Меня зовут Себастиан Радд, и, хотя в нашем городе я известный адвокат, вы не встретите мое имя ни на рекламных щитах, ни на спинках автобусных кресел, ни напечатанным в деловых справочниках, где информация об адвокатах дана жирным шрифтом. Я не плачу́, чтобы меня показали по телевизору, но на экране появляюсь часто. Вы не найдете обо мне упоминания ни в одной телефонной книге. У меня нет обязательного для адвоката офиса. Я всегда хожу с пистолетом, причем на законных основаниях, потому что мое имя и лицо, как правило, вызывают нездоровый интерес со стороны людей, которые тоже носят при себе оружие и не смущаются пускать его в ход. Я живу один, сплю обычно тоже один и не обладаю терпением и пониманием, необходимыми для поддержания дружеских отношений. Вся моя жизнь подчинена служению закону, вечно ненасытному и редко благодарному. Я бы не сравнивал его с ревнивой любовницей, как повелось с чьей-то легкой руки. Он больше похож на деспотичную жену, которая контролирует все финансы. И изменить ничего нельзя.

В последнее время я ночую в дешевых мотелях, которые приходится менять каждую неделю. Я не стараюсь сэкономить; скорее пытаюсь просто остаться в живых. Есть немало желающих меня убить, и многие открыто об этом заявляют. На юридическом факультете не рассказывают, что в один прекрасный день можно вдруг оказаться защитником человека, обвиняемого в совершении преступления столь гнусного и отвратительного, что обычно законопослушные граждане невольно хватаются за оружие и грозят сами расправиться и с обвиняемым, и с его адвокатом, и даже с судьей.

Но мне угрожали и прежде. Это неотъемлемая часть работы адвоката отверженных, той узкой специализации, на которой мне пришлось остановиться лет десять назад. Когда я закончил учебу, с работой было плохо. Я скрепя сердце устроился на неполную ставку в городской адвокатуре. Оттуда попал в небольшую дышавшую на ладан фирму, которая занималась защитой исключительно по уголовным делам. Через несколько лет фирма окончательно разорилась, и я оказался на улице, где, подобно многим другим, был вынужден крутиться, чтобы заработать на жизнь.

Я получил известность благодаря одному делу. Не могу сказать, что оно меня прославило, потому что, если серьезно, как можно говорить о славе адвоката в Городе с миллионным населением? В Городе хватает трепачей, считающих себя знаменитыми. Они улыбаются с рекламных щитов, предлагая помощь при банкротстве, или надувают щеки в телевизионных рекламных роликах, пытаясь изобразить, как глубоко их трогают ваши личные проблемы, но за свою рекламу им приходится платить. В отличие от меня.

Итак, дешевые мотели меняются каждую неделю. Я нахожусь в самом разгаре судебного процесса, который проходит в унылом и захудалом рабочем городке Майлоу, что в двух часах езды от Города, где я живу. Я защищаю восемнадцатилетнего отщепенца, у которого плохо с головой. Он обвиняется в убийстве двух маленьких девочек — это одно из самых жутких преступлений, с которыми мне приходилось сталкиваться, а их было немало. Мои клиенты почти всегда виновны, так что я не особо заморачиваюсь на тот счет, получают ли они по заслугам. Правда, в данном случае Гарди не виноват, но что это меняет? Ничего. Но сейчас для Майлоу важно, чтобы Гарди признали виновным, приговорили к смерти и казнили как можно быстрее, чтобы городок мог вздохнуть свободно и продолжить свой путь. Но путь куда именно? Будь я проклят, если знаю, да мне это и не важно. Этот городок уже полвека пятится назад, и один паршивый вердикт не изменит его курса. Я читал и слышал, что Майлоу наконец следует «вздохнуть свободно», что бы это ни значило. Нужно быть полным идиотом, чтобы поверить, будто этот городишко каким-то волшебным образом начнет расти и процветать и станет более терпимым, как только Гарди казнят, вколов смертельную инъекцию.

Моя работа многогранна и сложна и в то же время довольно проста. Штат платит мне за предоставление первоклассной защиты обвиняемому в тяжком убийстве, и я обязан сражаться изо всех сил, чтобы устроить настоящий ад в зале суда, где никто никого не слушает. По сути, Гарди признали виновным уже на следующий день после ареста, и суд над ним — пустая формальность. Тупоголовые и беспринципные полицейские состряпали обвинения и сфабриковали доказательства. Прокурор об этом знает, но он тряпка и в будущем году хочет переизбраться на новый срок. Судья постоянно пребывает в летаргическом сне. Присяжные — в основном простые, хорошие люди, к процессу они относятся как к священнодействию и будут готовы поверить любой лжи, произнесенной напыщенными представителями власти со свидетельской кафедры.

В Майлоу хватает дешевых мотелей, но останавливаться в них я не могу. С меня готовы заживо содрать кожу, меня бы с радостью линчевали или даже сожгли на костре. Если мне повезет, то снайпер просто всадит мне пулю в лоб, и все будет кончено в мгновение ока. Во время судебного разбирательства меня охраняет полиция штата, но я не питаю особых иллюзий насчет этой защиты. Копы относятся ко мне ничуть не лучше, чем большинство жителей. Они видят во мне длинноволосого беспринципного негодяя, у которого хватает наглости защищать права детоубийц и им подобных.

Сейчас я живу в мотеле «Хэмптон-Инн», расположенном в получасе езды от Майлоу. Номер в сутки здесь стоит шестьдесят долларов, и штат возместит мне расходы на проживание. Соседний номер занимает Напарник — мой внушительных размеров и вооруженный до зубов помощник, который носит только черные костюмы и везде меня сопровождает. Напарник — мой водитель, телохранитель, доверенное лицо, ассистент по юридической части, кэдди[1] и единственный друг. Его преданностью я обязан решению присяжных, признавших его невиновным в убийстве наркополицейского, который работал под прикрытием. Мы вышли из зала суда рука об руку и с тех пор не разлучались. По меньшей мере дважды его пытались убить полицейские, находясь не при исполнении. Один раз они приходили за мной. Но пока нам удается держаться. Или, точнее сказать, вовремя залегать на дно.

В восемь утра Напарник стучит в мою дверь. Пора идти. Мы здороваемся и усаживаемся в мою машину — большой черный фургон, оснащенный всем необходимым. Поскольку он служит еще и офисом, то задние сиденья расположены вокруг небольшого складного столика. Здесь есть диван, на котором мне нередко приходится ночевать. Стекла всех окошек затонированы и пуленепробиваемы. В фургоне имеется телевизор, музыкальный центр, Интернет, холодильник, бар, пара пистолетов и смена одежды. Я сажусь на переднее сиденье рядом с Напарником, и, выезжая со стоянки, мы перекусываем сандвичами с колбасой, которыми предусмотрительно запаслись в закусочной. Перед нами едет полицейская машина без опознавательных знаков, сопровождающая нас в Майлоу. Позади держится еще одна. Последнее письмо с угрозой физической расправы мы получили два дня назад по электронной почте.

Напарник разговаривает, только если я к нему обращаюсь. Я не устанавливал такого правила, но оно мне по душе. Напарника ничуть не смущает долгое молчание, и меня тоже. За несколько лет немногословного общения мы научились понимать друг друга с помощью кивков, подмигивания и пауз. На полпути к Майлоу я открываю папку с делом и начинаю черкать заметки.

Двойное убийство было настолько чудовищным, что за него не брался ни один местный адвокат. После ареста на Гарди достаточно было просто взглянуть, чтобы отбросить любые сомнения в его виновности. Длинные крашеные, черные как смоль волосы, причудливый набор пирсинга выше шеи и татуировок ниже ее, стальные серьги под стать, холодные светлые глаза и ухмылка, говорившая: «Ладно, я это сделал, что теперь?» В своем первом репортаже местная газета Майлоу описала его как «члена сатанинского культа, уже привлекавшегося за растление малолетних».

А как насчет честного и непредвзятого освещения событий? Гарди никогда не был членом сатанинского культа, да и покушение на растление тоже вызывает вопросы. Но с этого момента он стал виновным, и я до сих пор удивляюсь, что его все еще не осудили. Гарди хотели вздернуть уже давно.

Само собой разумеется, что все адвокаты в Майлоу тут же заперли двери и отключили телефоны. Городок слишком мал, чтобы содержать службу государственных защитников, и в случае неплатежеспособности подсудимого адвокат назначается решением судьи. По негласному правилу, такие бесперспективные дела поручаются молодым городским адвокатам: во-первых, кому-то же надо их вести, а во-вторых, юристы постарше уже прошли через это, когда сами начинали. Однако защищать Гарди не соглашался никто, и, честно говоря, я их не виню. Это их город и их жизнь, и такой клиент в послужном списке может бросить тень на всю карьеру.

Как члены общества, мы все свято верим, что у обвиняемого в совершении тяжкого преступления есть право на справедливый суд, но далеко не всем нравится, когда для обеспечения этого права привлекается толковый адвокат. Меня часто спрашивают: «Как вы можете защищать такого подонка?» На это я просто отвечаю, что кто-то должен это делать, и быстро ретируюсь.

Хотим ли мы в самом деле справедливого судебного разбирательства? Нет, не хотим. Мы хотим справедливости, причем немедленно. А что является справедливым, определяем сами в каждом конкретном случае.

Точно так же мы не верим в справедливое судебное разбирательство, поскольку ничуть не сомневаемся, что его не существует. Презумпцию невиновности теперь сменила презумпция вины. Бремя доказательства превратилось в пародию, поскольку доказательством зачастую является ложь. Вина при отсутствии обоснованного сомнения означает только одно: если есть вероятность, что он это сделал, давайте уберем его куда-нибудь подальше.

Как бы то ни было, адвокаты бросились врассыпную, и Гарди остался без защитника. И вскоре позвонили мне, что довольно красноречиво свидетельствует о моей репутации — уж не знаю, радоваться этому или огорчаться. В юридических кругах нашей части штата теперь хорошо известно, что, если все отказываются вести дело, надо обратиться к Себастиану Радду. Он готов защищать кого угодно!

После ареста Гарди возле тюрьмы собралась толпа и требовала справедливости. Когда полицейские вели его в наручниках к фургону, чтобы отвезти в суд, толпа осыпала его проклятиями и забрасывала помидорами и камнями. Об этом подробно написали в местной газете и даже сняли специальный репортаж для вечерних новостей Города (в Майлоу нет своей сетевой станции, только дешевое кабельное оборудование). Я умолял перенести суд в другое место, просил судью проводить судебные заседания не меньше чем за сто миль от Майлоу, чтобы имелся хоть какой-то шанс найти хотя бы нескольких присяжных, кто не швырял бы в подсудимого камнями и не проклинал его за ужином. Но нам отказали. Все мои досудебные ходатайства были отклонены.

Город жаждал справедливости. Жаждал крови.

Наш фургон свернул к зданию суда и остановился у заднего входа: группы поддержки не наблюдается, но кое-кто из завсегдатаев, как всегда, на месте. Они собрались за полицейским ограждением, выставленным неподалеку, и размахивают убогими плакатами с очень содержательными надписями, вроде «Детоубийцу в петлю!», «Сатана ждет!» и «Радд, подонок, вон из Майлоу!». Этих трогательных энтузиастов набралось около десятка, и их цель — поглумиться надо мной, но главное — показать свою ненависть к Гарди, которого вот-вот должны привезти сюда же. В первые дни процесса эту маленькую группку даже снимали, и кое-кто со своими плакатами попал в газеты. Понятное дело, это еще больше их раззадорило, и с тех пор они дежурят здесь каждое утро. Толстуха Сьюзи держит плакат «Радд — подонок!» и смотрит так, будто хочет пристрелить меня на месте. Боб-Патрон, утверждающий, будто приходится родственником одной из погибших девочек, сказал, о чем даже написали, что судебный процесс был пустой тратой времени. Боюсь, в этом он прав.

Остановив фургон, Напарник устремляется к моей двери, к нему присоединяются три молодых помощника шерифа такой же внушительной комплекции. Я выхожу, и меня сразу обступают, чтобы прикрыть, после чего вталкивают в заднюю дверь здания суда, а Боб-Патрон громко обзывает шлюхой. Я благополучно добрался и теперь в безопасности. Я не знаю ни одного случая за последнее время, когда адвоката по уголовным делам застрелили у здания суда в разгар судебного процесса, однако уже смирился с тем, что вполне могу оказаться первым.

Мы поднимаемся по узкой задней лестнице, на которую никого больше не пускают, и меня проводят в небольшую комнату без окон, где когда-то держали заключенных, дожидаясь появления судьи. Через несколько минут прибывает Гарди, доставленный в целости и сохранности. Напарник выходит в коридор и закрывает за собой дверь.

— Ну как ты? — спрашиваю я, когда мы остаемся одни.

Он улыбается и потирает запястья, на несколько часов освобожденные от наручников.

— Кажется, нормально. Спал мало.

Душ он не принимал, потому что боится его принимать. Время от времени он пробует это сделать, но ему не включают горячую воду. Поэтому от Гарди несет застарелым потом и грязным постельным бельем, и я рад, что в зале суда он находится достаточно далеко от жюри. Черная краска постепенно сходит с его волос, и они с каждым днем становятся светлее, а кожа бледнее. Он меняет цвет прямо на глазах у жюри, что лишь подтверждает его нечеловеческую природу и сатанинскую сущность.

— Что сегодня? — спрашивает он с почти детским любопытством. Коэффициент умственного развития Гарди равен семидесяти, это едва позволяет привлечь его к уголовной ответственности и вынести смертный приговор.

— Боюсь, то же самое, Гарди. Продолжение прежнего.

— А ты не можешь заставить их перестать врать?

— Нет, не могу.

У штата нет никаких улик, свидетельствующих о причастности Гарди к убийствам. Абсолютно никаких. Поэтому, вместо того чтобы принять это во внимание и пересмотреть заведенное дело, штат поступает так, как привык поступать в подобных случаях. А именно: идет напролом, закусив удила, опираясь на вымыслы и сфабрикованные показания.

Гарди провел в зале суда две недели, слушая ложь с закрытыми глазами и медленно качая головой. Он способен качать головой несколько часов подряд, и присяжные наверняка считают его психом. Я просил его этого не делать, а сесть ровно, взять ручку и что-нибудь записывать в блокнот, будто у него есть мозги и он хочет бороться и победить. Но он просто не в состоянии это сделать, а спорить со своим клиентом в зале суда я не могу. Я просил его также прикрыть руки и шею, чтобы не было видно татуировок, но он ими гордится. Я просил его избавиться от пирсинга, но он настаивает на том, чтобы оставаться самим собой. Светлые головы, управляющие тюрьмой Майлоу, запрещают заключенным пирсинг любого рода, если, конечно, речь не идет о Гарди, который отправляется на заседание суда. В этом случае пусть он утыкает хоть все лицо. Пусть все увидят, какой Гарди ужасный и больной на всю голову сатанист, и у присяжных не будет никаких проблем с признанием его виновным.

На гвозде висит вешалка с белой рубашкой и штанами цвета хаки, в которых он ежедневно появлялся в суде. Этот дешевый комплект я купил для него на свои деньги. Он медленно расстегивает оранжевый тюремный комбинезон и вылезает из него. Он не носит нижнего белья — я заметил это в первый день суда и с тех пор пытаюсь не обращать внимания. Гарди медленно одевается.

— Сколько же вранья, — произносит он.

И он прав. На сегодняшний день со стороны обвинения были заслушаны девятнадцать свидетелей, и ни один из них не устоял перед искушением хоть как-то приукрасить свои показания вымышленными деталями или откровенно соврать. Патологоанатом, делавший вскрытие в криминалистической лаборатории штата, сообщил присяжным, что две маленькие жертвы утонули, но также добавил, что способствовала этому «травма от удара тупым предметом» по голове. Обвинению будет намного проще, если жюри сочтет, что девочек изнасиловали и избили до бесчувствия, а потом бросили в пруд. Никаких доказательств, что девочки подверглись сексуальному насилию, нет, однако это ничуть не помешало обвинению включить изнасилование в список предъявленных обвинений. Я бился с патологоанатомом на протяжении трех часов, но с экспертом трудно спорить, даже если он некомпетентен.

Поскольку у обвинения нет никаких доказательств, оно вынуждено их фабриковать. Самые возмутительные показания дал тюремный стукач по кличке Сажа, как нельзя более ему подходящей. Он поднаторел на ложных показаниях в зале суда и всегда говорит то, что от него хотят услышать. А с Гарди вышло вот как. Сажа очередной раз оказался в тюрьме по обвинению в торговле наркотиками, и ему светит десять лет за решеткой. Полицейским требовались нужные показания, и, естественно, Сажа подвернулся весьма кстати. Ему сообщили кое-какие детали преступления, а затем перевели Гарди из региональной тюрьмы в окружную, где сидел Сажа. Гарди понятия не имел, почему его туда перевели и какую ему приготовили ловушку (это произошло еще до меня).

Гарди поместили в маленькую камеру к Саже, который проявил к нему участие и якобы хотел всячески помочь. Он утверждал, что ненавидит полицейских и знает хороших адвокатов. Он также читал об убийствах двух девочек и догадывался, кто их убил на самом деле. Поскольку Гарди ничего не знал об убийствах, рассказать о них хоть что-то он никак не мог. Тем не менее через сутки Сажа заявил, что Гарди ему во всем признался. Полицейские выдернули Сажу из клетки, и в следующий раз Гарди его увидел только на судебном процессе. Для выступления в суде в качестве свидетеля Сажа привел себя в порядок: надел рубашку с галстуком, коротко постригся и прикрыл татуировки. Он с потрясающими подробностями воспроизвел рассказ Гарди: как тот выследил в лесу двух девочек, сбил их с велосипедов, заткнул им рот и связал, а потом пытал, надругался и избил, после чего бросил в пруд. По версии Сажи, Гарди был законченным наркоманом и фанатом тяжелого рока.

Настоящий спектакль. Я знал, что это была ложь от начала до конца, как знали это Гарди, Сажа, полицейские и прокуроры, да и у судьи, похоже, имелись сомнения. Однако присяжные всему поверили и с ненавистью и отвращением смотрели на моего клиента, который выслушал все с закрытыми глазами и лишь качал головой: нет, нет, нет. Показания Сажи были столь невероятными и изобиловали таким количеством жутких деталей, что порой даже не верилось, что все это вымысел. Такое просто невозможно придумать!

Я сражался с Сажей восемь часов, целый долгий и утомительный день. Судья уже начал терять терпение, а присяжные перестали соображать, но я мог бы продолжать целую неделю. Я поинтересовался у Сажи, сколько раз он давал показания в уголовных процессах. Он сказал, что, может, раза два. Я, сверившись с записями, освежил ему память и напомнил о девяти других процессах, на которых он сотворил точно такое же чудо для наших честных и непредвзятых прокуроров. Отчасти восстановив его память, я спросил, сколько раз прокуроры сокращали ему срок за то, что он лгал для них в суде. Он сказал, что ни разу, и мне пришлось остановиться на каждом из девяти случаев. Я документально подтвердил его ложь. Я ни у кого не оставил сомнений, и в первую очередь у присяжных, что Сажа — серийный стукач, который за лжесвидетельство получал смягчение приговора.

Должен признаться, в суде я нередко стервенею и это вредит делу. Сажа вывел меня из себя, и я обрушился на него с такой яростью, что кое-кому из присяжных даже стало его жалко. В конце концов судья сказал, чтобы я с ним заканчивал, но я не послушался. Я ненавижу лжецов, особенно таких, которые клянутся говорить правду, а потом нагло врут, чтобы моего клиента признали виновным. Я орал на Сажу, судья орал на меня, и временами казалось, что в зале стоит сплошной крик. Однако делу Гарди это никак не помогло.

Прокурор мог бы разбавить эту череду лжецов каким-нибудь свидетелем, заслуживающим доверия, но для этого были нужны мозги. Его следующим свидетелем оказался другой заключенный, тоже наркоман, который показал, что находился в коридоре возле камеры Гарди и слышал его признания Саже.

Одна ложь за другой.

— Пожалуйста, пусть они перестанут врать, — попросил Гарди.

— Я стараюсь, Гарди. Делаю все, что могу. Нам пора идти.

Помощник шерифа провожает нас в зал суда, который снова забит до отказа, и в воздухе висит напряжение. Сегодня десятый день заслушивания показаний, и я уверен, что в этом захолустном городишке не происходит ничего более примечательного. Мы здесь главное развлечение. В зале суда яблоку негде упасть, и люди толпятся даже вдоль стен. Слава богу, погода стоит прохладная, иначе бы мы все обливались потом.

Каждый судебный процесс, на котором рассматривается убийство, караемое смертной казнью, требует наличия не менее двух адвокатов защиты. Моим вторым адвокатом, или «вторым стулом», является Тротс — болван, которому следует сжечь свое свидетельство о праве заниматься адвокатской деятельностью и проклясть тот день, когда ему захотелось покрасоваться в зале суда. Он из маленького городка в двадцати милях от Майлоу и посчитал, что это достаточно далеко, чтобы оградить его от неприятностей, связанных с разбирательством ужасного дела Гарди. Тротс добровольно вызвался представлять защиту на предварительном слушании, надеясь благополучно соскочить, если дело дойдет до суда. Однако он просчитался. Как неопытный юнец, он завалил защиту на предварительном слушании, а потом пытался уйти в сторону. Но судья этого не допустил. Тогда Тротс решил, что лучшим выходом для него будет занять «второй стул», чтобы поднабраться опыта, почувствовать давление реального процесса и все такое, но после нескольких угроз убить его предпочел самоустраниться. Для меня же подобные угрозы являются такой же частью ежедневной рутины, как утренний кофе и лживые полицейские.

Я подал три ходатайства, чтобы удалить Тротса со «второго стула». Как и следовало ожидать, все они были отклонены, так что мы с Гарди вынуждены терпеть дебила, от которого вреда явно больше, чем пользы. Тротс садится от нас как можно дальше, правда, учитывая нынешнее гигиеническое состояние Гарди, я не могу его за это винить.

Несколько месяцев назад Гарди рассказал мне, что на самой первой их с Тротсом встрече в окружной тюрьме тот был шокирован его заявлением о невиновности. Они даже заспорили из-за этого. Хорош защитничек?

И вот Тротс сидит в самом конце стола, зарывшись с головой в бумаги и делая бессмысленные заметки, ничего не видя и не слыша вокруг и чувствуя на себе полные ненависти взгляды собравшихся, которые с удовольствием вздернули бы нас вместе с клиентом. Тротс рассчитывает, что этому когда-нибудь наступит конец и по завершении процесса он опять вернется к обычной жизни и выстраиванию карьеры. Но он заблуждается. Как только я освобожусь, подам жалобу в комиссию по этике Коллегии адвокатов и обвиню Тротса в «некачественной защите» до и во время судебного процесса. Я предпринимал это и раньше и знаю, как довести дело до конца. С коллегией у меня свои отношения, и правила игры мне отлично знакомы. Когда я разберусь с Тротсом, ему останется только сдать свою лицензию и заняться продажей подержанных автомобилей.

Гарди занимает место в центре стола. Тротс не поднимает глаз на своего клиента и не произносит ни слова.

Гувер, прокурор, подходит и протягивает мне листок бумаги. Никаких «добрый день» или «привет». Мы настолько далеки от самых банальных любезностей, что даже невинный приветственный кивок со стороны любого из нас будет похож на гром среди ясного неба. Я ненавижу этого человека точно так же, как он ненавидит меня, но в этом поединке ненависти у меня есть преимущество. Почти каждый месяц мне приходится иметь дело с лицемерными прокурорами, которые лгут, клевещут, ставят палки в колеса, утаивают, плюют на этику и не гнушаются ничем для получения обвинительного приговора, даже если сами знают, что правда не на их стороне. Так что мне отлично известна эта порода, этот вид и подвид юриста, находящегося над законом, потому что он и есть закон. Гувер же, напротив, редко имеет дело с отщепенцами вроде меня, потому что, к сожалению для него, редко сталкивается с сенсационными случаями и почти никогда с такими, в которых ответчик привлекает для защиты питбуля. Имей он дело с подобными адвокатами чаще, мог бы поднатореть в проявлении ненависти. Для меня же это образ жизни.

Я беру листок и спрашиваю:

— И кто для вас будет врать сегодня?

Он ничего не отвечает и отходит назад к своему столу, за которым с напускной деловитостью, чтобы произвести впечатление на публику, совещается небольшая банда его помощников, сплошь в темных костюмах. Это самый значительный процесс за всю их жалкую карьеру в таком захолустье, и они вдруг оказались на первом плане. Мне часто кажется, что все сотрудники офиса окружного прокурора, способные ходить, говорить, носить дешевый костюм и новый портфель, собрались за этим столом, чтобы добиться торжества справедливости.

Судебный пристав зычным голосом извещает о появлении судьи, я поднимаюсь с места, судья Кауфман входит, и мы садимся. Гарди отказывается вставать в знак уважения к важной персоне. Сначала это не на шутку выводило его честь из себя. В первый день суда, который теперь кажется таким далеким, он рявкнул, обращаясь ко мне:

— Мистер Радд, вы не могли бы попросить своего клиента подняться?

Я так и сделал, но Гарди отказался. Это смутило судью, и мы позже обсудили случившееся у него в кабинете. Он пригрозил наказать моего подзащитного за неуважение к суду и держать его в камере до конца процесса. Я попытался поддержать его порыв, но проговорился, что столь чрезмерная реакция будет неоднократно упоминаться при апелляции.

— А что они мне могут сделать такого, чего еще не сделали? — резонно поинтересовался Гарди.

Вот почему каждое утро судья Кауфман начинает с гримасы крайнего недовольства и уничижающего взгляда, которыми испепеляет моего клиента, а тот, как правило, сидит, ссутулившись, на стуле и либо теребит кольцо в носу, либо кивает головой, закрыв глаза. Трудно сказать, кто из нас — адвокат или клиент — вызывает у Кауфмана большую неприязнь. Подобно всем остальным жителям Майлоу, он давно убежден в виновности Гарди. И, как и все в зале суда, ненавидит меня с самого первого дня.

Но это не важно. В нашем бизнесе друзья большая редкость, а вот врагами обзаводишься очень быстро.

Поскольку в будущем году Кауфману, как и Гуверу, предстоят выборы, он растягивает губы в фальшивой улыбке политика и приглашает всех собравшихся в зале суда присутствовать при установлении истины. На основании расчетов, проделанных мной как-то в обеденный перерыв, в зале имелись места для чуть более трехсот человек. За исключением матери Гарди и его сестры, все горячо молятся о вынесении обвинительного приговора и незамедлительной казни. Оправдать надежды общественности надлежит судье Кауфману. Он — тот, кто до сих пор разрешал свидетелям обвинения беспрепятственно лжесвидетельствовать. Такое впечатление, что он не хочет рисковать потерей даже одного голоса на выборах, а такое возможно, поддержи он хотя бы один из заявленных мной протестов.

Когда все рассаживаются по местам, вводят членов жюри. Их четырнадцать человек, они теснятся на скамье присяжных: двенадцать выбранных плюс двое запасных, если кто-то заболеет или проштрафится. Они не изолированы (хотя я и просил об этом), поэтому могут свободно возвращаться вечером домой и поливать нас с Гарди грязью за ужином. В конце каждого дня заседаний судья напоминает им, что они не имеют права обсуждать процесс ни под каким видом, но они начинают судачить о нем, едва оказавшись на улице. Их вердикт уже вынесен. Предложи им проголосовать прямо сейчас, не заслушав ни одного свидетеля со стороны защиты, они признают Гарди виновным и потребуют его казни. А затем вернутся домой как герои и будут рассказывать о процессе всю оставшуюся жизнь. Когда Гарди казнят, они будут испытывать особую гордость за свою решающую роль в торжестве справедливости. Они станут местными знаменитостями. Их будут поздравлять, останавливать на улице, узнавать в церкви.

Все так же слащаво Кауфман приветствует их, благодарит за исполнение гражданского долга, спрашивает, не пытался ли кто-нибудь связаться с ними и оказать давление. Это обычно обращает взгляды кое-кого из присутствующих в мою сторону, как будто у меня есть время и желание и нет мозгов, чтобы красться в темноте по улицам Майлоу, преследуя присяжных, чтобы подкупить их, запугать или заручиться их поддержкой. Теперь ни у кого не вызывает сомнения, что единственным мошенником в зале являюсь именно я, несмотря на множество грехов, совершенных противоположной стороной.

По правде говоря, будь у меня деньги, время и персонал, я бы действительно подкупил и/или запугал каждого присяжного. Когда штат с его безграничными ресурсами идет на клевету и постоянно мошенничает, он придает обману легитимность. В этой игре нет места честности. Тут нет справедливости. Для адвоката, пытающегося спасти невиновного клиента, нет другой реальной альтернативы, кроме как прибегнуть при защите к обману.

Но если адвоката поймают на обмане, он подвергнется санкциям со стороны суда, получит взыскание от ассоциации адвокатов штата или даже станет ответчиком по официальному обвинению. Если же на обмане поймают прокурора, то его либо переизберут, либо повысят. Плохого прокурора наша система не наказывает никогда.

Присяжные заверяют его честь, что все в порядке.

— Мистер Гувер, — обращается он к прокурору с торжественным видом, — пригласите, пожалуйста, своего следующего свидетеля.

Затем на стороне штата выступает фундаменталистский проповедник, превративший старое агентство по продаже автомобилей во Всемирный храм жатвы Господней и собирающий от толп адептов пожертвования на молитвенных собраниях, которые ежедневно устраиваются исключительно для этой цели. Я видел его по кабельному телевидению, и одного раза мне хватило с лихвой. Он тоже хочет получить долю славы и рассказывает, как однажды схлестнулся с Гарди на вечерней службе, устроенной для молодежи. По его версии, на Гарди была футболка с музыкантами группы, работающей в стиле хеви-метал, и неким сатанинским посланием, позволившим дьяволу незаметно проникнуть на службу. В воздухе разгорелась невидимая духовная битва между силами добра и зла, и Господь был этим очень опечален. Божественное провидение помогло проповеднику обнаружить в толпе источник зла, после чего он остановил музыку, подошел к Гарди и вышвырнул его из помещения.

Гарди возражает, что никогда даже близко не подходил к этой церкви. По его словам, за все свои восемнадцать лет он вообще ни разу не был в церкви. Его мать это подтверждает. В провинции семьи вроде той, где вырос Гарди, принято называть «абсолютно неверующими».

Какое отношение такие показания имеют к рассмотрению дела об убийстве, понять невозможно. Это смехотворно и граничит с идиотизмом. Если будет вынесен обвинительный приговор, то всю эту чушь года через два рассмотрит непредвзятый апелляционный суд миль за двести отсюда. Судьи там вряд ли будут намного умнее Кауфмана, но уж точно не такими ограниченными, что уже прогресс, и скептически отнесутся к показаниям болвана-проповедника о выдуманном им инциденте, якобы имевшем место за тринадцать месяцев до убийства.

Я заявляю протест. Он отклоняется. Я заявляю протест уже со злостью. Он со злостью отклоняется.

Гувер отчаянно стремится доказать причастность к делу сатаны. Судья Кауфман с самого начала дал этой версии зеленый свет, и теперь Гуверу все дозволено. Однако свет тут же переключится на красный, как только я начну вызывать своих свидетелей. Нам повезет, если удастся внести в протокол хотя бы сотню слов из показаний свидетелей защиты.

Проповедник имеет непогашенную налоговую задолженность в другом штате. Он не знает, что я это раскопал, и на перекрестном допросе у меня будет возможность повеселиться. Хотя это ничего не изменит. Жюри уже определилось с вердиктом. Гарди — монстр, чье место в аду. Их задача заключается в том, чтобы поскорее его туда определить.

Гарди наклоняется ко мне и шепчет:

— Мистер Радд, клянусь, я никогда не был в церкви.

Я киваю и улыбаюсь, потому как ничего другого мне не остается. Адвокат не может верить всему, что говорят его клиенты, но когда Гарди утверждает, что никогда не был в церкви, я ему верю.

У проповедника вспыльчивый характер, и я этим пользуюсь. Я упоминаю задолженность по налогам, чтобы вывести его из себя, и успокоиться он уже не в силах. Я втягиваю его в дебаты о непогрешимости Писания, Троице, апокалипсисе, использовании иностранных языков, общении со змеями, принятии яда и повсеместном распространении сатанинских культов в округе Майлоу. Гувер возмущенно заявляет протесты, и Кауфман их поддерживает. В какой-то момент проповедник, само благочестие, но с побагровевшим лицом, закрывает глаза и картинно воздевает руки. Я инстинктивно замираю, съеживаюсь и смотрю в потолок, словно ожидая удара молнии. После этого он называет меня атеистом и говорит, что я отправлюсь в ад.

— Так вы наделены властью посылать людей в ад? — тут же парирую я.

— Господь говорит мне, что вы туда отправитесь.

— Так дайте ему микрофон, чтобы мы все могли услышать.

При этих словах двое присяжных, не удержавшись, хмыкают. Для Кауфмана это уже слишком. Он стучит молотком и объявляет перерыв на обед. Мы потратили полдня на лицемерного придурка и его лживые показания, но он не первый местный, настоявший на своем участии в процессе. В Городе полно желающих выглядеть героями.

Обед — это всегда приятно. Поскольку покидать здание суда для нас с Гарди небезопасно, как, впрочем, и сам зал суда, мы в одиночестве едим сандвичи за столом защиты. Всего приносят шестнадцать упаковок, перемешивают их, берут наугад две для нас, а остальные отправляют в комнату присяжным. Это предложил я, потому что не хочу быть отравленным. Гарди не в курсе; он просто голоден. Он говорит, что еда в тюрьме понятно какая и что и он не доверяет охранникам. Там он ничего не ест, и поскольку обед — его единственный шанс принять пищу за весь день, я обратился к судье Кауфману с ходатайством, чтобы штат удвоил его порцию и он получал два малосъедобных куриных сандвича с увеличенной порцией картошки и соленых огурцов. Другими словами, две упаковки, а не одну. Ходатайство было отклонено.

Вот почему Гарди достается половина моего сандвича и вся соленая хрень. Не будь я голоден, ему бы доставалась вся моя порция этой отравы.

Время от времени в зал наведывается Напарник. Он боится надолго оставлять фургон на одном месте без присмотра, чтобы не прокололи шины и не разбили стекла. К тому же на него возложен ряд обязанностей, одна из которых — время от времени встречаться с Епископом.

Когда я оказываюсь в зоне боевых действий в каком-нибудь маленьком городке, уже сомкнувшем ряды для убийства одного из своих жителей за некое чудовищное преступление, нахождение нужного источника информации может занять некоторое время. Таким источником всегда становится другой адвокат, местный житель, который тоже защищает преступников и еженедельно сталкивается с полицией и прокуратурой. Этот источник наконец сам выходит на нас, принимая все мыслимые меры предосторожности, потому что боится быть разоблаченным как предатель. Он знает правду или что-то близкое к правде. Он знает всех игроков, знает плохих парней, а иногда и хороших. Поскольку его шансы на выживание зависят от того, насколько хорошо ему удается ладить с полицейскими, секретарями суда и помощниками прокурора, он знает систему изнутри.

В случае с Гарди моим тайным осведомителем является Джимми Брессап. Мы называем его Епископом. Я никогда его не видел. Он работает через Напарника, и они встречаются в необычных местах. По словам Напарника, Епископу около шестидесяти, у него длинные седые редеющие волосы, он плохо одет, много сквернословит, имеет дурной характер и слабость к бутылке.

— То есть похож на меня в старости? — спросил я.

— Не совсем, — уклончиво отозвался Напарник.

При всем своем бахвальстве и экстравагантности, Епископ боится, что его контакты с адвокатами Гарди будут раскрыты.

По словам Бишопа, Гуверу и его подельникам уже известно, что они судят не того человека, но они зашли слишком далеко, чтобы дать обратный ход и признать ошибку. И еще: в городке с самого начала шептались о том, кто является настоящим убийцей.

Сегодня пятница, и все в зале суда устали. Примерно с час у меня уходит на то, чтобы решительно разобраться с прыщавым тупым маленьким негодяем, который утверждает, что присутствовал на той церковной службе, когда Гарди вызывал демонов и ломал вещи. Честно говоря, я не раз сталкивался с самым откровенным лжесвидетельством, но такого беспредела еще не встречал. Мало того что все это была гнусная ложь, но она не имела абсолютно никакого отношения к делу. Ни один другой прокурор не стал бы с этим связываться. Ни один другой судья не допустил бы приобщения подобных показаний к делу. Кауфман наконец объявляет перерыв в заседаниях на выходные.

Мы с Гарди встречаемся в комнате ожидания, где он переодевается в тюремный комбинезон, а я произношу банальности с пожеланием ему хорошо провести уик-энд. Я даю ему десять долларов на торговые автоматы. Он говорит, что завтра мать принесет его любимое лимонное печенье. Иногда охранники его пропускают, а иногда оставляют себе. Как выйдет на этот раз, предугадать невозможно. Каждый охранник весит в среднем фунтов триста, так что им, полагаю, необходимы украденные калории. Я прошу Гарди в выходные принять душ и вымыть волосы.

— Мистер Радд, если я найду бритву, то покончу с собой, — заявляет он и проводит ребром ладони себе по горлу.

— Не говори так, Гарди.

Он уже заявлял об этом раньше, и вполне серьезно. Парню незачем жить, и у него достаточно мозгов, чтобы понимать, что его ждет. Черт, это было бы видно даже слепому. Мы пожимаем друг другу руки, и я быстро спускаюсь по ступенькам задней лестницы. У двери меня встречают Напарник и помощники шерифа и заталкивают в фургон. Очередной безопасный отъезд.

Когда мы покидаем пределы Майлоу, я начинаю клевать носом и вскоре засыпаю. Минут через десять меня будит звонок мобильника, и я отвечаю на вызов. Мы следуем за патрульной машиной до мотеля, где забираем свои вещи, рассчитываемся за номера и уезжаем. Вскоре мы уже одни и едем в Город.

— Встречался с Епископом? — спрашиваю я Напарника.

— Да. Сегодня пятница, а по пятницам, полагаю, он начинает пить около полудня. Но только пиво, как он сразу предупредил. Так что я купил упаковку из шести банок, и мы поехали. Та забегаловка настоящая помойка. По его словам, Пили в ней завсегдатай.

— Так ты уже осушил несколько банок? Может, за руль лучше сяду я?

— Только одну, Босс. Потягивал из нее, пока не нагрелась. А вот Епископ выпил три сразу. Холодными.

— И мы верим такому парню?

— Я просто выполняю свою работу. С одной стороны, он заслуживает доверия, потому что прожил здесь всю жизнь и всех знает. С другой, он такое трепло, что ничему не хочется верить.

— Посмотрим.

Я закрываю глаза и пытаюсь вздремнуть. В разгар процесса, где рассматривается дело об убийстве, сон является недоступной роскошью, и я научился перехватывать хотя бы по чуть-чуть, как только подворачивалась такая возможность. Я отключился на десять минут во время обеда, устроившись на жесткой скамье в пустом зале суда, а в три ночи мерил шагами убогий номер в мотеле. Я часто отрубаюсь на середине фразы, когда за рулем сидит Напарник и фургон с ровным урчанием мчится вперед.

В какой-то момент возвращения в нашу цивилизацию я проваливаюсь в темноту.

Сегодня третья пятница месяца, по этим дням я регулярно хожу на свидание, если совместную выпивку пары бокалов можно считать таковым. Оно больше похоже на визит к стоматологу для чистки зубного канала. Дело в том, что при других обстоятельствах эта женщина не стала бы встречаться со мной даже под дулом пистолета, и я разделяю ее чувства. Но тут есть своя предыстория. Мы встречаемся в том же баре и в той же кабинке, где впервые вместе ужинали, правда, совсем в другой жизни. Ностальгия тут ни при чем, просто так удобно нам обоим. Это корпоративный бар в центре Города, один из многих в целой сети, но тут уютно, а по вечерам в пятницу и довольно оживленно.

Джудит Уитли приходит первой и занимает кабинку. Я появляюсь через несколько минут, пока она еще не успела разозлиться. Она никогда и никуда не опаздывает и считает опоздания признаком слабости. Таких признаков, по ее мнению, у меня множество. Она тоже адвокат — и своим знакомством мы обязаны нашей профессии.

— Ты выглядишь усталым, — говорит она без тени сострадания. Признаки усталости заметны и на ее лице, но в свои тридцать девять она по-прежнему потрясающе красива. Каждый раз, когда вижу ее, я понимаю, почему когда-то буквально потерял голову.

— Спасибо, а ты, как всегда, великолепна.

— Спасибо.

— Всего десять дней, а силы уже на исходе.

— Есть подвижки? — спрашивает она.

— Пока нет.

Она в общих чертах знакома с делом Гарди и процессом, и она знает меня. Если я считаю его невиновным, то для нее этого достаточно. Но у нее есть свои клиенты, из-за которых приходится переживать и терять сон. Мы заказываем напитки: она — традиционный бокал белого вина, а я — коктейль из виски с лимонным соком.

Мы выпьем по паре бокалов меньше чем за час и расстанемся до следующего месяца.

— Как дела у Старчера? — спрашиваю я.

Я не теряю надежды, что в один прекрасный день смогу произнести идиотское имя своего сына без ненависти, но этот день еще не настал. В свидетельстве о рождении я указан отцом, но, когда сын родился, меня не было рядом. Поэтому имя ребенку Джудит выбирала исключительно на свой вкус. Оно больше похоже на фамилию и совсем не подходит для имени.

— У него все хорошо. — Она говорит с апломбом, потому что вовлечена в жизнь ребенка полностью, а я совсем никак. — На прошлой неделе я встречалась с его учительницей, и она довольна его успехами. Она считает, что он нормальный ученик второго класса, который бойко читает и радуется жизни.

— Приятно слышать, — замечаю я.

Ключевым словом тут является «нормальный» — из-за наших обстоятельств. Старчер растет в необычных условиях. Половину времени он проводит с Джудит и ее нынешним «партнером», а другую — с ее родителями. Из больницы она забрала Старчера в квартиру, где жила с Гвинет, женщиной, ради которой оставила меня. Затем они три года пытались официально усыновить Старчера, но я бился с ними как бешеный зверь. Я ничего не имею против усыновления детей гей-парами. Но Гвинет я не выносил на дух. И оказался прав. Вскоре после этого они расстались, причем с жутким скандалом, чем я безмерно наслаждался, наблюдая со стороны.

Мы оба тяготимся обществом друг друга. Приносят напитки, и мы даже не чокаемся со словами «Твое здоровье!». Пустая трата времени. Мы хотим выпить как можно скорее.

— Моя мать приезжает в Город на будущие выходные и хотела бы повидать Старчера. Как-никак он ее единственный внук, — сообщаю я ужасную новость.

— Мне это известно, — огрызается она. — Эти выходные — твои. Можешь делать все, что угодно.

— Это так, но у тебя есть талант все усложнять. Я просто не хочу никаких проблем, вот и все.

— Твоя мать и есть настоящая проблема.

С этим трудно не согласиться, и я обреченно киваю. Сказать, что Джудит и моя мать возненавидели друг друга с первого взгляда, значит не сказать ничего. Причем ненависть была настолько сильной, что мать обещала вычеркнуть меня из завещания, если я женюсь на Джудит. В то время меня уже начинали одолевать серьезные сомнения насчет наших отношений и будущего, но эта угроза стала последней каплей. Хотя я и желаю матери прожить до ста лет, но ее состояние для меня — вопрос отнюдь не тривиальный. Парню с моими доходами нужна мечта. Все дело в том, что мать часто использует завещание как инструмент шантажа детей. Моя сестра вышла замуж за республиканца и была вычеркнута из завещания. Два года спустя республиканец, который на самом деле оказался хорошим парнем, стал отцом самой чудесной внучки на свете. Так что теперь моя сестра опять фигурирует в завещании, во всяком случае, мы так думаем.

Как бы то ни было, я уже собирался порвать с Джудит, когда она сообщила убийственную новость о своей беременности. Я полагал, что отцом являлся я, хотя и не решился задать столь провокационный вопрос. Позже я узнал жестокую правду о том, что она уже встречалась с Гвинет. Это был настоящий удар под дых, по-другому и не скажешь. Наверное, по каким-то признакам можно было догадаться, что моя возлюбленная — лесбиянка, однако я ничего такого не замечал.

Мы поженились. Мама сказала, что изменила завещание и я не получу ни цента. Мы с горем пополам прожили вместе пять несчастных месяцев, потом еще пятнадцать просто числились супругами, после чего расстались, чтобы не тронуться умом окончательно и бесповоротно. Старчер появился на свет в самый разгар нашей войны и с рождения стал боевой потерей, а мы с его матерью по-прежнему продолжаем вести прицельный огонь друг по другу. Ритуал ежемесячной встречи в баре — вынужденное проявление цивилизованности.

Полагаю, дорогая мама снова включила меня в завещание.

— И чем мамуля намеревается заняться с моим ребенком? — спрашивает она.

Она никогда не называет его «нашим» ребенком. Она никогда не могла удержаться от мелких колкостей и дешевых приемов, больше приличествующих студентам. Она бьет по больному месту, но делает это неумно. Не реагировать почти невозможно, но я научился сдерживаться и просто прикусываю язык. Он уже весь покрыт шрамами.

— По-моему, они пойдут в зоопарк.

— Она всегда водит его в зоопарк.

— А что в этом плохого?

— После прошлого раза ему снились кошмары с питонами.

— Ладно, я попрошу сводить его куда-нибудь еще.

Она уже создает проблемы. Что плохого в том, чтобы сходить с нормальным семилетним мальчиком в зоопарк? Я не понимаю, почему наши встречи проходят так, а не по-другому.

— Как дела в конторе? — спрашиваю я. Мое любопытство сродни тому, что проявляется при автомобильной аварии. Устоять просто невозможно.

— Нормально, — отвечает она. — Обычная суета.

— Вам надо взять на работу мужчин.

— У нас хватает проблем и без них.

Официантка замечает, что наши бокалы пусты, и идет за новой порцией выпивки. С первой мы всегда разделываемся быстро.

Джудит — одна из четырех партнеров юридической фирмы, в которой работают десять женщин: все — воинствующие лесбиянки. Фирма специализируется на нарушении законодательства в отношении геев в сфере занятости, жилья, образования, здравоохранения, к этому в последнее время добавились и гей-разводы. Они хорошие юристы, жесткие переговорщики и решительные оппоненты в судебном процессе, всегда агрессивные и часто фигурирующие в новостях. Фирма позиционирует себя как объявившую войну обществу и никогда не отступающую. Однако внешние битвы куда менее кровопролитны, чем внутренние разборки.

— Я мог бы поступить к вам старшим партнером, — говорю я, пытаясь пошутить.

— Ты не протянешь там и десяти минут.

Выдержать там хоть десять минут не способен ни один мужчина. Фактически мужики шарахаются от них как от прокаженных. При одном лишь упоминании фирмы бросаются врассыпную. А то и сразу сигают с моста.

— Наверное, ты права. А ты никогда не скучаешь по сексу с противоположным полом?

— Послушай, Себастиан, ты правда хочешь поговорить о сексе с представителем другого пола после неудачного брака и рождения нежеланного ребенка?

— Мне такой секс нравится. А тебе он когда-нибудь нравился? Мне кажется, что да.

— Я притворялась.

— Нет, не притворялась. И, насколько я помню, ты была восхитительна.

Я знаю двух парней, с которыми она спала до моего появления. А потом сбежала к Гвинет. Я часто задавался вопросом: неужели я был так плох в постели, что вынудил ее сменить ориентацию? Не думаю. Должен признать, у нее отличный вкус. Я ненавижу Гвинет, ненавижу до сих пор, но она, с ее внешностью, могла запросто остановить движение на любой улице Города. А ее нынешний партнер Эйва в свое время рекламировала дамское белье для местного универсального магазина. Я помню эту рекламу в воскресной газете.

Приносят напитки, и мы тут же тянемся к бокалам.

— Если ты хочешь поговорить о сексе, я ухожу, — предупреждает она, но не злится.

— Извини. Послушай, Джудит, каждый раз, когда я тебя вижу, не могу не думать о сексе. Но это моя проблема, а не твоя.

— Обратись к доктору.

— Мне не нужен доктор. Мне нужен секс.

— Это что — предложение?

— А есть смысл?

— Нет.

— Так я и думал.

— У тебя сегодня есть бои? — спрашивает она, меняя тему, и я не возражаю.

— Есть.

— Знаешь, ты больной на всю голову. Это же такой жестокий вид спорта.

— Старчер говорит, что хочет посмотреть.

— Если ты возьмешь Старчера на бои без правил, то больше никогда его не увидишь.

— Успокойся, я пошутил.

— Может, это и шутка, но ты все равно больной.

— Спасибо. Лучше выпей. — Мимо нашей кабинки проходит изящная красивая азиатка в короткой обтягивающей юбке, и мы провожаем ее взглядами. — Ни фига себе!

Алкоголь начинает действовать — на Джудит позже, потому что она больше зажата внутренне, и на ее лице впервые за вечер появляется улыбка. А может, и за всю неделю.

— Ты с кем-нибудь встречаешься? — спрашивает она уже значительно мягче.

— С нашей последней встречи ни с кем, — отвечаю я. — Весь в трудах.

Моя последняя подруга попрощалась со мной три года назад. Время от времени мне везет, и у меня бывают женщины, но сказать, что я нахожусь в поиске кого-то для серьезных отношений, значит погрешить против истины. Пауза в разговоре надолго затягивается, и мы этим тяготимся. Осушив бокалы до конца, мы снова возвращаемся к Старчеру, моей матери и следующим выходным, которых оба теперь боимся.

Мы вместе выходим из бара, сдержанно чмокаем друг друга в щеку и прощаемся. Галочка поставлена.

Когда-то я любил ее, потом по-настоящему ненавидел. Теперь Джудит мне почти нравится, и, если наши ежемесячные встречи продолжатся, мы даже можем подружиться. Мне этого хочется, потому что мне нужен друг, который будет понимать, что я делаю и зачем. И наш сын от этого только выиграет.

Я живу на двадцать пятом этаже дома в центре города, и из моих окон немного видно реку. Мне здесь нравится из-за тишины и спокойствия. Если кому-то захочется взорвать или сжечь мою квартиру, то сделать это, не причинив вреда всему зданию, будет очень непросто. В центре Города не совсем благополучно с преступностью, так что мы живем в окружении видеокамер и вооруженных охранников. Я чувствую себя в безопасности.

Мою прежнюю двухуровневую квартиру на первом этаже изрешетили пулями, а пять лет назад сожгли офис, бросив в него бутылку с зажигательной смесью. Злоумышленников так и не удалось ни поймать, ни даже установить их личности, но я уверен, что полицейские не особо старались. Как я уже говорил, специфика моей работы вызывает ненависть у многих, и есть люди, желающие причинить мне страдания. Кое-кто из них носит полицейский жетон.

В квартире площадью тысячу квадратных футов имеются две небольшие спальни, еще меньших размеров кухня, которая используется редко, и гостиная, где с трудом размещается единственный ценный для меня предмет мебели. Я не уверен, что старинный бильярдный стол можно отнести к предметам мебели, но это моя квартира, и я буду называть все, что там есть, так, как мне хочется. В длину он девять футов, с классическим соотношением сторон 2:1, и был изготовлен в 1884 году бостонской компанией «Оливер Л. Бриггс». Я выиграл его благодаря одному судебному процессу, оплатил полную реставрацию, а затем тщательную повторную сборку и установку прямо посреди моего логова. В обычные дни или когда мне не приходится коротать ночи в дешевых мотелях, надеясь избежать смерти, я нередко катаю шары и могу тренироваться часами. Игра в пул против самого себя — это и отдых, и снятие стресса, и дешевая терапия. Она возвращает меня в далекое прошлое, когда я, будучи старшеклассником, постоянно околачивался в заведении под названием «Вешалка» — местном бильярдном зале, чья история насчитывает несколько десятилетий. Это старомодный бильярдный зал с рядами столов, над которыми вечно висят клубы дыма, с плевательницами, дешевым пивом, мелкими ставками и клиентурой, не привыкшей к церемониям, но и не выходящей за рамки. Хозяин и мой старый друг — его зовут Кэрли — всегда на посту и присматривает за порядком.

Когда меня мучает бессонница, а голова отказывается соображать, я часто отправляюсь в «Вешалку», где в два часа ночи катаю в одиночку шары, чувствуя себя совершенно счастливым, будто переместился в иной мир.

Но не сегодня. Я проскальзываю в квартиру на крыльях выпитого виски и быстро переодеваюсь в комплект для боев — джинсы, черную футболку и яркую блестящую желтую куртку с надписью «Тадео Запата» на спине, которая застегивается на талии и немного светится в темноте. Я стягиваю свои подернутые сединой волосы в тугой хвост. Меняю очки на пару в светло-голубой оправе. Потом надеваю бейсболку — тоже ярко-желтую, под цвет куртки, и с надписью «Запата» над козырьком. Я чувствую себя достаточно преобразившимся, чтобы не быть узнанным, и вечер должен пройти без эксцессов. Там, куда я направляюсь, толпу не интересуют сомнительные адвокаты. Там будет немало отморозков, тех, кто не в ладах с законом сейчас, или уже был в прошлом, или окажется в будущем, но их внимания я точно не привлеку.

Еще одна неприятная особенность моего образа жизни заключается в том, что мне часто приходится покидать квартиру в темное время суток, прибегая к маскировке: надевать разные кепки и даже фетровую шляпу, менять очки, убирать волосы.

Напарник подвозит меня к старой городской спортивной арене, что в восьми кварталах от моего дома, и высаживает в соседнем переулке. Перед входом толпятся люди. Из динамиков ревет рэп. По соседним зданиям лихорадочно шарят лучи прожекторов. Яркая бегущая строка рекламирует главную схватку и предшествующие ей «разогревающие» бои.

Тадео участвует в четвертом, последнем предварительном бое перед главным событием — боем супертяжеловесов, который и вызывает настоящий ажиотаж, поскольку фаворитом является безумный бывший игрок Национальной футбольной лиги, хорошо известный в округе. Вложив год назад в карьеру Тадео 30 тысяч долларов, я владею ее 25 процентами, и с тех пор он не проиграл ни разу. К тому же я ставлю на него на стороне, причем весьма успешно. Если он сегодня выиграет, его доля составит 6 тысяч долларов. В случае проигрыша он получит только половину этой суммы.

В коридоре где-то глубоко в недрах арены я слышу разговор двух охранников. Один говорит, что сегодня аншлаг. Пять тысяч болельщиков. Я показываю пропуск, и меня пропускают сначала через одну дверь, потом через другую. Я оказываюсь в темной раздевалке и сразу ощущаю напряжение, буквально висящее в воздухе. Сегодня нам выделена половина длинного зала. В мире смешанных единоборств карьера Тадео уверенно набирает обороты, и мы все ощущаем, что стоим на пороге чего-то большого. Он лежит на животе в одних трусах, и в 130 фунтах его тела нет ни единой капли жира. Его двоюродный брат Лео массирует ему лопатки. Светло-коричневая кожа блестит от масла. Я обхожу комнату, останавливаясь поговорить с его менеджером Норберто, тренером Оскаром, а также братом и спарринг-партнером Мигелем. При разговоре со мной они улыбаются, потому что считают меня, одинокого гринго, человеком с деньгами. К тому же я агент, парень со связями и мозгами, который может помочь Тадео попасть на чемпионат боев без правил, если он продолжит выигрывать. На заднем плане маячит еще пара его родственников, по сути иждивенцев, не играющих в жизни Тадео никакой роли. Мне не нравится их присутствие, потому что рано или поздно они наверняка попросят за это денег, но после семи побед подряд Тадео считает, что ему нужна свита. Они все так считают.

За исключением Оскара, все они члены одной уличной банды среднего пошиба, которая состоит из сальвадорцев, торгующих кокаином. Тадео приняли в банду, когда ему исполнилось пятнадцать, но он никогда не стремился выйти в ней на первые роли. Он нашел старые боксерские перчатки, тренажерный зал, и вдруг выяснилось, что у него необыкновенно быстрые руки. Его брат Мигель тоже боксировал, но не так хорошо. Мигель руководит бандой, и на улице у него скверная репутация.

Чем больше Тадео выигрывает боев и зарабатывает, тем сильнее меня тревожит его связь с бандой.

Я наклоняюсь и тихо спрашиваю:

— Как дела у моего парня?

Он открывает глаза, смотрит на меня и неожиданно улыбается, вытаскивая наушники. Потом выпрямляется и садится, резко заканчивая массаж. Мы немного болтаем, и он уверяет, что готов кого-нибудь убить. Молодчина! Его подготовка к бою включает отказ от бритья в течение недели, и неопрятная бородка вкупе с копной черных волос напоминают мне великого Роберто Дурана[2]. Но корни Тадео в Сальвадоре, а не Панаме. Ему двадцать два года, он гражданин США и по-английски говорит почти так же хорошо, как и по-испански. У его матери с документами тоже полный порядок. Она работает в кафе, живет в квартире, полной детей и родственников, и мне кажется, все, что зарабатывает Тадео, делится между очень и очень многими.

При каждом общении с Тадео я радуюсь, что не должен ему противостоять на ринге. У него свирепые черные зрачки, в которых читается: «Устрой мне беспредел. Покажи мне кровь». Он вырос на улице и дрался со всеми, кто подходил слишком близко. Старший брат Тадео умер от удара ножом, и он боится тоже умереть. Когда выходит на ринг, он убежден, что дело закончится смертью, но только не его. Он три раза проиграл по очкам, но до сих пор никому не удалось его вырубить. Он тренируется по четыре часа в день и близок к достижению вершин мастерства в джиу-джитсу.

Тадео говорит низким голосом, медленно роняя слова: обычный мандраж перед боем, когда от страха путаются мысли и сосет под ложечкой. Мне это знакомо. Я через это проходил. Давным-давно я участвовал в любительском боксерском турнире «Золотые перчатки» и провел пять поединков. Я проиграл четыре и победил в одном, когда о моей тайной карьере узнала мать и милосердно положила ей конец. Но я прошел через это. У меня хватало мужества выходить на ринг и получать по полной.

Однако мне трудно представить, какую твердость духа надо иметь, чтобы заставить себя войти в клетку с другим бойцом, который находится в блестящей форме, искусен, натренирован, голоден, свиреп и напуган. И думает только о том, как тебя искалечить, как вырвать плечо из сустава, размозжить колено, пустить кровь или вырубить ударом в челюсть. Вот почему я люблю смешанные единоборства. Они требуют больше личного мужества и отваги, чем любой другой вид спорта, с тех далеких времен, когда гладиаторы сражались насмерть. Понятно, что горные лыжи, футбол, хоккей, бокс, автомобильные гонки тоже опасны. А на скачках ежегодно погибает больше людей, чем в любом другом виде спорта. Но там спортсмены не идут сознательно на то, что им заведомо причинят боль. В клетку же входят, зная, что будет очень больно, что бой будет безобразным и, не исключено, даже смертельным. Очередной раунд может запросто оказаться последним в жизни.

Вот почему последние минуты, оставшиеся до поединка, самые мучительные. Они тянутся бесконечно долго, заставляя бойца прилагать все силы, чтобы справиться с нервами и страхом. Нет ничего хуже ожидания. Немного поболтав с Тадео, я оставляю его одного, чтобы он мог настроиться. Он как-то рассказывал мне, что может представить себе бой и то, как поверженный противник лежит на полу весь в крови и молит о пощаде.

Я пробираюсь сквозь лабиринт коридоров в чреве арены и слышу, как ревет толпа, жаждущая крови. Нахожу нужную дверь, толкаю ее и оказываюсь в небольшом кабинете, захваченном моей собственной маленькой уличной бандой. Мы встречаемся перед боями и делаем ставки. Нас шестеро, членство для остальных закрыто, чтобы не допустить утечек. Кто-то среди нас пользуется своим настоящим именем, кто-то вымышленным. Слайд одевается как уличный сутенер и отсидел срок за убийство. Нино — средней руки поставщик метамфетамина, отсидевший за наркоторговлю. У Джонни (пока) нет судимости, и он получает половину доходов бойца, с которым сегодня предстоит сразиться Тадео. У Денардо, по его словам, имеются связи с мафией, но я сомневаюсь, что его преступная деятельность так хорошо организована. Он мечтает о бизнесе, связанном со смешанными боевыми единоборствами, и жизни в Лас-Вегасе. Самый старый из нас, Фрэнки, местный завсегдатай боев без правил со стажем в несколько десятилетий. Он не скрывает, что на схватках в клетке ценит насилие, а старомодный бокс навевает на него скуку.

Вот такая компания. С этими жуликами я бы ни за что в жизни не решился заключить законную сделку, но тут другой случай, с законностью никак не связанный. Мы изучаем программку и начинаем делать ставки. Я знаю, что Тадео не оставит от бойца Джонни и мокрого места, и понятно, что Джонни нервничает. Я предлагаю поставить пять тысяч долларов на то, что Тадео победит, но желающих принять ставку нет. Предлагаю три тысячи — результат тот же. Я пытаюсь их раззадорить, начинаю стыдить, ругаться — все без толку: они знают, что Тадео сильнее. Джонни понимает, что какую-то ставку сделать должен, и мне удается уговорить его поставить четыре тысячи на то, что его подопечный протянет больше двух раундов. Денардо такая ставка тоже прельщает, и он ставит на это свои четыре тысячи. Мы все записываем, и Фрэнки, наш секретарь, скрепляет сделку. Я покидаю комнату, поставив в общей сложности двенадцать тысяч в четырех разных поединках. По окончании боев мы встретимся в этой же комнате и рассчитаемся, причем исключительно наличными.

Бои начинаются, и я слоняюсь по залу, чтобы убить время. В раздевалке напряжение уже такое, что я не могу там находиться до наступления часа икс. Я знаю, что Тадео сейчас лежит на столе под толстым одеялом, молится Богородице и слушает непристойный латинский рэп. Помочь там я ничем не могу, поэтому нахожу себе место на верхнем ярусе высоко над рингом и смотрю бои. Сегодня действительно аншлаг, и болельщики орут и беснуются. У некоторых, включая меня, бои без правил пробуждают дикие инстинкты, и все мы здесь только для того, чтобы полюбоваться, как один боец рвет на части другого. Мы хотим видеть залитое кровью лицо, кровавые слезы и удушающие захваты, хотим слышать хруст ломающихся костей и восхищаться жестокими нокаутирующими ударами, после которых секунданты бросаются за доктором. Добавьте к этому реку дешевого пива, и вы получите пять тысяч маньяков, жаждущих насилия и крови.

Наконец я направляюсь обратно в раздевалку, где теперь царит оживление. Первые два боя завершились быстрыми нокаутами, и время поединка стремительно приближается. Норберто, Оскар и Мигель надели такие же, как у меня, светящиеся желтые куртки, и команда Запаты готова проделать долгий путь к клетке. Я буду находиться в углу вместе с Норберто и Оскаром, хотя моя роль и не так важна. Я должен поить Тадео водой, пока Норберто будет выкрикивать ему наставления на самом быстром на свете испанском. Оскар займется обработкой ран на лице, если таковые появятся.

Едва мы попадаем в зал, как все вокруг расплывается, теряя четкие очертания. Вдоль всего прохода пьяные болельщики тянутся к Тадео и выкрикивают его имя. Полицейские расчищают нам путь. От рева лопаются барабанные перепонки, но все это не из-за Тадео. Зрителям нужно больше, они жаждут еще одной схватки, и желательно со смертельным исходом.

У входа в клетку служитель проверяет перчатки Тадео, наносит ему на лицо масло и дает отмашку. Диктор объявляет его имя, и наш подопечный уже пританцовывает в ярко-желтых трусах и халате. Сегодняшний противник Тадео известен как «Шакал», его настоящее имя неизвестно, да это и не важно. Он мастер по болевым приемам — высокий белый парень, не особо мощный на вид, но внешность обманчива. Я трижды видел его бои: он хитер и коварен, хорошо обороняется и стремится перевести противника в партер. Своего последнего соперника он так скрутил в узел, что тот завопил о пощаде. Сейчас я испытываю к Шакалу только ненависть, но в глубине души я им безмерно восхищаюсь. У любого человека, у которого хватает духу подняться в клетку, на порядок больше мужества, чем у обычных людей.

Удар гонга возвещает о начале первого раунда — трех минутах ярости. Тадео тут же бросается вперед и наносит боксерский удар рукой, Шакал ставит блок. Первую минуту оба обмениваются ударами, а затем входят в клинч — у обоих никаких повреждений. Я ору изо всех сил вместе с остальными пятью тысячами зрителей, хотя понятия не имею почему. Толку от советов абсолютно никакого, тем более что Тадео их все равно не слышит. С глухим стуком они оба падают на мат, и Шакалу удается захватить Тадео в «ножницы». На долгую минуту все действие замирает, и мы, затаив дыхание, смотрим, как наш боец корчится и извивается, пытаясь освободиться из захвата. Наконец ему это удается, и он наносит резкий прямой левой Шакалу в нос. Появилась кровь. Понятно, что Тадео лучше, но ему достаточно допустить всего одну ошибку, и его рука окажется вывернутой так, что следующим движением ее запросто сломают. Между раундами Норберто выплескивает поток инструкций, но Тадео не слушает. Он знает о боях куда больше любого из нас и уже разобрался в противнике. При ударе гонга, возвещающем о втором раунде, я хватаю его за руку и кричу в ухо:

— Выруби его в этом раунде, и получишь еще две тысячи.

Это Тадео слышит.

Первый раунд Шакал проиграл, так что, подобно многим бойцам, пытается наверстать упущенное активностью во втором. Он стремится сблизиться, чтобы вцепиться в противника мертвой хваткой и обездвижить своими жилистыми руками, но Тадео его уже раскусил и отлично читает все его мысли. Через тридцать секунд он проводит классическую серию «левой-правой-левой» и усаживает соперника на пятую точку. Но затем совершает типичную дурацкую ошибку и бросается на Шакала, будто пикирующий бомбардировщик, желающий добить жертву. Шакал успевает встретить его жестоким ударом правой ноги чуть выше промежности. Тадео остается на ногах, но Шакал поднимает, и несколько секунд оба приходят в себя, не двигаясь. Наконец они снова начинают кружить по рингу.

Тадео обретает свой привычный боксерский ритм и принимается обрабатывать Шакала короткими прямыми ударами, которые тот пропускает. Он рассекает ему правую бровь и методично целит именно в эту точку. У Шакала есть излюбленный прием, когда он имитирует крюк левой, а сам низко приседает, чтобы сделать захват, но он пытался его проделать слишком часто. Тадео давно его раскусил и, дождавшись нужного момента, исполняет свой лучший удар — слепой, локтем с разворота. Для такого приема необходимы стальные нервы, потому что на долю секунды нужно повернуться к противнику спиной. Но у Шакала не такая быстрая реакция, и правый локоть Тадео с силой обрушивается ему в челюсть тоже справа. Точка! Шакал отключился еще до того, как рухнул на пол. Правила позволяют Тадео добить его несколькими ударами в лицо, но зачем? Он просто стоит в центре ринга с поднятыми руками и смотрит вниз, любуясь на свою работу: Шакал лежит неподвижно, будто мертвый. Судья быстро останавливает бой.

Несколько минут мы с тревогой наблюдаем, как его пытаются вернуть к жизни. Толпа ждет носилки, ей нужна жертва, о которой можно будет рассказать на работе, но Шакал в конце концов приходит в себя и начинает говорить. Он садится, и мы с облегчением переводим дух. Или пытаемся. Не так-то просто обрести душевное равновесие после такого яростного действа, если его исход вам небезразличен, а пять тысяч маньяков топают ногами.

Шакал с трудом поднимается на ноги, а маньяки недовольно свистят и улюлюкают. Тадео подходит к нему, говорит что-то ободряющее, и они обнимаются.

Мы покидаем клетку, я следую за Тадео и с улыбкой наблюдаю, как он приветственно бьет перчаткой по протянутым ладоням своих поклонников, купаясь в лучах славы после очередной победы. Он допустил ряд глупых ошибок, которые более опытный соперник наверняка бы не простил, но в целом этот бой можно смело занести ему в актив. Я стараюсь насладиться моментом, думаю о будущем и новых доходах: не исключено, что найдутся и новые спонсоры, готовые раскошелиться. Тадео — четвертый боец, в чью карьеру я вложил деньги, и первый, кто окупился.

Мы уже выходим из зала и собираемся спуститься в тоннель, как вдруг неожиданно раздается громкий женский крик:

— Мистер Радд! Мистер Радд!

До меня не сразу доходит, что обращаются именно ко мне, поскольку в этой толпе узнать меня просто невозможно. Длинные волосы убраны, на носу другие очки, сам я в дурацкой желтой куртке официальной команды Запаты, а на голове — командная бейсболка, похожая на те, что носят дальнобойщики и рэперы. Я замедляю шаг и, обернувшись, вижу, как ко мне пробирается крупная особа лет двадцати пяти с фиолетовыми волосами, пирсингом и огромным бюстом, едва умещающимся под обтягивающей футболкой — типичная любительница боев без правил. Я удивленно ее оглядываю, и она снова произносит:

— Мистер Радд. Вы ведь мистер Радд, адвокат?

Я киваю. Она подходит на шаг ближе и говорит:

— Моя мать в жюри присяжных.

— В каком еще жюри? — спрашиваю я настороженно. В данный момент у меня только одно жюри.

— Мы из Майлоу. Суд над Гарди Бейкером. Моя мать в жюри.

Я кивком показываю налево, и через несколько мгновений мы уже шагаем по узкому коридору, зажатому вибрирующими стенами.

— Как ее зовут? — интересуюсь я, внимательно оглядывая всех прохожих.

— Глинна Ростон, присяжная номер восемь.

— Понятно.

Я знаю имя, возраст, расу, место работы, образование, семью, адрес, брачный анамнез, опыт участия в жюри и наличие судимостей, если таковые имеются, каждого присяжного. Я сам участвовал в их отборе. Кое-кто меня устраивал, но большинство — нет. Последние две недели я сидел с ними в переполненном зале суда и действительно от них устал. Думаю, что знаю их политические пристрастия, религиозную принадлежность, склонности и представления об уголовном правосудии. И поскольку мне известно так чертовски много, я не сомневаюсь, что они заняли места на скамье для присяжных, уже решив для себя вынести Гарди Бейкеру смертный приговор.

— И что Глинна думает о происходящем? — осторожно интересуюсь я.

На ней мог быть спрятан микрофон. Меня уже ничего не удивит.

— Она думает, что все они банда врунов.

Мы по-прежнему медленно идем, никуда конкретно не направляясь и не решаясь посмотреть друг другу в глаза. Я не верю своим ушам. Наблюдая за Глинной Ростон в зале суда и зная, чем она дышит, я не сомневался, что она первой будет кричать: «Виновен!»

Я оборачиваюсь посмотреть, нет ли кого-нибудь рядом, и говорю:

— Что ж, она разумная женщина, потому что они действительно врут. И никаких доказательств у них нет.

— Ей передать это?

— Мне все равно, что вы ей скажете, — отвечаю я и снова оглядываюсь по сторонам, пропуская тяжеловеса, направляющегося на арену со своей свитой. Я поставил две тысячи на этого парня. Сегодняшний вечер принес мне шесть тысяч, и это не могло не радовать. И, в довершение ко всему, я узнал потрясающую новость, что не все присяжные по делу Гарди Бейкера тупоголовые кретины.

— А она одна так считает или есть и другие?

— Она говорит, что они не обсуждают процесс.

При этих словах меня разбирает смех. Если она не обсуждает, то откуда ее дочурке знать, что она думает? В данный момент я нарушаю правила этики и, возможно, уголовный кодекс. Это называется несанкционированным контактом с присяжным заседателем, и хотя он и не совсем очевидный и инициирован не мной, но Коллегия адвокатов штата наверняка меня за это по голове не погладит. А судья Кауфман устроит настоящий скандал.

— Скажите ей, чтобы она стояла на своем, потому что они судят не того парня, — говорю я и ухожу.

Я не знаю, чего она хочет, и мне нечего ей сказать. Я мог бы потратить десять минут и указать на явные ляпы в доказательной базе обвинения, но, чтобы четко донести это до матери, ей нужно все это осмыслить и переварить. Черта с два! Эта подруга явилась сюда полюбоваться на бои без правил.

Я спускаюсь по ближайшей лестнице на этаж ниже и, убедившись, что остался один, ныряю в туалет и прокручиваю в голове наш разговор. Я по-прежнему не могу в это поверить. Жюри, как и весь город, признало моего клиента виновным на следующий день после его ареста. А Глинна Ростон является типичной представительницей населения Майлоу — необразованная и недалекая, мечтающая стать героиней своей общины во времена тяжких испытаний. Утро понедельника обещает стать интересным. У меня будет возможность посмотреть на скамейку присяжных, когда начнется допрос свидетелей. До сих пор Глинна не боялась смотреть мне прямо в глаза. Ее взгляд должен что-то выдать, хоть я и не представляю, что именно.

Я выбрасываю это из головы и возвращаюсь к реальности. Бой супертяжеловесов длится уже сорок секунд, и боец, на которого я поставил, пока держится. Я с нетерпением жду момента, когда наша маленькая компания вновь воссоединится. Мы встречаемся в той же темной комнате, запираем дверь и обсуждаем бои, не стесняясь в выражениях. Затем, все шестеро, вытаскиваем из карманов наличку. У Фрэнки есть все записи о сделанных ставках, поэтому никаких споров не возникает. Я выиграл восемь тысяч, из которых две пойдет Тадео в качестве обещанного бонуса. Я верну эту сумму из выплат от сборов, которые причитаются ему от устроителей боя. И официально укажу ее как полученный доход для уплаты налогов — выигрыш от ставок нигде указан не будет.

Тадео заработал восемь тысяч — триумфальный вечер, позволяющий ему увеличить свою свиту еще на одного человека. Он оплатит кое-какие счета, отдаст деньги на содержание семьи и не оставит никаких сбережений. Я пытался его вразумить, но это бесполезно.

Я наведываюсь в раздевалку, отдаю ему две тысячи, признаюсь в любви и покидаю арену. Мы с Напарником находим тихий бар и заказываем себе выпивку. Чтобы успокоиться, одного стакана мне точно мало. Когда находишься так близко к действию и твоего бойца вот-вот вырубят или покалечат, а вокруг истошно орут пять тысяч дебилов, сердце готово выскочить из груди, живот сводит спазмом, а нервные окончания обнажаются и саднят. Выброс адреналина такой, что невозможно описать словами.

Джек Пили — бывший бойфренд матери двух сестренок Фентресс. Их отец сбежал задолго до их убийства, а у матери всегда была открыта дверь для местных ходоков и всякого отребья. Пили продержался около года, а потом получил отставку, когда мать девочек познакомилась с продавцом подержанных тракторов, у которого водились деньжата и имелся дом без колес. Она переехала к нему, оставив Пили с разбитым сердцем. Он был последним человеком, которого видели возле девочек, когда они исчезли. В самом начале я поинтересовался в полиции, почему его не рассматривали в качестве подозреваемого или, по крайней мере, не провели расследование, но получил сомнительный ответ, что преступник уже найден. Гарди сидел за решеткой и давал признательные показания.

У меня есть очень даже обоснованное подозрение, что Джек Пили убил девочек из мести. И если бы полицейские не зациклились на Гарди, они бы в конечном счете наверняка допросили Пили. Однако Гарди со своей пугающей внешностью и сатанинскими наклонностями, да к тому же подозревавшийся в сексуальных извращениях, стал явным фаворитом, и в Майлоу это всех устраивало.

По словам Епископа, опиравшегося на свои источники среди всякого сброда, Пили почти каждый субботний вечер коротает в забегаловке под названием «Блю-энд-Уайт». Она расположена примерно в миле к востоку от Майлоу и сначала была стоянкой для грузовиков, а теперь там обычный захудалый притон для работяг с дешевым пивом, бильярдом и живой музыкой по выходным.

Около десяти вечера в субботу мы тихонько подруливаем к покрытой гравием парковке, до отказа забитой пикапами. Мы приехали тоже в пикапе — арендованном «додже» с большими колесами. Он, правда, выделяется своей блестящей краской, но виноваты в этом не мы, а фирма «Херц» по прокату автомобилей. За рулем сидит Напарник, пытающийся выдать себя за работягу. Ради этого он сменил неизменный черный костюм на джинсы и футболку, однако больше похож на работягу все равно не стал.

— Пора, — говорю я с переднего сиденья.

Тадео и Мигель спрыгивают с заднего сиденья и неторопливо заходят в забегаловку. Там их встречает вышибала, желающий получить по десять долларов с каждого за охрану, и обводит неодобрительным взглядом. В конце концов, это всего лишь латиносы с чуть более темной кожей. Во всяком случае, не черные. По словам Епископа, в «Блю-энд-Уайт» еще стерпят несколько мексиканцев, но черное лицо вызовет настоящий бунт. Но об этом беспокоиться не стоит. Заглянуть в такую дыру не придет в голову ни одному здравомыслящему чернокожему.

Впрочем, драки им все равно не избежать. Тадео и Мигель заказывают пиво в переполненном баре и довольно быстро растворяются среди местной публики. Кое-кто смотрит на них косо, но пока все спокойно. Если бы эти жирные пьяные работяги только знали, что Тадео меньше чем за минуту может запросто вырубить пять человек, а его брат и спарринг-партнер Мигель — четверых! Минут через пятнадцать Тадео, хорошенько осмотревшись, подзывает бармена и говорит на безупречном английском:

— Послушай, мне надо вернуть деньги парню по имени Джек Пили, но боюсь, что не узнаю его.

Бармен, оторвавшись от хлопот, кивает на ряд кабинок возле бильярдного стола:

— Третья кабинка, парень в черной бейсболке.

— Спасибо.

— Нет проблем.

Они заказывают еще пива и тянут время. В кабинке с Пили сидят две женщины и мужчина. Стол заставлен пустыми бутылками, и все четверо хрустят жареным арахисом. В «Блю-энд-Уайт» принято сплевывать скорлупу на пол. В дальнем конце начинает играть группа, и несколько пар пробираются поближе к ним. Судя по всему, Пили явно не любитель танцев. Тадео посылает мне эсэмэску: «ДжП найден. Ждем».

Они продолжают ждать. Мы с Напарником сидим и тоже ждем, оба на взводе от волнения. Кто знает, чем может закончиться драка в зале, забитом пьяными идиотами, половина из которых члены Национальной стрелковой ассоциации?

Пили с дружком направляются к бильярдному столу и готовятся сыграть. Их женщины остаются в кабинке, угощаясь арахисом и потягивая пиво.

— Пора, — говорит Тадео и отходит от бара.

Он протискивается между двумя бильярдными столами и, точно рассчитав момент, с силой налетает на Пили, который спокойно натирает мелом кий.

— Какого черта! — с побагровевшим лицом возмущенно кричит тот, собираясь отлупить наглого мексиканца.

Но пока он только замахивается кием, Тадео проводит свою коронную серию из трех стремительных ударов, за которыми не успевает глаз. Левой-правой-левой, и каждый удар нацелен в бровь, где легче всего рассечь кожу и пустить кровь. Пили с грохотом валится на землю, вырубленный надолго. Женщины кричат, и в зале начинается обычная при драке суматоха. Друг Пили реагирует не сразу, но все-таки готовится проломить Тадео голову кием. Но тут вмешивается Мигель и сильно бьет его кулаком в основание черепа. Друг Пили присоединяется к своему приятелю на полу. Тадео для верности наносит Пили еще насколько ударов по лицу, а потом низко пригибается и пулей мчится к мужскому туалету. Над его головой пролетает бутылка и, ударившись о дверь, с брызгами разлетается на мелкие осколки. Мигель держится в шаге от него, а вслед им несутся рассерженные голоса. Они запирают дверь и выбираются через окно. Через несколько секунд они уже в пикапе, и мы спокойно отъезжаем.

— Есть, — нетерпеливо произносит Тадео с заднего сиденья и протягивает правую руку.

Она действительно вся в крови. В крови Пили. Мы останавливаемся, и я тщательно ее вытираю.

До Города мы добираемся уже после полуночи.

Изверг, убивший сестренок Фентресс, связал им щиколотки и запястья их же шнурками, а потом бросил в пруд. При вскрытии трупа Дженны был найден длинный черный волос, зацепившийся за шнурок, которым были связаны ноги. А у Дженны и Рэйли волосы были светлые. В то время длинные крашеные волосы Гарди еще были черными как смоль, хотя за месяц их цвет изменился, — неудивительно, что при анализе волос эксперт штата констатировал «совпадение». Уже целое столетие настоящим экспертам хорошо известно, что результаты экспертизы волос на редкость ненадежны. Однако при отсутствии лучших улик власти и даже ФБР нередко ею пользуются, чтобы добиться вынесения подозреваемому обвинительного приговора. Я просил судью Кауфмана провести анализ ДНК и сравнить этот волос с образцом волос Гарди, но он отказался. Сказал, что это слишком дорого. А ведь речь шла о жизни человека.

Когда я наконец получил разрешение осмотреть улики обвинения, а таковых, по сути, не было вовсе, мне удалось отрезать и незаметно изъять примерно три четверти дюйма этого черного волоса. Никто ничего не заметил.

Рано утром в понедельник я направил экспресс-почтой во́лос и образец крови Джека Пили в лабораторию ДНК в Калифорнии. За срочность придется выложить шесть тысяч. Но я готов на все, лишь бы найти настоящего убийцу.

Мы с Напарником мчимся в Майлоу, чтобы провести там еще одну изнурительную неделю — нас ждут потоки лжи. Мне не терпится посмотреть на присяжную номер восемь Глинну Ростон — не выдаст ли она своим поведением участия в закулисных играх. Но, как обычно и бывает, события развиваются совсем не так, как ожидалось.

Зал суда снова забит до отказа, и я с интересом разглядываю собравшуюся толпу. Сегодня одиннадцатый день слушаний, и Джули Фентресс, мать убитых близняшек, неизменно сидит в первом ряду сразу за прокурорским столом. Ее сопровождает группа поддержки, испепеляющая меня взглядом, будто я и есть тот самый ненавистный убийца.

Когда Тротс наконец прибывает, открывает портфель и начинает изображать деловитость, я наклоняюсь к нему и тихо говорю:

— Последи за присяжной номер восемь Глинной Ростон, только незаметно.

Незаметно у Тротса точно не получится, потому что он болван. По идее, он должен постоянно и скрытно наблюдать за присяжными, оценивать их реакцию, понимать жесты, следить, слушают ли они с интересом или раздражением, проделывать массу вещей, которым учишься в суде, пытаясь понять настроения в жюри, но Тротс этим не озадачивался, потому как давным-давно самоустранился.

Гарди пребывает в относительно хорошем расположении духа. Он говорит, что ему нравится на суде, потому что здесь лучше, чем в камере. Его держат в одиночке, в которой даже не включают свет, поскольку никто не сомневается, что девочек убил именно он и страдать за содеянное должен начать уже сейчас. В выходные Гарди принял душ, отчего настроение у меня тоже приподнятое.

Мы ждем, когда явится судья Кауфман. В четверть десятого прокурора Гувера тоже еще нет на месте. Банда его помощников из гитлерюгенда хмурится больше обычного. Что-то происходит. Появляется пристав и шепотом сообщает мне на ухо:

— Судья Кауфман хочет видеть вас у себя в кабинете.

Похоже, это уже становится традицией. Мы бегаем в кабинет судьи, чтобы без посторонних разобраться с вопросом, который не хотим делать достоянием общественности. Но к чему такие игры? За пару недель я имел возможность не раз убедиться в том, что если Гувер захочет, чтобы все о чем-то узнали, то все обязательно узнают.

Я направляюсь прямо в западню. Тут уже находится судебный секретарь, готовая все зафиксировать. Судья Кауфман нервно разгуливает по кабинету в рубашке и галстуке, а его мантия и пиджак висят на двери. Щеголеватый Гувер с мрачным видом стоит у окна. Пристав закрывает за мной дверь, и судья Кауфман бросает на стол какие-то бумаги.

— Прочитайте это!

— Доброе утро, судья, — говорю я с самым нахальным видом, на какой только способен. — Доброе утро, Гувер.

Они не отвечают. Это две страницы письменных показаний, данных под присягой, в которых заявитель, а в данном случае лгунья, утверждает, что в пятницу вечером столкнулась со мной на соревнованиях по смешанным единоборствам и что я обсуждал с ней судебный процесс и просил передать ее матери, являющейся присяжной, что у обвинения нет никаких доказательств и все его свидетели лгут. Показания подписаны Марлоу Уайлдфэнг в присутствии нотариуса.

— Все так и было, мистер Радд? — рычит он, едва сдерживаясь.

— Полагаю, что не совсем.

— Хотите изложить свою версию? — спрашивает он, явно не собираясь верить ни одному моему слову.

Гувер бормочет достаточно громко, чтобы все услышали:

— Подкуп присяжных заседателей в чистом виде.

На это я тут же огрызаюсь:

— Может, сначала выслушаете меня или хотите сразу вздернуть без всяких церемоний, как Гарди?

— Довольно! Прекратите, мистер Гувер, — говорит судья.

Я излагаю свою версию, рассказывая, как все было в действительности, не приукрасив ее ни единым словом. Я особо отмечаю, что никогда не был с ней знаком, ничего о ней не знаю — да и откуда? — что она сама намеренно меня разыскала, затеяла разговор, а затем тут же помчалась в Майлоу, чтобы покрасоваться на суде. Иногда, чтобы осудить убийцу, подключаются все, кому не лень.

Я тоже перехожу на крик:

— Она говорит, что это я инициировал контакт? Каким образом? Я не знаю эту женщину. Она знает меня, потому что была в зале суда и следила за процессом. Она могла меня узнать. А как я мог узнать ее? Что тут неясного?

На самом деле ничего неясного тут нет, но Гувер и Кауфман непоколебимы. Они убеждены, что им наконец-то удалось меня прищучить. Их ненависть ко мне и к моему клиенту настолько сильна, что помрачает рассудок.

Я не успокаиваюсь:

— Она все врет, понятно? Она все заранее продумала. Случайно встретилась со мной, затеяла разговор, потом подготовила письменное заявление под присягой, скорее всего, у вас в конторе, Гувер, и она врет! Это лжесвидетельство и неуважение к суду. Сделайте что-нибудь, судья!

— Я не нуждаюсь в том, чтобы мне указывали…

— Да ладно. Хоть раз оторвите свою задницу от кресла и сделайте то, что должны.

— Послушайте, мистер Радд, — говорит он, багровея и едва сдерживаясь, чтобы не ударить меня.

Теперь я хочу добиться признания судебного разбирательства неправильным из-за нарушения закона. Я хочу спровоцировать их на совершение какой-нибудь очевидной глупости.

— Я требую слушания. Удалите жюри из зала, вызовите эту молодую леди для дачи показаний и позвольте мне подвергнуть ее перекрестному допросу. Она хочет принять участие в суде, так пусть примет. А ее мать явно пристрастна, поэтому я требую убрать ее из жюри присяжных.

— Что вы ей сказали? — спрашивает судья.

— Я только что передал вам все слово в слово. Я сказал ей то же самое, что скажу в лицо любому: ваше дело построено исключительно на показаниях кучки лжецов и никаких заслуживающих доверия доказательств у вас нет. Точка!

— Вы спятили! — говорит Гувер.

— Я требую слушания! — Я уже не сдерживаюсь и ору во весь голос. — Я требую убрать эту женщину из жюри и не буду участвовать в процессе, пока ее не уберут.

— Вы мне угрожаете? — спрашивает Кауфман, видя, что ситуация стремительно выходит из-под контроля.

— Нет, сэр. Я предупреждаю. Я отказываюсь продолжать процесс.

— Тогда я отправлю вас за решетку за неуважение к суду.

— Я там уже был. Сделайте это, и у нас на руках будет судебное разбирательство с нарушением закона. Мы сможем начать все сначала через шесть месяцев и повторить этот праздник души.

Они не знают наверняка, действительно ли меня заключали под стражу, но готовы в это поверить. Отчаянные адвокаты вроде меня постоянно балансируют на грани нарушения этических норм. Для них заключение под стражу сродни награде за доблесть. Если я решил вывести судью из себя или унизить его, я это сделаю.

Несколько минут мы молчим. Судебный секретарь смотрит в пол, и, будь ее воля, она бы стремглав выскочила из кабинета, опрокидывая по пути стулья. Гувер пребывает в шоке от возможной кассации, от того, что его великий процесс будет подвергнут сомнению апелляционным судом и дело перенаправят на рассмотрение другим. Он вовсе не хочет пережить подобное хождение по мукам заново. А хочет он дождаться славного дня, когда поедет на машине, скорее всего с репортером, в тюрьму под названием «Большой перевозчик», где штат приводит в исполнение смертные приговоры. Он удостоится королевских почестей, потому что будет героем — этаким бесстрашным ковбоем, поймавшим отвратительного убийцу Гарди Бейкера, добившимся признания его виновным и вынесения смертного приговора, что позволит жителям Майлоу вздохнуть с облегчением. Ему выделят место в первом ряду прямо перед занавеской, которую театрально отдернут, чтобы все увидели, как Гарди лежит на каталке с подсоединенными к венам трубками для смертельной инъекции. А потом у Гувера обязательно найдется время пообщаться с прессой, чтобы, хмурясь, рассказать о тяжкой ответственности, возлагаемой на него должностью прокурора. Еще ему придется присутствовать при казни, а в нашем скором на расправу штате это даже хуже, чем дожить до тридцати лет девственником. «Штат против Гарди Бейкера» — звездный час Дэна Гувера. Трамплин для головокружительной карьеры. Его будут приглашать выступить на всех важных конференциях прокуроров, которые устраиваются в дешевых казино. И переизберут на новый срок.

Но сейчас он не на шутку задергался, поскольку явно перегнул палку.

Они не сомневались, что сумели ухватить меня за причинное место. Что за глупость! Обвинение в неправомерном контакте, да еще и подстроенном, никак не укрепит их позиции в деле. Налицо явный перегиб, но такое случается нередко. Им оставалось только приговорить Гарди к смерти, но они решили еще и покуражиться, удовольствия ради укусив меня.

— Смахивает на неправомерный контакт, судья, — хмуро произносит Гувер.

— Еще бы! — соглашаюсь я.

— Разберемся с этим позже, — говорит судья. — Жюри ждет.

— Похоже, вы оба оглохли, — не унимаюсь я. — Я же говорю, что не буду участвовать в процессе, пока не состоится слушание. И требую занести это в протокол.

Кауфман переводит взгляд на Гувера, но тот ошарашен не меньше. Они знают, что я достаточно безумен, чтобы объявить забастовку и отказаться от участия в процессе, а тогда признание судебного разбирательства неправильным из-за допущенных нарушений закона становится более чем вероятным. Судья испепеляет меня взглядом и произносит:

— Я обвиняю вас в неуважении к суду.

— Так отправьте меня за решетку, — насмешливо предлагаю я. Судебный секретарь записывает каждое слово. — Посадите меня.

Но он не может так поступить прямо сейчас. Ему надо принять решение, а малейшая ошибка способна поставить под угрозу все дело. Если я отправлюсь в тюрьму, процесс сорвется и спасти его точно не удастся. На каком-то этапе апелляционный суд, скорее всего федерального уровня, будет оценивать действия Кауфмана в данной ситуации и признает их нарушением. У Гарди должен быть адвокат, причем настоящий, а если я окажусь в тюрьме, то процесс не сможет продолжиться. Они преподнесли мне неожиданный подарок.

Через несколько секунд мы немного успокаиваемся. Я подчеркнуто вежливо, чуть ли не ласково говорю:

— Послушайте, судья, вы не можете отказать мне в этом слушании. Иначе сами предоставите весьма веские основания для апелляции.

— Что за слушание? — спрашивает он, сдаваясь.

— Я хочу, чтобы эта женщина, Марлоу Уайлдфэнг, была вызвана для дачи показаний на закрытом заседании. Вы из кожи вон лезете, чтобы дискредитировать меня за оказание давления на присяжных, так давайте доведем дело до конца. У меня есть право себя защищать. Отправьте членов жюри по домам на один день, и устроим разборку.

— Я не собираюсь отсылать членов жюри, — говорит он, падая в кресло и признавая поражение.

— Ладно. Посадите их тогда под замок на весь день. Мне все равно. Эта подруга вам солгала и тем самым вмешалась в процесс в самом его разгаре. Ее мать больше не может быть присяжной. Этого достаточно для признания судебного разбирательства неправильным уже сейчас, и тем более для отмены решения через пять лет. Выбор за вами.

Они слушают, потому что напуганы и прискорбно неопытны. Я уже проходил через аннуляцию судебного процесса. И через отмену судебного решения тоже. У меня богатый опыт ведения дел, когда на карту поставлена жизнь человека и одна ошибка может все изменить. А они новички. Кауфман за семь лет всего дважды рассматривал дела об убийствах, караемых смертной казнью. Гуверу удалось отправить в камеру смертников лишь одного подсудимого, что в этих местах считается для прокурора настоящим позором. Два года назад он так облажался с обвинением в убийстве с отягчающими обстоятельствами, что судья (не Кауфман, другой) был вынужден остановить процесс. Потом с подсудимого были сняты все обвинения. У них в багаже и так ничего не было, а теперь оба к тому же здорово подставились.

— Кто готовил письменное показание под присягой? — спрашиваю я.

В ответ — молчание.

— Послушайте, оно написано явно под диктовку юриста. Ни один обычный человек так не говорит. Это ваша работа, Гувер?

Гувер, стараясь сохранить самообладание, но сейчас явно не в себе, произносит нечто удивительное даже для Кауфмана:

— Судья, мы можем продолжить с Тротсом, пока мистер Радд посидит за решеткой.

Я не могу сдержать смех, а Кауфман дергается, будто от пощечины.

— Давайте, флаг вам в руки, — издевательски говорю я. — Вы завалили дело с самого первого дня, так что валяйте, устройте Гарди отмену решения.

— Нет, — вмешивается судья Кауфман. — Мистер Тротс до сих пор не произнес ни слова, так что пусть сидит болванчиком и дальше. — Хоть эта фраза и не может не развеселить, я пристально смотрю на его честь, а потом перевожу взгляд на секретаря, которая все аккуратно протоколирует.

— Вычеркните это! — раздраженно рявкает на нее судья, опомнившись.

Что за дебил! Судебный процесс часто превращается в настоящий цирк, где все выходит из-под контроля. Попытка от души надо мной поглумиться, казавшаяся вначале сплошным удовольствием, вдруг обернулась серьезной проблемой, во всяком случае для них.

Я не хочу, чтобы Гувер выступал с новыми блестящими идеями, хотя никакой опасности они и не представляют, и, чтобы вывести его из себя, подливаю масла в огонь:

— Из всех своих глупостей на суде сейчас вы превзошли самого себя. Бенни Тротс! Гениально! Вот кто вам нужен на моем месте.

— Так в чем заключается ваша позиция, мистер Радд? — интересуется Кауфман.

— Я не вернусь в зал суда, пока не пройдет слушание по неправомерному контакту с присяжной номер восемь, восхитительной миссис Глинной Ростон. Если вы расцениваете это как неуважение к суду, отправьте меня за решетку. На данном этапе неправильное судебное разбирательство для меня предпочтительнее тройного оргазма.

— Выбирайте выражения, мистер Радд.

Гувер начинает ерзать и заикаться:

— В общем, э-э… судья, полагаю, что к неправомерному контакту и неуважению к суду мы, наверное, могли бы вернуться, скажем, после процесса или типа того. Мне бы хотелось продолжить допрос свидетелей. А все остальное, э-э… не так важно на данном этапе.

— А тогда зачем вы все это затеяли, Гувер? — спрашиваю я. — Чего ради вы, придурки, так возбудились по поводу неправомерного контакта, отлично зная, что эта Уайлдфэнг нагло врет?

— Попрошу воздержаться от подобных слов в мой адрес, — фыркает судья Кауфман.

— Прошу прощения, судья, я не имел в виду вас. Я говорил о сотрудниках прокуратуры, включая и самого окружного прокурора.

— Предлагаю всем успокоиться и сбавить тон, — произносит Кауфман.

— Прошу меня извинить, — говорю я с убийственным сарказмом.

Гувер подходит к окну и смотрит на ряды неказистых строений, тянущихся вдоль центральной улицы Майлоу. Кауфман отворачивается к книжному шкафу за своим столом и разглядывает книги, которые ни разу в жизни не брал в руки. В воздухе висит напряжение. Предстоит принять трудное решение, причем быстро, и если его честь сейчас совершит ошибку, ее последствия будут давать о себе знать долгие годы.

Наконец он поворачивается и говорит:

— Полагаю, нам следует допросить присяжную номер восемь, но не в зале суда. Мы проведем расследование прямо здесь.

Затем происходит то, чего не любят ни стороны процесса, ни присяжные, ни публика. Остаток дня мы проводим в тесном кабинете судьи Кауфмана, препираясь и отчаянно споря о трактовке моего поведения в рамках имевшего место неправомерного контакта с присяжным заседателем. Доставляют и приводят к присяге перепуганную Глинну Ростон. От страха она едва способна соображать и сразу начинает со лжи, утверждая, что не обсуждала процесс дома. На перекрестном допросе я наскакиваю на нее с такой яростью, что удивляю даже Кауфмана и Гувера. Она покидает кабинет в рыданиях. Затем приводят ее чокнутую дочь Марлоу Уайлдфэнг, и она повторяет свой незатейливый рассказ в ходе допроса, который неуклюже проводит Дэн Гувер, так и не сумевший прийти в себя. Когда ее передают мне, я любезно вожу ее по благоухающим аллеям, а потом вспарываю ей горло от уха до уха. Через десять минут она плачет, задыхается и проклинает ту минуту, когда окликнула меня в спорт-комплексе. Что в письменном показании под присягой она лгала, уже ни у кого нет сомнений. Даже судья Кауфман не удерживается от вопроса:

— Как мистер Радд мог найти вас в толпе из пяти тысяч человек, если никогда раньше вас не видел?

Спасибо, судья. Вопрос не в бровь, а в глаз.

Ее рассказ сводится к следующему. В пятницу вечером она вернулась домой с боев поздно. Проснувшись в субботу утром, позвонила матери, и та тут же связалась с мистером Дэном Гувером, который знал, как следует поступить. Они встретились в воскресенье днем у него в кабинете, составили заявление, и — опля! — Гувер на коне.

Я вызываю свидетелем Гувера. Тот заявляет протест. Мы спорим, но у Кауфмана нет выбора. Я допрашиваю Гувера в течение часа: даже две дикие кошки, засунутые в один мешок, и те повели бы себя цивилизованнее. Один из помощников Гувера лично составил текст письменных показаний под присягой. Другой — напечатал. Третий — нотариально заверил.

Потом он допрашивает меня, и перебранка вспыхивает с новой силой. На протяжении всей этой изнурительной процедуры присяжные ждут в совещательной комнате: не сомневаюсь, что Глинна Ростон кратко ввела их в курс дела и все они проклинают меня за непростительное затягивание судебного процесса. Как будто меня волнует их мнение. Я постоянно напоминаю Кауфману и Гуверу, что им приходится иметь дело с коброй. Если Глинна Ростон останется в жюри, кассация судебного решения мне обеспечена. Сам я в этом не уверен — при апелляции ни в чем нельзя быть уверенным, но вижу, как под тяжестью напряжения они начинают сомневаться в собственном суждении. Я неоднократно ходатайствую о прекращении данного процесса. Все ходатайства отклоняются. Но это не важно. Все заносится в протокол. Во второй половине дня Кауфман принимает решение вывести миссис Ростон из состава жюри и заменить на миссис Мэйзи, одну из наших уважаемых запасных.

Прилива энтузиазма в связи с назначением миссис Мэйзи я не испытываю — она ничем не лучше предыдущей леди, занимавшей это место. Других в Майлоу вообще нет. Будь этих замен хоть тысяча, все равно они проголосуют точно так же. Тогда зачем я потратил на это столько времени? Чтобы заставить их почувствовать ответственность. Чтобы напугать прокурора с судьей до чертиков, показав, что они, надлежащим образом избранные местными жителями, могут облажаться и запороть самое громкое дело, которое только рассматривалось в этом забытом богом городишке. Чтобы собрать основания для апелляции. И чтобы заставить себя уважать.

Я требую привлечь Марлоу Уайлдфэнг к ответственности за лжесвидетельство, но у прокурора нет сил. Я требую наказать ее за неуважение к суду. Но судья Кауфман напоминает мне, что за неуважение к суду буду наказан я. Он посылает за судебным приставом с наручниками.

— Прошу прощения, судья, — говорю я, — но я забыл, в чем именно проявилось мое неуважение к суду. Уже столько воды утекло.

— В том, что вы отказались продолжить процесс утром, и в том, что мы потратили целый день на препирательства из-за присяжного. К тому же вы нанесли оскорбление лично мне.

На это мне есть что возразить, и немало, но я решаю промолчать. Отправив меня за решетку по обвинению в неуважении к суду, они только усугубят свое положение и предоставят мне лишний аргумент для подачи апелляции. В кабинет входит дюжий помощник шерифа с наручниками, и судья Кауфман говорит:

— Отведите его в тюрьму.

Гувер стоит у окна, отвернувшись.

Я не хочу в тюрьму, но и оставаться здесь выше моих сил. Спертый воздух пронизан запахом пота. На запястьях спереди, а не сзади, защелкиваются наручники, и, проходя мимо Кауфмана, я спрашиваю:

— Полагаю, что завтра утром я смогу продолжить процесс в качестве главного адвоката защиты?

— Сможете.

Чтобы напугать их еще больше, я добавляю:

— В прошлый раз, когда меня отправили за решетку в самый разгар процесса, приговор был отменен Верховным судом штата. Девятью голосами против одного. Вам, придуркам, следовало бы почаще читать свои бюллетени.

К нашей маленькой процессии присоединяется еще один помощник шерифа столь же внушительной комплекции. Они ведут меня к заднему выходу по коридору, которым я пользуюсь каждый день. У дверей зачем-то останавливаются и что-то говорят по рации. Когда мы наконец оказываемся на улице, я понимаю, что произошла утечка. Увидев меня в наручниках в сопровождении блюстителей закона, мои ненавистники радостно улюлюкают. По непонятной причине полицейские замешкались, решая, в какой патрульной машине меня отправить. Я стою у всех на виду возле одной из машин и с улыбкой разглядываю своих поклонников. Потом замечаю Напарника и кричу, что позвоню ему вечером. Он явно сбит с толку и не понимает, что происходит. Смеха ради меня засовывают на заднее сиденье машины рядом с Гарди: адвокат и его клиент отбывают в тюрьму. Когда мы трогаемся с места под громкий вой сирены и с включенной мигалкой, чтобы придать особый драматизм происходящему в этом злосчастном городишке, Гарди смотрит на меня и спрашивает:

— Где ты был весь день?

Я не стал ничего придумывать, а поднял руки в наручниках и ответил:

— Бился с судьей. Угадай, чья взяла?

— А как они могут отправить в тюрьму адвоката?

— Судья может делать все, что захочет.

— Тебя тоже ждет смертная казнь?

Впервые за многие часы я смеюсь:

— Нет, во всяком случае пока.

Гарди веселит такая неожиданная перемена в привычной рутине, и он говорит:

— Еда там — это что-то!

— Не сомневаюсь.

Полицейские впереди слушают наш разговор, затаив дыхание и боясь пропустить хоть слово.

— А тебе уже приходилось там сидеть?

— Да, и не раз. У меня талант доставать судей.

— И чем ты достал судью Кауфмана?

— Это долгая история.

— Ну, у нас вся ночь впереди, верно?

Похоже, это так, правда, я сомневаюсь, что меня поместят в одну камеру с моим дорогим клиентом. Через несколько минут мы подъезжаем к зданию, построенному в 1950-х, с плоской крышей и несколькими пристройками, расползающимися в стороны, будто злокачественная опухоль. Я бывал тут несколько раз, чтобы встретиться с Гарди, и это место настоящая помойка. Мы останавливаемся; нас вытаскивают из машины и доставляют в тесное помещение, где с грозным видом сидят несколько полицейских, перекладывая бумажки. Гарди уводят куда-то назад, и когда открывается невидимая дверь, до меня доносятся приглушенные крики заключенных.

— Судья Кауфман сказал, что я могу сделать два звонка, — ультимативным тоном сообщаю я подошедшему тюремщику.

Тот в нерешительности топчется, не зная, как ему надлежит поступить при общении с разгневанным адвокатом, наказанным за неуважение к суду. Потом сдается.

Я звоню Джудит, и после общения на повышенных тонах сначала с администратором, потом с секретаршей, а затем с помощницей меня наконец соединяют. Я рассказываю, что нахожусь в тюрьме и мне нужна помощь. Она чертыхается, напоминает о своей занятости, но потом обещает подключиться. Второй звонок я делаю Напарнику и ввожу его в курс дела.

Мне выдают оранжевый комбинезон с трафаретной надписью «Тюрьма города Майлоу» на спине. Я переодеваюсь в грязном туалете и аккуратно расправляю на вешалке рубашку, галстук и костюм. Потом отдаю все это тюремному надзирателю со словами:

— Пожалуйста, не помни́те. Мне завтра в этом выступать.

— Может, еще и погладить? — интересуется он, заливаясь смехом. К нему присоединяются другие, по достоинству оценив столь удачную остроту. Я тоже улыбаюсь, демонстрируя чувство юмора. Дождавшись, когда все отсмеются, спрашиваю:

— А что сегодня на ужин?

— Сегодня понедельник, — отвечает тюремщик, — а по понедельникам у нас всегда мясные консервы.

— Отлично!

Моя камера представляет собой крошечный квадратный бетонный склеп, пропитанный запахом мочи и пота. Двухъярусная койка занята двумя молодыми чернокожими: один читает, другой дремлет. Третьей кровати нет, так что спать мне придется на пластиковом стуле в каких-то темно-коричневых пятнах. Мои сокамерники даже не пытаются прикинуться дружелюбными. Я не хочу драться, но если окажусь избитым в тюрьме при защите обвиняемого в убийстве, то это автоматически повлечет за собой признание судебного разбирательства неправильным. Надо будет все обдумать.

Поскольку Джудит уже приходилось заниматься этим раньше, она точно знает, что надо делать. В пять часов вечера она подает ходатайство о передаче арестованного в федеральный суд Города для решения вопроса о законности его заключения под стражу с настоятельным требованием немедленного слушания. Я обожаю федеральный суд, во всяком случае, раньше обожал.

Джудит также направляет копию ходатайства моему любимому газетчику. Я устрою настоящую бурю. Кауфман и Гувер совершили грубую ошибку и дорого заплатят за это. Тот, что с книгой на нижней койке, решает немного поболтать, и я рассказываю, как сюда попал. Ему кажется прикольным, что адвокат угодил за решетку, потому что вывел судью из себя. Парень, который дремал наверху, спускается вниз и присоединяется к веселью. Вскоре я уже даю им юридическую консультацию, в которой они явно нуждаются.

Через час заявляется тюремный надзиратель и сообщает, что ко мне посетитель. Я иду за ним по лабиринту узких проходов и в конце концов оказываюсь в тесной комнате, где установлен алкометр. Сюда доставляют пьяных водителей. Со стула поднимается Епископ, и мы обмениваемся рукопожатием. Мы разговаривали по телефону, но никогда не встречались лично. Я благодарю его за то, что он пришел, хотя с его стороны это вряд ли разумно. Он говорит, ему по фигу и местных жителей он не боится. Он знает, как вести себя, чтобы не привлекать внимания. Кроме того, он знаком с начальником полиции, полицейскими, судьей — всей камарильей провинциального городка. Он рассказывает, что пытался дозвониться до Гувера и Кауфмана и предостеречь их от совершения серьезной ошибки, но так и не смог к ним пробиться. Он пытается надавить на начальника полиции, чтобы меня перевели в приличную камеру. Чем дольше мы разговариваем, тем больше он мне нравится. Он настоящий уличный боец, измотанный и потрепанный жизнью, и он бьется с полицейскими не одно десятилетие. Он ничего не заработал, и ему наплевать. Интересно, не стану ли я таким же через двадцать лет?

— Что с анализом ДНК?

— Образцы будут в лаборатории завтра, и там обещали все сделать быстро.

— А если это Пили?

— Тогда разверзнется ад.

Этот парень на моей стороне, но я его не знаю. Мы разговариваем еще минут десять, после чего он прощается.

Когда я возвращаюсь в камеру, выясняется, что мои новые друзья уже распустили слух: с ними сидит адвокат по уголовным делам. И вскоре я, надрывая горло, уже оказываю правовую помощь всему блоку.

Я не всегда отличаюсь здравомыслием, но все-таки решаю не устраивать драку со своими сокамерниками Фонзо и Фрогом. Вместо этого я всю ночь сижу на стуле и пытаюсь вздремнуть, правда без особого успеха. Я отказался от консервов на ужин и тухлых яиц с холодным тостом на завтрак. Душ, по счастью, никто не предлагал. Мне приносят костюм, рубашку, галстук, обувь и носки, и я быстро одеваюсь. Я прощаюсь с сокамерниками, которым, несмотря на мои блестящие юридические советы, все равно предстоит провести за решеткой несколько лет.

К зданию суда нас с Гарди доставляют на разных машинах. Толпа недоброжелателей заметно выросла и встречает мое появление в наручниках свистом и улюлюканьем. Наручники с меня снимают уже внутри, где нет никаких фотографов. Напарник ждет в коридоре. Обо мне написали в утреннем выпуске ежедневной газеты Города «Кроникл», раздел городских новостей, третья страница. Тем, что Радда опять упекли за решетку, никого не удивить.

Следуя распоряжению, я направляюсь за судебным приставом в кабинет судьи Кауфмана, где он ждет вместе с Гувером. Оба ухмыляются и явно хотят посмотреть, как на мне сказалась ночь, проведенная в тюрьме. Я не говорю ни слова о своем заключении, о том, что давно не спал, не ел, не брился и не принимал душ. Я в форме и горю желанием поскорее заняться делом, что их, похоже, удручает. Для них это увлекательная забава. Правда, на кону стоит жизнь Гарди.

Едва я оказываюсь в кабинете, как в него врывается помощник шерифа и сообщает:

— Извините, судья, но тут прибыл федеральный пристав и говорит, что вам надо быть в Городе в одиннадцать утра. И вам тоже, мистер Гувер.

— Какого черта? — изумляется Кауфман.

Я предупредительно объясняю:

— Это слушание по поводу законности моего заключения под стражу, судья. Причем срочное, чтобы вызволить меня из-за решетки. Вы сами начали эту хрень, и я вынужден был положить ей конец.

— У него есть судебная повестка? — интересуется Гувер. Полицейский протягивает какие-то бумаги, и Гувер с Кауфманом их быстро проглядывают.

— Это не судебная повестка, — говорит Кауфман. — Это нечто вроде уведомления от судьи Сэмсона. Я думал, он уже умер. Он не имеет права уведомлять меня о необходимости присутствовать на каком бы то ни было слушании.

— Он уже лет двадцать не в своем уме, — с облегчением произносит Гувер. — Я не поеду. У нас тут разгар процесса.

Насчет судьи Сэмсона он не ошибается. Если бы адвокатам предложили путем голосования выбрать самого сумасшедшего федерального судью в округе, то Арни Сэмсон одержал бы сокрушительную победу. Но он мой большой друг и уже не раз вытаскивал меня из тюрьмы.

Кауфман поворачивается к помощнику шерифа:

— Скажи приставу, чтобы убирался. А будет создавать проблемы, вели шерифу его арестовать. Представляю себе реакцию! Шериф арестовывает федерального пристава! Ха! Такого наверняка еще не было. В любом случае мы никуда не едем. Нам надо продолжать процесс.

— А зачем вы обратились в федеральный суд? — спрашивает меня Гувер совершенно серьезно.

— Потому что в тюрьме мне не нравится. Что за дурацкий вопрос?

Помощник шерифа уходит, и Кауфман поворачивается ко мне.

— Я отменяю приказ о неуважении к суду. Вы довольны, мистер Радд? Полагаю, что ночь, проведенная в кутузке, достаточное наказание за ваше поведение.

— Что ее достаточно для признания процесса неправильным и отмены приговора, это точно.

— Не будем спорить, — говорит Кауфман. — Так мы можем продолжать?

— Вы же судья, вам и решать.

— А как насчет слушания в федеральном суде?

— Вы спрашиваете моего совета как адвоката? — ехидно спрашиваю я.

— Нет, черт побери!

— Тогда сами решайте, как отреагировать на уведомление. Черт, судья Сэмсон может запереть вас обоих в кутузку на день-другой. То-то будет весело!

Наконец мы добираемся до зала суда и занимаем свои места. Когда приводят присяжных, я специально очень внимательно на них смотрю. Все они наверняка уже знают, что ночь я провел в тюрьме, и им интересно, как это на мне сказалось. Так что пищи для пересудов я им не даю.

Судья Кауфман извиняется за задержку и предлагает начать работу. Потом он смотрит на Гувера, тот встает и говорит:

— Ваша честь, обвинению нечего добавить.

Этот дешевый спектакль разыгрывается исключительно с целью поиздеваться надо мной. Я поднимаюсь и, негодуя, обращаюсь к судье:

— Ваша честь, он мог сказать мне об этом еще вчера или хотя бы сегодня утром.

— Пригласите своего первого свидетеля, — резко бросает судья.

— Я не готов. Но я хочу заявить ходатайства. С официальным занесением в протокол.

Кауфман вынужден отпустить жюри. Следующие два часа мы отчаянно спорим, представило ли обвинение достаточно доказательств для продолжения процесса. Я привожу те же доводы. Судья все их отклоняет. Но мне это нужно для протокола.

Мой первый свидетель — неопрятный юнец, удивительно похожий на подзащитного. Его зовут Уилсон. Ему пятнадцать лет, он — наркоман, школу бросил и фактически является бездомным, хотя тетка и позволяет ему спать в гараже, когда здоровье становится совсем плохим. И он наш главный свидетель!

Близняшки Фентресс пропали в среду около четырех часов дня. Они уехали из школы на велосипедах, но до дома так и не добрались. Поиски начались примерно в шесть часов и продолжались всю ночь с фонарями, к полуночи к ним подключился весь городок. Тела нашли в грязном пруду на следующий день около полудня.

У меня шесть свидетелей — Уилсон и еще пять человек, которые подтвердят, что в ту среду Гарди был с ними примерно с двух часов дня до темноты. Они тусовались в месте под названием Яма — заброшенном гравийном карьере в лесном массиве к югу от Города. Это уединенное убежище для прогульщиков, беглецов, бездомных детей, наркоманов, мелких уголовников и пьяниц. Заглядывают сюда и бродяги постарше, но в основном тут собираются подростки, от которых все отказались. Они спят под навесами, делятся украденной едой и выпивкой, принимают наркотики, названия которых я никогда и не слышал, занимаются случайным сексом и вообще прозябают дни напролет, пока не окажутся в могиле или тюрьме. Когда девочек похищали и убивали, Гарди находился там.

Итак, у моего клиента есть алиби — известно, где он был во время убийства. Так ли это?

Когда Уилсон занимает место свидетеля и его приводят к присяге, присяжные ему уже не верят. В суд он явился в своем обычном наряде — грязных и рваных джинсах, разбитых армейских ботинках, зеленой футболке, прославляющей какую-то психоделическую группу, и щеголеватой фиолетовой бандане на шее. Над ушами волосы сбриты, вдоль черепа тянется ярко-оранжевый ирокез. Лицо украшено обязательным набором татуировок, серег и пирсинга. Он еще совсем ребенок, но сейчас вдруг оказался посреди такого официоза, что невольно натягивает на лицо ухмылку, при виде которой ему сразу хочется дать затрещину.

— Просто веди себя как обычно, — напутствовал я его.

К сожалению. Я бы и сам не поверил ни единому его слову, хотя он говорит чистую правду. Как и договаривались, мы восстанавливаем события того дня.

На перекрестном допросе Гувер буквально уничтожает его. Сынок, тебе пятнадцать лет, почему ты не был в школе? Курил косяк со своим дружком, сидящим здесь? Понятно. Ты об этом хочешь поведать присяжным? Выпивка, наркотики, просто пара бездельников, так?

Уилсон по глупости все отрицает. После четверти часа издевательств он полностью дезориентирован и боится, что его могут за что-нибудь посадить. А Гувер не унимается и продолжает себя вести как злобный бык на детской площадке.

Гувер не дружит с головой и заходит слишком далеко. Он полностью подчинил Уилсона и каждым новым вопросом заколачивает очередной гвоздь в крышку гроба его показаний. И вот теперь намеревается поставить под сомнение саму дату: как может Уилсон помнить, что происходило в ту конкретную среду марта? Ведь прошло столько времени. У них там в Яме есть календарь?

— Ты не можешь утверждать наверняка, что происходило именно в ту среду, верно? — громко спрашивает он.

— Могу, сэр, — отвечает Уилсон, впервые вежливо.

— Каким образом?

— Потому что приезжала полиция, и они сказали, что ищут двух девочек. Это было в ту среду. А Гарди был с нами с обеда. — Для парня без мозгов Уилсон справился с этим блестяще, как мы и репетировали.

Понятно, что при любом правонарушении в Майлоу, исключая разве что разбрасывание мусора на улицах, полиция сразу мчится к Яме, чтобы найти виновных. И выдвинуть обвинения против привычных подозреваемых. Яма находится примерно в трех милях от пруда, где нашли девочек Фентресс. Понятно, ни у кого из завсегдатаев Ямы нет никаких транспортных средств и передвигаются они только пешком, но полиция все равно туда регулярно наведывается и начинает их прессовать. Гарди говорит, что помнит, как приезжали полицейские и расспрашивали о пропавших девочках. Полицейские, конечно, не помнят, что видели Гарди в Яме.

Но это все равно не имеет значения. Присяжные не верят ни единому слову Уилсона.

Затем я вызываю свидетеля, чьим показаниям верят еще меньше. Все зовут ее Лоло. Бедняжка живет под мостами и в каких-то подземных коммуникациях, сколько себя помнит. Мальчишки ее защищают, а за это она с ними спит. Сейчас ей девятнадцать, но до двадцати пяти она точно не протянет, во всяком случае на свободе. Она вся в татуировках, и, пока ее приводили к присяге, присяжные уже прониклись к ней отвращением. Она помнит ту конкретную среду, помнит, как в Яму приезжали полицейские, помнит, что Гарди был там весь день.

При перекрестном допросе Гувер сообщает, что ее дважды задерживали за кражу в магазине. Магазине продуктов! А что делать, если очень хотелось есть? Гувер преподносит это так, будто она заслуживает смертной казни.

Мы движемся дальше. Я вызываю своих свидетелей, которые говорят правду, а Гувер делает их похожими на преступников. В этом безумие и несправедливость системы. Свидетели Гувера, выступающие на стороне обвинения, окружены ореолом легитимности и благословения властей. Полицейские, эксперты и даже стукачи, которых по такому случаю помыли, почистили и нарядили в красивую одежду, все занимают место на свидетельской трибуне и хором лгут, чтобы добиться смертного приговора для моего клиента. А свидетелей, которые знают и говорят правду, немедленно опорочивают и выдают за лжецов.

Подобно многим другим, наш процесс нацелен не на поиск истины, а на победу. И чтобы победить без всяких вещественных доказательств, Гувер должен прибегать к фальсификации, лжи и отрицанию правды, как будто он ее ненавидит. У меня есть шесть свидетелей, которые клянутся, что моего клиента и близко не было возле места преступления, когда там совершалось убийство, и все шестеро были подняты на смех. Гувер представил два десятка свидетелей, практически каждый из которых известен лживостью и полицейским, и обвинению, и судье, а присяжные внимают им с таким трепетом, будто читают Священное Писание.

Я показываю присяжным карту их чудесного города. Яма расположена далеко от пруда; в предположительное время убийства Гарди никак не мог находиться в обоих местах одновременно. Присяжные этому не верят, потому что им уже известно, что Гарди имел отношение к сатанинскому культу и привлекался за половое извращение. Хотя нет никаких доказательств, что девочки подверглись сексуальному насилию, все жалкие обыватели в несчастном городишке не сомневаются: Гарди их сначала изнасиловал, а потом убил.

В полночь, когда я ворочаюсь в мотеле на продавленной кровати с пистолетом, у изголовья раздается звонок мобильника. Это из ДНК-лаборатории в Сан-Диего. ДНК крови, столь немилосердным способом полученной Тадео со лба Джека Пили, совпадает с ДНК волоса, оставленного убийцей, когда он стягивал шнурками лодыжки Дженны Фентресс одиннадцати лет.

Сна у меня нет ни в одном глазу. Мы с Напарником покидаем мотель, когда еще темно, и только при подъезде к Майлоу на востоке начинает светлеть. Город постепенно просыпается, и мы встречаемся с Епископом у него в офисе. Он звонит судье Кауфману домой, вытаскивает его из постели, и в восемь часов я уже вхожу к нему в кабинет, где он ждет с Гувером и секретарем суда. Все, что будет происходить дальше, необходимо запротоколировать.

Я излагаю возможные варианты. Если они отказываются прекратить судебный процесс, закрыть дело и отправить всех по домам — а именно этого я от них и жду, то тогда я либо (1) выписываю Джеку Пили повестку в суд, заставляю доставить его туда, допрашиваю в качестве свидетеля и обвиняю в убийстве; либо (2) обращаюсь в прессу с результатами анализа ДНК; либо (3) сообщаю присяжным все, что мне известно; либо (4) проделываю все вышеизложенное; либо (5) ничего не делаю, и пусть они выносят свой приговор, а потом я размажу их по стенке на апелляции.

Они требуют рассказать, как я достал образец крови Джека Пили, но я не обязан этого делать. Я напоминаю, что на протяжении десяти месяцев буквально умолял провести расследование в отношении Пили, взять у него кровь на анализ и все такое, но они отказывались. У них же был подручный сатаны Гарди. В десятый раз я объясняю, что Пили (1) знал девочек, (2) его видели возле пруда, когда они исчезли, и (3) только что расстался с их матерью после долгого и бурного романа.

Они ошеломлены и не в силах взять себя в руки, осознавая весь ужас происходящего. Обвинение, основанное на лжи и продажности, только что лопнуло как мыльный пузырь. Они судят не того человека!

Практически все прокуроры страдают врожденным генетическим дефектом: они не в силах признать очевидное, даже если их ткнуть в него носом. Они все равно цепляются за свои теории. Они уверены, что правы, потому что были в этом убеждены на протяжении многих месяцев, а то и лет. «Я верю в свою правоту» — одно из их излюбленных заявлений, которые они бездумно повторяют, даже если появляется настоящий убийца с окровавленными руками и во всем признается.

Я столько раз слышал эту идиотскую чепуху раньше, что попробовал представить, какой именно будет реакция Гувера. И не мог удержаться от смеха, когда он заявил:

— Не исключено, что Гарди Бейкер и Джек Пили действовали сообща.

— Вы это серьезно? — поражается Кауфман.

— Потрясающе, просто бесподобно! — вмешиваюсь я. — Два человека, которые никогда прежде не пересекались, причем одному из них восемнадцать, а другому тридцать пять, встречаются на полчаса, убивают двух маленьких девочек, а потом навсегда расстаются, чтобы унести с собой эту тайну в могилу. Вы это собираетесь отстаивать при апелляции?

— Меня бы такое не удивило, — отвечает Гувер и задумчиво почесывает подбородок, будто обдумывает новые варианты преступления, которые порождает его заработавший на полную катушку мощный интеллект.

— Ты шутишь, Дэн, — говорит Кауфман, у которого от изумления буквально отвисла челюсть.

— Я хочу продолжать процесс, — заявляет тот. — Я считаю, что Гарди Бейкер замешан в преступлении. Я могу добиться обвинительного приговора. — Видеть, как он настроен упорствовать, даже зная, что не прав, было довольно неприятно.

— Позвольте, я угадаю, — говорю я. — Вы верите в свою правоту.

— Да, черт возьми, верю. И намерен довести дело до конца. Я могу добиться обвинительного приговора.

— Конечно, можете, ведь обвинительный приговор намного важнее справедливости, — замечаю я, сохраняя удивительное самообладание. — Давайте, добейтесь обвинительного приговора. А потом еще десять лет будут тянуться апелляционные суды, пока Гарди будет сидеть в камере смертников, а настоящий убийца разгуливать на свободе. Затем на какого-нибудь федерального судью снизойдет озарение, и Гарди с помпой освободят. И тогда и прокурор, и судья предстанут полными кретинами, и все из-за происходящего в данный момент.

— Я хочу продолжать процесс, — произносит Гувер как заезженная пластинка.

Но я не унимаюсь:

— Думаю, что обращусь в прессу и предоставлю результаты анализа ДНК. Они об этом тут же раззвонят, и вы оба будете выглядеть как пара клоунов, продолжающих процесс. А Джек Пили тем временем скроется.

— Откуда у вас образец его крови? — спрашивает судья Кауфман.

— В прошлую субботу он подрался в баре «Блю-энд-Уайт», и ему разбили лицо. Это сделал парень, работающий на меня. Я лично вытер кровь с его кулака и отправил в лабораторию вместе с образцом волоса, который изъял раньше.

— Это подтасовывание улик, — предсказуемо замечает Гувер.

— Так предъявите мне обвинение или бросьте обратно за решетку. Твоя вечеринка закончилась, Дэн, пора завязывать.

— Я хочу видеть результаты анализа ДНК, — вмешивается Кауфман.

— Я получу их сегодня. Лаборатория находится в Сан-Диего.

— Тогда я объявляю на это время перерыв в заседаниях.

В тот же день судья и прокурор тайно встречаются. Меня не приглашают. Нормы процессуального права запрещают такие тайные встречи, но такое случается. Этим ребятам нужно выработать стратегию выхода, причем быстро. Теперь они не сомневаются, что я действительно душевнобольной и запросто могу обратиться в прессу с результатами анализов. В этот критический момент их больше волнует политика, нежели истина. Все, что им нужно, — это сохранить лицо.

Мы с Напарником возвращаемся в Город, где я провожу остаток дня, занимаясь другими делами. Я уговариваю лабораторию отправить результаты анализов судье Кауфману по электронной почте, и к полудню он знает правду. В шесть вечера мне звонят. Джека Пили только что арестовали.

На следующее утро мы встречаемся в кабинете Кауфмана, а не на открытом судебном заседании, как следовало. Прекращение уголовного дела на открытом судебном заседании было бы скандальным для системы, поэтому судья и прокурор сговорились сделать это за закрытыми дверями и как можно быстрее. Я сижу за столом рядом с Гарди и слушаю, как Дэн Гувер, запинаясь, зачитывает ходатайство о снятии обвинений. Я сильно подозреваю, что Гуверу ужасно хочется продолжить столь дорогой его сердцу процесс, в свою правоту на котором он так сильно верит. Но Кауфман сказал «нет»; сказал, что эта маленькая вечеринка закончилась и лучше обойтись малой кровью, поскорее избавившись от такого неуправляемого ублюдка и его придурковатого клиента.

Когда все бумаги подписаны, Гарди обретает свободу. Последний год он провел в жестокой тюрьме — мне ли не знать! Но для невинного человека провести в тюрьме всего год — настоящее чудо при нашей системе. Тысячи таких томятся там десятилетиями, но это уже из другой оперы.

Гарди совершенно сбит с толку, не знает, куда идти и что делать. При выходе из кабинета Кауфмана я даю ему две двадцатки и желаю удачи. Его, не афишируя, отвезут в тюрьму забрать свои вещи, а оттуда мать отправит его в какое-нибудь безопасное место. Мы больше никогда не встретимся.

Он не благодарит, поскольку не знает, что сказать. Обниматься с ним на прощание мне не хочется, ведь душ вчера он не принимал, но мы все-таки коротко обнимаемся в узком коридоре под взглядами двух помощников шерифа.

— Все позади, Гарди, — несколько раз повторяю я, но он мне не верит.

Слухи о происходящем уже просочились, и на улице собралась толпа. Жители Майлоу никогда не поверят, что близняшек Фентресс убил не Гарди, какие бы доказательства им ни предъявили. Вот что происходит, когда полицейские действуют по наитию и копают не в том направлении, контролируя слухи и подключая прессу. На ранней стадии к ним присоединяется прокурор, и вскоре все превращается в организованное и полулегальное линчевание.

Я проскальзываю в боковую дверь, где меня уже ждет Напарник. Никакого сопровождения нам больше не полагается, и при отъезде фургона от здания суда нас забрасывают помидорами и яйцами. Я покидаю Город, как всегда, с помпой.

Богатые люди обычно не попадают в камеру смертников. Линка Скэнлона, однако, сия участь не миновала, хотя в нашем Городе вряд ли отыщется и пара людей, которых бы это расстроило. У нас проживает около миллиона человек, и когда Линка окончательно признали виновным и увезли, практически все так или иначе этому только порадовались. Наркобизнесу был нанесен серьезный удар, правда, он быстро оправился. Закрыли несколько стриптиз-клубов, к восторгу многих молодых жен. Родители девочек-подростков почувствовали себя спокойнее за безопасность дочерей. Владельцы крутых спортивных автомобилей тоже вздохнули с облегчением, потому что автоугонов стало на порядок меньше. Но больше всего приговору Скэнлона обрадовались правоохранители и наркополицейские, рассчитывавшие на резкое падение уровня преступности. Их ожидания оправдались, правда, скоро все изменилось.

Беспристрастное жюри присяжных приговорило Линка к смерти за убийство судьи. После того как Линк оказался в камере смертников, адвоката, возглавлявшего его защиту, нашли повешенным. Полагаю, городская Коллегия адвокатов тоже вздохнула с облегчением, когда его упрятали за решетку.

По зрелом размышлении следует признать, что кое-кому Линка сначала недоставало, и таких людей наберется несколько сотен. Это и гробовщики, и стриптизерши, и поставщики наркоты, и владельцы автомастерских, где угнанные машины разбирались на части, да мало ли… Но теперь все это не важно. За шесть лет, что Линк провел в тюрьме, ему удалось восстановить большую часть своего бизнеса, и он продолжал руководить им из-за решетки.

Ему всегда хотелось только одного — быть гангстером в стиле Капоне с вечной жаждой крови, насилия и безудержного обогащения. Его отец был бутлегером и умер от цирроза печени. Мать часто и неудачно вступала в новые браки. Лишенный нормальной семьи, Линк с двенадцати лет болтался на улице, где преуспел в мелком воровстве. В пятнадцать лет он уже сколотил собственную банду, которая промышляла продажей в школах марихуаны и порнографии. В шестнадцать лет его арестовали и сделали внушение, положившее начало продолжительному и весьма бурному роману с системой уголовного правосудия.

До двадцати лет он носил имя Джордж. Оно ему не подходило, и он перебрал несколько прозвищ, настоящих перлов вроде Лэш (или Кнут) и Босс. В конце концов он остановился на Линке[3], потому что само это слово отражало его, Джорджа Скэнлона, связь с преступным миром. Оно подходило ему как нельзя лучше, и он нанял адвоката, чтобы официально его зарегистрировать. Просто Линк Скэнлон, коротко и ясно. Новое имя дало ему новую личность. Он превратился в другого человека, которому было что доказывать. В своем стремлении стать самым крутым гангстером в Городе Линк ничем не брезговал и весьма преуспел на этом поприще. К тридцати годам он сумел подмять под себя проституцию и львиную долю оборота наркотиков в Городе, чему немало способствовали регулярные убийства конкурентов его головорезами.

Линк провел в камере смертников всего шесть лет, и исполнение смертного приговора было назначено сегодня на десять вечера. Шесть лет в камере смертников — небольшой срок. В среднем, во всяком случае, в нашем штате апелляции растягиваются на четырнадцать лет и казнят только потом. Даже двадцать лет совсем не редкость. Самый короткий период ожидания составлял два года, но осужденный сам просил казнить его поскорее. Справедливости ради скажу, что дело Линка рассматривалось в ускоренном режиме. Убийство судьи остальные судьи принимают близко к сердцу. Все апелляции были рассмотрены практически без задержек. Приговор был подтвержден и в первый, и во второй, и в третий раз. Причем решения принимались единогласно, не было ни одного сомневающегося ни на уровне штата, ни на федеральном. Верховный суд США вообще отказал в рассмотрении апелляции. Линк не на шутку разозлил тех, кто управляет системой, и сегодня система за все рассчитается сполна.

Линк убил судью Нейги. Конечно, на спусковой крючок нажимал не сам Линк — он просто дал команду, чтобы с Нейги разобрались раз и навсегда. Заказ поручили профессиональному киллеру по прозвищу Кулак, который исполнил все в лучшем виде. Судью Нейги с женой нашли дома в постели: оба были в пижамах, с пулевыми отверстиями в голове. Кулак тогда не смог удержать язык за зубами и проболтался, причем в месте, которое было у полицейских на прослушке. Он тоже получил смертный приговор, но провел в камере смертников всего два года: его обнаружили мертвым с залитой в горло щелочью для прочистки канализационных труб. Полицейские подозревали Линка, но тот клялся, что ничего не знает.

В чем же состояла вина судьи Нейги? Он был бескомпромиссным борцом с преступностью, ненавидевшим наркотики и дававшим торговцам ими максимальные сроки. Он собирался приговорить двух любимых подручных Линка, одним из которых был его двоюродный брат, к ста годам тюрьмы, и Линку это не понравилось. Город принадлежал ему, а не Нейги. Линку уже давно хотелось прикончить какого-нибудь судью, чтобы окончательно закрепить свой статус. Убить судью и уйти от ответственности, чтобы ни у кого не осталось сомнений: он действительно выше закона.

Когда я взял его дело после убийства первого адвоката, все подумали, что я сошел с ума. Еще один неприятный для Линка исход судебных слушаний, и мое тело могут найти на дне пруда. Но прошло шесть лет, и все эти годы у нас с Линком все было ровно. Он знает, что я пытался спасти ему жизнь. И мою он пожалеет. Что ему даст смерть последнего адвоката?

Мы с Напарником подъезжаем к главным воротам «Чертовой мельницы» — так называют тюрьму строгого режима, где штат держит приговоренных к смерти и приводит приговор в исполнение. Охранник встает на подножку фургона со стороны пассажира и спрашивает:

— Имя?

— Радд. Себастиан Радд. Мы на встречу с Линком Скэнлоном.

— Само собой.

Охранника зовут Харви, и обычно мы с ним немного болтаем, но не сегодня. Сегодня «Чертова мельница» закрыта для посещений, в воздухе висит напряжение. День казни! Через дорогу напротив несколько протестующих поют гимн, держа свечи в руках, а другие, наоборот, поют в поддержку смертной казни. Одни сменяют других. Вдоль дороги выстроились фургоны с телевизионщиками.

Харви делает пометку в папке с зажимом и сообщает:

— Блок номер девять.

Мы уже собираемся отъезжать, когда он просовывает голову в окно и спрашивает:

— Есть шансы?

— Сомнительно, — отвечаю я, и мы трогаемся.

Мы едем за тюремным пикапом с вооруженными охранниками в кузове, еще один следует за нами. Пока мы медленно продвигаемся вперед, нас слепят мощные прожекторы, заливая ярким светом проплывающие мимо здания, где три тысячи запертых в камерах заключенных ждут смерти Линка, чтобы вернуться к привычной жизни. Никаких разумных причин объявлять в тюрьме аврал в день казни нет. Ужесточения режима безопасности вовсе не требуется. Никто и никогда не сбегал из камеры смертников. Осужденные живут в изоляции, и, соответственно, у них нет команды подельников, которая решила бы взять штурмом Бастилию и всех освободить. Но для тюремного персонала ритуалы имеют большое значение, и ничто им так не добавляет адреналина, как приведение приговора в исполнение. Жизнь тюремных служителей обычно скучна и однообразна, но, когда приходит время казнить убийцу, она наполняется красками. И для придания надвигающейся драме особого импульса в ход пускаются все средства.

Девятый блок находится далеко от других строений и защищен таким количеством колючей проволоки и прочих препятствий, что преодолеть их было бы не под силу всем союзным войскам, высадившимся в Нормандии при открытии второго фронта. Наконец мы добираемся до ворот, где целый взвод взвинченных охранников ретиво обыскивают нас с Напарником и проверяют наши портфели. Эти ребята как-то уж слишком близко к сердцу принимают вечернее торжество. В сопровождении эскорта меня доставляют в импровизированный кабинет, где начальник тюрьмы Макдафф нетерпеливо ждет, грызя ногти и явно нервничая. Едва мы остаемся одни в комнате без окон, он спрашивает:

— Вы уже в курсе?

— В курсе чего?

— Десять минут назад в здании Старого суда, в том самом зале, где Линку вынесли приговор, взорвалась бомба.

Я был в этом зале сотню раз, и, понятно, новость о взрыве меня шокирует. С другой стороны, меня ничуть не удивляет, что Линк Скэнлон, уходя, решил громко хлопнуть дверью.

— Есть пострадавшие? — спрашиваю я.

— Не думаю. Здание уже было закрыто.

— С ума сойти!

— Вот именно — с ума сойти! Радд, вам лучше с ним поговорить, и как можно быстрее.

Я пожимаю плечами и беспомощно смотрю на Макдаффа. Пытаться вразумить бандита вроде Линка Скэнлона — бесполезное занятие.

— Я лишь адвокат, — напоминаю я.

— А если из-за него пострадают люди…

— Послушайте, через несколько часов штат его казнит. Что еще он может сделать?

— Да знаю я, знаю. А где сейчас апелляции? — спрашивает он, с хрустом перекусывая передними зубами отгрызенный ноготь. Он здорово на взводе и не находит себе места.

— В Пятнадцатом судебном округе. Чистая формальность. На этом этапе по-другому и не бывает. А где Линк?

— В камере ожидания. Мне надо вернуться к себе в кабинет и поговорить с губернатором.

— Передавайте ему привет. И напомните, что он никак не отреагировал на мое последнее ходатайство об отсрочке казни.

— Сделаю, — обещает начальник тюрьмы уже в дверях.

— Спасибо.

Мало кому в нашем штате так нравятся казни, как нашему красавцу губернатору. Он обычно ждет до самой последней минуты, а потом появляется перед камерами с печальным видом и, положа руку на сердце, объявляет миру, что никак не может предоставить отсрочку. Со слезами на глазах он будет говорить о жертве и о том, что правосудие должно свершиться.

Я следую за двумя охранниками в полном военном обмундировании через лабиринт помещений и оказываюсь в Чистилище. Так называют средних размеров камеру, куда приговоренного к смерти доставляют ровно за триста минут до наступления его звездного часа. Там он ждет со своим адвокатом, духовным наставником и, возможно, некоторыми родственниками. Общаться можно без всяких ограничений, и когда приезжает мать, чтобы обнять сына в последний раз в жизни, у присутствующих нередко сжимается сердце. Ровно за два часа до казни приносят еду для последней в его жизни трапезы, и после этого с ним может находиться только адвокат.

В минувшие десятилетия в нашем штате осужденных на смерть расстреливали. Им надевали наручники, привязывали к стулу и накрывали голову черным колпаком, а к рубашке напротив сердца прилаживали ярко-красный крест. В пятидесяти футах за занавеской располагалась расстрельная команда из пяти добровольцев с мощными винтовками, из которых заряжены были только четыре. Идея заключается в том, что никто из этой пятерки никогда не будет знать наверняка, что именно его пуля лишила жизни человека, и делается это на случай, если вдруг его потом начнет мучить совесть за содеянное. Чушь несусветная! Желающих всадить человеку пулю прямо в сердце всегда хватало с избытком, и недостатка в добровольцах никогда не наблюдалось.

Как бы то ни было, тюремный жаргон известен своей точностью и образностью, и со временем за расстрельной комнатой закрепилось ее нынешнее прозвище. Рассказывают, что раньше вентиляционный клапан нарочно не закрывали, чтобы треск выстрелов разносился по тюрьме эхом. Когда из соображений гуманизма мы перешли на казнь с помощью смертельной инъекции, места для нее потребовалось меньше. Отсек с камерами смертников перестроили, и кое-где возвели новые стены. Говорят, теперь Чистилище занимает часть того самого помещения, где раньше осужденных на казнь усаживали на стул для расстрела.

Меня еще раз обыскивают и пропускают в камеру к Линку. Он один и сидит на складном стуле, придвинутом к стене из шлакобетона. Свет приглушен. Линк не сводит глаз с маленькой телевизионной панели на стене и, похоже, не замечает моего появления. Он смотрит свой любимый фильм «Крестный отец» с выключенным звуком. Он видел его тысячу раз и уже давно пытается во всем подражать персонажу Марлона Брандо. У него такой же скрипучий болезненный голос, что он объясняет курением. Стиснутые челюсти. Нарочито медленные движения. Отстраненность. Полное отсутствие эмоций.

Процедура казни в нашем штате предусматривает удивительное правило: смертник имеет право умереть в одежде по своему выбору. Это смехотворно, потому что после десяти, пятнадцати, а то и двадцати лет в тюрьме у заключенных, по сути, нет никакого гардероба. Всю их одежду составляют казенные комбинезоны, может, пара потертых брюк цвета хаки и футболка для встречи с посетителями, сандалии и теплые носки на зиму. У Линка, однако, есть деньги, и он хочет, чтобы его похоронили во всем черном. Он одет в черную льняную рубашку с длинными рукавами, манжеты причем застегнуты на пуговицы, еще на нем черные джинсы, черные носки и черные кроссовки. Это не так стильно, как ему кажется, но кому в такой момент дело до моды?

Наконец он произносит:

— Я рассчитывал, что ты меня вытащишь.

— Я никогда не обещал этого, Линк. Даже оформил это в письменном виде.

— Но я же столько заплатил тебе.

— Щедрый гонорар не гарантирует благоприятного исхода. Об этом тоже имеется письменное предупреждение.

— Адвокаты… — с презрением цедит он, и мне это не нравится.

Я ни на минуту не забывал об участи, постигшей моего предшественника. Линк медленно подается вперед и встает. Ему сейчас пятьдесят, и время, проведенное в камере смертников, практически не отразилось на его внешности. Но он быстро стареет, хотя я и сомневаюсь, что человека, знающего точную дату своей смерти, сильно волнует появление новых морщин и седых волос. Он делает несколько шагов и выключает телевизор.

В камере размером пятнадцать на пятнадцать футов имеется небольшой письменный стол, три складных стула и простая армейская койка, если перед тем, как отправиться на вечный покой, осужденному захочется вздремнуть. Я был тут однажды три года назад, когда за полчаса до казни моего клиента случилось чудо, сотворенное Пятнадцатым судебным округом.

Линку рассчитывать на чудо не приходится. Он садится на край стола и смотрит на меня. Потом хмыкает и говорит:

— Я в тебя верил.

— И правильно делал, Линк. Я сражался за тебя как лев.

— Но с точки зрения закона я же сумасшедший, а ты в этом никого не убедил. Я просто псих ненормальный! Почему ты не заставил их в это поверить?

— Я пытался, и ты это знаешь, Линк. Но никто не слушал, потому что не хотел слушать. Ты убил судью, и на тебя ополчилась вся его братия.

— Я его не убивал.

— А присяжные решили, что убил. И это главное.

Мы уже говорили об этом тысячу раз, так почему не поговорить еще один? Когда до казни Линка осталось меньше пяти часов, я был готов разговаривать с ним на любую тему.

— Но я же ненормальный, Себастиан! У меня не все дома.

Часто говорят, что в камере смертников у людей едет крыша. Нахождение в изоляции двадцать три часа в сутки ломает человека умственно, физически и эмоционально. Однако Линк страдал не так, как остальные. Еще несколько лет назад я объяснил ему, что, согласно решению Верховного суда, человека нельзя казнить, если он или умственно отсталый, или стал умственно неполноценным. Вскоре Линк решил, что сойдет с ума, и принялся разыгрывать эту карту. Начальник тюрьмы согласился перевести его в блок, где содержались сумасшедшие, а условия были лучше обычных. Линк провел там три года, пока какой-то журналист не раскопал, что ближайшие родственники начальника тюрьмы вдруг значительно поправили свое материальное положение, причем не без помощи вполне определенного преступного синдиката. Начальник тут же подал в отставку и избежал судебного преследования. А Линка вернули на прежнее место, где он и находился примерно с месяц, пока его не перевели в блок, куда помещают временно задержанных подозреваемых. Камера там у него была больше, да и режим помягче. Охранники снабжали его всем, что он только пожелает, потому что оставшиеся на свободе подручные Линка щедро оплачивали их услуги деньгами и наркотой. Со временем Линку удалось вновь перебраться в блок для сумасшедших.

За шесть лет пребывания в «Чертовой мельнице» он провел с другими убийцами, приговоренными к смерти, не больше года.

— Начальник тюрьмы только что сообщил мне, что в здании суда после обеда прогремел взрыв. Причем в том же зале заседаний, где тебе вынесли обвинительный приговор. Удивительное совпадение, правда?

Он хмурится и безучастно пожимает плечами, совсем как Брандо в фильме.

— У меня сейчас есть еще где-то нерассмотренная апелляция? — спрашивает он.

— В Пятнадцатом судебном округе, но обольщаться не стоит.

— Ты хочешь сказать, что меня казнят, Себастиан?

— Я предупреждал тебя об этом еще на прошлой неделе, Линк. Круг замкнулся. Обжалования, поданные в последнюю минуту, бессмысленны. Мы оспорили все, что только можно. Выдвинули все мыслимые основания. Так что сейчас остается только ждать и надеяться на чудо.

— Мне следовало обратиться к этому адвокату-еврею из радикалов. Как его фамилия — Ловенстайн?

— Может быть, но ты не обратился. За последние четыре года казнили трех его клиентов.

Я знаком с Марком Ловенстайном, и он хороший адвокат. Львиная масса дел «неприкасаемых» в наших краях приходится на нас двоих. Мой мобильник подает сигнал о получении эсэмэски. Пятнадцатый судебный округ только что отказал.

— Плохие новости, Линк, — говорю я. — От Пятнадцатого тоже пришел отказ.

Он молча поворачивается к телевизору и включает его. Я щелкаю выключателем, чтобы в комнате стало светлее, и спрашиваю:

— Твой сын придет?

— Нет, — бурчит он.

У него единственный сын, который только что вышел из федеральной тюрьмы, где сидел за вымогательство. Он всегда участвовал в семейном бизнесе, любит своего отца, но его трудно винить за нежелание посетить тюрьму, даже если это просто визит.

— Мы уже попрощались, — говорит Линк.

— Значит, никаких посетителей вечером?

Он усмехается и ничего не говорит. Нет, никаких посетителей для прощального объятия. Линк был женат дважды, но обеих бывших жен ненавидит. В последние двадцать лет он совсем не общался с матерью. Его единственный брат таинственно исчез после какой-то неудачной сделки. Линк лезет в карман, достает мобильник и звонит. Мобильники для заключенных строжайше запрещены, и у Линка за эти годы их отбирали раз десять. Телефоны ему тайком проносят охранники. Один из них на этом попался и рассказал, что неизвестный, остановивший его после обеда на парковке у экспресс-кафе, заплатил ему за это тысячу долларов.

Разговор очень короткий — о чем, мне не слышно. Линк сует мобильник обратно в карман, переключает телевизор пультом на другую программу, и мы смотрим новости местного кабельного канала. Предстоящая казнь вызывает большой интерес. Журналист обстоятельно освежает в памяти зрителей детали убийства четы Нейги. На экране мелькают фотографии судьи с женой — она была красивой женщиной.

Я хорошо знал судью и несколько раз был на слушаниях под его председательством. Он был жестким, но справедливым и умным. Его убийство повергло всех в настоящий шок, а то, что след привел к Линку Скэнлону, удивления не вызвало. На экране показывают сюжет с Кулаком, киллером, — как он покидает зал суда в наручниках. Физиономия та еще.

— Ты в курсе, что имеешь право на общение с духовным наставником?

Он усмехается. Ему это не нужно.

— В тюрьме есть свой капеллан, если хочешь поговорить.

— Это еще кто?

— Духовное лицо.

— И что он может сказать?

— Ну, не знаю, Линк. Я слышал, кое-кто из тех, кому предстоит уйти, хочет уладить все с Богом. Исповедаться в грехах и все такое.

— Это долгая история.

Для бандита вроде Линка раскаяние было бы непростительным проявлением слабости. Ни убийство супругов Нейги, ни другие преступления не вызывают в нем абсолютно никаких угрызений совести. Он переводит на меня взгляд и спрашивает:

— А что ты здесь делаешь?

— Я твой адвокат. Находиться здесь моя обязанность, я должен убедиться, что последние ходатайства действительно рассмотрены, и дать совет.

— И ты советуешь поговорить с капелланом?

От неожиданного громкого стука в дверь мы оба вздрагиваем. Она тут же распахивается, и входит человек в дешевом костюме в сопровождении двух охранников.

— Мистер Скэнлон, я Джесс Форман, заместитель начальника тюрьмы.

— Искренне рад, — отзывается Линк, не отводя взгляда от экрана телевизора.

Форман не обращает на меня никакого внимания и продолжает:

— У меня тут список всех, кто будет присутствовать на казни. С вашей стороны никого не будет, так?

— Так.

— Вы уверены?

Линк не удостаивает его ответом. Подождав немного, Форман снова спрашивает:

— А как же ваш адвокат?

— Я буду присутствовать, — отвечаю я. Адвокатов всегда приглашают. — А от семьи судьи Нейги кто-то будет?

— Да, все их трое детей. — Форман кладет лист на стол и выходит. Едва за ним с грохотом захлопывается дверь, Линк произносит:

— Ага, вот то самое. — Он берет пульт и прибавляет звук.

Рассказывают о последних событиях: в здании Пятнадцатого судебного округа только что прогремел взрыв. На экране видно, как вокруг здания мечутся полицейские и пожарные. Из окон второго этажа клубится дым. Запыхавшийся репортер бежит по улице, выискивая лучшее место для картинки, и на бегу рассказывает о происходящем. Оператор с камерой едва за ним поспевает.

Линк не отрывается от экрана — его глаза горят.

— Ничего себе, еще одно удивительное совпадение, — замечаю я, но Линк меня не слушает. Я стараюсь держаться невозмутимо и спокойно, будто ничего особенного не происходит. Подумаешь, взрыв тут, взрыв там. Пара телефонных звонков из камеры смертников, и фитили на бомбах поджигают. Но я впечатлен.

И чья очередь следующая? Еще одного судьи? Не исключено, что того, кто рассматривал его дело в суде и приговорил к смерти. Это был судья Коун, который сейчас вышел в отставку. Но на протяжении двух лет, пока шел судебный процесс и сразу после него, к нему была приставлена вооруженная охрана. Может, присяжные? После суда они находились под присмотром полиции, и все было тихо. Никто не пострадал и не получал никаких угроз.

— Куда теперь направляется ходатайство?

Думаю, он решил взрывать все суды от нас до Вашингтона. Ответ на свой вопрос он знает — мы не раз это обсуждали.

— В Верховный суд, округ Колумбия. А что?

Он не отвечает. Несколько минут мы смотрим телевизор. Сюжет подхватывает репортер Си-эн-эн и в характерной истеричной манере начинает накручивать, намекая на теракты джихадистов. Линк улыбается.

Через полчаса снова появляется начальник тюрьмы. Он суетится еще больше, выводит меня в коридор и шепотом спрашивает:

— Вы уже в курсе насчет Пятнадцатого округа?

— Смотрим по телевизору.

— Вы должны его остановить.

— Кого?

— Не валяйте дурака! Вы знаете, о ком я.

— Мы тут не можем ничего изменить. Суды действуют по своему графику. А парни Линка явно выполняют приказ. К тому же нельзя исключать простого совпадения.

— И то верно. Сейчас сюда едут ребята из ФБР.

— Это круто и, главное, умно́. Ровно через три часа и четырнадцать минут моему клиенту вколют смертельную инъекцию, а ФБР рассчитывает его прессануть насчет взрывов. Он бандит до мозга костей, причем старой закалки. Все повидавший и через все прошедший. Да он плюет на всех агентов ФБР, вместе взятых.

Вид у начальника тюрьмы такой, будто его вот-вот хватит удар.

— Мы должны что-то предпринять, — произносит он умоляюще. — Губернатор на меня орет. На меня все орут.

— Вот губернатору и карты в руки. Он даст отсрочку, и Линк перестанет взрывать. Правда, гарантировать это я не могу, поскольку он меня не слушает.

— А вы можете его попросить?

Я громко смеюсь:

— Само собой! Я поговорю со своим клиентом по душам, заставлю признаться и уговорю перестать заниматься тем, в чем он сознается. Нет проблем.

Он слишком подавлен, чтобы отреагировать на издевку, и ретируется, качая головой и грызя ногти: еще один чиновник, раздавленный тяжестью свалившейся на него проблемы. Я возвращаюсь в камеру и сажусь на стул. Линк не отводит глаз от телевизора.

— Это был начальник тюрьмы, — сообщаю я. — И он очень просит тебя отозвать своих псов.

В ответ — молчание. Никакой реакции.

Наконец Си-эн-эн выясняет, что к чему, и мой клиент становится самой горячей новостью часа. Во время интервью с прокурором, посадившим Линка, на экране появляется фотография моего клиента из его личного дела — там он намного моложе. Линк, сидящий по другую сторону стола, негромко цедит проклятие, но продолжает улыбаться. Дело, конечно, не мое, но если бы я задумал устроить взрывы, то офис этого парня оказался бы в самом верху списка.

Его зовут Макс Мансини, он главный прокурор города и считает себя настоящей легендой. Всю последнюю неделю он не сходил со страниц газет, и чем меньше времени оставалось до казни, тем охотнее он раздавал интервью. Казнь Линка будет первой в его послужном списке, и он не пропустит ее ни за что на свете. Честно говоря, я никогда не понимал, почему Линк решил замочить своего адвоката, а не Мансини. Но спрашивать об этом не буду.

Похоже, мы с Линком мыслим одинаково. Репортер уже заканчивал брать у Мансини интервью, когда где-то позади послышался шум. Камера отъехала назад, и стало видно, что репортер с прокурором стоят возле его офиса в центре Города.

Еще один взрыв.

В зале судебных слушаний взрыв произошел ровно в пять вечера, в Пятнадцатом округе в шесть, а в прокуратуре в семь.

По мере приближения стрелки часов к восьми все, кто имел несчастье перейти дорогу моему клиенту, начинают нервничать. Си-эн-эн, уже распалившись окончательно, сообщает, что вокруг здания Верховного суда в Вашингтоне усилены меры безопасности. Их репортер на месте действия постоянно показывает нам окна офисов, в которых горит свет, чтобы мы поверили, будто судьи находятся там и трудятся в поте лица, обсуждая детали дела Линка. Но это не так. Все они благополучно сидят дома или ужинают. С минуты на минуту один из клерков сообщит, что наше ходатайство отклонено.

Особняк губернатора кишит полицейскими штата, кое-кто в полном боевом облачении и обвешан оружием с головы до ног, будто Линк может попытаться взять здание приступом. В окружении стольких камер и при таком нагнетании напряженности наш бравый губернатор не мог удержаться. Десять минут назад он выскочил из своего бункера пообщаться с журналистами — понятно, что в прямом эфире. Сказал, что ничего не боится, что правосудие должно свершиться, что он бесстрашно выполнит свой долг, и так далее, и тому подобное. Он пытался всячески показать, будто действительно еще не принял окончательного решения по ходатайству об отсрочке казни. Он приберегает возможность рассказать об этом позже, скажем, минут без пяти десять. В последние годы такой чудесной возможности покрасоваться на полную катушку у него не было.

Меня так и подмывает поинтересоваться у Линка, кто следующий, но я сдерживаюсь. Пока «Рим горит», мы убиваем время, играя в карты. Линк несколько раз предлагал мне уйти, но я остался. Не скажу, что мне нравится присутствовать на казни, но что-то в этом есть.

При взрывах никто не пострадал. Все три бензиновые бомбы, если верить эксперту, которого Си-эн-эн показал для убедительности, представляли собой примитивные устройства с часовым механизмом, скорее всего в небольших пакетах, и должны были произвести не особо громкий шум и много дыма.

В восемь часов все с облегчением выдыхают. Все спокойно. Раздается стук в дверь, и в камеру ввозят еду для последнего в жизни заключенного приема пищи. По такому случаю Линк выбрал бифштекс с картофелем фри и кокосовым пирогом на десерт, но аппетита у него нет. Он откусывает пару раз от бифштекса и предлагает мне угоститься картошкой. Я благодарю и отказываюсь, потом начинаю тасовать колоду. Есть что-то неправильное в том, чтобы съесть последнюю в жизни человека пищу. В четверть девятого звонит мой мобильник. Верховный суд отклонил наше ходатайство. Ничего удивительного. Теперь не осталось даже формальных поводов на что-то рассчитывать. Все петиции рассмотрены и отправлены в корзину.

Мы снова возвращаемся к прямому репортажу от здания Верховного суда в Вашингтоне, где репортер Си-эн-эн чуть ли не молится, чтобы снова что-нибудь взорвалось. Вокруг слоняются десятки полицейских, готовых в любой момент пустить в ход оружие. Небольшая толпа зевак ждет возможности поглазеть на бойню, но ничего не происходит. Линк сдает карты, продолжая поглядывать на экран.

Мне кажется, что на этом дело не кончится.

В западной части обширного тюремного комплекса расположен склад, где хранятся продукты, а в восточной — мастерская по обслуживанию автотранспорта. Между этими зданиями примерно три мили. В половине девятого каким-то загадочным образом в обоих зданиях начинается пожар, и в тюрьме вспыхивает бунт. Вполне естественно, что неподалеку постоянно кружат несколько вертолетов новостных служб телеканалов. Им не разрешается летать над «Чертовой мельницей», поэтому они держатся над расположенными поблизости полями фермеров. Благодаря мощным телеобъективам, любезно предоставленным командой Си-эн-эн, мы имеем возможность видеть все, что происходит.

Пока Линк нехотя ковыряет кокосовый пирог и играет в карты, ведущий новостей задает вопрос, почему штат не ускорит казнь Линка, чтобы не дать ему спалить тюрьму. Пресс-секретарь губернатора, запинаясь, пытается объяснить, что поступить так не позволяют законы и правила. Казнь назначена на десять вечера и может произойти либо ровно в десять, либо после десяти, но никак не раньше, и изменить это нельзя. Линк смотрит на экран, будто показывают фильм о каком-то другом парне, сидящем в камере смертников.

Без четверти девять возле кабинета начальника тюрьмы в административном здании гремит новый взрыв.

Через десять минут в Чистилище врывается начальник тюрьмы и кричит:

— Прекрати немедленно!

Линк продолжает тасовать колоду, не обращая на него никакого внимания.

Два охранника сердито хватают Линка, поднимают его, обыскивают, находят мобильник и усаживают обратно на стул. Тот безмятежно улыбается.

— У вас есть телефон, Радд? — опять срывается на крик начальник тюрьмы, но уже обращаясь ко мне.

— Да, но забрать его вы не можете. Статья тридцать шесть, раздел два, пункт четыре. Так написано в вашем же регламенте. Так что извините.

— Сукин сын!

— А вы думаете, это я звоню плохим парням? Участвую в заговоре и не важно, что мои звонки отслеживаются? Так, что ли?

Но он в таком смятении, что уже не способен соображать. Из коридора раздается крик:

— В Шестом блоке бунт!

Начало бунту положил один старый заключенный, отбывавший пожизненное. Он был сердечником и сымитировал остановку сердца. Сначала охранники решили не реагировать, но потом передумали. Его сокамерник ударил их заточкой, забрал пистолеты с парализующим электрошокером, обездвижил и избил до полусмерти. Заключенные быстро переоделись в форму охранников и открыли двери примерно сотни камер. С почти безукоризненной слаженностью осужденные захватили другие помещения здания, и вскоре на свободе оказалось несколько сотен крайне опасных арестантов. Они начали жечь матрасы, белье, все, что могло гореть. Восемь охранников были жестоко избиты; двое позже скончались. Трое охранников с пистолетами заперлись в кабинете и вызвали помощь. Вскоре заключенные нашли оружие, и по всей тюрьме стали разноситься выстрелы. В ходе заварухи повесили четырех стукачей, воспользовавшись проводами удлинителей.

Все это нам станет известно потом, а сейчас мы с Линком спокойно играем в карты посреди охваченной мятежом «Чертовой мельницы». Через считаные минуты Си-эн-эн подключается к освещению событий, и, узнав о происходящем, мы прекращаем игру и смотрим телевизор. Немного погодя я спрашиваю:

— Линк, так ты еще и устраиваешь мятежи в тюрьмах?

К моему удивлению, он не возражает:

— Во всяком случае этот.

— Правда? И как тут все началось?

— Все упирается в кадры, — объясняет он с апломбом опытного руководителя. — Необходимо иметь нужных людей в нужном месте и в нужное время. В Шестом блоке три человека сидят пожизненно без права на УДО, и терять им абсолютно нечего. Ты подключаешь человека со стороны, он обещает им предоставить фургон с водителем, который будет ждать в лесу, если они сделают все так, как требуется. И еще много налички. У них достаточно времени, чтобы все тщательно спланировать, и ровно в девять вечера, когда начальник тюрьмы со своими псами думают только о том, как всадить мне иглу, начинается бунт. Сейчас должен быть взрыв в Четвертом блоке.

— Я никому не скажу. А бомбы? Кто заложил бомбы?

— Имен я не назову. Надо понимать, как устроены тюрьмы и как глупы те, кто следит в них за порядком. Главное тут — не дать нам выбраться наружу, а что попадает сюда снаружи, их волнует мало. Зажигательные устройства установили два дня назад и хорошо замаскировали. Они снабжены таймерами и всем необходимым, без лишних изысков. Никто и не думал обращать на них внимание, так что все оказалось проще некуда.

Я рад, что он это рассказывает. Наверное, нервы у него тоже шалят, но внешне он удивительно спокоен.

— И чем все должно закончиться, Линк? Эти парни нападут на наш отсек и освободят тебя?

— Не имеет смысла. Тут вокруг слишком много оружия. Я просто решил напоследок немного поразвлечься. Только и всего.

Пока он это произносит, на экране появляются новые кадры горящей тюрьмы, трансляцию ведет висящий неподалеку вертолет. Мы находимся слишком далеко от основных событий, чтобы слышать какие-то звуки, но, судя по картинке, там творится настоящее светопреставление. Объятые огнем строения, миллион сверкающих красных и синих огней, стрельба. Линк с довольным видом улыбается. Заварушка что надо!

— Начальник тюрьмы сам виноват, — говорит он. — К чему такая помпезность в церемонии для простой казни? Он задействовал всех охранников, дал им оружие и бронежилеты, как будто я в ожидании смерти могу устроить нападение на тюрьму. Куда ни плюнь — повсюду конвоиры. А потом он включает все прожекторы и блокирует весь тюремный комплекс. И зачем? Никакой необходимости в этом нет. Черт, да пары безоружных охранников вполне хватило бы, чтобы провести меня по коридору в назначенный час и привязать к столу. Ничего сложного! И никаких оснований для такого масштабного спектакля. Но нет, начальник любит ритуалы. Для органов правопорядка это важный момент, и им, черт возьми, обязательно надо превратить его в настоящее шоу. Но любому дураку — за исключением, конечно, начальника — понятно, что людей тут держат в клетках и они ненавидят всех, кто носит форму. Они постоянно на взводе и готовы пойти вразнос при малейшей возможности. Всего-то и нужен кто-то вроде меня, чтобы запустить цепную реакцию. — Он делает глоток колы и кладет в рот ломтик картофеля. До казни остается сорок минут.

Снова открывается дверь, и появляется заместитель начальника тюрьмы Форман в сопровождении трех вооруженных охранников.

— Как у вас дела? — интересуется он.

— Лучше некуда, — отвечаю я.

Линк хранит молчание.

— Похоже, у вас хватает проблем, — замечаю я.

— Есть такое. Просто хотел проверить заключенного и убедиться, что все в порядке.

Линк бросает на него неприязненный взгляд и произносит:

— Мне осталось жить меньше часа. Неужели нельзя оставить меня в покое? Убирайтесь отсюда к чертовой матери и прихватите с собой своих псов.

— Эту просьбу мы выполнить можем, — соглашается Форман.

— И его тоже заберите, — говорит Линк, показывая на меня. — Я хочу остаться один.

— Извини, Линк, но мистеру Радду просто некуда идти. Все дороги перекрыты. Введен режим строгой изоляции. Снаружи небезопасно.

— А я почему-то здесь не чувствую себя в безопасности, — ухмыляется Линк. — Даже не знаю почему.

— Похоже, казнь придется отложить, — вмешиваюсь я.

— Не исключено, — соглашается Форман, пятясь к двери.

Они уходят, с грохотом захлопывая и запирая дверь.

Губернатор чувствует необходимость обратиться к своим избирателям. На экране его обеспокоенное лицо. Он стоит на подиуме перед микрофонами и камерами — мечта любого политического деятеля. Его забрасывают вопросами, и вскоре мы узнаем, что ситуация в «Чертовой мельнице» «напряженная». Есть пострадавшие и даже жертвы. Около двухсот заключенных вырвались «из своих клеток», но до ограждения внешнего периметра комплекса добраться им не удалось. Возгорания пока держат под контролем. Да, судя по всему, некоторые из противоправных действий были скоординированы кем-то извне. Нет, установить, что за этим стоит Линк Скэнлон, не удалось, во всяком случае на данный момент. Он, губернатор, вызвал Национальную гвардию, хотя полиция штата держит ситуацию под контролем. И, кстати, он отказывает в удовлетворении последнего ходатайства об отсрочке казни.

Согласно установленной процедуре, в 9.45 осужденного должны заковать в наручники и сопроводить в комнату казни. Там его привязывают к каталке шестью толстыми кожаными ремнями так, чтобы он не мог пошевелиться. Пока это происходит, один доктор ищет на руке подходящую вену, а другой следит за основными показателями состояния организма. В десяти футах от них за стеклянными окнами с черными шторами расположены две отдельные комнаты, в которых ждут свидетели: в одной со стороны жертвы, в другой со стороны убийцы.

Вводится игла для внутривенного вливания и закрепляется пластырем. Большие часы на стене позволяют приговоренному к смерти видеть, как истекают последние минуты его жизни. Ровно в десять вечера тюремный прокурор зачитывает смертный приговор, и начальник тюрьмы спрашивает осужденного, есть ли у него какие-то последние слова. Тот может сказать все, что хочет. Это записывается и выкладывается в Интернете. Он может произнести несколько слов, например заявить еще раз о своей невиновности, или простить всех, или попросить прощения. Когда он закончит, начальник тюрьмы кивнет парню в соседней комнате, и по трубкам будет подан смертельный раствор. Осужденный начнет терять сознание, и его дыхание станет затрудненным. Примерно через двенадцать минут доктор объявит о наступлении смерти.

Линк все это знает. Но у него, похоже, другие планы. Он просто оказался в неправильное время в неправильном месте.

В половине десятого в «Чертовой мельнице» отключается электричество, и тюрьма погружается в полную темноту. Позже выяснится, что была перепилена и упала опора ЛЭП. Резервный электрогенератор для Девятого блока, где должна была состояться казнь, не включился, поскольку его топливные форсунки кто-то вывел из строя.

Но в половине десятого мы еще ничего об этом не знаем. Нам известно только, что Чистилище погружено в полную темноту. Линк вскакивает и командует:

— Прочь с дороги! — Потом подвигает стол к двери и подпирает ее, чтобы заблокировать вход.

Откуда-то сверху вдруг мелькает полоска света и раздаются негромкие звуки. Затем в подвесном потолке отодвигается панель и слышится голос:

— Сюда, Линк.

Луч фонаря обшаривает комнату. Сверху скидывается веревка, и Линк за нее хватается.

— Теперь потихоньку, — звучит голос, и Линка, в буквальном смысле цепляющегося за свою жизнь, медленно тащат вверх. Оттуда слышатся кряхтение и возня, но определить, сколько там человек, я не могу.

Через несколько секунд Линк исчезает, и не будь я так ошеломлен, то наверняка бы расхохотался. Но тут до меня доходит, что меня могут запросто пристрелить. Я быстро снимаю пиджак и галстук и укладываюсь на армейскую койку. Охранники ногами вышибают дверь и врываются в комнату, размахивая пистолетами и фонарями.

— Где он? — рычит один из них, обращаясь ко мне.

Я указываю на потолок.

Они кричат и ругаются, а двое подскакивают ко мне и выволакивают в коридор, где в панике мечутся с десяток охранников и полицейских.

— Сбежал! Сбежал! — кричат они. — Проверьте крышу.

В коридоре царит полная неразбериха, и я слышу рокот лопастей вертолета. Меня затаскивают сначала в одну комнату, затем в другую. Перекрывая шум суматохи, какой-то охранник кричит, что Линк Скэнлон исчез. Примерно через час появляется свет. Меня арестовывает полиция штата и доставляет в ближайшую окружную тюрьму. По их первоначальной версии, я — соучастник побега.

Вскоре картина начинает проясняться, и у меня, как отчасти подозреваемого в случившемся, имеется доступ к информации. Насчет обвинений я не беспокоюсь — их просто нечем подкрепить.

В тот вечер, в половине десятого, вокруг «Чертовой мельницы» кружили два вертолета телевизионщиков. Тюремные чиновники и полиция просили их держаться подальше, но они не послушались. Чтобы показать свою силу и власть, полиция штата направила два своих вертолета для обеспечения контроля над воздушным пространством возле тюрьмы, что оказалось нелишним, когда начались неприятности, и в то же время сыграло злую шутку, послужив отвлекающим маневром. От поджогов в шести разных местах все небо затянуло дымом. По словам очевидцев, шум стоял невообразимый: четыре вертолета в воздухе, десятки машин «Скорой помощи» с воющими сиренами, переговоры по радио, крики охранников и полицейских, выстрелы, рев бушующего пламени пожара. В точно рассчитанный момент из облаков дыма вынырнул неизвестно откуда взявшийся маленький черный вертолет Линка и забрал его с крыши Девятого блока. Нашлись и свидетели. Кое-кто из охранников и тюремных служащих видел, как на несколько секунд над крышей завис вертолет, сбросил спасательный трос, а затем снова исчез в клубах дыма, подхватив двух мужчин. Охраннику на вышке у блока удалось несколько раз выстрелить им вслед, но он промахнулся.

Один из вертолетов штата бросился в погоню, но он явно уступал по техническим характеристикам модели, арендованной Линком, и догнать, разумеется, не смог. Тот вертолет так и не нашли, как не смогли установить и его владельца. Один фермер, живший в шестидесяти милях от «Чертовой мельницы», видел, как на дорогу в миле от его дома сел вертолет, который встречала машина, а потом они исчезли.

Началось расследование, и трех чиновников уволили. В конце концов выяснили, что: 1) Чистилище является частью старого здания Девятого блока, возведенного еще в сороковые годы прошлого века; 2) его крыша на три метра выше, чем у других помещений блока; 3) между потолком и крышей имеется технический этаж, по которому проложены трубы, система отопления и электрические кабели; 4) технический этаж закольцован и имеет ответвления, в одном из которых есть старый люк, выходящий на плоскую крышу; 5) двух охранников, которые должны были дежурить на крыше ночью, отозвали для подавления бунта, поэтому в момент дерзкого побега Линка на крыше никого не осталось.

А что, если бы охранники там находились? Учитывая навыки и опыт профи, сумевшего вытащить Линка из тюрьмы, можно с уверенностью предположить, что они получили бы по пуле между глаз. Этот Человек-паук, как его окрестили следователи, уже стал настоящей легендой.

Вопросов оставалось много, а ответов было мало. Перед лицом неминуемой смерти Линк Скэнлон решил, что, попытавшись совершить столь экстравагантный побег, он все равно ничего не потеряет. У него были деньги, чтобы нанять настоящего профессионала и достать нужное оборудование. Ему повезло, и все сработало как нельзя лучше.

Говорят, его видели в Мексике.

Со мной он больше не связывался, что меня ничуть не удивляет.

Помимо «Чертовой мельницы» в штате имеется еще с десяток тюрем разного режима. В большинстве из них есть мои клиенты, и они пишут мне письма, выпрашивая деньги и требуя сделать что-то для освобождения. В основном я никак не реагирую. Жизнь показала, что письма лишь подогревают желание заключенного написать еще и потребовать большего. Для адвокатов, защищающих преступников, всегда актуален вариант нового появления в их жизни старых клиентов, которые после долгих лет отсидки желают обсудить ошибки, допущенные в ходе судебного разбирательства. Но хватит об этом. Это просто особенность нашей работы и одна из причин, по которым я ношу пистолет.

После побега Скэнлона наши уважаемые тюремные власти запретили мне посещать тюрьмы штата в течение месяца, просто чтобы указать мне мое место. Однако когда на следствии выяснилось, что Скэнлон одурачил их без какой бы то ни было помощи с моей стороны, они смягчились.

Время от времени я навещаю кое-кого из клиентов. Эти небольшие по расстоянию поездки вытаскивают меня из города на целый день. Мы с Напарником едем в тюрьму общего режима, любовно названную «Стариной Роузбергом» в честь губернатора 30-х годов прошлого века, который под конец жизни и сам сюда угодил. Он и умер здесь же, в тюрьме, носящей его имя. Я часто задавался вопросом, каково это сидеть в тюрьме, имеющей твое имя. Рассказывают, будто его семья пыталась добиться условно-досрочного освобождения, чтобы он мог умереть дома, но тогдашний губернатор этого не позволил. Они с Роузбергом были кровными врагами. Родственники попытались изменить название тюрьмы, но это лишило бы всю историю пикантности, и законодатели отказали. Так что официальным названием тюрьмы по-прежнему остается «Исправительное учреждение Натана Роузберга».

Нас пропускают через главный вход, и мы оставляем фургон на стоянке для посетителей. С вышки с нас не спускают глаз два вооруженных мощными винтовками охранника, как будто мы можем пронести оружие или фунт-другой кокаина. Больше им следить не за кем, поэтому все внимание обращено на нас.

Когда Напарника оправдали за убийство наркополицейского, он попросился ко мне на работу. Я никого не принимал на работу ни тогда, ни потом, но ему отказать не смог. Его снова толкали на улицу, и без моей помощи он бы либо погиб, либо снова угодил за решетку. В отличие от большинства своих друзей, он окончил среднюю школу и даже начал учиться в общинном колледже[4]. Я оплатил дополнительное обучение, главным образом в вечернее время, и он очень быстро сдал экзамены и получил диплом специалиста в области права без высшего юридического образования.

Напарник живет с матерью в муниципальной квартире. В их доме много больших семей, однако традиционные, состоящие из отца, матери и детей, тут исключение. Отцов нет почти нигде — они либо сидят, либо сбежали и производят новых детей в другом месте. Обычно хозяйкой квартиры является бабушка — многострадальная душа с кучей детворы, брошенной на ее попечение. Причем дети могут быть как родственниками, так и совершенно посторонними. Половина матерей сидит в тюрьме, а другая не разгибает спины на двух-трех работах. Почти в каждой семье хаотичный поток то появляющихся, то исчезающих молодых родственников никогда не иссякает. Главная забота в этих семьях — следить, чтобы дети ходили в школу, держались подальше от банд, остались живыми и, если повезет, не попали в тюрьму. Напарник считает, что половина детей все равно пойдет по кривой дорожке, а большинство мальчишек угодят в тюрьму.

Он говорит, что ему повезло: в их маленькой квартирке они с матерью живут вдвоем. Там есть крошечная дополнительная спальня, которую он превратил в кабинет для своей — вернее нашей — работы. Там хранятся многие нужные мне материалы и записи. Я часто задавался вопросом, что сказали бы мои клиенты, узнав, что их тайны сокрыты в купленных на армейских распродажах шкафах в квартире на десятом этаже муниципального дома. Вообще-то мне все равно, потому что Напарнику я готов вверить свою жизнь. В этой маленькой комнате мы провели много часов, изучая полицейские отчеты и выстраивая стратегию защиты.

Его мать, мисс Луэлла, страдает тяжелой формой диабета, и ее физические возможности ограничены. Она содержит квартиру в идеальном порядке, иногда шьет для друзей и изредка готовит. Для меня она выполняет работу секретаря и отвечает на звонки, поступающие «достопочтенному Себастиану Радду, лицензированному адвокату». Как я уже говорил, меня нет в телефонной книге, но мой номер раздобыть можно. На самом деле люди звонят постоянно и попадают на мисс Луэллу, которая разговаривает четко и деловито, ни в чем не уступая секретарше за дорогим столом в небоскребе, той, кто распределяет звонки среди сотен юристов, работающих в адвокатской конторе.

Она говорит:

— Себастиан Радд, лицензированный адвокат. С кем мне вас соединить? — Как будто у фирмы есть множество подразделений и направлений деятельности.

Но никому из клиентов не удается со мной связаться с первого раза, потому что меня никогда нет в офисе. В каком офисе? Она скажет, что я на совещании, или вызван в суд, или на судебном слушании, или — мое любимое — в федеральном суде. Надежно лишив звонящего инициативы, она переходит к выяснению сути его правовой проблемы:

— А какой вопрос вы бы хотели обсудить?

Развод.

Тогда мисс Луэлла скажет:

— Мне очень жаль, но мистер Радд не занимается семейно-правовым представительством.

Банкротство, сделка с недвижимостью, завещание, договор, контракт. Ответ будет таким же: мистер Радд этим не занимается.

Уголовные дела могут привлечь ее внимание, но она знает, что они редко переходят в практическую плоскость. Обычно обвиняемые не могут позволить себе оплатить услуги адвоката. Мисс Луэлла с помощью отработанных вопросов выяснит, насколько платежеспособен потенциальный клиент.

Он в больнице? Уже интересно. Она проявит сочувствие и выудит всю нужную информацию. Она не отпустит клиента, пока не вызнает всю подноготную и не завоюет его доверие. Если все детали сойдутся и дело покажется стоящим, она пообещает связаться с мистером Раддом, чтобы тот заехал в больницу во второй половине дня.

Если звонит судья или еще какая-нибудь важная особа, мисс Луэлла разговаривает с ними подчеркнуто уважительно, а после звонка сразу сообщает мне о нем эсэмэской. Я плачу ей пятьсот долларов в месяц наличными и изредка премию, если удается провернуть выгодное дело. Напарнику я тоже плачу наличными.

Мисс Луэлла родилась и выросла в Алабаме и готовит так, как умеют только на юге. Не реже двух раз в месяц она жарит курицу, варит листовую капусту и печет кукурузный хлеб, и я наедаюсь так, что едва могу дышать. Ей с Напарником удалось превратить небольшую, дешевую, стандартную квартирку в уютный теплый дом. Но в нем поселилась печаль, которая обволакивает все, будто густой туман, и не может развеяться. Напарнику всего тридцать восемь лет, но у него есть девятнадцатилетний сын, отбывающий срок в «Старине Роузберге». Джамилю дали десять лет за преступление, совершенное в составе банды, и именно к нему мы сегодня и приехали.

Мы заполняем необходимые бумаги, после чего нас обыскивают и пропускают. Мы с Напарником проходим с полмили по дорожке, обнесенной металлической сеткой и колючей проволокой, к блоку «Д», где сидят опасные преступники. Там нас снова досматривают угрюмые охранники, которые с удовольствием завернули бы нас обратно. Поскольку у Напарника есть диплом помощника юриста и он для убедительности захватил с собой документы, его пропускают в крыло, где проходят встречи. Охранник выбирает совещательную комнату для адвокатов, и мы усаживаемся перед прозрачным экраном.

Адвокаты могут приезжать в любое время, заблаговременно предупредив об этом, а родственников пускают только после обеда в воскресенье. Пока мы ждем, Напарник, и так не особенно разговорчивый, становится еще молчаливее. Мы навещаем Джамиля не реже одного раза в месяц, и эти поездки даются моему соратнику нелегко. Он тяжело переживает, потому что винит себя за многие проблемы сына. Парень, конечно, не был пай-мальчиком, но после оправдательного приговора Напарнику полицейские и прокуроры мечтали о мести. Убить полицейского, даже из самообороны, означает нажить себе смертельных врагов. Когда Джамиля арестовали, ни о каких сделках они и слышать не хотели. Максимальный срок был десять лет, и прокуроры стояли на этом насмерть. Я занимался его защитой, естественно, бесплатно, но сделать ничего не смог. Его поймали с рюкзаком, набитым марихуаной.

— Еще целых девять лет, — тихо произносит Напарник, глядя на экран. — О господи! Ночами я лежу и думаю, что с ним станет через девять лет. Ему будет двадцать восемь, и снова на улицу. Ни работы, ни образования, ни опыта, ни надежды, ничего. Еще один бывший зэк, обреченный на вечные неприятности.

— Кто знает, — осторожно отзываюсь я, не зная, что добавить: Напарнику этот мир знаком гораздо лучше, чем мне. — Его будут ждать отец и бабушка. Надеюсь, что и я буду рядом. Втроем мы что-нибудь придумаем.

— Может, тогда тебе понадобится новый помощник, — говорит он, едва заметно улыбнувшись.

— Всякое может быть.

В отсеке за экраном открывается дверь, и входит Джамиль в сопровождении охранника. Тот медленно расстегивает наручники и смотрит на нас.

— Привет, Хэнк, — говорю я.

— Привет, Радд, — отзывается тот. По словам Джамиля, он относится к хорошим охранникам. Думаю, что мои неплохие отношения с некоторыми тюремными охранниками можно занести в актив моей юридической практики. С некоторыми, но точно не со всеми.

— Не спешите, — говорит Хэнк и исчезает.

Продолжительность визита зависит только от него одного, и благодаря моему дружелюбию он не торопит. Но встречались и такие паскуды, которые сразу ограничивали время одним часом или просили сворачиваться побыстрее. Однако Хэнк не такой.

Джамиль смотрит на нас с улыбкой и говорит:

— Спасибо, что пришли.

— Привет, сын, — здоровается Напарник.

— Рад тебя видеть, Джамиль, — говорю я.

Он садится на пластиковый стул. Ростом он шесть футов пять дюймов, худой и весь как будто вытянутый. У Напарника же при росте шесть футов два дюйма плотное телосложение, и он выглядит крепышом. По его словам, мать Джамиля была высокой и худощавой. О ней уже много лет ничего не слышно — она просто исчезла в черной дыре уличной жизни. У нее есть брат, который играл в баскетбол в небольшом колледже, и Напарник всегда считал, что генами Джамиль пошел в ее родню. Уже в девятом классе он был ростом шесть футов три дюйма, и спортивные агенты, разыскивающие одаренную молодежь, уже начинали к нему присматриваться. Однако в какой-то момент он познакомился с марихуаной и кокаином и об игре больше не думал.

— Спасибо за деньги, — говорит он мне. Я посылаю ему сто долларов в месяц, на которые он может купить продукты в лавке и нужную мелочовку типа карандашей, бумаги, марок и безалкогольных напитков. Он купил вентилятор — в «Старине Роузберге» нет кондиционеров. В наших тюрьмах их вообще нет. Напарник тоже посылает ему деньги, хотя я понятия не имею сколько. Через пару месяцев после того, как он тут очутился, его камеру обыскали и в матраце нашли травку. Настучал осведомитель, и Джамиля на две недели заперли в одиночку. Думаю, что, если бы не экран, Напарник задушил бы сына собственными руками, но тот поклялся, что больше это никогда не повторится.

Мы говорим о его занятиях. Он ходит на коррекционные курсы, чтобы получить аттестат об окончании школы, но Напарника его успехи не впечатляют. Через несколько минут я прошу меня извинить и выхожу из комнаты. Отцу с сыном надо побыть вдвоем, для этого мы и приехали. По словам Напарника, их беседы носили эмоциональный характер. Он хотел втолковать сыну, что отец за него очень переживает и следит за ним со стороны. В «Старине Роузберге» полно банд, и Джамиль является легкой добычей. Тот клянется, что ни в чем не участвует, но Напарник ему не верит. Он хочет, чтобы его сын был в безопасности, и членство в банде нередко является наилучшей защитой. Но между бандами часто вспыхивают войны, процветает месть, что неизбежно порождает насилие. В прошлом году в «Старине Роузберге» были убиты семь заключенных. Но могло быть и хуже. Дальше по шоссе расположена федеральная тюрьма, и в ней происходит в среднем два убийства в месяц.

Я покупаю в автомате колу и присаживаюсь на пластиковый стул. Никаких других адвокатов сегодня нет, и все стулья свободны. Я открываю портфель и раскладываю бумаги на столе со старыми толстыми журналами. Появляется Хэнк и снова меня приветствует. Несколько минут мы болтаем, и я интересуюсь, как дела у сына Напарника.

— Нормально, — отвечает он, — ничего необычного. Выживает и по-прежнему здоров. Он здесь уже год и знает, что к чему. Правда, работать не хочет. Я устроил его в прачечную, но он продержался всего неделю. На занятия ходит, правда не на все.

— А банда?

— Не знаю, но я за ним присматриваю.

Через дверь в конце комнаты входит еще один охранник, и у Хэнка срочно появляются дела. Нельзя, чтобы видели, что он дружески общается с имеющим сомнительную репутацию адвокатом по уголовным делам. Я пытаюсь читать толстое дело, но не могу сосредоточиться. Подхожу к окну, из которого открывается вид на широкий двор, огороженный двойным рядом металлической сетки. Сотни заключенных в белых тюремных робах убивают здесь время под присмотром охранников на вышках.

Большинство из них — молодые чернокожие. Судя по срокам, совершили ненасильственные преступления, связанные с наркотиками. Средний срок отсидки — семь лет, и через три года шестьдесят процентов из них снова окажутся здесь.

А чему удивляться? Что их ждет на воле, что бы помешало им вернуться? Сейчас они — получившие срок преступники, и от этого клейма им уже никогда не избавиться. У них с самого начала карта легла не так, но теперь, когда они стали уголовниками, разве жизнь в свободном мире сделалась от этого лучше? Они — реальные жертвы наших войн. Войны с наркотиками, борьбы с преступностью. Побочные жертвы суровых законов, принятых жесткими политиками в последние сорок лет. В настоящее время в наших обветшавших тюрьмах содержится миллион молодых чернокожих мужчин, бьющих баклуши за счет налогоплательщиков.

Наши тюрьмы переполнены. На улицах полно наркоты. Кто побеждает в этой войне?

Мир совсем обезумел.

Через два часа Хэнк говорит, что пора закругляться. Я стучу и вхожу в комнату — непроветриваемую маленькую клетушку, в которой всегда душно. Джамиль сидит, сложив руки на груди и уставившись глазами в пол. Напарник тоже сидит, сложив руки на груди, но смотрит на экран. У меня такое ощущение, будто они молчат давно, хотя до этого было сказано немало.

— Нам пора, — говорю я.

Этих слов явно ждали оба. И все же они находят в себе силы попрощаться с теплотой. Джамиль благодарит за приход, передает привет мисс Луэлле и поднимается с места, когда в дверях за ним появляется Хэнк.

На обратном пути Напарник целый час не произносит ни слова.

Линк Скэнлон не первый гангстер в моем послужном списке. Эта честь принадлежит потрясающему мошеннику по имени Дьюи Натт, и его в тюрьме я никогда не навещаю. Если Линку нравилось проливать кровь, ломать кости, запугивать, не скрывая этого, Дьюи старался шагать по преступной дорожке как можно тише. Если Линк с детства мечтал стать главой мафиозного клана, Дьюи честно торговал мебелью и не нарушал закон, пока его возраст не стал подбираться к сорока. Если Линк был богат, но отследить и оценить его активы не представлялось возможным, то состояние Дьюи на момент начала неприятностей достигало, по оценке одного делового журнала, трехсот миллионов долларов. Линка приговорили к смертной казни, Дьюи — к сорока годам в федеральной тюрьме. Линку удалось бежать; Дьюи отпустил волосы до пояса и выращивает в тюремном саду травы и овощи.

У Дьюи Натта был хорошо подвешен язык, и успешная торговля дешевой мебелью вкупе с накоплениями позволили ему приобрести дом для сдачи в аренду. Потом другой, а затем еще несколько. Он научился пользоваться чужими деньгами и стал получать удовольствие от проведения исключительно рискованных операций. Он превратил свои активы и кредиты в торговые центры и филиалы. Во время короткого спада банк отказал ему в кредите, и тогда он купил банк и уволил всех его сотрудников. Он досконально изучил банковское законодательство и нашел в нем все лазейки. Во время более длительного экономического спада он приобрел еще несколько банков и региональных ипотечных компаний. Деньги были дешевыми, и Дьюи Натт оказался настоящим мастером в игре с кредитами. Его падение, как потом выяснилось, началось с пристрастия к двойному и даже тройному обеспечению займов. Будучи настоящим провидцем в деле наживы сомнительным путем, он стал одним из первых, кто сумел снять пенки с благодатной почвы субстандартных ипотечных кредитов. Он с блеском использовал все тонкости ростовщичества. Научился умело подкупать политиков и чиновников. А если к этому добавить уклонение от уплаты налогов, отмывание денег, мошенничество с использованием почты, инсайдерскую торговлю и прямое опустошение пенсионных фондов, то свои сорок лет тюрьмы Дьюи заслужил сполна.

Припрятанные остатки его состояния до сих пор разыскивает армия его нынешних и бывших врагов, органы банковского регулирования и надзора, по меньшей мере два суда по делам о банкротстве, адвокаты бывшей жены и несколько подразделений федерального правительства. До сих пор им так и не удалось ничего найти.

За год до пятидесятилетия Дьюи его не блещущего талантами сына Алана задержали с полным багажником кокаина. Алану исполнилось двадцать, мозгов было мало, и он хотел впечатлить отца собственным стилем предпринимательства. Дьюи пришел в такую ярость, что отказался нанимать адвоката для Алана. Ко мне его направил один знакомый. Я просмотрел материалы ареста, и одного взгляда было достаточно, чтобы увидеть, как полицейские сами себя подставили. У них не было ордера и никаких оснований для обыска автомобиля. Просто, как дважды два четыре. Я подал ходатайства с соответствующим обоснованием, и городской суд был вынужден их удовлетворить. Захват кокаина признали незаконным, доказательства отмели, и все обвинения против Алана были сняты. Эта история в свое время наделала много шума, и тогда моя фотография впервые появилась в газетах.

Дьюи вел дела только через своих доверенных адвокатов, однако его так впечатлила моя изворотливость, что он решил бросить мне несколько крох. Почти все они были вне сферы моей компетенции, но один случай меня заинтересовал, и я за него взялся.

Дьюи обожал гольф, но вписать игру в его лихорадочный ритм жизни представлялось практически невозможным. Кроме того, у него не хватало терпения поддерживать благородные традиции, присущие большинству гольф-клубов, да и вряд ли там захотели бы иметь среди членов человека со столь сомнительной репутацией. И он загорелся идеей построить собственную площадку для гольфа и провести туда освещение — тогда можно будет играть и ночью, хоть в одиночку, хоть с приятелями. В то время во всей стране было всего три таких площадки, и ни одной — в пределах тысячи миль от нашего Города. Восемнадцать лунок, все хорошо освещенные, — крутая игрушка для богатого дяди. Чтобы не связываться с нацистами из городских земельных органов, он нашел участок в двести акров в миле от городской черты. Но власти округа возражали. Соседи подали в суд. Я представлял интересы ответчика в суде и в конце концов выиграл дело. Необходимое разрешение было получено. Появились новые заголовки в газетах.

Однако настоящая слава ждала меня впереди. Ипотечный пузырь лопнул. Процентные ставки подскочили. Разразилась настоящая буря, и Дьюи не удалось перекредитоваться достаточно быстро. Его карточный дом рухнул с поистине театральным эффектом. С удивительной слаженностью к нему одновременно заявились представители ФБР, налоговой службы, Комиссии по ценным бумагам и целый отряд других крутых парней с жетонами и ордерами. Обвинительный акт был толщиной с дюйм, и его главной мишенью являлся, естественно, Дьюи. Ему предъявлялись обвинения в организации грандиозных преступных сговоров с участием банкиров, бухгалтеров, партнеров, юристов, биржевого маклера и двух членов городского совета. В акте содержалось весьма убедительное обоснование десятков нарушений закона «О коррумпированных и находящихся под влиянием организованной преступности организациях»[5] — величайшего дара, каким Конгресс когда-либо наделял федеральных прокуроров.

Следствие велось и в отношении меня, и я не сомневался, что и против меня будут выдвинуты обвинения, хотя ни в чем незаконном я замешан не был. По счастью, я отделался легким испугом. Казалось, что расследование будет идти по шаблону «сначала стреляй, а потом спрашивай», но федералы неожиданно потеряли ко мне интерес и отступили. У них на прицеле были мошенники совсем другого калибра.

Против Алана тоже выдвинули обвинения, главным образом потому, что его отцом был Дьюи. Когда ФБР пригрозило обвинением дочери Дьюи, тот спасовал и согласился на сделку, по которой получал сорок лет тюрьмы. Надуманные обвинения против его детей были сняты, а большинству обвиняемых по делу вынесли мягкие приговоры. Никто из них надолго за решетку не угодил. Короче говоря, Дьюи поступил благородно, взяв все на себя, за что и получил по полной.

Когда появились федералы, строительство площадки для гольфа — величественно названной «Старой плантацией» — еще не завершилось. За считаные дни все деньги исчезли, и после четырнадцатого участка с самой короткой травой работы пришлось остановить.

На сегодняшний день это, судя по всему, единственная в мире площадка для гольфа с четырнадцатью освещенными лунками, потому что лунок должно быть восемнадцать. В честь Дьюи ее называют «Стариной Рико». Играть сюда пускают только близких друзей и подельников. Теперь Алан занимается только поддержанием площадки в порядке, чтобы на ней можно было играть, и ему это удается. Сам он играет постоянно и мечтает стать профессионалом. Денег, которые он собирает с игроков, хватает, чтобы платить нескольким служащим по уходу за территорией — все они нелегальные гастарбайтеры. К тому же, как мы подозреваем, он знает, где припрятано кое-что из нажитого стариком Дьюи. Я плачу ему пять тысяч долларов в год, и оно того стоит, чтобы не толкаться в толпе. Стартовые площадки и лужайки, как правило, находятся в приличной форме. Гладкое поле может быть неровным, но это особо никого не волнует. Если бы мы хотели играть на идеально ухоженном поле, то обратились бы в настоящий клуб, хотя из тех, кто посещает «Старину Рико», вряд ли бы кого-нибудь туда пустили.

Каждую среду в семь часов вечера мы собираемся для игры в «грязный гольф», имеющей мало общего с тем, что показывают по Си-би-эс. Дьюи намеревался построить сначала площадку, где он мог бы играть, а потом здание клуба, где мог бы выпить. Поскольку до здания гольф-клуба дело так и не дошло, мы, чтобы выпить и заключить пари, встречаемся перед игрой в переоборудованном сарае. В нем Дьюи когда-то устраивал петушиные бои — пожалуй, это было единственное преступление, которое не фигурировало в обвинительном акте. Там же наверху живет Алан с двумя женщинами, с которыми состоит в гражданском браке, и он же является организатором «грязного гольфа». Обе девушки работают в баре, сносят грубости и перешучиваются с гостями. Согласно ритуалу, первая пинта выпивается из стеклянной банки за здоровье Дьюи, который улыбается с неважного портрета, висящего над баром. Сегодня нас одиннадцать, и это хорошо, поскольку на «Старине Рико» всего двенадцать гольфмобилей. Пока мы потихоньку прихлебываем пиво, Алан, по заведенной традиции, хриплым голосом перечисляет правила турнира, устанавливает гандикапы и собирает деньги. Участие в «грязном гольфе» обходится каждому в двести долларов, причем победитель получает все. Неплохой куш, но мне он никогда не доставался.

Победа, конечно, требует мастерства, но также хорошего гандикапа и умения сжульничать и при этом не попасться. Правила довольно гибкие. Например, при неудачном ударе, когда мяч вылетает за пределы основной зоны, он остается в игре, если будет найден. На «Старине Рико» вообще нет такого понятия, как вылет мяча за границы площадки. Если мяч найден, можно играть. Мяч считается закатившимся в лунку, если до нее останется не больше трех футов, и противник, у которого удары не идут, не настаивает на непосредственном закатывании. Каждый игрок имеет право требовать от другого закатывать в лунки все мячи. Четверка играющих может договориться, что после неудачного удара у игрока есть право сделать еще один, чтобы исправить положение. А если никто не возражает, то игрокам предоставляется право на дополнительный удар после прохождения седьмой лунки каждого из двух раундов. Само собой разумеется, такая вольность правил приводит к спорам и конфликтам. Поскольку настоящие правила знает только один игрок из десяти, каждый раунд «грязного гольфа» сопровождается постоянным возмущением, недовольством, руганью и даже угрозами.

За рулем моего гольфмобиля сидит Напарник, и я тут не единственный, кого сопровождает телохранитель. Поскольку играю я один, моим партнером назначается Тоби Чок, бывший член городского совета, отсидевший четыре месяца после падения Дьюи. Он сам управляет своим гольфмобилем. На «Старине Рико» кедди запрещены.

После часа выпивки и разговоров мы направляемся на площадку. Темнеет, включилось освещение, и мы действительно чувствуем себя особенными благодаря возможности играть в гольф в ночное время. Игра начинается по сигналу. Нам с Тоби назначена пятая стартовая зона, и когда Алан командует: «Начали!», мы рвемся с места. Гольфмобили прыгают на ухабах, клюшки грохочут и стучат, а взрослые полупьяные мужики с толстыми сигарами в зубах орут во всю мочь, оглашая счастливыми воплями ночную мглу.

Напарник ухмыляется и качает головой. Эти белые — настоящие психи.

А случилось вот что. Мои клиенты, мистер и миссис Даглас Ренфроу, которых все звали Даг и Китти, прожили тридцать спокойных и счастливых лет на тенистой улице в благополучном пригороде. Они были хорошими соседями, активными прихожанами и участниками местных благотворительных акций, всегда готовыми протянуть руку помощи. Им обоим было чуть за семьдесят, оба на пенсии, имели детей и внуков, пару собак и таймшер во Флориде. Особых денег у них не водилось, но кредиты они аккуратно погашали каждый месяц в полном объеме. Все у них было нормально, и на здоровье особенно не жаловались, хотя у Дага имелись проблемы с мерцательной аритмией, а Китти приходила в себя после рака молочной железы. Даг четырнадцать лет отслужил в армии, а потом до пенсии занимался продажей медицинских приборов. Она работала в страховой компании и, чтобы не чувствовать себя оторванной от жизни после выхода на пенсию, устроилась безвозмездно помогать в больнице, пока ее муж возился с разбитыми перед домом клумбами или играл в теннис в городском парке. По настоянию детей и внуков чета Ренфроу приобрела два ноутбука, по одному для каждого, и присоединилась к цифровому миру, хотя Интернетом они пользовались редко.

За эти годы дом у них по соседству продавался и покупался десятки раз, и нынешние владельцы были чудаками, предпочитавшими держаться особняком. У них имелся сын-подросток по имени Лэнс — шалопай, который проводил большую часть времени у себя в комнате, играя в видеоигры и продавая в розницу наркотики через Интернет. Чтобы его не смогли вычислить, он подключался к Интернету через беспроводной роутер супругов Ренфроу, о чем те, разумеется, не подозревали. Они умели только включать и выключать свои ноутбуки, чтобы отправлять и получать электронную почту, делать в интернет-магазинах простые заказы и узнавать погоду. Обо всем, что выходило за эти рамки, они не имели ни малейшего представления, как и о том, как вся эта техника работала, — это их совершенно не интересовало. Они не устанавливали пароли и не предпринимали никаких мер безопасности.

Чтобы положить конец незаконному обороту наркотиков через Интернет, полиция штата провела операцию с использованием подставного агента и установила, что IP-адрес торговца находится в доме Ренфроу. Кто-то там покупал и продавал экстази, и было принято решение о проведении полномасштабной операции силами спецназа. Были выписаны два ордера — один на обыск дома, а второй на арест Дага Ренфроу, — и в три часа тихой звездной ночью команда из восьми городских копов вынырнула из темноты и окружила дом Ренфроу. Все восемь полицейских были в полном боевом облачении: в кевларовых бронежилетах, камуфляже, касках, очках ночного видения, с рациями, полуавтоматическими пистолетами, штурмовыми винтовками, наколенниками, одни в черных масках, а другие для большего эффекта даже раскрасили себе лица черной краской. Пригнувшись, они бесстрашно преодолели цветочные клумбы, готовясь к бою и держа пальцы на спусковых крючках. У двоих были светошумовые гранаты, а еще у двоих — балки-тараны для выбивания дверей.

Солдаты полиции. Как потом выяснилось, подавляющее большинство из них оказались совершенно неподготовленными, но все рвались в бой. Шестеро потом признались, что потребляли энергетические напитки с высоким содержанием кофеина, чтобы не заснуть в столь безумное время.

Вместо того чтобы просто позвонить в дверь, разбудить Ренфроу и объяснить, что они из полиции и хотят задать несколько вопросов и обыскать дом, полицейские начали штурм, с грохотом выставив переднюю и заднюю двери. Потом они будут лгать, утверждая, что сначала громко кричали, но Даг и Китти крепко спали, что неудивительно в такое время. Пенсионеры ничего не слышали, пока не начался налет.

На то, чтобы полностью и достоверно установить, что именно произошло в следующие шестьдесят секунд, ушло несколько месяцев. Первой жертвой стал палевый лабрадор Спайк, спавший на полу в кухне. Ему уже было двенадцать лет, что для лабрадора весьма почтенный возраст, и слышал он плохо. Но грохот двери в нескольких футах от себя он не услышать не мог. Он совершил ошибку, вскочив и начав лаять, за что и получил три пули из пистолета калибра 9 мм. К тому времени Даг Ренфроу успел вылезти из кровати и достать свой пистолет, должным образом зарегистрированный и хранившийся в ящике на всякий случай. У него еще имелся дробовик двенадцатого калибра, с которым он дважды в год ездил охотиться на гусей, но тот был заперт в шкафу.

Пытаясь оправдать вторжение в дом, наш узколобый начальник полиции позже утверждал, что захват дома спецназом был необходим, поскольку полиция знала, что Даг Ренфроу хорошо вооружен.

Даг выскочил в коридор, где увидел, как по лестнице поднимаются несколько темных фигур. Четырнадцать лет армейской службы не прошли даром: он бросился на пол и открыл огонь, на который тоже ответили выстрелами. Перестрелка была короткой и результативной. В Дага угодили две пули — в плечо и предплечье. Полицейский по имени Кистлер был ранен в шею, предположительно Дагом. Китти, которая в панике выскочила за мужем в коридор, получила три пули в лицо и четыре в грудь, отчего умерла на месте. Вторая собака, шнауцер, спавшая с супругами, тоже была убита.

Дага Ренфроу и Кистлера срочно доставили в больницу, а Китти отвезли в городской морг. Соседи в недоумении таращились, глядя, как по их улице мчались машины «Скорой помощи», увозя жертв перестрелки — кого в больницу, кого в морг.

Полиция провела в доме несколько часов, собирая все возможные улики, включая ноутбуки. Еще до наступления рассвета выяснили, что компьютеры четы Ренфроу никогда не использовались для розничной торговли наркотиками. Копы поняли, что совершили ошибку, но способность признавать ошибки никак не входила в число их добродетелей. Прятать концы в воду начали сразу же. Командир группы спецназа с самым серьезным видом проинформировал слетевшихся на место происшествия телевизионщиков, что обитатели дома подозревались в торговле наркотиками и что хозяин дома, некий мистер Даг Ренфроу, пытался убить нескольких полицейских.

Через шесть часов после перестрелки, когда Даг пришел в себя после операции, ему сообщили о смерти жены. Ему также сообщили, что в его дом ворвались сотрудники полиции. Он понятия не имел об этом. Он не сомневался, что подвергся нападению грабителей.

Мой мобильник позвонил без четверти семь. Я как раз размышлял, не стоит ли попытать счастья и попробовать положить шар в угловую лузу дуплетом. За последний час я выпил слишком много кофе и слишком часто мазал. Я взял мобильник, посмотрел, кто звонит, и сказал:

— Доброе утро.

— Не спишь? — поинтересовался Напарник.

— А как ты думаешь? — Я уже много лет не сплю в это время. И Напарник тоже.

— Включи новости.

— Ладно. А что там?

— Похоже, наши игрушечные солдатики снова облажались со вторжением в дом. Есть жертвы.

— Черт! — Я схватил пульт управления. — Свяжемся позже.

В углу моей берлоги с трудом умещаются маленький диван и кресло. Под потолком упирается в стену широкая панель плазменного телевизора. Я опускаюсь в кресло, едва на экране появляется изображение.

Солнце только взошло, но света достаточно, чтобы оценить масштаб погрома. Двор перед домом кишит полицейскими и спасателями. За спиной запинающегося от волнения репортера сверкают мигалки. Из окон домов напротив выглядывают соседи в халатах. Все опутано ярко-желтой лентой, которой полиция огораживает место преступления. То, что это действительно место преступления, сомнений не вызывает, но только кто настоящие преступники? Я звоню Напарнику и посылаю его в больницу — покрутиться там и поспрашивать, что к чему.

На дорожке возле дома Ренфроу стоит танк в камуфляжных разводах с восьмидюймовой пушкой. Он на толстых резиновых шинах вместо гусениц, а в открытой башне сидит полицейский спецназовец в байкерских солнцезащитных очках и с выражением крайней сосредоточенности на лице. У городского департамента полиции имеется только один танк, и он им очень гордится. Полицейские пригоняют его всякий раз, как только подворачивается случай. Я знаю этот танк — я уже видел его раньше.

Несколько лет назад, вскоре после терактов 11 сентября, нашему полицейскому департаменту удалось раскрутить министерство внутренней безопасности на нескольких миллионов долларов, чтобы как следует вооружиться и достойно примкнуть к охватившему страну повальному безумию под названием «борьба с терроризмом». И не важно, что наш Город расположен далеко от крупных мегаполисов, что никаких джихадистов тут отродясь не водилось и что у наших полицейских и так полно всякого оружия и хитроумного шпионского снаряжения. Забудьте об этом — мы должны быть наготове! И в развернувшейся гонке вооружения нашей полиции удалось заполучить новый танк. А когда копы научились на нем ездить, вот тут и пришло время использовать его на всю катушку.

Первой жертвой стал обычный работяга по имени Сонни Верт, живший на городской окраине, которую риелторы предпочитают обходить стороной. В два часа ночи, когда Сонни, его подруга и двое ее детей благополучно спали, дом вдруг содрогнулся, будто от взрыва. Понятно, что строение не отличалось основательностью, но разве от этого легче? Стены ходили ходуном, кругом стоял грохот, и Сонни сначала решил, что налетел торнадо.

Но нет, это налетела полиция. Потом полицейские утверждали, что в дверь они стучали и в звонок звонили, но обитатели дома ничего не слышали, пока в дом не въехал танк, пробив стену и переднее окно. Их домашняя собачонка пыталась спастись бегством и бросилась к зияющей дыре, но была расстреляна бесстрашным воином. К счастью, обошлось без других жертв, правда, Сонни провел три дня в больнице с болью в грудной клетке, после чего отправился на неделю в тюрьму, пока не сумел найти деньги на залог. Его преступлениями были занятие букмекерством и участие в азартных играх. Полицейские и прокуроры утверждали, что Сонни являлся звеном в преступной цепи, а значит, участником преступного сговора, а значит, членом организованной преступности, и так далее, и тому подобное.

От имени Сонни я подал на Город в суд за «чрезмерное применение силы» и добился компенсации в миллион долларов. Кстати говоря, самим полицейским, которые устроили этот рейд, он не стоил ни цента. Как обычно, за все заплатили налогоплательщики. Уголовные обвинения против Сонни затем были сняты, так что полицейская операция оказалась пустой тратой времени, денег и сил.

Потягивая кофе и глядя на экран, я думаю, что Ренфроу еще повезло, поскольку для налета на их дом не использовали танк. По причинам, которые мы никогда не узнаем, было принято решение держать его поблизости на всякий случай. Если бы восьми бойцов оказалось недостаточно и чете Ренфроу каким-то чудом удалось отбиться, тогда бы подключили танк, чтобы сровнять преступное логово с землей.

Камера показывает крупным планом двух полицейских со штурмовыми винтовками, стоящих возле танка. Каждый весит более трехсот фунтов. На одном камуфляжная зелено-серая форма, будто он собрался поохотиться на оленей в лесу. На другом — коричнево-бежевый камуфляж, словно он выслеживает повстанцев в пустыне. Эти два клоуна стоят возле частного дома в пятнадцати минутах езды от центра Города с миллионным населением и одеты в камуфляж. Самое печальное, и даже пугающее, что эти парни не имеют ни малейшего представления, как глупо выглядят. Мало того, они этим гордятся. Их показывают: вот они, крутые ребята, которые не дают спуску плохим парням. Один из их братства сегодня был ранен, сражен при исполнении долга, и они пылают праведным гневом. Они бросают хмурые взгляды на соседей, выглядывающих из окон домов напротив. Одно неверное слово, и они откроют стрельбу. Их пальцы на спусковых крючках.

По телевизору начался прогноз погоды, и я отправляюсь в душ.

Напарник подбирает меня в восемь, и мы едем в больницу. Даг Ренфроу по-прежнему в отделении хирургии. Рана Кистлера жизни не угрожает. Повсюду кишат полицейские. В переполненной комнате ожидания Напарник показывает мне на группку людей, сидящих с потерянными лицами, тесно прижавшись друг к другу и держась за руки.

В который уже раз я спрашиваю себя: ну почему полицейские просто не позвонили в дверь и не поговорили с мистером Ренфроу? Пара сотрудников в штатском или один в форме? Почему? Ответ прост: эти парни считают себя частью элитных силовых подразделений, им нужны острые ощущения, а в результате опять новые жертвы и мы снова в больнице.

Томасу Ренфроу около сорока. По словам Напарника, он окулист и у него практика где-то на окраине Города. Две его сестры живут не здесь и еще не приехали. Я делаю глубокий вдох и подхожу к нему. Он жестом отмахивается, но я остаюсь и несколько раз повторяю, что нам надо поговорить и что это очень и очень важно. Наконец он сдается, и мы находим спокойное место в углу. Бедняга ждет приезда сестер, чтобы вместе с ними отправиться в морг и заняться похоронами погибшей матери, а их отец все еще в хирургическом отделении. Я прошу меня извинить за назойливость, но, услышав, что я уже проходил через нечто подобное с этими полицейскими, он поднимает на меня покрасневшие глаза и говорит:

— Мне кажется, я вас уже видел раньше.

— Наверное, в новостях. Я берусь за некоторые безумные дела.

— А какое дело это?

— Вот что будет дальше, мистер Ренфроу. Вашего отца отпустят не скоро. Когда с ним закончат врачи, копы отвезут его в тюрьму. Его обвинят в покушении на убийство полицейского. За это дают до двадцати лет. Ему установят залог порядка миллиона долларов, что просто дикость, но собрать деньги он не сможет, потому что прокурор заморозит все его активы. Дом, счета в банках, все, что есть. Он не будет иметь доступа ни к чему, ведь именно так фабрикуется обвинение.

Как будто этому бедняге мало переживаний, свалившихся за последние пять часов. Он закрывает глаза, мотает головой, но слушает. Я продолжаю:

— Причина, по которой я беспокою вас сейчас, заключается в том, что надо подать гражданский иск как можно раньше. Лучше всего завтра. Смерть в результате противоправных действий, нападение на вашего отца, применение чрезмерной силы, некомпетентность полиции, нарушение прав и так далее. Я предъявлю им все. Я уже делал это раньше. Если нам повезет с судьей, я сразу получу доступ к их документам внутреннего учета. Пока мы разговариваем, они уже пытаются спрятать концы в воду, а в этом они мастера.

Он совсем падает духом, потом пытается взять себя в руки и произносит:

— Это уж слишком.

Я даю ему свою визитку:

— Понимаю. Позвоните, когда сможете. Я сражаюсь с этими ублюдками постоянно и знаю, как они действуют. Сейчас ваша жизнь уже похожа на ад, но, поверьте, дальше будет только хуже.

Он с трудом выдавливает:

— Спасибо.

Ближе к вечеру того же дня полиция приезжает поговорить с Лэнсом, тем самым непутевым парнем, что жил в соседнем доме. Всего трое полицейских в штатском смело подходят к дому без всяких винтовок и бронежилетов. Они даже не подгоняют к дому танк. Все проходит гладко, никто не получает огнестрельных ранений.

Лэнсу девятнадцать, он безработный, постоянно сидит дома один, настоящий неудачник, и его жизни суждено кардинально измениться. У полицейских есть ордер на обыск. Когда они изымают его ноутбук и сотовый, Лэнс начинает говорить. Возвращается домой его мать, и он во всем признается. Он подключался к беспроводной сети дома Ренфроу приблизительно в течение года. Он торгует в «темной паутине» на сайте под названием «Маркет Милли», где можно купить любое количество любых наркотиков, как незаконных, так и отпускаемых по рецепту. Он специализируется на экстази из-за его доступности и потому что он нравится подросткам, которые составляют его клиентуру. Расчеты ведутся в электронной платежной системе «Биткоин», текущий баланс шестьдесят тысяч долларов. Он рассказывает все как на духу, и через час его уводят в наручниках.

Таким образом, в пять вечера, то есть примерно через пятнадцать часов после рейда, полиция знает правду. Но операция по заметанию следов уже в полном разгаре. Они организуют утечки лжи, и на следующее утро я читаю в Интернете «Кроникл» и вижу главную новость с фотографией Дагласа и Кэтрин Ренфроу, ныне покойной, и полицейского Кистлера. О копе рассказывается как о герое, о супругах Ренфроу как о преступниках. Даг является подозреваемым в торговле наркотиками через Интернет. Сосед признается, что все они шокированы. Никто и подумать не мог. Такая чудесная пара. Китти просто попала под перекрестный огонь, когда ее муж открыл стрельбу по миролюбивым служителям закона. Ее похороны состоятся на будущей неделе. Ему будет предъявлено обвинение в самое ближайшее время. Рана, полученная Кистлером, судя по всему, не является смертельной. О Лэнсе — ни слова.

Два часа спустя я встречаюсь с Нейтом Спурио в маленькой кондитерской, расположенной в торговых рядах к северу от Города. Мы не можем себе позволить видеться в местах, где нас легко узнают полицейские, поэтому назначаем свои тайные встречи в «З», «К», «Р» и «П». «З» — это закусочная в пригороде. «К» — одна из двух кондитерских. «Р» — жуткая рыбная забегаловка в шести милях к востоку от Города, а «П» — пирожковая. Когда нам нужно поговорить, мы просто согласовываем соответствующую букву и договариваемся о времени. Спурио прослужил в полиции тридцать лет. Он — честный полицейский и настоящий блюститель закона, который никогда не шел на сделки с совестью и презирает почти всех сослуживцев. У наших отношений есть своя история. Будучи двадцатилетним студентом колледжа, я как-то напился в местной забегаловке и сцепился возле нее с полицейскими, которые меня здорово отделали. Одним из них был Нейт Спурио. Он сказал, что я оскорблял его и толкал, а когда я очнулся в тюрьме, зашел меня проведать. Я принес искренние извинения. Он их принял и сделал так, что все обвинения были сняты. Моя сломанная челюсть благополучно зажила, а полицейского, который меня ударил, потом уволили. Тот случай помог мне определиться с выбором профессии, и я поступил на юридический факультет. На протяжении всей своей службы Спурио отказывался играть в политические игры, необходимые для продвижения, и повышения так и не получил. Он в основном занимается бумажной работой и считает дни до пенсии. Но есть немало других копов, которые подвергались гонениям со стороны сильных мира сего, и Спурио не ленится проверять и отслеживать все слухи. Он ни в коем случае не стукач. Он просто честный полицейский, который ненавидит то, во что превратилось их ведомство.

Напарник остается в фургоне на стоянке, чтобы предупредить, если вдруг появятся копы и захотят угоститься рогаликом. Мы сидим в углу и наблюдаем за дверью.

— Ох, парень, дело-то нешуточное.

— А конкретнее?

Нейт начинает с ареста Лэнса, рассказывает об изъятии его компьютера, о прямых доказательствах, что он и есть тот самый мелкий дилер, и о чистосердечном признании в использовании роутера Ренфроу. Хотя компьютеры четы Ренфроу девственно чисты, Дагу послезавтра все равно выдвинут обвинения. Кистлера признают действовавшим без каких-либо нарушений. Налицо типичное сокрытие.

— А кто там был? — спрашиваю я, и Спурио передает мне сложенный листок.

— Восемь человек, все из разных отделов. Никого из федералов или контор штата.

Если дело выгорит, я их всех сделаю ответчиками по иску, ну, скажем, миллионов на пятьдесят долларов.

— А кто руководил операцией? — спрашиваю я.

— А как ты думаешь?

— Самеролл?

— Он самый. Из новостей уже было понятно. В очередной раз лейтенант Чип Самеролл ведет бесстрашных бойцов на штурм тихого дома, в котором все спят, и хватает преступника. Будешь подавать иск?

— Пока ко мне не обратились, но я над этим работаю.

— Я считал, таких дел ты не упускаешь.

— Только если они мне интересны. Это дело будет моим.

Спурио жует пирожок с луком, запивает его кофе и говорит:

— Эти парни совсем распустились, Радд. Ты должен их остановить.

— Не получится, Нейт. Я не могу их остановить. Мне удается изредка потрепать им нервы, раскрутить Город на выплаты, но такое происходит повсюду. Мы живем в полицейском государстве, где все на стороне полиции.

— И ты — последняя линия обороны?

— Типа того.

— Да поможет нам Бог.

— Да уж. Спасибо за «эксклюзив». Будем на связи.

— Не за что.

Даг Ренфроу слишком слаб физически и подавлен эмоционально, и поскольку увидеть его можно только в больничной палате, то смысла во встрече нет никакого. Полицейские постоянно дежурят у единственной двери, как будто охраняют камеру смертника. Поговорить с глазу на глаз не удастся. Вот почему я встречаюсь с Томасом Ренфроу и двумя его сестрами в кафе напротив больницы. Все трое потрясены кошмаром, наполнившим их жизнь. Они измучены, ошеломлены, разгневаны, охвачены скорбью и отчаянно нуждаются в совете. Вначале они не притрагиваются к кофе и просто слушают. Я самым спокойным тоном рассказываю им, кто я, откуда родом, чем занимаюсь и как защищаю своих клиентов. Я говорю им, что не являюсь типичным адвокатом. У меня нет шикарного офиса с мебелью из красного дерева и кожи. Я не сотрудник большой фирмы — ни престижной, ни самой обычной. Я не совершаю добрых дел по поручению Коллегии адвокатов. Я — волк-одиночка, который борется с системой и ненавидит несправедливость. И нахожусь я здесь и сейчас, поскольку знаю, что ждет их отца и их самих.

Фиона — старшая сестра — сомневается:

— Но они убили нашу маму.

— Да, это так, но в ее убийстве никого не обвинят. Будет проведено расследование, подключат экспертов и тому подобное, и в конце все согласятся, что она просто попала под перекрестный огонь. А против вашего отца выдвинут обвинение, что он начал перестрелку.

Младшая, Сюзанна, возражает:

— Но мы говорили с отцом, мистер Радд. Они крепко спали, когда услышали в доме громкий шум. Он подумал, это грабители. Схватил пистолет, выскочил в коридор, увидел там фигуры в темноте и сразу упал на пол. Раздался выстрел, и он выстрелил в ответ. Он говорит, что помнит, как мама закричала и бросилась в коридор проверить, все ли с ним в порядке.

— Ему очень повезло, что он остался жив. Они застрелили обеих собак, ведь так? — замечаю я.

— Кто были эти подонки? — беспомощно вопрошает Томас.

— Полицейские, хорошие ребята, — отвечаю я и рассказываю им историю Сони Верта, в дом которого въехал танк, и как мы выиграли судебный процесс.

Я объясняю, что в настоящий момент подать гражданский иск — единственный шанс. Их отцу будет предъявлено обвинение, против него возбудят уголовное дело, но как только истина выплывет наружу, — а я обещаю, что мы предадим гласности абсолютно все, — Город окажется под колоссальным давлением и постарается все уладить как можно быстрее. Они же сами хотят, чтобы их отца не посадили. И разве можно простить смерть матери? Гражданский иск, которым займется правильный адвокат, гарантирует гласность. А сокрытие уже идет полным ходом, повторяю я им снова и снова.

Они очень стараются слушать, но сейчас все их мысли заняты совершенно другим. И разве можно их за это винить? Встреча заканчивается тем, что обе сестры уходят в слезах, а Томас не в состоянии ничего сказать.

Я сделал все, что от меня зависело.

Пользуясь тем, что большая методистская церковь, где проходит прощание с Кэтрин Ренфроу, открыта для всех, я прихожу за несколько минут до начала службы. По лестнице я поднимаюсь на балкон и в полумраке занимаю место. Кроме меня, наверху никого нет, но внизу толпится много людей. Я разглядываю пришедших: все белые, все из среднего класса, и ни у кого не укладывается в голове, что в их знакомую, одетую в ночную пижаму, полиция могла выпустить семь пуль.

Разве подобные бессмысленные трагедии могут происходить в их районе? Тут живут самые что ни на есть добропорядочные граждане. Они голосуют за правых и поддерживают ужесточение законов. В их представлении спецназ нужен для борьбы с террором и наркотиками где-то в других местах. Как такое могло случиться с ними?

Дага Ренфроу на церемонии не было. Согласно вчерашнему номеру «Кроникл», ему только что предъявили обвинение. Он по-прежнему в больнице и постепенно восстанавливается. Он умолял врачей и полицию, чтобы ему позволили присутствовать на похоронах жены. Врачи не возражали, но копы были категорически против. Он представляет угрозу для общества. Жестокий побочный эффект этой трагедии заключается в том, что на всю оставшуюся жизнь Дага будет брошена тень, поскольку он каким-то образом был связан с незаконным оборотом наркотиков. Большинство знакомых и соседей ему поверили, но будут и такие, чьи сомнения не развеются. В чем Даг действительно замешан? Наверняка там что-то было, иначе зачем нашей бравой полиции к нему заявляться?

Мне, как и другим, нелегко присутствовать на этой службе. Воздух пронизан смятением и гневом. Священник произносит слова утешения, но сам явно многого не понимает. Он пытается найти в случившемся какой-то смысл, но это невозможно по определению. Слыша, как он наскоро сворачивает церемонию и плач становится все громче, я спускаюсь по лестнице и выхожу через боковую дверь.

Через два часа раздается звонок телефона. Это Даг Ренфроу.

Адвокаты вроде меня вынуждены работать в тени. Мои противники защищены жетонами, формой и всеми мыслимыми атрибутами государственной власти. Они давали присягу и обязаны соблюдать закон, но на деле безбожно ловчат, что вынуждает меня ловчить еще больше.

У меня есть сеть информаторов и источников. Я не могу назвать их друзьями, потому что дружба предполагает обязательства. Нейт Спурио один из них: он честный полицейский, который не возьмет ни цента за секретные сведения. Я предлагал. Еще одним является журналист из «Кроникл», с которым мы обмениваемся информацией. Причем совершенно бесплатно. Одного из моих любимых контактов зовут Оки Швин, и он всегда берет деньги.

Оки — канцелярская крыса среднего уровня в федеральном суде, что находится в центре Города. Он ненавидит свою работу, презирает коллег и всегда не прочь заработать пару-другую долларов. Он разведен, неравнодушен к выпивке и постоянно проверяет границы дозволенного в отношении сексуальных домогательств на рабочем месте. Ценность Оки заключается в его способности управлять «случайным» распределением дел между судьями. Когда подается гражданский иск, он, якобы по случайному выбору, направляется одному из наших шести федеральных судей. Делается это компьютером, и эта простенькая процедура, судя по всему, всех устраивает. Понятно, что всегда есть судья, с которым вы предпочли бы иметь дело, учитывая характер иска и сложившиеся отношения в ходе различных судебных слушаний, но что можно сделать, если судью выбирает компьютер? Однако Оки знает, как пошельмовать с программой, чтобы она назначила нужного вам судью. Он берет за это немало, и его, наверное, рано или поздно поймают, хотя он уверяет, что это невозможно. Если его поймают, то уволят, а может, даже возбудят уголовное дело, но такая перспектива, похоже, его совершенно не тревожит.

По его предложению мы встречаемся в убогом стрип-клубе неподалеку от центра. Посетители тут сплошь работяги. Стриптизерши им под стать. Я поворачиваюсь к сцене спиной, чтобы не видеть, что на ней происходит. Под грохот музыки мне все-таки удается сказать:

— Завтра я подаю иск. Дело Ренфроу, последнее вторжение в частный дом наших бравых спецназовцев.

Он смеется:

— Ну и новость! Позволь, догадаюсь: ты думаешь, что справедливое рассмотрение может лучше всего обеспечить достопочтенный Арни Сэмсон.

— Именно.

— Ему сто десять лет, он едва жив, по выслуге и возрасту имеет право отказываться от дел и уже сказал, что больше ничего брать не будет. Почему мы не можем отправлять таких в отставку?

— Все зависит от вас самих и от Конституции. Это дело он возьмет. Тариф обычный?

— Само собой. А что, если он откажется и пошлет нас?

— Я рискну. — Передаю ему конверт с тремя тысячами долларов наличными. Обычный тариф.

Оки быстро сует его в карман без единого слова благодарности и поворачивается к девушкам на сцене.

В девять утра на следующий день я появляюсь в канцелярии суда и подаю иск на пятьдесят миллионов долларов против Города, департамента полиции, начальника полиции и восьми спецназовцев, напавших на дом Ренфроу шесть дней назад. Где-то в темных глубинах офиса Оки исполняет свой фокус, и дело «методом случайной автоматической выборки» попадает к судье Арнольду Сэмсону. По электронной почте я сбрасываю копию иска своему другу в «Кроникл».

Я также подаю ходатайство о временном запретительном судебном приказе, чтобы не позволить прокурору заморозить активы Дага Ренфроу. Этим излюбленным приемом государство постоянно пользуется при преследовании обвиняемых по уголовным делам. Первоначальная идея заключалась в том, чтобы лишить обвиняемого возможности использовать активы, предположительно нажитые преступным путем и в первую очередь незаконным оборотом наркотиков, — заморозить добытые неправедным путем средства и осложнить тем самым жизнь преступным картелям. Как и в случае со многими другими законами, прокуроры довольно быстро проявили творческий подход и расширили сферу применения. В случае с Дагом власти собирались упирать на то, что источником его активов — дома, машин, банковских и пенсионных счетов — являлись отчасти грязные деньги, заработанные от продажи экстази.

Что-что? Перед началом внеочередного слушания в отношении временного запретительного судебного приказа городская прокуратура идет на попятную и ищет выход. Судья Сэмсон, как всегда несдержанный и раздражительный, выговаривает им и даже грозит наказать за неуважение к суду. Первый раунд мы выигрываем.

Второй раунд — слушание об избрании меры пресечения, которое происходит в суде штата, поскольку обвинение в попытке убийства находится на его рассмотрении. Теперь, когда активы Дага Ренфроу свободны, я могу заявить об отсутствии риска его побега и обещать, что он будет являться в суд по первому требованию. Его дом стоит четыреста тысяч долларов, он полностью выкуплен, и я предлагаю его в качестве залога. К моему удивлению, судья соглашается, и мы с клиентом выходим из зала суда вместе. Второй раунд, как и первый, мы тоже выигрываем, но они — самые простые.

Через восемь дней после получения ранений, потери жены и обеих собак Даг Ренфроу возвращается домой, где его ждут трое детей, восемь внуков и друзья. Возвращение не такое уж радостное. Меня тоже приглашают отпраздновать вместе с ними, но я отказываюсь.

Я готов сражаться за своих клиентов не на жизнь, а на смерть и нарушить кучу законов, чтобы защитить их, но никогда не завязываю с ними близких отношений.

В чудесное субботнее утро я сижу на скамейке на детской площадке в нескольких кварталах от своей квартиры и жду. Это наше обычное место встречи. По тротуару ко мне приближается красивая женщина с семилетним мальчиком. Он мой сын. А она моя бывшая жена. Постановление суда позволяет мне проводить с ним тридцать шесть часов раз в месяц. Когда он станет постарше, ограничения уже не будут такими жесткими, но в настоящий момент это так. На то есть причины, но сейчас я бы предпочел о них не говорить.

Когда они подходят к скамейке, Старчер не улыбается. Я поднимаюсь и чмокаю Джудит в щеку, главным образом чтобы порадовать его, а не ее. Она предпочитает избегать прикосновений.

— Привет, приятель, — говорю я, ероша сыну волосы.

— Привет, — отзывается он, идет к качелям и забирается на них.

Джудит садится рядом на скамейку, и мы наблюдаем, как Старчер отталкивается ногами и начинает раскачиваться.

— Как у него дела? — спрашиваю я.

— Хорошо. Учителя им очень довольны. — Долгая пауза. — Я в курсе, что на этой неделе тебе пришлось потрудиться.

— Не без этого. А что у тебя?

— Обычная суета.

— Как Эйва? — спрашиваю я о ее партнере.

— Отлично. Чем собираетесь заняться сегодня?

Джудит не любит оставлять мне сына. Я снова вступил в конфликт с полицией, и это ее беспокоит. Меня тоже, хотя я ни за что в жизни в этом не признаюсь.

— Думаю, сначала сходим поесть. А потом посмотрим футбол — сегодня игра в университете.

Футбол ей кажется достаточно безопасным времяпрепровождением.

— Мне бы хотелось, чтобы он вечером вернулся ко мне, если ты не против.

— У меня всего тридцать шесть часов в месяц. Это, по-твоему, слишком много?

— Нет, Себастиан, это немного. Просто я волнуюсь, вот и все.

Я надеюсь, что наши ссоры остались в прошлом. Если взять двух адвокатов с острыми локтями и еще более острыми языками, добавить к этому нежелательную беременность и скандальный развод с жестокими последствиями, то получаем двух человек, которые могут сильно друг друга поранить. Наши шрамы еще не затянулись, поэтому мы стараемся не обострять отношений, во всяком случае сильно.

— Ладно, — сдаюсь я. По правде говоря, в моей квартире мало что может заинтересовать, и Старчер не любит там находиться, по крайней мере пока. Он еще слишком мал ростом, чтобы играть в бильярд на моем старинном столе, а видеоигр у меня нет. Подождем, пока он подрастет.

Его воспитывают две женщины, которые сразу начинают сходить с ума, стоит в школе кому-то его толкнуть. Я не уверен, что могу хоть как-то его закалить за время нашего общения, один раз в месяц, но стараюсь. Со временем, мне кажется, он устанет от жизни в окружении пары нервных и раздражительных женщин и захочет проводить больше времени со своим отцом. Моя задача — оставаться рядом, чтобы у него была такая возможность.

— Когда мы встретимся? — интересуется она.

— Когда скажешь.

— Я буду ждать вас здесь в шесть часов, — говорит она, поднимается и уходит.

Старчер качается спиной к нам и не видит, что мы остались вдвоем. От моего внимания не укрылось, что Джудит не удосужилась принести сумку с его ночными принадлежностями. Она не собиралась разрешать ему остаться у меня на ночь.

Я живу на двадцать пятом этаже, потому что чувствую себя там в большей безопасности. В силу самых разных причин мне время от времени угрожают расправой, и от Джудит я этого никогда не скрывал. Думаю, она права, желая, чтобы сын был с ней, где обстановка, наверное, поспокойнее. Я говорю «наверное», потому что не уверен в этом. В прошлом месяце Старчер сказал мне, что две его «матери» постоянно ругаются и кричат друг на друга.

На обед мы идем в мою любимую пиццерию, куда мать никогда его не приведет. Меня действительно не волнует, что он ест. Во многих отношениях я больше похож на дедушку, который балует внуков, прежде чем отпустить их домой. Если он хочет мороженое до и после обеда, пусть так и будет.

Пока мы едим, я расспрашиваю его о школе, и он оживает. Старчер учится во втором классе обычной государственной школы недалеко от места, где я вырос. Джудит хотела, чтобы он ходил в какое-нибудь нудное привилегированное учреждение, где нет ничего из пластмассы, а все учителя носят толстые шерстяные носки и старые сандалии. Стоит это удовольствие сорок тысяч долларов в год. Я сказал: ни за что. Она сразу побежала в суд, но на этот раз судья оказался на моей стороне. Таким образом, Старчер учится в самой обычной школе с детьми всех цветов кожи и очень привлекательной учительницей, причем недавно разведенной.

Как я уже говорил, рождение Старчера не было запланированным. Мы с Джудит находились в процессе прекращения своих сумбурных отношений, когда она вдруг забеременела. Расставание осложнилось еще больше. Я съехал, и она получила над сыном полную власть. Я сопротивлялся этому как мог, хотя, если честно, никогда не мечтал стать отцом. Я не имею на сына никаких прав, во всяком случае, она так считает, но видеть, как он растет и превращается в маленького мальчика, похожего на меня как две капли воды, весьма забавно. Мать нашла мою фотографию, сделанную во втором классе, и мы запросто можем сойти за близнецов.

Мы разговариваем о драках, которые обычно происходят на школьном дворе. Я спрашиваю его, случаются ли во время перемен драки, и он отвечает, что иногда. Он рассказывает, как однажды ребята закричали: «Драка! Драка!», и все бросились смотреть. Два третьеклассника — белый и чернокожий — катались по земле и, царапаясь, кусаясь, молотили друг друга руками и ногами, а кругом все одобрительно кричали.

— Тебе понравилось смотреть? — спрашиваю я.

Он улыбается и отвечает:

— Еще бы! Было круто.

— А что случилось потом?

— Пришли учителя, разняли их и отвели к директору. Думаю, что им попало.

— Наверняка. А мама с тобой разговаривала о драках?

Он отрицательно мотает головой.

— Понятно. Тогда слушай. Драки — это плохо, и от них у тебя будут одни неприятности, так что не дерись. Никогда не начинай драку сам. Но если тебя кто-то ударит, или толкнет, или подставит подножку, или на твоего друга нападут двое, то иногда приходится драться. Никогда не трусь и не отступай, если драку начинает другой парень. И когда будешь драться, никогда и ни за что не сдавайся.

— А ты дрался?

— Постоянно. Но я никогда не был задирой и не начинал первым. Мне не нравилось драться, но, если меня задирали, я всегда давал сдачи.

— А тебе влетало за это?

— Влетало, и я нес наказание.

— Какое?

— Учитель меня ругал, мама ругала, могли не пустить на несколько уроков или еще что. Но запомни, приятель: драки — это плохо.

— А почему ты все время зовешь меня приятелем?

«Потому что ненавижу имя, которое дала тебе мать».

— Просто такое обращение, вот и все.

— А мама говорит, что тебе не нравится мое имя.

— Это не так, приятель.

Джудит всегда будет бороться за душу своего сына. И она не может устоять перед искушением использовать для этого самые дешевые приемы. Ну зачем родителю рассказывать семилетнему ребенку, что другому родителю не нравится его имя? Уверен, что это еще цветочки.

У Напарника сегодня выходной, так что я сам за рулем фургона, на котором мы едем на футбольный стадион студенческого городка. Старчер считает, что фургон — это круто: с диваном, креслами, небольшим вращающимся письменным столом и телевизором. Он не знает, почему я пользуюсь им в качестве офиса, и я не рассказывал ему о пуленепробиваемых окнах и пистолете в шкафчике.

Сегодня в футбол играют девушки, но меня это совсем не смущает. Я не фанат футбола, и если уж приходится смотреть игру, то мне приятнее смотреть на женские ножки в шортах, чем на волосатые ноги мужиков. Но Старчеру нравится игра и царящее на поле напряжение. Его матери не верят в командные виды спорта и записали его на уроки тенниса. Я ничего не имею против тенниса, но если он унаследовал мои гены, то долго в теннисе не протянет. Мне всегда больше нравилось попадать. Подростком я играл в баскетбол и уже к первому перерыву набирал четыре фола. Фолов я всегда зарабатывал больше, чем очков. В детском американском футболе я играл полузащитником, потому что мне нравился контакт.

Примерно через час кто-то наконец забивает гол, но к тому времени мои мысли заняты делом Ренфроу, и игра никакого интереса уже не вызывает. Мы со Старчером вместе едим попкорн и болтаем о том о сем. Однако я так далек от его маленького мира, что с трудом поддерживаю разговор.

Отец из меня никудышный.

Постепенно в отношении к трагедии, произошедшей с семьей Ренфроу, начинает пробиваться здравый смысл. Под давлением со всех сторон, особенно стараниями моего приятеля из «Кроникл», Город никак не может определиться со своей позицией. Начальник полиции отказывается от комментариев, ссылаясь на то, что дело находится на рассмотрении в суде. Мэр избегает общения, явно стараясь сохранить дистанцию. Зато оживились и активизировались его враги — члены городского совета, которые пользуются любым случаем покрасоваться перед избирателями и хотели бы занять его место. Правда, их не так много, потому что проблемы с департаментом полиции не нужны никому.

К сожалению, в наши дни инакомыслие считается непатриотичным, а после теракта 11 сентября любая критика в адрес правоохранителей подавляется. Для политиков нет ничего хуже подозрения в недостаточной жесткости по отношению к преступности или терроризму.

Я сообщаю приятелю из газеты все сведения, которыми располагаю. Ссылаясь на неназванные источники, он разносит в пух и прах полицию, ее методы, провалы и попытки скрыть их от общественности. Пользуясь моими архивами, он публикует большую статью о непродуманных действиях полиции и чрезмерном применении ею силы.

Я много выступаю в прессе. Не буду кривить душой и говорить, что мне это не нравится, — на самом деле это наполняет мою жизнь смыслом.

Ответчики подают ходатайство судье Сэмсону и, по сути, просят его заткнуть рот «всем адвокатам, принимающим участие в рассмотрении гражданского иска». Судья Сэмсон отклоняет ходатайство, даже не посчитав нужным провести судебное слушание. Судья повергает защитников Города в настоящий ужас, и они в панике. Я не жалею патронов.

Я работаю один, у меня нет ни реального офиса, ни, естественно, персонала. Одинокому волку вроде меня чрезвычайно трудно вести знаковые гражданские и уголовные судебные процессы без какой-либо поддержки, и вот тут на помощь приходят два Гарри. Гарри Гросс и Гарри Скалник держат контору из пятнадцати адвокатов, которые трудятся в переоборудованном складском помещении на берегу реки в центре Города. Они в основном занимаются апелляциями и стараются избегать судов присяжных, почти все время копаются в юридических справочниках и корпят над бумагами. Наша договоренность проста: они выполняют всю бумажную и исследовательскую работу, за что я отдаю им треть своего гонорара. Это позволяет им чувствовать себя в безопасности, поскольку они держатся в стороне как от меня, так и от людей, которым я не нравлюсь. Они подготовят целую пачку ходатайств толщиной с дюйм, передадут ее мне для ознакомления и подписи, и ничто не будет указывать на их связь со мной. Они трудятся за закрытыми дверями, и полиция их никогда не беспокоит. В случае с Сонни Вертом — клиентом, которого разбудил рев двигателя танка в доме, — Город заплатил миллион долларов. Моя доля составила двадцать пять процентов. Два Гарри получили чек на приличную сумму, и все были счастливы, за исключением разве что Сонни.

В нашем штате максимальная компенсация ущерба по гражданским делам составляет один миллион. Это связано с тем, что мудрые люди, принимающие законы в законодательном собрании нашего штата, десять лет назад решили, что их суждение гораздо важнее мнения присяжных заседателей, которые выслушивают доказательства и оценивают нанесенный ущерб. Их обвели вокруг пальца страховые компании, которые по-прежнему финансируют национальное движение за реформу законодательства о гражданских правонарушениях — настоящий политический крестовый поход, причем чрезвычайно успешный. Практически каждый штат установил ограничение на компенсацию понесенного ущерба и принял другие законы, чтобы держать людей подальше от здания суда. А тем временем страховые ставки ни разу не снижались. Журналистское расследование, проведенное моим приятелем из «Кроникл», показало, что для проведения своих предвыборных кампаний 90 процентов наших законодателей брали деньги у страховщиков. И это считается демократией.

В практике каждого адвоката, имеющего дело с простыми людьми, есть своя история ужасов о том, как получившему пожизненное увечье клиенту выплатили по страховке лишь возмещение расходов на медицинское обслуживание.

А что с настоящими преступниками? Наши законодатели приняли еще один закон, предоставляющий судебный иммунитет спецназовцам, которые могут слегка увлечься и застрелить не того человека. При трагедии, произошедшей в доме Ренфроу, четверо полицейских выпустили не меньше тридцати восьми пуль. Пока неясно, кто на самом деле ранил Дага и убил его жену, да это и не важно. Они все освобождены от уголовного преследования.

Я много часов провожу с Дагом, пытаясь растолковать ему действующие правовые нормы, лишенные всякого здравого смысла. Он хочет знать, почему жизнь его жены оценивается всего в один миллион долларов. Я объясняю, что за это ограничение проголосовал сенатор от его штата и что он тоже берет деньги от страховых лоббистов, так что Дагу, по-видимому, следует связаться с этим выборным должностным лицом и устроить ему скандал за такое голосование.

— Тогда почему мы подаем в суд и требуем пятьдесят миллионов, если максимум, на что можем рассчитывать, — один миллион? — не понимает Даг.

Ответ на данный вопрос тоже не такой простой. Во-первых, это называется «сделать заявление». Мы негодуем и отвечаем ударом на удар, и предъявить иск на пятьдесят миллионов звучит гораздо решительнее, чем на один миллион. Во-вторых, в этом злосчастном законе имеется уловка: он запрещает сообщать присяжным о существовании ограничения в один миллион. Они могут месяц выслушивать показания, оценивать доказательства, все хорошенько взвесить и вынести продуманный вердикт, посчитав, что компенсация за ущерб должна составить, скажем, от пяти до десяти миллионов долларов. Потом они расходятся по домам, а на следующий день судья благополучно и без огласки уменьшает сумму до миллиона. Газеты могут трубить о решении присяжных выплатить столь внушительную компенсацию, но адвокаты с судьями (и страховые компании) знают правду.

В этом нет никакого смысла, но не надо забывать, что закон написан теми самыми заговорщиками, которым мы обязаны малопонятной тарабарщиной в своих страховых полисах.

— Но как может быть, что полицейский высаживает дверь в мой дом, стреляет в меня и не отвечает за это? А если я стреляю в ответ, то превращаюсь в преступника, которому светит двадцать лет? — вопрошает Даг.

Простой ответ заключается в том, что они полицейские. А сложный — в том, что наши законодатели часто принимают несправедливые законы.

Мой клиент до сих пор в трауре, но понемногу приходит в себя. Его голова проясняется, и он постепенно начинает осознавать реальность. Его жена убита, убита мужчинами, которых нельзя привлечь к ответственности. Ее жизнь стоит всего один миллион долларов. А он, мистер Даг Ренфроу, подвергся уголовному преследованию, которое в один прекрасный день приведет его в зал суда, где его единственной надеждой будет отсутствие общего мнения среди присяжных.

На пути к справедливости воздвигнуто много барьеров и заложено немало фугасов, причем руками тех самых людей, которые выдают себя за поборников справедливости.

Мой маленький боец Тадео Запата выиграл последние четыре боя жестокими нокаутами. Одиннадцать побед подряд, а проиграл он за всю карьеру лишь три раза, и то по очкам. Сейчас он занимает тридцать вторую строчку в мировом рейтинге по легчайшему весу и уверенно двигается вверх. Промоутеры по смешанным видам единоборств уже начинают к нему присматриваться. Если он и дальше продолжит побеждать, то через полгода сможет выступить в Лас-Вегасе. Его тренер Оскар и менеджер Норберто говорят, что парня невозможно вытащить из зала. Он мотивирован, голоден и чуть ли не маниакально одержим желанием пробиться к участию в бое за титул чемпиона. Они усиленно его тренируют и не сомневаются, что он может войти в пятерку претендентов.

Сегодня он дерется с крутым чернокожим парнем по прозвищу Кувалда. Я видел его бои два раза, и он меня не беспокоит. Он типичный драчун, уличный боец с небогатым арсеналом умений в смешанных единоборствах. В обоих боях его отправили в нокаут в конце третьего раунда из-за того, что он выдохся. Он начинает очень активно, не умеет сдерживаться и распределять силы, за что и расплачивается по полной.

Я просыпаюсь весь на взводе, не могу даже завтракать — все мысли только о предстоящем бое. Ближе к вечеру я бесцельно слоняюсь по квартире, когда на сотовый звонит Джудит. У нее чрезвычайная ситуация — ее соседка по общежитию в колледже серьезно пострадала в автомобильной аварии в Чикаго. Джудит мчится в аэропорт. Ее партнера Эйвы нет в Городе, так что мне придется вспомнить, что я отец. Я сдерживаюсь и не говорю, что на этот вечер у меня совсем другие планы. Сегодня же бой!

Мы встречаемся в парке, и она передает мне сына, сумку с его вещами, не забывая снабдить меня кучей наставлений и инструкций. При обычных обстоятельствах я бы точно огрызнулся и мы наверняка заспорили, но у Старчера, похоже, хорошее настроение, и он хочет остаться со мной. С соседкой бывшей жены по комнате в колледже я незнаком, так что ничего про нее не спрашиваю. Джудит бежит к своей машине и исчезает. Пока мы едим пиццу, я спрашиваю Старчера, видел ли он по телевизору бои без правил. Нет, конечно! Его матери контролируют все, что он читает, смотрит, ест, пьет и думает.

Правда, в прошлом месяце его отпустили с ночевкой к другу по имени Тони, у которого есть старший брат Зак. И ближе к ночи Зак включил ноутбук, и они смотрели по нему всякие запрещенные вещи, в том числе бои без правил.

— И как тебе? — спрашиваю я.

— Круто! — отвечает он с ухмылкой. — Ты не будешь ругаться?

— Конечно нет. Я сам люблю эти бои.

Потом я рассказываю ему, как мы проведем вечер. Лицо Старчера озаряется такой радостью, какой я никогда раньше не видел. Я заставляю его поклясться, что он ни за что на свете не проболтается матерям о нашем посещении боев. Я объясняю ему, что у меня нет выбора; что я должен там быть, потому что вхожу в команду; что при обычных обстоятельствах он бы туда не попал.

— А маме я сам что-нибудь скажу, — говорю я без особой уверенности, но тут же понимаю, какому допросу с пристрастием его подвергнут дома о том, чем мы занимались вечером.

— Давай скажем, что ели пиццу и смотрели телевизор у меня в квартире, что будет правдой, потому что мы едим пиццу сейчас, а потом поедем ко мне и посмотрим телевизор.

Пару секунд он смотрит на меня в замешательстве, а потом радостно кивает.

Пока я переодеваюсь, он смотрит мультфильм. Ему нравится моя блестящая желтая куртка с надписью «Тадео Запата» на спине, и я объясняю, что работаю в углу. У каждого бойца есть команда, которая помогает ему между раундами в углу ринга, а я отвечаю за воду и все, что может понадобиться Тадео. Нет, моя роль не так уж и важна, но зато находиться так близко к событиям — это очень круто.

Напарник забирает нас в черном фургоне, и мы едем на спортивную арену Города. В ближайшие два часа он будет нянькой — совершенно новое для него амплуа. Водитель, телохранитель, порученец, следователь, доверенное лицо, стратег, а теперь еще и это. Но он не возражает. Я использую связи и достаю два билета на шестой ряд. Усадив их на места с попкорном и газировкой в руках, я говорю Старчеру, что должен проведать своего бойца. Он светится от радости, смотрит на все широко открытыми глазами и болтает с Напарником, который уже стал его лучшим другом. Хотя я знаю, что парнишке тут ничего не угрожает, но все равно нервничаю. Меня беспокоит, что его мать узнает и снова подаст на меня в суд за оставление без присмотра, растление малолетних или что там еще ей придет в голову. Беспокоит и то, что в такой толпе возможно всякое. Я вижу много боев и часто думаю, что находиться в клетке куда безопаснее, чем в толпе. Болельщики пьют, скандалят и хотят крови.

Некий член городского совета, кажется Уичито, штат Канзас, попытался принять постановление, запрещающее допускать на бои без правил лиц, не достигших восемнадцати лет. Хотя эта инициатива провалилась, я считаю, что сама идея не лишена резона. В нашем Городе такого закона нет, и юный Старчер Уитли сидит на лучших местах.

«Запата против Кувалды» — сегодня главный бой, что само по себе потрясающее событие и воплощенная в жизнь мечта, но его приходится долго ждать. Ему предшествуют пять разогревающих боев, так что вечер будет тянуться медленно.

Я присоединяюсь к команде своего бойца и вижу, что все пребывают в хорошем настроении. Слегка напряжены, но держатся уверенно. Тадео еще не переоделся и лежит на столе в наушниках. Его брат Мигель заверяет, что он готов. Оскар шепчет в ухо, что бой закончится нокаутом уже в первом раунде. Побыв там несколько минут, я чувствую, что не могу больше выдерживать висящее в воздухе напряжение. Я ухожу и спускаюсь по тоннелю на этаж ниже, где в кладовке уже собралась моя маленькая банда преступников. Слайд, отсидевший срок за убийство, в последнее время проигрывал и теперь осторожничает. У торговца метамфетамином Нино карманы, как обычно, набиты наличкой, и он ее не жалеет. Денардо, мечтающему стать мафиози, не нравится ни один из поединков. Джонни отсутствует. Фрэнки, наш старейшина и протоколист, потягивает двойной скотч, судя по всему, не первый. Мы проходимся по разогревающим боям и делаем ставки. Как обычно, никто не хочет ставить против моего парня. Я ругаю их, поднимаю на смех, проклинаю, но все без толку. Я ставлю десять тысяч долларов, что бой закончится нокаутом в первом раунде, но желающих принять ставку все равно не находится. Раздосадованный, я удаляюсь, поставив всего пять тысяч долларов: по штуке на каждый из разогревающих боев.

За восемь баксов я покупаю разбавленного пива и поднимаюсь на забитый до отказа верхний ярус. Сегодня аншлаг, и попасть можно только на стоячие места. Тадео становится звездой в своем родном Городе, и я добился от промоутера гарантированного гонорара. Восемь тысяч долларов независимо от исхода — победы, поражения или ничьей. Прислонившись к стальной балке над верхним рядом, я смотрю первый бой. Моего сына — сверху — едва видно.

Я проигрываю ставки в первых четырех боях, но выигрываю в пятом и бегу в раздевалку. Команда Запаты толпится вокруг своего героя, который тоже переоделся в ярко-желтое. Со стороны мы наверняка похожи на рассыпанные лимоны. По тоннелю мы сопровождаем его до залитой ярким светом площадки, и толпа взрывается ревом. Я машу рукой Старчеру, и он машет в ответ с улыбкой до самых ушей.

Первый раунд. Три минуты скуки: к нашему удивлению, Кувалда не рвется вперед, будто бешеный пес. Он уходит в глухую оборону и избегает серьезных повреждений. Прямым левой, уследить за которым невозможно, Тадео рассекает ему бровь над правым глазом. В конце раунда Кувалда возвращает должок глубоким рассечением на лбу Тадео. В перерыве Оскару удается залепить рану и остановить кровь. Рассечения в боях без правил не так опасны, потому что поединки длятся недолго. В боксе, напротив, получить рассечение в первом раунде очень опасно, потому что оно становится мишенью ударов в течение следующего получаса.

Второй раунд. Половину раунда они, сцепившись, катались по полу. У Кувалды мощный торс, и Тадео не удается пригвоздить его к земле. Публика недовольно свистит. Поднявшись на ноги, они осыпают друг друга ударами, но очков зарабатывают мало. Незадолго до гонга Тадео наносит сильнейший удар в челюсть, который свалил бы с ног любого из дюжины его прежних противников, но Кувалда остается на ногах. Когда Тадео бросается вперед, чтобы добить, Кувалде удается схватить его за пояс и продержаться до гонга. Мне не нравится этот бой. Тадео явно опережает по очкам, но я не доверяю судьям. Возможно, из-за своей профессии. Нокауты мне нравятся больше судейских решений.

Третий раунд. Не вымотав себя вначале, Кувалда решает, что сил сохранил достаточно. Он бросается через ринг и осыпает Тадео таким шквалом ударов, что толпа восторженно ахает. Смотрится, конечно, впечатляюще, но толку от этого мало. Тадео умело защищается, а потом наносит несколько хлестких ударов, от которых лицо Кувалды заливает кровь. Кувалда снова и снова бросается вперед. Тадео, перейдя на бокс, находит бреши в защите и наносит несколько точных ударов. Я кричу, толпа ревет, арена ходит ходуном. А часы тикают. Кувалда по-прежнему на ногах и продолжает упрямо лезть вперед, хотя вместо лица у него уже кровавая маска. Он наносит мощный удар правой и сбивает Тадео с ног, но тот тут же вскакивает. Кувалда наваливается на него сверху, и они катаются по земле, брыкаясь и царапаясь, пока им не удается расцепиться. Тадео уже давно не проводил на ринге так много времени и начинает уставать. Кувалда снова лезет вперед, и последние секунды они бьются кость в кость посреди ринга — два бешеных пса, сцепившиеся не на жизнь, а на смерть.

Сердце у меня бешено колотится, живот свело спазмом, и я превращаюсь в обычного ассистента, отвечающего за воду. Пока длится бесконечное ожидание, мы заверяем Тадео, что он снова победил. Наконец судья выводит бойцов на середину ринга. Диктор объявляет, что мнения судей разделились и победа с разницей в одно очко присуждается Кувалде. Арену сотрясает оглушительный свист и рев. Тадео потрясен, он стоит, широко открыв рот, и его заплывшие глаза полны ненависти. Болельщики в негодовании забрасывают арену чем попало, и видно, что добром это не кончится.

Следующие пятнадцать секунд навсегда изменили жизнь Тадео. Он вдруг резко поворачивается и наносит Кувалде слева мощный удар в челюсть. Тот его не ждал и даже не видел. Он падает как подкошенный и лежит не шевелясь. Тадео мгновенно переключается на рефери, тоже чернокожего, и осыпает его градом ударов. Рефери отбрасывает к стене клетки, и он сползает по ней, пока не оказывается на полу. Тадео продолжает его избивать. Несколько секунд все слишком ошеломлены, чтобы реагировать. Как-никак все происходит в клетке, и, чтобы попасть внутрь, требуется время. Когда Норберто наконец удается оттащить Тадео, бедняга рефери уже лежит без сознания.

Зрительный зал взрывается, повсюду вспыхивают драки. Фанаты Тадео, в основном латиноамериканцы, и поклонники Кувалды, в основном черные, их значительно меньше, набрасываются друг на друга, словно банды на уличной разборке. Сверху, будто конфетти, летят стаканы из-под пива и картонные коробки из-под попкорна. На голову охранника рядом обрушивается складной стул. Кругом царит полный хаос, и в этой неразберихе опасность грозит каждому. Я забываю о бойне внутри клетки и мчусь туда, где сидел сын. Его нет на месте, но сквозь ряды дерущихся я вижу, как к выходу пробирается внушительная фигура Напарника. Я бросаюсь за ними, и через несколько секунд мы уже в безопасности. Выбравшись из здания, мы видим, как со всех сторон к нему бегут растерянные полицейские. В фургоне я сжимаю плечи Старчера, сидящего рядом на переднем сиденье, и спрашиваю:

— Ты в порядке, приятель?

— Давай еще сюда сходим, — только и отвечает он.

Через несколько минут мы переступаем порог моей квартиры и переводим дух. Я наливаю выпить — себе с Напарником пива, а Старчеру газировки, — и мы смотрим местные новости. События еще продолжают раздаваться, и репортеры рассказывают о них взахлеб. Мальчик явно возбужден, но, судя по тому, как он говорит, я понимаю, что он в порядке. Объяснить случившееся я не могу.

Напарник спит на диване. Я бужу его в четыре утра, чтобы определиться с планом действий. Он едет в городскую тюрьму разузнать про Тадео, а потом в больницу выяснить, что с рефери. У меня перед глазами стоит картина избиения. Тадео вырубил рефери первым же ударом, а потом нанес еще десятки, совершенно потеряв голову. Я стараюсь не думать о том, что ждет моего бойца.

Смолов кофейные зерна, я ставлю варить кофе и включаю ноутбук, чтобы узнать новости по Интернету. К счастью, пока все живы, но не меньше двадцати человек доставлены в больницу. Спасатели еще на месте происшествия. Всю вину за произошедшее возлагают на Тадео Запату, восходящую звезду боев без правил двадцати двух лет, который сейчас помещен в городскую тюрьму.

В половине седьмого звонит Джудит узнать, как дела у сына. Она в нескольких тысячах миль от нас и ничего не знает о событиях в Городе. Я спрашиваю, как дела у ее бывшей соседки по комнате. Она жива, но травмы очень серьезные. Джудит возвращается завтра, в воскресенье, и я заверяю ее, что с мальчиком все будет в порядке. Никаких проблем.

Может, нам повезет и она ничего не узнает.

Однако не повезло. Через несколько минут после нашего разговора я решаю посмотреть в Интернете, что пишет «Кроникл». В вечернем выпуске успели опубликовать сообщение о сражении, разыгравшемся на старой спортивной арене, и на первой странице поместили довольно большую цветную фотографию двух людей, бегущих к выходу. Один из них Напарник, и он держит ребенка. Старчер смотрит в объектив, как будто специально позируя для снимка. Имена не называются, потому что времени спрашивать не было. Но любой знакомый наверняка сразу поймет, что это он.

Сколько пройдет времени, прежде чем фотографию увидит одна из подруг Джудит и позвонит ей? Сколько пройдет времени, прежде чем Джудит сама войдет в Интернет и увидит ее собственными глазами? В ожидании звонка я включаю телевизор и перехожу на спортивный канал. Тут нечего даже обсуждать — на видео есть все, нескончаемый поток ударов. Там прокручивают сюжет снова и снова, и к горлу подкатывает тошнота.

Из больницы звонит Напарник с новостями о рефери: его зовут Шон Кинг и он до сих пор в операционной. Меня не удивляет, что Напарник далеко не единственный, кто болтается там по коридорам, стараясь разузнать что-то. Он слышал о «множественных ранениях головы», но деталей пока не сообщается. В тюрьме он уже побывал, и наш человек там подтвердил, что мистер Запата заперт в камере и к нему никого не пускают.

В восемь утра наш недотепистый начальник полиции решает, что пора пообщаться с миром. Он организует пресс-конференцию, небольшое театрализованное представление, на котором позади шефа выстраивается плотная стена из белых полицейских в форме, которые хмуро поглядывают на репортеров, будто не хотят, чтобы те их видели. Начальник полиции полчаса отвечает на вопросы и не сообщает ни единого факта, который бы уже не попал в Интернет двумя часами раньше. Он явно наслаждается моментом, поскольку вину за случившееся нельзя возложить ни на него, ни на его подчиненных. Он уже начинает меня утомлять, когда раздается звонок Джудит.

Разговор предсказуемо ведется на повышенных тонах — она вне себя и обвиняет меня во всех смертных грехах. Она видела на первой странице фотографию сына, спасавшегося от кровопролития, и желает получить ответы, причем, черт побери, немедленно. Я заверяю ее, что наш сын крепко спит и ему, наверное, снится чудесный день, проведенный с отцом. Она говорит, что садится в первый самолет и в пять часов будет ждать меня в парке, где я должен сдать ей сына с рук на руки. Первым делом в понедельник утром она подаст заявление о лишении меня права на общение с ребенком. Валяй, говорю я, потому что этот номер у тебя не пройдет. Ни один судья в Городе не лишит меня права на общение с сыном раз в месяц. И, кто знает, может, судья, который нам попадется, тоже поклонник боев без правил. Она поносит меня на чем свет стоит, я не остаюсь в долгу, и на этом наш разговор заканчивается.

Похоже, мы с ней опять на тропе войны.

Воскресные газеты вышли с требованием запретить бои без правил, которые предсказуемо подверглись осуждению со всех сторон. Видео с нападением на рефери, выложенное на «Ютубе», еще до полудня набирает четыре миллиона просмотров, и Тадео моментально становится самым известным в мире бойцом смешанных боевых искусств, хотя драться он уже никогда не будет. Раненых постепенно выпускают из больницы: по счастью, серьезных травм никто из болельщиков не получил. Типичная пьяная драка со швырянием стульями. Состояние Шона Кинга по-прежнему тяжелое, он в коме. Кувалда мирно отдыхает, залечивая серьезный перелом челюсти и сотрясение мозга.

Ближе к вечеру мне разрешают встретиться с моим клиентом в одном из помещений тюрьмы, оборудованных для бесед с адвокатом. Я вхожу и сажусь на стул перед экраном из толстой металлической сетки, по другую сторону которого сидит Тадео. Его лицо сильно разбито и все в кровоподтеках, но проблема совсем не в этом. Он настолько подавлен и вял, что я невольно задаю себе вопрос, не накачали ли его успокоительным. Мы начинаем разговаривать.

— Когда меня отсюда выпустят? — спрашивает он.

Мне хочется ответить, что ему надо привыкать к новому положению, но говорю я другое:

— Завтра утром тебя отвезут в суд на первое слушание. Я там буду. Ничего особенного не произойдет. Все будут ждать развития событий с рефери. Если он умрет, то ты действительно по уши в дерьме. Если выздоровеет, то тебе предъявят кучу обвинений, но среди них не будет убийства. Примерно через неделю или около того мы снова обратимся в суд и попробуем договориться о разумном залоге. Предугадать, какую позицию займет судья, я не могу. Вот ответ на твой вопрос. Есть шанс, что через несколько дней ты сможешь выйти под залог. Но, скорее всего, тебя оставят за решеткой до суда.

— И сколько это?

— До суда?

— Да.

— Трудно сказать. Самое меньшее полгода, но, вероятно, год. Сам суд не будет долгим, потому что не придется опрашивать много свидетелей. Будут просто прокручивать запись.

Он смотрит вниз, будто сдерживая слезы. Я люблю этого парня, но мало чем могу ему помочь что сейчас, что через полгода.

— Ты помнишь, как все было? — спрашиваю я.

Он медленно кивает.

— Меня переклинило. Мне не дали победить вчистую. Рефери не давал мне драться, как я умею. Все время вмешивался и останавливал. В смысле, я не хотел его избивать, но меня переклинило. Я так разозлился, так психанул, когда он поднял не мою руку. Я же надрал ему задницу, верно?

— Кувалде или рефери?

— Кувалде, конечно. Я же надрал ему задницу?

— Нет, не надрал. Но бой ты выиграл.

Я видел каждый момент боя, и мне ни разу не показалось, что рефери чем-то мешал. В плане линии защиты вариант, что рефери своим вмешательством лишил моего подзащитного победы и тот с ним за это рассчитался, так что все было по справедливости, не проходил.

— У меня отняли победу, — говорит он.

— Рефери не судья, Тадео. Подсчет очков вели три судьи. Ты ошибся с обидчиком.

Он трогает швы на рассеченном лбу и говорит:

— Знаю, знаю. Я облажался, Себастиан, но ты же поможешь мне, правда?

— Ты знаешь, я сделаю все возможное.

— Мне дадут срок?

«Ты уже сидишь, так что привыкай». Я прикидывал возможные сроки. Если Шон Кинг умрет, думаю, двадцать лет за умышленное убийство при смягчающих обстоятельствах или, возможно, пятнадцать за непредумышленное убийство. Если он выживет, то от трех до пяти за нападение при отягчающих обстоятельствах. Поскольку я не готов поделиться этими соображениями, то отвечаю уклончиво:

— Давай обсудим это, когда все прояснится.

— Но срок, похоже, дадут?

— Похоже, дадут.

Мы оба молчим, и слышно, как где-то вдалеке хлопают двери. Охранник громко на кого-то матерится. В оплывшем левом глазу Тадео набухает слеза и скатывается по разбитой щеке.

— Не могу поверить. Этого просто не может быть! — произносит он едва слышно.

«Если ты не можешь в это поверить, подумай о бедном рефери и его семье».

— Мне пора, Тадео. Увидимся завтра в суде.

— Я должен там быть в этом? — спрашивает он, показывая на свой оранжевый комбинезон.

— Боюсь, что да. Но это первое слушание.

В понедельник в девять утра я нахожусь в шумном зале суда с кучей других адвокатов и прокуроров. В углу под присмотром вооруженных приставов сидит группа угрюмого вида мужчин в наручниках и оранжевых комбинезонах, скованных одной цепью. Они — новые арестованные, и это их вторая остановка на судебном конвейере. Первой было помещение в тюрьму. Их вызывают по одному, снимают наручники, и они предстают перед судьей — одним из двадцати в нашем судебном аппарате, который проводит предварительное слушание. Судья задает им несколько вопросов, наиболее важный из которых — есть ли у них адвокат. Адвокат имеется у немногих, и судья назначает остальным государственного защитника. Возле клиента появляется адвокат и советует ничего не говорить в его отсутствие. Устанавливаются сроки следующего появления в суде.

Однако у Тадео Запаты адвокат есть. Называют его имя, и мы вместе предстаем перед судьей. Лицо Тадео опухло еще больше. Едва в зале осознают, что это тот самый парень, о котором только и говорят, — тот самый многообещающий боец в смешанных единоборствах и звезда «Ютуба», — как приглушенные разговоры сразу стихают.

— Тадео Запата — это вы? — спрашивает судья, впервые проявляя интерес к происходящему.

— Да, сэр.

— И я полагаю, мистер Себастиан Радд является вашим адвокатом.

— Да, сэр.

Сзади появляется помощник прокурора.

Судья продолжает:

— В настоящий момент вам предъявляется обвинение в нападении при отягчающих обстоятельствах. Вам это понятно?

— Да, сэр.

— Мистер Радд, вы объяснили своему клиенту, что обвинение может быть переквалифицировано на более серьезное?

— Да, сэр, он понимает.

— Кстати, какие новости о состоянии рефери? — спрашивает судья у помощника прокурора, как будто тот лечащий врач.

— Насколько мне известно, состояние мистера Кинга по-прежнему критическое.

— Очень хорошо, — говорит судья. — Мы встретимся здесь через неделю и посмотрим, как будут обстоять дела. До этого момента, мистер Радд, мы не будем рассматривать вопрос об освобождении под залог.

— Разумеется, ваша честь.

Наступает очередь следующего. Тадео уводят, и я шепчу ему:

— Увидимся завтра в тюрьме.

— Спасибо, — говорит он и кивает матери, которая сидит в окружении плачущих родственников. Она эмигрировала из Сальвадора четверть века назад, имеет вид на жительство, работает в вечернюю смену в кафетерии и воспитывает кучу детей, внуков и разных родственников. Тадео и его успехи в боях без правил были ее билетом в лучшую жизнь. Мигель держит ее за руку и шепчет что-то на испанском. Он уже не раз побывал в жерновах нашей судебной системы и знает, что к чему.

Я обмениваюсь с ними парой слов, обещаю сделать все возможное, и мы вместе выходим из зала суда в коридор, где ждут репортеры — двое с камерами. Ради всего этого я и живу.

Утро выдалось очень напряженным. Пока я нахожусь в суде с Тадео, Джудит выполняет свое обещание и подает ходатайство о лишении меня права на общение с сыном даже на три часа перед Рождеством и два — в день его рождения. Она утверждает, что я никчемный родитель, представляю угрозу физической безопасности ребенка и оказываю на его жизнь «ужасное влияние». Она требует срочного рассмотрения. Какая патетика! Как будто ребенок действительно в опасности.

Контора двух Гарри готовит язвительный ответ, который я подам в суд в понедельник днем. Я опять даю отпор ее вечным попыткам поставить меня на то место, которого я, по ее мнению, заслуживаю. Ни один судья не удовлетворит ее требования, и ей это отлично известно. Но она делает это от злости и думает, что, пропустив меня через мясорубку в очередной раз, сумеет заставить меня плюнуть и уйти из их жизни. Мне даже хочется поскорее оказаться на этом слушании.

Однако сначала надо разобраться с другой проблемой. В среду она звонит на мой мобильник и с ходу заявляет:

— Сегодня после обеда нас обоих ждут в школе.

Вот как? Если не ошибаюсь, меня просят явиться в школу в качестве родителя всего второй раз в жизни. До сих пор Джудит, как правило, удавалось не посвящать меня в дела сына.

— Ладно, — соглашаюсь я. — А что случилось?

— У Старчера проблема. Он подрался в школе и ударил другого мальчика.

Меня так переполняет отеческая гордость, что мне с трудом удается скрыть радость.

— Господи, что произошло? — спрашиваю я, и мне хочется добавить еще вопросы типа: «Он победил?», «Сколько раз он ударил?» и «Тот второй был третьеклассник?», но я сдерживаюсь.

— Вот об этом и пойдет разговор на встрече. Увидимся в кабинете директора в четыре.

— В четыре сегодня?

— Именно! — подтверждает она безапелляционно и с апломбом.

— Ладно.

Мне придется перенести явку в суд, но это ерунда. Я не пропущу визита в школу ни за что на свете. Мой сын — домашний маленький мальчик, у которого никогда не было возможности проявить характер, — кого-то ударил!

Весь путь до школы я улыбаюсь. В большом кабинете директора вокруг кофейного столика стоят несколько стульев. Обстановка вполне непринужденная. Директрису зовут Дорис — она настоящий ветеран системы образования и за сорок с лишним лет в этой сфере повидала немало. Но у нее приятная улыбка и мягкий голос. Сколько подобных встреч ей пришлось провести? Джудит с Эйвой уже там — я им просто киваю, не говоря ни слова. На Джудит дизайнерское платье, и она выглядит сногсшибательно. Бывшая модель, демонстрировавшая нижнее белье, Эйва облачена в обтягивающие брюки из тонкой кожи и узкую блузку. Хоть мозг у нее величиной с песчинку, зато тело изумительное, будто его специально создали для обложки шикарного журнала. Обе женщины выглядят потрясающе, и видно, по крайней мере мне, что к этой встрече обе тщательно готовились. Но почему?

А затем появляется миссис Тэррант, и все становится ясно. Она учительница Старчера, поразительной красоты женщина тридцати трех лет, которая недавно развелась и, судя по наведенным справкам, совсем из-за этого не переживает. Короткие светлые волосы модно подстрижены, а взгляд больших карих глаз невольно заставляет всех встречных обернуться хотя бы раз. Джудит с Эйвой больше не самые горячие красотки в кабинете. На самом деле они сразу потускнели. Я поднимаюсь и начинаю оказывать миссис Тэррант всяческие знаки внимания, что той явно нравится. Джудит сразу переходит в режим законченной стервы — быть полустервой ее естественное состояние, — но Эйва поглядывает на учительницу с интересом, а я так вообще не свожу с нее глаз.

Дорис рассказывает о случившемся. Вчера во время перемены несколько второклассников гоняли мяч на спортивной площадке. Сначала вспыхнула ссора, потом мальчик по имени Брэд толкнул Старчера, и тот ударил его в лицо. Он разбил ему губу, пошла кровь, а это уже настоящее ЧП. Неудивительно, что, когда появились учителя, ребята отказались об этом говорить.

— Что тут такого особенного? — удивляюсь я. — Они же мальчишки!

Ни одна из четырех женщин со мной не соглашается, что меня ничуть не удивляет.

— Один из мальчиков рассказал мне, что Брэд стал смеяться над Старчером из-за фотографии в газете, — сообщила миссис Тэррант.

— Кто ударил первым? — не очень-то вежливо интересуюсь я.

Они растерянно переглядываются.

— А есть разница? — наконец находится Джудит.

— Еще какая, черт побери!

Чувствуя, что назревает конфликт, Дорис спешит вмешаться:

— В нашей школе драки строжайше запрещены, мистер Радд, независимо от того, кто является зачинщиком. Мы учим детей воздерживаться от подобного поведения.

— Это я понимаю, но разве парень, которого унижают, не вправе постоять за себя?

Слово «унижают» тут ключевое. Оно превращает моего сына в жертву, и они не знают, как на это реагировать.

— Не думаю, что его кто-нибудь хотел унизить, — говорит миссис Тэррант.

— Брэд в классе паршивая овца? — спрашиваю я учительницу.

— Нет, конечно нет. У меня в этом году просто замечательные дети.

— Не сомневаюсь. Включая моего сына. Они просто маленькие мальчики, верно? Покалечить друг друга они не могут. Поэтому толкаются и пихаются на площадке. Они же мальчишки, черт побери! Так не мешайте им быть самими собой. Не наказывайте за любую ссору.

— Мы учим их добру, мистер Радд, — благочестиво замечает Дорис.

— Ты разговаривал с ним насчет драк? — нетерпеливо вмешивается Джудит.

— Да, разговаривал. Я сказал ему, что драться плохо, что никогда не надо затевать драку, но если ее начнет другой, то нужно обязательно за себя постоять. И что в этом неправильного?

Ни у кого на это не находится ответа, и я продолжаю:

— Лучше бы ты научила его не давать себя в обиду, иначе над ним будут издеваться всю жизнь. Они мальчишки. И будут драться. В каких-то драках победят они, в каких-то победят их, но с возрастом это пройдет. Поверьте, когда парень подрастет и ему пару раз накостыляют, охота драться пропадет сама собой.

Я второй раз перехватываю взгляд, каким Эйва смотрит на ноги миссис Тэррант. Я сам на них смотрю и ничего не могу с собой поделать. Они безусловно заслуживают внимания. Дорис понимающе наблюдает за происходящим. Она видела все это не один раз.

— Родители Брэда очень расстроены, — произносит она.

Я тут же предлагаю свои услуги:

— С удовольствием с ними поговорю, принесу извинения, и Старчер извинится тоже. Договорились?

— Я займусь этим сама, — вмешивается Джудит.

— Тогда зачем ты позвала меня сюда? А я тебе скажу зачем. Ты хотела, чтобы вся ответственность за случившееся легла на меня. Пять дней назад я взял мальчика на бои без правил, а теперь он дерется на спортивной площадке. Прямое доказательство моей вины. Ты победила! Тебе были нужны свидетели? Вот они. Теперь ты довольна?

После такой тирады в кабинете повисает мертвая тишина. Глаза Джудит сверкают от ненависти, и многоопытная Дорис тут же пытается разрядить обстановку:

— Хорошо, хорошо. Мне нравится идея, что кто-то из вас поговорит с родителями Брэда.

— Один из нас, двое или трое? — интересуюсь я. «Тоже мне, умник!» — Извините, но это больше смахивает на толпу.

Эйва испепеляет меня уничтожающим взглядом. Я смотрю на ноги учительницы. Смехотворное собрание, по-другому и не скажешь.

Дорис проявляет характер и говорит, глядя на меня:

— Я считаю, что лучше это сделать вам. Вы правы — это мужское дело. Позвоните родителям Брэда и извинитесь.

— Договорились.

— А как накажут Старчера? — спрашивает Эйва, поскольку Джудит не в состоянии произнести ни слова.

— А как вы считаете, миссис Тэррант?

— Ну, без наказания это оставлять нельзя.

Не сдержавшись, я все осложняю:

— Только не говорите, что собираетесь исключить парнишку.

— Нет, конечно, — успокаивает миссис Тэррант. — Они с Брэдом дружат и, думаю, уже давно помирились. Как насчет недели без прогулок на перемене?

— Но обедать-то ему будет разрешено? — спрашиваю я, стараясь провернуть колесо справедливости. Я адвокат, и это стремление инстинктивно.

Она улыбается и ничего не говорит. Мы достигаем взаимопонимания, и я ухожу первым. Выезжая со стоянки, улыбаюсь. Старчер не дал себя в обиду!

Ближе к ночи я отправляю миссис Тэррант — ее зовут Наоми — письмо по электронной почте, в котором говорю спасибо за понимание и поддержку. Через десять минут она отвечает, что признательна за благодарность. Я тут же шлю еще одно, с предложением поужинать вместе. Через двадцать минут она пишет в ответ, что свидание с родителем ее ученика не самая хорошая идея. Другими словами, не сейчас, но, может быть, позже.

Сегодня среда и идет дождь. Мы много раз играли в «грязный гольф» в плохую погоду, но сегодня Алан категорически сказал «нет». Больше никаких новых рытвин в основной зоне. Сегодня «Старый Рико» закрыт. Я лежу, скучая, с открытыми глазами и с тревогой думаю о Тадео и Даге Ренфроу. И во мне теплится надежда, что с миссис Тэррант у меня есть перспективы. Сна опять нет ни в одном глазу, и я, прихватив зонтик, отправляюсь в «Вешалку». К полуночи проигрываю в «девятку» десять долларов подростку, которому на вид не больше пятнадцати лет. На мой вопрос, ходит ли он в школу, мальчишка отвечает, что иногда.

Кэрли наблюдает за нами и после одного из ударов шепчет мне на ухо:

— Никогда его раньше не видел. Поразительно!

По счастью, Кэрли в час ночи закрывает зал. Паренек обчистил меня на девяносто баксов. В следующий раз буду держаться от него подальше. В два ночи мне удается уснуть.

В четыре утра звонит Напарник и сообщает, что Шон Кинг скончался от кровоизлияния в мозг. Я варю кофе и пью его в темноте, разглядывая лежащий внизу Город, такой тихий и спокойный в этот ранний час. Сейчас полнолуние, и яркий лунный свет отражается блестящей облицовкой высотных зданий в центре.

Настоящая трагедия. Следующие десять лет или около того Тадео Запата проведет за решеткой. Сейчас ему двадцать два, и когда он выйдет, то для боев будет уже слишком стар. Будет слишком стар много для чего. Я прикидываю, правда недолго, чем это оборачивается для меня в финансовом плане. Я заплатил тридцать тысяч долларов за четверть гонораров от его выступлений, которые на сегодняшний день составляют восемьдесят тысяч. Вдобавок заработал еще двадцать тысяч, ставя на него. Выходит, в денежном отношении я немного в плюсе. Я стараюсь не думать о том, какие суммы он мог бы зарабатывать в будущем. Сейчас все это не имеет значения.

Я думаю о его родственниках, об их тяжелой жизни и надеждах, которые они возлагали на Тадео. Он был их шансом уйти с улицы и от насилия, пополнить ряды среднего класса, а то и взобраться выше. А теперь они еще больше погрязнут в нищете, пока он будет гнить в тюрьме.

Выстраивать линию защиты, чтобы хоть как-то смягчить приговор, абсолютно не на чем. Я уже сотню раз успел просмотреть видео. Последний шквал ударов обрушился на лицо Шона Кинга, когда тот уже был без сознания. Найти эксперта, который скажет, что именно эти удары повлекли за собой смерть, будет проще простого. Но эксперт и не понадобится. До разбирательства в суде лучше не доводить. Самым лучшим вариантом для моего клиента будет, если мне удастся договориться о переквалификации обвинения в менее тяжкое в обмен на признание вины. Мне хочется надеяться, что тогда Тадео получит десять лет, а не тридцать, но я и сам понимаю, что это пустые мечтания. Ни один прокурор в Америке не упустит возможности отправить знаменитого убийцу за решетку на максимальный срок.

Я заставляю себя подумать о Шоне Кинге, но мы с ним не были знакомы. Не сомневаюсь, что для его семьи это ужасная трагедия, но мои мысли вновь возвращаются к Тадео.

В шесть часов я принимаю душ, одеваюсь и еду в тюрьму. Мне нужно сообщить Тадео, что его прежней жизни пришел конец.

В понедельник мы с Тадео Запатой вновь предстаем перед судьей, но настроение в зале суда уже другое. Тадео предъявлено обвинение в убийстве, а Интернет сделал его знаменитым. Судя по всему, мало кто смог удержаться от искушения посмотреть, как он убивал Шона Кинга голыми руками.

Как и ожидалось, судья отказывает в освобождении под залог, и Тадео уводят. У меня состоялись две короткие встречи с прокурором, и, судя по всему, обвинение настроено очень решительно. За умышленное убийство при смягчающих обстоятельствах максимальный срок тридцать лет. При признании подсудимым вины обвинение согласно на двадцать лет. При нашей извращенной системе условно-досрочного освобождения он отсидит не меньше десяти. Все это мне еще предстоит растолковать своему клиенту. Он по-прежнему не признает своей вины: да, он сожалеет, что так произошло, не понимает, как это случилось, но по-прежнему считает, что хороший адвокат может потянуть за нужные ниточки и вытащить его.

Сегодня не самый хороший день, но и назвать его совсем уж бесполезным тоже нельзя. В просторном холле у зала суда меня дожидается толпа репортеров. Запрета на передачу СМИ информации по делу пока еще нет, так что я вправе говорить всякие банальные глупости, которые адвокаты произносят задолго до начала процесса. Мой клиент — хороший человек, на которого нашло затмение, когда у него отняли победу. Он совершенно раздавлен тем, что случилось. Он скорбит со слезами на глазах вместе с семьей Шона Кинга. Он отдал бы все, лишь бы вернуть назад эти несколько злосчастных секунд. Мы будем активно защищаться. Да, конечно, он надеется снова вернуться на ринг. Он помогал своей бедной матери прокормить семью и многочисленных родственников. И все в таком роде.

Благодаря лихорадочной работе конторы двух Гарри по составлению документов и эмоциональным напутствиям, которыми судья Сэмсон снабжал адвокатов Города всякий раз, когда они оказывались возле зала суда, гражданский иск продвигался в необычайно быстром темпе.

Мы участвуем в гонке, победить в которой не можем. Мне бы хотелось, чтобы гражданское дело Дага Ренфроу рассматривалось в переполненном зале суда до рассмотрения его уголовного дела. Проблема в том, что правило ускоренного судебного рассмотрения распространяется на уголовные дела, а не гражданские. В теории уголовное дело должно быть доведено до суда или решено иным образом в течение 120 дней после предъявления обвинения, хотя срок обычно переносится по просьбе адвоката защиты для необходимой подготовки к процессу. При рассмотрении гражданских дел такого правила нет, и они могут тянуться годами. В идеале мне бы хотелось сначала покончить с гражданским делом, добиться решения суда о громадной компенсации, что попало бы на первые полосы газет и наверняка оказало влияние на потенциальных присяжных в уголовном деле. Интерес прессы к погрому в доме Ренфроу не иссякает, и я предвкушаю возможность вынуть из копов всю душу на перекрестном допросе на благо всего Города.

Если же сначала состоится слушание уголовного дела и Дага Ренфроу осудят, то выиграть гражданское дело станет намного сложнее. Из-за приговора к его свидетельским показаниям будут относиться с сомнением.

Судья Сэмсон это понимает и пытается помочь. Менее чем через три месяца после провального рейда спецназа он вызывает всех восьмерых полицейских в суд для допроса и дачи показаний под присягой. Ни один судья, будь то федерального или другого уровня, не станет обременять себя такой процедурой даже в отношении одного свидетеля, считая это ниже своего достоинства. Но чтобы выразить настрой и показать полицейским и их адвокатам, что их позиция вызывает большие сомнения, судья Сэмсон распоряжается снять показания под присягой на своей территории, причем в присутствии секретаря и магистрата[6]. Это жестокий марафон, требующий от меня исключительного напряжения сил и полной самоотдачи. Я начинаю с лейтенанта Чипа Самеролла. Расспрашиваю командира группы спецназа о его опыте, подготовке и других случаях вторжения в жилища граждан. Я намеренно держусь с безучастным, понурым и скучающим видом. Это же просто формальная процедура, цель которой — зафиксировать данные под присягой показания. Используя карты, фотографии и видео, мы часами разбираем все нюансы дела Ренфроу.

На снятие показаний с восьми полицейских уходит шесть полных рабочих дней. Теперь все они официально оформлены, и полицейские не смогут изменить их при слушании как уголовного, так и гражданского дела.

В суде по семейным делам я оказываюсь, только если приходится отвечать за собственные прегрешения. Я бы не взялся за дело о разводе или усыновлении даже под дулом пистолета. Джудит же зарабатывает на жизнь, ведя баталии на грязном поприще разводов, и это ее стихия. Председательствует на сегодняшнем разбирательстве некий Стэнли Лиф, уставший от дел ветеран, потерявший интерес к происходящему уже много лет назад. Свои интересы Джудит представляет сама, как и я — свои. По этому случаю она притащила с собой Эйву, которая сидит в зале в качестве единственного зрителя, причем в такой короткой юбке, что непонятно, зачем она ее вообще надела. Я вижу, как судья Лиф посматривает на нее, явно наслаждаясь зрелищем.

Поскольку мы оба адвокаты и представляем сами себя, судья Лиф опускает формальности и позволяет нам просто изложить свои позиции, как будто мы находимся на арбитраже. Однако все наши высказывания официально фиксируются стенографисткой.

Джудит начинает первой и преподносит все так, будто я самый отвратительный на свете отец, поскольку взял сына на бои без правил. Ведь всего через четыре дня после этого Старчер впервые в жизни подрался в школе. Налицо неопровержимое доказательство того, что я превратил сына в монстра.

Судья Лиф хмурится, будто это просто ужасно. С самым трагическим видом, на который только способна, Джудит требует, чтобы меня лишили всех прав на общение с сыном, чтобы ребенок больше никогда не подвергался моему пагубному влиянию. Судья Лиф бросает на меня быстрый взгляд, в котором читается немой вопрос: «Она что, сумасшедшая?»

Но мы находимся здесь не ради справедливости, а ради шоу. Джудит — разъяренная мать, и она в очередной раз притащила меня в суд. Моим наказанием является не потеря прав на общение с сыном, а сам факт новых с ней разборок. Она заставит с собой считаться! Она будет защищать ребенка любой ценой!

Я излагаю свою версию событий, ничего не приукрашивая. Джудит достает экземпляр газеты с «ее сыном» на передней полосе. Какое унижение! Он мог получить серьезные травмы. Судья Лиф начинает дремать.

Она предъявляет эксперта — детского психолога. Доктор Салабар, разумеется женщина, сообщает суду, что разговаривала со Старчером на протяжении часа, расспрашивала о боях без правил и драке на школьной спортивной площадке и пришла к выводу, что бойня, свидетелем которой он стал, пока находился под моим присмотром, оказала на него пагубное воздействие и способствовала тому, что он тоже начал драться. Подобное заключение повергает судью Лифа в состояние, близкое к коматозному.

При перекрестном допросе я задаю ей вопрос:

— Вы замужем?

— Да.

— У вас есть сын или сыновья?

— Да, два сына.

— Вы когда-нибудь водили их на бокс, борьбу или бои без правил?

— Нет.

— Хоть один из ваших сыновей когда-нибудь дрался?

— Ну, полагаю, что да, хотя утверждать наверняка не могу.

Сам факт, что она уходит от ответа, говорит о многом. Судья Лиф качает головой.

— А между собой ваши мальчики когда-нибудь дрались?

— Я не помню.

— Не помните? А разве вы не любящая мать, которая уделяет детям все возможное внимание?

— Надеюсь, что да.

— И они все время находились под вашим присмотром?

— Насколько это возможно. Да.

— И вы не можете вспомнить ни одного случая, когда кто-нибудь из них подрался?

— В данный момент нет.

— А в другие моменты? Прошу это отметить. Больше вопросов нет.

Я смотрю на судью и вижу, что ему явно не по себе. Однако его лицо проясняется, когда место на трибуне занимает следующий свидетель. Это Наоми Тэррант, учительница Старчер, в туфлях на шпильках и плотно облегающем платье. К тому моменту, когда она обещает говорить только правду, у старого судьи Лифа сна больше нет ни в одном глазу. У меня, понятно, тоже.

Школьные учителя ненавидят, когда их втягивают в разборки, связанные с опекунством и правами на общение с детьми. Наоми не является исключением, хотя и знает, как себя вести в подобных ситуациях. Мы уже месяц переписываемся по электронной почте. Поужинать со мной она по-прежнему не соглашается, но определенных успехов мне достичь удалось.

Наоми сообщает, что Старчер никогда не проявлял агрессии, но через несколько дней после посещения боев без правил произошел этот инцидент. Случившееся на игровой площадке она считает не дракой, а простым выяснением отношений между двумя мальчиками, чьи мнения разошлись.

Джудит вызвала ее в качестве свидетеля не чтобы установить истину, а чтобы показать Наоми и всем остальным, что она может притащить их в суд и подвергнуть травле.

При перекрестном допросе я вынуждаю Наоми признать, что рано или поздно практически все мальчики из ее классов оказывались вовлеченными в те или иные конфликты на игровой площадке. На свидетельской трибуне она проводит минут пятнадцать, и судья Лиф выглядит огорченным, когда вопросов к ней больше не остается.

В заключение Джудит повторяет то, что уже говорила, и требует лишить меня права на свидания с сыном.

Судья Лиф решительно прерывает ее:

— Но отец общается с ним только тридцать шесть часов в месяц. Это немного.

— Спасибо, ваша честь, — говорю я.

— Помолчи! — цыкает она на меня, не в силах сдержаться.

— Прошу прощения.

Судья смотрит на меня и спрашивает:

— Мистер Радд, вы обещаете не брать сына на бои без правил, бокс и борьбу?

— Да, обещаю.

— И обещаете растолковать ему, что драки — это не лучший способ разрешения споров?

— Да, обещаю.

Судья поворачивается к Джудит:

— Ваше ходатайство отклоняется. Что-нибудь еще?

Джудит на мгновение задумывается и говорит:

— Что ж, мне придется подать апелляцию.

— Это ваше право, — отзывается судья, ударяя молотком по подставке. — Судебное слушание завершено.

Уголовный процесс над Дагом Ренфроу начинается в понедельник утром, и зал суда заполнен кандидатами в присяжные. Пока судебные приставы регистрируют их и рассаживают по местам, адвокаты собираются в кабинете достопочтенного Райана Пондера — одного из лучших наших судей, имеющего за плечами десять лет работы в окружных судах. Как обычно и бывает в первый день громкого процесса, все в напряжении и нервничают. У адвокатов вид такой, будто в выходные они вообще не спали.

Мы занимаем места вокруг большого стола и обсуждаем кое-какие предварительные вопросы. Когда мы с ними заканчиваем, судья Пондер поворачивается ко мне и говорит:

— Я хочу иметь полную ясность, мистер Радд. Штат предлагает сделку, по которой ваш клиент признает себя виновным в меньшем, чем ему вменяется сейчас, правонарушении, не получает тюремного срока и освобождается от преследования. В свою очередь, он соглашается отозвать гражданский иск против Города и всех других ответчиков. Все верно?

— Да, сэр.

— И он отказывается от сделки?

— Да, сэр.

— Давайте внесем это в протокол.

Дага Ренфроу забирают из комнаты для свидетелей и приводят в кабинет судьи. На нем темный шерстяной костюм, белая рубашка, темный галстук, и он одет лучше, чем все присутствующие в кабинете, за исключением разве что меня. Он стоит, гордо выпрямившись и расправив плечи: старый солдат, готовый к схватке. С момента полицейского налета на его дом прошло десять месяцев, и, хотя за это время он сильно постарел, его раны успели затянуться и он держится с уверенностью.

Судья Пондер берет с него обещание говорить только правду и продолжает:

— Мистер Ренфроу, штат предлагает заключить досудебное соглашение о признании вами своей вины. Это предложение оформлено в письменном виде. Вы читали его и обсуждали со своим адвокатом?

— Да, сэр, именно так.

— И вы понимаете, что, приняв это предложение, вы не будете подвергнуты суду, выйдете отсюда свободным человеком и сможете больше не бояться тюрьмы?

— Да, я это понимаю. Но я не стану признавать за собой никакой вины. Полиция ворвалась в мой дом и убила мою жену. Будет неправильно, если за это никого не привлекут к ответственности. Пусть решают присяжные. — Он устремляет презрительный взгляд на прокурора, а потом снова поворачивается к судье.

Прокурор — многоопытный ветеран судопроизводства по имени Чак Финни — делает вид, что копается в бумагах. Финни — неплохой малый и совсем не в восторге от отведенной ему роли. Его задача проста и очевидна: ретивый коп получил ранение в ходе провальной операции, а в законе черным по белому написано, что стрелявший в него виновен. Это плохой закон, написанный невежественными людьми, а Финни теперь вынужден обеспечить его соблюдение. Отказаться от обвинения он просто не может. Полицейский профсоюз дышит ему в затылок.

Настала пора сказать пару слов о Максе Мансини. Он — главный прокурор Города, назначенный мэром и утвержденный городским советом. Он хвастлив, напыщен и амбициозен и стремится далеко пойти, хотя куда именно, не очень понятно. Телекамеры он обожает не меньше меня и бесцеремонно убирает с пути всех, кто мешает ему покрасоваться перед ними. В зале суда он опасен и любит напоминать, что добился осуждения в 99 процентах дел, в которых выступал обвинителем, чем, в принципе, могут похвастаться все прокуроры в Америке. Будучи боссом, он имеет возможность жонглировать цифрами, поэтому свои 99 процентов может реально обосновать.

Обычно на таких громких процессах, как дело Дага Ренфроу, где первые полосы газет и телетрансляции утром, днем и вечером обеспечены, Макс непременно красуется в своем лучшем костюме в качестве центральной фигуры. Но в данном разбирательстве все совсем не очевидно, и Макс это отлично понимает. Все это понимают. Полицейские были не правы. Ренфроу являются жертвами. Обвинительный приговор представляется маловероятным, а чего Макс Мансини не может себе позволить, так это проиграть процесс.

И он ложится на дно. Из офиса нашего главного прокурора не раздается ни единого звука. Я не сомневаюсь, что Макс внимательно за всем наблюдает из укрытия, горько вздыхает при виде множества камер и кусает от зависти ногти, но наверняка так и не решится появиться на людях. Столь неблагодарную работу он спихнул на Чака Финни.

На отбор присяжных уходит три дня, и становится ясно, что все члены жюри уже немало знают о случившемся. Я размышлял, не стоит ли попытаться перенести разбирательство в другой город, и пришел к выводу, что нет. На то есть пара причин. Одна объективная, а другая чисто субъективная. Во-первых, многие в нашем Городе уже сыты по горло полицейскими с их жестокостью. Во-вторых, кругом полно журналистов и камер, а это моя стихия. Но самое главное — мой клиент хочет, чтобы его судило жюри, состоящее из жителей его Города.

В переполненном зале судья Пондер произносит:

— Дамы и господа присяжные, мы начнем судебное разбирательство с вступительных заявлений. От имени штата его сделает прокурор мистер Финни, а от защиты выступит мистер Радд. Я предупреждаю вас, что ничто из услышанного сейчас не является доказательством. Доказательством может считаться только то, что сообщат свидетели при даче показаний. Мистер Финни.

Прокурор торжественно поднимается из-за стола, за которым теснятся его заместители и бесполезные помощники. Это демонстрация силы судебной системы, стремление показать жюри, насколько серьезно обвинение, выдвинутое против мистера Ренфроу. У меня же иная стратегия. За столом защиты мы с Дагом сидим одни — только мы вдвоем, и все. Два маленьких человека против всесильной машины власти. На фоне армии за столом обвинения нас практически не видно. В этом образе Давида против Голиафа весь смысл моей жизни.

Чак Финни на редкость банален и произносит с полным драматизма видом:

— Леди и джентльмены, нам предстоит рассмотреть трагический случай.

Ну и ну, Чак! Неужели это все, на что ты способен?

Может, Финни и не нравится отведенная ему роль, но сдаваться он точно не намерен. Слишком много глаз на него обращено, слишком многое поставлено на карту. Теперь, когда прозвучал гонг, игра началась. И цель ее — не добиться справедливости, а исключительно выиграть. Финни красноречиво описывает опасности полицейской работы, особенно в наше время, когда применение огнестрельного оружия вовсе не редкость, когда преступность стала изощренной, а банды наркоторговцев и террористов набирают силу. Полицейские сегодня часто становятся целями, жертвами крайне жестоких бандитов, не уважающих власть. Идет настоящая война — против наркотиков, против терроризма и против многого другого, и наши бравые сотрудники правоохранительных органов имеют полное право вооружаться до зубов. Вот почему умные люди, которых мы выбираем для принятия законов, шесть лет назад решили считать преступлением стрельбу в выполняющих свой долг полицейских любым человеком, даже хозяином дома. Вот почему с точки зрения закона Даг Ренфроу виновен. Он стрелял в полицейских и ранил Скотта Кистлера, ветерана спецназа, который просто выполнял свою работу.

Финни играет на правильных струнах и зарабатывает кое-какие очки. Пара присяжных смотрит на моего клиента с неодобрением. В конце концов, он действительно стрелял в полицейского. Но Финни осторожен. Факты не в его пользу, что бы там ни говорил закон. Он предельно лаконичен, высказывается только по существу и возвращается на свое место уже через десять минут. Для прокурора это настоящий рекорд.

— Мистер Радд, вам предоставляется слово для защиты, — объявляет судья Пондер.

Как и всякий адвокат по уголовным делам, я редко располагаю фактами в пользу подзащитного. Но когда факты оказываются в моем распоряжении, я сразу их использую на полную катушку, чтобы ошеломить аудиторию и привлечь ее на свою сторону. Я с самого начала считал, что могу выиграть это дело одним лишь вступительным заявлением. Кладу блокнот на стол, обращаю взгляд на присяжных заседателей, устанавливаю зрительный контакт с каждым, после чего начинаю:

— В первые же минуты они застрелили его собаку Спайка — двенадцатилетнего палевого лабрадора, который крепко спал на кухне на своей подстилке. Что такого сделал Спайк, чтобы заслужить смерть? Ничего, он просто оказался в нужном месте в неправильное время. А зачем им потребовалось убивать Спайка? Отвечая на этот вопрос, они прибегнут к своей обычной лжи. Скажут, что Спайк представлял для них угрозу, как и всякий пес, которого они убивают, когда среди ночи вторгаются в дома граждан. За последние пять лет, леди и джентльмены, от рук наших доблестных спецназовцов пали не меньше тридцати невинных собак, от старых дворняжек до маленьких щенков. И вся их вина в том, что они подняли шум, повинуясь инстинкту.

Позади меня Чак Финни поднимается с места и говорит:

— Протестую, ваша честь. Какое отношение к данному делу имеют другие операции спецназа?

Я поворачиваюсь к судье и, прежде чем он успевает отреагировать, поясняю:

— Очень даже имеют, ваша честь. Позвольте рассказать присяжным заседателям, как именно проходят такие рейды. Мы докажем, что полицейские стреляют без разбора и готовы уничтожить все, что двигается.

Судья Пондер поднимает руку:

— Достаточно, мистер Радд. Я отклоняю протест. Мы слушаем вступительное заявление, а не доказательства.

Верно, но присяжные меня уже услышали. Я поворачиваюсь к ним и продолжаю:

— У Спайка не было никаких шансов. Команда спецназа выбила одновременно переднюю и заднюю двери, и восемь вооруженных до зубов копов ворвались в дом Ренфроу. Спайк даже не успел вскочить на ноги и залаять, как его сразили три пули, выпущенные из пистолета, каким пользуются армейские десантники. И убийства только начались.

Я делаю паузу и смотрю на присяжных — некоторые из них уже переживают смерть собаки больше всего остального, случившегося той ночью.

— Восемь полицейских, восемь спецназовцев, экипированных и вооруженных так, как не снилось американским солдатам, сражавшимся во Вьетнаме или во время Второй мировой войны. Бронежилеты, очки ночного видения, современнейшее оружие, даже лица вымазали черной краской для устрашения. Но почему? Что их привело туда?

Я расхаживаю перед скамьей присяжных. Затем бросаю взгляд на зрителей, набившихся в зал до отказа, и вижу в первом ряду начальника полиции с перекошенным от ненависти лицом. Обычно на любых судебных разбирательствах, связанных с действиями полиции, десятка два копов в форме рассаживаются в первых рядах и, скрестив руки на груди, сверлят взглядом присяжных. Однако судья Пондер на своем процессе этого не допустил. Я подал ходатайство, чтобы в зале суда не было полицейских в форме, и он его удовлетворил. Восемь спецназовцев сидят в комнатах для свидетелей и не могут насладиться происходящим.

— Эта трагедия связана с соседским парнем — непутевым подростком по имени Лэнс девятнадцати лет. Лэнс был формально безработным, но кое-чем все же занимался. Он хорошо зарабатывал продажей запрещенных препаратов, главным образом экстази. Он был достаточно умен, чтобы промышлять этим не на улице, и наладил торговлю через Интернет. Но не тот Интернет, который нам всем хорошо известен. Лэнс обитал в запретном мире «темной паутины», где не действуют ни «Гугл», ни «Йеху», ни другие крупные поисковики. Два года Лэнс покупал и продавал наркотики с помощью «темной паутины», когда вдруг узнал, что у Ренфроу имеется незащищенный доступ к Интернету. Для такого умного мальчика, как Лэнс, подключиться к нему не составило никакого труда. Целый год Лэнс покупал и продавал экстази, используя беспроводную систему супругов Ренфроу, а те, конечно, ни о чем и не догадывались. Наше судебное слушание, однако, не имеет никакого отношения к незаконному обороту наркотиков, так что прошу это запомнить. Речь идет о чудовищном провале нашего департамента полиции. Полиция штата пыталась выявить интернет-торговцев наркотиками и наткнулась на сетевой адрес четы Ренфроу. Не имея других доказательств и не проведя реального расследования, полиция организовала операцию по захвату преступников. Было выписано два ордера: один на арест Дага Ренфроу, другой — на обыск в его доме. — Я останавливаюсь и делаю глоток воды.

Никогда еще в зале суда не было такой оглушающей тишины. Все глаза устремлены на меня. Все ловят каждое мое слово. Я поворачиваюсь к жюри и ставлю локоть на трибуну, словно веду дружескую беседу с собственным дедушкой.

— А теперь давайте вспомним прежние времена, причем не такие давние, когда полицейскими были сотрудники, знавшие свой район и то, как обращаться с преступниками. Когда полицейские понимали, что они полицейские, а не «морские котики». Тогда, леди и джентльмены, ордер на арест вручался парой офицеров, которые приехали бы домой к мистеру Ренфроу в дневное время, позвонили в дверь, вошли и сообщили, что подвергают его аресту. Они бы надели на него наручники и увезли, проделав все это с большим профессионализмом. Еще пара полицейских явилась бы в дом с обыском и нашла компьютер мистера Ренфроу. Через несколько часов полиция поняла бы, что ошиблась, принесла мистеру Ренфроу глубокие извинения и привезла его домой. И продолжила бы свое расследование.

А теперь сравните это с тем, что происходит сейчас. Сейчас, по крайней мере в нашем Городе и при нашем нынешнем руководстве, полиция вламывается посреди ночи в дома ничего не подозревающих законопослушных граждан. Полицейские стреляют в них и их собак, а когда понимают, что ошиблись домом, начинают лгать и заметать следы.

Еще одна долгая пауза. Я отступаю за трибуну, сверяюсь с записями, в чем на самом деле нет никакой необходимости, и снова устремляю взгляд на присяжных. Впечатление такое, будто никто из них больше не дышит.

— Уважаемые леди и джентльмены! В нашем штате есть плохой закон, по которому домовладелец вроде Дага Ренфроу автоматически считается виновным, если стреляет в полицейского, даже когда тот вломился к нему по ошибке. Тогда к чему этот суд? Не проще ли просто зачитать мистеру Ренфроу закон и отправить его в тюрьму на следующие сорок лет? Но все дело в том, что понятия автоматической вины не существует. Вот почему у нас есть суд присяжных, и ваша задача заключается в том, чтобы решить, знал ли Даг Ренфроу, что он делал. Знал ли он, что в его доме находились полицейские? Что он подумал, когда выскочил в коридор и увидел в темноте какие-то движущиеся фигуры. А я вам скажу, что он подумал. Он пришел в ужас. Он не сомневался, что к нему в дом вломились опасные преступники и открыли стрельбу. А самое главное, он понятия не имел, что это были сотрудники полиции. А если он этого не знал, то не может быть признан виновным. Они никак не могли быть сотрудниками полиции, верно? Почему полицейские заявились к нему домой, если он не сделал ничего плохого? Почему они явились в три часа ночи, когда все крепко спали? Почему не постучали в дверь и не позвонили в звонок? Почему вышибли обе двери — и переднюю, и заднюю? Почему, почему, почему? Полицейские не ведут себя столь возмутительным образом. Или ведут?

В качестве первого свидетеля вызывается крупная шишка из полиции штата. Его фамилия Раскин, и он занимает место на трибуне, чтобы положить начало кампании по решению неразрешимой задачи — оправданию действий полиции в ночь налета на дом Ренфроу. С помощью отрепетированных до неприличного автоматизма ответов на наводящие вопросы Финни рисуется картина «опасного» роста незаконного оборота наркотиков через Интернет, «обескураживающей» вовлеченности в подобную торговлю все большего числа подростков, и все в таком роде. Я постоянно вскакиваю и заявляю протест, поскольку это не имеет никакого отношения к делу Ренфроу.

Трижды отклонив мои протесты, судья Пондер начинает проявлять раздражение. Финни это чувствует и движется дальше. Он пускается в утомительное повествование о том, как полиция штата внедрилась в сеть интернет-торговли наркотиками, чтобы поймать наркодилеров. В общем и целом операция была довольно успешной. В нашем штате им удалось поймать порядка сорока таких преступников. Разве это не свидетельствует об эффективности полиции?

— Вы кого-нибудь еще убили? — выстреливаю я с места, приступая к агрессивному перекрестному допросу.

Потом я спрашиваю Раскина о других арестах. Привлекались ли спецназовцы для вручения ордеров? Случались ли проникновения в дом в три часа ночи? Убивали ли других собак? Направлялись ли танки? Примерно на середине допроса я вынуждаю его признать то, что всем известно уже несколько месяцев: они ошиблись домом. Однако его нежелание признать это подрывает доверие к сказанному им раньше.

Через пару часов я превращаю Раскина в запинающегося дурачка, который спит и видит, как бы поскорее унести ноги из зала суда.

Когда мои клиенты безусловно виновны, я часто веду себя ханжески льстиво. Но если мой клиент невиновен, я держусь заносчиво и всячески демонстрирую превосходство. Я знаю за собой такой грех и прилагаю все силы, чтобы создать впечатление, по крайней мере у жюри присяжных, что вообще-то я очень даже неплохой малый. В принципе, их ненависть ко мне меня совершенно не волнует, лишь бы она не распространялась на моего клиента. Но при защите такого достойного человека, как Даг Ренфроу, исключительно важно, чтобы меня воспринимали как усердного, а не язвительного адвоката. Нетерпимого к несправедливости и заслуживающего доверия.

Их следующий свидетель — лейтенант Чип Самеролл, командир группы захвата. Его доставляют из комнаты для свидетелей и приводят к присяге. Как всегда, на нем форма с невообразимым количеством нашивок и медалей. Полная парадная форма со всеми полагающимися атрибутами, за исключением разве что табельного оружия и наручников. Он самоуверенный придурок с военной выправкой и мощным торсом, стрижка — короткий ежик. Во время снятия показаний мы с ним успели «обменяться любезностями», и я смотрю на него с подозрением, как будто он уже лжет. Финни подробно расспрашивает его о впечатляющей личной подготовке, богатом опыте и героическом послужном списке. Они методично разбирают временные параметры эпизода с Ренфроу. Самеролл изо всех сил старается отвести от себя стрелки, повторив несколько раз, что просто выполнял приказы.

Я чувствую, что весь зал суда с нетерпением ждет, как я размажу его по стенке, и с трудом сдерживаюсь. Я начинаю с похвалы его форме, отмечая, какая она красивая и как хорошо сидит. Как часто он ее носит? За что он получил свои медали? Потом прошу его описать, во что он был одет, когда выбил ногой дверь в доме Ренфроу. Мы проходимся по его экипировке деталь за деталью, предмет за предметом: от сапог со стальными накладками на мысках до штурмового бронешлема. Я прошу подробно перечислить вооружение, расспрашиваю об автомате, и он с гордостью рассказывает о пистолете-пулемете МР5 конструкции фирмы «Хеклер и Кох», предназначенном для ближнего боя и считающемся лучшим в мире. Я интересуюсь, использовал ли он его в ту ночь, и получаю утвердительный ответ. Я развиваю тему и спрашиваю, не его ли выстрелы убили Китти Ренфроу, на что получаю ответ, что он не знает. Было темно, и все произошло очень быстро. Вокруг свистели пули: полицейские «попали под обстрел».

Расхаживая перед свидетелем, я бросаю взгляд на Дага. Он сидит, закрыв лицо руками и заново переживая весь кошмар. Я смотрю на присяжных — на лицах некоторых застыло выражение ужаса.

— Офицер, вы утверждаете, что было темно. Но ведь ваша экипировка включала очки ночного видения, верно?

— Да. — Его хорошо подготовили, и он старается отвечать как можно короче.

— А они предназначены для того, чтобы видеть в темноте?

— Да.

— Хорошо, тогда почему вы не видели в темноте?

Ответ очевиден. Самеролл на мгновение теряется, но выучка сказывается, и он пытается уйти от ответа:

— Повторяю: все произошло очень быстро. Я не успел ничего разглядеть, как началась стрельба, и мы открыли ответный огонь.

— И вы не видели Китти Ренфроу в тридцати футах от себя в конце коридора?

— Нет, не видел.

Я продолжаю мучить его безжалостными вопросами о том, что он видел или должен был видеть. Полностью исчерпав эту тему, перехожу к вопросу о полицейской процедуре разработки операции. Кто санкционировал миссию спецназа? Кто находился в комнате, когда принималось это решение? Хватило ли у него или кого-то другого здравого смысла усомниться в целесообразности проведения операции? Зачем нужно было ждать трех часов ночи и проводить ее под покровом темноты? На основании чего вы решили, что Даг Ренфроу представляет такую опасность? Постепенно выдержка ему изменяет, и он начинает терять хладнокровие. Он смотрит на Финни, рассчитывая на помощь, но тот ничего не может поделать. Он смотрит на присяжных и читает на их лицах подозрение.

Я углубляюсь в тему и расписываю весь идиотизм существующей процедуры. Мы говорим о подготовке и экипировке. Мне даже удается ввернуть несколько слов о танке, и судья разрешает мне показать присяжным его увеличенную фотографию.

Но самое интересное начинается, когда я перехожу к обсуждению других провальных рейдов. Самеролла дважды временно отстраняли от должности за чрезмерное применение силы, и я разбираю с ним эти эпизоды. Он то багровеет, то покрывается испариной. Наконец в шесть часов вечера, после четырех изнурительных часов, которые Самеролл провел на трибуне свидетелей, судья Пондер интересуется, много ли у меня еще вопросов к лейтенанту.

— Да, сэр, я же только начал, — бодро заверяю я, глядя на полицейского. Я так заведен, что могу продолжать до полуночи.

— Очень хорошо, тогда мы объявляем перерыв до девяти утра.

В пятницу ровно в девять утра присяжных приводят в зал, и судья Пондер их приветствует. Лейтенант Самеролл снова вызывается в качестве свидетеля и занимает место на трибуне. Спеси у него явно поубавилось, но он старается держаться уверенно.

— Пожалуйста, продолжайте перекрестный допрос, мистер Радд, — разрешает Пондер.

С помощью секретаря суда я разворачиваю и устанавливаю на стенде большую схему обоих этажей дома Ренфроу. Я прошу Самеролла, командира группы, рассказать нам, как отбирались в нее полицейские. Почему их разделили на две команды: одну для передней двери, а вторую для задней? Какое задание получил каждый член группы? Какое оружие было у каждого полицейского? Кто принял решение не звонить в дверь, а взломать ее? Как открывались двери? Кто срывал их с петель? Кто из полицейских первым ворвался в дом? Кто стрелял в Спайка и почему?

Самеролл не может или не хочет отвечать на большинство моих вопросов и вскоре кажется всем полным идиотом. Он был командиром и гордится этим, но, оказавшись на трибуне, не может прояснить множество деталей. Я терзаю его два часа, а затем мы берем перерыв. Мы быстро пьем кофе, и Даг рассказывает, что присяжные настроены по отношению к полиции скептически и с подозрением; некоторые из них кажутся взбешенными.

— Жюри на нашей стороне, — говорит он, но я советую ему не делать поспешных выводов.

Особенно меня беспокоят двое присяжных, поскольку они связаны с полицией, о чем меня предупредил мой старый приятель Нейт Спурио. Мы встретились с ним вечером пропустить по стаканчику, и он сказал, что полицейские возлагают особые надежды на присяжных номер четыре и семь. С ними я разберусь позже.

Я весь день подавляю искушение размазывать Самеролла по стенке, что нередко позволяю себе чаще, чем следует. Ведение перекрестного допроса сродни искусству, и прекратить его, набрав нужные очки, — составная часть высшего мастерства юриста. Но я его еще не достиг, потому что мне ужасно хочется продолжить добивать Самеролла, хотя он уже и так повержен.

— Мне кажется, с этим свидетелем можно заканчивать, — мудро замечает Даг.

Он прав, и я сообщаю судье, что вопросов к Самероллу больше не имею. Следующим свидетелем вызывается Скотт Кистлер, тот самый полицейский, которого ранил Даг Ренфроу. Первым его допрашивает Финни и делает все возможное, чтобы присяжные прониклись к нему сочувствием. Но на деле — и у меня есть подтверждающие медицинские отчеты — пуля лишь скользнула по его шее, и он отделался царапиной. В боевых условиях ему бы дали пару пластырей и отправили обратно на фронт. Но обвинение должно набрать на ранении очки, и Кистлер держится так, будто получил пулю между глаз. Они долго это мусолят, пока наконец не объявляется перерыв на обед.

Когда слушание возобновляется, Финни заявляет:

— Ваша честь, больше у меня вопросов нет.

— Мистер Радд.

Я поворачиваюсь к Кистлеру и громко спрашиваю:

— Офицер, это вы убили Китти Ренфроу?

В зале звенящая тишина. Финни поднимается с места с протестом.

— Мистер Радд, если вы… — начинает судья Пондер, но я перехватываю инициативу:

— Речь идет об убийстве, ваша честь, не так ли? Китти Ренфроу не была вооружена и находилась в своем доме, когда кто-то выстрелил и убил ее. Это настоящее убийство.

— Нет! — громко возражает Финни. — У нас на этот счет имеется закон. Блюстители порядка не несут ответственности…

— Может, и не несут, — прерываю его я. — Но убийство остается убийством. — Затем обращаюсь к жюри: — А как еще это назвать?

Трое или четверо согласно кивают.

— Прошу вас воздержаться от использования слова «убийство», мистер Радд.

Я делаю глубокий вдох, и все в зале тоже. У Кистлера такой вид, будто его привели на расстрел. Я возвращаюсь к свидетельской трибуне, смотрю на него и вежливо спрашиваю:

— Блюститель порядка Кистлер, в ночь рейда спецназа что на вас было?

— Прошу прощения?

— Не могли бы вы перечислить все, что на вас тогда было? Расскажите об этом жюри.

Кистлер с трудом сглатывает и начинает перечислять экипировку, оружие и так далее. Перечень длинный.

— Продолжайте, — прошу я.

— Трусы, футболка, белые спортивные носки, — заканчивает он.

— Благодарю вас. Это все?

— Да.

— Вы уверены?

— Да.

— Абсолютно?

— Да, я уверен.

Я смотрю на него как на отъявленного лжеца, после чего подхожу к столу с вещдоками и беру большую цветную фотографию, где Кистлер лежит на носилках на пороге отделения экстренной медицинской помощи в больнице. Его лицо хорошо видно. Поскольку этот снимок уже включен в список доказательств, я передаю его Кистлеру и спрашиваю:

— Это вы?

Он озадаченно смотрит и подтверждает:

— Да, это я.

Судья разрешает передать фотографию присяжным. Они долго ее разглядывают, затем возвращают мне.

— А теперь, блюститель порядка Кистлер, не могли бы вы рассказать, глядя на эту фотографию, что у вас на лице?

Он улыбается, явно чувствуя облегчение. Сущие пустяки.

— Это маскировочная краска.

— Ее еще называют «боевой раскраской»?

— Верно, у нее несколько названий.

— А какова цель этой боевой раскраски?

— Для маскировки.

— Это важный элемент, верно?

— Само собой.

— Он нужен, чтобы повысить безопасность людей на боевом задании, верно?

— Именно так.

— А сколько из восьми блюстителей порядка в ту ночь нанесли себе на лица черную боевую раскраску?

— Я не считал.

— Все наши блюстители порядка раскрасили в ту ночь лица черной краской?

Он знает ответ и уверен, что я тоже.

— Не могу сказать наверняка.

Я подхожу к столу и достаю толстую папку со свидетельскими показаниями, причем делаю это так, чтобы ему было видно.

— А теперь, блюститель порядка Кистлер…

Финни вскакивает с места и вмешивается:

— Ваша честь, я протестую. Он постоянно использует термин «блюститель порядка». Я считаю…

— Вы использовали его первым, — обрывает его судья. — Вы сами так выразились. Протест отклонен.

В конце концов мы устанавливаем, что свои лица черной камуфляжной краской разрисовали четверо полицейских, и к тому времени Кистлер уже похож на глупого подростка, играющего с цветными карандашами. Теперь пришло время отвести душу по полной.

— Скажите, блюститель закона Кистлер, вы любите играть в видеоигры, не так ли?

Финни снова на ногах:

— Протестую, ваша честь. Не имеет отношения к делу.

— Протест отклонен, — резко заявляет судья, даже не глядя на прокурора.

Полиция, похоже, уже начинает доставать судью Пондера своим враньем. Сейчас у нас на руках все козыри — что для меня большая редкость, — и я не знаю, как ими лучше распорядиться. Стоит ли ускорить процесс и передать дело на рассмотрение жюри, пока оно на нашей стороне? Или продолжить в прежнем режиме и постараться набрать как можно больше очков?

Набирать очки мне нравится гораздо больше, к тому же я чувствую, что присяжные на моей стороне и с удовольствием наблюдают, как полицейских сажают в лужу.

— А какие игры вам больше всего нравятся?

Он называет несколько игр — невинных и почти детских, — отчего выглядит переростком-пятиклассником. Они с Финни понимают, к чему ведут эти вопросы, и пытаются смягчить удар. Однако Кистлер этим делает себе только хуже.

— Сколько вам лет, мистер Кистлер?

— Двадцать шесть, — отвечает он с улыбкой, на этот раз честно.

— И вы до сих пор играете в видеоигры?

— Да, сэр.

— И на эти игры вы потратили не одну тысячу часов, верно?

— Наверное.

— И одна из ваших любимых — «Смертельное нападение-три», не так ли? — Для наглядности в моих руках внушительная стопка листов с его показаниями, данными под присягой, — я заставил его признаться, что еще в детстве он подсел на видеоигры и до сих пор их любит.

— Можно и так сказать. Да, — соглашается он.

Я протягиваю ему листки, будто склянку с ядом, и спрашиваю:

— Вы говорили под присягой, что играли в «Смертельное нападение-три» последние десять лет?

— Да, сэр.

Я поворачиваюсь к судье Пондеру:

— Ваша честь, я хотел бы продемонстрировать присяжным короткий клип из «Смертельного нападения-три».

Финни вскакивает с места как ужаленный. Мы с ним яростно спорили об этом целый месяц, а Пондер откладывал решение до самого последнего момента. И вот этот момент наступил.

— Вы меня заинтриговали. Давайте посмотрим, — соглашается он.

Не в силах скрыть негодование, Финни в отчаянии бросает блокнот на стол.

— Избавьте нас от театральных жестов, мистер Финни, — резко одергивает его судья. — Сядьте на место!

Судья редко занимает мою сторону, и я не знаю, как лучше себя вести.

В зале гаснет свет, сверху опускается экран. По моей просьбе один компьютерщик смонтировал пятиминутный клип видеоигры. Согласно моим указаниям, он врубает звук на полную мощность, и жюри вздрагивает при виде внушительных размеров солдата, который вышибает ногой дверь, в то время как вокруг грохочут взрывы. Животное, напоминающее собаку, но со сверкающими зубами и огромными когтями бросается на солдата, однако наш герой успевает его застрелить. В окна и двери лезут злодеи, а он всех их уничтожает и отправляет в ад. Видно, как летают, рикошетят и взрываются пули. Тела разрываются на куски. Кругом потоками льется кровь. Люди кричат, стреляют и умирают с убедительным драматизмом, и уже через две минуты все становится ясно.

А через пять минут всем присутствующим нужен перерыв. Изображение гаснет, включается свет. Я перевожу взгляд на Кистлера, который по-прежнему находится на свидетельской трибуне, и интересуюсь:

— Блюститель закона Кистлер, вот она, настоящая песня души, верно?

Он не отвечает. Чуть подождав, чтобы он запаниковал еще больше, я спрашиваю:

— И еще вам нравится игра, которая называется «Вторжение в дом», верно?

Он пожимает плечами, смотрит на Финни, ища поддержки, и наконец нехотя бурчит:

— Типа того.

Финни поднимается с места.

— Судья, неужели все это имеет отношение к рассматриваемому делу?

Судья опирается на локти, явно готовый к дальнейшему просмотру.

— Думаю, что имеет, мистер Финни, причем самое непосредственное. Давайте посмотрим ролик.

Свет снова гаснет, и на протяжении трех минут мы наблюдаем такую же бессмысленную кровавую бойню. Случись мне застать Старчера за игрой в такую помойку, я бы наверняка отправил его в реабилитационный центр. По ходу просмотра присяжный номер шесть, не выдержав, воскликнул:

— Боже милостивый!

Я вижу, что все они смотрят на экран с отвращением.

После этого ролика я заставляю Кистлера признать, что ему нравится игра под названием «Наркопритон — операция спецназа». Он признает, что в подвале полицейского управления есть раздевалка, где на средства налогоплательщиков установлен телевизор с плоским экраном диагональю в пятьдесят четыре дюйма, и в свободное между операциями время спецназовцы развлекаются, участвуя в турнирах по этим видеоиграм. Под аккомпанемент бесполезных протестов Финни я по крупицам вытаскиваю из Кистлера эту информацию. Теперь он уже не хочет об этом рассказывать, что только дискредитирует и его самого, и обвинение. Когда я с ним заканчиваю, героем его уже никто не считает.

Усаживаясь на место, я бросаю взгляд в зал. Шефа полиции на месте уже нет, и он не вернется.

— Кто ваш следующий свидетель, мистер Финни? — спрашивает судья Пондер.

У Финни затравленный вид, ему больше не хочется вызывать никаких свидетелей. Ему хочется одного — сесть на ближайший поезд и сбежать из города. Он заглядывает в блокнот и говорит:

— Офицер Бойд.

Бойд в ту ночь выпустил семь пуль. В возрасте семнадцати лет его признали виновным в вождении автомобиля под воздействием алкоголя или наркотиков, но потом ему удалось добиться удаления этой записи из своего личного дела. Финни об этом не знает, но я знаю. В двадцать лет Бойда уволили из армии с лишением прав и привилегий, что бывает только за серьезные преступления или нарушение устава. Когда ему было двадцать четыре года, его подруга позвонила в службу спасения и пожаловалась на домашнее насилие. Дело замяли, и обвинений выдвинуто не было. Бойд участвовал в двух провальных налетах спецназа и тоже является фанатом видеоигр, которыми увлекается Кистлер.

Перекрестный допрос Бойда станет вершиной моей адвокатской карьеры.

Неожиданно судья Пондер произносит:

— Объявляется перерыв до девяти утра в понедельник. Адвокатов прошу пройти в мой кабинет.

Едва за нами закрывается дверь, как судья Пондер резко произносит, обращаясь к Финни:

— Ваше дело проиграно. На скамье подсудимых сидит невиновный.

Бедняга Финни и сам это знает, но согласиться не может. Как, впрочем, вообще что-то произнести. Судья не унимается:

— Вы намереваетесь пригласить в качестве свидетелей всех восьмерых спецназовцев?

— С учетом того, как складываются события, нет, — с трудом выдавливает Финни.

Тут вмешиваюсь я:

— Отлично, тогда их вызову я как свидетелей противной стороны. Я хочу, чтобы жюри заслушало всех спецназовцев.

Судья со страхом смотрит на меня. У меня на это есть полное право, о чем им обоим отлично известно. Какое-то время в кабинете стоит тишина: они пытаются представить себе, в какой кошмар превратятся показания еще шести игрушечных солдатиков, когда я вцеплюсь в них мертвой хваткой.

Его честь смотрит на Финни и спрашивает:

— Вы не думали о том, чтобы снять обвинения?

Конечно нет. Финни, может, и деморализован, но остается прокурором.

В принципе, в уголовном процессе судья имеет право исключить доказательства обвинения и вынести решение в пользу ответчика. Правда, такое случается редко. Но в данном случае закон прямо говорит, что любой человек, стреляющий в своем доме в полицейского, не важно, ошибся тот адресом или нет, является виновным в покушении на убийство представителя закона. Это плохой закон, он плохо продуман и ужасно сформулирован, но судья Пондер считает, что права прекратить дело у него нет.

Нам придется дождаться вердикта присяжных.

В выходные одного из шести оставшихся спецназовцев неожиданно госпитализировали, и давать показания он не может. Еще один просто исчезает. Чтобы разобраться с остальными четырьмя, мне требуется полтора дня. Процесс широко освещается на первых полосах всех газет, и никогда еще полицейский департамент не выглядел столь безобразно. Я стараюсь насладиться этим по полной, потому что вряд ли подобное когда-нибудь повторится.

В последний день дачи показаний я встречаюсь с семьей Ренфроу за ранним завтраком. Мы обсуждаем, стоит ли Дагу давать показания. В разговоре принимают участие его дети — Томас, Фиона и Сюзанна. Они видели весь процесс и не сомневаются, что жюри не признает их отца виновным, что бы ни говорилось в каком-то идиотском законе.

Я излагаю самый неблагоприятный сценарий: на перекрестном допросе Финни вылезет из кожи вон, чтобы вывести Дага из себя. Он заставит его признать, что тот сделал из пистолета пять выстрелов, стараясь убить полицейских. Единственный вариант, при котором обвинение может выиграть, — это заставить Дага дать слабину во время допроса, чего допустить никак нельзя. Но Даг непреклонен и стоит на своем. На данном этапе судебного разбирательства подсудимый имеет право давать показания, даже если его адвокат против. И мне об этом прямо говорят. Мой опыт адвоката по уголовным делам подсказывает: если обвинение не смогло доказать свою правоту, следует держать клиента подальше от свидетельской трибуны.

Но Даг Ренфроу и слышать ничего не хочет.

Я начинаю с расспросов о военной карьере Дага. Четырнадцать лет в армии, четырнадцать лет непорочной службы своей стране без единого взыскания. Две командировки во Вьетнам, медаль «Пурпурное сердце» за воинские заслуги, две недели провел в плену, пока его не отбили. Полдюжины наград, увольнение с хорошей аттестацией и сохранением привилегий. Настоящий солдат, а не какой-то сомнительный «вояка».

Законопослушный гражданин, который за всю свою жизнь лишь один раз превысил скорость, за что заплатил штраф.

Контраст со спецназовцами разителен и говорит сам за себя.

В тот вечер они с Китти до десяти часов смотрели телевизор, потом немного почитали перед сном и выключили свет. Как всегда, он поцеловал ее на ночь, сказал, что любит, и они заснули. Разбудил их начавшийся штурм. Стены дрожали, слышалась стрельба. Даг торопливо достал из ящика пистолет и велел Китти звонить в службу спасения. Он выскочил в темный коридор и увидел, как по лестнице поднимаются две фигуры. Слышались еще голоса. Он упал на пол и начал стрелять. Его сразу ранили в плечо. Нет, решительно заявил он, никто ни разу не произнес, что они из полиции. Китти с криком выбежала в коридор и сразу же попала под град пуль.

Рассказывая, как его жену изрешетили пулями, Даг не может сдержать слез. Половина присяжных плачет вместе с ним.

Финни не хочет соглашаться с показаниями Дага Ренфроу. Он пытается доказать, что Даг намеренно открыл огонь по полиции, но тот выбивает у него почву из-под ног, повторяя снова и снова:

— Я не знал, что они полицейские. Я думал, они преступники и ворвались в мой дом.

Других свидетелей я не вызываю. Они мне не нужны.

Заключительное слово Финни произносит скороговоркой, стараясь не встречаться взглядом ни с кем из присяжных. Когда наступает моя очередь, я резюмирую важные моменты и пытаюсь себя сдерживать. Не оставить от полицейских камня на камне, добить их окончательно было бы легче легкого, но жюри уже слышало достаточно.

Судья Пондер разъясняет присяжным их задачу согласно закону и предлагает удалиться для обсуждения и вынесения решения. Однако никто не трогается с места. Все, что происходит затем, заслуживает занесения в анналы истории.

Присяжного номер шесть зовут Вилли Грант. Он медленно поднимается с места и произносит:

— Судья, меня избрали старшиной присяжных заседателей, и у меня есть вопрос.

Судья — опытный и многое повидавший юрист — теряет дар речи и растерянно переводит взгляд с меня на Финни и обратно. В зале снова воцаряется полная тишина. Я сам перестаю дышать.

— Не уверен, что это предусмотрено процедурой, — наконец говорит Пондер. — Я просил жюри присяжных удалиться и начать обсуждение.

Все присяжные остаются на местах.

— Нам не нужно ничего обсуждать, ваша честь, — поясняет мистер Грант. — Мы знаем свое решение.

— Но я неоднократно предупреждал вас, что нельзя обсуждать дело, пока не закончатся слушания, — сурово замечает Пондер.

Ничуть не смутившись, мистер Грант продолжает:

— Мы ничего не обсуждали, но у нас есть вердикт. Тут нечего обсуждать и взвешивать. А вопрос мой такой: почему на скамье подсудимых сидит мистер Ренфроу, а не полицейские, убившие его жену?

Зал шумно выдыхает, и по рядам проносится шум. Судья Пондер громко кашляет, стараясь вернуть себе хладнокровие, и спрашивает:

— Вы вынесли вердикт единогласно?

— Даже не сомневайтесь. Мы считаем, что мистер Ренфроу невиновен, а к суду за убийство надо привлечь этих копов.

— Я попрошу присяжных поднять руки, если они согласны с вердиктом «невиновен».

Двенадцать рук тут же тянутся вверх.

Я обнимаю Дага Ренфроу за плечи, а он опять плачет.

После важного процесса, особенно такого, который освещается на первых полосах газет и получает много эфирного времени, я часто исчезаю. Но вовсе не потому, что не люблю внимания. Я адвокат, и стремление быть на виду у меня в генах. Но на суде по делу Ренфроу я унизил департамент полиции и не на шутку разозлил кое-кого из полицейских, в том числе и тех, кто привык к безнаказанности. Как говорится, «обстановка накалялась», и настало время сделать перерыв. Я загружаю в фургон кое-какую одежду, клюшки для гольфа, несколько книг в мягкой обложке, пол-ящика коллекционного бурбона и с легким сердцем покидаю Город на следующий день после вынесения вердикта. Погода сырая и ветреная, для игры в гольф слишком холодно, поэтому я двигаюсь на юг, подобно бесчисленному множеству других «перелетных птиц», стремящихся в теплые края. За время своих импровизированных путешествий я узнал, что почти в каждом маленьком городке с населением больше десяти тысяч имеется свое общественное поле для гольфа. Как правило, по выходным там не протолкнуться, но в будни посетителей мало. Двигаясь на юг, я останавливаюсь в каждом городе на день и прохожу, иногда по два раза, нужное число лунок, играя в одиночку, без кедди и подсчета очков. Я плачу наличными в недорогих мотелях, ем мало и провожу вечера, потягивая бурбон и читая последний роман Джеймса Ли Берка или Майкла Коннелли. Будь у меня куча денег, я бы запросто мог провести так остаток своей жизни.

Но у меня их нет, и я в конце концов возвращаюсь в Город, где тут же становлюсь жертвой своей популярности.

Примерно год назад молодую девушку по имени Джилиана Кемп похитили при выходе из больницы, где она навещала подругу. Ее автомобиль нашли на третьем этаже гаража рядом с больницей. Камеры видеонаблюдения зафиксировали, как она шла к своей машине, но потеряли ее, когда она оказалась в слепой зоне. Записи всех четырнадцати камер проанализировали. Были выявлены номерные знаки машин, приезжавших на стоянку и покидавших ее в течение суток, и только одна вызвала подозрения. Через час после того, как Джилиана шла к своей машине, со стоянки выехал синий «форд»-внедорожник. За рулем сидел белый мужчина в белой бейсболке и темных очках. Номерные знаки были украдены в Айове. Тем вечером служители парковки не заметили ничего подозрительного, и парень, забиравший у белого мужчины парковочный талон, его не запомнил. В течение часа перед тем внедорожником со стоянки выехали сорок машин.

Детективы обшарили каждый дюйм гаража и ничего не нашли. Похититель не потребовал выкуп. Поиски по горячим следам ни к чему не привели. На предложенное вознаграждение в сто тысяч долларов никто не отреагировал. Две недели спустя синий внедорожник обнаружили в парке штата в сотне миль от места похищения. Месяцем раньше его угнали в Техасе. Номерные знаки были зарегистрированы в Пенсильвании и, само собой, тоже оказались крадеными.

Похититель производил впечатление стреляного воробья. Внедорожник был вытерт начисто: ни отпечатков, ни волосков, ни крови, ничего. А география передвижений и продуманность действий злоумышленника пугала сыщиков. Они охотились за необычным преступником.

Розыску уделили особое внимание, поскольку отцом Джилианы Кемп являлся один из двух заместителей начальника полицейского департамента Города. Понятно, что на расследование бросили все силы полиции. К тому же, и это скрыли от общественности, Джилиана была на третьем месяце беременности. Об этом сразу после ее исчезновения рассказал парень, с которым она жила. Факт не стали афишировать, и полицейские сбились с ног, пытаясь найти хоть какие-то зацепки.

С тех пор о Джилиане ничего не было слышно. Ее тело не нашли. Скорее всего, ее убили, но когда? Самый жуткий вариант представлялся самым вероятным: ее держали в заточении до родов, а после них лишили жизни.

Денежное вознаграждение за информацию о девушке продолжало увеличиваться, и через девять месяцев после ее исчезновения у полиции появилась первая зацепка. По наводке полицейские вышли на ломбард, расположенный неподалеку от моего дома, и нашли там золотое ожерелье с небольшой золотой греческой монеткой, заложенное за двести долларов. Бойфренд Джилианы опознал украшение — он подарил ей его на предыдущее Рождество. Уцепившись за эту улику мертвой хваткой, сыщики отследили всех ее владельцев и вышли на другой ломбард, на еще одну закладную и в конце концов на подозреваемого по имени Арч Свэнгер.

В свой тридцать один год Свэнгер был типичным бродягой без легального источника средств к существованию, зато уже привлекался к ответственности за мелкое воровство и торговлю наркотой. Они с матерью — пьяницей, жившей на пособие по инвалидности, — обитали в ветхом трейлере, стоявшем среди таких же развалюх. После месяца интенсивной слежки за Свэнгером его наконец доставили для допроса. Он отвечал уклончиво и немногословно и после двух часов переливания из пустого в порожнее замолчал и потребовал адвоката. При отсутствии твердых доказательств полиции пришлось его отпустить, но она продолжала следить за каждым его шагом. При этом ему несколько раз удавалось ускользнуть от наблюдения, но он всегда возвращался домой.

На прошлой неделе его снова задержали для допроса. Он потребовал адвоката.

— Ладно, и кто твой адвокат? — спросил следователь.

— Парень по фамилии Радд. Себастиан Радд.

Чего мне точно не хотелось, так это новых неприятностей с полицией. Но, как нередко говорят в нашей среде, нам не всегда дано выбирать клиентов. И каждый обвиняемый, независимо от мерзости совершенного им преступления, имеет право на адвоката. Большинство обычных граждан этого не понимают, и их это не волнует. Мне тоже все равно. Такова моя работа. Честно говоря, узнав, что Свэнгер назвал мое имя, я даже порадовался возможности поучаствовать в новом громком деле.

Однако об этом деле я буду вспоминать с содроганием всю оставшуюся жизнь. И проклинать тот день, когда так торопился в департамент полиции на первую встречу с Арчем Свэнгером.

По количеству утечек наш полицейский департамент даст фору самому ржавому водопроводу, и к моему приезду о происходящем было известно буквально всем. Перед зданием меня уже поджидал репортер с оператором, который хотел узнать, представляю ли я интересы Арча Свэнгера. Я бросил невежливое «без комментариев» и продолжил путь. Однако с этого момента никто в Городе уже не сомневался, что я его адвокат. Это же напрашивается само собой, верно? Чудовищный убийца и беспринципный адвокат, который готов защищать кого угодно.

Я был в департаменте много раз, и тут всегда кипит жизнь. Везде полно патрульных полицейских в форме, которые не упускают возможности задеть побольнее тех, кто занимается бумажной работой. Детективы в дешевых костюмах расхаживают по коридорам с хмурым видом, будто злясь на весь мир. Испуганные родственники сидят на скамейках в ожидании плохих новостей. И в любой момент можно увидеть адвоката, пытающегося о чем-то договориться с полицейским, отведя его в сторону, или торопящегося к клиенту, пока тот не наболтал лишнего.

Но сегодня в воздухе висит особое напряжение. При входе в здание я ловлю на себе больше взглядов, чем обычно. А чему тут удивляться? Убийца пойман и находится здесь, в здании. А вот идет адвокат, чтобы его вытащить. Обоих надо вздернуть на дыбе.

К тому же нельзя забывать об унижении, которому подверглась полиция на процессе Ренфроу. Он закончился всего три недели назад, а у копов долгая память. Среди них есть и такие, кто с удовольствием бы взял дубинку и сломал мне пару-другую костей, и это в лучшем случае.

Меня проводят через лабиринт коридоров и помещений в комнату для допросов. В конце прохода стоят два оперативника убойного отдела и смотрят в прозрачное с одной стороны зеркало. Один из них Лэнди Риардон — это он звонил мне, желая сообщить, что из всех адвокатов Города выбор пал на меня. Риардон — лучший детектив отдела по расследованию убийств во всем департаменте. Его выход на пенсию не за горами, и годы берут свое. Ему около шестидесяти, но выглядит он на все семьдесят, и видно, его густая седая шевелюра редко встречается с расческой. Он до сих пор курит, и глубокие морщины являются лишним тому подтверждением.

Он видит меня и кивком приглашает подойти. Другой детектив уходит.

Я ценю в Риардоне честность и принципиальность — он не направит дело в суд, если не сможет доказать вину обвиняемого. Он сделает все, чтобы найти улики, но если их нет, значит, их нет. За тридцать лет он ни разу не обвинил в убийстве невиновного. Но если Лэнди считает кого-то убийцей, то судья с присяжными придут к такому же выводу и упрячут его за решетку, не исключено, что до конца жизни.

Он вел дело Джилианы Кемп с самого начала. Четыре месяца назад у него был сердечный приступ, и врач рекомендовал ему уйти в отставку. Он нашел другого врача. Я подхожу, встаю рядом, и мы оба смотрим в одностороннее зеркало. Мы не здороваемся. Он считает всех адвокатов подонками и ни за что в жизни не опустится до того, чтобы пожать мне руку.

Свэнгер в допросной один: сидит, явно скучая, откинувшись на спину и водрузив ноги на стол.

— Что он сообщил? — спрашиваю я.

— Только свои анкетные данные и сразу попросил позвать тебя. Сказал, что читал о тебе в газетах.

— Так он умеет читать?

— Коэффициент интеллекта у него сто тридцать. Это с виду он придурок.

Что есть, то есть. Пухлое лицо с двойным подбородком; крупные коричневые веснушки от самой шеи; голова практически выбрита — на ней лишь очень короткий ежик, какой был в моде лет шестьдесят назад, еще до эпохи «Битлз». Чтобы привлечь к себе внимание, либо просто для смеха, он носит очки в неестественно большой круглой оправе со стеклами цвета морской волны.

— А что с очками?

— Куплены в аптеке, дешевые и без диоптрий. Ему не нужны очки, но он считает себя мастером по изменению внешности. Вообще-то не без оснований. В последний месяц он несколько раз он уходил от слежки, но всегда возвращался домой.

— А что на него есть?

Лэнди тяжело и устало вздыхает.

— Немного, — признается он, и я отдаю должное его честности.

Он отличный коп и не станет со мной откровенничать, но я ему верю.

— Достаточно, чтобы предъявить обвинение?

— Увы. Даже для ареста и то мало. Начальник хочет подержать его неделю-другую. Попрессовать, а там, глядишь, он и расколется. Но это все так, в расчете на авось. Черта с два! Наверное, придется его снова отпускать. Если честно, Радд, предъявить ему нам особо нечего.

— Но подозрений хватает?

Лэнди хмыкает и смеется:

— С этим у нас все в порядке. Для подозрений достаточно просто на него взглянуть. Я бы сразу дал ему десятку в одиночке за одно только первое впечатление.

— Может, пятерку, — по привычке не соглашаюсь я.

— Поговори с ним, если хочешь, а дело я тебе покажу завтра.

— Ладно, поговорю, но я никогда раньше не видел этого парня и не уверен, что стану его адвокатом. Гонорары еще никто не отменял, а он не выглядит особенно состоятельным. Если денег у него нет, то пусть им занимается департамент полиции, а я умываю руки.

— Твое дело.

Свэнгер убирает ноги со стола, поднимается, и мы знакомимся. У него твердое рукопожатие, он смотрит в глаза, разговаривает спокойно и без малейшей тревоги. Стараясь сохранить хладнокровие, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не попросить его снять очки. Если ему они нравятся, то меня просто бесят.

— Видел вас по телевизору, — говорит он. — Дело бойца, убившего рефери. Что с ним стало?

— Дело еще на рассмотрении и ждет суда. А вы сами ходите на бои без правил?

— Нет. Я смотрю их по телевизору вместе с матушкой. Но несколько лет назад подумывал о том, чтобы в них поучаствовать.

Я с трудом сдержал смех. Даже сбросив тридцать фунтов и тренируясь по восемь часов в день, он не смог бы протянуть в клетке и десяти секунд. Он бы потерял сознание еще в раздевалке. Я сажусь за стол и спрашиваю:

— Так о чем вы хотели поговорить?

— О деле той девушки, вы наверняка в курсе. Тут считают, что я в нем как-то замешан, и не дают мне проходу. Уже несколько месяцев ходят за мной по пятам, стараясь не попадаться на глаза, словно я не вижу. Второй раз притаскивают меня сюда, прям как в кино. Вы смотрите «Закон и порядок»? Эти ребята явно насмотрелись, но актеры из них никакие, улавливаете мою мысль? Тот старый седой коп — Риардон, кажется, — ему отведена роль хорошего полицейского, который хочет докопаться до истины и пытается мне помочь. А тощий, Баркли, приходит и сразу начинает орать. И они меняются. Хороший полицейский, плохой полицейский, как будто я не в курсе, что происходит. Но это не первое мое родео, приятель.

— Но первое обвинение в убийстве, верно?

— Минутку, обвинения мне еще никто не предъявлял.

— Ладно, допустим, что предъявят. И вы хотите, чтобы я взялся вас защищать?

— А иначе зачем мне нужно было вас вызывать, мистер Радд? Я не уверен, что сейчас мне нужен адвокат, но вижу, что дело к этому идет.

— Понятно. Вы работаете?

— Урывками. За сколько вы беретесь защищать в деле об убийстве?

— Зависит от того, сколько клиент может заплатить. В таком случае, как ваш, мне надо десять тысяч долларов сразу, и это только за ведение дела до предъявления официального обвинения. Участие в суде потребует совсем других денег. Если мы не договоримся, то вам придется поискать адвоката в другом месте.

— В другом месте — это где?

— В конторе государственных защитников. Там занимаются почти всеми убийствами.

— Понятно. Но только вы, мистер Радд, не приняли во внимание резонансность дела. Такие громкие процессы бывают нечасто. Красивая девушка, влиятельная семья, да еще и ребенок. Если она родила ребенка, то что с ним стало? Пресса будет сходить с ума. Так что надо учитывать: этот процесс наверняка окажется на первых полосах газет, причем уже сегодня. Я видел вас по телевизору. Я знаю, как вам нравится лаять, рычать и делать стойку перед камерами. Для моего защитника это дело станет настоящей золотой жилой. Разве не так, мистер Радд?

Он абсолютно прав, но признать это я не могу и отвечаю:

— Я не работаю бесплатно, мистер Свэнгер, даже если дело резонансное. От нехватки клиентов я не страдаю.

— Понятно, что у вас их много. Вы такой известный адвокат. Я и хотел обратиться к человеку серьезному, чтобы спасти свою шкуру. На кону моя жизнь, приятель, и с этим не шутят. Деньги я так или иначе раздобуду. Вопрос в том, возьметесь ли вы за мое дело.

Обычно к этому моменту первой встречи обвиняемый уже успевает опровергнуть обвинения. Я мысленно отмечаю, что Свэнгер этого не сделал, как и вообще не затронул вопрос о своей виновности или невиновности. На самом деле впечатление такое, что ему хочется стать обвиненным, центральной фигурой в громком судебном процессе.

— Да, — говорю я, — я согласен вас защищать, если мы договоримся о гонораре и вам действительно будет предъявлено обвинение. Не исключаю, что последнее весьма вероятно. А пока не говорите копам ни единого слова. Это понятно?

— Понятно, приятель. А вы можете сделать так, чтобы они сбавили обороты и перестали на меня давить?

— Постараюсь.

Мы снова жмем друг другу руки, и я выхожу из комнаты. Детектив Риардон на прежнем месте. Он наблюдал за нашей встречей, а может, даже и слушал разговор, хотя это незаконно. Рядом с ним Рой Кемп, отец пропавшей девушки. Он смотрит на меня с нескрываемой ненавистью, словно несколько минут, проведенные с их первым и довольно сомнительным подозреваемым, являются прямым доказательством моей причастности к исчезновению его дочери.

Мне искренне жаль этого человека и его семью, но он сейчас мечтает всадить мне пулю в затылок.

У входа в здание уже прибавилось репортеров. Увидев меня, они бросаются навстречу, но на все идиотские вопросы я отвечаю стандартным «без комментариев». Один из них громко кричит:

— Мистер Радд, ваш клиент похищал Джилиану Кемп?

Мне хочется подойти к этому клоуну и поинтересоваться, способен ли он придумать вопрос еще глупее, но вместо этого пробираюсь сквозь группу журналистов к фургону и усаживаюсь рядом с Напарником.

В шесть часов ведущие новостей сообщают, что в деле Кемп появился подозреваемый. По телевизору идут репортажи, в которых показывают, как Арча Свэнгера осаждают репортеры, когда он выходит из здания департамента полиции вскоре после моего отъезда. Согласно информации, понятное дело от неназванных, но, несомненно, находящихся внутри здания источников, он был допрошен полицией и вскоре будет арестован и обвинен в похищении и убийстве. Адвокатом он нанял Себастиана Радда, что только подтверждает его виновность! Показывают меня, недовольно косящегося на камеры.

Наконец Город может вздохнуть с облегчением. Полиция схватила убийцу. Чтобы ослабить давление, запустить процесс обработки общественного мнения и создания презумпции виновности, полицейские, как обычно, подключают прессу. Пара утечек тут и там, и сразу появляются камеры, показывающие человека, которого все заждались. Журналисты послушно отрабатывают свой хлеб, и Арча Свэнгера уже можно считать осужденным.

Зачем вообще нужен суд? Если копы не могут добиться осуждения, представив улики, они используют прессу, чтобы добиться осуждения, просто выразив подозрение.

Я много времени провожу в месте, которое официально и одновременно любовно именуется Старым судом. Это величественное здание, возведенное на рубеже веков, с большими готическими колоннами и высокими потолками, широкими мраморными коридорами, украшенными бюстами и портретами почивших в бозе судей, извилистыми лестницами и четырьмя этажами кабинетов и залов судебных заседаний. Обычно тут полно народа — юристов, ведущих дела; участников процесса, ищущих нужный зал; родственников обвиняемых по уголовным делам, боязливо блуждающих по коридорам; потенциальных присяжных заседателей с повестками в руках; копов, ожидающих своей очереди дать показания. В нашем Городе трудятся пять тысяч юристов, и порой кажется, что все они снуют по Старому суду.

Однажды утром после очередного слушания ко мне подошел человек, чье лицо мне показалось смутно знакомым, и, зашагав рядом, спросил:

— Эй, Радд, найдется минутка?

Мне не понравился ни его вид, ни тон, ни обращение. Почему бы для начала не сказать «мистер Радд»? Я продолжаю свой путь, но он не отстает.

— Мы знакомы? — спрашиваю я.

— Это не важно. Надо кое-что обсудить.

Не останавливаясь, бросаю на него взгляд. Плохой костюм, темно-бордовая рубашка, жуткий галстук, на лице несколько небольших шрамов, какие обычно оставляют кулаки и пивные бутылки.

— Надо же! — говорю я с вызовом.

— Надо поговорить о Линке.

Разум мне подсказывает, что лучше не останавливаться, но ноги просто не слушаются. К горлу подступает тошнота, а сердце бешено колотится. Я смотрю на бандита и говорю:

— Вот как? И где же Линк сегодня?

С момента его побега из камеры смертников прошло два месяца, и с тех пор мы не общались. Хотя я и не ждал от него вестей, но почему-то не сильно удивлен. Испуган — возможно, но точно не шокирован. Мы отходим в сторону, чтобы нам никто не мешал. Бандит сообщает, что его зовут Фэнго, и вероятность, что именно это имя указано в его свидетельстве о рождении, вряд ли превышает десять процентов.

Мы разговариваем в углу коридора тихими голосами, едва шевеля губами, и я стою спиной к стене, чтобы держать его ноги в поле зрения.

— У Линка сейчас непростые времена, — говорит Фэнго. — С деньгами туго, то есть туго всерьез, потому что копы следят за всеми, кто может быть связан с бизнесом. Следят за сыном, за нашими людьми, за мной, за всеми. Если я куплю сегодня билет на самолет до Майами, то копам сразу станет об этом известно. Как в удавке, понимаешь?

Хотя мне и не очень понятно, я киваю.

— Как бы то ни было, — продолжает он, — Линк считает, что ты ему должен. Он заплатил тебе кучу денег, ничего не получил взамен, считай, ты его кинул, так что теперь Линк хочет получить возмещение.

Я притворно смеюсь, как будто он меня сильно рассмешил. Хотя это действительно смехотворно — клиент хочет вернуть свои деньги после завершения дела. Но Фэнго моего веселья не разделяет.

— Это смешно! — говорю я. — И сколько же он хочет вернуть?

— Все. Сто штук баксов. Наличными.

— Понятно. Значит, всю работу я проделал бесплатно, так, что ли, Фэнго?

— Линк говорит, что работу ты провалил. Толку ноль. Он тебя нанял, потому что ты ушлый парень и должен был снять его с крючка. Но он этого не дождался, ему впаяли по полной. Он считает, это твоя вина, так что верни деньги.

— Ему впаяли по полной, потому что он убил судью. Как ни странно, но, когда такое происходит, хоть и весьма редко, другие судьи воспринимают это очень болезненно. Я предупреждал об этом Линка перед тем, как он меня нанял. Я даже оформил все в письменном виде. Я говорил ему, что это дело очень трудно выиграть, поскольку у обвинения полно бесспорных доказательств его вины. Да, он заплатил мне наличными, но я все отразил в отчетности и около трети перечислил дяде Сэму в виде налогов, а остальное уже давно потратил. Так что Линку, увы, мне отдать нечего.

К нам приближается Напарник, и я ему киваю. Фэнго тоже видит его, узнает и говорит:

— У тебя всего один питбуль, Радд, а у Линка их много. У тебя тридцать дней, чтобы собрать деньги. Я еще вернусь.

Он поворачивается и, проходя мимо Напарника, намеренно задевает его плечом. Тот может запросто свернуть ему шею прямо сейчас, но я жестом приказываю ему сохранять спокойствие. Нет никакого смысла устраивать кулачные бои в Старом суде, хотя и тут они случаются.

Правда, их участниками в основном являются адвокаты, сводящие друг с другом счеты.

Вскоре после того, как Тадео прославился убийством рефери, мне стали поступать предложения от врачей, желавших поучаствовать в шоу в качестве экспертов со стороны защиты. Всего их оказалось четверо, все с медицинскими степенями, впечатляющими резюме и опытом выступлений в зале суда перед присяжными. Они прочитали о случившемся, посмотрели видео и, по сути, предлагали одно и то же заключение, а именно: когда Тадео напал на ринге на Шона Кинга, он с юридической точки зрения был невменяем. Он не отличал добро от зла и не отдавал отчета в своих действиях.

«Невменяемость» — это юридический, а не медицинский термин. Я встретился с каждым из четырех кандидатов, навел о них справки, поговорил с другими адвокатами, которые пользовались их услугами, и остановил выбор на докторе Теслмане, живущем в Сан-Франциско. За двадцать тысяч долларов плюс накладные расходы он готов был свидетельствовать в пользу Тадео и оказать нужное влияние на присяжных. Хотя встретиться с Тадео ему еще только предстоит, он уже убежден в правильности своего заключения.

Правда может быть дорогим удовольствием, особенно когда ее излагают эксперты. Наша система наводнена «экспертами», которые никак себя не проявили ни в преподавании, ни в исследовательской работе, ни в написании научных трудов. Вместо этого они, словно наемники, бороздят просторы страны и дают нужные показания за солидный гонорар. Возьмите любой вопрос, или набор фактов, или таинственную причину, или необъяснимый результат — не важно что, — и к вашим услугам целая толпа специалистов с ученой степенью, которые предлагают самые невероятные теории на любой вкус. Они себя рекламируют. Предлагают услуги. Отслеживают судебные процессы. Посещают конференции, на которые съезжаются адвокаты, чтобы выпить и обменяться опытом. Хвастаются тем, что сумели добиться вынесения «своих вердиктов».

Их провалы редко привлекают внимание. Иногда их дискредитируют на жестких перекрестных допросах в открытом судебном заседании, но они все равно остаются в бизнесе, поскольку часто добиваются желаемого результата. В уголовном процессе эксперту достаточно убедить только одного присяжного, чтобы жюри не смогло вынести единогласного решения и судебное дело было отправлено на пересмотр. А если и при пересмотре не будет единогласного мнения, обвинение, как правило, отказывается от дальнейшего судебного преследования.

Я встречаюсь с Тадео в тюремной комнате для посещений, нашем обычном месте, и обсуждаю возможную роль доктора Теслмана в его защите. Эксперт будет свидетельствовать, что у Тадео произошло помутнение рассудка, он не понимал, что делает, и не помнит, что тогда произошло. Тадео эта новая теория нравится. Да, если подумать, он действительно спятил. Я называю сумму гонорара эксперта, и он говорит, что денег у него нет. Я уже поднимал вопрос о своем гонораре, и тогда у него с деньгами было еще хуже. Понятно, я буду защищать Тадео Запату просто потому, что люблю его. Ну, и ради славы тоже.

В чистом виде теория О. Джея Симпсона[7] об адвокатском вознаграждении, воплощенная на практике: я ничего вам не плачу; само участие в процессе — ваш счастливый билет; вы потом напишете книгу и обогатитесь.

Я направляю в суд соответствующее уведомление, составленное конторой двух Гарри, о том, что защита будет настаивать на признании подсудимого невменяемым в момент его нападения на рефери. Главный прокурор, Макс Мансини, как обычно, выражает недовольство, поскольку налицо неопровержимые доказательства вины подсудимого Запаты и дело получило большой общественный резонанс. Макс полностью контролирует подготовку к суду. Он по-прежнему предлагает пятнадцать лет за тяжкое убийство второй степени. Я настаиваю на десяти, хотя и не уверен, что на этих условиях мой клиент согласится признать вину. Прошло уже несколько недель, и Тадео, получивший право на продолжительные бесплатные юридические консультации, положенные тюремным заключенным, еще больше укрепился во мнении, что я смогу его вытащить, потянув за нужные ниточки. Он рассчитывает на какую-нибудь юридическую хитрость, в существовании которой не сомневается никто из сокамерников.

Доктор Теслман приезжает в Город, и мы вместе обедаем. До выхода на пенсию он был практикующим психиатром, который никогда не испытывал желания преподавать или возиться с пациентами. Состояние невменяемости всегда вызывало у него особый интерес — преступление страсти, непреодолимый импульс, момент, когда ум так наполнен эмоциями и ненавистью, что приказывает телу действовать силой, а посему оно никогда не является намеренным. Он предпочитает говорить сам, полагая, что это убедит меня в его компетентности. Я слушаю его чушь и стараюсь представить, какое впечатление он произведет на присяжных. Он располагает к себе, уверен, умен и хороший собеседник. К тому же он из Калифорнии, а это две тысячи миль отсюда. Все судебные адвокаты знают, что чем большее расстояние преодолел эксперт, тем больше доверия он вызывает у жюри.

Я выписываю чек на половину гонорара. Вторую половину он получит на суде.

Он беседует с Тадео два часа и — надо же! — теперь совершенно уверен, что парень отключился, потерял рассудок и не помнит, как избивал рефери.

Так что теперь у нас есть линия защиты, пусть даже весьма шаткая. Я не питаю особых иллюзий, поскольку обвинение предъявит двух или трех своих экспертов, ничуть не менее убедительных, чем Теслман, и все они постараются сразить нас остротой своего ума. Когда я вызову Тадео для дачи показаний, он будет выглядеть достаточно прилично, может, даже сумеет выдавить слезу, но на перекрестном допросе Мансини сделает из него отбивную.

С видео не поспоришь. Я по-прежнему не сомневаюсь, что присяжные будут пересматривать запись снова и снова и сомнений у них не возникнет. Они с усмешкой воспримут разглагольствования Теслмана и посмеются над словами Тадео, после чего вынесут обвинительный приговор. В случае признания его виновным он получает от двадцати до тридцати лет. В день суда мне, возможно, удастся уговорить прокурора снизить срок до двенадцати-пятнадцати.

Но как мне убедить упрямого двадцатидвухлетнего парня признать себя виновным, чтобы ему дали пятнадцать лет? Напугать тем, что он может получить тридцать? Сомневаюсь. Великий Тадео Запата никогда ничего не боялся.

Сегодня Старчеру исполняется восемь лет. В издевательском постановлении суда, регламентирующем время, которое я могу проводить с сыном, черным по белому написано, что в дни его рождения мне положено два часа.

Его мать считает, что два часа — это слишком много. По ее мнению, одного часа хватит за глаза, а еще лучше, если мы не будем встречаться вовсе. Ее цель — вообще убрать меня из его жизни, но я этого не допущу. Может, отец из меня действительно никудышный, но я стараюсь. И вполне вероятно, наступит день, когда парнишка захочет проводить время со мной, устав от общества двух постоянно ругающихся матерей.

И вот я сижу в «Макдоналдсе» и жду наступления своих двух часов. Наконец подъезжает Джудит в адвокатском «ягуаре». Они со Старчером вылезают из автомобиля и заходят внутрь. Увидев меня, Джудит кривится и передает мне сына с недовольной миной:

— Я вернусь в пять часов.

— Но сейчас уже четверть пятого, — возражаю я, но она удаляется, не удостаивая меня ответом.

Старчер устраивается напротив.

— Как дела, приятель?

— Нормально, — бормочет он, явно опасаясь сказать лишнее. Я представить не могу, какими инструкциями она его накачала по дороге сюда. Ничего не ешь, ничего не пей. Не играй на площадке. Вымой руки. Не отвечай на вопросы, если «он» будет выспрашивать обо мне или Эйве или вообще о нашем доме. Не пытайся хорошо провести время.

Обычно при встречах со мной Старчеру требуется несколько минут, чтобы перестать нервничать и успокоиться.

— С днем рождения, — говорю я.

— Спасибо.

— Мама сказала, что в субботу у тебя будет большой праздник. Много друзей, пирожные и все такое. Тебе должно понравиться.

— Наверное.

Меня, конечно, туда не пригласили. Это его дом, место, где он проводит половину жизни с Джудит и Эйвой. Я там никогда не был.

— Есть хочешь?

Он осматривается по сторонам. Это же «Макдоналдс», настоящий рай для ребенка, где все специально продумано так, чтобы людям захотелось отведать блюда, которые куда аппетитнее выглядят на развешанных повсюду рекламных плакатах, чем на тарелках. Его взгляд останавливается на изображении нового микса с мороженым. Выглядит довольно привлекательно.

— Я, наверное, возьму попробовать. А ты?

— Мама говорит, что здесь мне ничего есть нельзя. Тут для меня все вредно.

Но сейчас мое время, а не Джудит. Я улыбаюсь и наклоняюсь к нему, будто мы заговорщики:

— Но мамы же здесь нет, верно? Я ей ничего не скажу, и ты ничего не скажешь. Это будет наша мужская тайна, договорились?

Он с довольным видом улыбается и кивает:

— Договорились.

Я вытаскиваю из-под стола коробку в яркой упаковке и ставлю на стол.

— Это тебе, приятель. С днем рождения. Давай, открывай.

Он хватает коробку, а я иду к стойке. Когда я возвращаюсь с запотевшими бокалами с плавающим наверху мороженым, Старчер разглядывает разложенную на столе доску с нардами. В детстве дедушка научил меня играть сначала в шашки, потом в нарды, а затем и в шахматы. Мне очень нравились самые разные настольные игры, и я всегда получал их в подарок на день рождения и Рождество. К десяти годам у меня собралась настоящая коллекция. Она хранилась в моей комнате, и я ее тщательно оберегал. Во все настольные игры я выигрывал практически всегда, но моей любимой были нарды, и я постоянно приставал к деду, матери, друзьям, вообще ко всем с просьбой сыграть со мной. В двенадцать лет я занял третье место на городском детском турнире. В восемнадцать выступал во взрослых турнирах. В колледже я играл на деньги, пока другим студентам не надоело испытывать судьбу.

Я надеюсь, что сын унаследовал от меня эту черту. С годами становится все заметнее, что он почти наверняка будет похож на меня, у него будет моя походка, и он будет говорить как я. Он очень смышленый, хотя, справедливости ради, должен признать, что в этом немалая заслуга его матери. Джудит с Эйвой не позволяют ему играть в видеоигры. И после суда над Ренфроу я им очень за это благодарен.

— Что это? — спрашивает он, забирая бокал с напитком и не сводя глаз с доски.

— Это настольная игра. Она называется нарды и была придумана много веков назад. Я научу тебя в нее играть.

— Она, наверное, трудная, — говорит он, набирая в ложку мороженое.

— Вовсе нет. Я начал в нее играть, когда мне было восемь лет. Тебе понравится.

— Ладно, — соглашается он, готовый сразиться. Я расставляю фишки и объясняю правила.

Напарник оставляет фургон на забитой машинами стоянке и заходит в торговый центр. Там он направится в двухэтажный ресторан, расположенный в одном из крыльев комплекса, и найдет место у окна в маленьком баре на верхнем этаже. Оттуда он будет наблюдать за фургоном и заметит, если за ним следит кто-то еще.

В четыре часа Арч Свэнгер стучит в дверь фургона. Я открываю. Добро пожаловать в мой офис. Он садится в удобное кресло с откидной спинкой и осматривается. Улыбается при виде кожи, телевизора, стереосистемы, дивана и холодильника.

— Круто! — одобрительно замечает он. — Это ваш офис?

— Он самый.

— Я думал, у такой важной шишки наверняка шикарный офис в одном из этих высоких зданий.

— Так и было, пока в него не кинули бутылку с зажигательной смесью. Теперь я предпочитаю быть движущейся мишенью.

Он смотрит на меня, будто пытаясь понять, не шутка ли это. Дурацкие синие очки он сменил на скромные черные, отчего выглядит даже интеллигентно. На голове черная фетровая кепка, причем приличного качества. Его новый внешний облик производит благоприятное впечатление, что только подтверждает эффективность маскировки. С расстояния в десять футов узнать в нем прежнего человека практически невозможно.

— Вы это серьезно насчет поджога офиса? — спрашивает он.

— Это случилось пять лет назад. Только не спрашивайте, кто его устроил, ведь я не знаю. Думаю, какой-нибудь торговец наркотой или полицейский, работающий под прикрытием. Лично я считаю, что наркополицейский, потому что полиция не проявила никакого энтузиазма при расследовании поджога.

— Вот что мне в вас нравится, мистер Радд. Я могу вас называть Себастианом?

— Я предпочитаю «мистер Радд», пока вы меня не наняли. А если наймете, можете звать меня Себастианом.

— Ладно, мистер Радд, мне нравится, что копы от вас не в восторге, как и вы от них.

— Я знаком со многими полицейскими, и мы неплохо ладим, — возражаю я, слегка покривив душой. Мне нравятся только Нейт Спурио и еще пара копов. — Поговорим о деле. Я беседовал с детективом Лэнди Риардоном. Улик у них мало. Они уверены в вашей виновности, но доказать это пока не могут.

Сейчас для него наступил самый подходящий момент заявить о своей невиновности. Что-нибудь простое и неоригинальное, типа «они взяли не того парня», было бы вполне уместным. Но вместо этого он говорит:

— Я уже сталкивался с адвокатами — в основном их назначал суд, — но никогда не чувствовал, что могу им доверять, понимаете? А вот вам, мне кажется, доверять можно, мистер Радд.

— Вернемся к делу, Арч. За десять тысяч долларов я возьмусь представлять ваши интересы на стадии подготовки обвинительного акта. После предъявления обвинения моя работа заканчивается. Тогда мы сядем и обсудим условия нашего дальнейшего сотрудничества.

— У меня нет десяти тысяч долларов, и я считаю, что это слишком много за работу до предъявления обвинения. Я знаю, как работает система.

Вообще-то он прав. Десять штук баксов для начальных стычек слегка чересчур, но я всегда начинаю с высокой планки.

— Я не собираюсь торговаться, Арч. Я известный адвокат, и клиентов у меня хватает.

Из нагрудного кармана рубашки он вытаскивает сложенный чек.

— Тут пять тысяч со счета моей матери. Больше у нас нет.

Я разворачиваю чек. Местный банк. Пять тысяч. Подписано Луизой Пауэлл.

— Пауэлл, ныне покойный, был ее третьим мужем, — поясняет он. — Мои родители развелись, когда я был ребенком. Не видел дорогого папочку уже не помню сколько.

Пять штук баксов позволят мне остаться в деле и в центре внимания прессы, и это неплохой гонорар за первые один или два раунда. Я складываю чек, засовываю в нагрудный карман и достаю контракт на оказание юридических услуг. Мобильник, лежащий передо мной на столе, начинает вибрировать. Звонит Напарник.

— Прошу меня извинить. Я должен ответить.

— Это же ваш офис.

— В белом джипе в пятидесяти футах два копа, — сообщает Напарник. — Только что приехали и следят за фургоном.

— Спасибо. Держи меня в курсе. — Я поворачиваюсь к Свэнгеру:

— Твои приятели тебя выследили. Они знают, что ты здесь, и знают мой фургон. Но ничего плохого во встрече клиента с адвокатом нет.

Он качает головой:

— Они все время сидят у меня на хвосте. Вы должны мне помочь.

Мы медленно проходим по всем пунктам контракта. Когда все пункты разъяснены, мы оба его подписываем. На всякий случай я предупреждаю:

— Я прямо сейчас отправляюсь в банк. Если чек не примут, контракт аннулируется. Это понятно?

— Вы думаете, я способен всучить вам фальшивый чек?

Я не могу сдержать улыбки:

— Его выписала ваша мать. Я предпочитаю не рисковать.

— Она много пьет, но не мошенница.

— Извините, Арч, я совсем не это имел в виду. Просто такое со мной уже не раз случалось.

— Ладно, чего там.

Какое-то время мы молча разглядываем стол, наконец я спрашиваю:

— Раз у вас теперь есть адвокат, может, хотите что-то обсудить?

— А в этом чудесном маленьком холодильнике есть пиво?

Я достаю банку пива. Он открывает ее и делает большой глоток. Потом одобрительно смеется:

— Наверное, это самое дорогое пиво, которое мне доводилось пить.

— Это как посмотреть. Не забывайте, что ни один другой адвокат не угостит вас пивом у себя в офисе.

— Что верно, то верно. Вы — первый. — Он делает еще глоток. — Послушайте, Себастиан, ведь я могу вас теперь так называть, раз уж раскошелился на гонорар и мы подписали контракт?

— Теперь можете.

— Ладно, Себастиан, а что кроме пива я еще получу за свои пять тысяч долларов?

— Для начала консультации по правовым вопросам. И защиту — у полицейских больше не будет искушения вас схватить и прессовать на допросах продолжительностью в десять часов. Они будут вынуждены соблюдать закон. У меня неплохие отношения с инспектором Риардоном, и я постараюсь его убедить, что у них слишком мало улик, чтобы доводить дело до суда. Но если новые улики появятся, вероятность, что мне станет о них известно, весьма велика.

Он опрокидывает остатки содержимого банки в рот и вытирает губы рукавом. Типичный студент-разгильдяй не смог бы прикончить пиво быстрее. У него снова появляется удобный случай сказать что-нибудь, типа «никаких улик нет», но он, рыгнув, просто спрашивает:

— А если меня арестуют?

— Тогда я приеду в тюрьму и попытаюсь вас вытащить, что мне наверняка не удастся. В нашем Городе при обвинении в убийстве под залог не выпускают. Я подам разные ходатайства и подниму шум. У меня есть связи с прессой, и туда просочится информация, что у полиции плохо с доказательной базой. Я начну давить на прокурора.

— Не очень-то много за пять тысяч долларов. А можно мне еще пива?

Я секунду размышляю, потом решаю, что больше двух банок он не получит, во всяком случае, у меня в офисе. Я передаю ему пиво и говорю:

— Если тебя смущает наша договоренность, Арч, я готов вернуть тебе деньги прямо сейчас. Как я уже говорил, я востребованный адвокат и клиентов у меня хватает. Пять тысяч баксов мне погоды не сделают.

Он открывает банку и делает большой глоток.

— Вернуть тебе чек? — интересуюсь я.

— Нет.

— Тогда хватит скулить насчет гонорара.

Он поднимает на меня глаза, и я вдруг ощущаю на себе холодный и пустой взгляд убийцы. Такие взгляды мне уже приходилось видеть.

— Они меня прикончат, Себастиан. Копы ничего не могут доказать, не могут найти того, кого ищут, и на них постоянно давят со всех сторон. Они боятся меня, потому что в случае ареста им придется иметь дело с вами, и не хотят обращаться в суд, потому что у них нет улик. Только представьте, что в таком громком процессе будет вынесен вердикт о невиновности. И чтобы решить все проблемы разом, они меня просто устранят, и тогда все будут довольны. Я это знаю, они сами сказали мне это открытым текстом. Не детектив Риардон. И не большие шишки из департамента. Это были патрульные, из тех, что круглосуточно не спускают с меня глаз. Они следят за мной постоянно, даже когда я сплю в трейлере. Они не дают мне покоя, осыпают проклятиями, угрожают. И я знаю, что они меня убьют, Себастиан. Вы и сами в курсе, как сильно прогнил наш департамент. — Он замолкает, снова прикладываясь к банке.

— Не думаю, — возражаю я. — Да, в полиции есть отморозки, но я никогда не слышал, чтобы подозреваемого в убийстве убирали только потому, что нет возможности его прищучить.

— Я знаю, как они прикончили одного парня, который промышлял наркотой. Выдали это за разборку при сорвавшейся сделке.

— Не стану спорить.

— Только есть одна проблемка, Себастиан. Если мне всадят пулю в башку, то тело девушки никогда не найдут.

У меня перехватывает дыхание, но мне удается ничем не выдать волнения. В том, что обвиняемый отрицает свою вину до последнего, нет ничего удивительного. Но чтобы он признавал ее, да еще с самого начала — просто неслыханно. Я никогда не спрашиваю подсудимых, виновны ли они, — в этом нет никакого смысла, они все равно солгут.

— Так вам известно, где ее тело? — осторожно спрашиваю я.

— Давайте начистоту, Себастиан. Теперь вы мой адвокат, и я могу ничего от вас не скрывать, так? Если бы я убил десять девушек, спрятал их тела и все бы вам рассказал, то вы и тогда ни с кем не поделились бы этой информацией, так?

— Так.

— Никогда?

— Есть одно исключение из правил. Если вы что-то мне расскажете без передачи другим и я сочту, что это представляет угрозу для других людей, то я имею право сообщить об этом властям. Во всех других случаях я обязан молчать.

Он удовлетворенно улыбается и делает глоток.

— Расслабьтесь, никаких десять девушек я не убивал. Как и не сказал, что убил Джилиану Кемп. Но я знаю, где похоронено ее тело.

— И вы знаете, кто ее убил?

После недолгой паузы он говорит, что да, после чего снова замолкает. Я лезу в холодильник и достаю пиво себе. Несколько минут мы молча пьем. Он внимательно за мной наблюдает, будто слышит, как колотится у меня сердце. Наконец я не выдерживаю:

— Ладно, я не задаю никаких вопросов, но, может, вы считаете важным, чтобы кто-то, пусть даже я, был в курсе, где она?

— Да, но мне надо об этом подумать. Может, я скажу завтра. А может, и нет.

Я думаю о семье Кемп и о том невыразимом страдании, в котором проходит их жизнь. Меня захлестывает ненависть к этому парню и желание упрятать его за решетку, если не сказать больше. Он тут сидит у меня в фургоне и невозмутимо потягивает пиво, а семья девушки сходит с ума от переживаний.

— Когда ее убили? — спрашиваю я, стараясь выведать побольше.

— Не могу сказать точно, но я не убивал, клянусь. И в заточении она не рожала, если вы об этом. И на черном рынке ребенка не продавали.

— Вам многое известно, верно?

— Даже слишком, и за это меня могут убить. Думаю, мне даже придется исчезнуть.

— Побег — прямое подтверждение виновности. В суде это используют против вас. Я бы не советовал вам сбегать.

— Выходит, лучше остаться и получить пулю?

— Арч, полицейские не убивают подозреваемых в убийстве, можете мне поверить.

Он сминает банку и оставляет ее на столе.

— Сегодня мне больше нечего сказать, Себастиан. Еще увидимся.

— Мой номер у вас есть.

Он открывает дверь и выходит. Напарник видит, как он озирается, пытаясь определить, где находятся полицейские, и исчезает в торговом центре. Мы с Напарником сразу едем в банк. Чек там не принимают. Я пытаюсь дозвониться до него целый час, и он наконец берет трубку. Приносит извинения и обещает, что завтра все уладит. Что-то мне подсказывает: верить ему нельзя.

В половине пятого утра звонит мой мобильник. Я хватаю его и не узнаю высветившийся на дисплее номер. Это всегда означает неприятности.

— Слушаю, — говорю я.

— Привет, Себастиан. Это я, Арч. Есть минутка?

Само собой, Арч. Как ни странно, но посреди ночи я не особенно занят. Делаю глубокий вдох и отвечаю:

— Конечно, Арч, минутка у меня есть. Сейчас четыре утра, поэтому надеюсь, причина для звонка у вас важная.

— Меня нет в Городе, другими словами, я в бегах. Я оторвался от слежки и ускользнул, так что теперь им меня никогда не поймать.

— Это большая ошибка, Арч. Найдите себе нового адвоката.

— Мой адвокат вы, Себастиан.

— Чек оказался фальшивым, Арч. Помните, о чем мы договаривались?

— Он до сих пор у вас, так что попробуйте погасить его сегодня. Клянусь, все будет в порядке. — Он говорит отрывисто, будто никак не может отдышаться после бега. — Послушайте, Себастиан, я хочу вам сказать, где девушка. Ладно? На случай, если со мной что-то случится. Тут замешаны и другие люди, и мне может сильно не поздоровиться. Понимаете, о чем я?

— Не очень.

— Я не могу всего объяснить, Себастиан. Все очень сложно. За мной гонятся, причем не только полиция, но и ребята, по сравнению с которыми копы просто пай-мальчики.

— Мне очень жаль, Арч, но помочь ничем не могу.

— Вы когда-нибудь видели рекламный щит на федеральной автотрассе примерно в часе езды на юг? Большой и яркий указатель на кукурузном поле со словами «Возвращаем стерилизованным мужчинам фертильность!». Вы когда-нибудь видели его, Себастиан?

— Не думаю.

Голос разума твердит мне, что самое лучшее — немедленно повесить трубку. Просто нажать отбой, и все! И никогда больше с ним не разговаривать. Но я не могу себя заставить так поступить.

Он же становится оживленным, будто тема его искренне забавляет:

— «Доктор Ву возвращает стерилизованным мужчинам фертильность. Принимаются любые страховки. Звоните круглосуточно. Звонок бесплатный». Вот там она и похоронена, Себастиан, прямо под этим щитом рядом с кукурузным полем. За два года до моего рождения отец сделал себе стерилизацию. Не знаю, что уж там пошло не так, но для матери беременность оказалась полной неожиданностью. Может, она еще кого завела на стороне. Тогда непонятно, кто мой отец, верно? Похоже, это так и останется тайной. Но сама идея вазэктомии всегда приводила меня в восхищение. Всего-то пара надрезов, сразу отпускают домой, и всю оставшуюся жизнь стреляешь холостыми. А вы сами не стерилизовались, Себастиан?

— Нет.

— Так я и думал. Видно, что вы жеребец.

— Так вы закопали ее там — вы это хотите сказать, Арч?

— Я ничего не говорю, Себастиан. Разве что до свидания и спасибо, что сохраните это в тайне. Я еще с вами свяжусь.

Я закутываюсь в одеяло и устраиваюсь посидеть на маленькой террасе. На улице холодно и темно, а на улицах далеко внизу тихо и пустынно. В такие моменты я часто задаюсь вопросом, почему стал адвокатом по уголовным делам. Почему решил посвятить свою жизнь защите людей, совершивших ужасные преступления? Обычно стандартных причин бывает достаточно для обретения внутреннего покоя, но не в такие моменты, как сейчас. Я думаю об архитектуре, которой бы наверняка посвятил свою жизнь, если бы не стал адвокатом. С другой стороны, у меня есть знакомые архитекторы, и их тоже мучают проблемы.

Вариант первый. Свэнгер говорит правду. В этом случае обязан ли я из соображений этики и долга хранить молчание? Вопрос в том, находимся ли мы с ним в отношениях адвоката и клиента, другими словами, являюсь ли я его адвокатом? Ответ — и нет, и да. Мы подписали контракт, но он нарушил его, вручив мне фальшивый чек. Отсутствие контракта означает отсутствие обязательств представлять его интересы, но тут не все так просто. Мы встречались с ним дважды, и при каждой встрече он считал меня своим адвокатом. Оба раза, без сомнения, являлись общением клиента с адвокатом. Он консультировался по юридическим вопросам. Я давал эти консультации. Он в целом следовал моим советам. Он доверился мне. Рассказывая о теле, он, несомненно, считал, что разговаривает со своим адвокатом.

Вариант второй. Допустим, я его адвокат, я его больше никогда не увижу и решаю обо всем рассказать полиции. Это явится серьезным нарушением доверия клиента, за что, скорее всего, меня лишат права заниматься адвокатской практикой. Но кто на меня пожалуется? Если он в бегах или его убьют, то как он сможет мне навредить?

Вариант третий. Если тело действительно там, где Свэнгер говорит, а я расскажу об этом полиции, то на него откроют охоту, схватят, подвергнут суду, вынесут обвинительный приговор и казнят. Он возложит вину на меня и будет прав. Моя карьера на этом завершится.

Вариант четвертый. Я не могу рассказать об этом полиции ни при каких обстоятельствах. Они не знают, что мне известно, а сам я им об этом не скажу. Я думаю о семье Кемп и страданиях их близких, но не могу не соблюдать конфиденциальность отношений между клиентом и адвокатом. Есть вероятность, что семья так и не узнает, где покоится тело.

Вариант пятый. Свэнгер лжет. Ему слишком хотелось, чтобы я был в курсе. Он преследует свои цели и втягивает меня в какие-то грязные игры, что добром точно не кончится. Он знал, что чек не примут. Ни его бедная мать, ни он сам никогда в жизни не держали в руках пяти тысяч долларов.

Вариант шестой. Свэнгер не лжет. Я могу устроить утечку информации через своего крота в департаменте Нейта Спурио. Тело найдут. Свэнгера поймают, подвергнут суду, а я буду держаться от процесса как можно дальше. Если это он убил девушку, я хочу, чтобы он оказался за решеткой.

Я прокручиваю в голове еще несколько возможных сценариев, но все только запутывается еще больше. В половине шестого я ставлю варить кофе. Пока он готовится, я расставляю на бильярдном столе пирамиду и разбиваю ее мягким ударом. Сосед по площадке пожаловался на громкий треск шаров в неурочное время, поэтому сейчас я решил поработать над точностью. Я обхожу стол, кладу в угол «восьмерку», наливаю крепкий кофе и возвращаюсь к игре. Потом снова расставляю пирамиду, и «четверка» останавливается в дюйме от лузы. Тридцать три очка за один подход. Неплохо.

Возвращение стерилизованным мужчинам фертильности?

За мной следит полиция, но не очень рьяно. По словам Напарника, я нахожусь под наблюдением только днем. После того как мы со Свэнгером встретились у меня в фургоне, слежка была очень плотной, но с тех пор прошло больше недели. Напарник высаживает меня в испаноязычной части Города у неказистого автосалона, торгующего подержанными автомобилями. В свое время я помог его владельцу Кену избежать тюрьмы, и мы оба знаем, что мои услуги ему еще обязательно понадобятся. Он любит сомнительные сделки, причем чем сомнительнее, тем лучше, и новое появление спецназа с ордером на арест — лишь вопрос времени.

За двадцать баксов налом в день Кен дает мне в аренду исправную машину из своего непрезентабельного автопарка и не задает вопросов. Время от времени я пользуюсь этой возможностью, если опасаюсь слежки. Мой черный фургон «форд» слишком заметен. А вот помятый универсал «субару», который выбрал для меня Кен, точно не привлечет внимания. Мы с ним немного болтаем, шутливо переругиваясь, и я уезжаю.

Какое-то время я катаюсь по неблагополучной части Города, поглядывая в зеркало заднего вида. Наконец выбираюсь боковыми улочками на федеральную автотрассу и, убедившись, что слежки за мной нет, направляюсь на юг. На пятьдесят второй миле от Города вижу рекламный щит доктора Ву на другой стороне дороги. Как и говорил Свэнгер, он большой и стоит на краю кукурузного поля. Рядом с рекламным обещанием изображено крупное глуповатое лицо доктора — он словно разглядывает машины, направляющиеся на север. На следующем съезде с шоссе я разворачиваюсь, проезжаю четыре мили и останавливаюсь возле щита. Мимо с ревом проносятся грузовики, заставляя мой маленький «субару» буквально подпрыгивать на месте. Вдоль обочины прорыта канава, заросшая сорняками и заваленная мусором, а за ней тянется ограда из металлической сетки с плетями вьющихся растений. Между оградой и кукурузным полем проходит покрытая гравием дорога. Фермер, которому принадлежит участок, вырезал узкий прямоугольник земли и сдал в аренду компании, владеющей рекламными щитами. В центре участка четыре большие металлические опоры держат рекламный щит. Вокруг все поросло сорняками и валяется мусор, тянутся вверх несколько случайно уцелевших стеблей кукурузы. А над всем этим доктор Ву с улыбкой взирает на проезжающие машины, предлагая свои услуги. Лично я бы ни за что не доверил ему свои половые железы.

Хотя у меня и нет соответствующего опыта, мне кажется, что под покровом темноты тут можно запросто остановиться, вырыть могилу, перетащить в нее тело, засыпать и забросать сверху мусором. А потом просто подождать, пока со сменой времен года земля осядет и со стороны место будет выглядеть нетронутым.

Но зачем выбирать место, расположенное так близко к федеральной автотрассе, по которой ежедневно проезжают двадцать тысяч машин? Понятия не имею. Впрочем, я пытаюсь уразуметь, что творится в голове больного психа. Наверное, срабатывает принцип, согласно которому лучший способ спрятать — это оставить на самом виду. А в три ночи тут наверняка ездят редко.

Я смотрю на сорняки под щитом, думаю о родных Джилианы Кемп и проклинаю день, когда встретил Арча Свэнгера.

Через два дня, когда я нахожусь по делам в Старом суде, приходит эсэмэска от детектива Риардона. В ней говорится, что мы должны встретиться, и как можно скорее. Дело срочное. Через час Напарник высаживает меня возле департамента полиции, и я быстро направляюсь в тесный и душный кабинет Риардона. Никакого приветствия и никаких рукопожатий. Правда, я на это и не рассчитывал.

— Есть минутка? — буркает он.

— Я же приехал, — отвечаю я.

— Садись.

Сесть можно только на обтянутую кожей пыльную скамью, заваленную папками. Бросив на нее взгляд, я отказываюсь:

— Постою.

— Дело твое. Ты знаешь, где Свэнгер?

— Нет, понятия не имею. Я думал, что он у вас под колпаком.

— Был, но сумел ускользнуть. Уже неделю никаких следов, ничего. Испарился. — Он опускается на деревянный вращающийся стул и кладет обе ноги на стол. — Ты по-прежнему его адвокат?

— Нет. Когда он меня нанял, всучил фальшивый чек. Наш контракт недействителен.

На его губах появляется усмешка:

— Но он так не считает. Вот это пришло на мой рабочий телефон сразу после полуночи. — Он тянется к допотопному автоответчику и нажимает две клавиши.

После гудка слышится голос Арча:

— Это сообщение детективу Лэнди Риардону. Звонит Арч Свэнгер. Я в бегах и возвращаться не собираюсь. Вы, ребята, травили меня несколько месяцев, и я устал. Моя бедная мать сходит с ума из-за постоянной слежки. Пожалуйста, оставьте ее в покое. Она ни в чем не виновата, как и я. Вам отлично известно, что я не убивал той девушки и не имею со всем этим ничего общего. Мне бы хотелось все рассказать тем, кто готов выслушать, но, если я вернусь, меня просто схватят и упрячут за решетку. У меня есть важные сведения, Риардон, и я хотел бы ими поделиться. Я знаю, где она сейчас. Вам это интересно?

Устанавливается долгое молчание. Я вопросительно смотрю на Риардона, и он поясняет:

— Еще не все.

Кашлянув пару раз, Арч снова начинает говорить, но голос его дрожит, будто от волнения:

— Всего три человека знают, где она зарыта, Риардон. Всего трое. Я, парень, который ее убил, и мой адвокат Себастиан Радд. Я рассказал Радду, потому что он как адвокат не может ни с кем этим поделиться. Ну не маразм ли, Риардон? Зачем адвокату хранить такие тайны? Поймите меня правильно: я ничего не имею против Радда. Черт, я даже его нанял. А если вдруг вам повезет и вы меня поймаете, то моим защитником будет Радд. — Помолчав, он закончил словами: — Мне пора, Риардон. Еще объявлюсь.

Я подхожу к скамье и сажусь прямо на папки. Риардон выключает автоответчик и, сцепив пальцы, опирается на локти.

— Звонок был сделан с мобильника по предоплаченной симке, и отследить ее нам не удалось. Мы понятия не имеем, где он.

Делаю глубокий вдох и пытаюсь собраться с мыслями. В том, что Свэнгер проинформировал полицию, будто мне известно, где закопано тело, нет никакого смысла. Абсолютно! И то, что он сначала рвался рассказать об этом мне, а теперь еще и полиции, лишь усиливает мои сомнения в его искренности. Он мошенник, может, даже серийный убийца, псих, который получает от вранья кайф. Но кем бы он ни был и чем бы ни руководствовался, меня он подставил капитально, и я не представляю, как буду выкручиваться.

Неожиданно распахивается дверь, и на пороге появляется Рой Кемп — заместитель начальника департамента полиции и отец пропавшей девушки. Закрыв дверь, он делает шаг в мою сторону. Рой — крутой мужик, бывший морской пехотинец, с квадратной челюстью и ежиком седых волос. Усталые и покрасневшие глаза говорят о перенесенных страданиях. И еще в его глазах горит такая ненависть, что у меня по коже бегут мурашки, а воротник рубашки моментально становится влажным от выступившей испарины.

Риардон поднимается с места и, хрустнув пальцами, словно собирался сжать их в кулаки, смотрит на меня убийственным взглядом.

Показывать слабость перед лицом полицейского, прокурора, судьи или даже присяжных нельзя ни при каких обстоятельствах, но сейчас изобразить уверенность просто невозможно, не говоря уже о том, чтобы держаться со свойственной мне дерзостью.

Кемп сразу берет быка за рога:

— Где она, Радд?

Я медленно поднимаюсь с места, поднимаю обе руки и говорю:

— Мне надо подумать, ладно? Вы застали меня врасплох. А у вас было время устроить мне эту засаду. Дайте мне подумать, ладно?

— Мне плевать на всю твою конфиденциальность, этику и прочее дерьмо, Радд, — говорит Кемп. — Ты понятия не имеешь, что мы переживаем. Одиннадцать месяцев и восемнадцать дней сущего ада. Жена не встает с постели. Вся семья не находит себе места. Мы дошли до ручки, Радд.

Несмотря на грозный вид, Рой Кемп — просто человек, доведенный до отчаяния не отпускающей ни на минуту болью, отец, живущий в вечном кошмаре. Ему нужно тело и могила, возле которой они с женой могли бы опуститься на колени и молиться. Нет ничего хуже ужаса неизвестности. Он загораживает мне проход к двери, и я не уверен, что он не пустит в ход кулаки.

— Послушайте, шеф, вы полагаете, что Арч Свэнгер говорит правду, а это может быть не так.

— Ты знаешь, где моя дочь?

— Я знаю, что сказал Арч Свэнгер, но не знаю, правда ли это. Если честно, я сильно в этом сомневаюсь.

— Так скажи нам. А мы проверим.

— Все не так просто. Я не могу разглашать то, что он сообщил мне в конфиденциальном порядке, и вы это знаете.

Кемп закрывает глаза. Я опускаю глаза и вижу, что оба его кулака сжаты. Он медленно их разжимает. Я перевожу взгляд на Риардона, который не спускает с меня глаз, потом снова смотрю на Кемпа. Его воспаленные глаза чуть приоткрываются. Он кивает и произносит:

— Ладно, Радд, пусть будет по-твоему. Но мы тебя заставим.

Если честно, я полностью на их стороне. Я бы с удовольствием им все выложил, хочу, чтобы девушка наконец обрела покой в нормальной могиле, хочу помочь им выследить Свэнгера и с удовлетворением увидеть, как жюри признает его виновным в убийстве. Увы, такой возможности у меня нет. Делаю маленький шаг в сторону двери и говорю:

— Я хотел бы уйти.

Кемп не двигается с места, и мне удается протиснуться мимо него, не задев и не дав повода для драки. Я берусь за ручку двери и чувствую, что в спину мне вот-вот всадят нож, но ничего такого не происходит. Оказавшись в коридоре, я бросаюсь к выходу. Никогда прежде я не покидал здания департамента полиции с такой скоростью.

Сегодня третья пятница месяца — день нашей с Джудит обязательной встречи, на которой мы пропустим по паре бокалов. Нам обоим эти встречи не нужны, но никто не хочет сдаваться и прекратить их первым. Это было бы равносильно признанию слабости, чего мы не можем себе позволить, во всяком случае по отношению друг к другу. Мы говорим себе, что должны держать линии связи открытыми ради нашего общего сына. Бедный ребенок.

Это наша первая встреча после суда, на котором она безуспешно пыталась лишить меня права на общение с сыном. Поскольку раны после той стычки еще не успели затянуться, напряженность отношений будет ощущаться с удвоенной силой. Честно говоря, я надеялся, что она отменит встречу. Я чувствую, что могу быстро завестись и начать перепалку.

Я прихожу в бар заранее и занимаю кабинку. Она, как всегда, появляется минута в минуту, причем с довольно благодушным выражением лица. Джудит не очень приятная в общении особа и улыбается редко. Со стрессом борются многие адвокаты, но им не приходится трудиться в конторе рядом с девятью другими женщинами, каждая из которых известна безжалостностью и решительностью при отстаивании своей позиции в суде. Контора Джудит похожа на скороварку, да и в семейной жизни у нее далеко не все гладко. Чем старше становится Старчер, тем больше он рассказывает о постоянных громких ссорах Джудит с Эйвой. Я, само собой, выпытываю у сына как можно больше подробностей.

— Как прошла неделя? — задаю я традиционный вопрос Джудит.

— Как обычно. А вот ты, похоже, на подъеме. Видела твое фото в газете.

Официантка принимает у нас заказ: как всегда, бокал шардоне для нее и коктейль из виски с лимонным соком для меня. Слова Джудит окончательно испортили мне настроение.

— Ты поторопилась с выводом, — возражаю я. — Я больше не представляю этого парня. Ему нечем платить.

— Зато оказался бы в центре внимания. Дело-то громкое.

— Еще окажусь.

— Кто бы сомневался.

— Я тут не для обмена колкостями. Завтра заберу Старчера на свои тридцать шесть часов. Ты же не против?

— И чем вы с ним займетесь?

— А я что — должен с тобой это согласовывать? Есть постановление суда?

— Просто любопытно, вот и все. Тебе надо выпить.

Несколько минут мы молчим в ожидании напитков. Когда их приносят, мы жадно хватаем бокалы. После третьего глотка я сообщаю:

— Моя мать сейчас в Городе. Мы поедем в торговый центр и совершим обычный ритуал, принятый среди родителей, не осуществляющих опеку над своими детьми после развода. А именно: несколько часов будем пить кофе и смотреть, как ребенок катается на каруселях и резвится на игровой площадке. Потом в ресторанном дворике пожуем плохую пиццу и угостимся плохим мороженым, глядя, как клоуны кувыркаются и раздают шары. После чего поедем на реку и прогуляемся в гавани среди катеров и лодок. Что еще ты желаешь знать?

— Ты хочешь оставить его на ночь?

— У меня есть тридцать шесть часов один раз в месяц. Это с девяти утра завтра до девяти вечера в воскресенье. Посчитай сама. Это не так сложно.

Подходит официантка и интересуется, нет ли каких-нибудь пожеланий. Хотя мы еще не допили первые бокалы, я прошу повторить. За последний год я привык к кратким встречам с Джудит и даже начал их ждать. Мы оба юристы и иногда находили общий язык. Когда-то я любил ее, но не уверен, что она чувствовала то же самое. У нас общий ребенок. Мне нравилось думать, что со временем мы могли бы даже подружиться, поскольку друзей у меня совсем мало, а дружба нужна. Однако сейчас я не могу на нее смотреть без раздражения.

Мы молча пьем — два бывших любовника, погруженные каждый в свои мысли и готовые задушить друг друга. Она прерывает молчание вопросом:

— А что за человек Арч Свэнгер?

Несколько минут мы говорим о нем, а потом о похищении и кошмаре, обрушившемся на семью Кемп. Один знакомый адвокат как-то представлял интересы бойфренда Джилианы, когда слушалось дело об управлении им машиной в состоянии алкогольного опьянения, о чем Джудит поведала, судя по всему, только чтобы поддержать разговор.

За рекордные полчаса мы разделываемся с принесенной выпивкой и расстаемся без обязательного чмоканья в щеку.

Придумывать каждый месяц, чем бы занять Старчера, чтобы он не заскучал, — задача не из легких. Он уже сказал, что ему надоели и торговый центр, и зоопарк, и пожарная станция, и мини-гольф, и детский театр. А вот чего ему действительно хочется, так это снова сходить на бои без правил, что исключено. Поэтому я покупаю ему игрушечный катер.

Мы встречаемся с моей матерью возле Дебаркадера, как все называют строение в центре городского парка, стилизованное под лодочную станцию. Мы с ней пьем кофе, пока Старчер громко прихлебывает горячее какао. Мать беспокоится о его воспитании. Ребенок совершенно не умеет вести себя за столом, никогда не произносит слов «сэр», «мэм», «пожалуйста» и «спасибо». Я пытался с ним об этом поговорить, но понимания не нашел.

Двигатель купленного мной радиоуправляемого гоночного катера ревет как обернутая одеялом бензопила. Посередине большого искусственного пруда бьет фонтан. Это излюбленное место для моделей самых разнообразных лодок и для их капитанов всех возрастов. Мы со Старчером полчаса разбираемся, как пользоваться пультом дистанционного управления, пока наконец не осваиваем его. Когда Старчер благополучно погружается в игру, я устраиваюсь рядом с матерью на скамейке под деревом.

Сегодня чудесный день: воздух чист и прозрачен, а небо удивительно синее. В парке полно народа: гуляющие семьи с мороженым в руках, мамы с младенцами в огромных колясках, молодые влюбленные, целующиеся на траве. И много разведенных отцов, реализующих свое право на общение с потомством.

Мы с матерью беседуем о всякой ерунде и наблюдаем за ее единственным внуком, который играет с катером. Она живет в двух часах езды от Города и не в курсе местных событий. Она ничего не слышала о деле Свэнгера, и я не собираюсь ей о нем рассказывать. У нее обо всем имеется собственное мнение, и она не одобряет выбранную мной профессию. Ее первый муж — мой отец — был адвокатом и сколотил состояние, занимаясь недвижимостью. Он умер, когда мне исполнилось десять лет. Второй муж разбогател на производстве резиновых пуль и умер в возрасте шестидесяти двух лет. Она побоялась испытывать судьбу в третий раз.

Я приношу еще кофе в бумажных стаканчиках, и мы продолжаем беседовать. Старчер машет рукой, подзывая меня, и, когда я подхожу, говорит, что ему надо в туалет по-маленькому. Туалет расположен неподалеку — на другой стороне пруда в здании, где размещаются мелкие магазинчики и администрация парка. Я спрашиваю, не надо ли с ним сходить, что воспринимается им как унижение. В конце концов, ему уже восемь лет и он учится быть самостоятельным. Я провожаю его взглядом, вижу, как он подходит к зданию и входит в мужской туалет. Я останавливаю катер и жду.

Неожиданно позади меня раздается какой-то шум, слышатся сердитые громкие голоса, а потом два выстрела. Поднимается крик. Ярдах в пятидесяти от меня черный подросток сломя голову несется через парк, перепрыгивает через скамью и, петляя, бросается к зарослям, будто его жизни угрожает опасность. Похоже, так и есть. Его преследует разъяренный черный парень с пистолетом в руке. Он снова стреляет, и только что мирно гулявшие вокруг меня люди теперь пригибаются, падают на землю, ползут, стараясь прикрыть детей и спасти жизнь. Все очень похоже на сцену из боевиков, которые обычно показывают по телевизору, вот только все происходит по-настоящему. И пистолет настоящий!

Я думаю о Старчере, но он на другом берегу пруда в туалете, а это далеко от линии огня. Я пригибаюсь и оглядываюсь, и в это время на меня налетает какой-то мужчина и, пробормотав извинения, бежит дальше.

Когда жертва и преследователь скрываются в зарослях, я жду, боясь пошевелиться. Затем слышатся еще два выстрела, но уже вдалеке. Если второму парню удалось настичь первого, то лучше этого не видеть. Мы все, замерев, ждем, а потом начинаем приходить в себя. Сердце у меня бешено колотится, и я, как все, не свожу глаз с зарослей, в которых скрылись подростки. Когда становится ясно, что опасность миновала, я делаю глубокий вдох. Люди с облегчением переглядываются, но все еще пребывают в шоке. Неужели нам все это не привиделось? Двое полицейских на велосипедах вылетают из-за угла и исчезают в зарослях. В отдалении слышен вой сирены.

Я смотрю на мать, которая разговаривает по телефону, будто ничего не видела. Потом перевожу взгляд на мужской туалет. Старчер еще не выходил. Я направляюсь к туалету и по дороге останавливаюсь у скамейки и кладу пульт управления катером рядом с матерью. Несколько мальчиков и мужчин заходят в туалет и выходят из него.

— Что там было? — спрашивает мать.

— Жизнь в большом городе, — отвечаю я.

Старчера в туалете нет. Я выбегаю на улицу и лихорадочно озираюсь в поисках сына. Потом подбегаю к матери, говорю ей, что он исчез, и прошу посмотреть в женском туалете. Несколько долгих минут мы обшариваем окрестности, чувствуя, как нами овладевает страх. Старчер не из тех детей, что могут уйти без спроса. Нет, он бы, сделав свои дела, сразу вернулся к пруду, чтобы продолжить пускать катер. Сердце у меня бешено колотится, я покрываюсь испариной.

Из зарослей выезжают на велосипедах двое полицейских, причем без подозреваемого, и направляются в нашу сторону. Я их останавливаю, говорю, что у меня пропал сын, и они сразу сообщают о ЧП по рации. Я в панике останавливаю прохожих и прошу помочь в поисках.

Подъезжают еще двое полицейских на велосипедах. Территория вокруг Дебаркадера охвачена смятением — все уже знают, что пропал ребенок. Полиция пытается заблокировать все входы и выходы, но их больше десятка. Прибывают новые патрульные машины. Пронзительный вой сирен только усиливает напряжение. Я вижу человека в красном свитере. Мне кажется, я видел, как он входил в туалет. Он говорит, что да, он был там и видел ребенка у писсуара. Ничего подозрительного не заметил. Нет, он не видел, как мальчик выходил. Я ношусь по дорожкам парка, спрашивая у всех встречных, не видели ли они заблудившегося восьмилетнего мальчика. На нем были джинсы и коричневый свитер. Никто его не видел.

Время идет, и я стараюсь себя успокоить. Он просто потерялся. Никто его не похищал. Но это не помогает, и меня охватывает паника.

О таких жутких историях обычно читаешь в газетах и думаешь, что с тобой такое никогда не случится.

Через полчаса мать находится в полуобморочном состоянии. На скамейке возле нее сидит врач и оказывает помощь. Полиция просит меня тоже быть рядом с ней, но я не могу сидеть на месте. Кругом полно полицейских. Храни их Господь!

Молодой мужчина в темном костюме представляется Линном Колфаксом, детективом Отдела розыска пропавших детей городской полиции. В каком же больном обществе мы живем, если для розыска пропавших детей полиция создала целый отдел?

Я подробно описываю ему, как все было. Показываю место, где стоял, когда Старчер направился в туалет, до которого оттуда меньше ста футов. Я провожал его взглядом, пока он не вошел, а потом меня отвлекли выстрелы. Шаг за шагом мы восстанавливаем всю цепь событий.

У мужского туалета только одна дверь и нет окон. Я не могу представить — и детектив Колфакс тоже, — что восьмилетнего ребенка можно схватить и насильно вывести из туалета так, чтобы этого никто не увидел. Но в тот момент большинство людей, оказавшихся возле Дебаркадера, прятались за скамейками и кустами или лежали, распластавшись, на земле, прикрывая голову руками от шальных пуль. Все свидетели это подтверждают. По нашим оценкам, отвлекающий маневр длился секунд пятнадцать-двадцать. Времени больше чем достаточно.

Через час я вынужден признать, что Старчер не потерялся. Его похитили.

Лучший способ сообщить Джудит о случившемся — дать ей возможность увидеть все собственными глазами. Если с нашим сыном случится что-то нехорошее, она никогда меня не простит и будет считать, что это целиком моя вина, поскольку я отвратительный отец, не имеющий понятия о том, как обращаться с детьми. Отлично, Джудит! Твоя взяла, и я во всем виноват!

Возможно, ей станет легче, если она окажется здесь и увидит, как много полицейских занимаются поисками.

Я долго смотрю на мобильник, не решаясь набрать номер, потом звоню.

— В чем дело? — спрашивает она.

Я с трудом сглатываю слюну и стараюсь говорить спокойно:

— Джудит, Старчер исчез. Я сейчас на Дебаркадере в городском парке с бабушкой и полицией. Он пропал час назад. Тебе лучше сюда приехать.

— Что?! — кричит она.

— Ты меня слышала. Старчер исчез. Я думаю, его похитили.

— Что?! Ты оставил его без присмотра?

— Нет, не оставлял. Спорить будем потом. Приезжай.

Через двадцать одну минуту я вижу, как она стремительно несется по дорожке, вне себя от ужаса. Подбежав к Дебаркадеру, она видит полицейских, потом меня, желтую ленту, опоясывающую место преступления вокруг туалета, закрывает рукой рот и не может сдержать рыданий. Мы с Линном Колфаксом подходим к ней и стараемся успокоить.

С трудом овладев собой, она спрашивает:

— Что произошло?

Она вытирает глаза и слушает наш рассказ. Потом еще раз. Со мной она не разговаривает, будто меня здесь вообще нет. На меня она даже не смотрит. Выспросив все у Колфакса самым подробным образом, она заявляет ему, что семью будет представлять она, поскольку именно она является родителем-опекуном, и все дальнейшие контакты должны поддерживаться только с ней. Что касается меня, то мне отводится роль нерадивой няньки, не более того.

У Джудит на мобильнике есть фото Старчера. Колфакс переправляет его в отдел. Он заверяет, что листовки о розыске будут изготовлены немедленно. Все возможные меры приняты, и оповещения разосланы. Старчера уже ищут все полицейские Города.

Наконец мы покидаем Дебаркадер, хотя это очень мучительно. Я бы предпочел остаться здесь до конца дня и просидеть всю ночь в ожидании — вдруг появится мой малыш и спросит: «А где мой катер?» Это было последнее место, где он видел своего отца. Если он просто заблудился, то вдруг найдет дорогу обратно? Мы в таком шоке, что не в состоянии соображать, и не можем смириться с мыслью о реальности случившегося.

Линн Колфакс говорит, что подобные случаи в его практике уже встречались и что самое лучшее сейчас — поехать к нему в полицию и обсудить дальнейшие действия. Это или похищение с целью выкупа, или исчезновение, или насильственный увоз. Разные варианты ставят разные проблемы.

Я отвожу мать в свою квартиру, где ею займется Напарник. Он будет присматривать за ней несколько часов. Она винит себя, что не была достаточно внимательна, и возмущается, что стерва Джудит ее словно не замечает.

— Как ты мог вообще на ней жениться? — спрашивает она.

«Наверняка она тебя заставила». Ты так считаешь, мам? Давай поговорим об этом позже.

У Колфакса на столе полный порядок, он держится уверенно, и это должно успокаивать. Но на нас с Джудит это не действует. Эйва — еще одна мать — сейчас в отъезде, и в Городе ее нет. Колфакс начинает с рассказа об одном похищении со счастливым концом. Однако большинство заканчивается плохо, и мне это хорошо известно. Я читал сводки. С каждым часом шансы на счастливый конец становятся все призрачнее.

Линн интересуется, подозреваем ли мы кого-нибудь. Родственника, соседа, извращенца, живущего неподалеку, или еще кого? Мы отрицательно качаем головами. Я уже думал о Линке Скэнлоне, но пока не готов назвать его имя. Похищение детей не его профиль. От меня ему нужно сто тысяч наличными, он хочет вернуть выплаченный мне гонорар, и я не верю, что он пойдет на похищение моего сына ради выкупа. Линк предпочтет сломать на этой неделе одну мою ногу, а на следующей — другую.

Колфакс говорит, что имеет смысл сразу предложить вознаграждение за информацию. По его словам, пятьдесят тысяч было бы хорошим началом. Джудит, родитель-опекун, заявляет:

— Я согласна.

Сомневаюсь, что у нее есть такая сумма в банке, но не возражаю.

— Я дам половину, — вставляю я.

В довершение ко всему приезжают родители Джудит, и их проводят в кабинет. Они обнимают дочь, и все трое долго плачут. Я стою у стенки как можно дальше от них. Моего присутствия они не замечают. Старчер живет у них половину времени, и они очень к нему привязаны. Я понимаю их горе, но так долго их всех ненавидел, что не могу на них даже смотреть. Когда они немного успокаиваются и спрашивают, как это произошло, я рассказываю. Колфакс изредка добавляет детали. Когда рассказ заканчивается, они убеждены, что это целиком моя вина. Отлично, другого я и не ждал.

В полиции мне больше делать нечего. Я прошу меня извинить, покидаю здание и возвращаюсь к Дебаркадеру. Полицейские по-прежнему там, осматривают местность вокруг ангара для лодок и никого не пускают в мужской туалет. Я перекидываюсь с ними парой слов, выражаю благодарность, и мне все сочувствуют. Приезжает Напарник, рассказывает, что мать выпила два мартини и немного успокоилась. Мы с ним расходимся, чтобы прочесать дорожки парка еще раз. Солнце садится, тени становятся длиннее. Напарник приносит мне фонарь, и мы продолжаем поиски до глубокой ночи.

В восемь вечера я звоню Джудит, чтобы узнать, как она. Она с родителями ждет у телефона новостей. Я предлагаю приехать и посидеть вместе с ними, но она благодарит и отказывается. У них там друзья, и мне там делать нечего. В этом я не сомневаюсь.

Я часами брожу по парку, разглядывая под лучом фонаря каждый мостик, трубу, дерево и насыпь из камней. Это самый ужасный день в моей жизни, и в полночь, когда он заканчивается, я сажусь на скамейку и не могу сдержать слез.

C помощью виски и таблетки я засыпаю на диване и просыпаюсь через три часа весь в поту. Я уже не сплю, а кошмар продолжается. Чтобы убить время, я принимаю душ и иду посмотреть, как там мать. Она приняла кучу таблеток и теперь, похоже, пребывает в коме. На рассвете мы с Напарником возвращаемся в парк. Больше нам идти просто некуда. Что мне еще делать? Сидеть у телефона? Он у меня в кармане и в три минуты восьмого подает сигнал. Это Линн Колфакс интересуется, как у меня дела. Я говорю, что нахожусь в парке и продолжаю поиски. Он сообщает, что к ним поступили кое-какие сигналы, но все оказались пустышками. Какие-то психи просто хотели срубить денег по-легкому. Он спрашивает, видел ли я воскресную утреннюю газету. Видел. На первой полосе.

Напарник приносит кексы и кофе, и мы завтракаем на столике для пикника возле пруда, на котором зимой катаются на коньках.

— Ты думал насчет Линка? — спрашивает Напарник.

— Да, но вряд ли.

— Почему нет?

— Не его стиль.

— Да, похоже, ты прав.

Мы снова погружаемся в привычное молчание, что я всегда особенно ценил в наших отношениях. Хотя сегодня собеседник мне бы не помешал. Покончив с едой, мы снова разделяемся. Я опять прохожу по уже знакомым дорожкам и тропинкам, заглядываю под мостики, обхожу бухточки. Около одиннадцати звоню Джудит, но ее сотовый берет мать. Джудит спит, и никто не объявлялся. Полиция сняла ограждение вокруг Дебаркадера, и там теперь все, как обычно. Кругом снова полно людей, уже явно выкинувших вчерашний кошмар из головы. Я наблюдаю за мальчишками, запускающими гоночные катера. Стою на том самом месте, откуда вчера видел Старчера в последний раз. На сердце наваливается такая тяжесть, что я вынужден уйти.

Судя по тому, как я живу, Старчер, похоже, так и останется моим единственным ребенком. Его появление явилось неожиданностью, он был зачат случайно, в разгар безжалостной войны между родителями, но превратился в чудесного мальчишку. Отцом я оказался неважным, правда, меня изгнали из его жизни. Я даже представить себе не мог, что способен так переживать. Хотя какой родитель задумывается о том, что его ребенка могут похитить?

Я нахожусь в парке уже много часов и вздрагиваю, когда звонит телефон. Но это просто знакомый — он интересуется, не может ли чем-нибудь помочь. Днем я присаживаюсь на скамейку возле беговой дорожки. Откуда-то возникает детектив Лэнди Риардон и садится рядом. Он в костюме и плаще свободного покроя.

— Ты-то тут как? — изумляюсь я.

— Я просто курьер, Радд. Не более. Никак с этим не связан. С твоим парнишкой все в порядке.

Я делаю глубокий вдох и подаюсь вперед, опираясь локтями на колени. Я совершенно ошарашен, но умудряюсь выдавить:

— Что?!

Он смотрит вперед, будто не замечая моего присутствия.

— С твоим парнишкой все в порядке. Они предлагают обмен.

— Обмен?!

— Он самый. Ты говоришь мне, я говорю им. Ты говоришь мне, где закопана девушка, и получаешь назад сына, когда ее найдут.

У меня нет слов. Слава богу, с сыном все в порядке, но его похитили полицейские и держат для обмена! Я понимаю, что должен ощущать гнев, злобу, бешенство, но испытываю лишь облегчение. Со Старчером все в порядке!

— «Им»? «Они»? Ты же говоришь о сослуживцах, верно?

— Типа того. Послушай, Радд, ты ведь понимаешь, что у Роя Кемпа все схвачено. Он оформил административный отпуск на месяц, но об этом никто не знает. Он на пределе и действует самостоятельно.

— Но у него много друзей, верно?

— О да. Его очень ценят. Тридцать лет службы, много друзей, много связей.

— Значит, дело рук своих. Не могу поверить. И тебя послали переговорщиком.

— Я не знаю, где парнишка, клянусь. И я не в восторге от всего этого.

— Выходит, нас таких двое. Наверное, я зря удивляюсь. Должен бы знать, что копы не побрезгуют и похищением детей.

— Попридержи язык, Радд. Он у тебя слишком длинный. Так мы договорились?

— Я должен сказать тебе то, что Арч Свэнгер сообщил мне о девушке, так? Где она похоронена. Допустим, он говорил правду, вы найдете тело, его арестуют за убийство, и на моей карьере адвоката будет поставлен крест. Мой сын благополучно возвращается к матери, и я смогу проводить с ним больше времени. По сути, все время, и стану полноценным отцом.

— Мыслишь верно.

— А если я скажу нет, что станет с моим сыном? Правильно ли я понимаю, что заместитель начальника полиции и его подручные способны причинить ребенку вред из мести?

— Тебе решать, Радд.

Я изо всех сил стараюсь сохранить присутствие духа. Напоминаю себе, что с сыном все в порядке, и верю в это. Но положение настолько отчаянное, что мыслить здраво просто невозможно. Мы с Напарником заходим в кофейню и устраиваемся в углу. Я излагаю различные варианты, а он слушает.

На самом деле никакого выбора у меня нет. Безопасность и освобождение ребенка — самое главное, все остальное вторично. Даже если я нарушу принципы конфиденциальности и меня лишат права заниматься адвокатской деятельностью, я не пропаду. Черт, кто знает, возможно, даже смогу преуспеть в чем-то другом, но уж точно не буду иметь дела с такими, как Арч Свэнгер. Это может оказаться моим счастливым билетом уйти из профессии и заняться поиском настоящего счастья.

Я хочу вернуть сына.

Мы с Напарником обсудили, стоит ли звонить Джудит и вводить ее в курс дела. Я решаю, что нет, во всяком случае не сейчас. Она лишь добавит нервотрепки и усугубит ситуацию. А что еще опаснее — она может проболтаться, что это дело рук Кемпа и его подручных. А Риардон предупредил, чтобы я держал это в тайне.

Я все равно звоню Джудит, просто чтобы узнать, как она. Трубку берет Эйва и сообщает, что Джудит в постели, напилась лекарств и ей плохо. Только что ушли фэбээровцы. На улице толпятся репортеры. Все просто ужасно. Как будто я не знаю.

В семь вечера звоню Риардону и говорю, что согласен.

На получение ордера на обыск уходит час. Похоже, у копов наготове был даже судья. В половине девятого мы с Напарником выезжаем из Города. Спереди и сзади нас сопровождают машины без опознавательных знаков, к чему я уже привык. Когда мы добираемся до рекламного щита доктора Ву, там уже настоящее столпотворение. Прожекторы, два экскаватора, не меньше двух десятков человек с лопатами и кирками и несколько собак в клетках. Я рассказал им все, что знаю, и они начали поиски вдоль кукурузного поля. Полицейские штата оцепили участок трассы и не позволяют останавливаться проезжающим машинам, которые могут заинтересоваться происходящим.

Напарник отгоняет наш фургон на место, которое ему указывают, футов за сто от щита. Мы сидим и надеемся, и первые минуты перерастают в долгие часы ожидания. Полицейские методично протыкают штырем каждый квадратный дюйм земли. Квадрат огораживается, исследуется, потом наступает очередь следующего. Экскаваторы пока не используются. Собаки ведут себя спокойно.

По другую сторону щита припарковано несколько черных машин без опознавательных знаков. Я уверен, что заместитель начальника полиции Кемп сидит в одной из них. Я ненавижу его и готов всадить ему пулю в лоб, но только он может вернуть мне сына.

А затем я вспоминаю, через что ему пришлось пройти: ужас, страх, ожидание и отчаяние, когда они с женой поняли, что Джилиана домой не вернется. А теперь он сидит там и молится, чтобы его люди нашли ее кости и он мог хоть что-то похоронить по-человечески. Найти скелет — это максимум, на что он может надеяться. Мои надежды куда оптимистичнее и уж точно имеют больше шансов сбыться.

К полуночи я кляну Арча Свэнгера самыми последними словами.

Пока продолжается ночная работа, мы с Напарником дремлем по очереди. Мы здорово проголодались и умираем от желания выпить кофе, но уехать не можем. В двадцать минут шестого на мой мобильник звонит Риардон:

— Это пустышка, Радд, ее тут нет.

— Я рассказал все, что знаю, клянусь.

— Я тебе верю.

— Спасибо.

— Ты можешь ехать. Выезжай на шоссе и двигайся на юг до поворота к придорожному кафе «Четыре угла». Я перезвоню через двадцать минут.

Мы трогаемся и видим, как все занятые поисками начинают собирать вещи. Собаки по-прежнему отдыхают в своих клетках. Арч Свэнгер наверняка наблюдает из укрытия где-то поблизости и смеется над нами. Мы едем на юг, и через двадцать минут снова звонит Риардон.

— Ты знаешь стоянку грузовиков возле «Четырех углов»?

— Думаю, да.

— Остановись на заправке, но бензин не покупай. Войди в кафе — оно справа, у дальней стены за стойкой есть кабинки. Твой сын там будет сидеть и есть мороженое.

— Понял.

Мне ужасно трудно удержаться и не ляпнуть глупость типа «спасибо» — как будто я им искренне благодарен, что они похитили моего сына, не причинили ему вреда, а потом вернули. Если честно, меня охватывает чувство облегчения, радости, благодарности, ожидания и даже возникает сомнение, что похищение может закончиться на такой счастливой ноте. Так не бывает.

Через минуту мой телефон снова звонит. Это Риардон.

— Послушай, Радд, не имеет смысла копать это дело, задавать вопросы, обращаться в прессу, говорить на камеру — в общем, делать все, что ты обычно делаешь. Прессой мы займемся сами, дадим утечку, что тебе удалось найти сына после анонимного звонка. Наше расследование похищения продолжится, но ни к чему не приведет. Мы понимаем друг друга, Радд?

— Да, согласен. — Я сейчас согласен на все, что угодно.

— Версия такая. Кто-то похитил твоего сына, но тот его достал своими капризами, потому что во многом, наверное, похож на тебя, и его решили оставить на стоянке грузовиков от греха подальше. Тебе все понятно, Радд?

— Все, — говорю я, еле сдерживаясь, чтобы не облить его потоком отборной матерщины.

На стоянке, залитой светом, грузовики выстроены аккуратными рядами. Мы паркуемся у заправки, и я быстро прохожу в кафе. Напарник остается в фургоне наблюдать, нет ли за нами слежки. В кафе уже полно народа — началось время завтрака. В воздухе висит запах кипящего масла. За стойкой крепкие дальнобойщики поглощают блины и сосиски. Я поворачиваю за угол, вижу кабинки, прохожу первую, вторую, третью и в четвертой вижу Старчера Уитли с улыбкой во весь рот, сидящего в одиночестве перед большой креманкой с шоколадным мороженым.

Я целую его в макушку, ерошу ему волосы и устраиваюсь напротив.

— С тобой все в порядке?

— Наверное, — отвечает он, пожимая плечами.

— Тебя никто не обижал?

Он мотает головой. Нет.

— Скажи мне, Старчер, тебя точно никто не обижал?

— Нет. Они были хорошие.

— А кто они? С кем ты был, когда ушел из парка в воскресенье?

— С Нэнси и Джо.

Возле кабинки останавливается официантка. Я заказываю кофе и яичницу, а потом спрашиваю:

— А кто привел сюда этого парнишку?

Официантка оглядывается по сторонам.

— Не знаю. Тут минуту назад была женщина, сказала, что мальчик хочет мороженого. Наверное, отлучилась куда-то. А за мороженое заплатите вы?

— С удовольствием. У вас тут есть камеры наблюдения?

Она кивает на окно:

— На улице. В помещении нет. Что-то не так?

— Нет, все в порядке. Спасибо.

Когда она ушла, я спрашиваю Старчера:

— А кто тебя сюда привел?

— Нэнси, — отвечает он, отправляя в рот большую ложку мороженого.

— Послушай, Старчер, отложи на минутку ложку и расскажи, что случилось, когда ты пошел в туалет в парке. Ты пускал гоночный катер, потом захотел по-маленькому и отправился в туалет. А что было потом?

Он медленно втыкает ложку в мороженое и оставляет ее в нем.

— Ну, потом меня вдруг схватил большой дядя. Я подумал, что он полицейский, поскольку на нем была форма.

— У него был пистолет?

— Нет. Он просто перенес меня в фургон, который стоял за туалетом. За рулем был другой дядя, и мы поехали очень быстро. Они сказали, что везут меня в больницу, потому что бабушке стало нехорошо. И что ты уже там с ней. Мы ехали и ехали, а потом оказались за городом, где меня оставили у Нэнси и Джо. Дяди уехали, а Нэнси сказала, что с бабушкой все в порядке и ты скоро приедешь меня забрать.

— Понятно. Это было в субботу утром. А что вы делали в субботу потом и весь день вчера?

— Ну, смотрели телевизор, старые фильмы и разные передачи и много играли в нарды.

— Нарды?

— Ну да. Нэнси спросила, в какие игры я люблю играть, и я сказал, что в нарды. Они не знали, что это такое, и Джо пошел в магазин и купил дешевые нарды. Я их научил, как играть, и все время обыгрывал.

— Они тебя не обижали?

— Нет, совсем. Говорили, что ты в больнице и не можешь уехать.

Наконец появляется Напарник. Он радуется при виде Старчера и треплет его по голове. Я прошу его найти управляющего, выяснить, где установлены камеры, предупредить, что фэбээровцы наверняка заберут все записи, и позаботиться, чтобы они не пропали.

Мне приносят яичницу, и я спрашиваю Старчера, не хочет ли он есть. Нет, не хочет. Последние два дня он ел только пиццу и мороженое. То, что просил.

Поскольку меня никогда не приглашали в дом, где живет Старчер, я решаю, что туда его не повезу. Мне не хочется видеть никаких бурных сцен с охами и ахами. В получасе езды от Города я звоню Джудит и сообщаю, что с ее сыном все в порядке. Он сидит у меня на коленях, и мы подъезжаем к Городу по федеральной автотрассе. Она так потрясена, что не может вымолвить ни слова, и я передаю телефон Старчеру. Он говорит: «Привет, мам», и я думаю, что она на седьмом небе. Я даю им немного поболтать, а потом беру трубку и рассказываю ей, что мне поступил звонок с инструкциями, где его можно забрать. Нет, никакого вреда ему не причинили, разве что перекормили сладким.

Парковка возле ее офиса пустынна — сейчас всего половина восьмого, — и мы спокойно ждем надвигающейся бурной сцены. На стоянку заруливает черный «ягуар» и резко тормозит возле нашего фургона. Мы со Старчером выходим из фургона, а из «ягуара» с криком выскакивает Джудит, бросается к сыну и с причитаниями начинает его ощупывать и обнимать. Тут подскакивают ее родители и Эйва. Они тоже по очереди обнимают и тискают Старчера, заливаясь слезами. Я их всех терпеть не могу, поэтому подхожу к Старчеру, ерошу ему волосы и говорю:

— Увидимся позже, приятель.

Он никак не может прийти в себя от объятий и не отвечает. Я прошу Джудит отойти в сторонку, чтобы нас никто не слышал, и спрашиваю:

— Мы можем тут встретиться с фэбээровцами немного позже? Мне есть что еще им сообщить.

— Скажи мне сейчас, — шипит она.

— Я скажу, когда посчитаю возможным, и в присутствии агентов. Договорились?

Она терпеть не может подчиняться и следовать чьим-то указаниям, но стискивает зубы и нехотя соглашается:

— Ладно.

Я ухожу, делая вид, что не замечаю родителей Джудит, и залезаю в фургон. Когда мы отъезжаем, бросаю взгляд на Старчера, не зная, когда нам доведется увидеться в следующий раз.

В девять утра я нахожусь в суде для участия в предварительном слушании. К тому времени, благодаря любезной утечке информации из полиции, новость, что мой сын благополучно найден и возвращен родителям, уже облетела всех. Судья предоставляет мне отсрочку разбирательства, и я спешу из зала суда. У меня есть несколько приятелей-адвокатов — кое-кто из них меня останавливает с поздравлениями и хочет перекинуться парой слов. Но я просто не в настроении.

В холле меня поджидает в засаде Фэнго, совсем как три недели назад. Я продолжаю идти вперед, делая вид, что не замечаю его. Он пристраивается рядом и говорит:

— Послушай, Радд, Линк начинает терять терпение насчет своих денег. Я рассказал ему о твоем парнишке и всем прочем, и он просил тебе передать, что ему очень жаль.

— Скажи Линку, чтобы беспокоился о своих проблемах, — огрызаюсь я.

Мы продолжаем шагать в ногу.

— Он так и делает, только одна из его проблем — это ты с его деньгами.

— Сожалею, — отвечаю я и ускоряю шаг.

Он старается не отставать и пытается придумать что-то умное, но совершает большую ошибку:

— Знаешь, а ведь с парнишкой все равно может случиться что-то нехорошее.

Я резко поворачиваюсь и наношу ему удар кулаком точно в челюсть. Он не успевает среагировать, его голова дергается, я слышу какой-то хруст и в первое мгновение даже думаю, что свернул ему шею.

Но с его шеей все в порядке, ему много раз доводилось участвовать в потасовках, о чем свидетельствуют шрамы.

Фэнго валится как подкошенный на мраморный пол и, упав, не шевелится. Вырубился. Самый лучший в моей жизни нокаутирующий удар. Для верности мне хочется приложиться к его голове еще пару раз, но боковым зрением я замечаю какое-то движение. На меня движется еще один бандит и сует руку в карман за оружием. Сзади слышатся крики.

Получив от Напарника удар по голове стальной дубинкой, которую тот постоянно носит в кармане пиджака, второй бандит растягивается на полу точно так же, как и Фэнго. Дубинка предназначена как раз для таких случаев. В сложенном виде она не больше шести дюймов в длину, но при взмахе растягивается до восемнадцати и увенчана стальным набалдашником. Ею можно легко проломить череп, чего и хотели добиться производители. Я велю Напарнику передать дубинку мне и исчезнуть. Прибегает охранник и видит на полу двух головорезов без сознания. Я показываю ему удостоверение члена гильдии адвокатов и представляюсь:

— Себастиан Радд, практикующий адвокат. Эти два громилы на меня напали.

Собирается толпа. Фэнго приходит в себя первым, трогает челюсть, что-то мямля, и пытается встать, но ноги его не держат. Наконец с помощью охранника он поднимается и, шатаясь, хочет уйти. Однако охранник усаживает его на ближайшую скамью, пока фельдшер «Скорой помощи» занимается его подельником. Наконец второй бандит тоже приходит в себя, и на его затылке вздувается огромная шишка. К ней прикладывают лед, его усаживают рядом с Фэнго. Я стою рядом и не свожу с них взгляда. Глаз они не отводят. Фельдшер протягивает мне пакет со льдом, чтобы приложить к правой руке.

Получить по удару для этой парочки — сущие пустяки, и они не собираются выдвигать никаких обвинений. Это потребует оформления документов, ответов на множество вопросов и полицейского расследования. Сейчас им не терпится поскорее убраться из здания суда и оказаться на улице, где правила устанавливают уже они сами.

Я говорю полиции, что тоже не собираюсь выдвигать обвинений. Проходя мимо Фэнго, наклоняюсь к нему и шепчу на ухо:

— Передай Линку, что если я еще раз услышу хоть слово от тебя или от него, то обращусь в ФБР.

Фэнго кривится, будто хочет плюнуть мне в лицо.

Полагаю, что на улаживание дел с ФБР уйдет несколько дней. Я вхожу в офис Джудит в двенадцатом часу. Секретарша со счастливым видом оживленно болтает с помощницей адвоката. Они улыбаются мне и рассыпаются в поздравлениях. До меня не сразу доходит, что они принимают меня за героя. Еще одна адвокатесса выглядывает из своего кабинета и тоже поздравляет. Настроение у всех самое приподнятое, но что в этом удивительного? Старчер спасен и благополучно доставлен домой, где и должен находиться. Мы все были в панике и ужасе, а сама мысль о том, что кошмар может завершиться трагедией, повергала в настоящий шок. Но все окончилось благополучно.

Джудит находится в просторной и со вкусом обставленной комнате для переговоров. Вместе с ней меня там дожидаются два агента ФБР — Битти и Эгню. Хотя правая рука у меня болит и распухла, мне удается пожать им руки, не поморщившись. Я киваю Джудит, отказываюсь от кофе и спрашиваю, как дела у Старчера. Отлично. Все лучше некуда.

Беседу ведет Битти, который рассказывает, что Джудит позвонила в ФБР в субботу во второй половине дня, но официально дело еще не открыли. Эгню делает запись беседы, что-то чиркает в блокноте и кивает головой, будто подтверждая, что все сказанное Битти истинная правда. ФБР занимается похищениями только по просьбе местной полиции или если есть данные, что жертву перевезли в другой штат. Он явно преисполнен собственной значимости, и я даю ему выговориться.

— Итак, — наконец произносит Битти, устремляя на меня взгляд, — вы хотели с нами встретиться?

— Да, — подтверждаю я. — Я совершенно точно знаю, кто похитил Старчера и почему.

Ручка Эгню замирает на месте, и все ошеломленно смотрят на меня.

— Так скажи нам, — приподняв брови, не выдерживает Джудит.

И я рассказываю все, ничего не утаивая.

Примерно на середине моего рассказа от приподнятого настроения Джудит, в котором она пребывала после возвращения сына, не остается и следа. Когда становится ясно, что похищение напрямую связано с одним из моих сомнительных дел, весь ее вид демонстрирует негодование, а ум начинает лихорадочно работать. Наконец-то у нее появились очевидные доказательства того, что я представляю опасность для Старчера. Не удивлюсь, если она подаст ходатайство в суд уже сегодня.

Я стараюсь не встречаться с ней взглядом, но напряжение в комнате такое, что ощущается даже кожей.

Когда я заканчиваю, Битти явно потрясен. Эгню исчеркал своим куриным почерком весь блокнот.

— Судя по всему, у полиции имелись веские причины не подключать нас к расследованию.

Эгню, кашлянув, подтверждает согласие, а Джудит интересуется:

— Как ты можешь все это доказать?

— Я не говорил, что могу все это доказать. Доказать будет трудно, если вообще возможно. На стоянке грузовиков можно будет найти запись, как Нэнси приводит ребенка, но не сомневаюсь, что она каким-то образом постаралась изменить внешность. И не думаю, что Старчер сумеет опознать полицейского, который похитил его в парке. Не знаю. Есть предложения?

— Версия, что ребенка похитила полиция, выглядит не очень правдоподобной.

— Ты что, мне не веришь?! — огрызаюсь я.

На самом деле ей очень хочется, чтобы все это оказалось правдой, тогда у нее появятся бесспорные аргументы для очередного разбирательства в суде. Она предпочитает оставить мой вопрос без ответа.

— Итак, что дальше? — интересуюсь я у Битти.

— Ну, не уверен. Нам надо обсудить это с начальством и уже потом решать.

— Сегодня после обеда я встречаюсь со следователем из полиции. Они будут демонстрировать заинтересованность, задавать множество вопросов, но не сдвинутся с места. К концу недели дело закроют, и все будут довольны, что все так хорошо закончилось.

— Вы хотите, чтобы мы начали расследование? — спрашивает Битти.

Я смотрю на Джудит:

— Может, нам следует сначала это обсудить? Я настроен подать на Кемпа в суд. А ты?

— Надо обсудить, — соглашается Джудит.

Битти и Эгню понимают намек и поднимаются, чтобы уйти. Мы благодарим их, и Джудит провожает обоих до выхода. Вернувшись в переговорную, она садится напротив меня и говорит:

— Я не знаю, как лучше поступить. Я сейчас плохо соображаю.

— Мы не можем позволить полиции так себя вести, Джудит.

— Конечно, но разве у нас было мало проблем? Если Кемп находится в таком состоянии, что похищает ребенка, то на что еще он способен? Теперь ты понимаешь, почему я каждый раз нервничаю, когда Старчер с тобой?

С этим трудно спорить.

— Ты думаешь, это Свэнгер убил ту девушку?

— Да, и, возможно, не ее одну.

— Отлично. Еще один псих вышел на тропу войны с тобой. Себастиан, ты просто притягиваешь проблемы, а пострадать могут другие. Я только надеюсь, что это не будет мой сын. Сегодня нам повезло, но что будет завтра?

Раздается стук в дверь, и Джудит разрешает войти. Это секретарша, которая сообщает, что возле офиса дежурят репортер с оператором. Еще двое звонили в контору.

— Избавься от них, — командует Джудит и смотрит на меня. Ну, за что ей все это?

Мы договариваемся ничего не предпринимать несколько часов. Я отменю встречу с полицейским детективом: все равно следствие — не более чем показуха. Перед уходом я говорю, что мне очень жаль, но мои извинения ей не нужны.

Покидаю офис через заднюю дверь.

Меня ищут репортеры, но я ничего не хочу обсуждать. Разыскать меня не прочь и другие: Линк со своими ребятами; Рой Кемп, когда узнает, что я разговаривал с ФБР; не исключено, что и Арч Свэнгер может позвонить в любой момент и поинтересоваться, зачем я все выложил полиции.

Напарник отвозит меня к торговцу подержанными машинами Кену, и я уезжаю на помятой «мазде» с пробегом в двести тысяч миль. Представить, что адвокат способен пользоваться такой машиной, как бы плохо у него ни было с деньгами, в принципе невозможно. Я знал одного, который ездил на арендованной «мазерати» после признания его банкротом.

Остаток дня я провожу в своей квартире, скрываясь ото всех и работая над парой других дел. Около пяти я звоню Джудит — узнать, как дела у Старчера. Она говорит, что все в порядке и что журналисты ушли. Я смотрю местные новости, где главным событием является «потрясающее спасение». Для иллюстрации показывают какую-то старую запись, на которой я вхожу в полицейский участок, и преподносят все так, будто я чуть ли не рисковал жизнью ради спасения сына. Эти болваны глотают любую наживку, которую им подсовывает полиция. Проглотят и эту.

Поскольку за последние трое суток я спал не больше шести часов, то наконец устраиваюсь на диване и отключаюсь. В одиннадцатом часу звонит мой мобильный. Я смотрю, кто звонит, и хватаю трубку. Это Наоми Тэррант, учительница Старчера, восхитительная молодая женщина, являющаяся предметом моих фантазий уже несколько месяцев. Я приглашал ее на ужин пять раз и всегда наталкивался на отказ. Но каждый новый отказ звучал мягче. Я не обладаю ни талантом, ни терпением для обычных брачных игр — выслеживания, случайных встреч, свиданий вслепую, глупых подарков, неловких телефонных звонков, посредничества друзей, бесконечных переписок по Интернету. Мне не хватает смелости, чтобы врать о себе незнакомым женщинам. Я боюсь, что, обжегшись на Джудит, навсегда потерял веру в женщин. Как может в одном человеке быть столько низости?

Наоми хочет поговорить о Старчере. Я уверяю ее, что ему не причинили никакого вреда. Он понятия не имеет, что на самом деле произошло, и я сомневаюсь, что кто-нибудь ему это расскажет. Если уж на то пошло, его сорок пять часов баловали два человека, которых он искренне считает своими друзьями. Завтра он придет на занятия и ни в каком особом отношении не нуждается. Не сомневаюсь, что его мать явится с длинным списком требований, но мать есть мать, что с нее взять.

— Вот стерва! — говорит Наоми, впервые теряя осмотрительность. Я удивлен, но ужасно доволен. Мы несколько минут моем косточки Джудит и Эйве, которую считаем пустышкой, и я даже не помню, сколько лет не получал такого удовольствия.

— Давайте поужинаем, — предлагает она.

Вот она, минута славы! Жизнь настоящего героя! Журналисты представили все так, будто я рисковал жизнью, чтобы спасти сына, и теперь женщины сами вешаются мне на шею.

Мы договариваемся о нескольких правилах. Свидание должно для всех быть тайной. Администрация школы напрямую не запрещает своим не связанным узами брака учителям встречаться с не состоящими в браке родителями, но и не поощряет этого. Так зачем дразнить гусей? Если об этом узнает Джудит, она запросто может выудить из своего бездонного багажа грязных трюков соответствующую жалобу, а то и иск.

На следующий вечер мы встречаемся в скромном техасско-мексиканском заведении, погруженном в полумрак. Его выбрал не я, а она. Поскольку там никто не говорит по-английски, некому будет и подслушивать. Меня это, правда, не волнует. Наоми тридцать три года, и она приходит в себя после развода. Детей нет, как нет и ничего другого, что связывало бы ее с прошлым. Она начинает с рассказа о том, как прошел день Старчера в школе. Как и следовало ожидать, Джудит привезла его рано, и у нее имелись пожелания. Все прошло хорошо, о произошедшем с ним никто не заговаривал. Наоми со своей помощницей по классу не спускали с него глаз, и, насколько им известно, никто из друзей ничего с ним не обсуждал. Старчер держался совершенно нормально и провел день так, будто ничего необычного с ним не случилось. Джудит забрала его после занятий, предварительно подвергнув Наоми допросу с пристрастием, но другого от нее ждать и не приходилось.

— Сколько вы прожили вместе? — спрашивает она изумленно.

— По документам, почти два года, но фактически только пять первых месяцев. Это было невыносимо. Я дожидался, пока не родится ребенок, а потом узнал, что она уже встречалась со своей последней подружкой. Я сбежал, родился Старчер, и с тех пор мы не переставали ругаться. Брак оказался чудовищной ошибкой, но она была беременна.

— Я никогда не видела, чтобы она улыбалась.

— Такое случается примерно раз в месяц.

Нам приносят коктейль с текилой в высоких охлажденных бокалах, с крупинками соли на ободке. Мы слегка затрагиваем брак Наоми, потом переключаемся на более приятные темы. Она ходит на свидания, предложений поступает много, и я понимаю почему. У нее чудесные карие глаза, мягкий завораживающий и даже обольщающий взгляд. В такие глаза можно глядеть часами, не веря, что это бывает в жизни.

Я же практически ни с кем не встречаюсь — нет времени, слишком много работы и все такое. Обычные отговорки. Ее моя работа, похоже, восхищает: дела, за которые никто не берется, скандальная известность, бандиты, чьи интересы я представляю. Мы заказываем энчилады — тонкие кукурузные лепешки с острой начинкой, — и я продолжаю рассказывать. Однако вскоре до меня доходит, что она придерживается правила отличного собеседника — позволяет говорить другому. Тогда я даю задний ход и расспрашиваю ее о родных, колледже, о том, где еще она работала.

Я заказываю себе второй коктейль, а она не выпила и половину первого, и мы продолжаем болтать и вспоминать всякие истории из прошлого. Приносят блюдо с энчиладами, но Наоми едва на него смотрит. Судя по фигуре, ест она не больше птички. Я даже не помню, когда последний раз занимался сексом, и чем дольше мы разговариваем, тем чаще я задумываюсь об этом. Покончив с выпивкой и едой, я с трудом удерживаюсь от попытки ее поцеловать, перегнувшись через стол.

Но Наоми Тэррант не импульсивна. Надо проявить терпение. Сегодня вторник, и я спрашиваю, что она делает в среду. Не прокатывает.

— А знаешь, чего мне на самом деле хочется?

Чего? Всего, что угодно!

— Может, это покажется странным, но мне бы хотелось побольше узнать о смешанных единоборствах.

— О боях без правил? Ты хочешь на них сходить? — Я не могу прийти в себя от изумления.

— А это не опасно? — спрашивает она и напоминает о беспорядках, когда едва не пострадал Старчер.

Джудит снова подала на меня в суд, и Наоми вызвана повесткой дать показания.

— Если не случается никакой бузы, то нет, — заверяю я. — Давай сходим. — Если честно, женщины составляют там не меньше половины зрителей, и именно они кричат, требуя крови.

Мы договариваемся встретиться в следующую пятницу. Я в полном восторге, тем более что есть еще один начинающий боец, которого мне нужно посмотреть. Со мной связался его менеджер: им нужна финансовая поддержка.

Неудивительно, что после убийства спецназовцами жены Дага Ренфроу он сам находится далеко не в лучшей форме. Суд по гражданскому иску должен состояться через два месяца, и Дага такая перспектива совсем не радует. Он никак не может отойти от предыдущего процесса и не готов к новому.

Мы встречаемся, чтобы пообедать в одной безлюдной забегаловке, и я поражен тем, как плохо он выглядит. Даг очень похудел, лицо осунулось и побледнело, а в глазах — тоска и смятение надломленного и одинокого человека.

Он безучастно грызет ломтик жареного картофеля и говорит:

— Я выставил дом на продажу. Не могу в нем жить, слишком много воспоминаний. Я вижу ее на кухне. Мне кажется, что она спит в постели рядом со мной. Слышу, как она смеется, разговаривая по телефону. Чувствую запах ее лосьона для тела. Она везде, Себастиан, и никуда не уходит. Хуже всего, что я снова и снова переживаю эти последние несколько секунд, выстрелы, крики и кровь. Я виню себя за многое, что тогда случилось. Часто ухожу из дома среди ночи, нахожу дешевый мотель, снимаю номер за шестьдесят баксов и до восхода солнца лежу там, глядя в потолок.

— Мне очень жаль, Даг, — говорю я. — Но вашей вины в этом точно нет.

— Я знаю. Но ничего не могу с собой поделать. К тому же я ненавижу этот проклятый Город. Каждый раз при виде полицейского, или пожарного, или мусорщика я начинаю клясть и Город, и тех болванов, что им управляют. Я не могу больше платить налоги этому правительству. В общем, я уезжаю отсюда.

— А как же родные?

— Буду видеться с ними, когда захочу. У них своя жизнь. Я должен сам позаботиться о себе, а это значит, мне придется начать все сначала на новом месте.

— И куда вы отправитесь?

— Пока не решил, но подумываю о Новой Зеландии. Главное — как можно дальше отсюда. Не исключаю, что откажусь от гражданства, чтобы не платить тут налоги. Я старик, утративший веру в жизнь, Себастиан, и мне надо уехать.

— А как же суд?

— Я не хочу никакого суда. Постарайся все уладить как можно быстрее. Черт, Город может выплатить компенсацию всего в один миллион. Они же заплатят его, верно?

— Полагаю, да. Я не обсуждал с ними внесудебное урегулирование, но они не хотят доводить дело до суда.

— А есть возможность получить больше миллиона?

— Не исключаю.

Он медленно делает глоток чая и смотрит на меня:

— Какая?

— У меня есть компромат на департамент полиции. Настолько грязный, что отмыться им точно не удастся. Я подумываю о вымогательстве.

— Мне это нравится, — говорит он, и на его лице впервые появляется улыбка. — Вы можете провернуть это побыстрее? Меня тошнит от этого места.

— Я постараюсь.

Если звонок раздается в полночь, у меня никогда не возникает желания на него отвечать. Время две минуты первого, звонит Напарник.

— Привет, Босс, — говорит он слабым голосом. — Меня пытались убить.

— С тобой все в порядке?

— Не совсем. Получил ожоги, но не смертельно. Я в больнице. Католической. Надо поговорить.

Я сую в наплечную кобуру «Глок-19», надеваю свободный плащ, мягкую фетровую шляпу и быстро направляюсь к стоянке, где оставил свою потрепанную «мазду». Через десять минут я вхожу в приемное отделение больницы и здороваюсь с Джуком Сэдлером, одним из самых беспринципных адвокатов в Городе. Джук прочесывает приемные покои больниц и ищет клиентов среди тех, кто получил травму. Подобно стервятнику, он рыщет по коридорам, выискивая родственников потерпевших, которые слишком потрясены, чтобы мыслить ясно. Рассказывают, что он обедает и ужинает в больничных столовых и вручает там свои визитки людям с переломами. В прошлом году он подрался с водителем эвакуатора, который вымогал деньги у семьи пострадавшего в автомобильной аварии. Арестовали их обоих, но в газеты попала фотография только Джука. Ассоциация адвокатов уже много лет пытается лишить его лицензии, но он слишком умен, чтобы дать для этого формальный повод.

— Твой парень в конце коридора, — говорит он, указывая в конец коридора, совсем как один из пенсионеров-добровольцев, что носят розовые куртки. Его, кстати, как-то действительно задержали в такой куртке, когда он выдавал себя за сотрудника, встречавшего «Скорую». Задерживали его и переодетым в священника — в черной куртке и с белым воротничком. Джук — типичный сукин сын, но мне он нравится. Он плавает в тех же темных мутных водах закона, что и я, и у нас много общего.

Напарник, одетый в больничный халат, сидит на столе для осмотра больных, и правая рука у него забинтована. Окинув его взглядом, я говорю:

— Рассказывай, что случилось.

Он заехал в круглосуточный ресторанчик, специализирующийся на блюдах из курицы, где взял навынос кое-что для себя и матери. Потом сел в фургон, включил заднюю передачу, и тут раздался взрыв. Судя по всему, бомба была зажигательной и прикреплена рядом с бензобаком, а в действие ее привели дистанционно из одной из стоявших неподалеку машин. Напарнику удалось выбраться из фургона, и он помнит, как упал на тротуар и как на нем горела одежда. Он отполз в сторону и видел, как фургон превратился в пылающий факел. Вскоре вокруг уже суетились полицейские и пожарные. Свой телефон он найти не смог. Врач разрезал куртку и снял ее, а потом его стали грузить в «Скорую». И в это время кто-то сунул ему телефон.

— Извини, Босс, — говорит он.

— Твоей вины тут нет. Ты же знаешь, наш фургон полностью застрахован как раз на такой случай. Мы купим новый.

— Я как раз думал об этом, — говорит он, скривившись от боли.

— Ты серьезно?

— Да, Босс. Может, имеет смысл взять что-нибудь менее приметное и не такое удобное для слежки. Понимаешь, о чем я? Я тут на днях ехал по шоссе, и меня обогнал белый фургон из службы доставки цветов. Самый обычный фургон размером примерно с наш, и я сказал себе: «Вот что нам нужно. Никто не обратит внимания на белый фургон с названием фирмы и телефоном на борту». И это правда. Нам надо слиться с толпой, а не выделяться в ней.

— И какую надпись мы сделаем на борту нашего нового фургона?

— Ну, не знаю, что-нибудь придумаем. «Доставка Пита», «Цветы Фреда», «Каменная кладка Майка». Не имеет значения, лишь бы не бросалось в глаза.

— Не уверен, что нашим клиентам понравится неприметный белый фургон с фиктивной надписью на борту. Они очень взыскательны.

Он смеется. Последним клиентом, посещавшим мой фургон, был Арч Свэнгер, весьма вероятно, серийный убийца. Неожиданно появляется молодой доктор и молча встает между нами. Проверив повязку, он спрашивает у Напарника, как тот себя чувствует.

— Я хочу поехать домой, — отвечает тот. — Я не останусь тут на ночь.

Доктор не возражает. Он вручает Напарнику бинты, несколько таблеток болеутоляющего и исчезает. Медсестра дает наставления относительно лечения и оформляет выписку. Напарник надевает не пострадавшие от огня носки, брюки и ботинки и выходит, набросив на плечи дешевое одеяло. Мы уезжаем из больницы и направляемся к ресторанчику, возле которого все случилось.

Уже почти два ночи, а рядом с местом преступления по-прежнему стоит полицейская патрульная машина. Вокруг фургона, от которого остался только черный обуглившийся остов, натянута желтая лента полицейского ограждения.

— Оставайся здесь, — говорю я Напарнику, а сам выбираюсь из машины. Пока я прохожу сорок футов до желтого ограждения, появляется полицейский.

— Дальше нельзя, приятель, — говорит он. — Это место преступления.

— А что случилось?

— Не могу сказать. Идет следствие. Вам лучше уйти.

— Я ничего не трогаю.

— Повторяю: уходите. Это ясно?

Я достаю из нагрудного кармана визитку и подаю ему:

— Этот фургон принадлежит мне, понятно? К бензобаку прикрепили зажигательную бомбу. Покушение на убийство. Попросите следователя позвонить мне утром.

Он смотрит на визитку и не знает, что сказать.

Я возвращаюсь в машину, и мы молча сидим несколько минут.

— Хочешь курятины? — спрашиваю я наконец.

— Нет. Что-то пропал аппетит.

— Я бы выпил кофе. Тебе взять?

— Конечно.

Я вылезаю из машины и направляюсь в ресторанчик. В нем ни одного посетителя, кругом полная тишина, и невольно напрашивается вопрос: зачем он вообще открыт круглосуточно? Но меня интересует не это. Возле кассы скучает чернокожая девушка с пирсингом в обеих ноздрях.

— Два кофе, пожалуйста, — прошу я. — Без сливок.

От заказа она явно не в восторге, но все-таки трогается с места.

— Два сорок, — говорит она, разливая кофе по чашкам из стеклянной емкости, к которой явно никто не притрагивался уже несколько часов.

— Тот фургон принадлежал мне.

— Похоже, вам потребуется новый, — отзывается она насмешливо. Остроумное замечание, ничего не скажешь.

— Похоже. А ты видела, как он взорвался?

— Не-е, не видела, зато слышала.

— Могу спорить, что ты или кто-то из твоих коллег побежал на улицу и снял все на телефон, точно?

Она самодовольно кивает.

— А полиция это видела?

Ухмылка.

— Не-е. Чтобы я помогла копам? Да ни в жизнь!

— Я дам тебе сотню баксов, если ты перешлешь мне видео на сотовый, и об этом никто не узнает.

Она вытаскивает телефон из кармана джинсов и говорит:

— Давайте номер и деньги.

Мы оформляем сделку, и уже на выходе я интересуюсь:

— А камеры снаружи есть?

— Не-е. Копы уже спрашивали. Чувак, кому все это принадлежит, — настоящий жмот.

В машине мы с Напарником просматриваем запись, на которой ничего нет, кроме пылающего фургона. На вызов приехали две пожарные машины, но потушить огонь им удалось не сразу. Запись длится четырнадцать минут, и, если не считать того, что горит принадлежащий мне фургон, ничего заслуживающего внимания на ней нет. Когда экран гаснет, Напарник спрашивает:

— И кто это устроил?

— Уверен, что Линк. В понедельник мы приструнили двух его подручных. Око за око. Мы играем во взрослые игры.

— Думаешь, Линк в стране?

— Вряд ли. Слишком рискованно. Но бьюсь об заклад, что он где-то рядом. Там, где его не достать, например в Мексике или на Карибах, и нет проблем с приездом и отъездом.

Я завожу двигатель, и мы уезжаем. Меня поражает разговорчивость Напарника: волнение, связанное со взрывом, точно ему развязало язык. Видно, ему больно, но он ни за что в этом не признается.

— Есть план?

— Да. Я хочу найти Мигеля Запату, брата Тадео. Теперь, когда на многообещающей карьере его брата поставлен крест, он наверняка полностью переключился на наркотики. Я хочу, чтобы ты объяснил Мигелю, что мне нужна охрана и что я защищаю его брата в суде абсолютно бесплатно, поскольку люблю его, а у него нет денег, чтобы мне заплатить; и что на меня наехали двое подручных Линка Скэнлона. Одного из них зовут Фэнго, хоть я и не уверен, что это его настоящее имя.

— Он известен под кличкой Крепыш. Крепыш Фэнго, хотя на самом деле его зовут Дэнни.

— Я впечатлен. А кто второй, которого ты успокоил дубинкой?

— Отзывается на Стилета. Стилет Робилио, настоящее имя Артур.

— Крепыш и Стилет, — повторяю я, качая головой. — Когда ты все это разузнал?

— После той стычки в понедельник я решил навести справки. На самом деле было нетрудно.

— Отличная работа. Сообщи имена Мигелю и скажи, чтобы он велел этим парням отстать. Мигель со своими ребятами торгуют кокаином, а Линк контролировал этот бизнес лет тридцать назад. Не думаю, чтобы Крепыш со Стилетом пересекались с Мигелем раньше, но кто знает. В их помойке возможно всякое. И скажи Мигелю, чтобы никакого насилия — пусть просто припугнут. Все понятно?

— Понятно, Босс.

Мы находимся в районе трущоб. Улицы пустынны и погружены в темноту. Но если я выйду из машины и станет видно, что я белый, то тут же появятся всякие неприятные типы. Я однажды совершил такую ошибку, но, по счастью, со мной был Напарник. Подруливаю к его дому и говорю:

— Наверное, мисс Лейла уже заждалась.

Он кивает:

— Я звонил ей, сказал, что это царапина. С ней все в порядке.

— Мне зайти?

— Нет, Босс. Уже четвертый час. Поезжай домой и постарайся поспать.

— Позвони, если что-нибудь понадобится.

— Ладно. Новый фургон поедем покупать завтра?

— Пока нет. Сначала надо все уладить с копами и страховой компанией.

— Мне понадобятся колеса. Ты не против, если я поищу по Интернету?

— Давай. И будь осторожен.

— Обещаю, Босс.

Поскольку в данный момент сама мысль о встрече с Джудит вызывает у меня тошноту, а она уж точно не жаждет моего общества, мы договариваемся обсудить все по телефону. Разговор начинается довольно мирно — с последних новостей о сыне. С ним все в порядке, никаких травм и желания вспоминать случившееся с ним в выходные. После этого мы переходим к сути дела.

Джудит решила, что не хочет подключать ФБР к расследованию похищения сына Роем Кемпом. На то у нее есть причины, и довольно весомые. Жизнь прекрасна. Старчер в порядке. Если Кемп и его подручные уже зашли так далеко, что похитили ребенка ради информации, неизвестно, на что еще они способны. Не нужно их трогать. Кроме того, доказать, что Кемп к этому причастен, практически нереально. Да и можем ли мы рассчитывать, что ФБР захочет привлекать к ответственности такого высокопоставленного полицейского? К тому же у нее сейчас очень плотный график. Она не хочет, чтобы что-то отвлекало ее от работы. Зачем усложнять себе и без того неспокойную жизнь?

Джудит по природе боец, крутая девчонка, которая ни перед чем не пасует. Но при этом она весьма дальновидна и старается избегать непредсказуемых осложнений. Если мы запустим машину следствия по делу Кемпа, то кто знает, во что это может вылиться. А поскольку речь идет о крутом парне, доведенном до отчаяния и плохо соображающем, то весьма вероятно, что он предпримет ответные действия.

К ее удивлению, я не спорю. Мы приходим к согласию, что для наших отношений большая редкость.

Наш мэр избран на этот пост уже в третий раз и носит звучное имя Л. Вудро Салливан-третий. Для широкой публики он просто Вуди — улыбчивый, открытый и приветливый политик, готовый пообещать все, что угодно, ради лишнего голоса. В действительности же он законченный хитрый сукин сын, который много пьет и которому осточертела его должность. Но уйти он не может, потому что идти ему просто некуда. В следующем году он хочет переизбраться, а друзей у него, похоже, нет. Сейчас его рейтинг составляет 15 процентов, что любого совестливого политика наверняка бы отправило в бесславную отставку, но Вуди переживал и не такое. И сейчас он бы многое дал, чтобы не участвовать во встрече, ради которой мы собрались.

Третьим участником встречи является городской адвокат Мосс Корган, вместе с которым мы учились на юридическом факультете. Мы уже тогда терпеть не могли друг друга, и с тех пор в наших отношениях ничего не изменилось. Он редактировал обзор юридической практики и готовился к блестящей карьере в крутой юридической фирме, но она лопнула, и ему пришлось умерить аппетиты и довольствоваться куда более скромным положением.

Вуди и Мосс. А если принять во внимание, что все знают Дятла Вуди из мультфильмов, а «моссом» еще называют и винтовку по имени ее изобретателя Моссберга, то вместе их имена здорово смахивают на рекламный слоган охотничьего снаряжения.

Мы встречаемся в кабинете мэра — роскошной комнате с высокими окнами на верхнем этаже мэрии и видом на три стороны. Мы устраиваемся за небольшим столом переговоров в углу, и секретарь наливает нам кофе из старинного серебряного кофейника. Несколько минут мы проводим за легкой беседой, заставляя себя улыбаться и держаться непринужденно.

При подаче документов для гражданского процесса я намекнул, что собираюсь вызвать их обоих в суд в качестве свидетелей. Это обстоятельство висит над столом темным облаком и делает профессиональную вежливость практически невозможной.

— Мы собрались обсудить мировое соглашение, верно? — первым не выдерживает Вуди.

— Да, — подтверждаю я и достаю из портфеля бумаги. — У меня есть предложение, но оно достаточно объемное. Мой клиент, Даг Ренфроу, хотел бы добиться удовлетворения всех своих требований и дожить свою жизнь спокойно, если у него это получится.

— Я слушаю, — резко произносит Вуди.

— Благодарю вас. Первое: восемь городских полицейских, убивших Китти Ренфроу, должны быть уволены. С момента убийства они находятся в административном отпуске и…

— Вы сказали «убийство»? — перебивает меня Вуди.

— Никакого суда над ними не было, — добавляет Мосс.

— Мы сейчас не в суде, и если я считаю это убийством, то так и буду говорить. По совести, в английском языке нет другого слова, которым называется содеянное вашими спецназовцами. Это было убийство. Просто позор, что этих бандитов еще не выгнали и они продолжают получать зарплату. Они должны уйти. Это во-первых. Во-вторых, начальник полиции тоже должен уйти. Такого некомпетентного болвана вообще нельзя было назначать на эту должность. Он руководит насквозь прогнившим департаментом. Он полный кретин, и, если вы не верите мне, спросите своих избирателей. Согласно последнему опросу, его увольнения хотят не меньше восьмидесяти процентов горожан.

Они мрачно кивают, но в глаза мне не смотрят. Все, что я сказал, было напечатано на первой полосе «Кроникл». Городской совет уже выразил недоверие начальнику полиции тремя голосами против одного. Но мэр отказывается его увольнять.

Причины одновременно и простые, и сложные. Если восемь полицейских и начальника полиции уволить до рассмотрения гражданского иска, то они запросто могут стать свидетелями со стороны истца и дать показания против Города. Так что лучше им всем оставаться в единой команде ответчиков по иску Ренфроу.

— Если мы придем к соглашению, вы же сможете их уволить, верно? — уточняю я.

— Нужно ли напоминать, что компенсация не может превышать один миллион долларов? — спрашивает Мосс.

— Нет, не нужно. Мне это отлично известно. Мы согласны на миллион в качестве компенсации, и вы немедленно увольняете восьмерых полицейских и начальника полиции.

— По рукам! — кричит Вуди, ударяя ладонью по столу. — По рукам! Чего еще вы хотите?

Хотя Городу проигрыш в суде будет стоить какой-то жалкий миллион, сама перспектива нового суда повергает этих парней в ужас. На первом процессе я в деталях расписал вопиющие злодеяния нашего департамента полиции, что подробно освещалось на первых полосах «Кроникл» целую неделю. Мэр, начальник полиции, городской прокурор и все члены совета сразу попрятались по норам, откуда боялись высунуть нос. И новый громкий суд, на котором я не оставлю от администрации Города камня на камне, им совершенно не нужен.

— О, я хочу гораздо большего, мэр, — отвечаю я. Оба растерянно смотрят на меня. В их глазах появляется страх. — Уверен, что вы в курсе похищения моего сына в прошлую субботу. Жуткая история, но со счастливым концом. Но вам вряд ли известно, что его похитили сотрудники вашего департамента полиции.

Вуди бледнеет, у него вытягивается лицо, и от его напускной самоуверенности не остается и следа. Мосс, отслуживший в свое время в морской пехоте, гордится своей военной выправкой, но и его плечи обмякли. Он шумно выдыхает, а мэр начинает грызть ногти. Они переглядываются, и в их глазах читается ужас.

Я театральным жестом бросаю на стол стопку скрепленных листов, но так, чтобы они не могли до нее дотянуться, и говорю:

— Тут на десяти страницах подписанные мной письменные показания, данные под присягой, в которых я описываю похищение, организованное заместителем начальника полиции Роем Кемпом, чтобы заставить меня сообщить о местонахождении тела его пропавшей дочери. Арч Свэнгер, вопреки тому, что вы читали и чему верите, никогда не был моим клиентом, но он сказал мне, где якобы закопано тело. Когда я отказался передать эту информацию в полицию, моего сына похитили. У меня не было выбора, и я рассказал детективу Риардону все, что мне было известно, и ночью минувшего воскресенья там были произведены полномасштабные поисковые работы. Ничего не нашли, тела там не было. После этого Кемп отпустил моего сына. Теперь он хочет, чтобы я забыл о случившемся, но этого не будет. Я работаю с ФБР. Вы думаете, что у вас проблемы с делом Ренфроу. Посмотрим, что вы скажете, когда Город узнает, насколько сильно прогнил ваш департамент полиции на самом деле.

— Вы можете это доказать? — спрашивает Мосс хриплым голосом.

Я стучу кончиками пальцев по стопке листов и отвечаю:

— Тут все изложено. На стоянке грузовиков, где я подобрал сына, есть камеры наблюдения. Сын смог опознать одного из похитителей, он полицейский. ФБР идет по следу и отрабатывает имеющиеся зацепки.

Конечно, это не совсем правда, но откуда им знать? Как и на любой войне, правда всегда становится первой жертвой. Я достаю из портфеля другой документ и кладу рядом с показаниями.

— А это черновой набросок судебного иска, который я намереваюсь подать против Города в связи с похищением. Кемп, как вам известно, находится в административном отпуске, но по-прежнему получает от вас зарплату и является вашим служащим. Я подам в суд на него, департамент полиции и Город за преступление, которое будет на первых полосах всех газет от побережья до побережья.

— Ты хочешь, чтобы Кемпа тоже уволили? — спрашивает Мосс.

— Мне все равно, уйдет Кемп или останется. Он нормальный мужик и хороший полицейский. Но еще и доведенный до отчаяния отец, чья жизнь превратилась в ад. Я не так кровожаден.

— Весьма благородно с вашей стороны, — мямлит Вуди.

— А какое отношение это имеет к мировому соглашению? — интересуется Мосс.

— Самое прямое. Я забываю об этом иске, продолжаю жить своей жизнью и внимательнее приглядываю за сыном. Но я хочу, чтобы вы заплатили Ренфроу на миллион больше.

Мэр трет глаза костяшками пальцев, а Мосс съеживается еще больше. Они потрясены и никак не могут сообразить, что на это сказать.

— Твою мать! — наконец выдавливает Вуди.

— Это вымогательство, — заявляет Мосс.

— Совершенно верно, но только обсуждаем мы сейчас не его, а убийство и похищение. Или хотите со мной поспорить?

Мэр наконец расправляет плечи и говорит:

— И где нам взять еще миллион, чтобы передать его вам с мистером Ренфроу и пресса ничего не пронюхала?

— Вы уже занимались подобными транзакциями, и пару раз даже вспыхивали скандалы, так что найдете способ.

— Я не делал ничего противозаконного.

— Я не журналист, так что не трудитесь меня в чем-то убедить. Ваш бюджет в этом году составляет шестьсот миллионов долларов. У вас есть резервные «фонды черного дня», средства на депозитах, «смазочные фонды» для темных делишек, фонды для того и для сего. Вы изыщете источник. А лучший способ, возможно, — это решение городского совета на закрытом заседании о конфиденциальном мировом соглашении с Ренфроу и перечислении денег через какой-нибудь офшор.

Вуди смеется, но не потому, что ему вдруг стало весело.

— Вы и в самом деле считаете, что городской совет сохранит это в тайне?

— Это ваша проблема, а не моя. Моя задача добиться справедливого соглашения для своего клиента. Два миллиона — это несправедливо, но нас устроит.

Мосс, пошатываясь, поднимается на ноги. Подходит к окну и смотрит в него невидящим взглядом. Потом выпрямляется и начинает мерить кабинет шагами. До Вуди наконец доходит весь ужас его положения.

— Ладно, Радд, сколько у нас времени?

— Немного, — отвечаю я.

— Нам нужно время, чтобы все проверить, Себастиан, — вступает в разговор Мосс. — Вы приходите сюда, ошарашиваете нас и рассчитываете, что мы поверим вам на слово? У нас есть возможности все выяснить.

— Само собой, но любое расследование обязательно обернется утечкой. И чем вы улучшите свое положение? Пригласите сюда Кемпа и спросите, похищал ли он моего сына? Я могу вам сразу сказать, что он ответит. Вы будете месяцами докапываться до правды, но так ничего и не выясните. А я не собираюсь ждать. — Я подвигаю стопку листов с показаниями и иском в сторону Вуди, потом поднимаюсь и беру портфель. — Вот мое последнее слово. Сегодня пятница. У вас есть выходные. В понедельник в десять утра я приеду, чтобы все оформить. Если вы к тому времени ничего не надумаете, я направлюсь прямо в редакцию «Кроникл» с этими листочками. Только представьте, какой разразится скандал. Это будет самая горячая новость на всех кабельных каналах двадцать четыре часа в сутки.

Вуди снова бледнеет и говорит, заикаясь:

— Но в понедельник я должен быть в Вашингтоне.

— Так отмените встречу. Заболейте гриппом. В десять утра в понедельник, джентльмены, — говорю я, открывая дверь.

Наоми не выказывает особого восторга при виде моей «мазды». По дороге на спортивную арену я рассказываю, что случилось с моей машиной. Она потрясена тем, что в Городе на свободе разгуливают негодяи, способные заминировать мой фургон, чтобы запугать меня и убить Напарника. Она хочет знать, насколько быстро полиции удастся схватить этих ребят и отдать под суд. Она не понимает, когда я объясняю, что, во-первых, полиция не очень заинтересована в их поимке, потому что я — это я; и во-вторых, не может их поймать, потому что эти ребята не оставляют следов.

Она спрашивает, не опасно ли ей находиться в моем обществе. Когда я сообщаю, что под левой подмышкой нашу кобуру с пистолетом, она делает глубокий вдох и отворачивается к окну. Я заверяю, что с нами все будет в порядке. Решив ничего не скрывать, рассказываю ей о своем последнем офисе и о том, как в него швырнули бутылку с зажигательной смесью. Нет, полиция тогда тоже не нашла злоумышленников, причем не исключено, что копы сами приложили к этому руку. Или они, или наркоторговцы.

— Неудивительно, что ты отпугиваешь женщин, — замечает Наоми.

Так и есть. Большинство моих знакомых пугаются уже на ранней стадии и предпочитают найти кого-нибудь другого. У самой же Наоми глаза блестят, ей, похоже, нравится чувство опасности. Да и на бои без правил она попросилась сама.

Используя связи, я беру билеты на хорошие места в третьем ряду от ринга. Потом покупаю два пива, мы усаживаемся и начинаем разглядывать публику. В отличие от зрителей в театре или кино, в опере или консерватории, и даже на баскетбольном матче, сюда посетители приходят уже изрядно заведенными и многие — навеселе. Народу сегодня много, тысячи три-четыре, и я удивляюсь, как быстро завоевывают популярность смешанные единоборства. И еще я думаю о Тадео, талантливом парне, который сейчас сидит в тюрьме, а должен упоминаться в первой строчке сегодняшней программки. Суд над ним состоится совсем скоро, и он по-прежнему ждет от меня чуда и верит, что мне удастся вытащить его и он будет свободным человеком. Я подробно рассказываю Наоми о том вечере, когда Тадео напал на рефери и завязалась массовая драка. Старчер считал, что это было круто, и хочет опять прийти сюда.

Она считает это плохой идеей.

Тренер узнает меня и останавливается поболтать. Его подопечный весит 150 фунтов, дерется во втором поединке и победил в последних шести. Разговаривая, он не сводит глаз с Наоми. Ее удивительная красота и элегантный наряд притягивают множество взглядов.

Тренер говорит, что у его парня есть будущее, но ему нужна поддержка. Поскольку я считаюсь крутым адвокатом с большими, во всяком случае для этого мира, деньгами, меня рассматривают как человека, способного устроить карьеру бойца. Я обещаю вернуться к этому разговору, когда посмотрю пару его боев. Тренер спрашивает о Тадео и печально качает головой. Какая потеря!

Когда зал забивается до отказа, свет гаснет и публика приходит в неистовство. В клетке появляются два первых бойца.

— Ты знаешь этих ребят? — возбужденно спрашивает Наоми.

— Да, они без особых талантов, обычные драчуны.

Звучит гонг, бой начинается, моя маленькая темпераментная учительница подается вперед, и ее восторженный крик утопает в реве толпы.

В полночь мы сидим в тесной кабинке дешевой пиццерии. Мы несколько раз дотронулись друг до друга, держались за руки и, похоже, испытываем взаимное притяжение. Во всяком случае, я надеюсь, что оно взаимное. Наоми грызет ломтик пеперони и без умолку болтает о главном поединке — кровавой схватке тяжеловесов, которая завершилась впечатляющим удушающим захватом. Побежденный долго не мог подняться с татами. Наконец она переходит к похищению и пытается выяснить, что мне известно. Я объясняю, что ФБР продолжает копать и я пока ничего не могу сообщить.

А было ли требование о выкупе? Пока не могу сказать. Есть ли подозреваемый? Не в курсе. А что Старчер делал на стоянке грузовиков? Ел мороженое. Мне хочется рассказать ей подробнее, но сейчас еще не время. Может, позже, когда все успокоится.

Мы подъезжаем к ее дому, и она говорит:

— То, что ты носишь оружие, вряд ли способствует развитию отношений.

— Понятно. Я могу его потерять, но оно всегда будет под рукой.

— Не уверена, что мне это импонирует.

Мы молчим, пока я заруливаю на стоянку возле ее дома.

— Мне очень понравился сегодняшний вечер, — наконец говорит она.

— Мне тоже. — Я провожаю ее до двери. — А когда мы снова увидимся?

Она чмокает меня в щеку и отвечает:

— Завтра в семь вечера. Здесь. Я хочу посмотреть один фильм.

Напарник забирает меня в новеньком взятом напрокат фургоне с яркой надписью, выведенной на обоих бортах зеленым и оранжевым: «$19.95 в день за любой пробег». Прежде чем забраться в салон, я внимательно осматриваю его со всех сторон.

— Впечатляет.

— Я знал, что тебе понравится, — с ухмылкой отзывается он. Одежда скрывает бинты, и о его ранах ничто не напоминает. А сам он слишком горд, чтобы говорить о боли.

— Похоже, нам придется к этому фургону привыкнуть. Страховая компания тянет резину, да еще месяц уйдет на то, чтобы оборудовать новую машину под себя.

Мы едем по центру Города и похожи на обычных грузчиков, доставляющих мебель. Он останавливается перед зданием мэрии и паркуется в неположенном месте. Арендованный фургон с такими яркими надписями наверняка привлечет внимание целого отряда дорожных полицейских.

— Я разговаривал с Мигелем, — сообщает Напарник.

— И как все прошло? — спрашиваю я, берясь за ручку дверцы.

— Нормально. Я просто объяснил, что к чему, сказал, что на тебя наехали крутые парни и тебе нужна защита. Он пообещал обо всем позаботиться, и это меньшее, что они с ребятами готовы для тебя сделать, и все в таком роде. Я подчеркнул, чтобы никакого насилия, надо просто передать дружеский привет Крепышу со Стилетом, и они все поняли.

— А что ты сам об этом думаешь?

— Может сработать. У Линка сейчас, по понятным причинам, силы не те. Многие разбежались. Сомневаюсь, что оставшиеся захотят связываться с бандой наркоторговцев.

— Посмотрим. Вернусь через полчаса.

Вуди отменил поездку в Вашингтон и вместе с Моссом ждет меня в кабинете. После выходных вид у обоих неважный. Сегодня понедельник, и моя задача сделать так, чтобы и вся неделя оказалась для них не лучше. Никаких рукопожатий, никакого формального обмена любезностями, никакого предложения чашки кофе.

Я сразу беру быка за рога:

— Итак, вы готовы к сделке? Да или нет? Я хочу получить ответ прямо сейчас, и если этот ответ мне не понравится, то я просто перейду на другую сторону улицы в редакцию «Кроникл», где на рабочем месте уже ждет ваш любимый репортер Вердоляк.

Вуди упирает взгляд в пол и произносит:

— Мы согласны.

Мосс подвигает ко мне документ.

— Это конфиденциальное соглашение об урегулировании претензий. Первый миллион страховая компания выплачивает сразу. Город перечислит полмиллиона в этом финансовом году и еще полмиллиона в следующем. У нас есть резервный фонд, но платежи надо разбить на этот год и будущий. По-другому не выходит.

— Годится, — соглашаюсь я. — А когда начальника и спецназовцев выкинут с работы?

— Завтра утром, — сообщает Мосс. — Но в соглашении этого нет.

— Тогда я не буду подписывать соглашение, пока их не выгонят. А чего ждать? В чем тут сложность? Да весь Город этого хочет.

— И мы тоже, — заверяет мэр. — Поверьте, мы тоже хотим от них избавиться. Даже не сомневайтесь, Радд.

При словах «даже не сомневайтесь» я закатываю глаза. Потом беру соглашение и медленно его читаю. На внушительном столе мэра звонит телефон, но он не обращает на него внимания. Я заканчиваю чтение, бросаю листки на стол и говорю:

— Ни слова извинений. Жену моего клиента убили, его самого ранили, потом потащили в суд, хотели посадить, провели через все круги ада, и ни слова извинений. Не пойдет!

Вуди с проклятием вскакивает. Мосс трет глаза, будто вот-вот расплачется. Молчание затягивается не меньше чем на минуту, но я нарушаю его, обращаясь к мэру:

— Что мешает вам поступить как подобает мужчине? Созвать пресс-конференцию, как вы обычно делаете по любому мало-мальски достойному поводу, и начать ее с извинений семье Ренфроу? Сообщите, что достигнуто мировое соглашение. Объясните, как после тщательного расследования выяснилось, что команда спецназа нарушила все мыслимые процедуры проведения операций и что все восемь полицейских подлежат немедленному увольнению. Вместе с шефом полиции.

— Я не нуждаюсь в ваших советах, как и что мне делать, — огрызается Вуди, но больше для проформы.

— Не уверен. — Мне ужасно хочется развернуться и уйти, хлопнув дверью, но ради денег я заставляю себя остаться.

— Хорошо, хорошо, — вмешивается Мосс. — Мы внесем изменения и добавим обращение к семье.

— Спасибо. Я вернусь завтра после пресс-конференции.

Я встречаюсь с Дагом Ренфроу в кафе рядом с его домом, где мы договорились вместе перекусить. Я рассказываю ему об условиях мирного соглашения, и новость о двух миллионах приводит его в восторг. Мы условились, что мой гонорар составит 25 процентов, но я снижаю его до десяти. Он удивлен этим и даже пытается спорить. Мне бы не хотелось ничего с него брать, но у меня были накладные расходы. После расчетов с двумя Гарри у меня останется около ста двадцати тысяч, что немного, учитывая, сколько времени я занимался этим делом, но все-таки вполне прилично.

Он делает глоток кофе, и вдруг его рука начинает мелко дрожать, а глаза увлажняются. Он ставит чашку и щиплет себя за кончик носа.

— Мне плохо без Китти, — произносит он дрожащими губами.

— Мне очень жаль, Даг, — говорю я. А что еще я могу сказать?

— Почему они это сделали? Зачем? В этом же нет никакого смысла. Вышибать дверь, пускать в ход оружие, перепутав дом. Почему, Себастиан?

Я лишь качаю головой.

— Я убираюсь отсюда, теперь уже точно. Решено! Я ненавижу Город, ненавижу идиотов, которые им управляют. И знаете что, Себастиан? Теперь, когда эти восемь копов остались без работы и злы на весь мир, я не чувствую себя в безопасности. И вы не должны.

— Знаю, Даг. И поверьте, я ни на минуту об этом не забываю. Но мне и раньше приходилось с ними сталкиваться на узкой дорожке. И зуб на меня у них имеется давно.

— Вы потрясающий адвокат, Себастиан. Сначала у меня были сомнения. Когда вы явились ко мне в больницу, исполненный решимости. Я все думал: что это за парень? Знаете, ко мне подкатывали другие адвокаты, желавшие перехватить дело. Их в больнице ошивается немало. Но я их всех отсылал. И очень этому рад. На процессе вы были просто великолепны, Себастиан.

— Ладно, ладно. Спасибо, Даг, но не будем больше об этом.

— Пятнадцать процентов, ладно? Я хочу, чтобы вы взяли пятнадцать процентов. Пожалуйста.

— Ну, если вы настаиваете.

— Настаиваю. Вчера мой дом купили, причем за хорошие деньги. За пару недель все оформим. Думаю, поеду в Испанию.

— На прошлой неделе речь шла о Новой Зеландии.

— Мир большой. Я могу поехать куда угодно, целый год или около того просто путешествовать. Все посмотреть. Вот только Китти со мной не будет. А она так любила путешествия.

— Деньги должны скоро прийти. Через несколько дней мы увидимся и закроем все финансовые вопросы.

Пресс-конференцию я смотрю дома. Взвесив за эти несколько часов все «за» и «против», мэр Вуди пришел к выводу, что выступление с извинениями принесет ему больше голосов, чем упорство в защите полиции. Он стоит за трибуной, и впервые за последние годы позади него нет ни одного человека. Ни единой души. Он совсем один: нет ни членов совета, пытающихся отвлечь внимание камер на себя; ни полицейских с бычьими шеями и в полном обмундировании; ни даже адвоката, скривившегося, будто от геморроидальных колик.

Мэр рассказывает небольшой группке репортеров, что Город достиг мирового соглашения с семьей Ренфроу. Гражданское дело в суде рассматриваться не будет: кошмар закончился. Конечно, условия соглашения являются конфиденциальными. Он приносит самые искренние извинения семье за случившееся. Безусловно, были совершены ужасные ошибки (правда, не им конкретно), и он считает необходимым действовать решительно и поставить в этой трагедии точку. Начальник городской полиции уволен. Он несет ответственность за действия подчиненных. Все восемь сотрудников спецназа тоже уволены. Подобные действия недопустимы. Процедуры будут пересмотрены. И все в таком роде.

Он эффектно завершает выступление, еще раз принося извинения, и его голос даже дрожит от волнения. Сыграно весьма недурно и может принести Вуди кое-какие голоса. Но люди-то не дураки, они все видят.

Смелый поступок, Вуди.

Что касается меня, то к уже имевшимся проблемам добавились восемь бывших спецназовцев, которые теперь болтаются по улицам, думая, как бы мне отомстить.

Деньги приходят довольно быстро, и мы с Дагом производим расчет. В последний раз я вижу его, когда он садится в такси до аэропорта. Он говорит, что еще не знает, куда направится, — решит на месте. Посмотрит на табло и бросит монетку.

Я ему завидую.

Тадео настаивает, чтобы я приезжал в тюрьму повидаться с ним не реже одного раза в неделю, и я не имею ничего против. В основном мы разговариваем о предстоящем суде и о том, как выжить за решеткой. Здесь нет спортзала или какого-то другого места для тренировок — в тюрьмах, где отсиживают срок, все это есть, но такая тема не поднимается, — и он переживает, что не может поддерживать форму. Каждый день он делает тысячу отжиманий, постоянно качает пресс и, на мой взгляд, находится в полном порядке. Еда тут отвратительная, и он жалуется, что теряет вес. Естественно, это переходит в обсуждение весовой категории, в которой он будет выступать, когда выйдет. Чем дольше он в тюрьме и слушает доброхотов-сокамерников, тем больше отрывается от реальности. Он убежден, что может обаять жюри присяжных, свалить все на краткосрочное умопомрачение и выйти на свободу. Я терпеливо объясняю, что выиграть суд будет исключительно трудно, поскольку присяжным покажут запись не менее пяти раз.

Он начинает сомневаться и во мне и даже дважды намекает, что может обратиться к услугам другого адвоката. Подобное исключено, ведь за это придется заплатить большие деньги, но на нервы мне действует. Тадео становится похож на большинство обвиняемых по уголовным делам, особенно обычных уголовников. Он не доверяет системе, и мне в том числе, потому что я белый и являюсь частью правовой структуры. Он считает себя невиновным и несправедливо изолированным от общества. Он уверен, что сможет заручиться поддержкой присяжных, если получит такую возможность. А мне, его адвокату, нужно лишь проделать в зале суда пару трюков, и он, совсем как в телесериале, выйдет на свободу. Я с ним не спорю, но стараюсь втолковать, как обстоят дела на самом деле.

Через полчаса мы прощаемся и я с облегчением направляюсь к выходу. По дороге неожиданно сталкиваюсь с детективом Риардоном.

— А-а, Радд, ты-то как раз мне и нужен.

Я никогда раньше не видел его в тюрьме. И наша встреча явно не случайна.

— А в чем дело?

— Есть минутка? — спрашивает он, указывая на угол, где нас не будут слышать другие адвокаты и тюремные надзиратели.

— Конечно.

Мне совсем не хочется с ним разговаривать, но он появился тут не просто так. Я уверен, он хочет напомнить о желании находящегося в административном отпуске Роя Кемпа сохранить в тайне все связанное с похищением моего сына. Мы отходим в сторону, и Риардон говорит:

— Знаешь, Радд, я слышал, что на прошлой неделе в суде у тебя был конфликт с парой отморозков Линка Скэнлона. По словам свидетелей, ты вырубил их обоих. Надо было сразу всадить им по пуле между глаз. Жаль, я сам этого не видел. Даже не верится, что ты способен разобраться с двумя такими костоломами.

— И к чему все это?

— Думаю, Линк уведомил тебя, что ему что-то нужно, скорее всего, деньги. Мы знаем, где он сейчас, но достать не можем. Мы считаем, у него туго с деньгами и он послал пару своих подручных на тебя надавить. А тебе по каким-то причинам не нравится, когда на тебя наезжают. Они наехали, и ты их вырубил средь бела дня прямо в здании суда. Мне это нравится.

— И что дальше?

— Ты знаешь этих ребят? Я имею в виду их имена?

Что-то подсказывает мне, что надо включить дурака:

— Одного зовут Крепыш, фамилии не знаю. Второго не знаю совсем. А вопрос можно?

— Само собой.

— Ты же из убойного отдела. И чем тогда вызван интерес к Линку с его подручными и нашему выяснению отношений?

— Именно тем, что я из убойного отдела. — Он открывает папку и достает цветную фотографию с двумя трупами на куче мусора. Они лежат ничком со связанными сзади руками. На шее под затылком запеклась кровь. — Трупы обнаружили на городской свалке. Крепыш и Стилет были завернуты в старый ковер, и их тела выкатились, когда бульдозер разравнивал мусор. Крепыш — это Дэнни Фэнго, тот, что справа. А слева Стилет, он же Артур Робилио.

Покопавшись в пачке снимков, Риардон вытаскивает еще один. Те же тела, только теперь они окровавленными лицами вверх. В кадр рядом со стариной Крепышом попал черный ботинок полицейского. У обоих бандитов от уха до уха разрезано горло.

— Каждому всадили по две пули в затылок. А потом вспороли горло. Чистая работа — никаких отпечатков, ничего ни для баллистиков, ни для судмедэкспертов. Похоже на разборку банд, так что общество стало только чище. Улавливаешь мою мысль?

К горлу подкатывает тошнота. Меня вот-вот вырвет, и голова кружится, как перед обмороком. Я отворачиваюсь от снимков, с отвращением трясу головой и усилием воли заставляю себя безразлично пожать плечами, будто меня это мало волнует.

— И какое отношение все это имеет ко мне, Риардон? Думаешь, это я убрал этих ребят за наезд в суде?

— Я пока не знаю, что думать, но у меня в морге трупы этих бойскаутов, и никто ничего не знает. А ты был последним, с кем они повздорили. Тебе, похоже, вообще нравится иметь дело со всяким сбродом. Кто знает, может, у тебя там есть друзья. Одно ведет к другому.

— Ты и сам в это не веришь, Риардон. Вилами на воде писано. Лучше поищи другого подозреваемого и не теряй на меня время. Я не убийца. Я только защищаю убийц.

— По мне, это одно и то же. Я продолжу копать.

Он уходит, а я направляюсь в туалет. Запираю дверь кабинки, сажусь на крышку унитаза и спрашиваю себя, не снится ли мне все это.

Мы останавливаемся у закусочной для автомобилистов, где еду подают прямо в машину, и заказываем молоденькой официантке на роликах пару бутылок газировки. Есть мы не хотим. Она приносит заказ, и Напарник вручную поднимает стекло. Потом делает большой глоток и говорит, глядя перед собой:

— Нет, Босс. Я выразился очень четко. Припугнуть, но не трогать. Никаких физических страданий.

— Они и не страдали, — возражаю я.

— Босс, ты должен понимать, как там делаются дела. Допустим, Мигель со своими ребятами выслеживают Крепыша и Стилета и провоцируют ссору. Они угрожают, но на нашу парочку эти угрозы не действуют. Черт, да они сами занимались этим три десятка лет. Им не нравится, что кто-то пытается им указывать, и они этого не скрывают. Мигелю нельзя терять лицо. Слово за слово, новые угрозы, оскорбления, а потом все выходит из-под контроля. Завязывается драка, а там кто-то вытаскивает пистолет или нож.

— Я хочу, чтобы ты поговорил с Мигелем.

— Зачем? Он же все равно не признается. Ни за что в жизни.

Я сильно дую в соломинку, и жидкость пузырится, поднимаясь до горлышка бутылки. Помолчав, я говорю:

— Мы предполагаем, что это Мигель. Но можем ошибаться. Крепыш со Стилетом всю свою жизнь занимались разборками, а теперь могли просто наехать не на того парня, за что и поплатились.

Напарник кивает и с сомнением произносит:

— Может, и так.

В тридцать семь минут четвертого я лежу с открытыми глазами. Мой мобильник звонит. Медленно беру его в руки. Абонент неизвестен. Самый неприятный вариант. Я неохотно отвечаю на вызов:

— Слушаю.

— Это Радд? — звучит вопрос.

Я сразу узнаю голос.

— Да. А с кем я разговариваю?

— Со своим старым клиентом Свэнгером. Арчем Свэнгером.

— А я надеялся, что больше никогда тебя не услышу.

— Я тоже не сильно скучал, но надо перетереть одну тему. Поскольку верить тебе нельзя, раз ты запросто закладываешь своих клиентов, думаю, что твой телефон на прослушке и копы в курсе всех твоих разговоров.

— Нет.

— Ты врешь, Радд.

— Ладно, тогда повесь трубку и больше мне не звони.

— Все не так просто. Есть тема. Девушка жива, Радд, и сейчас происходят нехорошие вещи.

— Меня это не волнует.

— На углу Престона и Пятнадцатой есть круглосуточная аптека с кафетерием. Купи там мороженое. За баллончиком пены для бритья «Жиллетт» лежит маленький черный телефон с предоплаченной симкой. Возьми его, но не попадись на магазинной краже. Набери номер на экране. Это мой номер. Я буду ждать тридцать минут, а потом уезжаю из Города. Ты все понял, Радд?

— Нет, на этот раз я ни в какие игры больше не играю, Свэнгер.

— Девушка жива, Радд, и ты можешь ее вернуть, как вернул сына, и опять станешь настоящим героем. Если нет, то через год ее не будет в живых. И все из-за тебя, приятель.

— А почему я должен тебе верить, Свэнгер?

— Потому что я знаю правду. Я не всегда могу ее говорить, но знаю, что происходит с дочкой Кемпа. Приятного мало. Ну же, Радд, не дрейфь. Не звони своему головорезу и не приезжай на дурацком арендованном фургоне. Я прямо удивляюсь: что ты за адвокат?

Он вешает трубку, а я ложусь на спину и смотрю в потолок. Если Арч Свэнгер в бегах, а я знаю наверняка, что это так, потому что в списке разыскиваемых он числится первым номером, а Линк Скэнлон вторым, то откуда ему известно, что в последние дни я разъезжаю по городу в арендованном фургоне? И как он мог купить и спрятать телефон?

Через двадцать минут я паркуюсь возле аптеки и жду, пока двое пьянчуг не отойдут от входной двери. Это неблагополучный район, и непонятно, почему такая известная сеть аптек выбрала именно это место для своей круглосуточной точки. Я вхожу: пусто, если не считать продавца, лениво листающего таблоид. Я нахожу пену для бритья и телефон, который быстро прячу в карман. Расплачиваюсь за пену, сажусь в машину и отъезжаю, по дороге набирая номер.

Свэнгер берет трубку сразу.

— Продолжай ехать до федеральной автострады, а потом по ней направляйся на север.

— Куда на север, Свэнгер?

— Ко мне. Я хочу посмотреть тебе в глаза и спросить, почему ты рассказал копам, где я закопал девушку.

— Может, я не захочу это обсуждать.

— Захочешь.

— Зачем ты соврал, Свэнгер?

— Хотел проверить, можно ли тебе доверять. Теперь я знаю, что нет. И хочу выяснить почему.

— А я хочу знать, почему ты не оставишь меня в покое.

— По той простой причине, Радд, что мне нужен адвокат. А что, по-твоему, мне делать? Подняться на лифте на сороковой этаж и довериться франту в черном костюме, который берет по тысяче баксов за час? Или тем придуркам с рекламных щитов, что занимаются банкротствами и ДТП? Нет, Радд, мне нужен настоящий профи, такой сукин сын, что не испугается испачкать руки. И ты мне как раз подходишь.

— Нет, не подхожу.

— Поверни на съезд к Белой Скале и через две мили на восток будет круглосуточная забегаловка с рекламой бутербродов с говядиной и настоящим расплавленным сыром «Велвита». Ням-ням! Мне будет видно, как ты выйдешь и займешь место. Я должен убедиться, что ты один и за тобой не следят. Когда я появлюсь, ты меня наверняка не узнаешь сразу.

— У меня ствол, Свэнгер, с разрешением и всеми делами, и я умею им пользоваться. Так что никаких сюрпризов, ясно?

— Это все не понадобится, клянусь.

— Можешь клясться сколько угодно, но я не верю ни одному твоему слову.

— Значит, в этом мы похожи.

Вытяжка работает плохо, и в воздухе висит тяжелый запах жирных гамбургеров и картофеля фри. Я беру кофе и десять минут сижу за столиком в центре зала, наблюдая, как пара подвыпивших молодых парней в кабинке что-то обсуждает с полными ртами, постоянно хихикая, а пожилая пара набивает животы так, будто ест последний раз в жизни. Чтобы привлечь клиентов, хозяева забегаловки предлагают любое блюдо из меню за полцены с полуночи до шести утра. Ну и, понятно, настоящую «Велвиту».

Входит мужчина в бежевой форме служащего экспресс-доставки «Юнайтед парсел сервис». Он оплачивает лимонад, немного картофеля и неожиданно садится напротив меня. За круглыми стеклами очков без оправы я узнаю глаза Свэнгера.

— Рад, что ты приехал, — говорит он едва слышно.

— Не стоит благодарности, — отвечаю я. — Клевый прикид.

— Срабатывает. Дело вот в чем, Радд. Джилиана Кемп очень даже жива, но, уверен, совсем не в восторге от этого. Несколько месяцев назад она родила. Ребенка продали за пятьдесят тысяч долларов, по высшей ставке. Цена колеблется, как мне рассказывали, от двадцати пяти до пятидесяти тысяч за младенца белой расы с хорошей родословной. Дети с кожей потемнее идут дешевле.

— Кто предал?

— Мы поговорим об этом чуть позже. Сейчас она работает на износ стриптизершей и проституткой в одном секс-клубе за тысячи миль отсюда. По сути, она рабыня, а ее хозяева — очень нехорошие люди, подсадившие ее на героин. Поэтому она не может сбежать и делает все, что прикажут. Ты вряд ли имел дело с торговцами людьми?

— Не имел.

— Не спрашивай, как я оказался в этом замешан. История длинная и печальная.

— Мне это неинтересно, Свэнгер. Я бы хотел помочь девушке, но не собираюсь совать свой нос в это дело. Ты сказал, тебе нужен адвокат.

Он берет ломтик картофеля, долго его разглядывает, будто пытаясь понять, не отравлен ли он, и медленно отправляет в рот. Затем, блеснув линзами без диоптрий, переводит взгляд на меня и наконец произносит:

— Она еще немного поработает по клубам, а потом ее снова используют для родов. Ее пускают по рукам, а когда она снова забеременеет, снимут с наркоты и запрут. Важно, чтобы ребенок родился здоровым. У них всего около десятка таких девушек, в основном белых, но есть и смуглые, и все из нашей страны.

— И все похищены?

— Конечно. Ты же не думаешь, что они там по своей воле?

— Я не знаю, что думать. — Надеюсь, он врет, но что-то говорит мне: это правда. В любом случае история настолько омерзительная, что я только качаю головой. И перед глазами невольно возникают образы Роя Кемпа и его жены, в новостях умолявших вернуть их дочь.

— Все это очень трагично, — говорю я, — но моему терпению есть предел, Свэнгер. Во-первых, я не верю ни единому твоему слову. Во-вторых, ты сказал, тебе нужен адвокат.

— Почему ты рассказал копам, где она похоронена?

— Потому что они украли моего сына и заставили выложить все, что я узнал от тебя.

Ему это нравится, и он не может сдержать улыбки:

— Серьезно? Копы украли твоего сына?

— Да. Я сдался, все им выложил, они тут же помчались на то место и копали всю ночь, а когда стало ясно, что ты наврал, отпустили сына.

Он отправляет в рот три ломтика картофеля и жует с таким остервенением, будто это целая упаковка жвачки.

— Я был в лесу, чуть не умер от смеха. И заодно проклинал тебя за то, что ты выдал мой секрет.

— Ты настоящий псих, Свэнгер. Зачем ты меня позвал?

— Затем, что мне нужны деньги, Радд. Жить в бегах не так-то просто. Ты даже не представляешь, на что приходится идти, чтобы раздобыть немного бабла, и мне все это надоело. В полицейском управлении где-то лежат сто пятьдесят тысяч, объявленные в награду. Полагаю, если я помогу вернуть девушку родителям, то могу рассчитывать на часть этих денег.

Я и сам не понимаю, чем именно шокирован. Казалось бы, уже ничто сказанное этим психом не может меня удивить. Делаю глубокий вдох.

— Позволь, я изложу все так, как понял. Год назад ты похитил девушку. Хорошие люди нашего Города жертвовали деньги, чтобы собрать приличную сумму в награду за информацию о ней. А теперь ты, похититель, хотел бы вернуть девушку и за этот глубоко гуманный поступок рассчитываешь получить часть наградного фонда, то есть тех самых денег, которые собраны для раскрытия совершенного тобой же преступления. Все правильно, Свэнгер?

— У меня с этим нет никаких проблем. Все останутся довольны. Они получают девушку, а я получу деньги.

— По мне, так больше смахивает на выкуп.

— Называй как хочешь. Мне до лампочки. Мне нужно бабло, Радд, и думаю, что адвокат вроде тебя может все устроить в лучшем виде.

Не в силах больше сдерживаться, я вскакиваю:

— По тебе плачет веревка, Свэнгер.

— Куда это ты собрался?

— Домой. А позвонишь еще раз, я тут же сообщу в полицию.

— Не сомневаюсь.

Мы уже орем друг на друга, и подвыпившие юнцы с удивлением на нас взирают. Я разворачиваюсь и выхожу, но Свэнгер догоняет меня на улице и хватает за плечо:

— Ты думаешь, я вру насчет девчонки, да, Радд?

Я выхватываю из наплечной кобуры «Глок-19» и сжимаю его в руке. Он замирает, не сводя глаз с пистолета, а я медленно отступаю назад и говорю:

— Я не знаю, врешь ты или нет, и мне все равно. Ты больной ублюдок, Свэнгер, и умрешь, я уверен, ужасной смертью. А теперь оставь меня в покое.

Он успокаивается и улыбается.

— Ты когда-нибудь слышал о местечке Ламонт в штате Миссури? Вряд ли. Крошечный городок с населением в тысячу жителей, час езды от Колумбии. Три дня назад там исчезла двадцатилетняя девушка по имени Хизер. Город в панике, все ее ищут, прочесывают лес, осматривают кусты. Никаких следов. Но с ней все в порядке, в смысле, она жива. Она на том же складе в одном из районов Чикаго, что и Джилиана Кемп. Посмотри в Интернете, Радд, сегодня утром газета «Коламбиа» дала об этом небольшую статью. Еще одна девушка, причем за пятьсот миль отсюда, но эти ребята знают свое дело и не шутят.

Я еще крепче сжимаю пистолет в руке и борюсь с желанием вскинуть руку и всадить ему пулю в голову.

Отбор присяжных для суда над Тадео Запатой начинается в понедельник. Это будет настоящий цирк — пресса уже дрожит от нетерпения, а здание суда гудит от волнения. Видео, размещенное на «Ютубе», о том, как Тадео расправляется с рефери Шоном Кингом, уже набрало более шестидесяти миллионов просмотров. Наш бесстрашный канал «Экшн ньюс» постоянно прокручивает его в утренних и вечерних новостях. Одно и то же видео, одни и те же сетования, одно и то же недоумение, как такое вообще возможно. Впечатление такое, что все уже давно определились с вердиктом, и он явно не в пользу моего клиента. Я трижды просил суд перенести слушания в другой город, но все три ходатайства были моментально отклонены. На понедельник вызвано две сотни кандидатов в присяжные, и будет интересно посмотреть, сколько из них заявят, что ничего не знают об этом деле.

Но сегодня только пятница, около полуночи, и я лежу голый под простыней рядом с миссис Наоми Тэррант. Она спит, отрешившись от всего земного, дышит глубоко и ровно. Наш второй заход начался около десяти после пиццы и пива и, хотя длился менее получаса, был потрясающим и отнял все силы. Мы оба признались, что в последнее время вели сдержанный образ жизни и теперь с удовольствием наверстываем упущенное. Я не знаю, как наши отношения будут развиваться дальше, поскольку после разрушительной связи с Джудит теперь дую на воду, но сейчас я обожаю эту женщину и хочу видеться с ней как можно чаще, причем не важно, будет секс или нет.

Мне жаль, что я не могу спать так же, как она. Она совершенно расслабилась и отключилась, а я лежу с широко открытыми глазами, не испытывая никакого возбуждения — хотя тут удивляться нечему, — и думаю о самых разных вещах, не имеющих отношения к сексу. О судебных слушаниях в понедельник; о Свэнгере с его сказками о Джилиане Кемп; о залитых кровью телах Крепыша и Стилета, завернутых в ковер и выброшенных на свалку — не исключено, что Мигелем Запатой и его бандой наркоторговцев. Я думаю о детективе Риардоне и невольно содрогаюсь при мысли, что он или кто-то другой в полицейском департаменте заподозрят мою связь с убийством подручных Линка. Интересно, оставит ли Линк меня в покое, поняв, что стоит мне щелкнуть пальцами, как его люди отправятся на тот свет.

Чувствуя, что проблем наваливается слишком много, я решаю потихоньку вылезти из постели и поискать чего-нибудь выпить, но потом вспоминаю, что Наоми не держит дома спиртного. Она мало пьет, разборчива в еде и занимается йогой четыре раза в неделю, чтобы держать себя в отличной форме. Мне не хочется ее будить, и я лежу не шевелясь и смотрю на ее спину, на чудесную гладкую кожу, на нежную линию лопаток и самые восхитительные ягодицы, которые мне только доводилось видеть. Ей тридцать три года, она недавно развелась с мерзким типом, на которого потратила семь лет жизни, детей у нее нет, и, судя по всему, это ее не особенно тревожит. О прошлом она старается не рассказывать, но я знаю, что страданий в нем хватало. Ее первой любовью был сокурсник, которого насмерть сбил пьяный водитель за месяц до свадьбы. Она говорила, что никогда не сможет полюбить другого мужчину так же сильно, и в глазах у нее стояли слезы.

Но я и не ищу любви.

Я не могу выкинуть из головы мысли о Джилиане Кемп. Она была такой же красивой, как и женщина, лежащая рядом со мной, и есть шанс, что она по-прежнему жива, но жизнь ее чудовищна. Арч Свэнгер, конечно, псих, возможно, социопат и скорее соврет, чем скажет правду о чем бы то ни было. Но насчет Хизер Феррис, двадцатилетней жительницы городка Ламонт, штат Миссури, все подтвердилось. Она работала в ночную смену в круглосуточном магазине и пропала, причем никаких зацепок так и не нашли. До сих пор там с собаками прочесывают леса, предлагают награду, но все безрезультатно. Откуда Свэнгер мог про нее узнать? Не исключено, что он случайно прочел самые первые сообщения о ее исчезновении, но это маловероятно. Вернувшись домой, я сразу вошел в Интернет, нашел статью и просмотрел все сообщения о девушке в местной газете. Ламонт расположен в пятистах милях от нашего города, и Хизер — просто еще одна пропавшая девушка из маленького городка. Федеральные СМИ ничего о ней не написали.

А что, если Свэнгер не врет? И Джилиана Кемп вместе с Хизер Феррис действительно входят в группу девушек, которых похитила банда секс-торговцев и заставляет не только работать стриптизершами, проститутками, но и рожать? Сам факт, что мне это известно, или, во всяком случае, что я это подозреваю, заставляет меня чувствовать себя сообщником. Я не являюсь адвокатом Свэнгера и заявил об этом более чем определенно. Я помню, какой прилив адреналина ощутил, сжимая в руке пистолет и желая положить конец его жалкой жизни. Никакие этические соображения не заставят меня хранить молчание и соблюдать конфиденциальность по отношению к этому мерзавцу. Но даже если бы было иначе, я, наверное, решился бы их нарушить ради спасения хоть кого-то из девушек.

Я уже давно перестал переживать по поводу этики. Враги в моем мире беспощадны и не имеют жалости. Стоит мне дать слабину, и со мной тут же разделаются.

Уже час ночи, а сна нет ни в одном глазу. Наоми переворачивается и пододвигает ко мне ногу. Я нежно провожу рукой по ее бедру — удивительно, какой гладкой может быть кожа! — и она реагирует тихим возгласом, как будто где-то в глубинах сна ей понравилось мое прикосновение. Я замираю и закрываю глаза.

Моя последняя мысль — о Джилиане Кемп, живущей в кошмаре рабства.

Почти всю субботу мы с Напарником проводим в подвальном помещении конторы двух Гарри, изучая анкеты кандидатов в присяжные и объемные отчеты, сведенные воедино Клиффом, консультантом по жюри присяжных, который за свои услуги выставил мне счет в тридцать тысяч долларов. Пока расходы на защиту Тадео составляют почти семьдесят тысяч долларов, и все это из моего кармана, и сумма, конечно, будет расти и дальше. Мы с Тадео, понятно, не обсуждали вопросы гонорара, поскольку это пустая трата времени. Денег у него нет, а Мигель, как и остальные члены банды, не считают нужным об этом задумываться. Они уверены, что, несмотря на скоротечность карьеры Тадео, я сумел достаточно на нем заработать. К тому же я не исключаю, что, по их мнению, устранение Крепыша и Стилета стоит немало. Око за око. Так что мы в расчете.

Клифф придерживается мнения, что защита Тадео Запаты — дело непростое. Он со своей фирмой проделал обычную работу: 1) опросил тысячу зарегистрированных избирателей в этом административном округе, задав им гипотетические вопросы; 2) быстро собрал данные на всех двухсот потенциальных присяжных заседателей; 3) изучил все сообщения в СМИ об инциденте с избиением Шона Кинга. Тридцать один процент опрошенных знают об этом случае, и подавляющее большинство из них за то, чтобы признать Тадео виновным. Восемнадцать процентов смотрели видео. Обычно процент людей, которым известно о предстоящем деле об убийстве, даже если оно сенсационное, не превышает десяти.

В отличие от других консультантов, Клифф славится прямотой суждений, за что я его и ценю. Его выводы сводятся к следующему: шансы на оправдание Тадео Запаты призрачны. Шансы на признание его виновным велики. Лучший вариант — сделка с признанием вины в наименее тяжком из вменяемых преступлений, чтобы избежать суда.

Прочитав отчет, я тут же ему звоню:

— Послушай, Клифф, я плачу тебе такую кучу денег, а за это получаю совет сдаться?

За словом в карман он никогда не лез и тут же отвечает:

— Вообще-то я бы так и сделал не раздумывая. Твой клиент по уши в дерьме, и жюри впаяет ему по полной.

В понедельник Клифф будет находиться в зале суда — наблюдать за происходящим и делать пометки. При всей моей любви к камерам и всеобщему вниманию, на этот раз я бы с удовольствием обошелся без них.

В четыре часа мы с Напарником отправляемся в университет в моем новеньком, доведенном до ума фургоне «форд». В нем есть все, что только может быть в шикарном мобильном офисе. По просьбе Напарника я согласился поменять цвет кузова с вызывающе черного на мягкий бронзовый. С двух сторон небольшими печатными буквами выведена надпись «Подрядчики Смит» — еще одна деталь, на которой настаивал Напарник. Он убежден, что теперь нам станет легче сливаться с потоком, а выследить нас будет сложнее — и полиции, и Линку, и моим клиентам, и всем другим плохим парням, которым это взбредет в голову.

Он высаживает меня перед университетским аквацентром и едет искать место на стоянке. Я захожу внутрь, слышу разносящиеся эхом голоса, нахожу бассейн и посылаю эсэмэску Моссу Коргану. Толпы маленьких худеньких детишек азартно соревнуются в плавании. Трибуны наполовину заполнены активно болеющими родителями. Сейчас идет заплыв брассом, и на восьми дорожках пятидесятиметрового бассейна, поднимая фонтаны брызг, торопятся к финишу маленькие девочки.

Мосс отвечает: «Правая сторона, третий сектор, верхний ряд». Я поднимаю глаза, но никого не вижу, хотя уверен, что он за мной наблюдает. На мне кожаная куртка, джинсы и белая с оранжевым бейсболка, длинные волосы убраны под воротник. Бассейн, конечно, необычное для встреч место, и я не думаю, что меня узнают, но на всякий случай лучше подстраховаться. Как раз на прошлой неделе мы с Напарником перекусывали в кафе, когда к нам подошел какой-то придурок и сообщил, что, по его мнению, мой маленький боец должен гнить в тюрьме до конца своей жизни. Я поблагодарил его и попросил оставить нас в покое. Он назвал меня проходимцем. Напарник поднялся с места, и тот исчез.

Я поднимаюсь по ступенькам и чувствую сильный запах хлора. Старчер однажды сказал, что ему нравится плавание, но одна из его матерей ответила, что этот вид спорта слишком опасен из-за химических веществ, которые добавляют в воду. Меня удивляет, что они до сих пор не заставили его ходить в скафандре.

Какое-то время я сижу на трибуне в одиночестве и наблюдаю за заплывом. Родители кричат все громче и громче, и вдруг крик стихает. Дети вылезают из воды, к ним подскакивают мамаши с полотенцами и советами. Девочкам на вид, насколько я могу судить со своего места, лет десять.

С трибуны, расположенной напротив, поднимается Мосс и медленно обходит бассейн. Он взбирается по ступенькам передо мной и наконец садится неподалеку. Всем своим видом он показывает, что ему очень не нравится здесь находиться и он предпочел бы общение с серийным убийцей.

— Надеюсь, это важно, Радд, — говорит он, не глядя на меня.

— И я рад тебя видеть, Мосс. И кто твоя дочь?

Глупый вопрос: вокруг бассейна крутятся не менее тысячи детей.

— Вон она, — отвечает он, кивая в их сторону.

Тоже мне умник, правда, я сам напросился.

— Двенадцать лет, плавает вольным стилем. До следующего заплыва где-то полчаса. Может, перейдем к делу?

— У меня есть предложение по сделке, но оно будет посложнее даже предыдущего.

— Ты уже это говорил. Я собирался повесить трубку, Радд, но ты упомянул Джилиану Кемп. Я слушаю.

— Свэнгер снова на меня вышел. Мы встретились. Он утверждает, что знает, где она, что она выносила и родила ребенка, которого продали работорговцы, а ее держат на героине, заставляя заниматься проституцией.

— Свэнгер законченный лжец.

— Согласен, но кое-что из его слов правда.

— Зачем он с тобой связался?

— Он говорит, ему нужна помощь и, естественно, деньги. Не исключено, что он снова на меня выйдет, и тогда я, возможно, сумею направить полицию по его следу. Этот след может привести к Джилиане Кемп, а может и не привести. Знать заранее невозможно, но у полиции все равно ничего нет.

— Значит, ты опять злоупотребляешь доверием своего клиента.

— Он не мой клиент. Я заявил ему об этом прямо и недвусмысленно. Он может считать меня своим адвокатом, но разбираться в том, что и почему считает Арч Свэнгер, — пустая трата времени.

Раздается громкий звонок, и восемь мальчиков прыгают в воду. Родители тут же начинают подбадривать их криками, как будто те могут услышать. А что можно крикнуть плывущему изо всех сил мальчишке, кроме как «Давай, быстрей!»? Мы смотрим на них, пока они не начинают поворачивать.

— И что ты хочешь от нас? — спрашивает Мосс.

— В понедельник начинается суд над моим бойцом. Я хочу для него лучшей сделки. Он признает вину и получает пять лет, которые отбудет на окружной тюремной ферме. Там мягче режим и есть хороший спортивный зал. Парень сможет поддерживать форму, отсидеть восемнадцать месяцев, выйти по УДО в возрасте, скажем, двадцати четырех лет и все еще иметь шанс продолжить спортивную карьеру. Иначе он отсидит пятнадцать лет и выйдет законченным бандитом, у которого на уме будут только новые преступления.

Мосс закатывает глаза. Он недоверчиво выдыхает, будто все сказанное мной неудачная шутка. И качает головой: я, видно, просто спятил.

Наконец он произносит:

— Мы не можем повлиять на прокурора. И ты это знаешь.

— Мансини был назначен мэром и одобрен городским советом так же, как и ты. Наш исполняющий обязанности начальник полиции был назначен мэром и одобрен городским советом. То же самое относится и к Рою Кемпу, который сейчас в административном отпуске. Неужели мы не можем найти возможность действовать сообща?

— Мансини не станет слушать Вуди. Он его ненавидит.

— Все ненавидят Вуди, и он тоже ненавидит всех. Однако это не помешало ему избираться три срока подряд. Вот как это можно провернуть. Ты меня слушаешь?

Он по-прежнему не смотрит на меня, но голову в мою сторону повернул. Потом снова устремил взгляд на бассейн и скрестил руки на груди, давая понять, что слушает.

— Ладно, Мосс, помоги мне решить это дело. Предположим, я вывожу копов на Свэнгера, а Свэнгер выводит их на Джилиану Кемп. Это где-то в районе Чикаго, кстати. Предположим, они освобождают девушку, и что тогда? Только представь, Мосс. Наш любимый мэр, достопочтенный Вудро Салливан-третий, собирает первую пресс-конференцию. Ты знаешь, как Вуди обожает пресс-конференции. Это будет его минута славы. Вуди в темном костюме, на лице улыбка, позади ряд полицейских, у всех суровые, но радостные лица, потому что девушка спасена. Вуди делает заявление, как будто лично он нашел ее и сотворил настоящее чудо. Через час мы получаем первые снимки счастливого момента воссоединения семьи Кемп, и на них, конечно, Вуди — он обязательно окажется на первом плане, ибо в этом ему нет равных. Потрясающая перспектива!

Мосс представляет картину и немного смягчается. Она встает у него перед глазами. Ему хочется отмахнуться от нее и послать меня к черту, но перспектива уж больно заманчива. Креативность никогда не была его сильной стороной, поэтому он просто произносит:

— Ты сумасшедший, Радд.

Неудивительно, что я тут же стараюсь развить успех:

— Поскольку все мы ищем правды и делаем смелые предположения, допустим, что Свэнгер не лжет. Если так, то Джилиана — одна из многих девушек, похищенных и проданных в рабство. Почти все они белые американки. Если накрыть эту банду и поймать участников, то история прогремит на всю страну от побережья до побережья. Вуди получит свою долю славы, которой с лихвой хватит, чтобы оставить всех конкурентов в нашем Городе далеко позади.

— Мансини ни за что не согласится.

— Так увольте Мансини. Немедленно. Вызовите на ковер и добейтесь отставки. При нашей версии демократии у мэра есть такая возможность. Замените его каким-нибудь послушным помощником прокурора. Их там пруд пруди.

— Кажется, пятнадцать, — уточняет Мосс.

— Извини. Я уверен, что среди пятнадцати помощников прокурора вам удастся найти такого или такую, кто обладает амбициями и сделает все, что вы попросите, в обмен на высокий пост. Ну же, Мосс, все не так сложно.

Он подается вперед, опирается локтями на колени и погружается в размышления. Шум стихает. Заплыв окончен, родители успокаиваются и ждут начала нового. Я никогда не был на подобных мероприятиях, но впечатление такое, что это мучение растягивается на долгие часы. Я мысленно благодарю матерей Старчера и тот страх, который внушает им хлорка.

Мосса явно одолевают сомнения, и я усиливаю натиск:

— У Вуди достаточно для этого власти, Мосс. Это в его власти.

— Но при чем тут сделка? Почему бы тебе не поступить как полагается и не начать сотрудничать с полицией? Если ты веришь Свэнгеру и он не является твоим клиентом, то помоги полиции. Черт, ведь речь идет о ни в чем не повинных молодых девушках!

— Потому что я так не работаю, — отвечаю я, хотя и потерял сон, пытаясь найти ответ на этот вопрос. — У меня есть клиент, которого я защищаю, он, безусловно, виновен, как большинство моих других клиентов, и я отчаянно ищу возможность облегчить их участь. У меня нет клиентов, в принципе способных заработать кучу денег законным способом, но тут другой случай. Этот парень может пробиться наверх и вытащить свою большую и постоянно растущую семью из трущоб.

— Трущобы здесь куда лучше тех мест, откуда они приезжают, — вырывается у него, и он тут же жалеет о сказанном.

Я разумно пропускаю фразу мимо ушей, что для меня не характерно.

Мы смотрим, как у дорожек выстраиваются взволнованные мальчики повыше ростом и разминаются.

— Это еще не все, — говорю я.

— О, сложносоставная сделка. Надо же!

— Примерно месяц назад копы нашли на свалке пару тел. Двух головорезов, работавших на Линка. По каким-то причинам меня подозревают. Я не знаю, как далеко там все зашло, но не хочу иметь с этим ничего общего.

— Я думал, Линк был твоим клиентом.

— Действительно, был, но после своего побега он решил, что оказанные мной услуги его не удовлетворяют. Он послал двух своих подручных выбить из меня деньги.

— И кто их прикончил?

— Понятия не имею, знаю только, что не я. Ты же не думаешь всерьез, что я пойду на такой риск?

— Не исключаю.

Я делано смеюсь.

— Нет. Эти парни профессиональные бандиты, нажившие кучу врагов. Кто бы с ними ни разобрался, наверняка входит в длинный список желающих.

— Позволь мне подытожить. Первое: ты хочешь, чтобы мэр заставил Мансини смягчить приговор твоему бойцу и он получил небольшой срок и смог продолжить спортивную карьеру. Второе: ты хочешь, чтобы мэр надавил на департамент полиции и те искали убийц парней Линка подальше от тебя. А третье — что было третьим?

— Самый сладкий кусок, Свэнгер.

— Да, верно. А в благодарность за то, что мэр будет так подставляться, ты поможешь полиции выйти на Свэнгера, который, возможно, говорит правду и, не исключено, знает, где девушка. Все так, Радд?

— Именно.

— Ты в своем уме?

Он поднимается, и я провожаю его взглядом. Спустившись по ступенькам, он обходит бассейн с дальнего края, поднимается на четвертый ряд противоположной трибуны и садится рядом с женой. Я долго не спускаю с него глаз, он не смотрит в мою сторону.

«Р» — это рыбная забегаловка. Она расположена на грязной окраине в нескольких милях к востоку от Города, спальном районе из типовых домов, построенных шестьдесят лет назад из материалов, рассчитанных на пятьдесят лет. В заведении предлагаются дешевые блюда из рыбы и овощей без ограничения ассортимента и количества, но зато весьма непрезентабельные на вид и сильно пережаренные, а до этого хранившиеся замороженными несколько месяцев, а то и лет. Всего за десять баксов клиенты могут тут пастись часами. Они накладывают полные тарелки, будто долго голодали, и запивают еду галлонами приторного чая. По непонятной причине тут продается даже спиртное, но посетители приходят сюда не ради выпивки. Барная стойка ютится в темном и безлюдном углу, и именно тут мы иногда встречаемся с Нейтом Спурио.

В последний раз мы виделись в кондитерской «К», а до этого в «З» — закусочной, специализирующейся на мясных блюдах. Пика своей карьеры Нейт достиг десять лет назад. Уволить его нельзя, и повысить, по понятным причинам, тоже. Если кто-то случайно прознает о его встречах со мной в нерабочее время, то он отправится регулировать движение перед начальной школой. Для полицейской работы в нашем Городе он слишком честен.

Его начальником является капитан Труитт, вполне приличный офицер полиции, который очень близок с Роем Кемпом. Если мне надо довести что-то до сведения Кемпа, то путь к нему начинается отсюда. Я рассказываю все как есть. Нейта удивляет мое допущение, что Джилиана Кемп может быть жива. Я отвечаю, что не знаю, чему можно верить, а верить всему сказанному Свэнгером, конечно же, нельзя. С другой стороны, что мы теряем? Он точно знает куда больше наших следователей.

Чем больше мы разговариваем и пьем, тем больше Нейт проникается уверенностью, что полицейскому департаменту и профсоюзу следует оказать давление на мэра и Макса Мансини. Наш прежний шеф полиции был болваном, который довел департамент до нынешнего плачевного состояния, но Роя Кемпа копы по-прежнему уважают и ценят. Спасение его дочери точно стоит сделки о признании вины с любым из обвиняемых, которые дожидаются суда, сидя в тюрьме.

Я постоянно напоминаю Нейту, что шансы найти Джилиану крайне малы. Во-первых, я не уверен, что смогу отыскать Свэнгера или что он захочет со мной общаться. На нашей последней встрече я едва его не пристрелил. У меня есть его телефон, но с тех пор я им не пользовался. Если звонок не пройдет или он не захочет на него отвечать, то мы в пролете. А если я с ним встречусь и полицейские смогут за ним проследить, то каковы шансы, что он приведет их в тот стрип-клуб возле Чикаго? Полагаю, мизерные.

Вообще-то Нейт подвержен эмоциям не больше монаха-отшельника, но не может скрыть волнения. При выходе из закусочной он говорит, что направляется домой к Труитту. Там они поговорят по душам, и он рассчитывает, что Труитт сразу свяжется с Роем Кемпом и сообщит о возможной сделке. Тут есть определенный риск, но когда речь идет о твоей дочери, все средства хороши. Я прошу Нейта поторопиться — суд начинается завтра.

В воскресенье вечером мы с Напарником едем в городскую тюрьму для последней встречи с клиентом перед судом. После получаса препирательств с надзирателями мне наконец разрешают увидеться с Тадео.

Парень меня пугает. За время пребывания в тюрьме он наслушался советов сокамерников и убедил себя, что стал знаменитостью. Благодаря ролику в Интернете он получает много писем по электронной почте, в основном от поклонников. Он не сомневается, что выйдет из зала суда свободным человеком и всеобщим любимцем и продолжит блестящую карьеру. Я пытаюсь вразумить его, вернуть с облаков на землю и объясняю, что люди, которые пишут ему письма, вовсе не обязательно похожи на тех, кто окажется в жюри присяжных. Письма ему пишут маргиналы, некоторые даже предлагают заключить брак. А в жюри окажутся самые обычные добропорядочные граждане, многие из которых вообще осуждают проведение боев без правил.

Как и прежде, я передаю ему предложение обвинения признать себя виновным в совершении убийства второй степени, чтобы получить пятнадцать лет. Как и прежде, в ответ он только ухмыляется. Он не спрашивает моего совета, и я его не предлагаю. Он столько раз отвергал это предложение, что обсуждать просто нечего. Но он поступил мудро, последовав моему совету побриться и подровнять волосы. Я привез с собой поношенный синий костюм, белую рубашку и галстук, которые мать купила ему в секонд-хенде. На шее под левым ухом у него татуировка с непонятным рисунком, который воротник не сможет скрыть. Наколки есть у большинства моих клиентов, так что мне приходится иметь с этим дело постоянно. Лучше всего, если они не будут маячить перед глазами присяжных. Но в случае с Тадео это не имеет значения, поскольку на видео жюри будет лицезреть его во всей красе. Ведь если парень решает стать бойцом смешанных единоборств, то на пути в спортзал он обязательно заглянет в салон татуировок.

В последнее время между нами нет взаимопонимания. Он считает, что выйдет на свободу. Я полагаю, что он отправится в тюрьму. Он расценивает мои сомнения в удачном исходе как отсутствие веры не только в него, но и в свои способности адвоката. Особую тревогу у меня вызывает его настойчивое стремление дать показания. Он искренне верит, что может встать и убедить жюри, что: 1) Шон Кинг украл у него победу; 2) у него замкнуло в голове, он напал, а потом просто ничего не соображал и был временно невменяемым и 3) теперь очень сожалеет о случившемся. Объяснив, как все вышло, присяжным, он красочно и эмоционально принесет извинения осиротевшей семье Шона Кинга. После этого все встанет на свои места и жюри быстренько вынесет нужное решение.

Я пытался объяснить, какое жестокое испытание его ждет на перекрестном допросе, когда слово получит Макс Мансини. Но его мало волнует, что будет происходить на процессе. Черт, я и сам не всегда могу предугадать, как развернутся события.

Все мои доводы для Тадео пустой звук. Он уже успел почувствовать вкус славы на ринге. Деньги, известность, лесть, женщины, большой дом для матери и всей семьи. И все это скоро у него будет.

В ночь перед судом уснуть невозможно. Мой воспаленный мозг работает, пытаясь запомнить и систематизировать детали, факты и выстроенную стратегию. От нервного напряжения я чувствую резь в желудке и никак не могу взять себя в руки. Знаю, как важно отдохнуть и предстать перед присяжными свежим и уверенным в себе, но наверняка буду выглядеть так же, как всегда: усталым, издерганным и с красными от недосыпания глазами. Незадолго до рассвета я потягиваю кофе и, как обычно, задаюсь вопросом, зачем мне все это нужно. Почему я подвергаю себя стрессам? У меня есть дальний родственник, он знаменитый нейрохирург в Бостоне, и в такие моменты я часто о нем вспоминаю. Мне кажется, что, вторгаясь в чужой мозг, когда на карту поставлено так много, он наверняка испытывает невероятный стресс. Как это проявляется физически? Раздражительностью, а может, и поносом с тошнотой? Мы редко общаемся, и я никогда его об этом не спрашивал. Я напоминаю себе, что свою работу он выполняет не на глазах у публики, а все свои ошибки просто отправляет в небытие. И стараюсь не вспоминать, что он зарабатывает миллион долларов в год.

Защитник в суде во многом похож на актера на сцене. Его реплики не всегда прописаны в сценарии, что значительно усложняет ему работу. Он должен уметь быстро реагировать — как физически, вскакивая с места, чтобы заявить протест, так и вербально; чувствовать, когда следует пойти в наступление, а когда лучше промолчать, когда взять инициативу в свои руки, а когда ее выпустить, когда дать волю гневу, а когда проявить сдержанность. И при этом ему надо убедить в своей правоте присяжных, потому что в конечном итоге важно только то, как они проголосуют.

Я окончательно забываю про сон и иду к бильярдному столу. Расставляю шары и наношу по ним несильный удар кием. Затем обхожу стол и кладу «восьмерку» в боковую лузу.

У меня есть несколько коричневых костюмов, и я тщательно осматриваю их, решая, в каком лучше отправиться на первый день слушаний. Я выбрал коричневый цвет не потому, что он мне нравится, а чтобы отличаться от всех остальных. Адвокаты, подобно банкирам, начальникам и политикам, предпочитают носить темно-синие или черные костюмы. Рубашки либо белые, либо светло-голубые; галстуки в красных тонах. Я никогда не следую их примеру. Вместо черных ботинок надеваю светлые ковбойские сапоги. Они не очень-то подходят к коричневому костюму, но разве это важно? Разложив все вещи на кровати, я долго принимаю душ. Потом, накинув халат, расхаживаю по квартире, негромко проговаривая вариант вступительной речи. Затем снова устанавливаю шары, мажу три раза подряд и убираю кий.

К девяти часам — времени, назначенному для отбора кандидатов в присяжные, — зал суда забит до отказа. А поскольку он вмещает как раз двести человек, то пришедшие зрители и дюжина репортеров, стремясь отвоевать себе место, образуют настоящую пробку.

Макс Мансини щеголяет в своем лучшем темно-синем костюме и сверкающих туфлях с металлическими накладками, раздавая улыбки служащим и помощникам. Поскольку на него устремлено так много глаз, он держится любезно даже со мной. Мы с важным видом перекидываемся парой слов, пока судебные приставы пытаются справиться с толпой.

— По-прежнему пятнадцать лет? — спрашиваю я.

— Именно так, — подтверждает с улыбкой он, оглядывая толпу. Судя по всему, о моем разговоре с Моссом и Спурио ему еще ничего не известно. А может, и известно. Не исключено, что Максу порекомендовали заключить сделку и согласиться на уменьшение срока, если обвиняемый признает вину в совершении менее тяжкого из вменяемых ему преступлений, но он поступил так, как я и ожидал: послал Вуди и Кемпа к черту. Это его шоу, настоящий звездный час в карьере. Чего только стоит толпа, восхищенно взирающая на него со всех сторон. Да еще репортеры!

Председательствует на суде достопочтенная Джанет Фэбиноу, которую адвокаты за глаза называют Черепахой Фэбиноу. Эта молодая судья еще не очень уверена в себе, но быстро набирается опыта. Она боится совершить ошибку и потому крайне осторожна. И даже медлительна. Она медленно говорит, медленно думает, медленно выносит определение и настаивает на том, чтобы адвокаты и свидетели всегда говорили четко и ясно. Она выдает это за заботу о секретаре суда, который должен зафиксировать каждое слово, но у нас есть подозрение, что истинной причиной является другое: на самом деле до нее все доходит… крайне медленно.

Появляется помощник судьи и сообщает, что ее честь хочет видеть адвокатов у себя в кабинете. Мы направляемся туда и занимаем места за видавшим виды столом: я — с одной стороны, а Мансини со своей шестеркой — с другой. Джанет сидит в торце и угощается ломтиками яблока из пластикового контейнера. Говорят, что ее излюбленные темы разговора — диета и последний инструктор по фитнесу, в магию которых она искренне верит, но какого-либо подтверждения эффекта этой магии в ее внешнем виде я не замечал. Хорошо хоть, что она не предлагает нам угоститься.

— Имеются ли еще какие-нибудь досудебные ходатайства? — спрашивает она, глядя на меня. Хрум, хрум.

Мансини отрицательно качает головой. Я следую его примеру и добавляю исключительно из вредности:

— Нет смысла их подавать.

Я уже подал с десяток исков, и все были отклонены.

Она оставляет без внимания этот дешевый выпад, делает глоток какой-то жидкости, похожей на утреннюю мочу, и задает новый вопрос:

— Есть ли шанс на заключение сделки о признании вины?

— Мы по-прежнему предлагаем пятнадцать лет за убийство второй степени, — отвечает Мансини.

— И мой клиент по-прежнему отказывается. Увы, — поясняю я.

— Не такое плохое предложение, — наносит она мне ответный укол. — И какова позиция вашего подзащитного?

— Не знаю, ваша честь. На данный момент я не уверен, что он готов признать себя виновным хоть в чем-то. Ситуация может измениться через день-два после начала слушаний, но сейчас он ждет возможности выступить перед присяжными.

— Очень хорошо. Такую возможность мы ему обязательно предоставим.

Мы болтаем о разных пустяках, чтобы убить время, пока приставы регистрируют кандидатов в присяжные и наводят порядок в зале. Наконец в половине одиннадцатого нам сообщают, что все готово. Адвокаты уходят и занимают места. Я сажусь рядом с Тадео, которому явно не по себе в костюме с галстуком. Мы перешептываемся, и я заверяю его, что все идет нормально, так, как и следовало ожидать. Позади нас кандидаты в присяжные разглядывают его затылок и задаются вопросом, как можно было совершить столь чудовищное преступление.

По команде все встают в знак уважения к суду, и появляется судья Фэбиноу в длинной черной мантии, удачно скрывающей ее грузную фигуру. Поскольку основную часть своей неблагодарной работы судьи проделывают без зрителей, они обожают переполненные залы суда. Здесь они становятся повелителями всего, что только попадает в их поле зрения, и им очень нравится ощущать свою значимость. Многие любят рисоваться, и мне интересно, как поведет себя Джанет под взглядами сотен людей. Она рассказывает о процедуре, объясняет причину, по которой все собрались, немного затягивает свое выступление и, наконец, просит Тадео подняться и повернуться лицом к присутствующим. Он послушно встает и, как я и просил, улыбнувшись зрителям, садится. Джанет представляет публике Мансини и меня. Я, поднявшись, просто киваю. Он же стоит, раздаривая всем улыбки и широко разводя руки, будто гостеприимный хозяин, зазывающий в свой дом желанных гостей. Его кривляние просто бесит.

Каждый кандидат в присяжные получил свой номер, и Фэбиноу просит обладателей номеров от 101 до 198 покинуть зал, а в час дня позвонить и узнать, нужно ли им являться. Примерно половина из них уходит, причем кое-кто весьма поспешно, явно радуясь неожиданной удаче. На одной стороне зала приставы рассаживают оставшихся кандидатов по десять в каждом ряду, и мы впервые получаем возможность посмотреть на потенциальных присяжных. Все это продолжается не меньше часа, и Тадео шепчет, что ему становится скучно. Я интересуюсь, не хочет ли он обратно в тюрьму. Нет, не хочет.

После исключения из списка тех, кто старше шестидесяти пяти лет и кто не может исполнять обязанности присяжного по медицинским показаниям, подтвержденным справкой от врача, из первой сотни остаются девяносто два кандидата. Фэбиноу объявляет перерыв на обед до двух часов дня. Тадео спрашивает, есть ли возможность нормально поесть в приличном ресторане. Я улыбаюсь и говорю, что нет. Его отвозят обратно в тюрьму.

Мы с Клиффом, консультантом жюри присяжных, обмениваемся в сторонке мнениями по утреннему заседанию, когда ко мне подходит судебный исполнитель в форме и спрашивает:

— Мистер Радд — это вы?

Я киваю, и он протягивает мне какие-то бумаги. Суд по семейным делам. Вызов на экстренное слушание по вопросу прекращения всех родительских прав. Чертыхаясь, я подхожу к скамье присяжных и сажусь. Эта стерва Джудит специально дождалась самого неподходящего момента, чтобы еще больше усложнить мне жизнь. Я читаю, и мои плечи опускаются. Согласно нашей с Джудит устной договоренности, вчера, в воскресенье, с восьми утра до восьми вечера я должен был провести день со Старчером. Поскольку все мои мысли были полностью заняты судом, у меня это совершенно вылетело из головы. В искаженном восприятии Джудит это является бесспорным доказательством моей никчемности как отца и необходимости лишения меня всех родительских прав. Она требует экстренного слушания, как будто Старчер находится в смертельной опасности, и если ее ходатайство удовлетворят, оно станет четвертым за последние три года. Три предыдущих суда она проиграла. Но она готова проиграть и в четвертый раз, лишь бы мне что-то доказать. Что именно, я никак не могу понять.

Я покупаю в торговом автомате «свежий сандвич», который до этого был замороженным, и направляюсь в суд по семейным делам. Пользу от пищи, которую продают через торговые автоматы, зачастую недооценивают. Помощница секретаря суда Карла, к которой я в свое время подбивал клинья, вытаскивает папку, и мы вместе заглядываем в нее, почти соприкасаясь головами. Когда я подкатывал к ней около двух лет назад, она сослалась на то, что у нее уже «имелись отношения». Но означало это только одно: никакого интереса ко мне с ее стороны не наблюдалось. Я воспринял это спокойно. Мне столько раз отказывали, что, услышав от женщины «может быть», я всегда искренне удивлялся. Судя по всему, у Карлы уже нет «отношений», поскольку она сама любезность и все время улыбается, что не такая уж и редкость среди целой армии помощниц секретарей суда и секретарш, заполняющих кабинеты и коридоры здания. Адвокат мужского пола с традиционной ориентацией, при деньгах и в хорошем костюме, становится объектом пристального внимания не только незамужних, но иногда и замужних дам. Если бы я играл в эти игры, имел время и желание, то запросто мог затащить их в свою постель. Но Карла в последние месяцы явно набрала лишний вес и совсем не так привлекательна, как раньше.

— Судья Стэнли Лиф, — говорит она.

— Тот же, что и раньше, — отзываюсь я. — Меня удивляет, что он все еще жив.

— Похоже, твоя бывшая непростая штучка.

— Это очень мягко сказано.

— Она тут бывает время от времени. Не очень приветливая.

Я благодарю ее и уже в дверях слышу:

— Позвони мне как-нибудь.

Мне хочется сказать что-нибудь вроде: «Походи с полгода в спортивный зал, а потом я посмотрю и решу», но, будучи настоящим джентльменом, я отвечаю:

— Обязательно.

Судья Стэнли Лиф благополучно отказал Джудит в предыдущей попытке лишить меня родительских прав. Он не стал вступать с ней в дискуссии и сразу вынес решение в мою пользу. Тот факт, что она решила снова испытать судьбу с ходатайством и опять попала на Лифа, отлично демонстрирует ее наивность и приверженность принятой процедуре. В моем мире, если речь идет о чем-то принципиально важном — а что может быть важнее лишения добропорядочного отца законных родительских прав? — нужно сделать все, чтобы обеспечить справедливое слушание подходящим судьей. Для этого, возможно, придется подать ходатайство об отстранении от рассмотрения дела нежелательного судьи или даже подать жалобу в Управление штата по судебной этике. Но лично я предпочитаю просто дать взятку нужному клерку.

Джудит на такое никогда не пойдет. И поэтому снова попала на Лифа. Я напоминаю себе, что речь идет не о выигрыше или проигрыше судебного дела, не об этом конкретном или каком-то другом судье. Вопрос упирается в злоупотребление судебной системой с целью преследования бывшего супруга. Ее не волнуют судебные издержки. И она не боится расплаты. В этом крыле Старого суда она появляется каждый день, тут она как рыба в воде.

Я нахожу свободную скамейку и читаю ходатайство, дожевывая сандвич.

Перед дневным заседанием мы переставляем стулья на другую сторону стола и разглядываем присяжных заседателей. А они разглядывают нас, будто мы инопланетяне. По решению Фэбиноу, а каждому судье дается большая свобода в определении порядка выбора присяжных, кандидаты с номерами от одного до сорока сидят в первых четырех рядах, и отобрать двенадцать нам предстоит, скорее всего, именно из них. Вот почему мы их пристально разглядываем, пока ее честь пространно рассуждает об общественной значимости института присяжных.

Среди первых сорока двадцать пять белых, восемь черных, пять латиноамериканцев, одна молодая леди из Вьетнама и одна из Индии. Двадцать две женщины, восемнадцать мужчин. Благодаря Клиффу и его команде мне известны их имена, адреса, профессии, семейное положение, конфессиональная принадлежность, история участия в других судебных процессах, неоплаченные долги и судимости, если таковые имеются. У меня также есть фотографии домов или квартир большинства из них.

Выбрать нужных присяжных будет сложно. Считается, что для уголовного процесса наилучшим вариантом являются чернокожие присяжные, поскольку они априори испытывают к обвиняемому больше симпатий и меньше доверяют полиции и прокуратуре. Но сегодня не тот случай. Жертвой преступления стал Шон Кинг, молодой чернокожий, имевший приличную работу, жену и троих благополучных детей. Чтобы подработать, он выступал в качестве рефери на поединках по боксу и смешанным единоборствам.

Фэбиноу наконец-то переходит к вопросам по существу и спрашивает, кто из собравшихся знаком с фактами по делу смерти Шона Кинга. Примерно четверть из девяноста двух человек поднимают руки — огромный процент. Судья просит их подняться, чтобы мы могли записать их имена. Я смотрю на Мансини и качаю головой. Такая осведомленность просто неслыханна и, на мой взгляд, прямо доказывает необходимость перенести суд в другой город. Но Мансини просто продолжает улыбаться. Я записываю двадцать две фамилии.

Чтобы не допустить обсуждения еще до начала разбирательства, судья Фэбиноу решает поговорить с каждым из этих двадцати двух по отдельности. Мы возвращаемся в ее кабинет и усаживаемся за одним столом. Приводят кандидата в присяжные номер три. Ее зовут Лайза Парнелл, она работает продавцом билетов на рейсы региональной авиакомпании. Ей тридцать четыре года, она замужем, имеет двоих детей, муж торгует цементом. Мы с Мансини используем все свое очарование, чтобы заручиться симпатией этой потенциальной присяжной. Ее честь берет инициативу в свои руки и начинает задавать вопросы. Ни Лайза, ни ее муж не являются поклонниками смешанных единоборств, более того, она называет этот вид спорта отвратительным, но слышала про потасовку болельщиков на арене в тот день. Это было во всех новостях, и она видела, как Тадео избивал рефери. Они с мужем обсуждали случившееся. Они даже молились в церкви о выздоровлении Шона Кинга и были опечалены его кончиной. Ей будет трудно оценивать обстоятельства дела беспристрастно. Чем больше ее расспрашивают, тем яснее становится даже ей самой, насколько сильно она убеждена в виновности Тадео.

— Он убил его, — говорит она.

Мансини задает несколько наводящих вопросов. Я тоже, но только для проформы. Лайза не годится для жюри присяжных. Но сейчас ее просят вернуться на свое место в зале и ничего никому не рассказывать.

Присяжная номер одиннадцать — мать двух подростков, которые обожают бои без правил и часами обсуждали инцидент с Тадео и Шоном Кингом. Сама она ролик с избиением не видела, хотя сыновья умоляли ее посмотреть. Однако она много знает о боях без правил и признается в своей предвзятости. Мы с Мансини из вежливости тоже задаем вопросы, но и тут все ясно. Она тоже не может быть присяжной.

Всю вторую половину дня мы тратим на общение с двадцатью двумя кандидатами, каждый из которых, как выяснилось, знает о деле гораздо больше, чем следует. Два кандидата заявили, что, несмотря на уже сложившееся у них мнение, могут от него отказаться и судить непредвзято. Я в этом сомневаюсь, но я же адвокат защиты. После того как мы поговорили со всеми двадцатью двумя, я вновь подаю ходатайство о переносе слушаний в другой город. Опираясь на полученные свежие и неоспоримые данные, я утверждаю, что в нашем Городе слишком много людей в курсе произошедшего в тот злополучный вечер и их мнение о случившемся уже сложилось.

Черепаха понимающе меня выслушивает, и мне кажется, что она разделяет мои опасения.

— В данный момент я отклоняю ваше ходатайство, мистер Радд. Давайте продолжим и посмотрим, что покажет завтрашний день.

После суда Напарник отвозит меня на склад, где ведут свои дела два Гарри. Я встречаюсь с Гарри Гроссом, и мы вместе изучаем последнее обращение Джудит в суд. Он подготовит ответ по образу и подобию трех предыдущих, а я его завтра подпишу и официально зарегистрирую.

Мы с Напарником спускаемся в подвал, где Клифф со своей командой уже трудятся не покладая рук. Из сорока кандидатов в первых четырех рядах восемь сегодня уже были опрошены в кабинете судьи. Полагаю, что всем восьми дадут отвод с указанием мотивов или по обоснованной причине. Каждая сторона суда имеет право отвести четырех кандидатов без какого бы то ни было обоснования. Всего получается восемь. При наличии обоснованной причины количество отводов не ограничено. Умение правильно оценить кандидатов и выявить тех, кого ни в коем случае нельзя включать в состав жюри, — настоящее искусство. Сделать это, не объясняя причин, я могу только четыре раза. Обвинение тоже. Любая ошибка может оказаться роковой. Причем решать, кого оставить, а кого отвести, предстоит не только мне, но и Мансини, с которым мы разыгрываем эту партию. Кого он постарается не допустить? Конечно, латиноамериканцев.

На оправдание рассчитывать не приходится, поэтому все надежды я возлагаю на то, что коллегия присяжных не придет к единому мнению. Мне нужно найти одного-двух человек, которые проявят сострадание.

Мы долгие часы разбираем по косточкам всех потенциальных членов жюри, подкрепляясь невкусными суши навынос и запивая их холодным зеленым чаем в бутылках.

Ночью мне никто не звонит, нет никаких вестей ни от Арча Свэнгера, ни от Нейта Спурио. И от Мосса Коргана тоже. Судя по всему, мое блестящее предложение о сделке, увы, не прошло. Рассвет застает меня за компьютером — я отвечаю на электронные письма. Потом решаю написать и Джудит. Текст такой: «Неужели ты не можешь успокоиться? Ты столько раз проигрывала, проиграешь и сейчас. И только продемонстрируешь свою смехотворную упертость. Подумай лучше не о себе, а о Старчере». Ответ, конечно, будет резким и достойным.

Напарник высаживает меня на длинной торговой улице с одноэтажными зданиями. Работает только кондитерская, в которой разрешают курить, хотя это и запрещено законом. Принадлежит она старому греку, умирающему от рака. Его племянник не последний человек в мэрии, и санинспекторы сюда не заглядывают. Тут подают крепкий кофе, настоящий йогурт, приличную выпечку, и в воздухе висит густое облако сизого табачного дыма, что сразу возвращает в не столь уж и далекие времена, когда в ресторанах сплошь и рядом ели, вдыхая дым курильщиков, находящихся за соседними столиками. Сегодня даже трудно поверить, что мы это терпели. Нейт Спурио выкуривает две пачки в день и обожает это место. Перед тем как войти, я делаю глубокий вдох, заполняя легкие чистым воздухом, и толкаю дверь. Нейт сидит за столиком, перед ним кофе и газета, в углу рта торчит сигарета. Он показывает рукой на соседний стул и отодвигает газету.

— Кофе будешь? — спрашивает он.

— Нет, спасибо. Больше не лезет.

— Как дела?

— Ты имеешь в виду вообще или суд над Запатой?

Он хмыкает, и на его лице появляется подобие улыбки:

— Когда это мы разговаривали о жизни вообще?

— И то верно. От Мансини ничего. Если он и участвует в сделке, то никак это не показывает. По-прежнему предлагает пятнадцать лет.

— С ним работают, но ты же сам знаешь, какой он козел и как лезет наверх. Сейчас он на первых ролях, а для него это все.

— Значит, Рой Кемп подключился?

— Можно и так сказать. Он использует все свои связи. К тому же он доведен до ручки, и я его понимаю. А тебя он ненавидит, поскольку считает, что ты утаиваешь информацию.

— Мне жаль, но передай ему, что я его тоже ненавижу за похищение сына, но ничего личного. Если он надавит на мэра, а тот, в свою очередь, на Мансини, то все может срастись.

— Работа ведется, и меры принимаются.

— Хотелось бы ускорить. Мы сейчас отбираем присяжных, и, судя по тому, что я видел и слышал, дела у моего парня хуже некуда.

— Я в курсе.

— Спасибо. Не исключено, что уже завтра мы начнем заслушивать свидетелей, а их не так много. К пятнице с ними будет покончено. Сделку надо заключить быстро. Пять лет, тюремная ферма штата, выход по УДО. Это ясно, Нейт? В нашей цепочке все понимают условия сделки?

— Само собой. Чего тут сложного.

— Тогда скажи им, чтобы поторопились. Это жюри наверняка закроет моего парня надолго.

Он вытаскивает сигарету, закуривает и спрашивает:

— Ты сегодня будешь в Городе?

— Думаешь, я уезжаю?

— Может, нам потребуется переговорить.

— Конечно, а сейчас мне надо бежать. Сегодня у меня суд, и мы из сил выбились, пытаясь найти присяжных, которых можно подкупить.

— Я этого не слышал, но точно не удивлен.

— Увидимся, Нейт.

— Буду рад.

— И тебе надо бросить курить.

— Побеспокойся лучше о себе. Проблем у тебя хватает.

Черепаха опаздывает, что, с одной стороны, не должно удивлять, поскольку она судья и шоу без нее все равно не начнется. С другой стороны, это знаковое дело в ее карьере, и, казалось бы, она должна приехать даже раньше, чтобы насладиться моментом. Но я уже давно оставил попытки понять, чем руководствуются судьи в своих поступках.

После часа ожидания, без всяких пояснений, чем вызвана задержка, в зале суда появляется помощник судьи и призывает всех к порядку. Ее честь опускается на свое место с таким видом, будто ужасно отягощена серьезнейшими проблемами, и разрешает всем сесть. Ни извинений, ни объяснений. Она отпускает несколько вводных замечаний, ни одно из которых даже отдаленно не содержит ничего оригинального, а потом, иссякнув, обращается к прокурору:

— Мистер Мансини, вы можете приступить к опросу присяжных со стороны штата.

Макс тут же вскакивает с места и важно направляется к перилам из красного дерева, отделяющим нас от зрителей. В зале сидят девяносто два кандидата в присяжные с одной стороны и никак не меньше журналистов и зрителей с другой, отчего он снова оказывается забит до отказа. Даже у задней стены толпятся люди, которым не хватило места. Такая аудитория для Макса редкость. Он разражается жуткой напыщенной речью о том, что просто находиться в зале суда, где собралось так много замечательных жителей нашего Города, для него огромная честь. Он чувствует, какая ответственность на нем лежит. Осознает свой долг перед обществом и должен оправдать доверие, которое ему оказали. Он много чего чувствует, и после долгого перечисления я замечаю, что кандидаты в присяжные начинают хмуриться и поглядывать на него с сомнением.

Дав ему достаточно времени, чтобы утомить публику, я медленно поднимаюсь, поворачиваюсь к судье и спрашиваю:

— Ваша честь, мы можем перейти к делу?

— Мистер Мансини, у вас есть вопросы к кандидатам в присяжные?

— Разумеется, ваша честь. Я просто не знал, что мы куда-то торопимся.

— Мы никуда не торопимся, но я не хочу терять время попусту.

И это говорит судья, опоздавшая на час.

Макс начинает с протокольных вопросов о том, приходилось ли уже кому-то участвовать в работе жюри присяжных, сталкиваться с системой уголовного правосудия, испытывает ли кто-нибудь негативные чувства к полиции и правоохранительным органам. По большому счету это пустая трата времени, потому что люди редко раскрывают свои истинные чувства в такой обстановке. Однако мы получаем возможность изучить присяжных. Тадео, как я и просил, что-то постоянно строчит в блокноте. Я тоже делаю заметки, но главным образом мое внимание приковано к языку тела. Клифф с помощником сидят через проход от присяжных и внимательно за ними наблюдают. У меня такое чувство, будто я знаю всех этих людей, особенно сидящих в первых четырех рядах, уже много-много лет.

Макс спрашивает, был ли кто-нибудь из них стороной в судебном разбирательстве. Стандартный вопрос, но не такой уж важный. В конце концов, тут рассматривается уголовное дело, а не гражданское. Из девяноста двух человек около пятнадцати признаются, что в прошлом были ответчиками по разным искам. Готов держать пари, что еще человек пятнадцать об этом просто умолчали. Это же Америка! На какого честного человека никогда не подавали в суд? Макс, похоже, приходит в восторг от полученных ответов, будто набрел на благодатную почву, которую теперь остается только возделать. Он спрашивает, может ли имеющийся у них опыт судебного производства каким-либо образом повлиять на их объективность при рассмотрении данного дела.

Ну что ты, Макс. Все просто обожают выступать ответчиками по разным искам. И не имеют ни малейших претензий к судебной системе. Но он продолжает развивать эту тему и дальше, что совершенно бессмысленно.

Исключительно из вредности я поднимаюсь и обращаюсь к судье:

— Ваша честь, не могли бы вы напомнить мистеру Мансини, что мы разбираем уголовное дело, а не гражданское?

— Мне это известно! — огрызается Макс, и мы обмениваемся злобными взглядами. — И я знаю, что делаю!

— Продолжайте, мистер Мансини, — говорит судья. — А вы, мистер Радд, постарайтесь не мешать.

Макс подавляет гнев и немного успокаивается. Сменив пластинку, он переходит к более деликатным материям. Был ли кто-нибудь из ваших близких осужден за насильственные преступления? Он просит прощения за вторжение в столь личную сферу, но обязан это сделать. И надеется найти понимание. Сзади медленно поднимается рука. Это присяжная номер восемьдесят один.

Миссис Эмма Хаффингфорс. Белая, пятьдесят шесть лет, работает диспетчером в компании грузовых перевозок. Ее сын двадцати семи лет отбывает двенадцать лет за вторжение в чужое жилище в состоянии наркотического опьянения. Как только Макс видит ее руку, он тут же вскидывает свою и умоляюще произносит:

— Только, пожалуйста, никаких подробностей. Я знаю, что это очень личный и болезненный вопрос. Меня интересует только одно: считаете вы свой опыт столкновения с системой уголовного правосудия удовлетворительным или неудовлетворительным?

Ты это серьезно, Макс? Мы тут не проводим опрос по оценке потребительских свойств товара.

Миссис Хаффингфорс медленно поднимается и говорит:

— Я считаю, что с моим сыном система поступила справедливо.

Макс разве что не прыгает через перила, чтобы ее обнять. Да хранит вас Бог, дорогая, да пребудет с вами милость Господня! Что за торжество сил добра! Радость твоя, Макс, совершенно неуместна. До номера восемьдесят один мы точно не доберемся.

Присяжный номер сорок семь поднимает руку, встает и говорит, что его брат получил срок за нападение при отягчающих обстоятельствах, и, в отличие от миссис Хаффингфорс, он, Марк Уоттбург, вовсе не в восторге от того уголовного процесса.

Но Макс рассыпается в благодарностях и к нему. Кто-нибудь еще? Больше рук нет. Есть еще трое, но, в отличие от меня, Макс, полагаю, не в курсе. Это подтверждает, что я подготовился куда основательнее. Но также говорит о том, что эти трое не спешат откровенничать и им есть что скрывать.

Макс продолжает говорить дальше, а время неумолимо подходит к обеду. Он снова вторгается в весьма деликатную сферу, а именно: становился ли кто-нибудь из вас сам жертвой насильственного преступления? Или члены вашей семьи, близкие друзья? Несколько рук тянутся вверх, и Макс, за что ему отдельное спасибо, позволяет нам получить дополнительную информацию, которая может оказаться полезной.

В полдень ее честь, без сомнения изнуренная двухчасовым сидением и, вероятно, соскучившаяся по ломтикам яблока, объявляет перерыв на полтора часа. Тадео хочет остаться на обед в зале суда. Я вежливо обращаюсь с этой просьбой к его конвоиру, и тот, к нашему удивлению, не возражает. Напарник быстро мчится в ближайшую кулинарию и возвращается с сандвичами и чипсами.

За едой мы разговариваем, понизив голос, чтобы нас не смогли услышать полицейские и судебные приставы. Больше в зале никого нет. Основательность происходящего и сама атмосфера суда возымели действие на Тадео, который больше не чувствует себя уверенно. Он постоянно ловит на себе суровые взгляды тех, кто может оказаться в числе его судей. Он больше не считает их похожими на себя.

— Мне кажется, я им не нравлюсь, — тихо произносит он.

Удивительно проницательный молодой человек.

Макс заканчивает около трех и передает слово мне. Теперь мне уже известно об этих людях более чем достаточно, и я готов перейти к отбору. Но это моя первая возможность обратиться непосредственно к присяжным и заложить основу доверия, завоевать которое мечтает каждый адвокат. Я наблюдал за их лицами и знаю, что многие присяжные считают Макса слишком уж заискивающим и даже глуповатым. У меня полно недостатков и вредных привычек, но угодливости в их числе нет точно. Я не выражаю им признательность за пребывание здесь — их вызвали, и выбора у них не было. Я не стараюсь возвеличить то, ради чего мы собрались и частью чего они являются. Я не восторгаюсь нашей судебной системой.

Вместо этого я говорю о презумпции невиновности. Я настоятельно призываю их спросить у себя, не решили ли они уже заранее, что мой клиент, раз уж он здесь, в чем-то виновен. Не надо поднимать руку, просто кивните, если считаете его виновным. Такова человеческая природа. Именно так устроено все наше общество и культура. Есть преступление, арест, мы видим подозреваемого по телевидению, и мы радуемся, что полиции удалось схватить виновного. Точка. Преступление раскрыто. Виновный за решеткой. И мы никогда, буквально никогда не задумываемся над тем, что он имеет право на справедливое судебное разбирательство, что признать виновным его еще должен суд. И хотя его вину только предстоит доказать, мы уже все для себя решили.

— Вопросы, мистер Радд? — громко произносит в микрофон Черепаха.

Я не обращаю на нее внимания и спрашиваю, показывая на Тадео, есть ли среди присутствующих кто-нибудь, кто считает его абсолютно невиновным. Конечно, все молчат, потому что ни один потенциальный присяжный ни за что не признается, что уже принял решение.

Я двигаюсь дальше, перехожу к бремени доказательства и рассуждаю на эту тему, пока у Макса не лопается терпение. Он встает, разводит руками в жесте отчаяния и обращается к судье:

— Ваша честь, он не задает вопросы, а читает лекцию на тему юриспруденции.

— Поддерживаю. Либо задавайте свои вопросы, мистер Радд, либо сядьте обратно на место, — резко произносит Черепаха.

— Благодарю вас, — отзываюсь я, как самонадеянный нахал, каким в действительности и являюсь. Я смотрю на первые три ряда и спрашиваю: — Тадео не должен давать показания, не должен вызывать никаких свидетелей. Почему? Потому что бремя доказывания его вины лежит на обвинении. А теперь, допустим, он и в самом деле откажется отвечать на вопросы. Как вы на это отреагируете? Расцените ли это как желание что-то скрыть?

Я часто задаю этот вопрос на суде и редко получаю ответ. Однако сегодня присяжный номер семнадцать хочет что-то сказать. Бобби Моррис, тридцать шесть лет, белый, каменщик. Он поднимает руку, и я ему киваю.

— Будь я в жюри присяжных, то считал бы, что он должен давать показания. Я хотел бы выслушать подсудимого.

— Благодарю вас, мистер Моррис, — тепло отзываюсь я. — Есть еще мнения?

Теперь, когда лед наконец сломан, тянется еще несколько рук, и я продолжаю задавать наводящие вопросы. Как я и надеялся, наше общение все больше начинает походить на простое обсуждение, и все больше людей начинают раскрепощаться. Со мной легко разговаривать, я нормальный парень без выкрутасов и к тому же с чувством юмора.

Когда я заканчиваю, ее честь извещает, что мы должны отобрать состав жюри до конца сегодняшнего слушания, и дает нам пятнадцать минут, чтобы просмотреть свои записи.

В электронном письме Джудит говорится: «Старчер все еще переживает. Отец из тебя никакой. Увидимся в суде».

Мне хочется сразу ответить в таком же духе, но какой смысл? Мы с Напарником едем из суда. Уже темно, восьмой час, и день выдался тяжелый. Мы останавливаемся у бара, чтобы выпить пива и перекусить.

Девять белых, один черный, один латиноамериканец, одна вьетнамка. Их лица стоят у меня перед глазами, и мне надо обязательно о них поговорить. Напарник, как всегда, терпеливо все выслушивает и изредка вставляет комментарии. Последние два дня он почти полностью провел в суде, и жюри ему нравится.

После второго бокала пива я останавливаюсь, хотя мне хочется выпить еще. В девять часов Напарник высаживает меня возле «З» — закусочной, специализирующейся на мясных блюдах, — и я четверть часа жду Нейта, лениво потягивая безалкогольный напиток. Наконец он появляется, заказывает порцию жареных луковых колец и извиняется за опоздание.

— Как судебный процесс? — интересуется он.

— В конце дня отобрали присяжных в жюри. Утром вступительные речи, а потом Мансини вызывает своих свидетелей. Все будет проходить быстро. Так у нас есть сделка?

Нейт отправляет в рот большой хрустящий кругляш лука и энергично жует, оглядываясь по сторонам. Кроме нас, тут никого нет. Проглотив, он отвечает:

— Да. Два часа назад Вуди встречался с Мансини и пригрозил уволить его. Заменить на чудика, готового сразу с утра подать ходатайство о нарушении закона в ходе судебного разбирательства. Мансини дал задний ход и согласился сделать все, что от него требуется. Он хочет встретиться с тобой и судьей в половине девятого завтра утром.

— А судья?

— С ней тоже улажено. Похоже, у нее с Вуди есть какие-то общие дела, друзья, не важно, и Вуди настоял, чтобы ее во все посвятили. Она подыграет. Примет признание вины, одобрит сделку, приговорит твоего парня к пяти годам с отбыванием на тюремной ферме, порекомендует УДО. Все, как ты хотел, Радд.

— Отлично! А что насчет бандитов Линка?

— Расследование зашло в тупик, так что забудь об этом. — Он делает глоток и берет новое кольцо лука. — А теперь, Радд, давай поговорим о самом интересном.

— О нашей последней встрече со Свэнгером мы договаривались по сотовому телефону, который он оставил мне в аптеке. Телефон по-прежнему у меня. Он в фургоне. С тех пор я им не пользовался и не знаю, работает ли он. Если мне удастся связаться по нему со Свэнгером, я постараюсь договориться о встрече. Но мне придется дать ему денег.

— Сколько?

— Пятьдесят штук, непомеченными купюрами. Он не дурак.

— Пятьдесят штук?

— Это около трети объявленной награды. Думаю, он на это клюнет, потому что совсем обнищал. На меньшее вряд ли согласится. В прошлом году ваши ребята конфисковали порядка четырех миллионов долларов, и благодаря чудесному закону, который принял наш штат, все деньги остались в департаменте полиции. Деньги там есть, Нейт, а Рой Кемп пойдет на любые траты, лишь бы снова увидеть дочь.

— Ладно, ладно, я передам. Это все, что я могу сделать.

Я оставляю его доедать жареный лук, а сам спешу в фургон. Пока Напарник везет меня домой, я достаю дешевый мобильник и набираю номер. Тишина. Через час я пробую дозвониться снова. А потом еще раз. Ответа нет.

Благодаря усталости, паре пива и двум порциям виски с лимонным соком я засыпаю с включенным телевизором. Просыпаюсь я в кресле, по-прежнему в костюме, но без галстука, в носках, но без обуви. Звонит мой мобильник — сигнал идет с неизвестного номера. Время без двадцати два ночи. Я решаю ответить.

— Искал меня? — спрашивает Свэнгер.

— В общем, да, — отвечаю я, вскакивая и опрокидывая табурет для ног. Голова после сна плохо соображает, и ей нужен прилив крови. — Ты где?

— Дурацкий вопрос. Еще одна глупость, и я даю отбой.

— Послушай, Арч, не исключено, что сделка может состояться. Понятно, только если ты не врешь, в чем все сильно сомневаются.

— Я позвонил не затем, чтобы выслушивать оскорбления.

— Конечно нет. Ты позвонил, потому что тебе нужны деньги. Думаю, я смогу устроить сделку, действуя как посредник, причем бесплатно. Я не твой адвокат, так что счет за услуги выставлять не буду.

— Очень смешно. Ты не мой адвокат, потому что тебе нельзя доверять, Радд.

— Ладно, когда в следующий раз умыкнешь девушку, найми кого-нибудь другого. Так тебе нужны деньги или нет, Арч? Мне как-то без разницы.

Повисает короткая пауза, пока он размышляет, насколько сильно ему нужны деньги. Наконец он спрашивает:

— Сколько?

— Двадцать пять тысяч за информацию, где девушка. Если ее там найдут, то еще двадцать пять тысяч.

— Но это лишь треть от объявленной награды. Остальное забираешь себе?

— Ни цента. Как уже сказал, я не получаю ничего и именно по этой причине спрашиваю себя, зачем во все это влезаю.

Еще одна пауза, пока он раздумывает над встречным предложением.

— Мне не нравится такой расклад, Радд. Я не увижу второй части денег.

А мы — девушки, думаю я, но говорю другое:

— Послушай, Арч, ты получаешь двадцать пять штук от людей, которые готовы тебя убить, как только увидят. Это намного больше, чем ты заработал за весь прошлый год честным трудом.

— Я не верю в честный труд. И ты тоже. Потому и пошел в адвокаты.

— Ха-ха. Умно́́. Так тебе нужна сделка, Арч? Если нет, я умываю руки. Мне есть чем заняться в ближайшие дни.

— Пятьдесят штук, Радд. Налом. Пятьдесят штук, и я говорю тебе, причем тебе одному, где сейчас девчонка. Если это подстава или я почую где-то рядом копов, я тут же смотаюсь, сделаю один звонок, и девчонку уберут. Это понятно?

— Понятно. Насчет денег я не уверен, но передам условие через свой контакт.

— И не тяни, Радд, мое терпение на исходе.

— Ну, если будут деньги, то время у тебя найдется. Кого ты хочешь провести, Свэнгер?

В трубке короткие гудки. О сне можно забыть.

Через три часа я останавливаюсь возле круглосуточного магазина и покупаю бутылку воды. У дверей ко мне подходит полицейский в штатском и недовольно спрашивает:

— Радд, это ты?

Поскольку это я, он протягивает мне коричневый бумажный пакет для бакалейных товаров, в котором лежит коробка из-под сигар.

— Пятьдесят штук. Сотенными купюрами.

— Годится, — отвечаю я. А что мне остается? Сказать «спасибо»?

Я выезжаю из Города в одиночестве. Во время нашего последнего разговора со Свэнгером примерно час назад он велел мне не брать своего «головореза» и сесть за руль самому. И еще сказал ехать не на моем новеньком крутом фургоне, а на чем-нибудь другом. Я объяснил, что другого транспорта мне сейчас не найти, а все прокаты машин еще закрыты. Так что, кроме как на фургоне, ехать мне не на чем.

Я стараюсь не думать о том, что он за мной следит. Он знал, что мы с Напарником взяли напрокат фургон. Теперь ему известно, что у меня новые колеса. Просто удивительно: он проводит в Городе достаточно времени, чтобы все это знать, а полиция его никак не обнаружит. Думаю, получив деньги, он исчезнет окончательно, что само по себе совсем неплохо.

Как мы и договаривались, я звоню ему, когда выезжаю из Города по южному объезду магистрали, связывающей штаты. Его инструкции предельно точны: проехать сто шестнадцать миль на юг до съезда 184, а затем двигаться на восток по шоссе номер 63 до городка под названием Джоубс. По дороге я напоминаю себе, что через несколько часов у меня начинается суд. Или его действительно не будет? Если судья Фэбиноу и правда в деле, то как сложится день дальше?

Я понятия не имею, как организовано наблюдение за мной, но не сомневаюсь, что оно весьма плотное. Я не задавал никаких вопросов, да и времени на это не было, но точно знаю, что Рой Кемп и его подручные мобилизовали все мыслимые возможности. В фургоне установлены два микрофона, а в задний бампер вмонтировано следящее устройство. Я дал согласие на прослушивание своего телефона, но только на несколько часов. Не сомневаюсь, что этот городок, Джоубс, уже под наблюдением. Не удивлюсь, если в воздухе барражирует один или два вертолета. Я не испытываю страха — Свэнгеру незачем причинять мне вред, — но мои нервы все равно на пределе.

Купюры немеченые, и отследить их невозможно. Полицию не волнует, можно ли будет их вернуть: копам нужна только девушка. И они понимают, что Свэнгер достаточно умен, чтобы заметить слежку.

Джоубс — городишко с населением в три тысячи человек. Проехав заправку «Шелл» на окраине, я звоню Свэнгеру, как мы и договаривались.

— Оставайся на линии, — говорит он, — и поверни налево за автомойкой.

Я сворачиваю налево и оказываюсь на темной улице с мощеной дорогой и несколькими старыми домами по обеим сторонам.

— Ты клянешься, что деньги при тебе, Радд? — спрашивает он.

— Клянусь.

— Поверни направо и пересеки железнодорожное полотно.

Я делаю, как велено, потом поступает новая команда:

— Теперь поверни направо на первую улицу. У нее нет названия. Остановись на первом знаке «Стоп» и жди.

Едва я останавливаюсь, как из темноты выныривает человек и берется за ручку дверцы. Я нажимаю кнопку, чтобы разблокировать замок, и Свэнгер тут же запрыгивает в салон и показывает налево:

— Поезжай туда, да потихоньку. Мы возвращаемся на автостраду.

— Рад тебя снова видеть, Арч.

На голове у него черная бандана, закрывающая брови и уши. Все остальное тоже черное: от платка вокруг шеи до армейских ботинок. Я чуть не спрашиваю его, где он отсиживался, но потом передумываю — какая разница?

— Где деньги? — спрашивает он.

Я киваю через плечо, и он хватает пакет, открывает сигарную коробку и начинает пересчитывать деньги под лучом крошечного фонарика-брелока. Потом на секунду поднимает голову, говорит, чтобы я повернул направо, и продолжает прерванное занятие. Когда мы выезжаем из города, он удовлетворенно выдыхает и смотрит на меня с глупой улыбкой.

— Все точно, — сообщает он.

— А ты во мне сомневался?

— Черт возьми, Радд, а как же! Пива хочешь? — спрашивает он, показывая на заправку «Шелл».

— Нет, в полшестого утра я обычно не пью пива.

— Лучшее время для этого. Тормози.

Он входит внутрь, оставив деньги в машине. Долго выбирает пакет чипсов к упаковке пива из шести банок и неторопливо возвращается в фургон, как будто никуда не спешит. Когда мы снова трогаемся, он выдергивает из упаковки одну банку, открывает ее и, сделав большой хлюпающий глоток, вскрывает пакет с чипсами.

— Куда мы едем, Арч? — спрашиваю я, начиная злиться.

— Выезжай на федеральную автостраду и двигайся на юг. Знаешь, Радд, а этот фургон пахнет свежей краской. Прежний мне нравился больше. — Он отправляет в рот пригоршню чипсов и запивает их пивом.

— Мне жаль. И не сори тут, ладно? Напарник сильно расстроится, если найдет в салоне крошки.

— Твой головорез?

— Ты знаешь, кто он.

Мы на шоссе номер 63, на улице по-прежнему темно и пустынно. Никакого намека на рассвет. Я посматриваю по сторонам, надеясь, что замечу какие-то признаки слежки, но ребята знают свое дело. Они или сзади, или наверху, или ждут на автостраде. Хотя есть ли для меня разница? Я же самый обычный адвокат.

Он достает из нагрудного кармана рубашки маленький телефон и показывает мне.

— Хочу, чтобы ты знал, Радд. Если я увижу, услышу или просто учую копа, то нажму всего одну кнопку, и с девушкой случится нечто очень нехорошее. Ты меня понял?

— Я понял. Так где, Арч? Это первое. Где, когда, как? Деньги у тебя, так что теперь твоя очередь. Где сейчас девушка и как ее вытащить?

Вместо ответа он допивает первую банку, причмокивает губами, отправляет в рот новую пригоршню чипсов, и несколько миль мы едем молча. На перекрестке он говорит:

— Поверни на юг.

В этот ранний час на север двигается довольно много машин, спешащих поскорее добраться до Города. А в южном направлении дорога пустынна. Я смотрю на него и едва сдерживаюсь, чтобы не стереть пощечиной наглую ухмылку с его лица.

— Арч?

Он достает другую банку и выпрямляется на сиденье.

— Девушек перевезли из Чикаго в Атланту. Они часто меняют место, примерно каждые четыре-пять месяцев. Разворачивают в городе бизнес, а когда появляются разговоры и полиция начинает копать, просто исчезают и открывают лавочку в другом месте. Трудно сохранить тайну, если предлагать красивых молодых женщин за небольшие деньги.

— Тебе виднее. Так Джилиана Кемп жива?

— О да. Еще как. И очень даже активна, хотя какой у нее выбор…

— И она в Атланте?

— В районе Атланты.

— Это большой город, Арч, и у нас нет времени на игры. Если знаешь адрес, то скажи его. Это твоя часть сделки.

Он глубоко вздыхает и делает большой глоток.

— Они на большой торговой улице, где много машин и очень оживленно. Компания называется «Атлас физикал терапи», но к физиотерапии никакого отношения не имеет, потому что на самом деле это просто первоклассный бордель. В телефонном справочнике номер не указан. Терапевты по вызову. Только по предварительной записи, прийти со стороны нельзя. Каждый новый клиент должен иметь рекомендацию от другого клиента, и они — главные терапевты — знают, с кем имеют дело. И если ты клиент, то оставляешь машину на стоянке, скажем, рядом с кафе-мороженым «Баскин Роббинс», прогуливаешься по тротуару и ныряешь в «Атлас». Там тебя встречает парень в белом халате, здоровается, и вообще он сама любезность, но под халатом у него заряженный ствол. Он выдает себя за физиотерапевта и на самом деле хорошо разбирается в переломах. Он берет деньги, скажем, триста баксов наличными, провожает к комнатам и показывает одну, где находится небольшая кровать и молодая красивая и почти голая девушка. Тебе дается двадцать минут. Ты выходишь через другую дверь, и о твоем сеансе терапии никто ничего не знает. Девушки работают после обеда — утро у них свободное, потому что ложатся поздно, — а потом им дают дозу и развозят по стриптиз-клубам, где они танцуют и все такое. В полночь их доставляют домой — для них снимают квартиры в весьма приличном многоквартирном комплексе, — где запирают на ночь.

— И кто эти «терапевты»?

— Торговцы людьми, причем среди них есть настоящие отморозки. Банда, картель, организованная группа преступников, среди которых много выходцев из Восточной Европы, но хватает и местных парней. Они используют девочек, держат их в страхе, подсаживают на героин. У нас в стране люди думают, что в их городах нет сексуального рабства, но оно есть. И оно повсюду. Торговцы людьми охотятся на беглянок, бездомных детей, девочек из неблагополучных семей, ищущих лучшей жизни. Это жуткий бизнес, Радд. По-настоящему жуткий.

Понимая всю бессмысленность своего негодования, я с трудом удерживаюсь, чтобы не напомнить ему о весьма важной роли, которую он сам играл в столь осуждаемом им на словах бизнесе, и просто спрашиваю:

— И сколько там сейчас девушек?

— Трудно сказать. Их постоянно тасуют, развозят по разным местам. Некоторые исчезли с концами.

Мне не хочется развивать тему. Только связанный с этим бизнесом подонок может знать о нем так много.

Он показывает рукой вперед:

— На этом съезде поверни направо, потом поезжай на север.

— А куда мы едем, Арч?

— Узнаешь. А пока просто рули.

— Ладно, так что насчет адреса?

— Вот как бы я поступил на месте копов, — вдруг произносит он начальственным тоном. — Я бы установил слежку за тем местом, за «Атласом», и арестовал клиента, выходящего после сеанса терапии. Им, скорее всего, окажется какой-нибудь местный страховой агент, которому не дают дома, а ему приглянулась одна из девушек. Там можно высказать пожелание, а уж пойти ли навстречу, решают они, таковы правила. А может, это будет местный адвокат-стервятник вроде тебя, Радд, который ищет клиентов среди пострадавших в ДТП и подбирает все, что попадется под руку, — а попадается немного, — и за триста баксов получает свою терапию.

— И что дальше?

— А дальше они хватают парня, запугивают его так, что тот делает в штаны и выкладывает все без утайки. Но главное — он рассказывает, как все устроено внутри. Все выяснив и хорошенько его припугнув, копы его отпускают. У них уже есть ордер на руках. Они окружают это место спецназовцами, и все проходит как по маслу. Девушки спасены, работорговцы схвачены с поличным, и если копы все сделают по уму, то могут сразу разговорить одного из них. И если он запоет, то выдаст всю сеть. А это сотни девушек и десятки бандитов. Это будет настоящая бомба, Радд, и все благодаря нам с тобой.

— Да, мы отличная команда, Свэнгер.

Я сворачиваю на съезд, пересекаю автостраду и вновь выезжаю на нее, направляясь уже на север. Наверное, все, кто за нами следит, никак не могут взять в толк, что происходит. Мой пассажир открывает уже третью банку. Чипсы кончились, и я не сомневаюсь, что крошки от них рассыпаны повсюду. Я увеличиваю скорость до семидесяти миль в час и говорю:

— Теперь адрес, Арч.

— Это в пригороде Виста-Вью, примерно в десяти милях к западу от центра Атланты. Торговый комплекс называется «Вест-Айви». «Атлас физикал терапи» располагается рядом с «Санни бой клинерз». Девушек туда привозят около часа дня.

— И Джилиана Кемп среди них?

— Я уже отвечал на этот вопрос, Радд. Зачем, по-твоему, мне все это рассказывать, если бы ее там не было? Но копам надо поторопиться. Эти ребята могут свернуться и уехать за считаные минуты.

Я узнал все, что хотел, и, помолчав, неожиданно прошу:

— Не угостишь пивом?

Он мгновение выглядит недовольным, будто не рассчитывал делиться, но потом улыбается и протягивает мне банку.

Мы долго едем в благословенном молчании, но вдруг Свэнгер его нарушает, кивком указывая на что-то впереди.

— Вот то самое место. Доктор Ву и его реклама обратной вазэктомии. Навевает воспоминания, верно, Радд?

— Я провел тут долгую ночь, наблюдая за раскопками. Зачем ты это сделал, Арч?

— А зачем я вообще что-нибудь делаю, Радд? Зачем украл ту девушку? Жестоко с ней обращался? Продал ее? А она ведь была не первой, знаешь?

— Сейчас мне это не важно. Я только надеюсь, что последней.

Он качает головой и с грустью произносит:

— Это вряд ли. Остановись вот тут, на обочине.

Я нажимаю на педаль тормоза, и фургон останавливается под яркими лампами рекламного щита доктора Ву. Свэнгер забирает пакет с деньгами, отставляет в сторону пиво и берется за ручку дверцы.

— Передай этим придуркам копам, что им ни за что меня не поймать. — Он соскакивает вниз, захлопывает дверь, бежит по высокой траве, оставляя следы, к изгороди и перелезает через нее.

Я вижу, как он подбегает к стене высоких стеблей кукурузы и исчезает в них. На всякий случай я проезжаю еще с полмили по автостраде, потом останавливаюсь и связываюсь с полицейскими. Они слышали каждое слово, произнесенное в фургоне за последний час, так что добавить мне нечего. Я говорю, что до проведения рейда в Атланте пытаться выследить и поймать Свэнгера было бы ошибкой. Судя по всему, они со мной согласны. Возле рекламного щита я не замечаю ничего подозрительного.

На обратном пути в Город звонит мой мобильник. Это Макс Мансини.

— Доброе утро, — здороваюсь я.

— Я разговаривал с судьей Фэбиноу. Похоже, у нее сильное пищевое отравление. Сегодня слушаний не будет.

— Надо же, какой кошмар.

— Я знал, что ты расстроишься. Сейчас постарайся поспать, поговорим позже.

— Ладно. Мне позвонить тебе?

— Да. И еще, Радд. Отличная работа!

— Посмотрим.

Я заезжаю к Напарнику домой, и мы с ним отправляемся завтракать в кондитерскую. Я подробно рассказываю ему о своих приключениях за последние семь часов, и он, как обычно, молча слушает. По-хорошему, мне надо прилечь и постараться уснуть, но я слишком взвинчен. Отправляюсь в здание суда, чтобы убить время, но все мои мысли только о предстоящем рейде в Атланте.

В обычных обстоятельствах я бы лихорадочно готовился к суду над Тадео, но сейчас сомневаюсь, что он вообще продолжится. Я выполнил свою часть сделки, и, независимо от того, как все сложится с Джилианой Кемп, они должны выполнить свою. Признание моим клиентом вины по самому легкому из предъявленных обвинений позволит ему снова выйти на ринг, причем в недалеком будущем. Но в то же время я не могу доверять никому из тех, кто участвует в сделке. Если все сказанное Свэнгером окажется пустышкой, мэр, Макс Мансини, Мосс Корган, Черепаха Фэбиноу и полицейские начальники могут запросто все вместе кинуть меня, решив продолжить судебное разбирательство.

В два часа дня восточного времени торговый комплекс «Вест-Айви» кишит федеральными агентами в штатском, приехавшими на машинах без опознавательных знаков. Правоохранители с боевым оружием ждут в обычных фургонах — тоже без опознавательных знаков.

Несчастным клиентом оказывается сорокаоднолетний продавец машин по имени Бен Браун. Он женат, отец четырех детей, живет в хорошем доме неподалеку. После сеанса терапии он покидает «Атлас» через заднюю дверь и проходит к своей машине — она используется компанией для тест-драйвов. Ему дают проехать с полмили, после чего его останавливает местный полицейский. Бен сначала возмущается, что он, черт возьми, точно не превышал скорость, но когда впереди дорогу перекрывает черный внедорожник, начинает понимать, что попал в какую-то неприятную историю. Ему представляют двух агентов ФБР, которые заталкивают его на заднее сиденье своей машины, сообщают, что он арестован за содействие проституции и позже ему будет предъявлено обвинение в нарушении целого букета федеральных законов. Еще ему сообщают, что «Атлас» — это часть разветвленной криминальной сети по оказанию секс-услуг, которая охватывает всю страну, чем и объясняется размах преступной деятельности. Перед глазами Бена проносится вся его жизнь, и он едва сдерживает слезы. Он говорит, что у него есть жена и четверо детей. Однако агенты не выражают сочувствия. Следующие несколько лет он точно проведет за решеткой.

Однако агенты готовы предложить ему сделку. Если он расскажет все, что знает, они позволят ему сесть в свою машину и уехать свободным человеком. С одной стороны, что-то подсказывает ему: лучше ничего не говорить и потребовать адвоката. С другой, ему хочется поверить агентам и спасти свою шкуру.

Он начинает говорить. Это его четвертый или пятый визит в «Атлас». Девочки все время были разные — он и ценит тут именно разнообразие. По триста баксов за каждую. Конечно, никаких бумаг и оформлений. Его рекомендовал друг из автосалона. Все держится в строжайшей тайне. Да, он и сам поручился за двух своих приятелей. Рекомендации обязательны: жесткий контроль, гарантия конфиденциальности. Внутри небольшая приемная, где клиентов всегда встречает один и тот же человек по имени Трэвис, для большего правдоподобия одетый в белый халат. Дверь из приемной ведет в коридор, где расположены шесть-восемь комнат. В каждой из них небольшая кровать, маленький стул, голые девушки. Все происходит быстро. Похоже на секс-шоп с обслуживанием прямо в машине, типа «заехал-выехал». А вот как-то в Вегасе девушка была с ним долго, у них хватило времени и угоститься шоколадом, и выпить шампанского.

На лицах агентов ФБР ни тени улыбки.

— Другие мужчины там есть?

Да, он, похоже, как-то видел одного. Там все очень чисто и продуманно устроено, разве что стенки довольно тонкие и иногда слышны характерные звуки других сеансов терапии. Девушки? Само собой, там есть и Тиффани, и Бриттани, и Эмбер, а как их зовут на самом деле…

Бена отпускают, велев больше не грешить. Он тут же уезжает, торопясь предупредить приятелей держаться от «Атласа» как можно дальше.

Через несколько мгновений начинается захват. Вооруженные агенты моментально блокируют все входы и выходы, не оставляя возможности ни для сопротивления, ни для бегства. Троих мужчин уводят в наручниках. Освобождены и взяты под защиту шесть девушек, включая Джилиану Кемп. Около трех часов дня она звонит родителям, не в силах сдержать истерические рыдания. Ее похитили тринадцать месяцев назад. В заточении она родила. Что с ребенком, не знает.

Под огромным давлением один из трех человек, американец, заглатывает приманку и начинает колоться. Называет сначала имена, потом адреса, а затем рассказывает все, что знает. С каждым часом расследования радиус действий увеличивается. В десятке городов отделения ФБР производят задержания.

Один из приятелей-банкиров мэра Вуди предоставляет корпоративный самолет своей фирмы. В семь вечера, когда после кошмара в «Атласе» Джилиана Кемп обычно готовилась к стриптизу и танцам на столе, она вдруг летит домой. За ней ухаживает бортпроводница, которая позже расскажет, что девушка всю дорогу проплакала.

Несмотря на расставленные сети, Арчу Свэнгеру снова удается ускользнуть. После исчезновения в кукурузном поле его больше никто не видел. Полицейские не сомневались, что смогут задержать его на месте, но, поскольку им было велено дождаться окончания рейда, они в конце концов упустили. Не вызывает сомнения, что у него имелся сообщник. От дорожного знака в Джоубсе, где я его подобрал, до рекламного щита доктора Ву на автостраде примерно сорок миль. Кто-то обязательно должен был ждать его с машиной.

Не уверен, что он больше никогда не появится в моей жизни.

На улице уже стемнело, когда мы с Напарником отправились в тюрьму, чтобы сообщить Тадео потрясающую новость. Ему предлагается поистине уникальная сделка — мягкий приговор, тюрьма со щадящим режимом, гарантия выхода по УДО за хорошее поведение. Если все сложится нормально, он уже через два года сможет выйти на ринг, а полученный срок и знаменитый ролик в «Ютубе» придадут дополнительный импульс его карьере. Должен признаться, перспектива его возвращения в большой спорт заставляет мое сердце биться сильнее.

Я с гордостью выкладываю ему все новости. Ну, почти все. Я ничего не рассказываю о приключениях со Свэнгером, но делаю упор на своем искусстве переговорщика и мастерстве адвоката, с которым боятся связываться.

Однако на Тадео это не производит никакого впечатления. Он отказывается. Отказывается!

Я пытаюсь объяснить, что он просто не может отказаться от такого предложения. Ему грозит не меньше десяти лет тюрьмы строгого режима, а я предлагаю ему фантастическую сделку, в возможность которой не может поверить даже судья. Очнись, парень! Я не могу поверить, что не сплю.

Он сидит, скрестив руки на груди, этакий напыщенный маленький недоумок, и продолжает отказываться снова и снова. Никаких сделок. Он не признает себя виновным ни при каких обстоятельствах. Он видел присяжных и после некоторых сомнений окончательно уверился, что они его не осудят. Он будет настаивать на даче показаний и изложит свою версию случившегося. Он держится вызывающе и с наглым упрямством, а мои уговоры признать себя виновным вызывают у него явное раздражение. Я стараюсь проявить хладнокровие и перечисляю факты — обвинения, доказательства, видео, шаткость позиции нашего эксперта, состав жюри, кошмар, который ждет его на перекрестном допросе, перспективу провести в тюрьме не меньше десяти лет и все в этом роде. Ничего не помогает. Он невиновен, убил рефери голыми руками совершенно случайно и сможет донести это до присяжных. Он выйдет из здания свободным человеком, и тогда настанет время воздать всем по заслугам. Он найдет себе нового менеджера и нового адвоката. Он обвиняет меня в том, что я не защищаю его интересы. Меня это бесит, и я говорю, что он совсем сдурел. Я спрашиваю, что за умников он слушает в камере. Слово за слово, мы оба даем волю чувствам, и через час я покидаю тюрьму вне себя от злости.

Я надеялся ночью поспать, но, похоже, меня снова будет мучить привычная перед судебными слушаниями бессонница.

В пять утра в четверг я пью крепкий кофе и читаю в Интернете «Кроникл». Выпуск посвящен спасению Джилианы Кемп. Как я и предполагал, на самой большой фотографии на первой полосе — мэр Вуди на трибуне во всей своей красе. Рядом с ним Рой Кемп, а за ними — стена полицейских в форме. Джилианы на этом снимке нет, но она есть на другом, поменьше и сделанном чуть раньше, когда она выходит из самолета в аэропорту. Джилиана в бейсболке, больших солнцезащитных очках, воротник поднят, видно не очень много, но достаточно, чтобы понять: с ней все более или менее в порядке. В газете подробно рассказывается о преступной торговле женщинами для оказания секс-услуг, и, судя по всему, операция ФБР по-прежнему продолжается. Аресты производятся по всей стране. К настоящему моменту освобождено около двадцати пяти девушек. В Денвере не обошлось без перестрелки, но серьезно никто не ранен.

По счастью, в газете нет ни слова о пристрастии Джилианы к героину и ее потерянном ребенке. Один кошмар закончился, но другие еще продолжаются. Наверное, я должен ощущать какое-то удовлетворение, что приложил к этому руку, однако ничего такого не чувствую. Я пошел на обмен информацией, чтобы облегчить участь своего клиента. Вот и все. А теперь моего клиента оставил разум, и от этой сделки я ничего не выиграл.

Дожидаюсь семи утра, чтобы отправить Максу Мансини и судье Фэбиноу эсэмэски одинакового содержания. В них говорится: «После долгого обсуждения мой клиент отказывается от предлагаемой обвинением сделки о признании вины. Я настоятельно советовал ему согласиться, но безрезультатно. Похоже, судебный процесс придется продолжить, как только позволит здоровье судьи. Мне жаль. С.Р.».

Мансини тут же откликается, написав: «Как скажешь. Увидимся». Понятно, что возможность снова оказаться в центре внимания приводит его в восторг. Судья Фэбиноу чудесным образом исцеляется и пишет: «Ладно, шоу продолжится. Встретимся у меня в кабинете завтра в 8.30 утра. Я сообщу своему приставу».

Все участники процесса собираются в зале суда, как будто вчера ничего не произошло, во всяком случае, такого, что хоть как-то может повлиять на судебное разбирательство. Кроме меня, прокурора, судьи и Напарника, никто не только не в курсе событий, но и не может ничего о них знать. Я шепотом переговариваюсь с Тадео. Он непреклонен и не сомневается, что может выиграть дело.

Мы удаляемся в кабинет судьи для обмена мнениями. Чтобы подстраховаться, я сообщаю судье и Максу, что хотел бы официально зарегистрировать отказ своего клиента от предложенной сделки, дабы в последующие годы меня никто ни в чем не смог упрекнуть. Судебный пристав вводит Тадео без наручников. Тот улыбается и держится очень вежливо. Его приводят к присяге, он заверяет, что находится в ясном уме и понимает, что происходит. Фэбиноу просит Мансини огласить условия сделки: пять лет за признание подсудимым своей вины в непредумышленном убийстве. Ее честь говорит, что не может обещать какую-то конкретную тюрьму, но считает вполне вероятным, что мистер Запата будет отбывать свой срок на окружной тюремной ферме рядом с Городом. Это всего шесть миль, и его мать сможет часто его навещать. Кроме того, хотя условно-досрочное освобождение и не является ее прерогативой, но в приговоре она как судья имеет право его рекомендовать. Понимает ли он все это? Он говорит, что да, и добавляет, что ни в чем себя виновным не признает.

Я заявляю, что рекомендовал ему согласиться на сделку. Он подтверждает, что выслушал мой совет, но отказывается ему следовать. Затем судья Фэбиноу просит секретаря суда остановить запись и, сцепив пальцы, как это делают умудренные опытом воспитательницы детского сада, терпеливо и нарочито медленно объясняет Тадео, что к чему, уже без протокола. Что она никогда в жизни не слыхала о столь привлекательном предложении, которое бы делалось подсудимому, обвиняемому в убийстве. Другими словами, надо быть полным дураком, чтобы от него отказаться.

Тадео непреклонен.

Затем к разговору подключается Макс и говорит, что, будучи профессиональным обвинителем, он еще никогда не делал столь великодушного предложения. Всего восемнадцать месяцев за решеткой, доступ к тренажерному залу, отличные условия содержания на тюремной ферме. Тадео и оглянуться не успеет, как снова окажется на ринге.

Тадео лишь упрямо мотает головой: нет!

Присяжные занимают места и нервно осматриваются. В предвкушении разворачивающейся драмы все собравшиеся в зале суда ощущают возбуждение, я же чувствую спазм в животе. Первый день всегда самый трудный. Когда начнутся слушания, все войдет в привычную колею процесса и напряжение постепенно спадет. Но сейчас я ощущаю тошноту и борюсь со рвотой. Один старый адвокат как-то сказал мне, что если настанет день, когда я войду в зал суда, не испытывая страха перед жюри присяжных, то это верный признак того, что пора уходить.

Макс поднимается с места и нарочито медленно подходит к присяжным. Он приветствует всех широкой улыбкой, здоровается и приносит извинения за вчерашнюю задержку. И напоминает, что его зовут Макс Мансини и он главный прокурор Города.

Это серьезное дело, поскольку оно связано с лишением человека жизни. Шон Кинг был хорошим человеком, любящим мужем и отцом и трудолюбивым парнем, пытавшимся заработать пару-другую долларов на стороне в качестве рефери. Причина смерти Шона, как и человек, убивший его, известны. Ответчик, сидящий вон там, будет пытаться сбить вас с толку, попытается убедить, что закон делает исключения для людей, которые временно или навсегда теряют рассудок. Чушь.

Макс сверяется с записями, и я знаю, что он теряется, если отрывается от заготовленного заранее текста. Выступления опытных судебных адвокатов производят впечатление, что они — чистой воды импровизация, хотя на самом деле речь разучивают и репетируют много часов. Макс к таким профессионалам не относится, хотя он не так плох, как многие его коллеги по ремеслу. Он делает хороший ход, обещая присяжным вскоре показать видео, поднявшее такой шум. Он заставляет их ждать. Он мог бы показать его уже сейчас, на самой ранней стадии рассмотрения. Тем более что Черепаха дала на это согласие. Но он их дразнит. Хороший ход.

Его вступительная речь не затянута — дело представляется ему исключительно простым. Я поднимаюсь и говорю судье, что свою вступительную речь произнесу, когда приступлю к защите: такое право у меня имеется.

Макс вскакивает с места и приглашает своего первого свидетеля — вдову Шона миссис Беверли Кинг. К трибуне свидетелей выходит испуганная миловидная женщина в строгой одежде. Макс начинает с обычного в таких случаях выражения соболезнования, и через несколько минут она уже не может сдержать слез. Хотя подобные показания не имеют никакого отношения к определению виновности или невиновности подсудимого, обычно им не препятствуют, чтобы все поняли, что у покойного или покойной остались любящие их люди. Шон был верным товарищем, заботливым отцом, неутомимым тружеником, достойным кормильцем и любящим сыном своей матери. Все это она рассказывает, не в силах сдержать рыданий, и сомнений в ужасе произошедшего ни у кого не остается. Присяжные хмурятся и недобро поглядывают на Тадео. Я заклинал его ни в коем случае не смотреть на присяжных, а сидеть как можно тише и постоянно что-то записывать в блокноте. Не качать головой. Не показывать никакой реакции или эмоций. Помнить, что на него постоянно будут обращены взгляды по меньшей мере двух присяжных.

Я отказываюсь от перекрестного допроса миссис Кинг. Ее отпускают, и она занимает место в первом ряду вместе с тремя детьми. Это чудесная семья, она на самом виду у всех присутствующих, но, главное, постоянно перед глазами присяжных.

Следующим вызывается судебно-медицинский эксперт доктор Гловер, настоящий ветеран судебных сражений. Поскольку мне не раз приходилось защищать обвиняемых в самых жутких убийствах, нам с доктором Гловером уже случалось выяснять отношения перед присяжными. Причем в этом же самом зале суда. Он проводил вскрытие тела Шона Кинга на следующий день после его смерти и принес фотографии. Месяц назад мы с Мансини чуть не подрались из-за фотографий вскрытия. Обычно их не разрешают предъявлять присяжным, поскольку они производят такое ужасное впечатление, что могут повлиять на их непредвзятость при вынесении решения. Но Максу удалось убедить Черепаху, что три наиболее щадящие из них являются важным элементом доказательной базы. На первой Шон лежит на столе голый, только средняя часть тела прикрыта полотенцем. На втором снимке его лицо снято крупным планом. На третьем бритая голова повернута направо, чтобы показать значительное набухание от нескольких надрезов. Двадцать или около того снимков, мудро отклоненных Черепахой, настолько страшные, что ни один судья в здравом уме не позволил бы показать их жюри. Отпиленная верхняя часть черепа, поврежденный мозг крупным планом, а на одной вообще извлеченный из черепа мозг, одиноко красующийся на лабораторном столе.

Допущенные к показу фотографии проецируются на высокий, широкий экран. Мансини подробно расспрашивает доктора о каждой. Причиной смерти явилась травма, полученная в результате многочисленных ударов тупым предметом по лицу. Сколько было ударов? Ну, у нас есть видео, на котором все зафиксировано. Демонстрация видео с экспертом-медиком на трибуне свидетеля — еще один умный шаг со стороны Макса. Свет гаснет, и на большом экране вновь оживают драматические события того вечера. Два бойца в центре ринга, каждый уверен в своей победе. Шон Кинг поднимает правую руку Кувалды, тот выглядит удивленным. Плечи Тадео обмякают — он в недоумении. И вот он вдруг наносит Кувалде сокрушительный удар сбоку. На застигнутого врасплох Шона Кинга обрушиваются два стремительных удара в нос с правой и с левой. Шона отбрасывает назад, и он, налетев на проволочное ограждение, сползает вниз уже без сознания. Тадео набрасывается на него как разъяренное животное и осыпает градом ударов.

— Двадцать два удара в голову, — сообщает доктор Гловер присяжным, шокированным столь жутким насилием.

На их глазах совершенно здорового человека только что забили до смерти. А мой спятивший клиент думает, что после такого сможет выйти на свободу.

Ролик заканчивается сценой, когда на арену выскакивает Норберто и оттаскивает Тадео. Шон Кинг не шевелится и сидит, свесив голову, — вместо лица у него кровавое месиво. Кувалда лежит без сознания. В зале поднимается шум, среди зрителей вспыхивают потасовки, экран гаснет.

Врачи пытались сделать все, чтобы остановить интенсивный отек мозга Шона Кинга, но ничто не помогло. Он умер спустя пять дней, не приходя в сознание. Видео на экране сменяется компьютерной томограммой, и доктор Гловер рассказывает об ушибе головного мозга. Другой снимок иллюстрирует кровоизлияние в обоих полушариях мозга. Еще один показывает большую субдуральную гематому. Свидетель обладает многолетним опытом выступлений перед жюри присяжных с рассказами о вскрытиях и причинах смерти и знает, как давать показания. Он не ленится доступно излагать подробности и старается избегать специфических терминов и оборотов речи. Благодаря видео его задача еще никогда не была такой простой. Ставший жертвой мужчина был совершенно здоров, когда выходил на ринг, а уносили его оттуда на носилках, и причина известна всем.

Спорить с настоящим экспертом перед присяжными — дело всегда рискованное. В таких спорах адвокат обычно не только проигрывает по существу, но и теряет доверие присяжных. Доказательная база обвинения такова, что доверия к моим доводам и без того будет немного, а лишаться последнего я не намерен. Я встаю и вежливо заявляю:

— Нет вопросов.

Едва я опускаюсь на место, как Тадео шипит мне в ухо:

— Ты чего молчишь? Ты должен с ними спорить.

— Я сам знаю, что делать, — цежу я. Как же я устал от его самонадеянности, и теперь он явно мне не доверяет. Такое отношение, похоже, вряд ли изменится.

Когда объявляют перерыв на обед, я получаю эсэмэску от Мигеля Запаты. На утреннем заседании я видел его в заднем ряду вместе с несколькими родственниками и друзьями — они внимательно следили за процессом. Мы встречаемся в холле и выходим на улицу. Там к нам присоединяется Норберто, бывший менеджер Тадео. Напарник держится немного поодаль. Я еще раз объясняю им, что Тадео отказывается от очень хорошей сделки. Он может выйти на свободу уже через полтора года и снова вернуться на ринг.

Но у них имеется вариант получше. Присяжным номер десять является Эстебан Суарес — ему тридцать восемь лет, он работает водителем грузовика в компании, поставляющей продукты питания. Пятнадцать лет назад он эмигрировал из Мексики на законных основаниях. Мигель говорит, что у него есть друг, который с ним знаком.

Мы вступаем на очень скользкую почву, и я стараюсь не показать своего удивления. Мы сворачиваем на узкую улицу с односторонним движением, где высокие здания не позволяют солнцу пробиться вниз.

— И откуда твой друг его знает? — интересуюсь я.

Мигель — типичный уличный бандит и занимается распространением кокаина. Его поставляет крупная банда наркоторговцев, но к большим барышам Мигеля не допускают. Брат Тадео со своей шайкой занимает в этой цепочке среднюю нишу без всяких перспектив роста. Этим же промышлял и сам Тадео, когда мы встретились с ним почти два года назад.

— Он знает многих людей, — отвечает Мигель, пожимая плечами.

— Не сомневаюсь. А когда он познакомился с мистером Суаресом? В последние сутки?

— Это не важно. Важно то, что с ним можно договориться, и это не так дорого.

— За подкуп присяжного ты можешь угодить в соседнюю камеру с Тадео.

— Да ладно, сеньор… За десять штук Суарес сделает так, что у жюри не будет единого мнения, а то и вообще Тадео оправдают.

Я останавливаюсь и смотрю на этого мелкотравчатого бандита. Да что он знает об оправдании?

— Если ты думаешь, что жюри может отпустить твоего брата на все четыре стороны, то у тебя просто не все дома, Мигель. Такого не будет.

— Ладно, значит, отсутствие единого мнения. Ты сам говорил, что если такое случится пару раз, то прокурор снимет все обвинения.

Я снова трогаюсь с места, но иду медленно, не очень понимая, куда мы направляемся. Напарник держится в пятидесяти ярдах сзади.

— Ладно, подкупай присяжного, если хочешь, но я в этом не участвую.

— Ладно, сеньор, дай мне наличку, и я сам все устрою.

— Понятно. Тебе нужны деньги.

— Да, сеньор. У нас просто нет таких денег.

— У меня тоже, особенно учитывая, сколько я уже потратил на защиту Тадео. Я уже заплатил больше тридцати штук за сбор материала на всех присяжных, двадцатку психоаналитику, и еще двадцатка ушла на разные накладные расходы. И хочу напомнить, Мигель, что в моем бизнесе принято, чтобы клиент платил адвокату за представление своих интересов, не говоря уж об оплате всех накладных расходов, а не наоборот.

— Так ты поэтому за него не бьешься?

Я снова останавливаюсь и смотрю на него:

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, Мигель. Я делаю все возможное, учитывая обстоятельства и факты дела. Вы, ребята, с чего-то взяли, что я смогу отыскать в законе какую-то загадочную лазейку и добиться его освобождения. Хочешь знать правду, Мигель? Такой лазейки просто нет. И передай это своему бестолковому брату.

— Нам нужно десять штук баксов, Радд. Причем быстро.

— Сожалею. У меня их нет.

— Тогда нам нужен другой адвокат.

— Слишком поздно.

«П» — это пирожковая. После очередной бессонной ночи я встречаюсь с Нейтом Спурио неподалеку от университета. На завтрак он взял черный кофе и две булочки с повидлом в медовой глазури. Я не голоден, так что ограничиваюсь черным кофе. После нескольких минут разговора ни о чем я перехожу к делу:

— Послушай, Нейт, в эти дни я здорово занят. Что ты хотел?

— Из-за суда?

— Да.

— Слышал, тебе там приходится несладко.

— Не то слово. Ты меня позвал. Что случилось?

— Ничего такого. Меня просили передать слова благодарности от Роя Кемпа и его семьи. Девушку отправили на реабилитацию. Понятно, она сейчас никакая, но уже в безопасности и с родными. Я хочу сказать, Радд, что родные считали ее погибшей. А теперь она снова с ними. Они сделают все, чтобы вернуть ее к нормальной жизни. И они, похоже, напали на след младенца. Операция в стране еще не закончена. Вчера были новые аресты, освободили еще нескольких девушек. А насчет младенца получили наводку, которую сейчас отрабатывают.

Я киваю и делаю глоток.

— Это хорошо.

— Не то слово. И Рой Кемп с семьей хотят, чтобы ты знал, как они тебе признательны за помощь в возвращении дочери и вообще за все.

— Он похитил моего ребенка.

— Да ладно тебе, Радд.

— У него самого украли дочь, так что он должен знать, что я чувствую. Мне наплевать на его благодарность. Пусть радуется, что я не наслал на него ФБР, иначе сидеть бы ему в тюрьме.

— Перестань, Радд. Забудь. Все же закончилось хорошо, и это твоя заслуга.

— Никакой моей заслуги тут нет, и я не хочу иметь к этому никакого отношения. И передай мистеру Кемпу, чтобы шел он куда подальше.

— Передам. У них появилась зацепка на Свэнгера. Вчера один бармен видел его в Расине, штат Висконсин.

— Отлично. Мы можем встретиться примерно через неделю и выпить пива? А сейчас мне действительно некогда.

— Само собой.

Перед началом слушаний в пятницу утром мы с Напарником и Клиффом встречаемся в здании суда и отходим в сторону, чтобы обменяться мнениями. Теперь задача Клиффа — занимать место в разных местах зала и наблюдать за реакцией присяжных. Его мнение о вчерашнем дне меня не удивляет: присяжные настроены против Тадео и уже приняли для себя решение. Клифф все время повторяет, что нужно немедленно соглашаться на предложение, если оно по-прежнему в силе. Я рассказываю ему о недавнем разговоре с Мигелем. Клифф отвечает:

— Если его можно подкупить, то с этим лучше поторопиться.

Когда присяжные рассаживаются, я бросаю быстрый взгляд на Эстебана Суареса. Я намеревался сделать это незаметно, как часто происходит во время слушаний. Но он не сводит с меня глаз, как будто ждет, что я подойду и вручу ему конверт с деньгами. Что за кретин! Нет сомнений, что с ним уже связались. Нет сомнений, что доверять ему нельзя. Неужели он уже считает эти деньги своими?

Судья Фэбиноу приветствует собравшихся в зале. Следуя обычной процедуре, она интересуется у присяжных, не пытались ли какие-то люди войти с ними в контакт, чтобы оказать давление и повлиять на принятие ими решения. Я бросаю взгляд на Суареса. Он по-прежнему пялится на меня. Уверен, что это замечают и другие.

Мистер Мансини поднимается и заявляет:

— Ваша честь, штат закончил допрос своих свидетелей. У нас еще есть свидетели, чьи показания могут потребоваться при опровержении, но в настоящий момент в них нет необходимости.

Меня это не удивляет, потому что Макс добился, чего хотел. Он вызвал только двух свидетелей, но больше ему и не нужно. Видео говорит само за себя, и Макс этим умело пользуется. Он установил причину смерти и назвал ее виновника.

Я подхожу к присяжным, обвожу взглядом всех, кроме Суареса, и начинаю с констатации очевидных фактов. Мой клиент убил Шона Кинга. В этом не было ни преднамеренности, ни плана. Он ударил его двадцать два раза и сам этого не помнит. Примерно за четверть часа до нападения на Шона Кинга по голове и лицу Тадео Запаты было нанесено в общей сложности тридцать семь ударов, и нанес их боец, заслуживший благодаря своей силе прозвище Кувалда. Тридцать семь ударов. Тадео не был нокаутирован, но на его способности соображать это безусловно сказалось. После второго раунда, когда Кувалда нанес ему удар коленом в челюсть, он мало что помнил. Мы покажем вам, члены жюри, весь бой, посчитаем все тридцать семь ударов в голову и докажем, что Тадео не контролировал свои действия, когда напал на рефери.

Я краток, поскольку сказать особенно нечего. Поблагодарив всех за внимание, я возвращаюсь на место.

Мой первый свидетель — Оскар Морено, тренер Тадео и человек, который обратил внимание на способного парнишку, когда тому было шестнадцать. Мы с Оскаром примерно одного возраста, он старше членов банды Тадео и повидал всякое. Он проводит дни в тренажерном зале, куда ходят латиноамериканские мальчишки, и тренирует тех, кто подает надежды. К тому же у него нет судимостей, что для свидетелей в суде огромный плюс. Криминальное прошлое всегда возвращается, чтобы испортить настоящее. Присяжные не склонны верить бывшим заключенным, которых приводят к присяге.

Чтобы смягчить присяжных, пробудив в них участие, я рассказываю о судьбе Тадео до того злополучного боя. Он рос в нищей семье, и бои без правил были его единственным реальным шансом пробиться наверх. Наконец мы подходим к бою, и в зале суда гаснет свет. В первый раз мы просто смотрим схватку от начала до конца. В полутьме я внимательно наблюдаю за присяжными. У женщин жестокость спорта вызывает отвращение. Мужчины смотрят поединок с интересом. Во время второго просмотра я останавливаю запись каждый раз, когда Тадео получает удар в лицо. На самом деле большинство из них были отнюдь не опасны и очков Кувалде принесли немного. Но не разбирающимся в этом присяжным такие удары в лицо, особенно с соответствующими комментариями, кажутся почти смертельными. Медленно и методично я веду им счет. Когда это преподносится столь тенденциозно, становится даже непонятно, как Тадео вообще сумел остаться на ногах. На восьмидесятой секунде второго раунда Кувалде удается нагнуть голову Тадео и ударить по ней правым коленом. Удар, конечно, неприятный, что и говорить, но Тадео он вряд ли смутил. Однако мы с Оскаром преподносим его как причину повреждения головного мозга Тадео и его способности отдавать себе отчет в происходящем.

После второго раунда я останавливаю запись и с помощью тщательно отрепетированных вопросов и ответов получаю рассказ Оскара о том, чему он был свидетелем в перерыве. Взгляд у парня был мутный. Говорить он не мог, только хрипел. На вопросы, которые кричали ему в ухо Норберто и Оскар, не отвечал. Он, Оскар, даже подумывал о том, чтобы подозвать рефери и остановить бой.

Для подтверждения этой лжи я мог бы вызвать в качестве свидетеля и Норберто, но у того есть две судимости, и Мансини бы с ним легко разобрался.

Во время допроса этого свидетеля факт моего собственного присутствия в углу возле Тадео не афишировался. На мне была яркая желтая куртка с надписью «Тадео Запата», и я старательно делал вид, что зачем-то здесь нужен. Я объяснил это Максу и Черепахе и заверил, что не видел и не слышал ничего существенного. Я был самым обычным зрителем и потому не могу считаться свидетелем, знающим больше других. Макс и Черепаха знают, что на данном процессе я веду защиту не за деньги, а по доброте душевной.

Мы смотрим третий раунд и считаем новые удары, нанесенные в голову Тадео. По словам Оскара, когда бой закончился, Тадео был уверен, что впереди его ждет еще один раунд. Он не понимал происходящего, но продолжал держаться на ногах. Когда после нападения на Шона Кинга Норберто и другим удалось его оттащить, он вырывался, будто разъяренное животное, не понимая, что случилось и почему его удерживают. Он постепенно начал приходить в себя только через полчаса в раздевалке под присмотром полиции. Он спросил, что там делали полицейские. И еще — кто выиграл бой.

В целом работу с целью посеять определенные сомнения можно считать проделанной успешно. Однако после просмотра всех трех раундов даже несведущему человеку становится очевидно, что бой был примерно равным и Тадео нанес противнику не меньше ударов, чем получил сам.

На перекрестном допросе Мансини не удается ничего поставить под сомнение. Оскар четко придерживается избранной при снятии показаний линии. Он был там, был в углу, разговаривал с бойцом, и если он утверждает, что парня много раз ударили по голове, значит, так и было. Доказать обратное Макс не в силах.

Затем я вызываю нашего эксперта доктора Теслмана, бывшего психиатра, который теперь подрабатывает, выступая в качестве свидетеля-эксперта. На нем черный костюм, накрахмаленная белоснежная рубашка с маленькой красной бабочкой, а очки в роговой оправе и развевающаяся грива седых волос лишь подчеркивают его редкую импозантность. Я неторопливо выясняю его профессиональную квалификацию и опыт и представляю в качестве эксперта в области судебной психиатрии. У Макса нет возражений.

Затем я прошу доктора Теслмана объяснить простыми словами суть правового понятия «волевой психоз», которое наш штат принял десять лет назад. Улыбнувшись мне, он переводит взгляд на присяжных с видом старого профессора, собирающегося поболтать с обожающими его студентами, и говорит:

— Психоз, характеризующийся расстройством воли, просто означает, что человек, который психически здоров, делает что-то неправильно и при этом осознает, что это неправильно. Однако в момент действия он настолько психически неуравновешен или невменяем, что просто не может заставить себя остановиться. Он знает, что это неправильно, но не может контролировать себя и совершает преступление.

Доктор много раз просмотрел запись боя и того, что случилось после него. Он несколько раз разговаривал с Тадео, и их общение продолжалось не один час. Во время первой встречи Тадео сообщил ему, что не помнит, как набросился на Шона Кинга. После второго раунда он действительно мало что помнил. Однако при последней встрече Тадео рассказал, что какие-то моменты все же начали всплывать в его памяти. В частности, он вспомнил довольную ухмылку на лице Кувалды, когда его руку подняли в знак победы. Он помнит, как возмущенно засвистели и заулюлюкали зрители, недовольные решением судей. Помнит, что его брат Мигель что-то кричал. Но что касается нападения на рефери, он не помнит ничего. Однако независимо от самих воспоминаний не вызывает сомнения, что захлестнувшая его волна негодования, горечи и возмущения буквально ослепила его, парализовала волю и не оставила иного выбора, кроме как отомстить обидчикам. У него украли победу, и ближайшим представителем судейского корпуса оказался Шон Кинг.

Да, по мнению доктора Теслмана, у Тадео произошло помутнение рассудка, не позволявшее ему контролировать свое поведение. Да, юридически он был невменяем и потому не может отвечать за свои действия.

Есть еще одно обстоятельство, которое придает рассматриваемому делу совершенно уникальный характер. Тадео находился в клетке, предназначенной для проведения боев без правил. Он только что провел девять долгих минут, обмениваясь ударами с другим бойцом. Он зарабатывает тем, что наносит удары. В это мгновение стремление решить проблему с помощью кулаков для него было естественным и неосознанным.

Когда я заканчиваю с доктором Теслманом, объявляется перерыв на обед.

Я наведываюсь в суд по семейным делам узнать новости. Как и следовало ожидать, старый судья Лиф отказал в проведении срочного слушания и назначил его через четыре недели. В его постановлении также указано, что мое регулярное общение с сыном должно продолжаться. Поздравляю, милая!

Мы с Клиффом и Напарником направляемся в ресторанчик неподалеку и уединяемся в кабинке, чтобы перекусить на скорую руку. Утреннее заседание прошло для Тадео как нельзя лучше. Нас всех удивило, насколько уверенно Оскар держался на допросе и как убедительно он рассказывал жюри, что Тадео был не в себе, хотя и продолжал держаться на ногах. Любители боев без правил на это бы точно не повелись, но таковых среди присяжных нет. Я рассчитывал, что за двадцать тысяч долларов вправе ожидать от доктора Теслмана блестящего выступления, и он меня не подвел. По словам Клиффа, теперь у присяжных есть пища для размышлений, и семена сомнения, посеянные в их головах, должны дать всходы. Конечно, на оправдание рассчитывать не приходится. Наша единственная надежда — это отсутствие у присяжных единого мнения. А слушание после обеда, когда нашим экспертом займется Мансини, может оказаться долгим.

Заседание суда возобновляется, и Мансини задает первый вопрос:

— Мистер Теслман, в какой момент подсудимый стал с юридической точки зрения невменяемым?

— Точный момент потери вменяемости и ее возвращения определить не всегда возможно. Не вызывает сомнения, что мистер Запата был разъярен решением судей присудить победу его сопернику.

— В вашей трактовке его состояния он уже был невменяем до этого момента?

— Однозначно ответить на этот вопрос нельзя. Существует большая вероятность того, что мистер Запата уже страдал умственным расстройством в течение последних нескольких минут поединка. Это очень необычная ситуация, и определить, насколько ясно он мыслил перед объявлением решения, не представляется возможным. Однако очевидно, что затмение наступило практически сразу.

— А сколько времени он был в юридическом смысле невменяем?

— Не думаю, что на этот вопрос существует точный ответ.

— Ладно, по вашему мнению, когда подсудимый развернулся и ударил Шона Кинга, это было нападением?

— Да.

— За которое, по идее, нужно нести наказание?

— Да.

— Но в данном случае есть смягчающее обстоятельство, которое вы называете юридической невменяемостью?

— Да.

— Вы видели эту запись много раз. Совершенно очевидно, что Шон Кинг не пытался себя защитить, когда сполз на землю и остался сидеть, опираясь спиной на сетку, не так ли?

— Полагаю, да.

— Показать вам это еще раз?

— В этом нет необходимости.

— Итак, после первых двух ударов Шон Кинг теряет сознание и не в силах защититься, верно?

— Полагаю, что да.

— Через десять последующих ударов его лицо превращается в кровавое месиво. Подсудимый нанес ему двенадцать ударов в район глаз и лба. Как, по-вашему, доктор, был ли подсудимый в этот момент юридически невменяемым?

— Он не мог контролировать свои действия, так что мой ответ — да.

Мансини смотрит на судью и говорит:

— Хорошо, я хотел бы воспроизвести запись еще раз в замедленном режиме.

Свет снова гаснет, и все смотрят на большой экран. Мансини прокручивает запись в самом медленном темпе и громко считает каждый нанесенный удар:

— Один! Два! Вот он падает. Три! Четыре! Пять!

Я смотрю на присяжных. Этот ролик они наверняка уже запомнили наизусть, но все равно смотрят как завороженные.

После двенадцатого удара Макс останавливает запись и спрашивает:

— Итак, доктор, вы заявляете жюри присяжных, что этот человек понимал, что поступает плохо, что нарушает закон, но не мог остановиться из-за невменяемости. Я вас правильно понял? — В тоне Макса звучит такая издевка, что своей цели он достигает. Мы наблюдаем убийство, совершенное вышедшим из себя бойцом. А вовсе не потерявшим рассудок человеком.

— Именно так, — подтверждает доктор Теслман, ничуть не смутившись.

— Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, — продолжает отсчитывать Макс и, остановившись на двадцати, вновь интересуется:

— А сейчас, доктор, он все еще безумен?

— Да.

Двадцать один, двадцать два, а потом подбегает Норберто, оттаскивает Тадео и прекращает бойню.

— А как насчет этого момента, доктор? Его оттащили, и приступ безумия прекратился? В какой именно момент к подсудимому вернулось сознание?

— Это невозможно определить точно.

— Через минуту? Через час?

— Это невозможно определить точно.

— Это невозможно определить точно, потому что вы и сами не знаете, верно? По вашему мнению, юридическая невменяемость — это нечто вроде выключателя, которым так удобно щелкать в интересах подсудимого, верно?

— Я этого не говорил.

Макс нажимает кнопку, и экран гаснет. В зале зажигается свет, и все с облегчением переводят дыхание. Макс что-то шепчет своему заместителю и берет другой исписанный блокнот. Затем подходит к свидетелю и спрашивает:

— А если бы он нанес тридцать ударов, доктор Теслман? Вы бы по-прежнему поставили ему диагноз «юридически невменяем»?

— При данных обстоятельствах да.

— О, мы говорим о тех же обстоятельствах. Ничего не изменилось. А как насчет сорока ударов? Сорок ударов по голове человека, который находится без сознания? Все еще невменяем, доктор?

— Да.

— После нанесения двадцати двух ударов подсудимый и не думал останавливаться. А что, если бы он нанес сто ударов? По-прежнему юридически невменяем, по вашей науке?

Своим ответом Теслман с лихвой отрабатывает полученный гонорар:

— Чем больше количество ударов, тем в большей степени это свидетельствует о помутнении рассудка.

Сегодня пятница, и закончить судебные слушания до конца дня наверняка не удастся. Подобно большинству судей, Черепаха предпочитает завершить рабочую неделю пораньше. Напомнив присяжным о недопустимости контактов с посторонними, она подводит черту под сегодняшним рассмотрением дела. На выходе Эстебан Суарес еще раз бросает на меня многозначительный взгляд. Как будто ждет передачи конверта. Странно.

Я несколько минут разговариваю с Тадео и подвожу итоги недели. Он по-прежнему настаивает на даче показаний, и я говорю, что такая возможность у него будет, скорее всего, уже в понедельник. Я обещаю заехать в тюрьму в воскресенье, чтобы обсудить его выступление, и снова подчеркиваю, что речь подсудимого практически никогда не идет ему на пользу. Его уводят в наручниках. Несколько минут я провожу с его матерью и родными и отвечаю на их вопросы. Надежд я по-прежнему не питаю, но стараюсь этого не показывать.

Мигель выходит из зала суда и идет за мной по коридору. Когда нас никто не слышит, он говорит:

— Суарес ждет. Мы с ним договорились. Он возьмет деньги.

— Десять штук? — уточняю я.

— Да, сеньор.

— Так дай ему их, Мигель, только меня не впутывай. Я не подкупаю присяжных.

— Тогда, сеньор, мне нужен займ.

— Это не ко мне. Я не даю в долг клиентам и не выдаю кредитов, которые никогда не будут погашены. На меня не рассчитывай.

— Но мы же позаботились о тех двух бандитах.

Я останавливаюсь и пристально смотрю на него. Он впервые упомянул о двух парнях Линка — Крепыше и Стилете. Я говорю очень медленно:

— Для полной ясности, Мигель. Я ничего не знаю об этой парочке. Если ты с ними что-то сделал, то исключительно по собственной инициативе.

Он улыбается и качает головой.

— Нет, сеньор, мы сделали это, чтобы оказать тебе услугу. — Он кивает на Напарника, держащегося поодаль. — Он попросил, мы сделали. Теперь настало время вернуть должок.

Я делаю глубокий вдох и смотрю на огромное окно с витражом, оплаченное налогоплательщиками сто лет назад. В чем-то он прав. Убийство двух бандитов стоит больше десяти тысяч, во всяком случае, по уличным расценкам. Расчет происходит по факту. Я не просил их убивать. Но если я выиграл от их смерти, я должен за это рассчитаться?

На Суаресе может быть микрофон, а то и камера. Если попытку взятки свяжут со мной, то меня лишат лицензии на адвокатскую практику и отправят в тюрьму. Такие попытки уже были, но я предпочитаю жизнь на свободе. Я с трудом сглатываю и говорю:

— Извини, Мигель, но я в этом не участвую.

Я поворачиваюсь, и он хватает меня за руку. Я ее стряхиваю, и Напарник быстро приближается.

— Ты об этом пожалеешь, сеньор.

— Это угроза?

— Нет. Обещание.

Сегодня вечером есть бои, но за последнюю неделю я наблюдал достаточно кровопролития. Мне нужно найти себе другое занятие, и на данный момент это свидание с восхитительной Наоми Тэррант. Поскольку мы до сих пор встречаемся тайком, во всяком случае, не хотим, чтобы нас увидел вместе кто-нибудь из ее знакомых по школе, мы ходим в тихие бары или неприметные ресторанчики. Сегодня вечером направляемся в новое место — тайский ресторан в восточной части Города, расположенный далеко от школы, где Наоми учит Старчера. Мы уверены, что никого из знакомых там не встретим.

Однако мы ошибаемся. Наоми замечает ее первой, не может поверить своим глазам и просит меня убедиться. Это не так просто, поскольку мы не хотим, чтобы нас видели вместе. В ресторане царит полумрак, в нем много темных уголков и ниш. Это отличное место, чтобы перекусить вдалеке от людских глаз. Возвращаясь из дамской комнаты, Наоми замечает три кабинки в задней части зала. В одной из них сидят бок о бок и что-то оживленно обсуждают две женщины, одна из которых Джудит. Но вторая вовсе не Эйва, ее нынешний партнер. Занавеска из ниток бисера наполовину задернута и закрывает обзор, но Наоми уверена, что это Джудит. Здравый смысл подсказывает, что две женщины, будь они просто подруги или коллеги, наверняка сидели бы за столиком друг против друга. Но эти две женщины, если верить Наоми, сидят, прижимаясь плечами, и не замечают ничего вокруг.

Я в обход направляюсь к мужскому туалету и, скрываясь за стойкой с искусственными цветами в горшках, разглядываю кабинку, о которой говорила Наоми. Так и есть — она не ошиблась. Я быстро возвращаюсь за столик и рассказываю об этом своей спутнице.

Я раздумываю, не стоит ли нам сразу уйти, чтобы избежать неловкой ситуации. Мы не хотим, чтобы Джудит увидела нас вместе, и я не сомневаюсь, что и она не придет в восторг, если мы ее заметим.

А может, лучше отправить Наоми в машину, а самому испортить Джудит это маленькое свидание? Было бы очень приятно увидеть на ее лице растерянность и услышать, как она начнет изворачиваться. А я спрошу про Эйву и передам ей привет.

Я думаю о Старчере, о том, как на нем может отразиться война, которую ведут между собой его биологические родители. Его матери официально не заключали брак, поэтому, наверное, могут встречаться с другими женщинами, но я сомневаюсь, чтобы их отношения были настолько свободными. Но откуда мне знать, по каким правилам они живут? Однако если Эйве это станет известно, то война разгорится еще на одном фронте, и парнишке от этого точно не будет лучше. А у меня появятся новые аргументы.

Я размышляю, не стоит ли позвонить Напарнику, попросить его проследить за Джудит и, возможно, сделать несколько снимков.

Пока я раздумываю над всем этим, потягивая виски с лимонным соком, из-за угла появляется Джудит и направляется прямо к нашему столику. Я вижу, как вдалеке ее подруга спешит к выходу и бросает через плечо прощальный взгляд, который выдает ее с головой. Джудит же в своей типичной стервозной манере замечает:

— Надо же! Вот уж не ожидала вас тут увидеть!

Я не собираюсь позволить ей запугать Наоми, которая явно растеряна, и отвечаю:

— Для меня это тоже неожиданность. Ты здесь одна?

— Да, — отвечает она. — Заехала купить домой готовой еды.

— Правда? А кто же та девушка?

— Какая девушка?

— Та, что сидела с тобой в кабинке. Короткие светлые волосы, завитые с одной стороны, как сейчас модно. Она чуть не упала, так торопилась к выходу. Эйва про нее в курсе?

— А-а, вот ты о ком. Это просто знакомая. А администрация школы не запрещает учителям ходить на свидания с родителями?

— Не одобряет, но и не запрещает, — спокойно отвечает Наоми.

— А Эйва не запрещает тебе ходить на свидания с другими женщинами?

— Это не было свиданием. Она просто знакомая.

— Тогда зачем ты про нее соврала? Зачем сказала, что заехала за едой навынос?

Она не отвечает и смотрит на Наоми:

— Думаю, мне следует поставить об этом в известность администрацию школы.

— Валяй, — говорю я. — А я поставлю в известность Эйву. Она, наверное, присматривает за Старчером, пока ты крутишь романы?

— Я не кручу романы, а мой сын теперь не твоя забота. Ты сам не явился в прошлые выходные.

Возле нас появляется маленький таец в костюме и спрашивает, широко улыбаясь:

— У вас все в порядке?

— Да, она сейчас уходит, — отвечаю я и перевожу взгляд на Джудит. — Пожалуйста, подождите, мы пытаемся сделать заказ.

— Увидимся в суде, — шипит она и разворачивается.

Я провожаю ее взглядом: никакой еды навынос она с собой не берет. Маленький таец, пятясь, уходит, по-прежнему улыбаясь. Мы допиваем аперитив и наконец приступаем к изучению меню.

Через несколько минут я говорю:

— Про нас никто не узнает. В школе Джудит ничего не скажет, она понимает, что тогда я позвоню Эйве.

— А ты позвонишь?

— Не моргнув глазом. Это война, Наоми, и тут нет никаких правил, никто не дерется честно.

— А ты хотел бы получить опеку над Старчером?

— Нет. Отец из меня неважный. Но я хочу присутствовать в его жизни. Кто знает, может, когда-нибудь мы подружимся.

Мы ночуем у нее дома и просыпаемся в субботу поздно. Оба не чувствуем себя отдохнувшими. За окном шумит сильный дождь, и мы решаем сделать омлет и позавтракать в постели.

Последним свидетелем защиты является сам подсудимый. Перед началом заседания в понедельник я вручаю судье и прокурору письмо, которое написал Тадео Запата. Его цель — зафиксировать в письменном виде, что он дает показания вопреки совету своего защитника. В воскресенье я потратил два часа, натаскивая его, и он не сомневается, что полностью готов.

Он клянется говорить правду, нервно улыбается присяжным и впервые осознает, насколько неуютно себя чувствует человек, находясь на свидетельской трибуне. Все взгляды устремлены на него, всем не терпится услышать, что он может сказать в свою защиту. Секретарь суда будет записывать каждое его слово. Судья хмуро взирает сверху, в любой момент готовая сделать замечание. Прокурор только и ждет, чтобы наброситься на него и растерзать. Мать сидит далеко в заднем ряду и не находит себе места от волнения. Тадео делает глубокий вдох.

Сначала мы с ним рисуем общую картину — семья, образование, работа, отсутствие судимостей, карьера в боксе, успех в смешанных единоборствах. Присяжных, как и всех в зале, уже тошнит от видео, поэтому показывать его еще раз я не буду. Придерживаясь разработанного заранее сценария, мы говорим о бое, и Тадео весьма убедительно рассказывает, каково это — получать столько ударов. Нам обоим хорошо известно, что Кувалде редко удавалось нанести серьезный удар, но людей, разбирающихся в этом, среди присяжных нет. Он рассказывает жюри, что конец боя не помнит, а помнит лишь расплывчатую фигуру соперника, поднимающего руки в знак победы, которой не заслужил. Да, он действительно психанул, хотя мало что осталось в памяти. Его захлестнуло чувство несправедливости. Его карьера рухнула, ее просто украли. Он смутно помнит, как рефери поднял руку Кувалды, а затем — провал. В себя он начал приходить только в раздевалке, когда увидел, что за ним наблюдают двое полицейских. Он спросил у них, кто выиграл бой, и один из полицейских ответил: «Какой бой?» Потом они надели на него наручники и объяснили, что он арестован за нападение при отягчающих обстоятельствах. Он был сбит с толку, не мог поверить, что все это происходит с ним. Уже в тюрьме другой полицейский сказал, что Шон Кинг в критическом состоянии. И тогда он, Тадео, даже заплакал. Он до сих пор не может в это поверить. Его голос срывается, и он трет левый глаз. Актер из него неважный.

Я сажусь на место, а Мансини тут же вскакивает и задает первый вопрос:

— Итак, мистер Запата, сколько раз вы теряли рассудок?

Отличное начало, простой вопрос, заданный с неприкрытым сарказмом.

Он развивает тему, выставляя Тадео полным идиотом. Когда вы потеряли рассудок в первый раз? Как долго продолжалось это беспамятство? Пострадал ли кто-нибудь тогда? Вы всегда отключаетесь, когда становитесь невменяемым? Вы обращались к доктору по поводу невменяемости? Нет! А почему?! После нападения на Шона Кинга вас осматривал доктор, не связанный с данным судом? Страдают ли невменяемостью другие члены вашей семьи?

Через тридцать минут подобных расспросов слово «невменяемость» уже теряет всякий смысл и воспринимается как шутка. Тадео изо всех сил старается сохранить хладнокровие, но ему это плохо удается. Мансини над ним открыто насмехается. Присяжных, похоже, это даже веселит.

Макс спрашивает о его карьере в любительском боксе. Двадцать четыре победы, семь поражений.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, — говорит Макс, — но пять лет назад, когда вам было семнадцать, вы участвовали в окружном турнире «Золотые перчатки» и проиграли раздельным решением судей некоему Корлиссу Бину. Это так?

— Да.

— Очень тяжелый был бой, верно?

— Да.

— И вас очень расстроило решение судей?

— Мне оно не понравилось, я считал его неправильным, считал, что выиграл бой.

— Вы тогда потеряли рассудок?

— Нет.

— Вы отключились?

— Нет.

— Вы тогда как-то выразили свое недовольство решением?

— Вряд ли.

— Вы это помните или у вас опять проблема с памятью?

— Я это помню.

— Находясь на ринге, вы кого-то ударили?

Тадео бросает на меня виноватый взгляд, который сразу его выдает, но произносит:

— Нет.

Мансини глубоко вздыхает и качает головой, будто ему предстоит сделать нечто, чего ему ужасно не хочется.

— Ваша честь, у меня есть еще одно видео, которое, по моему мнению, может помочь в данном вопросе. Это конец поединка с Корлиссом Бином, состоявшегося пять лет назад.

Я поднимаюсь с места и говорю:

— Ваша честь, я в первый раз слышу об этом видео. О нем не было заявлено защите.

У Макса уже заготовлен ответ, потому что эту засаду он устраивал несколько недель.

— Ваша честь, о нем не было заявлено, поскольку в этом отсутствовала необходимость. Штат не предъявляет это видео в качестве доказательства вины подсудимого, следовательно, согласно статье 92Ф, оно не входит в перечень фактов, обязательных для раскрытия. Это видео скорее ставит под сомнение достоверность показаний свидетеля.

— Могу я хотя бы увидеть это видео до того, как его покажут присяжным? — медленно спрашиваю я.

— Думаю, что это требование обоснованное, — отвечает Черепаха. — Объявляется перерыв на пятнадцать минут.

В кабинете мы смотрим запись. В центре ринга Тадео и Корлисс Бин вместе с рефери, который поднимает правую руку Бина в знак победы. Тадео вырывает свою руку и направляется к себе в угол, что-то гневно выкрикивая. Затем начинает метаться по рингу, все сильнее распаляясь, подходит к канатам, кричит на судей и случайно натыкается на Корлисса Бина, который никого не задевает и просто радуется своей победе. На ринге появляются другие люди, завязывается ссора. Рефери вклинивается между двумя бойцами, но Тадео отталкивает его. Тот — настоящий здоровяк — толкает Тадео в ответ, и кажется, что вот-вот возникнет драка, но Тадео оттаскивают назад, а он пытается вырваться, брыкается и кричит.

Опять-таки камера не лжет. Тадео выглядит распоясавшимся хулиганом, неспособным принять поражение и готовым сразу пустить в ход кулаки.

— Считаю просмотр записи уместным, — заключает Черепаха.

Во время просмотра видео я наблюдаю за присяжными. Некоторые осуждающе качают головой. Когда ролик заканчивается и включается свет, Макс с удовольствием продолжает развивать тему надуманной невменяемости и окончательно подрывает доверие присяжных к показаниям Тадео. После перекрестного допроса я опять задаю вопросы, пытаясь как-то исправить ситуацию, но все мои усилия напрасны.

Больше у защиты свидетелей нет. Мансини вызывает первого свидетеля для опровержения доказательств, представленных защитой. Это психиатр по имени Вэйфер. Он работает в департаменте штата по охране психического здоровья, и его компетентность невозможно оспорить. Образование он получал в нашем штате и говорит с местным акцентом. Он не блестящий эксперт, приглашенный издалека, вроде доктора Теслмана, но весьма толковый. Он просмотрел все видео и провел с подсудимым шесть часов, то есть больше, чем Теслман.

Я препираюсь с Вэйфером до полудня, но толку от этого мало. Когда объявляется перерыв на обед, ко мне подходит Мансини и спрашивает:

— Я могу поговорить с твоим клиентом?

— О чем?

— О сделке, конечно.

— Хорошо.

Мы подходим к столу защиты, за которым сидит Тадео. Макс наклоняется к нему и тихо произносит:

— Послушай, придурок, я в последний раз предлагаю пять лет, из которых ты отсидишь всего полтора года. Непредумышленное убийство. Если ты откажешься, ты действительно псих, потому что получишь двадцатку.

Тадео не обращает на него внимания. Он просто улыбается и отрицательно качает головой.

Он чувствует себя уверенным как никогда, ведь Мигель нашел деньги и передал конверт Суаресу. Но об этом я узна́ю, когда будет уже слишком поздно.

После обеда мы встречаемся в кабинете судьи. На столе перед Черепахой пластиковая тарелка с нарезанной кружками морковью и сельдереем. Впечатление такое, будто мы прерываем ее трапезу. Мне кажется, на такой эффект она и рассчитывала.

— Мистер Радд, как насчет признания вины? Насколько я понимаю, предложение о сделке все еще в силе.

Я пожимаю плечами:

— Да, ваша честь. Я обсудил его с клиентом, и мистер Мансини тоже. Мой клиент по-прежнему отказывается.

— Ладно, сейчас мы разговариваем неофициально. Теперь, увидев все представленные доказательства, я склоняюсь к большему сроку, скажем, к двадцати годам. Вариант с невменяемостью меня не впечатлил, как и жюри. Это было жестоким нападением, и он отлично понимал, что делал. Полагаю, двадцать лет будет в самый раз.

— Я могу это передать клиенту? Разумеется, неофициально.

— Пожалуйста. — Она тычет сельдереем в солонку и спрашивает у Мансини: — Что дальше?

— У меня есть еще один свидетель. Доктор Левондовски. Но я не уверен, есть ли необходимость его заслушивать. А что думаете вы, ваша честь?

Черепаха надкусывает сельдерей.

— Вам решать, но мне кажется, что жюри уже определилось. — Хрум, хрум. — Мистер Радд?

— Вы меня спрашиваете?

— А почему нет? — поддерживает ее Мансини. — Поставь себя на мое место. Как бы ты поступил?

— Ну, Левондовски просто повторит то, что уже сказал Вэйфер. Я с ним сталкивался раньше, он вполне адекватный, но мне кажется, что как свидетель Вэйфер намного сильнее. Я бы оставил все как есть.

— Думаю, ты прав, — соглашается Макс. — У обвинения больше нет свидетелей.

На редкость сплоченная команда, действующая заодно.

Во время заключительного слова я то и дело бросаю взгляд на Эстебана Суареса, который сидит, не поднимая головы. Он будто завернут в кокон и не замечает происходящего. Его поведение кардинально изменилось, и у меня закрадывается подозрение, что Мигелю удалось его уломать. Если не деньгами, то угрозами и запугиванием. А может, ему пообещали несколько фунтов кокаина.

Макс довольно толково подводит итог слушаниям. Он благородно воздерживается от повторного показа проклятого видео. Обращает внимание на неоспоримый факт, что Тадео, возможно, и не планировал смертельного нападения на Шона Кинга, но, безусловно, хотел нанести ему серьезные телесные повреждения. Он не собирался убивать рефери, но убил. Он мог нанести один удар или даже два и остановиться. Тогда он был бы виновен в нападении, но не в совершении тяжкого преступления. Но нет! Двадцать два удара по голове человеку, который не мог защищаться. Двадцать два удара, нанесенные опытным бойцом, стремящимся закончить каждый бой так, чтобы соперника унесли с ринга на носилках. Что ж, своей цели он достиг. Шона Кинга унесли на носилках, и больше он уже не приходил в себя.

Макс старается подавить в себе присущее всем прокурорам желание быть в центре внимания как можно дольше. Жюри на его стороне, и он это чувствует. Думаю, что это чувствуют все, кроме моего клиента.

Я начинаю с того, что Тадео Запата не убийца. Он жил на улице, видел много насилия и даже потерял брата в одной из бессмысленных войн между бандами. Он все это видел и не хотел больше вести такую жизнь. Вот почему он никогда не нарушал закон и за пределами ринга никогда не прибегал к насилию. Я расхаживаю перед присяжными, заглядываю им в глаза, пытаясь найти в них понимание. У Суареса вид такой, будто ему хочется заползти в самую дальнюю щель и не вылезать оттуда.

Я взываю к их сочувствию и слегка затрагиваю вопрос о невменяемости. Я прошу жюри признать моего подзащитного невиновным, или, по крайней мере, виновным в непредумышленном убийстве. Когда я возвращаюсь к своему столу, вижу, что Тадео отодвинул свой стул как можно дальше от моего.

Судья Фэбиноу напутствует присяжных, и в половине четвертого они удаляются для вынесения вердикта.

Мучительное ожидание. Я спрашиваю у судебного пристава, может ли Тадео пообщаться с родными, пока присяжные совещаются. Тот, переговорив с коллегами, неохотно соглашается. Тадео перешагивает через перила и садится на первую скамью. Вокруг него собираются мать, сестра, несколько племянников и племянниц, все плачут. Миссис Запата впервые за многие месяцы может дотронуться до сына и постоянно его гладит.

Я выхожу из зала суда, нахожу Напарника, и мы направляемся в кофейню неподалеку.

В четверть шестого присяжные возвращаются в зал суда, и никто из них не улыбается. Старшина передает вердикт приставу, который вручает его судье. Она долго читает его и просит подсудимого встать. Я тоже поднимаюсь. Откашлявшись, судья читает вслух:

— Мы, присяжные, считаем подсудимого виновным в убийстве второй степени и причинении смерти Шону Кингу.

Тадео издает тихий стон и опускает голову. Кто-то из его родных в заднем ряду громко охает. Мы садимся, и судья опрашивает всех присяжных по очереди. Все подтверждают вердикт. Тадео виновен, и их мнение едино. Судья благодарит их за хорошую работу, сообщает, что чеки будут высланы им по почте, и распускает жюри. Когда они покидают свои места, она устанавливает сроки для подачи ходатайств после суда и назначает дату вынесения приговора — ровно через месяц. Я все это записываю и не смотрю на своего клиента. Он тоже на меня не смотрит и только вытирает глаза. Приставы окружают Тадео и защелкивают на нем наручники. Он выходит, не проронив ни слова.

Зрители расходятся, члены семьи Запата медленно направляются к выходу. Мигель обнимает за плечи мать, которая едва передвигает ноги. В коридоре на глазах у репортеров и прямо перед камерами Мигеля окружают трое полицейских в штатском и сообщают, что он арестован. Препятствование правосудию, подкуп присяжных заседателей. На Суаресе действительно был установлен микрофон.

Поскольку дело мной проиграно, я стараюсь избегать репортеров. Телефон постоянно звонит, и я его выключаю. Мы с Напарником отправляемся в темный бар зализывать раны. Я выпиваю почти пинту пива, когда Напарник наконец решается нарушить молчание:

— Послушай, Босс, ведь ты не исключал вариант со взяткой Суаресу?

— Было дело.

— Я знал. Было заметно.

— Но что-то меня смущало. К тому же Мансини играл по-честному и не ловчил. Когда ловчить начинают хорошие ребята, у меня не остается выбора. Но Мансини этого и не требовалось. Суд был честным, что очень необычно.

Я допиваю пиво и заказываю еще пинту. Напарник сделал всего пару глотков. Мисс Луэлла не одобряет пьянства и обязательно выговорит, если учует запах.

— А что станет с Мигелем?

— Похоже, будет сидеть вместе с братом.

— Будешь его защищать?

— Черта с два! Меня тошнит от этих братьев.

— Думаешь, он проболтается насчет подручных Линка?

— Сомневаюсь. Проблем у него и так хватает. А если добавить к ним пару убийств, то лучше от этого ему точно не станет.

Мы заказываем картофель фри и считаем это ужином.

После бара я высаживаю Напарника у его дома и оставляю фургон себе. Сегодня понедельник, и Наоми проверяет контрольные.

— Не забудь поставить Старчеру «отлично», — напоминаю я ей.

— Само собой, — отзывается она.

Мне хочется ласки и тепла, но дать их мне она сегодня не может. Я еду домой, но там холодно и одиноко. Я переодеваюсь в джинсы и направляюсь в «Вешалку», где пью пиво, выкуриваю сигару и два часа гоняю шары в одиночестве. В десять вечера проверяю звонки на мобильнике. Меня разыскивают все Запаты в городе: мать, тетка, сестра и Тадео с Мигелем из тюрьмы. Теперь, похоже, я им понадобился. Они мне все осточертели, но я знаю, что они не отвяжутся.

Звонили два репортера. Мансини предлагает встретиться и выпить. Понятия не имею зачем.

И еще есть голосовое сообщение от Арча Свэнгера. Соболезнования по поводу проигрыша в суде. Как, черт возьми, ему удается быть в курсе?

Мне надо уехать из Города. В полночь я загружаю в фургон кое-что из вещей, клюшки для гольфа и пол-ящика коллекционного бурбона. Подбрасываю монетку и часа два еду на север, пока не чувствую, что засыпаю на ходу. Останавливаюсь в дешевом мотеле и за сорок долларов снимаю номер на ночь. Около полудня я уже буду играть в гольф в одиночестве в каком-нибудь неизвестном городке.

И не уверен, что на этот раз вернусь.