Нагруженная пакетами старушка переходила Стадхудерскаде так, как будто от этого зависела ее жизнь. Увидев ее, водитель автобуса выругался и ударил по тормозам. Пробиваясь сквозь мутную пелену густо падающего снега, дама шла, низко опустив голову, словно использовала ее в качестве тарана. Удивительно, что она еще видела, куда движется. Некое чувство, более надежное, чем зрение, вело ее к намеченной цели, так что прохожие невольно останавливались, смотрели и покачивали головами.

В тот самый момент, когда женщина добралась до тротуара, сквозь серую хмарь проглянуло январское солнце. Лучи упали на огромный готический фрегат Государственного музея с грузом творений Рембрандта, Брейгеля и Вермера. Солнце просочилось через листовое стекло световой шахты, на которой, в уголке научно-технической библиотеки музея, умер некогда залетевший туда вяхирь, пробежало пальцами по кожаным спинкам переплетов, скатилось по латунным перилам винтовой лестницы и, полыхнув, отскочило от полированного дубового стола, прошлось по стопке послевоенных аукционных каталогов, вращающейся картотечной стойке, регистрационной книге местной транспортной фирмы, увеличительному стеклу и покрытым гусиной кожей предплечьям Рут Браамс как раз в тот момент, когда она приглаживала свои короткие светлые волосы.

Рут сложила руки на свитере крупной вязки и опустила голову. Кожа у нее была бледная от холода. Солнце взялось за свои старые фокусы. Оно не грело, но обещало согреть, а едва дав немного тепла, тут же поспешно его отбирало. Рут даже не пыталась скрыть усталость.

Майлс Палмер, крупный, с перехваченными в хвостик волосами англичанин, откомандированный в музей расположенным в южном пригороде офисом «Сотбис», копался в ящике с почтовой корреспонденцией, помеченным июнем 1943-го, и заносил добытую информацию в ноутбук. Его специализацией на историческом поприще была нацистская экспроприация.

— Не покидай нас, — прошептал он по-английски, — ты еще нужна культурной революции.

— Знаешь, на что похожа эта работа? Я только что поняла.

— На наблюдение за процессом высыхания краски?

— Нет… слишком пассивно. Тебе не приходилось перебирать зернышки перца в боксерских перчатках?

Рут откровенно зевнула.

Ей было тридцать два, и пятью годами раньше она закончила докторскую диссертацию по домашней типологии в работах Яна Стена, голландского художника семнадцатого века. С тех пор она занималась тем, что помогала подруге управляться с парикмахерской, служившей также художественной галереей, сдавала напрокат велосипеды, а летом еще и работала гидом в Музее Ван Гога, проводя экскурсии для англоязычных туристов, за что получала скудное вознаграждение.

Год назад ей позвонили.

Позвонили из амстердамского бюро голландского отделения искусства международного реституционного проекта, работавшего совместно с бюро Главного государственного архива в Гааге. Оказалось, что в моду вдруг вошли историки искусства, особенно те, у кого в мозгу имелся встроенный детектор распознавания подделок, и теперь повсюду стали пересматривать заявленные претензии, создавались компьютеризированные базы данных и внедрялись информационные системы. Все зашевелились, взялись за дело сообща, чему в немалой степени помог ощутимый пинок под зад от Комиссии по возвращению предметов искусства и учету утраченных культурных ценностей Всемирного еврейского конгресса.

В начале Второй мировой войны почти четверть всех произведений искусства в Европе перешла из одних рук в другие. После столь массового исхода они потихоньку, нерешительно и медленно возвращались домой. И вот наступило время устранения последних барьеров, снятия печатей с последних заговоров молчания. Все это называлось «очищением», и историки искусства выполняли роль уборщиков-детективов. За прошедшие десятилетия репатриированными оказались множество ценностей, которые передавались на хранение государству. Некоторое время назад они были выставлены на всеобщее обозрение, и когда претенденты подавали исковые заявления, последние подлежали проверке. В ход шло все — учетные записи, письма, фотографии, каталоги, даже обрывки бумаги с коротким, в одну строчку, описанием картины.

Некоторые музейные гранды, однако, не спешили. Время было на их стороне. Они сочувственно качали головами. «Что делать, друг мой, порядок есть порядок, а бюрократическая процедура длинна и сложна. Если расследование затягивается, если заявители и их наследники не доживают до счастливого финала, что мы можем поделать?» Предметы искусства остаются в собственности государства ввиду отсутствия претендента. Больше им деваться некуда. Иногда на счет фонда жертв Холокоста поступал символический взнос. Музеи и правительства берут на себя огромную ответственность. Они не хотят создавать прецеденты. Не хотят расставаться с сотнями картин без серьезной оценки и тщательного изучения обоснованности каждого без исключения искового заявления.

И опять же слишком часто проведенное расследование заходило в тупик. На войне убивают, а что остается, когда рассеиваются пыль и дым? Беспризорная собственность, бесхозные ценности… Голос, который мог бы прозвучать и потребовать, молчит. Документы, которые могли бы подкрепить право наследования, давно исчезли. И картина остается висеть в какой-нибудь знаменитой художественной галерее, где ею восхищаются все желающие, радуя посетителей игрой красок, оживших под прорвавшимися вдруг сквозь зимние тучи золотистыми, белыми и голубыми лучами солнца. Обветренные губы складываются в улыбку, слезящиеся глаза блестят от удовольствия. Вот портрет работы Николаса Маеса, вот речной пейзаж Саломона ван Рюйсделя, вот «Жертвоприношение Ифигении» Яна Стена. Смотрите. Любуйтесь. Не торопитесь. Кому есть дело до их происхождения? Кто усомнится в их праве находиться здесь? Вот он, перед вами, такой, как есть — холщовый парус на реке времени, безразличный к человеческим переживаниям и историческим потрясениям. Благодаря чьим-то стараниям, чудом или по чистой удаче он выжил, сохранился.

Где-то загудел мотор лифта, прошуршал по полу резиновый коврик, заслон на пути сквозняка под вращающейся дверью.

Рут, моргая, оглянулась. Перед аппаратом для чтения микрофильмов свалился на стол, подложив под голову руки и легко посапывая, Питер Тиммерманс. Майлс приник к лупе, пытаясь рассмотреть смазанный почтовый штемпель. Перед ним, словно задавшись целью отвлечь от работы, проказливым бесенком приплясывал, грозя опалить штемпель «коричневого» рейхсфюрера, крохотный белый солнечный зайчик.

Вверху, на втором ярусе переходов, с которого начиналась отвесная стена книг и разрозненных гроссбухов, восседал на деревянной подставке для книг Бернар Каброль, сухощавый координатор с зеленым шелковым шарфом на шее. Как всегда, он имел вид человека, стоявшего перед неразрешимой дилеммой. Зубы его безжалостно сжимали золотистое кольцо ластика на конце карандаша.

За установленным на возвышении столом в углу пялилась в монитор вечно чем-то недовольная библиотекарша с герпесом на губе. Время от времени она резко вскидывала голову и озиралась по сторонам, словно надеялась застать врасплох потенциального книжного воришку.

Шаги…

Старуха, еще недавно совершившая опасный переход через Стадхудерскаде, неуклюже вступила на территорию читального зала. На ней была шерстяная рэперская шапочка с вышитой монограммой NYC, очки в бакелитовой, как корпус послевоенного телевизора, оправе и черная каракулевая шубейка, которая если и знавала лучшие времена, приняла клятву вечного молчания. На шапочке и плечах еще белели пушинки снега. Под мышкой старушка держала несколько пакетов с торговым знаком универсального магазина «Бигенкорф», и когда она запустила руку в сумочку, из одного из них высунулся мокрый зонтик. Нищенка, подумала Рут, самая настоящая нищенка с Нижнего Ист-Сайда, свернула не туда, куда надо, у Лафайета, заглядевшись на витрины. С этим выводом, однако, не согласовывалось затертое временем и бедностью, но проступавшее в чертах и фигуре достоинство.

Библиотекарша привстала и замерла, прислушиваясь, как и все остальные, к странному влажному пощелкиванию, появившемуся в зале вместе с посетительницей. Сначала казалось, что звук имеет отношение к обуви пожилой дамы, поскольку он совпадал с ее шагами, но когда старушка остановилась напротив Рут и опустила пакеты с благотворительными подачками на стул, пощелкивание продолжалось, доказывая, что живет своей собственной, отдельной жизнью.

Женщина — Бэгз[1], как уже успела окрестить ее Рут, — всунула в рот ингалятор, закрыла глаза и нажала кнопку. Послышалось шипение. Щелчки прекратились. Дыхание стало легче.

Библиотекарша, ноготь которой, пробежав по телефонному списку экстренных вызовов, остановился на строчке «Служба скорой медицинской помощи», выругалась, вышла из состояния временной нерешительности, сошла с пьедестала и приняла боевую позу.

— Да?

— Если можно, пожалуйста, стакан воды.

— Сюда нельзя входить без дела, — презрительно фыркнула девица. — Вас должны были задержать. Здесь зона ограниченного доступа.

Старуха растерянно оглянулась.

Рут подняла руку:

— Пожалуйста, принесите ей воды.

Библиотекарша раздраженно дернула плечами и покинула свой пост.

Посетительница, похоже, лишь теперь заметила Рут и Майлса. И улыбнулась — улыбнулась, успев в одно мгновение заметить и оценить и грязные волосы, и водянисто-голубые глаза, и манеры уличного сорванца, и темные брови, и девичий цвет лица, и красивые губы, и то, как Рут — опершись на сложенные руки и слегка подняв плечи — подалась вперед с очевидной готовностью предложить помощь и участие.

— Где я? — спросила она. — Зачем я сюда пришла? Вы не помните? Не знаете?

Впрочем, ответ ее уже не интересовал. Бэгз поправила очки на тонком посиневшем от холода носу и вывернула на библиотечный стол содержимое своей сумочки. Ключи. Пластиковые карточки и перехваченные резинкой кассовые чеки. Заколки для волос. Стопка писем. Тюбик губной помады. Несколько мятных конфет. Серебристая коробочка для пилюль. Стеклянный флакончик слухами «Карон». Среди менее привычных предметов оказались крохотный керамический чайничек для кукольного домика, пара игральных костяшек и пакетик с семенами герани. Рут изумленно уставилась на все это. Она даже подумала, что их разыгрывают, что ситуация создана нарочно бездельниками из Института Пелмана с целью наблюдения за их реакцией или, того хуже, их снимают для программы «Скрытая камера». А старушку пригласили из расположенного неподалеку театра Феликса Меритиса.

Недостойные мысли Рут ушли туда, откуда и пришли.

Женщина взяла стопку писем, прошлась взглядом по паре фирменных бланков — «ТПГ-Пост, больница для животных Диеренопвангцентрум» — и отыскала нужное.

— Вот оно, — сказала она, вытаскивая конверт. — Теперь вспомнила. — Она отклонила голову назад, чтобы получить требуемое фокусное расстояние, и прочитала письмо про себя. Очки придали старухе респектабельности, остававшейся прежде незамеченной. — Это вы мне написали. Здесь сказано, что у вас моя картина. Как мило! Разумеется, я увидела ее на выставке. Тогда только и узнала. А раньше думала, что мы потеряли ее навсегда.

Старушка сложила письмо и улыбнулась Рут и Майлсу.

Спектакль уже привлек по меньшей мере одного зрителя. Каброль с интересом наблюдал за происходящим, постукивая карандашом по зубам.

— Позвольте посмотреть? — Рут взяла письмо. — Лидия ван дер Хейден?

— Да.

— Вы подали заявление.

— Разве?

— Год назад. На картину из коллекции «Недерландс Кунстбезит». — Она нашла имя художника и краткое описание работы. — А как вы узнали, что нас можно найти здесь?

— Где, милочка?

— Не важно. Этому письму почти год. — Рут подняла его, держа за уголок двумя пальцами. — В нем подтверждается факт получения вашей заявки. В нем также содержится просьба представить доказательства, подтверждающие обоснованность претензии. Вы на него ответили?

Посетительница поджала губы. Взгляд затуманился, словно мысли ее обратились куда-то внутрь.

— Я прислала фотокопию. Копию фотографии. Мне сделали ее на почте. Старая фотография… кроме нее, у меня ничего нет.

— В таком случае ваше заявление, должно быть, все еще рассматривается.

— Проверка требует времени, — с грустной улыбкой добавил Майлс. — Мы постоянно отстаем, а тут еще Рождество. Не работали целую неделю.

Старушка положила руку ему на плечо и наклонилась так, что ее голова почти коснулась головы Майлса. Он слегка подался назад.

— А вот мне на Рождество и делать-то особенно нечего. То есть после смерти Сандера. Отмечать больше нечего. По крайней мере в моем возрасте. — Она убрала руку и отвернулась с болью в глазах, а потом снова заговорила, уже громче и быстрее: — Мне нравятся огоньки на мостах. Маленькие огоньки в темной ночи. Особенно когда идет снег. Но на службу в Вестеркерк я уже не хожу. Слишком многолюдно, знаете ли. Хожу в Де Крейтберг, на Сингеле. Как раньше. Утренние воскресные службы идут на латыни. Когда-то мы ходили туда с Сандером. Люблю картины и статуи. Особенно одну, святой Марии. У нее такое чистое, такое ясное лицо. И даже выражение меняется в зависимости от освещения. Конечно, я понимаю, что это только рукотворный образ, но, клянусь, она меня слушает. Понимает. Знает, через что мне пришлось пройти.

Майлс закивал, неубедительно изображая симпатию. За спиной Рут услышала шаги. Каброль спускался по винтовой лестнице, и она ощущала его приближение как холодный сквозняк беспокойства.

— В моем возрасте, — с той же сосредоточенностью на некоем внутреннем пунктике продолжала старуха, — не остается уже ничего. Только воспоминания. Да и они тоже уходят. Когда-нибудь и сами узнаете, вы уж поверьте. Так что я стараюсь их удержать. Думаю об Аше, Эльфриде, Сандере. Другой мир. Хотя я помню и хорошие времена. Смотрю телевизор, особенно викторины. Решаю кроссворды. Мне ведь, знаете ли, семьдесят девять. Доктор говорит, что он видел и хуже. У меня имплантат в бедре, катаракта и ревматизм, но я не жалуюсь. Держусь. Обязательно выхожу каждый день. «Держись и не останавливайся» — таков мой девиз. Приходится, что еще делать?

— Да, наверное, — согласилась Рут.

Женщина поднялась и начала рыться в пакетах.

— Я купила оберточную бумагу и бечевку. Картина не очень большая. Донесу и сама, правда?

Майлс и Рут переглянулись.

— Э-э… послушайте, вы, наверное, не поняли, — с неловким смешком начал Майлс. — Ваше заявление еще не рассмотрено. Решение принимает комитет. Если никаких проблем не будет, если все правильно, картину вам доставят. А пока надо набраться терпения и подождать.

Старуха выпрямилась и сердито посмотрела на него:

— А по-моему, молодой человек, это вы не понимаете. Картина моя. Она принадлежала моему отцу и его отцу. Мне, знаете ли, уже не так-то легко передвигаться по городу. Мне все нелегко дается, если на то пошло. Однако я пришла, несмотря на снег и ветер, чтобы забрать то, что мне принадлежит.

Майлс покраснел.

— Извините, но забрать ее нельзя. Я имею в виду, что факт ее принадлежности вам еще не установлен. Есть определенная, установленная законом… э… Рут, как по-голландски процедура?

— Про-це-ду-ра, — медленно произнесла Рут. — Помнишь, я давала тебе книгу с таким названием? Пишется так же, как и по-английски.

Зонтик упал на пол. Старушка наклонилась, чтобы его поднять, но при этом уронила другие пакеты.

— Существует процедура, — громко, чтобы слышала не только посетительница, но и стоящий за спиной Каброль, сказала Рут. — Все вопросы по заявлениям принимают в нашем главном офисе. Мы занимаемся лишь исследованиями. Мы ничего не решаем. Откровенно говоря, нам вообще запрещено контактировать с претендентами.

— Вот именно, запрещено, — выходя вперед, вставил Каброль.

Со стаканом воды вернулась библиотекарша. За ней следовал охранник. Девица со стуком поставила стакан на стол.

— В эту часть здания даже не пускают без специального пропуска, — заговорил Майлс. — Я дам вам номер телефона офиса, и вы сможете связаться с ними. Они все объяснят.

Старуха наконец выпрямилась.

— Объяснить я и сама могу. Думаете, не понимаю? Вы присматривали за моей вещью, а сейчас я хочу ее забрать. Немедленно. Так что будьте добры принести. — В голосе ее прорезались визгливые нотки, появляющиеся в пожилом возрасте у женщин определенного класса, когда они отстаивают свои права. Проснувшийся Тиммерманс с любопытством наблюдал за происходящим. Рут и самой с трудом удалось сдержать улыбку, вызванную рефлекторным сокращением мышц. Сцена как будто была взята из старого фильма. Амстердам — город молодых. Мафусаилы составляют в нем незначительное меньшинство и воспринимаются общественным сознанием с куда меньшей терпимостью, чем воришки или любители травки.

Старушка снова окунулась в глубины фамильной истории.

Охранник положил руку на бедро. Пальцы его едва заметно шевелились, как у замечтавшегося пианиста, постукивая по кобуре автоматического пистолета.

— Как она прошла? — строго спросил Каброль.

— Меня позвали… пришлось отойти секунд на тридцать. Надо было помочь женщине сложить коляску. Она, должно быть, и проскочила. Я даже не заметил. — Охранник легонько прикусил нижнюю губу и пожал плечами.

Рут протянула карточку с номером телефона главного офиса, но старуха швырнула ее на пол и уже собралась было продолжить изложение своей биографии, когда астма снова напомнила о себе. В горле у нее защелкало, она согнулась, прижав руку к груди, и Рут подала ей ингалятор.

Каброль махнул библиотекарше рукой, кивком указал на стол, и девушка начала рассовывать по пакетам вещи старой дамы.

— Уберите руки! — закричала старуха и резко повернулась, задев ручкой зонтика флакончик с духами. Пузырек упал. Крышка соскочила. Содержимое пролилось, и воздух внезапно наполнился ароматом старых дамасских роз — увядающих викторианских бутонов, бархатистых лепестков, душных комнат и призраков прошлого.

— Великолепно, — буркнула библиотекарша, промокая крохотную лужицу бумажной салфеткой. — Как раз этого нам не хватало. Теперь будем жить с этой вонью до конца недели. — Закончив промокать, она решительно сгребла все, что валялось на столе, в сумочку.

Каброль подал еще один знак, и охранник, зажав в одной руке пакеты, а другой взяв старушку за локоть, двинулся вместе с ней к двери. Дама попыталась сопротивляться, но он был слишком силен для нее.

— Я не позволю так с собой обращаться! — возмущенно прокричала она, поворачивая голову. — Не позволю! Если бы Сандер был жив, он бы такого не потерпел! Он бы вступился! Я требую вызвать ваше начальство. Кто здесь главный?

Конец акта.

Вдалеке хлопнула дверь. Прошуршал резиновый коврик. Протесты и жалобы еще доносились некоторое время, но потом дверь лифта со вздохом закрылась, и кабина унесла их вниз.

Рут совсем забыла о времени.

Она изучала документы «Абрахам Пулс и сыновья», амстердамской транспортной фирмы, занимавшейся — разумеется, по распоряжению нацистов и под их контролем — вывозом собственности голландских евреев. Майлс пытался разобраться в переписке между «Лиро-Банком» и пятью уполномоченными, работавшими на Артура Зейсс-Инкварта, рейхскомиссара Нидерландов. Когда она наконец посмотрела на часы, было уже пять. После бесцеремонного выдворения старушки с пакетами прошло четыре часа. В читальном зале оставались только Рут и Майлс.

Майлс поднял голову.

— Ну как, все в порядке? — спросила Рут.

Он устало потер глаза.

— Было бы не так плохо, если бы в конце туннеля появился хоть какой-то свет. Но его нет. Есть только пещера. Ты бы почитала! Невероятно.

— Что там?

— Группа IVB-4. Отдел Адольфа Эйхмана в имперском управлении безопасности. С немецким у меня не так уж плохо, но чтобы разобраться в переписке, надо быть знатоком эвфемизмов. Читаешь такие слова, как реквизиция, хранение, и понимаешь, что означают они совсем другое. Кража. Воровство. Кради и убивай. Просто удивительно, как все это совершалось под прикрытием казенных, бюрократических формулировок. Словно скрепки заказывают. Казалось бы, им следовало заботиться о сокрытии следов, но на деле все наоборот. С другой стороны, учет — это ведь способ легитимизации. Alles in Ordnung. — Он развел руками. — А что у тебя?

— Ты когда-нибудь слышал о таком художнике, ван дер Хейдене? Восемнадцатый век.

Майлс задумался. Покачал головой. И вдруг закивал:

— Наша старушка.

— Какая старушка? Та, что приходила сегодня? — Теперь Рут тоже вспомнила. — Верно. Она называла…

— Вот именно. Выходит, картину намалевал ее предок?

— Получается, что так. Фамилии совпадают — ее и та, что в письме. Вот тебе и основания для претензии.

Майлс вставил в компьютер какой-то диск и включил быстрый поиск.

— Валькенборк, Валькерт… и, что бы вы думали — ван дер Хейден. Всего лишь одна статья в общем указателе музейных хранений. Похоже, всего лишь папка с набросками. И одна картина в собрании «НК». «Спящая женщина с мимозой». Та самая?

— Вроде бы.

— Судя по тому, что здесь написано, она не единственная?

— Что?

— Есть еще один претендент. Некий Скиль. Эммерик Скиль. Заявление принимал Каброль.

— Что ты говоришь! Не хочешь взглянуть?

— На заявление?

— На картину, Майлс.

— Что это с тобой сегодня? — поинтересовался Майлс. — Забыла утром отключить симпатическую нервную систему? Большая ошибка.

— Заткнись, тупица. Просто любопытно. К тому же мне нужен какой-то предлог для прогулки. В любом случае собиралась уйти пораньше. Так как?

Показав удостоверение возившемуся со своей рацией охраннику, они спустились к хранилищу по служебной лестнице.

На голову выше Рут, Майлс шел, слегка покачиваясь из стороны в сторону, как будто его двигала вперед некая сложная система весов и противовесов. Его широкая, крепко сбитая, полная фигура ассоциировалась с «харлеем», татуировками, кожаными штанами и бородкой в стиле Рипа Ван Винкля, хотя ни один из этих аксессуаров не был представлен в выбранном им стиле. Рыжеватый хвостик придавал ему вид деревенского толстяка, которому пошли бы бесформенные штаны-дангари, грубая, с начесом, рубашка дровосека, высокие замшевые ботинки на толстой подошве и цыганская серьга в ухе. В руке — стакан с «Сазерн камфорт», и никаких намеков на Фулэм и Королевский художественный колледж. За спиной двадцать восемь — двадцать девять весен. Рут нравились его живой ум, шутки — в ее чувствах к Майлсу преобладали симпатия и материнская жалость, которые характерны для многих женщин в отношении таких вот здоровяков-геев, — но все же она предпочитала общаться с ним, когда он сидел. Сейчас Майлс нависал над ней чем-то темным, закрывал обзор и просто-напросто убивал дневной свет.

— Как Свеекибуд? — спросила она, задирая голову.

— Плохо. Ничего не ест. Только лакает соевое молоко да рвет обивку на мебели — требует добавки. Высунуться-то некуда.

— Высунуться?

— Я имею в виду выйти. Понимаешь, она же не может сидеть весь день на подоконнике. К тому же Рекс на нее злится… и на меня тоже. Возмутительно.

— Хм… Похоже, у вас что-то назревает. Не разругаетесь?

— Я был бы только рад. Рекс — настоящая магнитная мина. И конечно, все делает только назло мне. Утром, когда бреется, постоянно напевает «Я с тобой», хотя «Велвет андерграунд» у меня в любимчиках никогда не ходили. Да еще у него проблемы с парнем из квартиры над нами.

— Неужели?

— Да. Чуть ли не каждую ночь, когда все уже спят, начинает вдруг стучать на бонго.

— А что он делает, когда не барабанит?

— Танцует трансильванские танцы. По крайней мере ни на что другое это не похоже.

— Знакомый тип.

Майлс помолчал, потом спросил:

— Ну а у тебя что новенького?

— У меня? Купила новый звонок на велосипед.

— Скоро и этот снимут.

— Спасибо. Кстати, чтобы знал, некоторые воришки, те, что поумнее, прихватывают с замком и велосипед.

— Вообще-то когда я спросил, что у тебя новенького, то имел в виду немного другое.

— А! — Она пожала плечами. — Ну, ты же меня знаешь. Я, как обычно, на распутье. Сама не знаю, чего хочу.

— Есть выбор? Мужчины?

— Мужчины и все остальное.

— То есть ты как бы на ничейной земле. Моя мечта! Будет свободная минутка, не в службу, а в дружбу — нарисуй карту, как туда попасть. — Рут не отреагировала, и он тут же скис. — Сколько уже, Рут? Я имею в виду… с тех пор…

— С каких пор? — Она рассмеялась над его стеснительностью.

— С тех пор… ну… после Маартена.

— Два года, Майлс. С тех пор как погиб Маартен, прошло почти два года.

На следующее утро, в субботу, Рут обнаружила, что у нее пробито переднее колесо. Она оставила велосипед в мастерской и зашла за Жожо в кафе, где они обычно встречались. Оттуда до дома на канале Энтреподкок, к северу от парка Артис, где жили родители Маартена, было совсем недалеко.

Семья Жожо приехала в Голландию из Ганы через Суринам. Из бывшей южноамериканской колонии они эмигрировали в 1975-м. Смуглая кожа, черные обсидиановые глаза и заплетенные в африканские косички волосы в сочетании с аккуратной, компактной фигуркой делали ее похожей на девочку-гимнастку. Говорила она быстро, с акцентом — не говорила, а тараторила, как будто сама не придавала сказанному никакого значения и только спешила как можно скорее выболтать то, что есть, и закончить. Пока они шли, Жожо смотрела по большей части себе под ноги, лишь иногда бросая на Рут осторожные взгляды, словно оценивая ее настроение и наблюдая за реакциями.

Когда за год до несчастья между Рут и Маартеном все закончилось, она нашла для него Жожо. Заметила ее в индонезийском ресторанчике, где та работала официанткой, познакомилась, а потом презентовала бывшему. Преподнесла как прощальный подарок. В Жожо Рут понравились сообразительность, открытость и чувство юмора. Были, конечно, и недостатки: некая темная, как тень вуду, сторона, уязвимость и хрупкость, проявляющиеся в настороженности, склонности, иногда граничащей с паранойей, занимать оборонительную позицию, в вызывающей беспокойство тенденции воспринимать все слишком буквально. Но Рут надеялась, что Маартен сможет сделать ее жизнь светлее и легче. В этом смысле он был нужен ей так же, как и она ему. В то время Жожо много и напряженно училась, стремясь стать социальным работником, но семейную жизнь и работу совместить невозможно. Рут рассчитывала, что Жожо будет обожать Маартена, родит ему детей. Ровные, легкие, свободные от интеллектуального конфликта отношения. Брак, основанный на безыскусной, несуетной любви. Никому и в голову не пришло, что это подстроила Рут. Ей нравилось, как все обернулось, как благородно и по-доброму она рассталась с ним. Кто же мог знать, что все закончится трагической поездкой на мотоцикле, после которой в мире стало не на одну, а на двух несчастных больше?

— Понимаешь, эти пилоты все летают и летают над пингвинами, как будто дразнятся. — Жожо пересказывала содержание показанного телевидением документального фильма о Южной Атлантике. — Сначала они летают взад-вперед, заставляя пингвинов поворачивать головы из стороны в сторону, как будто они смотрят теннисный матч. Понимаешь? Потом начинают кружить, и бедняжкам приходится закидывать головы. Неудивительно, что они падают.

— И что же, все попадали?

— Не знаю. Как всегда, на самом интересном месте зазвонил телефон.

— Черт!

Замерзший канал Энтрепотдок был усыпан кусками и крошками льда. Рут натянула на уши черный шерстяной берет, застегнула верхнюю пуговицу темно-синего пальто и попыталась согреть дыханием сложенные раковиной озябшие ладони.

В конце дороги протянулся длинный фасад бараков Оранж-Нассау, на другой стороне площади высилась квадратная башня Единого профсоюза огранщиков алмазов.

Повсюду, за исключением мутного канальца посыпанного солью тротуара, лежала остекленевшая корка снега. Преодолев мелкими шажками гейши море соли, она двинулась дальше. У входа в Вертхайм-парк стыли два крылатых улыбающихся сфинкса под повисшими над головами железными фонарями. Сама не зная почему, Рут прошла между ними и побежала по петляющим, посыпанным гравием дорожкам. Миновала стеклянный мемориал жертвам Аушвица, обогнула жуткий сухой фонтан с коричневой мраморной колонной, поднимающейся из огромного блюда на подставке.

Поблизости никого не было.

Рут села на скамейку и закурила тонкую черную самодельную сигарету, припасенную специально для такого случая, когда никого и ничего не останется, когда захочется забыть и Маартена, и Аалдерсов, и саму бесконечную Мемори-лейн. А почему бы и нет? Сигаретка была не крепкая, в самый раз, чтобы прочистить голову. В самый раз, чтобы отряхнуть с крыльев мирскую пыль.

К остановке подкатил трамвай номер четырнадцать. Рут вошла в вагон, подтянула рукав и протерла запотелое от миазмов людского дыхания окно, чтобы наблюдать за пробегающими за окном знакомыми ориентирами: неприметный модерновый концертный зал «Стопера», витиеватый мост Блаубруг, обветшалый, но трогательный Рембрандтсплейн и унылую и мрачную трубу туннеля Рокин, ведущую к старой площади Дам.

Когда трамвай подъехал к Мятной Башне, месту соединения канала Сингел и реки Амстел, что-то сухо треснуло. Трамвай дернулся, сполз с рельсов и, содрогнувшись, резко остановился. Склонившаяся над детской коляской толстушка врезалась головой в поручень. Ребенок в коляске захныкал. Водитель нехотя покинул свое место и, выйдя из вагона, осмотрел колеса, стрелу и висящие над головой провода.

— Надо смотреть, куда едешь! — крикнул кто-то, когда он вернулся.

— Кого-то сбили? — пропищал другой.

— Это все дети! — зло заорал водитель. — Негодники! Устроили аварию! Попались бы мне под горячую руку…

— Да, конечно, вали все на детей! — проворчала толстуха.

— Говорю вам, это они! — защищался водитель. — Сами посмотрите. — Он показал кусок смятого красного пластика. — Набивают пустые гильзы серой от спичек, сплющивают молотком и кладут две-три штуки на рельс. Тут подъезжаем мы… Бах! Хотите верьте, хотите нет, но этого достаточно, чтобы пустить трамвай под откос.

Он протянул пластиковую гильзу сидевшей впереди Рут. Она боязливо поднесла ее к носу и принюхалась. Сера. Уголь. Селитра. Снова пистоны… второй раз за день.

Кисловатый запах уже обжился в пазухах носа.

— Так что выходите, — объявил водитель. — Трамвай дальше не пойдет.

Рут жила в плавучем доме в Йордаане. Почему бы и не пройтись? Она пересекла торговый центр «Кальверстраат», потом свернула налево — опять же неожиданно для себя самой, — в лабиринт пересекающихся улочек, подальше от субботней толпы, распродаж, звучащей отовсюду музыки и аромата кофе, жареных каштанов и теплого хлеба с маком.

Рут думала, что знает Амстердам, но именно в такие моменты непоколебимой уверенности город вдруг преподносил сюрпризы, и этот раз не стал исключением.

Она вдруг оказалась на незнакомом перекрестке, возле какого-то неприглядного кафе с заклеенными рекламой «Хойгардена», «Гролша», «Риддера» и «Криека» окнами, развернувшего бойкую торговлю в непосредственной близости от горбатого мостика. Здесь, в жарком сердце города, воды канала еще не были схвачены льдом. Мраморное небо раскрашивали тона подбирающейся ночи, тона лаванды и наперстянки, вереска и амаранта. Сбегая вниз, эти краски намокали в багровых тенях подвалов и закоулков и постепенно растворялись в них.

Едва Рут подошла ближе, как на улице зажглись старомодные фонари. Но вместо того чтобы спугнуть и отогнать тени, тихий искусственный свет лишь добавил им глубины и таинственности. Праздничная гирлянда из разноцветных лампочек, развешенных по нижнему краю моста, соединилась со своим покачивающимся в воде отражением, образовав что-то похожее на огненный цирковой обруч.

Немного растерявшись, Рут остановилась и попыталась определить, куда попала.

Тем временем возле кафе разгорелся спор. Инстинкт самосохранения подсказывал не отвлекаться, не совать нос в чужие дела, а вернуться назад или обойти неспокойное место. Рут перешла на другую сторону улицы, но голоса становились все громче, привлекая жизнерадостных зевак, число которых тоже возрастало. Из общей какофонии звуков вырвался вдруг один голос, пронзительность которого дополняли нотки сварливости:

— Мне нет дела до того, кто вы такой, молодой человек! Это абсолютно бесчеловечно, вот так! Как бы вам такое понравилось? Как бы вы чувствовали себя, если бы вас пристегнули цепью к вентиляционной решетке и оставили на таком ужасном холоде да еще под снегом?

Рут повернула и присоединилась к толпе зрителей. Слух не обманул. Черная каракулевая шубейка, шерстяная рэперская шапочка, очки и, конечно, пакеты. Бэгз! И, судя по всему, в боевом настроении. Она яростно нападала на худощавого бледнолицего парня в рубашке с закатанными руками, неуловимо похожего на Бастера Китона. Он и его приятели явно получали удовольствие от происходящего. Спор же, похоже, касался собаки.

— А как же дым? — Парень подмигнул кому-то в толпе. — Он же привыкнет к дыму сигар, если взять его туда. А я не могу себе позволить тратиться до конца дней на «монте-кристо»! Эта псина и так слишком дорого мне обходится.

— Не забывай и про его легкие, — раздался чей-то голос, и толпа ответила бурным пивным смехом. — Здоровьем рисковать нельзя.

— Не смейте надо мной смеяться! Вы все пьяны! От вас воняет! Это отвратительно! Собачка замерзла, а в этой стране пока еще существуют законы, защищающие животных от таких скотов, как вы!

— А вы посмотрите на него, — сказал парень, меняя тактику. — Какой он породы, знаете? Можете определить?

— Порода здесь ни при чем. Несчастному созданию плохо. Это я вижу, и этого достаточно. А вы постыдились бы! Собака не игрушка и не показатель вашего положения в обществе. Бог сотворил ее для жизни, а не для Рождества.

— Вообще-то порода как раз и важна, — возразил хозяин пса. — Это эскимосская лайка, понимаете? А вам известно, что такое эскимосская лайка? Его прадедушка довез Амундсена до самого Южного полюса. Лайки предназначены для того, чтобы тащить сани. Они любят снег и холод! Боже, да дома он всегда спит в будке в саду. Если температура поднимается выше нуля, он вылезает наружу, вырывает ямку и устраивается на земле! Я хочу сказать… — парень раскинул руки, — будьте же благоразумны!

Бэгз не желала прислушиваться к доводам рассудка. Оставив пакеты, старушка наклонилась и начала развязывать поводок. Пес спокойно смотрел на нее своими арктически-голубыми глазами. Не выдержав, хозяин вырвал у Бэгз поводок.

— Ладно! Ладно! Ваша взяла, бабуля! Но только потому, что я сам уже продрог до костей! Святой Моисей, здесь же холодно, как у землекопа в заднице! — Он картинно поежился, помахал Бэгз и, морщась, как перебравший дармового угощения гость, потащил собаку за собой в кафе.

Приятели, посмеиваясь, последовали за ним. Дверь захлопнулась, приглушив звуки джаза, нестройный хор голосов и стук бильярдных шаров.

— Так тебе и надо! — пробормотала старуха под нос и, нахмурившись, растерянно огляделась.

Один из пакетов упал, рассыпав по тротуару морковку, кусок пармезана, коробку с яйцами и пару баночек дешевой икры морского воробья. Рут нагнулась и помогла собрать разбежавшиеся продукты.

— Спасибо! Большое спасибо! — Бэгз прищурилась, удивленно разглядывая непрошеную помощницу. — В этом мире за все надо, знаете ли, драться. Вы ведь меня понимаете, да?

— Наверное, вы правы.

— А я вас знаю. Знаю? — Бэгз подошла ближе и наклонилась. Белки ее глаз напоминали водянистую плоть устрицы, хищный нос посинел и съежился от холода, из-под шерстяной шапочки торчали седые космы. Она внимательно, фиксируя каждую деталь, всматривалась в лицо Рут. — Я ведь знаю вас, дорогуша?

— Я работаю в Государственном музее. Вы заходили туда в прошлый вторник.

— Верно, заходила. — Старуха кивнула, припоминая, и уже в следующую секунду голос ее задрожал от гнева. — Вы меня выставили! Вышвырнули, как какую-нибудь бродяжку! Вы! Вы! И теперь смеете подходить ко мне на улице!

Рут напряглась, почувствовав, как кровь прилила к щекам.

— Вообще-то это была не я.

— Как это — не вы? И если не вы, то кто же? — Теплые капельки слюны попали Рут в лоб. В горле у старухи заклокотало и защелкало.

— Каброль. Мой босс. Это он приказал вас вывести. Я ничего не могла сделать.

Бэгз снова посмотрела на нее. Гнев ее ушел так же быстро, как и пришел. Постукивание прекратилось.

— Ну конечно! Конечно! Вы как раз были так милы и любезны. Простите, дорогуша, простите. Мне так неловко. Разумеется, я вас помню! Но все же им не следовало так со мной поступать. Так нельзя. Во-первых, я пришла лишь затем, чтобы взять свое. Вы же понимаете? Люди в наше время не желают ничего понимать. Не желают даже слушать.

Мороз пощипывал все сильнее.

— Послушайте, я могу вам помочь?

— Помочь? Чем?

Рут показала на пакеты, один из которых уже лопнул по шву:

— Донести ваши… э-э… покупки.

Она рассчитывала, что далеко идти не придется — до трамвайной остановки. Идти далеко и впрямь не пришлось, но, к удивлению Рут, Бэгз остановилась у Кейзерсграхт, Императорского канала, в нескольких шагах от внушительного здания, типичного для архитектуры семнадцатого века — с красивым фронтоном, аккуратными подъемными окнами, подвальным входом для слуг и стертыми каменными ступенями, которые вели к главной двери.

Расположенный над дверью каменный барельеф представлял собой человеческую голову с открытым то ли в крике, то ли в зевке ртом и высунутым языком, к кончику которого что-то прилипло.

Рут посмотрела на канал.

На переброшенном через Лейдсеграхт мостике стоял, облокотясь на перила и, по-видимому, любуясь видом, мужчина в честерфилде и серой, с загнутыми полями шляпе. Холод, похоже, его не беспокоил, и спешить ему было явно некуда. В собирающейся тьме ярко освещенные окна шикарных домов казались золотыми, заключенными в раму слитками, волшебными дверьми в далекие столетия хорошего вкуса, ради поддержания которого люди тратили строго отмеренную дозу старания. Там были очаги неустрашимого племени, некогда открытого миру и не страшащегося открытости. Дома словно выступали парадом, представляя тех чистокровных голландцев, которые своим стремлением ввысь компенсировали то, чего недоставало вширь. Некоторые накренились, другие пошатнулись, их деревянные сваи ушли в сырую песчаную подпочву, но они все еще держались вместе, плечом к плечу, проявляя соседскую солидарность. Дом Бэгз был прекрасным образчиком этого парада столетий.

— Вы снимаете здесь квартиру или комнату?

— Снимаю? О нет, дорогуша, это мой дом. Все, что у меня теперь есть. А комнаты… комнат слишком много… слишком много. Вы только посмотрите на него. Разве это подходящее место для такой старой калоши, как я? Я вас спрашиваю. Мне уже трудно подниматься и спускаться по лестницам… В старых домах они такие узкие. Гиблое место! Вот и Сандер — это мой брат — то же самое говорил. А уж он-то знал, особенно после того, как сам свалился, поскользнувшись на дорожке.

Рут прошлась взглядом по элегантному фасаду. Она уже давно не заглядывала в объявления о продаже недвижимости, но примерную стоимость определить могла. По крайней мере относительно количества нулей сомнений не было. Она даже почти могла позволить себе такой дом: то есть нулей у нее хватало — не было лишь той цифры, что стояла перед ними.

Три отдельных замка. Повозившись с ключами, старуха наконец открыла дверь.

— Да не стойте же там, — окликнула ее Бэгз. — Заходите.

— Пожалуй, не стоит. Уже темно и…

Бэгз цепко схватила ее за шарф и, рассыпавшись сухим неловким смешком, потянула за собой.

— Ну разве что на минутку, — уступила Рут.

Вдвоем они пронесли покупки через скудно освещенный холл в уродливую кухню в задней части дома, где Рут помогла разобраться с содержимым пакетов. Помимо прочего, обнаружились корзинка с крупами, кошачий корм и бутылка джина.

— Так вы совсем одна, — заметила Рут.

— Теперь совсем одна. Если не считать кошек и привидений! Но, знаете, я не собираюсь здесь задерживаться.

— О, перестаньте! Вы не в такой уж плохой форме. Конечно, есть проблема с астмой, но…

Бэгз вдруг остановилась и замерла, с оскорбленным видом вытаращившись на гостью.

— Что вы хотите этим сказать? — осведомилась она после выразительной паузы.

— Только то, что вам еще далеко до смертного одра. — Кровь снова прихлынула к щекам.

— А кто говорит об обратном? — Бэгз опять превратилась в сварливую, капризную старуху.

— Вы же и сказали.

Бэгз поджала губы и нахмурилась, потом, вероятно, включив перемотку назад и воспроизведение, качнула головой. В конце концов мысленное усилие принесло плоды.

— О нет! Неужели это я? Я сказала, что не собираюсь здесь задерживаться? Но, дорогуша, вы неправильно меня поняли. Боже! Я не собираюсь задерживаться, потому что уезжаю. Эмигрирую. Хочу начать все заново. Да-да, я уезжаю в Питсбург.

— В Питсбург?

— Вот именно. Как только разберусь с делами. Как только все устрою. Это вопрос времени. Ну и еще надо куда-то пристроить моих кошечек.

— Вон оно что…

— А теперь перестаньте суетиться и располагайтесь поудобнее. Я вернусь буквально через минутку. Можете зажечь огонь — уж больно здесь сыро.

Рут послушно прошла по коридору в гостиную и включила настольную лампу.

И едва не задохнулась.

Зябкий запах старости, хронической сырости и кошачьей мочи. Ко всему этому примешивалось что-то приторно-сладкое.

Две неопрятного вида кошки мгновенно появились откуда-то и, задрав хвосты наподобие епископских посохов, принялись тереться о ее ноги.

Комната была очень симпатичная — с большим старинным камином и высоким лепным потолком, — однако старуха довела ее до состояния крайней запущенности. Рассохшаяся мебель из шестидесятых, застеленная дорожными пледами, старый телевизор в полированном, под тик, ящике, придвинутая к стене кровать и небольшой книжный шкаф, забитый картонными коробками, книжками в мягких обложках, разрозненная мелочь и медицинские справочники. На полу валялись рекламные объявления и лотерейные купоны, пузырек с микстурой от кашля, пластмассовая ложечка, тюбик с бронхорасширяющим средством и увеличительное стекло.

Какая жалость, что столь классный дом приходит в упадок!

На каминной решетке лежали щепки и горка угля. Рут нашла спички и разожгла огонь. Прямо перед ней, у камина, рядом с юккой, стояла большая статуя Девы Марии, напомнившая Рут пластмассового ангела на винном прилавке в ее любимом бистро «Стооп». Вспомнив о бистро, она вдруг ощутила почти реальный аромат карпаччо.

Впрочем, здесь пахло чем-то другим.

Заметив на каминной полке чашку с сушеными лепестками, Рут бросила пригоршню в огонь. Новый аромат не столько рассеял, сколько замаскировал висящую в воздухе вонь. К этому времени танцующие в камине огоньки уже создали в неприветливой, мрачной комнате приятную иллюзию тепла.

Она сняла пальто и, сама не зная зачем, начала завешивать шторы: в крови каждого голландца оставлять их открытыми, с гордостью демонстрируя безупречный интерьер. Белый снег на улице уже смешался с пурпурными тенями вечера и лужицами желтого, как сливочное масло, света фонарей. Шляпа с загнутыми полями еще была на мосту, незнакомец лениво стоял почти в той же позе, поглядывая вокруг. Потом он повернулся спиной, отошел к другой стороне моста и закурил. Сделав пару затяжек, бросил взгляд на часы и посмотрел сначала влево, потом вправо. Наверное, кого-то ждет, подумала Рут. Ей почему-то вспомнилась сюрреалистическая статуя в Вондел-парке — человек в темном пальто с поднятым воротником несет в одной руке футляр со скрипкой, а другой приветствует прохожих, снимая шляпу. Но под шляпой ничего нет, голова отсутствует.

Невидимка собственной персоной.

Она дернула шторы, те за что-то зацепились вверху и не поддавались.

Рут опустилась на диван, но почти тут же привстала, почувствовав нечто твердое под левым бедром. Она пошарила рукой. Резиновая грелка.

По коридору, волоча ноги, уже шла Бэгз. В голове у Рут мелькнула вдруг мысль, что ей действительно не следовало сюда приходить. Инструкции помнишь? Никаких личных контактов с заявителями. Но черт возьми, они же встретились совершенно случайно — да и кто узнает? Сейчас они выпьют, немного поболтают — бедняжке так не хватает общения, — и на этом все.

По крайней Бэгз ее точно не вспомнит.

Рут зевнула, покоряясь обстоятельствам, но тут на глаза ей попался туристический постер, соседствующий с висящим над кроватью светящимся распятием.

Питсбург! Но почему Питсбург? Бэгз вряд ли говорит на английском. И в ее-то возрасте!

Она зевнула еще раз.

В комнату вошла хозяйка с подносом. Двигалась она медленно и осторожно, как канатоходец, стараясь не расплескать угощение — джин и яичный коктейль. Кроме того, на блюдечках лежали печенье и лейденский сыр, обсыпанный зернышками тмина.

— Так чем вам здесь не нравится? — спросила Рут. — Почему хотите уехать?

— Мне не нравится здешний вид, — торжественно объявила Бэгз, бросая полный превосходства взгляд на полузашторенное окно. Сказано было предельно ясно, так что возражений не последовало.

Про себя Рут усмехнулась, увидев во всем этом и забавную сторону. Сомнений быть не могло — старая курица просто сбрендила.

Печально, но факт.

— Так это Сандер? — Рут взяла с каминной полки небольшую фотографию в рамке. Юноша лет восемнадцати-девятнадцати. Черные волосы. Открытая улыбка. В чертах — далекое эхо Бэгз.

Взгляд зацепился за что-то. Интересно, с какой это точки у отеля «Америкэн» такой вид? И тут она поняла. Пуговицы на пиджаке не с той стороны. Либо он носил женский пиджак, либо фотографию отпечатали с неправильного негатива. Второе объяснение казалось более подходящим. Рут видела его так, как он видел себя в зеркале. И чтобы увидеть его как есть, снимок надо было бы поднести к зеркалу. Конечно, так далеко она еще не зашла.

— Да, нас было четверо, — продолжала Бэгз. — Сандер был старше меня на два года. И еще младшие, Эльфрид и Аша.

— А их фотографии у вас есть?

Старуха покачала головой:

— Нет. Ничего нет. Никого нет.

— Они умерли?

— Они не вернулись, дорогуша. А фотографии затерялись. Не осталось ничего. Кроме дома, кое-каких бумаг да безделушек, которые папа спрятал в стене перед приходом полиции. — Бэгз взяла крошечную стеклянную рюмочку двумя распухшими от артрита пальцами, ловко опрокинула и осторожно налила еще. От пальцев на холодной рюмке остались влажные следы.

На полке стояла менора — восьмирожковый серебряный подсвечник. Рядом с ней — простенькая статуэтка парижской Девы Марии. Получалось нескладно.

— Но вы же голландцы. Ван дер Хейден — голландская фамилия.

— Голландцем был папа, а мама — еврейка. Их звали Хендрик и Рашель. Мы, дети, были halfbloeden, полукровками. И далеко не единственными. В то время смешанные браки встречались на каждом шагу. И все должны были регистрироваться… немцы заставляли. Одни были полными евреями, другие наполовину, третьи на четверть.

Рут опустилась перед камином и потыкала железной кочергой в горку поленьев. Одно громко выстрелило, и она вздрогнула.

— Если вам неприятно об этом говорить…

Старуха рассмеялась. Она сидела, покачиваясь взад-вперед, как обитательница сумасшедшего дома.

— Я готова говорить о чем угодно, дорогуша. О чем угодно! Извините, как вас?..

— Рут.

— Говорить? О, вы только дайте мне такую возможность. Ничего же другого не остается. Чего-то я, конечно, не помню… провалы в памяти, но есть такое, что забыть невозможно. — Она постучала себя по лбу и подмигнула. — Я ведь была уже не маленькая. Когда пришли немцы, мне исполнилось восемнадцать. Я понимала, что к чему. Знала, что творится вокруг. Люди называли это холодными погромами. Сначала евреев прогнали со службы. Те, кто оставался в учреждениях, неевреи, подписывали специальные декларации. Их называли арийскими декларациями. Весь еврейский бизнес перешел в другие руки. Все происходило не сразу, а понемногу, так что не все понимали, к чему идет дело. А еще мы были глупы, и — да, это надо признать! — мы были доверчивы.

— Вы верили немцам?

— Верили! Думали, что нам ничего не грозит, что если мы останемся добрыми, законопослушными гражданами, то ничего и не случится. Думали, что, если уж дела пойдут совсем плохо, соседи-голландцы помогут. — Она презрительно усмехнулась и резко отвернулась. — А потом вдруг оказалось, что мы уже и не голландцы вовсе. Что нам запрещено появляться в общественных местах. Нельзя пользоваться поездами и трамваями. Детям не позволено ходить в школу. Нас как будто приравняли к собакам, прокаженным, париям… Мы должны были носить еврейскую звезду. Сорок второй… да, то был сорок второй. Потом начались конфискации. Aktion Moebel.

— Специальная комиссия Розенберга.

— А? Да, наверное. Я плохо помню имена… эти длинные, язык сломаешь, немецкие имена и фамилии. Не помню даже, как они сами себя звали. Забирали все, что только можно. Мебель, автомобили, деньги, радиоприемники. Даже велосипеды! После войны голландец, встречая немца, говорил: «Верни мой велосипед!»

— Некоторые и сейчас так говорят. Немецким туристам.

Бэгз хихикнула, закашлялась, сплюнула в бумажную салфетку.

— Но ведь ваш отец, Хендрик, он же был голландцем. Разве он ничего не мог сделать?

— О чем вы говорите, глупая девчонка! — рявкнула, отхаркиваясь, старуха. — Неужели не понимаете? Я же здесь! Мы с Сандером выжили. И только благодаря папе. Он работал в банке. Банк Липпманна-Розенталя.

— «Лиро», — прошептала Рут.

От камина шли волны тепла, но на мгновение в спину как будто подуло холодком. Они с Майлсом много чего знали о «Лиро». Во всей коллекции «НК» вряд ли нашлась бы хоть одна единица хранения, так или иначе не связанная с «Лиро». Банк, считавшийся до войны голландско-еврейским, в годы оккупации перешел под контроль нацистов. Уважаемое учреждение служило удобным прикрытием для клептократии, превратившей его в склад награбленного. Деньги со счетов евреев переводились в «Лиро», туда же поступали наличные сбережения, чеки, ювелирные украшения, серебро, ценные бумаги, страховые полисы, документы на собственность — все. А оттуда до нацистского Бюро по распоряжению собственностью оставался всего один шаг. Даже коллекции марок, даже безделушки и антиквариат в конце концов попадали в сейфы подземных хранилищ «Лиро». К дверям центрального офиса на Сарфатискраат выстраивались очереди евреев, желающих сдать свои ценности на ответственное хранение. Взамен они получали ничего не стоящие бумажки.

Банк «Лиро» приобрел дурную славу. Он проводил только односторонние операции. Вы могли сделать вклад, но… извините, граждане, никаких изъятий.

По мере того как тысячи, десятки тысяч бесследно исчезали в пересылочных лагерях и лагерях смерти — «добровольные рабочие» Вестерборка, Собибора, Вугта, Хугхалена, Освенцима, — все частные счета сводились на один общий, центральный «еврейский счет». Последняя ирония судьбы — евреи сами оплачивали свою депортацию и смерть.

Бэгз закивала, собрав наконец разрозненные нити мыслей, и обхватила себя за плечи, словно от холода.

— В сорок втором начались облавы. Помню, уже стояла весна. Деревья зеленели. Да, я все прекрасно помню. Та весна принесла нам не радость, как раньше, а страх. Мы видели их отсюда. — Она кивнула в сторону незанавешенного окна. — Зеленая полиция. Добровольная вспомогательная полиция. Она состояла не из немцев… О нет, дорогуша, не из немцев. Из голландцев. Как мы их боялись. Они появлялись, как крысы из канализации, после наступления темноты. Приезжали на военных машинах. Зеленые и серые. Все делалось тихо. Они ждали на улице… даже не выключали моторы. Несколько минут — и все кончено. Так я в последний раз увидела свою школьную подругу, Надю, а потом других… Йозефа, Голду… А на следующий день подъезжали фургоны. Вывозили все. Все! Если, конечно, что-то еще оставалось после ваших милых соседей-голландцев.

Она опрокинула еще рюмку джина, всосала воздух и сердито зыркнула в сторону гостьи.

— Не понимаю, — медленно сказала Рут. — Ваш отец… ну, «Лиро» ведь работал на нацистов.

— Папа ненавидел «Лиро». Презирал этот банк. Приходил домой и плакал.

— Тогда почему же он там работал?

— Почему? Вы так и не поняли. Чтобы спасти нас! Он надеялся, что сможет как-то использовать свое положение, повлиять на ход вещей. В банке работало около ста человек. Они знали о движении фондов. Знали, что и куда уходит. Знали, как тайно продавались ценные бумаги. Да, они лучше многих догадывались, к чему все идет. По крайней мере лучше нас.

— Но за черту не переступали.

— Что? Какую черту? — проскрежетала Бэгз, приставляя к уху ладонь.

— Я имею в виду, что им приходилось подчиняться, делать то, что приказано.

В ответ старуха печально кивнула.

Рут было очень жаль ее, но она снова и снова говорила себе, что эти печали и горести — прошлые печали и горести. Что они не имеют никакого отношения к сегодняшнему дню. Что людям нужно постараться забыть о них и идти дальше. Прошлое нельзя тащить за собой… что было, то прошло и быльем поросло.

Чтобы не дать себе сползти в прошлое с его тревогами и беспокойствами, чтобы остаться в настоящем и сохранить душевный покой, Рут бросила абордажный крюк, зацепившись взглядом за настенные часы над плакатом с видом Питсбурга. Бэгз отреагировала сразу же и поднялась, сделавшись похожей на скособочившееся огородное чучело.

— А сейчас мы поедим. У меня есть суп с горошком, немного картофельного пюре, капуста и копченая колбаса. Надо только подогреть, так что это недолго.

— Спасибо, но вообще-то…

— Чепуха.

Бэгз проковыляла на кухню, но уже через минуту вернулась и села на прежнее место. Словно почуяв, что здесь можно поживиться, за ней приплелась одна из кошек. Старуха похлопала по колену, и кошка, ловко вспрыгнув, свернулась в живой, дышащий комочек, вытянула передние лапы и, выпустив коготки, попробовала на прочность лохматую ткань поношенной юбки.

— Папа очень сердился на королеву Вильгельмину. Она была в Лондоне, и мы часто слушали ее по радио «Оранье», хотя это и было запрещено. Она ни разу не призвала голландцев помогать их соседям-евреям.

— Да, я тоже об этом читала.

— Мы слушали ее едва ли не каждый день, надеясь услышать хоть слово поддержки — ведь достаточно было даже такой малости.

— Но что же случилось с вами? С вашей семьей?

— Папа знал, что самое страшное впереди. Он никогда об этом не говорил, но какие-то планы строил. Без внимания немцы бы нас не оставили. В то время таких, как мы, полукровок, в Голландии насчитывались тысячи. Нас могли арестовать в любой день. Теоретически евреям в смешанных браках позволялось остаться при условии стерилизации, но на практике их часто забирали вместе с остальными. Конфискациями в Амстердаме занимались не только служащие «Лиро», такие люди были и в других лагерях. Они снимали с евреев последнее, что представляло хоть какую-то ценность. Кольца, украшения, все, что находили в карманах. Папа знал, что нас заберут в Вестерборк — это в Дренте, там находился «трудовой лагерь», — и как-то связался с одним своим другом. Я даже помню его фамилию — Янссен. Когда-то они вместе учились в школе. Папа попросил Янссена позаботиться о нас, дать нам работу в лагере. Постоянную работу. Понимаете, в пересыльных лагерях было не так опасно. Не то что там, куда всех отправляли — к местам последнего назначения. Важно было найти какую-то причину, чтобы оставить нас здесь.

— И что же, ваш отец оказался прав? Вас арестовали?

— Да, конечно. Всех свезли в театр «Холландше Шоубург». Первый центр для интернированных в Амстердаме. Мы провели в нем всего одну ночь… согревались в оркестровой яме. Вот уж чего я никогда не забуду. Мы все были ужасно напуганы. Хотя некоторые вели себя на удивление спокойно, отстраненно, как животные, которым уже все равно. За дорогой находился детский сад, и там работали люди из Сопротивления. Они пытались спасать детей. Некоторых выносили в мешках из-под картошки или рюкзаках. Несчастные родители не останавливались ни перед чем. Там была высокая стена, и кое-кто даже перебрасывал детей в надежде, что их поймают на другой стороне. Представляете! Бросить ребенка через стену и знать, что ты никогда его не увидишь.

Рут состроила гримасу и шевельнула бровями.

— Война… — пробормотала Бэгз. Голова ее поникла. — Интересно…

— Что?

— Люди. На что только не идут, чтобы спасти своих детей.

— Это биология. Так уж мы запрограммированы.

Старуха вскинула голову:

— Вы так думаете?

— Вспомните своего отца.

— Да, конечно, — согласилась Бэгз. — Папа хотел нам только добра. Хотел, чтобы мы выжили. Но с мамой и младшими не все получилось так, как хотелось. Янссен был человеком по природе добрым, хотя, глядя на него, никто бы этого не сказал. Крепкий, плотный, с бакенбардами и нездоровым цветом лица. Между собой мы называли его Моржом. На вид очень важный и держался соответственно. Никогда не смеялся. Но к папе относился хорошо и немцев не любил. В общем, он согласился нам помочь при условии, что ему самому это ничем не будет грозить. Помогло то, что мы были полукровками.

— И вы пошли работать?

— Мы работали на лагерной кухне, мама, Сандер и я. В конце дворика был склад — летом пыльно, в остальное время грязно, — там играли Эльфрид и Аша. Мы чистили картошку, шелушили горох, скребли котлы. Главное — не голодали. Ели луковицы тюльпанов, свечной жир, ловили бродячих кошек, но не голодали. Но — Боже! — как же это все не нравилось маме! Раньше ей никогда не приходилось готовить, а тут изо дня в день одно и то же, да еще мозоли на руках. К тому же, в отличие от папы, она не верила, что немцы способны на большое зло. Бедная мама, никогда ни о ком не думала плохо. Для нее лагерь был всего лишь лагерем. Местом, куда людей помещали на время войны. Местом, где можно жить, но нужно работать. А раз так, то почему бы не выбрать лагерь получше? Самый лучший. Пятизвездочный вместо двухзвездочного.

— Не понимаю.

— Не понимаете?

— Хотите сказать, что лагеря можно было выбирать?

— Да, у нас такой выбор был. Немцы отправляли евреев в Терезиенштадт в Чехословакии. Говорили, что там создан образцовый еврейский город, новый Иерусалим. Да, так они его называли. Мама захотела туда поехать.

— А что же… как его там… Янссен? Разве он не смог ее убедить?

— Пытался, делал, что мог, но она была очень упрямая. Это ее и погубило. Мы с Сандером тоже старались ее отговорить, но мама для себя уже все решила. Хотела лучшей жизни для маленьких. И нас звала с собой, но мы отказались. В конце концов она уехала. С Эльфридом и Ашей. А мы с Сандером остались в Вестерборке. Понимаете, мы были для нее уже почти взрослыми, — с горечью добавила Бэгз. — И заботиться следовало о маленьких. Они, а не мы нуждались в ней.

— А тот лагерь в Чехословакии, он, конечно, не был образцовым еврейским городом?

— Терезиенштадт? Боже, конечно, нет. Вы, молодежь, совсем ничего не помните. Э… о чем это я? Ну вот, видите, сама ничего не помню. Да и с какой стати вы должны помнить то, что и я уже позабыла? Из Терезиенштадта, дорогуша, людей отправляли в Освенцим.

Она поднялась.

Они прошли в кухню, где сели за стол под равнодушным светом неоновой лампы и молча поели густого горохового супа. Потом Бэгз подала свиную колбаску с картофельным пюре и капустой и налила из старой бутылки по глотку бургундского.

Рут с удивлением посмотрела на тарелки:

— Вы едите свинину?

— Я все ем.

Рут пожала плечами.

— Ваш отец пережил войну?

Старуха покачала головой:

— Когда он узнал, что сделала мама… — Она вздохнула. — Это его сломило. Просто подкосило. Наверное, понял, что все кончено, что он остался один… один в большом, мрачном доме. — Она подняла голову, посмотрела на потолок, пристально и долго, как будто всматривалась в скрытые за ним комнаты, в темные уголки чердака, под крышей которого шептал свои жуткие тайны ветер. — Он был здесь совсем один, как я сейчас. Мне не надо напрягать воображение, чтобы представить, каково ему было здесь. Он уже ничего не мог сделать для нас, но хотел сберечь собственность. Если бы папа умер, а немцы узнали, что дом принадлежит семье полукровок, они быстро прибрали бы его к рукам. Он знал, что умирает, и ему ничего не оставалось, как оставить дом на хранение, чтобы мы, выжив, смогли сюда вернуться.

— Но как? Он ведь не мог доверить этому банку даже свои сбережения.

— В том-то и дело, дорогуша. В таких случаях евреи передавали все bewariërs.

— Кому?

— Хранителям-арийцам. Так их тогда называли. Христианам. Соседям. Партнерам по бизнесу. Чистокровным. Любому добропорядочному голландцу. Ведь голландцы почти немцы, понимаете? Почти, но не совсем.

— Да, у нас надежная родословная — купцы, моряки, мельники и молочники.

Бэгз кивнула и, подцепив вилкой сморщенный кусочек капусты, отправила его в рот.

— И что же, эти договоренности оформлялись вполне официально? Они признавались законными?

Старуха фыркнула и едва не подавилась.

— Да вы что, рехнулись? У евреев не было никаких прав. Они же не считались людьми. Нельзя заключать сделку с призраком. Невозможно ударить по рукам с тем, кого нет. Если бы немцы узнали о таком случае, человек, оформивший такое соглашение, стал бы их смертельным врагом. Нет! Нет!

— Значит, договоренность была устной. Война заканчивается, мы победили, и наследники, вернувшись, вступают во владение тем, что по закону принадлежит им.

Бэгз цинично улыбнулась:

— Мы были глупы и доверчивы.

— Значит, что-то не получилось?

— О, эти хранители прекрасно знали, что делать. Прекрасно! Большинство так хорошо охраняли доверенную им собственность, что наследники ее уже не увидели. Когда человек возвращался домой из нацистского лагеря, у него не было ни документов на дом, ни расписок. Ничего. И если он не мог доказать свои права, то кто же виноват?

— И вы тоже не смогли?

— Папа доверил дом и все, что в нем было, соседу-голландцу. Молодому бизнесмену, богатому, занимавшемуся алмазами. В начале войны он уже помог нам однажды, и папа считал его честным человеком. Честным и надежным.

— И ошибся?

Бэгз снова обхватила себя руками. Жест человека, подумала Рут, привыкшего к одиночеству.

— Когда мы с Сандером вернулись из Вестерборка, то сразу поняли, что нам никто не рад. Евреев — и даже полуевреев — никто не ждал. Мы сошли с поезда на Центральном вокзале, и нас никто не встречал. Никто не спешил нам помочь. Никто не требовал для нас реабилитации. Мы прошли через весь город пешком, под проливным дождем, а дом был закрыт. Мы нашли соседа, того молодого бизнесмена, и он очень смутился, увидев нас. Надо отдать должное, он вернул нам ключ. Но когда мы открыли дверь и прошли по комнатам, то увидели, что в доме ничего нет. Ни мебели. Ни посуды. Ни одежды. Ничего. Осталась какая-то мелочь. У нас отобрали даже прошлое.

— Немцы…

— Нет, дорогуша, не немцы. Нет! Голландцы! Неужели вы так и не поняли? Наши соседи. Те, кто жил рядом, на одной с нами улице. Приличные, богобоязненные граждане, те, с кем мы здоровались по утрам в очереди на почту, те, кто расспрашивал нас о здоровье младших. Теперь они ели с наших тарелок. Сидели в наших креслах. Пользовались нашей посудой. Спокойно. Не говоря ни слова. Ничего личного, но что есть, то есть. Мы ничего не могли сделать. Да и чего мы ждали? Большинство голландцев пальцем не шевельнули, чтобы помочь евреям. Наоборот. Именно голландцы проводили аресты и конфискации. Они служили в полиции. Они работали на железной дороге. Водили трамваи и автобусы. Все работало как часы. В Амстердаме немцы всего лишь поставили на некоторые должности своих людей. Большего и не требовалось. Грязную работу за них выполняли голландцы, наши бывшие соседи. Так чего же удивляться, если они разворовали наш дом? Когда наступают тяжелые времена, кто страдает в первую очередь? Те, кто проходит под номером один. Своя рубашка ближе к телу. Разве вас не научили этому в школе?

— Почему вы так уверенно об этом говорите?

Бэгз выставила два пальца:

— Что это? Глаза. Семья ван дер Бергов жила на одной с нами улице. Мы пошли к ним. Дверь открыл отец. Сказал, что ничего не знает. Но я сразу увидела и все поняла. Увидела собственными глазами.

— Что именно?

— На нем был папин костюм. Коричневый, в елочку. Английский. Папа купил его еще до войны, когда ездил по делам в Бирмингем. Эта тварь стояла на пороге в папином костюме и бесстыдно говорила, что ничего не знает о Хендрике, о наших вещах, о том, кто разграбил наш дом. Я сказала ему… сказала все, что о нем думаю. — Бэгз замолчала, но ее напряжение как будто разрядилось в воздух. Казалось, еще немного, и в комнате замелькают молнии.

Внезапно старуха шевельнулась, и Рут почти физически почувствовала облегчение.

— Странное было время, дорогуша. Очень странное. Никто ничего не знал, но все знали все. Люди занавешивали окна и прятались за цветочными горшками. Теперь понимаете? Нам ничего не оставалось, как вернуться домой, сюда, закрыть за собой дверь и возблагодарить небо за то, что остались живы. Только мы, двое. Сандер и я. Как две горошинки в стручке. Жизнь пришлось перестраивать заново. Потом, в 1954-м, Сандер умер от сердечного приступа.

— Мне очень жаль.

— Ха! Вам-то о чем жалеть? Начать с того, что я была зла на него, но потом все-таки простила. — Она дотронулась пальцем до рамки с фотографией брата, поднесла палец к губам и тихо добавила: — Когда это случилось, он сидел там, где вы сейчас.

— Сердечный приступ?

— Да. Не мог ни дышать, ни говорить. Только схватился за горло. И почти сразу умер.

Рут стало не по себе. Не по себе от того, что ее тело занимало сейчас место, где прошли последние, предсмертные, секунды жизни брата хозяйки этого дома. Она попыталась отвлечься, стряхнуть ощущение дискомфорта и даже — висцеральный рефлекс — чуть сдвинулась в сторону, не привлекая внимания Бэгз к этому маневру.

— Получается, что вы прожили здесь почти полвека. В одиночестве.

— Да, я жила одна. И черт возьми, меня это вполне устраивает. Наверное, привыкла. Так мне даже нравится. К тому же у меня есть кошки.

— Четыре лапы хорошо — две ноги плохо, — пробормотала Рут и нахмурилась. — Вы говорили, ваш отец спрятал что-то в стене.

— Да. Сандер взялся штукатурить стену и нашел. Маленький металлический ящичек. В основном там были мамины украшения да старые медали. Семейные письма. Несколько фотографий. И прощальная записка от папы. Он писал, что гордится нами, любит и всегда будет любить… что бы ни случилось. Его последние слова. Мы сохранили письмо, да только я уж и не помню, куда его сунула. Здесь такой беспорядок.

Бэгз оторвала краешек бумажной салфетки и промокнула уголки глаз.

— Итак, вы потеряли все. А потом, восемнадцать месяцев назад, увидели картину в коллекции «НК» на выставке возвращенных предметов искусства.

Старуха кивнула, заметно повеселев.

— Мне очень нравятся старые картины. Я и сама рисовала в школе. Мне нравится смотреть в эти далекие, навсегда ушедшие миры. В них есть какая-то беззаботность, вам не кажется? Всегда хожу на выставки, когда, конечно, вход бесплатный. И вдруг — я чуть в обморок не упала, когда увидела нашу картину. Даже сердце застучало! И сразу нахлынули воспоминания, словно все было вчера, секунду назад. Она висела в гостиной, над камином. Папа был образованный человек и очень любил искусство. В те времена у нас было много картин и рисунков. Разумеется, все пропало, но эта… Эта была для всех нас особенной. Как часть семьи. Ее написал наш предок, ван дер Хейден.

— Я поняла это. И вы так и не узнали, что с ней случилось?

— Тот бизнесмен, о котором я упоминала, хранитель, bewariër, сказал, что она попалась на глаза немцам, и они захотели ее забрать. Заставили его совершить принудительную сделку, уплатив небольшую сумму. Он еще попытался отдать нам эти деньги. Сандер, глупый мальчишка, хотел их принять, но я была против. Как видите, я оказалась права.

— Правы? В чем?

— Тот человек, он был далеко не глуп. Знал, что картина очень ценная, что она представляет собой некую особую часть голландской истории. У меня нет никаких сомнений, что он сам продал ее немцам, но, конечно, за большие деньги. Куда большие, чем те, которыми хотел откупиться от нас. Думал, что мы соблазнимся горстью серебра! Конечно, я очень разозлилась и сказала, что не хочу иметь с ним никаких дел.

— Я видела картину, — сказала Рут. — Она сейчас в хранилище музея. Мы осмотрели ее с одним парнем, моим коллегой. В ней есть что-то странное. Молодая женщина… цветы… они действительно красивы. Но тот мужчина у окна, спиной к художнику… В общем, боюсь, мы не очень поняли.

— Был бы жив Сандер, он бы вам рассказал. С картиной связана какая-то любопытная история, да только я уже забыла. Все забыла. Когда человек стареет, дорогуша, он катится вниз по скользкому склону. Я и в лучшие дни плохо соображаю, как вы наверняка уже заметили, да только помалкиваете из вежливости. Все ускользает. Забывается даже самое простое, самое обыденное. Сейчас я просто стараюсь держаться, вот и все. Иногда просыпаешься утром и радуешься уже тому, что открыла глаза. А иногда мучаешься от боли. И все же я считаю каждый прожитый день своей маленькой победой над обстоятельствами. — Она наклонилась к Рут и заговорщически прошептала: — Сказать вам, какое открытие я сделала для себя?

— Да, конечно.

— Оно простое. Вся беда не в больших ошибках и проступках, а в маленьких. В конце концов именно они тебя доконают.

Примитивная, доморощенная философия: держись в стороне от больших дорог и выбирай обходные пути. Но Рут не хотела никуда сворачивать с шоссе. Не собиралась уходить от жизни. Она поднялась и подошла к окну.

— В Государственном музее вы упомянули о какой-то фотографии. Старой семейной фотографии, на которой есть и эта картина. Я могу ее увидеть?

Кряхтя и похрустывая костями, старуха встала. Глаза ее покраснели, взгляд утратил концентрацию. Пожалуй, пить ей не следовало. Проковыляв к подножию лестницы, она поманила Рут. Потом нашла выключатель, и на площадке вверху зажегся тусклый свет.

— Я наверх уже не хожу. Из-за ног. Поищите в первой комнате слева. Она должна быть где-то там. — Бэгз достала карманный фонарик и опустилась на нижнюю ступеньку. — Вот, возьмите. Этих электриков не дождешься. С канала постоянно тянет сыростью, вот проводка и барахлит.

— С сыростью я и сама хорошо знакома, — сказала Рут. — Живу на барже.

Сделав несколько шагов по ступенькам, Рут остановилась и, вытянув шею, посмотрела вверх. Деревянные перила зигзагом уходили в темноту. Здесь было холодно, намного холоднее, чем внизу, что стало для нее неприятным сюрпризом. Рут поежилась, объяснив столь резкий переход тем, что где-то осталось незакрытым окно.

Луч фонарика оказался лишь чуть ярче тусклой лампочки на площадке. Рут осветила верхнюю площадку и обнаружила на стенах старые фотографии: бойкая, самоуверенная девица с короткой прической, в бриджах для верховой езды и жокейском пиджаке; мускулистый красавчик в полосатом купальном костюме из эпохи тридцатых с теннисной ракеткой и застывшей над головой чайкой.

Она опустила фонарик.

У плинтуса крошки мышиного дерьма — какая тогда польза от дюжины кошек! Потертый, в некоторых местах до дыр, ковер. Еще несколько шагов, и тошнотворная вонь первого этажа отступила перед другим, бесконечно печальным запахом тлена и забвения, скатавшейся в комья пыли, плесени, высохшей кожи и гниющего дерева. Спертый воздух вызывал в памяти чердаки, подвалы и лавку старьевщика, те брошенные, обезлюдевшие, кишащие насекомыми места, где давно не слышны шаги и детский смех. Где обитают только призраки мертвых.

Задержав дыхание, Рут вошла в комнату.

Сквозь спутанные тюлевые занавески сочился смешанный с жидким светом газового фонаря на Кейзерсграхт лунный свет, ложась на стены перекрывающими друг друга золотисто-зелеными полосами и узорами. Вот и окно. Она пересекла комнату, подняла и повернула ставень. С губ срывались облачка пара. В какой-то момент ей даже стало немного страшно.

Жутковатое местечко.

Ящики из-под чая, картонные коробки, стопки книг и газет, перевязанные бечевкой охапки одежды в черных мешках для мусора и ящик с дешевой посудой. Даже остатки завтрака — крошечные куриные косточки, сморщенные и твердые, как подшипники, горошины на тарелке и покрытый серой пылью застывший жир. Комната, о которой забыло даже время…

Когда Бэгз в последний раз приходила сюда?

Кто знает…

Рут до боли прикусила губу.

Найти что-либо в этом сумасшедшем хаосе не было ни малейшего шанса, но едва она так подумала, как взгляд зацепился за загнувшийся угол старой фотографии.

Ищите и обрящете…

Фотография лежала на столе, придавленная выполненным в форме купола пресс-папье, под стеклом которого, словно в некоем сказочном подводном мирке, замерли крошечные розовые раковинки, зеленая полоска морских водорослей и миниатюрный морской конек. Рут сняла пресс-папье. Фотография действительно была та самая: семейная группа и — сомнений уже не было — пикантная картина на стене. Даже интересно, как быстро и легко ей удалось найти нужное. В этом было что-то почти пугающее, почти сверхъестественное. Как будто фотография ждала ее, Рут, как будто она, фотография, хотела найти Рут, а не наоборот.

Она вышла из комнаты и осторожно спустилась вниз.

— Благослови вас Господь! — воскликнула Бэгз и мелко, как птица крыльями, захлопала в ладоши, сделавшись похожей на возбужденного ребенка. — Смотрите, тот же камин! — Старушка выхватила у Рут фотографию. — Его можно узнать по лепнине и вот этой прожилке с завитком на мраморе. Это я, это Сандер, а по бокам Хендрик и Рашель. О Боже, вы только взгляните на нас! Разве я не похожа на маленькую мадам? Сколько мне тогда было? Шестнадцать? Да, тридцать восьмой. Наши последние счастливые денечки. А вот и наша фамильная собственность.

Рут как будто погрузилась в виртуальный мир старого снимка.

Юная Бэгз была совсем не похожа на себя нынешнюю. Ее и Бэгз-то назвать бы язык не повернулся — Лидия, и никак иначе. Красивые длинные, до плеч, волосы, полные губы, широкие бедра. Да, в чертах лица проскальзывала резкость, которая полвека спустя обострилась до суровой строгости, но тогда резкость выдавала скорее остроту ума и здоровую физическую реактивность. Настоящая песнь юности и здоровья, гордо опирающаяся на руку брата.

И он был ей под стать — видный, как говорили тогда, мужчина, даже несмотря на напомаженные по моде волосы: высокий джентльмен, потенциальный идол молодежных вечеринок, дамский угодник. Убрать несколько десятилетий циничного постмодернизма, и она сама могла бы увлечься таким парнем. Прощайте, жестокие панки, апаши и прочие антигерои сегодняшнего дня. Невинность и родовитость — то, что было в брате и сестре и их родителях — давно ушли из этого мира.

— Маленькая, но хорошая, чистая, — сказала Рут. — Есть с чего начать.

— Начать?

— Я думала о вашем заявлении. Жаль, что вы послали фотокопию.

— А что надо было сделать?

Рут пожала плечами:

— Лазерную копию. И конечно, увеличить. Чтобы рассмотреть детали картины. Подкрепить вашу позицию.

— Я в этом ничего не понимаю. Правда ничего, — жалобно пробормотала Бэгз. — Все официальное, административное меня пугает. Вот если бы мне помог кто-нибудь молодой и интеллигентный.

Рут знала, что будет дальше.

Но того, чего она опасалась, не последовало, и это уже само по себе о многом говорило. Бэгз, даже в своем нынешнем незавидном состоянии, сохранила чувство такта. А может быть, поправила себя Рут, просто оказалась хитрее.

— Думаю, я могла бы вам помочь. — А вот Рут проявила мягкость. — Мне это не положено, но я сделаю. При условии, что вы доверите мне оригинал фотографии. Потом вы сами отправите копию по почте. А там уже посмотрим, что можно сделать.

— Вы так добры! Я должна вернуть картину, понимаете? Возьму ее с собой в Питсбург.

— Позвольте спросить, почему именно Питсбург? У вас там родственники?

Старуха решительно покачала головой:

— Нет, конечно, нет. Никаких родственников не осталось. Папа бывал иногда в Питсбурге. По делам. Рассказывал об океане и пальмах на берегу. Говорил, что это место для нас. Вот куда нам всем надо было уехать. В другой жизни. В другом мире. — Она снова замолчала, с грустью вглядываясь в несбывшуюся мечту.

Рут подумала, что чего-то не понимает. Вообще-то география не была ее любимым предметом, но тем не менее она могла бы поклясться, что Питсбург ближе к Пенсильвании, чем к Атлантическому океану. А что касается пальм, то в климате тех широт могли выжить, пожалуй, разве что какие-нибудь пластиковые разновидности, надежно защищенные от губительного воздействия окружающей среды. И… стоп, а разве не в Питсбург отправлялись немецкие эмигранты? Если да, то места там просто кишат представителями второго и третьего поколений Отто и Гансов в высоких ботфортах и с потаенными мечтами о тысячелетнем рейхе. Не самое лучшее место для старушки Лидии.

Между тем Бэгз заметно разволновалась. Она выглянула из тьмы своих внутренних проблем, и их глаза встретились.

— Сейчас я даже не уверена, что правильно заполнила формы. Если бы я не была такая рассеянная!

— Не беспокойтесь. В Государственном музее я все оформлю как надо. Но я буду признательна, если вы не станете упоминать о том, что мы с вами знакомы. У меня из-за этого могут быть проблемы.

— Конечно, дорогуша. Можете на меня положиться.

— Ваше дело надо представить в лучшем виде. И мы это сделаем.

— Я думала… Может быть, помогли бы письма, но я, должно быть, положила их куда-то. Смотрела, искала, но так и не нашла. Хотя все обыскала.

— А что это за письма?

— Письма ван дер Хейдена, художника. Разве я не рассказывала? Ох, какая же глупая! Видите ли, они тоже лежали в той папиной коробочке. Письма, которые он писал кому-то, какому-то важному деятелю того времени. Когда этот деятель умер, его семья вернула нам письма. Сама я их не читала, но Хендрик говорил о них постоянно. И Сандер тоже. Называл их нашим маленьким сокровищем.

— Они нигде не публиковались?

— Нет-нет, никогда и нигде. Его личные письма. Написанные им собственноручно. Куда подевались — для меня полная загадка.

— Хорошо, вы поищете их еще раз, ладно? Все, так или иначе связанное с картиной, может укрепить вашу позицию, а уж письма самого художника — ну, это просто подарок. Вы давно их искали?

— В последние двадцать лет вряд ли. Была слишком занята, дорогуша.

— Постарайтесь вспомнить или найдите кого-нибудь, кто вам поможет. Это очень важно. Это то, что может склонить чашу весов в вашу пользу. Было бы неплохо связаться с кем-то из администрации коллекции. Понимаете, при наличии двух соперничающих претендентов…

— Двух претендентов? — Бэгз прижала ладони к щекам. Голос ее дрогнул от нескрываемого огорчения. — Нет, не может быть! Не говорите так! Что вы имеете в виду, дорогуша?

Рут мысленно дала себе пинка. Надо же было такое ляпнуть!

Однако сказанного не воротишь.

— Вообще-то я и сама ничего толком не знаю. В том смысле, что документов не видела. Но в деле есть третья сторона, еще один претендент. Насколько я помню, ваш конкурент некто по фамилии Скиль. Извините, но так уж получилось. Он утверждает, что картина принадлежит ему.

— Он, — прошептала после секундной паузы Лидия, — был хранителем.

Рут ахнула.

Она ожидала взрыва эмоций, но старуха молчала, как будто думала о чем-то. Состояние задумчивости растянулось секунд на тридцать. Потом она медленно подалась вперед, начала сползать с кресла и упала на колени.

— Господи… — прошептала Рут.

Видеть такое ей уже приходилось…

Опустившись на колени, она наклонилась и заглянула старухе в глаза:

— Лидия? Лидия… скажите что-нибудь… Черт бы вас побрал!

В груди у Бэгз что-то щелкнуло… и еще раз. И еще.

Ингалятор! Боже милостивый, куда же он запропастился?

Рут метнулась туда-сюда, потом распласталась на полу и, крутясь, как сбрасывающая кожу змея, стала шарить руками под мебелью, просовывая пальцы в те темные пространства, где скопились комья пыли и кошачьей шерсти. Ничего, кроме пары заколок для волос да старых монет. Ничего, кроме мусора и осколков давно разбившейся бутылки из-под джина.

Не сходи с ума. Возьми себя в руки. Где твоя логика?

У нее вдруг закружилась голова, как случалось всегда, с самого раннего детства, когда она попадала в критические ситуации и поддавалась панике.

Бэгз держала ингалятор в сумочке — это Рут помнила, — но где, черт возьми, сама сумочка? Она мысленно перебрала возможные места — мозг работал удивительно медленно, как у слабоумной. Есть, вспомнила!

Рут выскочила из комнаты, промчалась по коридору в кухню и, вернувшись уже с сумочкой, высыпала содержимое на диван.

Схватив ингалятор, она сунула трубочку в широко раскрытый рот, поддерживая безвольную нижнюю челюсть свободной рукой и отчаянно надавливая на пластиковую кнопку.

Прибор зашипел.

Веки дрогнули и опустились. На виске билась наполненная кровью вена. Рут казалось, что она разделилась, и в то время, как одна ее часть находится в комнате, другая — слабая, впечатлительная — выбежала из дома, чтобы не видеть происходящего здесь кошмара. Но узел напряжения вокруг висков уже ослаб, лопнул и сменился спокойствием.

На всякий случай она еще пару раз надавила на кнопку.

Щелчки прекратились, дыхание выровнялось, перейдя на нормальный человеческий ритм.

Рут отложила ингалятор и выпрямилась. Бэгз все еще стояла на коленях, слегка накренившись вбок, но по крайней мере ее дыхательные функции возвращались в норму. Только бы она пришла в себя, Господи…

Тишина.

Рут ждала.

За окном снова пошел снег. Призрачный, синий, вечерний. На фоне тьмы снежинки казались легкими перышками крошечных светящихся пташек, неспешно встряхивающих теряющими оперение крыльями. Прошла минута, потом другая.

Что это за гром рокочет у нее в животе? И что за молнии пронзают ее легкие?

Она чувствовала, как бьется в костяной клетке сердце. Оно замерло, когда старуха сделала глубокий вдох. Рут отбросила со лба волосы и закусила в ожидании нижнюю губу.

— Лидия? — прошептала она. — Лидия?

Бэгз шевельнулась, но не ответила.

Выскочив в коридор, Рут принялась наугад тыкать пальцем в телефонные кнопки — один… один… два. Правильную последовательность удалось набрать только с третьего раза.

Майлса не было почти две недели — уезжал по делам бюро и успел побывать в Утрехте, Роттердаме и Лейдене. День возвращения пришелся на середину недели, но все уже смотали удочки. Система отопления в Государственном музее дышала на ладан, и никто не желал морозить задницу даже ради искусства, а уж меньше всех Каброль, их долговязый координатор. В понедельник утром отопление отключили, и Рут, Питер и остальные отправились по домам, прихватив с собой кое-какую работу.

Майлс позвонил в самом начале десятого:

— Так ты все-таки связалась с ней, да?

— И что, если даже связалась?

— Не могла найти пару своего возраста?

— Иди к черту, Майлс. Я занята. Что тебе нужно?

— Увидеться с тобой. Срочно.

— А подождать это не может?

— Срочно никогда не ждет. Ты бы не задавала таких вопросов, если бы знала, что я хочу сообщить.

— О, мистер Тайна!

— Вообще-то это имеет отношение к твоей старушке подружке.

— Лидии?

— А есть и другие? Ох, только не говори, что ты начала их коллекционировать.

— Как смешно! Ха-ха!

Он заговорил на полтона тише:

— Точнее, это касается не столько предполагаемой владелицы, сколько самой картины. Я всего лишь выполняю кое-какие задания. Разве не ты просила держать глаза открытыми и сигнализировать об опасности?

— И?

— В час дня. «Де Ярен». На Ниуве-Доленстраат. Ну, ты знаешь, заведение, где всегда полно придурков вроде нас с тобой.

— Ты действительно что-то раскопал?

Пауза. Она услышала, как он дышит, и представила его глаза с прыгающими в них озорными чертиками. Но когда Майлс снова заговорил, голос его прозвучал почти бесстрастно. Как будто он вытирал нос или пытался не шевелить губами по каким-то одному ему известным причинам.

— Странное дело. Никогда не встречал ничего подобного. В общем — сама решишь, когда узнаешь.

В «Де Ярене» Майлс ел соленую селедку. Подняв одну рыбину за хвост, Рут мастерски опустила ее в рот.

— Этот город, — не переставая жевать, сообщила она, — построен на селедке. Не на бриллиантах, не на наркотиках, не на деревянных сваях.

— Как это?

— А кто его основал? Рыбак, ловивший в Амстеле селедку, так? Даже чертовы португальцы появились здесь потому, что возили из Португалии соль.

— Соль для селедок?

— Соль для селедок, — подтвердила, с трудом проглотив кусок, Рут.

— У меня для тебя тоже есть несколько свеженьких, правда, не соленых, а копченых. — Майлс похлопал по кейсу.

— Что?

— Ничего. Забудь. Английская идиома. Не переводится.

С улицы донеслись звуки шарманки — хрип механических клапанов и труб. Рут прислушалась, стараясь уловить мелодию. Старая матросская песня напомнила о детстве и об обычае бросать из окна в шарманщика завернутую в бумагу монетку. Полузакрыв глаза, она слушала, и Майлс, чувствуя ее настроение, не спешил делиться новостями.

Даже сейчас, в минуту покоя, поза этой молодой, небрежно одетой женщины с короткими светлыми волосами дышала спокойной грацией и достоинством. И он откликнулся на нее с той особой, свойственной только толстякам чувствительностью к физической красоте и граничащим с болью восхищением.

Мелодия сменилась.

— Эй, ты еще с нами? — спросил Майлс.

— А то.

Рут тряхнула головой, словно выходя из транса.

Большое, просторное кафе — залитый светом колодец из стекла и полированного дерева — было заполнено лишь наполовину. Мужчины в вельветовых брюках перелистывали страницы утренних газет. Их подружки болтали о своем, склонясь над тарелками с низкокалорийной пастой и полосками копченого лосося. Несколько пареньков возились с мобильным телефоном.

Рут подозвала проходившего мимо официанта и заказала горячий шоколад и полпорции оладий.

— Ладно, Майлс, выкладывай. Хватит дурака валять. Переходи к делу. Зачем мы здесь? Расскажи все мамочке. — Она скрестила руки на столе и нахмурилась.

Он сделал то же самое, неосознанно скопировав ее жест.

— Серьезно?

— Серьезно.

Майлс подался вперед:

— У меня было немного свободного времени в Роттердаме и Лейдене. Решил заняться ван дер Хейденом. Не ради тебя или старушки. Профессиональное любопытство. В тех ярлычках на задней стороне картины было что-то такое, что не давало покоя. Не знаю… В общем, она не выходила у меня из головы.

— Продолжай.

— Вернемся немного назад. Там была старая этикетка, помнишь? Йоханнес ван дер Хейден. Амстердам. Мидль, а потом что-то вроде кода. За ним шла надпись, согласно которой картина была переправлена из Альт-Аусзее в Мюнхенский коллекционный пункт. В общем, ярлыков много, а мы ведь с тобой понимаем, что за этим стоит, верно? Но что-то не складывалось. Тогда я заглянул в заявление Скиля, то, что принимал Каброль, и все моментально встало на свои места. Ну ладно, почти все. Скажем так, выстроилась определенная логическая последовательность.

— Лидия называла Скиля хранителем. Картину отдали ему на время войны на сохранение, но он ее продал. По словам Лидии, ради собственной выгоды. Скиль утверждает, что имела место так называемая принудительная продажа. После войны он предложил ван дер Хейденам символическую компенсацию. Лидия была против, не желала принимать подачку, но ее брат, Сандер, согласился. — Рут пожала плечами и подняла брови. — Знакомая история, верно? Что-то подобное мы уже слышали. Она предполагает, что он получил намного больше.

— С точки зрения скептика, прав на картину у Скиля больше. Кто может доказать, что сделка была принудительная? Никто. Но он утверждает, что так оно и было, и у нас нет никаких оснований ставить его слова под сомнение, пусть даже он и не может предъявить квитанцию или расписку. В конце концов, по твоим же словам, Лидия и с братом не соглашалась. Да, в соответствии с голландскими законами все соглашения с нацистами считаются незаконными и недействительными. Но принудительные сделки — это, говоря правовым языком, «серая зона». Они имели место, хотя степень принуждения варьировалась. На мой взгляд, зацепиться особенно не за что. Нужно еще раз спокойно и беспристрастно рассмотреть все свидетельства и доказательства, а потом уж решать, что делать дальше.

— Решать будем не мы.

— Совершенно верно. Знакомство со старухой может повлиять на твою объективность. Речь идет уже о сговоре…

— Перестань! — Рут хлопнула ладонью по столу, и Майлс вздрогнул.

Вокруг стало тихо.

К ним повернулись.

— Давай внесем ясность. Я ее не искала. Просто наши пути пересеклись. Чисто случайно. Я всего лишь помогла оформить заявление. Она старый человек. Ты это понимаешь? Может быть, у себя в Лондоне вы толкаете стариков под колеса даблдеккеров, чтобы сэкономить на пенсиях, но мы здесь стараемся вести себя как люди. По-моему, у нее болезнь Альцгеймера. В любом случае она плохо разбирается в таких вещах, а помочь ей некому. — Рут на мгновение остановилась, вспомнив произошедшую всего полчаса назад на ее глазах смену караула у ворот дворца защищаемой ею старухи. — Пойми, Майлс, я ничего не решаю. Координатор у нас Каброль. Взвешивать все доказательства будут они, он и комитет. Я же не подделываю никакие документы. И давления ни на кого не оказываю. Не я бросаю кости. Я только помогла ей представить дело так, как надо. Можешь назвать это секретарской работой.

— Скилю тоже есть что представить.

— Нисколько не сомневаюсь. Принудительная сделка. Владелец галереи заключил принудительную сделку. Но от меня-то ты чего ждешь? Чтобы я и за него отпечатала письма?

Майлс вздохнул и покачал головой:

— Какая ты нервная.

— Конечно, нервная. Жара да маленькая зарплата — станешь нервной.

— Позволь только кое в чем тебя поправить. Скиль не владелец галереи и никогда им не был. Он бизнесмен. А вот Алоис Мидль — помнишь имя на первом ярлыке? — был дилером и близким знакомым Скиля.

Рут навострила уши.

— Алоис Мидль?

— Знакомое имя? Немецкий бизнесмен и банкир. Жил в Нидерландах. Жена — еврейка. Замешан во многих не вполне ясных делишках. Например, в контрабанде алмазов. Пытался даже купить участок на побережье Лабрадора, чтобы поставлять в фатерлянд строительный лес.

— Мелочи. — Рут пожала плечами.

— Согласен. В наши дни он продавал бы мусор из Всемирного торгового центра в сувенирных коробочках. Что касается его планов насчет Лабрадора, то канадское правительство быстро смекнуло, что к чему.

— Ты упомянул алмазы. Разве Скиль не этим же занимался? Лидия говорила что-то…

— Занимался. До этого мы еще дойдем. Но вернемся к Мидлю. Что ты знаешь о нем?

Горячий шоколад уже прибыл, а вот оладьи не спешили. Рут оглянулась, спрашивая себя, что с ними могло случиться. После утреннего сражения с пауками она была настроена по-боевому. Но сейчас следовало перейти на другую волну.

— Если не ошибаюсь, он был в тесных отношениях с Зейсс-Инквартом и Мюльманном, верно? С канцлером и государственным секретарем по искусству. Но проворачивал и свои делишки. Запугивал дилеров-евреев, заставлял их продавать по дешевке. Аргумент был такой: продавайте поскорее, пока нехорошие фашисты все не конфисковали. Он и Питер де Бур. Это ведь они играли ключевую роль в передаче голландских предметов искусства в руки немцев. Я права или ошибаюсь?

Майлс одобрительно закивал и наклонился вперед. Рыжеватый хвостик сполз на воротник клетчатой рубашки.

— Все так. Те, кто посмышленей, вроде Вехта или Гудстиккера, вывезли свое добро из страны еще раньше и пытались спасти все, что можно. Но Мидль имел надежную страховку в лице самого рейхсмаршала Геринга. Был знаком с его сестрой, появлялся в Каринхолле, резиденции Геринга под Берлином. Рейхсмаршал ведь и сам считал себя большим ценителем искусства.

— Как говорится, человек сомнительных вкусов.

— Точно. Но я имею в виду другое; его любимая картина Вермера, «Иисус и неверная жена», была откровенной подделкой. А еще ему нравились Кранах, Ян Брейгель, Рубенс и, конечно, Рембрандт. Старые мастера. Классика. Вообще, если подумать, нацисты не коллекционировали только то, что сами объявляли современным нацистским искусством. Знали, что все это полная чушь. И Гитлер это тоже понимал.

— Уж лучше бы он писал свои акварели, — сказала Рут, помешивая ложечкой шоколад.

— Вот и моя тетя Айви то же самое говорит. Вернемся, однако, к Герингу. В Амстердам он наведывался довольно часто и главным образом за покупками. Для него это было чем-то вроде сеанса розничной терапии. Война ведь дело нелегкое, хотелось иногда и расслабиться. Офис Мюльманна открыл для Геринга и Гитлера особые счета для покупки предметов искусства, и Геринг обычно заранее отправлял сюда своего куратора, Вальтера Хофера, а уже потом, когда товар был отобран, и сам наведывался с инспекцией. Как, например, в мае 1941-го, перед Дюнкерком. Покупал пару-тройку вещиц, а потом отправлялся в ночной клуб. Вино, женщины, песни. Приезжал главным образом ради этого. Ну так вот. У Геринга был Хофер, а на подхвате у Мюльманна был Эдуард Плецш, берлинский эксперт по голландскому искусству. Как и Хофер, он тоже изучал коллекции на предмет покупки или конфискации.

— И что же случилось с Мидлем?

— Перехожу к нему. В мае 1941-го, когда в Амстердам приехал Хофер, Мидль представил ему несколько коллекций. Хофер выступал в качестве советника. Мидль покупал. И не по мелочам. Был здесь такой банкир, Франц Кениг. Между прочим, не еврей, а немец. У Кенига возникли какие-то денежные затруднения, справиться с которыми помогли девять полотен Рубенса. По предложениям Мидля право первого выбора было у Геринга, а Хофер брал свое на перепродажах. Так вот они и работали. Между прочим, в тот приезд Хофера Мидль как раз занимался покупкой «Лиро». Так что Хофер был авангардом Геринга, а Мидль — авангардом Хофера. И Мидль всегда помогал Хоферу держаться на пару шагов впереди.

— На пару шагов впереди кого?

— Ну, прежде всего впереди фюрера. Эти двое, Геринг и Гитлер, воображали себя знатоками искусства. Вот почему Геринг постоянно рыскал в поисках добычи, надеясь урвать что-нибудь ценное раньше шефа. Именно Мидль навел Хофера на «Мадонну с младенцем» Кранаха. Его большой удачей была фирма Гудстиккера, служившая в качестве прикрытия. Помнишь, этим еще занимался Каброль? Потом Герингу припомнили кое-что на Нюрнбергском процессе. Мидль забрал себе все: и имя Гудстиккера, и его собственность. Замок Ниенроде, виллу Оостермеер, Амстердамскую галерею. Но на всех актах о продаже стояла фамилия Хофера. Почему? Потому что Геринг поднасобирал деньжат да и купил шестьсот картин, включая того самого Кранаха. Мидль… Это имя встречается везде. Как тот пенни из пословицы.

Проходивший мимо официант нагло отвернулся, и Рут решительно схватила его за руку.

— Вы же не забыли обо мне, а? — ласково спросила она.

Принеся извинения и уверив Рут в надежности своей памяти, он поспешно удалился.

— Вот что, Майлс, ты засыпал меня деталями. Но какое все это имеет отношение к ван дер Хейдену?

— Йоханнес ван дер Хейден. Амстердам, Мидль. К 41. RG. 937. Код Хофера. Мидль значится посредником, который и прижал Скиля. По крайней мере именно это нам внушает сам Скиль. A RG — это, разумеется, покупатель.

— RG. Рейхсмаршал Геринг.

— В самую точку. Ублюдок в белом мундире с золотыми пуговицами. Ничего особенного, верно? И никаких документов. Ни одной купчей. Скиль утверждает, что их и не было. Говорит, что получил тысячу флоринов наличными.

— По тем временам неплохие деньги.

— Наверное. За неизвестную картину малоизвестного голландского художника восемнадцатого века. Но это при условии, что оценка справедлива. Судя по всему, Мидль увидел картину в доме Скиля и поступил с ним по-свински. Не знаю почему, но он решил, что картина — класс. А где класс, там, естественно, и деньги. Купчей, как я уже сказал, нет, но Скиль все записывал. По датам сходится — в то время в городе были они все: Мидль, Хофер и Геринг.

— Это можно было узнать и в местной библиотеке.

— Согласен. Но давай предположим, что он говорит правду. В таком случае возникает закономерный вопрос: чем неизвестная картина малоизвестного и — будем откровенны — посредственного голландского художника восемнадцатого века так приглянулась главнокомандующему люфтваффе?

— Сдаюсь. Я бы взяла деньги.

— Дальше — хуже. Помнишь чернильную пометку? Имперский орел и текст: «Линц. № AR 6927». Линц — это что?

— Линц — это Линц. Никаких акронимов здесь нет. Милый австрийский городок неподалеку от Зальцбурга. Уютное местечко. Чудесные альпийские виды зимой. Летом можно послушать, как коровы звенят колокольчиками. Не хватает только солидного музея искусств.

— Все правильно.

— В котором можно было бы повесить семь с лишним тысяч картин, украденных из частных и общественных коллекций, что составляет примерно треть культурного богатства западного мира?

— Умница! Здесь — Брейгель, там — Леонардо… Линц ведь был родным городом Гитлера. И именно там старина Адольф вознамерился отгрохать свой Фюрермузеум. В центре — огромный культурный комплекс. Никакого современного искусства. Для него место уже определено — Хаус дер Дойче Кунст. Только настоящая, дорогая старина. В последние дни, в бункере, Гитлер занимался тем, что изучал архитектурную модель музея своей мечты, своей гордости и радости. За день до того, как пустить пулю в лоб, он передал всю коллекцию германскому народу. Думал, что британцы и американцы сцепятся с русскими. Ему и в голову не приходило, что Германию нарежут, как ливерную колбасу, что большая часть трофеев вернется к прежним владельцам. Рассчитывал, что его восхитительный музей — бог знает, каким образом — возродится из пепла подобно Фениксу.

— Да уж, скотина, каких поискать. Впрочем, остальные не лучше. И притом эти дикари считали себя культурными людьми.

— Я этого тоже не понимаю. А ведь культурная политика была неотъемлемой частью геноцида. Гитлер, Геббельс, Гиммлер, Геринг, Розенберг, Риббентроп — все эти псевдоценители искусства — общались через символы и мифы. Собранная для Линца коллекция была окончательной версией нового культурного канона, грандиозной перетасовки исторических икон.

Рут улыбнулась и покачала головой:

— Позволь кое-что уточнить. Ты хочешь сказать, что картина ван дер Хейдена предназначалась для музея в Линце? Или я что-то не так поняла?

— На это указывает чернильный штамп. Ты сама видела. Линц — это Гитлер. И еще доктор Ганс Поссе, его специальный эмиссар. Вместе, действуя через своих агентов, они потратили сто шестьдесят три миллиона рейхсмарок на экспонаты для нового музея. Никакой шелухи. Только сливки. Эти люди были величайшими коллекционерами в истории. Картина твоей Лидии была лишь одной из огромного списка. Одной из тысяч, верно. Но все равно странно. Если мой сценарий верен, вопрос все равно остается: что привлекло к ней внимание сначала Геринга, а потом Гитлера?

— Ох, Майлс, перестань! Уж не хочешь ли ты сказать, что они и в самом деле дрались за нее? С соблюдением всех правил маркиза Куинсберри[6] и все такое? — Рут похлопала его по руке. — На кого бы они были похожи? На Лорела и Харди[7]! Или на Чаплина… ну, знаешь, в «Великом диктаторе»!

— Гитлер был… Да что говорить, Гитлер — это Гитлер. Получал все, что хотел. Никто не смел встать на его пути. Но вспоминается один случай. В музее «Крёллер-Мюллер». На Гиммлера произвели впечатление три купленные им в Германии картины: «Портрет дамы» Брюна-старшего, «Венера» Кранаха и еще одна «Венера» — Ганса Бальдунга Гриена. Он посчитал, что цена была установлена слишком низкая, и картины должны вернуться в Германию, естественно, в его частную коллекцию. Сказано — сделано. Геринг отправил к директору музея Каэтана Мюльманна. Картины он получил, но одну из них ему пришлось отдать. Ганс Поссе, директор музея в Линце, написал Мартину Борману письмо, в котором сообщил, что «Венера» Бальдунга Гриена является шедевром германского Ренессанса. Гитлер, прослышав об этом, приказал отправить ее в Линц. Геринг ничего не мог поделать.

— И что?

— Давай предположим, что нечто подобное произошло и в данном случае — покупка картины для Геринга через Мидля и ее последующая перекупка для Линца.

— То есть Хофер просто не успел сыграть на опережение.

— Похоже.

— Но почему именно эта картина? Почему ван дер Хейден? Все равно не понимаю.

— Попробуем поразмышлять вслух. Ван дер Хейден — голландец. Нацисты считали Голландию, Фландрию и Люксембург нордическим рейхом. Объявить голландские шедевры достоянием германской культуры было гораздо легче, чем, например, греческие вазы или итальянские фрески. И великое голландское искусство семнадцатого века было бы подходящим исходным пунктом для нового порядка, новой ортодоксии.

— Ван дер Хейден жил в восемнадцатом веке. Это точно. И ни век, ни сам художник ничего особенного собой не представляют.

Майлс вздохнул и пожал плечами:

— Я тоже не понимаю. Что-то мы упустили. Но я не закончил. Подвернулось еще кое-что странное.

Покружив по залу, к столику подошел официант с оладьями. Посыпанные сахарной пудрой, плавающие в золотистом растопленном масле, они издавали густой, горячий аромат. Рут с жадностью принялась за еду.

— Вижу, ты времени зря не терял, — пробормотала она с набитым ртом.

— Держись за меня, малышка. Со мной не пропадешь. Не повеселишься, но кое-что полезное узнаешь. — Некоторое время он с интересом наблюдал, как она ест, потом извинился и вышел в туалет.

Едва Майлс вернулся, как у нее зазвонил мобильный. Рут выудила его из кармана пальто и нажала на кнопку.

— Лидия говорила, что с картиной связана какая-то история. Ее знал Сандер. Наверное, унес тайну с собой в могилу.

— Ничего. Мы его выкопаем.

Она взглянула на дисплей, выругалась и вскочила, дико озираясь по сторонам.

— В чем дело? — забеспокоился Майлс.

— Посмотри сам. — Она протянула телефон. Текст эсэмэс-сообщения гласил: «Bon appétit[8], Chickenshit»[9].

Майлс тоже покрутил головой:

— Знаешь, кто это?

Рут еще раз посмотрела на экран.

— Черт бы его побрал! Наверное, кто-то так шутит.

Она уже не вертелась, а методично обводила зал внимательным, цепким взглядом, останавливаясь на каждом лице. Когда кто-то отворачивался, она ждала, пока он снова повернется. Потом вышла из-за стола, прошлась до бара и вернулась, уже кипя от злости. Несколько посетителей замерли над тарелками, ожидая, пока она сядет.

— Ну? — спросил Майлс.

— Я здесь никого не знаю.

— А эти штуки не показывают, кто прислал сообщение?

Рут взглянула на экран.

— Только номер. Посмотри.

47 107,8682.

— Странно, — добавила она. — Сорок семь может быть кодом страны.

— Да. Санта-Клаус или Гринч[10]. Звонят из заснеженной Норвегии. Сомневаюсь, что это номер телефона. Подумай сама. Сейчас время ленча. Твой шутник не обязательно здесь. Возможно, он просто рассчитал, что ты, как и все остальные, сидишь в каком-то кафе.

— Почему ты думаешь, что это он? — сердито бросила Рут.

— Хорошо, пусть она. Он или она. Кто-то, знакомый с базовым французским и английским.

— А?

Bon appétit и chickenshit.

— Господи, Шерлок Холмс нашелся…

Майлс принял обиженный вид.

— Милочка, я всего лишь пытаюсь помочь. Весьма вероятно, что сообщение прислал человек, которого здесь нет. Хотя, с другой стороны, он может быть и здесь. Откуда мне знать.

Они еще раз огляделись, однако звонивший не оправдал надежд — не поднялся и не снял маску.

Не повезло.

Никто даже глазом не моргнул.

— Отзвонись, — посоветовал Майлс. — Набери тот же номер.

Она так и сделала, но ничей телефон не отозвался ответным рингтоном.

— Ничего. Знаешь, Майлс, это не настоящий номер.

— Слово chickenshit тебе ничего не говорит?

Рут даже не улыбнулась.

— В каком смысле? Знаю ли я, что оно означает? Фекальная масса, продукт выделения известной своей тупостью домашней птицы. Как тебе это?

— Не совсем то, чего я ждал. Любое слово может иметь ласкательный оттенок. Мало ли как люди друг друга называют.

— Послушай, я не знаю, кто у тебя друзья или любовники, но если слово chickenshit в твоем словаре имеет ласкательный оттенок, то я, должно быть, совсем не в курсе последних тенденций в гей-сленге.

Майлс покачал головой:

— Боже! Как тебе, наверное, трудно.

— Что?

— Существовать в женском теле.

Рут замолчала. Отодвинула тарелку с недоеденными оладьями. Насупилась. Ей было не по себе. Ее почти трясло.

— Пойдем отсюда, а? Что-то мне это все не нравится.

— Плохой день?

— Знаешь, слова ведь тоже ранят. Да еще все эти веселые разговоры о нацистах. Послушай, Майлс, у меня мурашки бегают по спине. Черт возьми, ты понимаешь, о чем я?

— Похоже, мы собираемся станцевать с самим дьяволом, Рут.

— Не знаю, что ты имеешь в виду, но я предпочла бы оказаться в менее людном месте. — Она подняла голову, встретилась с ним взглядом и наконец пришла в себя. — И, Майлс, извини, ладно?

Мистер Мун наклонился вперед, насколько позволял кругленький животик, и уставился на люк камбуза. Он поглядывал на него все утро через окно магазина, но в конце концов любопытство взяло верх и вытащило его на улицу. Несмотря на то что верхняя часть тела накренилась под острым углом, яркий галстук остался на месте, надежно пришпиленный к свежевыстиранной голубой рубашке серебряным зубчатым зажимом. В таком положении и застала соседа Рут, когда подкатила к барже на велосипеде.

Скрипнули тормоза.

Ее взгляд проследовал по траектории его взгляда.

Теперь они вместе изучали материализовавшиеся утром новые граффити. Тогда Рут удостоила их лишь мимолетным вниманием. Как обычно, использовался распылитель. Отвратительная красная краска напоминала бычью кровь, но вместо стандартных цитат или туповатых персонажей мультиков глазам ее предстал странный символ: шестиконечная звезда с кружком в центре и еще одним кружком, поменьше, внутри первого.

Мальчишки?

— Фашисты! — пробормотала она, еще находясь под впечатлением рассказов Майлса.

Ни на носу, ни на борту ничего больше не было. Ни свастик. Ни слоганов. Ничего такого, что подтверждало бы или опровергало ее первоначальную версию.

— Шестиконечная. Это звезда Давида.

— Вы еврейка?

— Нет.

— И не желтая. К тому же в ней два кружка. Да, древний…

— Древний что?

— Символ. Древний символ. Это не звезда Давида. Круг на гексаграмме. Иногда бывает еще и крест наверху. У меня в магазине много таких картинок.

— Покажете мне, ладно?

— Конечно, но не сейчас.

— Рано закрываетесь?

— Нет, дело не во мне — в вас. У вас гости.

Он поднял указательный палец, перехваченный экзотическим серебряным кольцом, и нацелил его на распахнутый люк задней каюты.

Рут выругалась и прислонила велосипед к дереву.

— Если хотите, я пойду с вами.

Они прокрались по трапу и на цыпочках прошли по палубе к раскрытому люку. Рут приложила палец к губам и прислушалась.

Сначала ничего. Потом шум бегущей воды. Звон металла.

Рут и мистер Мун переглянулись.

— Я позвоню в полицию? — прошептал он.

— Может быть, через минуту. Сначала посмотрим. Если там кто-то чужой, захлопнем люк и запрем его там.

Она легла на живот и опустила голову в люк.

— Ну же! Кто, черт возьми, там? Что вы делаете на моей барже? — Голос дрогнул, что удивило ее саму. Она дрожала. От страха и злости.

На фоне двери камбуза появился тонкий силуэт.

Неизвестный вытирал полотенцем чашку.

— Ты когда-нибудь моешь посуду? — спросил женский голос. — Я пообещала себе, что не стану, но в конце концов пришлось. — Женщина шагнула на свет. — Рут, ты в порядке?

— Что ты здесь делаешь, Жожо?

— Ты же сама меня пригласила! Сказала, что мне понравится твоя баржа, что я могу прийти в любое время, когда захочу. Неужели забыла? Ты же дала мне ключ. — Она поднялась по ступенькам и увидела мистера Муна. — О, привет! Рут, ты не собираешься представить меня своему другу?

— Как там у вас, в административном корпусе? — поинтересовалась библиотекарша, гладя на заполняющего бланк заказа Майлса. — Уже греет?

— Да, греет, — ответила Рут. — Мы просто ждем, пока мозги немного оттают.

Девушка взяла листок, и Майлс уселся на большой дубовый стол. Рут осторожно пристроилась спиной к горячей батарее.

— Так вот где у тебя мозги, — заметил Майлс.

Вместо ответа она показала ему средний палец.

Было утро понедельника, так что библиотека пока пустовала. Зима не сдавалась, обрушив на город снег, сибирские ветры и закрыв небо стылыми свинцово-серыми тучами. Они специально пришли пораньше, зная, что Каброль и Тиммерманс появятся только через час-полтора.

— Дай посмотреть еще разок, — уже серьезно сказал Майлс и протянул руку. Лицо у него было красным от мороза, а челюсть едва ворочалась.

Рут достала распечатку. Он молча прочитал письмо и вернул ей.

— Я и не знала, что электронные письма можно посылать анонимно.

Он пошевелил бровями.

— Я тоже. И что собираешься с этим делать?

— А что ты предлагаешь?

— Либо это какой-то псих, либо кто-то довольно убедительно им прикидывается.

— Спасибо за помощь, — съязвила Рут, — но ты так и не ответил.

— Насколько я знаю, дешевой риторикой тебя не проймешь, а значит, есть шансы, что он еще даст о себе знать. Если это не блеф, то получается, что парню известен каждый твой шаг.

— Должна сказать, на тебя всегда можно положиться. И подскажешь, и поможешь, и ободришь. Огромное спасибо, Майлс.

— Ты не одинока, милая. Если он следит за тобой, то следит и за мной. Извини, я должен был сказать: он или она. Мы все в поле зрения этого всевидящего глаза.

— Что, даже и сейчас?

Они оба инстинктивно обернулись и, встретившись глазами, в унисон рассмеялись.

Вернулась библиотекарша с большой папкой и, положив ее на стол, стала развязывать черные тесемки.

— Здесь восемь рисунков. Правила обычные. К бумаге не прикасаться, беритесь только за подложку. Не чихать, не кашлять. И никаких чернильных ручек.

Она возвратилась за стоящий на возвышении стол, села и посмотрела на них через полумесяцы стекол.

Они переворачивали рисунки, как огромные негнущиеся страницы. Все наброски были выполнены красным мелом. Пейзаж с мельницами у моря, пара бытовых зарисовок — женщина с рукоделием и играющий рядом ребенок и женщина и мужчина с деревянными коромыслами у колодца. На пяти других художник изобразил беременную женщину, как стоящую, так и лежащую. На последнем рисунке она была без одежды. Все рисунки были одинаково подписаны — «Йоханнес ван дер Хейден».

Молча просмотрев каждый, они вернулись к первому.

— Ну? — спросил Майлс.

— Могу лишь согласиться с тем, что написал Каброль: «…наивны и не представляют ценности». А если хочешь услышать мое личное мнение, то они просто ужасны.

— Единственное хорошее, что о них можно сказать, — чувствуется некоторая свобода.

— Точно подмечено. Неряшливы, неорганизованны и свободны… от каких-либо претензий на что-то. Это, разумеется, с чисто технической точки зрения. С другой стороны, они не лишены шарма. В движении линий, в штриховке… Чувствуется неравнодушие к предмету. Но при этом полная анатомическая безграмотность, согласись? Посмотри хотя бы на этот. У женщины одна рука длиннее другой, лицо совершенно испорчено, у стула не хватает одной ножки. Я уж не трогаю перспективу. Непрофессионально.

Майлс задумчиво кивнул:

— Ты права. Он не умел рисовать.

Некоторое время оба молчали.

Смысл сказанного дошел наконец до Рут. Она фыркнула и пожала плечами:

— Вот именно! Не умел рисовать. Сначала не умел. Но позднее, когда писал «Спящую женщину с мимозой», уже умел. Вот в чем все дело. Здесь у нас возникает лакуна. Рисунки — юношеское увлечение. Потом Йоханнес прошел неплохую школу. У кого он учился? Может быть, у Корнелиса Плооса ван Амстеля, если тот еще был рядом. Надо будет проверить даты. Но все равно у нас есть только восемь набросков и одна живописная картина. Все остальное — провал.

— Пустые рамы, — протянул Майлс и посмотрел на часы. — Пойдем?

Несколько минут спустя, перейдя в запасники Государственного музея, они поставили на мольберт маленькую картину. Майлс подстроил галогенную лампу так, чтобы свет падал прямо на холст. Старые масляные краски мгновенно ожили, словно вспыхнули.

Мягкий бледно-голубой цвет атласного платья поражал своей насыщенностью. Под лучами света платье словно испускало серебристое сияние, позволяя не столько видеть, сколько ощущать скрытое под искусно выписанными складками тело — ноги, колени, бедра.

Столь же реалистично выглядели и взъерошенные темные волосы, в которых словно запутались оранжевые блики мимозы. Один выбившийся из пряди волосок как будто повис в воздухе, и Рут с трудом подавила желание протянуть руку и пригладить его.

Ей казалось, что картина изменилась с того раза, когда они впервые рассматривали ее. Теперь в ней проступили и сложность деталей, и глубина скрытых эмоций — казалось, персонажи только что сделали перерыв на кофе и вернулись в прежние, с едва заметными вариациями, позы.

Рут чувствовала тепло лица спящей, жар струящейся по ее жилам крови, красоту расслабленного тела, незащищенное изящество маленьких обнаженных ног. Она слышала ее дыхание. Улавливала меланхолическую отстраненность мужчины, повернувшегося спиной к художнику и тоскливо созерцающего улицу старого Амстердама. Она даже ощущала контакт плеча с оконной рамой, как будто сама стояла там.

Теперь внимание привлекли и другие, в прошлый раз не замеченные детали: текстура волокон и сучки темных досок пола; спящий голубь на коньке крыши стоящего через дорогу дома; обуглившееся полено и горка золы в камине; куб из цветного стекла на каминной полке.

Рут вынула из сумки цифровой фотоаппарат, щелкнула несколько раз, слегка меняя угол, и отступила, растерянная.

— Какой контраст, а? Я имею в виду — с рисунками.

— Да уж. Полотно лежало на медном основании, а оно очень ровное. На таком хорошо получаются мелкие детали. На холсте или дереве такого эффекта не получишь — мешала бы сама текстура.

Они посмотрели друг на друга.

— Нравится все больше, верно?

Майлс не ответил, но перевернул картину, тщательно осмотрел угловые клинья, потом вытащил все четыре, снял заднюю доску и вынул картину из позолоченной рамы. Раму он отставил в сторону, картину вернул на место, а галогенную лампу направил так, чтобы свет падал на медную основу сбоку.

— Ну, что ты на это скажешь?

Рут подошла ближе.

— Черт, в прошлый раз не заметили. Помнишь, я лишь сдвинул заднюю доску? Была бы голова на месте, догадался бы и тогда.

В углу, как и раньше, стояла выцарапанная на металле дата — 1758, но посередине медного четырехугольника красовался необычный знак: шестиконечная звезда с кружком в центре, внутри которого был виден еще один кружок, помельче. По одну сторону от звезды Рут обнаружила полумесяц, по другую — некую вытянутую фигуру вроде прямоугольника, пересеченную прямой горизонтальной линией. Вокруг центральной группы символов шла полукругом непонятная цифровая последовательность; другая пирамида чисел располагалась над звездой.

Рут ахнула, и Майлс вопросительно взглянул на нее.

— У меня дома такая звезда, — сказала она.

— Что, на барже?

— Точнее, на крышке люка. Граффити. У наших местных мазил появилась тяга к эзотерике. В следующий раз они, чего доброго, потребуют с меня плату.

— Ты знаешь, что она означает?

— Ни фига я не знаю. Собиралась спросить у мистера Муна, но закрутилась с делами и забыла.

— Собиралась спросить… кого?

— А тебе эти знаки что-нибудь говорят? — не отвечая на вопрос, спросила Рут.

— Нет. Выглядят, согласен, немного эзотерично. Что-то в духе старины Калиостро. Щелкни, ладно?

Рут не заставила просить дважды, но скривилась, едва посмотрев на жидкокристаллический видоискатель.

— Слабое разрешение. — Она сделала пару снимков и снова подошла к картине. — У тебя карандаш есть? Обычный карандаш.

— Конечно.

Рут перенесла картину к столу и положила лицевой стороной вниз. Потом вытянула с кронштейна длинную полоску шелковистой бумаги, в которую заворачивали перед отправкой на хранение хрупкие предметы, отрезала ножницами нужную длину и, положив бумагу на картину, разгладила ладонью.

— Скотч?

Майлс покачал головой. К счастью, в сумочке нашелся лейкопластырь. Рут разрезала его на квадратики, закрепила ими бумагу и осторожно, стараясь не пропустить ни одной детали, принялась копировать на бумагу все знаки и цифры.

— Отличная работа, — восхищенно произнес Майлс. — Это ведь называется притиранием, верно?

— Что?

— Я, бывало, занимался этим на каникулах с отцом. Одно из излюбленных времяпрепровождений в старой доброй Англии. Наряду с трейнспоттингом[12] и запуском в штаны живых хорьков.

— Верю на слово, Майлс.

Когда она закончила, они вместе оценили полученный результат. И цифры, и символы ясно проступили на бумаге. Рут отклеила лист и тщательно сложила. Майлс вернул на место картину.

Она села на пол, обхватив себя за колени. Толстяк англичанин прислонился к столу.

— Знаю, о чем ты думаешь, — сказал он.

— И о чем же?

— Ты думаешь о Скиле.

— А ты нет? Кому еще надо отпугнуть меня от Бэгз? Не считая серой бюрократической машины по имени коллекция «НК», он единственный, кому есть от этого выгода. Но все равно получается бессмыслица.

— Объясни.

— Его тактика. Она какая-то несуразная. А что бы ты сделал на его месте? Спокойно ждал решения комиссии?

— Можно и не дождаться. Особенно если учесть, что некая исследовательница, обязанная быть справедливой и беспристрастной, втайне объединилась с соперником и…

— Да пошел ты! — Рут в отчаянии тряхнула головой. — Значит, по-твоему, я должна держаться от нее подальше? — Она нервно вгрызлась в ноготь на мизинце.

— Нет. Если хочешь знать мое личное мнение…

— Ну-ну!

— Не отступай.

— Почему?

— Во-первых, из-за тех писем, о которых ты мне рассказывала. Письмах самого ван дер Хейдена.

— Боже, я пыталась их найти, но ты бы видел, какой там бардак. Это что-то! Пресловутый стог сена с той самой иголкой. Можешь мне поверить. Кстати, старушка избавляется от своих кошек, так что если твоему Свеекибуду нужна компания…

— Боже упаси.

— Знаешь, Майлс, — подумав, добавила Рут, — я не знаю, кем надо быть, чтобы назвать кота Свеекибудом. Ничего удивительного, что он ведет себя неадекватно. Откуда ты взял такую кличку?

— Понятия не имею. Просто пришло на ум. И мне показалось, что ему такое имя в самый раз.

Рут недоверчиво уставилась на него:

— Интересно, а тебя он как называет?

— Наверное, Консервным Ножом. И, милая, не уходи от темы.

— На чем мы остановились?

— На Лидии. Она с тобой откровенна?

— Раньше я так думала. Сейчас уже не уверена.

Майлс повернулся к ней широкой спиной — клетчатая рубашка, широченные вельветовые штаны — и, вынув из кармана перочинный нож и носовой платок, занялся картиной.

— Послушай, — добавила Рут после секундной паузы, — если отвлечься от кошек и пенсионеров, думаю, нам стоит поговорить с Кабролем. По крайней мере выложить на стол кое-какие карты. Что плохого в том, что мы провели некоторые изыскания? Человек переворачивает камень, и что он там видит? Что-то ползающее и шевелящееся. Без этого в нашей работе не обойтись. Плохо, когда открытие держишь при себе. То есть, я хочу сказать, что ситуацию ведь нужно рассматривать и в исторической плоскости. Пусть мы — или, если хочешь, я — насолили какому-то извращенцу. Но ведь бюро нередко сталкивается с подобными случаями. Оно и существует для того, чтобы улаживать конфликты, разве нет? Коллекция «НК», Институт военной документации, Комитет Эккарта — весь реституционный бизнес для того и затеян, чтобы восстанавливать попранную справедливость, причем делать это по возможности скорее, пока не поздно. Мы просеиваем пепел. У одних забираем, другим возвращаем. Понятно, появляются недовольные, и эти недовольные не всегда соглашаются с утратой того, что привыкли считать своим. Но ведь есть же законная процедура. Почему мы так нервничаем? Почему держим все при себе? Чего боимся?

Майлс молчал. Даже не повернулся.

Положил в карман конверт. Выключил лампу. Намотал на руку шнур. Он стоял, понуро опустив плечи, и Рут не видела его лица — только маленькую цыганскую серьгу в мочке правого уха да пухлую, как у хомяка, щеку.

Наконец Майлс повернулся и тяжело прислонился к стене, как будто сам ее подпирал, а не наоборот.

Она заметила, что картина уже в раме.

— Вообще-то ты права, — медленно начал Майлс. — Можешь изложить это все Кабролю. Можешь даже потребовать рассмотреть дело официально. Проблема в том, что в таком случае ты сама напрашиваешься на неприятности. Особенно если будешь продолжать обхаживать старушку. Второй вариант — ты остаешься в тени и позволяешь взяться за дело мне. Хотя, должен заметить, никакой славы я на этом поприще не снищу. Пойми, мы ведь не Карл Бернстайн и Боб Вудворд[13], верно? И раскручиваем мы не Уотергейт и даже не Бэгзгейт. Есть и третий вариант — сидим тихо как мыши и ждем, что будет дальше.

Он отвернулся.

— Что случилось, Майлс? Что-то не так?

Взгляды встретились. Рут никогда не видела его таким мрачным.

— Может быть, — настороженно сказал он.

— Что?

— Ты предложила поговорить с Кабролем. А не думаешь, что он уже обо всем знает?

— Как?

— Во всем этом что-то не совсем так. Каброль здесь на своей территории. Видела заметку о ван дер Хейдене в Интранете? Кто ее написал? То-то. Картиной тоже занимается он. Он оформлял заявления. Так вот, в журнале регистрации их нет. Странно, да? А не хочет ли он оставить ее для себя?

— Зачем?

— Подумай сама.

— Но ты же можешь у него спросить, — напомнила Рут.

Майлс сложил руки на груди и прикрыл глаза, словно стараясь рассмотреть корабль на горизонте.

— Могу. — Он вздохнул. — И кстати, я тут раскопал кое-что. Тебе будет интересно.

— Что?

Майлс достал из кейса карточку.

— Адрес Скиля.

Рут усмехнулась, откинула со лба волосы и поднялась.

— И что ты предлагаешь? Явиться к нему со значком «Chikenshit» на воротнике? Неплохо при условии, что он и есть тот самый псих.

— Делай что хочешь, милая. Я лишь подумал, что тебе будет интересно узнать, где он обретается.

Она недоуменно посмотрела на него и взяла карточку.

Адрес на Кейзерсграхте.

— Ни черта! Майлс! Это же по соседству с Лидией!

— Напротив, — уточнил он. — На другой стороне канале.

— Теперь понятно…

— Теперь понятно что?

— А? О… ничего… просто она сказала кое-что.

Рут вспомнила первый визит к Лидии. «Почему хотите уехать?» — спросила она у старухи. «Мне не нравится здешний вид», — ответила Бэгз.

Среда, 6 февраля, 19.35.

52-я линия.

Рут натянула на уши берет и уткнулась носом в кашемировый шарф, обогреваясь собственным влажным и теплым дыханием.

В какой-то момент, подчиняясь внутреннему толчку, она сорвалась с места, побежала, еще надеясь предупредить его, но скоро остановилась. Бесполезно. Так распорядились высшие силы. Да и Маартен бы только посмеялся над ее детскими предчувствиями и пустыми страхами. «Рут, девочка моя, — сказал бы он, — не переживай ты так. Поверь, я уже большой мальчик! Сам могу о себе позаботиться».

Его гордостью и радостью был старенький «Бру сьюпериор CC100» — «роллс-ройс» среди мотоциклов. Именно на этой модели разбился Лоуренс Аравийский по пути в Клаудс-Хилл. Маартен называл своего любимца Георгом VII. На полной скорости он летел, как выпущенное из пушки ядро. Легендарный англичанин, о чем с гордостью сообщал всем Маартен, даже обгонял на своем звере гоночные машины.

Рут остановилась и наклонилась, стараясь восстановить дыхание. Колени дрожали. Лоб был липким от пота. Кололо в боку, и на глаза наворачивались слезы. Чуть отдышавшись, она выпрямилась, и сорвавшееся с губ облачко пара завихрилось и растаяло в воздухе.

Налетевший с Северного моря ветер прошелся по колючему песчаному тростнику, росшему на склонах дюн, и швырнул в сторону Рут пригоршню мелкого песка, крупинки которого больно ударили по щекам.

Черное пятнышко мотоцикла навсегда исчезло за поворотом дороги. Маартен забыл застегнуть ремни на сумке багажника, и теперь его бумаги были повсюду, разбросанные по заледенелой дороге или кружащие на ветру, как стайки обезумевших белых геометрических птиц Эшера[14]. Она схватила пролетавший мимо листок. Его покрывали второпях нацарапанные числа и эмблемы, которые, оставаясь для нее полной бессмыслицей, лишь добавили отчаяния.

Некоторые двери так и остались наглухо закрытыми до последнего трубного гласа.

Над дюнами поднимался ничуть не тревожимый ветром столб черного дыма и с невероятной энергией устремлялся в небо. Он походил на тропический смерч — такие показывали по телевизору, — но Рут знала, была уверена, что это не погодный феномен, пусть даже необъяснимый и оттого жуткий. Столб был живой, в нем ощущалась жестокая, звериная сила, и он шел прямо на нее. Достигнув определенной высоты, дым словно натолкнулся на невидимый потолок и мгновенно растекся во все стороны, ничуть не утратив при этом своей плотности, как растекшееся по воде окрашенное масло. Жидкий свет зимнего дня потух, и все звуки, как человеческие, так и природные, которые неясно воспринимались ее сознанием, — погребальный фагот корабельного горна, унылые крики чаек и куликов, — внезапно прекратились.

Холод пробрал ее до костей.

Идти дальше или повернуть назад?

Последний луч света прорубил горизонт. Теперь и сама дорога была уже едва различима. Она снова стала ребенком, растерянным и сбитым с толку. Паника поднялась в груди. Чья-то рука сжала ее руку. Пальцы стиснули запястье.

— Идем со мной, — сказал тонкий голос, и она повиновалась.

В сумерках она видела, что ее провожатый одет в бриджи, длинные гетры и толстый красный сюртук, что на голове у него парик с седыми волосами, а под мышкой он держит треуголку.

— Куда мы идем? — спросила она.

Голова повернулась, и под старинным париком проступило сморщенное, сухонькое личико Лидии: водянистые шарики глаз, тонкий посиневший нос, впалые щеки. Парик, как оказалось, был нахлобучен на шерстяную рэперскую шапочку. Старуха усмехалась, скаля пожелтевшие зубы.

— Вопрос, дорогуша, не в том, куда мы идем, — прошипела она, — а в том, кто куда идет.

От нее пахнуло джином и гнилым мясом. На шее блеснула брошь в форме полумесяца.

Рут остановилась, рванула руку, высвобождаясь из цепких тисков старой карги, и поползла вверх по песчаной придорожной насыпи.

Где-то в темноте зазвучали голоса.

Мимо, не заметив ее, прошли, яростно споря о чем-то и отчаянно жестикулируя, Лукас и Клара Аалдерс.

Потом сверху появился Майлс — сначала ноги, потом раскачивающееся под бледно-голубым атласным куполом парашюта грузное тело. Он приземлился с ловкостью заправского парашютиста, церемонно поклонился и, подождав, пока купол ляжет на землю за спиной, раскрыл кулак, из которого гусиными шажками выбежал крошечный заводной Гитлер. Фюрер выбросил руку в нацистском приветствии, и в то же мгновение ладонь осветил пробившийся на секунду сквозь пелену дыма лучик солнца.

Сцена снова погрузилась в темноту.

А Майлс уже держал на ладони миниатюрную дохлую сову с кровавыми полосами на белых перышках грудки.

До Рут долетели горестные крики родителей. Она оглянулась, но никого не увидела.

Майлс улыбнулся, сделал шаг назад, оступился и рухнул в яму.

Позади нее кто-то вскрикнул, потом раздался глухой шлепок, что-то звякнуло. Рут резко повернулась.

Что-то приближалось, и она прищурилась, всматриваясь в темень.

В небо, по направлению к столбу дыма, поднялась громадная, но шаткая лестница, и что-то или кто-то — непонятный комок из плоти и костей — катилось по ней вниз. Неопознанный предмет бухнулся у ее ног и развернулся. Это снова была Лидия. Только теперь уже не в старинном костюме, а совершенно голая. Высохшие груди свисали к дряблому белому животу, а между ними пряталась шестиконечная звезда с двумя концентрическими кружками.

Лидия поднялась, ухватившись за перекладину лестницы. Лицо ее и тело покрывали синяки. Она тяжело, надсадно дышала. В волосах и бровях ползали малюсенькие пауки-орбатиды. Налитые кровью глаза радостно блестели. Вытянув костлявый палец, она указала на лестницу. Голос ее дрожал от волнения.

— Он там, дорогуша! Он там!

— Кто? — Рут невольно напряглась.

— А как ты думаешь? Не зеленый же человек! Он был там все время. Я же говорила тебе, глупая ты курица! Он прокрадывается ночью. Приходит, когда думает, что меня нет. Берегись! Я-то знаю, что у него на уме. Я-то знаю, что ему нужно.

— Что же? — спросила Рут.

Лидия открыла рот, но ничего не сказала.

Рот так и остался открытым, и Рут видела распухший язык и миндалины.

В груди у нее щелкнуло. Потом еще раз. И еще.

Щелчки становились все громче, в них появился ритм, дерганый ритм джаза.

Ритм вдруг сбился. Рут качнуло вперед, как бывает с пассажиром, когда автомобиль начинает останавливаться. Щелчки замедлились, углубились. Тело Рут устремилось вперед. Голова ударилась обо что-то твердое и холодное.

Вокруг суетились люди. Рут слышала их голоса. Чувствовала их тепло. Ощущала их терпеливое ожидание. До нее доходили их запахи, среди которых преобладал запах сырой одежды. Они толкали ее, терлись о ее колени. Их было много. Так много, что и не сосчитать. Кто-то наклонился к ней… к самому уху.

Рут почувствовала дыхание, прикосновение руки к плечу…

Чернокожий мужчина осторожно переступил через алюминиевый порожек раздвижной двери.

За ним проследовал Кид.

— Мафефа?

Чернокожий потер указательным пальцем о большой — универсальный жест для обозначения денег — и сухо усмехнулся.

Рут затаилась. Мужчины не заметили ее. Похоже, оба были довольны, что ускользнули из агрессивной синтетической атмосферы офиса, с его гудящими лампами дневного света и теплым эргономичным рельефным пластиком.

— Деньги любят деньги, — продолжал чернокожий и провел прямую линию от середины широкого, сплюснутого носа в бесконечность. — За милю чуют. Останавливаются на улице, снимают лайковые перчатки и здороваются. «Добрый день, друг мой. Где это мы с вами встречались?» Посмотри туда. — Он кивнул в сторону офисных зданий в районе вокзала и выпятил живот под застегнутым на все пуговицы пиджаком. — Люди в костюмах. Парни, построившее все это. Они знают, что к чему. Знают, как извлекать прибыль. Знают, как набивать карманы. Либо ты даешь прибыль, Томас, либо нет. Третьего не дано.

Второй мужчина вздохнул.

— А ты не сдаешься, Камерон.

Чернокожий рассмеялся. Смех у него был особенный: высокий, пронзительный, удивительно контрастировавший с гулким, громыхающим голосом и немного маниакальный, как будто смеялся не он сам, а некий крошечный персонаж мультика, спрятавшийся в его животе.

— Нет, не сдаюсь! В тот день, когда я опущу руки, мне останется только лечь и умереть! — Он подбросил орешек и, резко откинув голову, поймал его в рот. Но уже в следующее мгновение от хорошего настроения не осталось и следа. — Ты проссываешь жизнь, братишка, — пробормотал он и, картинно фыркнув, отвернулся.

Кид не ответил, чем только добавил масла в разгоравшийся огонек раздражения своего собеседника.

— Я скажу, почему у них ничего не получается. — Чернокожий показал пальцем через плечо, имея в виду, очевидно, собравшихся на вечеринку. — Потому что они всего лишь жалкая кучка болванов вроде тебя. Без обид, Томас. Их никто не слушает, и тебя никто слушать не станет. Понимаешь, о чем я? Ты малявка, сопляк. Всегда им был и им умрешь.

Второй снова не отреагировал, но в его молчании ощущалось напряжение, как будто он сдерживал себя лишь усилием воли, заставляя не поддаваться на провокацию.

Черный понял, что переступил черту и зашел слишком далеко, а потому предпочел дать задний ход. Положив на плечо собеседника медвежью лапищу, он коротко хохотнул.

— Я рассказал Исме твою историю. Ну, старик, это ее добило! Надо же придумать — наняться нянькой к псине! — Он звучно хлопнул себя по бедру и покачал головой: — Ты ведь все сочинил, а? Признайся, что сочинил.

— Нет, Камерон, не сочинил, — спокойно ответил Кид. Он тоже немного повеселел, хотя сдержанность и настороженность еще ощущались в его позе. — А что мне было делать? Она попросила присмотреть за малышом, а когда я пришел, то оказалось, что малыш — собака. И к тому же здоровущая. Немецкая овчарка. Пришлось повозиться — и то его светлости не так, и это не этак. Привык, чтобы его обслуживали по высшей категории.

— Жрет, наверное, только бараньи яйца, а?

— Да… rognons blancs. По-французски благозвучнее. Все, как положено, за исключением разве что марочного кларета.

— Хренова псина. Но такое только с тобой и могло приключиться! — Чернокожий обнял приятеля за плечи и, наклонившись, громко прошептал: — Уже не знают, куда деньги девать! Внутри все высохло, но нет же — подавай им куколок, суррогатных детишек да кое-что еще… ты же понимаешь?

Порыв ветра зацепился за рукав свитера Рут, и чернокожий посмотрел в ее сторону. Плечи его едва заметно напряглись, он выпрямился и похлопал приятеля по спине.

— Кстати, помнишь, что я сказал? — Здоровяк постучал себя по носу, повторил фокус с орешком и бросил взгляд в сторону Рут. — То-то. Потрясная новость. От нашего парня в «Рейтере». — Он картинно поежился и даже постучал зубами. — Не знаю, как ты, а мои активы уже заморожены. Здесь чертовски холодно. Обдумай все хорошенько, Томмазо. — Он покрутил пальцем у виска. — Тик-тик-тик. Дай знать, если решишь. — С этими словами чернокожий верзила помахал руками, изображая каратиста, и вернулся в комнату.

Кид сделал было шаг, чтобы последовать за ним, но тут его взгляд наткнулся на Рут.

Выражение то ли смущения, то ли даже стыда тенью легло на лицо. Вместо того чтобы уйти, он поднял с пола пластмассовый стакан с вином и, держа его в руке, облокотился на перила, зеркально отобразив позу Рут.

— Этот парень — настоящий придурок, — сказал он немного погодя и, повернувшись к Рут, рассмеялся. — Просто бешеный пес!

Не зная, обращены ли эти слова к ней или всего лишь брошены в воздух для разрядки, она промолчала. Потом пожала плечами:

— Наверное, великоват для жизни.

— Да, точно, так и есть! — Он посмотрел на нее еще раз и растерянно провел ладонью по волосам. — Так вот оно что! Вы все это время были здесь, да? До меня только сейчас дошло.

— Вышла покурить, но, как говорится, дыма без огня не бывает.

— Подождите.

Он ушел и тут же вернулся с коробком спичек. Рут прикурила и протянула коробок, Кид только отмахнулся.

— Мы знакомы? — спросил он.

Она покачала головой.

— Но должны?

— Может быть, — ответила Рут, удивившись. — Может быть. — Она решила не упоминать Лидию, хотя ситуация выглядела слишком заманчивой, и ей не хотелось упускать шанс. — Лидия ван дер Хейден. Мы с ней вроде как подруги.

— О Боже! — воскликнул Кид и протянул руку. — Будем рабами условностей — Томас Спрингер.

Рут назвала себя.

— Конечно, конечно… — Он задумчиво кивнул. — Лидия все время о вас говорит. Пару недель назад у нее была черная полоса, но старушка выкарабкалась. И все благодаря вам. Правда, вы просто сотворили чудо. И так ей помогли. Я имею в виду с картиной. Хотя дело еще не закончилось. Но подождите… вы, я… — Он прищурился. — Откуда вы меня знаете?

— Я вас не знаю… то есть…

В его глазах появилась настороженность.

— Я видела вас несколько дней назад. Вы заходили в ее дом. Все просто. Я шла по другой стороне улицы. И понятия не имела, кто вы такой. Лидия ни словом не обмолвилась, что у нее есть друзья среди джентльменов. Ее послушать, так у нее вообще никого не бывает.

Он расслабился и даже позволил себе улыбнуться.

— Да, эти старики, они такие. Всегда точно знают, когда и как получить то, что им требуется.

Он достал из кармана и протянул ей карточку: «Томас Спрингер. Амстердамское отделение Нидерландского комитета экспериментального общественного строительства».

Рут никогда не слышала о таком комитете. Кид объяснил, что целью комитета является содействие в обеспечении пожилых и инвалидов независимым жильем. В разных городах созданы центры, предоставляющие жилье тем, кому трудно справляться с домашними хлопотами, например, страдающим от болезни Альцгеймера. Разумеется, если есть возможность, старикам помогают доживать дома. До последнего времени Лидия была сияющей звездой на мрачном небосводе, твердо и даже ожесточенно отстаивавшей свою независимость. Он познакомился с ней лет пять назад, и у них почти сразу сложились добрые отношения. Теперь он заходит к ней каждый раз, когда бывает неподалеку, чаще всего просто поболтать, посмотреть, как у нее дела. С профессиональной точки зрения Лидия представляла собой интересный случай. Высокие, узкие, с крутыми лестницами дома вдоль каналов мало подходили для стариков. Либо живешь в полуподвале или на первом этаже, либо держишь жизнь в своих собственных руках, рискуя выпустить ее при неосторожном шаге. Лидии предлагали установить кресло-подъемник, но она и слушать ни о чем не желала. С ее точки зрения, это означало бы признаться в собственном бессилии. К тому же кресло-подъемник вещь далеко не безопасная.

— Вы бывали у нее наверху? — спросила Рут. — Мне довелось. Заметьте, только на втором. Это поразительно! Чего там только нет!

— Да, пещера Али-Бабы. Плохо, что у нее проблемы с памятью. Содержать такой дом в порядке дело нелегкое, а еще ведь надо оплачивать счета за обслуживание. В финансовом плане ее ждет полный крах. Думаю, недалеко то время, когда нам придется так или иначе вмешиваться.

Они взяли пару складных пластиковых стульев, стоявших в углу балкона. Рут села, подтянув к груди колени. Кид развернул свое и положил руки на спинку, как проводящий репетицию театральный режиссер. Его поза показалась ей сознательной попыткой замаскировать робость или неуверенность в себе.

Кид рассказал ей о своем детстве, прошедшем неподалеку от Бийлмера. Далее полились откровения. Она слушала его, не говоря ни слова, пытаясь составить определенное мнение.

Он вспоминал о временах, когда вокруг еще была пустошь. О неподвижных, словно стеклянных, водах лагун болот, в которых отражались облака. О песнях, что пели кроншнепы и чибисы, о шорохе тростника и тяжелом покачивании камыша.

В былые дни самым громким звуком, который можно было услышать зимой, был крик пролетающих диких гусей. Летом появлялись болотные цапли, перевозчики и поганки. Он собирал птичьи яйца или ловил рыбу в Вавере, над водой кружили стрекозы, а чуть дальше вращались крылья ветряных мельниц. Работавший на насосной станции старик часто приходил на берег со своей собакой и часами рассказывал занятные истории, останавливаясь только для того, чтобы продуть трубку или пульнуть из ружья по осмелившимся забраться в его фасоль кроликам. Вот тогда Кид и научился выслушивать стариков, какую бы чушь они ни несли.

Теперь остались только женщины.

Из тех, кому перевалило за восемьдесят, женщин было втрое больше, чем мужчин. За редким исключением они просто переживали своих мужей, как, впрочем, и по всему миру, и именно поэтому оставались в одиночестве. Хотя что касается Лидии, то она замужем и не была.

— Как вы думаете, у нее кто-то был? — спросила Рут.

— Она никогда никого не упоминала.

Он принес еще два стакана подогретого вина. Они говорили о Лидии, ее прошлом, ее отце, работавшем в «Лиро», пересыльном лагере, ее семье. Если Лидия и пережила их всех, то виной тому была главным образом война. Кид сравнивал старуху с моллюском, с закованным в панцирь существом из другой эпохи, упрямо цепляющимся за жизнь и за корму современного мира. Другое дело старик Скиль.

Рут остановила его. Что же все-таки произошло между ними, между Лидией и Скилем?

Он даже удивился ее вопросу.

— Они ненавидят друг друга. Не разговаривают, конечно, уже чуть ли не полвека. Но ненависть не проходит. Она дает им силы жить. Она их горючее, их жизненный сок, их источник возобновляемой энергии. Разве вы не знали?

— Должно быть, картина очень дорога ей.

— Тут что-то большее, чем картина. Вопрос принципиальный, хотя я не хочу делать вид, что что-то понимаю.

Скиль был загадкой. Ничем. Пустотой. Но Кид все же встречался с ним однажды и многое слышал от Лидии. Мало-помалу из мрака выступал пока еще расплывчатый профиль хранителя.

Рут слушала внимательно.

Кид рассказывал медленно, с запинкой, как будто привык больше думать, чем говорить. Иногда они встречались взглядами, и тогда его глаза совершенно неожиданно вспыхивали и в них танцевали смешинки.

Говоря о Скиле, этом bete noir, предмете ненависти Лидии, он постепенно поворачивал его новой для Рут стороной. Майлс уже упоминал, что старик расстался с прежним бизнесом. Теперь он был инвестором. Заставлял деньги делать деньги и являлся главным акционером масштабного проекта обновления района доков. Кид характеризовал его как затворника и мизантропа, укрывшегося от мира в доме на канале, напротив резиденции Лидии. Скиль редко выходил даже по делам, а в одном-единственном случае, когда Кид навестил его — разумеется, по поручению комитета, — оборвал разговор на середине предложения и захлопнул перед носом дверь. Вот такая короткая встреча. Но и она оставила отметку.

Рут вдруг вспомнила кое-что. Глупая, безумная мысль, но почему бы не попробовать?

— Какой он? Я имею в виду, внешне. Вьющиеся белые волосы, высокий лоб… как у Шекспира?

— Кого вы описываете?

— В тот день, когда вы навещали Лидию, у нее был еще один гость, который ушел чуть раньше. Аккуратный, делового вида, с кейсом. Хотя, если подумать, на восемьдесят с лишним он не тянул — около семидесяти.

Кид покачал головой:

— Это не Скиль.

— Кто же тогда мой Шекспир?

— Когда это было?

— В прошлую пятницу. Она не упоминала о других визитерах?

— Только о вас.

Они посмотрели друг на друга и замолчали. На мгновение.

— Какая она осторожная, наша Лидия. — Он поднял брови.

— Похоже, что так. — Рут вдруг разозлилась: — Но, черт возьми, если рассчитываешь на сочувствие и помощь, на то, что люди пойдут ради тебя на профессиональный риск, то уж по крайней мере будь с ними хоть немного честнее.

— Вы рисковали ради нее?

— Ну, может быть, слово «риск» не совсем уместно. Я, пожалуй, нарушила кое-какие инструкции. Ничего особенного. Меня лишь раздражает эта постоянная уклончивость, неискренность. Немного обидно. Если люди что-то для тебя делают, будь любезен отвечать им тем же.

— Конечно. Но и ее можно понять… после всего, что старушке пришлось испытать… Она ведь все потеряла. Все, кроме дома. Вряд ли стоит удивляться, что Лидия боится предательства. В худшие дни весь мир объединяется против нее в едином заговоре.

— Эй, Томмазо!

В окно постучали. Кто-то открыл раздвижную дверь. Все закончилось.

Из комнаты дохнуло теплом человеческих тел.

Собрались делать общую фотографию. Некоторые уселись, поджав ноги, на полу, другие разместились на поставленных в ряд стульях. Рут и Кид оказались сзади, встав рядом, плечом к плечу, словно в строю.

Посмотрите влево. Посмотрите вправо.

Жожо так и не пришла.

Красная лампа автофокуса, напряжение лицевых мышц в ожидании бессмертия — и белая вспышка вырвала долю секунды из потока времени. Группа снова разбилась на группки, постепенно принимавшие прежние очертания. Рут всматривалась в проплывающие мимо усталые лица. Теперь на групповых карточках будет и она. И может быть, кто-то посторонний ткнет в нее пальцем и поинтересуется, кто это, черт возьми, сюда затесался.

— С другой стороны, — прошептала она себе под нос, — а кто все эти люди? Социальные работники? Не очень-то похожи. Уж скорее санитары, на время отбросившие носилки.

Стоявший рядом Кид почесал затылок и посмотрел на нее сверху вниз. Он был почти на голову выше.

— Вы разве не присутствовали на собрании?

Она покачала головой и изобразила полное неведение.

— И вам никто ничего не сказал? Вы разве и афиши не видели?

Рут посмотрела на плакаты.

— А в чем дело, Томас? Неужели что-то ускользнуло от моего внимательного взгляда?

— Да… Мы в Бийлмере, так? — начал он, переключаясь в режим объяснения. — Что он собой представляет? Мерзкие, вонючие трущобы. Однако за пределами Амстердама о нем никто ничего никогда не слышал. По крайней мере до октября 1992 года.

— Точно! Вот оно что! — воскликнула Рут, увидев наконец свет. — Крушение! Грузовой самолет. Но какое отношение это имеет к тому, что здесь происходит?

— Они тогда жили здесь. Между прочим, и я тоже, возле Круитберга. Самолет разбился там. И они до сих пор здесь живут.

— Но они все-таки выжили, — возразила Рут.

Он разлил по пластиковым стаканам остававшееся в кувшине вино.

— Попробуйте сказать им это.

4 октября 1992 года. Худший день в современной истории города. «Боинг-747» авиакомпании «Эль Аль» упал на жилой квартал Бийлмера, убив сорок три человека. Продолжения история Рут не знала, хотя кое-какие обрывки информации долетали иногда и до нее через газеты или выпуски новостей.

Они подошли к плакатам, и Кид заполнил пробелы.

В результате аварии на месте крушения образовался маленький ад. Над всем районом повис приторный, сладковатый запах. Груз состоял из цветов и парфюмерии, по крайней мере так утверждали правительства Голландии и Израиля. Однако среди спасателей появились неизвестные люди в белых защитных костюмах, которые стали уносить с собой какие-то предметы. Только шесть лет спустя в газеты просочились данные о том, что в действительности было указано в грузовой декларации: сладковатый запах распространял диметилметилофосфонат — химическое вещество, используемое для производства нервно-паралитического газа «зарин». На борту потерпевшего крушение самолета находилось три из четырех необходимых компонентов. Получателем груза значился израильский Институт биологических исследований.

Но не это или не только это вызвало тревогу общественности, как не только это было причиной того, что сейчас ее окружали столько потерпевших.

Согласно неподтвержденным данным, все собаки-нюхачи, использовавшиеся при поисковых работах, умерли в течение шести месяцев. Потом проблемы начались у местного населения: головные боли, усталость, кожные раздражения, боли в сочленениях и мышцах, головокружение, трудности с дыханием, раковые и аутоиммунные заболевания. Выросло число выкидышей, увеличился процент врожденных дефектов, таких, как шестипалость и гидроцефалия.

В Бийлмере главным и единственным виновником всех коллективных несчастий назвали обедненный уран.

Выяснилось, что это химическое вещество, применявшееся в качестве противовеса в хвостовом руле и, как считали некоторые, крыльях самолета, быстро окислилось при возникшем на месте крушения пожаре и было разнесено сильным северо-западным ветром на большие расстояния. Каждый, кто находился поблизости, вдыхал микрочастицы окиси урана в большей или меньшей концентрации. В 1999-м правительственное расследование, проводимое комиссией Мейера, признало факт заражения, но пришло к выводу о малой вероятности того, что жертвами уранового отравления стали сколь-либо значительные группы граждан и спасатели.

— Дело закрыто, так, что ли? — спросила Рут, когда Кид перечислил факты.

— Пока еще нет. По крайней мере до тех пор, пока эти люди живы. Они требуют правосудия и ждут компенсаций. Первый шаг — признание масштаба проблемы. Дела закрывают, когда люди мертвы и похоронены, когда никого не осталось и бороться дальше некому.

Рут вспомнились Лидия и ее драгоценная картина. Да и Скиль, если подумать, не далеко от нее ушел.

— Пока живешь, надеешься.

— Это же и я хотел сказать. — Кид вздохнул и засунул руки в карманы брюк, от чего плечи его приподнялись. — Итак, кто же или что привело вас сюда?

— Меня пригласила подруга. Причем, заметьте, сама, Иуда, так и не появилась. Даже не сказала, что за вечеринка намечается. Если бы я знала, захватила бы с собой счетчик Гейгера.

— Они же не виноваты. Им-то праздновать особенно нечего.

— Ну не счетчик, так колокол. — Выплеснув раздражение, Рут смягчилась. — Или по крайней мере двойной компакт-диск «Диско инферно». Гарантированно пробуждает мертвых.

Не зная, как реагировать на такой юмор, Кид взял ее руку и тепло пожал.

— Мне нужно идти. — Глаза ушли в сторону, как будто часть его уже покинула комнату, а остальному приходилось догонять.

— Я что-то не так сказала?

— Извините, у меня дела. Опаздывать никак нельзя. Знаете, что такое кошельковый невод?

— Что?

— Кошельковый невод. Вентерь. Нет, конечно, не знаете… откуда? — как бы про себя пробормотал он. — А угорь? Угри вам нравятся?

— Угри?

— Могу принести, если хотите.

— Угря?

В сумке запищал мобильный. Сообщение пришло от Майлса.

Понедельник в 10. Пленарное бюро с Соломоном Кабролем. На повестке ван дер Хейден. Будь.

Рут сделала пометку в записной книжке, которую всегда носила в заднем кармане, и догнала своего нового знакомого, когда он уже снимал куртку с вешалки.

— Послушайте, я тоже собираюсь смыться. Это не вас, случайно, ждет внизу длинный черный «линкольн-континенталь»?

— Вам куда?

— В Йордаан. А вам?

— Мне по пути.

Вместо лимузина ехать пришлось на забрызганном грязью «фольксвагене»-фургоне. Когда разворачивались, Рут оглянулась и увидела сзади кровать, теплую одежду, болотные сапоги, рыбацкие принадлежности, масляную плиту, множество всевозможных мешков, пакетов и ящиков с неизвестным оборудованием. На задней двери красовался плакат с людьми в белых скафандрах, напоминавший о МОССАДе.

— Вы не против? — Рут закурила, сделала пару-тройку затяжек и раздавила косячок в пепельнице. — Одни обретают себя через страдание, другие обретают себя через радость, — философски заметила она. — Что касается меня, то я пока попробовала только это. Зачем, сама не знаю. Никакого эффекта уже не дает.

Кид с иронией взглянул на нее. Машину он вел по-голливудски, держа левую руку на верхней части руля.

— Вы наркоманка пятой степени. Вас не берет. Иммунитет выработался. Удовольствия никакого. Остается только жест, ритуал, когда вы сворачиваете самокрутку.

— А сколько всего стадий?

— Пять.

— Любопытно. Я так и думала, что вы это скажете.

Он широко улыбнулся:

— Чем еще вы занимаетесь в свободное время, кроме того, что крутите косячок?

— Я? О, вы знаете… надуваю пакетики через соломинки для коктейля, пускаю мыльные пузыри, бью баклуши, практикуюсь в составлении цветочных композиций. А если серьезно, то я немного бунтарь. Если продавщица в цветочном говорит, что стебли роз следует резать диагонально, то я, придя домой, всегда режу их прямо. Не спрашивайте почему.

Над дорогой то и дело поднимался залегший в низинах туман, и тогда желтоватый свет фар как будто выхватывал из темноты конусообразные бобины хлопка. В такие моменты Рут казалось, что она на турбовинтовом самолете, который заходит на посадку. Проезжая через туман, Кид сначала сбрасывал скорость, потом снова добавлял газу.

— А вы? — спросила Рут.

— Что?

— Вы чем занимаетесь?

— Я? Общаюсь с Лидией и другими старичками. Рыбачу в неразрешенных местах. Коллекционирую старые открытки с видами. И гоняю на велосипеде.

— С кем соревнуетесь?

— С самим собой. И конечно, с его величеством Временем. Вот… — Он открыл бардачок и протянул ей книгу. Тим Краббе. — Знаете такого?

Рут покачала головой.

— Возьмите. Почитайте.

Было темно, но она все же полистала страницы, давая понять, что ценит его жест.

— У меня есть теория, — продолжил после паузы Кид. — Восемьдесят процентов людей — придурки со сдвигом.

— Я, наверное, в их числе.

— Я еще не закончил. Восемьдесят процентов — придурки со сдвигом, но есть еще двадцать процентов, которые со сдвигом, но не придурки. Понимаете, что я имею в виду? Самое главное в жизни — отличить одних от других, потому что есть хорошие тронутые и плохие тронутые. Такая вот у меня теория. Кстати, вы из первой категории. — Он подумал и добавил: — Возможно.

Рут промолчала.

К барже подъехали уже в час ночи.

— Простите за любопытство, — сказала она, когда он открыл дверь, — но кто-то обещал угостить угрем.

— Заеду в субботу.

— Тогда уж лучше в понедельник. На выходные меня не будет. Собираюсь съездить к родителям в Дриеберген. Жожо согласилась покараулить баржу.

— Жожо?

— Да, это моя подруга. Между прочим, та самая, которая вытащила меня на эту вечеринку, а сама не пришла. Вообще-то вы можете привезти угря в любое время. Жожо будет здесь, так что ей и отдадите.

— Черт возьми, — сказал он. — Я знаю Жожо. Мы вместе работаем. Почему вы раньше не сказали, что это она? Ей пришлось остаться с одной женщиной, которой стало плохо на собрании.

— Вот как? — Рут пригладила волосы. Получалось интересно. — Самое странное, что она очень хотела, чтобы я пришла. Собиралась познакомить с парнем, которым она, кажется, увлеклась.

Кид рассеянно посмотрел на нее. Задумался. Опустил голову. Переступил с ноги на ногу.

«О Боже! — подумала Рут. — Это же ты, да? Ты! Тот самый парень, о котором рассказывала Жожо!»

Наконец Кид приложил руку к сердцу:

— Послушайте… мило поболтали и все такое. Салам. До понедельника.

— Что ж, давай посмотрим, — сказал отец.

Было утро субботы. На столе в рабочем кабинете лежали фотографии картины ван дер Хейдена, рисунок, сделанный Рут в хранилище, и с полдюжины книг и брошюр из магазинчика мистера Муна, часть из которых она даже успела пролистать по дороге.

Предоставив отцу заниматься загадками, Рут отправилась в кухню поболтать с матерью. Заодно они разогрели гороховый суп и кислую капусту. По радио передавали праздничную программу.

Всю ночь шел снег. В холмистом от наметенных сугробов саду сидел на антенне одинокий ворон. В этих птицах было что-то такое, что всегда наводило Рут на мысли о похоронах, гробах, черных покровах. Перед тем как погрузиться в полудрему, ворон встряхнул крыльями, став похожим на мокрый зонтик.

Ослепительная, сияющая белизна встретила Рут, когда она рискнула выйти из дому, чтобы расчистить дорожку. Лопата заскребла по гравию, нарушив торжественную тишину и покой зимнего дня. От холода и напряжения закололо в легких. Отставив лопату, Рут выпрямилась и огляделась. За ночь на снегу успели оставить следы не только птицы, но и лисы и еще какие-то звери, и теперь перед ней как будто лежала карта их ночных забав. У замерзшего пруда, судя по всему, охотники что-то не поделили — на случившийся конфликт указывали серое перо и три алых капельки крови.

Мир сиял в лучах бледного зимнего солнца, но с разных сторон уже доносились звуки наступающей оттепели: где-то сухо хрустнул под осевшим снегом хрусталик льда, зажурчала холодная вода в трубах и желобах, закапали свисающие с карнизов сосульки, распрямилась, вздохнув наконец облегченно, избавившаяся от бремени ветка.

В своей старой комнате Рут нашла чемодан со школьными тетрадками, куклами, коробочку с молочными зубами, крохотные шерстяные носочки и другие напоминания о безвозвратно ушедшем детстве. Обнаружились даже два выполненные цветными карандашами рисунка: пышная, расфуфыренная примадонна с улыбкой на лице, диадемой на голове, волшебной палочкой в руке и крылышками за спиной; и странная красная женщина с желтыми волосами, выпученными глазами и раскрытым ртом — она то ли пела, то ли кричала.

Рут опустилась на детскую кроватку и поймала в зеркале свое отражение.

Тогда — это тогда, а теперь — это сейчас.

Дни, месяцы и годы, заполнявшие промежуток между тогда и теперь, сгинули, исчезли, как мимолетные, одноразовые фрагменты бесконечности. Жалеть о них не стоило. Рут исполнилось десять, когда семья переехала на квартиру в Амстердаме, сохранив домик в Дриебергене, возле Утрехта, как вариант воскресного отдыха. Дом всегда вызывал призраков ее прежних «я». Родители состарились и продолжали стареть — с каждым визитом это становилось все яснее. Отец, например, стал гораздо медлительнее. Но со стороны это выглядело так, словно само время решило расслабиться, не спешить и воспринимать жизнь спокойнее. Что касается матери, то Рут добивала ее прическа. Где бы ни появлялась Маайке, так звали мать, — в Музее фольклора, на карточном турнире в Клаверяссене или на утреннем чаепитии в церкви, — узнать ее не составляло труда. Рут пыталась не обращать внимания на то, что украшало голову матери, но не могла — волосы больше походили на некое сооружение из фибергласовых стружек или сахарной ваты.

Одновременно в родителях все отчетливее проявлялась натура — привычки, манеры, причуды. Они постоянно бывали вместе — предавались воспоминаниям, ворчали, строили друг против друга мелкие козни, — в общем, вели непрерывную игру. Просто семейные Траляля и Труляля.

Мать по-прежнему с маниакальной одержимостью проверяла электроприборы и газ перед тем, как выйти из дому. Она все так же боялась сквозняков и без конца накручивала на палец локон, укротить который не удалось еще ни одному парикмахеру.

От отца вечно пахло гвоздикой. Он жевал веточку гвоздики не переставая, когда читал или слушал радио. Привычка появилась с тех самых пор, когда он бросил курить, хотя и по сей день позволял себе побаловаться сигаретой после ленча. Разговаривая с самим собой, тряся седой бородкой, отец расхаживал по дому в рубашке с открытым воротом, кожаной жилетке и голубом, с набивными цветами лотоса саронге, который приглянулся ему во время поездки в Малайзию и который теперь постоянно затягивался на талии, делая его похожим на какого-нибудь гуру или свами.

— Черт знает что! — прорычал он, резко обернувшись, когда Рут вошла в кабинет. — Уж лучше кроссвордами заниматься.

Она свернулась калачиком в большом кожаном кресле.

Кабинет уже давно превратился в мастерскую — здесь повсюду валялись зажимы, мотки провода, паяльники, вилки и розетки, платы и разная компьютерная дребедень. Его страстью были электроника и радио. До выхода на пенсию Йорис работал в представительстве «Мобил ойл». Как и жена, он много путешествовал и был неизлечимым книгоманом, читая все подряд — романы, биографии, философские труды. Повсюду в комнате лежали книги, журналы, подшивки счетов и прочий бумажный хлам. Лист с рисунком Рут был прикреплен зажимами к обратной стороне ширмы.

— Разобрался в числах? — спросила она.

— Что? — В последние годы Йорис стал слегка глуховат.

— Числа, — повторила Рут, повысив голос. — Ты в них разобрался? Понял что-нибудь?

— Ничего. Позвонил Лукасу. Пусть теперь он попробует. Две головы лучше, верно? Обещал посмотреть.

— Лукасу Аалдерсу?

Еще одно напоминание о прошлом. Родители Маартена и ее неожиданно крепко сдружились, встречались два-три раза в год, а иногда даже вместе проводили праздники. Рут уже не чувствовала себя комфортно в такой ситуации, но изменить что-либо не могла — оставалось только мириться.

— Похоже, какой-то шифр, — продолжал Йорис. — Вряд ли слишком сложный. Это же не современная криптография. Вероятнее всего, простая замена букв цифрами. Вся проблема — определить, какая цифра заменяет какую букву. В основе — правило частотности и общие правила словообразования. Например, во всех словах есть по крайней мере одна гласная. Со староголландским у меня ничего не вышло. Конечно, здесь может быть еще и циклический шифр. То есть через каждые несколько знаков цифры как бы поворачиваются. Этот будет посложнее. Надо знать, какие шифры использовались в восемнадцатом веке. В общем, как видишь, все не так легко. Слышала про манускрипт Войнича?

— Нет.

— Научный трактат, написанный по меньшей мере четыре столетия назад, к тому же шифром. Так вот, его еще никто не разгадал; этот орешек не по зубам даже современным мозглякам. И еще вот символ в центре звезды. Я нашел в той большой книжке. Он ведь обозначает философский камень, верно?

Йорис открыл толстенный фолиант, нужная страница которого была заложена тонкой отверткой.

— Есть. Вот он — философский камень. Безумная мечта всех алхимиков.

— Превращать металлы в золото.

— Ну, это все знают, — снисходительно заметил отец, — но тут говорится, что золотом дело не ограничивалось. В том смысле, что поиски философского камня в Средневековье были не только поиском путей к быстрому обогащению. По-настоящему их интересовал эликсир жизни. Трансформацию металлов они рассматривали только как часть процесса. Золото в метафорическом понимании есть источник жизни. Они ведь были ранними химиками. Конечно, чокнутых и в их среде хватало, и языком они пользовались особенным — даже о простом говорили туманно, так что сразу и не понять, о чем речь. Но иногда — и нередко, следуя методу проб и ошибок — делали поразительные открытия. Отделение химии от алхимии началось только в семнадцатом веке.

— Я была однажды на выставке картин алхимиков, — сказала Рут. — Когда-то такие мероприятия пользовались большой популярностью. Помню, мне понравилась вещь Джозефа Райта. На ней изображен алхимик, случайно открывший фосфор. Бедолага присел от испуга, на лице изумление, а перед ним стеклянная то ли колба, то ли пробирка… не знаю, как эти штуки тогда назывались. Чертовски хорошая картина.

— Верно. Между прочим, эти чудаковатые старикашки, какими обычно показывают алхимиков, открыли дорогу современным наукам: минералогии, химии, медицине, фармакологии. Возьми хотя бы порох или фейерверки… Тебе что-нибудь говорит имя Корнелиса Дреббеля?

— По-моему, в его честь названа школа? Если я только не ошибаюсь.

— Не ошибаешься. Между прочим, голландец. Изобретатель первой подводной лодки. И разумеется, алхимик.

На подлокотнике кресла лежали записная книжка и ручка. Глядя на лист, Рут срисовала шестиконечную звезду с двумя концентрическими кругами.

— Ты упомянул о философском камне. Почему? Что вообще он собой представлял?

— А вот послушай.

Йорис перевернул страницу и, ведя по строчке пальцем, начал читать:

В поезде у нее было время подумать.

Сам факт несчастья не так уж омрачал ее мысли. Обычное, рядовое событие, последствия которого можно устранить позднее. Сейчас она пыталась заглянуть за возникшее препятствие, разглядеть то, что лежало за ним. Рут попыталась дозвониться до Жожо. Набрала даже номер Кида. Ничего. Единственный канал связи не работал.

Предоставленная самой себе, Рут никак не могла успокоиться. Это было просто невозможно.

Она достала сигарету и перешла в конец вагона.

Надвигались сумерки. Плоский, однообразный пейзаж за окном казался бесконечным, но постепенно растворялся в темноте.

В коридоре, держась за руки, стояли два уже немолодых гея. Тучные тела покачивались в такт движению поезда, как будто в ритм неслышной музыке, как будто эти двое мурлыкали какую-то старую сентиментальную балладу в свете неестественной, словно вырезанной из фольги, луны.

Из туалета вышла женщина с маленькой девочкой. Девочку качнуло, она пошатнулась и зацепилась за ногу Рут.

— Мамочка, мамочка, тетя меня ударила! Нарочно. Мамочка, мне больно!

Женщина устало улыбнулась и потащила ребенка за собой.

Рут нервно затянулась сигаретой.

В углу, рядом с огнетушителем, было откидное сиденье. Рут тяжело плюхнулась на него и прижалась щекой к холодному, вибрирующему стеклу окна.

«Я же знала, что так оно и будет. Всегда одно и то же. Только жизнь начинает налаживаться и уже можно пускаться в пляс, как — раз, получи по морде! Вот тебе кусок дерьма по спецзаказу, с твоим личным номером и доставкой к двери — не думай, что все хорошее дается даром.

Неужели это потому, что есть во мне что-то такое… что-то нехорошее?»

Рут выдохнула на стекло и нарисовала крест на покрывшейся тающей пленкой тумана поверхности. Оглянувшись и убедившись, что никто не смотрит, она показала язык своему отражению и дважды стукнулась головой о стену. «Так тебе и надо, дура безмозглая! Это же несчастный случай, не более того. Не конец света. И даже случается не в первый раз. Взгляни на ситуацию с другой стороны — когда твоя жизнь превращается в тихий пруд унылого, но комфортного одиночества, даже один брошенный в него камушек может вызвать чертовски много волн. Урок номер один: жизнь продолжается. Все течет… И ты должна шевелиться, двигаться вместе с ней, в противном случае — бух-плюх! Извините, леди! Ничего личного. Просто не мешайте движению. Не путайтесь в ногах!»

В Дуйвендрехте она вышла, перешла на другую платформу и села на экспресс «Утрехт — Лейден». До города оставалось несколько минут.

Контролер с как будто расщепленным подбородком задержал взгляд на ее билете. Рут уже приготовилась отстаивать свои права, но он, так ничего и не сказав, вернул его, слабо улыбнулся и двинулся дальше. Наверняка задумался о чем-то своем.

Интересно, о чем? О чем могут мечтать голландские контролеры? О чем-то постоянном, неизменном. О чем-то без колес и рельсов. О застывших в вечерней тиши ветряных мельницах. О привинченных к полу кроватях с набитыми пухом перинами. С другой стороны, стоит ли искать сложное в простом? Может, она, Рут, понравилась бедняге? А он просто не смог ничего сказать, не нашел слов, привыкнув всегда молчать, всегда держаться в тени.

— Поезд прибывает в Амстердам. Просьба к пассажирам не забывать вещи в вагоне.

Растекшиеся привольно мысли собрались в пучок. Поезд шел по городу, и в воздухе уже чувствовался тухлый, словно шедший из брюха кита, запах вокзала.

Теперь на трамвай…

Она переключилась на автопилот и словно во сне пересекла вестибюль железнодорожной станции. Огни, магазины, автомобили, толпы. Все казалось нереальным. Как будто ее окружали картонные декорации, грозящие обрушиться при малейшем порыве ветра. И все же они приближали ее к реальности. Чужой голос по телефону. Внезапная перемена планов. Она потеряла ощущение времени, и мозг, словно сбившаяся с курса бабочка, беспомощно трепыхался над замерзшими полями прошлого.

Бессвязные образы…

Однажды они с Маартеном отправились покататься на коньках. Как обычно, он сразу умчался вперед. И она вдруг осталась одна. Закружилась голова. Подогнулись ноги. Она увидела нечто жуткое, незабываемое. Вмерзшее в лед тело утонувшей собаки. Над мутной гладью торчал лишь черный, окровавленный кончик носа, перерезанный острым коньком.

Другая картинка.

Ее первый бойфренд, Франк… Он так крепко обнимал ее за талию, что идти можно было, лишь шагая с ним в ногу. Она до сих пор помнила, как по-хозяйски цепко впивались пальцы в ее правое бедро.

В школе Франк сидел позади и постоянно дул ей в шею. Было щекотно. Она улыбалась. Однажды учитель истории спросил, что ее так забавляет, и она не нашлась что ответить. Потом произнесла то единственное слово, которое запомнила из всего объяснения — «бургомистры», — и класс захихикал. Наказание не заставило ждать — Франк обзавелся другой девушкой, и каждый раз, когда она слышала слово «бургомистр» — в случайном разговоре, по телевизору, где угодно, — оно заставляло ее съеживаться. Это слово стало ее персональным демоном, толстым, покрытым шерстью, с выпирающим брюшком; демоном, чьей единственной миссией было отравлять ей жизнь, являясь в самые неподходящие, самые неожиданные моменты.

Звякнул звонок. Трамвай останавливался.

Рут поймала себя на том, что смотрит в землю. «Думаешь о прошлом, — сказал бы Маартен. — Когда люди думают о прошлом, они смотрят в землю. Когда думают о будущем, смотрят в небо». Или это сказал не Маартен, а Франк? Нет, он был слишком молод. Может быть, отец? Или кто-то еще. Впрочем, какая разница? Она забыла.

Слова отрываются от людей, как листья от веток, и никому не приходит в голову приклеивать их на место.

От трамвайной остановки Рут пошла к Блоемграхту. В последние часы подстегнутый стимуляторами мозг бессмысленно, суетливо палил наугад. Сейчас она подходила к дому, и физическое присутствие города возвращало к реальности.

Наступила ночь.

Стоящие вдоль канала деревья походили на грубые, наспех сделанные наброски темноты. Яркие гирлянды из белых и голубых лампочек безвольно свисали с промерзших ветвей. В Дриебергене шел снег. Здесь температура была на несколько градусов выше. То ли за время ее отсутствия в городе случился дождь, то ли просто растаял последний снег. В каналах поднялась темная, мутная вода. Дорога и тротуар казались бездонными зеркалами. Над прочерченными пунктиром решетками отраженных цветных огней скользили черные ломаные силуэты.

Первое, что увидела Рут, была полосатая пластиковая лента, натянутая поперек ведущего к «Спекулянту» трапа. На ней светилось отпечатанное через равные промежутки красными флуоресцентными буквами слово «Полиция».

Баржа глубоко осела в воду и сильно накренилась. Неподалеку стоял катер пожарной службы. Какие-то люди возились с помпами и шлангами.

Позвонивший ей полицейский сказал, что баржу затопило, но не сказал, насколько серьезно. До последнего момента Рут надеялась, что ничего страшного не случилось. Баржу затапливало и раньше. Например, если бы протекли все четыре тысячелитровых бака, то растекшиеся четыре кубические тонны воды поднялись бы над полом на три сантиметра. Физика не была ее сильным местом, но примерно такой результат дали произведенные в уме расчеты. Баржа просто не могла затонуть, потому что общий вес воды оставался бы одним и тем же. Конечно, внутри было бы мокро и сыро, но по крайней мере иметь дело с чистой водой из баков не так неприятно, как с грязной забортной.

Однако то, что рассказал полицейский, и то, что теперь предстало перед ней воочию, складывалось в совершенно иную и куда менее оптимистичную картину.

Возможно, причиной неприятности стала небольшая оттепель. В пятницу было довольно холодно, и вода в баках могла замерзнуть. Что, если Жожо открыла кран и, не дождавшись, пока из него потечет, случайно оставила его открытым, а ванну или раковину заткнула пробкой? Потом лед растаял, и вода могла разлиться по барже. Жизнь на барже не лишена риска, и такой сценарий развития событий выглядел вполне правдоподобно. Утечка даже чистой воды могла создать кучу проблем.

Золотое правило гласило: найди течь и немедленно включи помпу.

Рут нырнула под оградительную ленту и прошла по трапу на баржу. Она открыла рулевую рубку, поставила на полку дорожную сумку, покопавшись в шкафчике, нашла и натянула высокие резиновые сапоги. Работавший на помпе мужчина подошел поздороваться и, протянув руку, представился: Лауренс Дрест, аварийный дежурный.

— Уезжали?

— Да. Вот повезло, а?

— Эти баржи — те еще штучки. Обижаются, когда на них не обращают внимания. Мы подоспели как раз вовремя. Еще час-другой, и вы могли бы хвастать тем, что являетесь собственницей антикварной субмарины.

— Какая вода? Свежая или из канала?

— Чистейшая амстердамская забортного разлива. Прямо из лягушатника.

— Вот дерьмо.

— Точно подмечено. В этом-то вся проблема. Домик на воде окружен водой. А у воды на уме одно: как бы попасть в домик.

— Можете не рассказывать, по себе знаю. Как по-вашему, это еще надолго?

— Часа на четыре. Сказать точнее пока невозможно. Когда мы начали, глубина была около метра. За час откачиваем примерно десять сантиметров. Плохо то, что мы не знаем, откуда она поступает.

— Разве не из кранов?

Дрест покачал головой.

— Основной вопрос: протекает или уже нет? И ответить на него можно будет только тогда, когда мы обнаружим слабое место. Если течь в корпусе, придется вытаскивать голубушку из воды и отводить в сухой док для дополнительной обшивки. Вы еще побудете здесь?

— Только загляну внутрь. Сейчас вернусь.

— Поосторожнее там. И не вздумайте включать свет, если только не хотите пройти сеанс электротерапии. У вас есть свеча или парафиновая лампа?

— Где-то есть, только сейчас вряд ли вспомню. Не важно. Обойдусь и так.

Люк в заднюю каюту был открыт.

Рут осторожно спустилась по деревянным ступенькам. Воды оставалось еще много, глубина составляла примерно сорок сантиметров.

Она негромко выругалась. Привычный аромат тибетских благовоний исчез. Его сменил куда менее приятный запах испорченных яиц.

Глаза понемногу привыкали к полутьме. Света из иллюминаторов вполне хватало, чтобы сориентироваться. Некоторые были открыты — через них аварийщики пропустили шланги. На палубе равномерно постукивали помпы.

Пора оценить масштаб ущерба.

Проигрыватель и коллекция пластинок! Она оглянулась и облегченно вздохнула. Слава Богу! Проигрыватель стоял выше ватерлинии, а пластинки еще выше. Обжегшись на молоке… Прошлое затопление стоило ей нескольких ценных экземпляров. И все же их придется куда-то эвакуировать. Рут вытащила первую попавшую под руку и прочитала этикетку — «Му Daddy Rocks Me» в исполнении Трикси Смит. Конверт отсырел и распух. Надо как можно быстрее переправить всю коллекцию в сухое место.

Чем ниже — тем хуже.

Старая парчовая накидка промокла и пришла в негодность, как и большая часть одежды. Вокруг нее покачивались на воде бумаги, книги, компакт-диски и фотографии. Затопило машинное отделение. Пострадало дерево — рамки, двери, внутренняя обшивка. Если все заменять…

Ей не хотелось и думать об этом.

В салоне Рут встала на обитый кожзаменителем диванчик и стащила с верхней полки непромокаемый пакет, в котором хранились банковские и страховые документы.

Где бы сейчас ни был, Маартен, пожалуйста, не смотри!

Она пробралась в кухню и, поискав, нашла сухую полиэтиленовую сумку, куда можно было сложить бумаги и кое-какую одежду.

Все не так уж и плохо.

На помощь пришла обыкновенная человеческая практичность. Когда затихают землетрясения, когда отступают воды потопа, когда успокаиваются вулканы и умолкают пушки, оставшиеся в живых идут к руинам, разгребают завалы и роются в мусоре. Ножка от стула, сертификат о первом причастии, перевязанная розовой ленточкой стопка любовных писем… Обломки прежней жизни, свидетельства того, что уже никогда не вернется.

Рут вдруг почувствовала, что устала. Устала как собака.

Она вытащила ящик стола, опустила в сумку золотые часы, кое-какие украшения и, подумав, добавила пластмассовую лягушку, которая прыгала, если сжать резиновую грушу. Лягушка была у нее с детства. Оглянувшись, Рут сняла со стены и засунула в сумку рембрандтовскую «Еврейскую невесту», после чего прижала сумку к груди, опустилась на едва поднимавшийся над водой узенький диванчик…

И расплакалась.

Потек нос. Она вытерла его рукавом. Слезы все катились. Казалось, им не будет конца. Ее трясло. Началась икота.

А потом рыдания и всхлипы сменились вдруг смехом.

Невероятно, но факт — какая-то часть ее радовалась случившемуся. Возможно ли такое?

Невозможно. Это противоречило здравому смыслу. Нет и нет — просто сработал эффект бумеранга… нервный рефлекс… разрядка… какой-то дурацкий симптом стресса и усталости…

«Спекулянт» был ее домом. Единственной собственностью. Кроме него, у нее нет ничего. Она любила его укромные уголки и потаенные местечки, его романтизм, благородный изгиб носа, ржавый якорь и крохотный чистенький камбуз. Они идеально подходили друг другу. Она выросла здесь.

«Совершенство» — именно это слово лучше всего отражало их многолетнюю связь.

Рут снова вытерла нос. Неуместный демонический смех замер в горле так же внезапно, как и прозвучал.

Она почувствовала чей-то взгляд и подняла голову.

Над люком склонился человек.

При виде его она вздрогнула.

Положив руки на колени, он молча смотрел на нее. Это был не Дрест. На незнакомце было тяжелое пальто, на голове — русская шапка-ушанка — казалось, там устроился кот. Впрочем, ничего в его внешности не давало оснований для беспокойства. Он даже отсалютовал ей одним пальцем — таким жестом обычно подзывают официанта.

Майлс? Нет, тот иначе сложен. Кид? Тоже нет, другой профиль.

Незнакомец. Откуда же он взялся?

Несколько секунд они пялились друг на друга, потом Рут попыталась подняться. Мужчина выпрямился быстрее. Но убегать он не собирался, а поднял руку, показывая ей, что надо подождать, и обратился к кому-то на палубе. Бросив пару слов, незнакомец сам спустился вниз. На ногах у него тоже были резиновые сапоги. Повернувшись к Рут, он вынул изо рта маленький, но мощный фонарик и сказал:

— Привет нижней палубе.

Дальше он не пошел, но, подтянув полы пальто, чтобы не касались воды, прислонился к лестнице и направил луч фонарика на Рут.

Она молчала.

Мужчина откашлялся баритоном и, переключившись на более низкий тембр, спросил:

— Браамс? Рут Браамс?

Свет резал глаза, и Рут отвернулась. Он опустил фонарик, и луч отразился на потолке салона, создав там некое абстракционистское пятно.

— Андриес Смитс. Полицейский. Это я вам звонил. — В кармане у него запищал телефон. — Извините. — Он поднес аппарат к уху и прислушался.

Крепкий, с мощным подбородком, лет пятидесяти. Под глазами темные круги. Нижняя губа слегка выступает. В своей кремлевской шапке и тяжелом, неуклюжем пальто он напоминал дикого зверя, оказавшегося в дешевом провинциальном зверинце, — непонятное сумчатое с неопределенным именем, доведенное до апатии вязкими, клейкими булочками, гнилой капустой и непрекращающимися дождями. Рут имела некое приблизительное представление о том, что примерно так и должен выглядеть детектив. В таком случае он хотя бы соответствовал некоему образцу.

Смитс слегка наклонил голову, чтобы не удариться о потолок.

— Передайте Де Врису, чтобы поговорил с филиппинцем, — негромко сказал он. — И дайте общее предупреждение насчет того парня из Оуборга. Да, на «харлее». Если появится, пусть поищут следы от уколов. Проверьте, был ли он в двести двенадцатой. Что? Читай внимательней, Нико. Не Трансильвания, а Пенсильвания.

Он отключил телефон и о чем-то задумался.

Снова шаги. Кто-то еще спускался по лестнице.

Молодая женщина в форме полицейского. Без сапог. Оглядевшись, она опасливо присела на ступеньку, в полушаге от воды, и поправила кобуру, сдвинув с бедра вперед. Рубашка и галстук. Черная кожаная куртка, отороченный мехом воротник, кожаные перчатки. Темно-синяя фуражка с полицейской кокардой — золотым факелом. Фигуристая и миловидная, пожалуй, слишком хорошенькая, чтобы быть полицейским, — с собранными в узел темными волосами, благородными чертами и мягкими, добрыми глазами. Звезда, подумала Рут. И губы… какие и должны быть у красивой женщины. Она сочувственно улыбнулась Рут.

Рут улыбнулась в ответ.

— Это Бьянка, — пробормотал Смитс. — Бьянка Вельтхузен.

— Не знала, что познакомимся, — неловко пошутила Рут.

— Я тоже. — Смитс равнодушно огляделся. — Ваша?

Рут вдруг вспомнила.

— Жожо… девушка, которая была здесь… с ней все в порядке?

— Я же вам говорил. Поскользнулась и сломала ногу. Ничего удивительного. Открытый перелом. Плюс легкое сотрясение. Ее отвезли в больницу.

— Мне нужно ее увидеть. Я хочу ее повидать.

— Неужели? — Он как-то странно улыбнулся.

На лице женщины появилось обеспокоенное выражение. Она погрустнела, опустила голову и начала крутить в руке какую-то электронную штуковину.

— А почему нет? Есть какие-то причины?

Улыбка соскользнула с лица Смитса, как будто исчезла через потайной люк. Он фыркнул.

— Как хотите. Принсенграхт, семьсот шестьдесят девять. Она пробудет там еще пару дней. Только сейчас ваша подруга в несколько необычном состоянии… я имею в виду эмоциональное состояние. Впрочем, сами увидите.

Он подошел к ней, все еще придерживая, как подол юбки, полы пальто. Наклонился к Рут и внимательно, изучающе посмотрел ей в лицо. Зажатый в руке фонарик просвечивал красным через кажущиеся окровавленными волосатые пальцы.

— Так что же это такое, а? — спросил Смитс, с театральным изумлением раскидывая руки над зоной бедствия. — Непорядок!

— Полная хрень, — согласилась Рут. — Извините за французский.

— В управлении уже начали беспокоиться. Думали, эта старая железяка уляжется на дно канала. Вы разговаривали с Дрестом? Это мы их сюда притащили. Парни все еще откачивают воду. Как по-вашему, что случилось?

— Я надеялась, что протекли баки со свежей водой. Не повезло.

Детектив достал из кармана платок и громко высморкался.

— Так где же все-таки течь?

Рут изложила свою теорию. Они совместно проверили кухню, подсвечивая себе фонариком. Все было в порядке. Как обычно. То же и в туалете.

— Не понимаю, — призналась Рут.

В голове у нее крутились самые разные мысли, но делиться ими ни с сумчатым детективом, ни с его милой сообщницей она не спешила из-за отсутствия твердых доказательств. Последнее электронное письмо еще лежало в кармане:

Воды поднялись, о Господь, воды возвышают голоса свои: воды вздымают волны.

Но если это диверсия, то как она была осуществлена? Проще всего было бы просверлить или прожечь дырку в корпусе, толщина которого составляла пять или шесть миллиметров. Конечно, сверлить под водой дело нелегкое, но наверняка есть какие-то способы. Можно было бы, например, проделать отверстия выше ватерлинии, а потом сдвинуть мебель к одному борту, чтобы дырки оказались под водой. Последняя идея была творческой вариацией ее давнего рукотворного затопления. Осуществить такого рода операцию несложно, когда на барже и поблизости никого нет, но в данном случае — надо же! — на борт «Спекулянта», стоящего в самом сердце Амстердама, поднялась, соблазнившись романтикой, старушка Жожо. Маньяк со сверлом вряд ли остался бы незамеченным.

Ей стало холодно, и она поплотнее укуталась в куртку.

Что-то привлекло внимание Смитса, и он, наклонившись, снял с ее волос фазанье перышко.

— Так где же вы все-таки были, мисс Браамс? — осведомился детектив.

— В Дриебергене, у родителей. Я же вам уже говорила. По телефону.

— Я звонил на мобильный. Вы могли находиться где угодно.

Рут в изумлении уставилась на него:

— К чему это вы клоните? Намекаете, что я вру?

— Нет, всего лишь стараюсь установить поддающиеся проверке факты.

— К этому, как я понимаю, мы все стремимся. О том, что здесь произошло, я знаю не больше, чем Дрест. До Жожо дозвониться не получается. Вы же с ней разговаривали, что она сказала?

Смитс как будто и не слышал вопроса. Подойдя к Бьянке, он воткнул фазанье перо за околыш ее фуражки. Сама же Бьянка снова занялась своей электронной игрушкой. Детектив пристроился рядом и посмотрел на экран.

— Мило, — пробормотал он. — Как это тебе удается в таких условиях?

— Условия как раз идеальные, — ответила она. — Так часто бывает. Чем хуже условия, тем лучше картинка. При низком уровне освещенности срабатывает сенсор компенсации. Который?

Смитс указал пальцем на дисплей.

— Этот.

Бьянка дотронулась до кнопки, закрыла игрушку и положила в карман. Словно по команде, оба повернулись и поднялись на палубу. Рут последовала за ними.

— Так что?

— Что? — огрызнулся Смитс, терпение которого, похоже, подходило к концу. Вместе с терпением уходили и остатки вежливости.

— Я спросила вас насчет Жожо.

— Вашей подруги?

— Да, моей подруги.

— Она спала. Была ночь. Проснулась и — неприятный сюрприз.

— Ничего удивительного.

— Для вас — может быть, но не для нее.

— Я это и имела в виду, — вспыхнула Рут. — Ничего удивительного, что у нее случился шок. Меня уже затапливало. Вода ведь поднимается очень медленно, и замечаешь ее только тогда, когда улавливаешь запах. Если Жожо спала, то могла ничего не заметить.

Смитс нахмурился, тут же поежился и поднял плечи так высоко, как будто хотел спрятать в них уши.

— Если бы только вода… Хотя ей и этого хватило бы.

— Было что-то еще?

— А что я вам сказал? Уже не помню.

— Вы сказали только, что баржу затопило.

— И больше ни о чем не сказал?

— Нет.

— Тогда с чего вы решили, что было что-то еще?

— Боже! — не выдержала Рут. — Вы же сами только что дали мне это понять. Секунду назад! Разве нет? — Она повернулась за моральной поддержкой к Бьянке, которая смущенно опустила голову, очевидно, так и не решив, чью сторону принять.

— Ну-ну, успокойтесь. — Смитс положил тяжелую руку на плечо Рут. Она вывернулась и встала перед ним. — Вообще-то интуиция вас не подвела. Было кое-что еще. Я имею в виду, кроме течи. Ваша подруга что-то увидела. Мы не знаем, что именно. Она не вдавалась в детали, да и вряд ли была в том состоянии, чтобы судить о чем-то объективно. Мы лишь поняли, что она увидела что-то еще до затопления, и это что-то ее сильно расстроило. Будем надеяться, что все обойдется, что она преодолеет психологическую травму…

— Так о чем речь? — в отчаянии воскликнула Рут. — Что она увидела? Мышь? Крысу?

Крысу вряд ли — швартовы были хорошо промаслены и снабжены дисковидными щитками. Стальные брусы, не дававшие барже биться о берег канала, украшали шипы. Все это, конечно, не могло отпугнуть мерзких тварей, и иногда ночами она слышала, как они носятся по планширу. Но внутрь крысы не попадали никогда.

— А вы кого держите? — осведомился Смитс.

Не веря своим ушам, Рут посмотрела на Бьянку:

— Так вас этому учат в ваших школах? — Повернулась к детективу она уже с другим настроением. — У меня никого нет, понятно? Никаких животных. Кроме разве что пауков-орбатидов. Вот их здесь хватает, хоть ведрами выноси. Но они не в счет.

— Ее напугало не животное. Вещь. Какой-то предмет. Но с этим придется подождать, пока бедняжка не придет в себя. Тогда и представим отчет. Пока у нас есть только ее заявление. Не скажу, что оно составлено по полной форме, но смысл вполне ясен. Такова стандартная полицейская процедура. Начинать с главного, а потом переходить к деталям.

— Как мило, — прошептала Рут.

— Я бы не сказал. — Смитс покачал головой. — Нам с вами надо поговорить.

— А мне надо увидеть Жожо.

Он снова задумчиво, оценивающе посмотрел на нее. Откинул голову. Расслабился. Вдохнул сырого ночного воздуха.

— Есть где остановиться?

— Пока еще не думала.

— Комнату найти можно. Туристов сейчас не так уж много. И есть еще «Гранд-отель Краснопольски». Мы отправляем туда всяких важных шишек. Говорят, завтрак им подают в Зимнем саду. — Детектив вопросительно взглянул на нее.

— А почему бы и нет? В крайнем случае, как запасной вариант, подойдет и «Краснопольски». Я так понимаю, что полиция платит?

— Ах! — вздохнул Смитс. — Если бы не бюджетные ограничения…

— Ну, раз так, то придется довольствоваться отелем поскромнее. С одной звездой, без лифта, но очень уютным. Я как раз случайно знаю один такой.

— Бьянка подождет в машине, а я вас провожу.

— Нет! — отрезала Рут.

Хотя общение перешло в плоскость обмена легкими, даже шутливыми репликами, она чувствовала в нем скрытую угрозу, готовность в любой момент предпринять новое наступление. В этой тонкой войне нервов каждое замечание, каждый вопрос имели свой, скрытый для нее смысл. Рут инстинктивно ощущала, что Смитс с трудом переносит женщин. А может быть, и людей вообще.

Они прошли по трапу и поднырнули под полосатую ленту. Подойдя к белому «фиату», детективы остановились. Смитс повернулся к барже.

— Красивая, — одобрительно пробормотал он. — Хотя уже не молодая. Классическая модель.

— Построили в тридцатых, — сказала Рут. — «Люксмотор».

— Вы давно на ней живете?

— Почти четыре года.

— И какая же у вас философия?

— Извините?

— Ваша философия… ваша система взглядов. Или это глупый вопрос? Мне всегда представлялось, что каждый, кто делает сознательный выбор в пользу альтернативного образа жизни, поступает так по какой-то причине. Жить одной на лодке — это ведь выбор в пользу уединения, даже отступления, разве нет? На мой взгляд — взгляд дилетанта, — объяснений может быть два: разочарование в современном обществе или уход в медитацию. Вы не циник?

— У меня подвижная шкала ценностей и взглядов. От Будды до Кьеркегора.

— И где вы на этой шкале?

— Я все еще скольжу по ней. Послушайте, — продолжала Рут, чувствуя, что устала от игр, — я перебралась на баржу со своим приятелем. Мы прожили здесь три года. Примерно год назад он умер. С тех пор я одна. Вот и все. И на случай если вы, может быть, не заметили, в нашем городе многие живут на воде. Это весело. Прикольно. Немного неортодоксально. И даже дешевле.

Смитс хмуро посмотрел на пострадавшую баржу, и Рут невольно повернулась в ту же сторону.

— Конечно, иногда бывает и не весело и не прикольно, — признала она. — Порой даже очень не дешево. Иногда это просто достает.

— Понимаю. — В голосе полицейского снова послышались примирительные нотки. Он как будто вспомнил вдруг что-то давно забытое и усмехнулся. — Забавно… Знаете, я задал вам этот вопрос насчет философии… Мне действительно интересно, почему люди предпочитают жить на воде. Понимаете, я сам всегда мечтал перебраться на баржу. Но мечта так и осталась мечтой. Я свой шанс упустил. — Детектив постучал себя по виску. — Но где-то там что-то еще живет. Вот он, ваш Амстердам. А нам, обитателям суши, остается только смотреть на вас и завидовать. Если бы я не был женат, если бы не надо было платить по кредиту, то, может быть… Но что есть, то есть. У Роберта Фроста есть стихотворение «Дороги, которые мы не выбираем». Никто ведь не знает, тем ли путем пошел в жизни. И самое главное — мы никогда этого не узнаем. Вы, например.

— А что я?

— Вы выбрали себе дорогу. Поселились на барже. Осуществили мечту. Но и вы никогда не узнаете, правильно поступили или нет. Ответ всегда остается тайной.

— Какой ответ?

— Ответ на вопрос, правильную ли дорогу вы выбрали. Ни вы его не узнаете, ни я.

Рут потерла руки и переступила с ноги на ногу. Ей вдруг захотелось есть, захотелось тепла и света.

— Мечты имеют обыкновение превращаться в серые будни, — отрезала она. — Посмотрите, куда завела меня моя. Даже пойти некуда, не говоря уж про все остальное. Если что и утешает, так это страховка. Без нее мне бы даже за откачку воды и ремонт расплатиться было нечем.

Смитс бросил взгляд на Бьянку. Глаза его на мгновение вспыхнули, как лампочки игрального автомата перед выдачей выигрыша. Рут едва успела заметить этот сигнал. Бьянка же смущенно отвернулась и принялась натягивать перчатки.

Детектив только что не расцвел от удовольствия.

— Страховка! — выдохнул он. Кустистые брови взлетели, образовав на лбу под шапкой две морщинки. Сейчас они выполняли роль свеженьких, только что отчеканенных пунктуационных знаков, призванных отметить рождение нового человеческого чувства.

И Рут внезапно поймала себя на том, что Смитс очень и очень ей не нравится.

Оглянувшись и не обнаружив поблизости вывески отеля, она сделала пару шагов в сторону.

— Спокойной ночи, инспектор… или детектив… или как вас там. — Она обмотала шарфом подбородок, рот и нос, оставив только глаза под глубоко надвинутым беретом.

— Можно коп, — радушно подсказал Смитс.

«Дерьмо, вот ты кто», — подумала Рут.

— Вы справитесь одна? — спросила подошедшая Бьянка.

Рут кивнула.

— Не беспокойтесь. Все уладится.

— Я и не беспокоюсь. С какой стати мне беспокоиться? Со мной ничего не случится. Со мной никогда ничего не случается.

Бьянка дотронулась до ее руки.

— О! — сочувственно прошептала она. — У вас такая сухая кожа!

— Неужели? — Рут машинально провела тыльной стороной ладони по щеке.

— Да-да! Правда! Вы пользуетесь каким-нибудь увлажнителем?

— Нет. А надо?

Бьянка кивнула. Похоже, она воспринимала такие мелочи очень серьезно.

— Хорошо, буду пользоваться. Обещаю.

Теперь, рассмотрев напарницу Смитса вблизи, она поняла, что Бьянка еще красивее, чем ей показалось вначале. Рядом с ней было комфортно, возможно, из-за особого, полицейского, запаха — запаха крема для обуви, кожи, ружейной смазки. Такая милая, чистенькая, красивая. Интересно, как ей работается с этим боровом Смитсом?

Между тем Смитс уже залез в машину и лениво махнул рукой. Как и другие его жесты — и слова, — этот, казалось, нес некий скрытый, будто выраженный чужим языком подтекст. Рут перевела бы его как au revoir или что-то вроде того.

Но определенно не adieu…

Она отсалютовала одним пальцем, повторив его собственный жест, коим Смитс приветствовал ее после того, как минуту или больше подглядывал за ней, убитой горем, через открытый люк.

Рут отвернулась. На душе вдруг стало погано.

Какая безнадега! Где, черт возьми, друзья? Если они нужны, их никогда нет рядом. Был бы здесь Майлс, обнял бы… Пусть неуклюже, по-медвежьи. Пусть так, что нечем стало бы дышать. Пусть так, что завтрак запросился бы назад. Обнял и сказал… А что бы он сказал? Какое утешение предложил бы этот глас здравомыслия? «Ну что, балда, прищемили нам задницу, а?» или «Господи! Вот уж непруха!» Что-нибудь в этом роде. Что-нибудь британское. Такой уж он, Майлс, неисправимый, милый педик. Чашечка чая и слабительное — его рецепт от всех неприятностей.

Если бы все было так просто. Мир был бы куда как более приятным местом.

В животе заворочалась, заурчала мерзкая тошнота.

А ведь и правда: где же все ее друзья?

Отель «Онна» занимал три здания на канале Блоемграхт.

Рут немного знала управляющего заведением Трипа, по крайней мере раскланивалась с ним при встрече. Он показал ей рассчитанную на двоих комнату на третьем этаже меньшего из трех зданий, потом они обсудили постигшее ее несчастье. В хозяйственном шкафу Трип нашел пару старых чемоданов. Сходили вместе на баржу. Забрали кое-что из одежды. Уходя, Рут заперла на замок люк и вернулась в номер.

Дел хватало.

Она развесила на батареях сырую одежду. Поставила на прикроватный столик «Еврейскую невесту». Вытащила пластиковую лягушку и пару раз сжала резиновую грушу. Распаковала сверток с фотографиями картины, рисунком и книгами мистера Муна.

Ничего не получалось. Ей никак не удавалось сосредоточиться.

Что-то постоянно дергало, отвлекало. Она начинала делать одно, останавливалась, бросала. Бралась за другое, но, не доведя до конца, переключалась на третье.

Рут выругалась и решила остановиться. Комната несла на себе следы ее порывистых инициатив. В довершение всего была очень голодна. Желудок рычал и ворчал, как волк. Трип сказал, что внизу есть холодильник, в котором можно найти кое-что съедобное. Но с этим придется подождать. Потому что было нечто такое, что шептало, кричало, вопило, требуя к себе первоочередного внимания.

Кстати, сколько времени?

Почти девять.

Принсенграхт, 769.

Нужно повидать Жожо.

Как ни объясняй случившее невероятным, безумным стечением обстоятельств, факт оставался фактом: именно она — пусть косвенно и непредумышленно — втянула подругу в эту заварушку. Да, она не виновата — всего лишь попросила ее присмотреть за баржей, — но из-за нее бедняжка оказалась там, где оказалась, став невинным звеном в цепи событий.

Ох, Жожо…

Сломала ногу! Да еще сотрясение! И сколько ей теперь придется лежать?

Рут представила, как Жожо просыпается посреди ночи под тихий плеск воды — не там, за бортом, а где-то рядом, совсем близко — и обнаруживает, что вода уже поднялась почти на уровень кровати. Ее окружает мутное дрожащее серо-бурое нечто. Через иллюминатор просачивается жидкий свет уличного фонаря. Осознание приходит постепенно. Путаясь и еще толком не проснувшись, она срывает простыню и одеяло… соскальзывает с постели, пытаясь нащупать ногой опору… поскальзывается и падает, вероятно, ударившись при этом головой. Отчаянный вдох… вода заполняет рот, попадает в нос… Ничего не видя, Жожо машет руками и ногами… всплывает… и тут ее пронзает острая боль в ноге. И еще… Смитс сказал, что она что-то увидела. Что? На что намекал этот чертов детектив? Рут ненавидела его. Смитс пользовался словами не для того, чтобы сказать что-то, сообщить, а с противоположной целью. Изощренная полицейская пытка: лишить человека знания, свести с ума, играя на его любопытстве.

Нет, она на это не клюнет.

Ее вдруг накрыла волна паники.

Вся жуткая сцена, словно позаимствованная из дешевого фильма ужасов, встала перед ее глазами с невероятной отчетливостью и даже с саундтреком — рваное дыхание и отчаянный стук сердца. Жожо стала Рут. Точнее, Жожо должна была стать Рут. Нечаянной жертвой. И то, что до сих пор оставалось неоформленным внутренним чувством, превратилось в твердую уверенность.

Ее баржа стала объектом диверсии.

Скорее всего это сделал тот же человек, который уже отсоединял газовый шланг. Кто-то, поставивший перед собой цель и упрямо идущий к ней. До последнего времени этот кто-то оставался всего лишь числом, но чем дальше, тем больше имя «Скиль» обретало форму подковообразного магнита, к которому притягивались железные опилки.

И что же делать?

Поспешные, второпях брошенные обвинения обернутся против нее же. Ей нужен Майлс. Нужны доказательства. Нужно придать делу форму. Вот для чего необходимо повидать Жожо. Помочь могут даже самые незначительные детали. Существовала и еще одна причина — неспокойная совесть. Жожо была ее заменой, ее дублером, чуть ли не жертвенным даром. Какая чушь! Ну откуда ей, Рут, было знать, что так случится?! Но от одной лишь этой мысли по коже пробегали мурашки. Что-то в этой ситуации тревожило, беспокоило, кололо иголочкой правды. Что? Рут старалась не думать, не слушать, не обращать внимания.

Так дальше нельзя.

Надо внести ясность.

Она знала, что не уснет, пока не поговорит с Жожо.

Рут вышла из отеля и направилась к барже. Люди еще работали, откачивая воду из трюма. К ней подошел Лауренс Дрест.

— Мы, кажется, выяснили, в чем дело.

— Вот как?

— Вы в последнее время пользовались стиральной машиной?

— Я уехала из города в пятницу. Здесь оставалась моя подруга. Помню, что действительно положила в машину белье. Саму подругу я не видела. У нее свой ключ. Но я оставила записку. Написала, что она, если захочет, может постирать и свое. А что?

— Пойдемте со мной.

Они обошли рубку. Начался мелкий дождь.

— Стиральная машина находится ниже уровня воды, верно? В принципе так и должно быть. Выпускной шланг для грязной воды идет вверх, проходит через отверстие в корпусе и свисает над каналом.

— Конечно. Все так. Я сама все устраивала. А в чем проблема?

Они остановились у борта. Дрест показал вниз:

— Вот ваша проблема. Выпускной шланг слишком длинный. Кто-то, вы или ваша подруга, слишком далеко его просунул. Конец шланга ушел под воду. И тут вступают в действие законы физики. После стирки машина сливает грязную воду. Шланг наполняется. Но так как он в воде, то происходит обратное действие. Эффект сифона. Понимаете? Вода из канала поднимается по шлангу и изливается в стиральную машину, которая стоит ниже уровня воды. И затопляет баржу. Именно это мы и обнаружили.

— Черт! Кто бы мог подумать, а?

— Вот вам небольшой совет. Если хотите избежать повторения такой ситуации в будущем, просто проделайте в шланге дырочку. Тогда вода из канала будет выливаться в нее и не пойдет в машину.

— Я только одного не понимаю. Почему раньше ничего подобного не случалось?

— Наверное, потому, что раньше шланг не опускался в канал. Кто-то протолкнул его немного и…

— Но это невозможно. Шланг не настолько длинный, чтобы достать до воды.

Дрест взял ее за руку.

— Наклонитесь и посмотрите хорошенько. Сейчас он висит над водой, потому что мы его вытянули. Но длины вполне хватает. Видите?

Рут напряженно вглядывалась в полутьму, но ничего не видела, и лишь когда по другому берегу проехала машина, свет фар позволил рассмотреть злосчастный шланг.

— Там целый лишний кусок. Черт! Кто-то удлинил шланг. Посмотрите — разница между старым шлангом и удлинением хорошо заметна. И место соединения отчетливо видно.

Дрест удивленно посмотрел на нее:

— Так это не ваша работа?

— Не моя. Я бы знала. Да и зачем мне такое устраивать?

Оба посмотрели в воду.

— Проклятие призрака-дарителя, удлиняющего шланги.

— Выходит, что так.

Они постояли еще немного и вернулись к люку.

— Что ж, по крайней мере главная ваша проблема, похоже, установлена. Но течи — те еще мерзавки. Может быть, есть и еще что-то. Например, в корпусе. Где ваши бумаги на баржу?

— Внизу. Сейчас принесу.

Она принесла документы. Дрест быстро их просмотрел.

— Знаете, когда ваш домик проходил последнюю проверку?

Рут покачала головой.

— Когда вы его купили. Одиннадцать лет назад. Это уж слишком. Боюсь, вам могут не продлить разрешение.

— Хотите сказать, что ее надо тащить в сухой док?

— Посмотрим.

— Ладно. Но что дальше?

Дрест потер подбородок.

— Воду мы скоро откачаем. Посмотрим, нет ли где течи. Если все в порядке, оставим старушку здесь до воскресенья. Вернемся завтра к четырем. До этого времени занимайтесь своими делами. А завтра, при дневном свете, решим, как быть и что делать. — Он протянул ей карточку. — Кстати, обратил внимание на ваш проигрыватель. Я и сам немного коллекционер. У вас там даже Нан Вин есть.

— Да, «По тряской дороге любви». Запись тридцать восьмого года. С Тедди Уилсоном.

— Блеск. Обожаю эту вещь. Послушайте, я принесу пластиковые мешки. Надо попробовать уберечь их от влаги. Но завтра постарайтесь перенести все в сухое место. Это же история, такое не восстановишь.

Рут шла вдоль Принсенграхта.

Дождь усилился и уже хлестал по лицу, а зонтика у нее не было. Дул сильный ветер, и холодные капли били по щекам, как льдинки. Она куталась в пальто и моргала.

Город-друг стал чужим. Словно высеченным из базальта.

Красивые фасады, яркие витрины бутиков, кафе, крепкие стены старых складов, отель «Пулитцер», мягко скользящие по неровным камням мостовой автомобили, мелькнувшая за стеклом элегантная женщина средних лет, наливавшая рубиновое вино в хрустальный графин, печальная песнь гобоя — все казалось нереальным. Неведомая, безымянная высшая сила смешала карты. Рут снова ощущала странную отчужденность между ней и городом. Казалось, все это с минуты на минуты низвергнется в слякоть и смешается с ней или же будет поглощено поднявшимися водами: Атлантида, Лемурия, Амстердам.

Сам город не изменился. Он, как обычно, занимался делом. Если беда и грозила кому, то только ей. Добрые жители Амстердама оставались верны себе; убаюканные мерной рутиной, они пребывали в ступоре и ничего не замечали.

Их время еще придет…

Сегодня не они, а она вытянула короткую спичку и получила свою порцию мелких неприятностей из раздела «Порча имущества». Увы, увы! Бедная, несчастная старушка Рут! Сегодня ей досталось гнилое яблоко. По статистике в жизни каждого должен выпасть кислотный дождь или — если вам уж очень не повезет — рухнуть на голову с неба «Боинг-747». А еще вас может накрыть облако обедненного урана. По статистике каждому причитается порция дерьма на палочке. Рано или поздно. Поздно или рано. Сегодня выпала ее очередь.

Ну и что?

Ее только встряхнуло. Физически она осталась цела.

Еще не поздно перестроиться. Время есть…

По каналу с ревом пронесся скутер. Глушитель не в порядке? Где-то сработала противоугонная сигнализация. Дождь стал еще сильнее, если такое вообще было возможно, капли отскакивали от камней, и над землей как будто висела шипучая, кипящая пелена. Люди разбегались во все стороны, прячась под арками и прижимаясь к стенам, словно укрывались от снайперского огня.

Рут добежала до больницы как раз вовремя, не успев промокнуть насквозь, и с облегчением нырнула в теплый и светлый холл.

Дежурной на месте не оказалось, но больница была сравнительно небольшая, к тому же Рут уже приходилось бывать здесь раньше. Однажды она порезала руку, работая на шлифовальном станке, и ей накладывали швы, а в другой раз, после смерти Маартена, побывала на приеме у врача-консультанта, который посоветовал пройти курс психотерапии. «Это поможет вам примириться с утратой», — сказал он. «Я не собираюсь ни с чем примиряться», — ответила Рут. Ее последний визит был к эндокринологу, прописавшему какие-то хитрые таблетки, которые, по его уверению, должны были «выправить гормональный уровень».

В общем, Рут знала эту больницу как свои пять пальцев. Пять обтянутых сухой кожей, с обкусанными до мяса ногтями пальцев.

Найти Жожо будет легче легкого, сказала она себе. Надо только проявить сообразительность.

На столе перед отсутствующей дежурной лежал регистрационный журнал. «Последние поступления» — значилось на открытой странице. Как раз то, что надо.

Она прошлась взглядом по списку. Фамилия Жожо была в нем на последнем месте.

Раздумывать, колебаться — некогда. Время для посещения больных в любом случае истекло. Систему не возьмешь уговорами — действовать надо решительно.

Рут поднялась на лифте на второй этаж. На выходе из кабинки ее встретил санитар с тележкой.

— Ну и вид у вас, — бодро заметил он и протянул бумажное полотенце.

— Спасибо. — Она сняла берет, вытерла лицо и шею и зашагала по коридору.

Ему до меня нет никакого дела.

Рут подошла к палате. Дверь была закрыта на защелку, а на ручке висела красная табличка с надписью «Не входить». Через небольшое окошечко из матового стекла просачивался мерцающий сиреневый свет.

Странно.

Что бы это могло значить? Рут подняла голову и сразу поняла, в чем дело. Она просто ошиблась. Сунулась не в ту палату. В 212-ю вместо 213-й.

Жожо была в соседней.

Рут огляделась — никого — и взялась за ручку приоткрытой двери, просунула голову в щель.

Жожо лежала, немного изогнувшись, на кровати, спиной к двери. На голове — повязка, на подушке — традиционная гватемальская кукла. Ее Рут видела у Жожо дома. Кукла была ее тотемом, ее талисманом. Загипсованная правая нога Жожо висела под острым углом, поддерживаемая в таком положении сложной системой из шкивов, блоков и ремней. Из-под гипсового панциря высовывалась черная нога. Сам панцирь покрывали надписи, оставленные теми, кто уже навещал Жожо в больнице. Возле настольной лампы лежали карточки и стоял стакан с водой. Теплый, мягкий свет падал на пол и стены широким полукругом, оставляя на середине палаты серую буферную зону. На стене висел небольшой телевизор с выключенным звуком. Показывали документальный фильм о войне: вытянутое лицо Геббельса, лающего на одного из своих подручных; розовощекие рейнские красавицы, украшенные цветочными венками; мальчики в кожаных штанишках, стреляющие из лука; праздник пива с неизменным духовым оркестром…

Славные деньки…

Рут осторожно, чтобы не разбудить спящую, вошла в палату и притворила за собой дверь.

Во сне Жожо слегка посапывала. Стакан на столике подрагивал, и по поверхности воды пробегала едва заметная рябь. Сначала Рут подумала, что такой эффект производит сопение Жожо. Потом, прислушавшись, поняла, что виной всему вибрация, передающаяся от работающих где-то медицинских аппаратов сначала на пол, потом на столик и наконец на стенки и дно стакана. При этом стакан медленно смещался к краю стола, словно движимый сверхъестественной силой. Рут вернула его на безопасное место и опустилась на край кровати.

— Жожо! — прошептала она.

Ответа не было.

Рут посмотрела на карточки. «Хотела приготовить тебе куриный супчик, но кое-кто отказался! (Рисунок изображал возмущенного цыпленка.) С любовью, мама». «Крепко обнимаем. Выздоравливай поскорее». Так, это от Лукаса и Клары. «Поцелуй — лучшее лекарство…» Имени нет, только буква Т — Томас?

Она перевела взгляд на гипс.

Три или четыре оставленные фломастером автографа. Кто-то нарисовал руку в приветственном жесте. Неизбежный смайлик и…

Рут наклонилась.

Рисунок был под коленом. Такой маленький, что она едва его не пропустила. Сердце дрогнуло и затрепетало, как бьющаяся о стекло мошка.

Два концентрических кружка внутри шестиконечной звезды.

Рисунок отличался от других по цвету: похоже, его сделали красной шариковой ручкой.

Рут выпрямилась и обхватила себя руками.

На мгновение ей показалось, что она совсем голая.

Что же происходит? Откуда это? И будет ли конец кошмару?

Из-за туч выступила узкая, едва видная сарацинская луна.

Дождь, оказывается, прекратился.

Жожо шевельнулась.

Вздохнула… потерла ладонью глаза. Ресница, подумала Рут, под веко попала ресница. Жожо попыталась повернуться, но обездвиженная нога ограничивала свободу маневра. Столкнувшись с сопротивлением, спящая наконец проснулась.

Открыла глаза… нахмурилась…

И увидела Рут.

— Жожо?

Ей хотелось узнать, кто нарисовал звезду, спросить про стиральную машину, но начинать с этого было бы невежливо. Начать следовало с выражения сочувствия. В конце концов, больше всего пострадала ведь Жожо. Рут осознала это только теперь, глядя на несчастную, прикованную к кровати девушку. Сама она, можно сказать, легко отделалась. Избежала прямого удара. Рут действительно было жаль подругу, но выразить переполнившее ее чувство она не могла. Утратила навык. К тому же путь сочувствию преграждали роящиеся в голове подозрения. И еще глаза Жожо. Они были красные. Красные глаза у чернокожего выглядят совсем не так, как у белого. Почему? Наверное, потому, что они напоминали раны… вывернутую наизнанку плоть…

Рут постаралась придать лицу соответствующее ситуации выражение и скрыть мрачные мысли.

По-прежнему ничего не говоря, Жожо наклонилась и нажала кнопку на висящем над головой шнуре. Зажужжал электромоторчик. Изголовье кровати поднялось на сорок градусов и остановилось. Жожо оперлась на локоть, чтобы не съехать с подушки. Рут сделала было движение вперед, чтобы помочь, но что-то в поведении подруги удержало ее на месте.

Устроившись в новом положении, Жожо попыталась заговорить. Да вот только от голоса почти ничего не осталось. Даже шепот ей не давался, и Рут пришлось угадывать смысл по движению губ, как будто их разделяло толстое стекло.

— Ты…

Рут подалась вперед:

— Ох, Жожо, бедненькая! Да? Что?

Девушка напряглась. Глаза ее потемнели, словно от напряжения. Словно что-то пыталось вылезти из них. Она вздохнула… выдохнула… Воздух пошел вверх по дыхательному горлу, поднимая с собой слова.

— Ты… будешь…

— Да? — Рут попыталась взять ее за руку, но девушка решительно отстранилась.

— …гореть.

— Что?

— Гореть. Ты будешь гореть в огне. — На последнем слове у нее вдруг прорезался голос. Уголки рта задрожали от сдерживаемых эмоций.

Рут непонимающе уставилась на подругу.

— Гореть в огне? — медленно, словно в гипнотическом трансе, повторила она.

— В аду, — спокойно, даже сухо уточнила Жожо и глубоко, с хрипом вдохнула. Щеки ее начали проваливаться. Воспроизвести всю фразу стоило ей почти нечеловеческих усилий. Каждое слово как будто изрыгалось. При этом вся ее поза и выражение лица были исполнены удивительного величия и достоинства. — Да, я хочу… Я хочу, чтобы ты горела в адском пламени.

Точка.

Главное было произнесено. Дело сделано. Точка поставлена.

Тело расслабилось, щеки запали, глаза закрылись. Когда Жожо снова подняла ресницы, глазные яблоки выглядели уже не человеческими. Они превратились в камни. Два опала. Глаза Жожо стали бусинками, как у лежащей на подушке гватемальской куклы. Человек за ними сделал несколько шагов назад.

Рут поднялась. Сжала пальцы. Закусила нижнюю губу. Посмотрела на дверь.

В какой-то момент в крови ее полыхнул огонь. Дать волю гневу. Поколотить эту чертову куклу. Сбросить на пол. Отомстить. Но за что? Где объяснения? Она открыла было рот, но лицо Жожо озарилось такой ненавистью, что у нее перехватило дыхание.

Рут повернулась и кинулась к выходу.

Она вылетела в коридор, едва соображая, куда идти дальше, и наткнулась на нянечку с одеялом в руках. Нянечка бросила что-то резкое, но Рут не расслышала. В ушах стучала кровь. На лбу и груди выступил пот. Она машинально пробормотала извинение. Женщина пожала плечами. Рут пошла в другую сторону.

К лифту, в приемную. И дальше, в стынущую темноту.

Она вышла на улицу. Дождь уже совсем перестал, уступив место пронизывающему ветру. Дома затаили дыхание, наблюдая за ней, ожидая, как она поступит, что сделает.

По Принсенграхту, разрезав желтое отражение уличного фонаря, протащился припозднившийся туристический катер. Постепенно вода успокоилась, расколотые фрагменты лампы, подрагивая, соединились в целое.

Рут судорожно вдохнула и покачала головой.

Все это не имело абсолютно никакого смысла.

Может быть, дело в сотрясении? Может быть, Жожо бредила?

Если бы ее собственные мысли не разбегались в стороны. Если бы она могла анализировать.

Три монахини в одинаковых синих плащах и идеально белых апостольниках шли по улице. Две шагали в ногу, третья, поменьше ростом, немного подпрыгивала, чтобы не отстать. Рут она напомнила последнего гнома из «Белоснежки». Одна из них рассказывала что-то забавное, две другие смеялись. Рут показалось, что кто-то произнес слово «бургомистр». Проходя мимо, они четко, как на параде, повернули головы. Она знала, чтО они видят на ее лице, но шаг их не сбился.

— Извините! — Что-то как будто толкнуло ее в спину.

Монахини неуверенно остановились и, сломав строй, повернулись.

— Что такое?

Рут почувствовала, что краснеет.

— Извините, у вас, случайно, не найдется сигареты?

Монахини изумленно переглянулись. Наверное, она достигла бы такого же эффекта, если бы вытащила из кармана полностью украшенную и сияющую праздничными огнями рождественскую елку.

— Очень хочется курить, — добавила Рут.

Женщины рассмеялись, легко и звонко, словно услышали удачную шутку, повернулись и, восстановив строй, зашагали дальше. Три белых накрахмаленных апостольника качнулись и скрылись за перекрестком, на переходе которого неуклюже застыл белый «фиат-панда».

Холод уже пробрался в кости. Трапециевидные мышцы шеи напряглись, норовя вырваться наружу. Губы пересохли. Руки дрожали, как у пьяницы.

«Нельзя быть слабой, — сказала она себе. — Крепись и не уступай никому.

И не стой на тротуаре, как будто на тебя обрушилось небо или по крайней мере кусок отсыревшей штукатурки. Двигайся. Нужно двигаться. Двигайся до тех пор, пока иллюзия цели не превратит иллюзию в цель, а потерянное не станет обретенным.

Прежде всего выброси из головы Жожо.

Случилось что-то такое, что недоступно твоему пониманию. Смирись с этим. Для понимания тебе недостает фактов. Верная реакция — не паника. Верная реакция — хирургическая логика. Твоя беда — интуиция, «женская логика», как называет ее Лукас, обычно с легкой насмешкой, через губу: “У вас, женщин, никогда нет времени на компас и карты. Вам не хватает терпения. Вам нужно прямое, непосредственное восприятие истины, и никак не меньше. Будто стоит лишь сконцентрироваться и всмотреться в себя, как она тут же и откроется вам наподобие Божественного откровения”».

Рут считала, что это зависит от того, где находится истина: там, в «реальном мире», в запутанном лабиринте перенаселенного города, или здесь, в лабиринтах мозга.

На мгновение мозг ее замер в созерцании самой гипотезы, как замирает на месте наткнувшийся на что-то слепой, подозревая, что в комнате затаился кто-то — друг или враг?

Двигайся. Шевелись.

Она перешла через дорогу, прошла по горбатому мостику и свернула на боковую улочку, ведущую к Принсенграхту. Мрачное, унылое место.

Рут оглянулась.

Она знала, что увидит его, и действительно, он был там и даже не пытался спрятаться. Белый «фиат» принадлежал ему. Только полицейский мог позволить себе остановиться на пешеходном переходе. Почему бы ему не махнуть рукой и не исчезнуть? Но нет, этот не из таких. Наверное, поджидал ее около больницы. Бесчувственный робот, спроектированный для наблюдения, сбора данных и анализа полученных образцов. А еще сволочь — не в обиду настоящим сволочам будет сказано.

В какой-то момент она получила тактическое преимущество. По узкой улице навстречу ему ехал мотоциклист с включенными фарами. Преследователь вскинул руку, словно защищаясь от удара, и Рут юркнула за угол и прижалась к стене. Сунула руки в карманы. Закрыла глаза.

Что дальше?

Пойти домой?

Только вот «дома» больше нет. Тогда в отель. В таком случае, что она делает здесь, в этом тесном переулке? Жизнь превращалась в ленту Мёбиуса. Она вышла из пункта А — как ее и учили — и пошла по прямой, не отклоняясь от курса. Но вследствие некоей топографической аберрации оказалась в той же точке А, только с другой стороны. Где допущена ошибка? Где она сделала неверный шаг?

Рут посмотрела на указатель улицы. Заложенная в памяти карта города медленно развернулась перед ней. Она находилась неподалеку от бара, реклама которого была на коробке спичек. Том самом, что дал ей Кид на проклятой вечеринке в офисе Жожо. Рут вытащила коробок из кармана, повернула его к свету и прочитала адрес.

А почему бы и нет?

Там можно передохнуть, избавиться от слежки. Название бара — «Нефритовый берег» — таило в себе некий намек, манило, как сладкий запах наркотика.

Мотоцикл скрылся из виду. Шлепающий звук шагов приближался. Рут собралась с силами, пробежала по улице, свернула за угол… еще за один… и еще…

Бар был ближе, чем ей представлялось, — жужжащая неоновая скоропись помигивала над черным входом.

За дверью она обнаружила лестницу, тугой спиралью уходившую вниз. Тихая, неназойливая музыка, никакого гама, поднимавшаяся словно из дымохода волна приятного, словно наперченного тепла. У нее еще был выбор: вперед или назад. Может, это и частное заведение, но что ей терять? В крайнем случае прикинуться невинной овечкой. Ее просто попросят удалиться. Даже эти несколько секунд раздумий показались ей потерянными напрасно.

Музыка становилась громче. Приглушенные, доброжелательные голоса. Сигаретный дым. Двери туалетов: дамы налево, джентльмены направо. Не забывайте, пожалуйста, вещи… Перпендикулярная полоска зеленого света между не дотянувшимися друг до друга тяжелыми черными шторами. Рут глубоко вздохнула, вошла в бар — или клуб? или притон? — поплыла по залу.

Прекрасно.

Без колебаний. Она сняла пальто, шарф и берет и села за свободный столик, как будто он предназначался ей, и только ей одной, как будто она просто заглянула сюда попудрить носик или кутнуть — в зависимости от статуса заведения.

Никто ее не толкал, не хватал. Никто даже не обратил на нее внимания.

Рут устроилась на роскошном, обитом бархатом стуле, положила руки на стол и осмотрелась. Тепло втекало в сырую, холодную кожу, онемевшие пальцы, закоченевшие ноги.

Каменные стены подвала были раскрашены в разные тона зеленого: морской волны, водорослей… Спокойные, умиротворяющие оттенки. Ничего кричащего, не бордель и не забегаловка. Здесь никто не подсовывал зазевавшемуся туристу сногсшибательный коктейль и не совал под нос умопомрачительный счет. Классное место, не подстраивающееся под моду, но и не выставляющее напоказ нищету. Осколок другого века. Оно служило рифом для элегантных обломков старины, приютом для тихих, незлобивых душ, наверное, здесь можно было, забывшись, потерять счет времени и просидеть весь уик-энд, нисколько не пожалев об утрате.

Зал наполняли с дюжину или около того клиентов, как одиноких, так и не очень. Персонал состоял из двух накрахмаленных и не слишком твердо стоящих на ногах немолодых официантов в «бабочках», столь же почтенного бармена, задумчиво складывающего салфетки, и юной азиатской кошечки в пестрой атласной тунике с воротничком в стиле Мао, при виде которой Рут почему-то подумала об опиекурильне. В углу, на небольшом возвышении, какой-то мужчина неспешно перебирал струны голубой гитары. Вечерний костюм и зализанные назад волосы напоминали о давно ушедших пятидесятых.

Именно гитарист задавал тон всему заведению: и легкому ритму, в котором двигались официанты, и даже биению ее пульса. Задумчиво склонившегося над инструментом музыканта окружал диск падающего сверху приглушенного света. Другими источниками иллюминации были свечи, по одной на каждом столике, и электрическая вывеска над золоченым ламбрекеном бара — «НЕФРИТОВЫЙ БЕРЕГ». Прозрачные зеленые буквы походили на огромные, с неровными, зазубренными краями кристаллы пироксена.

Рут никогда не слышала об этом заведении.

С потолка за неподвижными лопастями вентилятора списал огромный, сделанный из папье-маше дракон.

Такая вот обстановка…

И все же одного знакомого Рут обнаружила — парень сидел у бара.

Они случайно разговорились в кафе «Де Доффер» в Йордаане. Он работал в аэропорту Схипхолл, где готовил ленчи для пассажиров. Только это Рут и запомнила. Глаза их встретились, но его взгляд задержался лишь на мгновение и тут же скользнул дальше. Одностороннее узнавание.

Впрочем, другие посетители тоже никому себя не навязывали. Похоже, такое здесь действовало правило.

В маленькой нише напротив сидели, привалившись друг к другу, два гота. Голова девушки уютно покоилась на плече мужчины. Они разговаривали. Целовались. И явно никуда не спешили. Каждый раз, когда головы разъединялись, на передний план выступали черные губы. На обоих были черные рубашки и украшенные камнями распятия на фиолетовых ленточках, то и дело лязгавшие при контакте. У обоих были короткие черные волосы, глаза-незабудки и бледные, словно выбеленные, лица. Рут долго таращилась на них, как будто ее привели на процедуру опознания. Они любят друг друга, подумала она. И тут же оказалась в ловушке этой мысли.

Любовь! А что такое любовь?

Два незнакомца унюхивают друг друга, щелкает замочек, очертания постепенно растворяются, растекаются. Как мягкий воск. Как воск этой вот свечи. Они тают, растекаются, сливаются и становятся чем-то новым. Новым, чистым, неразделимым единством. Все прекрасно — пока горит огонь. Пример противоположного свойства — слияние плоти и крови. Неужели такое случилось и с ней? Раньше она считала, что да.

А теперь вдруг начала сомневаться.

Дурацкие мысли, Рут, возьми себя в руки.

Она попыталась расслабиться, отвлечься на что-то постороннее. Вытащила пластиковую зубочистку из бумажных ножен и принялась прочищать забившиеся дырочки в солонке.

Один из поскрипывающих официантов остановился у ее столика. Наверное, что-то с трансмиссией, подумала Рут.

— Так, мартини-бьянко. Побольше льда. И… вот что, сделайте двойной.

Официант кивнул и начал удаляться.

— Эй, постойте! Вернитесь! — окликнула его Рут. — Здесь можно поесть?

В ту же секунду перед ней возникла, будто только и ждала сигнала, девушка-азиатка. Заводная куколка: черные как смоль волосы, губки-вишенки, сухое, с маленькой грудью и шарнирными сочленениями, тело. Стопроцентная синтетика, только что с конвейера. И все же один недостаток имелся: пятнышки-рытвинки на скулах — следы подростковой прыщавости. Она принесла с собой запах пачули.

— Привет, меня зовут Чита. Есть проблемы?

— Проблем нет, — ответила Рут. — Если не считать проблемой голод.

— Голод — проблема во всем мире, но только не здесь. Вы хотите есть? — Чита улыбнулась. — Это не проблема.

— А как насчет меню?

— Это же «Нефритовый берег». Заказывайте все, что вам хочется.

— Любое блюдо?

— Любое. Но только не навынос!

— Как насчет филейного стейка, обжаренного в соленом масле? Не больше минуты! Можно?

— Можно! Видите того парня? — Девушка указала на гитариста. — Его зовут мистер Шайн. Он у нас на двух работах. Играет на гитаре и готовит. Хотите есть, выбирайте: музыка или стейк?

— Шутите?

Чита дотронулась до ее плеча и выгнулась назад, как тростинка.

— Шучу! Конечно, шучу!

— А покурить?

Азиатка вскинула бровь, развела глаза в разные стороны, вытянула руку и, поводив у Рут за ухом, предъявила сигарету.

— Волшебно!

— Но только с ментолом. Зато низкое содержание смолы. Все равно что куришь зубную пасту. Развлекайтесь, леди!

Она отплыла, высоко подняв голову и покачивая пальцем в ответ на призыв кого-то из клиентов.

Рут достала из коробка спичку, закурила и глубоко затянулась, предоставив дыму делать свое дело. Проверила мобильник. Как и следовало ожидать, подвал в зону покрытия не попадал.

Она прислушалась к музыке. Гитаристу надоело перебирать струны, он поднялся и взял микрофон.

— А сейчас старая композиция Сэма Тирда. Всем вам, безымянным разбойникам и десперадос.

Он снова сел и заиграл, и скоро Рут поймала себя на том, что притопывает в такт мелодии. Она отхлебнула мартини.

Принесли стейк — только мясо, ничего больше, если не считать редиски, которую разрезали так, что она стала похожа на цветок чертополоха. Просто и искусно. Уж не посещает ли здешний повар курсы по творческой кулинарии? Мясо оказалось практически сырым, каким оно Рут и нравилось, только что с косточки.

Все было прекрасно, если бы не одна мелочь.

Кто-то следил за ней.

Мужчина сидел за столиком позади нее, метрах в двух, не более. Рут даже видела его краем глаза, но, перебарывая себя, не оборачивалась.

Считается установленным фактом, что люди ощущают, когда им смотрят в спину, — срабатывает какой-то древний атавистический инстинкт. Она читала об этом в «Ридерс дайджест», у родителей. Что при этом испытывает человек, зависит от того, кто и как на него смотрит. Рут чувствовала холодок на шее, как будто сидела спиной к открытому холодильнику. Чуть позже, когда мужчина откашлялся — точно так, как сделал это раньше, на барже, с переходом от средних тонов к более глубоким, — она поняла, что это Смитс.

Он стал новой проблемой в ее жизни: совал нос в ее дела, настроил на посещение Жожо, хотя наверняка знал, в каком та подавленном состоянии и чем все может закончиться.

Рут не нравилось, когда ее заставляли плясать под чужую дудку.

Но что делать, если копы — такая же малоприятная жизненная реальность, как собачье дерьмо или подоходный налог. Копы давно сделались одной из ее фобий, хотя Рут сталкивалась с ними всего лишь однажды, еще в то время, когда был жив Маартен. Ей на всю жизнь запомнился тот утренний налет, после которого ее чуть не хватил удар. Грубые, вооруженные до зубов люди перерыли всю баржу в поисках подпольной амилнитратовой фабрики, но нашли только какое-то пожухлое растеньице в горшке и полбутылки «Бэби Био». Она злилась, кричала, пыталась сопротивляться — не помогло. Скорее наоборот — проклятые штурмовики еще больше раззадорились. Сейчас повторялось то же самое. Нужно было выработать какую-то тактику. Не подавать виду, прикинуться безучастной и ко всему равнодушной — так, пожалуй, будет лучше всего, решила Рут. А дальше — по обстоятельствам.

Она допила мартини и дожевала мясо. В тарелке плавала теплая кровь. Рут вытерла ее кусочком хлеба, кусочек отправила в рот и промокнула салфеткой губы.

Музыка баюкала.

— Маленький был стейк, — подал голос Смитс. — Без гарнира. На мой взгляд, так могли бы и больше положить.

— Вкусно — это не обязательно много, — не поворачиваясь, ответила Рут и почувствовала, как он улыбается.

— А я вот красное мясо не ем. Не могу себе позволить. Высокое давление. Приходится осторожничать.

— Неужели? — Ей хорошо удался равнодушно-усталый тон. Она повернулась, одарила его ироничной улыбкой и закинула ногу за ногу. Попробуй-ка, возьми — ногти обломаешь. — У вас тоже нет дома? Вам тоже некуда пойти?

— Просто передумал. Решил перехватить вас у больницы. Не ожидал, что пойдете к ней. Мне показалось, вы шутили, когда сказали, что хотите ее навестить.

— Шутила? С какой стати?

— Подозрительность, — Смитс постучал себя пальцем по виску, — неотъемлемая черта детектива. Что-то вроде профессионального заболевания. Сказать по правде, хотел проверить, хватит ли у вас духу.

Без пальто и ушанки он выглядел — Рут признала это не без сожаления — настоящим щеголем. Дорогой костюм в клетку, сшитая на заказ рубашка с расстегнутой верхней пуговицей, приятный шелковый галстук, немного распущенный, как будто Смитс хотел выбраться из петли, — все это несло недвусмысленное послание миру: «Я свое отпахал, а теперь желаю расслабиться». В общем, его наряд гармонировал с зеленым стилем бара.

Старомодный сыщик со старомодным чувством собственного достоинства. Вот только белые кроссовки «Рибок» нарушали целостность образа.

У него были бледные ресницы, светлые брови и слегка вьющиеся блондинистые волосы, чего Рут не рассмотрела в полутьме на барже, и они давали представление о том, как он выглядел в молодости. Впрочем, она не собиралась отказываться от уже сложившегося впечатления: Смитс остался для нее сумчатым. Плотный, даже грузный, с тяжелыми мешками под глазами, толстой нижней губой. Коп. Даже при отсутствии других вариантов она не взяла бы мыло в его душе.

Помахав официанту рукой, Рут заказала еще один мартини.

— Вы позволите? — спросил Смитс, указывая на свободный стул за ее столиком.

Она равнодушно пожала плечами.

Он перебрался к ней и заказал «Чивас ригал».

— С моей баржей кто-то поработал, — сказала Рут.

— Дрест мне звонил. Рассказал про стиральную машину. Проблема с гидродинамикой, а?

— Этот шланг никогда не доставал до воды. Его удлинили. Надеюсь, он вам и об этом рассказал.

— Конечно, — улыбнулся Смитс. — Придется поверить вам на слово.

С самого утра в кармане кардигана лежало последнее сообщение. Не говоря ни слова, Рут достала листок, развернула и положила на стол перед детективом. Прочитав, он вопросительно посмотрел на нее.

— Прислал тот же гад, — объяснила она.

— Похоже, вы его чем-то расстроили.

Рут вскинула голову:

— У меня нет такого хобби — расстраивать людей. Я даже не уверена, что знаю, кто это.

— Но предположение есть?

— Подозрение. Я получила уже два таких сообщения.

— Там, где про ложь… звучит довольно специфично.

Рут возмущенно фыркнула. Она не знала, известно ли Смитсу что-нибудь о Лидии и картине. Это зависело от того, насколько долго и обстоятельно он разговаривал с Жожо, которая была единственным потенциальным источником такой информации. Она решила не спешить с откровениями.

— Возможно ли отправлять электронные сообщения анонимно?

— Запросто. Электронное сообщение имеет заголовок, показывающий, откуда оно пришло. Мошенники и жулики пользуются ремейлерами — сайтами, которые автоматически пересылают почту анонимно. Теоретически на провайдера можно получить ордер, но это требует времени. Если ваш приятель прыгает с одного ремейлера на другой, поймать его сложно. Понимаете, о чем я? Ремейлеры могут находиться где угодно, даже на краю света, в каком-нибудь интернет-кафе в Тимбукту или в темной сети.

— В темной сети?

— Исчезнувшие источники данных. Почему они исчезли? Мы не знаем. Причин может быть несколько. В вашем случае единственная мера — блокировать поступление дальнейших сообщений, для чего нужно уведомить вашего провайдера.

Рут удивленно шевельнула бровями.

— Специализируетесь на кибер-преступлениях?

— Не совсем. Интересуюсь. Слушаю разговоры. Читаю. Стараюсь не отставать от передовой криминальной мысли.

— А она есть? Эта самая криминальная мысль?

— Конечно. Преступник ведь мыслит так же, как мы с вами. Только программа у него другая и выбор средств более широкий. Риск — сильный стимулятор. Вы как относитесь к риску?

— Я? Да я даже скрэч-карты больше не покупаю.

Официант принес заказ. Смитс мрачно уставился в стакан, потом опустил палец и выловил плававшую на поверхности частичку пепла.

— Где ваш компьютер?

— А вы как думаете?

— На барже? Тогда ему крышка.

— Есть другие варианты. Он присылает сообщения на сотовый. Точнее, я получила одно.

— Ловко. А как у вас с обычной почтой?

— Получила «письмо счастья». Думаю, не от него. Там говорилось, что мне не жить, если не разошлю шесть копий всем, кого знаю, и не отправлю чек на какой-то почтовый ящик в Роттердаме.

— Отослали?

— Нет. Чудом осталась жива. Я не суеверна. Считаю, что суеверия приносят только несчастья. Если ты, конечно, не такой, как тот парень из блюза.

— Что за парень? Расскажите.

— «У меня из всех удач только неудача», — пропела Рут.

Смитс улыбнулся, показав длинные зубы цвета клавишей старого аккордеона, потом еще раз прочитал сообщение.

— По-моему, смахивает на какой-то религиозный бред, а? Как у вас с латынью?

— Не знакома.

Смитс сложил листок, но оставил его на столе.

— Мне это мало о чем говорит.

— О!

— Да. Кому-то нравится писать вам письма. Ну и что?

— Ну и что? А кто отсоединил газовый баллон? Кто оставил граффити на люке? Кто, наконец, пробрался на баржу и попытался ее затопить? Это тоже «ну и что»?

— Из всего вами перечисленного нет ничего, что вы не смогли бы сделать сами. Кстати, это относится и к электронным письмам.

Рут недоверчиво уставилась на него:

— Вы серьезно?

— Ваша подруга, Жожо, полагает, что вы хотели разделаться с ней. Она может выдвинуть обвинения. Далее… страховая компания. Они вполне могут проявить живой интерес к ее рассказу и дальнейшему развитию этой истории. Жожо упоминала о каких-то денежных проблемах, говорила, что вы превысили кредит. Не поймите меня неправильно. Я не хочу становиться на чью-то сторону. Я лишь хочу, чтобы вы поняли, как обстоят дела.

Рут даже привстала от возмущения. Кровь бросилась в лицо, и оставалось лишь надеяться, что в зеленом полумраке Смитс ничего не заметит. Вспыльчивость перешла к ней от отца. В нем же, как ни парадоксально, сей пламень угас. Годы сгладили буйный нрав, добавили невозмутимости, мягкости и доброжелательности. Теперь она одна несла фамильное проклятие. Угли полыхнули, однако Рут безжалостно подавила поднявшийся было огонь.

Гитарист снова принялся за свое, но слова Смитса до такой степени поколебали ее душевное спокойствие, что и музыка утратила недавнюю притягательность.

— Здесь не гитара, а сирена нужна, — сказала Рут. — Жожо в больнице пожелала мне отправиться в ад. Совершенно серьезно. Разговора не получилось, мы даже не поболтали. Что происходит? Что с ней такое?

— Томас Спрингер. Слышали о таком?

— Да… Кид. Это я так его называю. Мы познакомились на вечеринке. Потом он подвез меня домой.

— Она говорила и о вечеринке, и о Спрингере. Он ей нравится.

— Знаю. Между прочим, Жожо сама мне о нем рассказала.

— Она считает, что вы отобрали у нее роль. Говорит, что уже не в первый раз.

— Что? Перестаньте! — Рут в изумлении покачала головой. Когда же это был первый? Если Жожо и могла иметь кого-то в виду, то только Маартена. Невероятно! — Послушайте… Несколько лет назад я познакомила ее с парнем, за которого она собралась замуж. Собралась, но не вышла. Да, это был мой бывший… я вам про него рассказывала, он потом погиб. Но дело в том, что это она приняла его от меня, а не наоборот.

— Значит, теперь стало наоборот, — преспокойно заметил Смитс, которого ее горячность, похоже, ничуть не убедила. — А раз так, то все становится на свои места, понимаете? Вы с ней посчитались.

Рут снова вытаращилась на него:

— Скажите, где вы изучали логику? Уж не в лагере ли террористов где-нибудь в Гиндукуше?

— В групповой психологии описывается такой феномен, когда женщина тянется к мужчине потому, что точно так же тянутся к нему и другие женщины. Это стадный инстинкт. Стадная валоризация.

— Я и не отрицаю. Просто говорю вам, что это я отдала ей своего бывшего. Я свела их вместе. Никакого соперничества не было и в помине. Если о чем и можно говорить, то только о преемственности. Они были счастливы. Потом он погиб.

— И вот тогда началась депрессия.

— Я бы не сказала, что Жожо впала в депрессию. По крайней мере не в клинической форме.

— Речь не о Жожо. Я говорю о вас. Если вы так о нем заботились, его смерть, должно быть, стала для вас сильным ударом.

— Ну, — неуверенно протянула Рут, — конечно…

— Это совершенно нормально. Я имею в виду то, что у вас началась депрессия. Тем более что вы остались одна на барже. Такое преодолевается годами. Я знаю. В свое время тоже кое-что терял.

Рут застыла. Что это? Уж не ждет ли он от нее сочувствия?

— Так к чему вы завели этот разговор о депрессии?

Смитс блекло улыбнулся.

— Вы сказали, что Жожо не впала в депрессию, вот я и предположил, что, может быть, депрессия развилась у вас. С вашей стороны такое заявление прозвучало, прошу извинить, несколько бесцеремонно. Она ведь тоже его любила. Они собирались пожениться. По-моему, вы недооцениваете глубину ее чувств. — Он вытащил из кармана блокнот. — Как его имя?

— Кого?

— Вашего разбившегося приятеля.

— Маартен. Маартен Аалдерс.

Смитс записал. Он снова стал скучным, безразличным ко всему полицейским, лишь ненадолго отклонившимся от курса.

— Что касается Спрингера, — продолжала, немного оттаяв, Рут, — то я знала, что у Жожо появился новый парень. Она ведь сама мне о нем сказала. Вы еще не забыли, что мы были подругами? Были — вот ключевое слово. Но имени его Жожо не назвала, так что я и понятия не имела, кто есть кто. По крайней мере в момент знакомства. Разговорились совершенно случайно. Потом он подвез меня домой. И только тогда до меня вдруг дошло.

— Он предложил подвезти вас домой?

— Нет, это я его попросила. А что тут такого? Было холодно, поздно, и нам было по пути. Да, компаньонки или дуэньи у меня не оказалось, но на заре двадцать первого века такое случается. Я хочу сказать, что в наше время девушка может прокатиться с парнем без каких-либо последующих обязательств. Или, может быть, я совершенно неверно представляю себе нынешние предбрачные ритуалы?

Она отвернулась, пряча от Смитса лицо, чтобы тот не увидел злости в ее глазах. Кружившая неподалеку в своей сверкающей тунике Чита уловила безмолвный крик и моментально оказалась рядом.

— Все в порядке, моя сладкая?

Рут кивнула и тепло улыбнулась, как улыбаются друг другу женщины, благодаря за сочувствие и внимание.

— Вот и хорошо! Так держать!

Она отплыла, ободряюще подмигнув через плечо.

— Получается, что Жожо неверно интерпретировала ситуацию, — сказал Смитс.

— Как она могла неверно ее интерпретировать, если даже не была на вечеринке? На собрании кому-то стало плохо, и она осталась присматривать за больным.

— Там были другие ее знакомые. Ей рассказали про вас со Спрингером, может быть, что-то добавили, присочинили, представив дело так, будто вы с ним, как говорится, спелись.

— Святые розы красные! — Рут всплеснула руками. — Извините, но такую чушь даже слушать не хочется. Спелись. А вас там, случайно, не было, инспектор? Может, вы кружили где-то поблизости в «бэтмобиле»? Кто-то же должен оберегать мирно спящих жителей славного города Готам-Сити, а? Боюсь, без вас комиссару Гордону и шефу О’Харе приходится ох как несладко.

Обескураженный столь агрессивным выпадом, Смитс нахмурился, потом поднял стакан с «Чивас ригал» и, философски пожав плечами, сделал еще глоток — несчастный, одинокий сумчатый зверек, снова возвращенный в унылую клетку зоопарка.

Между тем гитарист на помосте поиграл кнопками компактного синтезатора, и из динамиков выплеснулся новый ритм, ритм изящной, плавной босановы. Подлетевшая к музыканту Чита схватила микрофон, ловко, словно собственным хвостом, взмахнула шнуром и, едва гитарист тронул струны, запела «Бесаме мучо» с не лишенным приятности и добавляющим экзотики азиатским акцентом.

Когда она закончила, Смитс высморкался, как будто простудился, разгуливая по барже, и с энтузиазмом похлопал, присоединившись к прочим присутствующим. Он даже приподнялся со стула, видимо, вознамерившись устроить овацию, но, скосив глаза сначала влево, потом вправо, опустился — других таких энтузиастов не нашлось. Аплодисменты смолкли, и Чита с белозубой улыбкой победительницы конкурса «Королева дня» вернулась к бару.

Смитс, словно вспомнив вдруг, что он здесь как бы не один, повернулся к Рут. Как ни странно, глаза его повлажнели от переживаний.

— Все в порядке? — вежливо спросила она.

Смитс кивнул и шмыгнул носом, как мальчишка после трудного школьного дня. Голос, когда он заговорил, зазвучал мягче — музыка всколыхнула в нем дремавшую нежность.

— Жаль, не знаю итальянского. — Вздох.

— Вообще-то это был испанский.

— О!

— А я иногда думаю, что лучше не понимать, — добавила Рут, чтобы смягчить удар. — Ведь для выражения эмоций достаточно одной вокальной мелодии.

— А вы эмоциональный человек? Что вами правит, голова или сердце?

— Конечно, сердце, — сыронизировала Рут. — Вы же понимаете, слабый пол и все такое.

Иронии Смитс не заметил.

— Да-да, я так и думал. Эта ревность… вы, Жожо, ваш бывший, Спрингер… Поверьте, такое случается. И часто приводит к неприятным ситуациям. Знаю, бывает трудно. Мы не всегда способны контролировать свои чувства, о чем потом сожалеем. Мы принимаем неверные решения. Вы, позволю себе сказать, привлекательная женщина. У вас хорошая костная структура.

Рут сморщила нос:

— Я не доверяю мужчинам, которые говорят, что у меня хорошая костная структура.

— Почему?

— Кого интересуют кости? Вам что же, не нравится моя плоть?

— Хорошо, хорошо, с остальным у вас тоже полный порядок. Как и у вашей подруги. Мужчины… как бы это выразиться?

— Испытывают влечение? — подсказала Рут.

— Да, вот именно. Испытывают влечение. Мужчин влечет к вам. А это, в свою очередь, приводит к разным ситуациям. Их бы не так к вам влекло, будь вы… э…

— Менее привлекательна? — Рут уже едва удерживалась от смеха.

Смитс закивал.

— Конечно, женщин тоже влечет к мужчинам.

— Что вы говорите?

— Когда такое случается, когда возникают два влечения… — он быстро поводил пальцем по столу, вероятно, для большей наглядности, продемонстрировав направленные в противоположные стороны векторы влечений, — тогда появляется и потенциал для конфликта, я бы сказал, фрикции, трения.

— И ситуаций становится все больше, да?

— Да. Причем как хороших, так и плохих. Предсказать, чем все закончится, невозможно. Вот почему важно иметь шкалу ценностей. Систему. Нечто такое, к чему можно себя примерить. Короче говоря, в реальной жизни вы можете либо обходиться без божества, либо впустить его в себя, в свою душу. Вы понимаете, о чем я говорю, мисс Браамс?

Рут медленно, хотя и не вполне искренне, кивнула.

— Как кто-то однажды сказал, «все зависит от того, что вы имеете в виду», — медленно сказала она.

— Я имею в виду то, что сказал. Божество должно быть в вашей душе. Без него вы пустая оболочка. Скорлупа. Шелуха.

— Знаете, я всегда стараюсь быть на стороне ангелов, — с улыбкой ответила Рут.

Смитс в отчаянии развел руками.

— Стараться недостаточно. Знаю, это очень личный вопрос — извините, что задаю его вам, — но у вас нет проблем с самовосприятием?

Злость уже прошла. У Рут было такое чувство, будто она слушает этот разговор издалека, приставив к уху картонную трубку или баночку из-под йогурта. Само слово «разговор» плохо подходило к происходящему. В свое время Рут пролистала пару умных книжек, но до Смитса ей было как до луны.

— Вы сказали то, что я подумала, или у меня снова сели батарейки?

— Мы сейчас занимаемся по новой обучающей программе, — нехотя признался он. — Психопатология, мотивационные структуры, профилирование личности. Нас поощряют изучать пороги человеческого поведения.

Рут постучала себя по лбу и пригвоздила Смитса взглядом.

— У меня там голос. Иногда он со мной говорит, — со спокойной убежденностью произнесла она.

— Голос?

Она кивнула:

— Он говорит со мной, когда дела совсем плохи. И когда он говорит, я слушаю.

Смитс напряженно смотрел на нее, стиснув зубы так, что под ушами проступили бугорки желваков.

— Знаете, что он говорит сейчас?

Он покачал головой.

— Голос говорит, что нам с вами надо немного переконструироваться. Пересмотреть концепцию. Объяснить?

Любопытство перевесило настороженность — детектив кивнул.

— Все просто, Смитс… Не будем задаваться вопросом, одержима я демонами или ангелами… забудем о том, страдаю я психотической депрессией или нет… не будем спорить, большим или маленьким был стейк, свежей или несвежей редиска, подали мне взболтанный или перемешанный мартини… отложим дискуссию на тему моей самоидентификации… и отвлечемся оттого, что происходит в моей хреновой жизни, — я не пыталась утопить мою собственную баржу. Дура, да? Сумасшедшая? Между нами говоря, наверное, стоило бы попробовать. А почему бы, черт возьми, и нет? Жить на барже, как я уже вам говорила, не слишком большое удовольствие, и, признаюсь, наличность бы мне никак не помешала. Тем более что скоро весна, и было бы неплохо обновить гардеробчик. Или обзавестись радио с часами — ну, которые африканские вожди раздают своим сородичам. Однако ж я такая безнадежная тупица, что мне это и в голову никогда не приходило. Стыд и позор! Профукать такую возможность! Наверное, я не обладаю изощренным криминальным умом, о котором вы тут рассказывали. И уж раз на то пошло, никак не замышляла помешать романтическим отношениям Жожо с Томасом Спрингером. Причина невероятно проста, хотя вы, похоже, испытываете некоторые трудности с пониманием как раз простого. Причина в том, что мне не нужны романтические отношения. Я к ним не стремлюсь. Точка. Далее. Жожо — моя подруга. Может быть, увы, только бывшая. Но дело не в этом, а в том, что того миленького любовного треугольника, который сложился в вашем воображении, никогда не существовало на самом деле. А если он представляется вам реальным, то, скорее, уходит корнями в чрезвычайно богатую, но совершенно оторванную от действительной вымышленную жизнь самой Жожо или — рискну высказать такое предположение — вашу собственную. И вот что еще, Смитс. Раз уж мы здесь, то позвольте высказаться до конца. Вы до сих пор не предъявили никакого удостоверения, но при этом убедили меня в том, что вы полицейский. Не психолог-мозговед, не спаситель заблудших душ, не миссионер и не священник. И я, наивная овечка, поверила вам на слово.

Рут взглянула на гОтов. Если кто и походил на священников, то именно они — карикатурные священники, картинно бряцающие крестами и демонстративно насмехающиеся над обетом безбрачия.

— Так вот, я не эксперт в области криминологии, — продолжала, слегка хмуря брови и поворачиваясь к детективу, Рут, — но позволю себе предположить, что первейшая задача борца с преступностью — распознать преступление, когда он упирается в него лбом. Согласны? Сначала, как говорится, познай врага своего. — Она развела руками и улыбнулась, как бы приглашая слушателя вместе с ней порадоваться такой изумительной логичности сделанного вывода. — Если этого нет, то получается, что и сражаться ни с кем не надо или же на месте врага оказывается человек, вовсе никакого преступления и не совершивший, а это уже глупо, несерьезно и опасно. В любом случае мы наблюдаем бессмысленное расточение ресурсов и времени за счет, разумеется, налогоплательщиков. Мы с вами только что разговаривали о разных ситуациях. Лично мне — открою тайну — наплевать на то, что вы или все полицейские силы страны делаете в таких ситуациях. Но в данную конкретную ситуацию — с электронными посланиями, непонятными рисунками на люке, затопленной баржей — оказалась вовлеченной я сама. А раз так, то мне бы очень хотелось воспользоваться своим конституционным правом на защиту и справедливое обращение. Я, такая мелкая и ничтожная Рут Браамс, одинокая, тридцатидвухлетняя, не совершившая ничего противозаконного — если только в последнее время преступлением не стали считать препирательство с полицейским, — имею права. Кто я такая? Ну, во-первых, гражданка Нидерландов. Всего лишь одна из шестнадцати миллионов, но все же. В данном случае мне требуется помощь. И я вправе обратиться за ней к соответствующим властям. К вам. Какой-то мерзкий подонок угрожает мне. Он уже совершил преступное деяние, цель которого — причинение ущерба моей собственности и, не исключено, нанесение физического вреда мне самой. Да, вместо меня пострадала моя бывшая подруга. Но факт деяния остается фактом, какие бы бредовые теории ни рождались при этом в потрясенном мозгу спятившей от страха молодой особы. Вы полицейский. Не мне же учить вас тому, что надо делать. Вот кто вам нужен и вот кого вы должны искать.

Она подтолкнула сложенный листок с текстом сообщения по направлению к Смитсу и демонстративно сложила руки на груди.

— Долго репетировали? — спросил после паузы детектив.

— Представьте себе, не репетировала совсем. Само получилось.

— Хорошо получилось. Я имею в виду, что все необходимые составляющие на месте: и энергия, и убежденность, и эмоциональный посыл, и основательность. Впечатлен.

— Спасибо.

Он с тоской посмотрел на листок и постучал по нему пальцем.

— Почему не обратились в полицию раньше?

— Считала послания безобидной шуткой. Меня же никто не пытался утопить.

— Теперь вы так уже не считаете?

— Теперь я прижму его к ногтю. Так или иначе. Я знаю, что он потенциально опасен. И еще я знаю, что ему очень не по вкусу мои дружеские отношения с Лидией.

— С Лидией? — спросил он странно равнодушным тоном.

Значит, Жожо еще не все рассказала.

— Это довольно длинная история.

Она посмотрела на Смитса, потом на часы. Секундная стрелка остановилась. Станет ли он ее слушать? Захочет ли? На лице детектива снова застыло выражение, делающее его похожим на сонного опоссума. Рут набрала воздуху и начала. Рассказала, как Лидия впервые появилась в Государственном музее, как они встретились потом случайно и сошлись ближе, о притязаниях Скиля и об анонимных угрозах. Кое о чем она инстинктивно умолчала, ничего не сказав, например, о необычном прошлом картины и лишь коротко упомянув о ее хранителе и факте вынужденной продажи.

Может быть, Смитс и был ей нужен, как дырка в голове, но за неимением лучшего… Если события будут развиваться по худшему сценарию, он еще может пригодиться.

В общем, рассказ не занял много времени: она ограничилась перечислением событий в хронологической последовательности и имен основных участников.

Смитс слушал ее угрюмо, сжав зубы и вымещая плохое настроение на кубиках льда, которые он безжалостно топил с помощью пластиковой соломинки.

— Кажется, я слышал об этом парне, Скиле, — проворчал детектив, когда Рут закончила.

— Он уже старый. Должно быть, даже старше Лидии. Но в отличие от нее богат. Инвестирует большие деньги в развитие восточных доков. По крайней мере так я слышала.

— Тогда зачем ему какая-то картина?

— Мне и самой хотелось бы это знать. Возможно, дело не в финансовой стороне. В конце концов, Лидию эта сторона не интересует.

Смитс недовольно поморщился:

— Должен сказать, не очень-то это этично. Ну, то, что вы, работая в комиссии, помогаете старушке. Будь я на месте Скиля…

— Любой на его месте принял бы, разумеется, его точку зрения.

— Вы прекрасно понимаете, что именно я имею в виду.

— Я же рассказала, при каких обстоятельствах с ней познакомилась. Она пришла в музей, а потом мы случайно столкнулись на улице. И что, по-вашему, я должна была делать? «Извините, уважаемая, но я нарушу требования кодекса профессиональной этики, если помогу донести до дома пару пакетов с продуктами»? Знаете, в этой Роботоландии еще сохранилось несколько человеческих существ. И, предупреждая ваш следующий вопрос, скажу: нет, я не собираюсь с ней порывать. Она, конечно, не совсем в себе, но мне нравится ее общество. Неприятности мне тоже ни к чему, и пытаться как-то повлиять на решение комиссии относительно картины я не стану. Но и запугать себя тоже не дам.

— Что ж, это по крайней мере откровенно.

Смитс взял со стола ее мобильный и принялся изучать его с неторопливой обстоятельностью. Он даже снял заднюю крышку и посмотрел на батарейки. Результаты осмотра, свидетельствовавшие о том, что телефон ничем не отличается от других таких же, его, похоже, разочаровали.

— Ну так что? — спросила Рут, желая подтолкнуть детектива к некоему выводу.

— Поживем — увидим. Сначала надо выяснить, собирается ли эта Жожо выдвигать какие-то обвинения. Относительно факта затопления баржи вам нужно прийти в участок и написать заявление. Только постарайтесь не выдвигать необоснованных обвинений в чей-либо адрес. Тем более в адрес тех, кого вы совершенно не знаете. Скилю ведь, наверное, за восемьдесят, да? Трудно представить, как он мог изрисовать люк или затопить баржу, согласны?

— Да, я об этом, представьте, тоже думала.

— Я могу оставить у себя сообщение? — Он поднял со стола листок. — Пересылайте мне все поступающие анонимные сообщения, независимо от содержания и формы. Что еще? Учитывайте и записывайте все, что покажется вам необычным. Это часто помогает. Наверное, пройдет еще несколько дней, прежде чем вы приведете баржу в приемлемое для проживания состояние. К кому пойдете? К друзьям?

— У меня нет друзей, которым можно было бы вот так, без предупреждения, свалиться на голову.

— Обратитесь к страховщикам. Думаю, они смогут выдать вам какую-то сумму на первое время. Вот, пожалуй, и все. Вас подвезти?

— Нет, спасибо. Я посижу еще немного, а потом пройдусь. Надо подышать воздухом.

Смитс поднялся, оставил на столе несколько монет и протянул ей карточку. Потом натянул пальто, надел шляпу и стал подниматься по узкой спиральной лестнице, держась одной рукой за поручень. Глядя ему вслед, Рут вдруг вспомнила кое-что.

— Смитс! Эй! Так что там видела Жожо?

Слишком поздно. Детектив уже ушел.

Она допила мартини и постаралась все обдумать.

Перед глазами снова и снова вставала сцена в больнице. В ушах снова и снова звучали злые слова Жожо. Услышать такие обвинения от подруги тяжело. Переварить их еще тяжелее. Смирись пред бурей и покорно голову склони. Но старые, невысказанные обиды уже поднялись из мрака. В ней заговорила совесть белого либерала. «Почему я выбрала для Маартена именно Жожо, а не белую девушку? Почему я вообще решила, что имею право выбирать преемницу? Что произошло между нами? Почему у нас с Маартеном так и не сложилось?»

Боже…

Если, просеяв прах, и можно было отыскать крупицу истины, то заключалась она в том, что они с Маартеном никогда не отдавали себя друг другу полностью и без остатка. А ведь истинная любовь как раз в том, чтобы принадлежать другому целиком, разве нет? Рут огляделась, но парочка с крестами уже исчезла. Любовь! Само это слово всегда вызывало у нее недоверие. Любовь — это подпорка, костыль. Желание быть желанной. Реализм или цинизм? Она не могла ответить однозначно. И Маартен чувствовал то же самое. Они оба были рационалистами и оба пожинали скупые плоды своего рационализма. Ни он, ни она не выражали это в словах, но оба понимали. Не бывало такого, чтобы они полностью отдались страсти. Не бывало такого, чтобы они полностью теряли контроль над собой. И даже все их совместные проекты, самым крупным из которых была баржа, лишь камуфлировали сей факт.

Теперь, когда Маартен умер, Рут ничего не осталось, как признать поражение, полное, колоссальное фиаско их отношений. И эту отравленную чашу она передала Жожо в надежде, что старая добрая черная магия поможет преемнице разобраться, что к чему. Маартен не был подарком. Наоборот. Подобно многим мужчинам, он так и не повзрослел, оставшись мальчишкой на качелях, испуганным, но старающимся не показать страх. Рут просто отказалась от него. А чтобы смягчить решение, нашла Жожо и переложила ответственность на нее.

Она подошла к бару и расплатилась с Читой.

Опустила руку в карман и не нашла коробок. Должно быть, его забрал Смитс.

— У вас есть карточки?

— Никаких карточек, — покачала головой Чита. — Кто захочет, тот всегда нас найдет. Это же «Нефритовый берег».

За ее спиной, на стенке бара, висело с десяток цветных фотографий. Взгляд Рут задержался на знакомом лице.

— Это с рождественской вечеринки, — пояснила Чита. — Все было в общем-то тихо, но весело. Жаль, вас не было.

— Можно взглянуть?

Чита подала фотографию.

— Этот парень… — Рут показала пальцем на чернокожего с широкой белоснежной улыбкой и цветочной гирляндой на шее. — Я вроде бы где-то его видела.

— Его зовут Камерон.

Рут помнила, что его зовут Камерон, как помнила и то, где именно его видела. На балконе в Зюйдоосте, вместе с Кидом. То, что она увидела его здесь, показалось ей несколько странным.

— Заходит иногда, — добавила Чита. — Тот еще мудак!

— Чем он занимается?

Чита повернулась к гитаристу:

— Арти, чем занимается Камерон?

— Тебе ли не знать, — ответил мистер Шайн.

— Эй, перестань! — Девушка притворилась обиженной. — Я имею в виду, что он делает.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Именно это и я имею в виду.

Чита картинно надула губки и повернулась к Рут:

— У Камерона голова всегда забита какими-то крупными проектами. Сейчас его фабрика делает слоты для торговых автоматов.

Рут недоуменно посмотрела на нее:

— Как можно делать слоты? Слот — это пустое место. Дырка, щель.

— Вот он и делает эти… щели.

Рут покачала головой.

— Я имею в виду механизмы, — раздраженная непонятливостью собеседницы, пояснила Чита.

— Ах вон оно что. Ну, на мой взгляд, это не совсем похоже на крупный проект.

— Камерон занялся этим, когда появились евро. Новые монеты, новый размер, другие щели. Или как их там. В общем… Черт, вы меня запутали!

— Извините. То есть получается, что он угадал со своим бизнесом, да?

— Конечно. Огреб кучу денег. Целое состояние. И теперь хочет расширяться. Заняться другим бизнесом. Вроде бы вкладывает чуть ли не все, что есть, в зерновой элеватор на острове Ява. Только не спрашивайте, зачем ему это надо. К острову строят мост, и там будет большое население. Я так поняла. Да, вот это мужик! И притом последняя свинья. Деньги да женщины — больше ему ничего и не надо, но уж это он мимо не пропустит. А вы чем занимаетесь? Мы так толком и не познакомились.

— Как-нибудь в следующий раз, ладно? — Рут подала ей фотографию. — У меня свидание.

— Сейчас?

— Да. С кроватью. Откровенно говоря, дерьмовый был день. Хочу поскорей вытянуть ноги и отрубиться.

— Ладно, — рассмеялась Чита. — Приходите к нам в среду. У нас будет вечер с караоке. Дорогу теперь знаете.

Она принялась полировать полотенцем стакан.

— Да, знаю. «Нефритовый берег». — Рут посмотрела на зеленую вывеску. — Приду. И кстати, мне понравилось, как вы пели.

— Почему бы вам не прийти и не пожить у меня? — предложила Лидия.

Теперь, оглядываясь назад, нетрудно было заметить, что в то утро все именно к этому и вело. А скорее, началось даже раньше. Рут встала поздно.

Комната под крышей с деревянными балками имела несколько окон. Солнечный свет заливал пол. Свет был чудесный, по-зимнему свежий, ясный, хрусткий. От такого света душа воспаряла ввысь. И еще он искрился, как студеная вода в горном ручье.

Выбравшись из постели, Рут подошла к окну и долго смотрела на вытянувшийся внизу канал, на длинные косые тени от машин, деревьев и прохожих. На приставной лесенке стоял мистер Мун. Магазин был закрыт, но он расчищал витрину, на которой пылились стопки книг по оккультизму и магии, маятники и коробки с картами Таро. Неподалеку, прикованный цепью к дереву, стоял ее верный велосипед с новым звонком, чудесным образом переживший ночь. А еще дальше, чуть накренившись, словно жалея себя и извиняясь, застыла ее баржа, припорошенная белой изморозью.

Не просто кусок ржавого железа, но ее, Рут, прежняя жизнь или по крайней мере промокшие останки оной.

Было не так уж и плохо, хотя и непривычно, проснуться здесь, в этом вороньем гнездышке.

Рут постояла еще немного, прислонившись к стене, думая о том и о сем, привыкая, потом приняла душ и взвесилась на напольных весах в ванной. Шестьдесят кило. Нет-нет, весы, конечно, сбились. Она ступила на пол. Стрелка покачалась и остановилась в районе нуля. Рут присела и принялась крутить колесико настройки, пока не подогнала ее точно под нуль. Встала на весы еще раз. Пятьдесят девять. Уже лучше, но до идеала еще далеко. Конечно, следовало принять во внимание мокрые волосы, серебряное эфиопское кольцо, да и вчерашний стейк все еще был при ней.

Да…

Она вытянулась, голая, перед зеркалом.

Mens sana in corpore sano[16].

Вчера было галлюцинацией, сумасшествием, жутким фокусом напичканного ужасами мозга. Да и вообще день для загрузки надо выбирать тщательнее.

Сегодня она чувствовала себя отдохнувшей. Сегодня она возьмет жизнь в свои руки.

Надо заняться и этим мешком в зеркале. Рут попыталась убрать лишнее с бедер. Обделенные любовью любят гимнастику. Волосы привести в порядок. Может быть, подрезать. Принять решительные, даже крайние меры. Одежда, макияж, маникюр — все сменить. Только вот где, дорогуша, взять денежки?

Она обмотала голову полотенцем и вернулась в теплую спальню. Села в кресло, подобрав под себя ноги. Обхватила колени. На полу валялись компакт-диски, обертки от тампонов и прочий мусор. О теле можно позаботиться потом — оно подождет. Сначала надо разобраться с практическими вопросами. Перечень их уже был у нее в голове. Рут спланировала все еще в полусне.

Сегодня началось с телефонных звонков.

Она позвонила в страховую компанию и наткнулась на механический голос. А чего еще можно ждать в воскресенье? Попыталась добраться до Дреста. Баржа в порядке, сказал он, но им надо поговорить. Договоренность на четыре остается в силе. Она связалась с Майлсом, поведала ему свои печали и попросила передать плохие новости Кабролю, пообещав не опаздывать на собрание в понедельник. Самое трудное осталось напоследок. Рут набрала номер родителей и изложила смягченную версию случившегося. Мать выслушала молча, потом обрушила град вопросов. Рут постаралась отразить их со всей возможной мягкостью, юмором и грацией.

— Но как же ты будешь без денег?

— Мам, не волнуйся, ладно? Я в полном порядке. А если прижмет, то в первую очередь обращусь к вам… ты же знаешь.

Получив такие заверения, Маайке уступила место Йорису. Общение с отцом прошло легче. Он, вероятно, слышал разговор по громкой связи, потому что никаких вопросов задавать не стал и молча принял очередные заверения дочери, сказав лишь, что с ней хотел поговорить Лукас.

Попрощавшись с отцом, Рут подумала, что, может быть, стоит позвонить родным Жожо, но потом решила отложить трудный разговор напоследок. Сначала пусть все немного успокоятся и поостынут.

Она набрала номер Лидии.

Никто не отвечал.

Спустившись вниз, Рут сделала себе тосты с ветчиной и сыром, достала из буфета мюсли и яйцо всмятку. К черту низкокалорийную диету! Она запила все апельсиновым соком и подкрепилась двумя чашками горячего коста-риканского кофе, предпочтя пакетику заменителя пару ложек желтого сахара.

У окна сидела французская пара с дочерью, девочкой лет четырех или пяти. Туристы. Родителям было уже за сорок. Поздняя она у них, подумала Рут. Девочка была одета в стиле сороковых: серые шерстяные леггинсы, теплое коричневое платье и зеленый жаккардовый свитер. Заплетенные в косички волосы держали яркие заколки. Время от времени она улыбалась, застенчиво и живо. Девочка рассказывала какую-то свою историю, болтая ногами и помогая себе жестами, а когда закончила, родители принужденно рассмеялись, и мать, наклонившись, поцеловала дочь в лоб.

Материнство. Другая жизнь…

Семейство покончило с завтраком и покинуло столовую.

Рут осталась одна.

Где же, черт возьми, Лидия?

Она снова и снова задавала себе этот вопрос, как будто взяла глупую старушенцию под свою опеку и теперь несла за нее ответственность. А если что-то случилось? Куда ее могло понести воскресным утром? За покупками? Вряд ли. Прогуляться? Не в ее духе. Лидия была слишком привязана к дому и придерживалась строго установленного распорядка.

Рут хотела потолковать с ней о Скиле. Попытаться понять, что же происходит. Невыясненным оставался и вопрос о пропавших письмах. Каждый раз, когда в разговоре всплывали определенные темы, Лидия либо умолкала, либо перескакивала на другое.

Хватит, это пора прекратить. Дела зашли слишком далеко.

И тут она кое-что вспомнила. Лидия была католичкой. Или, скорее, еврейской католичкой, придерживавшейся, как назвала это однажды ее мать, иудейско-христианской традиции, в которой сутана уживалась с черным пояском. В таком случае она должна была присутствовать на воскресной службе. Но где? Самым удобным и привлекательным местом была бы церковь Вестеркерк — красивый храм с мелодичными колоколами и могилой Рембрандта. Но там обосновались протестанты. Лидия как-то упомянула, что ходит… Куда? Память подсказала — в церковь Святого Франциска Хавьера на Сингеле, неподалеку от цветочного рынка. Почему туда? Потому что там служба идет на латыни. Может быть, это каким-то образом напоминало ей о далеких, до ватиканских конгрессов, днях. В такого рода вопросах Рут была не сильна.

Она позвонила сначала в справочную, потом в церковь. Служба началась полчаса назад, в одиннадцать.

Если поторопиться, то Лидию еще можно застать там.

Ехать было недалеко.

Рут приковала велосипед к фонарному столбу. Две восьмигранные башни, стрельчатые окна, фронтоны, остроконечные шпили — строгий фасад сооружения девятнадцатого века напоминал угрюмую коричневую скалу.

Войдя внутрь, она смочила пальцы в чаше со святой водой и прошла к нефу. Народу было немного, и основная масса прихожан сконцентрировалась на передних скамьях, поближе к алтарю, то ли ради пущего эффекта, то ли потому, что там было теплее. В воздух поднимались тонкие и длинные струйки курящегося ладана, хор пел «Агнус Деи».

Рут потерла ладони — она забыла надеть перчатки — и медленно двинулась по проходу.

Все вокруг было коричневым и золотым и пахло так же. Смазанные маслом готические, с двойными дверьми, исповедальни, высокая золотая кафедра с барочной башенкой балдахина. И повсюду картины и статуи Девы Марии — сидящая, с младенцем, с мертвым Иисусом на коленях, стоящая в одиночестве…

Рут начала было считать Марий, но скоро сбилась и оставила это бессмысленное занятие.

Пройдя по пустым рядам к боковому проходу, она огляделась еще раз и вернулась.

Лидии не было…

И вдруг она увидела ее в боковой часовенке: загнутый крючком, как у ведьмы, нос под потрепанной шерстяной шапочкой, старая шубейка и — разумеется, как же без них! — неизменные пакеты. Характерный изгиб спины и асимметричный наклон плеч только подтверждали первоначальный вывод — Бэгз! Она стояла на коленях, молитвенно сложив руки, перед статуей Девы Марии. Статуя смотрела в сторону входа. Если бы не колонны, Рут, несомненно, увидела бы ее сразу.

Она тихонько вошла в часовню, села позади Лидии и осмотрелась. Кроме них там был еще один человек: немолодой мужчина в пальто-честерфилд, с опущенной головой и седыми, зачесанными назад волосами. Шляпа его лежала рядом на стуле. Оба — мужчина и Лидия — что-то негромко бормотали.

Что касается статуи, то она производила куда более сильное впечатление, чем та, которую Лидия держала у камина в гостиной. Мария стояла с сыном на руках, и младенец Иисус, зажав что-то в одной руке, другой благословлял верующих. Покровы на Мадонне были длинные и разного цвета, красного, белого и золотистого, но с преобладанием последнего. На головах обоих красовались остроконечные золотые короны, из-под которых ниспадали, раскатываясь волнами по розоватой лакированной коже, золотистые пряди волнистых кудрей.

Что-то неестественное, застывшее в позах и нейтральное в выражении лиц обоих фигур мешало воспринимать их с нежностью и теплотой, как реальных мать и дитя — например, тех, которых Рут видела утром за завтраком. Ритуальные, символические фигуры не находили у нее отклика. Рут куда больше нравились голландские пейзажи и бытовые сценки, чем религиозные работы, но сейчас ей вдруг пришло в голову, что поза Марии с ребенком точь-в-точь соответствует позе Марии в Пиете, как будто ей, матери всех скорбящих, одинаково дороги и младенец Иисус, и снятый с креста Христос. Святая — да, но также и архетип матери. Она дала миру свое дитя, и она же увидела его уход из мира. В этом заключался весь смысл, весь пафос.

От размышлений ее отвлекли бормотания Лидии.

Рут наклонилась и прислушалась.

— Я же говорила, чтобы ты не ходил с Ашей. Ей нужно учить уроки, заниматься естествознанием. К тому же на улице слишком ветрено. С крыши мастерской на Вонделстраате даже сорвало флюгер. Одной шапочки недостаточно. Где новый шарф, который я купила тебе на Рождество? Он мокрый. Я сказала, чтобы ты повесил его просушиться, но у тебя же дырявая голова! Купоны в ящике, Сандер. Будь осторожнее и не забудь про хлеб. Она скажет, что хлеба нет, но ты напомни ей про обещание. Она сказала, что отложит для меня под прилавком.

«Святые угодники, — подумала Рут. — Бедняжка совсем спятила — разговаривает с умершим братом! Такое уже не лечится».

Златокудрая Мадонна с величавым достоинством вслушивалась в бесконечный поток словесной чепухи, чтобы передать хоть что-то грядущему Судье.

Рут дотронулась до ее плеча.

Лидия вздрогнула, обернулась и, прищурившись, уставилась на нее. Очки она, наверное, оставила дома.

— Извините.

Служба заканчивалась. Лидия закрыла глаза и поспешно перекрестилась.

— In nominee Patris, et Filii, et Spiritus Sancti[17]. — Глаза открылись. — Где вы были? Чем вы там занимались? Знаете же, что мне вас не хватает.

За спиной дипломатически покашляли. Рут обернулась через плечо. Мужчина в длинном пальто осуждающе смотрел на них.

— Пойдем? — предложила Рут. — Если вы, конечно, закончили.

На улице Лидия выудила откуда-то очки и тут же водрузила их на нос. Рут открыла замочек, взяла велосипед, и они зашагали по берегу канала, остановившись только раз, чтобы пропустить трамвай. Часть пакетов поставили на багажник, привязав для верности эластичной лентой. Помимо прочего, Лидия купила саженцы вереска в горшочках, чтобы выставить их на подоконники.

Становилось холоднее.

Они перешли Сингел по направлению к кафе «Данте» на Спюистраате. Роскошное, в стиле ар деко, заведение под художественной галереей Стелтмана и собранием Хермана Броода в этот ранний час пустовало. Единственными посетителями, помимо них, были два чудаковатого вида юнца, курящие сладкий табак и листающие воскресные газеты. Рут и Лидия заказали горячие пирожки, бульон с овощами и булочки.

То и дело вытирая капающий нос, Лидия напряженно слушала рассказ подруги. За то время, что они не виделись, она как будто постарела и еще больше осунулась. Кожа приобрела цвет холодной золы.

— Должно быть, это Скиль, — подытожила Рут. — Ваша картина — нечто большее, чем картина. Не спрашивайте почему, просто поверьте на слово. Вы уверены, что брат или родители никогда ничего о ней не говорили? Даже не намекали?

Лидия покачала головой.

— Как бы там ни было, Скиль наверняка что-то знает. Картина ведь находилась какое-то время у него, так что он имел возможность ее изучить. Теперь он решил заполучить ее насовсем, а я в его глазах злобный гремлин, способный расстроить все его планы. Ясно, что меня необходимо устранить. Меньше всего ему надо, чтобы я вам помогала.

— Проклятый! — с чувством проговорила Лидия. Выскользнувшая из пальцев ложка ударилась о тарелку с бульоном.

Любители сладкого табака подняли на мгновение головы, нахмурились и вернулись к газетам.

По сморщенному старческому подбородку стекала тонкая струйка супа, и Лидия, отломив кусочек хлеба, промокнула ее мякишем.

— Я не могу утверждать, что это Скиль, — пошла на попятную Рут, смущенная реакцией старухи. — Но больше ведь некому. Все указывает на него. Хотя надо отметить, что неопровержимых доказательств не существует…

— Чего не существует? — Лидия повернулась к ней ухом.

— Твердых, бесспорных улик. Сказать по правде, я уже ни в чем не уверена. А что вы думаете? Вы же знаете Скиля или хотя бы знали его в прошлом. Способен он на такое?

— А почему нет? Он уже разбогател на ней однажды, хотя не имел права продавать. Нисколько не сомневаюсь, что и снова ее продаст. Хотя бы ради того, чтобы я не смогла получить то, что по праву принадлежит мне.

— Хорошо, пусть так. Но я имела в виду другое. Способен ли он на такие акции? Некоторые сомнения у меня есть, ведь он же… старик. Я, правда, в глаза его не видела, но Скиль, кажется, даже старше вас. Может быть…

— Никаких «может быть»! Это он, говорю вам! Он! Ждал этого шанса всю свою жизнь и теперь готов на все, чтобы только посчитаться со мной.

— Так вы полагаете, что я права? Что это все он?

— Ни тени сомнения, — провозгласила Лидия безапелляционным тоном благородной дамы.

— Но тогда что же им движет? Что не дает ему покоя?

— Жадность. Алчность. Деньги и вещи — это все, что имеет для него какое-то значение. Он один из тех беспринципных, бессовестных, безнравственных людей, которые воспользовались войной, чтобы разбогатеть на эксплуатации чужого горя.

— Но он ведь был другом вашего отца, разве нет? В конце концов, ваш отец доверил ему дом, и Скиль сохранил этот дом и вернул его вам.

— Пустым.

— Согласна, но опустошили его другие. Вы же сами мне рассказывали. Насколько я понимаю, пытаясь сохранить еврейскую собственность, человек многим рисковал. Поправьте меня, если я не права.

Лидия насупилась, давая понять, что дальнейшие дебаты по этому вопросу закрыты. Рут вздохнула.

— И все равно я не все понимаю. Ладно, пусть вы сцепились из-за картины. Пусть она — камень преткновения. Но если вы так сильно ненавидите врага, то почему живете напротив его дома?

— Неужели не ясно? Так было всегда. Он там, я здесь. Я не боюсь его. Он для меня — открытая книга. Ему не запугать меня, не сломить. Наоборот, его присутствие, его близость придают мне сил. Хотя, конечно, скоро я уеду. Избавлюсь от него.

— Уедете в Питсбург?

Лидия кивнула:

— Вот тогда только я и смогу все забыть. А пока ничего изменить нельзя, и будет так, как было. По крайней мере пока мне не вернут мою картину.

— Я разговаривала с полицейским. Мне дали понять, что ничего сделать нельзя, если только он не проявит себя открыто. Другими словами, подавать официальную жалобу можно тогда, когда вам в лоб всадят пулю.

— Этот человек трус. Он никогда не отважится напасть на вас.

— Однако ж он отважился потопить мою баржу. И до смерти напугать мою подругу. Если, конечно, допустить, что это был он. Похоже на труса?

— Где нужно держать своего врага? — с загадочной улыбкой спросила Лидия.

— Не знаю.

— А вы подумайте.

— Ну, наверное, там, где его можно видеть.

— Вот именно. А раз теперь мой враг стал вашим врагом, то и вы должны быть там же.

— Что вы имеете в виду? — спросила после паузы Рут.

Лидия довольно усмехнулась, как будто только что получила полную руку козырей.

— У вас нет дома, и вам нечем платить за отель.

— И что?

— Почему бы вам не прийти и не пожить у меня?

Первой мыслью был запах. Второй — жуткий беспорядок. При этом Рут понимала, что реагирует на щедрое предложение старой леди эгоистично и недостойно.

Может быть, заметив тень этих мыслей на ее лице, Лидия сухо добавила:

— Я, разумеется, имею в виду achterhuis, заднюю половину. Когда-то там жил Сандер. Мешать вам никто и ничто не будет, вы даже не услышите мой кашель. Той частью дома никто уже давно не пользуется, но пыль там, если можно так сказать, чистая. Есть кровать и кое-какая мебель. Я там даже протапливаю время от времени, чтобы плесень не завелась.

— Нет, я не могу. — Рут покачала головой.

— Вас беспокоят кошки? Милочка, они все в приюте. Все, кроме одной. Я оставила Принчипессу. Не знаю, помните ли вы ее.

— Черная и пушистая?

— Я всегда чувствовала, что нуждаюсь больше всего именно в ней, как и она — во мне.

— Если она в чем и нуждается, то лишь в том, чтобы перед ней ходили на задних лапках.

— Согласна, порой с Принчипессой бывает трудно, но я уверена, что вы уже привыкли к ней, как, если уж на то пошло, и ко мне. — За этим заявлением последовала неловкая пауза. — Вы только не думайте, что я хочу заманить вас к себе… чтобы вы разделили со мной одиночество. Нет, я лишь хочу помочь. Поживете немного, а потом вернетесь на свою чудесную баржу.

— Боюсь, немного может затянуться, — нерешительно протянула Рут. — Баржу собираются отводить в сухой док для более тщательного осмотра, а когда возвратят, она будет еще какое-то время вонять. Плюс мебель и прочее. В прошлый раз нам пришлось ждать целых две недели.

— Дорогуша, оставайтесь сколь угодно долго, для меня это не имеет ровным счетом никакого значения. В общем, таково мое предложение, а что с ним делать — решайте сами. Видит Бог, не часто мне выпадает возможность оказать кому-то услугу.

Рут задумчиво вгрызлась в ноготь большого пальца.

— Знаете, это очень, очень плохая привычка, — сказала Лидия.

— Что? О, извините! Послушайте, Лидия… не знаю, что и сказать… правда не знаю. Вы так любезны. Но я буду платить.

— И слышать об этом не желаю.

— Тогда хотя бы оплачивать счета. За отопление, свет…

— Мы можем обсудить это позже. А сейчас пойдемте, и вы сами все посмотрите, если пока еще не решили. Вы ведь, кажется, еще не были у меня в задней половине, не так ли?

Трехэтажный achterhuis был отделен от voorhuis, где жила Лидия, внутренним двориком с туалетами и низкой деревянной дверью, которая вела к подземным помещениям. Они перешли из передней части дома в заднюю по украшенному лепниной и выложенному стертыми за столетия мраморными плитами коридору. В конце коридора их ждала тяжелая деревянная дверь.

Лидия не без труда повернула в замке большой старомодный ключ. Дверь открылась в чудесную, шириной едва ли не во весь фасад, гостиную.

Рут почувствовала, как по спине пробежал холодок, словно она пришла сюда аки тать за спрятанными сокровищами. На мгновение ей даже показалось, что призрак Сандера раздраженно смотрит на нее из-за стоящего у окна внушительного письменного стола красного дерева.

Здесь был большой, искусно выложенный камин, гризайль над дверью и снова лепнина над головами. Потолок украшала выцветшая от времени картина с ангелами на облаках. Окна выходили на маленький сад. Пол закрывал огромный, едва ли не во всю комнату, ковер. Одну стену закрывал обшарпанный древний гобелен, три других — книжные полки со старыми книгами.

Лишь теперь до Рут стало доходить, что кабинет Сандера остался практически нетронутым со времени его смерти почти полвека назад. За комнатой определенно присматривали, здесь убирали, но не так, как в обычной квартире, а скорее как в музее. Все здесь сохранилось с конца сороковых или начала пятидесятых, за исключением электрической лампочки, которая, кстати, не работала, и нагревателя, который Лидия тщетно пыталась вернуть к жизни. Отрывной настенный календарь остановил счет на 3 июня 1955 года. Повсюду лежали принадлежавшие Сандеру вещи, успешно пережившие не только время, но и моду.

Рут вспомнила, что читала где-то о комнате, обнаруженной в 1980-м над заброшенной синагогой в лондонском районе Уайтчепел. Живший в ней еврей, эмигрант из России по имени Давид Родинский, вышел однажды в середине шестидесятых и не вернулся. Что с ним случилось? На подушке осталась вмятина от головы, в чашке у кровати — чай, на плите — овсянка, на столе — книги и мистические каббалистические писания. Убили ли его? Или он случайно оказался в другом пространственно-временном измерении? Никто ничего не знал. От него не осталось ничего, кроме комнаты. У Родинского не оказалось любящей сестры, которая сберегла бы память о брате в своем сердце. Кураторы его музея звались случайностью и небрежением.

Рут посмотрела на согнувшуюся над нагревателем Лидию. Тоже ведь в своем роде феномен, последний отпрыск ван дер Хейденов, одинокий лист, удержавшийся до конца осени, высохший, ломкий, но все еще цепляющийся за верхнюю ветку дерева вопреки ветрам, дождям и солнцу.

Что касается умершего, то его присутствие все еще ощущалось в мелких деталях. Старинная акватинта, изображающая набережную у Ментона, книги — работы по орнитологии, оптике, архитектуре, путешествиям, — костяной нож для разрезания бумаги, бакелитовые чернильные авторучки, чертежные принадлежности в продолговатом, с бархатной подкладкой, ящичке с золотой застежкой — все выдавало в хозяине комнаты человека образованного, космополитичного, со склонностью скорее к технике, чем к искусству. А что, если письма художника спрятаны здесь? В конце концов, хранил их именно Сандер. От одной лишь этой мысли по коже как будто провели гусиным пером. Она вдруг поняла, что почти ничего не знает о брате Лидии.

— Скажите, а Сандер… чем он вообще занимался?

— Сандер? — переспросила немного запыхавшаяся Бэгз. Ей удалось-таки запустить нагреватель, и теперь она снимала с мебели пропитавшиеся пылью чехлы. Рут стала складывать их. — Пошел не в отца. Работа в банке его не интересовала. Другое дело физика, химия. И еще ему нравилось делать что-то своими руками, чтобы это двигалось, работало. Еще мальчиком мастерил разные тележки да машинки из старых вещей. И не просто так, для забавы, а со смыслом. У одной была особая система руля, у другой механизм торможения. После войны он учился на оф… на глазного доктора. Ну вот, снова забыла.

— На офтальмолога?

— Верно. Сандер всегда на меня сердился из-за того, что я никак не могла запомнить это слово, а чем больше он сердился, тем труднее оно мне давалось. Ну да ладно, о чем это я? В общем, собирался стать глазным доктором, но потом бросил учебу. Сказал, что ему скучно. И после уже ничем особенным не занимался. Знаете, многие как бы дрейфуют по жизни, плывут по течению. Вот так и Сандер. Сначала работал техником на маргариновой фабрике, потом они начали импортировать копру. Делал что-то на сигарной фабрике. Около года провел в кондитерской компании, но и там не задержался. Закончилось тем, что он работал по заказу на разных людей. Такой был мастер на все руки. И паял, и строгал, и ремонтировал — в общем, делал все, к чему мог приложить руки.

— Практичный человек.

— Да, да, определенно. Всегда все разбирал, а потом собирал, чинил старое и изобретал новое. Это у него фамильная черта. Отец такой же был. Но Сандер… его изобретательность не знала предела. Он как будто жил в своем собственном маленьком мире.

И этот маленький мир был здесь, подумала Рут. Лидия погрустнела, задумавшись, наверное, о том же. Впрочем, через некоторое время она как ни в чем не бывало вернулась к реалиям настоящего.

— Спать, дорогуша, вы можете или здесь, на диване, или наверху. Там есть маленькая спальня. Она в вашем распоряжении. Ванная тоже наверху. Я включила бойлер, так что вода согреется через пару часов. А вот если захотите что-то приготовить, придется пользоваться моей кухней. Я освобожу вам полочку в холодильнике. Берите все, что там найдете. Но о чем это я говорю? Вы же еще не сказали, устраивают ли вас такие условия.

Рут вытерла рукавом лоб и, подбоченясь, огляделась.

— Все замечательно, Лидия. Честное слово. Просто замечательно. Я принимаю ваше любезное предложение с огромной благодарностью. — Старушка просияла, и Рут тепло обняла ее. — А теперь, может быть, пройдем наверх?

— Если бы вы смогли принести из дома пылесос… и, да, складную лестницу! Пока еще не стемнело, мы могли бы сменить калильную сетку…

— Сетку? Лидия, газ давным-давно вышел из моды. А это называется электрической лампочкой.

— Да? Да! Какая я глупая! И вот что еще… Не тревожьтесь из-за цвета воды. Вам сейчас железо не помешает, хотя, конечно, пить такую не очень приятно. Дайте ей стечь.

К тому времени когда они закончили, часы показывали уже половину четвертого.

— Я, пожалуй, возьму такси. Надо кое-что привезти. А остальное пусть остается на барже. И еще надо повидаться с парнем, который ее осматривал. Вы будете здесь?

— Буду здесь, — твердо пообещала Лидия, глядя на Рут как-то странно.

— Что-то случилось?

— Нет, дорогуша. Я просто думаю… Это, конечно, сентиментально, но я снова чувствую себя девчонкой. Боже, о чем я только говорю! Я вот представила, как мы будем жить вместе, будто сестры. Но хватит. Понимаю, я ставлю вас в неудобное положение. Простите. Не обращайте внимание на старушечьи причуды. Meshugge, как говорила мама. Она всегда употребляла такие словечки. «Лидия, — сказала бы она сейчас, — немедленно прекрати нести чушь. У тебя с головой не в порядке».

Раз, два, три…

Рут резко затормозила и позвонила в звонок.

Возле баржи, дружески переговариваясь, стояли Дрест, Майлс и Кид. Услышав звонок, все трое замолчали и повернулись к ней.

— Так, так, так, — слезая с седла, сказала Рут. — Три джентльмена к одной леди.

— Все в порядке, я не в счет — только посмотрю.

— Заткнись, Майлс. Ты просто маньяк. Так, с чего начнем? Томас, вы что здесь делаете?

— Приехал помочь. Мне позвонила Лидия. Сказала, что вы выписались из отеля и переехали к ней с одним чемоданом. Намекнула, что надо бы помочь с остальным.

— Интересно, я ушла от нее пять минут назад. И Лидия не сказала, что позвонит вам.

Кид пожал плечами:

— Вы же знаете Лидию.

— Что ж, спасибо. От помощи не откажусь. Не в том положении.

Дрест прокричал что-то своим людям.

— Так ты перебираешься к ней, да? — Майлс хитро улыбнулся.

— Временно. Дома у меня нет, как видишь. Лидия любезно предложила расположиться у нее. И кстати, Майлс, — продолжила она строгим тоном, — чему мы обязаны столь неожиданной честью?

— Знаешь, я из тех, кого называют постмодернистскими вуайеристами. Меня неодолимо влечет к разного рода катастрофам и бедствиям. Автомобильные аварии, крушения самолетов, пожары — меня это все заводит. Мне все мало и мало. Разве ты не слышала, что катастрофы — это реальные познавательно-развлекательные шоу современности?

Рут и Кид переглянулись и понимающе кивнули друг другу, как бы говоря — это безнадежно.

— Воду откачали всю, — сообщил, вернувшись, Дрест. — Если хотите, можете перевозить вещи. Я, разумеется, не могу сказать, что там уже совсем сухо.

— Похоже, постмодернистским вуайеристам здесь больше нечего делать.

— Помогу с погрузкой, — предложил Майлс.

Они взялись за работу — один подавал вещи из люка, второй относил их в фургон.

Дрест отвел Рут в сторонку.

— Поведете в сухой док? — спросила она.

— Похоже, придется. Во-первых, разболтались заклепки. За стиральной машиной. А во-вторых… В общем, мы осмотрели корпус. Течи нет, но в некоторых местах толщина обшивки всего три миллиметра.

— Придется укреплять?

— В мастерской есть такая штука, как сонар. Проведем съемку корпуса, определим слабые места, а уж потом наложим дополнительную обшивку. Пока баржа будет у нас, можно также очистить и просмолить корпус. Но это только в том случае, если вы хотите продлить разрешение на ее использование. Всей работы дня на три.

— Я думала, это займет больше времени.

— Не забывайте, что еще предстоит внутренний ремонт. Ничего капитального, но надо рассортировать мебель, просушить, подождать, пока уйдет запах. Быстро не получится.

— Вы составили список повреждений?

Он протянул конверт:

— Все здесь. В том числе смета работ. Баржу мы заберем сейчас. В машинном сейчас двое ребят. Проверяют механику. Сами знаете, она уже давно не на ходу. Советую не тянуть с визитом в страховую компанию. Передадите наши расчеты вместе с иском. Учитывая обстоятельства, думаю, они возражать не будут, хотя потом проведут собственную оценку. В таких случаях принято идти друг другу навстречу.

— Постараюсь не забыть.

— Полагаю, сейчас самая большая ваша проблема — пластинки. Особенно старые, на семьдесят восемь оборотов. Оставлять их валяться в фургоне было бы непростительно. Честно говоря, он больше похож на ржавое ведро. Я бы их переложил поплотнее, а уже потом просушил конверты и, может быть, нашел другие. Если хотите, сам займусь?

— А вы хотите?

— Сделаю все в лучшем виде. За разбитые, естественно, ответственности не несу.

— Тогда отберите в первую очередь американцев. Особенно Бенни Гудмена, Томми Дорси, Бикса Бидербекке и Чета Бейкера. Ну и голландцев тоже. У меня там есть настоящая классика: Макс вон Прааг, Кобус Робийя…

Все, что не удалось спасти, уже лежало сваленное кучей на палубе или в позаимствованной у строителей бадье. Остальное перенесли в фургон. Рут приготовила кофе и, когда Кид взял паузу, позвала его в рулевую рубку.

— Я узнал обо всем еще раньше, — сказал Спрингер, — до того, как позвонила Лидия.

— Откуда?

— Приезжал в субботу, как и обещал. Помните? Угорь…

— Как я могла забыть!

— Собирался отдать его Жожо, как вы советовали, но тут уже толпились полицейские и пожарные. Ну я и подумал, что лучше отложить до следующего раза.

— Что отложить?

— Угря.

— Понятно.

— Парень из мастерской рассказал, что случилось, что вам уже сообщили. А еще подсказал, где можно найти Жожо. Я был у нее в больнице.

— Тогда вы в курсе. Она наверняка поделилась с вами своей теорией заговора.

— Ничем она не поделилась. Жожо была в полной отключке, ее напичкали снотворным и успокоительными. Меня впустили на минутку, так что я лишь успел положить на стол открытку.

— С ней кто-то был?

— Никого.

Рут задумчиво кивнула.

— Нога. Вы видели ее ногу?

— Ту, что в гипсе? Конечно. Трудно было не заметить.

— На гипсе было кое-что написано.

— Это в порядке вещей.

— И не только написано, но и нарисовано. Кто-то нарисовал некий идиотский символ.

Кид виновато опустил глаза.

— Вы имеете в виду звезду с кружками?

— Вы тоже видели? Значит, кто-то побывал у нее до вас. Во сколько вы к ней заходили?

— В самом начале первого. Но, послушайте… звезда… В общем, это моих рук дело.

Рут изумленно уставилась на него:

— Что? Так это вы? И на люке тоже вы?

— На люке? Стоп, что-то я вас не понимаю. В смысле… Разве вы не сами расписали свой люк?

— Нет.

— Я тоже ни при чем. На гипсе — да, я. Сам не знаю зачем. Хотелось что-то написать, но не подпись же ставить, верно? Перед этим я был на барже, где увидел звезду. Что она означает, я понятия не имел, но в голову запало. Вот и нарисовал на гипсе. Собственно говоря, просто хотелось посмотреть, смогу ли я ее воспроизвести.

— Господи… — прошептала Рут. — Неодолимая человеческая тяга повсюду оставлять свои следы. Хотелось бы мне знать, что за этим стоит. Неплохо бы кому-нибудь исследовать данную тему. Думаю, на докторскую потянуло бы. Проследить параллели с наскальной живописью.

Она подлила Киду кофе из кофейника и, сложив руки на груди, прислонилась к штурвалу.

— А знаете, во всем ведь вы виноваты.

— Виноват? В чем? — Он заметно нервничал.

— В том, что затонула баржа. В том, что Жожо оказалась в больнице.

— Я?

— О, разумеется, никаких физических действий вы не предпринимали, но стали, фигурально выражаясь, яблоком раздора. Помните вечеринку, когда мы познакомились? Жожо пригласила меня, но сама не пришла. Бедняжка где-то задержалась, не зная, что я собираюсь украсть вас у нее. Первостатейная стерва Рут, она все заранее спланировала. Годами завидовала подруге. Ревновала. И тут вдруг на сцене появляется очаровательный Томас Спрингер. Не то чтобы вы уже принадлежали Жожо, но она вроде бы как пометила вас для себя. Понимаете, о чем я говорю? Ваше личное мнение по этому поводу никакого значения не имело. Женщины такие плутовки! И тогда, чтобы вывести соперницу из борьбы, злодейка Рут заманила ее на баржу, подстроила затопление, сломала ей ногу, треснула по голове и напугала до потери рассудка.

— По-моему, вы слишком остро все воспринимаете.

— Нисколько. Я ведь и поживиться рассчитывала. Небольшое отступление. Бедненькая, несчастненькая Рут та еще выжига. Баржа становилась обузой. А раз так, то почему бы не вытрясти деньжат из страховой компании? И все подстроено так, чтобы старушка затонула как раз в тот день, когда Рут уехала из города. Ловко, да? Хитро? Идеальное преступление. Идея заимствована у Патриции Хайсмит. Одуряющая смесь тонкого расчета и обжигающей страсти. Игра как на финансовом, так и на романтическом поле. Ставки высоки. Все замечательно. Одного не понимаю — где я прокололась?

— Интересно. И что, кто-то всерьез верит в такую чушь?

— В таком виде наша Жожо преподнесла случившееся одному малость тронутому копу по имени Андриес Смитс, который уже занес меня в разряд закоренелых преступников, хотя я и успела напеть ему сказочку про то, какая я хорошая. Пустила пыль в глаза. А пока остается только один шанс на спасение. И состоит он в том, что дорогая подруга Жожо выйдет из полубредового состояния, выздоровеет, прозреет и не выдвинет против меня обвинение в покушении на ее жизнь.

— Здорово! Только у меня почему-то такое чувство, что это кино я уже видел.

— Тогда скажите, чем оно кончится. Буду признательна.

— Послушайте, если хотите, я поговорю с ней, объясню?

— Не надо. Это же обычные девчоночьи разборки. Хотя, не скрою, придумано ловко. В больнице Жожо оказала мне не очень теплый прием. Откровенно говоря, пуганула. Я пыталась пару раз дозвониться и поговорить, но не получается.

— Но вы все еще пытаетесь.

— Руки не опустила. Но хуже всего то, что это ведь не просто какой-то дурацкий фарс. Есть и зерно истины. Случайностью случившееся не было. Кто-то же затопил баржу. Намеренно.

— Серьезно?

— Вы знаете что-нибудь о стиральных машинах и выводных шлангах?

— Боюсь, что не много.

— Ладно, детали пока опущу. — Она взглянула на часы. — Пожалуй, пора ехать. Расскажу по дороге и бесплатно, хотя…

— Что?

— Дама так и не получила угря.

— Откуда вы знаете?

— Видела трейлер.

— А вот и ошибаетесь, — сказал Кид. — Обещанное в холодильнике. У Лидии. Я положил его туда час назад.

Подошел Майлс:

— Едем.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что пора ехать. К тебе. Если не уедешь сейчас, то уже не успеешь вернуться.

Рут опоздала, а потому, проскользнув в зал, сразу же подсела к Майлсу под укоризненным взглядом хранителя времени Каброля.

Пленарная сессия проходила в зале заседаний музея Стеделейк, увешанного большими полотнами абстракционистов. Окна выходили на Музеумплейн и превращенную во временный каток площадку, заполненную любителями покататься на коньках.

Картина ван дер Хейдена стояла на огромном деревянном мольберте в дальнем углу помещения.

Рут скользнула взглядом по лицам членов бюро комитета. Кроме ее коллег, здесь присутствовали представители Инспекции по культурному наследию, Института истории искусства, Института военной документации, Еврейского исторического музея, министерства образования, культуры и науки, а также Нидерландского отделения искусств в Гааге. Всего тринадцать человек, считая ведущего протокол секретаря.

Пара лиц были ей не знакомы.

Каброль явился в красном шелковом шарфе, приберегаемом для официальных мероприятий.

Майлс сунул в руки Рут листок с повесткой дня. Похоже, один пункт она уже пропустила — дебаты по бывшим коллекциям Маннхеймера, Ланца, Кенигса и Гутманна. Следующим значился «НК 352», фамильная реликвия Лидии.

— Таким образом, сомнений относительно происхождения ни у кого нет, — перелистывая страницы, говорил Каброль. — А вот в отношении права собственности полной ясности не существует. Нами четко установлено происхождение картины. Мы хорошо осведомлены о ее перемещениях в военное время. С вашего позволения, я коротко напомню ее историю в этот период. — Члены бюро согласно закивали. — Во время оккупации потомки художника, будучи наполовину евреями, передали картину в доверительное хранение. Хранитель — его имя Эммерик Скиль — продал ее нацистам. Скиль утверждает, что сделать это его принудили. Потом она попала в Альт-Аусзее. После окончания боевых действий картину передали в Мюнхенский коллекционный пункт. На обратной стороне артефакта имеются подтверждающие это отметки.

— У нас есть также регистрационные документы, — добавил с места Тиммерманс, — и выписки из транспортной фирмы «Де Грюйтер», которая работала непосредственно на Мюльманна.

— Спасибо, Питер. В Голландию картина вернулась в 1946-м, и вот тогда уже начались проблемы. После войны Скиль предложил семье ван дер Хейденов признать факт принудительной продажи. Он утверждает, что Сандер ван дер Хейден принял от него тысячу флоринов наличными в качестве компенсации. Впоследствии Сандер умер. Единственная живая представительница семьи ван дер Хейденов, сестра Сандера, заявляет, что они отказались от предложенной Скилем сделки на том основании, что он присвоил бОльшую часть суммы, полученной от Хофера или Мидля. Другими словами, речь идет о несправедливом обогащении. Обе стороны считали картину пропавшей до того дня, когда она была выставлена для обозрения в прошлом году. Тогда же Лидия ван дер Хейден, как прямой потомок художника, и хранитель картины в военное время, Эммерик Скиль, опознали работу и подали взаимоисключающие претензии. — Каброль оторвался от бумаг. — Voila, voila[18].

Слово взял худощавый мужчина с козлиной бородкой, представлявший Институт истории искусства.

— Если происхождение установлено, то почему процедура заняла так много времени?

Каброль втянул щеки и размял длинные пальцы.

— После возвращения из Германии картина выставлялась в музее Мауритсхейс в Гааге и в Центральном музее в Утрехте. Это было в 1946-м. Как вы понимаете, если человек не связан со сферой искусства, то вряд ли он в курсе таких событий. Это во-первых. Во-вторых, по тогдашним правилам претендент был обязан возместить все финансовые затраты комиссий, что помешало многим бывшим владельцам выступить с исковыми заявлениями. Сейчас мы не столь строги в этих вопросах.

Руку подняла женщина из Инспекции по культурному наследию.

— Я внимательно прочитала все собранные по данному делу документы и, откровенно говоря, не вижу оснований для поддержки исковых требований Скиля. Картина не находилась в его собственности.

— Так выглядит дело, если вы придерживаетесь версии ван дер Хейден, — возразил Каброль. — Вопрос о том, являлась ли продажа добровольной или принудительной сделкой, представляется в данном случае неуместным. Известно, что такие термины, как добровольная или принудительная продажа, кража и конфискация, так и не получили четкого определения.

— Но у нас имеется рекомендация Комитета Эккарта, согласно которой все акты продажи предметов искусства, совершенные частными лицами еврейской национальности в Нидерландах в период с 10 мая 1940 года, следует квалифицировать как принудительные сделки, — перебил его Тиммерманс.

— Совершенно верно, — ответил Каброль, — но Скиль не является лицом еврейской национальности. Более того, как я уже сказал, он утверждает, что Сандер ван дер Хейден согласился принять от него тысячу флоринов наличными вместо картины. Разумеется, никаких документов, подтверждающих или же отрицающих факт этой сделки, также не существует. По словам Скиля, именно такую сумму он сам получил за картину. Она ушла из его рук, но он выкупил ее задним числом.

— Сначала продал, потом выкупил, — заметил Тиммерманс.

— В этом и заключается сложность данного дела. Учитывая, что предположительно принудительная продажа была впоследствии признана недействительной, то все остальное — сколько он заплатил и заплатил ли что-то вообще — становится несущественным. Важно то, что он обладал правом собственности, и в соответствии с положениями о реституции картина должна быть возвращена ему музеем-хранителем. В данном случае самим Государственным музеем.

В комнату проникли звуки музыки. Вытянув шею, Рут посмотрела на каток. Царящая там атмосфера напоминала зимние сценки на картинах Брейгеля. Три подростка, став плечом к плечу, катили по площадке, подобно бульдозеру сметая все на своем пути. Менее уверенные в себе фигуристы разбегались в стороны.

— На мой взгляд, в этом деле слишком много неопределенности, — сказала Анна Гельдер, представлявшая Институт военной документации. — Мы не знаем, имела ли место продажа под принуждением. Не знаем, было ли принуждение прямым или косвенным. У нас нет никаких документов, подтверждающих факт послевоенной сделки между Скилем и Сандером ван дер Хейденом. Я всего лишь предполагаю, но представьте на минуту ситуацию, при которой Скиль знает о возвращении картины в страну в 1946-м, а семья ван дер Хейденов об этом не знает. Он мог бы предъявить купчую и забрать картину либо в Гааге, либо в Утрехте. Была ли у него купчая? Неизвестно. Так или иначе, документы отсутствуют. Понимаете, к чему я клоню? Лично у меня рассказ Скиля вызывает серьезные сомнения. Полагаю — и думаю, вы, Бернар, со мной согласитесь, — комитет впервые сталкивается с подобным делом. Разрешение возникшей ситуации выходит за пределы имеющихся у нас полномочий.

— В данном случае установление истины лежит и вне пределов компетенции наших экспертов, — сказал Каброль.

— Ух ты! — прошептал Майлс, толкая Рут локтем.

— Кто-то из двух заявителей говорит неправду, — подал голос представитель министерства. — В чью же пользу следует толковать сомнения?

— Возможно, ни в чью, — рассеянно ответил Каброль, не отрывая взгляда от листка с повесткой дня.

— Ни в чью? — удивился Майлс.

— Да. Существует еще один вариант решения, проистекающий из признания факта совершения принудительной сделки. Скиль — голландец. Он не принадлежал ни к одной из подвергавшихся преследованию групп населения и, следовательно, вряд ли мог стать жертвой принудительной сделки. Давайте предположим доказанным, что Скиль продал картину добровольно и по реальной рыночной цене. Предположим также, что затем он полностью расплатился с Сандером ван дер Хейденом. В таком случае Скиль становится законным владельцем картины и полноправным ее продавцом. Следовательно, его претензии на картину не имеют под собой никаких серьезных оснований, ведь он добровольно расстался с собственностью и получил за нее соответствующую плату. Претензии же рассматриваются лишь в том случае, если собственность была утрачена без его добровольного согласия.

Рут навострила уши. Неужели Каброль встал на сторону Лидии?

— Получается, — продолжал координатор, — что по возвращении картина становится законной собственностью голландского государства. То есть полноправным достоянием государства и народа Голландии.

Последовала пауза. Присутствующие старались вникнуть в услышанное.

— Не согласен, — подал голос Майлс.

— Здесь не с чем соглашаться или не соглашаться, — холодно заметил Каброль. — Это всего лишь гипотеза, возможный вариант оценки ситуации.

— Я не согласен с одной из посылок вашей гипотезы.

Каброль вскинул брови, ожидая объяснения.

— Согласно вашей логике, Скиль не мог быть пострадавшим от принудительной сделки, поскольку не является евреем. Прецедент есть в деле Гутманна. Решение Совета по восстановлению прав собственности от июля 1952 года. В нем пересматривается предыдущее решение Совета национального достояния, согласно которому сделки, совершенные в 1941-м и первом квартале 1942-го, не могли быть принудительными, потому что в этот период не было прямого принуждения.

— Продажа картины ван дер Хейдена имела место позднее, — напомнил Каброль.

— Верно, но принцип сохраняется и применим в данном случае. Оккупация — это уже принуждение. Она сама по себе угроза. Никакого специфического принуждения уже не требуется.

Лицо Каброля отобразило недоумение и даже растерянность.

— Следует ли понимать вас так, что евреи, цыгане и гомосексуалисты не подвергались целенаправленному преследованию в условиях оккупации?

— Не следует. Боюсь, я бы и сам подвергся целенаправленному преследованию, если бы имел в виду именно это.

Сидящие за столом снисходительно заулыбались.

— Я лишь хочу сказать, что, помимо очевидно и открыто преследуемых групп населения, оккупанты представляли угрозу для всего коренного населения. Если вы не согласны с этим положением, то оказываетесь защитником той точки зрения, что обычные, чистокровные голландцы соучаствовали в оккупации собственной страны.

— Не дай Бог, — поморщился Каброль. — Значит, по-вашему, преследованию подвергались все?

— Я бы не стал употреблять слово «преследование». Я бы выразился так, что большинство голландцев, мужчин, женщин и детей, оказались невольными жертвами иностранного вторжения и оккупации. Тот, кто не исполнял требований оккупантов или активно противодействовал этим требованиям, подвергал себя риску. Pax Romana[19].

— Я что-то запутался, — сказал Каброль. — К чему вы пытались нас привести?

— К тому, что каждый, а не только обязательно еврей, мог пострадать от принудительной сделки.

Координатор неуверенно улыбнулся, очевидно, обдумывая возможные последствия такой позиции.

— В данном случае это также вопрос того, на чьей стороне ваши симпатии, — добавил Майлс.

— Это вопрос правосудия и законности.

— А не забываем ли мы решения Комитета Шолтена?

— Какие именно?

— О том, что строго бюрократический подход был негибким, догматическим и бессердечным. Необходимо постоянно иметь в виду исключительное положение и интересы жертв грабежа и насилия. Я имею в виду необходимость проявить сочувствие. В данном случае к Лидии ван дер Хейден.

Снова пауза. Все повернулись к Кабролю. Координатор выглядел уже не столь самоуверенным.

Прежде чем ответить, он постучал карандашом по передним зубам.

— Разумеется, здесь важен и вопрос о том, что случилось с доходом, полученным от принудительной продажи. Но если мы согласимся, условно говоря, что картину продали нацистам — напрямую или опосредованно, — то было бы логично, чтобы сторона, получившая выгоду от сделки, возместила ущерб прежде, чем снова вступать во владение, даже если продажа и не была добровольной. Сумма должна быть, конечно, индексирована соответственно индексу цен.

— Старое доброе правило возмещения, — пробормотала Рут. — Я думала, оно сохранилось только в исторических книгах.

— Не совсем так. Оно лишь подверглось некоторому пересмотру в сторону смягчения, вот и все. Думаю, обоих заявителей следует поставить в известность, и тогда они, возможно, сочтут за лучшее отказаться от претензий.

— Если вы хотите применить правило возмещения, — снова подал голос Майлс, — то нужно доказать, что принудительная продажа увеличила капитал продавца. Никаких документов по сделке нет, поэтому такое предложение есть чистая спекуляция. В любом случае Комитет Эккарта ясно рекомендует толковать любое сомнение в пользу частного лица, а не государства. Я полагаю, что Лидия ван дер Хейден представила достаточные доказательства того, что картина являлась ее собственностью. Какие-либо свидетельства получения денег ее братом отсутствуют.

— Как нет свидетельств и того, что он не получал никаких денег, — возразил Каброль. — И то, что вы полагаете, не имеет ровным счетом никакого значения. Если же вам хочется повлиять на решение данного комитета, то советую держать ваши умозаключения при себе. — Он обвел собравшихся взглядом, словно накинув на всех лассо, и хлопнул в ладоши. — Итак, как мы поступаем с взаимоисключающими претензиями?

— Передаем в обычный или арбитражный суд, — сказал мужчина из Инспекции по культурному наследию.

— Это не наше дело. — Каброль покачал головой. — Предлагаю передать вопрос на рассмотрение в юридический отдел Совета по восстановлению прав собственности.

Некоторые из присутствующих согласно закивали.

— И сколько времени это займет? — спросила Рут.

Желающих ответить оказалось немного.

— То, что мы так подробно занимаемся данным вопросом, исключение, — снова заговорил Каброль. — В коллекции находится четыре тысячи двести семнадцать предметов. На изучение каждого уходит в среднем тринадцать часов. Можете посчитать сами. Штат сотрудников недоукомплектован, но спешка в столь важных делах не наша политика. Законность превыше всего — для нас это вопрос чести.

Прозвучало убедительно. По крайней мере для высоких чинов.

Рут посмотрела на Майлса и тихонько щелкнула языком.

Каброль резко повернулся:

— Госпожа Браамс?

— Оба заявителя старые люди. Если окончательное решение настигнет их в могиле, вряд ли мы сможем говорить как о законности и справедливости, так и о том, в чью пользу решен спор. Выиграет, возможно, лишь государство, потому как ни прямых, ни каких-либо других наследников, насколько нам известно, у них нет.

Каброль устало вздохнул — все это он слышал тысячи раз.

— Думаю, мы все понимаем, что процесс принятия решений по реституционным делам следует ускорить. Как и работу комиссий. По крайней мере в ближайший период. Жертвы Холокоста и их наследники умирают, из чего следует, что число заявлений на предметы нашей коллекции соответственно сокращается.

Рут вытащила из папки листок.

— Позвольте процитировать кое-что по-английски. Статья восьмая Вашингтонской конференции 1998 года. «В случае установления собственников конфискованных предметов искусства или их наследников следует принимать скорые меры для достижения законного и справедливого решения с учетом фактов и обстоятельств каждого конкретного дела». Не поспешные, но скорые, — добавила она.

Невысокого роста, непохожий на голландца старичок с кустистой седой бородой посмотрел на Рут и, откинувшись на спинку стула, повернулся к окну. Происходящее в комнате его, похоже, совсем не интересовало.

— С учетом фактов и обстоятельств, — повторил Каброль. — Думаю, все согласны, что данное конкретное дело далеко не однозначно и требует дополнительного изучения. Поэтому давайте более детально рассмотрим юридическую сторону вопроса.

Секретарь пососала кончик ручки и заняла позу готовящегося к старту спортсмена.

— Первый принцип свободной торговли гласит: будь осторожен, покупатель. При отсутствии купчей весь риск признания сделки недействительной ложится на него. Другое правило гласит, что нельзя передавать другому то, чем сам не владеешь. Но иногда бывают и исключения. Если, например, имущество передается не с целью продажи и получившее его лицо совершает затем неправомочную сделку с добросовестным покупателем, то причиненный владельцу ущерб может быть компенсирован последующим актом конфирмации, то есть так называемой ретроактивной покупкой. Думаю, мы все согласны с тем, что по крайней мере в воровстве мы Скиля обвинить не можем.

Общее согласие.

Рут и Майлс переглянулись.

— Тем не менее в отсутствие купчей признать за ним право собственности невозможно, — продолжал Каброль. — Есть и другие вопросы. Прежде всего, мы не имеем доказательств того, что кто-либо из ван дер Хейденов предпринимал активные действия по поиску утерянной картины. Почему Сандер не подал заявление о краже? В компьютеризованном регистре культурных ценностей такого заявления нет.

— Боюсь, это было довольно сложно сделать, — сказала Рут. — Он умер в 1955-м и не успел изобрести компьютер.

Легкий смех.

Каброль выжал из себя усмешку.

— Хорошо, он мог подать такое заявление в обычном порядке. Далее. Почему семейство ван дер Хейденов не предприняло никаких действий против Скиля? Мы не знаем. Скиль же со своей стороны мог указать на упущение законного срока подачи претензий и добиться признания за ним статуса добросовестного приобретателя. Полагаю, здесь у нас может возникнуть тупиковая ситуация. Она возникнет, если мы признаем моральное право на заявление претензии за ван дер Хейденами, но также снимем со Скиля подозрение в моральной нечистоплотности.

— И в таком случае, — бросила Рут, — картина остается у государства.

— Конечно. Мы должны принять во внимание позицию музеев и администрации коллекции. Художественные музеи и их попечители имеют определенные обязательства перед обществом в целом. Находящиеся у них произведения искусства хранятся именно в интересах общества, а не отдельной личности. Я бы также хотел напомнить, что порой нам приходится иметь дело с предметами особой исторической и культурной ценности. Они — часть нашего общего наследия. И в таких случаях мы должны ставить интересы общества по крайней мере не ниже частных интересов отдельных лиц.

— Вы хотите сказать, что это как раз такой случай? — с невинным видом спросил Майлс.

Каброль невольно взглянул на стоящую на мольберте картину. Остальные тоже.

Мужчина у окна. Девушка на кушетке. И солнечный букет мимозы.

— Как вы, наверное, знаете, я посвятил этой работе небольшую заметку. У меня не было и нет оснований считать, что она имеет некую особую художественную или культурную ценность. С технической точки зрения она вполне на уровне, но как бы кто ее ни хвалил, другим Ван Гогом или Вермером Йоханнес ван дер Хейден никогда не станет.

— По-вашему, — не унимался Майлс, — тысяча флоринов — справедливая цена?

— Несомненно. Я бы даже сказал, что для данной работы цена более чем щедрая.

— А как же штампы? — спросил Майлс. — Вы только посмотрите. «Йоханнес ван дер Хейден. Амстердам. Мидль. К 41. RG. 937». Вы знаете, кто такой Мидль?

— Алоис Мидль, — немного обиженно ответил Каброль, — известный посредник.

— Посредник, работавший с Андреасом Хофером, агентом Геринга.

Рут пнула его ногой в лодыжку, но Майлса было уже не остановить.

— Мидль был свободным агентом. При немцах рынок значительно оживился. Он работал сам на себя.

— Да, он был свободным агентом, но работал также на Хофера. А Хофер был агентом Геринга. RG. 937. Рейхсмаршал Геринг.

— Может быть. Это нуждается в проверке. В инициалах не раз возникала путаница. И вообще, к чему вы клоните?

— Я полагаю, Бернар, что картина была частью коллекции Хофера. Как известно, в 1944 году Геринг переправил Мидлю через своего агента Андреаса Хофера около ста пятидесяти работ в обмен на ошибочно, как потом выяснилось, приписываемую Вермеру картину «Христос в доме Марты и Марии». Геринг, разумеется, не знал, что это подделка. Ван дер Хейден был первоначально включен в число тех ста пятидесяти, но потом Геринг попытался его вернуть. Я также полагаю, что в какой-то момент о картине ван дер Хейдена прослышал доктор Ганс Поссе, который включил ее в список для отправки в Линц — другими словами, Гитлеру. Отсюда и соответствующий штамп.

Теперь уже все смотрели на Майлса.

Но Каброля его рассуждения не тронули. Сложив руки домиком, он бесстрастно кивнул:

— Да, мы знаем, что картина оказалась в коллекции Линца, но сам по себе этот факт ничего не значит. В Альт-Аусзее были отобраны тысячи работ, хороших, плохих и посредственных. Произвести, так сказать, прополку не успели. К счастью. Если бы это случилось, мы бы жили в другом мире и не сидели бы здесь, обсуждая все эти вопросы.

Рут нарисовала на программке шестиконечную звезду с двумя концентрическими кругами и большим крестом поверх всего и подтолкнула листок Майлсу.

Каброль потер затылок. Глаза его сурово блеснули, но уже в следующий момент по губам скользнула снисходительная усмешка.

— Вы, Майлс, в подобных делах, позволю себе так выразиться, новичок. Не хотелось бы портить ваш послужной список. Я понимаю, что вы сейчас чувствуете, потому что мы все рано или поздно проходим через это. Вам кажется, что мы наткнулись на непризнанный шедевр, на оригинальное творение великого мастера. Ян, — он повернулся к человеку из Гааги, — помните тот рисунок в коллекции Кенигса, который мы ошибочно приписали Рембрандту?

— А как же, конечно, помню, — рассмеялся Ян.

— Такое случается иногда. Великая находка. Но чаще бывает наоборот. Нам всем надо учиться, чтобы быть и историками, и людьми, и учеными, и детективами. И еще нам надо учиться терпению. Нельзя выносить суждения в спешке. В сегодняшнем мире, при наличии международных баз данных, у великого мастера почти нет шансов не попасть в сеть.

— Я не утверждал, что картина принадлежит великому мастеру, — возразил Майлс.

— Тогда к чему вы вели?

— Думаю, это маскировка.

— Маскировка? Чего?

— Думаю, под картиной что-то есть. Может быть, другая картина. Другого художника. А верхняя — только камуфляж.

— Если вы согласны, что сверху работа ван дер Хейдена, то скрывает она картину какого-то мастера восемнадцатого века, так? — спросил мужчина с козлиной бородкой.

— Не уверен. Не исключено, что кто-то воспользовался реально существовавшим, но малозначительным автором, чтобы спрятать под ним артефакт подлинно ценный. Поверьте, я бы сказал, если бы знал.

— Если бы, — хмыкнул Каброль. — У вас есть доказательства?

— Только косвенные. Возможное соперничество между Герингом и Гитлером. Я не говорю о наших нынешних претендентах, один из которых человек со средствами.

— Так вы против передачи вопроса в совет? — спросила Анна Гельдер.

— Нет, не против, — ответил после недолгого раздумья Майлс. — Считаю, нужно принять во внимание замечания Рут. Решение вопроса следует ускорить, это так. Но небольшая отсрочка даст нам необходимое время.

— Время для чего? — поинтересовался Каброль.

— Я бы хотел получить разрешение совета на проведение некоторых тестов. Мы могли бы проделать все в Центральной исследовательской лаборатории здесь, в Амстердаме. По-моему, мы сегодня изрядно попортили воздух всякими теориями. Я в том числе. Если моя безрассудная теория не получит подтверждения, я стыдливо вернусь на место, уже обогащенный опытом и мудростью.

— Почему бы и нет? — Ян великодушно пожал плечами. — У стариков сны, у молодых видения. — Он огляделся.

Предложение встретили улыбками и кивками.

Каброль молчал.

Его переиграли.

— Мог бы и мне сказать, — буркнула Рут, когда они вышли из зала заседаний, и ткнула Майлса локтем в бок.

Он ответил тем же.

— Могла бы прийти вовремя.

— Но ты привлек их внимание к картине. Теперь они только о ней и будут думать. Сомневаюсь, что дело пойдет быстрее. Раньше оно было одним из сотни, катило себе, как паровозик, чух-чух-чух, и рано или поздно добралось бы до Морнингтауна…

— Не разделяю твоей уверенности. Многое зависит от Каброля.

— А тебя что-то смущает?

— В том-то и вопрос, куколка. В последнее время он превратился прямо-таки в глас общественности.

— Да уж, настоящий защитник национального культурного наследия. Как думаешь, он сам не положил глаз на картину?

— А как думаешь, у собак есть блохи?

— Не поняла?

— Пораскинь мозгами. Каброль делает все, чтобы картина осталась в запаснике. Чтобы никто ее не увидел. Спрашивается зачем? Зачем ему это нужно? Тебя интересует, на кой я раззявил рот и вставил свои пять медяков? Потому что хотел вынудить этот гребаный комитет санкционировать проведение тестов.

— Что же ты надеешься найти?

— Сам не знаю.

— Попутного ветра.

— Спасибо. Скрести за меня ножки.

Они прошли через служебный выход и оказались в главном вестибюле музея. С улицы потянуло сквозняком.

Разговор с Майлсом оставил у Рут ощущение неудовлетворенности.

— Послушай, ты что-то не договариваешь. В чем дело? Ты собираешься открыть мне свою страшную тайну?

— Не сейчас. Хочу сохранить ауру загадочности. Мне она, кажется, к лицу, ты не находишь?

Рут искоса взглянула на него.

— Не будь ты педиком, я бы вышла за тебя замуж.

— Для начала тебе пришлось бы совершить хладнокровное убийство: пристрелить Рекса. На сколько, по-твоему, тянет представление Каброля?

— На восемь и шесть по шкале мастурбометра.

— Наивысшая из всех его оценок. Какого хрена он так завелся?

— Майлс, ты вроде бы собирался с кем-то меня познакомить?

— Ах да, с Бобом Фишером. Он был на собрании.

— Что? Тот старичок?

— Точно, он. Американец. Во время войны служил в Отделе памятников, искусства и архивов. ОПИА. Помнишь? При нем вскрывали хранилища в Альт-Аусзее. Потом работал в Мюнхенском коллекционном пункте. Знаком с нацистскими архивами, найденными в Шлосс-Банце. Эксперт по кражам художественных ценностей. Сейчас в отставке, но руку держит на пульсе. Фишер едет в Гаагу, собирается поработать в Главном государственном архиве. Когда я об этом услышал, попросил Каброля заманить его сюда.

— Не знаю… Мне показалось, что он жутко скучал. Уверен, что твой американец понимает голландский?

— Черт… Может, и не понимает. Я как-то не спросил. Он ведь все время молчал, да?

— Похоже, зря ты старался… заманивал…

Майлс посмотрел на часы. Четверть первого.

Они огляделись по сторонам.

Из-за главной лестницы, словно по мановению волшебной палочки, появился Фишер. Крепенький, сухой, маленький, как гном, в грубом, толстой вязки свитере и мешковатой куртке с бесчисленными топорщащимися карманами, «молниями», кнопочками и шнурками. Он шел к ним с протянутой рукой и открытой, уверенной улыбкой, милый и доброжелательный, какими бывают только старые американцы, не обремененные цинизмом и иронией Старого Света. Рут инстинктивно прониклась к нему симпатией.

— Извините! Заблудился! Бернару надо было куда-то идти, и я сказал, что найду дорогу сам. Конечно, за самоуверенность пришлось заплатить. Этот музей — настоящий лабиринт.

— Если хотите, мы можем вам здесь все показать, — предложил Майлс.

— Да-да, обязательно, — без желания согласился Фишер.

— Если только у вас нет других планов, — улыбнулась Рут.

— Сказать по правде, я ни черта ничего не понял на этом собрании.

— О! — Рут многозначительно посмотрела на Майлса.

— Не важно, — отмахнулся американец. — Сам виноват. Вы здесь, в Голландии, разговариваете между собой на таком совершенном английском, что, наверное, считаете само собой разумеющимся, что и все остальные говорят на нем так же. Таким образом, я теперь лингвистический империалист. Но вообще-то было интересно — интерпретировать язык тела и смотреть в окно на катающихся.

— Здесь каждую зиму заливают каток, — с гордостью сообщила Рут.

— Вот что, давайте позабудем про картины, а? Пойдемте покатаемся? Вы не против? В Буффало я, бывало, всегда катался с ребятишками, но, черт возьми, не ждите, что я признаюсь, сколько лет назад это было! Оставим культуру тем, кто ею питается. Сегодня я обычный мещанин.

Они вышли из музея и направились к залитой льдом площадке на Музеумплейн.

Майлс не катался, а потому остался у дощатого ограждения. Рут и Фишер взяли напрокат коньки — ей достались фигурные, ему беговые — и взошли по ступенькам на каток. Сделав по паре кругов, оба остановились передохнуть.

— Майлс говорит, вы эксперт по кражам художественных ценностей.

— По торговле и кражам. И то, и другое — большой бизнес. По товарообороту торговля предметами искусства и антиквариатом идет после нефти и вооружений. А кража художественных ценностей приносит огромные доходы, уступающие только доходам от контрабанды и нелегальной торговли оружием. Милая симметрия, да?

— Мне нужно взять из запасника небольшую картину Вермера. Возражений не будет?

— Конечно, нет. Идите и…

— А многое из украденного возвращается?

— По оценкам специалистов, от десяти до пятнадцати процентов. Знаете, когда я приезжал сюда в последний раз? Когда из Государственного музея украли двадцать полотен Ван Гога. Искусство почти то же самое, что бриллианты. Милые вещицы и мало места занимают. Какой бы изощренной охранной системой вы ни пользовались, вор всегда найдет способ ее обойти. Идем?

Рут ухватилась за протянутую руку, и они снова покатили по кругу.

Фишеру было за восемьдесят, но его энергии позавидовал бы и молодой. Здоровый образ жизни — большой плюс. Оторвавшись от Рут, он выехал на середину, выписал две изящные восьмерки и даже рискнул сделать прыжок с поворотом.

Рут остановилась и с восхищением следила за американцем.

— Не знаю, на что вы подсели, но не могу ли я попросить рецепт? — спросила она, когда он закончил программу. Щеки у нее горели, как яблочный пирог.

— Витамины. Цинк и магний. Сто миллиграммов в день. Впрочем, такой молодой девушке, как вы, подобная дрянь ни к чему. А на меня не смотрите. Знаете, как говорят: свеча вспыхивает перед тем, как погаснуть.

— Чепуха!

— Не говорите так, леди. Я стар и легкораним. К тому же мне лучше знать, о чем идет речь.

К ним подошел Майлс.

— Здесь чертовски холодно, — потирая руки и переминаясь с ноги на ногу, пожаловался он.

— Пять минут, и мы в полном вашем распоряжении, — бросил Фишер.

Потом они обошли кругом парк, на который выходили Музей Стеделейка, Музей Ван Гога и Концерт-холл.

— Я помню эту картину. Видел ее в Альт-Аусзее, — рассказывал американец. — Она хранилась отдельно от других работ, в одной из самых глубоких шахт.

— AR 6927. В Линце она проходила под этим номером, — кивнул Майлс.

— AR означает Аркана. Хлама там хватало, больше всего было книг. Труды по алхимии, оккультизму, химии, естественной истории. Камни с рунами. Разные масонские артефакты. Чаши, кубки, мантии — все древнее. Черт! Настоящая пещера Аладдина. Было даже немного жутковато — идешь по туннелю и вдруг натыкаешься на груду такой вот ерунды. И повсюду мистические символы.

— Вроде тех, что на задней стороне картины, — заметила Рут.

— Майлс показал мне перед собранием. Не помню, чтобы мы видели их там, в Мюнхенском коллекционном пункте, но это и неудивительно. Там всякого хватало.

— Сзади есть доска, и, чтобы что-то увидеть, надо ее снять, — пояснил Майлс.

— Тогда все понятно. Нам было не до того. Впрочем, мы ведь в Мюнхене и не задержались.

— Значит, нацисты интересовались оккультизмом, — пробормотала Рут.

Фишер рассмеялся.

— Дайте вашу руку. Нет, другую, без перчатки.

Она протянула руку.

Американец достал из кармана шариковую ручку и нарисовал что-то у нее на ладони.

— Что это? — спросил он.

Рут посмотрела на рисунок.

— Свастика. Только перевернутая. Она ведь, если не ошибаюсь, была чем-то вроде символа удачи у древних римлян, да?

— Верно. И не только у них. Свастику Гитлеру предложил Фридрих Крон, дантист и оккультист из Штайнберга. Гитлер ее принял, но развернул в другую сторону.

— Чтобы подразнить судьбу, — сказал Майлс.

— Да, дразнить судьбу было его любимым занятием. Гитлер, можно сказать, подвинулся на оккультизме. Особенно его интересовал Ландульф Второй Капуанский, знаток черной магии. Другим приверженцем чернокнижия был Гиммлер. Того привлекали розенкрейцеры и колокола.

— Колокола?

— Он считал, что колокола Оксфорда обладают волшебной силой, которая делает город недоступным для нацистской авиации.

— Шутите? — недоверчиво спросил Майлс.

— Нисколько. Нацисты даже учредили бюро по оккультизму. Между прочим, они запрещали другим заниматься черной магией, конфисковывали труды по оккультизму. Оно и понятно, ведь если следовать их логике, то великий маг мог быть только один. Догадываетесь кто? Объектом прямо-таки мистического поклонения стало для Гитлера священное копье, известное также как копье Лонгина, или копье судьбы. То самое, которым Христу проткнули бок, когда он висел на кресте. Это копье — или то, что таковым считалось, — было частью сокровищ Габсбургов. Когда Гитлер приехал в Вену и объявил аншлюс, то первым делом перевез сокровища в Германию. Подобно Карлу Великому, фюрер верил, что судьба никогда не изменит тому, кто владеет этим копьем.

— История показала, что он ошибался, — улыбнулась Рут.

— Интересно, однако, такое совпадение: союзники завладели сокровищами Габсбургов как раз в тот день, когда Гитлер застрелился. Или наоборот.

— А как насчет алхимии? — спросила Рут. — Что особенно интересовало его в алхимии? Я попросила одного человека попытаться раскрыть шифр на задней стороне картины, но мы уже знаем, что большой символ обозначает философский камень.

— То есть мы предполагаем, что нацистов интересовала не сама картина, а те непонятные заклинания на ее обратной стороне. Так?

— Так, — кивнул Майлс. — Мы считаем, что их привлекли именно значки и цифры. Ситуация напоминает известную дилемму с курицей и яйцом. Послушайте, кто-нибудь хочет кофе? Мы могли бы зайти в кафетерий у Музея. Стеделейка.

— Он у нас такой изнеженный, хотя и большой, — сказала Рут Фишеру. — Давайте поскорее доставим его в тепло.

Они повернули к музею.

— В сознании большинства людей философский камень означает золото, верно? А алхимия сводится к превращению одних веществ в другие.

— Мы знаем, что это невозможно, — вставила Рут.

— А приходилось ли кому-либо из вас слышать о Франце Таузенде? Химик, работал в двадцатых годах в Мюнхене. Согласно его теории, каждый атом вибрирует на строго определенной, свойственной только ему частоте. Он полагал, что если добавить к выбранному элементу нужную субстанцию, то частота колебаний изменится, а сам элемент превратится в другой. Ходили слухи, что Таузенду удавалось превращать в золото некоторые неблагородные металлы. Гитлер в то время сидел в тюрьме после неудачной попытки мятежа, но у него был сообщник, некий генерал Эрих фон Людендорф.

— Главный немецкий стратег в годы Первой мировой войны, — добавил Майлс.

— Совершенно верно. Тот еще сумасшедший. Ярый антимасон.

— Если не ошибаюсь, он баллотировался в президенты?

— Да, но проиграл Гинденбургу. После этого Людендорф начал собирать деньги для новой нацистской партии. Ему удалось заинтересовать опытами Таузенда нескольких крупных германских промышленников. Таузенд провел для них показательный опыт: расплавил в тигле немного оксида железа и кварца, на следующий день добавил какой-то белый порошок, и когда все остыло — оп-ля! — в тигле обнаружился кусочек золота.

— Фокус? — спросила Рут.

— Кто знает. — Фишер пожал плечами. — Может быть, он верил в то, что делал. А может, и не верил. Меня не спрашивайте. В кварце, случается, содержится золото, но только в микроскопических количествах. Важно то, что демонстрация произвела сильное впечатление на нашего друга, генерала Эрихи фон Людендорфа, который даже учредил некий орган под названием «Компания 164» для содействия исследованиям Таузенда. Инвестиции полились рекой. Сотни тысяч марок для нацистской партии. Позднее они стали выпускать акции. В конце концов Таузенда посадили в тюрьму за мошенничество, но деньги-то уже были собраны. И они помогли национал-социалистам подняться на ноги.

— Похоже, этот Людендорф оказался неплохим бизнесменом, — заметил Майлс.

— Да, но наша история на этом не заканчивается. У Таузенда был преемник. Некий поляк по фамилии Дуниковский. Он объявился в Париже и провозгласил, что открыл способ превращения кварца в золото с помощью радиации. Метод заключался в следующем: исходное вещество помещалось на медную пластину, нагревалось до температуры плавления, а потом облучалось некими таинственными Z-лучами.

Рут и Майлс переглянулись.

— Я что-то не то сказал? — спросил американец.

— Картина ван дер Хейдена написана на медной пластине, — сказала Рут.

— Ну, я рассказываю так, как сам слышал, а уж выводы делайте сами.

Майлс кивнул:

— Продолжайте.

— Так вот. Дуниковскому тоже удалось привлечь немалые инвестиции. Он признавал, что в кварце содержится некоторое количество золота, но уверял, что радиация ускоряет его рост. Был основан англо-французский синдикат для перевозки африканского песка в некую лабораторию в Лондоне. Потом началась война, и Дуниковский исчез. По слухам, немцы заставили его работать на себя, производить золото для поддержания экономики. Так это или нет — доказательств не существует. Больше о нем не слышали.

В кафетерии музея они взяли кофе и булочки, сняли пальто и сели за столик.

— Отличие метода Дуниковского от метода Таузенда состоит прежде всего в использовании радиации, — продолжил Фишер. — Не берусь судить, был он мошенником или нет, но шаг сделал в верном направлении.

— Как это? — удивилась Рут.

— Подумайте сами. Алхимия занимается превращением элементов. Долгое время все серьезные химики полагали, что превратить один химический элемент в другой невозможно. И вот появляется радиоактивность. Распадаясь, радиоактивный элемент, например уран, становится уже чем-то другим, так? Лично я первым успешным алхимиком считаю Отто Гана, немецкого химика. Именно он открыл расщепление атома при цепной реакции. Дать начало цепной реакции можно бомбардировкой урана нейтронами. И нацисты интересовались радиоактивными элементами вовсе не потому, что мечтали таким образом получить золото.

— Да, им хотелось устроить Большой Бамс, — сказал Майлс.

— Вот именно. Бамс с таким жутковатым грибообразным облаком. — Пакетик из-под чипсов так громко лопнул в руках Фишера, что Рут даже вздрогнула. — Это было уже совсем другое дело. Немцы спешили опередить союзников, и над проблемой бились их лучшие умы. Руководство программой создания атомной бомбы осуществлял Вернер Хайзенберг, но когда союзники вступили в Германию и ознакомились с материалами немецкого проекта «Альсос», выяснилось, что большого прогресса наш тогдашний противник не добился. Одна из причин заключалась в том, что они бомбардировали атомы урана быстрыми нейтронами, а надо было медленными. Есть также свидетельства того, что нацисты полагались не столько на бомбу, сколько на кое-что другое. Точнее, на урановый двигатель, что-то вроде военного реактора, который вырабатывал бы энергетические лучи. Это был их последний шанс. Они до конца надеялись, что, когда враг уже будет торжествовать, когда Германия опустится на колени, с секретной базы в горах на юге ударит их новое урановое супероружие.

— Чемпион поднимается на счет девять, — усмехнулся Майлс.

— Точно! Им нужно было опередить тех, кто работал над «Проектом Манхэттен». Среди их ученых нашлись и такие, кто полагал, что путь к цепной ядерной реакции можно отыскать в древних эзотерических писаниях, герметических символах и опытах алхимиков. Именно с этой целью и создавалось хранилище AR; Они думали, что древние черные маги уже прошли весь путь.

— А на самом деле? — спросила Рут. — Они действительно далеко продвинулись?

— Я не специалист, но назову вам напоследок одно имя. Фулканелли. Самый знаменитый алхимик двадцатого века. Настоящая загадка. Есть свидетельства о том, что имя это встречалось уже в начале пятнадцатого столетия, а значит, либо парень очень стар — старше даже меня, — либо само имя передается от адепта к адепту, на протяжении многих поколений. Так или иначе, но Фулканелли написал книгу под названием «Тайна соборов». В двадцатых он жил в Париже, а книга вышла в 1926-м. Согласно его теории, в архитектуре и орнаменте готических соборов Европы зашифрованы некие инструкции, касающиеся алхимических секретов. Один парень, Жак Бержье, утверждал, что Фулканелли посетил его в лаборатории Парижской газовой компании в июне 1937 года. Фулканелли просил передать сообщение для физика Андре Эльброннера. Сообщение было, по сути, предупреждением насчет опасности ядерной энергии. Он также сказал, что древние алхимики прошли тем же путем и что результатом расщепления атома стало уничтожение существовавших ранее цивилизаций.

— Насчет алхимиков у меня сомнений нет, — усмехнулся Майлс. — Некоторые из них вполне способны на самоуничтожение. А вот что касается цивилизаций…

— Неужели кто-то всерьез верит в эту чушь? — спросила Рут.

— Ну, среди тех, кто верил в эту, как вы выразились, чушь, было, например, Бюро стратегических служб, предшественник нынешнего ЦРУ. После войны они охотились за Фулканелли, который числился в списке лиц, имеющих доступ к секретной информации в области ядерной физики. Главной задачей было не позволить им работать на Восток.

— Так он был алхимиком или просто исследователем темы? — поинтересовался Майлс.

— Имеются показания свидетелей, утверждающих, что видели, как он в 1937-м превратил в уран серебро. Подумайте. Уже тогда в руках множества людей мог оказаться надежный источник урана. В 1939-м в Берлине прошла секретная конференция, утвердившая программу ядерных исследований и запретившая экспорт урана из Германии. Если бы немецкие физики прослышали про успехи Фулканелли, они, несомненно, захотели бы с ним поговорить, верно? Но после войны он бесследно исчез.

Фишер доел булочку и посмотрел на часы.

— Через час у меня поезд на Гаагу. Успею?

— Где ваш багаж? — спросил Майлс.

— В гардеробной.

— Тогда успеем. Я поймаю вам такси.

Они оделись и вышли из уютного кафетерия на продуваемую зябким ветром площадь.

— Теперь мы знаем, — заговорила Рут, — почему Мидль, Хофер — и, может быть, Поссе — так заинтересовались картиной, когда увидели на задней ее стороне те символы. Они знали, что картина заинтересует и Гитлера.

— Так вполне могло быть, — согласился Фишер.

— Но мы по-прежнему не знаем, расшифровал ли кто-нибудь написанное. Те, кто нашел картину, были, если так можно выразиться, библиотекарями. Они поставили труд на соответствующую полку и только. Они не читали саму книгу.

— Вполне разумная гипотеза, — закивал американец. — Помнится, я видел где-то переписку Поссе насчет коллекции Аркана. Попробую что-нибудь раскопать.

Проводив такси взглядом, Рут посмотрела на Майлса:

— Куда дальше?

Англичанин посмотрел на нее сверху вниз, обнял за плечи и крепко прижал к себе.

— К Лидии.

Лидия сидела в постели и смотрела телевизор. На стеганом одеяле, как обычно, валялись смятые бумажные салфетки, крошки и еще какой-то не поддающийся идентификации мусор. Старуха потирала левую руку. Похоже, она была чем-то расстроена и недовольна.

— Отлежали? — спросила Рут.

— Артрит, дорогуша. Я принимаю болеутоляющие, но они совершенно не помогают. Боль входит в тебя и распространяется по рукам, ногам, остается в суставах.

— Если хотите, я позвоню доктору Люйтену.

— А какой от него прок? Выпишет еще один рецепт и все. Скажет, что боль — неизбежная часть процесса старения. Ненавижу это выражение — «процесс старения». Нет, не звоните.

— И что вы будете делать?

— Умирать.

Слово прозвучало жалобно и, оборвавшись на гласном звуке, растворилось в воздухе.

Рут присела на край кровати.

— Полагаю, это и есть следующая стадия процесса старения, — продолжала Лидия. — Ты стареешь, стареешь, стареешь, а потом все кончается.

— Вы вовсе не стареете, Лидия. Просто остальные молодеют. А с вами происходит вот что: вы начинаете жалеть себя.

— Вы, молодые, не понимаете физической боли. Здоровье — неведение, а неведение — блаженство. Нет, я вовсе не желаю вам испытать то же, что испытываю я. Но без понимания не бывает сочувствия. Это как на войне, дорогуша.

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Мой прежний врач, доктор Маастенброк, бывало, делал мне массаж. Помогало. Я попросила о том же доктора Люйтена, но у него нет времени. Теперь все такие занятые. Он сказал, что есть места, где делают лечебный массаж, но дело в том, что такие сеансы очень дороги.

Рут по привычке принялась грызть ноготь.

— Хотите, я сделаю вам массаж?

Лидия как-то застенчиво посмотрела на нее и тут же отвела глаза.

— Нет, дорогуша, нет! Нет, не нужно.

— Не так уж это и трудно. К тому же мне, может быть, придется искать себе другое занятие, а массаж вроде бы приносит неплохие деньги. В любом случае для резюме не помешает. В наши дни все решает многосторонность. Опять же в этом чудесном мире массажа всегда можно выбрать какое-нибудь перспективное направление.

— Вы и правда хотите?

— Закатайте рукава и укажите точно, где болит.

Лидия показала, и Рут принялась массировать обе ее руки, растирая и раскатывая дряблую плоть и потерявшие упругость мышцы.

Предложение слетело с языка само собой, но это не значило, что к делу можно было отнестись спустя рукава. При всем том, что Лидия нравилась ей, в старухе было и что-то неопределенно неприятное. Рут в общем-то привыкла к запаху кошачьей мочи и несвежих объедков, но не могла заставить себя свыкнуться с дряхлостью и немощью старости. Отвращение было чисто инстинктивным. Порой Лидия просто превращалась в Бэгз. Рут не могла объяснить свои чувства интеллектуально, но знала — такое бывает. Люди, как полюса магнита, либо притягиваются, либо отталкиваются. Есть вещи, помимо избирательного сродства и прочей чуши. И все же на этот раз воспитание и образование взяли верх. Возможно, все дело в уровне цивилизованности. Впрочем, стоило начать разминать мягкие, теплые, сухонькие ручки, как оказалось, что все не так уж плохо. У нее была мягкая, как у ребенка, и податливая, как старая резина, плоть с морщинистой, потерявшей эластичность кожей.

Лидия откинулась на подушку и закрыла глаза.

— Посмотрите, дорогуша, где-то на кровати должна быть баночка «Тигрового бальзама», — прошептала она.

Бальзам оказался липкой и в то же время скользкой мазью, пахнущей ментолом и эвкалиптом.

— Как хорошо! — сказала Лидия. — Какое удовольствие! Боль просто рассасывается.

— Если что-то нужно, вы только скажите. И не стесняйтесь.

— Вообще-то я в порядке. Сама все делаю. Сама, например, принимаю ванну. Правда, помыть волосы мне уже трудно. Откровенно говоря, давненько их не мыла. А с грязными и в парикмахерскую идти не хочется. Вот так и хожу с растрепанными. Такая досада.

— Надо подумать, что тут можно сделать. Только не сегодня, ладно?

— Конечно, дорогуша, конечно. Я и так вам благодарна за массаж. Вы даже не представляете, как много это для меня значит.

— Послушайте, Лидия, вы ведь давно знаете Томаса Спрингера. Разве он никогда не предлагал сделать вам массаж?

— Не предлагал, а я и не просила. И никогда об этом не попрошу. Он ведь мужчина!

— А о чем же вы тогда его просите?

Лидия открыла глаза.

— Томас приходит сюда, когда ему заблагорассудится. Мы разговариваем. О том о сем. Играем в скрэббл. Ни о каких одолжениях я никогда его не прошу. Хочу сохранить свою независимость и не быть ни перед кем в долгу. Он говорит, что ему тут нравится, хотя мне в это плохо верится.

— Вот как?

— Подумайте сами. Почему бы ему не водить компанию со своими сверстниками?

— Лидия, вы эйджист.

— Кто?

— Вы с предубеждением относитесь к людям другого возраста.

— Неужели? Я лишь хочу сказать, что на месте Томаса нашла бы более интересное занятие, чем возиться с такими старыми курицами, как я. Должно быть, у него какие-то серьезные проблемы.

— Вот так благодарность! На основании этого я делаю вывод, что вы и обо мне то же самое думаете.

— Чепуха! Томас меня нашел. А вы меня не находили. Это я вас нашла.

— Мы познакомились совершенно случайно.

— Согласна, случайно. Но это я хотела, чтобы наше знакомство получило развитие. И кто, позвольте спросить, пригласил вас пожить здесь?

— Я предпочитаю думать, что импульс к сближению имел место с обеих сторон. Хотите, я помассирую вам ноги?

Лидия снова изобразила смущение.

— Не ноги, а ходули! А ведь в молодости у меня были красивые ноги. Как у девушек из модных журналов. Моя мама, Рахиль, очень мной гордилась. Думала, что с такими ногами я далеко пойду!

— И что?

— Пошла… и попала в пересыльный лагерь Вестерборк. Самый дальний пункт моих путешествий. Хотя и не могу сказать, что боюсь ходить пешком. Каждое воскресенье — в церковь да еще по магазинам…

— Ну, тогда Питсбург будет для вас настоящим приключением, — не без иронии заметила Рут.

— А я чувствую, что готова к небольшому приключению. Раньше у меня такого чувства не было. Я даже начала учить английский по кассетам. Дошла до четвертого урока… вы могли бы как-нибудь меня проверить. Давно так не работала.

— А чем вы вообще занимались? Вы как-то упомянули, что работали, но без подробностей.

— Пока был жив Сандер, помогала ему, а потом, когда он умер, работала на маргариновой фабрике, что неподалеку отсюда, за углом. Двадцать пять лет перекладывала бумажки. Была диспетчером на складе. Надо же как-то зарабатывать на хлеб с маслом.

— На хлеб с маслом?

— О Господи… правильнее сказать, с маргарином!

— Лидия, перестаньте! Вы хотите, чтобы я помассировала вам ноги? Да или нет?

— Да, дорогуша, пожалуйста. Но только ступни. Сегодня вся боль ушла в лодыжки.

Она подтянула одеяло, обнажив ноги.

— Расскажите что-нибудь еще про Томаса, — попросила Рут, принимаясь за работу. — Он немного странный, но, по-моему, внимательный и заботливый.

— Может, он и странный, но в мире полным-полно странных людей.

— Что вы хотите этим сказать?

— Согласна, Томас — милый паренек, но у него нет никаких перспектив. Рано или поздно он окажется в тупике. Как говорится, под лежачий камень вода не течет.

— Почему вы так о нем говорите?

— Я немного беспокоюсь из-за вас, дорогуша. Женщины такие неосмотрительные, а вам и без того пришлось хлебнуть горя из-за Маартена. Помните, вы как-то рассказывали мне о нем? Да-да. Поэтому-то вы и ногти кусаете.

— Пусть я кусаю ногти, но вредными привычками мало кто обделен. Вы, например, глушите джин. Никогда не спрашивали себя, из-за чего?

Лидия, похоже, обиделась.

— В моем возрасте уже не обращаешь внимания на то, что подумают и скажут другие. К тому же я никому не мешаю, никому не создаю проблем.

— Неужели? Вы так думаете? — Рут вздохнула. — Вообще-то меня беспокоит не ваш публичный имидж. Я и сама предпочитаю пить в одиночку, чем надираться в компании. Не люблю притворяться — в конце концов, мы пьем для того, чтобы напиться. То есть я хочу сказать, что ничего не имею против самой выпивки, если это случается не слишком часто. Я имею в виду другое. Меня тревожит ваше состояние. Такое впечатление, что вы каждый вечер загоняете себя в угол. Напиваетесь, чтобы забыться. Как у вас это получается — не знаю. Я сама бросила пить в восемнадцать лет. Просыпаешься, а во рту — будто всю ночь чужие носки жевала. В голове шумит, глаза режет. В общем, удовольствие того не стоит. Хорошего в этом ничего нет.

— А я, когда выпью, становлюсь добрее.

— Когда человек пьет, он становится пьянее.

— Вот она, расплата за дружбу, — холодно произнесла Лидия. — Но раз уж вы позволяете себе делать мне замечания, то и я не стану молчать. Не терплю курящих, особенно тех, кто балуется марихуаной.

— Откуда вы знаете? — удивилась Рут.

— Дорогуша, вы же пропахли этой гадостью. Волосы, одежда…

Рут открыла и закрыла рот.

Туше!

И главное, кто бы заметил! Вот так сюрприз! Чертовка Бэгз. Удар, что называется, под дых.

— Не объявить ли нам временное перемирие? — угрюмо предложила она.

— Если бы вы были внимательны, дорогуша, то заметили бы, что не я первая открыла огонь. Как раз наоборот — вела к тому, что вы мне по душе.

— И чем же это?

— Тем, что вы независимы. Вам не нужны мужчины.

Рут остановилась и с растерянной улыбкой посмотрела на старушку:

— Неужели?

— Да-да. Будьте откровенны с собой и увидите, что я права. Мы обе — современные женщины, хотя и каждая по-своему. Я позволяю себе выпивать. Вы — курить. У каждой из нас свои грешки, свои слабости, но зато мы не рабы социальных табу. И, что еще важнее, вы не испытываете потребности в мужчине. Как, кстати, и я.

— Но у вас был Сандер. Без него вам было туго.

— Это другое дело. Сандер — мой брат.

— Ладно, а как же тогда тот мужчина, которого я видела у вашего дома несколько дней назад? Вы чертовски скрытная, Лидия. Сказали, что понятия не имеете, о ком я говорю, но я же его видела.

— Хм… Как он выглядел?

— Я бы сказала, довольно представительный господин. Вьющиеся белые волосы. Высокий лоб. Хорошо одетый. Пальто с меховым воротником и черный кожаный кейс.

— О, почему же вы раньше не сказали! Это, должно быть, Бломмендааль. Заходил по делу. Помогал разобраться с некоторыми делами.

Рут посмотрела на Лидию. Лидия совершенно простодушно смотрела на нее.

— Я же не обязана обо всем вам докладывать! — выпалила старушка, не отводя взгляда.

— Вы ни о чем не обязаны мне докладывать. Просто я, наверное, в силу старомодной наивности, полагала, что друзьям принято доверять.

— Придирки ни к чему хорошему нас не приведут, — сказала Лидия. — Давайте положим этому конец.

— Положим конец чему?

Лидия нахмурилась:

— Думайте что хотите, дорогуша, но я вам доверяю и ничего от вас не утаиваю. И вот только что призналась, что Бломмендааль вовсе не какой-то мой ухажер. — Он схватила салфетку и суетливым жестом вытерла уголок рта. — В любом случае я не из тех, кто за ними гоняется. И никогда этим не занималась. Делала, что хотела, и никакие мужчины мне не указ. Обходилась без них раньше, обойдусь и сейчас. Премного благодарна.

— Уж не хотите ли вы мне сказать, что мужчины вам просто не нравятся? — мягко спросила Рут.

Старушка приняла оскорбленный вид и даже спрятала под одеяло ноги.

— Я не любительница женщин, если вы это имеете в виду.

— Вовсе так и не думала. Не представляю вас лесбиянкой.

— Рада слышать. Тем не менее раз уж вы затронули эту тему и раз уж разговор у нас сегодня такой доверительный, то скажу откровенно: мужчины — не самое лучшее, что есть в жизни. Они бывают жестокими, любят командовать и не способны на глубокие чувства. Хотя, возможно, дело просто в моем возрасте. Или в войне, которая пришлась на лучшие годы. Процесс старения, как говорит мой врач. Но ведь известно, как постелишь, так и поспишь. Я всегда была немного, что называется, диким слоном. Привыкла делать все по-своему. А мужчинам нужен полный контроль. Не сомневаюсь, что и Томас, при всей его мягкости, такой же.

— Что ж, спасибо за предупреждение.

Рут поднялась и отошла к окну.

Скрестив руки, она смотрела на канал. На другом берегу чернел фасад дома Скиля, на котором выделялись выкрашенные, очевидно, недавно белой краской оконные рамы. В одной из комнат первого этажа горел свет, едва видный из-за отблеска падающих на стекло солнечных лучей. Если в комнате и был кто-то, увидеть его было невозможно.

— Не подумайте, что я вас критикую, но не кажется ли вам, что все дело в вашей ненависти к Скилю? — не поворачиваясь к Лидии, спросила Рут. — Вы сами ее вскормили, он для вас что бельмо на глазу, и вот эта ненависть распространилась на всех мужчин без разбору.

— Чепуха! — упрямо заявила старуха.

Рут обернулась.

Лидия — тоже со скрещенными руками — сидела в постели и угрюмо таращилась в стену.

— Когда вы в последний раз разговаривали с ним?

— Думаю, в 1955-м.

— В том году, когда умер ваш брат.

— Совершенно верно. Он имел наглость заявиться на похороны Сандера, хотя я его и не приглашала. Пришлось попросить их удалиться. Вежливо, но твердо.

— Их?

— Он был с каким-то мальчиком.

— Почти полвека молчания. Впечатляет. Но может быть, поговорив с ним в конце концов, вы смогли бы как-то…

Договорить ей старуха не дала.

— Только через мой труп.

Снова молчание.

— Тогда я, пожалуй, возьму быка за рога и поговорю с ним сама, — сказала Рут.

— Не смейте вмешиваться в мои дела, бесстыдница!

Лидия едва не поперхнулась своими же словами. Лицо сделалось красным, почти апоплексическим. С минуту она пряталась за смятой салфеткой, потом бессильно упала на подушку.

Рут почувствовала, что зашла слишком далеко. Не хватало только довести старую каргу до удара. В конце концов, какое ей дело до мелкой свары двух стариков, свары, за пять десятков лет переросшей в непримиримую вражду, достойную соперничающих мафиозных кланов?

— Вам бы лучше поспать, — устало сказала она. — Мне еще придется поработать. Загляну позже, если вам нужно будет что-то купить.

Закрыв дверь, Рут заглянула к Лидии.

Старушка крепко спала. На столике у кровати лежал листок со списком покупок. Она сунула его в карман и вернулась на свою половину.

Сев за стол, Рут еще раз тщательно взвесила потенциальные последствия своего плана. Что бы ни случилось, она свою роль сыграет. Не станет инициировать прямое обсуждение щекотливой темы, не станет упоминать ни о претензиях на картину, ни об угрозах в свой адрес. Короче, не станет, что называется, напрашиваться на неприятности.

Схема поведения была достаточно ясной и простой, но ее маленькие серые клеточки не желали покоя. Ставки сделаны. Если за зловещими посланиями и всем прочим стоит Скиль, значит, он опасен. Точка. И в таком случае ее маленькая хитрость вряд ли усугубит ситуацию.

В целом план игры выглядел вполне надежным. Успех сулил куда больше выгоды, чем неудача — потерь.

Встав перед зеркалом, Рут постаралась придать себе соответствующий анархо-нигилистский вид, для чего прежде всего взъерошила волосы, а уже потом взялась за остальное. В ход пошла купленная еще для Хэллоуина синяя помада; опухшие веки свидетельствовали о затяжной бессоннице и бурном похмелье, а старая кожанка с диагональной металлической молнией, которую она надевала, когда прибиралась на барже, удачно довершала образ современной студентки. Что еще? Ах да, значок… не забыть значок…

Сунув папку под мышку, Рут вышла из дома и осторожно прикрыла за собой дверь.

На другой стороне канала в доме Скиля все еще горел свет. Сердце тревожно запрыгало, словно напоминая об опасности. В ушах стучала кровь.

Она глубоко вдохнула.

Пути назад не было. Решение принято, и ноги уже несли ее к цели.

Рут прошла по маленькому горбатому мостику.

На стене у двери медная дощечка: «Эммерик Скиль».

Она поднесла руку к кнопке звонка. Надавила.

— Да?

С ней разговаривал костюм.

Вполне приличный, сшитый на заказ костюм с рубашкой и галстуком. Но вот голова, торчавшая над отглаженным воротничком, была не та. Она была недостаточно старая, чтобы принадлежать Скилю. С нейтральным выражением, бесстрастная, ничем не примечательная голова — Рут дала бы ей лет шестьдесят с лишним — вызывала ассоциации с конюшими, швейцарами, стюардами. В ней чувствовался внутренний контроль, выработанный долгими годами исполнения одних и тех же обязанностей. Одна бровь была приподнята и слегка изогнута в форме вопросительного знака. Левое веко выглядело немного странно — оно словно зафиксировалось в полуопущенном положении.

— Привет, я по программе. — Рут выставила вперед значок. — Я художница.

Мужчина с плохо замаскированным раздражением вздохнул и взялся за дверь, как будто намереваясь закрыть ее перед носом непрошеной гостьи. Он ничего не сказал, но смотрел так, словно приценивался к возникшему из вечернего сумрака объекту.

— Картины. — Рут похлопала по папке.

— Я так понимаю, вы что-то продаете?

С сомнениями было покончено. Перед ней стоял слуга, дворецкий, секретарь Скиля — это не имело значения.

— Я же сказала. Художница. — Она помахала папкой, как курица крылом, и улыбнулась. — Продаю свои картины. Хожу по домам и предлагаю.

— Не думаю, что…

— Я же не заставляю вас покупать, — бодро уверила его Рут. — Вы только посмотрите, ладно?

В глубине дома что-то завизжало, как будто включили миксер.

— Что там? — донесся слабый, дрожащий мужской голос.

Мужчина в костюме повернул голову, слегка прикрыв при этом дверь. Седые волосы, прикрытая пушком лысина на затылке — в нем чувствовалось что-то скучное, подогнанное под образец, военное.

— Юная дама, — ответил он.

— Я спросил что, а не кто!

Мужчина снова повернулся к ней. Судя по выражению лица, ее присутствие воспринималось как крайне нежелательное.

— Что именно вы продаете?

— Я же сказала. Художница. Продаю свои работы.

— Это насчет картин, — бросил он в глубь дома.

Жужжание сделалось громче.

К двери подъехала, тарахтя, электрическая инвалидная коляска. Сидевшему в ней сморщенному старичку было за восемьдесят. А может, и все девяносто. Он тоже был в сшитом на заказ костюме и с галстуком, но ни то, ни другое его не красило. На первый взгляд казалось, что некий шутник вытащил из торфяного болота или вырубил из ледника вековой давности труп, на который ради смеху нацепил еще и старинные очки в толстой роговой оправе. Изрезавшие лицо глубокие морщины напоминали шрамы. Кожа имела жуткий синеватый оттенок, а бледные, выцветшие ресницы и серые глаза казались неестественно большими за толстыми стеклами. Сохранившиеся кое-где на пятнистом черепе волосы походили на зеленый грибок плесени, появляющийся на испорченном масле или йогурте. Такая же растительность торчала из ушей и ноздрей.

Голос, однако, звучал так нервно, пронзительно и сильно, что кровь застывала в жилах.

— Сходи и посмотри, как там все, — приказал он слуге (если это только был слуга.) — Надеюсь, ты поставил на четыре. И предупреждаю, если снова будет черное… Мне твои фокусы известны! — Старик повернулся к Рут: — Сюда.

Коляска произвела разворот и покатилась по коридору.

Проследовав за ней, Рут оказалась в гостиной.

Высокая квадратная комната со скромной люстрой под потолком была по своим пропорциям почти точной копией штаб-квартиры Лидии. Главное отличие состояло в прямоугольном отверстии, вырезанном в задней стене. Старик ловко подъехал к большому столу, на котором стояли радиоприемник и микроскоп. Рядом лежали тюбик с какими-то таблетками и утренняя газета, раскрытая на юмористической странице.

Наклонившись насколько возможно, он отодвинул газету и переложил таблетки.

— Давайте ее сюда.

Рут положила папку. Отмахнувшись от нее, Скиль принялся развязывать черные ленты.

На стене над его головой висела взятая в рамочку фотография восточных доков Амстердама, сделанная с воздуха и помеченная белыми линиями, стрелками и надписями. Другая, более старая фотография показывала ювелирную мастерскую с несколькими склонившимися над столами мужчинами в белых халатах.

Шторы были разведены.

Рут посмотрела в окно, на дом Лидии.

Похоже, этих двоих связывали родственные чувства. Интересно, часто ли они таращатся друг на друга, разделенные каналом, но связанные общей бессильной злобой, — двое, на протяжении полувека ведущие молчаливую игру под названием «Возненавидь соседа твоего».

Безумие.

Безумие, которому необходимо положить конец.

Скиль натянул на голову черную ленту, сделавшую его похожим на киношного пирата, и опустил закрепленные на ней окуляры. Потом раскрыл папку и вперил взгляд в первую картину. Зрение у него было, очевидно, совсем слабое. Нос едва не утыкался в бумагу, голова двигалась во все стороны, вверх, вниз, как пылесос, сканируя грубые акварельные мазки, но не воспринимая общий вид.

Вряд ли у него есть шанс держать Лидию под наблюдением, подумала Рут.

Старый хрыч просто-напросто трещал по швам.

В комнату просочился слабый запах гари.

Скиль сдвинул окуляр на лоб и поднял голову. Руки и подбородок заметно дрожали.

— Что это все означает? — спросил он.

Рут заглянула ему через плечо.

Картинка была другая, не та, которую объясняла ей девушка.

— Ну… — неуверенно протянула она. — Поезд — это типа наш путь через жизнь. Видите… вот станции… ответвления… Люди садятся в вагоны или… или сходят. Потом рельсы расходятся. Одни едут вон в тот оазис… вверху, а другие попадают к большому черному вулкану. Там стервятники на скалах… огонь… лава… Смысл в том, что… ну, вы как вроде не знаете, куда попадете, пока не попадете…

Скиль смотрел на нее с молчаливым недоумением.

— Вот и весь смысл… — Рут не знала, что еще сказать. — Типа того… Есть, конечно, и другие смыслы, но я их еще не придумала. А в принципе…

— А в принципе… — бесстрастно и размеренно повторил старик, словно пытаясь постичь скрытое в этих словах тайное послание. Хмурое лицо его потемнело. Он снова повернулся к картинке, на этот раз с явным отвращением.

— Судьба, — пробормотала Рут, всей душой желая перенестись куда-нибудь подальше отсюда. — Рельсы. Рай. Ад. Вроде как современная аллегория.

Она лишь теперь заметила стоящего на краю вулкана немецкого штурмовика. Скиль тоже его увидел.

— Солдат… он, конечно, возвращает нас к войне, — ухватившись за представившуюся возможность и сама удивляясь своему оппортунизму, затараторила Рут. — Вы, наверное, и сами догадались. Были там, когда…

— Там? Я был здесь… здесь, юная леди! Я никуда отсюда не уезжал.

— Черт… хреново… В смысле, наверное, здесь было несладко. Все эти нацисты кругом…

— Да, очень несладко, — задумчиво произнес Скиль, захваченный на мгновение воспоминаниями. — В людях проявлялось все самое лучшее… и самое плохое.

— А вы с ними встречались? — спросила Рут. — С нацистами?

Старик уставился на нее и вдруг чихнул с такой силой, что брызги полетели во все стороны, а несколько капель упали на акварель. Краски тут же начали расползаться. Скиль вынул огромный шелковый платок и вытер нос. Сделал он это довольно небрежно, потому что на верхней губе осталась похожая на щупальце полоска слизи. Потом старик снял очки и протер стекла.

— Кто вы такая, и что все это значит? Как вы оказались в моем доме?

Рут пожала плечами:

— Я всего лишь рассказываю про свою картину. Вы же сами меня пригласили.

— Но я думал, что вы пришли по поводу моей картины. Разве вы не из музея?

— Нет. — В ожидании продолжения Рут по привычке вцепилась зубами в ноготь.

— В таком случае кто вы, черт возьми, такая?

— Я же говорила ему… тому… Может, у него плохо со слухом. Я художница. Продаю свои картины. Хожу по…

Из прямоугольной дыры в стене раздался громкий стук, и в следующую секунду в ней появилась платформа.

Так вот оно что. Кухонный лифт.

На столике стояла тарелка. На тарелке лежали два дымящихся тоста. Похоже, источником запаха были именно они.

— Будьте любезны! — Скиль щелкнул пальцами.

Рут перенесла тарелку на стол, предварительно сдвинув в сторону папку. Старик снова опустил окуляры и уставился сквозь толстые стекла на поджаренные кусочки. Сухонькое тело напряглось и дрожало.

— Какого цвета тост? — спросил он.

— Коричневого с черным.

— Ха! — Скиль поднял окуляры и недоверчиво обнюхал обугленные квадратики. — А какого больше, коричневого или черного?

— Боюсь, черного больше.

— Черного, — с отвращением повторил он. При следующих словах голос переключился на более высокий регистр с хрипловатыми фоновыми шумами. — Нет, это была последняя капля. Намеренная провокация! Ему же прекрасно известно, что подгоревший тост содержит канцерогенные вещества. Я бы давно лежал в могиле! Да-да, лежал в могиле, если бы не сохранил ясность рассудка. Я знаю, чего он хочет. Он хочет моей смерти!

Скиль взял оба кусочка и решительно разломил их. Швырнул на тарелку. И стукнул кулаком по столу. В следующую секунду тарелка полетела к платформе, но, не долетев, разбилась о пол.

Костлявые пальцы пробежали по кнопкам пульта. Коляска развернулась и с визгом прыгнула вперед.

Рут поспешно отступила, как перед утюжащим стройплощадку бульдозером.

Коляска остановилась. Не сходя с кресла, Скиль наклонился вперед. Руки у него оказались непропорционально длинными. Прорезанные бледно-голубыми прожилками вен, они высунулись из-под манжет, а изогнутое туловище замерло в неестественно искривленном положении, как будто однажды сложилось подобно перочинному ножу, да так и осталось. Подобрав осколки тарелки и кусочки тостов, он бросил их на платформу и ткнул пальцем в кнопку на стене.

Таков был Скиль.

Высохшая обезьяна, вздорная, крикливая и легковозбудимая.

Платформа уехала вниз.

Коляска развернулась.

Рут закрыла папку и завязала бантиком тесемки.

— Что вы делаете? — спросил Скиль.

— Ухожу. Наверное, не вовремя попала.

— У вас там, полагаю, есть и другие, но смотреть на них я не стану. — Он махнул рукой, перепачканной черными крошками от тоста и сливочным маслом. — Одной вполне достаточно. У вас нет таланта. Абсолютно никакого.

— Спасибо.

— Выход найдете сами.

Лидия, как и предполагала Рут, спала, но по крайней мере один раз ей пришлось встать, чтобы открыть дверь.

Приходил посыльный из цветочного магазина. На столике в холле лежали завернутые в целлофан две дюжины розовых роз. К букету прилагалась карточка, подписанная Томасом Спрингером.

Рут закусила губу и покачала головой.

В обычных обстоятельствах дамы любят получать цветы. Это приятно и мило. Но Рут ничего похожего на радость или хотя бы на удовольствие не чувствовала. Да, они со Спрингером поболтали на вечеринке. Да, он помог ей перевезти вещи с баржи. Да, он настроил ее компьютер. Но на этом все и остановилось. Стоп, приятель, дальше ходу нет. Хватит с нее обвинений Жожо и инсинуаций Смитса.

Дальше. Томас Спрингер — он же Сиско-Кид — относился к категории людей, которые, за что ни возьмутся, все делают не так. Достаточно вспомнить порезанного на полоски угря, от которого ее едва не стошнило. И с чего он теперь решил, что имеет право одаривать ее цветами?

Тпру!

Нет, ее определенно не радовали ни несвоевременный ритуал ухаживания, ни свалившиеся на голову цветы. Более того, ей это совершенно не нравилось. И с чего бы ему вообще делать ей подарки? При последней их встрече с его стороны не было сделано никаких шагов, которые оправдывали бы такое поведение, хотя, надо признать, что-то из сказанного им привлекло ее внимание.

Нет уж, пусть юноша влюбленный засунет цветы… Ладно, это слишком. Лучше пусть поставит их в красивую вазу у себя дома.

Без обид и все такое.

А ей пока есть о чем подумать.

Рут выгрузила покупки на кухонный стол и прошла по коридору в заднюю часть дома. Взяла из ящика большой конверт, вернулась на половину Лидии, захватила фонарик и торопливо поднялась по лестнице.

В передней чердачной комнате все было так же, как и в прошлый раз. Старая газета лежала на стуле, там, где она ее и оставила.

Рут села.

Может быть, из-за быстрого подъема или по какой-то другой причине, но сердце бешено стучало. Она закрыла глаза и расслабилась.

Прошло несколько минут.

На Рут снизошел покой.

С улицы время от времени долетал шум проезжающей машины, но и он не тревожил окружавшую ее тишину.

Рут открыла глаза, вынула из конверта фотографию с картиной ван дер Хейдена и посветила на нее фонариком.

Подняла голову.

Посмотрела вверх.

Скошенные балки, небольшое окно, очаг и каминная полка — все было так, как и два с половиной столетия назад, когда темноволосая красавица лежала на шезлонге, запах мимозы висел в воздухе, а печальный мужчина стоял у окна, глядя на канал. И там, в окне, словно опровергая оставшиеся сомнения, виднелась крыша дома с чудесным фронтоном и белой поперечной балкой. То, что видела сейчас Рут, во всех деталях совпадало с тем, что было изображено на картине.

Вот так.

Вот куда привел ее мавр с разинутым ртом.

Почему же она ничего не заметила раньше?

Да просто потому, что в Амстердаме полно таких вот фронтонных зданий с видом на канал. На картине, как и сейчас, мог быть любой из них. Мог, но не был. Потому что все произошло именно здесь, в другом временнОм измерении, столь же далеком, как безымянная звезда.

Итак, все случилось здесь.

Но что случилось?

Картина не отдала еще всех своих тайн.

И тем не менее Рут ощущала их присутствие, их атомы и молекулы — темноволосой красавицы и печального мужчины. Они были здесь вместе с ней.

Она поднялась и подошла к камину, чтобы еще раз свериться с фотографией. Да, голова красавицы покоилась именно здесь.

Именно здесь, на каминной полке, стояли, еле слышно ведя свой счет, часы. А здесь, прислонившись к деревянной раме, стоял, погруженный в меланхоличные думы, печальный мужчина. Все как будто застыли. Никто даже не шевелился. Рут слышала их дыхание. Слышала доносящийся снизу стук копыт и далекие крики чаек. Она ощущала тепло женского тела и давление деревянной рамы на плечо мужчины.

При желании они могли бы заговорить с ней. И заговорят, надо только подождать. Теперь они знают, что она нашла их. Знают, что они не одиноки. Пусть она проснется… пусть он соберется с мыслями…

Кем бы они ни были, им было о чем рассказать.

Она открыла мобильный и набрала номер Майлса.

— Угадай, где я нахожусь.

— Сдаюсь.

— Сижу в картине.

Пауза.

— Мне показалось, ты бросила.

Рут рассказала ему о Скиле, о мавре с открытым ртом и о постигшем ее озарении.

— Чудно… — пробормотал он, когда она закончила.

— Знаю. Придай мне ощущение реальности. Скажи что-нибудь.

— Увидимся завтра на собрании бюро?

Вернувшись в гостиную, Рут поставила пластинку Чета Бейкера в надежде, что музыка поможет привести в порядок мысли, после чего сняла с верхних полок пару десятков книг.

Пора начинать.

Принчипесса спала, растянувшись на спинке кресла, а Рут перелистывала страницы. Иногда ей попадались закладки, высохшие цветы, даже газетные вырезки. Кое-где она натыкалась на подчеркнутые места и оставленные на полях пометки. Это задерживало. Она останавливалась, читала, размышляла над реакцией Сандера на прочитанное. Беллетристики попадалось мало. Он держал дома книги по физике, оптике, географии и естественной истории. В трудах технического характера он оставлял математические уравнения и непонятные диаграммы. Его замечания были немногословны — «Верно», «Спорно», «Вполне». Складывалось впечатление, что он просто не мог удержаться от того, чтобы не возразить невидимому автору.

Просмотрев сотни две томов, Рут сделала перерыв.

Не на всех переплетах краска держалась прочно, и руки ее покраснели. Она сходила в ванную, оттерла следы и, вернувшись, села к компьютеру.

Почты не было, если не считать извещения из офиса Смитса о получении ее сообщения. Вспомнив разговор с Лидией, она подумала, что может проверить информацию о Бломмендаале. Поисковая система обнаружила двоих. Один жил далеко, а вот второй более соответствовал заданным параметрам: С. Бломмендааль, юридические услуги. Жил он на той же, что и Лидия, улице, на Кейзерсграхте. Рут откинулась на спинку стула и сложила руки на груди.

Интересно, зачем Лидии понадобился юрист?

Заходил по делу. Помогал разобраться с некоторыми делами…

Рут проснулась среди ночи. Вдруг. Ни с того ни с сего. В маленькой спальне наверху. Она посмотрела на будильник.

Ровно три часа.

Душно, жарко. Неспокойно. Она перевернула подушку прохладной стороной вверх. Потом встала и выключила обогреватель.

Вернувшись домой, Рут заглянула к Лидии, но ненадолго. Старуха вела себя невыносимо: дулась, капризничала, несла какой-то вздор. Медовый месяц их совместного проживания утратил недавнюю сладость. Впрочем, Рут не расстроилась. Вечер вполне можно провести наедине с собой, не чувствуя при этом никаких моральных обязательств. Прежде чем ложиться спать, она успела пролистать около сотни книг.

И вот теперь, сидя в постели, Рут пыталась разобраться, что же все-таки ее разбудило, что заставило открыть глаза и подняло крышку сна.

Может быть, книга по серебрению и обрамлению зеркал, которую она просмотрела перед сном, так подействовала на воображение? Нет, вряд ли.

Поведение Лукаса?

Мысли о Киде?

Или ей просто что-то приснилось?

Да, наверное. Рут сосредоточилась на тьме, в которой пребывала несколько секунд назад, но никакие усилия не могли вернуть ускользнувший сон. По-видимому, он принадлежал к другой, параллельной зоне памяти, недоступной ее сознанию.

Разгадка пришла извне.

Свет в окне.

Свет в одном из окон второго этажа передней половины.

Рут поднялась и сунула ноги в шлепанцы. Подошла к боковому окну. Пригляделась.

Никаких признаков жизни. Только одна голая лампочка, сияющая в пустом чулане.

Почему?

Глупо, но в памяти всплыли бессмысленные причитания Лидии.

Иногда он приходит, когда я куда-то ухожу. Или ночью, когда сплю. Роется в моих вещах. Я его слышу. Любит перебирать хлам, когда думает, что меня нет рядом.

Он, то есть Сандер.

Мысленно она воспроизвела старую фотографию. Сандер… самоуверенная ухмылка, резкий профиль, водительская кепка и странный пиджак, застегнутый на другую сторону. Городской щеголь. Если верить Бэгз, сердечный приступ 1955 года не положил конец его проказам. Брат превратился в неподвластное времени существо. Он все жил и жил. Целый мир мифологий покоился на куда меньшем основании. Затянувшаяся одержимость Лидии своим родственником уже давно разрослась до размеров некоего частного Олимпа, Фиванского дома и Атрея, столь же реального для нее, как любая религия для ее самых верных адептов.

Эффект Сандера уже начал сказываться на Рут. Просиживая часами в гостиной, она пролистывала его книги, читала его пометки, обдумывала его мысли. Здесь повсюду звучало его эхо. Поковыряться в трещинке на подлокотнике кресла, и там обязательно обнаружился бы волосок Сандера, обрезок ногтя — некая толика атомов призрака, столь легкомысленно потревоженного ею.

Так что же, неужто действительно таинственный братец является в дом в глухой час ночи по каким-то своим, темным, потусторонним делам? Что он здесь оставил? Что потерял? Что ищет?

Точно не установлено, способна ли эктоплазма шнырять по комнатам и производить беспорядок, как, впрочем, не доказано и само существование такой эктоплазмы.

Рут спустилась вниз и прошла по коридору на половину Лидии. Заглядывать в спальню не было необходимости — из комнаты доносился напоминающий работу пневматического отбойника храп.

Не включая фонарик, Рут постояла у лестницы. Прислушалась.

Тишина.

Она подождала еще немного.

Если Сандер, или кто-то там еще, услышал ее, то происходящее превращалось в игру: кто кого переждет.

Не шевелись, замри, пока не убедишься, что ничего не услышишь. Но тот, другой, возможно, знает, что ты здесь, и тоже ждет, тоже замер, так что, если ты ничего не слышишь, это еще ничего не доказывает.

И что дальше?

Сойти с места, сделать шаг и обнаружить себя? Или оставаться на месте, не двигаться и провести всю ночь, более или менее сносно изображая манекен? Такой вот небогатый выбор вариантов. С учетом расположения дома, человек, находящийся у подножия лестницы, имеет тактическое преимущество. Выход блокирован, если только тот, кто находится наверху, не имеет — как Чет Бейкер — привычки выпадать из окна.

Рут тихонько выругалась.

Или там кто-то есть, или там нет никого. В кино ей такие ситуации не нравились. Почему же она терпит ее сейчас?

Включив фонарик, она решительно, уже не беспокоясь, услышит кто-то или нет, шагнула на лестницу. Как ни удивительно, страшно не было. В пустой задней комнате на втором этаже, той, где горел свет, никого не обнаружилось. Рут щелкнула выключателем и закрыла дверь. Потом на всякий случай проверила верхние комнаты, заднюю и переднюю.

Никого.

Никаких следов звенящего цепью и ядром призрака. Даже температура заметно не понизилась.

Рут вздохнула.

Встреча с Сандером стала бы последней каплей. Здесь и без него, как было установлено раньше, хватало призраков. Двух вполне достаточно, если только Всевышний, руководствуясь некими одному ему известными причинами, не решил перевести в дом на канале весь наличный состав чистилища.

Самое простое объяснение — Лидия, вопреки всем своим жалобам на слабость, поднималась на второй этаж. В конце концов, это же ее дом. Второе еще проще — она, Рут, включила свет, когда ночью спешила наверх, чтобы сверить картину с чердачной комнатой. Хорошее объяснение, да вот какая неувязочка — выключатель в комнате, а не на площадке, а заглядывать в комнату по пути наверх у нее не было ни малейших оснований. К тому же и память категорически отказывалась признавать такой факт.

Рут начала спускаться.

В начале последнего лестничного пролета пришлось остановиться и снять шлепанец, чтобы вытряхнуть крошечный камешек. Она сделала еще один шаг уже без шлепанца и тут же остановилась.

Лестничный ковер был сырой.

Рут включила фонарик, наклонилась и потрогала ковер рукой. Так и есть. Сырость поднималась снизу, от канала. На какой-то ранней стадии человеческой истории — например, на стадии амфибий — Амстердам, возможно, и был вполне пригодной средой обитания. Но потом он явно сделал шаг в сторону от общего эволюционного пути. Возможно, переезд в Питсбург — не такая уж плохая идея.

Рут надела шлепанец и вернулась в спальню.

Час спустя Рут и Майлс сидели на полу в кабинете Сандера.

Лидии о находке решили не рассказывать. Шокированная постигшим ее несчастьем, старушка пребывала в неподходящем для общения состоянии. Обрушивать на нее еще одно известие было бы бесчеловечно — система могла не выдержать эмоциональной перегрузки. Посовещавшись, они согласились приберечь хорошие новости на потом.

Пока Рут перебирала письма, Майлс отправился сварить свежего кофе. К тому времени когда он вернулся, листки уже лежали на ковре, образуя большой прямоугольник.

— Это первое? — спросил Майлс. — Я имею в виду хронологически.

— Не знаю. Похоже, что да. Судя по тексту, их дружба только-только завязывалась. Между прочим, наш герой состоял в переписке с неким Корнелисом Плоосом ван Амстелом. Слышал о таком?

— Кое-что. Богатый купец. Торговал корабельным лесом, коллекционировал предметы искусства и научные приборы, баловался живописью на любительском уровне. В Гааге есть его портрет работы Георга ван дер Мейна — Амстел сидит в кресле с каким-то чертежом или наброском. Довольно неформальная и наспех сделанная вещь.

— В таком случае наш бедняжка Йоханнес был совсем не прост. Знал, за какие веревочки надо дергать. Думаю, что Сандер реконструировал историю их отношений в хронологическом порядке. Что еще я могу? Пара писем датированы, остальные нет. Одни сохранились целиком, другие частично. Когда статуя рухнула, они перемешались. Будем определяться по смыслу. Давай просто почитаем, ладно? А уж потом постараемся рассортировать по порядку, если выявится какая-то система.

— Слушаюсь, сержант.

— Держи.

Она передала ему часть писем.

— Итальянец. — Майлс оторвался от письма. — Что ты о нем думаешь?

— Не знаю. Странный тип. По-твоему, у него что-то на уме?

— Трудно сказать. Если ты имеешь в виду предсказание, то это может быть всего лишь безобидный трюк. В противном случае парень затевает какое-то мошенничество.

— Во всяком случае, Йоханнеса он заинтересовал.

Майлс потер щеку, нахмурился.

— Его заинтересовал не оракул.

Руг еще раз пробежала взглядом последнюю страницу.

— Согласна, дело не в оракуле. Итальянец что-то сказал. Что-то такое, от чего наш герой пришел в крайнее волнение.

— И вот что еще… Если Джакомо жулик, зачем ему нужен аптекарь? Какая польза могла быть от бедного аптекаря в восемнадцатом веке? Нет, не складывается.

Они склонились над следующим письмом, едва не стукнувшись друг о друга головами.

— Сколько? — спросил Майлс.

Рут посмотрела на часы на башенке мебельного магазина «Метц и К°».

— Половина третьего.

— Время для китайского дантиста.

— Что?

— Ничего. Проехали. Ты все равно не поймешь.

— Черт побери, Майлс, куда мы идем?

Ей приходилось лавировать, протискиваться между тепло одетыми людьми, чтобы не отстать от своего спутника в красной клетчатой куртке и широких штанах, шагающего по тротуару с грацией и скоростью слона. Нагрянувший внезапно мороз намертво сковал каналы. Сизое небо источало неяркий, разбавленный свет, а воздух наполняли особенные, характерные только для предвыходного дня звуки. Толпы горожан, вооружившись коньками, высыпали на лед. Бородач с гармоникой застыл на углу, закрыв глаза, словно зачарованный собственными хриплыми мелодиями. Какой-то парень, изображающий статую фараона и весь с головы до ног покрытый золотой краской, стойко боролся с гипотермией ради нескольких монет. У торгующих копчеными сосисками и горячим шоколадом киосков притопывали люди с дымящимися пластиковыми стаканчиками. Пахло жареным мясом и луком.

— Почему тебе всегда надо знать, куда мы идем? — спросил Майлс, на ходу согревая дыханием покрасневшие от холода руки.

— Потому что это придает мне уверенности. Сейчас же я не знаю, что и думать. Но у меня почему-то такое чувство, что мы уже не в Канзасе.

Они пересекли Принсенграхт. Мимо протащилась лошадь с повозкой, на которой лежали огромные, сделанные из папье-маше чудовища — приближался карнавал. Рут обернулась, и ей вдруг показалось, что она видит Йоханнеса — в сюртуке, бриджах, высокой шляпе и парике, он бежал по улице, как будто хотел догнать ее, поговорить. Она остановилась как вкопанная, но Майлс схватил ее за руку и потащил за собой. Йоханнес пробежал мимо, нагнал телегу и вспрыгнул на нее — еще один персонаж будущего шоу.

— Ты, может, все-таки соблаговолишь перебирать ножками?

Рут забежала вперед, повернулась и встала перед ним, прихлопывая замерзшими руками.

— Живут же люди! Послушай, не пора ли подзаправиться, а?

— Нет времени.

— Как жаль! А я-то размечталась.

— Даю совет: побереги рот — на таком морозе губы потрескаются.

По льду Сингелграхта осторожно кружил одинокий лебедь. Сначала Рут думала, что они идут на работу, в Государственный музей, но готический великан остался в стороне, как и Музей Ван Гога, и Музей Стеделейка. И только когда Майлс свернул в сонный переулок, носящий имя Габриэля Метсю, до нее вдруг дошло. Центральная исследовательская лаборатория. На собрании Майлс говорил как раз о ней.

— Мы пришли с миром, — сообщила она охраннику у входа, показывая свое удостоверение.

В лифте Майлс сердито уставился на нее.

— Перестань, — прошипела Рут. — Не раздувай ноздри. Ты разве не знаешь? Эта мода умерла еще в 1975-м.

— Боб Стейн, — сказал Майлс, когда они вошли в комнату. Рут протянула руку и попыталась сделать книксен. Коротышка в неуклюжих роговых очках, белом халате, коричневых мокасинах и с торчащими из носа волосками провел их в лабораторию. Из нагрудного кармана у него торчали три шариковые ручки разного цвета; пластырь на шее прикрывал внушительных размеров шишку.

— Ну, что у нас здесь? — с напускной самоуверенностью спросила Рут.

— Всего понемногу, — отозвался Боб. — Инфракрасная рефлектография, молекулярный анализ пигментов, микроскопический анализ плотности полотен. Вы, ребята, смотрите на картины. Мы заглядываем глубже, как эксперты-криминалисты на месте преступления — разгребаем грязь, копаемся в кишках, стоя в крови.

— Мило, — пробормотала Рут.

Майлс, бывший на две головы выше приятеля, обнял его за плечи и заговорил тоном завсегдатая бара:

— Принеси ему картину на дереве, и этот малый выдаст точную дату, проведя всего лишь небольшое дендрохронологическое исследование. Он распознает даже малейшие вариации в ширине годовых колец.

Боб ухмыльнулся:

— У каждой картины своя история.

— У нашей тоже?

— Конечно. Просто она написана на иностранном языке. Мы не можем ее прочитать. Но что история есть, в этом можно не сомневаться.

Боб подвел их к столу возле похожей на рентгенографическую кабинки.

— Радиография. Самый старый способ добраться до сути дела. Сейчас мы работаем со свинцом и ртутью. Особенно важен свинец. У него большой атомный вес, и он непроницаем для рентгеновских лучей. В старину художники добавляли его к белой краске. Так что если в спрятанной нижней картине есть белые места, они засияют, как голландский бордель.

— Что-то я здесь ничего не вижу, — сказала Рут, вглядываясь в диапозитив. — То есть ничего такого, чего нет на обычной картине.

— Что-то есть, только надо настроить. По крайней мере она ничем не отличается от того, что мы видим невооруженным глазом. — Он достал из конверта несколько фотографий. — Следующий шаг — инфракрасная рефлектография. Мы подогреваем картину низковольтной лампой — хай-тек, а? — потом делаем цифровые фотографии в инфракрасном спектре. Когда картина подрумянилась, можно проследить следы углерода, который поглощает световую энергию, и кальция, который его отражает. Метод хорош для картин восемнадцатого века, когда пользовались углем или жжеными костями животных. Другими словами, углеродом.

— А здесь? — спросила Рут, всматриваясь в призрачные линии.

— Пустое место. То есть углерод, конечно, присутствует, но сколь-либо значительного нижнего слоя не отмечено.

— Может быть, его здесь и нет.

— Может быть. — Боб как-то странно посмотрел на нее, покачал головой и убрал фотографии в конверт. — Остается пигментный анализ. Микроскопия в поляризованном свете. Мы провели такой анализ и установили полную аутентичность.

— То есть эта штука из восемнадцатого века? — спросил Майлс. — Не какая-нибудь современная хреновина?

— Точно восемнадцатый век. Другое дело — соскобы.

— Соскобы? — удивилась Рут. — Какие соскобы?

— Те, что передал мне мистер Палмер, и те, что мы взяли сами.

Майлс сложил руки и прикусил нижнюю губу.

— Забыл сказать. В прошлый раз, когда мы осматривали картину в хранилище, я потер ей спинку.

— Доверие превыше всего, — бросила Рут.

— Это была не краска…

— Соль серебра, — кивнул Боб. — Не знаю, как она здесь оказалась, но проблем создала немало. Чтобы провести количественный анализ серебра и проникнуть в более глубокие слои, мы применим метод нейтронной авторадиографии.

— Подробнее, — попросила Рут. — Мой мозг — губка, жаждущая знаний.

— Вряд ли стоит вдаваться в детали, — усмехнулся Боб. — Мы облучим ее и выявим монохроматический нижний слой. Если он есть. Через три месяца радиоактивность уменьшится до безопасного уровня, и картину можно будет вешать на стенку.

— Дома такими фокусами заниматься не стоит, — сказала Рут.

— Для этого нужен атомный реактор.

Она вздохнула.

— Да, тут у вас преимущество.

Майлс оглянулся на приятеля:

— Боб, когда я тебе звонил, ты сказал, что все будет быстро.

— Точно. Насчет реактора я пошутил. Теперь он не нужен. Есть промышленные инструменты, в которых в качестве источника нейтронов используется калифорний-252.

— Звучит как новый альбом Дилана.

— А? Да. Интересно. Калифорний-252 — синтетический радиоактивный элемент, который получают в атомных реакторах. Установки есть в университетах, так что мы прибегнем к их помощи. Сам прибор помещен в специальный контейнер, а для проявления и гамма-спектроскопии нужна защищенная комната.

— Черт! И где есть такая установка?

— Например, в отделении химического машиностроения.

— В комплексе Ройтерсейланд?

— Точно.

— Интересно… Я так и думала, что вы это скажете.

У Боба сработал телефон. Он ответил и, извинившись, отошел.

Рут и Майлс вернулись к столу.

— Рентгенограмма картины, написанной по фотографии. — Майлс покачал головой. — Неудивительно, что Йоханнес не хочет раскрывать нам свои секреты.

— Может, и нет никаких секретов. Думаю, никаких поразительных несоответствий между нижним слоем и верхним не будет. Он просто нанес краски.

— Посмотри на часы, — оживился Майлс. — Помнишь, когда мы в первый раз рассматривали картину, ты обратила внимание, что на часах только одна стрелка?

Рут на секунду задумалась, потом щелкнула пальцами.

— Сорокапятиминутная выдержка. Так было сказано в письме. Часовая стрелка сместилась ненамного, а минутная прошла 240 градусов.

— И что?

— Не понимаешь? Она двигалась, поэтому почти не оставила следа. Вот почему Йоханнес и не стал ее закрашивать.

— А ведь верно. Что указывает либо на поразительное отсутствие воображения, либо на сознательное решение оставить маленький ключик.

— Загадки, загадки… Как и те символы и надписи на обороте. — Рут кивнула в сторону Боба. — Он знает?

— Нет, но уже догадывается. Очень разволновался, когда обнаружил серебряную соль.

— Кто санкционировал проверку?

— Каброль. Подписал вчера. — Майлс показал на лежащую на столе прозрачную папку.

— Понятно. — Рут опустилась на стул. — Игра со временем. Три месяца. Чертовски долгий срок.

— Чертовски долгий для чего?

— Я думаю о Лидии.

— По сравнению с двумя с половиной столетиями не так уж и много.

— Она не настолько стара.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— И Каброль тоже. Он пытается выиграть время Знает, что картины переживают людей.

— Пожалуй.

— Знаешь, Майлс, после того как мы прочитали письма, я постоянно думаю о нем. О Йоханнесе. Как считаешь, что с ним случилось?

— Не знаю. Весь его мир развалился. Он все потерял. В том числе девушку. Помнишь заметку Каброля? О его более поздней карьере ничего не известно. О более ранней, если уж на то пошло, тоже было известно довольно мало. Пока мы не раскопали тайничок Сандера.

— Думаешь, он умер?

— Рано или поздно это случается со всеми.

— Ладно, перефразирую вопрос. Он покончил с собой?

— Может быть. Или сошел с ума. Бедняга так зациклился на своем несчастье, что даже не понял, на что наткнулся. Он чувствовал себя униженным. С живописью ничего не получалось. Оскорбленная гордость. А может, он все понял, но не пожелал ни с кем делиться. Теперь мы уже не узнаем.

— Черная магия, алхимия и дьявольщина.

Майлс посмотрел на рентгеновский снимок.

— А теперь щелкать может любая кочерыжка.

— Тик-так — «Ко-дак», — пробормотала Рут.

— Возможно, перед нами первая фотография в истории, хотя пока этого никто не знает. В энциклопедии сказано, что первым был Жозеф Нисефор Ньепс, француз из Бургундии, в двадцатых годах девятнадцатого века. Потом появился Дагер, мастер иллюзий, который создал дагеротипию и поставил открытие на службу коммерции. Но мы-то теперь знаем, что наш старина Йоханнес опередил его более чем на полвека. А почему бы и нет? Все сходится. Соль серебра плюс камера-обскура равно фотография. Уравнение решено. И то, и другое люди знали давно. История просто барабанила пальцами, ожидая, пока кто-нибудь соединит первое со вторым. Как рыбу и чипсы, сосиски и пюре.

— Вот почему все так носятся с этой картиной.

— Спорное замечание. О’кей, в мире искусства это то же самое, что черная пенсовая марка в филателии. Но кто об этом знает или знал? Что было известно нацистам — Мидлю, Хоферу, Герингу, Гитлеру, Поссе? Скорее всего они задергались, увидев символы на обороте. Кто еще? Скиль? Каброль? Бэгз? Письма ведь могли и раньше попасться кому-то на глаза.

— Сквозь ветер и тьму призываю тебя, — прогудела Рут. — А мы не свихнулись, Майлс?

— Думаю, стадия потрясения уже позади.

— Как насчет маленькой проверки на реальность?

— Валяй.

Она встала и подошла к нему.

— Какая наша главная цель? Должны ли мы рассказать о письмах Лидии? У нее есть на это право — в конце концов, Йоханнес ее предок. Может, стоит допустить утечку? Но не ослабит ли это позиции Лидии? Помнишь, Каброль говорил о предметах искусства, которые больше чем просто частные владения? Если выяснится, что «Спящая женщина с мимозой» — первая в мире фотография, ее могут объявить национальным достоянием. Даже если претензию Лидии удовлетворят, у нее не хватит денег на страховку. А картина тем временем будет лежать в лаборатории отделения химического машиностроения и ждать, пока ее обстреляют нейтронами.

— Да, — протянул Майлс, не сводя глаз с красавицы Эстер. — Уж там ей точно наведут румянец на щечках.

Рут тоже посмотрела на картину. Казалось, люди на ней ожидают клинического обследования. Еще немного, и можно будет увидеть грудную клетку Йоханнеса или бледное бедро и тазовые кости под платьем Эстер, черепа и ключицы под кожей, возможно, даже темную тень раковой опухоли — результат невостребованной любви, социальных предрассудков, распущенности, предательства гнусного итальянца…

Жизнь художника…

— Хьюстон, у нас проблема, — окликнул ее Майлс.

Она подошла к нему и выглянула в окно. Внизу, на улице, Боб Стейн разговаривал с кем-то. На мгновение их заслонил трамвай номер шестнадцать, тянущийся к маленькой площади, названной в честь Вермера. В этой части города все было связано с художниками. Когда трамвай проехал, двое мужчин внизу составляли интересную композицию, которая вызвала бы интерес, например, Гюстава Кайботта. На голове Каброля была черная зимняя шапка с золотой застежкой на шее, и он напоминал любопытный гибрид Дракулы и анемичного Аристида Бриана. Говорил он быстро, сопровождая речь размашистыми галльскими жестами, переступая с ноги на ногу, как курица на горячей решетке.

— Что думаешь? — спросила Рут.

— Похоже, парень снова перебрал чесночного супа на ленч.

— Мы же его предупреждали, правда?

Майлс высунул язык и издал не вполне приличный звук.

— Что такого у Каброля с нашей картиной? — не отставала Рут.

— Прикинь сама. Он музейный крот, хранитель истории. И к тому же француз.

— И что?

— Французы — нация гордецов и художников. Современная живопись — их изобретение. Как и кино — братья Люмьер. Как и фотография — Ньепс и Дагер. Предположим, он знает то, что знаем мы. А теперь, что почувствовал Каброль, узнав, что фотографию изобрел какой-то голландский фармацевт?

Подходя к дому Лидии, Рут увидела машину «скорой помощи». Горло как будто перехватило ремнем.

— О Господи! Неужели снова?

Она взбежала по ступенькам и, сбрасывая на ходу пальто, ворвалась в холл. Бэгз лежала в постели, один из медиков проверял пульс. К счастью, того остряка, что приезжал в прошлый раз, сейчас не было.

— Лидия? — громко позвала Рут, опускаясь на край кровати и беря старуху за руку.

Веки дрогнули, приподнялись. В мутных глазах мелькнуло узнавание. В таком состоянии Рут ее еще не видела. Кожа на лице натянулась и разгладилась, приобретя текстурное сходство то ли с древнеассирийским пергаментом, то ли с упаковочной пленкой.

— Я живу с ней, — объяснила Рут второму фельдшеру. — Что случилось? Вы собираетесь забрать ее в больницу?

— Мы только что привезли ее оттуда. Старушка была в офисе кабельного телевидения, там ее и прихватило. Врач должен вот-вот прийти. Беспокоиться не о чем. Вы ведь уже хорошо себя чувствуете, правда? — протрубил он голосом, рассчитанным на преодоление той временной пропасти, которая разделяла Лидию с его поколением. — Даем жизни прикурить, а?

Бэгз не ответила. На правом виске набухла синяя, готовая вот-вот лопнуть вена.

Уже у двери, где Лидия не могла его услышать, фельдшер перешел на другой тон:

— Она перенесла так называемое преходящее ишемическое нарушение. На время утратила чувствительность правой стороны тела и, разумеется, немного растерялась. Сейчас уже легче, но вы за ней присматривайте, не давайте ей волноваться. Врач выпишет какие-нибудь лекарства.

— Объясните мне, что вы, черт возьми, делали в офисе кабельного телевидения? — взорвалась Рут, как только «скорая» уехала.

— А что, по-вашему, там делают? — едва слышно пробормотала Лидия. — Подписывалась, конечно, на кабельные каналы. По обычному ведь ни Би-би-си, ни Си-эн-эн не посмотришь, а мне надо — я же английский учу.

— Так вы что, серьезно? Я имею в виду насчет Питсбурга?

— А я несерьезной не бываю.

— Послушайте, Смитс, откуда мне знать, кто он такой? — крикнула Рут в трубку. — Думаете, я это все сочинила? Ладно, раз вам так уж хочется — пусть. Считайте, что сочинила. Я иду туда, к мосту, и вижу одноглазого торговца глазированными яблоками с растрепанными седыми волосами, бородой до колен и с боливийской шиншиллой на плечах. Я говорю: «Что-то у вас яблочки сегодня не такие хрусткие, как обычно». Он подмигивает — не старикашка, зверек — и впускает меня в свое волшебное шиншилловое королевство. Такой вариант вам больше нравится? — Она прислушалась — судя по скрежету, полицейский все же попытался дать задний ход. — Ладно, забудьте. Извините, сорвалась. Но все и впрямь получается, как в кино. Вам лучше держаться в сторонке и до поры не высовываться. Потом, когда он прицелится и разрядит в меня первую обойму, вы выпрыгиваете из засады и ловите отравленные пули на лету. Поняли? Сможете?

Рут положила телефон в чехольчик и заглянула к Лидии. Старушка еще спала. Во сне она ворочалась и пускала газы. В комнате пахло формальдегидом.

Захватив коньки, Рут вышла из дому.

За каналом в окнах первого этажа дома Скиля горел свет. Шторы не были задернуты, и пока она стояла, оборачивая вокруг шеи шарф, в одном из окон появился Скиль, точнее, его голова.

Рут замерла и прищурилась.

Зрелище было странное и даже немного сюрреалистическое — неподвижная, слегка наклоненная голова на подоконнике. Скиль не шпионил за ней, он даже не смотрел на дом Лидии. Наверное, просто любовался вечерним небом.

Рут задержалась, вдыхая смешанный аромат вереска и наперстянки, вглядываясь в медленно густеющее, темное, с оттенком индиго, небо, нависающее над резным парапетом остроконечных крыш. Перейдя на другую сторону улицу, она прошла вдоль Кейзерсграхта, спустилась по стертым каменным ступенькам к замерзшей глади канала и, опустившись на нижнюю, надела коньки и туго затянула шнурки.

План был прост.

Зная, что мистер Периодическая Таблица, он же Одноногий Джон Сильвер, будет ожидать ее на мосту, Рут решила преподнести ему сюрприз: во-первых, появиться из-под моста, а во-вторых, не с севера, от пересечения канала с рекой Амстел, а с другого направления, сделав круг через Лейдсеграхт и Сингелграхт. Таким образом она получит какое-никакое тактическое преимущество: увидит врага на секунду раньше и, может быть, успеет собраться и даже определить модель поведения. «К тому же, — рассуждала Рут, — уж если тебе выпало приключение, то почему бы не получить от него всю порцию удовольствия?»

Иллюзий она не питала.

Какой вариант гамбита ни выбирай, результат будет один.

Канал не каток — здесь надо быть осторожным. Вмерзший в лед мусор представляет немалую потенциальную опасность для размечтавшегося конькобежца. От барж и арок к берегу протянуты цепи и кабели, да и поверхность льда часто напоминает грубо обтесанный кварц. В дополнение ко всему прочему детишки нередко бросают палки, камни, банки, велосипедные колеса и тому подобный хлам, который почти всегда остается неубранным. К счастью, свет уличных фонарей позволял вовремя замечать затаившиеся в густой тени барж, домов, машин и берегов препятствия и прокладывать безопасный маршрут по чистому фарватеру.

Рут катилась легко, широким, неспешным шагом, в полном соответствии с освященной временем традицией, сцепив руки за спиной.

Снизу город предстал в иной перспективе, и Рут, подобно подслеповатому, пробившемуся сквозь прихваченную морозом тьму обитателю подземелья, с удивлением обнаружила населенный чужаками дивный новый мир.

Взгляд ее ухватывал мимолетные картины в освещенных иллюминаторах — читающий газету мужчина, расчесывающий собаку мальчик; слух ловил странный, глуховатый звук, с которым коньки резали лед, — похожий звук получается, если водить лезвием по точильному камню.

Ловко выбросив правую ногу, Рут свернула в Сингелграхт и помчалась дальше: мимо фасада театра «Де ла Мар», под мостом, мимо Лейдсеплейн с сияющими, подобно алмазным фонтанам, люстрами казино и наконец мимо угрюмого, тяжелого фасада Государственного музея. Она состроила ему гримасу, как будто надеялась получить в ответ хотя бы улыбку, но он не дрогнул, то ли не поняв шутки, то ли просто не заметив ее.

Я здесь работала…

Проезжая старую пивоварню «Хайнекен» и Нидерландский банк, Рут почувствовала, что недавняя беззаботность и индифферентность уступают место нарастающему ощущению приятного напряжения и сосредоточенности. Кожу пощипывало и покалывало, как бывает, когда прикасаешься к дверной ручке или пожимаешь кому-то руку после того, как потрешь ладонь о нейлоновый коврик.

Она была готова к приключению. Она чувствовала себя безрассудной, бесстрашной и непобедимой.

Неужели это все адреналин? Внутренний голос — голос умудренной жизнью, практичной Рут — призывал к осторожности, но другое существо, незнакомое, бесшабашное, гуляющее в ней подобно весеннему ветерку, не желало ничего слушать.

Жизнь хороша! Жизнь — сила!

Не поддаться этому восхитительному порыву было невозможно.

И вдруг канал расширился, берега отступили, и перед ней развернулся широкий, как усыпанное звездной пылью небо, Амстел.

Катиться посередине реки было рискованно. Под внешне гладкой поверхностью могли таиться смертельно опасные ловушки, да и сам лед мог не выдержать ее веса. Дополнительным предупреждением служило отсутствие других катающихся.

Рут взяла поближе к берегу, к прижавшимся к набережной баржам, время от времени, когда под ногами начинало потрескивать, хватаясь за ржавые болты и прочие выступы. Накопившаяся в ногах усталость отдавалась болью в коленях и лодыжках. Она вдруг снова почувствовала себя маленькой девочкой, ступившей на лед в семь лет, когда отец подарил ей первые коньки. Вспыхнувшая с необыкновенной яркостью картинка осветила самые темные уголки памяти, явив, казалось бы, давно и прочно забытые детали.

К подъемному мосту Магере Рут добралась со скоростью ползущей по улице старушки. Белые опоры деревянного сооружения напоминали в темноте выбеленные временем кости. Над головой проходили люди. Под красным сигнальным фонарем остановились, залюбовавшись видом, парень и девушка; их теплое дыхание оставляло в воздухе белые комочки пара.

Рут отступила в тень и скользнула взглядом по мосту и набережной, отыскивая подозрительного одиночку.

Такового не оказалось.

Она прошла под мостом к другому берегу и снова осмотрелась. К сожалению, угол обзора был слишком мал, так что ей удалось рассмотреть только неясные силуэты. Люди наверху, наверное, видели ее лучше, чем она их.

Рут подкатилась к ближайшим ступенькам, стащила ботинки с коньками, убрала их и переобулась в сапожки. Возвращение в мир пешеходов далось нелегко — ноги гудели от усталости, да и понижение в статусе сказалось на моральном духе. Сердце колотилось резко и часто, как будто в груди у нее завелся резвый мальчишка-барабанщик.

От напряжения и тревоги ее стало подташнивать.

Волны беспокойства подмывали уверенность.

В нескольких метрах от моста, на перекрестке Сарфатикаде и Керкстраат, выехав двумя колесами на тротуар, припарковался белый «фиат-панда». Смитс по крайней мере сдержал слово. Окна запотели изнутри, и только на боковом стекле, со стороны водителя, виднелась крохотная прогалинка. Было бы неплохо подойти, переброситься парой слов, но этого Рут себе позволить не могла.

Где-то пробило десять. Ее часы спешили на пять минут. Она отвела стрелку и прошла на середину моста, вглядываясь в лица прохожих, как делает человек, пришедший на свидание с незнакомцем и ловящий в толпе ответный выжидательный взгляд.

Все фонарные столбы и арочные опоры на мосту были оклеены афишами, приглашающими горожан на цирковое представление в «Театр Карре», ярко освещенное здание которого выделялось на темном фоне противоположного берега Амстела. Около четверти одиннадцатого спектакль закончился, и на улицу выплеснулись зрители, преимущественно семьи с детьми. Повсюду появились яркие шары. У многих в руках были пластиковые факелы с разноцветными флуоресцентными волокнами, похожими на покачивающиеся травинки.

До Рут доносились обрывки разговоров: маленькая девочка взахлеб рассказывала о трехногом клоуне; отец семейства копировал жонглера с завязанными глазами; еще одна девочка мечтала стать принцессой на белом коне.

Поток зрителей распался на ручейки, а потом улица почти обезлюдела.

Половина одиннадцатого.

Может, над ней подшутили?

Рут начала замерзать. Адреналиновый эффект давно пропал. На смену радостному возбуждению пришли раздражение и злость.

Что делать?

Можно плюнуть на все и пойти домой, но тогда черный вопросительный знак так и останется висеть над ее летящей под откос жизнью.

Можно было бы остаться и ждать — до одиннадцати, потом до полуночи, — а замерзнув до смерти, тешить себя тем, что уж она-то по крайней мере никого не подвела.

Только вот насколько еще хватит терпения у Смитса? С одной стороны, он на службе и должен оставаться здесь столько же, сколько и она, а с другой — ему вряд ли по вкусу такое времяпрепровождение. Рут уже представляла, как он, кряхтя и ворочаясь, бормочет под нос что-нибудь вроде: Чертовы бабы с их идиотскими фантазиями… только время на них тратишь… заняться им больше нечем, кроме как шляться по городу в такой вот холод…

Зазвонил мобильный.

Вошла и как будто нырнула, опускаясь все глубже и глубже в теплый, сладковатый густой суп табачного дыма, в атмосферу другой, необычной маленькой, планеты.

Переливчатый гитарный рифф вскинулся бурным, неудержимым финальным аккордом, вслед ему улетела в еще звенящую тишину пара изящных переборов… Пауза… и жиденькие хлопки.

Образовавшийся вакуум заполнили приглушенные, неторопливые голоса.

Сойдя с последней ступеньки, Рут оказалась под крылом сделанной из папье-маше гигантской стрекозы, свисавшей с потолка над баром.

Все было так же, как и в прошлый раз, за исключением публики.

Чита посмотрела на нее, но не узнала. Взгляд азиатки отскочил, словно наткнувшись на невидимую силовую стену в паре сантиметров от ее плоского носа.

У бара сидела пара пьянчужек, остальных посетителей разметало по столикам.

Рут вздохнула, зажмурилась и снова открыла глаза.

Пожилой официант помог ей снять пальто. Она еще ухитрилась улыбнуться и пробормотать вежливое «спасибо».

Мистер Шайн сидел на подиуме с зажженной сигаретой, негромко разговаривая с каким-то парнем. Голубая гитара отдыхала у стены.

Кто-то включил проигрыватель — «Голубое на голубом».

Тщательно контролируя дыхание, Рут послала телу мысленный приказ расслабиться.

И неторопливо огляделась.

Да, он был здесь — она заметила его почти сразу в угловом кресле на двоих. Его затылок, его профиль, его плечо и полоска бедра. И даже палец, которым он задумчиво водил по высокому цилиндрическому стакану, тоже был его.

Достаточно. Сомнений не осталось.

Она узнала бы его где угодно.

Маартен — ее Маартен — вернулся из другого мира, преодолев пропасть, отделяющую живых от мертвых. Бедняжка заметно постарел — это было видно сразу. Да и весу набрал — попробуйте посидеть на диете из чистой амброзии… И все равно это был он. Только он мог сидеть вот так, отвернувшись от всех, уйдя в свои мысли, отступив в то особое, тесное измерение полной внутренней сосредоточенности, куда она никогда не могла пробиться, где для нее просто не было места. Только он мог так сжаться, достичь такой степени особой мужской концентрации, удалиться за тот предел, куда не долетали ее слова, порог которого она никогда не смела переступить, окно которого никогда не могла разбить.

Живая смерть.

На нее уже обращали внимание.

Она стояла посередине зала, бессильно опустив руки.

Какой-то мужчина задвинул стул, освобождая проход, но, увидев, что Рут осталась на месте, пожал плечами.

Настороженные взгляды. Осторожные улыбки.

Наверное, все ждали, что она сделает дальше. Наверное, все решили, что она уже набралась. «Ладно, — подумала Рут, — я вам докажу обратное». Дым, который вроде бы должен был рассеиваться, собирался в клубящиеся облака, плыл по комнате, и в нем исчезали лица и тела.

Но нет, она не допустит, чтобы он исчез.

Только не теперь.

Давно не виделись.

Рут сделала шаг… другой…

Кто-то вздумал шутить с ней шутки.

Все как будто замедлилось.

Мимо нее, словно «Мария Селеста», проплыл официант. Похожая на моржиху женщина с зажатым между пальцами мундштуком из черного янтаря повернулась к Рут и застыла: припудренные сиреневым тальком щеки, узкие алые губы, глаза навыкате и дымок, как пар из носика чайника, сочащийся между перламутровых губ.

Маартен пошевелился, словно ощутил прошедший по залу сквознячок общего внимания. Очнулся. Медленно повернулся. Увидел ее. Поднялся. Его большая рука легла на ее талию, увлекая в тень, на свободную половинку кресла. И снова запах селитры — порох на рукаве!

Рука была не его — сколько же ей понадобилось времени, чтобы понять это.

И Маартен был не Маартеном и даже не его призраком.

Перед ней был его двойник, накачанный велосипедным насосом. Его отец. Старина Лукас. Сын в отца и отец в сына. Кто в кого? Вопрос из серии, что было раньше: яйцо или курица? Ответ на этот извечный вопрос дал бы Майлс — милашка Майлс знал ответы на все вопросы. «Куры, — сказал бы он, — есть твари, созданные яйцами для производства яиц. Запомни это, Рут, и сильно не ошибешься. И не ешь сандвичи с курятиной и яйцом — неэтично».

— Кажется, мне не помешало бы выпить, — пробормотала она.

Надо выиграть время…

Тяжелый подземный воздух замедлял ход мыслей. Она уже исключила Лукаса из уравнения. Решительно и бесповоротно. Тогда что же он делает здесь? Лукас ничего против нее не имеет. В университете они поговорили и заключили мир. Правда, она не успела, как обещала, помириться с Жожо. Правда, она не повидалась с Кларой и не позвонила ей. Но зато успешно рассеяла все его страхи относительно соперничества с Жожо из-за Томаса Спрингера. Она честно рассказала ему об их с Маартеном отношениях. Он сказал, что все понимает и ценит ее откровенность.

И что же теперь? Начинать сначала?

Ей вдруг стало холодно.

В животе заворочался тугой клубок беспокойства.

Подпись неизвестного — атомное число серебра. Лукас практически сам ткнул ее носом в таблицу. Он преподает химию. В этой области для него секретов нет. Так что это было? Подсказка? Не так ли порой поступают убийцы, намеренно привлекая к себе внимание, затевая взрослую игру в прятки — попробуй, поймай, если сможешь.

Ей принесли чистого виски, Рут опрокинула стопку одним глотком. В желудке вспыхнуло, как будто она проглотила жидкость для снятия лака.

Голова кружилась от вопросов.

Я ли это? И что со мной? Схожу с ума? Что этот человек, сидящий рядом — родитель Маартена, приятель моего отца, — имеет против меня? Может, это моя личная Немезида? Почему он смотрит на свой джин с тоником так, словно видит выглядывающего из-за айсберга пингвина?

— Итак, — произнес наконец Лукас и кивнул, словно добавив: «Вот мы и встретились».

— Итак, — эхом отозвалась Рут и скопировала жест.

Что ему надо?

Кто он? Инкарнация мести? Принявшая человеческий образ лютая ненависть? Что она пропустила? Чего не поняла? Рут вспомнила, что они сидят там, где в прошлый раз миловалась парочка готов.

— Рут? Все в порядке? — негромко, доверительным тоном спросил он. Вроде бы с искренней озабоченностью.

— Кажется, забыла посадочный талон.

Он усмехнулся и ободряюще похлопал ее по плечу.

— Вы сегодня немного не в духе.

— Да, меланхолия заела. Некоторые места действуют на меня угнетающе. Это — одно из них.

— Так вы бывали здесь раньше?

— А вы разве нет?

— Нет, никогда. Но ведь мы с Кларой вообще почти никуда не ходим.

— Тогда как же…

Она не успела закончить вопрос, потому что увидела нечто.

В дальнем углу подвала сидела, притворяясь, что читает книгу, темноволосая богиня. Сегодня она была не в форме. Сегодня на ней были черные джинсы и плотный, обтягивающий восхитительный бюст, свитер под горло. Рут вспомнился кадр с радостно взвившейся над океанской волной парой дельфинов. Ее собственные груди по сравнению с этим чудом казались скромными кексами.

Бьянка Вельтхузен.

Коп с внешностью кинозвезды.

Бьянка подняла глаза — на мгновение их взгляды встретились — и тут же отвернулась. И все вдруг изменилось. Теплое ощущение безопасности разлилось по ее венам. Смитс каким-то неведомым образом передал свои функции напарнице. Смитс оказался на высоте. Правда, сам он, вопреки ожиданиям Рут, на место не прибыл, послав вместо себя Бьянку.

— Как что? — спросил Лукас.

— А? О, ничего. — Она вздохнула, подняла и опустила плечи. — Извините, просто устала. Даже не помню, что собиралась сказать.

Лукас снял наконец руку с ее плеча. На нем были жилетка и рубашка с галстуком, украшенным вышитыми мячами для гольфа. Коричневый шерстяной пиджак с шелковой подкладкой висел на спинке стула. Ей показалось, что ему с трудом удается скрыть нетерпение.

— Кто начинает? Вы? Я? Никто? Помогайте, Рут. Я же в таких делах не разбираюсь. Как у вас заведено?

— Что заведено?

— Мы ведь здесь, чтобы поговорить, верно?

— Как скажете. Вам виднее.

— Так что?

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

Рут чувствовала, как ее взгляд наливается тяжестью.

— Вы же позвали меня, Лукас. Сначала назначили встречу на мосту, потом перенесли ее сюда. Только не говорите, что это не вы.

Лукас даже не моргнул. Лицо его вдруг осунулось, под глазами залегли тени усталости. Он протянул ей свой мобильный.

Текстовое сообщение от нее, Рут. Просьба о встрече. В «Нефритовом береге». Срочно.

Око за око, она протянула ему свой. С последним сообщением.

— Кто такой «М»?

Рут закрыла лицо руками. На глазах выступили слезы.

— Я подумала, что «М» — это Маартен. Что Маартен пришел рассказать мне обо всем, объяснить, что происходит.

— Понятно. Одушевленный заменитель магической доски. Оригинально.

Она сердито смахнула слезы.

— О черт… Конечно, я знала, что это не Маартен, но он всегда так подписывался. Вы же сами знаете. Кто-то играет со мной. Играет на моих чувствах. Играет на моих нервах. Кто-то превращает мою жизнь в кошмар.

— Кто?

— Откуда мне знать? Все происходит так быстро, что я просто не успеваю реагировать. Знаете, кто такой опсимат?

Лукас безразлично покачал головой.

— Человек, который всему учится с опозданием. Так вот, я — опсимат.

— В таком случае вам еще многое предстоит узнать. Надеюсь, что-то останется непознанным.

— Это имеет отношение к картине. Наверняка. — Рут пропустила ехидное замечание мимо ушей. — К картине и Лидии ван дер Хейден. Кто-то хочет меня убрать. Я кому-то мешаю. — Она потерла указательным пальцем о большой. — Вот она, самая маленькая в мире скрипка. И все хотят на ней сыграть.

Лукас внимательно посмотрел на нее:

— Получается, что этот кто-то устроил нашу встречу. Зачем? Какая ему от этого выгода? Думаете, за нами наблюдают? И что? Радуются, видя, какой устроили спектакль?

Они как по команде обернулись.

Бьянка уткнулась в книгу. Чита подкрашивала губки. Мистер Шайн стоял у бара.

Никого больше она не знала.

Когда Лукас отвернулся, Рут поймала взгляд Бьянки и кивнула в сторону туалета. Бьянка закрыла книгу, поднялась и вышла из-за стола. Выждав немного, Рут извинилась и последовала за ней.

Бьянка ждала ее у раковины. Увидев Рут, она отошла в угол, к сушилке.

— Так это он? — От Бьянки пахло подснежниками.

— Зависит от того, что вы понимаете под «он». Это Лукас, отец Маартена. Моего бывшего.

— Знаю.

— Вы знакомы?

— Видела его на фотографии у вас на барже. Там были вы, ваш парень и его родители.

— Лукас не тот человек. Нас свели вслепую. На мосту я получила еще одно послание. — Рут показала сообщение и объяснила значение М. — Вы можете что-то узнать? Смитс прочитал мне целую лекцию о серверах, заголовках и прочей ерунде. Я поняла только, что отследить такое сообщение невозможно.

Бьянка сдержанно улыбнулась:

— Андриес думает, что знает все, но это не так. Разбирается уже неплохо, но до полного понимания сути проблемы ему еще далеко.

— Другое поколение.

— Дайте мне ваш телефон. Постараемся взять след с чипа.

Расставаться с мобильником не хотелось, но Рут все же отдала его Бьянке.

— Только, пожалуйста, обращайтесь с ним бережно. Здесь двадцать пять полифонических рингтонов.

Бьянка сунула сотовый в задний карман.

— Знаете, вы настоящий профессионал, — сказала Рут. — Я даже не заметила, как вы сюда вошли. Просто ловите все на лету.

— Слежка не такое уж хитрое дело. Люди всегда оставляют следы. Постоянно что-то теряют. Например, вот это. — Она показала пушистое перышко. — Я знала, что вы говорите правду. Вы действительно были с отцом и матерью. И заезжали на фазанью ферму возле Утрехта.

— Это Смитс нашел перо?

— Нашел и отдал мне.

— Но я же могла сама его подложить. Оставить где-нибудь, чтобы вы нашли.

— Вы ничего не подкладывали.

Рут недоверчиво уставилась на нее.

— Ущипните меня и скажите, что я сплю. Неужели у бедных фазанов брали пробу на ДНК?

— Меня интересуют не фазаны. — Бьянка слегка покраснела.

— Меня, кстати, тоже.

— У вас другие волосы. Черные…

— Да. Покрасилась. Хотела сменить имидж. Наверное, устала быть непопулярной.

— Вам идет. Может быть… — Бьянка протянула руку и осторожно, почти робко, коснулась волос Рут. — Знаете, если бы вы пользовались гелем…

— Спасибо за совет.

Разговор ушел в сторону, и Рут не возражала. Она ничего не могла с собой поделать — Бьянка словно сошла со страниц какого-то глянцевого журнала. Цветовой баланс, контраст, текстура — все было доведено до совершенства. Ей бы следовало быть моделью, разгуливать по подиуму, демонстрировать купальники и белье, а не гоняться за преступниками и выписывать штрафы за неправильную парковку. Она излучала здоровье и красоту.

— Сколько вам?

— Двадцать один.

— М-м-м… Мне тоже когда-то было столько.

— Да?

— Да. Целый год. — Рут почесала шею, не зная, что еще сказать. — Послушайте, вы можете идти домой. С Лукасом я справлюсь. И спасибо. Спасибо за то, что были моим ангелом-хранителем.

Лидия умирала.

Мысль эта не оставляла Рут, не давала ей покоя. Она не только понимала это разумом, но и ощущала интуитивно. Дело было не только в последних приступах, тех, о которых она знала, — могли ведь быть и другие. И не в завещании, которое Лидия сначала составила, а потом изменила. Было кое-что еще, куда более определенное и убедительное, но притом гораздо менее ощутимое — некая аура постепенного остывания, истечения. Еще одна человеческая история, растянувшаяся чуть ли не на столетие, неторопливо опускала ставни, позевывала и готовилась отойти ко сну.

Лидия и прежде была дряхлой и немощной и, казалось, пребывала в таком состоянии не первый десяток лет. Но за дряхлостью и немощностью чувствовались почти непристойная сила, тупое упрямство и вульгарная живучесть старого солдата. Она кряхтела и пила, ныла и ругалась. Теперь неукротимый дух бойца уходил Лидия стала мягче, добрее, покладистее — сорванный с ветки и понемногу портящийся в вазе фрукт. Над ней повис тяжелый аромат увядания. Шаг за шагом она уступала надвигающейся ночи.

Хотя… кто может точно сказать, сколько кому осталось?

У богов свои расклады, и в их карты не заглянешь.

Другое дело, что оставлять все на волю случая Рут не хотелось.

Дома ее ожидало сообщение от Майлса. Есть информация от Фишера. Он раскопал в архивах письмо Ганса Поссе, в котором речь, в частности, идет о ван дер Хейдене.

Ответ Рут занял две строчки:

— Что я хочу? — бесстрастным эхом отозвалась Жожо. Лицо ее напоминало каменную маску. — Хочу понять, что ты за человек.

В полдень Рут принесла картину домой и обнаружила, что Лидия спит. Она водрузила картину на стул у кровати и оставила записку: «Это вам. Кое-какие бюрократические вопросы еще остались, так что пока никому ничего не говорите». Потом приготовила Лидии поесть и пристроила поднос с тарелкой на тот же стул.

Пока переодевалась, позвонил Смитс — узнать, все ли у нее в порядке. Обещал заглянуть. Она положила на пол подушки, легла и попыталась уснуть. Не получилось. Мысли кружились бесконечной каруселью. Неужели она сделала это? Неужели это сделала она? Парящий на потолке херувим с непроницаемым лицом Сандера не сводил с Рут глаз, и ей хотелось вскочить, пририсовать ему усики и сбежать.

Тревога не давала уснуть.

К двум, как договаривались, Рут отправилась в Энтрепотдок, к Аалдерсам.

Выяснилось, однако, что Лукас и Клара приготовили сюрприз — Жожо. Рут и Жожо — снова сестры, аллилуйя и великое примирение… Могла ли она отказаться? То-то и оно, что нет. Сама же хотела. Другое дело, что она предпочла бы обойтись без посредников, взять инициативу на себя. Вместо этого за нее все решили, за нее все устроили. Рут чувствовала себя марионеткой, лишенной воли куклой на колесиках, которую Аалдерсы подталкивают в нужном им направлении. В результате получилось что-то искусственное, надуманное и совершенно безрадостное, как вечеринка с сюрпризами.

Молча, не говоря ни слова, Лукас отвез ее в Бийлмер, унылый бетонный придаток города. Молча, не говоря ни слова, мать Жожо ввела гостью в квартиру. И вот теперь Рут сидела в тесной спальне, а запасшийся книжкой Лукас ждал ее в гриль-баре. Оказавшись в неловкой ситуации не по своей воле, она не знала, что сказать, тем более что и эмоциональная температура Жожо не располагала к общению, оставаясь на отметке где-то около нуля — тепло и комфортно… для белого медведя.

— Как ты? — спросила Рут, стараясь держаться в рамках приличий и не поддаваться естественным импульсам.

— Как видишь.

Жожо лежала на кровати, неловко выгнувшись и вытянув в сторону закованную в гипс ногу, опорой которой служил низенький, вырезанный из цельного куска дерева столик. Стену украшали постер с белопенным водопадом и растянутая шкура какой-то большой ящерицы — может быть, каймана. С потолка свисала белая жестяная клетка с пластмассовым попугаем на жердочке.

В комнате было холодно. В тусклом свете хмурого зимнего дня экзотика выглядела неуместной и жалкой: и молчаливый пластмассовый ара, и съежившаяся зябко шкура, и черная девушка в углу — с туго заплетенными косичками и темными, настороженными глазами.

Рут отошла к окну и остановилась спиной к Жожо. Далеко внизу — квартира находилась на седьмом этаже — трое мальчишек отрабатывали друг на друге приемы кикбоксинга и перебрасывались пачкой сигарет. У одного в подошвах кроссовок были проблесковые диоды. Падающий снег цеплялся за пробивающиеся между неплотно уложенными плитами клочья травы.

— Вообще-то идея не моя, — сказала Рут. — Лукас и Клара хотели, чтобы я пришла.

— И ты согласилась принести жертву.

— Дело не в этом. Я несколько раз звонила в больницу, но ты не отвечала. Так вот, я хочу, чтобы мы сами со всем разобрались. Без посторонних. Хватит воевать. — Она повернулась к Жожо: — Ты помнишь, что сказала мне при нашей последней встрече?

Долгое свинцовое молчание.

— Может, ты была не в себе, может, нет, но в любом случае нам надо поговорить начистоту. Если только ты не хочешь, чтобы я ушла. Итак, мне уйти?

Жожо ничего не сказала, но едва заметно качнула головой.

Первый успех — перемирие.

Рут снова повернулась к окну.

Мальчишки ушли. Ветер гонял по пустоши пластиковый пакет.

— Во-первых — и я хочу, чтобы ты это запомнила, — я не пыталась тебя утопить. Ни тебя, ни свою баржу, — сухим, официальным тоном продолжила Рут. — Это на тот случай, если ты придерживаешься другого мнения.

— Нет, — буркнула Жожо. — Я знаю, что ты ни при чем. Это я ее затопила.

— Ты? Ты затопила мою баржу?

— Да. У меня были грязные джинсы и пара футболок. Я положила их в машину и… ну, тогда, наверное, все и случилось. Откуда мне было знать, что у тебя неисправный шланг.

— Кто тебе сказал насчет шланга?

— Полицейский. Сказал, что нельзя доверять женщине, которая сама занимается сантехникой.

Чертов Смитс! Шовинист-женоненавистник. Рут показалось, что под сердцем у нее повисла магнитная мина.

От комментариев она все же воздержалась.

— Забавно, что от твоего шланга пострадала я, а не ты, — добавила Жожо. — Закон подлости.

— Со шлангом кто-то повозился. Смитс мог бы и заметить.

Жожо сделала вид, что рассматривает ногти, оставив реплику без ответа.

— Смитс сказал, ты увидела на барже что-то, что тебя испугало. Что это было?

— Фотография. Ты, я и Маартен. Не из альбома.

Рут потерла висок.

— Какая фотография?

— Ты прекрасно знаешь какая, она лежала в твоем ящике. Там мы трое. Фотографировались, когда ездили к морю. И ты меня вымарала, Рут. Ты меня вымарала.

— Я тебя вымарала? — Рут ушам своим не поверила. — Как?

— Чернилами. Ты хотела вычеркнуть меня из своей жизни. Забыть обо мне. Как будто меня и не было. А вырезать не смогла. Потому что на снимке я стояла между тобой и Маартеном. Поэтому ты вымарала меня чернилами.

— Вот ты о чем! Вот о какой фотографии. Господи, Жожо… Послушай — ты должна мне поверить, — у меня просто протекла ручка. Понимаешь? Клянусь, я тебя не вымарывала. Ты хорошо посмотрела на карточку? Это же самое обычное пятно. Если бы я тебя вымарывала, на бумаге остались бы следы от пера, царапины.

Жожо молчала.

— Не веришь? Хорошо, я найду эту чертову фотографию и принесу, чтобы ты сама убедилась. Если, конечно, найду, — добавила Рут. — И когда же ты ее увидела? До потопа?

Жожо кивнула:

— Да. Мне стало так плохо, что я расплакалась. Хотела пойти домой, но не могла успокоиться. Потом уснула. А когда проснулась, кругом уже была вода. И я так испугалась.

— Нам надо поговорить, Жожо. Не о том, как ты затопила баржу. О нас. О тебе, обо мне и о Маартене. Слишком многое осталось невысказанным.

— Ты мне завидовала! — выпалила вдруг Жожо. — Ты ревновала его ко мне, потому что со мной он был счастлив. Я всегда это чувствовала.

Рут опустилась на край кровати.

— Почему ты никогда ничего мне не говорила? Нельзя держать все в себе. Видишь, что получилось? Знаешь, я много об этом думала… наверное, ты права. Да, я знала, что Маартену хорошо с тобой, и не могла понять, почему у нас с ним ничего не вышло. Эта загадка так и осталась загадкой. Из-за этого я чувствую себя виноватой.

— Ты постоянно крутилась где-то рядом. Никогда не оставляла нас одних. Не давала нам быть вместе.

— Правда? Значит, вот в чем дело. Ох, Жожо, мне так жаль. Прости. Может быть, ты и права. Может быть, я подпитывалась вашим счастьем. Или просто наблюдала за вами, стараясь понять, в чем причина, почему у вас сложилось, а у нас — нет.

— Может быть. — Жожо вздохнула. — Я, наверное, тоже ревновала.

— Но почему? Объясни.

Жожо состроила гримасу.

— Наверное, дело в том, что вы провели вместе куда больше времени, чем мы. У вас была своя история. Кем я была? Чужаком. Посторонней. Третьей лишней. Я тоже хотела тебя вымарать… вымарать ваше с Маартеном общее прошлое, чтобы у него осталось только настоящее… чтобы он ценил настоящее больше, чем прошлое. — Она говорила торопливо, сбивчиво, не поднимая глаз на Рут. — В общем, что-то вроде этого. А потом вдруг пришел день, когда не осталось ни настоящего, ни будущего… только прошлое.

Некоторое время они сидели молча, смущенные взаимными признаниями, но теперь в молчании не было враждебности. По крайней мере ее стало меньше. Атмосфера немного разрядилась.

— Ревность, — задумчиво сказала Рут. — Она снова всплыла, да? Когда появился Томас Спрингер. Мы снова…

— Мы? — перебила ее Жожо.

Теперь Рут уже не выдержала. Ее чувство справедливости было оскорблено, и она не стерпела.

— Ты права, Жожо. Конечно, не мы. Что я такое говорю? На этот раз ты сама все придумала. Без посторонней помощи. Потому что — слушай меня внимательно и не перебивай — мне он был не нужен. Я тебе не гадила. И не заигрывала с Томасом Спрингером у тебя за спиной.

Жожо лежала молча, насупившись, и теребила кисточку на розовой подушке. Пальцы ее двигались все быстрее, переплетая толстые желтые нити, стягивая их в узлы.

— Наоборот, — твердо добавила Рут, вколачивая последний гвоздь.

— Я тебе не верю, — быстро возразила Жожо, дергая оставшиеся нитки.

— Хорошо. Тогда мне придется спросить тебя кое о чем. До той вечеринки в вашем офисе вы с Томасом говорили обо мне? Он не просил тебя пригласить меня на вечеринку?

— С чего бы это? — фыркнула Жожо и, то ли устав завязывать узлы, то ли не найдя материала для работы, отбросила подушку, которая, пролетев, задела клетку с пластмассовым попугаем. Клетка закачалась.

За дверью зашевелились. Похоже, мать готовилась прийти дочери на помощь.

— Отвечай, просил или нет?

— Нет!

— Но вы говорили обо мне?

— Да… нет… может быть… Я уже не помню! Почему бы тебе самой его не спросить?

— Я ему не доверяю.

— А мне, выходит, доверяешь? — Жожо недоверчиво посмотрела на нее.

— В этом вопросе — да. Думаю, у тебя нет и не было скрытых мотивов, чтобы говорить неправду.

— Скрытых мотивов?

— Скрытых мотивов.

— А у Томаса, по-твоему, они есть? Давай попробуем разобраться. Получается так. Томас Спрингер сражен, он так отчаянно жаждет с тобой познакомиться — не знаю уж почему, учитывая, что он тебя не видел; разве что слухи о твоей неземной красоте… — она нетерпеливо взмахнула рукой, — потрясают весь амстердамский бомонд, — что не находит иного способа, как только подкатиться ко мне с просьбой пригласить тебя. Конечно, ведь в доме у старухи ваши пути пересечься никак не могут — это было бы слишком легко. Потом он устраивает так, чтобы я осталась с занемогшей на его собрании коллегой и…

— На его собрании?

— Да, на его собрании. Томас проводил это собрание. Ты, наверное, позабыла, так что позволь напомнить: он всего лишь скромный социальный работник. Такой же, как я. Так… Да, Жожо устранена со сцены, и он остается с девушкой своей мечты наедине. Какой план! Да вот только не складывается, верно? Потому что не Томас, а ты, ты заговорила с ним на балконе. Ты предложила ему подвезти тебя домой. И ты попросила его помочь с переездом. Я ничего не упустила?

Рут подняла руку, чтобы остановить раскачивающуюся клетку.

— Закончила? А теперь я скажу. Я была на том балконе еще до того, как туда вышел Томас. Это первое. У него есть машина, и когда мне потребовалась помощь, он случайно оказался рядом. Между прочим, откуда ты все знаешь?

— А как ты думаешь? Томас рассказал. Он хороший парень. Мягкий. Добрый. Щедрый. Да, у него неважно со здоровьем, и он немного застенчив с женщинами. Ты так смутила его своим вниманием.

— Я? Смутила его своим вниманием? — Рут чуть не задохнулась. — Он притащил мне рыбу. Он подарил мне цветы.

— Эту дурацкую рыбу он раздает всем знакомым. А что касается цветов, то тут ты ошибаешься. Томас купил их для старушки и оставил в холле. Я же знаю. Он даже возил меня в коляске в цветочный магазин, и я помогала ему их выбирать. Бедняжка… такой одинокий, такой неуверенный в себе… Даже не умеет выбирать цветы. — Жожо отодвинула столик и, опустив ногу, привстала, опершись на край кровати. — Перестань, Рут, хоть раз в жизни будь честна перед собой. Признайся, ты ведь с самого начала за ним ухлестывала. Стоило мне упомянуть про него, стоило тебе узнать, что он мне небезразличен, как ты тут же навострила коготки. Ты ведь жить без этого не можешь. Думаешь, что твоя задница — ванильное мороженое, и все только о том мечтают, чтобы оттяпать кусочек.

Злость ушла. Они оказались на совершенно неизведанной территории, и, чтобы вернуться назад, требовались неземная выдержка и полное присутствие духа.

— Когда я встретилась с ним, у меня и в мыслях не было, что это тот самый парень, про которого ты рассказывала. Ты ведь даже не намекнула, какой он из себя, помнишь? Я поняла это, только когда он подвез меня к барже. Видит Бог, это истинная правда. Скажу откровенно, поначалу он мне не понравился, но — только не обижайся — на вашей вечеринке выбирать ведь было не из кого.

Жожо обиженно надулась.

— И позволь сказать тебе еще раз со всей определенностью. Никаких планов относительно Томаса Спрингера я не строила. К тому же, на мой взгляд, он тоже не был от меня в восторге. Более того, у меня есть сильное подозрение — можешь назвать это женской интуицией, — что он меня очень даже недолюбливает.

— С какой это стати? — оживилась Жожо.

— Я отбила у него старушку. Он ревнует. Считает, что я лишила его и скипетра, и короны.

Жожо шмыгнула носом и вытерла губы тыльной стороной ладони. Потом пристально посмотрела на Рут, словно рассчитывая силой взгляда вскрыть суть вещей.

— Теории строить — это у тебя получается, да? Только что в этой твоей старушке такого особенного?

— Скажи, пожалуйста, кто такой Камерон? Что за человек? Чем занимается?

— Откуда ты знаешь Камерона?

— Он тоже был на вечеринке. Приставал к Томасу с разговорами.

Слова попали в цель. Жожо нахмурилась и заговорила совсем другим тоном:

— Камерон — жирный кот. Всадил все свои деньги в какое-то зернохранилище на Яве. Решил сделать там самый крутой в городе ночной клуб. Теперь ждет, пока они построят мост к восточным докам. Проблема в том, что строительство затягивается, а у Камерона туго с наличностью. Он вечно спешит.

— Насчет этого я немного в курсе. Но при чем тут Томас?

— Томас нужен ему в качестве партнера. Время и энергия сейчас, деньги — потом.

— Партнер? Ты же сама сказала, что Томас всего лишь социальный работник.

— Знаю. И Томас знает. Но Камерон почему-то никак этого не поймет. Говорит, что у Томаса есть потенциал. Говорит, что Томас — его сундук с приданым.

— Ну конечно. — Рут пожала плечами. — Деньги ведь не самое главное, в чем и я себя постоянно убеждаю. Здесь, похоже, речь идет о человеческих ресурсах. К тому же у Томаса есть адресная книга. Такая клиентура! Совершенно неосвоенный рынок. Кстати, не знаешь, что за клуб он имел в виду? Не танцы на льду для восьмидесятилетних?

Жожо предпочла не заметить сарказм.

— Это как-то связано с картиной? Ты расскажешь мне, что происходит?

— Вряд ли.

Рут протянула руки. Жожо взяла их, и с минуту обе сидели молча, словно прислушиваясь к чему-то, словно ожидая возвращения ушедшего. Из прошлого пахнуло ностальгией.

— Чашечку чая, а?

Рут покачала головой.

Жожо сжала ей руки и то ли нахмурилась, то ли улыбнулась, словно все происходящее представлялось ей непостижимой головоломкой. Голос, когда она заговорила, прозвучал увереннее и спокойнее.

— Ты изменилась. И не только волосы. Ты сама стала другая. Незнакомая. Чужая.

— В прошлый раз мы пришли к выводу, что я совсем не меняюсь. Проблема в этом.

— Так у тебя появились новые друзья?

— О да! У меня все новое. А моя личная жизнь бурлит и кипит. А ты? Вы с Томасом видитесь?

Жожо кивнула:

— Не часто. И ты сильно ошибаешься на его счет. Если бы что-то было, я бы уже знала.

— Похоже, я только и делаю, что ошибаюсь. Что ж, если так, значит, мир стал лучше, а я этого не заметила.

Она высвободила руки, и они безжизненно легли на колени. Руки пощипывало. Может быть, они просто отходили от онемения, а может, у нее уже началась лучевая болезнь. Рут попыталась представить лицо Лидии, когда та проснется и увидит картину.

Что ж, по крайней мере она сделала все, как надо. Обошла систему. Доставила немного радости пожилому человеку, хотя, конечно, весь прочий мир квалифицирует это иначе.

— Ты чего-то боишься, — сказала Жожо. — Да? И во что ты вляпалась на этот раз?

Рут не ответила.

Пробившийся сквозь тучи солнечный луч радостно возвестил о своем появлении, коснувшись медных головок воткнутых в стену канцелярских кнопок. Они вспыхнули, и Рут непроизвольно зажмурилась. Минуту или две слышалось только их дыхание да гул поднимающегося лифта. Наконец она пожала плечами:

— Я ничего сама не искала. Оно само меня нашло. Двести пятьдесят лет назад один парень по имени Йоханнес ван дер Хейден совершил нечто необычное, и вот теперь эхо ударило по мне. Знаешь, почему я стала историком искусства? Потому что больше всего на свете мне нравится пустота и скука. Прошлое казалось вполне безопасным местом, потому что оно уже там и никогда не повторится. Но не тут-то было. Жизнь имеет на нас собственные виды. И прошлое живет вне зависимости от того, нравится нам это или нет. — Ее взгляд упал на знак философского камня на гипсе. — Вот из-за чего все началось. Кто-то нарисовал эту штуковину на моей барже. Томас скопировал ее тебе на ногу — без всякой задней мысли, как он сам уверяет. И этот же символ начерчен на задней стороне одной небольшой картины. Глаз. Глаз, который следует за мной повсюду.

Рут осторожно открыла дверь и, дойдя до середины коридора, остановилась.

Дверь в комнату Лидии была приоткрыта.

Но в кровати ее не было. Телевизор работал, но канал отключился, и по экрану с шипением и треском прыгали белые искры и полосы.

Лидия сидела на диванчике — в халате, со скатившимся под ноги пультом. Голова бессильно свесилась на грудь. Дыхание было неровное и хриплое.

Переносить ее на кровать не имело смысла — старушка бы только проснулась.

Рут выключила телевизор и развернула Лидию в лежачее положение. Поправила под головой подушку, вытерла салфеткой слюну в уголке рта и подтянула одеяло.

Огонь в камине погас, и она включила обогреватель.

А картина?

Картина стояла там же, где ее поставила Рут, на стуле, только теперь лицом к стене. К тому же Лидия повесила на спинку старый кардиган, скрыв таинственные символы и загадочную надпись.

Неподалеку лежала большая коробка из-под шоколадных конфет, в которую Рут сложила письма Йоханнеса. Коробка была открыта. Похоже, Лидия решилась-таки ознакомиться с семейным архивом.

Рут закрыла коробку, с минуту постояла, задумчиво глядя на спящую, и вышла из комнаты.

С ответами придется подождать до завтра.

Туман над Кейзерсграхтом стал еще гуще.

Рут накинула на голову капюшон и затянула потуже шнурок.

Все получилось нескладно, но она не сказала ничего лишнего, только то, что думала, и в какой-то момент соединявший их с Лидией трубопровод симпатии не выдержал и лопнул. Возвращаться она не собиралась, разве что за вещами. А пока все ее имущество ограничивалось одной-единственной вещью. Вещью, от которой она с удовольствием бы избавилась. Картина лежала в пакете. Пакет Рут держала под мышкой.

Глаза слезились от холода. В ушах стучала кровь. Разрыв случился неожиданно, но, если подумать, все к тому и шло. Гнойник созревал несколько дней, и пары второпях, по неосторожности брошенных слов оказалось достаточно, чтобы он лопнул. И все же оставалось что-то похожее на сожаление. Слова ее были отравлены злостью и раздражением, и от понимания своего бессилия перед столь простым фактом становилось только хуже.

Переходя Мюнтплейн, Рут поскользнулась и присела, чтобы потереть икру. Мышцу как будто завязали в узел. Она огляделась. Старая башня Мюнт утеряла в тумане свой шпиль. Скрипели невидимые трамваи, надрывались велосипедные звонки. Она выпрямилась и зашагала дальше, надеясь, что мышца при движении сама разберется с узлом.

Автопилот вывел ее на площадь Дам. Рут свернула было на Рокин, но передумала и, развернувшись, направилась через мост в сторону Ньюивемаркт.

И оказалась в районе секс-шопов и эротических театров — la zona rosa, розовый рынок человеческих желаний. Как ни странно, несмотря на свою сомнительную славу, улица, по которой шла Рут, не вызывала ни отвращения, ни даже брезгливости. Скорее наоборот, располагала к уюту и покою. Проститутка в парике а-ля Долли Партон и отделанном оборочками и рюшечками неглиже сидела, подобрав под себя ноги, в окошке-витрине своего заведения с застывшей на лице улыбкой, предназначенной невидимым потенциальным покупателям. На углу бодро музицировал небольшой, в пять человек, оркестр Армии спасения с драматически охрипшей трубой. Неподалеку мирно беседовали полицейский и уличный торговец заводными собачонками, которые смешно виляли хвостами.

Рут замедлила было шаги перед пивным баром, манившим к себе мягким светом ламп и приглушенным звоном бокалов, но все же прошла мимо — нервное напряжение подобно заведенной пружине гнало дальше. Она знала, что завод надо выработать, напряжение сжечь, а для этого есть только один способ — шагать, шагать и шагать. Тем более что у нее была цель — «Спекулянт». Ей казалось, они не виделись целую вечность.

Рут хотела вернуться на баржу. Получить ее назад.

Баржа была ее старым, ржавым коконом. Ее кожей. Ее раковиной. Без баржи она была черепахой без панциря.

Какого черта она вообще связалась с Лидией? Что на нее нашло? Рут не знала. Но так было всегда. Она покидала баржу, чтобы вступить в контакт с окружающим миром, а потом, озлобленная и сытая по горло контактом и миром, уползала назад.

Сейчас она нуждалась в убежище как никогда раньше. Так, словно от этого зависела ее жизнь.

Каналы постепенно расширялись, и сырой воздух, пробиваясь через туман, холодил легкие.

Девчонка с рюкзачком за спиной налетела на нее и, пробормотав что-то неприятное на каком-то восточноевропейском языке, исчезла во мгле.

На привокзальной площади переминался с ноги на ногу уличный музыкант.

Что делать? Рут не знала.

Впрочем, за время странствования через утонувший в тумане город в голове у нее начал складываться план. Или по крайней мере направление.

За дорогой остановился идущий на восток трамвай. Дверцы открылись. Слегка прихрамывая, Рут пересекла улицу и успела вскочить в вагон. Пользоваться этим маршрутом раньше ей не приходилось, но трамвай шел в нужную сторону. Порывшись в сумочке, она нашла карточку. Судя по адресу, путь предстоял неблизкий. План никак не складывался, но менять что-то было уже поздно.

Так или иначе, баржу она найдет.

Надо только идти напрямик, доверяясь чутью.

Трамвай ритмично покачивался, и Рут позволила себе расслабиться. Убаюканная, она стала засыпать, но тут вагон остановился, и вагоновожатый объявил конечную остановку.

Рут сошла в числе последних и двинулась дальше на восток.

Из тумана проступали силуэты знакомых и незнакомых конструкций: буровых вышек, конвейерных погрузчиков, пристаней, бонов и маяков. Все они были отлиты или слеплены из того же, что и туман, призрачного материала и казались громадными иероглифами, вытисненными на серой визитной карточке. Проходя мимо склада, Рут услышала за дверью громкий собачий лай и лязг натянувшейся цепи.

Редкие корабли-невидимки перекликались сиренами, издавая один и тот же звук — священный звук «Ом».

Справа вытянулись жилые дома, но людей видно не было. Улица обрывалась у самой воды, в нескольких метрах от ощетинившихся мачтами парусных яхт, издававших жутковатые щелчки, стоны и хрипы. Туман превратил их в призраки. Туман был отравляющим газом. Обитатели домов уже испустили дух, тихо отошли в мир иной за серыми подъемными окнами и протекающими водосточными трубами в этот последний день Помпеи.

Эрстхавен… мостик через канал Амстердам — Рейн… впереди Зеебурги Эймеер.

Где-то поблизости проходила большая дорога — Рут слышала осторожное ворчание машин.

Чем дальше от города, тем ниже падала температура.

Сие маргинальное место принадлежало портовым грузчикам и матросам. В непогоду они сваливали со своих контейнеровозов, рефрижераторов и танкеров и собирались в тесных барах и ночлежках с украшенными всевозможными банкнотами потолками и оклеенными монетами полами, электронными часами в виде пивных кружек, музыкальными автоматами, спутниковыми антеннами на стенах и настроенными на футбол телевизорами над баром. Честно говоря, на улице Рут чувствовала себя в большей безопасности. Бары были шумными, пьяными глобальными деревнями кочевников-мужчин, убивающих время и мозговые клетки общепринятым мужским сообществом образом.

Холод и туман, выступив сообща, прихватили все и подвесили в буферной зоне между днем и ночью, сном и бодрствованием, жизнью и смертью.

У моря туман превратился в колючую ледяную морось, что-то среднее между дождем и снегом, колющую кожу крохотными иголками. Рут вытерла рукавом лицо. Ледяные капли собирались на носу, на подбородке, пробирались тайными маршрутами под оборонительные редуты одежды.

Небольшое удовольствие — промокнуть до костей.

К тому же сырость только усиливала боль в икре, которая вопреки надеждам не проявляла ни малейших намерений уходить. Пальцы, сжимавшие нижний край картины, закоченели и потеряли чувствительность. Когда Рут попробовала их разогнуть, они категорически отказались выполнить приказ.

Еще один мост.

Внизу по широкому клубку рельсов прогрохотал грузовой поезд. Тротуар на другой стороне улицы кончился, и короткий переулок, зажатый между двумя рядами высокой проволочной улицы, вывел ее к широкой пристани, забитой платформами, контейнерами, сборными складами, офисами и мастерскими. Дул арктический ветер. Иногда ему удавалось разогнать туман, и тогда сквозь дымку просвечивали оранжевые и красные огни нефтехранилища.

Выудив из кармана карточку, Рут сверила адрес с номером на дощечке бакалейной лавки. Где-то здесь, где-то рядом… вот только в какую сторону вести отсчет?

И вдруг в разрыве серых облаков, над краем причала, появилась звезда. Цвета бычьей крови.

Шестиконечная звезда с кружком посередине и еще одним внутри первого.

Звезда на люке.

Она нашла свою баржу.

«Спекулянт» стоял у самого причала, надежно прихваченный швартовыми. Трапа не было, но она без труда переступила узкую щель.

Подергала дверь. Закрыта. Ключей у нее нет. Не беда — раз баржа здесь, то рядом должны быть и сухой док, и ремонтная мастерская.

Рут перепрыгнула на берег и отправилась на поиски. Долго искать не пришлось: пустая бетонная площадка, служившая парковкой… свалка… и вот оно — «Мастерская Дреста по ремонту и комплектованию морских судов».

Мастерская представляла собой огромный обшарпанный ангар с жилым помещением наверху и садиком на крыше. В ангаре играла музыка. Рут остановилась, затаила дыхание и прислушалась.

Мелодия была знакомая.

«Муче» — Бэби Кокс с Дюком Эллингтоном. Вещь не для семейного прослушивания, но ей нравилась. Более того, пластинка была ее — иголка подскакивала именно там, где надо.

По спине пробежал холодок…

Рут навалилась на проржавевшую раздвижную дверь и вошла.

Темно. В темноте — металлические звуки. Перевернутая моторка. Сети. Гребной винт. Хромированные перила.

Музыка звучала в глубине ангара, где под антресолями горела лампочка и откуда в кабинку наверху вела короткая лестница. Рут переступила через груду спасательных жилетов и решительно направилась к свету.

Шипение и потрескивание сварочного аппарата сопровождалось фонтаном ослепительных брызг. На деревянных кОзлах лежал большой бурый руль. Лицо сварщика закрывала защитная маска, но Рут уже догадалась, что это Дрест. Джаз мог слушать только он.

Источником музыки служил доисторический заводной граммофон с золотисто-черной ребристой трубой. Бэби Кокс отпела свое, духовые подвели черту, все получилось быстро, по-деловому — очевидно, музыкантам хотелось поскорее добраться до бара.

Дрест повернулся и поднял защитный щиток.

— «Виктор Третий», — сказала Рут.

Он выключил сварочный аппарат и вытер руки о валявшуюся на полу тряпку.

— Двойной пружинный мотор. 1919-й. Моя гордость и радость. Извините за Эллингтона. Соблазн оказался слишком велик. Все остальное на барже.

Дрест подтащил табуретку и предложил гостье сесть.

— Мне кажется, вы проголодались. Ничего особенного у меня нет… — Он исчез на несколько минут и вернулся уже с тостом, на котором лежала пара сардинок.

Пили кофе, потом шнапс и разговаривали.

Баржу вычистили, привели в порядок, на корпус в нужных местах поставили заплаты. Еще немного, и все будет готово. Дрест сказал, что внутри все высушили с помощью керосиновых плиток, и он сам расставил вещи по местам.

— Так что добро пожаловать домой.

Как же она могла забыть о Дресте? Он был на барже в тот день, когда она вернулась в город от родителей, когда «Спекулянт» едва не затонул. Они еще разговаривали, обсуждали возможность диверсии. Рут помнила, что ей было с ним легко, что его присутствие успокаивало, что он помог справиться с эмоциями и предложил план действий. И вот он снова перед ней — в перепачканном маслом комбинезоне с металлическими замками-«молниями», с длинными черными волосами, в которых уже мелькают белые нити, и прямыми темными бровями, небритый и улыбающийся. Разговаривая, Дрест постоянно жестикулировал левой рукой.

И в довершение ко всему на ногах у него были деревянные кломпы.

Ее так и подмывало спросить: «Эй, где вы, черт возьми, находитесь? Уж не в Голландии ли?» Реплика уже вертелась на языке, но так с него и не слетела — в конце концов, доблесть, как говорят, — это наполовину осторожность. И все же было в Дресте что-то располагающее, успокаивающее, настраивающее на неспешную откровенность.

Что?

Голос? Глаза? Улыбка или кломпы?

Так или иначе, ее потянул к нему некий древний, живущий в крови атавизм.

И она говорила, говорила, говорила…

Я… мне… меня…

И чем больше Рут говорила, чем чаще ее внутренний цензор путался в противоречиях, тем увереннее загоняла она себя в угол, из которого есть лишь один выход — правда.

Рут показала Дресту картину, но не сказала, что это первая в мире фотография, и не упомянула о том, что украла ее из лаборатории. В конце концов, она видела его второй раз в жизни. Доверие ведь рождается не на пустом месте, оно строится постепенно, на прочном основании, а не на смутном, пусть и все более остром ощущении, что отказ в доверии во сто крат хуже риска открыться, что, прячась в пузырь секретности, она оставляет себе только мрачную перспективу одиночества. Раздираемая противоречивыми импульсами, Рут бледнела, нервничала и кусала ногти.

Наконец Дрест спросил, в чем дело.

Она посмотрела на него, как будто… И покачала головой.

— А если все-таки попробовать? — предложил он, видя ее сомнения.

— Дело в картине, — призналась Рут. — Вы подумаете, что я сумасшедшая, но есть вероятность, что она радиоактивная.

Дрест подался вперед и внимательно посмотрел на нее. Рут считала секунды. Он не моргнул.

— Только не спрашивайте, как, что и почему, — быстро заговорила Рут. — Так получилось. Я таскаю ее с собой почти двадцать четыре часа. И чувствую себя как-то… не так, как всегда. Я уже не знаю, что есть на самом деле, а что придумало мое воображение. Я не вижу разницы.

— Разницы между чем и чем?

— Разницы вообще. У меня что-то с головой. С вами такого не бывает?

— Ее облучили в лаборатории? — спросил Дрест, помолчав.

Рут кивнула.

— Извините за глупый вопрос, но разве нельзя обратиться в ту самую лабораторию?

Она покачала головой.

— Что за радиация? Знаете?

— Нейтроны. Калифорний-252.

Дрест поднялся и ушел в мастерскую, а вернувшись, показал прибор, похожий на большой телефон. Она даже испугалась, подумав, что сейчас он позвонит в полицию или даже в сумасшедший дом, но прибор оказался не телефоном. То, что ей показалось трубкой, было на самом деле ручкой, под которой находился дисплей.

— Переносной детектор, — объяснил Дрест. — Реагирует на гамма- и бета-излучение, но берет и нейтронное. Но это еще не все, сейчас принесу остальное.

Через несколько минут он подсоединил дисплей к детектору на конце телескопической рукоятки и занялся настройкой.

— Ущипните меня, я, наверное, сплю, — пробормотала Рут. — Откуда у вас радиационный детектор? Куда я попала?

Он усмехнулся:

— В нашем бизнесе без такой аппаратуры не обойтись. Мы пользуемся ею почти постоянно. Вы не поверите, но радиоактивные материалы буквально повсюду и во всем, а не только в атомных субмаринах. Возьмем, к примеру, вашу баржу…

— Моя баржа радиоактивная?

— Нет, но у вас, вероятно, есть тефлоновая сковородка. Технологический процесс предусматривает использование радиоактивности для закрепления тефлона на сковородке. Это лишь один пример. Второй — буквально все фрукты и овощи в вашем холодильнике тоже были облучены.

— Стоп! Хватит!

Он осторожно поводил детектором по картине: сначала с одной стороны, потом — с другой. Прибор мирно пощелкивал. Закончив, Дрест опустился на пол.

— Чисто. Вы сами слышали — частота сигнала не менялась, значит, ничего нет, никаких горячих мест. Довольны, а? Должен, однако, заметить, с вашей стороны было очень мило — притащить в мастерскую потенциально опасный для жизни материал.

— Я искала свою баржу. Были бы ключи, вас бы не побеспокоила.

Они оделись, забрали картину, ключи и пластинки. На выходе из мастерской им встретился мужчина, которого Дрест представил как своего брата и партнера по бизнесу.

На «Спекулянте» все было, как до затопления. Рут словно вернулась в счастливые времена, предшествовавшие знакомству со старушкой, которой она так необдуманно, не предполагая последствий, помогла перейти через улицу. Дрест уже подключил электричество. Сухо, тепло, уютно, вещи на своих местах, «Еврейская невеста» на стене, фотография родителей на столике. На обшивке никаких следов воды. Старые бархатные шторы высушены, отглажены и положены на стул. Пластинки вернулись на полку, розовый проигрыватель там, где ему и положено быть.

Чудеса, да и только.

«Его послали мне небеса», — подумала Рут.

В порыве чувств она обняла своего спасителя и тут же отстранилась.

— Не знаю, как вас и благодарить. В последнее время у меня все идет наперекосяк, а тут… очень любезно с вашей стороны.

— Я лишь делаю свою работу.

Рут наградила его улыбкой и подошла к иллюминатору. На стеклянной подвеске уже появилась тонкая сеточка паутины.

— Ну, если уж пауки вернулись, то пора возвращаться и хозяйке.

На столе в гостиной обнаружились бутылка бордо и ваза с фруктами.

— Знак любезности. Маленький сюрприз от компании. — Дрест поклонился с галантностью вышколенного слуги.

Рут нашла штопор, открыла бутылку и, погасив свет, зажгла свечу. Дрест поставил пластинку.

— Чувствуйте себя как дома, — предложила Рут. — И сбросьте эти… колодки.

Он снял кломпы. Они сели, чокнулись и молча выпили, слушая Лил Армстронг.

Дальше — лучше.

Разговоры, музыка, вино и приятная, расслабляющая обстановка.

У нее есть дом.

Она не облучилась.

И даже не одинока.

Вино, с его благоухающим ароматом дубовой бочки и давно минувшего лета, подействовало на Рут куда сильнее, чем шнапс. А может, одно наложилось на другое. Оно согревало кровь и поднимало настроение. Рут чувствовала, что достигла того состояния умеренной эйфории, которое равнозначно мудрости или философии и при котором мозг, подобно тропическому цветку, раскрывается и подставляет лепестки животворным лучам приятного общения.

Она даже не могла припомнить, когда в последний раз чувствовала себя настолько хорошо.

Даже боль в икре стала затихать. И в этом невероятном космическом танце партнером ее был Дрест.

Певцы и джазмены, которых они оба знали, имена которых отзывались одинаковым чувством: Лорел Уотсон, Бесси Смит, Валайда Сноу, Эва Тейлор, Кларенс Уильямс…

— Боюсь признаться, но у меня слабость к техно и трансу.

— С врачом не консультировался?

— Обычный для одиноких мужчин синдром. Вдруг обнаруживаешь, что тебе уже сорок и что ты далеко не молод. Вот и пытаешься обмануть время, перенимая привычки юного поколения.

— Хватаешься за соломинку.

— Хватаешься за все, что попадется.

Мысленно она уже сделала пометку — «не женат». Но к чему этот разговор? Уж не намекает ли он на что-то? Она подумала, потом подумала еще и приказала себе остановиться. Какого черта! Ей сейчас не до этого. О том, чтобы влюбиться, не может быть и речи. Других проблем хватает. Да и моральное состояние не самое подходящее. В последнее время Рут даже не надеялась, что когда-нибудь в кого-то влюбится. Надежды вредны. Надежды сводят людей с ума. Не надежда ей нужна, а двойная прививка от меланхолии и отчаяния. Другими словами, то же, что и всегда.

— В чем прелесть быть фанатом старого джаза, так это в том, что он тебя не старит, — мечтательно заметила Рут. — Это пренатальная ностальгия. Он приходит и уходит, а потом возвращается с очередной волной возрождения.

— Расскажи о себе, — попросил Дрест.

— Уже рассказывала.

— Расскажи что-нибудь еще. Прошу из чистого любопытства.

— Подожди пару месяцев, пока опубликуют официальную биографию.

Он налил еще по бокалу вина.

— Я люблю детей и животных, — начала Рут и тут же поправилась: — Не всех, конечно, а только некоторых. Когда нужно, могу быть умной. А в остальном обычная девушка, которая давно перестала удивляться и верить в чудеса.

Дрест изобразил грустного клоуна.

— А вообще, если честно, — продолжала Рут, — я стерва и дерьмо. И слишком стара, чтобы измениться.

— Моя мать всегда говорила, что измениться никогда не поздно.

— Вот как? А моя говорила так: «Если ты не заткнешься, спать пойдешь без ужина».

— Вот, значит, откуда берутся стервы.

— Ты прав. Я жертва. Я всегда говорила, что думала, а это мало кому нравится. Твою ведь баржу, наверное, еще никто не топил.

Дрест рассмеялся.

— Вообще-то однажды было. Брат — тот, которого мы встретили возле мастерской, — утопил в ванне моих пластмассовых уточек. Это случилось лет тридцать пять назад. А вообще я стараюсь держаться на плаву. Иначе нельзя. Такой у нас семейный бизнес.

— Моряк всегда моряк, — улыбнулась Рут и вдруг почувствовала, что жутко устала.

Она опустилась на пол и легла, положив под голову руки. Над ней был люк. Приближалась ночь, мало, впрочем, чем отличающаяся от серого, унылого дня. Вверху клубился туман, а в стекле отражались маленький вертикальный глаз мигающей свечи и картина — желтый гриб мимозы и атласное платье Эстер.

Медленный блюз действовал на нее как опиум. Она закрыла глаза, но музыка все продолжалась и продолжалась.

Время остановилось.

Баржа вышла из тумана.

Первым, что увидела Рут, было нефтехранилище. Дальше проступал силуэт электростанции и протянувшиеся вдоль побережья по периметру польдера ряды ветряков — огромных белых цветков с тремя лепестками и медленно вращающимися головками.

Светлячки автомобильных фар обозначали дорогу через дамбу, связывающую Северную Голландию и Лелистад. Случиться могло всякое, но в данный момент они шли прямиком к ней. При сохранении курса баржа должна была неминуемо врезаться в плотину.

Рут сжалась.

От холода стучали зубы. Над водой носился пронизывающий ветер.

— У тебя есть мобильник?

— Нет. А у тебя?

Она покачала головой.

— И что теперь? План Б?

— Надо найти ключи.

— На кой черт нам ключи? Ты же сам сказал. У нас нет руля.

— Изменить курс мы не в состоянии, но можно было бы включить двигатель на задний ход. По крайней мере сбросили бы скорость. — Дрест с сомнением посмотрел на Рут: — Есть идея получше?

— Нет.

— Так где они?

— Кто?

— Ключи.

Она выудила из кармана ключ и протянула ему.

— Этот от камбуза. Остальные были у тебя. Я же здесь по меньшей мере неделю не появлялась. Подумай. Сосредоточься. Постарайся вспомнить, где и когда ты их видел в последний раз. Что ты с ними делал?

— Наверное, открывал рулевую рубку или заходил в машинное отделение.

— В рулевой рубке их быть не может — она заперта. Изнутри ты закрыть замок не мог.

Они вместе спустились в машинное отделение.

Дверь была закрыта.

И ничего похожего на ключи.

Дрест вдруг щелкнул пальцами:

— Есть! Мастерская!

— У меня есть мастерская? С каких это пор? — съязвила Рут.

— Черт… Не мастерская… там есть такое место, возле переборки… Я чинил примус… Может быть, оставил на полке.

Они бросились вниз, едва не застряв на узкой лестнице.

Ключи действительно лежали на полке.

Дрест схватил их, подбросил в воздух и поймал на лету.

— Есть!

Они выбрались на палубу.

Открыв дверь, Дрест торопливо вставил ключ в гнездо и повернул.

Двигатель неуверенно заикнулся и умолк.

Вторая попытка.

Тот же результат.

— Боже… — прошептала Рут. — Посмотри!

Они слишком долго искали ключи. За несколько минут ситуация кардинально изменилась. Неизвестная сила — скорее всего встречное течение — развернула баржу.

«Спекулянт» больше не шел к плотине. Отклонившись влево, он устремился туда, где его ждали куда более широкие просторы.

Тревожно протрубила сирена.

Огромный контейнеровоз разворачивался к северу, беря курс на Хоорн.

— Это же судоходный маршрут, — простонала Рут. — Баржи, катера… их тут полным-полно. Нас никто и не заметит в темноте. Нам нужны сигнальные ракеты! Сигнальные огни!

— Никаких огней не будет, пока не заработает двигатель. Пожалуй, тебе стоит подумать над установкой независимого генератора.

— Обязательно внесу в план. — Она оттолкнула его от панели. — Это особый двигатель. И подход к нему нужен особенный. Черт… давненько я к нему не подходила.

Поворот…

Мотор крякнул, закашлялся и умолк.

Ничего.

Дрест моргнул и резко втянул воздух.

— Ты совсем его добьешь. Думаю, аккумуляторы уже разрядились.

Еще один гудок, уже ближе.

Создавалось впечатление, что баржу затягивало в гигантский водоворот, образовавшийся в месте встречи двух течений — сначала «Спекулянт» тянуло к берегу, потом стало уносить на северо-запад.

Огней становилось все больше — оранжевых, красных, голубых.

Нефтехимический завод — с огромными хранилищами, обнесенными проволочными ограждениями компаундами и переходными мостиками — оказался вдруг гораздо ближе, чем был еще пару минут назад.

У длинного, глубоко вдающегося в канал мола, заканчивающегося нагнетательным патрубком, скопилась целая флотилия ставших на якорь барж. Рут они казались громадными черными чудовищами, в два-три раза больше «Спекулянта», с мерцающими на носу сигнальными огнями. Никаких признаков человеческой активности она не заметила.

Суда выглядели покинутыми.

Рут прижалась к штурвалу. Руки у нее дрожали, на месте сорванного ногтя запеклась кровь. К горлу подступила тошнота.

Сомнений не оставалось: «Спекулянт» шел прямо на небольшую флотилию.

— Что на них? — выдохнула Рут.

— Не спрашивай.

— А я спрашиваю, черт бы тебя побрал! Что там?

— Это грузовые суда. — Ей совсем не понравился его тон. — На них перевозят сжиженный газ. — Он повернулся к ней и хрипло спросил: — Послушай, у тебя есть спасательные жилеты?

Рут уставилась на него.

Не может быть!

Возьми себя в руки.

Она вставила ключ в гнездо зажигания и попыталась сосредоточиться, сконцентрировать всю свою волю, собрать ее в кулак…

Вспомни, Рут…

Вспомни Маартена.

Вспомни Девентер и новенький, стовосьмидесятисильный двигатель «Детройт». Вспомни сияющую улыбку на лице Маартена, когда он повернул ключ в первый раз. Он стоял рядом с тобой, в этой самой рубке. Он обнял тебя за плечи и прижал к себе. Счастливый, как мальчишка, получивший новую игрушку, и совершенно неотразимый. Чух-чух-чух, чух-чух-чух…

Эй, на палубе! Мы будем резать волны!

В тот миг ваши сердца бились как одно в такт радостному стуку мотора.

Вспомни, Рут, только вспомни…

В конце концов все будет хорошо…

— Давай, — шепнул ей Маартен. — Попробуй еще разок.

Она взглянула на него — мальчишку в очках и с поднятым воротником. Запах пороха… бледная, бесплотная улыбка.

Она повернула ключ против часовой стрелки, выдержала паузу и резко, одним движением, повернула вправо.

Двигатель всхрипнул и заурчал.

В рубке вспыхнул свет.

«Спекулянт» ожил. Задрожал, наливаясь новой силой. Завибрировал, словно скрытый в глубине его орган взял тайную, запрещенную басовую ноту, способную обращать в руины старинные соборы.

А мир уже выходил из-под контроля.

— Реверс! — кричал Дрест. — Дай задний ход!

Странно — двигатель работал, но баржа шла вперед на полном ходу.

Что еще за реверс?

Свободное падение… ветер шумит в ушах… и сладкое осознание обреченности, как густой привкус вина на нёбе.

Рука ее хотела схватить рычаг, передвинуть, дать задний ход, но Рут лишь смотрела на него как зачарованная.

Маартен исчез, но его улыбка осталась. Повисла в воздухе, над штурвалом. Прощальный подарок — улыбка без лица. Она говорила с ней. Подсказывала, что делать.

Расслабься, детка, — пусть все идет как идет…

Не тревожься, малышка.

Не печалься.

Все будет прекрасно, вот увидишь.

Рут тоже улыбалась, но что-то внутри нее кричало, что все не так, все очень-очень не так. Что-то убеждало: есть другой путь, есть выход.

Пронзительный гудок клаксона… громкий… близкий…

Рут взглянула на Дреста.

Он непонимающе смотрел на нее.

Улыбка растаяла.

Поры выдавили холодный пот.

Сколько у них еще осталось?

Дрест оттолкнул ее от штурвала. Он что-то кричал, но она не понимала.

Снова клаксон. Совсем рядом.

Она вздрогнула.

Там был кто-то еще. Параллельно с баржей, едва не касаясь ее бортом, мчался легкий катер. Вот он ударился о корпус «Спекулянта»… отскочил, как детская игрушка… завертелся… и снова устремился в погоню…

— Прыгай! — крикнул Дрест, толкая ее к борту.

Рут посмотрела вниз. Метра три, не меньше. Человек за штурвалом махал ей рукой. Она узнала его — брат Дреста.

— Прыгай!

— Боже… Нет! Не могу! — У нее уже кружилась голова.

Катер бросило на баржу. Что-то треснуло… сорванный леер полетел в воду.

— Прыгай! Прыгай!

Момент был упущен. Катер отстал.

Рут вспомнила вдруг о картине. Она осталась в салоне. Надо бы спуститься, забрать… Боже, о чем она думает!

Мой дорогой Корнелис…

Жизнь, Рут… жизнь дороже вещей…

Воздух наполнился грохотом.

Дрест схватил ее за руку и снова подтолкнул к перилам. Он смотрел не на нее — вниз. Ждал еще одного момента.

Она вдруг перестала упираться. Тело согласилось подчиниться чужой воле. Колени подогнулись, как сжатые пружины. Боль пронзила икру. Что-то толкнуло ее в спину и…

Она была уже в воздухе — падала, летела…

Но какой же он маленький, этот прямоугольник палубы!

Она никогда на него не попадет… промахнется… уйдет под воду…

Море поглотит ее…

Боже, дай нам сил…

Господи, спаси и сохрани…

Ноги не выдержали силы удара и подкосились.

Рядом упало что-то еще, тоже тяжелое.

Катер сбросил скорость и взял в сторону, высоко задрав нос. Мотор выл на пределе сил. Дрест… Он схватил ее за воротник и бросил лицом на мокрую палубу.

Носом о доски.

У нее не осталось места, которое бы не болело.

И все же Рут повернула шею и одним глазом взглянула на мир.

Она увидела широкую корму «Спекулянта», бурлящий белый след и свет в пустой рулевой рубке. А впереди — высоченный борт нефтеналивного судна…

Шанс еще оставался — проскочить, увернуться, — но с каждым мгновением этот шанс безнадежно ускользал, сводя вероятность к нулю, пока наконец от него не осталось ничего, кроме последнего короткого безмолвия.

Сначала она ощутила жар — ударная волна бросила в их сторону обжигающий вихрь пламени.

Потом был свет — громадная желтая ракета метнулась ввысь, оставляя за собой хвост черного, чернее самой черной ночи, густого клубящегося дыма. Запах взрыва ударил в нос. Вспышка заполнила весь мир.

Рут обхватила руками голову, словно запечатывая ее герметической печатью, и вжалась в палубу.

По обнаженной коже — на голенях, шее и руках — прошелся беспощадный огонь.

Маартен послал ей прощальную улыбку.

В маленькой унылой комнате взорвался букетик мимозы.

Они убрались достаточно далеко от еще бушующего пожара. Воздух стал прохладнее. Стемнело.

Рут подняла голову и встретилась взглядом с Дрестом.

Он накрыл ее руку своей.

— Мне так страшно.

— Бояться нечего. Все позади.

— Дело не закончено.

— Закончено.

Она покачала головой и закрыла глаза.

— Ты не знаешь. Ты не знаешь, что еще может случиться. Есть кое-что похуже — и оно не остановится.

— Ты знаешь, кто это сделал?

— Я чувствую его, но пока не вижу лица. У меня в голове звучит его голос, я ощущаю его злость. Ему требуется помощь. Его душа отравлена.

— Страх не бывает бесплотным. Найди его.

— Тот, с кем я хочу встретиться, либо призрак, либо демон. Он — моя собственная черная тень. Он вызревает во мне. Я должна выносить его. Отложить и уничтожить яйцо зла.

— Действуй. Сделай это. Иначе он останется в тебе и будет отравлять изнутри. Выгони его. Вытащи на свет.

Рут перекатилась на спину, вытянула руки над головой и глубоко вдохнула холодный ночной воздух.

Покой был недолгим.

Вертолет… Сирены… Огни… Машины на набережной… Люди…

Катер пришвартовался в том самом месте, где стояла когда-то ее баржа.

Фельдшер помог Рут дойти до «скорой», где у них проверили пульс, измерили температуру и давление. Рут перевязали палец. Смазали мазью ногу.

— Здесь болит?.. А здесь?.. А здесь?..

Сквозь толпу любопытных пробился белый «фиат-панда». Дверца открылась. Из машины появилось что-то знакомое: кремлевская шапка, черные круги под глазами, оттопыренная нижняя губа.

— Привет, Смитс, — дрожа от холода, бросила Рут. — Все еще хотите жить на барже?

— Нет, передумал. — Он подошел ближе и, наклонившись, спросил: — Вы в порядке?

Она не ответила.

Смитс повернулся и сделал знак кому-то в машине. Другая дверца открылась. Черная, отороченная мехом куртка-«бомбер», рубашка с галстуком, пилотка… Бьянка Вельтхузен поправила ремень, сдвинула кобуру на крутом бедре и подошла к ним.

— Я поговорю с вами попозже, — сказал Смитс, — а пока о вас позаботится Бьянка.

— Куда мы можем пройти? — Рука в перчатке мягко легла на плечо Рут.

— В ангар. У Дреста там мастерская.

— У Дреста?

— Да, это парень, который ремонтировал баржу.

Бьянка вопросительно посмотрела на нее.

— Их было двое. Один хороший — он починил баржу. Второй плохой… — устало и немного путано объяснила Рут. — Дрест — хороший.

Они обе повернулись и посмотрели туда, где продолжался пожар. С берега огонь казался совсем не страшным и маленьким, не больше золотого факела на пилотке Бьянки.

— Вы дрожите. Замерзли? Надо согреться.

— Надо.

Бьянка обняла Рут за плечи:

— Вы еще не понимаете, как вам повезло.

Рут горько усмехнулась:

— Да уж, повезло. Еще немного, и я буду самой везучей девчонкой на кладбище.

Половина двенадцатого.

Неудивительно, что книжный магазинчик мистера Муна на Принсенграхт встретил их закрытыми ставнями и запертой дверью. Рут раздраженно стукнула кулаком по решетке и выругалась. За темным стеклом просматривались пыльные фолианты, стеклянные маятники на золоченых цепях, рунические камни, медные статуэтки Будды и разложенные веером колоды карт Таро, стоически дожидающиеся своего часа. Рут наградила пинком каменную ступеньку, перешла на другую сторону улицу, постояла подбоченясь и решительно вернулась к крылечку.

Бьянка наблюдала за ней из припаркованной на углу Блоемграхт машины.

Мистер Мун жил в квартире над магазином, но отдельного входа не имел. Пройдясь взад-вперед, Рут отошла на несколько шагов и остановилась на середине вытянувшейся вдоль канала мощеной улицы. Желтоватый туман повис в воздухе змеящейся синусоидой. За тюлевыми занавесками горел свет. У нее был телефон, но позвонить она не могла — «мистер Мун» существовал только в ее воображении, его настоящего имени Рут не знала, а номер своего телефона хозяин магазина не афишировал, справедливо, наверное, полагая, что получить такого рода информацию любой адепт оккультизма может неким привычным эзотерическим способом.

Она сунула в рот два пальца и свистнула.

Не прошло.

Подобрав под деревом пригоршню мелких камешков, бросила их в окно второго этажа.

Сработало.

В окне появился силуэт мистера Муна — круглая, как пляжный мяч, голова балансировала на напоминающем раздувшийся дирижабль туловище. Он поднял раму и рискованно наклонился вперед:

— Кто там? Убирайтесь, а не то я вызову полицию.

— Это я, — отозвалась Рут.

Мистер Мун повернулся к кому-то в глубине комнаты, что-то сказал и снова высунулся из окна:

— Я вас не знаю. Что вам нужно? Знаете, какое время?

— Это я, Рут. Рут Браамс. Здесь раньше стояла моя баржа. Помните? Прошу извинить, но мне нужно срочно с вами поговорить.

Голый дворик между двумя корпусами типичного для Амстердама дома на канале. Рут как будто вернулась туда, откуда пришла. Впрочем, чего еще можно было ждать?

Все знакомое.

Она напомнила себе, что находится на вражеской территории и — что еще важнее — не имеет никакого права здесь быть. Ее запросто могут обвинить в незаконном вторжении и еще Бог знает в чем.

Прогулка по краю пропасти.

На темном фоне выделялось тускло освещенное окно второго этажа. Старик был в спальне. Другой — Эрланд, слуга, швейцар, посыльный или кто там еще — околачивался в полуподвале. Такой вывод напрашивался сам собой — ведь именно там она видела свет.

Что привело ее сюда? Зачем она пришла? Сказать, что раскрыла его секрет? Потребовать? Пригрозить?

При одной мысли о нем — тяжелом, неповоротливом, с волосатой шеей, полуопущенным веком — и его безумных сообщениях по спине побежали мурашки. Однако же дело нужно довести до конца. Распахнуть окно и выгнать смертельный газ, медленно отравляющий ее душу.

Задняя дверь была открыта.

Рут вошла в дом.

Она оказалась в конце длинного коридора, который видела, когда приходила в этот дом с предложением купить чужие художественные творения. Большая комната, в которой ее принимал Эммерик, была темна, а вот на уходящей вниз лестнице лежала узкая полоска света.

Рут прислушалась.

Вверху — движение. Внизу — тишина. Но это еще ничего не значило. Он мог просто сидеть в кресле. Мог лежать в постели. Смотреть в потолок или даже сквозь потолок — на нее.

Ни звука. Ни шороха, ни скрипа, ни дыхания.

Она ступила на лестницу. Шаг. Еще один. Еще… Старое дерево громко заскрипело.

Рут замерла.

Ничего.

Если Скиль-младший там, то почему не вышел на шум? Значит, его там нет?

Оснований для такого вывода было мало, но инстинкт подсказывал: да, его там нет.

Может быть, он тоже спит наверху?

Люди испускают силовые волны, проходящие за границами видимого спектра. Здесь этих волн не было. Воздух вибрировал пустотой.

Рут прокралась вдоль стены вниз и толкнула дверь. Кухня — плита, тостер, мойка, люк в стене. За кухней длинная, с низким потолком комната — в одном конце кровать, в другом письменный стол.

Рут продвинулась дальше. Она уже не сомневалась — он или ушел, или находится где-то в другой части дома. Сковывавшая руки и плечи тугая лента напряжения немного ослабла. Уровень тревоги понизился с красного до оранжевого. От усталости ее пошатывало. Но что делать, если он вернется? Путей для отступления было два: передняя дверь или через коридор в туннель. В замке торчал ключ. Рут повернула его, приоткрыла дверь, выглянула и закрыла. Теперь она уже не чувствовала себя загнанной в угол кошкой.

Рут прошла в комнату, села за стол и огляделась.

Книги, компьютер, аккуратно прибранная кровать, на рамке для сушки — тщательно выглаженные и сложенные брюки. Пальто-«честерфилд» и знакомая шляпа на вешалке — как будто приодевшийся призрак замер в глубоком раздумье. Шляпа и пальто не иначе как позаимствованы из гардероба Сандера. На столе выложенные в ряд ручки и карандаши, выровненная по углу корзина для бумаг. Женщины всегда обращают внимание на такие немаловажные детали.

Все выдавало человека аккуратного, методичного и столь же скучного и невыразительного, как и его голос и внешность. Зануда и педант.

Она заглянула в ящики.

Скрепки, степлер, точилка для карандашей — обычный набор средней руки администратора.

Весело…

Может быть, она ошиблась? Приняла его за другого? Выстроила теорию, исходя из неверной посылки?

А впрочем, чего она ожидала — хаоса? Да, здесь не было булькающих перегонных кубов, чаш из человеческих черепов, дыбы и пыточных инструментов. Да, чудес и сюрпризов здесь было не больше, чем в приемной у дантиста.

Но не все оказалось так просто, когда за первым уровнем восприятия открылся второй. Оглядевшись еще раз и уже пропуская мимо внимания очевидное, Рут быстро обнаружила подтверждение своих первоначальных предположений. На ламинированных полках стояли труды по алхимии, внушительные тома на латыни, книги по финансам, программному обеспечению, голландской истории и религии.

Она пододвинула корзину для бумаг.

Домашние счета, а между ними деловая переписка: проспекты развития портовой зоны, предложения от подрядчиков и поставщиков оборудования. Все бумаги имели отношение к одному конкретному объекту — зернохранилищу на острове Ява. К циркулярному письму с планом подъездных путей и будущего моста прилагался список примерно из двадцати адресатов, предположительно инвесторов. Одним из них был Скиль, другим, что неудивительно, — Камерон. Наткнулась она и на фотографию: Эрланд Скиль и Камерон с поднятыми бокалами и улыбками на лицах, а над головой у них гигантская стрекоза из папье-маше.

«Нефритовый берег»…

Картина начала проясняться.

Уж не умышленно ли Камерон передал ей тот спичечный коробок? Скорее всего нет: зачем ему указывать ей на одно из своих излюбленных мест отдохновения? Разве что в расчете на как бы случайную встречу в оном питейном заведении с некоей госпожой Рут Браамс. Но поскольку таковое рандеву не состоялось, то и предположение это не имело под собой достаточных оснований. Да и кто пойдет куда-то лишь по зову рекламы на спичечном коробке? Нет, вероятно, в данном случае коробок оказался просто фирменным знаком судьбы, зачастую соединяющей людей самым непостижимым образом.

Ясно одно: Камерон, несомненно, знал, кто она такая. Он общался с Кидом; он бывал с ним у Лидии; он отслеживал связи Жожо. И еще Камерон остро нуждался в деньгах. Ему стало известно, что картина Йоханнеса может принести кругленькую сумму. А еще он знал, что старушки долго не живут. Возможно, через Скиля Камерон проведал и о первом завещании Лидии, по которому все доставалось Томасу Спрингеру. Тот же источник, по-видимому, сообщил ему и о втором завещании. В таком случае не Камерон ли организовал приглашение Рут на вечеринку? Нет. Вечеринка была шестого февраля, Бломмендааль приходил к Лидии первого, а разговор с Жожо состоялся еще раньше. Главное то, что Камерон знал о связи Рут со старушкой.

Вот он, старый ржавый ключ ко всей этой головоломке.

Камерон держал ситуацию под контролем. Он предусмотрел несколько вариантов. Предположим, Скиль проигрывает дело и картина достается Лидии. Тогда в игру вступает запасной Томас Спрингер. А он — как и Лидия ван дер Хейден — тоже не долгожитель. Он ведь тоже — это дошло до нее только сейчас — одна из жертв той давней авиакатастрофы. Как и многие другие, Томас жил в Бийлмере, когда 4 октября 1992 года на пригород свалился самолет «Эль-Аль». Обедненный уран проник и в него, потихоньку сокращая отпущенный бедняге жизненный срок. Жожо как-то упомянула, что Томас нездоров. А уж Камерон знал об этом наверняка.

Но как получилось, что он так много обо всех знал?

А вот как — его источником был Эрланд, Скиль-младший.

Сам по себе Камерон ничего не представлял, он лишь мог бывать там, где не показывался Скиль.

Значит, за всем стоит Эрланд.

Ох, Лидия, ну почему я тебя не слушала?

Эммерик Скиль ушел из алмазного бизнеса и занялся промышленными инвестициями. Сын пошел по его стопам. Отец и сын — семейное предприятие. А может, они братья? Она подумала с минуту, поиграла с этой идеей, как Принчипесса с бумажным шариком, и решила — нет. Слишком велика разница в возрасте. Хотя… Нет, нет. Предприятие называлось «Скиль и сын», в этом она могла бы поклясться. И вот сын задумал отделиться, сыграть в свою игру. Вместе с Камероном он сделал ставку на строительство моста к острову Ява. Скорее всего они купили на острове землю, потому что после завершения проекта цены на тамошнюю недвижимость взлетели бы до небес. Но строительство заморозили, проект стал пробуксовывать, а кредиты ведь надо отдавать, да и налоги на землю еще никто не отменял. Парочка качала воду из высохшего колодца. Им срочно требовались деньги. И вот тут на сцене появляется Йоханнес. Прибери к рукам первую в мире фотографию, дай информацию в прессу, толкни находку за кучу презренного металла — и можно смеяться до конца своих дней.

Прикосновение Мидаса…

Рут понимала, что это всего лишь предположения, но ее гипотезу подтверждали факты.

Эрланд и Эммерик были постоянно на ножах — ей самой довелось стать свидетельницей одной из сцен. Еще один пример деструктивного симбиоза, весьма сходный с той классической ситуацией, участниками которой были Скиль-старший и Лидия. Эммерик, очевидно, сидел на кошельке и не слишком баловал отпрыска. Достаточно посмотреть на эту комнату — в полуподвале, скудно меблированную, — вовсе не напоминающую дворец жирного плутократа.

Естественно, Эрланд хотел вырваться на волю. Естественно, ему осточертело извиваться под каблуком деспотичного старика. Он увидел свой шанс в совместном с Камероном предприятии. Все или ничего. Свобода или смерть. И тут… А кто это ставит подножку всем нашим планам?

Милашка Рут.

Старушка Chikenshit собственной персоной.

Хренов искусствовед… положила глаз на картину. Уяснила, что к чему. Втерлась в доверие к старушке Лидии. И подбирается все ближе. А старая курица раскисла от внимания и ласковых речей и уже готова передать чертовой стерве все состояние. Томас отправлен в отставку. Тучи сгущаются…

Итак, Рут вставляет палки в колеса. Из-за нее колесо коммерции крутится впустую. Собака на сене. Выскочка.

Рут понимала, что чувствовали эти двое. На их месте она бы тоже не обрадовалась появлению конкурента. И приняла бы меры, чтобы избавиться от лишнего наследника.

Однако в безупречной в прочих отношениях логике рассуждений двух компаньонов зияла огромная прореха. Милашка Рут вовсе не пиявка ненасытная и не охотница за одинокими старушками. Она — святая простота, невинная душа, девушка, живущая на барже. Ей ничего не надо. Ей не нужны проблемы. Она хочет только одного: чтобы ее оставили в покое. Во всем виновата Лидия. Рут ни при чем. Лидия втянула ее во всю эту неразбериху. И что в результате? Бедняжка Рут потеряла работу, дом, лишилась кредитной карточки и часов. Не осталось ничего, кроме здравого ума, который, возможно, как раз в этот момент пакует свой самсонитовый чемоданчик, готовясь к долгой, продолжительной реабилитации.

Зачем, Лидия?

Зачем?

Теперь ведь даже чертова картина, и та покоится в морской пучине вместе со всеми ее надеждами и домом; обгоревший, оплавленный кусок меди, ставший приютом для подводной живности.

Если бы Лидию не пустили тогда в Государственный музей.

Если бы случай не свел их на улице.

Если бы она не была искусствоведом.

Если бы, если бы, если бы…

Если бы у идиотки Рут были хотя бы куриные мозги — да она бы давно умчалась куда подальше…

Так нет же. Вместо этого притащилась в чужой дом. Зачем? Получить от жизни еще один болезненный урок?

Что-то было не так.

Что-то не складывалось.

Она подняла голову. На стенке шкафчика красовалась почтовая открытка из США. Подпись под картинкой гласила: «Другой Питсбург».

Громкий механический щелчок и последовавшее за ним громыхание вывели ее из раздумий.

Рут вскочила и прижалась к стене. Метнулась к двери. Остановилась. Повернулась. Шум приближался. Что-то задребезжало. И тишина.

Где-то она слышала нечто похожее. Где? В комнате наверху.

Кухонный лифт.

И действительно, в люке появилась тележка с подносом, на котором стояла грязная посуда. Остатки картофельного пюре, тефтели в соусе, графин красного вина, на дне которого упокоилась жирная черная муха. Эй, где там шеф-повар и посудомойщик?

Итак, старик наверху, а молодежь гуляет…

Но время-то уже позднее. Пора бы ему и вернуться.

Она взялась за дело с удвоенной энергией. В одной коробке обнаружилась старая фотография Лидии и всего семейства ван дер Хейденов: Сандер, Аша и остальные. В другом — два написанных на немецком и подписанных Алоизом Мидлем письма. Рут сунула их в карман.

И вытащила носовой платок.

Недожаренные остывшие тефтели уже начали отравлять атмосферу. Рут с удовольствием умылась бы, но об этом нечего было и думать. Комната действовала на нее угнетающе. Копание в чужих бумагах ничего не прояснило.

На столе дремал компьютер.

Рут ткнула пальцем в клавишу, и он проснулся.

На экране появилась заставка: загорелые боги и богини катились на роликовых досках по бесконечной набережной вдоль раскинувшихся под знойным небом пальм. Названия папок и файлов не обещали ничего интересного — «Мои документы», «Счета», «Таблицы», — Рут же хотела заглянуть в почту. То, чем он пользовался, отправляя свои сатанинские письма, должно было быть там. Если, конечно, он не удаляет отправления. Хотя, судя по идеально выстроенной иерархии виртуального рабочего стола, такой ничего выбрасывать не станет. В этом отношении Эрланд был сродни Лидии — Хранитель Мусора.

Пока она искала браузер, внимание ее привлек другой значок.

Щелчок — и на экране открылось окно веб-камеры.

Картинка была монохроматическая и неподвижная. Слабо освещенная комната. Тона серые, почти лишенные контраста. Рут ткнулась носом в экран — не помогло. Откинулась на спинку стула — лучше. Она видела неприбранную, бугристую кровать, книжный шкаф, постер и распятие на стене.

На кровати появился темный шарик.

Не шарик — котенок.

Но ведь это же…

Комната Лидии. И наблюдение шло в режиме реального времени.

— О Господи… — прошептала Рут.

Маленькая, с низким разрешением камера находилась где-то вверху, в углу комнаты. Кто бы мог подумать? Она никогда не замечала ничего подозрительного. Впрочем, Рут и в голову не приходило проверять ламбрекены и карнизы на предмет обнаружения «жучков» и прочих шпионских штучек. А как же другие комнаты? Ее, например? Она просмотрела контекстные меню, однако ничего не нашла.

Вил на мир из одного окна.

Его интересовало только то, что лежало там, под одеялом.

Рут тихонько свистнула и принялась за ноготь.

Нет, дело было не просто в соперничестве из-за картины. Конечно, она подозревала это и раньше, едва ли не с самого начала. Здесь не просто пересматривали историю или безжалостно сводили счеты со старыми обидчиками — хотя присутствовало и это. Здесь в основе лежало что-то другое, что-то глубоко личное. В человека как будто вогнали клин, расколовший его надвое, так что одна половинка целого уже не имела никаких контактов с другой. В таких обстоятельствах разум становится уличной девкой. Сердце либо умирает, либо пути к нему перекрывают слуги дьявола. Рут хотела проникнуть дальше, отыскать за жуткими последствиями тот исходный пункт, то крохотное повреждение, которое и спровоцировало постепенный, прогрессирующий душевный некроз. Он говорил с ней загадками, сообщая свой невыразимый, может быть, постыдный секрет через цитаты, заимствованные из алхимических книг мистера Муна.

Света в доме не было, поэтому Рут пришлось воспользоваться фонариком.

По коридору — и в комнату Лидии.

Подушка свалилась с кровати и лежала на полу. Голова спящей покоилась на матрасе. Будить старуху не хотелось, и Рут не стала возвращать подушку на место.

Висящее на стене распятие, казалось, испускало в темноте призрачное зеленоватое мерцание. Принчипесса при появлении Рут встала, потянулась и снова свернулась в углублении у коленей хозяйки. Тишину нарушало только ритмичное дыхание котенка.

Рут пододвинула стул и села.

Она чувствовала себя полностью опустошенной.

Еще недавно в голове вертелись тысячи мыслей. Сейчас не осталось ни одной. Все они улетели куда-то, оставив пустую, выпотрошенную оболочку.

Несколько минут назад она точно знала, зачем возвращается в этот дом. Теперь былой уверенности как не бывало. Вместо того чтобы думать, она просто смотрела на Лидию — на растрепанную прядь седых волос, длинную линию скулы, резко очерченный нос, твердый подбородок. Левая рука выскользнула из рукава ночной сорочки и безжизненно свисала с кровати.

К концу от нее осталось так мало.

Механизм, созданный, чтобы выжить, а потом умереть. То, что не убило, сделало ее сильнее и в то же время, как ни парадоксально, слабее, как если бы слабость была силой, а сила слабостью.

Лидия была парадоксом. В ней смешалось все: сила и слабость, ложь и правда, смелость и отчаяние. Она была и архитектором, и разрушителем себя самой. В семенах, что мы высеиваем, — семена самоуничтожения.

Что-то было не так.

То, что лежало на кровати, не было Лидией ван дер Хейден.

Но тогда кто, какое чудовище заняло ее место?

Принчипесса перестала урчать, и паузу заполнила тишина.

Рут встала и склонилась над кроватью.

Одеяло не шевелилось. Холмик был неподвижен.

Рут наклонилась к лицу.

Кожа на щеках отливала ровным зеленоватым блеском. Сами щеки ввалились, как маленькие гамаки.

Рут подняла с матраса волосок и поднесла к носу старухи.

Ничего.

Но разве такое возможно? Или Лидия поднялась и ушла, оставив вместо себя это странное подобие? Разумеется, ничего такого с ней случиться не могло. Бэгз была из прочного материала. За внешней оболочкой таилась сила. Такие не умирают. Это всем известно.

Рут подняла ее руку и отпустила.

Рука упала без малейшего сопротивления.

Она присела на край кровати и погладила спящую Принчипессу.

Вот и все. Лидия ушла.

Их последними словами были слова, исполненные злости, обиды и раздражения.

Каждое расставание — маленькая смерть. Последний миг должен быть мигом примирения и доброты. Она забыла эту простую истину. Злость и гордость взяли верх над сочувствием и пониманием. Время для исправления сделанного ушло.

Почти восемь десятилетий, а закончилось все вот так. Она хотела серьезности и торжественности. Смерть — как-никак большое событие. Она хотела обставить ее соответствующим образом. Не смогла. Не успела.

Свеча просто погасла от дуновения ветерка.

Свет выключили щелчком выключателя.

Чувство сожаления и раскаяния прошло. Рут вдруг стало легко и покойно, как будто Лидия, уходя, прихватила с собой все ее проблемы и заботы.

Судя по выражению лица, боли не было. Смерть для нее была сродни сну — долгому, вековому сну, сну без пробуждения.

— Прощай, Лидия, — сказала Рут.

И погладила ее по лбу.

Что-то шевельнулось.

Она повернулась и посмотрела на лежащую на полу подушку. На подушке были отчетливо видны две вмятины.

— Я о многом думал, Chikenshit, — сказал голос у нее за спиной. — У нас с тобой много общего.

Рут вздрогнула — в дальнем, темном углу комнаты сидел человек.

Эрланд Скиль.

— С Лидией? — спросила она и не узнала собственный голос.

— И с ней, и с другими. Мы все не похожи друг на друга, но по сути одинаковы. Как сказано в старинных книгах, люди — это огонь, воздух, земля или вода. Влага и сушь, холод и жар. Но каждый потенциально дремлет в других.

Сырость на ковре.

Не подумала.

Он все время был здесь.

Он знал, где она.

Но чего ей бояться? Аморфного существа, втиснувшего свое раздавшееся тело в смертное кресло Сандера? Какого-то торгового агента, дворецкого, слуги? Бесстрастный, сдержанный голос, неторопливые манеры… Перед ней был исполняющий некие обязанности чиновник. Но какие именно обязанности он исполнял?

Не забывай, он твой враг. Твой демон. Без рогов, без хвоста, но тем не менее именно он сделал все, чтобы положить конец ее пребыванию в мире живых. Одно лишь его присутствие парализовало ее волю. Спасти могли только слова.

— Лидия была вашей матерью. — Рут не собиралась говорить и даже удивилась, что эта способность еще осталась с ней, включившись в нужный момент, как аварийная система самосохранения.

— Можно и так сказать.

— Иначе не скажешь.

Он откинул голову, словно принюхиваясь к чему-то.

— Она мало что знала о беременности, родах и, самое главное, о кормлении ребенка.

— Вы никогда не разговаривали с ней.

— Однажды, когда был мальчишкой. Я позвонил ей и сделал вид, что ошибся номером.

— И все? — Рут прокляла себя за предательскую дрожь в голосе и попыталась компенсировать слабость, добавив решительности. — И больше никогда?

— Она бы не захотела со мной разговаривать. Ты и сама должна это понимать. У тебя было время хорошо изучить ее. Послушный сын не пойдет против воли матери.

Какой прямо-таки летаргический голос.

Уж не выпил ли он?

Эрланд положил руки на подлокотники, расправил плечи и откашлялся.

— Попробую объяснить. Ты уже знакома с тем, как выражали мысли в старину. И может быть, поняла, куда шла древняя наука. Lapis infernalis. Инфернальный камень — это камень отражения. Овладев им, мы понимаем, что он способен отражать наш истинный образ. Истинный образ происходит из двух вещей и одной вещи, скрытой в третьей. А что такое жизнь? То же самое. Соединение двух субстанций, порождающее третью. Есть два пути соединения: правильный и неправильный. Lapis, ut infans, lacté nutriendus est virginali. Камень, как и ребенка, должно питать молоком девы. Это правильный путь.

— А неправильный?

— Это ее.

По мостовой проехал, дребезжа, грузовичок.

Рут посмотрела на Лидию.

— В царстве сем ничто не родится и ничто не всходит. Падшие ангелы обучили нас этому искусству.

Она покачала головой:

— Перестаньте. Неужели вы действительно верите в такую чушь?

— Пожалуй, да. Верю, что где-то в природе есть чистая материя, которая при прикосновении обращает несовершенные тела в совершенные.

— И вы знаете, что это за материя?

— Нет. А ты? Мы все пытаемся сбалансировать элементы. И все в итоге терпим неудачу.

Принчипесса поднялась и обнюхала губы умершей.

Рут махнула на нее рукой и сама удивилась, что ее тело снова функционирует.

Она даже вздохнула.

— Мне жаль вас обоих. Правда. И, если вы не заметили, в ваши личные дела я вмешиваться вовсе не собиралась. Это произошло случайно. — Рут покачала головой. — Отчасти вы и сами виноваты. Лидия пригласила меня к себе, когда вы затопили мою баржу. Могли бы догадаться, что она так и поступит.

Похоже, ее слова задели за живое. Эрланд заерзал.

— Да, не предусмотрел. Думал, у тебя есть друзья и ты остановишься у них. Если, конечно, выживешь. Не мог и представить, что она зайдет настолько далеко, отринет свой эгоизм и захочет разделить с кем-то… — он скользнул взглядом по стенам, потолку, — этот отвратительный мавзолей. Не скрою, меня это удивило. Передо мной словно мелькнуло видение того, какой матерью она должна была бы быть. В действительности же внутри у нее все давно угасло. Я, однако, готов поверить, что ваше сближение было, возможно, не делом случая, а частью некоего высшего замысла. — Он поднялся и, сложив за спиной руки, подошел к окну. — Сведение двух субстанций. Из этого что-то получается. Жизнь… или смерть.

От каждого его движения, от каждого слова Рут бросало в дрожь.

Теперь наконец ее страх обрел форму и плоть.

Он был одним из тех — пустынников, мореплавателей-одиночек, отшельников и святых, — чья пустота жизни заполняется изнутри.

У нее было два варианта.

Попытаться разговаривать с ним на понятном ему языке. Тянуть время. Шпион, знающий пароли, мог бы найти вход и выход. Но она скорее всего оступилась бы уже после первых шагов, возбудила подозрения и приблизила развязку.

Или направить его в мир фактов, туда, где слова имеют более или менее устойчивое значение. Жил ли он в таком мире? Знает ли он его?

Какой он видит ее? Что представляет она собой в его глазах? Рут надеялась, что знает ответ. Но…

Он на мгновение оглянулся, подняв бровь, как выпрашивающий косточку пес, и снова отвернулся к окну.

И тогда Рут поняла.

Он убил Лидию.

Он раздумывает, что делать со мной.

Передняя дверь…

Успею ли добежать? Успею ли справиться с задвижкой и цепочкой? Или дверь заперта только на ключ?

Скорее всего Скиль закрыл дверь сам. На сей счет сомнений уже не осталось. В конце концов, он ведь ждал ее. А значит, подготовился. Такой — осторожный, предусмотрительный, терпеливый — ничего не упустит.

А если…

В кармане у нее лежал телефон. Вытащить его Рут не могла, но был другой способ. Бьянка сказала, что ввела в память свой номер.

Но как его найти?

Она провела пальцем по кнопкам и осторожно нажала на одну, полагаясь на тактильную память и надеясь, что функция звукового набора, как обычно, отключена.

Есть!

Теперь выйти в список.

Шаг вправо.

Поиск.

Шаг влево.

Развертка.

Снова влево.

Где искать?

Бьянка Вельтхузен…

«Б» или «В»?

Если «Б», то шаг вниз, после «Аалдерсов».

Если «В», то шаг вверх, к концу списка.

Только бы не ошибиться. Нет ли у нее кого-то еще на две первые буквы алфавита?

Вроде бы нет.

Итак, «Б» или «В»?

Скорее «Б». Бьянка хотела, чтобы Рут воспринимала ее как подругу, может быть, даже больше. С другой стороны, следуя формальной логике полицейского, она могла выбрать не имя, а фамилию.

Так что же? Коп или подруга? «Б» или «В»?

Бьянка… Добрая и внимательная, заботливая и сочувствующая. Шаг вниз.

В комнате стало тихо.

Рут услышала писк телефона. И сжалась.

Услышит или нет?

Надо говорить. Не только для того, чтобы заглушить голос Бьянки, если она ответит, но и для того, чтобы дать ей понять, что происходит. Определится ли у Бьянки номер? А если нет?

Надо говорить. Надо дать Бьянке наводку. Но что сказать?

— Лидия любила Сандера, разве нет? До самой его смерти… да и после, если уж на то пошло.

— Алло? Алло? — Голос был едва слышен, но Рут все же закашлялась, чтобы замаскировать его.

Голос определенно женский, но Бьянки ли?

— Алло? Алло? Кто говорит?

Она снова закашлялась.

Пауза. Связь оборвалась.

Теперь помощи ждать не от кого.

Скиль не шевельнулся.

Ей хотелось заплакать от отчаяния, но она не могла позволить себе такую роскошь. Скиль не отвечал — ушел в себя. И это был плохой знак. Уж не ляпнула ли она что-то не то?

Рут попыталась сдать назад, хотя получилось неуклюже.

— Ну, я хочу сказать, что Лидия была не такой уж бессердечной. И смерть Сандера сильно ударила по ней.

— Смерть Сандера? — Теперь он уже повернулся.

— Да, я знаю, Лидия иногда воображала, что он ходит по дому, но ходили-то вы, верно? Сандер умер в 1955-м.

— Верно, в 1955-м, — бесстрастно ответил Скиль. — Но только он не умер. Сандер уехал в Питсбург.

— В Питсбург? В Пенсильванию?

— Нет. Есть другой город с таким же названием. Маленький городок в Калифорнии. Он и сейчас там живет. В доме для престарелых. Климат, насколько я понимаю, вполне подходящий.

Рут растерянно посмотрела на постер над кроватью.

— Тогда почему…

— Почему что? Почему мать хотела уехать в Пенсильванию? Прослышала, что он в Питсбурге, но поняла, конечно, неверно. География не была ее сильной стороной. А он, конечно, указывать на ошибку не стал. Сандер вообще не хотел ее видеть. После того.

Молчание затянулось. Неужели?.. Рут не могла поверить.

— Не понимаешь, да? — презрительно спросил Эрланд. — Сандер и на другую планету согласился бы улететь, лишь бы не видеть ее.

— Но… Они же были… две горошинки в стручке. Она сама так говорила.

— Вот именно.

— Вот именно?

— Стручки лопаются.

— Что же она сделала? — прошептала Рут.

Скиль пригладил волосы и вздохнул.

— Я же тебе говорил. Ессе, virgo peperit. Латынь надо знать. «Узрей, дева рожденье даст».

— Ваш отец Эммерик.

— Мой приемный отец Эммерик. Он был хранителем, а главным предметом хранения был я. Платой, разумеется, была картина — так хотели ван дер Хейдены. Все произошло в первые дни войны. Потом нацисты заставили продать картину. И Эммерик, и Сандер знали ее истинную ценность, но что он мог поделать? Пришлось продать. Эммерик хотел отдать тысячу флоринов семье Лидии. Он хоть и мизантроп, но человек на редкость честный. Это его главный недостаток. Ван дер Хейдены не единственные, кому он помогал. Участвовал в Сопротивлении. Свои обязательства по контракту исполнял, надо отдать должное, отлично. Я старался делать для него, что мог. А вот ты меня разочаровала. Могла бы и сама догадаться. Претензия Эммерика на картину — это моя претензия. Картина — цена, уплаченная Лидией, чтобы избавиться от меня. Эммерик действует от моего имени. В конце концов, по закону картина моя. Лидия отказалась от нее, когда отказалась от меня.

— Почему вы не упомянули об этом в заявлении?

— Я хотел вернуть картину. Мы хотели вернуть картину. Но не ценой унижения Лидии. Никто не желал раскрывать ее тайну. Люди любопытны. Думаю, Эммерику Лидия даже нравилась, хотя они и не разговаривали больше полувека.

— Картины больше нет, — пробормотала Рут. — Она была на барже. Теперь — на дне.

— Туда ей и дорога.

— Лидия бы так и сказала. И не только она одна. Вы читали письма?

— Читал. Спасибо, что нашла.

По дороге медленно проехала машина. Свет фар прополз по комнате. Коснулся юкки у камина, прошелся по восьми серебряным рожкам меноры на каминной полке, отбросил длинные серые тени на стену и пропал. На мгновение он вырвал из темноты фотографию Сандера, гордо позирующего на фоне отеля «Америкэн» — в вельветовой шоферской кепочке, с кожаной папкой под мышкой.

С улицы донесся смех двух проходящих мимо женщин.

Взгляд Рут снова упал на подушку.

Эрланд пристально посмотрел на нее.

— Мертвое невозможно напрямую превратить в живое.

— Кто ваш отец?

Он слабо улыбнулся:

— Человек, переживший бесчестье.

«Сандер, — подумала Рут. — Его отец Сандер». Кровь застыла у нее в жилах. Теперь все стало окончательно ясно.

Эрланд вдруг оказался на середине комнаты.

Она вскочила.

— Должен признать, ты мне очень не нравишься. Ты из тех людишек, которые суют нос в чужие дела, не заботясь о чувствах других. Как и большинство, ты руководствуешься в своих действиях только любопытством и своекорыстием.

Между ними стоял телевизор.

Эрланд остановился и, глядя на нее с нескрываемой злобой, опустил руку в карман.

Рут не стала ждать. Она сконцентрировалась и выбросила ногу, целя в верхний край телевизора.

Стекло лопнуло…

Эрланд пошатнулся и упал.

Рут выскочила в коридор.

Боже, Боже…

Дверь, как она и боялась, была закрыта на задвижку и цепочку.

Рут рванула цепочку.

Руки не слушались. Пальцы дрожали.

Она слышала, как он поднимается, медленно, неторопливо, зная, что время на его стороне.

Задвижку заело.

Рут с ужасом поняла, что тянет ее в другую сторону.

Скиль был уже за спиной.

Она повернулась к нему.

Он шел, глядя на Рут так, как будто они встретились на приеме и он никак не мог вспомнить ее имя. Полуопущенное веко придавало ему немного сонный вид. Второй глаз был широко открыт. Каждая из половинок его лица имела собственное выражение. Одна фиксировалась на ней, другая словно заглядывала в неведомую даль.

Она чувствовала его запах — от него пахло сигаретами.

Скиль вытащил из кармана то, что искал. Завязанный в петлю электрический шнур.

— Нет, — прошептала Рут.

— Да. Придется. — Он произнес это почти с сожалением. — Мы зашли слишком далеко.

Рут повернула защелку и рванула дверь на себя.

Скиль ухватился за дверь рукой и удержал ее.

Щель была слишком узка, чтобы выскользнуть через нее на улицу.

Она из последних сил тянула дверь на себя, но сил этих было явно недостаточно. И тут Рут поняла. Поняла, что нужно делать. Она перестала тянуть дверь и толкнула ее. Толкнула, навалившись всем телом.

Этого он не ожидал. И отреагировать не успел.

Дверь захлопнулась, вдавив пальцы в косяк. Что-то хрустнуло.

Скиль отпрянул, прижав к груди окровавленную руку, и негромко застонал. Словно не веря в случившееся, посмотрел на бессильно повисшую кисть. И перевел взгляд на Рут. В глазах его было что-то вроде упрека. Голова втянулась в плечи.

Другая рука была в порядке, но что-то ушло из него.

Скиль как будто забыл, что собирался делать.

Рут смотрела на него как загипнотизированная. Он уже потерял к ней интерес, словно мысли разбежались и он не мог их собрать.

Звуки машин. Скрип тормозов. Голоса — настойчивые, громкие. Стук в дверь.

Скиль почему-то нахмурился, повернулся и скрылся в комнате матери.

Свободна.

Рут открыла дверь.

Первой по ступенькам взбежала Бьянка. За ней — другие, с пистолетами в руках. Последним шел Смитс в длинном, неуклюжем пальто и шапке-ушанке. В руке у него тоже был пистолет.

— Подождите. — Рут встала у них на пути. — Подождите.

Она медленно вернулась в дом и прошла к двери в комнату. Эрланд стоял на коленях возле кровати, прижав к виску сморщенную старушечью руку. Глаза его были закрыты. Петлю он держал в окровавленных пальцах, как четки.

Полицейские уже вошли в комнату. Смитс потянул Бьянку за рукав. Все остановились, вопросительно глядя на Рут. Обессиленная, она прислонилась к стене.

— Дайте ему пять минут, — едва слышно прошептала она. — Пожалуйста, сделайте, как я говорю. Дайте ему пять минут.

Мастерская Дреста по ремонту и комплектованию морских судов

Восхождение по лестнице далось Майлсу нелегко. Сначала появилась голова, потная и пыхтящая. Голова повернулась и оглядела жилище, устроенное на крыше мастерской и дополненное крохотным садом.

День выдался теплый и ясный.

Рут поливала заросли герани и гортензии. Расстилавшееся за балконом море поблескивало в солнечных лучах. Растянувшиеся по периметру польдера высокие белые турбины казались бордюром сказочного цветника.

— Опять записалась в блондинки, а? — заметил он.

Рут нахмурилась и повернулась к герани.

Майлс восхищенно покачал головой:

— Вижу, курс по управлению гневом пошел тебе на пользу.

Она улыбнулась, отставила лейку и потерла руки.

— Wilkommen, bienvenue, добро пожаловать… Выпьешь?

— Дай пива.

— Тебе какого?

— Любое сойдет, была бы пена.

Рут прошла в кухоньку и открыла холодильник.

— Пива нет. Только вино. «Пуи фумэ», урожай 1996 года.

Он пожал плечами:

— Ну, если ничего больше нет..

— Сухое белое.

— А я-то всегда думал, что вино мокрое.

Майлс осмотрел огромный руль, висящий на стене, как экспонат в художественной галерее, и провел пальцем по сварочному шву.

Рут нашла штопор, открыла бутылку и разлила вино по двум стаканам.

— Объясни, почему так получается, — сказала она, заталкивая пробку в горлышко, — что вставить ее в бутылку можно только другим концом?

— Интересный вопрос, — пробормотал Майлс. — Интересный, но глупый. — Он вышел в сад, осмотрел велосипед, потрогал резиновую грушу рожка. — А что со звонком?

— Стащили, — отозвалась Рут. — Что-то я не слышу: «Я же тебе говорил».

— Считай, что услышала.

Она села на пол, подобрав под себя ноги. Чокнулись.

— Что нового на работе?

— Да знаешь, ничего особенного. Все по-старому. — Он опустился в большое плетеное кресло и раскинул руки, как понтифик на троне. — Каброль малость оттаял, понял, что новым изданием энциклопедий Лярусса заниматься не придется. Приезжал его кузен, тот, что заведует Музеем Ньепса в Бургундии. Сводил нас всех в шикарный французский ресторан, за что большое ему спасибо. Кстати, Каброль перешел на чесночные таблетки. Они без запаха. Мудрое, на мой взгляд, решение. Атмосфера на работе заметно улучшилась.

— Как Рекс? Все еще ругаетесь?

— Не ругаемся. Мы достигли полного согласия в том, что не переносим друг друга.

— Я тебе не верю. Вы прекрасно дополняете друг друга. Что Свеекибуде?

— Пристрастился к моим брюкам. Рвет когтями каждый день. Низ истрепал полностью. Придется обрезать и переделать на шорты.

— Тебе повезло, что потеплело.

— Да. Как Принчипесса?

— Муррррлычет.

Помолчали.

Майлс обвел комнату восхищенным взглядом.

— А ты, похоже, неплохо устроилась и всем довольна.

Она улыбнулась — новое жилище нравилось ей самой.

— Да, больше не кусаю ногти, не курю и счастлива.

— И при деле.

— У служанки выходной.

— Знаешь, ты ведь очень приятная женщина, — протянул он тем льстивым тоном, которым поклонники говорят о своих кумирах, и хитро подмигнул.

— Спасибо. Мужчины все еще прижимаются ко мне в автобусах и трамваях. Меня это обнадеживает.

— Меня тоже.

Она дружески пнула Майлса ногой в коленку.

— Перестань, а то отправлю купаться.

Он посмотрел на нее через стакан с вином.

— Как случилось, что вы сошлись? Умру, если не расскажешь.

— Ну, началось все с Большого Бамса.

— Как всегда, — простонал Майлс.

— Знаешь, все прошло довольно-таки безболезненно. Он спросил, не хочу ли я быть его подружкой. Я сказала «да». Ну, с этого вроде как и началось. Как поется в одной песенке, для каждой девчонки найдется свой парень. К тому же имело смысл объединить две коллекции пластинок в одну. Получилось что-то вроде коммерческого слияния.

— Я так и думал. Глобализация…

— Такова плата за право иметь выбор. Вам «Мальборо» или «Мальборо-лайт»? К тому же Лауренс хорошо ко мне относится.

— Я, кстати, тоже. Что ж, как говорят на Востоке, только очень глупая мышка устраивает гнездо в ухе кошки.

Рут покачала головой:

— Знаешь, я здесь не единственная, у кого есть прошлое.

Насмотревшись на нее через стакан, Майлс поднял его чуть выше.

— В любом случае удачи тебе. Детей заводить не собираетесь?

— Не знаю. Может быть.

— По барже не скучаешь?

— Нет. — Она сказала это задумчиво, серьезно. — Конечно, я вижу их здесь каждый день, но моя… Никак не привыкну к тому, что она лежит где-то на дне, под водой. Моя прошлая жизнь. Маартен. Я ее не вижу, но знаю, что она там, что ее посещают рыбки.

— Все еще думаешь о нем? Я имею в виду о Маартене?

— Не так, как раньше. Теперь я вижу его таким, каким он был на самом деле. Странно, но тогда, перед взрывом, он был на барже. Звал меня к себе. Не спасти — погубить. Это было настолько ясно. Он хотел, чтобы я умерла, присоединилась к нему в том, другом, мире. И я сказала «нет». Конечно, это был не настоящий Маартен, а то, во что превратило его мое воображение.

— И ты продала дом…

— Да. Я разве не рассказывала? Мы получили кучу денег. Честно говоря, у нас их столько, что и девать некуда.

— С собой, как ты знаешь, туда все не утащишь.

Она надула губы.

— А я туда и не собираюсь.

— Ты могла бы, конечно, оставить себе дом…

— Нет, Майлс, не могла. Просто не могла. Слишком много в нем призраков. Лидии давно бы надо было это сделать — продать дом и уехать. Тогда и жизнь у нее, возможно, была бы другая.

— Не забываешь старушку, да?

— Конечно, нет! Знаешь, несмотря ни на что, я думаю о ней в общем-то с теплотой. Кое-чему Лидия меня научила. Преподала урок жизни.

— И что же это за урок?

— Наверное, я поняла, что нужно открываться людям, что нельзя все время прятаться. Она ведь всю жизнь провела, скрываясь от других и от себя самой. До некоторой степени так поступаем мы все, но чем человек старше, тем больше такого, от чего он пытается спрятаться. — Рут наклонилась, чтобы погладить незаметно пробравшуюся в комнату Принчипессу. — Одному Богу известно, какой я сама стану, если доживу до семидесяти. Даже думать не хочется.

— А по-моему, Лидия у тебя тоже кое-чему научилась.

— Представить не могу, чему именно.

— Тому же самому — не прятаться. Она ведь доверилась тебе, верно?

— Да уж, — скептически протянула Рут. — Прямо-таки утопила в безумном потоке сознания. Сама не знаю, как выбралась.

— Разговоры — это всегда хорошо, даже если люди не все говорят. Слушаешь других, потом прикидываешь, о чем они умолчали, и заполняешь пропуски. Истина как раз в невысказанном.

Рут помолчала, обдумывая услышанное, потом кивнула:

— Знаешь, я бы хотела поговорить с Эммериком. Услышать, так сказать, точку зрения другой стороны. Жаль, он умер примерно через месяц после Лидии. Интересно, да? Как будто ее существование придавало ему сил, заставляло цепляться за жизнь. Войны ведь не просто начинаются и заканчиваются, они продолжаются еще долго в головах и сердцах людей.

Взгляд Майлса наткнулся на что-то в другом конце комнаты. Он поднялся.

Рут тоже.

— Что это?

Возле стола стоял мольберт. Рядом лежали тюбики с краской. Пластмассовая палитра. Кисти. Несколько губок. Небольшая акварель на мольберте — ваза с яркими летними цветами.

Майлс взял картину в руки.

— Твоя?

Она кивнула.

— Что думаешь?

— Миленькая, — без особого энтузиазма сказал он. — И довольно… свободная.

— Не хочу реализма. Хочу поэзии. Я вижу красоту. Во всем.

Он посмотрел на нее настороженно, даже с опаской.

— Всегда обещала себе, что когда-нибудь вернусь к краскам, — добавила Рут уже более строгим тоном. — И вот вернулась. Знаю, ерунда и чушь, но мне наплевать, кто и что подумает. Включая тебя.

Он посмотрел на картину, потом на Рут, потом снова на картину, словно не знал, что сказать.

— Не устаю удивляться. У людей есть Отто Дикс, есть Кокошка, есть Эдвард Мунк — ну, все эти извращенцы-экспрессионисты, — а им на самом деле нужны цветочки, кошечки, детишки и скромный коттедж у моря. Ты подрываешь мою веру в человечество.

— Кто бы говорил…

— Как ни крути, натура человеческая проста.

— И солнце, как ни крути, уходит за горизонт. Ты, может быть, не заметил, но жизнь коротка.

— Слишком коротка, чтобы тратить несколько лет на какое-то одно занятие, а тем более на одно произведение.

— Возьму на заметку.

— Так ты вытащила меня сюда, чтобы похвастать новообретенными навыками и ткнуть меня носом в собственную неадекватность? — раздраженно спросил он.

— Я тебя не вытаскивала. Ты притащился добровольно, на такси. Видела, как тебя из него высадили. А что касается зачем… хочу показать кое-что.

Она сняла с полки огромный старый альбом в зеленом переплете под названием «Техника акварели» и открыла. В альбоме лежали несколько пожелтевших листков весьма низкого качества, исписанных неспешным, элегантным почерком.

При виде их глаза у Майлса полезли на лоб. И формат бумаги, и почерк были хорошо ему знакомы.

— Садись и пристегни ремень, — сказала Рут. — Последнее письмо Йоханнеса своему другу. Мы нашли его, когда делали уборку в доме перед продажей.

Майлс сел и начал читать.

6 мая 1760 года.

Мой дорогой Корнелис!

Не знаю, как и благодарить тебя за письмо. Мы не общались два — нет, больше, чем два года, за что я могу корить лишь себя самого.

Если помнишь, при последней встрече — если не ошибаюсь, в марте 1758-го, — я, пребывая в состоянии немалого раздражения, просил тебя не обнародовать нашу переписку без моего согласия. Сейчас я содрогаюсь при мысли о том, сколь жалок и несчастен был тогда.

Я действительно стал жертвой подлого обманщика, итальянца Джакомо Паралиса, чье настоящее имя — как удалось выяснить позднее — звучит совсем иначе и означает в переводе с его родного языка «новый дом». Должен сказать, что каков бы ни был этот дом, я бы не остановился в нем, даже если бы был ночью застигнут непогодой в чистом поле.

Что касается презренной Эстер, то после того дня я не видел ее ни разу, не имею никаких новостей и, откровенно говоря, не желаю о ней и слышать. Мы расстались и как будто живем в разных мирах, о чем я нисколько не жалею. А дело все в том, друг мой, что я теперь семейный человек. Моя жена — Ханна, дочь пивовара Гроота, женщина благоразумная, рассудительная и очень веселая, верная супруга и надежный друг. С ней дни мои проходят в совершенном счастии. Более того, Господь благословил нас ребенком, которому сегодня исполняется год. Сейчас это крохотное существо ползает у моих ног, всячески стараясь отвлечь отца от столь нудного занятия, как царапанье пером.

Короче, в прошлое канули дни, когда я пребывал в раздоре с миром и самим собой. Сейчас очевидно, что все мои прожекты и надежды были полной глупостью, тщетой и уступкой пороку. Хитроумное устройство — мою Платонову пещеру, линзы и прочее — я уничтожил без всякого сожаления. А вот последнюю гелиографию сохранил, хотя она и раскрашена красками. Сохранил не приятности ради, поскольку держу ее в потайном месте в верхней комнате, а как напоминание себе о том, что разум пытливый и впечатлительный не замечает порой того, что предлагает ему жизнь. Если кто-то когда-то и найдет ее, то вряд ли постигнет секрет, записанный на задней ее стороне, но изложенный веста запутанным языком. Я занимался алхимией, друг мой, и дьявол поджидает тех, кто повинен в грехе гордыни. И разве не верно то же самое для искаженного образа? Если помнишь, медная пластина темнеет при свете и светлеет в темноте. Теперь я понимаю, что это и есть знак рогатого, печать его козлиной лапы. В мире Сатаны свет и сумерки христианского дня меняются местами.

Исполняя желание отца, я взял аптеку и веду дела с легким сердцем и без всякого над собой усилия. Мой девиз? Si tu pensam tuam prestare possis. «Коль можешь, исполняй дневной урок». Получается неплохо, так что семья моя пребывает в достатке.

Да, я еще рисую.

Я совершенно непригоден к жизни художника — в чем убежден сейчас вполне. Однако ошибка моя была не в устремлениях, а в том, что стремился я к недостойному: богатству, славе, положению в обществе — к всему тому, что волновало мое раздутое самомнение.

Само по себе рисование не есть грех, и я рисую. Ради собственного удовольствия. Год назад, когда Ханна была беременна, я сделал с нее несколько набросков. Пробую себя и в пейзажах, когда есть к тому настроение. При всем несовершенстве опытов моих, я нахожу в них радость, которой не находил прежде в честолюбивых дерзаниях. Не в этом ли секрет счастливой жизни? Вкладывать энергию в труд свой, работать с сердцем и головой, чтобы продукт труда твоего нес печать души, а не был унылой механической копией или плодом хитроумного обмана.

Погода сейчас чудесная. Присланные тобой нарциссы высажены на подоконнике.

Не будем же терять друг друга из виду.

Остаюсь, как всегда, преданным другом,

Йоханнес ван дер Хейден.

Майлс засунул письмо между страницами альбома и вышел в сад.

Рут высаживала рассаду.

Он опустил руки в карманы и встал рядом, глядя на море и дергая плечами, как будто его замучили судороги.

Заметив его гимнастические потуги, Рут нахмурилась:

— Уж не взлететь ли собрался?

— Если бы нам было суждено летать, дорогуша, у нас были бы посадочные талоны, — пробормотал Майлс. — Выходит, мы ошибались, а? Насчет Йоханнеса.

— Ошибались?

— Насчет рисунков. Не картины, а рисунков. Мы-то думали, что рисунки — это ранние творения, а картина — уже более зрелый опыт. Получается наоборот.

— Получается.

— Признаться, лучше он не стал.

— Согласна. — Она выровняла горшочки и, сложив пальцы наподобие видоискателя камеры, прошлась взглядом по рядам. — Значит, надежда есть и у нас, а?

— Неужели?

— Что думаешь об итальянце? Тебе не кажется, что это…

Майлс выпятил губы, как делают дегустаторы вин.

— Вполне может быть.

Он поиграл серьгой в ухе, почесал грудь.

— Я, пожалуй, поеду домой.

— Хорошая мысль.

— Уже надоел, да?

— Нет, но у каждого есть свои обязанности. Уверена, Свеекибуде уже скучает.

Он вскинул бровь и вздохнул:

— Вот к чему в итоге свелась жизнь — быть человеком-открывашкой.

— Бывает и хуже.

— Рад слышать.

Залетевшая через балкон пчела закружила у него над головой. Майлс отпрыгнул, присел и живописно замахал руками.

— Черт, пчела! Какой ужас! Смертельный враг всех канатоходцев. Нет, я хочу в город.

Пчела улетела. Гримаса на лице Майлса осталась.

— Стоп! Не шевелись! — Она снова изобразила фотоаппарат, чтобы запечатлеть миг для последующих поколений, и щелкнула пальцами. — Снято! В печать. Идеальный кадр.

— Идеальный? — с иронией переспросил Майлс.

— Конечно. В нем весь ты.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что во мне тоже есть поэзия?

— А почему бы и нет? Она является в самых разных, порой неожиданных формах.

— Очень дипломатично сказано. Могу я спросить, что дальше?

— Можете идти. Пробу вы прошли. Не звоните и все такое — мы сами вас найдем.

Он сгорбился, повернулся к ней спиной и, помахав на прощание, спустился по лестнице.

Рут перешла к герани. Постояв в раздумье, она выкатила тележку с цветами из-под навеса. Похоже, им недоставало солнца.