался к тебе? Я знаю, что у нее плохое зрение, но даже в таком случае…

— Она приходила только по утрам. На это время ты запирался в кладовке.

— Полиция не поверит.

— Да какая разница? Никто уже ничего не докажет. Мы готовы?

Было уже за полночь.

Выключив весь свет, мы тихо вышли из дома. Люсия была одета в широкие брюки, и ей не составило труда перелезть через стену, огораживающую участок. Я поставил цветы на место, и мы двинулись вниз по склону.

Я шел впереди, но поскольку у меня в руках был чемодан, я не мог помочь Люсии. На полпути вниз она поскользнулась и упала в канаву, с нее слетел парик. Нам пришлось его искать. Потом я подвернул лодыжку. Не сильно, но это еще больше осложнило дальнейший спуск. Когда мы добрались до заградительной стенки внизу, нам пришлось отдохнуть, прежде чем выбираться на дорогу. Оказалось, что отверстия для слива, которые я использовал как ступени, когда забирался наверх, отсюда не видно. Пришлось посветить фонариком. К счастью, за то время, что мы спускались вниз, не проехало ни одной машины, однако нам пришлось изрядно понервничать.

Я запер чемодан в багажнике машины, сел на водительское сиденье, включил фары, но не стал заводить мотор.

Люсия посмотрела на меня:

— В чем дело?

— Думаю, в какую сторону ехать.

Это было правдой только отчасти.

На самом деле я размышлял, не испугал ли меня разговор со Скурлети настолько, что мне повсюду стали мерещиться люди Комитета. Несомненно, тут сыграла свою роль физическая усталость от карабканья по склону и отнюдь не воображаемая боль в лодыжке, но мне внезапно захотелось убедиться, что человек, который сидел в машине на вершине горы, все еще там. Если его там нет, значит, я вел себя как шут гороховый, да еще и Люсию втравил в этот цирк.

— Через Больё, — сказала она, — мимо Пон-Сен-Жан.

— Через Корниш будет быстрее.

— А как же агент, который следит за домом?

— Если мы просто проедем мимо, он не обратит на нас внимания. А нам, возможно, стоит разглядеть его получше.

Она состроила мне смешную рожицу.

— Хочешь убедиться, что все эти акробатические фокусы были не зря?

Отпираться было бессмысленно.

— Хочу.

— Ладно.

Я завел мотор, развернулся, на максимальной скорости вылетел из-за поворота и двинулся в гору.

До съезда к дому оставалось около пятидесяти метров, мне уже было видно потрескавшуюся каменную стену, отмечавшую его начало, когда у стоявшей рядом с дорогой машины зажглись фары.

Свет на мгновение ослепил меня. Я почувствовал, что Люсия инстинктивно прикрыла глаза рукой. Выбравшись из полосы света, мы почти сразу оказались на крутом повороте на вершине горы. Я не снимал ноги с педали газа. Проезжая мимо машины, я заметил, что теперь их стало двое. Второй сидел на мотоцикле с недоеденным бутербродом в руке. В зеркало заднего вида я видел, что он отбросил бутерброд в сторону и нажал ногой на стартер.

На бешеной скорости мы вылетели из-за поворота прямо на перекресток, расположенный сразу под Корнишем.

Люсия крикнула:

— Налево!

Я повернул налево. Дорога сразу же стала хуже, мы снова мчались вниз. Я резко затормозил, чтобы удержать машину на склоне. Последовала серия крутых поворотов, которые я проехал на опасной скорости, и мы оказались на окраине Вильфранша, прямо над портом.

Люсия смотрела назад.

— Наверное, они ушли вверх, на Корниш, — сказала она. — Думаю, они не заметили, что мы повернули. Остановимся, чтобы убедиться?

— Не стоит, — ответил я.

Я страшно злился на себя. Из-за моего малодушия мы оказались в опасности. Мы не только продемонстрировали, что знаем про слежку, но и что хотим от нее скрыться. Скурлети и его временным союзникам из Комитета не придется ждать до полудня, чтобы убедиться в нашем «вероломстве и враждебности». Я дал им знать заранее.

Люсия сказала:

— Ну, теперь мы знаем наверняка.

— К несчастью, они тоже. Мне бы следовало быть умнее.

— Не вини себя, милый. Они ведь все равно не видели, как ты вернулся. И значит, скоро начали бы тебя искать. Так что никакой разницы.

— Разница будет, если они нас найдут.

— Ну, надо постараться, чтобы не нашли.

Мы решили въехать в Канны со стороны Ванса и оставить машину подальше от улицы Карпоньяр. В Ницце Люсия показывала мне дорогу. Улицы были почти пусты, и мы доехали быстро. На выезде из Канн я сразу замедлил скорость, и Люсия стала искать дорогу, ведущую к ее дому.

Мы нашли ее почти без труда. Она шла к небольшой ферме и двум-трем коттеджам, а дальше тянулась по левой стороне долины, становясь все менее наезженной. Впереди был виден огород — ромбовидная полоса ровной земли, а за ним, выше по склону, — оливковая роща. Мы ехали вдоль заборов с ровными рядами стеклянных колокольчиков, а затем показались теплицы. За ними можно было разглядеть двухэтажный дом с пристройками.

Я остановился рядом с теплицами. Дорога явно вела к дому. Звук мотора разбудит собак, и они поднимут лай. Люсия решила, что мы и так слишком близко. Я как можно тише сдал задом мимо забора, к границе участка. Затем развернул машину и остановился под платаном.

Вокруг было очень тихо, но в оливковой роще царило особое молчание. Толстые изогнутые ветви старых деревьев стояли, не шевелясь, и только листья слегка трепетали под порывами ветра. Когда мы поднимались, неподалеку мелькнул черный силуэт козы, а потом звякнула цепь. Вдали смутно виднелся каменный резервуар, и был слышен звук текущей воды. Через пару минут мы вышли на тропинку.

Она привела нас к воротам сада. Отсюда мы уже видели дом. Люсия тихо сняла защелку. Пружина была тугая, а несмазанные петли громко скрипнули, когда мы открывали калитку.

Во дворе росли высокие кусты, и за ними мне не было видно ничего, кроме мощенной кирпичом дорожки с низкими ступенями. Люсия показывала дорогу. Ближе к дому кусты редели и дорожка утыкалась в площадку с большим деревянным столом под навесом от солнца. Должно быть, в теплую погоду постояльцы обедали на свежем воздухе.

Поднявшись на три ступеньки вверх, мы подошли к проходу под террасой. Дверь в кладовку была справа.

Люсия порылась у себя в сумочке.

— Одну секунду, — сказала она. — Сейчас достану ключ.

— Тебе посветить?

Я взял с собой фонарик.

— Нет, я уже нашла.

Нам очень повезло. Мы разговаривали вполголоса. Конечно, мы предполагали, что за домом наблюдают с улицы, но до забора было довольно далеко. Думаю, на нас повлияла темнота, и поэтому мы шептались.

Я включил фонарик только тогда, когда она открыла дверь, и направил луч внутрь. Мы вошли.

Бо́льшая часть помещения была завалена садовой мебелью и инвентарем. На широкой полке лежали подушки от садовых стульев. Я не видел никакого чемодана.

— За подушками, — сказала Люсия.

Она взяла у меня фонарик и указала лучом в угол полки. Я стал убирать подушки. Через секунду я заметил чемодан. Это была реликвия, сохранившаяся от того времени, когда люди путешествовали на поездах, а не на самолетах. Сделанный из металла, с рядами заклепок и уголками из толстой кожи, он стоял у самой стены, под стропилами. Мне пришлось встать на стул, чтобы до него дотянуться.

В это мгновение пол на террасе над нашей головой скрипнул. Люсия затаила дыхание и выключила фонарь. Мы оба замерли. Пол скрипнул снова. Над нами кто-то ходил. Затем послышался шум голосов, явно мужских, слов было не разобрать.

Люсия снова включила фонарь и беззвучно произнесла одно слово: «Быстрее!»

Я достал чемодан и слез со стула. Люсия не выключала фонарь, пока мы не подошли к двери.

Мы снова оказались в проходе, и Люсия повернулась, чтобы закрыть дверь, но голоса послышались с другой стороны дома. Я схватил ее за руку и потащил вниз по ступенькам, к площадке. Луч света осветил дорожку впереди нас, и я толкнул Люсию в тень кустов.

Свет снова блеснул и стал ярче — человек с фонарем вышел в проход. Он сказал что-то своему напарнику и двинулся вперед. Когда он заметил открытую дверь кладовки, у него вырвалось восклицание.

Теперь я мог их разглядеть получше. У того, что с фонариком, на голове был мотоциклетный шлем. Второй был в шляпе, похожей на мою, и в руке держал пистолет. Человек в шлеме присел на корточки, а затем бросился в кладовку.

Мы не стали дожидаться развития событий. Я крепко схватил Люсию за руку: мы помчались вниз по дорожке и спрятались за густыми кустами.

Теперь нас было не видно, но мы все еще слышали, как эти двое переговариваются. Я не понимал слов; наверное, они обсуждали ситуацию. Затем их голоса затихли.

Я держал Люсию за руку: она вся дрожала. Подхватив чемодан, я двинулся вниз, к калитке. В этот раз мы открыли и закрыли ее очень тихо.

Все время, пока мы шли к машине, Люсия молчала.

— Это те, — произнесла она наконец, когда я ставил чемодан в багажник, — кто убил Ахмеда.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Ошибки быть не может. Ты понял, о чем они говорили?

— Нет. Но мне кажется, я узнал язык. Это чешский.

Через полчаса я заехал в гараж дома Санже в Мужене. Фонарь перед входной дверью горел, но ни в одном из окон света не было. Оставалось еще пять часов до того времени, когда Мари уедет к сестре в Канны.

Гараж был устроен в переоборудованном каменном амбаре, частично расширенном и приспособленном под винный погреб. Штопора не было, но я нашел бутылку виски с отвинчивающейся пробкой.

Какое-то время мы сидели в машине и пили виски. Потом Люсия опустила голову мне на плечо и уснула.

Бо́льшую часть следующего дня мы проспали на широкой кровати в гостевой спальне дома Санже. Мари оставила нам записку с объяснениями, какую комнату занять и где взять еду.

Когда мы наконец собрались поесть, день уже клонился к вечеру. Убрав со стола, Люсия вдруг начала смотреть на часы и нервничать. Фариси правильно понял, что ему нужно делать? Я уверен? Уже пять часов. Интересно, он уже был у врача и получил рецепт? Скоро он должен идти в кино. Он знает, что должен говорить, когда зайдет в клинику?

Волнение Люсии объяснялось тем, что план встречи в значительной степени принадлежал ей. Она чувствовала за него ответственность. И после наших вчерашних приключений опасность вновь стала для нее зримой и осязаемой, как тогда в Цюрихе.

Я, как мог, старался ее успокоить, напустив на себя расслабленный и уверенный вид, но сделать это было нелегко. Я пытался не думать о встрече с Фариси, а тревога Люсии была заразительна.

Перед отъездом я немного выпил, но немного, самую капельку.

Мы решили, что имеет смысл подъехать к клинике на пятнадцать минут пораньше. Тогда люди, следящие за Фариси, не смогут меня заметить, и в то же время я пробуду во дворе не слишком долго и у меня будет меньше шансов быть опознанным случайным прохожим.

Я приехал ровно без четверти восемь.

Когда я осматривал двор в воскресенье, там стояло всего две машины, теперь их было три и еще мотороллер. Я ухитрился втиснуть «ситроен» на свободное место, но задачка оказалась непростой, и я весь взмок, пока с ней управился. Я закурил и постарался успокоиться. На встрече с бригадным генералом Фариси мне хотелось бы выглядеть спокойным и невозмутимым.

Без пяти восемь случилось непредвиденное. Во двор въехала машина и остановилась прямо перед моей, светя фарами мне в лицо.

Из нее вылез крупный краснолицый мужчина в кепке и галстуке-бабочке и двинулся ко мне, размахивая руками.

— Что вы здесь делаете? — заорал он. — Это мое место.

Я включил фары, чтобы ему было труднее рассмотреть меня, и сказал, что уже уезжаю.

Но это не возымело никакого действия, он продолжал разоряться.

— Третий раз за неделю, — ревел он. — Это уже слишком! Это частная стоянка! — Он указал на знак. — Вы что, читать не умеете?

Я завел мотор и снова прокричал, что уезжаю.

— Я должен поставить в известность консьержа!

Он двинулся в сторону офиса. Его машина закрывала мне выезд. Я не мог ничего придумать, кроме как перегородить ему путь своим «ситроеном». Одновременно я наклонился к стеклу и прорычал:

— Я врач, меня сюда срочно вызвали к пациенту, а теперь мне надо вернуться в больницу.

Он колебался.

— Так что? — не сдавался я. — Так и будете загораживать проход или отодвинете машину, чтобы мы могли разъехаться?

Сердитый мужчина смотрел мне прямо в лицо. Оставалось только надеяться, что он не читает газет или у него плохое зрение.

Внезапно он воздел руки к небу, негодующе фыркнул и снова залез в свою машину. Когда он сдал задом на улицу, я выехал за ним. Его фары снова осветили мое лицо. Я рванул вниз по улице, при первой же возможности повернул направо и только потом остановился. Убедившись, что он не узнал меня в последний момент и не бросился следом, я нашел свободное место на парковке магазина, который уже закрылся, и пошел обратно к клинике. Торопиться не имело смысла, я не хотел появляться во дворе раньше, чем скандалист закончит парковать машину. В любом случае ноги отказывались идти быстро — разве что в противоположном направлении.

Было ровно восемь.

Когда я вошел во двор, у меня кружилась голова и сводило живот. Я двинулся прямиком к двери клиники. Там никого не было, поэтому я ждал, размышляя, удастся ли мне сойти за сотрудника и как быть с генералом Фариси, если он придет. Вести его обратно в машину или лучше проделать все необходимые действия во дворе с помощью фонарика.

Неожиданно дверь открылась (от этого звука сердце у меня подпрыгнуло), из нее вышел высокий изможденный мужчина. Извинившись, он протиснулся мимо меня и поспешил прочь быстрой подпрыгивающей походкой.

Он напугал меня, зато подсказал мне мысль. Когда дверь открылась, я увидел внутри хорошо освещенную лестницу с небольшим холлом внизу. Если генерал согласится разговаривать шепотом, то мы вполне можем провести наше совещание там. По крайней мере в холле он без труда сможет прочесть образец. Вряд ли уходящие пациенты станут проявлять любопытство или захотят задержаться: тут это не принято. Я немного приоткрыл дверь, чтобы еще раз осмотреть холл, и услышал, как кто-то спускается по ступенькам. Я открыл дверь пошире и взглянул наверх.

Люсия говорила, что он невысокий и полный, а человек, спускавшийся по ступенькам, был скорее коренастым, но я сразу понял, что это генерал Фариси. Он выглядел неуверенно и скованно, как это часто бывает с военными, непривычными к гражданской одежде. На нем был хороший костюм — сшитый, вероятно, в Риме, — однако он застегнулся на все пуговицы и выбрал излишне яркий галстук. У генерала была смуглая гладкая кожа, коротко постриженные волосы, высокомерный нос и маленькие черные усы, подернутые сединой. Темные глаза смотрели настороженно.

Увидев меня, он остановился.

— Генерал Фариси? — спросил я.

Он двинулся вниз.

— Мистер Маас?

— Да. Генерал, у нас возникли осложнения. Во дворе нет места для моей машины.

Темные глаза оценивающе осмотрели меня с ног до головы.

— Так что вы предлагаете? Должен сказать, что за мной идут почти по пятам.

— Вы не возражаете, если мы останемся здесь?

Он задумался на минуту и внимательно огляделся:

— Тут нам могут помешать.

— Если мы будем говорить вполголоса, тут будет безопаснее всего.

— Хорошо.

Я протянул ему папку с бумагами.

Он достал очки и принялся изучать документы. Две минуты прошли в полной тишине.

Затем мы услышали голоса. Еще один пациент выходил из клиники. С верхней площадки донеслось тяжелое дыхание, и начался медленный спуск.

Генерал вопросительно взглянул на меня.

— Наверное, нам стоит ненадолго выйти, — сказал я.

Он кивнул и захлопнул папку. Мы вышли во двор.

Через несколько мгновений дверь отворилась и оттуда показался приземистый широкоплечий мужчина: он пыхтел и болезненно горбился, опираясь на обтянутую кожей трость. За ним тянулся тяжелый запах мочи.

Мы с генералом Фариси вернулись в холл.

Больше нам никто не мешал. Закончив читать, генерал кивнул:

— Пока меня все устраивает. Когда я смогу получить документ целиком?

— Завтра, генерал.

— И где?

— Я позвоню вам сегодня вечером.

— А нельзя ли сказать сейчас?

— Потом.

— Нам надо действовать очень осторожно. — Его темные глаза снова оглядели меня оценивающе. В самом деле, заслуживал ли я доверия?

— Не сомневайтесь, — сказал я твердо. — Деньги будут во французских франках?

— Да. Я так понимаю, что, получив деньги, вы и эта женщина уедете из страны?

— Нет, мы сдадимся полиции.

— Изложив им свою версию?

— Совершенно верно. Разумеется, в этой версии не будет упоминания о нашей сделке. Мы передадим им личные бумаги полковника Арбиля.

— Что за бумаги?

— Насколько я понимаю, незаконченная рукопись его книги по истории курдского народа.

Фариси, по-видимому, это устроило.

— Мне пора, — сказал он. — Я буду в отеле ждать вашего звонка.

Кивнув, он повернулся и пошел вверх по лестнице.

Я подождал, пока он не скрылся из виду, и вышел во двор. Все выглядело как раньше. Я двинулся под арку, чувствуя огромное облегчение. Потом остановился.

Прямо перед воротами стоял мужчина в мотоциклетном шлеме. Я увидел его, когда он откатывал свой мотоцикл назад, чтобы поставить на стоянку. Потом он зашел в арку и, оглядываясь по сторонам, направился во двор. Очевидно, они надолго потеряли генерала из виду и поэтому послали своего человека проверить черный ход.

Я стоял в тени. У меня мелькнула мысль пройти между припаркованными машинами, а потом выскочить наружу, но я быстро понял, что это бессмысленно. Даже если я окажусь на улице раньше, чем он, мне все равно надо добраться до машины, а у него пистолет, да еще мотоцикл в придачу. Единственное, что я мог сделать, — вернуться в клинику, пока он не зашел во двор и не заметил луч света из открывшейся двери.

Зайдя в холл, я сразу же осмотрел замок. Это оказался обычный цилиндрический замок с рычажком, который не позволял ему автоматически защелкиваться, когда дверь закрывалась. Там была еще и задвижка, но я подумал, что не стоит с ней возиться, и просто освободил рычажок. Теперь пациенты по-прежнему могли свободно выходить, но если человек в мотоциклетном шлеме решит открыть дверь с той стороны, ему это не удастся.

Впрочем, это давало мне лишь краткосрочное преимущество. Я не мог оставаться здесь долго. Было уже двадцать минут девятого, скоро уйдут последние пациенты, а за ними и персонал клиники начнет расходиться по домам. Стоять тут совершенно бессмысленно. Если меня заметят, обязательно начнут задавать вопросы и в конце концов неизбежно опознают. Надо уходить.

У меня не было другого пути, кроме как наверх.

С верхней площадки лестницы я попал в узкий короткий проход, ведущий в коридор. Пока я раздумывал, в какую сторону идти, по коридору пошел мужчина в белом халате — врач или медбрат.

Останавливаться было нельзя: я, сжав зубы, уверенно вышел в коридор и повернул налево.

Моя догадка оказалась верной: этот путь вел к выходу в аптеку. Рядом со стойкой регистратуры я заметил две комнаты для ожидания, разделенные стеклянными перегородками, и дверь — явно входную. Увы, за стойкой сидела высокая угловатая женщина в белом халате. Она энергично разбрызгивала вокруг себя какую-то дезинфицирующую жидкость из ручного пульверизатора.

Пол в коридоре был покрыт резиновыми ковриками, и она не замечала меня, пока я с ней не поравнялся. Я прошел через облако водяной пыли, пробормотав что-то вроде «доброй ночи», и направился к двери.

Уже взявшись за ручку, я услышал:

— Месье, эта дверь закрыта! Вам нужно…

Я не стал дожидаться конца фразы. Дверь действительно была закрыта, но ключ оставался в замке, и я отпер ее за одну секунду. Не успела она за мной захлопнуться, как я уже пересек лестничную площадку и сбежал вниз. К счастью, на следующей двери, ведущей в аптеку, не было замка, а только доводчик.

Через небольшой стеклянный кружок с названием клиники можно было рассмотреть часть зала и входную дверь.

Три минуты, прошедшие с тех пор, как я убрался со двора, не показались мне часами, но я решил, что уже прошло десять-пятнадцать минут. Мне думалось, что генерал Фариси давно ушел и его преследователи уехали вместе с ним. Я проскользнул в аптеку, двинулся к выходу и был в десяти футах от двери, когда увидел, что генерал еще здесь.

Он стоял у прилавка, где делают лекарства по рецептам, и по-прежнему ждал, пока ему изготовят снотворное, которое он якобы собирался купить. Рядом с ним стоял мертвенно-бледный мужчина с отвислой верхней губой и недоуменными, как у потерявшей след гончей, глазами — вне всякого сомнения, майор Давали, переводчик.

Меня охватил ужас, но в следующую секунду я отвернулся от двери и отошел в противоположный конец магазина. Там я углубился в изучение ближайшего прилавка, который должен был скрыть меня от наблюдения с улицы.

Это оказался прилавок с туалетной бумагой по сниженным ценам. Я не мог бесконечно на него пялиться, не вызывая подозрений, поэтому украдкой изучал другие возможности. Рядом располагался прилавок с духами, но там стояла продавщица. Я сместился к витрине под названием «ГИГИЕНА», где были выложены пластиковые мыльницы, подставки для зубных щеток, резиновые уточки и шапочки для душа. Женщина рядом со мной разглядывала мыльницы, и я старался притвориться ее скучающим мужем. Когда она наконец сделала выбор, я развернулся в противоположную сторону и уставился в витрину с бандажами и эластичными чулками «от расширения вен».

Отсюда я мог видеть Фариси. Он наконец получил свои порошки и теперь с помощью майора Давали расплачивался за них.

Лампы горели очень ярко: в их свете все казалось белым и сияющим, даже пол. У меня по лицу струился пот. В любую минуту кто-нибудь мог посмотреть мне в лицо, отвернуться, а потом повернуться снова и начать указывать на меня соседу. Но пока Фариси не ушел, путь на улицу был отрезан. Вернуться в клинику я тоже не мог, дверь наверняка уже снова закрыли.

Фариси забрал свое снотворное и в сопровождении Давали двинулся к двери. Даже теперь он не торопился. Он давал представление для слежки. Остановившись перед прилавком с витаминами, генерал обменялся парой реплик с майором Давали. Потом его внимание привлек прилавок, где было выложено мыло. Наконец он вышел, нарочито прижимая к груди коробочку с порошками.

Но я все равно не мог уйти. Мне надо было дождаться, пока они уедут. Сместившись в сторону спринцовок, я мог видеть, что творится на улице. Они стояли на краю тротуара, и Давали яростно махал руками, очевидно, подзывая такси. Сердце у меня упало. В такое время найти свободное такси в Ницце почти невозможно. И все же каким-то чудом им это удалось. Когда они отъехали, я начал медленно смещаться в сторону двери, считая про себя: я хотел дать им по меньшей мере минуту, чтобы они успели убраться.

На улице я низко опустил голову и сразу повернул направо, подальше от переулка и двора. Сначала я шел медленно, затем постепенно ускорил шаг. На улице было много народу, и трудно было понять, идут за мной следом или нет. Да к тому же по-прежнему существовал риск быть узнанным: от фонарей на улице было светло, как днем. Оставалось надеяться на лучшее. Десять минут спустя я добрался до машины.

Мне хотелось посидеть и собраться с мыслями, но я не стал искушать судьбу. Вместо этого я вытер вспотевшие трясущиеся руки носовым платком и поехал обратно в Мужен.

В окнах виллы «Суризетт» горели огни, и, заехав в гараж, я понял почему. На месте для второй машины стояла «лянча гран туризмо».

Встретить героя с войны вместе с Люсией вышел Филип Санже.

Люсия бегом бросилась ко мне. Санже следовал за ней неторопливым шагом.

— Как все прошло? — спросила она, задыхаясь.

— Нормально. Не совсем по плану, но нормально. Главное, благополучно кончилось. А что он здесь делает?

Санже был достаточно близко, чтобы услышать вопрос.

— Ну, поскольку я теперь в доле в вашем совместном предприятии, я решил на всякий случай приехать. А вдруг вам понадобится помощь.

— Боится за свои денежки, — угрюмо сказала Люсия.

Санже хмыкнул.

— Успокойтесь, дети, успокойтесь. Имейте уважение к моим сединам. — Он посмотрел на меня. — Полагаю, вы не откажетесь от выпивки.

— Не откажусь.

— Тогда пройдем в дом.

Люсия бросила на меня предостерегающий взгляд.

Санже внимательно смотрел, как я снимаю шляпу и пальто, и произнес «ай-ай-ай», когда увидел пистолет. Я передал Люсии папку с образцами документов.

— Это и есть ваша собственность?

— Скорее, ее входные ворота.

Он прошел через гостиную, заметив на ходу:

— Дайте подумать, вам ведь виски со льдом и содовой?

— Да, буду очень признателен.

Санже подошел к столику с напитками в алькове.

— Люсия как раз рассказывала мне о нашем предприятии.

— Не все, — ответила она с нажимом, имея в виду, что не говорила Санже о Скурлети и о том, сколько должен заплатить Фариси.

— Естественно, не все. В конце концов, я только младший партнер. Но то, что я услышал, меня очень заинтересовало. — Минуту спустя Санже вернулся на свое место и передал мне виски. — Похоже, вы тут проявили чудеса героизма.

— Пьер держался великолепно, — с вызовом сказала Люсия, словно Санже пытался меня критиковать.

— Нисколько не сомневаюсь. — Он сел. — Так что произошло сегодня?

Я отпил половину стакана и посмотрел на Люсию.

Она пожала плечами.

— Говори, это уже не важно.

Казалось, Санже не задевает ее враждебность; сам он держался с добродушной снисходительностью.

Я рассказал им, что было в клинике.

Когда я закончил, Люсия выглядела встревоженной.

— Это слишком опасно.

— Ну, может быть, и слишком. — После глотка виски мне стало гораздо легче. — На завтра надо придумать что-нибудь получше. Я обещал позвонить ему вечером. Но об одном мы можем не беспокоиться.

— О чем?

— О самом генерале, — сказал я. — Он ведет себя очень хладнокровно. Фариси не из тех, кто легко теряет голову. И он в точности исполняет приказы. Теперь нам надо только решить, что ему приказывать. Я думал об этом по пути сюда. Можно ли заказать личный самолет из аэропорта Ниццы?

— Наверное. А зачем?

Я встал.

— Вот какая идея… Завтра утром он идет в туристическое агентство и бронирует билеты на самолет в Париж, улетающий во второй половине дня. Те, кто за ним следит, сразу об этом узнают. Потом он возвращается в гостиницу, звонит в аэропорт и договаривается о чартерном самолете в Канны примерно в то же время, о чем слежке станет известно лишь в самый последний момент. В Каннах он берет такси и где-нибудь недалеко отсюда встречается со мной. Скажем, на поле для гольфа. Ну, как вам?

Люсия на миг задумалась.

— Отлично.

— Единственно, мы должны сначала выяснить насчет чартерного самолета. И надо тщательно выбрать место встречи. Чтобы у таксиста не возникло подозрений.

Санже, который до этого молча за нами наблюдал, вдруг разразился хохотом. Люсия сердито на него посмотрела.

— Может, расскажете, что тут смешного? — спросил я.

— Вы, — едва смог выговорить он.

Поставив стакан на место, Санже вытер лицо платком.

— Прошу прощения, действительно очень смешно…

— Вы про план?

— Нет, нет. План остроумный. Я смеялся над вами. — Он снова захохотал.

— Да? — Я начинал злиться.

— Прошу прощения… Вы бы себя послушали. Сначала приключения в клинике, потом план… — Санже восхищенно покачал головой и улыбнулся мне. — Знаете ли вы, мой друг, как сильно вы изменились за последние несколько дней?

— У меня голова была занята другим, — сказал я нетерпеливо. — Да и сейчас тоже.

— Сравните, — изумленным тоном продолжил он, — печального молодого человека с испуганными глазами, молодого человека, всего неделю назад извиняющегося за сам факт своего существования… сравните его с хитрым заговорщиком, за которым охотится полиция и наемные убийцы и который строит планы продажи секретных сведений иностранным державам.

Он снова расхохотался, не в силах сдержать смеха.

Тут рассмеялась и Люсия. На фоне всеобщего веселья только я сохранял кислую мину.

— В последнюю неделю были совсем другие обстоятельства, — напомнил я.

Санже энергично затряс головой.

— Нет, нет, — сказал он, наконец отсмеявшись. — Это не ответ. Мне кажется, я знаю, что вам по вкусу. «Новая злость», — сказал я. Какая глупость! Ваша злость стара, как горы. Просто все эти годы она сидела в вас глубоко запечатанная, как в человеке, который стал полицейским вместо того, чтобы стать мошенником. Или это сублимация? Не важно. Суть в том, что кража вам по душе. Терапия! — Санже снова захихикал. — Знаете, что сразу следовало сделать врачам? Послать вас грабить банки!

К моему глубокому удивлению, идея меня позабавила. Но Люсия вернула нас на землю. Она посмотрела на часы:

— Уже поздно. Давай узнаем про самолет.

Я сказал:

— По-моему, чартерные рейсы летают двадцать четыре часа в сутки. Я позвоню в аэропорт Ниццы и проверю. Я даже могу забронировать самолет для Фариси. Тогда ему останется только оплатить. И заказать билет на парижский рейс, конечно.

— Наливай себе еще, — сказала Люсия. — Я позвоню в аэропорт.

Она уже двинулась к телефону, когда Санже замахал руками:

— Подождите минуту, дети мои, подождите одну минуту!

— Пьер должен скоро звонить Фариси.

— Знаю, знаю. Позвонит ему через минуту. А сначала давайте подумаем. — Он взял мой стакан и отправился за новой порцией. — Давайте все тщательно обдумаем.

Люсия пожала плечами:

— Что тут обдумывать?

— Я сказал, что план Пьера — можно, я буду называть вас Пьером? — остроумный. Но он совсем не безупречный. Более того, он очень опасный. Позвольте, я объясню вам почему.

Мы подождали, пока Санже вернется на место.

— Во-первых, на мой взгляд, вы недооцениваете противников. Из вашего рассказа очевидно, что тут орудует не просто кучка людей с ограниченными ресурсами. За ними стоят могущественные силы. Пьеру сегодня повезло. Но мы не можем полагаться на удачу. Мы не можем себе позволить любительства. Давайте подробно рассмотрим план. Пьер считает, что, поднявшись в воздух, Фариси становится для них недосягаем. Вовсе не обязательно. Даже для такого короткого перелета, как от Ниццы до Канн, выписывается полетное задание. Пункт назначения Фариси будет известен с самого начала. Откуда вы знаете, что у ваших противников нет агента на побережье, которому они могли бы позвонить?

Я сразу вспомнил про Скурлети в Антибе.

— Вы говорите, у них есть агенты на мотоциклах, — продолжил Санже. — Если добавить к чистому времени полета между Ниццей и Каннами еще взлет и посадку, мотоциклист будет здесь едва ли не раньше. Выбрать другой аэропорт, подальше? Динь? Экс-ан-Прованс? Пьеру придется ехать за сотни километров, возможно, при свете дня, чтобы успеть на свидание, и каждый километр повышает риск быть узнанным.

Он замолчал. Люсия нахмурилась.

— А теперь еще один момент. На месте генерала Фариси я бы на этот план не согласился. Одно дело — Пьер: он отдает документы и получает взамен деньги. Другое дело — Фариси, которому нужно доставить эти документы своему правительству. Куда он с ними пойдет? Обратно на самолет? Он не доберется живым.

— Да, ему не стоит и пытаться, — кивнул я. — Впрочем, полагаю, генерал способен сам о себе позаботиться.

— Возможно. И вряд ли он сочтет незнакомое поле для гольфа хорошим местом для передачи бумаг. Да и как его винить? В любом случае в этом нет никакой необходимости.

— В чем?

Он сгорбился, руки у него подрагивали.

— Во всех этих сложностях.

— У вас есть план проще?

— Конечно. — Санже выглядел немного удивленным. — Я думал, вы уже догадались.

— Пока что нет.

— Вопрос лишь в том, — он вопросительно посмотрел на Люсию, — сочтете ли вы его приемлемым.

Ее глаза сузились.

— Хорошо, расскажи нам, в чем состоит твой план, Патрик.

Санже сосредоточился, крутя в руках какие-то мелочи.

— Пьер ужасно рисковал. Ты, моя дорогая Люсия, тоже. Когда-нибудь ваше везение кончится. С другой стороны, у вас появился партнер, который пока не испытывал свою удачу.

Он замолчал. Люсия сжала губы.

Санже одарил ее дружеской улыбкой.

— Люсия никогда не доверяла друзьям, хотя они доказали свою верность на деле.

Она повернулась к нему вся красная от гнева.

— Я сказала, что не выдам Адель, и я ее не выдам!

— И меня тоже, я надеюсь.

Санже посмотрел на меня, как бы ища поддержки. Ох уж эти женщины!

— Так что вы задумали? — спросил я просто.

— Ладно, к делу. — Он уселся поудобнее. — Люсия объяснила мне, что вы намерены сдаться полиции. Думаю, вам надо пойти туда завтра прямо с утра.

Люсия и я одновременно стали возражать. Он поднял руки — сама оскорбленная невинность.

— Дети, погодите! Не надо так кричать! Вы хотите послушать или нет?

Мы замолчали.

Чуть подождав, Санже негромко продолжил:

— В тот момент, когда вы придете в полицию, случится сразу несколько вещей. Во-первых, агенты Комитета лишатся почвы под ногами. Они будут задавать себе вопрос о причинах такого поступка и не находить ответа. Если вы отдали документы французской полиции, очень скоро они окажутся на руках у полиции Ирака, с ужасными последствиями для заговорщиков, планирующих операцию «Даг», и всех, кто с ними связан. Вместо того чтобы нападать, им придется обороняться. Если одновременно с этим генерал Фариси возьмет билет на первый же рейс в Анкару, Халеб или Багдад, их опасения подтвердятся. Они решат, что ему приказали возвращаться домой. Конечно, наблюдать за ним не перестанут, но будут это делать с гораздо меньшим рвением. Вы согласны?

— Дальше.

— Вас допрашивает полиция. Генерал Фариси возвращается домой. Похоже, все закончено. Кто обратит внимание, что некий месье Санже снял номер в одном отеле с генералом Фариси? Кто заметит, что генерал Фариси на пути к лифту немного задержался, чтобы перемолвиться с месье Санже? Никто. — Он вытянул руки. — Сделка состоялась.

Я посмотрел на Люсию. Она встретилась со мной глазами и устало вздохнула.

— Это не лишено смысла, милый.

— Да, но есть одно «но». Фариси должен сходить в банк, чтобы получить деньги. Наверняка их это насторожит.

Санже ухмыльнулся:

— Готов поспорить, что Фариси уже побывал сегодня в банке и договорился, чтобы деньги доставили ему завтра курьером. Я бы так и поступил на его месте. Это очевидная мера предосторожности. Конечно, ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов. Некая доля риска сохраняется. Отсюда последний вопрос.

— О вашей доле?

— Совершенно верно.

Люсия даже не вздыхала. Она сдалась.

— Что вы предлагаете?

— Треть?

Люсия простонала. Я тоже простонал, молча, но сочувственно. Теперь придется назвать ему сумму, о которой я договорился с Фариси. Я попробовал поторговаться:

— Пятнадцать процентов.

— Мы ведь уже договорились на десять процентов, — запротестовал Санже. — Не думаете же вы…

— Пятнадцать процентов от четырехсот девяноста тысяч франков, — сказал я. — Столько должен заплатить Фариси.

Мне доставило удовольствие посмотреть, как в первый момент у него отвалилась челюсть. Затем Санже опомнился.

— Ничего себе! — только и смог сказать он.

— Семьдесят три тысячи пятьсот франков! — подсчитала Люсия. — Семьдесят три тысячи лишь за то, чтобы снять номер в отеле!

— И еще за идею и определенный риск!

— Риск? После всего того, что сделал Пьер?

— Тогда я беру назад свое предложение, — жизнерадостно сказал Санже. — Пусть Пьер сам снимает номер в гостинице.

— Скотина!

— Так мы договорились?

Она посмотрела на меня.

— Договорились, — кивнул я.

Через пять минут, когда мы обсудили детали, я позвонил Фариси и сообщил ему условия обмена. Он горячо их одобрил. Похоже, посещение клиники оставило у него столь же неприятное впечатление, как и у меня. Возник только один вопрос.

— Когда этот человек позвонит, как я буду знать, что это он? Вы должны дать ему пароль.

— Да, согласен. Пароль будет «Этос».

Мне пришлось произнести слово по буквам, но шутка того стоила. Однако веселился один лишь Санже.

Десять минут спустя, после дальнейших обсуждений, я позвонил Саю Логану в его парижскую квартиру.

К телефону подошла жена. Очевидно, они уже легли спать. Я слышал, как она сказала:

— Это сукин сын Маас.

Сай ответил не сразу; очевидно, включал магнитофон.

— Привет, Пит, — произнес он как ни в чем не бывало, — давно не виделись.

Похоже, решил оставить упреки и обвинения на потом.

— Кажется, неплохая получилась статья, — начал я. — Надеюсь, ты справился с последствиями без особых трудностей.

— Нельзя сказать, что меня это порадовало. Откуда ты звонишь?

— С юга. Я подумал, что, возможно, вы захотите напечатать продолжение истории.

— Возможно.

— Не слышу энтузиазма. Я могу связаться с «Пари матч».

Сай подскочил как ужаленный.

— Не советую, Пит. Если, конечно, не хочешь отвечать в суде. У тебя с нами действующий контракт, забыл? Тебе по-прежнему платят зарплату и будут платить, пока не истечет контракт. Распоряжение из Нью-Йорка.

Я рассмеялся.

— Понимаю. Будет некрасиво, если вы сейчас меня вышвырнете.

— Это наше дело. Но пока ты все еще работаешь на нас. Так о каком продолжении речь?

— Боб Парсонс все еще здесь?

— Да. А в чем дело?

— Я убедил мисс Бернарди сдаться полиции и передать ей все бумаги полковника Арбиля, какие у нее есть.

— Послушай, мерзавец, если ты опять выкинешь…

— Я не собираюсь ничего выкидывать. Если Боб Парсонс, только Боб Парсонс и никто другой, будет ждать меня с машиной в том месте, которое я укажу, он сможет отвезти нас в полицейский комиссариат Ниццы и получить всю историю из первых рук.

— Ты серьезно?

— Совершенно. Я все это время над этим работал. Она не разрешала связываться ни с тобой, ни с полицией.

— А сейчас она согласилась сотрудничать?

— Да, я ее убедил. Естественно, она волнуется.

— Ты сказал, Боб Парсонс. А как насчет фотографа?

— Хорошо, пусть еще фотограф. Но больше никого.

— Больше никого и не надо. Где ты хочешь, чтобы тебя встретили?

— В Кань-сюр-Мер. Лучше дай мне поговорить об этом с Бобом, чтобы не было утечки информации. Где он остановился?

— В Негреско. Я его сейчас предупрежу. Можешь ему перезвонить?

— Хорошо. Если мне не удастся с ним связаться, пусть ждет в северной части площади в Нижнем Кане. Записал? И вот еще что. Хорошо бы он захватил с собой адвоката. Я все объясню, но мало ли что полицейским в голову взбредет. Мисс Бернарди тоже может понадобиться защита. Она по-прежнему очень напугана, никак не оправится от пережитого ужаса. Ну, это, в общем, понятно.

Я старался говорить взволнованно.

На Сая это подействовало.

— Не беспокойся, Пит. Мы пригоним тебе морскую пехоту и целый взвод адвокатов. Главное, не подведи.

— Я же не подвел тебя с интервью?

— Да, Пит, только не выкини чего-нибудь, как в тот раз, хорошо?

— Пусть Боб ждет меня завтра утром. Спокойной ночи.

На сей раз оба слушателя были довольны.

— Они пришлют адвокатов? — недоверчиво спросила Люсия. — Чтобы те проследили за всем в полиции?

— Обещали прислать. Я не хочу провести завтрашнюю ночь в тюрьме. Кроме того, у нас на завтра намечена встреча с нашим другом — мы должны забрать у него деньги.

Санже просиял и многозначительно посмотрел на Люсию:

— Нет, ты видишь? Что я говорил! Он прирожденный аферист. Вы просто созданы друг для друга.

На следующее утро Санже высадил нас вместе с чемоданом Арбиля примерно в километре от условленного места в Нижнем Кане. И сразу занервничал, когда мы намекнули, что неплохо было бы подъехать поближе.

— Я должен сегодня быть в Ницце по вашему делу, — отрезал он. — Если друзья Пьера решили улучшить отношения с полицией, заранее сообщив им о ваших намерениях, это существенно осложнит ситуацию.

Пришлось выйти из машины и пройти оставшееся расстояние пешком. Навстречу попалось несколько прохожих, но никто не обратил на нас никакого внимания. Подумаешь, мужчина и женщина с тяжелым чемоданом!.. Люсия надела парик, а я — шляпу. Хотя мы были довольно далеко от дома на улице Карпоньяр и тех, кто за ним следил, все равно не стоило без надобности рисковать.

Боб Парсонс стоял возле своей машины в условленном месте и озирался по сторонам, фотограф рядом с ним держал аппарат на изготовку. Как ни странно, они не замечали нас до тех пор, пока мы не подошли на расстояние нескольких метров.

Фотограф распознал нас первым и сразу же приступил к делу. Я представил Боба Люсии. Она ухитрилась одновременно выглядеть жалкой, безучастной и слегка не в своем уме и отказалась снять парик для фотографа, заявляя, что ей по-прежнему грозит опасность. Это я настоял, чтобы она пошла в полицию, сказала Люсия; возможно, зря она меня послушалась. Боб Парсонс явно начал нервничать; когда я вполголоса предложил ему отозвать фотографа и сесть в машину, он сразу же согласился.

Боб Парсонс мне всегда нравился. Он был родом из Сан-Франциско, лет примерно сорока, с длинным худым лицом и безобидным юмором. К тому же отличный репортер. По пути в Ниццу Боб ухитрился вытащить из нас заготовленную для полиции историю и, более того, указать нам на несколько дыр, которых мы не заметили. Вдвоем с Люсией мы сумели залатать их, хоть нам и пришлось поволноваться; как выяснилось позднее, возможность провести генеральную репетицию оказалась просто бесценной.

С согласия Люсии Боб остановился почти перед самым комиссариатом и послал фотографа вперед, чтобы тот снимал наше прибытие. Она также скинула парик и шарф и положила их в сумочку. Я снял шляпу.

В комиссариате нам устроили сущий ад.

Сай, как и обещал, пригласил трех адвокатов, чтобы представлять наши интересы, но почти сразу стало ясно, что от полиции так дешево не отделаться. Адвокатам заявили, что, поскольку мы как ответственные граждане явились добровольно и против нас не выдвинуто (пока) никаких обвинений, наши интересы не нуждаются в защите. Поскольку мы не находимся под арестом (пока), нам не нужны законные представители. Если они, адвокаты, считают, что их клиенты виновны в каких-либо преступлениях, то пусть скажут.

Адвокаты решили на время умерить свою прыть. Мы оказались предоставлены сами себе.

Люсия была великолепна и так убедительна, что я даже забеспокоился. Один впечатлительный помощник комиссара настолько проникся сочувствием, что решил вызвать врача, чтобы тот вколол успокоительное. Ей пришлось спешно ослабить воздействие на публику. Вместо врача на консультацию пригласили какую-то угрюмую матрону из женской тюрьмы. Она прописала чашку горячего шоколада.

Вскоре после этого нас разделили. Мне пришлось снова повторять свою историю. Почему я сразу не обратился в полицию? Я не мог злоупотребить доверием мадемуазель Бернарди. Но если я считал, что ее страхи не имеют под собой никакого основания, я должен был поставить в известность полицию? Вначале у меня не было никакой возможности понять, что ее страхи беспочвены. Читал ли я документы, которые хранятся в чемодане? Нет. Почему? Я не читаю по-арабски. Мадемуазель Бернарди говорила мне, что содержится в этих документах? Нет. На чем, по-моему, основаны ее страхи? На том, что говорил ей про эти документы полковник Арбиль, и том факте, что его убили люди, их искавшие.

Это тянулось бесконечно. Мои часы остановились, и я потерял чувство времени. В какой-то момент мне принесли поесть. Потом допрос возобновился.

Я жил в доме в Каннах, верно? Как же так получилось, что домработница не заметила следов моего присутствия? Ничего удивительного, у нее очень плохое зрение. Где я спал? В кладовке. Где именно? На подушках от садовой мебели. Как я побрился сегодня утром? Мадемуазель Бернарди одолжила мне бритву. Может быть, я делил с леди еще и постель? Задайте этот вопрос самой леди. Буду ли я возражать, если меня подвергнут личному обыску? Пожалуйста, обыскивайте.

И так далее и тому подобное.

Очевидно, уже далеко за полдень меня перевели в какую-то комнату для ожидания. Через пару минут появился Боб Парсонс, а с ним один из адвокатов — важного вида невысокий круглолицый мужчина.

Боб выглядел усталым.

— Что ж, Пит, — сказал он, — пока тебе расслабляться рано, но вроде бы ты вне подозрений. Мэтр Казье говорит, тебя не станут задерживать.

— А что с Люсией?

— Несколько часов назад прилетели копы из Цюриха, сейчас с ней беседуют. Она может сказать им что-нибудь, чего не было в интервью?

— Нет, ничего.

— Тогда ее тоже скоро отпустят. Хотя возникла одна проблема.

— Какая?

— Коллеги-журналисты. На улице вас караулит около пятидесяти человек.

— О Боже!

— Я поговорил с Саем, а он, в свою очередь, — с Нью-Йорком. Для нас еще слишком рано. Текст мы им отошлем по телетайпу примерно через час. А фотографии, сделанные сегодня утром, уже улетели в Париж. Парочку тех, что получше, мы оставим для себя, а остальное отдадим агентствам.

— Так как быть с теми, кто ждет снаружи?

— Ну, пусть снимут тебя с девушкой, а что касается заявлений, полицейские ясно дали понять, что первыми говорить будут они, да и то после того, как разведслужбы изучат бумаги Арбиля. Так что вам предписано помалкивать.

— Уже кое-что. Когда мы отсюда выберемся?

— Думаю, что сразу, как только отпустят Люсию.

В разговор вмешался мэтр Казье:

— Есть одна небольшая трудность, месье Маас. Полиция высказала пожелание, чтобы вы и мадемуазель Бернарди оставались в Ницце и ежедневно приходили в комиссариат. Это просьба разведывательного управления. Возможно, когда документы Арбиля будут переведены, вам захотят задать еще вопросы.

— Понятно. Ну, хорошо.

— Тут возникает другая трудность, Пит. — Боб Парсонс смутился. — По крайней мере мне это представляется трудностью. Не знаю, как тебе. Видишь ли, я забрал твои чемоданы из гостиницы, которая рядом с вокзалом. По словам мэтра Казье, Люсия намерена вернуться в свой дом в Каннах — арендная плата все равно уплачена вперед. Полиция не против. Похоже, Люсия считает, что ты поедешь с ней. Вроде как у вас была договоренность.

— Она говорит, — твердо и даже требовательно сказал мэтр Казье, — что поскольку вы убедили ее сдаться полиции, она рассчитывает, что вы останетесь с ней и будете защищать ее от назойливых журналистов. Что она согласилась лишь после того, как вы дали ей такое обещание.

Мне стоило большого труда сохранить невозмутимое выражение лица.

— Возможно, я что-то такое обещал…

— Поскольку полиция требует, чтобы вы из страны не выезжали, я не вижу оснований для нарушения данного обещания.

У него был очень строгий вид: очевидно, Люсия произвела сильное впечатление.

Я по-прежнему изображал нерешительность:

— Ну…

— Позвольте напомнить, — продолжил мэтр Казье сурово, — в прессе уже высказывались различные предположения о ваших взаимоотношениях с леди. Если вы в такую минуту оставите ее, это произведет на публику очень плохое впечатление. Она француженка. А вы представляете американское издание.

— Вероломный американец, — саркастически пробормотал Боб Парсонс. — Сначала воспользовался ее историей, а потом бросил бедную девушку на растерзание волкам.

Он посмотрел мне прямо в глаза. Притворяться не было смысла, он явно догадался, что мы с Люсией любовники.

Я повернулся к мэтру Казье:

— Хорошо, если она просит, я так и сделаю. У меня, правда, нет машины. Если мы должны каждый день докладываться полиции, без машины будет трудно.

— Можешь взять мою, — быстро сказал Боб. — Твои чемоданы уже в багажнике. Я сегодня возвращаюсь в Рим. Уладим вопрос с прокатом перед моим отъездом завтра утром.

С его лица не сходила широкая ухмылка. Он явно был доволен. Я тоже, но по другой причине. Если бы не мэтр Казье, я бы улыбался во весь рот.

В семь вечера, измотанные до предела, мы наконец покинули комиссариат и вырвались из лап фотографов. Самые неугомонные следовали за нами на машинах и на мотоциклах. На улице Карпоньяр нас уже ждала еще одна группа фотографов. Снова защелкали затворы. Однако минут через двадцать толпа поредела, и мы смогли заехать во двор.

В девять я выехал со двора и закрыл за собой ворота. На улице дежурили лишь два фотографа и одинокий репортер. Мадемуазель Бернарди очень устала, сказал я им, и легла спать. С ней осталась сиделка, которую мы пригласили заранее. Никто не поинтересовался, какие у меня планы на вечер. Теперь я стал для них лишним конкурентом.

Я спустился с холма на шоссе в Ванс, а затем повернул в переулок, который вел на ферму.

Люсия ждала меня у входа в оливковую рощу, где мы останавливались двумя днями ранее. На ней снова были парик и платок. Я надел шляпу. Люсия захватила бутылку шампанского, чтобы отпраздновать удачное завершение сделки. Окольными дорогами мы весело доехали до виллы «Суризетт».

Санже встречал нас с радостным дружелюбием врача, который посмотрел рентгеновские снимки и сделал вывод, что болезнь не так опасна, как представлялось вначале.

— Полагаю, у вас был непростой день, дети мои. Я слышал по радио.

Он отправился к столику с напитками.

Люсия многозначительно посмотрела на меня.

— Да, день выдался тяжелый, — сказал я. — Но если наши новости вы уже знаете, то, может, расскажете свои? Вам удалось встретиться с Фариси?

— Разумеется.

Он вернулся с бренди для Люсии.

— Ну и?

— Встреча была короткой, однако очень интересной. Незаурядный человек. Очень.

Мы ждали, пока Санже нальет мне виски, а себе кампари с содовой.

— И?

Он скорбно покачал головой:

— Дети, мы ошиблись в расчетах.

— Вы получили деньги? — не выдержала Люсия.

— Получил, но не все.

Санже тяжело вздохнул.

— Сколько?

— Как я уже говорил, мы неправильно подсчитали. — Он отхлебнул из своего стакана. — Вам надо было подождать с походом в полицию. И получилось так, что его помощник… Как его зовут?

— Давали.

— Да, Давали. Он услышал новости по радио. Там говорили, что вы передали полиции секретные документы. Фариси внезапно решил, что вы его обманули. В результате он отказался от сделки. Мне было очень трудно его переубедить.

Я вскочил на ноги.

— Бред! Он знал, что мы намерены передать бумаги Арбиля полиции. Я ему говорил. Это незаконченная история курдского народа.

Санже пожал плечами.

— По радио сказали «секретные документы, которые были переданы в Главное разведывательное управление». Естественно, он решил, что я отдал ему не все. Мне было очень трудно его переубедить.

Люсия тоже вскочила на ноги. Глаза ее блестели.

— Сколько, Патрик? — Она почти кричала. — Сколько?

Санже вздохнул.

— Половина, — ответил он кротко.

— Ложь!

— Половина. Двести сорок пять тысяч франков. Я вам сейчас покажу.

Он двинулся к сейфу.

Люсия сорвала с головы парик и швырнула им в Санже, но не попала.

— Дети мои, успокойтесь.

— Грязная скотина!

— Не надо нервничать.

— Мерзавец!

— Пьер, скажите ей, чтобы она перестала кричать.

— Я сам сейчас закричу, — сказал я. — А еще позвоню генералу Фариси и поинтересуюсь, какую сумму он вам передал.

— Генерал улетел пятичасовым рейсом. — Санже укоризненно улыбнулся. — Перестаньте, дети мои. Двести сорок пять тысяч франков, за вычетом моих семидесяти трех тысяч, дает вам почти сорок тысяч долларов. Неплохая цена за стопку пожелтевшей бумаги, на которой…

Еще десять минут оглушительных споров ушло на то, чтобы снизить его комиссию с семидесяти трех до сорока трех тысяч. Все это время он не терял самообладания и благожелательной снисходительности. Ничего удивительного, поскольку почти наверняка вторая половина денег была у него где-то припрятана.

Он мог себе позволить говорить откровенно:

— Дорогая, ты ведешь себя глупо. Ради тебя я бы не стал сюда возвращаться. Если бы не Пьер и все те гадости, которые он может написать про меня в своем журнале, я бы, наверное, давно уже был в Италии. А поскольку Пьер тоже в деле, он вынужден будет молчать. Так что мы друзья.

Санже не спросил о размере моей доли — думаю, его это не очень интересовало, но, передавая Люсии двести двадцать две тысячи и глядя, как она мрачно заталкивает их себе в сумку, он высказал соображения о моей дальнейшей судьбе:

— Знаете, идея Пьера про журнал — совсем неплоха. В качестве инвестиции, я имею в виду. Впоследствии она может приносить неплохой доход. Я бы тоже принял участие. Только тут возникает одна проблема. Это надо оформить как общество с ограниченной ответственностью, иначе риск неоправданно велик. Но по французским законам держателем основного пакета может быть только гражданин Франции. А значит, Пьеру надо найти кого-то, кому бы он мог доверять.

Люсия на минуту задумалась, потом пожала плечами.

— Это его дело. — Она многозначительно посмотрела на меня. — Пьер, не забудь забрать из спальни наши вещи.

— Да, конечно.

Санже, улыбаясь, подошел ко мне.

— Я возьму револьвер, если не возражаете. Он принадлежит Адели. И ключи от ее машины тоже.

— Конечно. Можете меня не провожать. Я помню дорогу.

В какой-то момент я испугался, что он все равно пойдет за мной, но нас спасла Люсия. Она опрокинула бокал с бренди.

— Прошу прощения, — услышал я ее расстроенный голос, когда поднимался по лестнице, — я ужасно перенервничала. Еще бы! Считаешь человека своим другом, а выясняется, что он думает только о своих интересах. У меня до сих пор дрожат руки!

Два конверта, набитые полученными от Скурлети деньгами, я нашел там, где мы их спрятали: под ковром в спальне. Я положил их в карманы, забрал чемодан и спустился вниз.

Санже был, по обыкновению, весел и добродушен, когда провожал нас к машине.

— До свидания, дети мои, до свидания. Я передам Адели от вас привет, — сказал он нам на прощание.

Только когда мы выехали из Мужена, Люсия упомянула о деньгах Скурлети.

— Все в порядке, милый?

— Да. — Я похлопал себя по карману.

Снова последовало молчание. Затем она спросила:

— А главным акционером действительно может быть только гражданин Франции?

— Не знаю, но мы можем выяснить.

Я достал из карманов один за другим два конверта и передал их Люсии.

Она поцеловала меня в щеку.

— Четыреста тысяч…

— Четыреста две тысячи, — поправил я ее.

— Надо рассчитаться с домработницей. Я обещала оплатить ей операцию на глазах.

— Да, правда.

Люсия улыбнулась и положила руку мне на колено.

— Я никогда не забываю своих обещаний, милый, — сказала она, а потом добавила задумчиво: — Мэтр Казье был очень внимателен сегодня. Пожалуй, имеет смысл обратиться к нему за советом.