Ромен Гари (Роман Касев, Фоско Синибальди, Шайтан Богат, Эмиль Ажар) — личность в литературе уникальная. Он единственный дважды получил Гонкуровскую премию и этим заставил говорить о себе весь мир. Русский читатель познакомился с его творчеством в 1988 году, прочитав роман Эмиля Ажара «Вся жизнь впереди». Тогда в предисловии писатель предстал сыном «московской актрисы», которая в 1921 году увезла его из России. О Гари ходили легенды, которые он сам предлагал читателям в своих произведениях, играя фактами, словно факир.
Эта книга впервые открывает правду о жизни великого мистификатора: здесь он писатель, сценарист, дипломат, летчик, участник движения Сопротивления… и страстный любовник, о котором мечтали многие женщины.
Роман-биография удовлетворит вкусы любого читателя: разножанровость и закрученность интриги нередко не уступают романам самого писателя, а многие факты заставят по-новому взглянуть на хорошо известные произведения Гари-Ажара и перечитать их еще раз.
1.0 — создание файла, обработка фотографий, скрипты — U-la, сканы — andrepa (при участии Roxana)
Книга «Ромен Гари, хамелеон» вышла во Франции в 2004 году и потрясла многих поклонников его таланта: французы заново открыли для себя человека, сотворившего невозможное. Автор Мириам Анисимов познакомилась с Роменом за четыре года до смерти и застала его в период, когда он жил судьбами двух людей, творил за двоих писателей.
Но это не мемуары, как не биография и не роман, скорее, продолжение романа, возможного, но не произошедшего в жизни. Это не тот Ромен, которого мы привыкли видеть на страницах его произведений, — здесь он не литературный герой, не миф, выдуманный, чтобы защищаться, не наша легенда — тут он мужчина, ведомый силою страстей и увиденный глазами женщины, вышедшей с ним из одного мира.
В этой истории Пигмалиона, дважды сотворившего самого себя и «утратившего контроль над собственной жизнью», боль и страдание перемешаны с неутомимой жаждой любви, живущей в сердце великовозрастного ребенка. Но так и неясно, была ли в его жизни та, которую он любил больше своих творений.
Книга очень биографична, полностью основана на реальных событиях и адресована широкому кругу читателей.
Поклонник документальных исследований познакомится с исчерпывающими архивными документами и историческими справками, которые помогут распутать клубок жизненных хитросплетений гения.
Любитель художественных произведений, опуская мелкий шрифт, сможет насладиться тонкой нитью любовной интриги.
Кем была в жизни писателя женщина, превратившая его творческий путь в роман?
Нам кажется, ответ скрыт между строк.
В интервью журналу ELLE на вопрос: Etiez-vous amoureuse de Gary? («Были ли Вы влюблены в Ромена Гари?») — она ответила: D’une certaine fa?on, oui («В какой-то степени да»).
Так пусть на сегодня это останется той маленькой тайной, которыми так любил окружать себя в жизни великий мистификатор.
____________________
____________________
Посвящается Максиму и Бенжамену
В искусстве дозволено всё, кроме непопулярности… Если книга избежит непопулярности, она даже лгать будет честно, а если не избежала, то никакая «истина» не спасет ее от участи жалкой лжи.
Его приключения еще при его жизни стали предметом апокрифических мемуаров.
Ромену Гари нравились необыкновенные истории Эдгара По. В явлении «Маски Красной смерти» он видел свое отражение и отождествлял себя с «человеком без лица».
По сюжету новеллы в замке принца Просперо, где, наглухо заковав ворота, он укрылся от эпидемии чумы вместе с тысячей своих приближенных, во время бала-маскарада появляется странный человек. В финале все с ужасом обнаруживают, что за «мертвенными» чертами призрака нет «ничего осязаемого».
Многоликий Гари представлял собой гораздо больше, чем персонаж, созданный журналистами. Его обаяние, авантюризм и склонность к мистификации завораживали читателей.
Однако порой он сомневался в реальности собственного существования.
В центре этой черной дыры — погасшей звездой его детства — было слившееся с ним воедино сердце Мины Овчинской, его матери, которую он любил безгранично, и порой это доходило до ненависти.
Мина, с ее чрезмерной любовью, так часто пророчила сыну головокружительную карьеру, что тому казалось, будто он живет по доверенности. Ей было недостаточно, чтобы сын оставался Романом, ребенком, рожденным ею в браке с Арье-Лейбом Касевым, которого она считала только биологическим отцом. Гари понимал, что в своих ожиданиях она одновременно видит его послом Франции, Яшей Хейфецем, Иегуди Менухиным, Габриеле Д’Анунцио, Виктором Гюго и Вацлавом Нижинским.
Успех в понимании Мины включал и творческую карьеру, в свое время у нее не удавшуюся.
Когда же Мина просила сына посмотреть на нее, она словно в помрачнении видела перед собой мужчину, которого когда-то любила и который, по-видимому, ее оставил. Маленький Роман, словно персонаж Эдгара По, был призраком в сознании женщины, подарившей ему жизнь.
Отец Гари ушел из семьи, и Ромен всегда стремился зародить у окружающих сомнения по поводу своего происхождения. В зависимости от ситуации он утверждал, что имеет польские, русские или татарские корни. Он выдумывал себе мнимых родителей, но в итоге так и не называл имен, не желая снимать завесу тайны. При любом возможном случае он давал понять, что человек с фамилией Касев, что в переводе с иврита означает «мясник», ему не отец. Самой правдоподобной версией поклонникам писателя показалась самая невероятная: Ромен Гари — сын знаменитого актера Ивана Мозжухина, который в действительности даже не был знаком с Миной Овчинской. Так родилась легенда, не имевшая никаких оснований. Сам Гари прекрасно отдавал себе отчет в том, чей он сын, но в приземленности этой родственной связи ему виделась угроза. Потому вместо купца из Вильно еврея Арье-Лейба он назвал своим отцом русского актера, выходца из мелкопоместного дворянства. Но, судя по его произведениям, вычеркнув отца из жизни, он так и не сумел справиться со своими чувствами к нему.
На вопросы о месте своего рождения и имени отца, которые задавали ему начальство или журналисты, Гари каждый раз давал разные и неполные ответы. Часто они не соответствовали действительности или раскрывали ее лишь наполовину. Зачем столько усилий, чтобы всю жизнь скрывать сведения, в которых не было ничего компрометирующего?
С самых первых лет Гари пришлось учиться жить во враждебном и ненадежном мире между Вильно и Варшавой — двумя городами Российской империи, которые были охвачены страшными пожарами погромов и корчились в муках войны и революции.
Во Франции, представлявшейся ему таким идеалом, его ждали иные испытания, которые он прошел, приспособившись к ситуации: избавившись от всего, что отличало его от других.
Гари был счастлив носить форму летчика «Свободной Франции», а позже — генерального консула. Будучи уже взрослым человеком, он обращал на себя внимание прохожих, так как любил носить шляпы и пальто, фасон которых казался весьма эксцентричным. Не менее трепетно он относился и к своему строгому костюму дипломата, и к своей старой синей куртке с Лотарингским крестом на груди.
Казалось бы, он исполнил все желания матери: стал героем, капитаном запаса ВВС «Свободной Франции», «Товарищем освобождения», командором ордена Почетного легиона, писателем, в равной степени осыпанным похвалами и недооцененным, дважды награжденным под разными именами Гонкуровской премией, дипломатом, режиссером, сотрудником нескольких американских журналов. Как и предсказывала Мина еще тринадцатилетнему Роману, на его счету было множество любовных побед.
Однако под панцирем дерзости и успеха из-за перенесенных в детстве душевных травм он был легко уязвим. На страницах книги «Ночь будет спокойной», которая представляет длинный монолог автора с вопросами Франсуа Бонди, любезно признанными им своими, как и идея книги, несмотря на то что ни к ее замыслу, ни к написанию Бонди не имел никакого отношения, мы читаем:
Жил-был хамелеон, его посадили на что-то зеленое — и он позеленел, посадили на синее — и он посинел, посадили на коричневое — и он стал коричневого цвета, а когда его посадили на шотландский плед, он лопнул.
Гари побывал в шкуре нескольких несуществующих писателей, не раз печатая свои произведения под вымышленными именами: Гари, Фоско Синибальди, Шайтана Богата и наконец самого примечательного — Эмиля Ажара, автора четырех книг, благодаря которому Гари — факт в истории литературы уникальный — второй раз получил Гонкуровскую премию. Оставаясь в тени, он с сардоническим смехом потирал руки, радуясь, что провел издевавшихся над ним парижских критиков. Подготовка и воплощение в жизнь этой мистификации стало делом несложным. В юности Гари прочел Сервантеса, и реальность воспринималась им в неразрывной связи с выдуманным; для него истина могла родиться лишь в воображении и слове.
Он был творцом с вечно бурлившей фантазией, который, бросив первую фразу, свободно устремлялся вперед в неизвестность, не зная ни стереотипов, ни запретов.
Он смешивал жанры, что уже в первом его романе, «Европейское воспитание», раздражало критиков; они отказывали ему в праве и умении писать на французском языке, поскольку не находили в его прозе приемов и принципов, господствовавших тогда в литературе. Непростительно! Их враждебность выдавала растерянность французских литературных кругов перед новым явлением. Те же самые литераторы много лет спустя, едва снисходя до ставшего знаменитым Гари, превозносили вышедшие под именем Эмиля Ажара книги «Голубчик» и «Вся жизнь впереди». Пленившись смелостью и оригинальностью находок «нового молодого автора», они задавались вопросом: «Кто такой Эмиль Ажар? Действительно ли его зовут Эмиль Ажар?» Самые проницательные без особой уверенности предполагали, что за этим псевдонимом может скрываться тот или иной знаменитый писатель, но имя автора «Обещания на рассвете» так и не прозвучало, поскольку после событий мая 1968 года Гари в связи с его приверженностью идеям де Голля, считался образцом условности и реакционности в литературе. Чтобы удовлетворить их навязчивое любопытство и положить конец безуспешному угадыванию, Гари приписал несуществующему автору личность своего двоюродного племянника Поля Павловича. Однако очень скоро сам факт его существования заставил Гари видеть в Павловиче самозванца, который стремительно выходил у него из-под контроля. Гари не мог его разоблачить, не разоблачая себя.
Скрывать до самой смерти, кто такой на самом деле Эмиль Ажар, было не единственной удачной попыткой писателя перекроить действительность на свой лад. Но, назвав единственным настоящим Ажаром Поля Павловича, он сам себя приговорил к прозябанию в тени и одиночеству, и это его испепеляло. Он стал выдуманным персонажем в поисках реальности.
Роман Касев, он же Ромен Гари, вечно пытавшийся быть кем-то другим, решил: чтобы обрести себя, он должен изменить и родословное дерево по собственному усмотрению. Его книги были реальнее его жизни и становились как бы ее продолжением.
Отказавшись от фамилии своего отца и умалчивая о мире, в котором прошло его детство, он избрал своей родиной мифическую Францию — «мадонну с фресок, принцессу из сказок», по выражению Шарля де Голля, за которую рисковал жизнью во время Второй мировой войны. Он любил повторять:
Поход Ромена Гари во французскую землю начинается в захолустном еврейском местечке, и зная, что французам неизвестно о том, какая ширь простирается на восток вплоть до Тихого океана, он утверждал, что родился в России — не то в Москве, не то в Курске, — или на Украине, или где-то в степях. Чтобы избежать подозрений, он всегда будет указывать местом своего рождения все что угодно, только не тот городок в бывшем царстве Польском, которое в XVIII веке подмяла под себя царская Россия и где вынуждено было обосноваться еврейское меньшинство.
Но кто упрекал писателя в том, что он еврей, кроме него самого?
Роман Касев исчез, уступив место Гари — псевдониму военных лет, ставшему впоследствии писательским. И полноту бытия он смог ощутить только после того, когда, возвращаясь с военного задания, получил телеграмму от британского издательства, что его первый роман «Европейское воспитание» будет опубликован.
Гари был тайным любовником многих женщин. Они отдавались ему со всей страстью, и без них наступление вечера было невыносимо. Первой его супругой стала экстравагантная Лесли Бланш, знаменитая английская писательница и путешественница, а позже — актриса Джин Сиберг, подарившая ему сына Александра-Диего. И все же, несмотря на свои многочисленные победы, Гари был не Дон Жуаном, а вечно куда-то рвущимся, застенчивым, одиноким, нервным человеком.
В последние месяцы жизни Гари перестал писать, чувствуя себя во власти реального мира, наступающего на мир воображаемый. «Дело Ажара» приводило его в отчаяние, он не знал, как справиться с многочисленными проблемами, которые породила эта мистификация, сделавшая его уязвимым; в конце концов она стала для него ловушкой предельно обострившейся тревоги и непреодолимых, по его мнению, препятствий. Он думал о смерти.
Второго декабря 1980 года, пообедав в ресторане «Рекамье» со своим издателем Клодом Галлимаром, Ромен Гари вернулся домой, лег на кровать и выстрелил себе в рот. Когда его нашли, у его ног лежала записка, озаглавленная «День Д», в которой он заявлял, что его решение свести счеты с жизнью не связано с трагической смертью Джин Сиберг.
В действительности мысль о самоубийстве преследовала Гари давно. В многочисленных разрозненных черновиках «Псевдо» не раз повторяется фраза:
Но Ромен Гари ошибался: сотворив самого себя, по его собственному выражению, он самовластно решил быть не только тем, кто дает жизнь, но и тем, кто забирает ее обратно.
В Париже, когда они заставили проходить меня
все эти допросы и испытания,
я сказал, что еврей только наполовину.
Я не отрекаюсь от своих корней,
а просто хочу подстраховаться на будущее.
Не обязательно рассказывать всё как было —
лучше сделай из этого легенду,
найдя подходящую интонацию.
Среди архивных документов «Раввината Виленской губернии» имеется акт гражданского состояния, где отмечено, что «15 мая 1914 года в еврейской общине города Вильно{3} была сделана запись о рождении 8 мая 1914 года ребенка, получившего имя Роман, родителями являются Арье-Лейб [Лейб — перевод на идиш имени Арье, что означает „лев“] и Мина Иоселевна Касевы».
Свидетельство о рождении Романа Касева уцелело, несмотря на систематическое уничтожение документов фашистами, пытавшимися таким образом скрыть следы своих преступлений после массовых уничтожений, и представляет перевод с иврита; исходный документ был составлен бет-дином[3] Виленского раввината. Еврейская община бывшего великого княжества Литовского, отошедшего к России после трех разделов Польши, обязана была представлять властям копии всех составленных ею актов гражданского состояния{4}. Архивы Литвы, которая в 1941 году вместе с Эстонией и Польшей входила в состав рейхскомиссариата Остланда и была одной из территорий, захваченных Третьим рейхом, не были уничтожены фашистами.
Вот буквальный перевод свидетельства о рождении Ромена Гари, которое после войны было объявлено утерянным{5}:
Пол: мужской.
Кто делал обрезание (по ритуальной формулировке: «Кто обрезал, кто оборвал крайнюю плоть, кто отсасывал [кровь{6}]»): Ицик Беркатман.
Даты рождения и обрезания: 8 мая [по юлианскому календарю], 21 мая [по григорианскому календарю, принятому во всем мире], 25 месяца ияр [по иудейскому календарю].
Род занятий отца, имя и фамилия отца и деда по отцовской линии, имя матери:
Отец — купец второй трокской{7} гильдии.
Дед: Шрага-Файвуш Давид{8} [Файвуш — перевод на идиш древнееврейского имени Шрага («светильник», «свет»)]. Отец: Арье-Лейб Касев{9}.
Мать: Мина бар Иосиф{10}.
Роман Касев полагал, что для его семейной истории, а особенно для персонажа, которым он представлялся, будет лучше утверждать, что он родился в Москве, а не в Вильно, городе, являвшемся средоточием культурной и интеллектуальной жизни Литвы, который местные евреи-ашкенази называли «литовским Иерусалимом». Арье-Лейб и Мина Касевы намеревались воспитывать сына в иудейских традициях и сделали ребенку обрезание. Однако в «Белой собаке» Гари пишет:
Да, моя мать была еврейкой. Эту дилемму никак невозможно разрешить. Вдобавок еще мои татарские предки по отцовской линии были погромщиками, а мои еврейские предки — жертвами погромов. У меня проблема… На пресс-конференции в Израиле, которая транслировалась по радио, один почтенный журналист-еврей из газеты «Маарив»{11}, похожий на Бен-Гуриона, только намного старше, спросил меня перед всем залом: «Господин Гари, Вы обрезаны?» В первый раз пресса заинтересовалась моим половым органам, да еще и в прямом эфире! Я не осмелился отрицать: я не хотел отрекаться от матери, не хотел плевать на ее могилу.
Разумеется, поездка Ромена Гари в Израиль в 1970 году не прошла мимо внимания журналистов этой страны, в том числе и газеты «Маарив», но ни в одной статье не отражен этот эпизод.
Его друг Рене Ажид в интервью режиссеру Варьети Можински говорил, что Роман Касев не был ни поляком, ни русским, ни монголом, ни татарином, ни католиком, ни православным. Конечно, он родился в России, но русским не был точно, так же как не был и поляком. Он был евреем, и всё его детство прошло в двух шагах от синагоги, куда ходил молиться его отец. Кстати, «татарином» Гари стал благодаря Лесли Бланш в тот момент, когда она начала собирать информацию об имаме Шамиле для своей книги «Сабли рая», посвященной противостоянию России с кавказскими мусульманами.
24 сентября 1963 года посольство Франции в Москве выдало Ромену Гари свидетельство о рождении, неточно переведенное с иврита. Основные данные были воспроизведены верно, но изменили имя матери Гари и ее отца. Действительное имя отца Мины, Иосифа Овчинского (Иоссель на идиш, Иосиф на иврите, в польской транскрипции — Ёсель{12}), составитель документа принял за ее фамилию, потому что не знал, что иудеи дают детям не фамилию, а имя отца; фамилии пришли вместе с российской властью. Таким образом, мать Ромена Гари по бумагам должна была именоваться Миной Овчинской. Но в документе 1963 года изменено даже ее имя: она уже не Мина, а Стева. Возможно, к этому приложил руку сам Гари, стремясь во время войны защитить мать.
В этом акте гражданского состояния, составленном в Москве в 1963 году, в графе «имя отца» фигурирует только вариант на идиш: Лейб, впоследствии ставший Лейбой в соответствии с польской транскрипцией. А в «Обещании на рассвете» Гари назовет отца Леоном.
В военном деле Ромена Гари есть его письмо главе второго штаба французских ВВС в Великобритании:
1 августа 1940 года командующий французскими ВВС адмирал Мюзелье удовлетворил мою просьбу разрешить мне сменить фамилию. Необходимость этого я мотивировал желанием избавить от возможных преследований своего отца, проживавшего в Польше, и мать, проживавшую во Франции, в Ницце. Начальник лондонского штаба ВВС «Свободной Франции» капитан Шеврие также дал разрешение не упоминать в официальных документах, хранящихся, по всей вероятности, в моем личном деле в генштабе в Сент-Стивенз-Хаус, дабы избавить их от неминуемой опасности, что и было сделано в том же году.
Мой отец пропал без вести в Польше в 1944 году, а мать скончалась в Ницце в 1941-го{13}.
Сложно судить, при каких обстоятельствах произошло знакомство Мины Овчинской и Арье-Лейба Касева. Даже если Гари они были известны, он предпочел не распространяться на эту тему. Согласно документам, составленным раввинатским судом Вильно, прежде чем выйти замуж за отца Ромена Гари
28 августа 1912 года в Вильно, Мина Овчинская развелась в Варшаве со своим первым супругом Рувимом Брегштейном, выходцем из Ковно{14}. Поскольку ее мать, хотя и родилась в Свечанах, также была из этого города, первый брак Мины, видимо, был устроен семьями Овчинских и Брегштейнов с помощью шатрана[4], как было принято в то время в еврейских общинах.
Collection Diego Gary D. R.
Мина Овчинская вышла замуж во второй раз в тридцать три года за Арье-Лейба, который родился в Вильно 24 июня 1883 года{15} и был младше ее. Вероятно, это родители настояли на том, чтобы их разведенная дочь стала женой человека, которого она не знала и который, возможно, ей не нравился.
Раввин, благословлявший вино и эрусин[5] на церемонии бракосочетания под хупой[6], записал в документах, что у Арье-Лейба это первый брак, а у Мины — второй, но она свободна его заключить, поскольку получила от бывшего мужа гет — разрешение на повторный брак. Избрав в супруги разведенную женщину старше себя, молодой состоятельный предприниматель Арье-Лейб пошел против предрассудков своей семьи и еврейского общества того времени.
Когда родился Роман, Мине было уже тридцать пять. Мы не знаем, были ли у нее дети в первом браке. Мать Ромена Гари, дочь Иосифа Овчинского и его супруги Жизелы (Клотильды) Коварской{16}, родилась 9 января 1879 года в Свечанах{17}, городке в 84 км к северо-востоку от Вильно, где жили ее родители{18}. В действительности бабку Гари по материнской линии звали вовсе не Жизела и не Клотильда, а весьма распространенным еврейским именем Гитель, а ее девичья фамилия, Коварская, связана с литовским городом Коварскас, что под Ковно{19}. Коварские приходились дальними родственниками Овчинским. Фамилия последних происходила от названия поселка Овчины, расположенного под Свечанами, недалеко от Вильно{20}.
Родители Арье-Лейба: Ривка-Злата{21}, дочь Боруха-Фишеля Трабунского, и Файвуш-Давид сочетались браком по иудейскому обычаю 31 июля 1881 года в Вильно{22}. Их имена фигурируют в свидетельстве о браке Арье-Лейба и Мины. Свидетелями, помимо раввина Рубинштейна, были члены молельного дома Мордехай Ливен, Шломо Сарихани, Лейб Кац (родственник), Исаак Зак и Ицик Меллех{23}.
Прадеда Арье-Лейба по отцовской линии звали Мордехай-Шломо Кац, причем его фамилия на иврите обозначалась особым сокращением — двумя начальными согласными «коген цедек». Это означало, что все члены семьи мужского пола из Левиина колена — потомки третьего сына патриарха Иакова. Священники «коганы» — прямые потомки первосвященника Аарона. Но на идиш «кац» — это еще и кошка. Деду Гари эта двусмысленность не нравилась, и 6 сентября 1907 года он добился изменения своей фамилии на Касев, или Кацев. Соответствующая поправка была внесена в ту же книгу записей актов гражданского состояния, где фигурирует отметка о рождении Берты, младшей сестры Арье-Лейба{24}. У фамилии Касев множество вариантов{25}, литовские евреи, носящие ее, — выходцы из Понеша{26}, городка к северу от Ковно{27}.
Роман Касев родился через два года после свадьбы своих родителей, 21 мая 1914 года, в доме 6а на улице Субоч Гас{28}, где жили и христиане, на краю старого еврейского квартала, на углу тупика Казимерж{29}. Когда Арье-Лейб женился, ему было всего двадцать девять лет, но он мог уже позволить установить дома телефон (номер 13–06 в Вильно). С женой они жили у его отца Файвуша-Давида, как это было принято у правоверных иудеев. В телефонном справочнике тех лет можно найти и адрес меховой лавки Арье-Лейба и его брата: улица Немецкая, 31 (на идиш — Дойче Гас). Фашисты с первых же дней оккупации включили эту улицу в гетто.
Я помню, на улицу меня всегда водили в слишком короткой шубе, так что торчали голые ноги в одних носочках. Водили, и всё тут. Думали, что так красивее, по французской моде. В доме повсюду валялись обрезки меха: у меня в семье были меховщики
— рассказывал Гари Лесли Бланш в первые дни знакомства{30}.
Торговец Арье-Лейб Касев принадлежал ко второй трокской гильдии меховщиков{31}, что по меркам Российской империи соответствовало уровню мещан.
У маленького Романа было пять дядьев и теток по отцовской линии{32}: Иосиф, Яков, Борух, Берта и Рахиль. Все они родились и жили в Вильно{33}.
В 1897 году Вильно насчитывал 3287 торговцев, большей частью евреев, входивших в одну из трех купеческих гильдий Российской империи, в зависимости от уставного капитала предприятия. Самые состоятельные принадлежали к первой гильдии и пользовались рядом привилегий, в частности, правом сроком более двух месяцев проживать вне «черты оседлости» — это территория чуть более 100 млн. га между Балтикой и Черным морем, куда входили ранее относившиеся к Польше Литва, Украина, Южная Белоруссия и Крым. По закону покидать эту территорию могли лишь обладатели специального паспорта: юристы, врачи, инженеры. Закон от 3 мая 1882 года запрещал евреям селиться в деревнях. «Дабы селяне уверились в том, что правительство не дает евреям их эксплуатировать»{34}, евреям предписывалось жить в городах и местечках, они не имели права владеть землей и движимым имуществом и вести торговлю по воскресеньям и в дни православных праздников. В годы правления Александра III, которое было отмечено ужесточением антиеврейской политики, в «черте оседлости» царила нищета. За первой волной погромов последовало временное уложение 1882 года, которое предусматривало дискриминационные меры. В результате, по мнению К. П. Победоносцева, обер-прокурора Святейшего Синода, треть евреев обратится в православие, треть покинет страну, треть погибнет{35}. Таким образом, 350 тысяч еврейского населения Литвы, где, как и по всей стране, периодически случались эпидемии холеры, жили в ужасающих условиях.
В автобиографических книгах Гари ни разу не писал о бабушке с дедушкой, и, хотя в «Европейском воспитании» и фигурируют Свечаны, автор умолчал о том, что в этом городе жили его дедушка Иосиф и бабушка Петель.
Свечаны{36}, родной город Мины Овчинской, ее родителей, братьев и сестер, упоминаются в шестой главе первого варианта «Европейского воспитания», опубликованного в парижском издательстве «Кальманн-Леви» в 1945 году. Десять еврейских партизан выходят из леса с талесами[7] и молитвенниками, чтобы, прячась, прийти в Антокол, пригород Вильно, и в пятницу вечером совершить кабалат шабат — субботнюю службу по обряду (носах) евреев-ашкенази. В таинстве участвует Янкель Цукер из Свечан — хасид[8], который совершает ритуальное жертвоприношение.
То, что в «Европейском воспитании» описывается как тайный миньян[9] евреев-партизан в Антоколе, показывает, что Гари на момент завершения этой книги в Англии не знал, что это место массового уничтожения евреев. Однако эти страницы представляют собой источник ценных сведений о среде, в которой он вырос. Дело в том, что Гари по памяти приводит звучание молитв, которые слышал в детстве в синагоге Тогорат Хакодеш на улице Завальной в Вильно — там его отец был одним из управляющих. В варианте, который дает Гари, прослеживается влияние идиш, что было свойственно восточноевропейским евреям. Молитвы произносятся на иврите, фонетически контаминированном особенностями идиш.
Евреи молились: долгий сдержанный шепот на одной интонации, а потом вдруг из чьей-нибудь груди вырывается долгий плач, долгий стон, наполовину пение, наполовину речь, какой-то отчаянный вопрос, обреченный навсегда остаться без ответа. Тогда остальные молящиеся тоже повышают голос, и этот трагический вопрос, тот полный боли стон звучит еще выразительнее, а потом голоса стихают и вновь переходят в шепот{37}.
Гари намеренно включил в текст эти субботние молитвы. В том контексте в каком они произносятся молящимися они приобретают драматический смысл. Евреи, преследуемые фашистами и потерявшие всех своих близких, евреи, которым осталось жить всего лишь несколько дней или даже часов, читают свой символ веры так, как читали его все предыдущие поколения в самые страшные часы истории своего народа, полной трагических моментов.
© Yzkorbukh de Wilno.
Всё это доказывает, что в детстве Гари неоднократно посещал синагогу. И уже став взрослым, он свободно ориентировался в оригинальном, древнееврейском тексте священных книг и мог вспомнить слова из них, когда в перерывах между бомбежками писал «Европейское воспитание». Обращаясь к девяносто шестому псалму в конце романа, Гари говорит о Божьем суде, на котором люди ответят за все свои дела.
До 1917 года литовский город Вильно, центр Виленской губернии, насчитывал 200 тысяч жителей и являлся административным подразделением Польши.
Стоящий на двух реках, Вильне и Виле, старый город Вильно был окружен поросшими лесом холмами, с которых открывался великолепный вид на его старые улицы с бесчисленными церквями в стиле барокко.
Сто лет назад город еще не утратил своего средневекового очарования. На каждом шагу попадались живые, почти фантастические приметы былых времен. За стенами старой крепости на извилистых немощеных улицах из череды низких домов выступали костелы и синагоги{38}.
Collection Diego Gary D. R.
Вильно называли литовским Иерусалимом: он являлся крупнейшим центром иудаизма в Восточной Европе. Этот город жил насыщенной культурной жизнью, которая воплощалась как на идиш, языке повседневной жизни, так и на иврите, языке сионистской элиты. Еще в семнадцатом веке здесь появились первые типографии, и с тех пор в Вильно стекались философы, писатели, ученые. Здесь печатались две газеты на иврите, прилежно трудились ученые-талмудисты. В еврейском квартале бурно развивались все течения иудаизма, нередко враждебные друг другу, а в главной синагоге можно было услышать знаменитого кантора из Ломзы, исполнявшего религиозные песнопения, а иногда и оперные арии. Всего Вильно насчитывал восемьдесят синагог, а также множество частных молелен, стиблехов, где люди собирались в миньяны[10].
Большинство жителей Вильно прозябали в нищете. Современники, в том числе путешественники, описывают город как прибежище разрухи и грязи, в которой копошатся отвратительные тупые существа. Все дома были с удобствами во дворе, канализации не существовало. По извилистым шумным улицам, куда сливали нечистоты, расхаживали уличные разносчики, многие дети бегали босиком. Самые бедные жили в подвалах, набиваясь туда целыми семьями. На антресолях располагались мелкие лавочники. В этих трущобах жить было очень вредно: зимой здесь замерзали, а летом задыхались от жары.
В описании Семена Дубнова{39}, который приехал сюда в 1877 году, город предстал в таком обличии:
Узкое окошко моей комнаты выходило на грязный двор: прямо под моим окном возвышалась куча самого разнообразного мусора. Во дворе с одной стороны просматривались флигели замызганных домов, где жила беднота, а с другой рядком выстроились нужники, так что стояла невыносимая вонь… Я бродил по улицам этого еврейского квартала, и они повергали меня в уныние: нищета прямо-таки сочилась из стен{40}.
К моменту рождения Ромена Гари в еврейском квартале Вильно мало что изменилось, впрочем, несмотря на свой жалкий вид, он как был, так и остался одним из центров иудейской мысли и культуры.
Ромен утверждал, что они с матерью в Вильно были «проездом». На самом деле Роман Касев прожил там по крайней мере восемь лет: первый год своей жизни, а потом с шести до двенадцати лет. По-видимому, они с матерью покинули Вильно в 1927 году. Но в произведениях Гари мы не найдем ни иудеев в длинных традиционных одеждах, ни бродячих торговцев, ни носильщиков, ни нищих, выпрашивающих милостыню, ни чистильщиков обуви, ни рабочих в знаменитой кепке с коротким козырьком. Он не упоминает и о характерных для восточноевропейских городов клезмерах[11] — профессиональных музыкантах, игравших на свадьбах впереди кортежа и на веселом празднике Пурим{41}. А ведь на одной из улиц, по которым они проходили, стояла меховая лавка его отца и дяди.
Не описывает Гари и Вильно с арками, нависшими на улицах, мощенных крупными неровными, звенящими булыжниками, с рыбным рынком, мясными лавками, булочными, откуда доносится аромат свежеиспеченных бейгелз (бубликов с маком) и хал (субботних хлебов), бакалейными, где стоят бочки с надписями
Гари помнил улицы своего детства — их названия мы находим в «Европейском воспитании» и «Обещании на рассвете». Хотя он говорит лишь о Завальной и Немецкой улицах: на первой располагалась синагога Альте Клойц{43}, а на второй — библиотека Страшун{44}, одна из крупнейших иудейских публичных библиотек в мире, основанная состоятельным ученым и предпринимателем Мататияху Страшуном{45}, передавшим свои книги в дар еврейской общине Вильно. Синагога Альте Клойц стояла в центре старого еврейского квартала Жидовска, там фашисты ежедневно устраивали облавы и сотнями свозили людей в Понары, где безжалостно всех расстреливали. На самом деле в детстве Ромен Гари вряд ли выходил за пределы Жидовска, а по описаниям города, которые он дает в своих романах, не видно, что это еврейский квартал.
Ромен Гари родился в год начала Первой мировой войны. В черте оседлости, в частности в Литве, потом еще целое десятилетие сохранялась сложная, нестабильная, неопределенная ситуация. С 1914 года по 14 декабря 1925-го (дата присоединения города к Польше) статус Вильно менялся восемь раз. Указом Николая II на всей территории Российской империи, расположенной к западу от линии Санкт-Петербург — Смоленск и к югу от Днепра, распространялся закон военного времени.
Collection Diego Gary D. R.
Лейб Касев был мобилизован в запас. Евреи, вступавшие в ряды российской армии, давали особую присягу и могли стать офицерами только при условии обращения в православие. Единственный портрет отца, который был у Ромена Гари, — это фотография, сделанная сразу же по прибытии до зачисления Арье-Лейба в часть. На нем шинель солдата Российской империи 1914–1915 годов без каких-либо отличительных знаков, указывающих на род войск, полк и номер батальона: на тот момент Лейб еще не был прикомандирован ни к какому подразделению. Ремень, который мы видим на нем, не носили с такой шинелью, и, возможно, Арье-Лейб достал его себе специально, чтобы сфотографироваться{46}.
Гари в «Обещании на рассвете» пишет, что был младенцем, когда его отец ушел из семьи. В какой-то степени это правда: его отец был на фронте и сына увидел только после окончания военных действий, когда Роман с матерью вернулись домой. Роману исполнилось семь лет.
Сложно точно сказать, где жили Мина с сыном с 1915 по 1921 год. Летом 1915-го они оказались в числе тысяч прибалтийских евреев, которых Россия, отступая перед натиском немцев, обвинила в шпионаже в пользу Германии. Линия фронта проходила в непосредственной близости от мест, где они обосновались, их силой выслали на восток, в глубь России, в вагонах для перевозки скота. Вывоз сопровождался поджогами и мародерством. Западнолитовские и курляндские евреи, общим числом 600 тысяч, за несколько недель были вывезены со своих земель и расселены по всей территории России, где продолжали бушевать погромы. С 1917 по 1921 год на территории бывшей Российской империи прошло не менее двух тысяч антисемитских выступлений.
Нередко можно было видеть, как целый состав, груженный людьми, днями стоит на тупиковой ветке — из-за реквизиции локомотивов, всеобщего хаоса, сбоев в расписании, а то и просто из-за крайней небрежности и коррумпированности железнодорожников. Они открывали двери этих клеток на колесах лишь для того, чтобы осыпать бранью и тех, кто выжил после пыток, и тех, кто умер — от голода, жажды, болезней, жары или холода{47}.
Во время отступления солдаты усердно обыскивали синагоги в поисках воображаемых передатчиков и искали в бородах раввинов электрические провода, по которым врагу якобы передавались на идиш, диалекте, напоминающем немецкий язык{48}, тайные послания. Офицеры отказывались от своего пайка под предлогом, что еда отравлена жидами, которые продались Германии.
Морис Палеолог, посол Франции в Российской империи, с ужасом пишет в своем дневнике о Петербурге зимой 1914–1915 годов:
Сотни тысяч несчастных бродят по заснеженным улицам под окрики конных казаков, которые погоняют их, словно скот; без средств к существованию их бросают на вокзалах, загоняют в пригороды больших городов, где те умирают от голода, холода и изнурения{49}.
К концу 1914 года в Варшаве и ее окрестностях собралось около 80 тысяч еврейских беженцев. Поляки грабили и убивали их прямо на улицах. В 1921 году, когда вновь была открыта российско-польская граница, 100 тысяч евреев намеревались покинуть территорию Польши: либо репатриироваться, либо эмигрировать в Западную Европу или Америку.
В 1973 году в интервью Патрису Гальбо на канале «Франс Кюльтюр» Ромен Гари упомянул о поездке на восток, которая, возможно, является отголоском высылки из Свечан. Когда Арье-Лейб ушел на фронт, Мина вместе с сыном уехала из дома своего свекра Мордехая-Шломо в Вильно и поселилась у родителей в Свечанах, откуда их всех вскоре депортировали в Центральную Россию. Возможно, они поселились в Курске на слиянии Тускары, Сейма и Кура. Чтобы дать какое-то основание легенде о своих русских корнях, Гари утверждал, что в Курске жили его предки по матери, в частности, его дед, который был «часовщиком или ювелиром».
Единственный документ, в котором местом рождения матери Гари назван Курск, — это список жильцов дома № 16 по улице Велка Погулянка, где в июле 1923 года была сделана помета о временном отсутствии Мины Касев. Но строчкой ниже, где стоит дата другой поездки, 23 апреля 192 5 года, в той же графе значится город Свечаны, с указанием, что предыдущая запись содержит ошибку. В дальнейшем во всех бумагах Мины Касев местом ее рождения будут названы именно Свечаны{50}.
В книгах «Обещание на рассвете» и «Ночь будет спокойной» Гари пишет, что они жили в Москве и в Курске, но даже не упоминает о том, что родители матери обосновались в Свечанах. Говоря в интервью Патрису Гальбо
Самые яркие, но и самые ненадежные воспоминания Ромена Гари об этом времени связаны с театральной карьерой его матери. В интервью Патрису Гальбо он поведал, что его детство прошло за кулисами одного из московских театров, где мама играла в спектакле «Собака на сене» роль второго плана. Речь идет о комедии Лопе де Вега, опубликованной в 1618 году, второго драматурга постановки Гари не называет. Но хотя и не в Москве, а в Петербурге существовал Михайловский театр, на подмостках которого шли драмы, комедии и оперы на французском языке, а в состав труппы входили профессиональные актеры из Франции, — причем каждый сезон приглашенные знаменитости, такие как Мари Марке, Франсуаза Розе или Люсьен Гитри, — ни в одной программе не фигурирует имя Мины Касев{51}. Возможно, Гари почерпнул идею у Вольтера, который, повествуя в 1748 году об основании северной столицы Петром Великим, радуется присутствию в новом городе французских актеров{52}.
Всё в том же интервью Ромен Гари рассказывает, как его мать «несла театральное искусство „в народные рабочие массы“», разъезжая от деревни к деревне по заснеженным полям на санях, в которые была запряжена лошадь с колокольчиками под дугой! Описание Гари сильно отличается от той жестокости и абсурда Октябрьской революции, которые изображает в «Конармии» Исаак Бабель. Хотя в семнадцатом году евреи были полностью уравнены в правах с остальным населением, погромы петлюровцев{53} и белогвардейцев продолжались на протяжении всей Гражданской войны вплоть до 1921 года, при этом уничтожалось еврейское население Киева, Бердичева, Житомира. Следуя своему воображению и полагая, что читатель всё проглотит, Гари живописует хрестоматийного матроса, бежавшего с корабля, который сажает к себе на плечи маленького Романа, чтобы показать ему стоящего вдалеке, в свете прожекторов, отца. И этого матроса мы встречаем не на мостике трансатлантического парохода и не в порту — нет, он выходит нам навстречу по девственно-белому снегу.
Объясняется ли эта страсть к фантазированию влиянием матери? Может, это она сумела убедить Ромена, что была актрисой? В Вильно была своя знаменитая театральная труппа,
Друзья из России, с которыми я общался до войны и которые играли в одной труппе с мамой или видели ее на подмостках, всегда вспоминали о ее театральной карьере с кривой усмешкой. Но в Ницце, в шкатулке, хранились фотографии мамы в гриме. Мои воспоминания относятся к годам Октябрьской революции. Помнится мама играла в «Крушении надежд Островского»{55}
— рассказывал Гари Патрису Гальбо в декабре 1973 года.
Но у Островского нет пьесы с таким названием. Возможно, Гари на эту мысль навела комедия Германа Зудермана
Для большей убедительности образа матери-актрисы, проведшей годы Первой мировой на театральных подмостках, он не преминул упомянуть, что настольной книгой Мины была «Дама с камелиями». В «Обещании на рассвете» Гари пишет, что во время работы Мины в труппе какого-то московского театра им пришлось преодолеть бескрайние заснеженные просторы России, где на сотни верст вокруг ни души, — лубочный образ. Гари ничего не знал о России, несмотря на то что воспринимал эту страну как потерянный рай. Во время путешествия его мать якобы принимала участие в акциях Агитпропа, выступая перед матросами-революционерами. Гари, которому в 1919–1920 годах было не больше шести лет, не сообщает, в каком именно порту они столкнулись с пресловутыми матросами. Матрос, один из символов Октябрьской революции, наводит на мысль о броненосце «Потемкин» или о Кронштадтском восстании. Через несколько слов сани превращаются в поезд, и это уже больше похоже на правду. Но воображение в очередной раз играет с Гари шутку и превращает поезд Агитпропа в корабль, возможно, броненосец «Потемкин»…
В действительности всё было совсем иначе. В лицее Мины в Свечанах обучение носило светский характер и проходило на идиш и русском языке. Будучи еще школьницей, она примкнула к прокоммунистическому молодежному движению, ведшему весьма активную деятельность на территории Литвы. Дабы не навлечь на себя гнев царского правительства, группировки, входившие в его состав, именовались самым невинным образом: дети называли себя «пионериен» — пионерами, а подростки до шестнадцати лет — ди бин{57} (пчелами). В Свечанах крайне левые ди бин входили в кружок «Иегоаш»{58}, носивший имя знаменитого литовского поэта и автора великолепного перевода Библии на идиш. В задачи кружка входила организация спортивных акций, экскурсий, поездок, курсов повышения квалификации, конференций, семинаров по истории социализма, сионизму и экономике (там читали Карла Маркса и Берла Борохова{59}). Но кружок под вывеской культурных мероприятий весьма высокого уровня занимался и нелегальной деятельностью. Желая «создать новый мир и покончить с антисемитизмом, эксплуатацией и нищетой рабочего класса, построить социалистическое общество под знаком свободы и братства», кружок издавал и распространял газеты и листовки на идиш, создал свой хор, оркестр, театр, все пьесы в котором шли на идиш. Одним из основателей еврейского коммунистического движения в Свечанах был Ботке Коварский, родственник бабушки Гари. Сохранилась групповая фотография{60}, на которой изображена Мина Овчинская, стоящая в последнем ряду и держащая в руках транспарант с надписью «Кружок „Иегоаш“», рядом с ней — юноша с флажком, на котором на идиш написано название города
Впрочем, теперь уже никто не может точно сказать, как прошла молодость Мины Овчинской до того, как она вышла замуж за Рувима Брегштейна. По одной из двух фотографий Мины в молодости видно, что это была хорошенькая девушка, которая не строго следовала предписаниям иудаизма и любила красиво одеваться.
После российского изгнания мать с сыном вернулись в Вильно. Этот эпизод в «Обещании на рассвете» больше похож на сказку, чем на события, которые могли происходить в действительности.
Collection Diego Gary D. R.
В 1918 году Польша стала независимым государством, но еще до объявления республики поляки начали в Галиции войну с украинцами, с большевиками в предместьях Вильно и оспаривали у молодого чешского государства бывшее Тешенское герцогство. Весной
1920 года с новыми силами Польша вступила в противостояние с советской Россией за часть Литвы, Белоруссии и Украины. Красная армия уже подбиралась к Варшаве, но польским войскам удалось заставить ее отступить.
12 июня 1920 года между Литвой и Польшей был подписан договор, после которого депортированные евреи могли беспрепятственно вернуться в дома, покинутые ими во время Первой мировой войны. В марте
1921 года по договору, определившему границы территорий, к Польше отошли Западная Украина и Западная Белоруссия.
Условия, при которых беженцам приходилось ехать через всю Россию, были столь же ужасными, как и тогда, когда они покидали родину. Об этом свидетельствуют документы комиссии о репатриации: «На польскую границу прибыл состав, который в пункте отправления насчитывал 1948 человек — 1299 из них умерли от истощения и инфекционных болезней; только треть — 649 человек — доехали до места назначения».
По окончании войны депортированные получили разрешение вернуться домой лишь после подписания договора между Литвой и советской Россией — 12 июня 1920 года. Отправлять поезда из России начали в августе. В результате этого в Литву, которая обрела независимость, вернулись 100 тысяч евреев.
После возвращения в Вильно Ромен жил на улице Велка Погулянка до двенадцатилетнего возраста в величественном, внушительных размеров кирпичном доме с балконами и отделанным под желтый мрамор фасадом. Вид из просторных квартир был на нижнюю часть города. Мина Касев числилась в списке его жильцов с 20 сентября 1921 года. Ромену тогда было семь лет.
На этой улице, находившейся в верхней части города, неподалеку от центральных Завальной и Трокской, могли позволить себе жить только самые известные члены еврейской общины Вильно: историк Семен Дубнов, писатель Шолом-Алейхем, языковед Макс Вейнрих, новеллистка Эстер Тауссиг, а также глава общины — знаменитый врач, филантроп, депутат парламента Польши Цемах Шабад{61}.
Неизвестно, когда вернулся Арье-Лейб, но есть сведения, что евреи, которые пошли добровольцами в польскую армию, очень скоро были заключены в концлагеря теми же самыми поляками, которые считали их предателями{62}.
Как следует из списка жильцов за 1921 и 1925 годы{63}, Касевы жили на втором этаже дома, расположенного во дворе здания, которое в Вильно называли «маленьким Версалем». Гари рассказывал своей приятельнице Элен Опно, супруге посла Анри Опно, покровительствовавшего Гари в МИДе, что в доме № 16 на улице Велка Погулянка они с матерью обосновались не одни. По крайней мере с 1925 года, когда Ромену было двенадцать{64}, с ними жил и отец, который мог позволить себе поселиться в столь фешенебельном доме, потому что занимался торговлей мехами и входил в административный совет синагоги Тогорат Хакодеш{65}, располагавшейся на улице Завальной, недалеко от дома Касевых.
Ромен Гари никогда не рассказывал о времени, прожитом вместе с отцом. О матери он говорил много: писал, что она была модисткой — продавала шляпки, а клиентов находила по объявлению или обходя квартиры. Это описание характерно для обычной истории жизни еврея-ремесленника. Но у Мины никогда не было модного ателье по пошиву одежды или филиала салона знаменитого парижского кутюрье Поля Пуаре, как утверждал ее сын. Чтобы шить такие наряды, как Поль Пуаре, Мине понадобилось бы нанимать целый штат специально обученных закройщиков, швей, искусных вышивальщиц, подручных, приобретать редкие, дорогие материалы. Если бы ее ателье было столь крупным и процветающим предприятием, в него входили бы не с заднего двора дома на улице Велка Погулянка, где росла крапива и «хватало дохлых котов и крыс»{66}. В шикарное ателье «от кутюр» Гари превратил меховую лавку своего дяди Бору-ха и деда Мордехая-Шломо.
Из 50 тысяч еврейского населения Вильно геноцид пережили менее трех тысяч. Два человека из уцелевших сохранили воспоминания о Мине Касев и ее сыне.
Так, Александр Магат вспоминает, что в детстве несколько раз играл летним днем с мальчиком по имени Роман Касев. Это происходило в Поспежки, курортном поселке под Вильно, где доктор Цемах Шабад, который жил в одном доме с Касевыми, организовал летний детский лагерь. Магат рассказывал, что у него был приятель лет десяти, всегда хорошо одетый, с которым они вместе были в лагере на каникулах, и однажды к нему приехала мама — элегантная, ухоженная женщина, окружавшая сына большой заботой{67}.
Второе свидетельство — Розы Хволес{68} — подтверждает, что Мина жила в Вильно, сама Роза поселилась после войны в Варшаве. По ее воспоминаниям, когда она жила в Вильно, заказывала себе чудесные шляпки у модистки Мины Касев, делавшей их по французским журналам. В ателье Мины на Велке Погулянке она часто видела в углу миленького мальчика. На шляпных коробках, украшенных длинными атласными лентами, можно было прочесть:
Если большинство квартир в еврейском районе Вильно состояли из «одной большой комнаты — сырого темного карцера с минимумом обстановки и соломенными тюфяками на сыром полу»{69}, — то Касевы жили в прекрасных условиях.
На обороте единственной фотографии своего отца, которую он передал своему сыну Александру Диего, Гари написал:
Роман Касев был похож на отца, и, может быть, он увидел в его лице странное сходство с лицами караимов — турков или татар, которых в XIV веке переселил в Троки и Вильно князь Витольд. Возможно, он запомнил их в детстве, когда увидел на улицах Вильно? Может быть, он вообразил, что его отцом был не Арье-Лейб Касев, а один из тех таинственных смуглых караимов с усами и бородой в меховой шапке?
Кто же такие были эти караимы, потомками которых называл себя Гари? Сами себя они именовали «людьми Писания». Это евреи, не соблюдающие многих традиций иудаизма: они не почитают Мишну и Талмуд, имеющие первостепенное значение в раввинском учении. Их молитвы (опубликованные сборником в Вильно в 1863 году) представляют собой смесь древнееврейского и татарского языков, а на талесе у них нет кистей{70}. Караимы строго блюдут субботу и придерживаются некоторых правил, касающихся пищи. У них свое летосчисление, в корне отличное от раввинского. Они считают кровосмешением браки даже между дальними родственниками, а потому в наши дни их почти не осталось.
Когда в 1941 году Литву заняли фашисты, караимы заявили «экспертам по расовым вопросам», что они вопреки первому впечатлению отнюдь не семиты, а потомки монголо-татар{71}. Порой Ромен Гари так же отвечал на вопрос журналистов о своем происхождении:
Существует фотоснимок Мины Касев, когда она жила с Арье-Лейбом. На нем мы видим привлекательную женщину с пухленькой аппетитной фигурой, одетой в сильно декольтированное вечернее платье. У этой фотографии своя история. Уже через много лет после развода с английской писательницей Лесли Бланш Ромен Гари, приехав в Ментону, где тогда жила Лесли, отдал ей на сохранение пакет старых бумаг и фотокарточек, которые были ему особенно дороги. Он опасался, что после его смерти они потеряются, а у Лесли, он был уверен, они в надежном месте. Среди них был портрет Романа Касева в пятилетнем возрасте и упомянутая фотография Мины Овчинской, сделанная в Вильно в фотосалоне «Модене».
В апреле 1994 года дом Лесли Бланш сгорел дотла; окруженной пламенем, ей чудом удалось выбраться из окна спальни в сад, но она тут же вернулась за своей любимой кошкой Милдред. Не осталось ровным счетом ничего: ни щепочки, не говоря уже о ценностях, которые Лесли привезла из своих многочисленных путешествий по Северной Африке, Азии, Кавказу, России, Турции, ни «коллекции древних книг о путешествиях в Россию и страны исламского мира, ни ковров, ни рукописей»{72}. Лесли долго рылась в намокшем от воды пепле и вечером, когда она уже отчаялась что-то найти, обнаружила обгоревшую металлическую шкатулку. Внутри лежали две фотографии, которые оставил ей Ромен: мать и сын. Снимки были серьезно повреждены и Лесли отдала их на восстановление специалистам.
Сохранилась фотография Гари в возрасте одиннадцати-двенадцати лет, которая была сделана, скорее всего, до разрыва родителей{73}. Юный Роман Касев аккуратно причесан, изысканно и элегантно одет: на нем рубашка с накрахмаленным отложным воротничком, галстук, костюм с карманом на груди. И неудивительно, ведь у его отца были средства на воспитание и образование сына. У мальчика очень нежные, изящные черты лица. Он улыбается; кажется, он в безопасности. Еще нет той ожесточенной горечи, которая появится на снимках, сделанных два года спустя в лицее в Ницце. Тогда на лице Романа редко будет появляться улыбка. Иногда, в короткие моменты оптимизма, он будет только смеяться сардоническим смехом, но за ними последуют долгие периоды глубокой тоски, которая неоднократно приведет его в кабинет психиатра или даже в клиник, а в итоге заставит наложить на себя руки.
Гари утверждал, что мать время от времени оплачивала ему уроки игры на скрипке, танцев, фехтования и хороших манер. В то время дети из еврейской среды часто обучались игре на скрипке, тем более в родном городе Яши Хейфеца. Но он был не единственным вундеркиндом Вильно: достаточно назвать скрипача Гирша Рейделя, виолончелиста Густава Каца или семилетнего кантора Хаима Эпштейна. Невозможно вписать образ ребенка, одетого в шелк и бархат, который с одного урока сразу должен был бежать на другой в ситуации безденежья, в которой оказалась Мина после того, как ее оставил муж. Этот мальчик читал в переводе на польский язык таких писателей, как Роберт Льюис Стивенсон, Вальтер Скотт, Карл Мэй, Майн Рид, Джером К. Джером, Александр Дюма, Бруно Вайновер, Антоний Слонимский{74}. Когда Роману шел двенадцатый год, отец еще жил с ними. В семье появились деньги, и мальчик мог получать хорошее образование.
Детство Гари невозможно проследить ни по документам, ни по его автобиографическим произведениям. В своих книгах он редко говорит об отце. Однако мы можем понять, как Гари к нему относился, по кратким замечаниям, скрытым в различных его романах. Например, в «Леди Л.» он пишет о детстве героини Аннетты Буден, которая ненавидит своего отца. Достаточно поставить на ее место маленького Романа Касева, чтобы узнать в описании, которое она дает, Арье-Лейба, каким он предстает перед нами на фотографии.
Это был высокий, крепко сбитый усач, говоривший сиплым голосом, которому при случае умел придать плачущую интонацию. Он мечтал о всеобщем переустройстве, чтобы «всё разрушить до основанья» и «начать с нуля» — эти два выражения то и дело появлялись у него в речи: возможно, потому, что его жена убивалась на работе, а он ограничивался выспренними речами. Аннетта начала презирать то, что ее отец находил достойным восхищения, и ценить то, что он осуждал; много лет спустя она придет к выводу, что всем, чего достигла в жизни, во многом обязана отцу. Она прилежно внимала своему наставнику, потому что уже давно поняла, что стоит его выслушать и всё сделать наоборот. Господин Буден мог часами, гнусавя, растолковывать дочери, почему нужно прикончить префекта полиции, и от него при этом так несло луком и перегаром, что префект полиции начинал казаться Аннетте волшебным принцем, посещающим ее девические сны. Очень скоро она возненавидела голос собственного отца…{75}
Сам Гари никогда не употреблял спиртных напитков:
Попробуй дать спирта животному и посмотри на его реакцию. Точно так же буду реагировать на него и я. Терпеть не могу людей, которые десять раз возвращаются к вопросу:
«Вы точно ничего не хотите выпить?». Прозелитизм мочевого пузыря.
С такой же озлобленностью относился к своему отцу мальчик из Вильно, скрывавшийся глубоко в душе писателя и дипломата.
Восстанавливая события детских лет, Гари почерпнул информацию о Вильно в «Книге памяти»{77} (так называют подобные издания евреи в Восточной Европе), вышедшей в Нью-Йорке в 1974 году. В те годы ее можно было найти в YIVO (Институте еврейских исследований{78}), который был основан в 1925 году в Вильно «в целях изучения и сохранения культурного наследия восточноевропейских евреев, а также для поддержки исследований на идиш в области наук гуманитарно-общественного цикла»{79}.
Подарочное издание «Литовский Иерусалим»{80}, выпущенное на идиш, иврите, английском и русском языках в память пятидесяти тысяч евреев — жителей Вильно, истребленных немцами, — одна из немногих сугубо «иудейских» книг в библиотеке Ромена Гари{81}. Это целых три книги — два богато иллюстрированных тома плюс комментарии к ним, составляющие отдельный том, в котором содержатся также два указателя — имен и населенных пунктов и библиография. В этой книге писатель нашел, в частности, фотографию улицы Субоч Гас, на которой он родился, и два снимка улицы Велка Погулянка, где до 1925 года жил с родителями и бонной Анелой Войцехович{82}. На страницах «Литовского Иерусалима» есть и изображение улицы Немецкой (Дойче Гас): меховая лавка отца Гари на первом этаже и синагога Тогорат Хакодеш, куда он ходил молиться.
В Вильно Роман Касев посещал в школу, так как среднее образование было обязательным, но какую? Все государственные школы Польши работали шесть дней в неделю. Наряду с ними существовало множество частных учебных заведений, отражавших настрой еврейской общины: два традиционных сионистских, сеть иудейских школ и школы Бунда{83}, в которых преподавание велось на идиш и на основе современных достижений педагогики.
Гари свободно владел польским языком. Но София Гаевская, жена его друга Станислава, посла Польши во Франции, утверждает, что его письменная речь и особенно акцент выдавали в нем еврея, жившего в отдалении от столицы{84}. А многочисленные вставки на польском языке в его первой книге «Европейское воспитание», отредактированной самим автором, пестрят ошибками и диалектными особенностями. Однако Гари хорошо знал польскую литературу и был знаком с писателями Казимежем Брандысом{85} и Александром Ваттом{86}.
Гари рассказывал Элен Опно и Лесли Бланш{87}, что его мать сама ушла от отца. Но на самом деле все было, по-видимому, наоборот. У Арье-Лейба была давняя связь с Фридой Боярской, на которой он женится всего через десять дней после расторжения брака с Миной — 27 октября{88} 1929 года. Когда они расстались, Мина с сыном проживали по адресу: Велка Погулянка, 16, но мы не знаем, был ли еще с ними отец. Бракосочетание Лейба и Фриды было совершено раввином Ициком Рубинштейном по адресу: улица Немецкая, 10, где проживал отец Лейба — Файвуш-Давид Касев, в присутствии двух свидетелей: Хаима Гордона и Мордехая Эфрона{89}.
Роман разделял страсть своей матери к кино. Из всех отцов, которых выдумал себе Гари, самым презентабельным был, без сомнения, знаменитый актер немого кино Иван Мозжухин, о котором говорили, что он похож на черкеса. Но кавказцем Мозжухин был только в фильме «Белый дьявол»{90}, для которого его пришлось соответствующим образом загримировать. По-видимому, именно кинематографическая встреча Мозжухина с черкесами вдохновила Гари на фантастическую версию собственного происхождения, согласно которой Гари появился на свет благодаря свиданию знаменитого русского актера и Мины Овчинской в Париже, при обстоятельствах столь же невероятных, сколь загадочных. Иногда Гари подкрашивал себе усы черным карандашом, чтобы походить на Мозжухина и чувствовать себя человеком, который существует только в его воображении. Мина Касев, несомненно, была увлечена миром кино и особенно Иваном Мозжухиным, фильмы с которым она смотрела в Вильно в кинотеатре «Гелиос».
Collection Diego Gary D. R.
В виде на жительство, выданном Мозжухину в 1936 году в Париже, указано, что он родился в селе Кондоль Пензенской губернии, в Среднем Поволжье, примерно в 250 км к западу от Волги. Согласно описанию, у него была самая обычная внешность: рост средний, волосы светлые, лицо овальное, нос прямой.
В 1913 году, когда был зачат Роман, Мина жила в Вильно вместе с мужем Арье-Лейбом и тестем меховщиком Мордехаем-Шломо, тогда как Иван Мозжухин в это время находился в России на съемках фильма «Домик в Коломне», поставленного режиссером П. Чардыниным{91}.
Но Гари был не из тех, кто смиряется с действительностью, как он сам пишет в «Обещании на рассвете»{92}:
На меня со всех сторон наступала безжалостная действительность, меня отовсюду теснили, я поминутно расшибал себе лоб, а потому постепенно приобрел привычку искать убежище в воображаемом мире, где в образе своих персонажей проживал жизнь, наполненную смыслом, справедливостью и состраданием.
Однажды на Каннском фестивале 1962 года, где Ромен Гари был в составе жюри, он встретил писателя Мишеля Мора, который только что вышел с просмотра восстановленного «Мишеля Строгова» с Мозжухиным в главной роли. «Голубчик, — воскликнул Мор, — вы даже не представляете, до чего вы на него похожи!» Гари поглядел на собеседника с довольным видом и шепотом, как будто это был секрет первостепенной важности, ответил: «Ну да, разумеется, я же его сын…» Увидев, какое впечатление произвели на Мора эти слова, он продолжил: «Я не рассказываю об этом первому попавшемуся, но если уж кто-то сам спросит, я, конечно, не отрицаю»{93}.
В «Обещании на рассвете» Ромен Гари вспоминает толстую стопку писем Мозжухина, которые мать якобы хранила в секретной шкатулке, словно героиня сентиментального романа. Но дело в том, что Мозжухин никогда не писал писем, однако был человеком предельно аккуратным и хранил каждую бумажку. После его смерти все документы перевезла в Москву его невестка, вернувшаяся в СССР, и в блокнотах Мозжухина нет ни единого упоминания о Мине Касев, Мине Овчинской или Нине Борисовской — последнее имя Мина Овчинская якобы взяла в качестве сценического псевдонима, когда жила в Вильно, Варшаве, Ницце или в Москве.
Возможно, Гари позаимствовал это имя из «Княжеских ночей», книги своего друга Жозефа Кесселя, которым он восхищался и на которого хотел походить. Одну из героинь этой мелодраматической истории зовут Елена Борисовна. Действие разворачивается в среде русских эмигрантов, бежавших в двадцатые годы в Париж. Кроме того, Роман Касев утверждал, что и Гари — сценический псевдоним его матери{94}.
В блокнотах Мозжухина ни одного из перечисленных имен мы не находим. А ведь он записал, например, московский адрес своей сожительницы Ольги Телегиной и их сына Александра, которых оставил. И ни одна из любовниц актера, в числе которых была даже знаменитая Кики де Монпарнас, к своему большому огорчению, не получала от него писем.
После революции Иван Мозжухин переехал из Москвы в Крым, а в феврале 1920 года покинул Россию вместе со своим антрепренером Иосифом Ермолиным, режиссерами Протазановым и Волковым и коллегами по актерскому цеху Римским и Лисенко. В Ялте они сели на греческое судно, которое 20 марта, несколько недель спустя, бросило якорь в марсельском порту.
Во Франции Мозжухин сразу же приступил к работе над двумя фильмами в двадцатые годы никак не мог навестить в Польше якобы бывшую любовницу, которую в свое время оставил с ребенком. То, что Гари полностью выдумал эту историю, только доказывает его с Миной любовь к мелодраматическим сюжетам.
Гари видел все фильмы Мозжухина, демонстрировавшиеся в синематеке. Он был настолько очарован этой личностью, что, приезжая на Балеарские острова в Пуэрто-Андре, где у него была роскошная вилла, без конца расспрашивал о нем маркизу де ла Фалез, которая познакомилась с актером в 1923 году на съемках мрачного сюрреалистического фильма «Пылающий костер»{95}, снятого по сценарию самого Мозжухина. Гари намекал ей, что Мозжухин мог быть его отцом, но маркиза не верила ни единому его слову.
Материальные трудности начались сразу же после разрыва Мины и Лейба. Драматичная сцена переезда в «Обещании на рассвете», якобы связанного с разорением семьи, в действительности косвенно отражает ее распад, и после развода мать вместе с сыном отправились жить к родителям в Свечаны, а еще через несколько месяцев — в Варшаву. В глазах Ромена Гари Вильно и Варшава были лишь частью долгого пути Мины Овчинской во Францию.
Когда Лейб ушел, Мина продолжала делать шляпы, но они расходились плохо, и денег на жизнь не хватало. Ей не раз случалось задалживать за квартиру и терпеть, как следствие, недовольство и угрозы домовладельцев.
Соседи презирали госпожу Касев, которую бросил муж с ребенком, и ей пришлось уехать из собственного дома и вернуться к родителям в Свечаны.
Роскошный открытый лимузин воображаемого отца Гари Ивана Мозжухина, проехавший по городу, полному голодных беженцев Первой мировой войны, и остановившийся напротив дома на Велке Погулянке, 16, — не более чем фантазия Гари, призванная убедить читателей «Обещания на рассвете», что его отцом был вовсе не Лейб Касев, и представить жизнь своей матери в более оптимистичном свете.
На страницах «Обещания на рассвете» Гари рассказывает, что в десять лет перенес подряд две опасные болезни: скарлатину и нефрит, от которых едва не умер.
«Всё началось с того, что я заболел. Едва я стал вставать после скарлатины, как начался нефрит, и лучшие врачи, осмотрев меня, заключили, что положение безнадежно»{96}.
Однако в медицинской карте лейтенанта Ромена Гари де Касева, составленной врачом группы «Лотарингия» Бернаром Берко, не значится ни скарлатина, ни нефрит. В графе перенесенных заболеваний указана только ангина, которой Гари болел в феврале 1938 года, находясь на авиабазе в Салон-де-Прованс.
Действительно ли маленького Романа осматривали немецкие специалисты, приглашенные в Вильно? В учетной книге консьержа дома на Велке Погулянке, 16 есть записи о поездке Мины и Романа в Италию и пребывании в Бордигере в период между 25 марта и 28 апреля 1925 года.
Они уехали туда за несколько дней до рождения сводной сестры Романа Валентины, дочери молодой Фриды Боярской, о которой Гари никогда никому не говорил прямо. Дорога от Вильно до знаменитого итальянского курорта Бордигера стоила немалых денег, и уже тот факт, что Мина с сыном туда поехали, доказывает, что семья на тот момент располагала довольно большими средствами. Гари почти не рассказывал об этой поездке, упоминая разве что о том, какое незабываемое впечатление произвело на него море. То самое море, которое он вновь увидит три года спустя, в августе 1928-го, в поезде в Сен-Ремо. Вероятно, дело в том, что на первое путешествие наложился болезненный разрыв родителей. Вернувшись из Италии, Мина с Романом прожили в Вильно не больше трех месяцев. 12 августа 1925 года она забрала сына и села на поезд до Свечан{97}.
В «Обещании на рассвете» Гари пишет, что, уезжая навсегда из Вильно, он нес в своем сердце воспоминание о любви к Валентине, девчонке, придумывавшей для него тысячи ужасных испытаний. Он посвятил ей рассказ «Я ем галошу», который с незначительными изменениями затем включил в «Обещание»{98}. Французы во время Второй мировой войны называли галошами высокие башмаки из очень грубой кожи на деревянной подошве; в польском языке это слово обозначало то же, что и в русском. Гари утверждал, что в доказательство любви к Валентине съел свою галошу по ее требованию. И хотя речь шла о польской галоше, подобное всё равно выглядит вымыслом.
Всё становится яснее, когда узнаешь, что Валентина — его сводная сестра и ей тайно посвящена целая глава «Обещания на рассвете»: в 1942 году она попала в гетто Вильно (Шавнер Гас, дом 3/5, кв. 10), а в сентябре 1943-го была депортирована в лагерь Клуга, где и погибла вместе с матерью и братом Павлом.
Как уже говорилось, в своих автобиографических произведениях Ромен Гари ничего не говорит о Свечанах, умалчивая, в частности, что там у него жили бабушка с дедушкой.
Город Свечаны был одним из старейших еврейских поселений в Литве, расположенный среди густых лесов, рек и озер. Евреи поселились здесь в XVI веке. Сам город и его окрестности принадлежали знатному польскому роду Потоцких, чей замок, окруженный парком, находился от него в двух километрах.
Более половины населения Свечан были евреями{99}. Впоследствии многие из них эмигрировали в США и страны Центральной Европы, спасаясь от погромов, проводимых царской полицией после провала революции 1905 года.
Улицы города были мощеными. На главной площади располагался рынок, при котором была коновязь с многочисленными поилками. Особенно бойкая торговля шла в лавочках на первом этаже деревянных домов, окружавших площадь. В рыночные дни суконщики раскладывали товар на прилавках у дверей, а сделки заключались в харчевнях и лавках на Лилсуф Гас, куда крестьяне ходили за водкой. Торговцы овощами и мясники располагались со своими деревянными столами неподалеку от церкви. Местные рыбаки охрипшими голосами зазывали покупателей и размахивали карпами и сельдями. Бедные крестьяне подозрительно, но с вожделением разглядывали выставленный на продажу товар. Больше всего покупателей было там, где продавали коней. Ожидали своей грустной участи напуганные барашки и телята. Под ногами у носильщиков всегда бегали оборванные дети в кепках, из-под которых торчали длинные пейсы. Толпы нищих и убогих в лохмотьях ждали цедаки[14] — куска хлеба или целого обеда — от более удачливых сородичей. По вечерам площадь пустела, провожая пьяных крестьян на постоялый двор, а богатых путешественников — в удобный гостиничный номер.
По берегам судоходных рек, по которым сплавляли лес, стояли мельницы. Город стал довольно крупным лишь потому, что через него проходила железнодорожная линия Вильно — Санкт-Петербург.
Дед Ромена Гари — Иосиф Овчинский, правоверный иудей, красавец-муж-чина с роскошной бородой, жил в добротном доме на улице Новосвечанской и торговал зерном. В «Псевдо» Гари пишет, что его дед болел туберкулезом. Это подтверждается свидетельством Блюмы Каца, одного из пяти жителей Свечан, переживших геноцид: он вспоминает, что Иосиф умер именно от туберкулеза в 1941 году, незадолго до прихода немцев. Бабка Ромена Гари, Гитель, крепко сбитая темноволосая женщина, была убита фашистами. Некоторые из членов семейного рода Овчинских похоронены на огромном, очень старом еврейском кладбище Свечан{100}.
В Свечанах у Мины было по крайней мере два брата и сестра: Ривка, которая родилась в 1886 году, а в 1914-м вышла в Вильно замуж за Боруха, младшего брата Арье-Лейба, и Борух-Авраам, родившийся на год позже Мины, 6 апреля 1890 года, в Конске, польском городке в 130 километрах к юго-западу от Варшавы. За жизнь Борух не раз менял имя в зависимости от обстоятельств, оставляя неизменной лишь первую букву. В Вильно Боруху пришлось сменить имя на Бориса, а в Варшаве, куда он уехал учиться на юридическом факультете, стал Болеславом. Под последним именем он фигурирует в списке 1945 года{101}, в котором перечислены евреи Кракова. В бумагах Ромена Гари сохранилась его фотография, на обороте которой написано: «Мой дядя, брат моей мамы, варшавский адвокат Борис Овчинский. 1949–1950».
В «Псевдо» Гари пишет от имени «дяди Макута»:
По словам Поля Павловича, у Мины был еще брат Мотик (на идиш — Моше), который погиб в 1905 году в русско-японской войне{103}.
Более подробных сведений не сохранилось — архивы еврейских общин были практически полностью уничтожены фашистами.
Другой брат Мины, Эльяс, который будет называть себя Лева, женился на Белле Клячкиной, дочери Иоэля Клячкина и Гитлы Эйгес{104}, которые тоже жили в Свечанах. После свадьбы они поселились в Варшаве, а потом переехали в Вильно, где вплоть до отъезда во Францию держали ювелирный магазин. По крайней мере так заявил Эльяс комиссару Бодо по прибытии в Ниццу в декабре 1927 года.
Родственники Гари по линии матери были уничтожены эсэсовцами и их подручными — прибалтами, белорусами и украинцами из
В начале октября 1941 года немцы перевезли в гетто восемь тысяч евреев Свечан. Гетто состояло из нескольких улиц, на одной из которых находился и дом Овчинских. После ликвидации гетто он был снесен. Двумя днями позже людей отправили в Полигоны, представлявшие собой неиспользуемые погреба польских военных строений в лесу Ново в 12 километрах от города{105}.
Эсэсовцы посадили их на землю и отобрали нескольких крепких мужчин, способных работать. Остальных группами отводили к огромному рву и расстреливали. За два дня было ликвидировано 3726 евреев из Свечан и восемь тысяч — из предместий города. Среди тех, кого удалось опознать, Леа Овчинская, Авраам Овчинский с женой Эттой-Леей, Берах-Моше Овчинский с женой Хеней — все близкие родственники Ромена Гари{106}.
Уцелевших при эвакуации гетто 5 апреля 1943 года отправили в лагерь смерти Понары под Вильно. Немцы, опасаясь вылазок партизан, начали «чистку» пограничной зоны между Белоруссией и Литвой{107}. Своим жертвам они сказали, что их вместе с жителями других городов перевозят в гетто Ковно. Когда поезд встал посреди леса в Понарах, эсэсовцы начали высаживать пленников. Услышав автоматную очередь, несчастные пытались бежать, но все были убиты прямо у вагонов.
Гари было известно, что семь родственников его матери погибли в концлагерях. В неоднократно переписывавшихся черновиках «Псевдо»{108} этому посвящены многие страницы, но в окончательный вариант книги они не вошли.
Мне не важно, достанется ли мне что-то, доктор. Я не стремлюсь на этом заработать. Меня не интересует выгода: ни один из семи близких родственников моей матери, имевших дело с фашистами, не получил дивидендов — все сгорели в кремационной печи, ни один не уцелел. Я иду не ради денег.
<…>
На дне ты, которую мы заставили их вырыть, находилось человек сорок мужчин, женщин и детей, и все они ждали. От и не думали защищаться. Женщины, конечно, выли и пытались защитить собой детей…
Гари умолчал о том, что среди жертв этой трагедии было несколько родственников со стороны отца: сам отец, его вторая жена и двое их детей, а также дядя Ромена Борух и его жена Ривка.
Ромен Гари стремился скрыть любую информацию о своем отце, но полностью ему это не удалось.
В «Обещании на рассвете» он пишет, что отец умер от страха, не дойдя до газовой камеры{109}, а об обстоятельствах смерти Арье-Лейба якобы узнает из письма неизвестного, которое получил через несколько дней после присуждения ему Гонкуровской премии за «Корни неба», в 1956 году.
Гари вспоминает, как он растерянно стоял в руках с этим письмом на лестнице «Нувель ревю Франсез» до тех пор, пока Альбер Камю, увидев, что ему нехорошо, не пригласил его к себе в кабинет.
Видимо, «швейцаром» и «портье» Гари иронично называл узника «зондеркоманды». Ссаживая с поезда людей, привезенных на расстрел, эсэсовцы отбирали из них наиболее крепких. Они должны были выносить тела из газовых камер, а потом либо сжигать их в кремационных печах, либо, если печи не справлялись с наплывом работы, сбрасывать в выкопанные рядом огромные ямы. Эти люди видели, как узников раздевают и вводят в газовую камеру, и порой узнавали в трупах своих близких. Выживших после эвакуации или ликвидации лагерей крайне мало: «зондеркомандос» регулярно расстреливали, обычно через несколько месяцев подобной работы{111}.
Зачем же Гари пишет, что его отец умер от страха? Может быть, таким образом, он хотел отомстить ему за то, что тот ушел из семьи? Гари было известно, что евреи, которых депортировали в лагеря смерти, предвидели свою ужасную судьбу. Основываясь лишь на весьма неполных сведениях своих современников о Холокосте, Гари, зная, что его отца расстреляли гитлеровские штурмовики, предлагает читателю ложную версию: его отец погиб хотя и от рук фашистов, но не у газовой камеры — как уже было сказано, литовских евреев гитлеровские штурмовики просто массово расстреливали.
Как бы неоднозначно Роман Касев ни относился к отцу, он не мог стереть из своей памяти тот факт, что тот был убит немцами. Несмотря на всю враждебность, он чувствовал, что вместе с Арье-Лейбом умерла частица его самого. Возможно, за тем, что Лейб не успел войти в газовую комнату, скрывается желание вырвать душу и тело своего отца из лап фашистов. Свое отчаяние и боль он передал Янеку Твардовскому{112} в «Европейском воспитании»: «Янека вдруг охватила грусть, почти отчаяние: он впервые отчетливо понял, что его отец мертв».
Если бы Ромен действительно получил столь уникальное свидетельство о последних минутах жизни своего отца, разве он стал бы скрывать подробности? Он наверняка назвал бы имя человека, который их ему сообщил. Арье-Лейб Касев действительно был убит гитлеровцами, и Ромен Гари узнал об этом сразу после войны. В письме от 9 октября 1945 года он написал своему лицейскому товарищу Франсуа Бонди о том, что его отец погиб в Польше.
У меня умерли все родственники, это вполне «в духе времени». Мама — в 1941 году от рака. Отец и другие родственники в Польше — не знаю, при каких обстоятельствах. Дядя — тоже в Ницце{113}.
Гари ненавидел отца из-за того, что в 1925 году он ушел из семьи к Фриде Боярской{114}, которая была на семнадцать лет моложе Мины. Фрида родила Арье-Лейбу двоих детей: Валентину (родилась 10 июня 1925 года, свидетельство о рождении будет правильно оформлено лишь 29 мая 1931 года) и Павла (родился 19 марта{115} 1926 года{116}, восьмимесячным), когда он официально еще оставался мужем Мины{117}. Вероятно, о прошлом матери Ромен Гари не знал ничего. Впрочем, он рассказывал Франсуа Бонди, когда они еще оба были лицеистами, что в Польше у него был брат, который умер в раннем возрасте{118}. Был ли этот брат сыном Мины от первого брака, с Рувном Брегштейном, или от второго с Арье-Лейбом? Лесли Бланш, первая жена Гари, слышала от него, что его брат остался с отцом в Польше.
Имя отца было вписано в свидетельство о рождении Валентины только 29 мая 1931 года, а Павла — 5 марта 1930-го.
Согласно свидетельству о разводе (гету), составленному раввинатским судом округа Вильно, брак Мины и Арье-Лейба Касевых был расторгнут 17 октября 1929 года{119}, только через четыре года после того, как они расстались: Мина с Роменом, которому тогда было шестнадцать лет, уже полгода жили в Ницце. Отсюда следует, что Мина, эмигрировавшая с сыном во Францию еще летом 1928 года, вынуждена была вернуться в Вильно{120}, поскольку по иудейскому закону свидетельство о разводе составляется секретарем (сойфером) раввинатского суда в присутствии обоих супругов и подписывается двумя свидетелями{121}.
В данном случае раввин не указал причину развода, хотя обычно она оговаривается в документах. Странно, что свидетельство датировано тридцатым числом месяца тишрей, как раз между двумя большими праздниками: через три дня после Йом Кипур[15] и за день до Суккота[16]. Нет подписей сторон{122}. По иудейскому обычаю разведенная женщина может оставить себе фамилию бывшего мужа.
Мина с Роменом покинули Вильно, а Арье-Лейб с Фридой и детьми поселились в Ковно. Лейб был вынужден вернуться в Вильно 10 июня 1940 года, так как почти все мелкие предприятия Ковно, находившиеся главным образом в руках евреев, были национализированы советской властью, а Вильно всё еще находился на территории Польши. Семья поселилась у отца Арье-Лейба на улице Савичяуса{123}.
Но это была не более чем краткая передышка. В 1942 году фашисты перевели Касевых в гетто № 2 на улицу Сяулу, 3/5{124}. Поскольку уничтожали в первую очередь стариков и детей, Арье-Лейб омолодил себя на десять лет, сказав, что родился в 1893 году{125}, и на время получил привилегированную работу: стал трубочистом. Немцы особенно нуждались в трубочистах, в том числе в пределах гетто, потому что боялись пожара. Те, кто имел разрешение на эту работу, по сравнению с остальными хорошо зарабатывали и свободно покидали гетто в течение дня. Благодаря этому они могли закупать предметы первой необходимости у арийцев.
Приблизительная дата смерти, которую Гари указал на фотокарточке своего отца, — 1943–1944 гг. — кажется вполне вероятной, поскольку ликвидация гетто в Вильно осуществлялась в несколько этапов с июля 1941 года по сентябрь 1943-го. Первый этап продолжался с 31 августа по 12 сентября 1941 года; за это время были уничтожены 3700 человек. Фашисты устроили провокацию, а потом обвинили евреев, что те стреляли в немецких солдат из засады. В ближайшие часы жители старого еврейского квартала были задержаны, а их имущество конфисковано. 13 сентября эсэсовцы повели их к месту массового расстрела в Понарах. Первая группа расстрелянных копала большие круглые ямы для себя и последующих жертв. Эсэсовцы со своими подручными-литовцами убивали их поочередно: сначала мужчин группами по десять человек, затем женщин и детей.
После этого чудовищного убийства в юденрат (орган местного самоуправления гетто, созданный немцами) поступил приказ собрать вместе 3000 евреев, не имеющих разрешения на работу, с семьями для последующего размещения в другом гетто, которое также было ликвидировано в период с 15 сентября по 21 октября 1941 года. Таким образом, были изолированы те, у кого не было разрешения на работу, и женщины с маленькими детьми. Из них было отобрано шестьсот человек для перевода в другое гетто; остальные были заключены в тюрьму Лукишки на улице Страшун Гас, а затем расстреляны в Понарах силами зондеркоманды. Впрочем, двум тысячам евреев удалось бежать и тайно вернуться в виленское гетто.
Обнаружив, что не все евреи Вильно были уничтожены, немцы отключили в городе телефонную связь и запретили доставку почты. Оба гетто были обнесены оградой, у входа на огражденную территорию выставлены солдаты СС, а окна, выходившие на остальную часть города, замурованы. Очередная акция уничтожения была проведена на праздник Йом Кипур 1 октября 1941 года. В полдень во втором гетто начались аресты молившихся и постящихся; всего были задержаны и заключены в Лукишки 1700 человек Вечером еще тысячу евреев выволокли из домов. Тем, кто не предъявлял разрешения на работу, угрожали расстрелом на месте, и в конце концов 2220 человек, имевших такое разрешение, покорились приказу, надеясь на пощаду. 2 октября они также были помещены в Лукишки, а на следующий день эсэсовцы отобрали из их числа тех, кто владел нужными им профессиями, и оставили в гетто. Остальные были расстреляны в Понарах.
Ликвидация гетто была завершена в период с 3 по 21 октября. Как и раньше, немцы действовали обманом, сказав своим жертвам, что переводят их в другое гетто{126}.
Таким образом, все обитатели второго гетто были уничтожены. Туда были переведены оставшиеся 9000 виленских евреев, к которым присоединились беженцы из первого гетто, укрывшиеся на чердаках, в подвалах и бункерах. Впоследствии второе гетто было также ликвидировано в несколько этапов с 22 октября по 22 декабря 1941 года.
Евреи надеялись получить работу на фабрике по пошиву меховых изделий «Кайлис», расположенной на улицах Новогродской и Шептицкой в помещениях бывшего электропредприятия «Электрит», несмотря на тесноту рабочих мест и изоляцию, поскольку эта фабрика производила меховые куртки, зимние сапоги и перчатки для бундесвера{127}. Соответствующее разрешение на работу требовалось предъявлять вместе с удостоверением личности, выданным юденратом (органом самоуправления) гетто; оно гарантировало жизнь своему владельцу, а также его супруге (супругу) и двоим детям в возрасте до шестнадцати лет. Именно благодаря тому, что до войны Касевы занимались торговлей мехами, их щадили до 1943 года{128}. Все 3000 квалифицированных рабочих фабрики «Кайлис» имели право свободно выходить в город{129}. Но 23 сентября 1943 года немецкая полиция проинформировала юденрат, что гетто будет ликвидировано, а десять тысяч его жителей — отправлены в концлагеря на территории Эстонии и Латвии. На следующий день гетто было оцеплено. Начальник полиции Ганс Киттель приказал евреям явиться в полдень к зданию юденрата; его слова переводил на идиш глава администрации Яков Гене. Кто-то выполнил приказ, кто-то спрятался от облавы в подполе, на чердаке, в потайных комнатах.
В пять часов утра евреев колонной по пять человек в рад вывели из гетто в сопровождении группы СА. Улицы патрулировались истребительными отрядами. На улице Субоч Гас фашисты отделили мужчин от женщин и детей, проводя их через ворота в церковной ограде под крики отчаяния: мужчин оставили на улице, а женщин в окружении вооруженных солдат вывели во двор. Обе группы всю ночь простояли под дождем. В это время украинские полицаи проводили облаву на евреев в больницах и приютах; задержанных размещали вместе с женщинами и детьми. Затем немцы и литовцы начали новый отбор среди женщин и детей, еще раз пропуская их через ворота: молодые здоровые женщины-с одной стороны, дети — с другой. Со всех сторон неслись крики ужаса. Матери хотели умереть вместе со своими детьми. Их отправили в газовую камеру в Майданек.
© Archives nationales de Moscou.
Тысяча семьсот девушек, несмотря на голод, сохранивших привлекательность, были помещены в концлагерь Кайзервальд под Ригой. Еще несколько сотен были расстреляны в Понарах. По траве струилась кровь, на ветвях деревьев висели фрагменты человеческих тел, в том числе детских, по стволам растекались мозги.
Того, кто спрятался, фашисты взрывали. Эту ночь пережили семьи лишь тех евреев, которые служили в учрежденной немцами полиции, — им гарантировали безопасность. На следующий день украинские полицаи убили всех, даже евреев-надзирателей. Их обыскали и конфисковали все ценное, что еще оставалось: деньги, драгоценности, часы. В четыре часа дня гитлеровцы погрузили их в товарный состав и заблокировали двери. Под конвоем солдат СА за четыре дня узники были доставлены в лагерь Вайвара, а оттуда переведены в Клугу. Евреи жили в бывших казармах, спали прямо на цементном полу и работали на Третий рейх под надзором наблюдателей организации «Тодт»{130} (названной так по имени своего основателя, инженера Фрица Тодта, в дальнейшем во главе ее встал Альберт Шпеер). Мужчины работали на цементном заводе, а женщины — в карьерах под ударами кнутов безжалостных капо. Обритые наголо, в легкой одежде, независимо от погоды, они трудились по двенадцать часов в сутки. Подъем в пять часов утра; раздача кофейного напитка, поверка, в шесть часов — начало работы; в полдень перерыв до 12.45 и раздача баланды и паек хлеба с песком; работа до 18.00, вечерняя поверка. Ужина не предусматривалось. Поверка могла продолжаться несколько часов под ударами лопат или дубинок капо. Наказание было равносильно смертному приговору. Многие узники вскоре опухали и становились негодными к работе; от них избавлялись с помощью яда или расстрела. Нескольких детей, родившихся в заключении, по приказу начальника лагеря сожгли живьем.
Ежедневно эсэсовцы расстреливали десять процентов узников. Большинство из них составляли женщины и дети, которые работали на Hauptamt Verwaltung Wirschaft — Главное управление экономики. Согласно указанию Освальда Поля от 16 сентября 1942 года, данному Генриху Гиммлеру, «годных к работе евреев, перемещающихся в восточном направлении, остановить и направить на предприятия военной промышленности»{131}.
В Клугу в диверсионный отряд был отправлен сводный брат Ромена Гари Павел (№ 4275). 12 апреля 1944 года его положили в krankenbau — лазарет — с «высокой температурой». Его сестра Валентина (№ 899) и мать Фрида (№ 896) работали в этом же лагере швеями. Родственник Арье-Лейба — Лейб Касев, присутствовавший на его первой свадьбе, а ныне — häftling (арестант) № 750, был также заключен в этот концлагерь. 15 марта 1944 года его положили в лазарет с диагнозом «бронхит»{132}.
Услышав грохот орудий — это приближалась Советская армия, — фашисты начали заметать следы: расстреливать узников и сносить лагерные постройки. Нескольким евреям удалось укрыться в подвалах или бежать под пулями к красноармейцам. 2500 оставшихся заключенных, в числе которых оказались Фрида, Павел и Валентина, облили бензином и сожгли живьем{133}. Несколько дней спустя отряды Советской армии освободили тех немногих, кому удалось спрятаться{134}. Что же касается Лейба Касева, то он, скорее всего, был расстрелян в Понарах при окончательной ликвидации гетто 24 сентября 1943 года.
Yad Vashem.
В «Пляске Чингиз-Хаима» и «Псевдо» Ромен Гари описывает, как гитлеровские штурмовики уничтожали прибалтийских и белорусских евреев. Герой «Пляски» Мейер Кон, расстрелянный на краю ямы, куда сбрасывали трупы, становится диббуком[17] — духом, вселившимся в убийцу эсэсовца Шаца, после войны ставшего комиссаром полиции в тихом немецком городке.
Перед расстрелом им всем — мужчинам, женщинам, детям — приказали раздеться догола. Нет, вовсе не из жестокости: в конце войны Германия испытывала недостаток почти во всем, и потому одежду хотели получить целую, без пулевых отверстий.
<…>
Нас было человек сорок, мы все находились в яме, которую сами выкопали, и, конечно, там были матери с детьми. Вот я и воспроизвожу для него с потрясающим реализмом — в искусстве я за реализм — вопли еврейских матерей за секунду до автоматных очередей, то есть когда они наконец-таки поняли, что детей тоже не пощадят. В такие минуты мать-еврейка готова выдать тысячи децибел.
<…>
Не хочу выглядеть антисемитом, но никто так не воет, как еврейская мать, когда убивают ее детей.
<…>
Культура — это когда матери с малолетними детьми освобождены от копания собственной могилы перед расстрелом.[18]
Это дно бездны. Гари играл ужасом и святотатством, определяя себя «террористом смеха»{135}. В «Цветах дня» и в несколько измененном виде в «Грустных клоунах» он напишет:
Единственным смыслом шутовства и смеха всегда было стремление смягчить удар, но когда их сила переваливает за необходимый жизненный минимум, они становятся настоящей священной пляской живого мертвеца: именно так Ла Марн мало-помалу превратился в вертящегося дервиша.
Чтобы полностью перекрыть доступ к своему прошлому, Гари ухитрялся если и не стирать, то по крайней мере запутывать его следы. В актах гражданского состояния иммигрантов часто попадаются неточности из-за служащих, допускавших ошибки в написании иностранных имен собственных. Так, в свидетельстве о смерти Мины Овчинской указано, что она родилась в городе Виленски, в Польше. Однако такого города нет: так по-польски звучит прилагательное от названия «Вильно». В другом документе, составленном специальным комиссариатом Ниццы 19 ноября 1928 года по результатам расследования, проведенного с целью выдачи удостоверения личности, местом рождения Мины обозначен Вильно.
Ее брат Эльяс Овчинский родился 3 декабря 1878 года в Свечанах. Однако французским властям он, как и Мина, заявил, что родился в Вильно — это видно из его свидетельства о смерти. Несмотря на то что семья Овчинских проживала в городе Свечаны, Мина, имевшая польское гражданство, возможно, решила не осложнять ситуацию и указала местом своего рождения более известный населенный пункт, чем Свечаны, расположенный на российско-польской границе и постоянно переходивший от одного государства к другому; когда они переехали в Ниццу, это была территория советской России.
Четырнадцатого июля 1920 года между Россией и Польшей вспыхнула война. Красная армия сразу же вошла в Вильно, но уже в конце августа покинула город, который в отличие от прочих территорий, принадлежавших Литве, был присоединен к Польше. Просвещать французских чиновников или военных о гонениях еврейского народа и тех прихотливых и запутанных процедурах передачи захолустного восточноевропейского городка одним государством другому было бы напрасной потерей времени. Скорее всего, именно поэтому Гари, пользуясь тем, что положение в регионе в те времена была нестабильным, неопределенным, называл своей родиной то Польшу, то Россию. Он так хотел стать полноценным гражданином Франции — Франции тридцатых годов, которая, хотя и отличалась ксенофобскими настроениями, но по сравнению с антисемитской Польшей казалась Землей обетованной. Гари заявил, что его отец был русским, православным по вероисповеданию. Он не испытывал угрызений совести от подобной подтасовки фактов. Приходилось приспосабливаться.
Ромен Гари производил впечатление человека, полностью оторвавшегося от своей среды и своей культуры. Как и Мауро, сын Ренато Заги — персонажа его романа «Чародеи», он был «мастером обманывать своих» и после некоторых изменений имиджа совершенно растворил образ маленького Романа Касева, который, впрочем, еще был жив где-то в глубине души этого публичного, виртуозно менявшего маски человека.
Годы, проведенные Роменом Гари в Вильно и Варшаве, были мучительными. Ему случалось смотреть на мир, в котором он рос, глазами своих врагов, но он никогда не смог бы предать мать. Поэтому все усилия переписать собственную историю делались прежде всего для себя и только потом — для французских читателей, ничего не знавших об «экзотике» жизни «понаехавших» в тридцатые годы, в которые он ни за что не хотел возвращаться. На вопрос Франсуа Бонди для журнала «Прев», «что для него значит быть евреем», Гари, явно играя на публику, ответил: «Дать другим возможность ткнуть тебя в дерьмо».
Как и все матери-еврейки, Мина мечтала о блестящем будущем для сына, любимого ею до самоотречения. Ее возбужденное воображение рисовало отпрыска также и послом Франции, ведь в Польше евреям ко всему был закрыт доступ. Представляя это, Мина на свой манер восставала против судьбы, которая разрушила ее брак и уготовила немало трудностей в последний год, проведенный в Вильно.
Станислав Пеньковский{136} писал:
Евреям следует иметь в виду, что хотя в их необыкновенной истории и были несколько веков, когда они имели возможность передохнуть от скитаний у нас в Польше, теперь для них пробил час новых странствий, исканий и испытаний. Что бы отныне с ними ни произошло, это касается только их самих: такова уж их судьба{137}.
По словам польского поэта Чеслава Милоша{138}, в Польше то, что ты еврей, воспринималось как постыдная болезнь. Ромен Гари столько от этого страдал, что предпочел скрыть правду о своем детстве. Вместо реальных фактов он преподносил вымышленные истории, как поездка с матерью, которая якобы разбиралась в авангардном искусстве и хотела познакомить с ним сына, в Берлин в 1925 году на постановку «Трехгрошовой оперы» Бертольда Брехта и Курта Вайля. Но постановка Брехта шла в берлинском театре «Шиффбауэр Дамм» в 1928 году, в это время Роман с матерью уже жили в Ницце по адресу: улица Шекспира, 15, в небольшой квартире недалеко от вокзала.
Гари считал, что его детство не может быть описано в романе, рассчитанном на широкий читательский круг, состоящий из «французов гарантированно французского происхождения»{139}, — б
Для Мины Франция — родина Просвещения, Великой французской революции и прав человека — была символом рая земного. Это убеждение разделяли большинство восточноевропейских евреев, несмотря на дело Дрейфуса. Конечно, Ренан действительно писал: «Дрейфус способен на предательство, мне говорит об этом уже его происхождение», но в итоге Дрейфус был оправдан и даже награжден орденом Почетного легиона. Этот печально знаменитый инцидент, расколовший страну на два лагеря, завершился победой тех, кто защищал демократию и фундаментальные принципы революции 1789 года. А юдофобия правых националистов, католиков и сторонников Шарля Морраса, которая должна была вызвать революцию в масштабе всей страны, казалась таким, как Мина, чем-то незначительным по сравнению с гонениями на евреев в Польше или России.
Прежде всего многих воодушевляло, что еще в годы Великой французской революции Учредительное собрание причислило евреев к полноправным гражданам. Огромной популярностью в переводе на идиш пользовались Эмиль Золя, Ромен Роллан, Анатоль Франс, а также поздний Виктор Гюго, возглавлявший после убийства Александра II в 1881 году Комитет помощи российским евреям.
Как десятки тысяч эмигрантов, Мина Касев обещала сыну: «Во Франции мы разбогатеем, там деньги хоть лопатой греби».
Во Францию после Первой мировой войны попало более миллиона иммигрантов{140}. Их пустили лишь потому, что в ходе военных действии население уменьшилось на три миллиона человек. Основная рабочая сила поступала из Италии и Польши, куда французское правительство направляло специальные группы по найму. В эти годы во Франции был самый высокий в мире процент иностранцев.
Иммигранты-евреи занялись пошивом одежды, кожгалантереей, изготовлением мебели, более 12 тысяч встали к станку, но не все было так гладко. В 1919 году газета польского социалистического бунда «Лебенсфраген» опубликовала письма иммигрантов, полные возмущения тем, как с ними обращаются: «Многие из наших болеют, некоторые при смерти… Нас как будто продали в рабство».
Общественность Франции, напуганная крахом 1929 года, напряженностью в международной политике и столкновениями политических сил, оформившихся во времена Народного фронта, вновь дала себя увлечь антисемитским настроениям.
В 1931 году начали ощущаться последствия экономического кризиса. Безработица стала острее. В конце 1934 года в Сенате прозвучала фраза «ненависть готова взорваться». В среде интеллигенции распространилась идея защиты французской культуры от чужеродного влияния. Робер Бразильяк беспокоился за французское кино: «Даже самые спокойные начинают косо смотреть на курчавые волосы и носы с горбинкой, которых стало особенно много». От Селина прозвучала фраза: «Господа жиды, полунегры, вы наши боги!»{141}
В министерских циркулярах говорилось об ужесточении контроля над иммиграцией. Министерство Эдуарда Эррио было крайне обеспокоено этим вопросом.
Контроль за въездом иностранных граждан, оказание иммигрантам помощи, обучение их детей требуют от различных ведомств дополнительных и всё возрастающих расходов, покрытия которых кажется правомерным требовать у самих иммигрантов{142}.
Выступая 20 марта 1924 года в парламенте, радикал-социалист Эдуард Эррио сожалел, что «в наши дни во Францию стремятся нежелательные элементы»{143}.
Во Франции стали проводить разницу между поляками-славянами и элементами различного происхождения, которые и в Польшу попали как эмигранты и оказались не в состоянии приспособиться к общественно-политическому строю Западной Европы… В связи с этим следует ограничить приток иностранных граждан, на ассимиляцию которых нельзя рассчитывать и в отношении которых нельзя потому гарантировать стабильность и полезность для общества{144}.
Здесь подразумеваются евреи, бегущие во Францию от погромов в Малороссии и Польше.
Жорж Моко пишет в своем очерке «Иностранцы во Франции»:
Они приносят с собой — со своими обычаями, со своим видением мира — вкусы, пристрастия, многовековые устои, которые в корне несовместимы с традициями нашей цивилизации{145}.
Всё это ничуть не мешало множеству евреев переезжать во Францию законным или незаконным путем. Предлоги были самые различные: международная выставка, лечение, туристическая поездка. В Польше в якобы туристических агентствах желавшим покинуть страну предлагали оформление билетов и виз за соответствующую плату{146}.
В 1900–1928 гг. во Франции был самый низкий уровень антисемизма: антисемитская газета Дрюмона, тираж которой в 1889 году достигал 300 тысяч экземпляров, в 1924-м перестала выходить за неимением читателей, в 1926 году папа Пий XI осудил деятельность общества «Аксьон Франсез», а два года спустя — антисемитизм, священники перестали читать Морраса. Но когда «выкрест» Бергсон, как тогда говорили, был избран во Французскую академию, в газете «Аксьон Франсез» появилась статья под заглавием: «Во Французскую академию идут жиды».
В 1926 году, через год после переезда в Свечаны, Роман с матерью отправились в Варшаву. Поля подсолнечника и леса в окрестностях Вильно врежутся Гари в память на всю жизнь{147}.
В столице жили некоторые родственники Мины, и, по записям регистрационной книги жильцов дома на Велке Погулянке, она уже навещала их в 1921 году. С 1920-го, когда Вильно был присоединен к Польше, путешествовать в Варшаву стало просто. Роман и Мина провели там два года, объезжая родственников в ожидании французской визы. Распад семьи был не единственной причиной их отъезда во Францию: во многих польских городах, в частности в Вильно и Варшаве, участились антисемитские выступления.
Некоторые из Овчинских поселились в столице и жили достаточно состоятельно. Так, у Мины в Варшаве был брат, Авраам-Борух, тот, который называл себя Болеславом и работал адвокатом. Несмотря на дискриминационные ограничения, он получил образование в Варшавском университете, где в аудиториях для студентов-евреев были отведены отдельные места и где их нещадно били однокурсники. Это он изображен на фотографии 1949 года, сделанной за несколько месяцев до смерти; в надписи на обороте Гари называет его Борисом.
Аврааму-Боруху было двадцать два года, когда он женился на своей семнадцатилетней родственнице из Свечан Мириам (Марии) Овчинской, дочери Соломона Овчинского. Это произошло 22 апреля 1912 года{148} в Вильно; церемонию бракосочетания провел раввин Рубинштейн, который уже соединил узами брака Мину и Арье-Лейба.
Болеслав и Мария были прекрасной парой. Их сын Саша умер в восьмилетием возрасте, в 1921 году Гари сохранял связи со своей теткой{149} вплоть до ее кончины. После войны Мария Овчинская не раз ездила к племяннику в гости. До 1962 года она навещала его летом в Рокбрюн, а потом — в парижской квартире на рю дю Бак, 108. Мария была красивой, элегантной, высокой светловолосой женщиной и всегда носила на шее несколько ниток жемчуга. Она вела буржуазный образ жизни; так, на стенах в ее варшавской квартире висели несколько ценных полотен{150}. Тем не менее она не располагала никакими источниками дохода, и Ромен Гари в шестидесятых годах каждый месяц переводил тридцать долларов на ее валютный счет в банке «Польска Каса Опеки», что на улице Чацкего, 7. Когда Гари служил консулом в Лос-Анджелесе, он по не вполне понятной причине поручил своему секретарю Одетте Бенедиктис переводить эту сумму через «Бэнк оф Америка», дабы его имя не фигурировало в документах. Однажды банк в связи с небольшой задолженностью закрыл его счет без предупреждения и не стал переводить деньги в Польшу. Узнав об этом, Гари написал директору банка гневное письмо, в котором обвинял последнего в том, что из-за него тетя Мария «умирает с голоду».
Collection Diego Gary D. R.
В «Обещании на рассвете» Ромен Гари пишет, что они с матерью два года жили в Варшаве в самом неопределенном положении, ожидая визы консульства Франции, чтобы покинуть страну. Мать и сын остановились у брата Мины — Болеслава — на улице Познаньска, 22, в деловом центре города, неподалеку от бывшей почты и посольства Советского Союза{151}. Там же жила одна из ее сестер — Рахиль, работавшая зубным врачом, в «Псевдо» Гари называет ее Ольгой. Не стоит думать, что они жили в полной нищете: согласно заявлениям Мины Касев и документам, представленным ею по прибытии во Францию в специальный комиссариат Ниццы, она обладала вескими доказательствами своей состоятельности.
В те годы в Варшаве жили многие из членов семьи Овчинских — возможно, другие братья и сестры Мины. Но каково бы ни было на самом деле ее материальное положение, о Варшаве и у нее, и у Романа остались неприятные воспоминания{152}.
В своей автобиографии Гари ничего не говорит об условиях жизни и атмосфере, окружавшей в этом городе полмиллиона евреев. Он, как это часто бывает в его произведениях, останавливается на малозначительном впечатлении — детском спектакле, проходившем в престижном учебном заведении имени Михаля Крешмара, в котором, как уверяет Гари, он учился. Роман Касев якобы читал там драматическую поэму Адама Мицкевича «Конрад Валленрод», и ему горячо аплодировали. Но, по словам Софии Гаевской, второй жены посла Польши во Франции Станислава Гаевского, Роман Касев посещал школу Гурскиего, куда ходили дети из довольно скромных семей{153}. Кроме того, он занимался французским языком с репетитором Люсьеном Коллек де Любок (жил по адресу: Новы Жад, 3 в Варшаве), который станет прототипом Дьелева-Колека в «Обещании на рассвете»{154}. Начальное образование в Польше было общедоступным и бесплатным, а вот за обучение в гимназии приходилось платить, и туда поступало мало детей из еврейских семей. В Польше антисемитизм существовал на уровне государства, которое вело дискриминационную политику, закрывая евреям доступ к ряду профессий. Движение «Христианский деловой фронт» призывало к бойкоту магазинов, владельцами которых были евреи, а Союз студенчества сделал своим девизом принцип numerus clausus — «ограничение доступа евреев к образованию», который затем превратился в numerus nullus — «полный запрет». Юдофобские настроения в стране также подогревала католическая церковь, которая устами ксендзов, обращавших к пастве свои послания, призывала бороться с евреями. После всех этих злоключений Ромен Гари, даже став состоятельным человеком, до самой смерти продолжал бояться нищеты.
Гари рассказывал своей знакомой Барбаре Пшоняк{155}, что его мать очень боялась венерических болезней и потому в Варшаве решила свозить сына на просветительскую фотовыставку, посвященную сифилису, где висели, в частности, снимки людей с язвами. Увиденное привело Романа в ужас, но даже это не помешало ему на протяжении долгих лет оставаться постоянным клиентом публичных домов.
Чтобы лучше понять, какие чувства оставила Ромену Гари жизнь в Варшаве, стоит обратиться к четвертой{156} главе романа «Грустные клоуны». Польский еврей Раппапорт получает французское гражданство, и, как и Гари, меняет фамилию на Лямарн. По меньшей мере странно встретить подобного персонажа в книге еврейского писателя. Описывая унижения и гонения, которым подвергался в детстве Лямарн, Гари прибегает к антисемитским стереотипам, обычным для французской литературы XIX — начала XX веков.
Лямарн — как знать, может, это было его настоящее имя? — был невысокого роста; иссиня-черные, тщательно выкрашенные волосы спадали ему на смуглые щеки, как развернутые крылья ворона; его черты отличались своеобразной латиноамериканской красотой, как говорили раньше иностранцы. Но на самом деле он родился в Польше, в семье портного из Лодзи. Кроме того, у него были очень длинные трепещущие ресницы над умильными карими глазами, отличавшимися той приятностью на ощупь, которая больше пристала хорошим перчаткам, чем взгляду мужчины.
<…> Теперь ему исполнилось сорок семь, и у него был один из тех носов, которые, кажется, удлиняются с годами.
Несколькими строчками ниже Гари наделяет Лямарна своими собственными воспоминаниями:
В детстве, когда польские мальчишки его мутузили и дразнили жидам, он не обижался: ведь это были не французы. Просто маленькие варвары{157}.
В «Европейском воспитании» появляется еврейский ребенок, юный скрипач-виртуоз, над которым все издеваются. Вундеркинда Монека Штерна мучают сверстники-поляки, хотя он играет не хуже Яши Хейфеца или Иегуди Менухина. Сам Гари был не только начисто лишен слуха, но и, к большому неудовольствию своей матери, терпеть не мог музыки. «Когда ему было четыре года, родители верили, что он станет музыкантом-виртуозом»{158}.
В воображении Гари еврейская гениальность непременно сочеталась с физическим уродством:
Великий пианист Артур Рубинштейн, внешность которого соответствовала ожиданиям антисемитов, сумел это преодолеть, и теперь его принимали как виртуоза в самых аристократических дамах — он даже написаплкнигу, чтобы это доказать. Гению всё позволено{159}.
<…> Посреди толпы стоял мальчик лет двенадцати. Он был некрасив: рыжие кудрявые волосы, толстые губы, крупный нос, глаза без ресниц с красными веками{160}.
Невозможно дальше зайти в ненависти к самому себе, но несколькими строками ниже ребенок-мученик преображается в искупителя человечества:
Стоя посреди вонючего погреба, этот одетый в грязные тряпки еврейский мальчик, потерявший родителей в гетто, оправдывал мир и человечество, оправдывал Бога. Он играл. Его черты уже не казались уродливыми, а его неуклюжесть — нелепой; смычок в его маленькой руке превратился в волшебную палочку.
Глава о Варшаве завершается рассказом о том, как посмеялись одноклассники, узнав, что скоро Роман уедет во Францию. Как-то раз один из них спровоцировал мальчика, сказав, что его мать — «старая кокотка». Роман не стал плакать и ничего не ответил обидчику, а дома обо всем рассказал матери. Мина, вместо того чтобы пожалеть сына, влепила ему пару пощечин, чтобы впредь тот не уклонялся, а защищал честь семьи, и на повышенных тонах стала ему внушать, что лучше вернуться домой избитым в кровь, чем униженным. В действительности маловероятно, чтобы варшавские мальчишки что-то знали о жизни матери Романа Касева в Вильно, — впрочем, Мину в любом случае нельзя было упрекнуть в недостойном поведении. Над Романом Касевым если и издевались, то, скорее всего, совсем по другой причине. Возможно, его дразнили «жидпахом» и избивали, как это делали со всеми еврейскими детьми в польских школах двадцатых годов. Гари уверяет, что именно после этого инцидента его мать решила эмигрировать и подала заявление в консульство Франции на получение визы. Может быть, ей следовало обратиться к «махеру», который за кругленькую сумму обеспечивал заинтересованным лицам билеты и визы. В Варшаве можно было приобрести поддельную французскую визу отличного качества. Мине советовали ехать через Италию, потому что консульство Франции в Милане свободно выдавало визы гражданам Польши, которые заявляли, что едут во Францию на лечение{161}.
Роман Касев с матерью были эмигрантами третьей волны, которая включала примерно десять тысяч человек, переселившихся во Францию с 1908 по 1939 год{162}.
Мине Касев, прибывшей в Ментону 23 августа 1928 года, пришлось разъяснять специальному комиссару Ниццы причины, побудившие ее покинуть Польшу. Она сказала, что связывает особые надежды с Францией, которая всегда давала приют изгнанникам, хотя и понимала, что реальность далека от легенд и мечтаний. Главным для нее было получить вид на жительство, несмотря на то, что она ехала во Францию не работать. Заботясь лишь о том, чтобы ее ложь выглядела правдоподобной, эта гражданка Польши сказала не всю правду. Она не упоминала ни о жуткой юдофобии в Польше, ни о погромах, ни тем более о ее давнишнем членстве в коммунистической организации в Свечанах. Она представилась не беженкой без средств к существованию, а весьма состоятельной дамой, у которой есть все основания проживать во Франции.
Мина не хотела, чтобы ее расценивали как «нежелательную иностранку», которой можно отказать в виде на жительство на Лазурном Берегу. Чтобы ее не выдворили из Франции, она подготовила документы, полностью соответствовавшие требованиям властей{163}.
25 октября 1928 года от г-жи Мины Касев было получено заявление на получение вида на жительство в Ницце.
Мина Касев прибыла на юг Франции по причине плохого состояния здоровья своего четырнадцатилетнего сына, страдающего ангиной.
Она желает, чтобы ее сын продолжил обучение во Франции. И действительно с 1 октября текущего года Роман Касев обучается в лицее в Ницце, в восьмом классе БЗ.
Мина Касев ссылается на Люсьена де Любок Коллек, гражданина Франции, преподавателя французского языка средней школы в Варшаве, и г-на вице-консула Франции в Варшаве, имя которого она затрудняется назвать, проживающего вместе с Люсьеном де Любок Коллек, а также на Раису Смесову, гражданку Франции в порядке натурализации, преподавателя русского языка женского лицея в Ницце, с которой знакома с юности, когда они обе проживали в Курске (Россия).
Мина Касев находится в процессе расторжения брака с мужем и ежемесячно получает от него алименты в размере 1500 франков почтовым переводом.
Кроме того, она ежеквартально получает 5200 франков (дивиденды с акций компании по кредитованию операций с недвижимым имуществом в Англо-Польском банке, Варшава, улица Краковеко-Предмесце).
К настоящему прилагается:
1. Справка о состоянии здоровья, выданная доктором медицины г-жой Маргольес, согласно которой Роман Касев нуждается в продолжительном пребывании на юге Франции.
2. Справка, выданная Директором лицея, согласно которой Роман Касев обучается в лицее Ниццы в качестве экстерна с 1 октября 1928 г.
3. Письмо, подтверждающее платежеспособность Мины Касев, Раисы Смесовой, преподавательницы женского лицея в Ницце, которая, по ее словам, знакома с г-жой Касев на протяжении двадцати лет.
Считаю возможным просьбу удовлетворить.
Интересно, что Раиса Смесова в своей справке, составленной на бланке ее мужа Василия, «в прошлом адвоката в Киеве, переводчика в суде присяжных», вовсе не упоминает Курск. В своем рекомендательном письме она ограничивается лишь тем, что пишет об их двадцатилетием знакомстве. Возможно, ее муж Василий Смесов за определенную плату предоставлял эмигрантам из Восточной Европы документы, необходимые для получения вида на жительство.
Ницца, 16 ноября 1928 г.
Специальному комиссару Ниццы.
Рекомендательное письмо.
Я, нижеподписавшаяся Раиса Смесова, преподавательница женского лицея в Ницце, заявляю, что лично знакома с Миной Касев около двадцати лет. В настоящее время она проживает в Ницце в связи с болезнью сына. Г-жа Касев располагает источниками дохода, которые позволяют ей не работать.
Вот, наконец, заявление самой Мины Касев, направленное префекту Ниццы:
Я, нижеподписавшаяся Мина Касев, гражданка Польши, довожу до Вашего сведения, что прибыла во Францию в сопровождении своего четырнадцатилетнего сына Романа по визе, выданной мне консульством Франции в Варшаве 1 августа 1928 г.
По прибытии во Францию мой сын поступил в лицей в Ницце; с другой стороны, по состоянию здоровья ему настоятельно не рекомендовано возвращаться в северные страны. В настоящее время я снимаю квартире в Ницце и намерена остаться во Франции на всё время, которое необходимо для полного выздоровления моего сына и успешного окончания его учебы.
В связи с вышеизложенным прошу предоставить мне и моему сыну вид на жительство в Ницце.
Я располагаю собственными источниками дохода, а также получаю алименты от бывшего мужа. За любой дополнительной информацией обо мне Вы можете обратиться к г-же Смесовой, преподавательнице женского лицея в Ницце.
Заранее благодарю. С уважением.
Мина не могла представить трудового договора, ей удалось убедить французские власти, что она располагает средствами, которые позволят ей жить во Франции. Закон гласил: «Ни один иностранец на территории Франции не имеет права работать без специального разрешения». Других ограничений закон не налагал. Но насколько заявление Мины соответствовало действительности?
Покидая в августе 1928 года Варшаву, Мина ехала не наугад: ее брат Эльяс, который теперь называл себя Левой, вместе с женой Беллой и дочерью Диной попали в эмиграцию раньше и уже некоторое время жили в Ницце.
По словам Ромена Гари, спасаясь от кредиторов и последствий своих авантюр, Лев из Вильно уехал в Берлин{164}. Проиграв состояние, он решил взять деньги из кассы нефтяной компании, в которой служил, но владелец, увидев его связанным у открытого пустого сейфа, заподозрил неладное, и Лев был уволен. Братья и сестры пытались спасти честь семьи, но, зная репутацию Эльяса, никто им не поверил. Тогда Эльяс-Лева решил совместить приятное с полезным и нелегально открыл в Берлине игорный дом, на чем зарабатывал неплохие деньги, которые потом проигрывал в заведениях конкурентов. Его жена Белла Клячкина, правоверная иудейка, очень переживала по этому поводу и вознесла в синагоге не одну молитву за исправление мужа, но ни на одну из них не получила ответа{165}.
Опять же по словам Гари, из Германии Лева был выслан за то, что в благородном стремлении рассчитаться с кредиторами он выписывал чеки без покрытия. После чего решил попытать счастья у карточных столов Ниццы в узком кругу посетителей муниципального казино над «Кафе-булочной По-мель» у колеса рулетки Монте-Карло. Открыв ювелирную лавку, после каждого проигрыша устраивал в ней пожар, чтобы получить страховку. Но бесконечно проделывать это было невозможно: страховая компания в итоге расторгла с ним договор, и скоро Лева уже не мог удовлетворять свою страсть к игре. Тогда, чтобы как-то убить время, он начал писать пьесы, но ни одна из них не сохранилась.
Официальная версия отличается от истории, рассказанной Гари, и романтики в ней гораздо меньше. Из бумаг, составленных центральной паспортной службой для иностранных граждан{166}. 14 февраля 1938 года, следует, что Эльяс не относился ни к анархистам, ни к коммунистам, не находился в розыске и не был замечен в пристрастии к азартным играм{167}.
Согласно результатам расследования, проведенного специальным комиссариатом Ниццы, Эльяс Овчинский наблюдался у доктора Уолтера по поводу астмы и ревматических болей. Эльяс прибыл из Вильно в Ментону 10 декабря 1927 года с визой на два месяца{168}. Там он должен был встретиться с женой, которая въехала во Францию через бельгийскую границу 2 августа 1926 года, также с визой на два месяца. Дина с 27 июля 1926 болела гнойным плевритом и 10 декабря была прооперирована Мишелем Маккардо в русской клинике Красного Креста, расположенной по адресу: бульвар Царевича, 15. После операции она провела в упомянутой клинике еще семь месяцев. 16 января 1928 года врач выдаст Дине Овчинской справку о том, что она, «помимо медикаментозного лечения, нуждается в дополнительном пребывании на Лазурном Берегу, срок которого не представляется возможным установить{169}.» Выписавшись из клиники, она провела месяц в гостинице «Отельри де ля Пюйя» в Аннеси, курортном городке в савойских Альпах.
Специальный комиссар Бодо дал положительную резолюцию на их просьбу о предоставлении вида на жительство во Франции.
По словам супруг Овчинских, вплоть до последнего времени они являлись владельцами ювелирной лавки в Вильно, имеют свой источник доходов и недавно продали за 250 000 франков доходный дом, рассчитывая переехать во Францию на постоянное проживание. Часть средств, вырученных от продажи, они положили на счет в Итальянском коммерческом банке в Ницце.
В качестве своих поручителей эти иностранные граждане, зарегистрированные в должном порядке, назвали маркиза де Меранвиль де Сент-Клэр, проживающего по адресу: улица Фредерик-Пасси, 1, и Василия Смесова, получившего французское гражданство путем натурализации, предпринимателя, проживающего по адресу: улица Франс, 64{170}.
Указанные лица характеризуют супруг Овчинских положительно.
Лоран Шарль, первый почетный председатель Счетной палаты, проживающий по адресу: улица Нотр-Дам-де-Шан, 42, также знаком с г-жой Овчинской и ее дочерью Диной, 21 года.
Г-жа Овчинская, имея визу лишь на два месяца, по окончании этого срока продолжала находиться во Франции в связи с тяжелой болезнью дочери, в определенный момент представлявшей даже опасность для жизни. По словам г-жи Овчинской, именно ее беспокойством объясняется то, что она не продлила визу своевременно.
С г-жи Овчинской и ее дочери мною была взята сумма в 49 франков (10 франков золотом) за продление визы, не оплаченная в установленный срок. Дине Овчинской во французском консульстве в Варшаве была выдана виза сроком на две недели.
Просьбу считаю возможным удовлетворить.
Первой в Варшаву уехала Дина, дочь Эльяса, в 1924 году, в возрасте восемнадцати лет. В дальнейшем она планировала учиться в Англии. Заполняя анкету, Дина, как и Гари, написала, что раньше жила в Москве — это единственный город, в котором она не указывает адреса. Ее родители всегда писали в соответствующей графе анкеты специального комиссариата Ниццы — «Вильно». Вероятно, Дина сочла более разумным, чтобы ее считали русской, бежавшей из страны после Октябрьской революции, чем польской еврейкой, спасающейся от дискриминации.
В официальных документах, необходимых для натурализации, девушка указала, что с 1924 по 1926 год проживала в Великобритании, где училась и работала гувернанткой. По требованию французских властей она отметила и адрес: Южный Кенсингтон, Дейтон Гарденз, 15.
В августе 1926 года больная Дина вернулась к матери в Ниццу после путешествия в Англию. В «Псевдо» Гари пишет, что Дина влюбилась в англичанина, но тот не разделил пылких чувств литовской еврейки. В отчаянии она якобы пыталась покончить с собой: выстрелила себе в грудь, но ее спас известный в Ницце хирург Кожин. Да, в семье Овчинских не понаслышке знали, что значит зайти слишком далеко — хотя бы в воображении. На самом деле Дина просто лежала в больнице, где лечилась от гнойного плеврита.
В Ницце Дина познакомилась со своим будущим мужем Полем Павловичем, черногорским сербом, который родился 14 апреля 1893 года в Дульсигно (Югославия). Его отец Лука (род. 1855) и мать Барбара Мануш (род. 1870) во время Первой мировой войны, когда Полю было три года, в качестве политзаключенных были перевезены из Югославии в Турцию, также Поль не служил в армии, потому что в 1914–1918 гг. находился в тюрьме{171}. С 1906 по 1920 год Павловичи жили в Смирне и работали в посольстве Великобритании. Поль учился в религиозном пансионе «Общества святой Марии», а в восемнадцать лет уехал продолжать образование в Англии.
По собственному признанию, Поль был православным и ненавидел евреев, но всё же стал зятем верной иудейки Беллы Овчинской, которую племянник считал святой. Ромен Гари, совершенно непьющий человек, терпеть не мог Поля, который изменял жене и каждый день начинал, открывая бутыль сливовицы, и за первым стаканчиком следовал еще не один{172}.
Приехав в 1921 году во Францию, Павлович нанялся на работу в «Американ Экспресс» (улица Скриб, 11), где прослужил до 1926 года. Сначала он жил в меблированных комнатах, затем переехал на Виллу Роз, в Буа-де-Коломб. В конце осени 1926 года он посетил Египет, где нашел место бухгалтера в палас-отеле «Гелиополис», в Александрии. Весь следующий год Павлович жил у родителей в Афинах (улица Праксителя, 6), и до 1928 года включительно служил в одной из местных гостиниц. В 1929 году он приобрел ювелирный магазин «О Рюби» в Ницце (улица Франс, 89), где открыл также ремонтную мастерскую. Впрочем, Павловича редко можно было увидеть за прилавком, он был занят в другом месте. Совместно с парижскими ювелирами он продавал драгоценные камни и украшения из них жильцам шикарных отелей на Лазурном Берегу. Однажды он купил четырнадцать карат золота и в тот же день перепродал его в Банк-де-Франс. Эта операция стоила Павловичу штрафа в 500 франков. В Ницце он жил сначала в тупике Сен-Лоран, потом переехал на бульвар Франсуа-Гроссо и наконец в 1947 году окончательно обосновался на авеню Дез-Оранже, 18, где купил квартиру.
Павлович приехал в Ниццу вдовцом: его первая жена, англичанка, на которой он женился в Смирне, умерла в мае 1924 года. В браке с ней у него родилось двое сыновей, Джон и Оноре. Семья жила в Ливерпуле по адресу: Флетл-драйв, 6. Тогда Павлович служил бухгалтером на текстильной фабрике.
Полю было тридцать семь лет, а Дине — двадцать четыре, когда они поженились в Лондоне, на Сент-Джордж Роуд{173}. Поскольку жених был христианином, Дине пришлось обратиться в католичество, и она крестилась в церкви Сен-Пьер д’Арен, которая располагалась рядом с магазинчиком Поля. После свадьбы супруги поселились в Ницце. У них было трое детей: Пьер-Клод (1936 г. р.), Жанна-Барбара (1939 г. р.) и Поль-Алекс, который появился на свет 6 февраля 1942 года в Ницце. Именно он станет сообщником литературной мистификации Ромена Гари и будет изображать несуществующего писателя Эмиля Ажара.
Роже Ажид{174}, близкий друг Гари, рассказывает, что Мина и Роман, для удобства представлявшийся Роменом, прибыли поездом в Сан-Ремо. Несколько дней они провели в небольшом семейном пансионе, а затем, миновав французскую границу, попали в Ментону. Несмотря на то что средства их были очень ограничены, Мина держалась гордо и готова была поставить на место всякого, кто не проявит к ней должного уважения. Эта высокая пятидесятилетняя женщина, курившая сигареты в длинном мундштуке с золотистым наконечником, произвела на одиннадцатилетнего Роже сильное впечатление. Она вела себя высокомерно и игнорировала всех, кроме сына, которого тиранила непомерной любовью. Ромен больше всего боялся ее взрывов, театральных речей, поз примадонны, томно протягивающей руку для поцелуя, и резких смен настроения. Из-за сущего пустяка она могла из гранд-мадам превратиться в рыночную торговку. Поэтому он старался избегать конфликтных ситуаций.
Жена Рене Ажида, старшего брата Роже, Сильвия{175} вспоминает, как госпожа Касев, уже подурневшая и беззубая, бросала на сына взгляды, полные обожания, и не могла удержаться, чтобы не похвалиться присутствующим, к величайшему смущению Ромена. Мина рассказывала, какой тот был хорошенький в детстве, как красиво одевался, а далее следовала история о детском празднике, на котором Ромен в костюме черкеса ходил с саблей, чтобы защищаться от противников, возникших на дороге его грез. В такие минуты Ромен держался невозмутимо и с почтением, но его терзали смешанные чувства любви-ненависти и мысль, когда же мать замолчит{176}.
Первое время в Ницце Мине приходилось трудно: она покупала у антикваров, а чаще в ювелирной лавке Дины и Поля Павловича, столовое серебро, а потом с палочкой и чемоданом в руке отправлялась обивать пороги богатых домов. Владельцев особняков Мина заверяла, что до революции это серебро принадлежало сановным особам или даже императорской семье, а ей как приближенной к российскому двору тайно передали эти вещи на хранение.
В действительности Мина не была знакома ни с одной сановной особой не только Вильно, но и тем более Москвы, где никогда не была. Она утверждала, что владеет акциями крупной компании и получает от бывшего мужа деньги на воспитание сына. Проверяла ли иммиграционная служба ее заявления? Никаких данных об этом нет.
Достаточно ли было на воспитание Ромена почтового перевода на 1500 франков, ежемесячно высылаемых Арье-Лейбом? Возможно, «5200 франков ежеквартальных дивидендов по акциям товариществ по кредитованию недвижимости в Англо-Польском банке» не более чем выдумка, чтобы попасть в число благонадежных. Зная, что в Третьей республике «нежелательных» иностранцев притесняют, особенно если они нищие или евреи или, что чаще всего, и то, и другое одновременно, Мина Касев заявила в полиции, что является владелицей значительного состояния, которое позволит ей жить в Ницце на собственные средства. В то время иностранец, въезжающий во Францию без трудового договора, мог получить вид на жительство лишь в том случае, если принимал на себя обязательство не устраиваться на работу. Поэтому в первые годы в Ницце Мина и была вынуждена зарабатывать на жизнь нелегально.
Хотя Мина, по словам сына, изливала каждому, кто соглашался ее слушать, свою любовь к Франции, эта любовь отнюдь не была слепой. Она знала, что, с одной стороны, есть миф о великодушной и гостеприимной Франции, готовой дать приют всякому, а с другой — стремление республики поделить всех иностранцев на плохих и хороших. Жорж Моко, эксперт по делам иммиграции при Филиппе Серре, заместителе госсекретаря по труду в третьем правительстве Шатона, в 1932 году писал:
Важнейшей целью политики возрождения французской нации должна стать ассимиляция подобных элементов в обществе…{177} Не менее пагубно и моральное разложение некоторых выходцев с Ближнего Востока, армян, греков, евреев и других «понаехавших», занимающихся торговлей или контрабандой. Что касается интеллектуальной деятельности, то здесь влияние еще с трудом просматривается, но оно явно противоречит рассудительности, тонкости ума, осторожности и чувству меры, которые отличают французов{178}.
Утверждая, что его расистские идеи имеют научную основу, Моко говорит об «искажении характера», якобы имеющем место у армян и евреев и мешающем им влиться во французское общество:
Подобное искажение характера свойственно евреям, и это серьезное изменение, ибо оно возникает не только как результат влияния среды и воспитания, но и частично передается по наследству. Современная психология, в частности теория психоанализа, показала, что данные черты, переданные родителями ребенку в первые годы его жизни, влекут за собой изменения, затрагивающие даже подсознание, которые могут быть устранены лишь через несколько поколений, при условии, что человек будет жить в среде, свободной от семейного влияния.
Евреям свойственны все нежелательные особенности, отличающие иммигрантов: затронуты и физическое, и психическое здоровье, и мораль, и сила духа. <…> Все иммигранты-евреи страдают характерным неврозом, развивающимся на фоне чрезмерных нервных нагрузок и наследственности, отягченной событиями повседневной жизни. Что еще опаснее, этим неврозом «заражаются» и французские евреи, которые в результате частично утрачивают приобретенные качества. <…>
Но, может быть, эти иммигранты по крайней мере что-то приносят в интеллектуальную жизнь Франции? Вопреки тому, что может показаться на первый взгляд, это вряд ли так.
<…> Благодаря своей изобретательности и изворотливости евреи из других стран преуспевали в либеральной Франции, где над силой духа и мужеством властвовали деньги и интеллектуализм! Одна и та же способность к накоплению, будь то денег или знаний, позволила им проникнуть в высшие сферы власти. Тогда как многочисленные иммигранты-чернорабочие входили во французское общество в его основании, постепенно перенимая все те особенности, которые характеризуют нацию; евреи, напротив, сразу пробивались к «нервным центрам» страны и начинали напрямую влиять на управление. Некоторым удалось даже попасть во власть, не обладая ни качествами, необходимыми руководителю, ни жизненным опытом. Таким образом, они ослабляли власть и способствовали падению ее авторитета в глазах французов{179}.
Другой эксперт расистского толка Рене Марсьяль, специалист в области здравоохранения, проповедовал идею отделения иммигрантов от коренных французов. Он заявил о существовании французской нации и был противником смешения и натурализации иностранцев, утверждая, что это нацию погубит. Марсьяль классифицирует различные народы по некоему «биохимическому показателю», вычисляемому на основе процентного соотношения групп крови его представителей, и утверждает, что допустимо смешение лишь тех народов, чьи биохимические показатели близки. По его шкале французы имеют коэффициент 3,2, а евреи и арабы — 1,6. Следовательно, французы с евреями и арабами несовместимы.
В рамках правого католического движения, для которого не существовало фундаментальных принципов Великой французской революции, многие полагали, что если иностранец и может формально стать гражданином Франции, внутренне еврей никогда не переродится в потомка крестоносцев{180}.
Суждения Жоржа Моко и Рене Марсьяля были подвергнуты критике, в частности, Уильям Уалид, профессор юридического факультета Сорбонны, заявлял:
Во имя равенства всех людей по отношению друг другу и равенства всех людей перед законом, во имя всеобщих прав человека мы против такого разделения, тем более что реальные результаты этой меры могут оказаться отличными от желаемых и ожидаемых{181}.
Но когда Мина с Роменом поселились в Ницце, во Франции всего 0,8 процента населения были евреи, тогда как в Польше — 9,5, а в Варшаве, откуда Касевы только что приехали, целых 30 процентов. Хоть французские власти и не воплощали в жизнь 30-е в годы рекомендации своих экспертов, несмотря на то что в стране работало много иностранцев, получить французское гражданство было нелегко.
С Ажидами Мина познакомилась в одной из самых шикарных гостиниц Ниццы — в «Эрмитаже», расположенном на холме Симиес. Александр Ажид был ее директором. Трое из его детей, Роже, Рене и Сюзанна, в будущем станут близкими друзьями Ромена. В тот день госпожа Касев, как обычно в неприглядном сером платье, вошла в холл гостиницы с палочкой в одной руке и чемоданом в другой.
«Сударь, — обратилась она по-русски к Александру Ажиду, — я хотела бы предложить вашим постояльцам серебро царской семьи!»
Угадав бедственное положение посетительницы, Ажид не только разрешил ей предложить свой товар жильцам, но и выставил его образцы в просторном холле на первом этаже.
У Александра Ажида тоже была непростая судьба. Он родился в 1875 году в Лемберге{182} в семье польских евреев и был девятым ребенком в семье. Одного из его братьев убили в Польше прямо на улице, а убийцу оправдали после заявления, что «это был всего-навсего еврей». В день суда Александр Ажид решил порвать с миром своего детства и юности — Польшей антисемитизма и погромов.
Collection Roger Agid D. R.
Он отправился в Гейдельберг изучать немецкий и английский языки и устроился директором гостиницы «Норд» в Кельне, а затем в Берлине и Каире. Во Францию Ажид приехал в 1899 году, когда ему исполнилось двадцать четыре года. В это время в «Компании спальных вагонов», которой принадлежали все гостиницы класса люкс в Каире и Луксоре, его брат Иосиф, на три года старше Александра, уже работал директором лондонского отеля. Ему поручили построить в Париже несколько новых гостиниц в связи со Всемирной выставкой 1900 года. Благодаря братьям в течение несколько месяцев были возведены все те дома, которые теперь окружают площадь Трокадеро. Комнаты в них были обставлены мебелью, взятой внаем в магазине «Самаритен». Когда выставка подошла к концу, мебель вернули в магазин, а здания поделены на квартиры и выставлены на продажу.
Женой Александра стала Эстер Эмон{183}, еврейская девушка из Брюсселя, семья которой в свое время уехала из Лотарингии. У них родились шесть детей: Жорж, Роже, близнецы Сюзанна и Андре, Лилиан и Рене. Последний станет ближайшим другом Ромена Гари, его доверенным лицом, советчиком, духовным отцом и последним прибежищем вплоть до смерти писателя.
Приняв французское гражданство, Ажид стал протестантом только для того, чтобы защитить своих детей. Он их даже крестил, чтобы дети избежали дискриминации. Будучи уже состоятельным человеком, Ажид ездил навестить оставшихся в Польше родственников, но так боялся за безопасность жены и детей, что оставлял их дожидаться его возвращения в Вене.
Под управлением братьев Ажид находились две гостиницы в Ницце: «Куинз» на бульваре Виктора Гюго и «Ривьера» в районе Симиес.
На средства, полученные от продажи зданий на площади Трокадеро, в 1904–1906 годах братья построили «Уинтер Палас» в Симиесе, «Руат Палас» в Руате, курортном местечке Пюи-де-Дом, и «Эрмитаж» — огромный роскошный отель, в котором любили останавливаться магараджи{184}, день и ночь охраняемые личной стражей в форме. Все здания были спроектированы архитектором Шарлем Дальмасом. Постоянные клиенты «Эрмитажа» Пабло Казальс, Альфред Корто и Жак Тибо часто проводили репетиции в гостиной у хозяйки дома Эстер, которая предоставляла в их распоряжение прекрасный рояль.
Директор сам встречал клиентов на вокзале, выделял для них служащего гостиницы. Он заботился о своем персонале. Повар, который готовил для служащих, когда-то был коммунаром. Каждый день приходили пробовать еду директор или сам Александр Ажид, прежде чем она будет подана на стол.
В «Эрмитаже» было двести комнат. Его огромное здание стояло на холме Карабасель, возвышаясь над Ниццей; эти земли были выкуплены пивоваром Эмилем Бьекером у монастыря урсулинок. После событий 1870 года эльзасец Бьекер уехал вместе с братьями в Аргентину, где сколотил себе большое состояние. Вернувшись, он скупил все выставленные на продажу земли Симиеса и Карабаселя. «Эрмитаж», выстроенный на просторе посреди камней и буйной растительности, когда-то принадлежал графу де Венансону, а теперь стал собственностью братьев Ажид.
С первого же дня своего открытия он стал настолько популярен, что Александр Ажид решил использовать в тех же целях дворец Лангам: между ними был проведен фуникулер. Кроме того, Ажид приобрел роскошную гостиницу «Атлантик», расположенную в центре города.
Сюда приезжали с семействами и многочисленной прислугой английские и скандинавские аристократы и американские бизнесмены, желавшие провести зиму на Лазурном Берегу. Их водителей, горничных, гувернанток селили в задней части здания, в так называемых «курьерских» номерах, и двадцати пяти семей хватало, чтобы заполнить гостиницу.
Эти богатые, праздные, изысканно одетые люди жили здесь по нескольку месяцев. На неделю-другую к ним присоединялись промышленники, любившие останавливаться в новых гостиницах. Летом же все обитатели Лазурного Берега перемещались в Руайя.
Во время Первой мировой войны Александр Ажид ушел солдатом на фронт, а гостиницу передал городу под военный госпиталь, в котором Эстер работала медсестрой. Демобилизовавшись в 1916 году, он увидел, что «Эрмитаж» разорен, и незамедлительно принялся за ремонт: рядом было возведено еще одно здание, соединенное с основным роскошно отделанным подземным переходом, в обеих частях гостиницы работали лифты. Теперь «Эрмитаж» насчитывал двести пятьдесят номеров.
Дети Ажида жили в «пристройке» с гувернанткой, которая требовала от них предельно жесткой дисциплины. Им категорически запрещалось появляться в холле гостиницы, однако с детьми клиентов они могли играть в теннис. Особым днем была пятница, когда в гостинице устраивались вечера с танцами, играми и фокусами, и тем из детей, кому уже исполнилось пятнадцать, Александр Ажид разрешал веселиться в столовой с друзьями.
В толпе людей, прогуливавшихся на Променад-дез-Англе, можно было встретить сановных особ из Санкт-Петербурга, Вены, Лондона, Парижа, но постепенно они переместились на холм Симиес, подальше от актеров, джазменов и проституток обоих полов, которые не менее охотно слетались на Лазурный Берег.
В роскошных гостиницах столы ломились от яств, гости блистали нарядами, пары кружились в танце под хрустальными люстрами бальных залов, а посетители казино проигрывали целые состояния в рулетку и баккара. Обычные портье из стран Центральной Европы, выиграв состояние за карточным столом, на отдыхе вмиг преображались в мадьярских баронов. А если даже «мальчик на побегушках» мог стать бароном, то почему юный еврей-эмигрант Гари не мог стать сыном известного русского актера Ивана Мозжухина, которого порой можно было видеть в комнатах «Гранд Блё» или гостиницы «Негреско»!
В 1930 году Иосиф Ажид, которому тогда было шестьдесят, умер от инфаркта, вызвавшись подтолкнуть машину клиента, которая буксовала, и Александр остался один.
Известно, как фашистская Германия и правительство в Виши расправлялись с теми евреями, которые наивно полагали, что их спасет свидетельство о крещении. К счастью, Александр Ажид, скрывавшийся в Оверни, и его сын Роже, активный участник партизанской группировки «Букмастер», не пострадали от немцев и их прихвостней{185}. «Эрмитаж» по очереди занимали итальянцы, гестапо и американские войска. После войны номера гостиницы были распроданы в качестве квартир. В одной из них в 1951 году скончался Александр Ажид{186}.
Ромен Касев познакомился с Рене Ажидом, когда они с матерью еще жили в небольшом домике № 15 на улице Шекспира, недалеко от вокзала. Рене был старше его на год и учился вместе с ним в лицее. Поступив в 1928 году в этот лицей в четвертый класс, Ромен столкнулся с детьми из самых богатых семей Ниццы. Например, Рене всегда был безупречно одет: костюм, галстук, карманные часы на цепочке. Гари был прилежным учеником, скромным, молчаливым, очень застенчивым и всегда грустным — именно таким мы видим его на школьных фотографиях.
Но если юный эмигрант учился в светской, государственной школе, значит, его еврейское происхождение никого не волновало — здесь его уже никто не дразнил жидпахом[19], как в Вильно и Варшаве. Гари не ощущал себя отверженным, он видел, что легко может скрыть то, что он другой. Он избежал страданий и оскорблений, которые были вынуждены переносить его родственники, оставшиеся в Польше. Во Франции Ромен успешно учился и с его прекрасной памятью и быстротой реакции, за несколько месяцев так хорошо овладел французским языком, что получал лучшие оценки в классе по этому предмету. Но он не только запоем читал книги французских авторов, но не переставал интересоваться русской и польской литературой. Гари понимал идиш и умел на нем говорить{187}: им он пользовался дома, разговаривая с мамой, дядей Львом и тетей Беллой. Не забывал он и свой родной язык, русский. Владение несколькими языками давало ему преимущество, которого были лишены многие коренные французы. Он тонко чувствовал различные оттенки оборотов, сочетаний слов и парадоксов французского языка, которыми впоследствии будет виртуозно играть под псевдонимом Эмиля Ажара.
Именно в Ницце, белом городе, который так далек и от погромов в Восточной Европе, и от конвульсий Российской империи, пройдет юность Ромена Касева. Здесь, в Средиземноморье, он обретет вторую родину и откроет для себя мир.
Мина старалась обеспечить сына всем необходимым, и их положение явно не было столь тяжелым, как это описано в «Обещании на рассвете». Утверждая, что из-за бедности Мина не могла позволить себе мяса, отдавая его сыну, Гари поддается собственной тяге к драматизму. В «Обещании на рассвете» Ромен случайно застает мать на кухне, когда та подбирает соус со сковороды, на которой жарилось мясо, только что им съеденное. В отчаянии он убегает из дома, намереваясь броситься под поезд, но Мина находит его плачущим у железной дороги. Утешая сына, мать пророчит ему блестящее, без сомнения, грандиозное будущее, которое непременно ждет его впереди и станет их общим триумфом.
Этот, вероятно, выдуманный эпизод не только трогает читателя, но и отражает внутреннюю суть Гари — душу Ромена Касева, которую он всегда скрывал.
Дела шли ни хорошо, ни плохо. Возможно, алименты от Арье-Лейба приходили из Вильно нерегулярно или не приходили вовсе. Гари мучило другое: что Мина, раньше времени постаревшая и больная тяжелой формой диабета, вынуждена обивать пороги, предлагая свой товар. Он мечтал, что станет знаменитым, совершит все мыслимые подвиги, которых
Когда Мине не удавалось найти покупателей в Ницце, она садилась на поезд и ехала в Канны. Получив деньги, делала в парикмахерской завивку, нанимала домработницу и отправлялась вместе с сыном слушать концерт цыганских скрипачей, проходивший под апельсиновыми деревьями у отеля «Рояль Палас», который был построен Шарлем Дальмасом по заказу Анри Рюля на Променад-дез-Англе, 23. Здесь всегда яблоку некуда было упасть. Им приходилось стоять на тротуаре — напитки стоили очень дорого, потом они уже оплачивали два стула на самой улице. Разглядывая толпу, Мина доставала из сумки соленые огурцы и ломоть черного хлеба, завернутый в обрывок газеты. Если же ничего продать не удавалось, она брала деньги под процент у некоего господина Агрова, на бульваре Гамбетта, который будто бы помнил, как она пела когда-то в сомнительном питейном заведении. Гари утверждает, что однажды дал этому наглецу пощечину, на что тот якобы ответил: «Каналья! От сыночка уличной певички и авантюриста я другого и не ожидал»{188}.
Вместо Ивана Мозжухина здесь возникает образ «авантюриста», а сама реплика призвана не только намекнуть на загадочную личность отца, но и подкрепить легенду о творческой карьере Мины. Гари был непревзойденным фантазером да еще и почитателем Жозефа Кесселя — история Мины частично списана с его «Княжеских ночей». У героини Кесселя Леночки Борисовны он заимствовал не только часть имени, превратив его в сценический псевдоним матери, но и часть прошлого. Елене, этой девушке из хорошей семьи, пришлось окунуться в грязь русских кабаков и погребков на печально знаменитой площади Пигаль, прежде чем стать всеми уважаемой дамой.
Когда были испробованы все способы раздобыть денег, Мина обращалась ко Льву и Белле, которые хотя и неохотно, но всё же давали ей в долг. После многих неудачных попыток она вошла в долю в покупке такси и экспедиторского грузовика, работала в агентстве по продаже квартир и земельных участков и нашла наконец квартиру побольше, сняв в ней две комнаты. Ситуация стала стабильнее, когда украинец Е. Едвабурк, при посредничестве Мины купивший дом на бульваре Карлон, 7 (теперь это бульвар Франсуа-Гроссо), нанял ее управляющей небольшим семейным пансионом, который она же предложила открыть на трех верхних этажах здания. Возможно, Мина фактически была его компаньонкой, приобретая свою долю на деньги, полученные от продажи польских акций. Действовать от собственного имени она в любом случае не могла: по французскому законодательству иностранные граждане не имели права заниматься предпринимательством.
Пансион «Мермон» («мер» по-французски — «море», а «мон» — «гора»{189}) располагался неподалеку от православного собора Николая Угодника в пяти минутах ходьбы от моря. Кстати, здесь уместно опровергнуть легенду Гари, по которой мать крестила его в католичество или — еще один вариант — сама ходила в православную церковь. Это не так. И Гари, и его мать всегда оставались иудеями{190}. Из всей семьи только Дина, дочь Эльяса и Беллы Овчинских, венчалась с Полем Павловичем в православной церкви{191}.
В те годы бульвар Карлон и конец бульвара Гамбетта с великолепным садом, владельцами которого были король Вюртемберга и его супруга княжна Ольга, находились на окраине Ниццы. В этом новом и еще малозаселенном районе города русские эмигранты строили на пустырях виллы с садами из миндальных деревьев. Роскошное жилище князя Массены д’Эссерлинг соседствовало здесь с забегаловками для рабочих, одной из которых был «Кав Вашингтон» на углу улиц Вашингтон и Андриоли, где, помимо спиртного, можно было купить уксус, растительное масло и мыло. Порой там можно было увидеть за столиком юного Гари, увлеченно беседующего с графиней Кантакузин и Владимиром Апрельевым, бывшим офицером царской армии.
Роман и его мать занимали в пансионе каждый по комнате. Мина вставала в есть утра. Ей помогали две горничные, повар, а главное, секретарь из Литвы мадемуазель Якоби. Сделав укол инсулина от диабета и выпив чашку чая с первой за день сигаретой, она строевым шагом шла за продуктами для своих жильцов на улицу Данте, ще ее знал каждый торговец крытого рынка Бюффе. Говорившая с сильным русским акцентом, она безбожно торговалась, ругала товар и немедленно ставила на место всякого, кто назовет ее «мерзкой иностранкой». На несколько лет опережая события, заявляла, что ее сын — «офицер запаса и… он на вас хотел!»{192}.
Торговые ряды в Бюффе появились за три года до того, как Роман с матерью переехали во Францию, рядом с апельсиновым садом, принадлежавшим семейному предприятию Сеанс-Со, которое само продавало здесь молоко. Первые двенадцать лавочников, большей частью нищие эмигранты, развернули торговлю вокруг фонтана. Их покупателями были владельцы стоявших рядом роскошных вилл и отелей.
Занимаясь делами и держа в зубах мундштук с сигаретой, Мина часто мурлыкала песенку «Лиловый негр» Александра Вертинского{193}, написанную в 1916 году.
Вертинского Мина обожала. Этот постоянно гастролировавший актер, опереточный певец из Киева, который летом 1913 года приехал в Москву, понравился ей уже в киноролях; к тому же он был знаком с Иваном Мозжухиным. В 1915 году Вертинский начал сочинять песни и выступать с ними в кабаре. Перед публикой он появлялся густо набеленным под Пьеро; позже стал выходить на сцену в смокинге, но грим, так нравившийся зрителям, сохранил. Вертинский приветствовал Февральскую революцию 1917 года, но после октябрьских событий перебрался из столицы в Одессу, где оставался до 1919 года и имел шумный успех. В 1923 году Вертинский пел для русских в Бессарабии. Кроме того, он часто посещал Варшаву и пользовался там большой популярностью. С 1925 года Вертинский обосновался во Франции, но продолжал гастролировать и какое-то время держал ресторан на Елисейских Полях. Судя по всему, приезжал он и в Ниццу, поскольку в архиве Александра Мозжухина есть фотоснимок Вертинского 30-х годов в шезлонге на прибрежной гальке городского пляжа{194}.
Collection Diego Gary D. R.
Мина выделила сыну лучшую из тридцати шести комнат «Мермона». Именно здесь Ромен лихорадочно записывал свои первые литературные опыты, одновременно подыскивая себе французский псевдоним. Он был убежден, что если во Франции остаться Касевым, то тебя так и будут считать иностранцем. Единственным его устремлением было назваться французом и стать полноправным гражданином страны. Перестать быть эмигрантом — вот чего ему хотелось, напишет Гари в 1974 году в книге «Ночь будет спокойной».
Как тогда говорили, темная личность.
«Меня воспринимали так же, как сейчас воспринимают арабскую молодежь, и притом у моей страны не было „нефтяного престижа“».
Гари примерял на себя имена, похожие на те, которые читал на обложках книг в витринах магазинов: Сент-Экзюпери, Мальро (который станет его другом), Поль Валери, Малларме, Аполлинер, Монтерлан.
Он думал, не назваться ли Люсьеном Брюларом, что по внутренней форме близко к «Гари» и «Ажару», — тоже передает идею горения («брюле» по-французски означает «гореть»){195}.
Однажды желание Ромена сменить фамилию исполнится. Вот что он пишет о еврейских именах в «Пляске Чингиз-Хаима»:
Хотел бы заодно сделать еще одно замечание. Фамилии эти вам, несомненно, покажутся страшно нелепыми, и, быть может, у вас возникнет впечатление, что с убийствам этих людей немножечко уменьшилось количество нелепого в мире, так что если рассудить, то действие это имело в каком-то смысле положительный эффект. Позвольте объяснить. Не мы выбираем такие фамилии. В процессе расселения многие из нас оказались в Германии. Мы тогда звались «сын Аарона», «сын Исаака», et caetera, et caetera. Немцы, естественно, сочли, что нам нужны фамилии, но не столь неопределенные. И великодушно, с большим чувством юмора, наделили нас ими. Потому-то мы до сих пор и носим дурацкие фамилии, вызывающие смех. Человеку свойственно смеяться.
Ни одно из юношеских творений Гари не сохранилось, за исключением двух его первых романов «Вино мертвых» и «Буржуазия», которые будут написаны несколько лет спустя в Экс-ан-Провансе и Париже. Ромен направил одну из своих рукописей в несколько издательств, в числе которых был и «Галлимар», подписавшись псевдонимом Франсуа Мермон — он думал, что название пансиона принесет ему удачу, но рукопись везде отклонили.
В пансион часто приходил Александр Кардо Сысоев, Саша, с которым Гари вместе учился в лицее с 1930 по 1933 год. Он был человеком взбалмошным, и всё время, порой надолго, друзья ссорились, но потом мирились. По словам Сысоева, Ромен с матерью жили скромно, хотя и не бедно. Он Мину не помнит экстравагантной или вспыльчивой женщиной, какой она предстает на страницах романа «Обещание на рассвете». В этой характеристике, скорее, угадывается собственная мать Александра, которая тоже держала семейный пансион «Вилла Лидо» в районе Фаброн, где селились русские эмигранты: генералы и адмиралы царской армии, изгнанные большевиками и ставшие официантами или водителями такси.
«Неэкзотический» русский писатель Владимир Набоков, в чьих произведениях нет ни саней с бубенцами, ни заснеженных просторов, ни пьяниц в кабаках, ни трущоб, ни мистицизма, точно замечает в своем очерке «Николай Гоголь»:
«Пожалуй, тут уместно хоть коротко сказать о его матери, хотя, откровенно говоря, меня мутит, когда я читаю литературные биографии, где матери ловко домыслены из писаний своих сыновей и неизменно оказывают влияние на своих замечательных отпрысков. Нет, тщетно мы будем пытаться вывести писателя из его творений, ибо „всякая реальность есть маска“»{196}.
Саша Кардо Сысоев, который жил не богаче Касевых, вызывал восхищение Ромена, который завидовал его победам в юношеских турнирах по многим видам спорта и способности с одинаковым успехом заниматься велоспортом — тренером по которому был Игорь Трубецкой, победитель юношеского чемпионата Франции, — теннисом, пинг-понгом, а особенно футболом. Саша играл в первом юниорском дивизионе и участвовал в товарищеских матчах профессионалов.
В воспоминаниях Саши Сысоева мать Гари была «женщиной умной и бойкой на язык, но при этом серьезной, рассудительной и помешанной на хороших манерах». Она говорила на прекрасном, классическом русском языке и около пяти часов церемонно подавала чай на террасе: стелила белые салфетки, ставила десертные тарелочки с малиновым вареньем и печеньем. Страстная детская привязанность Ромена уступила место покорной нежности, порой переходившей в раздражение, когда Мина в его присутствии потчевала посетителей затертыми до дыр приукрашенными рассказами о том, какой Ромен был необыкновенный ребенок. Железной рукой Мина управляла пансионом «Мермон», крохотной, уютной, буржуазной гостиницей с десятком чистеньких приличных номеров, в которых обычно на несколько месяцев останавливались русские со скромным достатком.
После выхода «Обещания на рассвете» Франсуа Бонди, которого в свое время родители отправили в Ниццу готовиться к экзамену на звание бакалавра, потому что в Париже он не выказывал особого прилежания, — из тех, кого называют лоботрясами, но умнейшими лоботрясами! — 17 сентября 1961 года написал письмо своему бывшему однокашнику Ромену Гари:
«Я не отличаюсь излишней сентиментальностью, но, читая „Обещание на рассвете“, плакал, потому что этот роман — сущая правда и он воскрешает твою удивительную, поразительную маму, да и не было нужды что-то здесь придумывать или преувеличивать. Кто из тех, кто был с нею знаком, мог ее забыть? Точно не я, живший у нее в пансионе и видевший, как живет она, и не мои родители, которые, как и я, были взволнованы встречей с ней на страницах этой книги, понравившейся им не только сама по себе, но и безусловной подлинностью изображения той, которая дала жизнь тебе и кому ты дал новую жизнь».
Франсуа Бонди, который несколько месяцев провел в «Мермоне», спасаясь от барабанного боя, каждое утро в шесть часов будившего интернов лицея в Ницце, вспоминает Мину седой дамой с остатками былой красоты на лице, «словоохотливой и властной». «Мне кажется, у нее была болезненная страсть к фантазированию. Когда мы втроем сидели на кухне, она рассказывала истории, вызывавшие у меня большое сомнение. У нее в характере присутствовала театральность, которой не бывает в людях театра. Она рассказывала о своей артистической карьере, но никогда не упоминала о том, что раньше зарабатывала на жизнь как модистка или швея. Она утверждала, что когда-то была известной актрисой. В жизни Мина действительно была прекрасной трагической актрисой, но вот в театре — вряд ли. Ромен унаследовал от матери эту склонность к фантазированию, но ему удалось наполнить ее реальным смыслом: она переплавилась в писательский талант. В его якобы автобиографических произведениях немало вымысла. Например, Ромен ни разу мне не говорил, что его отец — Мозжухин, но и не отрицал этого, сохраняя интригу».
Даже в своем стремлении соригинальничать Гари не смел перечить матери, но отцу, который его бросил, он мог мысленно сказать:
Для Ромена любовь к матери означала домысливание ее образа. Без сомнения, эта женщина, много натерпевшаяся в жизни, не обладала тем божественным всемогуществом, которым наделил ее Гари в «Обещании на рассвете» и которое так потрясло читателей, но какая разница, в чем истоки этой талантливейшей иллюзии, пробудившей его душу, воображение и способность творить! Она не должна была рассеяться.
Первое время Кардо Сысоев и Ромен Касев общались по-русски — Ромен разговаривал с матерью именно на этом языке, временами делая грамматические ошибки. Сысоев вспоминает Ромена как одновременно любезного, замкнутого и неврастеничного юношу, который и в беседе напускал таинственность во все, что касалось его корней. Местами он преувеличивал, и в результате рассказ всё больше отходил от реальности. Знакомя Сашу с Миной, Ромен шепнул ему на ухо, что его отец — польский адвокат.
Если Ромен не писал, он шел вместе с Сашей в «Гранд Блё» — элитное заведение на Променад-дез-Англе, куда приходили знаменитости, чтобы принять горячие или холодные морские ванны вдали от любопытных глаз, — где тот не без изящества играл в теннис с Франсуа Бонди{197}.
Саша, прекрасный теннисист, восхищался спортивными подвигами Рене Лакоста и Сюзанны Ленглен, которые часто тренировались на одном из лучших кортов Франции, в Имперском парке, рядом с пансионом «Мермон» и православной церковью Николая Угодника. Король Густав V часто приходил сюда на своих нетвердых старческих ногах — посмотреть на игру. Саша утверждал, что Ромен ни разу не вышел на корт, а сам он во время парной игры угодил мячом в лоб королю так, что тот упал, в то время как на трибунах воцарилось смятение и негодующее молчание{198}.
Александр Кардо Сысоев утверждал также, помахивая грамотой победителя, а на момент беседы ему было 86 лет, что вопреки тому, что написано в «Обещании на рассвете», Александр Сысоев, а не Гари выиграл в 1932 году турнир по настольному теннису. «После обеда мы вместе поехали в Тулон, где я участвовал в соревновании, которое должно было завершиться в девять часов вечера. Я выиграл, но мы опоздали на последний поезд до Ниццы. Мы сидели на скамейке напротив вокзала, и Ромен жаловался, что мать будет беспокоиться».
Саша знал, что Ромен, распуская слухи о связи своей матери с Мозжухиным, выбирает собеседников. «Он не решался утверждать при мне, что он сын Ивана Мозжухина, потому что этот любимый им актер был хорошим другом моей матери и иногда заглядывал на „Виллу Лидо“. В 1929 году, учась в четвертом классе, мы вместе с Роменом ходили в кинотеатр „Пари Палас“ на углу авеню Ла Виктуар и улицы Пари на фильм „Михаил Строгов“, в котором блистал Мозжухин, и, выходя из зала, я сказал, что Мозжухин — хороший знакомый моей мамы. После этого мы пять лет с ним об этом не говорили… В то время актерская карьера Мозжухина клонилась к закату, но у него еще оставалось достаточно денег, чтобы останавливаться в отеле „Негреско“ всякий раз, когда он приезжал в Ниццу{199}. Как-то раз мы видели Мозжухина в бассейне „Гранд Блё“. Ромен ошеломленно смотрел на него издали, но подойти не решился. Он начал намекать некоторым, что Иван Мозжухин — его отец, и я не видел, чтобы он разубеждал тех, кто ему верил»{200}.
Заинтригованные собеседники Ромена не заботились о правдоподобии, не требовали подробностей. Никто не спрашивал, навещает ли он своего «отца», когда тот приезжает в «Негреско». К тому же существовало несколько вариантов истории, которые объясняли многие нестыковки: иногда новоиспеченный эмигрант, заговаривая о профессии отца, от случая к случаю упоминал его то торговым агентом, то адвокатом, то дипломатом.
Многие одноклассники и друзья Гари были евреями — Франсуа Бонди, Эдмон Гликсман, Рене Зиллер, — но в тридцатые годы, когда партия «Аксьон Франсез» называла евреев «темными личностями», этим образованным молодым людям, которых считали иудеями, и в голову не пришло бы говорить о своей национальности даже в разговоре друг с другом. Еврейские корни скрывались, о них никто не должен был знать. Только в 1967 году они подадут голос, когда Гари опубликует «Пляску Чингиз-Хаима», да и то весьма завуалированно. Еврей Чингиз-Хаим (в оригинале Чингиз Кон), от лица которого ведется повествование этой безнадежно-пессимистической книги, не более чем диббук — злой дух умершего, вселившийся в тело живого, в данном случае — бывшего эсэсовца Шаца. Оба, и Кон и Шац, существуют лишь в воображении автора.
В Ницце эмигрантов из Восточной Европы было множество. В те годы во Франции насчитывалось два с половиной миллиона иностранцев, среди которых было много евреев. Гари видел, что родина прав человека отнюдь не такова, какой представлялась из Польши.
Кардо Сысоев, родившийся 22 августа 1914 года в Москве, рассказывал Ромену, что его предки были княжескими боярами, а его дед по материнской линии носил фамилию Шуйский и служил ветеринаром на императорском конном заводе.
Отец Саши, тоже Александр, родился 7 мая 1872 года в Тифлисе, получил инженерное образование и служил в чине полковника в императорском карауле. В феврале 1925 года — тогда они жили в Праге — Сысоев-старший подал заявление на выдачу французской визы для жены и сына. Как и Мина Касев, в качестве причины, по которой им необходимо было выехать на юг Франции, он указал хрупкое здоровье сына, воспитанника королевского французского лицея в Праге. Согласно документам дела, заведенного на его имя префектом полиции, Александр Кардо Сысоев — русский, выходец из Грузии{201}, владелец крупного состояния.
Мать Саши, Марианна Сысоева, в девичестве Скрошина, тоже родилась на Кавказе, в городке Гори (Грузия) 15 января 1886 года{202}. Она была учительницей и увлекалась живописью. Перебравшись во Францию, стала заниматься пансионом. Ее клиентам, эмигрантам-аристократам, далеко не всегда было чем заплатить за проживание.
Роман утверждал, что, как и Саша, он родился в Москве{203}, а псевдонимом своим избрал название родного города Марианны Скрошиной — так, как оно произносится по-русски.
В сентябре 1929 года Ромена Касева приняли в четвертый класс бывшего имперского лицея в Ницце третьей категории, что соответствовало седьмому-восьмому классу в России, так как во Франции принят обратный отчет. Лицей был основан 22 сентября 1803 года и сначала располагался в помещениях монастыря босоногих августинцев и Центральной школы, первой в Приморских Альпах. Когда Ницца отошла к Сардинскому королевству, имперский лицей закрылся. Его место в 1820 году занял иезуитский колледж, но 5 мая 1848 года король Италии Карл Альберт отдал приказ о его упразднении и конфискации имущества, поскольку иезуиты выступали против проводимой им политики.
Когда по договору, заключенному 24 марта 1860 года, Ницца вновь стала французским городом, министр народного образования Франции распорядился открыть здесь имперский лицей четвертой, самой низкой категории. Был проведен ремонт спален, восстановлена церковь. После падения Второй империи учебное заведение получило название Большого лицея. В 1872 году, во времена Третьей республики, лицею была присвоена третья категория, в 1876-м — вторая и наконец в 1883-м — первая. Был перестроен фасад здания: вход и крытая галерея.
В 1882 году было решено снести старые здания, кирпичи от которых использовались для насыпи, и выстроить на их месте новые. Первый камень нового лицея президент Арман Фальер заложил 26 апреля 1909 года. Работы несколько раз приостанавливались, и торжественное открытие состоялось лишь двадцать два года спустя, 11 апреля 1931 года.
Именно в этом просторном здании, возведенном на эспланаде Пайон и носящем теперь название лицей Ниццы, прошел первый урок Романа Касева во Франции. Лицей насчитывал более тысячи учеников со всей округи, большей частью интернов.
Священников в лицее сменили преподаватели, и изначально здесь давали классическое образование, причем в старших классах, состоявших из 30 человек, ученики могли выбрать основным предметом риторику, философию или элементарную математику. Позднее были открыты также классы по прикладной математике и классы для подготовки к поступлению в высшие школы — наиболее престижные высшие учебные заведения Франции.
В лицее имени Массены — такое название он получил в конечном итоге — учились такие известные люди, как Альфред Бине, Рене Кассен, Ролан Гаррос, Франсуа Бонди, Эдуард Корнильон-Молинье, командующий ВВС «Свободной Франции» и друг Ромена Гари, Франсис Карко и Вильгельм Аполлинер, он же Шйом Костровицкий («Костро»), который шокировал друзей рассказами о своих подвигах в борделях старой Ниццы. Быть может, по тем же улицам скоро будет ходить и Ромен Гари, несмотря на все наставления матери, которая ханжой не была, но чрезвычайно боялась сифилиса. Находясь под впечатлением от красочных описаний Мины, он не переставал думать о том, что может заразиться венерической болезнью, и неумеренно применял марганцовку, которая была панацеей для нескольких поколений.
Следует отметить и некоторых преподавателей Массена: Фаригуля (Жюля Ромена), Жюля Исаака, Луи Фуасье («Фуа-Фуа»), Фуасьяля, Лулу, преподавателя философии, который пришел на смену Жюлю Ромену и читал с кафедры отрывки из произведений малоизвестного тогда философа Анри Бергсона. Луи Фуасье был в дружеских отношениях с Александром Ажидом и часто бывал у него в гостях в «Эрмитаже». Летом Ажиды приглашали его в свой просторный дом в Шамони. Фуасье был знаменит тем, что, читая лекции, пускал из огромного рта пузыри, которые стекались в уголках. Он стал прототипом персонажа первого неопубликованного романа Гари «Вино мертвых».
В 1932 году Альбер Ориоль, специалист по классическим языкам, к которому все относились с пиететом, напечатал в газете «Тан», всегда отличавшейся строгостью в подаче материала, сочинение Ромена Касева, одного из лучших своих учеников, к которому он относился с большой симпатией. Во втором классе преподаватель французского языка и литературы Антони Мюссо зачитал с кафедры сочинение Ромена, завершавшееся фразой:
Альбер Ориоль был инвалидом Первой мировой войны, носившим усы и бороду, пенсне на шнурке и ходивший в корсете. Каждый день слуга довозил его на коляске до улицы Дезире-Ниэль, где уже ждал специально нанятый человек, который помогал пересадить Ориоля на стул, а затем поднять по лестнице в класс и поставить на кафедру. Только тогда ученики могли занять свои места. Ориоль опирался на костыль и начинал читать лекцию, переворачивая страницы книг ножом для бумаг. К своим ученикам он относился с большим уважением.
Если учеников было мало, Альбер Ориоль приглашал их к себе домой на улицу Джоффредо и встречал в халате, с платком на шее, сидя за секретером. Если у него начинался приступ кашля, он просто просил учеников выйти на минутку — приходил слуга и помогал ему, а Ориоль уже спешил извиниться: «Простите. Давайте продолжим». И продолжал приобщать их к искусству писать сочинения и переводить с французского на латинский. Иногда он читал ребятам отрывки из своих любимых книг. Ромен Касев всякий раз с нетерпением ждал этого момента, потому что чтение давало пищу его воображению. Он слушал, как учитель с выражением читает книгу, автором которой хотел бы быть сам Ромен. Если история была трагическая, у мальчика на глаза наворачивались слезы, но он отважно принимал бравый вид, когда Альбер Ориоль молча закрывал том.
Collection Diego Gary D. R.
В лицее регулярно проходили педагогические советы, на которых утверждались списки используемых учебников, составлялось расписание занятий, обсуждалась успеваемость, а также столь серьезные вопросы, как, например, доклад министра образования о занятиях физкультурой в лицеях-интернатах.
Каждый год в начале июля в лицее проходила церемония награждения. Сначала под звуки «Марсельезы», которую нарядно одетые ученики и их родители слушали стоя, на сцену поднимались учителя и заместитель директора, следовали нескончаемые речи во славу французского Просвещения и наконец зачитывался список особо преуспевших в учебе. Отличившихся по одному приглашали на сцену, вручали им поздравления и стопку книг сообразно заслугам и отпускали в зал под громкие аплодисменты и слезы умиления матерей. Гари не говорил, присутствовала ли на награждениях Мина.
По итогам первого для Гари учебного года во французской школе он, ученик четвертого класса Б3, попал на доску почета и стал победителем конкурса выразительного чтения. Его шведский друг Сигурд Норберг, отец которого работал в Ницце массажистом, получил награду первой степени по немецкому языку. На следующий год, 11 июля 1930 года, ученик Ромен Касев станет вторым по французскому, а еще через год, учась во втором Б1 классе, — первым. 13 июля 1932 года Ромен Касев (первый Б2 класс) признан автором лучшего сочинения на французском языке. По всем остальным предметам, за исключением разве что немецкого, на котором он прекрасно говорил и писал, Ромен Касев учился посредственно.
Ромен явно скучал в лицее, но терпел. Он рассуждал как взрослый, отличался если и не красотой, то обаянием и пользовался авторитетом у своих товарищей, которые по сравнению с ним были еще малышами. Говорили, что у него уже есть подружки. И действительно, среди учениц женского лицея имени Рауля Дюфи была некая Маргарита Лаэ, девочка из хорошей семьи, которая учила Ромена танцевать. Отец Маргариты не одобрял встреч дочери с «нищим иностранцем» и прямо сказал ему об этом.
Ромен Касев не хвастался своими победами. Хотя мать и повторяла ему с пафосом: «Ты самый красивый мужчина на свете!»{204} — он очень переживал из-за внешности. Однажды его приятельница Сильвия Ажид, заметив, что он периодически поднимает бровь, спросила, зачем строить ужасные гримасы, от которых перекашивает лицо: «Одну бровь ты поднимаешь, другую опускаешь, принимаешь мефистофелевский вид, а в итоге получается довольно нелепо». Гари удивился:
Сильвия Ажид утверждала, что Ромену настолько портила жизнь собственная застенчивость и приниженность, что ему приходилось скрывать ее под масками совсем других людей.
Возможно, в Ницце Ромен Касев действительно вел себя не образцово, о чем он пишет в «Обещании на рассвете» и «Ночь будет спокойной», всё же его приключения были большей частью воображаемыми. В разговорах с Франсуа Бонди иногда он мимоходом упоминал, что подрался, но дальше этого дело никогда не заходило — Мина не позволяла сыну хулиганить. По словам Роже Ажида, самым отчаянным из их компании был Эдмон Гликсман, постоянно строивший планы ограбления какого-нибудь парижского банка. К счастью, теория интересовала его больше практики, и в итоге, эмигрировав в США и приняв имя Эдмонда Гленна, он стал респектабельным служащим Министерства иностранных дел.
Вместе с другими старшеклассниками, пожелавшими проходить службу в офицерском составе, Ромен Касев посещал Высшие курсы военной подготовки и рассчитывал получить звание младшего лейтенанта авиации. Ему очень хотелось примерить кепку и кожаную куртку летчика. Мина уже представляла сына на пороге пансиона «Мермон» в парадной форме с нашивками офицера французской армии. Но ведь он еще не был французом.
С ужасом наблюдая, как его матери становится хуже: неправильная дозировка инсулина иногда вызывала у нее гипогликемию, и она в любой момент могла впасть в кому, Гари понимал, что нужно торопиться. Они вместе считали годы, оставшиеся до того, как он получит диплом, отслужит в армии и, разумеется, станет знаменитым. Ромен сомневался, что мать доживет до этого, и довольно трезво рассуждал, что такой успех более чем маловероятен. Он не был патологическим вруном, он лгал лишь по необходимости.
В июле 1933 года Ромен Касев, Эдмон Гликсман и Сигурд Норберг (отец последнего придерживался очень жестких взглядов на образование и возмущался расхлябанностью французской системы) сдали экзамен на звание бакалавра философии. Ромен получил оценку «посредственно», Эдмон и Сигурд — «удовлетворительно», а Франсуа Бонди провалился и пересдавал экзамен осенью. Кроме того, он вместе с Роменом участвовал в так называемом «общем конкурсе» по философии. Оба они сдали этот экзамен посредственно.
По воскресеньям Александр Ажид приглашал Ромена Касева в «Эрмитаж» на обед. Гари платонически ухаживал за его дочерью Сюзанной, одной из самых красивых девушек Ниццы. Из-за бедности юноша чувствовал себя неловко, и чтобы хоть как-то сгладить разницу, он, обитатель скромного пансиона «Мермон», приходил в самый роскошный отель Ниццы, не иначе как повязав поверх своего единственного пиджака белый шарф. Рене, как и мать, играл на фортепиано, а Андре — на скрипке в музыкальном салоне. Никто, кроме Мины Касев, и не рассчитывал, что в будущем Ромен и Сюзанна могут пожениться: она была завидной невестой, а он испытывал нежные чувства не только к ней. Как сам Гари признавался спустя сорок лет в «Голубчике»,
В сентябре 1933 года в семейной жизни Ромена Гари произошло событие, о котором он не упомянул ни в одной из своих книг и которое ни с кем не обсуждал. 17 августа 1933 года его дядя по отцу Борух Касев, бывший муж сестры Мины Овчинской Ривки, приехал из Вильно в Ниццу, где поселился в пансионе «Мермон»{206}. Через месяц после приезда он направил в специальный комиссариат Ниццы заявление о продлении вида на жительство на восемь месяцев.
Касев Борух родился 27 октября 1888 года в Вильно (Польша). В настоящее время не работает.
Проживает в Ницце по адресу: бульвар Карлоне. 7, в гостинице «Мермон».
Разведен. На родине занимался торговлей мехами. Находится на территории Франции с 17 августа 1933 г., паспорт № 1/2253/33 выдан в Варшаве 10 августа 1933 года и действителен до 13 сентября 1933 года.
Борух Касев является зятем Мины Касев, сын которой Ромен Касев ожидает призыва в ряды французской армии.
Данный иностранный гражданин ведет себя хорошо во всех отношениях. Считаю возможным просьбу удовлетворить.
13 октября министр внутренних дел направил префекту департамента Альп-Маритим письмо с просьбой о продлении Боруху{207} Касеву вида на жительство на восемь месяцев «с условием, что он обязуется не работать по найму во Франции».
Как за пять лет до того Мина, Борух Касев заявил, что владеет крупным имуществом, и принял на себя обязательство не работать на территории страны. Дело в том, что любой иммигрант во Франции мог поступить здесь на работу по найму лишь по специальному разрешению министра.
Касев имел польское гражданство и знал, что Франция не встретит его с распростертыми объятиями, поскольку он не каменщик, не шахтер и не крестьянин. Франция тридцатых годов отказывалась кормить лишние рты, а после 1932 года иммигрантов начали обвинять в том, что они воруют у французов работу. Борух Касев не представлял никакой выгоды для государства. Его заподозрили, как это будет сформулировано несколько лет спустя в ноте Министерства иностранных дел, в «подпольной миграции, которая представляет реальную угрозу <…> в плане национальной безопасности, поскольку таким образом на территорию Франции могут проникнуть особенно порочные и опасные элементы»{208}.
Итак, на протяжении по крайней мере восьми месяцев Борух Касев жил в пансионе «Мермон», под одной крышей с сестрой своей жены. Почему в августе 1933 года он решил навестить Мину и Ромена, тогда как его брат Арье-Лейб ни разу у них не был? Почему он задержался на столь долгое время? Может быть, он намеревался перебраться из Польши во Францию? Может быть, у него этого не вышло лишь потому, что французские власти отказались в соответствии с существовавшими правилами в очередной раз продлевать ему вид на жительство?
С началом Второй мировой войны Борух Касев ушел на фронт добровольцем в рядах польской армии.
Среди фотографий, завещанных Роменом Гари сыну, есть только одна, на которой нет четкой подписи на обороте, — она лежит в одном конверте с карточкой его матери. На этом фото изображен довольно молодой мужчина, с умным и проницательным взглядом, — возможно, это и есть Борух Касев, почти девять месяцев обитавший в пансионе «Мермон», но нигде не упомянутый Гари. Разве что в романе «Ночь будет спокойной» есть рассказ об одном посетителе из Польши, который планировал прожить в пансионе три недели и остался на целый год, но в итоге уехал, так и не добившись руки Мины. Однако у этого выдуманного поклонника черты и биография не Боруха, а Малявина — придворного художника шведских монархов, который жил в Ницце и купался в деньгах.
В октябре 1933 года Ромен Касев поступил на юридический факультет университета в Экс-ан-Провансе. В те годы лицеисты, получившие по результатам выпускных экзаменов престижное звание бакалавра, но не знавшие, какую стезю избрать, и ничем в особенности не интересовавшиеся, часто останавливали свой выбор именно на этом факультете, так как считалось, что здесь легче всего учиться. Присутствие на лекциях было не обязательным, и без особого труда можно было получить диплом, дававший доступ в адвокатуру.
До этого времени мать с сыном никогда не расставались. На остановке автобуса, который за пять часов должен был довезти Ромена до Марселя, Мина расплакалась, а окаменевший от горя Ромен в последней попытке скрыть свою слабость сдерживался, чтобы не последовать ее примеру.
Гари знал за собой способность разрыдаться в любой момент и, чтобы этого не происходило, часто принимал в таких случаях презрительный и высокомерный вид. В некоторых особенно тяжелых ситуациях, как, например, похороны его друга Андре Мальро, он просил у своего врача Луи Бертанья таблетку, под действием которой несколько успокаивался и не устраивал публичных истерик. Иногда он так резко вел себя с окружающими, что его принимали за хулигана, грубияна и хама, но за таким поведением он скрывал свою крайнюю впечатлительность, хрупкость и прежде всего бесконечную доброту. По мнению Гари, на мир следует смотреть глазами женщины, так как женское начало — это лучшее, что есть в человеке, и его нужно не только беречь, но и развивать, это единственный способ спасти цивилизацию от угрозы мужской агрессии. Кроме того, в его произведениях женственность часто ассоциируется с фигурой Иисуса Христа, и это отнюдь не значит, что он был апологетом христианства. У Гари нет Христа в религиозном понимании: для него он воплощение женственности, упущенная человечеством возможность создать цивилизацию, основанную на «женских» ценностях.
Ромена Гари также интересует догма единства отца и сына. С ней легко соотнести его постоянное стремление к порождению самого себя и идеализации матери как энергичной женщины с мужской хваткой. В результате в произведениях Гари мы находим и легендарный образ женственного Христа, и фигуру матери, наделенной мужскими чертами. Сам он отнюдь не был женственным мужчиной, каким любил себя выставлять, — в действительности всё обстояло совсем по-другому.
В Экс-ан-Провансе Гари снял комнату на старой, красивой, ярко освещенной улочке Ру-Альферан, идущей под уклон, с низкими домами, расположенную в двух шагах от платанов бульвара Мирабо и кафе «Де Гарсон».
Мать ежедневно приезжала к Ромену на автобусе, привозила еду и ежемесячно выдавала 60 франков, чтобы он мог заплатить за жилье.
В письмах она призывала его стойко переносить враждебность окружающих. За столиком в кафе «Де Гарсон» Гари начал писать роман под названием «Вино мертвых» — кровавую, грязно-порнографическую, полную безысходности, катастрофическую историю, которую он завершит уже на следующий год, переехав в Париж Вероятно, эта рукопись повергла издателей в ужас, так как ни один из них не решился ее публиковать. В ней все тонуло в потоке совершенно не контролируемых инстинктов, не существовало никаких запретов. Соития действующих лиц происходят и на земле, и в воде, и в далеких варварских землях. Персонажи без остановки пили, совокуплялись, испражнялись, мочились, сопровождая всё это воем, хрюканьем и хрипом. Действие начинается в задней комнате притона на Дальнем Востоке, где главный герой, которому Гари придал черты своего лицейского преподавателя философии г-на Фуасье, насилует, а потом убивает четырнадцатилетнюю девочку.
Но, несмотря на явные недостатки и агрессивность романа, в «Вине мертвых», завершенном в феврале 1937 года, уже заметны многие лексические и стилистические приемы Гари. Более удачно он использует их в «Тюльпане», «Большом гардеробе» и много позже в романах «Вся жизнь впереди» и «Страхи царя Соломона».
Интересно, что первые две рукописи Ромена Гари имеют одно и то же название: «Вино мертвых», хотя у одной из них подзаголовок «Буржуазия». Тема и сюжет этих двух произведений совершенно различны. И всё же нечто общее между ними есть: ненависть к мещанству, антиклерикальная направленность, саркастичность, провокационный, даже скатологический характер и катастрофизм.
Благородная простота «Европейского воспитания», первого романа Гари, который увидел свет, резко отличается от этих первых творений.
Гари с нетерпением ждал поездки в Париж и встречи с друзьями: там теперь жили Франсуа Бонди, Роже и Рене Ажиды, Александр Кардо Сысоев, Рене Зиллер. Материальное положение Мины не позволяло ему строить такие планы, но Гари утверждал, что в 1933–1934 годах дела поправились. Возможно, Борух Касев приехал из Вильно с деньгами. Как страшно ни было, Ромен решил попытать счастья — он был убежден, что до армии ему необходимо закончить учебу в столице, а там у него будет шанс познакомиться с влиятельными людьми.
Гари покинул мать осенью, мучаясь угрызениями совести и взяв с собой 500 франков. Прощание было очень тяжелым, но нужно было идти вперед. Приехав в Париж, Ромен записался на юридический факультет Сорбонны на улице Сен-Жак и снял скромную комнатку в гостинице «Европа» на улице Роллен, дом 14 в Латинском квартале, в двух шагах от площади Контрэскарп; там уже жили его друзья Роже Ажид и Саша Кардо Сысоев, за два года до того вернувшийся во Францию из Югославии. Гари писал, что комнаты были с тонкими стенками, мрачные и совершенно не обустроенные: продавленный матрац на узкой железной кровати, примитивная угольная печка, нечто, отдаленно напоминавшее умывальник, над которым было подвешено битое зеркало в пятнах; окна без занавесок; общий туалет на этаже в конце коридора и единственная грязная ванная на всю гостиницу. Возможно, на те деньги, что были у Мины Касев, ничего другого Ромен снять не мог, но странно, что в такой же трущобе жил Роже Ажид. Впрочем, Александр Сысоев дает прямо противоположное описание «Европы»: он вспоминает, что комнаты были просторными и светлыми, в каждой из них имелось по два окна и стоял камин, который топили поленьями, туалеты поддерживались в чистоте и каждый день приходил специально нанятый человек, чтобы сменить постельное белье.
Ромен был очень мнителен: всякий раз, заводя интрижку, он начинал беспокоиться о своем здоровье, в ужасе бросаясь к Рене Ажиду на улицу Турнефор и просил его, расстегивая ширинку: «Рене, посмотри, не подхватил ли я гонорею». Рене Ажид осматривал и успокаивал его. Ромен, всегда такой застенчивый, что мог показаться высокомерным и тщеславным, когда речь шла о других, полностью, без ложного стыда доверялся Рене.
Старший брат Роже, Рене Ажид, лучший друг Гари, был гордостью своего отца. Сначала он мечтал стать дирижером, обучался игре на фортепиано и искусству композиции в Германии, но потом, подчинившись воле отца, занялся агрономией, физикой и химией, а в 1933 году поступил в Сорбонну на медицинский факультет. Теперь он ездил на собственном автомобиле и жил в комфортабельной квартире. Полная противоположность брата, строптивый мальчишка Роже продолжал платить за свою независимость. Отец без конца повторял ему: «Если не перестанешь валять дурака, кончишь на плахе!» Когда Роже выгнали из лицея в Ницце, Александр Ажид добился, чтобы его приняли интерном в лицей Жансон-де-Сайи в Париже, окончив который, он записался свободным слушателем в Институт политических наук. На лекциях Роже появлялся очень редко. Право и бизнес интересовали его не больше, чем Ромена Гари. Он охотнее сидел в кафе «Ласурс» на бульваре Сен-Мишель и наблюдал, как Луи Фердинан Селин пишет за соседним столиком. Однажды по совету Ромена он решил подойти к писателю и показать ему один из своих рассказов. Селин прочитал пару страниц и сказал, не поднимая головы:
«Знаете, молодой человек, когда вам найдется, что сказать, может быть, будет смысл писать. Пока вам сказать нечего».
Роже согласился{209}.
Второй друг, Александ Кардо, жил прямо под комнатой Ромена и всегда был без гроша, потому что, как все иностранцы, не имел права работать по найму. Он давал детям состоятельных русских эмигрантов уроки пинг-понга в подвале ресторана «Яр» на улице Марбеф в тупике Этьен; владелец этого заведения был русским, а его компаньон — грузином. Здесь можно было встретить князя Алексея Мдивани, супруга Барбары Хаттон, Юрия Трубецкого и выразительных кавказцев. Сюда заглядывала и Даниэль Дарье, и Мишель Морган, здесь часто обедал Жозеф Кессель, красавец с львиной гривой, который тогда был на пике славы. Ромен умолял Кардо: «Познакомь меня с Кесселем. Пожалуйста, возьми меня с собой!» Он не только надеялся добиться такой же славы, как Кессель, но и мечтал походить на его персонажей, например на грузинского юношу Федора из его «Княжеских ночей», чем быть литовским евреем.
Кардо выполнил просьбу Ромена. Время от времени они вдвоем ели в ресторане у стойки люля-кебаб, приготовленный армянским поваром, и глазели на Кесселя.
Франсуа Бонди, восхищавший своих друзей умом и образованностью, жил в Париже вместе со своей семьей. Его отец Фриц Бонди, родом из Праги, был блестящим специалистом по немецкому языку; его мать Магрит, венгерка, умерла от туберкулеза в Давосе. Фриц Бонди заплатил за вид на жительство в Тесене, бедном кантоне Швейцарии, чтобы иметь возможность жить там и работать. После смерти Магрит он женился во второй раз на Мадлен Вальтер. Бонди был режиссером, ассистентом Макса Рейнхардта, а также автором около тридцати книг и переводов художественных произведений, опубликованных под псевдонимом Н. О. Скарпи. Он выступал на швейцарском радио в программах, посвященных классической, в том числе оперной, музыке{210}. Когда его сын поступил в Сорбонну, Фриц Бонди тоже перебрался в Париж. Франсуа рассказывал друзьям, что у него дома любят сытно поесть. Когда голодные Ромен и Роже появлялись у Бонди на улице Жан-Доден, пешком пройдя полгорода, потому что не было денег на метро, их всегда ждал теплый прием. В остальное время рацион приятелей состоял из круассанов и блинов по-бретонски из кафе в Латинском квартале.
Ромен жил в страшной нищете и каждый месяц в нетерпении ожидал денежный перевод и посылку с едой от матери. Он стыдился своей бедности, скрывал ее от друзей и старался всегда одеваться безупречно. Номер 3 в гостинице на улице Роллена стоил 200 франков в месяц, Ромен получал от матери 375 франков, а Роже от отца — 450. После уплаты за жилье оставалось ровно столько, чтобы не умереть с голоду.
В праздники отец и сын Бонди приглашали Ромена и Роже в русский ресторан «Доминик» на улице Бреа, где Ромен набрасывался на соленые огурцы и ложками накладывал на блины красную икру.
Гари неоднократно писал и рассказывал, что служил официантом в этом легендарном заведении на Монпарнасе, которое основал бывший житель Санкт-Петербурга Лев Аронсон вместе со своей женой, уроженкой Тифлиса[20]. Окончив училище с серебряной медалью, несмотря на numerus clausus[21], Аронсон первые годы после Октябрьской революции якобы работал в издательстве с Максимом Горьким, но, будучи беспартийным, был вынужден какое-то время жить за счет торговли изделиями народных промыслов и в конце концов эмигрировал в Париж. Там в декабре 1928 года он открыл кафе, состоявшее тогда из одной стойки — можно было сидеть прямо за ней, можно было брать еду с собой. На самом деле Ромен Гари никогда не был ни официантом, ни мойщиком посуды. По словам Роже Ажида, во время учебы Ромен нигде не работал, за исключением гостиницы «Лаперуз», куда его взяли на несколько недель счетоводом по рекомендации Александра Ажида. Вместо того чтобы рваться в пыльные аудитории Сорбонны, где ему было так же скучно, как и в лицее Ниццы, он сидел у себя в мансарде и писал. Ромен вставал в шесть часов утра, немного занимался правом и принимался за творчество, иногда прерываясь на отдых — игру в бильярд в кафе «Лашоп», на площади Контрэскарп.
Ромен направил свои рукописи в «Гренгуар» — престижный политико-литературный еженедельник, одним из основателей которого в 1928 году был Жозеф Кессель. Роже Ажид печатал в газете «Франс-Суар» рассказики, обработанные Роменом, которые оплачивались по пятьдесят франков за штуку, тогда как «Гренгуар» платил по тысяче за страницу. Для начинающего писателя это была значительная сумма, а для Гари — целое состояние.
«Гренгуар» опубликовал сначала «Грозу», потом — «Кокотку», под которыми, как и под «Вином мертвых», стояла подпись Ромен Касев. «Гроза» вышла 15 февраля 1935 года и заняла всю страницу, а 24 мая того же года была напечатана «Кокотка». Имя автора было набрано жирным шрифтом, точно таким же, что и имена знаменитых в те годы Робера де Флера, Франсиса де Круассе, Поля Риваля. Этой газетой правого толка, которая в скором времени станет даже крайне правой, была основана литературная премия Гренгуар с весьма представительным жюри, в состав которого входили Андре Моруа, Жозеф Кессель, Франсис Карко, Абель Эрман, Поль Моран, Пьер Бенуа, а председательствовал Марсель Прево.
В обоих рассказах заметно влияние литературных кумиров Гари: не только Конрада и Гоголя, но и в том, что касается формы, Жозефа Кесселя, который был очень близок ему по духу.
После множества неудач Гари наконец доказал матери, что они не ошибались. Мина, уже не сомневаясь, что Ромен получит Нобелевскую премию, показывала его творения каждому, кто переступал порог пансиона «Мермон», и рассказывала, что ее Ромен печатается в том же журнале, что и знаменитый Жозеф Кессель: в рукописи никому неизвестного юноши 21 года от роду признали руку мастера.
Действия «Кокотки» и «Грозы» разворачиваются на Дальнем Востоке. Эти рассказы очень близки по своей фактуре и атмосфере, в обоих — страсть, смерть и война.
Получив гонорар за «Грозу», Гари в тот же день пригласил друзей на ужин. Рене и Сильвия Ажид, Рене Зиллер, Эдмон Гликсман, Франсуа Бонди даже не подозревали, в какой бедности живет Ромен. Сильвия вспоминает, как грустно он улыбнулся, отдавая официанту последние деньги, чтобы поразить друзей.
Ромен ничего не забыл, в глубине души он не смог простить равнодушия даже Рене, который ему был как брат. Никто не замечал, что зачастую он голодал. Может быть, именно об этом он думал, отвечая на вопрос «анкеты Пруста»: «Какое качество вы более всего цените в друзьях?» —
Гари самоотверженно отказался от щедрого гонорара «Гренгуар», как только на ее страницах стали появляться фашистские и антисемитские идеи. В объяснительном письме редакции газеты он прямо заявил, что
К движению «Аксьон Франсез» примкнули многие представители интеллигенции. Евреев со страниц своих книг клеймили не только Луи Фердинан Селин, Дрие Ла-Рошель, Робер Бразильяк или Люсьен Ребате, но и многие знаменитые прозаики и драматурги, убежденные в своей правоте: Поль Моран, Марсель Жуандо, Пьер Бенуа, Жан Ануй, Жорж Сименон, Пьер Гаксот, Андре Жид, Жан Жироду. Например, Жан Жироду сокрушался, что Францию заполонили «сотни тысяч евреев-ашкенази, вырвавшихся из польских или румынских гетто»{213}. Когда его спросили: «Почему вы пишете?» — Жироду ответил: «Потому что я не швейцарец и не еврей».
В «Обещании на рассвете» нет ни единого упоминания о тех «славных мартовских днях»{214}, свидетелем которых Гари стал в Сорбонне. Но в глазах своих профашистски настроенных однокурсников он, без сомнения, был «понаехавшим» чужаком.
В 21 год, 5 июля 1935 года{215}, Роман Касев стал гражданином Франции. Своей первой жене Лесли Бланш он рассказывал, что его мать тоже пыталась добиться французского гражданства, обращалась в канцелярию госсекретаря по здравоохранению и народонаселению. Если это правда, то ей было отказано. Гари утверждал, что Мина написала в анкете:
«Иудейка! Прямо так и написала, черным по белому. Вероисповедание: иудейка. Неужели она не понимала, что делает? Неужели она не знала, как ее любимые французы относятся к евреям? Проще было бы, назовись она православной. А мне теперь не отмыться: во всех бумагах это слово, никуда от него не денешься»{216}.
Чистейшей воды выдумка. Разумеется, слово «иудей» не фигурирует ни в одном из официальных документов Мины и Романа Касевых. С тех пор как церковь была отделена от государства, во Франции вероисповедание — личное дело каждого. Но Гари боялся, что его еврейство помешает ему занять достойное место в обществе. В чем-то он был прав.
Учась на последнем курсе юридического факультета, Гари занимался на Высших военных курсах в форте Монруж, по окончании которых, в октябре 1937 года, получил диплом. Теперь, когда у него было французское гражданство, он мечтал стать офицером, о чем не раз говорил Саше Кардо Сысоеву. Возможность служить Франции и носить оружие воспринималась им как реванш над своими варшавскими одноклассниками, которые били его и дразнили «жидом». Непреодолимое желание подвига, вызванное антисемитской пропагандой тридцатых годов, утверждавшей, что евреи слабы и неспособны к сражению, двигало Роменом с необыкновенной силой. В годы Первой мировой, когда Франции потребовалось единение всех ее граждан, евреи показали себя с самой лучшей стороны. Даже такой убежденный антисемит, как Морис Баррес, признал это, повествуя о гибели главного раввина Лиона Авраама Блоха, священника при 14-м подразделении, убитого во время битвы на Марне сразу после того, как дал тяжелораненому солдату-католику поцеловать распятие.
Неужели Гари полагал, что ему, одному из «понаехавших сюда всяких», достаточно исполнить свой гражданский долг и страна его примет? Но «эра ненависти», как назвал это время историк Клод Фолен, уже началась и повсюду — на страницах «Гренгуара», «Аксьон Франсез», «Же сюи парту», «Ла Франс Аншене» — можно было прочесть: «Долой евреев!».
В первом выпуске журнала «Патри» («Родина») появилась статья, где были такие строки:
[Евреи] не один век сопротивляются ассимиляции во французском обществе <…> Правительство Франции не стремится насильно ассимилировать евреев <…> [оно] не высылает их за пределы страны. Оно не лишает их средств к существованию. Им не дозволяется лишь повелевать французской душой или интересами Франции{217}.
Ромен хотел вступить в ряды Иностранного легиона, как молодой грузинский князь Федор Ашкелиани из «Княжеских ночей»{218} Кесселя.
Ожидая повестки, он с грехом пополам оканчивал учебу, дозубривал Гражданский процессуальный кодекс и надеялся успешно сдать последний экзамен. Получив 8 июля 1938 года в Париже диплом, он решил, что больше не будет заниматься юриспруденцией, а станет писателем. Мина считала, что это несерьезно. Прочитав Рене со своим польским акцентом от начала до конца «Вино мертвых», которое произвело на него огромное впечатление, Гари попросил друга отдать рукопись Роже Мартену дю Гару, поскольку издатели и главные редакторы журналов не проявляли к его рукописям ни малейшего интереса. Мартен дю Гар был в товарищеских отношениях с профессором Фуасье, другом семьи Ажид. Роман дю Гар прочел и заявил Рене, что это «творение бешеной овцы»{219}.
В «Обещании на рассвете» Гари говорит, что по просьбе Робера Деноэля рукопись читала принцесса Мари Бонапарт, которая посвятила его анализу целых двадцать страниц. Мари описала личность автора в терминах фрейдистской психологии: «фекальный комплекс, тяга к некрофилии, комплекс кастрации», но рецензия на «Вино мертвых» якобы была утеряна. Гари заверяет, что успел показать ее однокурсникам и обратить на себя внимание. В действительности Ромен был слишком застенчив, а также напуган первыми неудачами на литературном поприще, чтобы этим хвалиться. Втайне он, конечно, наслаждался, что ему удалось так выделиться в обществе, опутанном условностями. Издательство «Галлимар» вернуло ему рукопись с заключением: «неоправданно жестокая, мрачная и грязная история».
В мае 1938 года Ромен Касев, находясь в пансионе «Мермон», узнал, что почитаемый им Андре Мальро ненадолго остановился в гостинице в Ментоне. Добрую половину ночи знаменитый писатель слушал, как молодой человек с польским акцентом читает свою рукопись, завершенную в феврале 1937 года, «в романтической атмосфере грома и молний»{220}, и горячо поддержал юношу. Мальро отметил, что в повести есть нечто новое и «насущное», но посоветовал ее переработать, прежде всего значительно сократив, как минимум страниц на сорок (всего в рукописи было двести пятьдесят страниц). Кроме того, Мальро посоветовал Ромену придать своим персонажам больше живости и энергичности. Он хотел, чтобы Ромен стал коммунистом. Писатель утверждал, что нельзя оставаться безучастным к войне в Испании, но, по мнению Гари, гражданская война была настоящей чумой, опустошавшей страну. Услышав такую оценку, Мальро возмущенно отчеканил, что чуму распространили фашисты и единственное средство, которое может избавить от этой заразы, — коммунизм. На что Гари возразил:
Несколько дней спустя Гари написал своей возлюбленной Кристель Содерлунд, что, возможно, Мальро и прав насчет общества, но с точки зрения человека он ошибается.
«Тысячу раз ошибается, и именно поэтому, дорогая моя, я буду биться и выйду из этой битвы победителем. Я должен. Мне нужно многое сказать людям. Они должны меня услышать»{221}.
На каникулы Рене и Роже Ажиды приезжали к родителям в Ниццу, покупая билет и Ромену, чтобы тот мог навестить мать. Здоровье Мины становилось всё хуже, и после долгих уговоров Рене она согласилась лечь на обследование в парижскую клинику Биша. Однако Мине не понравилось фамильярное обращение медсестер клиники, она потребовала немедленно вернуть вещи и вызвала такси до Лионского вокзала.
В конце июля 1937 года в Ницце Ромен познакомился с молодой шведской журналисткой Кристель Содерлунд. Ей был двадцать один год, она работала в Париже и делала репортажи со Всемирной выставки. Как-то раз в жаркий летний день Кристель вместе со своими шведскими подругами{222}, Юдит Балеан и Эббой Гретой Кинберг (сводной сестрой Сильвии, которая станет женой Рене), отправилась на Лазурный Берег. Девушки остановились в комфортабельном пансионе «Дания» и ходили в «Гранд Блё» на Променад-дез-Англе, где Кристель училась прыгать с трамплина и не раз ловила на себе взгляд темноволосого юноши с голубыми глазами, показавшегося ей невероятно красивым. Однажды утром девушка неудачно прыгнула с самой верхней площадки. Атлетически сложенный, Ромен был прекрасным пловцом и, решив, что нельзя упустить шанс завоевать красавицу, бросился в воду. Подплыв к Кристель, он признался, что вот уже неделю тайно за ней следит. Она не стала его отталкивать. Подруги скоро уехали: одна в Париж, вторая в Стокгольм. Кристель с Роменом остались одни.
Ромен влюбился в Кристель с первого взгляда. Эта молодая женщина вела на удивление независимую жизнь: она как раз разводилась с мужем Лилле Брором Содерлундом, а маленького сына Олла оставила на попечение матери и сестры, уехав попытать счастья в Париж. Работая внештатным репортером и интервьюером крупной шведской газеты, Кристель сама оплачивала свои расходы и получала гонорар построчно. Ромен пригласил ее на чай в пансион «Мермон», и Мина, конечно, не удержалась, чтобы пылко не заявить: «Ромушка, ты самый красивый мужчина на свете!» Ромен сделал вид, что ничего не произошло.
Они купались в «Гранд Блё», любили друг друга прямо в воде и танцевали под звездным небом. После трех дней и ночей, проведенных наполовину в море, наполовину в постели, Кристель вернулась в Париж. Скоро туда приехал и Ромен.
В Париже Кристель жила в гостинице «Гранз-Ом», что на площади Пантеона, вместе с двумя любительницами вишневки — Сильвией и ее сводной сестрой Эббой Гретой. Ромен вернулся в свою жалкую комнатушку на улице Роллен и отправил ей открытку, на которой были написаны всего два слова:
Ромен сказал ей, что он наполовину еврей и что родился в России. Она призналась, что замужем за композитором-скрипачом, который играет в оркестре, еще не развелась, а потому ничего обещать не может. «Мой муж был первым, кому принадлежало мое сердце и тело, — вспоминает Кристель. — А Ромен был слишком серьезным и печальным молодым человеком. Я была очень молода, у меня было много поклонников. Он любил меня слишком сильно». На самом деле Кристель сомневалась, как поступить: муж прислал ей телеграмму, в которой просил вернуться, а мать советовала ей разводиться. В конце концов именно к ее мнению прислушалась Кристель.
В гостиницу «Гранз-Ом» Ромен отправился в компании Рене Ажида. Кристель познакомила их с Сильвией, которая работала иллюстратором и была перспективным художественным директором крупной дизайнерской компании в Швеции. Кроме того, Сильвия завоевала олимпийское «серебро» по прыжкам в длину и была очень известна у себя в Швеции. Пожертвовав всем и выйдя замуж за Рене, она станет близкой подругой и советчицей Ромена, единственным человеком, которому тот позволит читать нотации даже тогда, когда станет знаменитым писателем. После встреч с Гари Сильвия часто делала на него шаржи, в которых утрировала его эгоизм, тщеславие и дурные манеры за столом, и он ничуть не обижался. Он знал, что Сильвия его уважает и понимает, что за своим поведением он скрывает истинную натуру.
В «Обещании на рассвете» Гари изобразил Кристель в довольно легкомысленном виде — она очень оскорбилась, и автор написал ей письмо, что это художественное осмысление действительности.
Несмотря на скромные познания во французском языке, 11 мая 1960 года Кристель ответила весьма остроумным письмом, в котором категорически запрещала ему представлять ее в образе легкомысленной женщины, пусть даже и на страницах художественного произведения.
Впрочем, в то время у Кристель действительно был роман с человеком, более прочно стоявшим на ногах, чем Ромен Касев. Верно и то, что однажды Гари, собиравшийся поселиться с ней в гостинице «Европа», застал ее с другим: они с Рене Ажидом зашли за Кристель в «Монако» на улице Шампольон, куда она переехала, и еще на лестнице, ведущей к ее номеру, услышали, как она громко стонет во время оргазма. Ромен был уничтожен. Он не стал подниматься, но не отказался из-за этого от любимой женщины. После бурной сцены влюбленные помирились, и Кристель переехала к Ромену на улицу Роллен, чтобы не тратить лишних денег. Сильвия поселилась с Рене на рю Турнефор, а Эбба Грета стала жить с Рене Зиллером.
Несмотря на то что издатели упорно отказывали в публикации, Ромен не сдавался. Он без конца переделывал «Вино мертвых», которое с начала до конца прочитал друзьям и, конечно, Кристель. Один из издателей, которому Ромен направил эту рукопись, ответил, что нашел настоящего писателя, вот только этот писатель еще не сотворил ничего достойного своего таланта.
Новогодние праздники Кристель провела с семьей в Стокгольме, но вскоре опять была в Париже. До апреля 1938 года они с Роменом жили в гостинице «Европа», а потом тот пригласил ее на неделю в пансион «Мермон» перед ее окончательным возвращением домой в Швецию. Кристель приехала в Ниццу вместе со своими подругами, они сняли комнату. Мину Овчинскую она вспоминает странной пожилой дамой с седыми волосами: Кристель не знала, как реагировать, когда «однажды Мина подобрала юбку и пустилась в пляс посреди комнаты, а потом уселась за пианино и весьма недурно исполнила несколько классических пьес».
Мина познакомила Кристель со знаменитым русским художником Филиппом Малявиным{223}, у которого в Ницце был замок на холме и которого она знала лично. Малявин выполнял заказы шведского посольства и написал пятнадцать больших портретов короля Густава V. Пока Кристель брала у него интервью, он быстро набросал углем и пастелью ее портрет, который тут же и подарил, предусмотрительно не став подписывать.
Состоятельный и элегантный Малявин стал прототипом Зарембы{224} из «Обещания на рассвете». В романе художник поселился в пансионе «Мермон» и сделал предложение матери. На самом деле у Мины, тогда уже состарившейся и больной, не было в Ницце ни одного поклонника. Ее сын мечтал, чтобы это было не так: в таком случае он смог бы вздохнуть свободнее и избавиться от чувства вины.
Во время последнего пребывания в Ницце Кристель получила телеграмму, в которой от нее требовали немедленно ехать в Австрию, где как раз прошел референдум по поводу аншлюса. На прощание Мина подарила ей две очаровательные шляпки с цветами, по-видимому, ее собственного изготовления, оставшиеся со времен Вильно. Ромен со слезами на глазах преподнес Кристель перстень с черным камнем и вставками из мелких бриллиантов, который тоже принадлежал Мине — возможно, к ней он попал из ювелирной лавки Дины и Поля Павловичей, — и просил ее носить этот перстень вплоть до их новой встречи. Уезжая, Кристель написала матери Герде Хедстом, радикально настроенной феминистке и члену «Антифашисткою клуба по вторникам», что «Ромен Касев самый красивый мужчина, какого мне приходилось встречать. Я не могу думать ни о ком, кроме Ромена. С ним я полюбила романтику и начала писать так, как будто работаю в женском журнале»{225}.
Кристель приехала в Вену, на улицах которой толпы народа кричали «Хайль Штлер!» и где только некоторые окна были занавешены темной материей в знак траура. По возвращении в Швецию ее незамедлительно перевели на должность штатного корреспондента. Ромен писал ей страстные романтические письма, составленные из самых пылких выражений. Она отвечала на них, но с несколько меньшим жаром.
В начале лета 1938 года с двумя тысячами франков в кармане Ромен собрался в Швецию, сообщив, что приедет на Рождество — 23 декабря. В Стокгольме он планировал поселиться у своего приятеля Сигурда Норберга. Боясь отказа, он признался Кристель, что будет не в состоянии уснуть и проведет эту ночь в лодке, взятой напрокат в «Гранд Блё», на морских волнах. Кристель была счастлива увидеть Ромена, но он не приехал.
Полгода спустя, в конце июня 1939 года, он все же отправился в Стокгольм, чтобы взглянуть судьбе в глаза. Но теперь его уже не ждали. У Кристель не было перед ним никаких обязательств: она дежурила по ночам в редакции своей газеты и, решив все семейные и сердечные проблемы, на какое-то время вновь поселилась вместе с мужем и ребенком.
Родители Сигурда Норберга оказали Ромену теплый прием. Выяснив в Стокгольме, что его возлюбленная отдыхает на севере страны, в деревушке Симпнас-Бьорко, где находится огромное старое поместье Содерлундов, и не желая признавать себя побежденным, он немедленно сел на пароход и отправился за Кристель на «Архипелаг», где Сигурд одолжил ему домик, чтобы он мог спокойно закончить «Вино мертвых»{226}. Он действительно добрался до северных островов, но его «реконкиста» закончилась на пристани. Ромена остановили мать и две сестры Кристель, пришедшие его образумить и отвести домой: Кристель просит его больше не беспокоиться, она никогда не выйдет за него замуж. Всю жизнь Ромен будет помнить волшебную атмосферу старого деревянного дома в Швеции.
Получив диплом, Ромен Касев вернулся к матери в Ниццу. В пансионе «Мермон» сняла комнату молодая, элегантно одетая, загадочная венгерская еврейка в шелковых чулках. Ее утонченные манеры и изысканные вещи наводили на мысль, что она легко могла бы поселиться в гораздо более комфортабельной гостинице, чем эти три этажа в новом доме, некоторые окна которого выходили на пустырь. Девушку звали Илона Гешмаи, у нее были зеленые глаза, темные волосы и ослепительная улыбка. Она всегда носила исключительно серое и ездила на такси. Ромен Касев, хотя и писал пламенные послания Кристель, влюбился в Илону с первого взгляда.
Илоне было двадцать восемь, Ромену — двадцать четыре. Она была предоставлена сама себе и скоро стала его любовницей. С ней Гари познал минуты блаженства, неведомого потом ни с одной из женщин.
Безусловно, это была любовь всей моей жизни, предназначенная мне в спутницы до гроба — до моего гроба во всяком случае.
Илона, самая красивая женщина из всех, кого я знал, — во многом, разумеется, благодаря возвышающей силе памяти — женщина, которую я любил так, как любят только раз в жизни, да и то только если умеют любить…{227}
Илона совершенно овладела его мыслями, активно влияла на его творчество и стала прототипом героинь романов «Вся жизнь впереди», «Ночь будет спокойной» и особенно «Европы». В последней книге, написанной с большими претензиями, но скромным успехом, она предстала в образе главной героини Эрики, способной постоянно перемещаться в пространстве и времени и творить чудеса, в том числе и ужасные.
Илона была музой Ромена не только когда находилась рядом с ним — даже исчезнув из его жизни, она продолжала витать в его мучительных воспоминаниях{228}. До такой степени, что перед свадьбой с Лесли Бланш Гари объяснял ей:
В первые дни, которые мы провели вместе, Ромен рассказал мне о своей молодости, которая прошла в Ницце, и познакомил меня с едва ли не легендарной Илоной. Она присутствовала во всех его воспоминаниях — этакий романтический образ утраченной любви, в котором отразилась вся сила страсти… Если мы когда-нибудь ее найдем, она будет жить с нами, — безапелляционно заявил мне Ромен{229}.
В двадцать восьмой главе «Обещания на рассвете» Гари лишь вскользь упоминает о встрече с Илоной, но в книге «Ночь будет спокойной» он посвящает ей девять страниц, которые завуалированно под видом беседы с Франсуа Бонди передают историю бурлившего, но трагически закончившегося чувства. Вот как история выглядит в версии Гари.
Долго пытаясь разобраться, чем вызвано загадочное поведение возлюбленной, которая неделями могла валяться на кровати у себя в комнате, а потом вдруг отправиться в Швейцарию лечиться от неизвестного недуга на берегу озера, Роман Касев не знал, что и думать. Илона не считала денег. Мина поразилась, увидев однажды, как она вызывает такси, чтобы поехать в Канны на концерт Брюно Уолтера, причем таксист должен был задать конца концерта, а потом отвезти ее обратно!
Ромен проводил с Илоной каждую ночь, не мог на нее наглядеться и в конце концов предложил выйти за него замуж. Илона уехала в Будапешт обсудить с родителями предложение Ромена, но так и не вернулась. Это было незадолго до начала войны; вплоть до 1969 года от нее не было никаких вестей.
В 1969 году Катрин Рети, актриса бывшего Народного национального театра в Париже{230}, ее внучатая племянница, решила наконец прервать затянувшееся молчание и по просьбе сестры Илоны — Клары встретилась с Роменом Гари.
В книге «Ночь будет спокойной» написано, что они разговаривали дважды. В первый раз Гари пригласил Катрин к себе на рю дю Бак. Не выходя за рамки простой любезности, он попросил ее пройти в гостиную{231}. Ему было тяжело говорить об Илоне, и со слезами на глазах он воскликнул:
Илона Гешмаи (1908 г. р.), как и ее сестры Ева (1907 г. р.) и Клара (1910 г. р.), родилась в Будапеште. Ее мать Гизела была женщиной умной и образованной, а отец Иосиф, несмотря на скромное еврейское происхождение, стал в итоге генеральным директором цементного завода и президентом «Венгерского Угля», находившегося в собственности фламандского филиала
Избалованная Илона только и делала, что путешествовала. Из Будапешта она уехала, чтобы забыть одного молодого человека — выходца из семьи христиан-аристократов, который не захотел на ней жениться. Особенно Илоне нравилась Франция: она мечтала поселиться здесь навсегда и царить в высшем свете. Ка-кое-то время она жила в Версале у богатых друзей, изучала французский язык и литературу, получила диплом, который так ей и не понадобился.
За несколько месяцев до войны отец Илоны, обеспокоенный ее бесконечными разъездами в то время, когда по Восточной Европе уже раздавалась тяжелая поступь гитлеровских войск, потребовал от нее вернуться в Будапешт. Увидев, что дочь не торопится, он стал высылать ей всё меньше денег, и Илона, вынужденная жить скромнее, переехала в пансион «Мермон».
Ромен действительно безумно влюбился в нее с первого взгляда и просил стать его женой — она согласилась быть только любовницей. По словам Клары, Илона лечилась у известных врачей-гинекологов Бургера и Барсони от воспаления яичников, и они рекомендовали ей прекратить беспорядочную половую жизнь. Видимо, Ромен испытывал к Илоне куда более сильное чувство, чем та к нему. Она вовсе не собиралась за него замуж, ведь он был на четыре года ее моложе, только что окончил университет и не имел никаких средств к существованию. Чтобы не афишировать отношения, Илона переехала в другую гостиницу, и Ромен встречался с ней там. Илона рассказывала Кларе, что ее любовник — мужчина с потрясающим сексуальным потенциалом, который воплощал в жизнь все ее неудержимые желания. Кроме того, она признавалась сестре, что он сексуально ненасытен.
В 1939 году Илона уехала из Ниццы в Локарно, где долго лечилась в клинике Сант-Агнезе. Медсестра этого заведения порекомендовала ей молодого обеспеченного специалиста доктора Чапира. Илона пришла к нему на консультацию, и Чапир пригласил пациентку на чай. Клиника принадлежала его отцу, а тот совсем не хотел увидеть сына мужем этой странной венгерки. Все документы клиники Сант-Агнезе исчезли, доктор Чапир давно умер, поэтому мы не знаем, от чего именно лечилась Илона. Гари утверждал, что она предчувствовала, что с ней что-то случится: то и дело внезапно уезжала в Швейцарию. Если судить по документам, которые хранились у Клары, в то время Илона страдала ипохондрией. Например, однажды у нее были все симптомы острого аппендицита, тогда как на самом деле она была совершенно здорова. Порой ей казалось, что она чем-то больна, и тогда она могла днями не выходить из своей комнаты, развлекая себя вышиванием и рисованием.
Илона никогда не работала и даже представить себе этого не могла, поэтому, несмотря на горячую любовь к Франции и нелюбовь к семейной жизни, в марте 1940 года, незадолго до начала преследования евреев в Венгрии, всё же решила вернуться домой в Будапешт.
Ева в том же 1940 году уехала в США, а Клара вышла замуж за образованного еврея Имре. В стремлении стать настоящими венграми Клара с мужем перешли в протестантство.
Начиная с марта 1944 года по приказу Адольфа Эйхмана в Освенцим-Биркенау были депортированы 400 000 венгерских евреев. С середины мая по август 1944 года они были уничтожены в газовых камерах. В глазах фашистов переход в христианскую веру еще не делал из еврея арийца. Имре убили прямо на улице, а тело бросили в Дунай. За родителей Илоны заступился граф Бернадот, и они избежали переселения в гетто. Во время антиеврейского террора в Будапеште семья Гешмаи скрывалась в подвале своего дома. Илоне сделали фальшивые документы, с которыми она металась из одного монастырского пансиона в другой, становясь свидетельницей дикого насилия и убийств.
Ромен думал, что Илона стала жертвой Холокоста. Когда после тридцати лет молчания объявилась ее сестра Клара, еще с июня 1963 года пытавшаяся с ним связаться, он был очень взволнован. Клара гостила тем летом в Америке у Евы и, увидев на прилавке книгу
Прочитав
В марте 1969 года Клара, которая теперь жила в Хайфе с мужем и дочерью, узнала из газет, что Ромен Гари собирается читать лекции в Израиле. Она попыталась с ним встретиться, но ей это не удалось. Тогда она отправила Гари письмо, в котором рассказала, что узнала свою сестру в героине «Обещания на рассвете», и указала на факты, которые он исказил. В ответном письме от 21 марта Гари умолял Клару поделиться с ним всем, что ей известно о сестре. А в следующем, от 18 июня, признался, что за всю жизнь по-настоящему любил только Илону{233}.
Между ними завязалась долгая переписка. Клара рассказала, что Илона слыла одной из самых очаровательных женщин Будапешта, вела блестящую светскую жизнь и своим присутствием украшала самые изысканные салоны. Она далеко не была правоверной иудейкой, но ее не принимали и христиане. Она уже вовсе не принадлежала к буржуазии, но и аристократы едва ее терпели — ей нигде не было места. У Илоны было много поклонников, которые видели в ней блестящую партию, но она упорно не желала связывать себя узами брака.
В 1944 году, находясь в самом пекле фашизма, Илона начала вести себя странно и приняла католичество.
Благодаря своим связям и большому состоянию семье Гешмаи удалось выехать из Венгрии в Бельгию, где они тайно жили вплоть до освобождения. В последние месяцы войны у Илоны была навязчивая идея, что немцы снова вернутся. Покинув Венгрию с помощью Красного Креста, она поселилась в Брюсселе, где жили близкие друзья ее родителей. По приезде в Бельгию ее состояние ухудшилось, и в 1952 году ей поставили диагноз шизофрения. В 1946 году отец отправил ее на лечение в швейцарскую психиатрическую клинику, но оплата для него оказалась слишком высокой. В итоге ему удалось найти для Илоны прекрасную лечебницу к северу от Антверпена, содержавшуюся на средства женского монастыря норбертинок{234}, и именно здесь она прожила до самой смерти в 1999 году. Илона не понимала, почему ее держат в сумасшедшем доме, и очень страдала от одиночества. Отец умер в 1953 году, мать — в 1961-м. После смерти родителей на несколько недель к ней приезжала Клара, и сестры говорили о прошлом — только о прошлом. На какой-то миг к Илоне возвращались ее очарование и ум. С плутовской улыбкой она вспоминала Ромена так, словно он до сих пор был рядом.
Илоне не раз предлагали обратиться в другую клинику, но в последний момент, когда все было уже готово к переезду, она заявляла, что новое место ей не по душе, и отказывалась что-то менять.
В 1964 году Клара, в очередной раз приехав навестить сестру, принесла ей томик «Обещания на рассвете». Через какое-то время Гари получил вполне разумное письмо из шести строю Илона сообщала, что прочитала его книгу, и просила ей писать. В заключение она сообщила, что приняла постриг и теперь живет в монастыре. Гари сразу же ей ответил, но через несколько дней пришло второе письмо, слово в слово совпадающее с первым, потом такое же третье, четвертое, и на каждое Гари отправлял ответ. Пятое письмо Илоны было несколько иным.
Это озадачило Гари, и он попросил консула Франции в Антверпене г-на Риалана разыскать Илону. В результате монастырь оказался психиатрической лечебницей, где его уверили, что заболевание Илоны неизлечимо. Ей не давали читать письма Гари и просили передать настойчивому корреспонденту, чтобы он не писал и не пытался с ней встретиться.
Гари охватила невыносимая боль, он признался Кларе, что трагедия Илоны окончательно разрушила его жизнь и ей не стоит удивляться, если порой он будет вести себя грубо или агрессивно. Теперь в какой-то степени можно понять, в чем причина.
По словам племянницы Илоны Мириам Б., ее тетя сохранила отчетливые воспоминания обо всех предвоенных событиях, о времени своего детства и молодости, но была совершенно неспособна воспринимать окружающую реальность. Ее поведение невозможно было предугадать: она была то ласковой, то злой. Впрочем, с возрастом симптомы болезни стали несколько ослабевать. Последние пятнадцать лет ее уже не держали взаперти, ей было дозволено свободно ходить по территории больницы.
В старости Илона испытала сильную тягу к своим еврейским корням. У нее и здесь было раздвоение личности: она утверждала, что «по сути — иудейка», но продолжала ходить на воскресную мессу, потому что привыкла и это ей нравилось. Она мечтала поехать в Израиль, «где одни евреи», но не решалась выйти даже за ворота парка, расположенного рядом с клиникой, хотя теперь ей это уже не запрещалось. Незадолго до смерти Илона почти вернулась к нормальному состоянию. Врачи охотно давали ей разрешение на время покинуть клинику. Она навещала родственников в Брюсселе, но уже через несколько дней в безумной тревоге сокрушалась, что так далека от мест, где прошла б
Роман Касев, признанный решением призывной комиссии от 26 марта 1936 года «годным к военной службе», 4 ноября того же года был призван в ряды французской армии в Салон-де-Прованс{235}. Его предполагали зачислить в пехоту, но по его просьбе направили служить в военно-воздушные силы. В «Обещании на рассвете» Гари пишет, что на вокзал его провожала мать, которая взяла с собой французский флаг и размахивала им с криком: «Да здравствует Франция!» Конечно, поведение Мины редко походило на принятое среди «коренных французов», но вряд ли такая сцена имела место, а уж тем более могла закончиться общей дракой в поезде с криками «Долой армию! Предатели!» Гари, всегда остерегавшийся экстравагантных публичных выходок Мины, без сомнения, просил не провожать его на вокзал, тем более если мать намеревалась прихватить с собой французский триколор. Но этот вымышленный эпизод придает дополнительную остроту расставанию неразлучных и подтверждает силу любви, раздражения, а иногда и стыда, которые связывали писателя с матерью.
Гари утверждает, что в отличие от других призывников он должен был полтора месяца ждать в Салон-де-Прованс направления в летное училище в Аворе, право учиться в котором ему давало свидетельство об окончании Высших курсов военной подготовки № 3, выданное в октябре 1937 года. Из личного дела ясно, что решение направить его в центр подготовки офицеров резервного военно-воздушного батальона было принято 5 ноября 1938 года, на следующий день после зачисления в списки, а в училище Ромен действительно прибыл лишь 7 декабря, где его определили в батальон № 127 3-й бригады. Летное училище в Аворе находилось на пустыре под Буржем и располагало большим полигоном. По решению правительства за полугодичный срок здесь обучали летчиков-наблюдателей и пилотов — будущих молодых офицеров запаса. Роман Касев проходил курс молодого бойца на моделях, явно устаревших по сравнению с немецкими «Мессершмиттами-ПО». В комбинезоне из конской кожи, шлеме, перчатках и защитных очках, он управлял самолетами
Генерал Пети, который учился вместе с Гари, описывает его как замкнутого, стеснительного и молчаливого молодого человека.
Мине, обеспокоенной его полетами на самолете и прыжками с парашютом, он писал, что единственная задача летчика-наблюдателя — лежать на земле навзничь и прилежно смотреть за самолетами. Неизвестно, верила ли она ему.
Разумеется, все, кто шел в летное училище, больше всего на свете хотели примерить комбинезон пилота. Но на самолет полагался только один пилот, не больше двух бомбардировщиков, наблюдатель или штурман. Поэтому среди кандидатов проводился строгий отбор, и лишь каждый четвертый получал это престижное назначение. Гари тоже подал заявку на прохождение испытаний пилота, но провалился. За время обучения рядовой 2-го класса Роман Касев, с личным номером 2589, отлетал 250 часов в дневное и 25 часов в ночное время суток. В письме Кристель от 11 февраля 1939 года он напишет:
Что же произошло? Неужели Роман Касев был столь посредствен в учебе, что провалился на экзамене, который практически все, кроме него, успешно сдали? По какой причине ему поставили столь низкие оценки? На самом деле, и это подтвердил ему лейтенант Жакар, Роман успешно прошел все испытания. Товарищ Гари по эскадрилье «Лотарингия» Робер Бимон и приятельница писателя Сильвия Ажид считают, что он не получил офицерского звания лишь по таким особым соображениям, как его недавняя натурализация и его еврейство, даже если он сам никогда о нем не говорил{236}. В «Обещании на рассвете» Гари пишет: когда его отчаяние дошло до предела, к нему подошел один из товарищей и объяснил, что настоящая причина в том, что он лишь недавно стал гражданином Франции. Ромен понял: достоинства не так давно эмигрировавшего в страну еврея мало что значат в глазах военачальников, в тот день не давших ему повышения в звании, которое получили однокашники Гари.
По окончании летных курсов Роману Касеву было присвоено звание сержанта — самый низкий чин, хотя у него и был диплом. Ему дали отпуск{237}, и он в подавленном состоянии поехал домой в Ниццу.
В личном деле Романа Касева содержится следующая информация: «Приказом от 27 марта 1939 года направлен в часть 29 марта 1939 года».
Принимая во внимание этот эпизод, следует учесть военный психоз весны 1939 года. Тридцатые годы прошли в атмосфере экономического и социального кризиса, под знаком воинствующего антисемитизма евреи представлялись злонамеренными, корыстными, агрессивными и рвущимися к власти зачинщиками войны, одновременно консервативными и мятежными. Огромное значение в обществе играли националистические группировки, такие как «Аксьон Франсез», «Патриотическая молодежь», «Огненные кресты» и французские националисты. В 1936 году все эти группировки были запрещены, но когда во главе правительства стал Леон Блюм, Ксавье Валла возмутился, что его «древней галло-романской страной управляет еврей».
Юдофобия не была занесена во Францию извне. Ее глашатаями стал целый ряд молодых талантливых писателей 30-х годов: Марсель Жуандо, Луи Фердинан Селин, Дрие Ларошель, Жан Жироду и др. Последний был назначен в комиссариат по информации и высказывался о необходимости ведения «сильного министерства по расовым вопросам». В книге «Полномочия» он пишет:
Нашу землю захватили. Захватили точно так же, как Римскую империю, — не военным путем, а постоянным притоком варваров, «любопытной и алчной когорты выходцев из Восточной Европы», «безжалостных первобытных рас».
Мы полностью согласны с Гитлером в том, что высшая форма политики непременно предполагает расовый подход, ведь этого придерживались и Кольбер, и Ришелье.
И ниже:
Сотни тысяч евреев-ашкенази из польских и румынских гетто <…> повсюду, где только ни проходят <…> несут с собой коррупцию, взяточничество <…> Орды <…> физически слабых, болезненных людей, которыми забиты наши больницы{238}.
Дрие Ларошель сокрушался по поводу того, что страна пребывает в состоянии упадка, по поводу «ужасающей несостоятельности Франции», в которой, по его мнению, были исключительно евреи.
Луи Фердинан Селин в 1937 году в «Мелочах для истребления» давал такой совет:
Если вы на самом деле хотите избавиться от евреев, не надо ста тысяч способов, ста тысяч гримас: нужен расизм!.. Расизм, и не чуточный — так, сквозь зубы, а полный! Абсолютный! необратимый! как правильная пастеризация… Пусть сначала они все сдохнут, потом разберемся.
В 1938 году Пьер Гаксон так писал о Леоне Блюме: «Он воплощает все то, от чего у нас стынет кровь в жилах и идут мурашки по коже. Он — это зло. Он — это смерть».
Когда 7 ноября 1938 года семнадцатилетний польский еврей из Германии убил советника германского посольства Эрнста фон Рата, движение «Аксьон Франсез» бросило клич: «Никакой войны для евреев!»
Месяц спустя, 6 декабря 1938 года, министр иностранных дел Германии Риббентроп прибыл с визитом в Париж для подписания с Францией договора о ненападении. В тот же вечер во французском МИДе прошел «арийский ужин», на котором попросили не присутствовать министров еврейской национальности Жоржа Манделя и Жана Зе. Психоз только усугублял стереотипное мнение о евреях как о воинственной нации, которая якобы толкает Францию к реваншистской войне с Германией.
«Ну не объявлять же нам войну из-за ста тысяч польских евреев!»{239} — заявил Людовик Зоретти журналисту пацифистской газеты «Редрессман» («Обновление»), А на противоположном, крайне правом фланге Даркье де Пельпуа сочинял листовки, заимствуя лозунги у фашистской пропаганды: «Это евреи хотят войны, потому что война — единственный для них способ избежать поражения и сохранить свою мечту о мировом господстве»{240}.
Марсель Жуандо, со своей стороны, заявлял, что ему не будет покоя, «пока во Франции останется хоть один еврей, имеющий равные права с французами».
Через год гонения на евреев впервые будут узаконены, когда Совет министров в Виши 3 октября 1940 года утвердит первое положение о статусе евреев, согласно которому те лишались права служить в государственных учреждениях, а особенно в офицерском составе армии, как старшем, так и младшем. Это была уже не первая мера, которую вишистское правительство предпринимало против евреев. Ранее на натурализованных граждан Франции уже был наложен ряд ограничений. А положение о статусе обозначало критерии, позволявшие определить, кого следует считать евреем. Лозунг «Аксьон Франсез» «Франция — для французов!» был услышан.
Из отпуска после болезни Гари вернулся в Авор, где 10 мая 1939 года ему было выдано свидетельство об окончании курсов летчика-бомбардировщика в составе второй роты училища отделения пилотажа за номером 1977. Затем он получил приказ явиться в летное училище в Салон-де-Прованс, куда он назначался инструктором по самолетовождению. Без сомнения, у Романа Касева, одного-единственного провалившегося на выпускном экзамене, который успешно сдали все его товарищи, не раз срывали занятия. К базе в Салон-де-Прованс он был прикомандирован до конца августа 1939 года. Сначала ему пришлось выносить придирки старшин и сержантов, которым мало было дразнить его «…ным лейтенантом» (ведь лейтенантом он еще не стал), его окрестили еще и «парашником»{241}. Но несколько недель спустя начальство заметило, что его навыки пулеметчика можно использовать по назначению, и Гари был назначен инструктором по стрельбе. За день до начала Второй мировой войны, 30 августа 1939 года, летное училище было эвакуировано в Бордо. Гари откомандировали на пункт № 106, в класс наблюдателей № 152, на базу в Бордо-Мериньяк.
…Кого вы выбрали в замену товарища, чье славное имя на протяжении целого тысячелетия гремело во Франции, чьи предки были великими воинами, великими правителями, великими сановниками, друзьями принцев и королей и оставили яркий след в анналах истории? Кого?
Человека, рожденного в России, да вдобавок еще еврея. Восточноевропейского еврея
…Самим фактом этого необычного выбора вы признали, что национальность человека никак не должна влиять на отношение к нему.
Таким образом, господа, вы вновь оказали мощнейшую поддержку всем тем, кто полон прекрасной веры в величайшую роль Франции в прогрессе человечества.
Первого сентября посол Его Величества в Берлине получил указание уведомить германское правительство, что Великобритания без колебания выполнит свои обязательства по отношению к Польше, если Германия не предоставит достаточных гарантий того, что она имеет исключительно мирные намерения и готова незамедлительно вывести войска с ее территории. Третьего сентября в 9.00 Невилл Чемберлен сделал Гитлеру последнее предупреждение, в противном случае в 11.00 Великобритания объявит Германии войну. Премьер-министр Великобритании, за год до того отдавший на откуп Гитлеру Чехословакию, выступил перед палатой общин со словами: «Я хотел бы увидеть день, когда с гитлеризмом будет покончено».
Кулондр, посол Франции в Германии, в полдень явился на Вильгельмштрассе за ответом на ультиматум, который был предъявлен Берлину 1 сентября в 22.00. Срок французского ультиматума истекал в 17.00. Третий рейх ответил категорическим отказом.
Пока Франция ждала ответа, германская авиация уже сбрасывала на Польшу бомбы. Летчики стреляли по мирному населению, которое спасалось бегством. За один день Варшава шесть раз подвергалась бомбардировкам. В результате, в частности, был разрушен детский приют, 55 детей погибло.
Гари прибыл в Бордо 30 августа 1939 года и шесть часов в день работал инструктором воздушной навигации на самолете
Collection Diego Gary D. R.
Первого февраля 1940 года Гари было присвоено звание сержанта. На фотографии, сделанной в Ницце во время отпуска полковником, начальником базы, он в форме — кожаной куртке и кепке, надетой чуть набок. Отпуск Ромен получил из-за тяжелой, неизлечимой болезни матери: Мине становилось всё хуже из-за диабета, и развился рак желудка. Дорога заняла два дня, и все это время попутчики Ромена проклинали Англию, втянувшую Францию в военную авантюру.
На рассвете Гари был на вокзале и сразу же бросился в «Мермон». Комнатка Мины на восьмом этаже оказалась пустой, консьержка сказала ему правду. Ромен вызвал такси и отправился в клинику «Сент-Антуан», где нашел Мину исхудавшей, бледной, черты лица заострились от боли. Он поцеловал мать и уселся в кресло. Долго сидели молча. В состоянии волнения, тревоги и отчаяния Гари мог часами сидеть неподвижно, не говоря ни слова.
Внезапно Мина, дымя папиросой — она была безнадежна, и врачи не запрещали ей курить, — спросила у Ромена, есть ли новости от Илоны. Новостей не было.
Прощаясь с матерью, Гари старался быть веселым, так же вела себя и Мина:
В «Обещании на рассвете» Гари пишет, что в тот день мать просила его связать судьбу с Илоной Гешмаи. Но в действительности в супруги Ромену Мина выбрала не Илону, а сестру Рене — Сюзанну, которая, пока Ромен был на фронте, каждый день навещала ее в клинике и следила за тем, чтобы больная ни в чем не нуждалась. Лечение оплачивал Александр Ажид, отец девушки. Мина упрашивала Сюзанну выйти замуж за Ромена, когда тот вернется с фронта. Сюзанна согласилась, зная, что ничего из этой затеи не выйдет.
Накануне возвращения в казарму Ромен и Сюзанна вместе поужинали в кафе и сходили в кино. За ужином Ромен, верный обещанию матери и влюбленный в Сюзанну, сделал ей предложение, прибавив, однако, что вряд ли доживет до конца войны. Позже в темноте кинозала он взял Сюзанну за руку, и она покорилась. Она любила Ромена, как брата, а возможно, испытывала к нему и более пылкие чувства. Но судьба распорядилась иначе.
Ромену не суждено было больше увидеть мать. 16 февраля 1941 года она скончалась в клинике. Сюзанна Ажид закрыла ей глаза{243}.
После «странной войны» 1940 года от сокрушительных ударов германской армии бежало несколько миллионов человек гражданского населения. Французские солдаты были демобилизованы, но в лагерях Германии осталось полтора миллиона военнопленных.
Когда начались притеснения евреев, восторженная любовь матери Гари к Франции была поколеблена. Меньше чем через три месяца после падения республики правительство в Виши подписало договор о сотрудничестве с фашистской Германией и изгнало евреев за городскую черту. Тогдашний министр юстиции и автор первого положения о евреях Рафаэль Алибер говорил, что «меры, принятые Виши в отношении евреев, — инициатива французского руководства, которое действовало совершенно самостоятельно, защищая национальные интересы страны»{244}.
Подобно Алиберу, генеральный комиссар по еврейскому вопросу Ксавье Валла заявил: «Никогда, никогда при разработке второго положения о евреях от 2 июня 1941 года я не обращался к опыту других государств. Напротив, я вернулся к государственным устоям Франции и традициям христианства»{245}.
В последний год своей жизни Мина жила не в оккупации, а в «свободной зоне». Поскольку она не имела французского гражданства и не была католичкой, ее, как и всех остальных иудеев, обязали «до 20 октября 1940 года пройти специальную регистрацию у супрефекта округа, в котором она проживает». Мина уже сталкивалась с антисемитизмом в России и Польше и не раболепствовала перед законом, кроме того, ей повезло не оказаться в оккупации, потому регистрироваться не пошла.
Фашисты относили к евреям всех тех, у кого ими были более двух бабушек или дедушек. Правительство Виши пошло дальше: согласно введенному во Франции положению, евреем считался даже тот, у кого таких родственников было двое, причем в это число входили супруг или супруга. Законом от 4 октября 1940 года евреев-иммигрантов было разрешено интернировать. Мина не имела французского гражданства, и ее запросто могли отправить в один из девяноста девяти французских концлагерей, несмотря на болезни{246}.
Мина скончалась раньше и не узнала, что 6 декабря 1941 года дело ее сына рассматривалось Комиссией по пересмотру натурализации{247}, которая вынесла заключение о необходимости расследования. Это фактически открывало процедуру лишения гражданства. Упомянутая комиссия была создана вишистским правительством 22 июля 1940 года для поддержки проводимой Третьим рейхом антиеврейской политики.
Ст. 1. Все решения о предоставлении французского гражданства, вступившие в силу после утверждения Закона о национальности от 10 августа 1927 года, должны быть подвергнуты пересмотру.
Ст. 2. В этих целях учреждается специальная комиссия, состав и порядок работы которой устанавливаются постановлением министра юстиции, государственного секретаря по юстиции.
Ст. 3. В случае лишения какого-либо лица французского гражданства решение об этом принимается декретом по представлению министра юстиции, государственного секретаря по юстиции, на основании заключения, вынесенного упомянутой комиссией.
В декрете указывается дата, начиная с которой данное лицо считается утратившим гражданство Франции.
Данная мера может быть распространена на супругу и детей лица, утратившего гражданство.
Ст. 4. Декрет о лишении гражданства публикуется в официальном бюллетене Французской Республики и имеет силу закона{248}.
Формально действие этого закона распространялось на всех лиц, прошедших процедуру натурализации, но фактически он послужил основанием антисемитской политики государства, до того, как было принято положение{249}.
Романа Касева ожидала перспектива перестать быть гражданином Франции и перейти в категорию евреев-иммигрантов, которые могли быть задержаны, а затем депортированы в Освенцим в вагонах для перевозки скота.
Осенью 1940 года маршал Петен опубликовал в «Ревю де дё Монд» несколько статей, в которых, в частности, уточнял цели проводимой правительством политики исключения из жизни общества нескольких групп.
За этим 27 августа 1940 года последовала отмена декрета-закона от 21 января 1939 года, налагавшего запрет на антисемитскую пропаганду в прессе, и, 3 октября того же года — отмена закона о статусе евреев{250}.
1 января 1944 года государственный советник, генеральный секретарь полиции Виши направил префекту департамента Альп-Маритим на бланке Министерства внутренних дел, со штампами канцелярии национальной полиции и канцелярии администрации полиции письмо, представлявшее собой запрос всех имевшихся сведений о Романе Касеве.
Тема: пересмотр решений о предоставлении гражданства.
Письмом от 28 декабря 1943 года, зарегистрированным за номером 133479, мой представитель в Комитете правительства по делам оккупированных территорий сообщил мне, что внимание Комиссии по пересмотру решений о натурализации привлекло дело Касева Романа (родился 18 мая 1914 г. в городе Вильно, приобрел французское гражданство путем натурализации согласно декрету № 16153X35 от 5 июля 1935 г., проживает по адресу: Ницца, бульвар Карлонн, 7).
Прошу вас срочно сообщить мне следующую информацию касательно указанного лица:
1. сведения общего и военного характера;
2. ваше заключение о возможности применения по отношению к нему положений статьи закона от 22 июля 1940 г. о пересмотре решений о предоставлении французского гражданства.
Обращаю ваше внимание на то, что ответное письмо должно быть составлено в двух экземплярах и направлено под той же темой, с указанием на полях номера дела по картотеке с пометой R.E.V.
22 февраля 1944 года в канцелярию премьер-министра и в Министерство внутренних дел, в управление полиции, бюро № 15, поступил ответ из префектуры департамента Альп-Маритим, из 4-го отдела, бюро № 2:
Тема: пересмотр решений о предоставлении гражданства.
Ваша депеша от 14 февраля.
В ответ на вашу депешу, касающуюся Романа Касева, попадающего под действие закона от 22 июля 1940 года, имею честь доложить, что указанное лицо находится в розыске, но проводимые в этой связи мероприятия на данный момент не дали результата.
От имени префекта региона, от имени префекта-интенданта полиции региона
Несколько дней спустя, 28 февраля, глава правительства Виши и министр внутренних дел сделали запрос в национальную полицию и канцелярию администрации полиции о местонахождении Романа Касева.
Тема: пересмотр решений о предоставлении гражданства.
Мое внимание привлекло дело Касева Романа, родился 18 мая 1914 г. в городе Вильно, зарегистрирован по следующему адресу: Ницца (департамент Альп-Маритим), бульвар Карлонн, 7.
Прошу сообщить мне все сведения о данном лице, которыми вы располагаете, в частности, адрес, по которому он проживает в настоящее время.
28 июня того же года имя Ромена Касева в последний раз фигурирует в центральной картотеке национальной полиции в числе десяти евреев, находящихся в розыске{254}.
Мина не могла оставаться управляющей пансиона «Мермон», потому что евреям отныне было запрещено иметь свое дело, а на все их имущество накладывался секвестр. У нее не было денег на инсулин, она вынуждена была жить в своем доме на птичьих правах, как в гостинице{255}, так как собственница пансиона Людмила Едвабурк передала управление им другому человеку. Все эти обстоятельства подтверждает письмо госпожи Едвабурк, написанное на русском языке и пересланное Мине через Португалию. По-видимому, роль посредника или даже руководителя в этой критической ситуации играл Александр Павлович, возможно, муж Дины, который не был евреем{256}.
Между 4 и 8 июня 1940 года фронт Вейгана на Сомме был прорван, и немцы двинулись вперед по всем направлениям. После поражения правительство Виши покинуло Париж, и 14 июня совет министров собрался на заседание в Бордо, куда было эвакуировано летное училище Авора. Немцы, подписав с Петеном 22 июня в Ретонде договор о перемирии, присоединили к своей территории Эльзас и Лотарингию, северные департаменты передали под управление германского командования в Брюсселе, а то, что оставалось во Франции, было поделено на две демаркационные линии. В неоккупированной («свободной») зоне, а именно Виши, маршал Петен установил новый режим — так называемое французское государство.
Гари не мог смириться с мыслью, что Франция выходит из борьбы и власть в лице маршала Петена начинает сотрудничать с фашистской Германией. Называя себя неисправимым оптимистом, он признавал, что даже в эти мрачные дни не переставал верить в свою страну и не слишком удивился, когда в обстановке всеобщего хаоса и безволия вдруг раздался голос еще мало кому известного генерала Шарля де Голля, которого отныне французские коллаборационисты будут считать предателем.
Де Голль участвовал в работе Центра высшей общевойсковой подготовки. В 1938 году по заказу маршала Петена он написал книгу «Франция и ее армия». Но если в книге «На пути к профессиональной армии» (1934 год) де Голль выступал за создание профессиональной армии численностью в 100 тысяч человек и состоящей из шести мотострелковых и танковых дивизий, то в последнем своем труде он писал, что Франция уже не в состоянии вести оборону, потому что не обладает в отличие от Германии механизированными наземными и воздушными войсками. Германия еще до 1937 года создала Железную дивизию, кроме того, располагала танками и самолетами-бомбардировщиками, а для Франции время уже было упущено. Меморандум де Голля Петен воспринял со скептицизмом и раздражением. Когда генерал Гамлен доверил де Голлю командование четвертой бронетанковой дивизией, тот поделился с ним своими опасениями. Гамлен ответил, что они не имеют под собой оснований{257}.
Шестнадцатого июня 1940 года де Голль поднялся на борт эскадренного миноносца «Милан», который пришвартовался в Плимуте. Ранним утром он был в Лондоне и остановился в гостинице «Гайд-парк». Днем его принял Уинстон Черчилль. Вечером следующего дня он вернулся в Бордо на самолете, предоставленном в его распоряжение британским правительством. В аэропорту он узнал, что премьер-министр Поль Рейно подал в отставку, а президент Лебрен поручил Петену сформировать новое правительство. Обсудив сложившуюся ситуацию теперь уже с бывшим премьер-министром Пьером Рейно, де Голль в тяжелом настроении глубокой ночью нанес визит послу Великобритании во Франции сэру Рональду Кэмпбеллу и сообщил, что намерен ехать в Лондон. По распоряжению Рейно де Голлю передали 100 тысяч франков из тайных фондов, и утром 17 июня он вылетел в Лондон вместе с генералом Спирсом и лейтенантом де Курселем на борту того же самолета. Около полудня самолет приземлился в лондонском аэропорту.
После обеда де Голль вновь встретился с Уинстоном Черчиллем, изложил ему свои намерения, и тот незамедлительно предоставил в его распоряжение эфир радиостанции ВВС. Они решили, что следует обратиться с воззванием к французам, как только Петен попросит о перемирии. На следующий день в 18 часов по ВВС прозвучала знаменитая речь Шарля де Голля. Впоследствии де Голлю и Курселю стало известно, что декретом от 27 июля 1940 года, подписанным маршалом Петеном и Пьером Лавалем, они приговорены во Франции к смертной казни за дезертирство и организацию партизанского движения.
Гари решил лететь в Великобританию со своими тремя товарищами, тоже сержантами. Они были молоды, еще не успели побывать на поле боя и, как и он, не желали смириться с поражением. Кроме того, Гари был евреем, а потому ему следовало как можно скорее покинуть Францию, где воцарилось вишистское правительство, а иммигранты-евреи уже были заключены в концентрационные лагеря. Если в 1945 году мир был шокирован, узнав о существовании лагерей смерти, то в Германии начиная с 1934 года ни для кого не являлось секретом, что местные евреи стали жертвой расистских нюрнбергских законов. Страна пережила «хрустальную ночь» — ночь погромов, а противников нацизма и евреев заключали в концлагерь в Дахау. Садясь в самолет, Гари со слезами на глазах думал о матери, старой больной еврейской женщине, которая теперь осталась совсем без средств к существованию…
Один из его товарищей провел в небе в общей сложности триста часов. Когда все заняли места для пробного полета, к самолету на велосипеде подъехал человек и сообщил, что Гари просят срочно подойти к телефону. Ромен сказал друзьям, чтобы испытательный полет проводили без него, сел на велосипед и поехал. Звонила Мина, которая среди военной неразберихи сумела наконец найти сына. Это был последний разговор Ромена с матерью…
Самолет
На телефонной станции в Мериньяке Ромен встретил сержанта Дюфура, выражение лица и поведение которого отличались одновременно развязностью и возмущением, — вероятно, прототип Мореля из «Корней неба».
Потом Гари долго бродил по базе в поисках самолета, чтобы улететь в Англию, но многие пилоты, стоило ему заговорить об этом, грубо отказывали. Трое из них даже пригрозили заявить на Гари, разбили ему нос и губу и вылили на голову банку пива.
Те, кто сочувственно относился к Гари, отвечали, что Франция продолжит войну в Северной Африке под командованием генерала Ногеса и лететь нужно в Марокко, а не в Великобританию. Но автоцистерна с горючим надежно охранялась сенегальскими солдатами.
Описывая это событие в «Обещании на рассвете», Ромен Гари изображает себя
Вряд ли можно утверждать, что Мина Касев наказала сыну воевать в Англии после поражения Франции. Но Гари вообразил себе, что именно это и было. Возможно, он полагал, что может достойно почтить память матери, только несколько «подправив» действительность. Так создаются легенды. Тем не менее сохранилось недатированное письмо Мины к Ромену, которое раскрывает ее отношение к происходящему:
Благословляю тебя и клянусь, что ты меня не опечалил, не огорчил своим отъездом. Да ты никогда
меня не огорчал, наоборот, только радовал.
Будь тверд и мужествен.
«Будь тверд и мужествен» — цитата из Библии, смысл которой в том, что Бог помогает лишь тем, кто хранит верность Закону. Этот завет Бога — «рак хазак ве-эмац» — передает Моисей, умирающий в двух шагах от Земли обетованной, Иисусу Навину, назначая его своим преемником{259}.
Будьте тверды и мужественны, не бойтесь, не ужасайтесь и не страшитесь, ибо Господь Бог твой сам пойдет с тобою и не отступит от тебя и не оставит тебя{260}.
Гари был согласен с мнением тех, кто полагал, что война продолжится в Северной Африке. Получив приказ лететь в Мекнес (Марокко), он немедленно отправился из Мериньяка в Саланку, где был уже вечером. Но выяснил, что торопился зря: в любом случае взлет запретили. Предыдущие приказы были отменены новым начальством, которое держало под контролем все полеты в направлении африканского континента. Двадцатого июня 1940 года на восходе Гари, по-прежнему убежденный, что действует по могущественной воле Мины и полный решимости защищать Францию, хотя она и не признала его своим гражданином, вместе с младшим офицером Делаво поднялись в воздух на борту
Гари и Делаво взяли с собой две шины, которые можно использовать в качестве спасательных кругов в море, но дул попутный ветер, и друзья посадили машину на авиабазу Белого дома в Алжире. Через Оран и Фес добравшись до авиационного училища, которое было эвакуировано в Мекнес, они узнали, что французские власти в Северной Африке дали согласие на перемирие, поэтому полеты были запрещены.
Двадцатого июня 1940 года младший лейтенант Бернар Крузо, проходивший в училище стажировку, долго беседовал со своим командиром, который пытался убедить его не реагировать на обращение генерала де Голля, говоря, что Петен и Вейган не могут быть предателями и заслуживают доверия.
Бродя по старой части Мекнеса, Ромен познакомился в питейном заведении с польской официанткой и провел с нею ночь. С юмором вспоминая эту мимолетную встречу, он дважды написал фразу, повторенную через пятнадцать лет под пером Эмиля Ажара:
После этого Гари и один его товарищ отправились в Фес, пытаясь достать поддельное удостоверение консула Великобритании. Подобное мероприятие было очень опасным: его предъявителя в любой момент могли задержать, а потом судить военным трибуналом как дезертира или приговорить к смертной казни, но затея не увенчалась успехом. Тогда Ромен решил похитить самолет и попасть на Гибралтар, британскую территорию. Но и эта попытка завершилась бесславно: убегая от жандармов, он еле успел заскочить в проходивший мимо автобус. Ему нужно было попасть в Касабланку и скрываться там, ожидая судна в Англию. Не сомневаясь, что его будут искать военные патрули, он сошел с автобуса в особом районе Мекнеса — «бурсбире», окруженном укрепленным ограждением, где в публичных домах трудились тысячи проституток, и смешался с толпой военных. Ромен бесцельно бродил по улицам, прислушиваясь к звучащему в нем голосу матери.
Никогда ее присутствие не было для меня настолько реальным… Мать пользовалась моим крайним нервным истощением и подавленностью, чтобы занять всё свободное место… Признаюсь, я пытался вырваться из-под ее подавляющего присутствия, сбежать от нее в шумный, пестрый мир Медины{261}.
Нарушая устав, согласно которому военнослужащие не имели права оставаться в доме терпимости на ночь, Гари провел двое суток в притоне мамаши Зубиды — она разрешила ему «переночевать». Чтобы не вызывать подозрений и скрыть свой страх перед венерическими болезнями, он изображал ненасытного самца.
Можно представить, с каким тяжелым чувствам мы с матерью смотрели друг на друга. У меня вырвался жест покорности: у меня нет выбора, так что снова, правда, совершенно неожиданно, — будь что будет, я постараюсь сделать всё, что в моих силах. И, собравшись с духам, нырнул с головой в омут{262}.
К счастью, командир эскадрильи подполковник Амель не стал объявлять Гари в розыск ни как дезертира, ни тем более как вора, и преследования полиции прекратились. Гари вернулся в лагерь. Во всей этой суматохе он потерял кожаную куртку, которой очень дорожил. 5 июля 1940 года{263} Гари, хорошо выспавшись и приняв душ, снова сел на автобус до Касабланки. Там на площади Франции он встретил двух курсантов военного училища в Мекнесе — Жана Форсанса и Далиго, которые тоже пытались вырваться из Марокко в Англию. Есть две версии этого эпизода: одна из них изложена Роменом Гари в «Обещании на рассвете», вторая, куда прозаичнее, принадлежит Жану Форсансу{264}:
Далиго познакомился с курсантом Касевым, которого еще называли Роменом Гари. Касев владел польским и русским языками и благодаря этому выяснил, что переправка польских войск из Касабланки завершается на следующий день вечером.
Мы, мечтавшие продолжить борьбу, решили ехать в Касабланку, не думая о том, что может нас ждать 8 случае неблагополучного исхода дела. А риск был очень серьезный — только в 1962 году, выходя на пенсию, я увидел, что в моем деле лежала карточка дезертира. В Касабланке мы полдня проискали поляков, но, поняв, что всё бесполезно, решили вкусно поужинать и хорошо выпить в кафе «Рен Педок».
Выходя из «Рен Педок», мы столкнулись с большой группой польских пилотов в такой же форме, как и наша. Гари заговорил с ними по-польски и старался расположить их к себе, что оказалось не так уж трудно, учитывая, что те были пьяны. В темноте они долго не могли найти свое судно. Наконец им это удается, но с берега к нему вела только доска, а проход охранялся двумя французскими часовыми. Мы пробежали по этой доске и тут же затерялись на темной нижней палубе. Спотыкаясь о спящих, нашли себе место и уснули.
Назавтра мы были в море и увидели, что судно действительно предназначалось для перевозки польских летчиков. Вода и пища гарантировались, но туалетов, а тем более душа не было. Все отходы можно было сбрасывать в море.
На следующее утро судно уже стояло на якоре в Гибралтаре.
Оказалось, что английская эскадра, которая только что разбила французский флот при Мерс-эль-Кабире, стояла в открытом море: и
Тридцатого июня из Касабланки на Гибралтар вылетели два «Гленн-Мартина». Один из них благополучно приземлился в месте назначения, а другой сбила испанская ПВО, поскольку он случайно нарушил границу территориальных вод Испании.
Что же делать? — задумались беглецы, к которым успели присоединиться еще двое — Вайнштейн и Букийяр, прославившийся в битве за Англию. Пятого июля они решили продолжать путь в Англию{265} и сели на судно «Дель Пиас», груженное провизией, которое попутно возвращало на родину бесконвойных польских солдат. На борту наши друзья встретили других «дезертиров» из Франции: Шату, Жанти, Лустро, Мильски-Латура, Рабиновича, Шарнака, Стона и братьев Ланже. Гари пишет в «Обещании на рассвете» в память о Букийяре, павшем после своей шестой победы: «Его именем не названа ни одна улица в Париже, но для меня все улицы Франции носят его имя».
Их путь лежал по бурному морю и длился семнадцать дней. Судно едва уцелело во время воздушной атаки немцев. 22 июля оно по устью реки Клайд вошло в порт Гринок. Французам было непросто отделаться от своих польских товарищей по несчастью.
Англичане отправили Гари и его товарищей в Глазго, оттуда они должны были добираться до Лондона, где некто генерал де Голль — тогда это имя им ни о чем не говорило — собирал под свое знамя французов, отказавшихся сдаться врагу. На платформе Гари и его друзей встретили солдаты, которые отвели их в «Олимпия-Холл» — когда-то большой магазин, а теперь место встречи примкнувших к «Свободной Франции» солдат. Там царил полнейший хаос. Поддержать добровольцев приходили девушки из аристократических английских семей, одетые в военную форму. Гари не знал по-английски ни слова, но решил сыграть в шахматы с очень красивой англичанкой, которая в итоге поставила ему мат.
Затем их проводили в гостиницу «Сент-Стивен Хаус», где в июне 1940 года ненадолго останавливался Шарль де Голль. Он поселился в скромном гостиничном номере на берегу Темзы. Соглашения с Уинстоном Черчиллем позволили ему вскоре перебраться в более комфортабельное, а главное, более удобное жилище — в особняк в Карлтон-Гарденз. Генерал был слишком занят, чтобы принимать у себя простых солдат. В 1958 году в очерке «Человек, который был одинок, чтобы спасти Францию»{266} Гари писал:
Де Голль не мог позволить себе предстать в глазах окружающих обычным человеком — ему нужно было стать легендой. Политическая задача, которую он поставил, казалась невыполнимой, и он сам признается в воспоминаниях, что не раз испытывал соблазн всё бросить. Разве его не лишили родины, не приговорили к смертной казни? Кто еще был на его стороне, кроме нескольких тысяч добровольцев?
По воспоминаниям полковника Суфле, в действительности некоторые из них сначала отказались служить под командованием де Голля: «Я не понимал, почему мы должны идти на службу к какому-то бригадному генералу»{267}.
Восьмого августа 1940 года сержант Роман Касев вступил в ряды ВВС «Свободной Франции» под номером 30349{268}.
Новобранцы были направлены на крупную авиабазу Королевских ВВС{269} в Сент-Этане, под Кардиффом (Уэльс). Здесь ничего не происходило, летали они очень редко. В Сент-Этане Гари познакомился с Марселем Буазо, который преподавал 470 добровольцам математику, самолетовождение и навыки бомбардировки.
Восьмого июля 1940 года де Голль, опасаясь, что все его 200 французских летчиков рассеются в рядах ВВС Великобритании, обратился к ним с речью, навсегда врезавшейся в память Гари:
Немцы потерпят поражение, ибо они, обладая современной военной техникой, по уровню сознания граничат с варварами, а время варваров прошло{270}.
Только благодаря отчаянному упорству генерала де Голля британский генеральный штаб принял новый принцип организации Королевских ВВС, основанный на включении в их состав специальных французских подразделений.
В июле и сентябре Роман Касев, 1 сентября 1940 года в Веллингтоне возведенный в звание адъютанта, участвовал в рядах Королевских ВВС в двух ночных бомбардировках над территорией Германии на самолете
Наряду с 74 своими товарищами Гари входил в летный состав первой эскадрильи бомбардировщиков TOE 5, «Топик», располагавшей восемью
Первая эскадрилья бомбардировщиков «Лотарингия» была официально сформирована 24 сентября 1941 года приказом генштаба ВВС «Свободной Франции» в Великобритании. Командующий ВВС генерал Вален решил присвоить всем боевым единицам «Свободной Франции» названия французских провинций{271}.
«Лотарингия» стала результатом слияния первой резервной (сформирована в декабре 1940 года) и второй (с марта 1941 года) эскадрилий бомбардировщиков.
Одиннадцатого ноября 1941 года генерал де Лармина представил подразделение маршалу авиации Теддеру, командующему Королевскими ВВС на Ближнем Востоке, который взял его под свое командование. «Лотарингия» входила в 270-ю часть (крыло), включавшую три британские эскадрильи.
В административном, техническом и оперативном плане «Лотарингия» зависела от ВВС Великобритании. В начале августа несколько десятков бойцов «Свободной Франции», в том числе и Гари, перевели ближе к Лондону, на базу в Одихэме, где нашлось немало женщин, неравнодушных к «экзотике» французской формы. Время, свободное от тренировочных полетов, новобранцы проводили у своих любовниц, в кафе, на теннисном корте или в кино.
Через несколько недель Гари и его товарищей перевели в Эндовер. Там в течение двух недель он постигал науку управления бомбардировщиком
Здесь Гари вместе с товарищами под командованием Жана Астье де Вийята готовился к боям в Африке. Ему выдали форму цвета хаки, шорты и колониальную каску. Перед отъездом предоставлялся четырехдневный отпуск в Лондоне. Там «свободные французы» ходили в рестораны «66 Гровнор-стрит Клаб», «Вэлс Клаб», «Веллингтон», а ужинали обычно в «Лакокий», где на рекламном плакате было написано, что ресторан не закроется, даже если в него попадет бомба, что в этот период усиленных ночных обстрелов было неудивительно. Шла «битва за Англию». Немцы, поняв, что им не удастся захватить Британские острова, пытались сломить население еженощными бомбежками. Лондон стоял в огне, доки были разрушены. Но чем больше бомбили, тем крепче становились англичане. Собирая обломки, помогая раненым и гася зажигательные бомбы ночью, утром они шли на работу мимо развалин магазинов и разбросанных по улице товаров. Но никому и в голову не приходило мародерничать, даже подобрать пачку сигарет: чувство гражданского долга было очень сильно. Требование использовать электроэнергию не более двух часов в сутки соблюдали все.
Встречая на улице военного во французской форме, англичане приветствовали его: «Да здравствует Франция!».
В «Обещании на рассвете» Гари рассказывает, как попал в женскую ловушку и стрелялся с польским солдатом в коридоре лондонской гостиницы. Об этом романтическом приключении ничего не говорится в его личном деле, и ни один из доживших до этого момента пилотов «Лотарингии» не помнит ни о чем подобном. Еще один выдуманный Гари случай, фигурирующий в романе «Ночь будет спокойной», произошел якобы в августе 1940 года. Возмущенный тем, что им не позволяют участвовать в боях до тех пор, пока не будут созданы специальные французские подразделения, он вместе с товарищами решил убить майора Шенвье, которого они считали ответственным за эту ситуацию. Приехав в Одихэм с инспекцией, Шенвье якобы согласился участвовать в тренировочном полете. Друзья сговорились разыграть неполадку двигателя, убить Шенвье и покинуть самолет, все объяснив тем, что, спасаясь, майор прыгнул с парашютом, который, увы, не раскрылся. По словам Гари, замысел не был приведен в исполнение: когда машина поднялась в воздух, Гари, на которого была возложена задача, передумал, едва увидев грязные босые ноги жертвы. В 1969 году эта история появилась на страницах журнала «Лайф»{274} с дополнительными подробностями: теперь Гари утверждал, что едва не попал под военный трибунал «за покушение на командующего одной из эскадрилий наших военно-воздушных сил».
Конечно, в деле Романа Касева нет ни слова об этом инциденте.
Боевая эскадрилья «Топик» стала первым подразделением, которое в 1940 году возобновило борьбу. Холодным утром 18 октября Гари сел в Глазго на борт теплохода «Эрандел Касл» водоизмещением в 17 000 тонн, принадлежавшего компании «Элдер Демпстер». Здесь, помимо личного состава эскадрильи, находились гражданские лица и пятьдесят шесть женщин, также вступивших в ряды вооруженных сил. На выходе из устья реки Клайд мимо судна пронеслась торпеда, но, к счастью, его не задела.
Гари плыл вторым классом. Теплоход сделал остановку в Гриноке, а на следующий день был уже в открытом море. Предстояли одиннадцать дней плавания по водам, в которых кишели немецкие подлодки. Несколько человек на борту носили аристократические фамилии: младший лейтенант Клод де Лярош, лейтенанты Ги и Морис дю Буарувре, капитан Астье де Вийят, лейтенант Пьер Тассен де Сен-Перез, лейтенант де Ламезаннев. Возможно, именно это обстоятельство побудило и Ромена Касева прибавить частичку «де» к своей фамилии. В Банги, куда они прибыли 15 февраля 1941 года, он вновь изменит имя, взяв псевдоним Гари де Касев.
В эскадрилье «Лотарингия» находили отражение самые разные взгляды на общество и политику. Здесь сошлись коммунисты, социалисты, монархисты. Юдофобские настроения присутствовали, но многих евреев-добровольцев, среди которых Жозеф Кессель, Бернар Строен, Пьер Луи Дрейфус, Пьер Мендес-Франс, Уолтер Левино, Бернар Берко, Жан-Клод Фишов, Ромен Касев, охотно принимали в ряды «Свободной Франции», и для остальных эта тема была постоянным поводом для юмора.
«Антисемитизм присутствовал только в виде шуток. Мы были участниками „Свободной Франции“, это было нашей единственной верой», — вспоминает Робер Бимон.
Уолтер Левино, также служивший в ВВС «Свободной Франции», пишет в своей автобиографической книге
Что это было — застенчивость, стыд, подозрительность? Мы никогда не говорили, что мы евреи. Известно, что французская армия традиционно отличалась антисемитизмом; не избегла этого и «Свободная Франция». В то время как вовсю шла борьба с нацизмом, в Лондоне, в кругах, близких к де Голлю, генеральный штаб по-прежнему называли «гетто», ведь там, по расхожему мнению, отсиживались одни евреи, укрывавшиеся от военной службы. К своему стыду, я, как и мои друзья-гои, тоже всегда говорил вместо «генштаб» «гетто» и не видел в том ничего предосудительного{275}.
Личный состав боевой эскадрильи «Топик» был очень разнородным: мужчины от восемнадцати до сорока пяти лет представляли все слои общества: инженеры, учителя, директора заводов, почтовые служащие, механики, чиновники. И если на земле четко соблюдалась субординация, то в воздухе пилотов эскадрильи связывал дух товарищества и братства.
В 1943 году по «Радио Париж» об участниках «Свободной Франции» говорили как о «сборище шпаны, растленных евреев, наемников, жаждущих платы и почестей». Поль Моран сожалел, что Шарля де Голля «окружают коммунисты и евреи»{276}, да и сам де Голль в 1940 году признал: «За меня выступают одни „понаехавшие“»…
Судно с французами сопровождали четыре эскадренных миноносца: эта мера была принята потому, что в последние дни немцы потопили несколько кораблей. Центром жизни на борту были девушки в форме, которые в затемненное время соглашались на романтические прогулки по палубе. По мере приближения к тропикам солдатам в колониальной форме становилось так жарко, что в середине дня они либо спали, либо ныряли в бассейн.
Когда темнело, Гари уединялся и думал о матери, у которой был рак желудка, жила на инсулине и при этом в любой момент могла быть арестована и депортирована во французский концлагерь. Желая доказать, что надежды, которые она на него возлагала, не были напрасны, он начал сочинять, но не отчет о боевых подвигах, а фрагменты эпопеи о польском Сопротивлении, действие которой разворачивалось в литовских лесах.
Ромен Гари поразил читателей «Цветов дня» историей с письмами, которые его мать якобы написала, когда уже знала, что обречена, и поручила подруге из Швейцарии регулярно отправлять их сыну после своей смерти. Ухаживавшие за ней Сюзанна и Сильвия Ажид действительно видели, как Мина, лежа в кровати, размашисто и неровно пишет карандашом послания Ромену в маленьких блокнотиках и хранит их в тумбочке. Она не сомневалась, что ее сын вернется с войны невредимым и станет великим человеком. Но история, по словам Сюзанны, была совершенно иная: наоборот, это Ромен заранее написал сотни недатированных писем на случай, если его убьют. О своей художественной выдумке он со смехом говорил так
Как и романтик Мартин, герой книги, Гари искал себя. Он тоже дезертировал из французской армии и преодолел множество опасных препятствий, до того как примкнул к движению генерала де Голля и был готов встретить смерть лицом к лицу.
Самоотверженность Гари объяснялась омерзением, которое вызывало в нем крушение Франции. В «Цветах дня» он напишет:
Если бы не война, во Франции он наверняка жил бы тихо-мирно: праздновал бы День взятия Бастилии, призывал к соблюдению прав человека на собраниях Общества взаимопомощи. Июнь 1940 года сделал его ничтожеством, но он еще за что-то цеплялся, он надеялся, что всё ограничится танками. Желтая звезда, комиссариат по делам евреев и облава на зимнем велодроме, проведенная полицейскими во французской форме, его доконали. Это было вполне естественно. Он начал свое знакомство с Францией по книгам и долгое время только слышал ее издалека, как зов рожка в глубине леса. Даже получив французское гражданство, даже живя в Париже, он продолжал его слышать. Но звук внезапно оборвался. Он уже ничего не понимал. Он всматривался в лица настоящих, коренных французов, но и они, казалось, тоже перестали что-либо воспринимать.
Долго петляя по Атлантике и скрываясь от немецких подлодок и бомбардировщиков, судно с французами прибыло во Фритаун, столицу Сьерра-Леоне. В порту Такоради[23] началась высадка. Здесь находилась крупная военная база англичан с подразделениями для сборки и технического обслуживания самолетов.
Гари, весь в белом, ступил на землю Африки, которая пятнадцать лет спустя вдохновит его на написание «Корней неба». Офицерский состав расселили в бывшей итальянской гостинице «Бонанца», обедали в «Икойи Клубе» всего за фунт стерлингов.
Первого ноября французов отвезли в довольно комфортабельном вагоне с затемненными стеклами в Катерули, где повсюду росли пальмы, а вдалеке виднелись высокие голые, каменистые холмы на берегу Гвинейского залива.
После воззвания генерала де Голля 18 июня власти Чада, Камеруна, Конго и Убанги примкнули к движению Сопротивления, тогда как Западная Африка отказывалась к нему присоединяться. Чад, Убанги-Шари[24], Среднее Конго[25], Камерун под управлением Леклерка, Лармина и Феликса Эбуэ стали первыми свободными французскими территориями.
Настоящая военная жизнь началась 11 ноября 1940 года с торжественного построения в Апапе[26]. Казармой с походными кроватями стал большой цех. Младший лейтенант Робер-Анри Бимон, бывший студент Версальского летного училища, писал в своем дневнике: «Аборигены ходят полностью обнаженными — только три листочка спереди и еще несколько сзади. Не слишком заманчиво». Затем всё подразделение было переведено в Букуру, 15 км от Апапы, где младший офицерский состав, к которому принадлежал и Гари де Касев, разместились в бунгало, а старшие офицеры — на двух виллах. Бимон, заведовавший интендантской службой, ходил на рынок за цыплятами стоимостью три пенса (1,25 франка) за штуку и пополнял запасы истощившейся провизии.
Пятнадцатого декабря 1940 года французы прибыли в Майдугури, где на тот момент находилось лишь несколько европейцев. Солдат поселили в только что отстроенных просторных казармах, форма состояла из каски, рубашки и шорт, а аэропорт располагался в шести километрах от города. Приехавшие до них механики уже успели смонтировать по приказу подполковника де Мармье, причем без всякой инструкции,
Экипаж
Полеты были очень тяжелыми: в первые дни несколько человек погибли. Механики работали и днем и ночью, порой не было запчастей, и их снимали с разбитых самолетов. Летчики отправлялись на задание без парашюта и спасательного оборудования, с ними отсутствовала всякая связь, а карты, которыми они пользовались, были весьма приблизительными. Самолеты Гари разбились еще на тренировочных полетах, и ему не грозило получить ранение. Экипажей было больше, чем машин. Поэтому он, как и его товарищи, большую часть времени бездельничал и разъезжал верхом в одиночестве по саванне.
На Рождество для поднятия боевого духа устроили вечер. Пели песни, читали стихи под аккордеон, а после антракта вниманию зрителей предложили скетчи. Под руководством унтер-офицера Дидье даже была поставлена музыкальная интермедия. Меню по военным временам впечатляло: тушеная говядина с овощами, жареная индейка, печеная картошка, капуста, морковь, шпинат, пудинг, десерт, кофе, алкогольные напитки. Кроме того, офицерскому составу полагались фасоль, грейпфруты, сыр и печенье. Многие добровольцы, которые из-за нехватки вооружения и запчастей были вынуждены сидеть на месте, задавались вопросом, что они здесь делают, когда их родители, возможно, умирают с голоду.
В январе 1941 года капитан Жан Астье де Вийят принял командование резервной группой бомбардировщиков № 1, в которую входили эскадрилья
В «Обещании на рассвете» Гари рассказывает, как однажды, маясь в Майдугури бездельем, он добился, чтобы ему поручили сопровождать самолеты, летевшие в Египет.
После сражения под Куфрой три
Гари вместе с несколькими товарищами: Робером Бимоном, Полем-Жаном Рокером, лейтенантом Гирлеманном, младшим лейтенантом Бекаром, лейтенантом Грийе и лейтенантом де Старгембергом, бывшим вице-канцлером Австрии, покинувшим страну после аншлюса, был направлен в Банги{279} для воздушной защиты
27 апреля 1941 года генерал де Голль прибыл в Банги на торжественное построение. Гари де Касев, который только за три дня до того стал младшим лейтенантом, с помощью трех местных девушек организовал вечер, сбор с которого должен был пойти в клуб «Банги Рок». Был приглашен и Шарль де Голль.
Спектакль «Надежда, 4° 5’ северной широты» состоял из шести картин. Единственным автором и исполнителем спектакля, «весьма напыщенного», по словам Робера Бимона, был Ромен Гари де Касев. Картины сменяли друг друга («Военные корреспонденты», «Выкуп», «Во мраке», «Пиршество воров», «Старинный замок», «Это было во Франции»), и Гари вдруг заметил, что зрители, как и Шарль де Голль, встречают спектакль ледяным равнодушием{280}. Дурное предзнаменование! Впоследствии Ромен Гари не раз пытался покорить сцену как драматург, но, к его большому сожалению, ему это так и не удалось.
Почта между Европой и Африкой работала плохо. В лучшем случае письмо адресату доставлялось через несколько месяцев. Однажды Гари получил письмо от Рене Ажида: Мина Овчинская 16 февраля 1941 года скончалась от рака желудка. Рене сообщил, что мать Гари повторно положили в клинику «Сент-Антуан» на улице Обер, где Ромен в последний раз видел ее перед отъездом из Франции. Ей сделали операцию, но это не помогло. Незадолго до смерти Мина написала отчаянное послание некой Надежде, о которой ничего не известно:
Надежда! Мне тяжело! Я больше так не могу! Приезжай!
Спаси меня, милая моя! Я больше не могу так! Подохну как собака, нос в дерьме и душа не на месте (зачеркнуто) в дерьме. Забери меня с собой, милая моя{281}.
Сильвия и Сюзанна были с ней до конца. Александр Ажид оплатил пребывание в клинике и похороны Мины. В последний путь Мину Овчинскую провожали пятеро: Белла и Эльяс Овчинские, их дочь Дина, Сильвия и Сюзанна Ажид{282}.
Утром 30 июля французы получили приказ ехать в Хартум, откуда английские войска должны были вступить в захваченную итальянцами Абиссинию. Для выполнения приказа не предпринималось никаких мер. Младший лейтенант Бимон приказал своим десятерым подчиненным: «Выкручивайтесь как хотите. Каждый возьмет ящик с провизией на неделю и отвечает сам за себя».
Бимон и Касев, приписанные к первой боевой эскадрилье, называвшейся теперь
Из одиннадцати дней пути три они ехали по трассе Банги — Фор-Аршамбо и в результате превратились в форменных бродяг, неделю плыли на вельботе вверх по реке Шари, что течет по пескам и впадает в озеро Чад. С собой у Гари были только яблочные консервы — взять простой воды и хлеба он даже не подумал. Пришлось Бимону делиться. Им нужно было пересечь пустыню и экваториальные джунгли.
Ящики с консервами, хинином, запасы питьевой воды перевозились из Банги в Форт-Лами грузовым транспортом по трассе длиной в 1500 километров, проложенной по берегу озера Чад. Склад с провизией, горючим и ремонтные мастерские располагались на базе в Коро-Торо, где было сорок градусов. Чтобы попасть в Форт-Лами, путешественникам предстояло пересечь пустыню Джураб, представляющую собой зыбучие пески, в которых увязали грузовики.
Бимон охотился на антилоп, крокодилов, бегемотов, уток и цесарок. Это станет его лучшим воспоминанием об Африке. Гари же, напротив, кипел от возмущения и не мог смотреть, как безжалостно убивают животных.
На полпути кончилась чистая вода, пить пришлось из реки — и они заразились брюшным тифом. Бимон был привит от тифа и легко перенес болезнь. Гари из-за аллергии{283} прививку не сделал. По воспоминаниям врача эскадрильи, румынского еврея Бернара Берко, который, смешно коверкая французские слова, перед прививкой непременно спрашивал: «Уколоть тебя или не надо?», прививка была очень болезненной. После нее Берко приходилось выталкивать пациентов во двор, чтобы они не упали без сознания у него в кабинете.
В Форт-Лами Гари познакомился с охотниками, которые похвалялись убийством газелей, антилоп и слонов, некоторые из них хвастались охотой на ланей и буйволов. Глубокое возмущение Гари впоследствии выплеснется в роман «Корни неба», где эти впечатления станут основой сюжета.
Форт-Лами находился в настоящей пустыне. Там не было ни дорог, ни улиц, ни электричества, ни водопровода. «Вместо душа мы пользовались ведром, к которому была приспособлена сетка от лейки. Наш бой по утрам наполнял большую оплетенную бутыль водой и выставлял ее на весь день на солнце, а потом переливал нагревшуюся воду в ведро»{284}, — вспоминает Робер Бимон.
В «Обещании на рассвете» Ромен Гари рассказывает, как однажды во время бреющего полета над стадом слонов «Люсьоль», на котором он был пассажиром, задел за спину одного из животных:
отчего погиб и слон, и пилот. Пока я выбирался из-под обломков «Люсьоля», егерь изрядно отходил меня прикладом ружья; едва не убил, но его отповедь «вы не имеете права так обращаться с живым существом» еще долго звучала у меня в голове. За этот подвиг я удостоился двух недель гауптвахты…
Пилотам случалось вести самолет на бреющем полете, но Робер Бимон, который все это время был рядом с Гари, такого эпизода не помнит. Как не помнит он и истории с юной африканкой, больной проказой, на которой Гари якобы женился.
По словам подполковника Жана-Мари Пуликена, Гари, к большому удивлению своих товарищей, действительно был влюблен в молодую африканскую девушку и жил с ней в Форт-Лами. Но никто никогда не слышал, чтобы она была прокаженной.
Гари был недоволен собой. Однажды он подбрил волосы на два сантиметра, посчитав, как он объяснил Робберу Бимону, что у него недостаточно высокий лоб. Весь тот год, что они жили бок о бок, Гари никогда на рассказывал Бимону о своей семье. Большую часть времени он молчал, а на вопросы товарищей отвечал весьма уклончиво.
Летом Гари и Бимон воспользовались «самолетостопом»: британский
Добравшись на небольшом судне по Нилу до Асуана, путешественники еще нашли время осмотреть храм на острове Филе. В Асуане они сели на поезд до Каира и на следующий день перебрались через Суэцкий канал у Эль-Кантары, в то время как там вовсю кружили германские бомбардировщики. Так Гари и Бимон попали в Палестину, в то время являвшуюся подмандатной территорией Великобритании; далее их путь лежал в Тель-Авив, в потом — в Хайфу, где они провели целый день. После Хайфы они всю ночь тряслись в электричке, следовавшей по Иорданской долине, по плато Гауран, у горы Друзе, а 15 августа были уже в Дамаске. Независимость Сирии, объявленная в 1941 году генералом Катру, гарантировалась Великобританией после того, как войска «Свободной Франции» разгромили средиземноморский флот вишистского правительства.
После перемирия в Сен-Жан-д’Акр старые самолеты отряда «Лотарингия» были списаны и теперь стояли в ангаре в Дамаске. Это было настоящее кладбище самолетов, где не имелось ни необходимого оборудования, ни квалифицированных специалистов, но полковник Лионель де Мармье тем не менее пытался ремонтировать поврежденные машины своими средствами.
Одиннадцатого декабря 1941 года Гари сразила опасная форма брюшного тифа. На протяжении двух недель у него была страшнейшая лихорадка, и он находился между жизнью и смертью: язык покрылся язвами, открылось кровотечение, начался бред. Еще несколько недель Гари пролежал без движения в инфекционном отделении городской больницы в полубессознательном состоянии. Лечившие его врачи, капитан Гюйон и майор Винь, не гарантировали, что он выживет. К счастью, через четыре месяца, в июне 1942 года, Ромен пошел на поправку. Сначала его навестил в дамасской больнице Робер Бимон, а потом на несколько недель Гари отправили для восстановления сил в «Уинтер Палас» в Луксоре.
За время болезни Гари группа «Лотарингия» была переведена на базу Райяк, недалеко от Дамаска. Подразделение ВВС «Свободной Франции» получило от британских ВВС новые
Пройдя медицинское обследование, Гари был признан здоровым и 9 февраля 1942 года получил приказ явиться на авиабазу в Райяке, где был назначен инструктором летчиков-наблюдателей. В гостинице «Хадри» он поселился вместе с Морисом Патюро и очень с ним подружился. Морису Патюро довелось слушать «Европейское воспитание» из уст писателя по первому рукописному варианту.
В Райяке не происходило ничего примечательного. Генерал Катру наградил аксельбантом всех пилотов эскадрильи «Лотарингия». Не хватало горючего, почти все летали на старых самолетах, и вплоть до 1942 года «Лотарингия» пребывала в бездействии.
Девятнадцатого июня 1942 года приказом майора Корнильона-Молинье Гари был временно переведен в Бейрут, в генштаб ВВС «Свободной Франции» в Западном Средиземноморье, а в сентябре 1942 года майор же представил его к повышению. Но генерал Вален по неизвестной причине выступил против, и Гари де Касев получил звание лейтенанта лишь в конце года — 15 декабря.
Двенадцатого августа 1942 года Гари де Касев был переведен во вторую эскадрилью береговой охраны «Нанси» в Райяке, базу второстепенного значения, предназначенную для технического обслуживания самолетов. Гари был присвоен номер 20{285}. Эскадрилья только что получила четыре новых
В феврале 1980 года, за несколько месяцев до самоубийства, по поручению Мишель Мишель, хранительницы музея ордена Освобождения, Гари составил короткое предисловие к каталогу экспозиции «Сопротивление, депортация и освобождение под выстрелами». В нем он рассказал о рукописях, которые нашли после войны рядом с газовыми камерами:
В Освенциме или Треблинке нет надписей на стенах. Но теперь мы знаем, что даже в Освенциме, Бельзене и Треблинке писали — да, писали. На обрывках материи, на картоне, на туалетной бумаге, и авторы были обречены на смерть. «Литературе» редко свойственна подлинная значимость, если она не написана на языке страдания. А здесь писали те, кого скоро уничтожат.
В конце предисловия Гари от руки приписал фразу, которую Мишель Мишель предложила ему изменить:
В 1942 году в Средиземном море я не сумел потопить итальянскую подлодку. Может быть, этим я спас песню, стихотворение или любовное письмо. Дожив до зрелости, я понимаю, что эта непотопленная подлодка — может быть, лучшее, что я сделал за всю жизнь.
Ромен Гари приведет это горькое заключение к более приличествующему «Товарищу освобождения» виду:
Возможно, под бомбами, которые я сбрасывал на Германию в 1940–1944 годах, погибли новый Рильке, новый Гете, новый Гельдерлин. Но если бы всё можно было переиграть, я поступил бы точно так же: ведь Гитлер заставил нас убивать. И даже самое благое дело никогда не бывает безвредным. Пусть же дьявольское сплетение человеческого и античеловеческого наконец распадется!{286}
В сентябре 1942 года, после шести месяцев охоты за вражескими подлодками, ближневосточный штаб ВВС весь личный состав эскадрильи «Лотарингия» перевел в Великобританию{287}.
Авиаторов направили в Порт-Саид, и 12 ноября 1942 года в Суэце они погрузились на «Ордунию» — жалкое, заполненное народом суденышко, которое вскоре окрестили «Ордура» (франц. «отбросы»).
На борту уже находились югославские солдаты, два генерала и двести итальянских заключенных, которые сели в Бербере (Сомали). Судно следовало рейсом Аден — Момбаса — Мадагаскар — Диего-Суарес — Таматаве, после чего на пять дней зашло в Дурбан, где высадились итальянцы. Следом за «Ордунией» шли два судна с боеприпасами. Стояла невыносимая жара, на палубах таял гудрон, но не было ни кондиционеров, ни пресной воды, чтобы помыться. По воспоминаниям Марселя Буазо, офицера эскадрильи «Эльзас», посреди всего этого хаоса сидел Ромен Гари, как и все, в одних трусах, и с постной миной писал «Европейское воспитание» в школьной тетрадке. Каждый вечер он читал Буазо сочиненное за день и интересовался его мнением. То же Ромен проделывал и с Берко{288}. Интересно, что каждый слушатель думал, что Гари поверяет свои первые литературные опыты только ему.
Бернар Берко эмигрировал во Францию, потому что здесь признавали румынские дипломы. Работая в Париже участковым врачом-гинекологом, он заведовал теперь санчастью «Лотарингии», лечил такие обычные болезни, как насморк, бронхит, ангина, желудочно-кишечные расстройства, а также делал несложные операции. Англичане были удивлены, увидев, что Берко ставит банки, — этот терапевтический метод еще не был известен за Ла-Маншем. Берко, в свою очередь, поражался тому, что гонорея, которую ему никак не удавалось вылечить традиционными способами, полностью проходила после короткого пребывания в английском госпитале. Тогда британские коллеги показали ему пронумерованные склянки с желтым порошком — пенициллином, даже название которого было в те годы военной тайной.
Берко за словом в карман не лез. Однажды между ним и полковником Корнильон-Молине, таким же любителем перченых шуток, произошел следующий диалог:
— Ну, эскулап вы наш, чем занимались в мирное время?
— Вы же знаете, я доктор медицины. Был врачом-терапевтом, специализировался на акушерстве и гинекологии.
— Поди ж ты, и как вас занесло к летчикам? Здесь-то вы что делаете?
— Да всё то же самое, господин полковник: лечу, когда дела — п…ец{289}.
На самом деле до Бернара Берко врачом эскадрильи был какой-то дантист.
Иногда Ромен немного рассказывал о своих отношениях с матерью, потом снова о матери, как будто за пределами круга, в котором жили они двое, вселенная была пуста и безжизненна. «Мрачный, глубоко циничный скептик», — характеризовал его Марсель Буазо.
Обогнув мыс Доброй Надежды, судно бросило якорь в Кейптауне, в Южной Африке. Семейных офицеров посадили на «Эмпресс оф Кэнада», большой лайнер водоизмещением в 20 тонн, который шел через Фритаун на Гибралтар ночью. В Гвинейском заливе, неподалеку от Фритауна, теплоход потопила итальянская подлодка.
Несмотря на темноту, некоторые смогли прыгнуть в спасательные шлюпки. Экипаж сбросил на воду несколько плотов. Расталкивая друг друга, люди торопились покинуть тонущее судно. В конце первой ночи завязалась драка: плоты были перегружены, два из них могли перевернуться, и итальянские заключенные вынули ножи. Многие в изнеможении падали с плота и тонули, их тела тут же пожирали акулы: так погиб на глазах у своей жены Сюзанны лейтенант Поль-Жан Рокер. Видя, что женщину уже некому защитить, несколько человек пытались утопить и ее, чтобы освободить место{290}.
Сюзанна Рокер после войны вышла замуж за Грегуара Салмановица и стала одной из самых близких и дорогих подруг Ромена Гари. Он познакомился с ней в Бейруте во время операций в Восточном Средиземноморье. «Как сейчас вижу его на табурете у стойки. Он не пил и невозмутимо молчал. Сидел совершенно неподвижно, не поворачивая головы ни вправо, ни влево»{291}.
Еще один конвойный корабль, на котором переправлялась эскадрилья «Лотарингия», был торпедирован у Дурбана.
Суда приплыли к берегам Гибралтара 25 декабря, но и здесь никак не могли зайти в порт. Шесть эскадренных миноносцев, один авианосец и девять транспортных судов присоединили к конвою. Оставшиеся в живых из эскадрильи «Лотарингия» прибыли в Глазго 31 декабря 1942 года — вся дорога заняла у них 68 дней. Одетые в шорты и рубашки с коротким рукавом люди оказались на улицах, покрытых толстым слоем снега. Их собрали на базе в Кэмберли, неподалеку от Сэндхерста, и на протяжении месяца они проходили курсы переподготовки. Всё пришлось начинать заново: перед ними стояла задача освоить пилотирование и применение в бою нового
Гари выучился на штурмана, в его функции входило давать указания пилоту на последнем этапе бомбардировки, чтобы он вел самолет с учетом отклонения от курса, вызванного воздействием ветра. Кроме того, именно штурман сбрасывает бомбы.
В Королевских ВВС состав каждого экипажа оставался неизменным. Вот почему, помимо индивидуальных занятий, предусматривались и групповые с целым экипажем. Кроме самолетовождения, курсантам преподавали английский язык, знакомили их с уставом ВВС Великобритании и проводили общефизическую подготовку.
Всякого, кто прибывал в Англию с намерением вступить в ряды ВВС «Свободной Франции» или Королевских ВВС, сначала с пристрастием допрашивали в
В апреле 1943 года переоснащенная эскадрилья «Лотарингия» была присоединена к Королевским ВВС и введена в состав второй тактической группы, находившейся под командованием маршала авиации Кэннингема (ранее он возглавлял тактическое подразделение в Ливии{294}) и дислоцировавшейся сначала в Вест-Рейнеме, а затем в Хартфордбридже{295} (графство Гэмпшир), на аэродроме в 60 км от Лондона, рядом с Кэмберли, где располагался пункт набора и подготовки бойцов «Свободной Франции»{296}.
Английское командование высоко оценивало ум и образованность Гари, его владение славянскими языками, познания в области права, но в центре подготовки летчиков-наблюдателей в Джерби (остров Мэн), где он в течение месяца проходил курсы повышения квалификации, инструкторы сочли его «недостаточно сведущим в области собственно авиации». По результатам итоговых испытаний инструктор Р. Роджерс вынес заключение, что курсант Гари де Касев достиг среднего уровня в ориентировании по картам и управлении оборудованием — часами, компасом с измерителем дрейфа.
The officer has made a very slow start, but has had additional instruction and has been brought up average standard. Will probably feel more at home in the French Squadron[29].
Гари не был отрекомендован на руководство боевой группой, но получил положительную оценку как бомбардировщик:
Двадцать второго июля, по окончании интенсивного курса, эскадрилья «Лотарингия» была готова к бою. Ее самолеты вылетали на боевое задание и днем и ночью, осуществляя бомбардировку как на большой, так и на малой высоте.
Непосредственно перед боем механики устанавливали на борту машин бомбы, а офицер разведки давал последние указания штурманам экипажей.
Шестого сентября 1943 года эскадрилья прибыла на базу в Хартфордбридже, где были спартанские условия жизни. Авиаторов разместили в «ниссанах» — полуцилиндрических бараках из шифера, поставленных прямо на земле и напоминавших огромные бочки, которые распилили пополам. В одной из таких «комнат» жил Гари вместе с Пьером-Луи Дрейфусом (военный псевдоним — Дельмас). Из мебели у них было лишь самое необходимое: две койки, небольшой стол, два кресла, стул и дымная печка, — но зато была ванная с горячей водой! Ночи напролет Ромен сидел за столом в летной куртке и ботинках, работая над книгой, в которой видел свое завещание.
Часам к четырем утра он брал велосипед и отправлялся в столовую погреться за чашкой чая в ожидании вылета.
Гари летал в составе отрядов из 12,24 и 36
В начале июня 1943 года личный состав эскадрильи перевели на машины
В апреле 1943 года командование «Лотарингией» было передано подполковнику Анри де Ранкуру, тогда как капитаны Шарбонно и Ив Эзанно назначались командующими эскадрильями «Мец» и «Нанси». На опасные задания французы вылетали всё чаще.
За час до вылета
Каждый член экипажа получал точную информацию о характере задания, курсе, типе атакуемого объекта, составе боевой группы. Особенно подробные и сложные указания получали штурманы. Завершал всё общий сбор, на котором пилот ведущего самолета сообщал о цели операции, ее тактическом и стратегическом значении, указывая, как следует действовать в аварийной ситуации, уточнял время вылета, начала бомбардировки, а также возвращения на базу. Офицер-метеоролог давал прогноз погоды. И наконец последнее требование — на случай плена вынуть из карманов всё, даже завалявшийся билет в кино или жетончик метро.
Во всю стену в штабе висели карты и таблицы, на которых отмечались указания по ведению бомбардировок, пароли и так называемые «цвета дня» — «цвета ракет, которые необходимо выпустить, заходя в воздушное пространство Великобритании». Эти «цвета дня» дадут название роману Гари, вышедшему в свет в 1952 году.
На аэродроме одни авиаторы, встав лицом к колесу машины, принимали меры, чтобы во время операции «не намочить со страху штаны», другие ежесекундно смотрели на часы, а члены экипажа занимали свои места и проверяли правильность работы приборов. За несколько минут до взлета, когда уже заводился мотор, штурман, стараясь не показывать, что боится — на борту
Самолеты парами выкатывались на взлетную полосу с интервалом в 15 метров. Пока машины не поднимались в воздух, членам экипажа трудно было дышать. Пилот сообщал, что взлет произведен и он убирает шасси. Самолеты группировались по шесть и строились в «боевой ящик». Ведущий брал курс на цель. На задании было запрещено разговаривать, чтобы не быть обнаруженными вражескими радиолокаторами, которые по другую сторону Ла-Манша день и ночь отслеживали воздушные маневры над Великобританией. Стоило кому-то нарушить запрет, как из рации рявкал диспетчер: «Заткнитесь! Чтоб вас!..»
Соединения
Наиболее опасными были операции, осуществлявшиеся на небольшой высоте. Самолет, летевший в десяти метрах от земли, становился удобной мишенью. Он сбрасывал бомбу, и остальные машины подлетали к этому месту всего лишь через несколько секунд после взрыва. Личный состав «Лотарингии» умел также ставить дымовую завесу на случай высадки в Нормандии. На борту в отсеке вместо бомб помещались огромные дымовые снаряды. Чтобы ядовитый черный дым распространился вокруг, требовалось лететь, почти касаясь брюхом волн. В D-Day («День Д») дымовая завеса простиралась от Котантена до западных предместий Кана.
Приближаясь к французскому берегу, пилоту приходилось маневрировать, чтобы не попасть под удар черно-оранжевых шаров зенитной артиллерии, вражеской противовоздушной обороны. Штурман сообщал, в скольких минутах находится цель. Наконец он объявлял: «Люк открыт», — и давал пилоту указание лететь прямо по курсу. По окончании бомбардировки люк закрывался, самолеты разворачивались и возвращались на базу. Механики стояли у посадочной полосы и с тревогой вглядывались в небо. После приземления механик осматривал машину с помощью обычной лампы и, даже если обшивка в нескольких местах была прошита пулями, за несколько часов приводил в порядок, невзирая на погодные условия. Если экипаж не возвращался с задания, слез можно было не скрывать.
Журналы полетов погибших закрывались, койки в «ниссанках» пустовали, а вещи аккуратно складывались в мешки и возвращались на склады Королевских ВВС. Оставшиеся в живых пребывали в состоянии эйфории и охотно отвечали на вопросы Жанетты Масиас, intelligence officer[31] эскадрильи «Лотарингия»; перед каждым стояла
Если операция проходила успешно, англичане называли ее a
Летчик-наблюдатель эскадрильи «Лотарингия» Пьер Мендес-Франс[34] вспоминал, как однажды провел неприятный вечер в компании майора Горри (он же Мишель Фурке), Жарета, Столова, Ланже и Гари де Касева, который тогда только что прибыл на базу. Мендес-Франс{299} недолюбливал Гари, а тот, в свою очередь, охотно всем рассказывал, как Мендес-Франс однажды безуспешно пытался соблазнить за завтраком хорошенькую девчонку.
Пьер Мендес-Франс в отличие от Гари не верил в сепаратный мир, но согласился с ним, что стабилизация положения на фронте была бы губительна. Гари заявлял, что «эта мысль не давала ему спокойно спать», и Мендес-Франс комментировал: «Тут я снова понимаю, что он говорит серьезно».
Двадцать пятого января 1944 года Пьер Мендес-Франс был направлен в Алжир. Заменявших его Гари и Ланже назначили главными в одном из «боевых ящиков» из шести
Заметив ближе к правому краю большие дождевые облака, штурман объявил: «Мы пересечем Ла-Манш не там, где было объявлено на инструктаже, а у туке» — разница приблизительно 6,5 км.
Когда небо прояснилось, а самолеты были всего в 15 км от цели, воздух вдруг прочертили разноцветные трассирующие пули, а со всех сторон красно-черным снегом полетели зенитные снаряды 88-го и 105-го калибра. Казалось, последняя минута перед началом бомбардировки длится вечность. Наконец ведущий самолет сбросил первые бомбы.
Истребители, прикрывавшие отряд, вдруг исчезли. Ведущий, сбросив бомбы, развернулся, набрал высоту и взял курс примерно на Амьен. Приблизившись на своих
«Гари, бедняга! Думаешь, он мертв?!»{302} Даже ничего не видя, Арно Ланже не оставлял мысли о бомбардировке. Контроль самолетом временно взял на себя пулеметчик Рене Боден, который остался невредим. Аллегре во главе группы из четырех
Их самолет то приближался, то отлетал от посадочной полосы. Внизу на красном грузовике кружили пожарные, в любой момент готовые действовать. Наконец шасси стукнулось о землю, самолет подпрыгнул, выровнял ход и затормозил поперек посадочной полосы. К разбитому самолету примчалась машина скорой помощи. Гари и Ланже на носилках перенесли в машину и отвезли в санчасть к Бернару Берко, который сам однажды добился разрешения слетать в качестве пулеметчика, чтобы прочувствовать состояние авиаторов во время выполнения задания. Гари был ранен в живот, осколок снаряда пробил его парашют, разорвал ремень, распорол комбинезон и застрял под кожей. В результате осталась большая гематома, а Гари потерял много крови{304}. У Ланже были очень серьезно повреждены лицо и глаза. Раненых положили в госпиталь, и врач не давал никаких прогнозов.
Пять дней спустя полковник Анри де Ранкур, передавая командование майору Горри{305}, прощался в столовой с офицерами эскадрильи. Вдруг вошли Берко и Гари; они вели Арно Ланже, у которого всё лицо было перевязано бинтами, а глаза закрыты темными очками с толстыми стеклами. Ему дали отпуск на несколько часов. Оставшись один, полковник оперся о стойку и заплакал{306}.
Подвиг Гари и Ланже не остался незамеченным: «Получив ранение, они тем не менее провели бомбардировку и вывели отряд с вражеской территории по правильному курсу». Через несколько дней к чудом выжившим авиаторам пришли репортеры ВВС, а после их визита в «Ивнинг стандард» появилась статья о двух французских летчиках. 20 ноября того же года на базу в Хартфордбридже, куда вернулся Гари, пришла поздравительная телеграмма из Карлтон Гарденз от Шарля де Голля: лейтенанты Ромен Гари и Арно Ланже были награждены крестом «За боевые заслуги» с бронзовым пальмовым листом и крестом Освобождения{307}.
После тридцати вылетов — «серии операций» — летчик награждался крестом за боевые заслуги и шесть недель мог не подниматься в небо. Авиаторам регулярно предоставлялся отпуск, которые они проводили в Лондоне, расположенном в часе езды от базы на поезде.
В британской столице французские летчики навещали своих «крестных» и временных любовниц, развлекались в любимых заведениях. Гари и Берко брали отпуск одновременно и в Лондоне жили на одной квартире. Одиноких женщин было много — их мужья или ушли на фронт, или томились в лагерях, так что французов всегда ждал теплый прием{308}.
Одна из таких — бельгийка — доставила лейтенанту Гари немало хлопот. Он только что продал авторские права на «Европейское воспитание» одному английскому издательству за 800 фунтов стерлингов. Узнав об этом, его подружка заявила, что беременна. Растерявшись, Гари пошел советоваться с Берко, который предложил ему свои услуги врача, чтобы прояснить ситуацию, Гари предпочел замять дело. Это стоило ему 300 фунтов.
Другая любовница и вовсе чуть не отправила лейтенанта Гари де Касев (теперь, впрочем, он называл себя просто Гари) под военный трибунал. Они планировали встретиться, но она написала ему, что приезжать не стоит, так как «скоро у нас высадятся англичане» — по-французски это выражение означает «месячные». В британском цензурном комитете тонкостей французского языка не знали и решили, что это шифр, который передает секретные сведения о перемещениях войск — в это время союзные войска бомбили Италию. Гари пришлось долго объяснять вызвавшему его на беседу британскому командиру, что фразу нельзя понимать буквально и она никоим образом не относится к театру военных действий{309}.
16 мая 1944 года лейтенант Гари вышел из госпиталя, не вполне оправившись от ранений. Он был «выведен из боевого состава войск по состоянию здоровья»{310} и назначен секретарем генштаба. К этой должности его представил генерал Корнильон-Молинье, поскольку у Гари было юридическое образование, знание английского, немецкого, русского и польского языков, а для большей убедительности он еще указал в анкете, что окончил факультет славистики в Варшаве. Конечно, туда он никогда не поступал, но кто мог это проверить, а те, кто хотел использовать его знания иностранных языков, предпочли бы видеть в них результат упорной учебы, а не случайного стечения обстоятельств. Как всегда, чтобы добиться положения в обществе, к которому он стремился, ему приходилось мгновенно приспосабливаться к ситуации.
В Карлтон Гарденз, где располагался штаб генерала де Голля, в задачу Гари входил и учет документации по эскадрилье «Лотарингия», по награждениям и продвижениям по службе. Теперь он служил в столице, работал в кабинете в Кенсингтоне рядом с Гайд-парком и мог любоваться изящными домами, покрытыми белой штукатуркой, лакированными дверями и медными молоточками, начищенными до блеска, викторианскими особняками с великолепными колоннами, тенистыми улочками, на которых когда-то были конюшни, теперь переоборудованные в квартиры.
Лондон находился под обстрелом самоуправляемых снарядов «Фау-1» и «Фау-2», развивавших скорость 400–500 км/ч. Рушились целые кварталы. Королевские ВВС и ВВС «Свободной Франции» наносили ответные удары в ожидании высадки союзных войск в июне 1944 года. В Лондоне французские летчики часто ходили на evening party. На одной такой вечеринке журналистка Лесли Бланш, пользовавшаяся большой известностью в литературных кругах и вхожая в высший свет столицы, обратила внимание на незнакомого молодого человека, который двигался, «словно медведь, вставший на задние лапы»{311}.
В тот вечер Лесли очаровали ярко-голубые глаза, черные волосы и русский акцент этого красиво сложенного парня. Гари держался в стороне и с грустным видом поглощал соленый миндаль под встревоженным взглядом хозяйки дома — в конце концов она отобрала у него чашку с этим редким в военное время лакомством.
Лесли Бланш вела колонку в журнале «Вог». Известный издатель Джон Мюррей, чьи предки печатали еще произведения лорда Байрона, заказал ей книгу о четырех женщинах, влюбленных в Восток, после которой Лесли проснется знаменитой. Кроме того, в начале 30-х гг. в прессе публиковались ее репортажи из многочисленных поездок в Россию и на Кавказ. С детства у Лесли была одна страсть: восточноевропейские просторы.
Ромена Гари и Лесли Бланш представили друг другу. Она заметила на подбородке у Ромена шрам, заставлявший его криво улыбаться, обнажая неровные зубы. Молодые люди обменялись парой слов на русском языке, и они решили всё. Доя слуха Лесли не было ничего слаще, чем русская речь. Этой женщине было чуждо английское пуританство — для нее не существовало запретных тем. Лесли была привлекательной блондинкой с нежным цветом лица и изысканными манерами, но, несмотря на все путешествия, ее представления о славянских странах заметно отличались от того, что знал о них Гари.
Лесли родилась в 1903 году и в четыре года уже читала. До десяти лет ее образованием занимались родители, достаточно состоятельные, чтобы не работать, и жившие в окружении книг. Элегантная и утонченная мать подарила маленькой Лесли «Оливера Твиста» с иллюстрациями Джорджа Крукшенка со словами: «Постарайтесь понять, что здесь написано». Несколько лет спустя Лесли уже декламировала стихи Байрона, Блейка, Лавлейса. В том числе строки, восхитившие Гари:
К религии родители Лесли относились равнодушно и не придавали значения условностям, хотя и были помешаны на элегантности. Марта, мать Лесли, например, полагала, что у платья непременно должна быть нижняя юбка из тафты, потому что она красиво шуршит, а зонтик должен быть только шелковым. Отец заказывал туфли у лучшего лондонского обувщика. По воскресеньям он водил дочь в музей или картинную галерею, потом они гуляли по старым грязным улочкам Лондона, которые описывал в своих произведениях Чарльз Диккенс, чем вызывали негодующие восклицания nanny (няни) Лесли: «Это преступление — так воспитывать друг друга».
Главным мужчиной в жизни Лесли, которого она безумно любила с детства и который во многом определил ее судьбу, был тот, кого в своей великолепной биографии
Лесли жила им одним: в шесть лет она написала Путешественнику свое первое любовное послание:
Несмотря ни на что, Лесли продолжала лелеять мечту сесть на транссибирский состав вместе с Путешественником и проехать всю Россию. Мысль достичь пределов страны, где луну над снежными просторами и сани с бубенцами сменяют караваны верблюдов, никогда ее не покидала. Сколько раз она представляла, как наконец увидит Курск, Нижний Новгород, Иркутск, Бухару, Владивосток.
Но юность Лесли провела, закутавшись в одну из шалей своей обширной «шалотеки», как она выражалась, в комнатке, завешанной картинами, заставленной горшками с геранью и дурманом, заваленной книгами и музыкальными партитурами, а посреди всего этого стояла широкая золоченая кровать с зеркалом. Здесь она сидела. В романе «Леди Л.», посвященном Лесли, Ромен Гари во всех деталях описывает эту комнату: кальян, вышитые подушки и ширмы XVII века, оклеенные русскими игральными картами из особой колоды.
Б
В семнадцать лет в объятиях Путешественника она стала женщиной. За неимением Транссибирского экспресса это произошло в купе скорого поезда Париж — Дижон. После этой тайной вылазки Лесли не испытывала никаких угрызений совести, ведь, как справедливо заметил Путешественник, она была «совершенно аморальна» в этом отношении. У нее будет еще много мужчин, встреченных в поездках по России, Кавказу и Азии.
В своей автобиографии{313} Лесли Бланш пишет о том, какую свободную жизнь вели англичанки во время войны.
Путешествуя по Турции, Сахаре, Ближнему Востоку, Центральной Азии, Кавказу, она будет очарована своеобразием этих арабских, мусульманских культур.
Collection Lesley Blanch D. R.
День своего знакомства Лесли и Ромен решили завершить по причине сильных бомбежек в клубе, расположенном в подвальчике: там пили вино, купленное на черном рынке, и царила «горячая атмосфера». Гари терпеть не мог спиртных напитков и в тот день тоже не пил. Неприязнь к вину распространялась у него и на тех, кто его употреблял. Может быть, эта фобия возникла у Ромена как реакция на пьяниц-поляков, которых он наблюдал на улицах Вильно и Варшавы?
Гари было 30, Лесли — 41. Она была красива, весьма эксцентрична и меняла любовников как перчатки. В клубе они танцевали, а потом поехали к ней в бывшую деревушку Челси, в домик XVIII века, располагавшийся на Сент-Леонард-Террас, 32, который она снимала у Оливье Уорсмера{314}. Два дома, где она жила раньше, были разрушены при бомбежках — погибло почти всё, кроме скромной печки-керосинки, золоченой кровати, дивана в стиле Людовика XVI и роскошного барочного стола с мраморной крышкой. Перед домом, напротив парка Королевского приюта{315}, имелся крохотный садик. Решетки от него переплавили на военные нужды, и теперь ограждением служила натянутая на колышки веревка. Лесли охотно сдавала свой дом друзьям, которые называли его «приютом любовников». Здесь встречались молодая художница Эдна Бокс, которая была замужем за банкиром, и офицер канадской армии Марстон Флеминг. В 30-е годы Эдна вела бурную жизнь: была владелицей поразительной коллекции очаровательных халатов и писала утонченные картины в стиле наив, которые потом дарила своей близкой подруге Лесли. В итоге Эдна развелась с банкиром и вышла замуж за Флеминга. Он был красив, высок, белокур, строен — Ромен видел в нем образец мужественности, вроде Гарри Купера или Лесли Говарда. Марстон и Эдна Флеминги (Эдна подписывалась псевдонимом Иден Бокс) поселились на Кью-бридж в великолепном доме XVIII века и несколько раз в год устраивали у себя пышные parties[40]. Когда Ромен и Лесли приобретут несколько домов в городке Рокбрюн, Флеминги часто будут наведываться к ним в гости.
После первой совместной ночи Гари вернулся на базу. Вскоре ему пришла открытка с изображением Фауста и Маргариты, на обороте которой Лесли писала: «Дорогой Ромен, я вовсе не намерена быть Маргаритой при Вашем Фаусте!»
Во время очередного отпуска Гари снова постучался в домик Лесли на Сент-Леонард-Террас. Дверь открыла элегантно одетая женщина в красных шерстяных шароварах с вышивкой и блестками и белой шелковой блузе, расшитой бисером. Эти шаровары, объяснила она ему, не только красивые, но и теплые. Гари был очарован необычностью нарядов и жилища Лесли.
Спустя некоторое время Гари переехал из своей комнаты при казармах в Челси — квартал людей искусства и науки, с изящными кирпичными домиками, отделанными под мрамор, обсаженными розовыми кустами, с романтическими аллеями на набережной Темзы, тихими зелеными улочками и красивыми особняками.
За исключением спальни, дом был обставлен лишь самым необходимым. Впрочем, Лесли располагала неслыханной по тем временам роскошью — ванной с горячей водой. Здесь Гари мог часами лежать в перерывах между бурными схватками с Лесли в постели. Иногда, когда она сидела на первом этаже, Ромен вдруг окликал ее:
Друзья Лесли прозвали Гари the french frog — «французской лягушкой». Он никак не мог привыкнуть, что всё это происходит с ним, и удивленно говорил Лесли: «Если бы мама видела меня здесь!»
Однажды утром во время завтрака, когда война уже близилась к концу, началась сильная бомбежка Лондона. Раздался страшный взрыв, и в спальне обрушилось полстены. На кровати валялся мусор, но Лесли невозмутимо продолжала подавать чай с вареньем и намазывать бутерброды.
Обычно Лесли старалась говорить с Роменом по-русски, этому языку ее научил Путешественник. Английский язык Ромена сводился к фразам из разговорника
Чтобы Ромену было проще и интереснее учить английский, Лесли, сама прекрасная художница, вручила ему с дарственной надписью несколько детских книжек Э. Б. Уайта и Беатрис Поттер:
Во время ужинов в ресторанах Сохо Ромен не умолкая рассказывал Лесли о своей покойной матери то ядовитым тоном — ее любовь порой доходила до тирании, — то со слезами на глазах, впадая в показное отчаяние. Слезы доводили Лесли до бешенства, и она резко обрывала его: «Отойдите от Стены плача!»
У Лесли Гари листал книги об искусстве. Но никогда ничего не клал на место — Мина его этому не научила. Руки у Ромена «были вставлены тем концом» только тогда, когда он писал.
Через несколько недель Гари свободно говорил по-английски. Лесли учила его классическому языку — читала стихи Байрона, Блейка и Лавлейса, в то время как ракеты «Фау-2» разрушали Лондон:
Она водила его в дом Мюррея на Пикадилли, с его просторной гостиной, картинками и камином, в котором сгорел дневник Байрона. А в ящике одного из комодов хранились локоны, подаренные поэту поклонницами.
Гари — профан в области английской литературы — погрузился в ее изучение. Он познакомился со стихами Китса, Марвелла, Кольриджа, Джона Донна. Но с не меньшим удовольствием упивался и детскими книжками, подаренными Лесли.
Наедине они решили разговаривать только по-английски, причем Гари поставил условие: Лесли ни в коем случае не станет пробовать говорить по-французски.
На ужинах, куда его водила Лесли, была вся лондонская интеллектуальная элита: там Гари познакомился с Феликсом Топольским, изображавшим Лондон после бомбежек, с Сесилом Битоном, знаменитым фотографом аристократов и кинозвезд, который терпеть не мог Гари, с Виолой Гарвин, дочерью главного редактора «Таймс», которая вскоре будет переводить на английский «Европейское воспитание».
Еще до этого Гари был знаком с Раймоном Ароном, который, прочитав рукопись, пообещал автору «блестящее литературное будущее»{318} и представил его баронессе Муре Будберг{319} — знаменитой авантюристке, писательнице, переводчице и литературному агенту. В ее салоне собирался высший свет Лондона и почти все известнейшие писатели. Мура Будберг была штатным сотрудником ежемесячного журнала «Свободная Франция», который издавался в Лондоне под руководством Раймона Арона движением Сопротивления. В 1943 году тираж этого издания составил 40 тысяч экземпляров, а в конце войны у него было уже 76 тысяч подписчиков{320}. Гари опубликовал в нем несколько рассказов и очаровал Муру Будберг с первой же встречи{321}. Именно благодаря этой эксцентричной даме «Европейское воспитание» вышло в декабре 1944 года в английском переводе под названием
Ромен считал естественным, что Лесли рекомендует его своим друзьям. Ей надоела работа в «Вог», и теперь она вела по понедельникам колонку в «Дейли мейл», ответственный за публикации которого Питер Кеннел предложил ей также сотрудничать с журналом «Корнхилл».
Несколько дней Лесли и Ромен провели в Корнуолле в поисках комнаты доя Ромена — в то время считалось неподобающим жить в одном доме, не состоя в браке.
Но Лесли была в разводе (ее бывшего мужа звали мистер Бикнелл), и через год совместной жизни они решили пожениться. Больше всего этого желала мать Лесли. Она жила в тихом фешенебельном пригороде Лондона в Ричмонд-на-Темзе, где со времен Плантагенетов находилась резиденция английских королей. Гари пошел на этот шаг лишь потому, что считал, что потерял Илону навсегда.
Ромен и теща относились друг к другу с большой симпатией, она готовила для него пирожные, которые он жадно поедал, что называется, с пылу с жару.
Гари часто беспокоился о своем здоровье, и не всегда это была ипохондрия. У него была диафрагмальная грыжа, которая порой превращала обед в сущее мучение, и ему оставалось завидовать аппетиту Лесли.
После двух аварий на самолете у Гари наступил частичный паралич лицевого нерва, из-за чего он улыбался на одну сторону, была сильно перекошена носовая перегородка, кроме того, мучили непрекращающиеся синуситы и невыносимые мигрени. В английском военном госпитале ему сделали операцию. Когда он возвращался в Лондон, Лесли встречала его на вокзале. Гари рассказал, что операция проходила под местной анестезией, а потому в какой-то степени он мог наблюдать за происходящим. Когда хирург начал стучать ему по носу, Гари, услышав зловещий хруст, поторопил врача:
Так что поклонники Гари, поверившие в легенду об отцовстве Мозжухина из-за сходства носов, ошибались: от рождения нос у Гари был прямой, как у матери.
Неотвязно думая о своих недугах, он считал их наказанием за воображаемые грехи:
Как-то Лесли и Ромен подобрали рыжего кота и дали ему кличку Мортимер. Кот погиб, когда перебегал улицу, попав под военный грузовик. С большим почестями его похоронили в саду, а Лесли увековечила Мортимера на старой фотографии викторианской эпохи, изображавшей девочку в платьице с оборками и в ботиках на пуговицах. Вместо головы девочки Лесли пририсовала голову кота.
23 февраля 1945 года Ромен Гари подал министру авиации заявление на разрешение{323} жениться на Лесли Бланш. Незадолго до свадьбы он с расстроенным видом, обхватив голову руками, сделал страшное признание:
Ромену Гари должны были присвоить звание капитана. Двадцать пятого марта 1945 года полковник Каусти составил на него характеристику.
И действительно, это повышение состоялось{325}. Приказом от 16 июня 1945 года Гари был также награжден орденом Почетного легиона за участие в военных операциях{326}.
В августе 1945 года Гари три дня провел во Франции, где он не был с 18 июня 1940 года, когда де Голль обратился к французам со своим воззванием. В Нанси, на площади Станисласа, генерал Вален в торжественной обстановке вручил личному составу эскадрильи «Лотарингия» крест Освобождения. Из всех авиаторов, присутствовавших на площади, только пятеро были в составе эскадрильи с первого дня — 108 летчиков-добровольцев погибли.
Двадцать седьмого сентября 1945 года генерал де Голль вручил личному составу эскадрильи «Лотарингия» седьмой орден ВВС и произнес по этому поводу речь.
За несколько дней до свадьбы Ромен заболел и был вынужден лежать в постели. Испуская стоны и вздохи, он жаловался на ужасный насморк и не переставал сморкаться. Когда расстроенная и несколько раздраженная Лесли, которой и так было непросто на время отказаться от любых контактов с мужем, принесла ему поесть, он заявил:
Брак Романа Касева и Лесли Стюарт, дочери Уолтера и Марты Бланш, незадолго до того разведенной с Робертом Аланом Уинберли Бикнеллом, был зарегистрирован бюро записи актов гражданского состояния Челси № 134 через два дня после назначенного срока — 4 апреля 1945 года. Свидетелями были Анри де Ранкур и его супруга Розмари. В анкете Гари указал, что его отца зовут Леон Гари де Касев и он дипломат. После официальной церемонии новобрачные и свидетели отправились в ресторан «Прюнье» — единственное место, где можно было заказать рыбное блюдо, в то время продукты отпускались только по талонам.
Гари признался Лесли, что физически не может оставаться верным только ей. Она была его старше, а его особенно привлекали совсем юные девушки.
Collection Anne Colcanap D. R.
Первоначальное название «Европейского воспитания» — «Исчезнувший лес». Этот роман впервые увидел свет в конце 1944 года в английском переводе как
Робер Кольканап прибыл в Англию из Бреста, еще до воззвания генерала де Голля. В порту на юге Англии его посадили на судно, шедшее обратно во Францию, но он сбежал. Добравшись до Лондона, Робер добился приема у Шарля де Голля, который счел, что Кольканап слишком молод для участия в военных действиях, и направил его для начала к скаутам, с которыми тот целое лето ездил по Уэльсу и Шотландии, а также обязал записаться во французский лицей Лондона, чтобы сдать экзамен на звание бакалавра. После этого молодой человек был направлен на английскую военную базу для прохождения курсов летчика-наблюдателя.
Вступая в ряды ВВС «Свободной Франции» на базе в Кэмберли, Робер Кольканап так мотивировал свое решение:
Да, моя первая реакция была такой: француз не может оставить союзные войска сражаться в одиночестве. В душе мне это долго служило утешением, к тому же долгое время я не понимал истинной причины, которая привела меня сюда. Как бы то ни было, в конце концов меня посетило озарение: я осознал, сколько в этом поступке было красоты, истины и справедливости. Это осознание, не давая уклониться от своего долга, освещало мне путь все эти полгода, которые я в Англии.
Я пошел в добровольцы совершенно спокойно: так же спокойно, как родился, как жил и как, вероятно, умру{330}.
Гари и Кольканап воевали в Африке в составе первой боевой эскадрильи «Топик». Когда суда, которые должны были доставить их на европейский фронт, были торпедированы и потоплены врагом, у Кольканапа погибла скрипка. Он так увлекался музыкой, что по возвращении в Лондон сразу же купил себе другой инструмент. На английских военных базах ему несколько раз приходилось жить в одной с Гари «ниссанке», и в перерывах между боевыми операциями один играл на скрипке, а второй писал свою книгу. Погиб Робер Кольканап 11 ноября 1943 года. Прямо над стадионом, где как раз проходил футбольный матч, у него закончилось горючее, но он не стал делать аварийной посадки. Самолет разбился чуть дальше. Кольканап, который пожертвовал собственной жизнью, даже не был удостоен посмертно звания «Товарища освобождения»{331}.
С первого дня выхода в свет
5 ноября 1945 года Ромен Гари дал положительный ответ Пьеру Кальману, предложившему издать его книгу во Франции.
Согласно договору, заключенному с издательством, Гари причитался аванс по авторским правам с продажи 10 тысяч экземпляров.
Автобиография, которую Гари направил в издательство, — отражение его творчества: данные о месте рождения, родителях, образовании — все вымышленное. Он писал то, что казалось правдоподобным, логичным, чего, как он полагал, от него ждали.
Ромен Гари, родился 8 мая 1914 года под Курском (Россия). Родители — французы.
Обучался в Ницце, Экс-ан-Провансе, Париже и Варшаве. Дипломы о высшем образовании в области права, филологии и славянских языков.
В настоящее время — капитан авиации в генеральном штабе французских ВВС в Лондоне. На протяжении всей войны служил в авиации.
С началам оккупации тайно покинул Францию на борту самолета. С момента создания эскадрильи «Лотарингия» участвовал в боевых операциях на африканском континенте, а затем на территории Великобритании. Был дважды ранен; награжден крестом «За боевые заслуги» во Франции и в колониях, орденом Почетного легиона; являюсь «Товарищем освобождения».
В прошлом году в Лондоне сочетался браком с английской журналисткой Лесли Бланш{332}.
А еще через год появится очередная редакция постоянно меняющейся легенды: в дальнейшем писатель дополнит эту версию собственной жизни деталями военных операций в Африке и Англии.
Родился 8 мая 1914 года в сельских предместьях Курска; отец — русский, мать — француженка, актриса Французского театра в Москве. В 1920 году побывал во Франции, затем несколько лет жил с матерью в Польше, где она открыла салон моды. С 1928 года обучался в лицее в Ницце. Имею дипломы о высшем образовании в области права и филологии (университет Экс-ан-Прованса, Сорбонна) и славянских языков (Варшавский университет). С 1938 года служил в рядах военно-воздушных сил, был пилотом.
В этой лжи была доля правды: Гари действительно хотел стать пилотом, он даже направил письменное заявление о прохождении соответствующих испытаний своему командиру.
20 марта 1945 года гранки книги были отосланы в Карлтон Гарденз. В прилагавшемся письме Пьер Кальман писал:
Я предпочел бы напечатать Ваш роман под названием «Европейское воспитание». На мой взгляд, остальные названия значительно хуже. Все будет сделано по Вашему желанию. Во-первых, рассказы будут набраны тем же шрифтом, что и остальной текст, во-вторых, мы уберем с обложки помету «Дебют», которая вам не по душе. Действительно, кому как нравится.
Кальман надеялся издать роман в июне при условии, что «разрешатся проблемы с бумагой» во Франции.
Кроме того, Гари находился слишком далеко и выпуск книги тормозили сложности с орфографией имен собственных и вставками на польском, немецком и русском языках, которые содержали немало ошибок. «Если бы Вы находились во Франции, все поправки, особенно во фрагментах на немецком и польском языках, были бы сделаны намного быстрее. Вы могли бы снимать вопросы, возникающие у корректоров, по мере их поступления», — сетует Пьер Кальман в письме от 5 июня.
Роман «Европейское воспитание» вышел в издательстве «Кальман-Леви» в конце июня. Ромен Гари направил один экземпляр Альберу Камю, который вскоре прислал ответ, и Гари «
Для Гари было необычно такое признание. Правда без прикрас. История молодого бедного еврея, родившегося в самой обыкновенной семье, лишь недавно получившего французское гражданство, который многое перенес, а теперь служит в звании капитана авиации в генштабе французских ВВС в Лондоне. Он пишет Камю, что у него уже готова еще одна книга и пьеса по ней, но он понятия не имеет, каким образом будет в дальнейшем обеспечивать себе средства к существованию.
Напуганный собственным успехом, 8 августа 1945 года Гари отправил Раймону Арону, первому восторженному читателю «Европейского воспитания», письмо:
Что происходит? Ко мне пришли поразительные письма от Альбера Камю, самое прекрасное и трогательное, какое только может быть, послание от Мартена дю Гара и совершенно немыслимые писульки от четырех-пяти субъектов, которые называют себя мастерами пера и сидят в редакциях. Пришло невероятное письмо от Гастона Галлимара, который всегда отказывался меня печатать, а теперь желает опубликовать мое новое произведение (которое я сейчас пишу). Недавно пришла телеграмма от, если верить подписи, «и. о. генерального директора Leg. Ed.» с предложением 200 фунтов стерлингов за мой следующий роман. Что происходит, черт возьми? Ведь о моей книге нигде не пишут, ни в газетах, ни в журналах. Я ездил на пару дней в Париж, Робер Кальман жалуется, что книга расходится плохо. Так в чем же дело? Прошу, ответьте мне поскорее, меня очень тревожит эта ситуация. Я ничего не понимаю{333}.
Во французских литературных кругах «Европейское воспитание» встретили более чем теплыми откликами: о книге было напечатано множество статей самого лестного содержания. И прежде всего — отзыв Жозефа Кесселя:
Ромен Гари, в 1940 году — курсант летного училища, а ныне капитан авиации, награжденный крестом Освобождения, сам только что пережил эту эпопею. Молодой писатель, естественно, нашел — можно даже сказать, не мог не найти в своем личном опыте сюжет, тона, атмосферу для своего первого произведения.
Гари в перерывах между воздушными атаками на врага то с одной британской базы, то с другой не переставая писал свою книгу о польских партизанах. И какую книгу!
Вот уже десять лет, с тех пор как возвысились имена Мальро и Сент-Экзюпери, мы не читали ни одной книги на французском языке, которая была бы создана столь проникновенным, свежим, неоспоримым талантом. Каждая ее страница насыщена чудесной силой творчества{334}.
Гари осыпали похвалами, и порой весьма пафосными. Его книга была первым французским романом о фашизме и деятельности движения Сопротивления, опубликованным после того, как рассеялась тьма, покрывшая Францию с приходом вишистского правительства. Это подкупало читателей. Легенда начинает обретать свою форму.
Единственными, кто высказался о «Европейском воспитании» критически, были Луи Парро из «Летр Франсез», который счел композицию романа «неудачной», а диалоги «затянутыми», и Жан-Поль Сартр. В номере «Тан модерн» от 1 ноября 1945 года, посвященном «натурализации литературы», Сартр писал:
Как можно судить о значимости произведений, которые еще только начинают свой путь в литературе? <…> Современный критик <…> подводит итог после каждой новой книги, как будто оно знаменует собой конец в истории литературы.
<…> Да и как я, сам участник Сопротивления, скажу другому участнику Сопротивления, что его роман о Сопротивлении дурно написан?
И все-таки сказал, ибо был честным человеком.
Все, в том числе Жозеф Кессель, уловили в «Европейском воспитании» явное ощущение подлинности и документальности, которых там не было. Например, даже в самой Польше все приняли вышедшее из-под пера Гари описание польского партизанского движения, которое на самом деле произошло… в Литве! А Гари всегда был признателен стране, которая позволяла ему — ему, жиду, которого в Варшаве нещадно лупили одноклассники, — при случае называться поляком. «Для писателя реализм — это умение врать так, чтобы тебя не поймали за руку», — заявит он Франсуа Бонди в интервью для журнала «Прёв»{335}.
Ромен Гари обладал способностью вдохнуть в текст жизнь, даже если содержание было весьма далеким от исторической правды. Но он не нарочно утаивал правду, просто писал роман вдали от мест, где по сюжету происходит действие.
События «Европейского воспитания» большей частью разворачиваются в лесах, в пригородах Свечан (Барановице, Модольчезно — в польской транскрипции). Там маленький Роман жил у родителей матери после того, как его отец ушел из семьи. Именно в лесу у реки Вили разыгрываются основные эпизоды романа. Здесь беглецам придется столкнуться с предательством и смертью. В этих лесах партизаны устраивают засады фашистам; здесь же в яме, вырытой под деревьями и прикрытой сверху ветками и листьями, скрывается главный герой.
В сентябре 1943 года 150 человек, разбитых на пять боевых отрядов (большинство из них были из Свечан{336} и состояли в объединенном партизанском отряде) во время ликвидации гетто в Вильно сумели выйти из города по канализации и окопались в лесах под Нарочем и Рудницкой, где регулярно совершали диверсии.
«Европейское воспитание» являет собой весьма наивную попытку воссоздать партизанскую войну. Фон дан верно, но писатель идеализирует ситуацию, описывая, как евреи и неевреи бок о бок сражаются с фашистами.
Гари пишет о смешанных партизанских отрядах, в которых литовцы, русские и поляки принимали евреев по-братски. В действительности большинство тех, кто бежал из Вильно в надежде примкнуть к партизанам (литовцам, а не полякам), систематически разоружали и убивали. Было, впрочем, два исключения: один раз евреев принял к себе русский партизанский отряд Маркова; в другой раз в лесу у Рудницкой окопался литовский отряд, в составе которого сражались и евреи, взрывали мосты и железные дороги, проводили диверсии на телефонных и электростанциях, собирали оружие в окрестных деревнях. Но даже в эти два отряда, насчитывавшие 25 бежавших, принимали только тех евреев, кто приходил со своим оружием.
А главный герой романа Янек несколько раз беспрепятственно бродит глубокой ночью по улочкам старого Вильно, как будто нет никакого гетто, ни разу не столкнувшись ни с немецкими патрулями, ни с эсэсовцами, охраняющими вход в город.
Перерабатывая коренным образом «Европейское воспитание» для переиздания в «Галлимар» в 1956 году, а потом в 1959-м для другого издательства, писатель оставил исторические неточности без правок. С другой стороны, он добавил еще одну главу, пронизанную пессимизмом, в которой выразил всю ненависть к войне и убийству людей даже во имя правого дела. Именно об этом говорит своему командиру Добрянскому юный партизан Янек, рассказывая, что во время вылазки он убил немецкого солдата, проявившего к нему симпатию.
— Он сидел на льду, — рассказывал Янек, — со своими коньками и этим веселеньким шарфом на шее — наверняка его связала ему мать или невеста, — он был не старше тебя. Он даже не взглянул на меня. Принял свою судьбу: просто опустил голову и ждал, пока я выстрелю. Я хорошенько прицелился и нажал на крючок.
— Ты никак не мог поступить иначе, Янек. Это они виноваты. Они первые начали убивать.
На это Янек отвечает страстной отповедью. Люди со всего мира едут в Европу получить хорошее образование, полюбоваться на произведения живописи и архитектуры. Свобода, братство, достоинство — вот что проповедует Европа и «европейское воспитание», а в действительности учит лишь насиловать, мучить и находить благородное обоснование убийству других людей, истреблению животных, разрушению красоты мира. Весь этот гнев и негодование писатель пронесет через всю жизнь, противопоставляя его вере идеалистов в возможность построить новое общество, основанное на братстве людей.
Роман «Европейское воспитание» включал в себя множество вставок на польском языке, в них местами попадаются ошибки, которые доказывают, что Гари успел подзабыть, чему его учили в начальной школе.
Хотя у Гари уже был контракт с издательством «Кальман-Леви», он вел переговоры и с «Галлимар», где с юности мечтал опубликоваться. В этом ему помогал Альбер Камю, которому так понравилась книга Гари, что он предложил выпустить ее в одной из серий, подготовкой которых руководил. Обеспокоенный своим будущим в ожидании демобилизации после семи лет военной службы, Ромен по совету Гастона Галлимара обратился к Андре Мальро, рассчитывая, что тот окажет ему помощь.
Мальро дал обнадеживающий ответ, заверив, что «дело уже сделано»{337}, и пообещал, что Гари будет назначен советником по вопросам культуры в посольстве Франции в Великобритании. Однако Гастон Палевски, глава администрации генерала де Голля, отклонил кандидатуру под предлогом, что Гари слишком молод. Раймон Арон ничего не имел против этого назначения, но именно ему Палевски поручил уведомить Гари об отказе, и тот решил, что во всем виноват Арон. После этого Гари и Арон много лет были в ссоре.
В итоге Гари все-таки помирился с Ароном и даже отправил ему «Воздушных змеев», свою последнюю книгу, с лестной дарственной надписью. Раймон Арон поблагодарил автора за внимание и отправил ему письмо, написанное еще в 1945 году, в котором выражал свое удивление количеством хвалебных откликов на «Европейское воспитание». 29 ноября 1980 года Гари ответил ему на почтовой открытке:
благодарю Вас за письмо, напомнившее мне дни, когда я еще верил во «всё это»: в писательский успех, славу и т. д. и т. п. Теперь всё свелось к «т. д. и т. п.». Я с восхищением слежу за полетом Вашей мысли: Вы так точно указываете на неудачное употребление времен, что порой, читая Вас, начинаешь верить, что этот недостаток возможно устранить. Сила мысли нечасто сочетается с силой характера. Так что желаю Вам — обожаю это расхожее выражение — «не останавливаться на достигнутом».
Через четыре дня, после обеда, 2 декабря 1980 года, Ромен Гари застрелился.
Прочитав в августе 1945 года «Европейское воспитание», Гастон Галлимар выразил Ромену Гари свое восхищение, а закончил письмо следующим: «Когда Вы вернетесь в Париж, свяжитесь со мной и уделите мне один вечер… Не терпится прочесть Вашу новую книгу»{339}.
Гари ответил незамедлительно, скромно признавшись в «слабости и несовершенстве» своего произведения и в правоте Роже Мартена дю Гара, нравоучительно напоминавшего ему, что слава портит писателя. Вот почему он решил переработать «Молитву за победителей», завершенную за несколько месяцев до того, прежде чем отсылать ее Галлимару для конфиденциального прочтения. По словам Гари, это лучшее, что он когда-либо писал или напишет, — больше ему нечего сказать миру, но хорошо бы на этом и заработать.
Гастон Галлимар, убежденный, что у Гари блестящее писательское будущее, отослал ему книги Альбера Камю и Жан-Поля Сартра. Гари прокомментировал их так:
Мне очень понравился «Посторонний», и я с большим интересом прочел «Тошноту», но, к сожалению, моего интеллекта и образования не хватило для удовлетворительного понимания этой вещи{340}.
На замечание Роже Мартена дю Гара, знакомого с Гари еще с 1937 года, он ответил, что
Интерес читателей к доселе неизвестному писателю Ромену Гари был огромен, о нем заговорили все. В английском журнале
Гари изучал право в Париже и Экс-ан-Провансе, потом пробовал свои силы в журналистике, и это привело его в испанскую тюрьму за антифашистскую деятельность. <…> Поскольку его разыскивала полиция Виши, ему пришлось скрываться в предместьях Касабланки под видом араба. Однажды вплавь он добрался до британского грузового судна, как раз отходившего от берега, и в июле 1940 года прибыл в Англию. В придачу ко всем болезням, которые он, как сувениры, привозил из каждого путешествия: из Литвы — тиф, из Африки — малярию, из Англии — ревматизм, он не раз бывал настолько близок к смерти, что товарищи нередко оставляли его, думая, что он уже мертв.
В конце августа 1945 года Гари просил Пьера Кальмана заплатить ему за десять тысяч экземпляров «Европейского воспитания».
В Париже ходили слухи, что «Европейское воспитание» получит Премию критиков, однако сам Гари к этому не стремился. Но разве скажешь жюри
Гари прибыл в Париж 23 сентября и снял на неделю номер в гостинице «Рояль Опера», рю д’Антен. Во время ужина с Эмилем Анрио, входившим в состав жюри, он сообщил, что не собирается претендовать на Премию критиков. Своему издателю он поручил уведомить о том же Раймона Арона и Габриэля Марселя.
Пьер Кальман посоветовал Гари опровергнуть информацию о своих российских корнях — при участии в конкурсе на получении Гонкуровской премии это обстоятельство могло насторожить жюри. 15 октября 1945 года Гари ответит ему:
Поймите, что делать какие-то опровержения сейчас — значит открыто проявлять свою заинтересованность. Кроме того, по сути это было бы равносильно для меня отречению — отречению от героев «Европейского воспитания», от своей следующей книги и от всех моих будущих произведений. Пусть они просто забудут мой крест Освобождения, мой орден Почетного легиона, мой крест за боевые заслуги и то обстоятельство, что я дважды проливал кровь за свою страну. Мы с товарищами никогда и не надеялись, что нам отплатят за мужество чем-то, кроме подлости… Есть ли способ осторожно довести до сведения Гонкуровской академии, что я не из России, а из Ниццы? Я сам категорически отказываюсь что-то опровергать. А вы что думаете?
Отказавшись от предложения издательства, Ромен Гари поинтересовался:
Первый тираж «Европейского воспитания» разошелся очень быстро. Было продано 60 тысяч экземпляров, и издательство готовило новый, десятитысячный тираж.
В октябре Гари написал Франсуа Бонди, что работает над третьим романом и пьесой, но планов на опубликование у него пока нет, за исключением только что завершенного «Тюльпана». Сартр предложил опубликовать этот роман частями в «Тан Модерн».
7 ноября 1945 года, несмотря на все свои маневры, Гари стал лауреатом Премии критиков, которая спонсировалась издательством «Эдисьон дю Павуа», и сумма гонорара составила 100 тысяч франков. В состав жюри вошли Марсель Арлан, Андре Бийи, Морис Бланшо, Жан Бланза, Жан Гренье, Эмиль Анрио, Арман Уг, Робер Кемп, Фредерик Лефер, Габриэль Марсель и Жан Полан. За Гари было отдано шесть голосов, тогда как Андре Дотель за «Улицы на рассвете» получил четыре, а Жак Лемаршан за «Женевьеву и отступления от темы»{342} — один. По примеру Андре Мальро Гари раздавал автографы в форме летчика военно-воздушных сил «Свободной Франции».
Двумя неделями раньше, 25 октября, Ромен Гари отправил экземпляр книги Луи Жуве в знак уважения. В ответном письме, датированном 10 ноября, актер сердечно благодарил писателя за теплые слова.
Председатель Национального совета Сопротивления Жорж Бидо, которого Шарль де Голль назначил 9 сентября 1945 года министром иностранных дел, решил открыть доступ к дипломатической службе для людей, проявивших себя в рядах «Свободной Франции»{343}. Основное требование к кандидатуре — «активное участие в борьбе с захватчиком и его союзниками»{344}. Этот путь в министерство с низких должностей назвали дополнительным набором: при нем не требовалось проходить конкурс на пост секретаря посольства или другие дипломатические должности. Кроме того, почти все кандидаты не принадлежали к общественным слоям традиционных дипломатических работников, аристократии и крупной буржуазии. Каждый из них был «персона нон грата». Многие из Министерства иностранных дел во время оккупации активно работали на Виши и сейчас не желали, чтобы в клуб избранных проникали голлисты, а тем более евреи. Но все же некоторые из тех, кто особенно себя скомпрометировал, оставаясь на своем посту вплоть до 1943 года, были отстранены от службы, и дипломатический корпус таким образом частично обновился.
Жорж Бидо уже имел возможность оценить личные качества капитана Гари: на время лондонской конференции Сайги тот был командирован в его ведомство, поэтому предложил Ромену написать заявление о приеме. 18 сентября 1945 года Ромен Гари подал необходимые документы на должность секретаря посольства второго класса. Единственное, что в его анкете не соответствовало действительности, это данные об образовании: диплом по славистике Варшавского университета, студентом которого Ромен Касев якобы был в 1930–1933 годах (тогда как в это время он еще учился в лицее в Ницце).
Его кандидатуру единодушно приветствовали: «впечатляющий послужной список, очень перспективный кандидат».
В рамках дополнительного набора Ромен Гари получил должность в отделе по внешним связям. Приказом от 14 декабря 1945 года на него были возложены обязанности секретаря посольства Франции в Болгарии второго класса. Гари сменил на этом посту г-на Колонна-Сезари, отозванного в центральный аппарат министерства. Ромену Касеву (Гари) был присвоен самый низкий ранг — администратор третьего класса, — и начальник кадровой службы Жильбер де Сент-Мари просил его впредь называться своим военным именем, которое стало и его литературным псевдонимом.
Директор кадровой службы министерства телеграфировал в Софию, что «нового сотрудника следует во всех случаях представлять как Ромена Гари; это имя указано и в его дипломатическом паспорте»{345}. Но там его уже знали, потому что его интервью в газете «Франс-Суар», опубликованное в номере от 8 ноября 1945 года, было перепечатано в Бейруте в «Пресс де Франс» от 16 ноября, которая распространялась и в болгарской столице.
Посол Франции в Болгарии Жан-Эмиль Пари ответил, что в местных газетах уже печаталось интервью с автором «Европейского воспитания», и если от болгарских властей поступит запрос, то французское представительство не станет скрывать его настоящего имени.
Несколько лет спустя, работая в Берне, Ромен Гари обнаружил: в справочнике дипломатических служащих он значится под двумя именами. Тогда он решил слукавить: направил в кадровую службу Министерства иностранных дел письмо, в котором просил разрешения оставить свою настоящую фамилию Касев. Разумеется, в министерстве Касеву предпочитали Гари, а ему того только и надо было.
Гари подал заявление о демобилизации на имя министра ВВС в связи с назначением в канцелярию посольства. Через полмесяца пришел положительный ответ. В первый раз с 1938 года Гари снял военную форму. Всю жизнь он будет хранить свой костюм летчика и старую продавленную фуражку, для которой всегда найдется место у него в чемодане. Переходя на гражданскую службу, Ромен получил все причитавшиеся ему деньги, в том числе надбавку как члену летного состава. Теперь нужно было обзавестись новым гардеробом. Гари нравились английские ткани и фасоны. Лесли сводила его в ателье на Сивил Роу, где ему подобрали несколько прекрасных шерстяных вещей. Но, увы, Гари казалось, что все они сидят на нем как на корове седло: костюм смотрелся экзотическим одеянием. Лучше всего ему шла синяя авиаторская форма, но ни один английский портной этого не понимал и не мог приспособить уже существующие фасоны к фигуре человека из другого мира.
Гари лишился не только формы, но и своего военного имени — теперь его употребляли только в министерстве. По бумагам он опять стал Роменом Касевым, о чем свидетельствует справка от 10 декабря 1945 года, выданная полковником Анри де Ранкуром:
«Я, полковник де Ранкур, атташе военно-воздушных сил Великобритании, подтверждаю, что капитан Касев, служивший в рядах военно-воздушных сил „Свободной Франции“ в Великобритании, имел разрешение выступать на службе под именем Ромен Гари и что командованию было известно его настоящее имя».
В ожидании назначения на пост в Министерство иностранных дел Ромен и Лесли решили вернуться во Францию. Они заперли свой уютный домик в Челси и отправились в Париж, где их ждала полная неустроенность. Навсегда покидая дом в Челси, Ромен поцеловал его стену и заплакал. В Париже Лесли с удивлением обнаружила, что в большинстве квартир не было даже горячей воды. Но поскольку Гари был видным деятелем «Свободной Франции», ему предоставили апартаменты в отеле «Бристоль» на улице Фобур-Сент-Оноре, где всё же можно было час принимать ванну, но в самое неурочное время, чаще всего посреди ночи; в первые месяцы после войны и это было неслыханной роскошью.
Денег не хватало, а такси было немного. Им часто приходилось ходить пешком по темным обледенелым улицам, и Гари, совершенно не умевшему ориентироваться, не раз случалось заблудиться. Они нередко посещали театры и кино. Лесли сводила Гари в еврейский квартал Маре, который на идиш назывался Плетцель. Когда они шли по улице Розье, большая часть жителей которой погибла в концлагерях, Ромен произнес:
Ромен увлекался живописью, посещал мастерские художников, но терпеть не мог ходить в музеи, а тем более на концерты. Единственное, в чем он позволял Лесли себя уговорить, это сходить в русскую церковь на рю Дарю и послушать выступление мужского хора. После службы они шли в русский ресторанчик напротив, где Гари одним махом съедал целую банку соленых огурцов.
Однажды супругов пригласили к себе Мадлен и Андре Мальро, которые жили в районе Булонь. Гари обожал и всячески превозносил Мальро. Смущенный неловким молчанием, Ромен впился в писателя глазами, и тот под этим взглядом сам чувствовал себя не своей тарелке и только ждал, пока ситуация разрядится.
На некоторое время, пока Ромен не получил назначения в Софию, Лесли вернулась в Лондон, чтобы привести в порядок дела и поухаживать за матерью.
В феврале 1946 года Гари приехал в Болгарию. Из кадровой службы ему тут же пришла анкета, которую следовало заполнить и отослать в министерство с приложением необходимых документов — от него требовали подробную информацию о расходах на дорогу до Софии. В те годы прямого транспортного сообщения до Софии не существовало. Поэтому Гари вылетел из Парижа на самолете, а затем пересел на теплоход, шедший через Алжир, Бенгази, Каир. В Каире ему пришлось три дня ждать самолета до Анкары. На открытке из Алжира, переданной Лесли через «Кальман-Леви», было изображено «стойбище кочевников в пустыне» и сделана надпись:
Направляю вам должным образом заполненную анкету.
Но беру на себя смелость заметить, что печать и отправка бланка этой анкеты потребовали от меня не окупаемых и совершенно не обоснованных затрат времени и денег. Подобная мера предосторожности не предотвратит мошенничества — одним словом, это дополнительное бремя французским налогоплательщикам.
Прошу прощения за вмешательство, но мне редко случалось сталкиваться со столь вопиющими случаями разбазаривания государственных средств.
Во главе Болгарии стоял премьер-министр коммунист Георгий Димитров{348}. Когда Пшер пришел к власти, Димитров находился в Германии и был обвинен в поджоге рейхстага 27 февраля 1933 года. Он предстал перед Верховным судом и был допрошен на очной ставке с Герингом, который «задавал вопросы так, словно сам был судьей». Димитрова, как и всех остальных, кроме ван дер Люббе{349}, оправдали. Димитров перенес тяжелые болезни, прошел не только нацистские концлагеря, но и сталинские «чистки». Царица и царь Борис III по-прежнему оставались в Болгарии, но в стране всем заправляла Советская армия. В «Юнион-клуб» посол Соединенных Штатов произносил пламенные речи перед теми, кого ожидала тюрьма или виселица.
Другом Гари в «стране народной демократии» стал Николай Петров, прямой и отважный человек, выходец из болгарской аристократии. После окончания Сорбонны Петров возглавлял софийское отделение «Альянс Франсез». Кроме того, он руководил либеральной аграрной партией и был главным редактором газеты «Народно земеделско знаме»{350}. в надежде увидеть лучшие времена для своей страны Николай слишком рассчитывал на поддержку посла США Мейнарда Барнса. Против Петрова сфабриковали дело, и он был приговорен к смертной казни через повешение, несмотря на протесты западных держав.
Лесли приехала в Болгарию только в апреле. Из Лондона она отправилась в Париж, остановилась у Рене и Сильвии Ажидов и ожидала разрешения ехать к мужу. Гари не взял с собой ничего, кроме одежды, потому что у него ничего и не было, а вся собственность Лесли погибла во время бомбежек. Министерство иностранных дел выдавало своим сотрудникам, командированным за границу, вино для официальных приемов. Лесли нанесла визит сотруднику МИДа, и в Болгарию дипломатической почтой были отправлены ящики с вином.
Посылая Ромену телеграммы, Лесли пыталась расспросить о жизни в Софии и о предоставленной им квартире. В ответ он писал милые письма, в которых не отвечал ни на один вопрос: он ничего не смыслил в быту, а квартира на улице Христо Ботева, которую им дали в посольстве, была мрачной и темной. Наконец Лесли получила командировочное удостоверение, и Ажиды проводили ее на набитый ночной поезд до Марселя, уходивший с Лионского вокзала в Париже. До самого конца поездки она ехала стоя. По прибытии ей не удалось поймать такси, и носильщик согласился проводить ее до пристани, где Лесли рассчитывала сесть на пароход. Какое-то время она бродила в порту, где все было загромождено военной техникой. Пароход стоял у пристани, но отправляться, похоже, собирался нескоро. По-прежнему в сопровождении носильщика, тащившего за ней чемоданы, Лесли пошла в кассу, где ей заявили, что не продадут билет, пока судно не будет готово. Вопрос в том, когда оно будет готово! Хаос первых дней без войны. Все гостиницы были закрыты, и Бланш в отчаянии разрыдалась. Пожалев женщину, носильщик предложил Лесли остановиться у одной его знакомой: не слишком комфортно, но по крайней мере будет где провести ночь. До знакомой они шли по каким-то портовым улочкам за Канбьер, и уже на пороге Лесли поняла, что пришла в публичный дом. Держательница заведения, полная женщина с волосами, накрученными на бигуди, была очень рада принять у себя супругу авиатора «Свободной Франции», потому что на войне у нее погиб сын. Она даже наказала своим «девочкам» не шуметь, чтобы не мешать «английской жене французского летчика». Потом в кассе, взглянув на адрес, по которому следует доставить билет, Лесли попросят проверить, правильно ли она его указала. Через шесть дней Лесли села на румынский пароход, кишевший вшами. Следуя по извилистому пути, судно наконец пристало в Стамбуле, и Лесли, с ее неумеренной любовью к Востоку, была сразу же очарована этим городом. Обеспокоенный долгим отсутствием жены, Гари уже долгое время наводил о ней справки у Пьера Кальмана.
На пароходе Лесли познакомилась со стамбульским торговцем ювелирными украшениями и провела с ним несколько бурных ночей. Она открыла для себя не только Турцию, но и страсть, о какой мечтала в молодости, когда пылкий турок без лишних разговоров швырнул ее на ковер. Мужчины из России и с Востока привлекали ее не только из-за истории с Путешественником, с которым она стала женщиной, но и из-за богатого печального опыта с существами, которых она называла
В отсутствие Лесли Ромен соблазнил красивую болгарку Неди Трианову, которая в будущем станет их подругой. Неди расстраивалась, что «когда приедет жена, всё кончится». На это Гари возражал:
Когда Лесли приехала в Софию, мать Неди помогла им устроиться. В служебной квартире отсутствовали даже минимальные удобства, а на прилавках магазинов ничего не было. За символическую цену Гари купил у Неди скатерти и столовое серебро, чтобы можно было принимать высоких гостей.
Однако властям Болгарии Гари оказался явно не по душе, и однажды спецслужбы сфотографировали его с Неди для дальнейшего шантажа. Чтобы он мог полюбоваться на них, его вызвали в грязное кафе. Если бы эти снимки легли на стол посла Франции в Болгарии, Гари мог бы ставить крест на дипломатической карьере. Загнанный в тупик, Гари внимательно рассмотрел фотографии и сказал:
Вскоре Ромен и Лесли поняли, что Неди сотрудничает с болгарскими спецслужбами и это она выдала Гари. Ей нужно было содержать семью — она жила в убогой двухкомнатной квартирке, где даже не было отопления.
Через некоторое время Неди увлеклась послом Жаком-Эмилем Пари, и с тех пор вся четверка не расставалась, несмотря на то что законная жена Пари грозила скандалом. Время от времени они вчетвером выезжали на несколько дней из Софии отдохнуть в домике на берегу Черного моря.
В Болгарии Гари глубоко возмущали аресты, судебные процессы, казни сталинской диктатуры. Кто имел возможность — тайно выезжал за границу, другие накладывали на себя руки. Но, по словам Гари, болгарам всё можно простить за то, что у них такая красивая страна. Он прожил в Софии два года, хотя и очень хотел уехать. Здесь он завершил свою третью книгу «Большой гардероб». Теперь в письмах к приятелю Рене Зиллеру он подписывался именем героя своего нового романа — «Тюльпан», несколько раньше это же имя носил персонаж «Буржуазии», его первого юношеского романа, который ни один издатель не захотел опубликовать.
Collection Diego Gary D. R.
По вечерам играли в бридж. Приемы в «Юнион-клуб» собирали дипломатов из всех стран: здесь объедались оладьями и пели песни, а простые люди страдали от голода. Лесли ходила по церквям и монастырям, общалась с цыганами, с которыми, как и со всей «восточной экзотикой», находила в себе много общего. В письмах Пьеру Кальману она жаловалась, что София — некрасивый, душный, шумный провинциальный город, где всё продают из-под полы.
Гари составлял прекрасные, ценные отчеты о политической ситуации в стране и в регионе в целом{351}. Но, несмотря на это, он вызывал подозрения в западных дипломатических кругах. Во-первых, он говорил по-русски, а значит, мог общаться с коммунистами. Во-вторых, его жена была увлечена всем славянским и всем мусульманским, а Неди, болгарскую шпионку, слишком часто видели в их компании. Кроме того, его манеры совершенно не вписывались в рамки приличий, принятых среди сотрудников министерства, в обществе которых Гари умирал от скуки.
В июне 1946 года Гари получил разрешение на поездку в Варшаву, где он должен был выступить по поводу «Европейского воспитания» — перед кем и с какой целью, неизвестно. Может быть, его пригласили в надежде, что он подкрепит официальную выдумку, согласно которой в ряды польского Сопротивления охотно принимали евреев? Гари не был в Польше с двенадцати лет, когда из Варшавы пять тысяч евреев были отправлены в лагеря смерти, где весной 1943 года последние партизаны гетто на протяжении трех недель сопротивлялись фашистским захватчикам. К 1946 году ничего еще не успели отстроить: город по-прежнему лежал в руинах. В Варшаве евреев почти не было. Над развалинами, казалось, витали их души, а на месте гетто Гари нашел кучу обожженного мусора. Несколько его родственников по матери были узниками того гетто и затем погибли в Треблинке. Эта поездка в Варшаву никак не отражена ни в личных бумагах писателя, ни в его произведениях.
В октябре Ромен Гари получил разрешение на двухнедельный неоплачиваемый отпуск в Париже. Он хотел обсудить некоторые вопросы со своим издателем, а также встретиться с премьер-министром Леоном Блюмом, который высоко оценил «Европейское воспитание».
В 1946 году в Софии Гари познакомился с болгарским дипломатом Петром Увальевым, имя которого несколько лет спустя использует как тайный литературный псевдоним. Увальев получил классическое образование у августинцев, а затем окончил юридический факультет в Софии. Он свободно говорил на нескольких языках, был постановщиком ряда пьес и опер в Болгарии. В 1942–1945 годах, до того как к власти пришли коммунисты, он входил в состав болгарского правительства в Италии. Увальев был почти ровесником Гари, всего на год его моложе, удивительно на него похож и, так же как и он, носил небольшие усики, позаимствованные у Эдуарда Корнильон-Молинье, вместе с которым он сражался в одних рядах в Африке. Увальев искал способ как можно скорее покинуть Болгарию, где уже летели головы. 30 июня 1947 года будущему политэмигранту был выдан специальный паспорт за № 236.
«Министерство иностранных дел и Совет по делам религий Болгарии просят гражданские и военные власти дружественных стран не препятствовать в перемещениях за рубежом писателю г-ну Петру Увальеву и предоставить ему содействие и защиту в случае необходимости. Настоящий паспорт действителен в течение года». 18 июля 1947 года Гари при помощи вицеконсула добился оформления для Увальева специальной визы № 296 посольства Франции в Болгарии: «Выдать въездную визу во Францию сроком на три месяца».
Через Италию Увальев добрался до Великобритании и в 1948 году получил английское подданство под именем Пьера Рува{352}. Изначально он собирался в Париж. Но посол Болгарии в Великобритании спросил его, говорит ли он по-английски. Увальев, который по-английски не знал ни слова, невозмутимо ответил: «Кто же не говорит по-английски?» В результате он получил назначение в Лондон на незначительную должность секретаря третьего класса, которая тем не менее дала ему вскоре основание просить политического убежища. Британцы, опасаясь скандала, порекомендовали ему оставаться на своем посту, спокойно работать, а когда его миссия будет подходить к концу, повторно просить убежища. В Англии он снял небольшую квартиру и в 1950 году начал сотрудничать с продюсерами Анатолием и Дмитрием Грюнвальдами. Став директором театра «Хетуэй», Увальев продюсировал целый ряд спектаклей, имевших успех, а впоследствии обратился к кинематографу. Вместе с Карло Понти и Софи Лорен он основал небольшую компанию «Грейдж филмз», которая в числе других выпустила картины Антониони. Кроме того, Увальев писал сценарии для Клер Блум, Питера Селлерса, Джеймса Мейсона, Джеральдины Чаплин, Марчелло Мастроянни; не забывал он и театр, и преподавание в Лондоне и Кембридже.
Впоследствии, вернувшись во Францию, он разыщет Ромена Гари и сыграет в его писательской карьере немаловажную роль.
В марте 1946 года Гари направил Пьеру Кальману рукопись «Тюльпана», которая была незамедлительно передана в типографию, а в мае в Болгарию были отосланы гранки на корректуру. Просматривая их, Гари пожелал заменить название книги на «Вино мертвых» — так, как мы помним, назывался его первый роман, отвергнутый писателями. Ему ответили, что менять название уже поздно, но он продолжал упорствовать и предложил: «Тюльпан, или протест». Однако Гари находился слишком далеко, не мог действовать оперативно, и Пьер Кальман нашел убедительные причины, чтобы ничего не менять. Да и книгу уже начали брошюровать.
В то же время Гари никак не мог побороть тревогу, которая охватывала его, едва он садился за письменный стол. Сделав из «Тюльпана» пьесу, в июне Гари попросил Пьера Кальмана передать ее на суд актера и режиссера Луи Жуве. В ближайшее время издатель выполнил эту просьбу.
11 июля Луи Жуве направил Ромену Гари внешне любезный и теплый, но, по сути, довольно-таки безжалостный ответ{353}.
«Тюльпан» — жестокая книга. Судьба заносит выжившего узника фашистского концлагеря в жалкую лачугу в Гарлеме. И там ему приходит в голову мысль поразить и шокировать человечество, одевшись как Махатма Ганди, объявив голодовку и созвав журналистов, чтобы те сделали из «белого Ганди из Гарлема» легендарную личность. Тогда сразу появятся восторженные последователи. И денежки рекой потекут в карман мошенника и его приспешников. Тюльпан с невозмутимостью проповедует, благословляет, клеймит фарисейство. Он шут, который издевается над идеализмом, над высокими словами ради тех, кто будет читать его книгу на протяжении последующих пяти тысячелетий.
В действительности это произведение, полное безысходности, невозможно свести к какому-либо определению. Но оно наглядно иллюстрирует взгляд Гари на самого себя как на «террориста смеха». Уже здесь автор прибегает к провокационной игре слов, к особому их употреблению, которое много лет спустя критики, давно позабывшие «Тюльпан», назовут «стилем Эмиля Ажара».
«Чернокожий», он же «негр». Другой вариант — «еврей». Общий термин для обозначения низших живых существ, произошедших от обезьяны. Эквивалент в английском языке — shit-eaters. Для борьбы с вредителями данного вида и сохранения урожая используются различные химические вещества. Известны также под названием «филоксера». К отличительным признакам негров относятся крупный нос, оттопыренные уши и серебро внутри. Охранялись главным образом «вождем», которого они неизменно восхваляли и от которого отказывались отречься, даже несмотря на преследования и пытки, Адольфом Гитлером.
Критика встретила «Тюльпан» прохладно. Автору ставили в упрек слова, которые он вложил в уста Тюльпана:
Ромен Гари ближе к русской и англоязычной литературе, чем к французским писателям, таким как Мальро и Камю. Он отождествлял себя со своим героем до такой степени, что даже некоторые письма подписывал «Тюльпан». Это он, выживший, но во всем разочаровавшийся узник концлагеря, отца которого расстреляли в Понарах, а потом сожгли в яме вместе с другими мертвецами.
Придя в себя после резкой критики Жуве, 20 июля Гари направил ему письмо, в котором спрашивал, согласен ли он на постановку пьесы в переработанном виде. Затем он поручил секретарю переслать рукопись в Софию и после этого взялся за дело, сообщив Жуве телеграммой, что завершит работу через три недели. 3 августа он отправил Жуве новое письмо, в котором выражал надежду, что на этот раз может предложит
16 января 1947 года снова телеграмма: «
Но письмо от Жуве всё не приходило. 5 февраля Гари повторно направил рукопись, предложив Жуве два варианта названия: «Плот „Медузы“» и «Неуместные люди». Он утверждал, что
Жуве ответил Гари 2 марта. В письме он говорил, что ему нравится образ Тюльпана, но изменения, которые внес автор, не кажутся ему «существенными». Персонажи просто существуют, в пьесе нет действия, порядок смены сцен производит впечатление разрозненности. По вердикту Жуве, несмотря на присущий Гари «драматизм, мастерство диалога, владение языком театра», «Тюльпан» не удался. Возможно, у него есть другой замысел? Гари был очень обижен и заявил Жуве в ответном письме от 1 мая, что намерен положить конец этой «неприятной истории».
В апреле 1947 года Гари дважды был в Париже, но так и не решился зайти к издателю. Он спрашивал себя, стоит ли ему продолжать с ним сотрудничать, раз «Тюльпан» постигла неудача, а Кальман не спешит платить и вести переговоры о передаче прав, или лучше, наконец, уступить «домогательствам» Гастона Галлимара.
В январе 1947 года Ромен Касев был зачислен в штат гражданских администраторов Министерства иностранных дел в ранге администратора третьего класса первого эшелона.
Всякий раз по окончании рукописи Гари должен был обращаться в кадровую службу за разрешением на печать. Там текст подвергался тщательному рассмотрению, по результатам которого выносилось заключение. Вот как высказались в кадровой службе по поводу сценической версии «Тюльпана»: «Принимая во внимание, что данное произведение представляет собой художественное отображение действительности, американский отдел, давая оценку данному произведению, полагает, что присутствующая в нем критика некоторых сторон менталитета и образа жизни, характерных для США, не дает оснований считать его памфлетом на американские институты».
В конце ноября генеральный секретарь Министерства иностранных дел Жан Шовель, который еще не раз сыграет решающую роль в дипломатической карьере Гари, принял решение о назначении Гари вице-консулом в посольство Франции в СССР. Но Гари так и не получил это небольшое повышение, поскольку несколько дней спустя из французского посольства в Москве пришла телеграмма, заставившая Шовеля пересмотреть свое решение. В одном из столичных литературных журналов накануне появилась статья под названием «Школа ренегатов», в которой некто Гельфанд анализировал «Европейское воспитание». Это великий образчик стиля сталинских времен.
Сотрудник посольства, занимавшийся делом Гари, не мог быть уверен, что писателю непременно предоставят визу — в СССР Гари не пользовался авторитетом. Решение о назначении в Москву было отложено.
В конце 1947 года, не принимая во внимание военные заслуги Ромена Гари, Министерство иностранных дел отозвало его в Париж. Он был назначен на более чем скромную должность во второй эшелон своего ранга. Жак-Эмиль Пари направил в министерство письмо, в котором сожалел о том, что Гари покидает свой пост, что не может не сказаться самым негативным образом на работе подразделения. Пари спрашивал, нет ли возможности назначить Гари советником в связи с тем, что он показал себя очень ценным сотрудником, будучи единственным в дипломатическом корпусе, кто умел говорить и читать по-болгарски. Но эта просьба не была удовлетворена. Более того, в ответном письме из министерства пояснялось, что Ромен Гари ни в коем случае не может быть назначен советником второго класса, поскольку не имеет навыков, необходимых для исполнения соответствующих обязанностей. В крайнем случае он может остаться в Софии до 15 февраля. После восемнадцати месяцев непрерывной службы ему любезно предоставили двухнедельный отпуск.
У Гари были прекрасные характеристики: за 1946–1947 годы оценки у него были отличными. Стоит процитировать заметки его начальников. Характеристика за 1946 год.
Характеристика на Ромена Гари за 1947 год.
Гари завершил новый роман «Большой гардероб» и решил отдать его Гастону Галлимару. Как обычно, предварительно ему пришлось представить рукопись в кадровую службу. Там вынесли заключение, что препятствий к напечатанию книги нет, но оговорились: «Ввиду характера должности, которую Вы занимаете в настоящее время или можете занимать в будущем на территории иностранных государств, кадровая служба считает желательным использование псевдонима, что предоставит Вам большую свободу в писательской деятельности». В министерстве фамилию «Гари» не любили точно так же, как и «Касев»!
Лесли и Ромен покинули Софию декабрьским вечером. Шел снег. На вокзал их провожали работники дипломатического корпуса. На следующее утро супруги сели в «Восточный экспресс», который раз в неделю ходил от Стамбула до Парижа; в то время в нем не было ни вагона-ресторана, ни спальных мест, ни особого обслуживания. В годы сталинского произвола некоторым гражданам Болгарии удалось тайно выехать из страны, спрятавшись между ящиками дипломатической почты. Гари не раз участвовал в организации такого рода опасных экспедиций.
Увидев в день отъезда слезы на глазах Лесли, Гари тоже разрыдался с присущей ему театральностью. Три дня спустя они были в Париже.
Перед отъездом Гари написал несколько писем, в том числе Гастону Галлимару, пытаясь найти себе квартиру по средствам. Кроме того, он почтительно просил начальника кадровой службы о новом назначении — была некоторая вероятность, что к концу года освободится пост в Каире или в Стокгольме. Но всё вышло совсем по-другому. Ромен Гари был назначен в группу Жана Сованьярга, молодого заместителя директора департамента по Центральной Европы, в ведении которого находились Германия и Австрия. Хотя у Гари и было французское гражданство, в министерстве всё равно считали, что он имеет отношение к России и Польше. Его внешний вид не совпадал с обликом типичного служащего Министерства иностранных дел: высокий смуглый брюнет прекрасно владел французской письменной речью, но говорил с явным славянским акцентом.
Гари получал мизерное жалованье, ему не полагалась доплата на представительские расходы. Обычно на подобные должности, доступ к которым давал так называемый малый конкурс, соглашались только те, у кого были родственники, готовые помочь или по крайней мере предоставить жилье. А у Гари из родственников оставались только тетя Белла и двоюродная сестра Дина, которых он навестил в Ницце в конце лета.
В должность он вступил 20 апреля 1948 года.
Снимая номера в худших гостиницах Сен-Жермен-де-Пре, Лесли и Ромен могли позволить себе только раз в день сходить в бистро на улице Сен-Бенуа. По вечерам у них сводило живот от голода, но довольствоваться приходилось печеньем и творогом. Утром Гари вставал в пять часов и принимался писать, еще сидя в туалете.
Несколько недель они снимали квартиру недалеко от знаменитых ресторанов «Флор» и «Де Маго», но здесь им по ночам не давал спать ночной клуб, который находился на первом этаже здания и где выступали, между прочим, Борис Виан, Серж Гейнзбур, Клод Лютер. За полгода Гари и Лесли Бланш переезжали семь раз. Они жили и на улице Фобур-Сент-Оноре, 25, на левом берегу Сены в двух шагах от Елисейского дворца, снимая квартиру у старого маркиза де Сен-Пьера, отца писателя Мишеля де Сен-Пьера, и на площади Дофин в доме № 14, затем нашли квартиру на улице Бонапарта, дом № 76, после этого перебрались на площадь Сен-Сюльпис. Лесли пришла к выводу, что в Софии жить проще, чем в Париже. Ее удивляло, что в столице такие ветхие некомфортабельные дома.
Взвесив все за и против, 19 мая 1948 года Гари написал Жуве, что его книги пользуются популярностью и после того, что ему пришлось пережить во время войны, он не может себе позволить начать всё с нуля. На этот раз он предложил Жуве пьесу по своему новому роману «Большой гардероб», поскольку у него не было времени, чтобы «
Однажды Гари пригласил побеседовать режиссер Мишель Карне, который остановился в роскошном отеле неподалеку от замка Сен-Жермен-ан-Лэ. Карне вместе со своими помощниками находился в поиске идей для сценария нового фильма. Но первый же опыт сотрудничества оказался неудачным: режиссер счел предложения Гари трудновыполнимыми и слишком затратными.
В письме без даты, адресованном Рене Зиллеру, Гари пишет, что
Книга, которую Ромен Гари правил в туалетах Сен-Жермен-де-Пре, вышла в свет под названием «Большой гардероб», и оно очень нравилось Альберу Камю и Гастону Галлимару. Им пришлось пустить в ход все свои дипломатические способности, чтобы убедить Гари согласиться на это название. Изначально писатель назвал свой роман «Крысы», затем изменил заглавие на «Крыса», а потом предложил «Большой гардероб», но вскоре передумал. На его взгляд, слишком много книг и фильмов носили названия со словом «большой»: «Большая спячка», «Большой цирк», «Большой раскол», «Большое шествие». Взамен Гари предлагал другие варианты: «Сорок миллионов судей» и «Потерянные патрули».
Роман «Большой гардероб» Гари посвятил Лесли Бланш. Действие разворачивалось в послевоенные годы: трое подростков-гангстеров, как в кино, торговали из-под полы, воровали и грабили. Приютивший у себя детей старик Вандерпют стал наставником молодого поколения. Выдавая фашистам евреев-партизан, он присвоил себе квартиру погибшего в лагере еврея. Отец одного из мальчишек, Люка Мартена, был учителем, а в войну пошел в партизаны, где его убили. Как сын героя Люк пользуется особыми льготами, но сбегает из парижского приюта, в который его поместили, и присоединяется к братцу и сестре, которые теперь живут у Вандерпюта, предателя и доносчика по убеждению. Они тоже не в ладах с законом и работают на паях со стариком. В уютном доме узника лагеря горы сигарет, лекарств, шоколада, ворованной одежды. Насмотревшись остросюжетных американских фильмов, подростки решают самостоятельно идти по жизни с кольтом в кармане, считая, что тем самым отомстят обществу за причиненное зло. Они выдают Вандерпюта полиции — он вынужден бежать вместе с Люком, сыном убитого партизана, которому жаль старика. Когда Вандерпюта опознают, Люк сам стреляет ему в затылок — он сделал то, «чего от него все требовали». Так Люк сможет вернуться в общество, где все трусы и все виновны, а значит, готовы его принять.
В романе Гари развивает тему очищения общества: Вандерпют оказался во власти людей, каждый из которых готов без суда и следствия выпустить в него пулю. Многие среди них когда-то без зазрения совести перешли на сторону Виши, а на следующий день после освобождения Франции стали патриотами и с таким же жаром требовали наказания военных преступников, с каким еще недавно приветствовали маршала Петена.
Альбер Камю назвал книгу Гари «очень народной».
Перед выходом «Большого гардероба» Гастон Галлимар провел крупную рекламную кампанию, включая работу с литературными агентами, сотрудничество с распространителями книжной продукции, объявления в витринах книжных магазинов, раздачу автографов, анонсы, специальные предложения. Но все эти меры не принесли ожидаемого результата: было продано всего 5520 экземпляров романа.
Один экземпляр Гари направил Луи Жуве. В письме от 27 января 1949 года он предлагал ему сыграть роль Вандерпюта в экранизации «Большого гардероба», задуманной кинопродюсером Сашей Гординым. Но в итоге проект экранизации был закрыт, и Гари добился от Жуве не больше, чем с «Тюльпаном».
Хотя Ромен называл своими учителями Гоголя и братьев Маркс, критики скептически отнеслись к его сатире. После этой неудачи он стал задаваться вопросом, не лучше ли отныне писать на английском.
Эмиль Анрио в «Монд» от 16 марта 1949 года без обиняков выразил Гари свое недоумение и неодобрение:
Громадное спасибо за подарок, господин Гари! <…> Но что же в конце концов, не считая веселого и сочувственного описания малолетних преступников, хотели Вы нам показать этой маленькой притчей, которая, боюсь, вряд ли способна дать нам новую мораль.
Газета «Фигаро»{356} приняла «Большой гардероб» не лучше, а «Круа» устами Люка Эстана{357} выражала свое возмущение пессимистическим настроем и цинизмом книги.
Никому из критиков не пришло на ум, что этот «огромный заброшенный гардероб», эта куча одежды и обуви может символизировать недавнюю катастрофу, о которой тогда еще мало говорили, — геноцид евреев. Вскоре после освобождения лагерей союзными войсками в газетах всего мира появились фотографии, где были горы трупов и одежды убитых узников Освенцима. Эти фотографии быстро забудут.
Год спустя книга вышла в английском переводе под названием
Несмотря на провал «Большого гардероба», с Гари был по-прежнему готов сотрудничать Клод Галлимар, и в ноябре 1949 года писатель направил ему планы нескольких книг на условиях аванса. В мае 1950 года Гари предполагал представить в издательство рукопись повести «Жители земли», за ней должны были последовать «Бухта ангелов» и особенно дорогая ему эпопея в духе «Надежды» в двух томах, над которой он как раз работал, под названиями соответственно «Потерянные патрули» и «Цвета дня». Кроме того, Ромен Гари планировал написать «Клятву Везле» — памфлет на 850 страниц, который так и остался в проекте.
На Гастона Галлимара приятное впечатление произвели творческий настрой и плодовитость писателя, и после долгих переговоров он согласился предоставлять Гари то, в чем отказывал другим: крупные, по возможности ежемесячные, авансы с условием, что выплаты немедленно прекратятся, если писатель не уложится в сроки. Гари умело и твердо отстаивал свои интересы, обсуждая каждый пункт договора сначала с Гастоном, а потом с Клодом Галлимаром: ему удалось сохранить за собой всю сумму от продажи прав для издания книги на английском языке, а по переводам на другие языки оставить за издательством лишь 10 процентов! Таким образом, перевод книги стоил «Галлимару» больше, чем приносил выгоды! Нередко, даже если книга имела успех, издательству приходилось просить у Гари отсрочки платежа.
Гари по-прежнему преследовали за провокационный стиль «Вина мертвых», но он оставался ему верен. В письме Рене Зиллеру, который получил назначение в Монтевидео, он писал о служащих Министерства иностранных дел:
Если эти педерасты действительно просматривают всю дипломатическую почту, заявляю им прямо, что я, ГАРИ, «Товарищ освобождения», кавалер ордена Почетного легиона, готов насрать им в рот и в уши, а нос набить спермой своего любимого пса.
Он писал, что издателей ненавидит.
В Париже, «этом мрачном и холодном городе»{360}, у Лесли не было ни одного знакомого. Она сопровождала мужа в его ночных странствиях по неотапливаемым мастерским неизвестных художников, он восторгался Жаном Венаром и горячо рекомендовал его Гастону Галлимару. Днем Лесли ходила в маленький кинотеатр в районе Сент-Антуан смотреть фильмы на идиш, чем немало удивляла Ромена, который и раньше не знал, что думать о воодушевлении, с которым она когда-то воспринимала выступление московского еврейского театра «Габима», гастролировавшего в Лондоне.
Супруги довольно часто навещали Сильвию и Рене Ажидов, живших тогда на улице Ла-Боэси, 99. У них был маленький сын Ив, которому Гари привез из Софии банан, что в послевоенном Париже было неслыханной роскошью. Рене он вручил килограмм икры, из которого фунт друзья съели в тот же вечер.
29 сентября 1949 года, через полтора года скучнейшей службы в канцелярии, где Гари скромно составлял свои отчеты и ноты, порой очень удачные и важные, ставя в качестве росписи в верхнем левом углу каждой страницы свои инициалы — Р. Г., он решился направить заявку на место секретаря в посольстве Франции в Греции, куда ему более всего хотелось поехать.
В начале октября 1949 его просьба была удовлетворена: с первой недели ноября Гари мог приступать к работе первого секретаря французского представительства в Афинах.
Но посол Франции в Греции Кристиан Карра де Во-Сен-Сир придерживался совсем другого мнения. Он находил это назначение совершенно несвоевременным: «Славянское имя в посольстве Франции будет плохо воспринято в стране, где отношения между Грецией и ее славянскими соседями характеризуются особенной напряженностью». К тому же, продолжал посол, Ромен Касев, он же Ромен Гари, был принят на службу в рамках дополнительного набора, а значит, ему не хватает «профессиональных умений, которые приобретаются лишь длительным опытом». Карра де Во-Сен-Сир, выступив против этого назначения, адресовал в департамент настоятельную просьбу отложить какие бы то ни было изменения в кадровом составе французского представительства в Греции. Пароди, глава департамента, сообщил в ответ, что фамилия «Касев» был упомянута им лишь для того, чтобы проще было найти данные о ее владельце в справочнике, тогда как во всех списках дипломатических работников он фигурирует под фамилией «Гари». Он напоминал послу, что лишь сам департамент вправе давать оценку профессиональным качествам своих сотрудников, вне зависимости от того, как они были приняты на дипломатическую службу. Тем не менее в вопросе нового назначения Гари Пароди уступил Карра де Во-Сен-Сиру, ограничившись ни к чему не обязывающим предложением пересмотреть свою позицию. Поняв, что на этот счет можно успокоиться, посол изобразил праведный гнев. Разумеется, он ничего не имел против «Касева, он же Гари», ведь он совсем его не знает. Но было бы глупо скрывать его подлинную фамилию, а узнав ее, греки могли бы возмутиться, что от них намеревались скрыть, что Гари на самом деле… болгарин! В действительности у де Во-Сен-Сира были куда менее благовидные причины отклонить эту кандидатуру. В дневнике Элен Опно, супруги посла Франции в Швейцарии Анри Опно с 22 февраля 1945 года, есть следующая запись: «На Пасху де Во-Сен-Сир выстаивает всю мессу в соборе Гроба Господня до конца и со свечой в руке, вместе с Шарвериа он идет за греко-католическим патриархом»; он не желает видеть в своем ведомстве «ни еврея, ни болгарина, ни стороннего сотрудника»{361}.
Инцидент был исчерпан. И если бы не Анри Опно, который однажды зашел в министерство и случайно услышал эту историю, Гари продолжал бы томиться от скуки и одалживать деньги, чтобы не умереть с голоду.
Поэт, прозаик, широко образованный человек, опытный дипломат Анри Опно в 1942 году отошел от вишистского режима и по совету своего друга Алексиса Леже{362} примкнул к партизанскому движению, возглавляемому генералом Жиро, противником де Голля. Его дочь участвовала в движении тылового сопротивления в Лионе. Долгое время злопыхатели и завистники пытались испортить ему карьеру, но безуспешно{363}.
Опно читал книги Гари и сообщил, что он готов предоставить ему место в Берне. Жене он признался, «что это лотерея, но будет любопытно поработать с талантливым писателем». В решении Анри Опно взять Гари к себе в сотрудники тот факт, что Гари был евреем и его кандидатура была отвергнута де Во-Сен-Сиром, сыграл свою роль. Опно был глубоко возмущен делом Дрейфуса и даже написал статью «В знак памяти Камила Дрейфуса, 1897–1966»{364}.
29 ноября 1949 года Опно направил начальнику кадровой службы Министерства иностранных дел несколько лицемерное письмо, написанное от руки:
Дорогой друг, я получил подтверждение о согласии, достигнутом Вами с генеральным секретариатом и правительством в отношении назначения Ромена Гари в феврале будущего года на пост в Берне на место, занимаемое ныне Кенигом. Буду признателен, если это назначение будет как можно скорее оформлено приказом, с тем чтобы новые должности обоих заинтересованных лиц были официально закреплены, а я был бы защищен от упреков в покровительстве тому или иному кандидату…
8 декабря Анри Опно получил уведомление в том, что Ромен Гари, администратор третьего класса второго эшелона, назначен секретарем посольства первого класса и прибудет в Берн в феврале 1950 года. Попутно он был незначительно повышен в ранге до гражданского администратора второго класса первого эшелона.
Перед отъездом в Швейцарию Гари на несколько дней уехал в Ниццу, город своей юности, чтобы сходить на могилу матери. С пышным букетом сирени, любимых цветов Мины, весь в слезах, он шел под палящим солнцем и искал место, где она лежала, — в самой глубине огромного кладбища Кокад. Надгробия до сих пор не было. Эльяс и Белла во время войны были вынуждены скрываться и не смогли купить место на кладбище и заказать памятник{365}.
Навестил Гари и свою тетю Беллу, которую очень любил, и двоюродную сестру Дину, мать двоих детей{366}.
В Ницце он встретился со своим лицейским приятелем Александром Кар-до Сысоевым, которого не видел со дня объявления войны. Саша рассказал ему, что в нескольких километрах от Ниццы, в Рокбрюне, горном городке XIII века, на холме у моря, где жила его мать, а зимой 1914 года работал Огюст Роден, продаются за смехотворную цену несколько полуразрушенных строений. Ромен, Саша и Лесли на автобусе отправились в по маршруту Вильфранш — Болье — Эз — Ля-Гюрби — Рокбрюн. Автобус остановился на дороге у границы города — по крутым средневековым улочкам транспорт не ездил. Они перекусили в кафе «Грот» на небольшой площади, а потом Саша повел их на улицу Лафонтена. Направо от нее отходил короткий, почти закругленный проулок, где справляли нужду собаки и кошки. В полутьме переулка просматривалась дверца. Кардо на ощупь повернул ключ в замке, дверь неожиданно со скрипом повернулась на петлях, и путников ослепил яркий свет — за дверью открывался вид на море. Гуськом они двинулись по узкой тропинке, вдоль которой благоухал жасмин, и в конце концов оказались в огромной бухте с берегами, поросшими мимозой, кипарисами и оливковыми деревьями с серебристыми листьями. Здесь стояла угловая башня, несколько крольчатников, птичники и хлева, в которых раньше держали мулов. Все эти постройки находились в собственности Огюста Оделла, пильщика-литейщика из Босолея.
Справа, в церковном дворе, приютился крохотный садик кюре, который не было видно не только с дороги, но и с улицы. На маленькой площади стояла церковь Святой Маргариты, вся из розового камня, а в середине площади бил фонтан. Сторожевая башня была трехэтажной и никак не соединялась с небольшими хлевами, но отсюда открывалась величественная панорама: живописные садики, зажатые между церковью и домом кюре, округлый берег — слева, бухта — справа. Лесли и Ромен, очарованные увиденным, решили приобрести это место на деньги, которые они получили от пожизненной сдачи внаем в 1940 году дома в Челси. Полуразрушенные строения в Рокбрюне стоили до смешного дешево — всего 20 тысяч франков. Так как Гари должен был срочно ехать в Берн, договор купли-продажи по его доверенности подписал Александр Кардо Сысоев. Навсегда прощаясь со своим любимым домом в Лондоне, где прошла ее последняя встреча с одним из возлюбленных, ирландским писателем, Лесли со слезами прошептала: «Прощай, домик».
Разрушенный хлев в Рокбрюне достался им практически даром, в придачу к башне. Лесли решила, что сможет перестроить хлева, хитроумно соединенные друг с другом лесенками, в кухню и ванную комнату, а сделав небольшую насыпь на отвесно расположенной площадке, она получит маленькую террасу. Что касается башни, в ней может располагаться спальня, а над ней — рабочий кабинет Ромена. Временно две части ансамбля будут соединены крутой лестницей с врезанными ступеньками. Гари проведет в этом городке самые счастливые моменты своей жизни.
Сотрудник Министерства иностранных дел Рене Лалуэт{367}, которому было поручено вычитать «Большой гардероб», попросил Гари взять псевдоним, а тот в ответ невозмутимо поинтересовался, есть ли смысл во втором псевдониме!
Прибыв в Берн, Гари взялся за урегулирование вопроса с именем: он направил в канцелярию письмо, где напомнил, что сохранил свой литературный и военный псевдоним по просьбе Жильбера де Сент-Мари{368}, кроме того, обратился в Государственный совет:
Заявление Ромена Гари было рассмотрено министром юстиции 8 июня 1949 года, который сделал в Министерство внутренних дел запрос о получении всей доступной информации о Гари, приказав ставить его в известность о ходе дела. 5 июля министр внутренних дел сообщил своему коллеге, что не имеет возражений против того, чтобы удовлетворить просьбу заявителя{370}.
Гари снял квартиру в прекрасном доме в районе Кирхенфельд, где жили дипломаты. Фешенебельные апартаменты супругов Гари принадлежали г-ну Греню, председателю клуба «Высший свет». Члены этого клуба собирались на Театральной площади в двух салонах с потертой мебелью и пыльными занавесками.
На первом этаже новой квартиры располагалась просторная прихожая, обитая роскошными восточными коврами, привезенными Лесли из путешествий, из нее на второй этаж шла великолепная лестница, а по бокам находились две крытые галереи. По одну сторону от прихожей находилась ванная, а по другую — комната, в которой Гари устроил свой рабочий кабинет.
Поскольку Берн был исключительно тоскливым, даже мрачным городом, Лесли часто отлучалась — ее угнетала натянутая атмосфера, царившая в дипломатических кругах. Ужины с коллегами Гари и их женами ее усыпляли. Тем не менее она не пренебрегала ни одной из своих обязанностей супруги первого секретаря посольства и охотно помогала Элен Опно, помешанной на этикете, в проведении светских мероприятий. Ей пришлось, например, научиться кланяться и делать реверанс папскому нунцию. Она умела с блеском организовывать приемы и вести остроумную беседу с Анри и Элен Опно, за столом у которых собирались известные писатели, художники, композиторы, музыканты: Поль Клодель, Игорь Стравинский, Никита Магалов, Дариус Мийо, Франсуа Мориак, Игорь Маркевич, Александр Кальдер, Франсис Пикабиа, Андре Бретон.
Иногда Лесли уезжала в Рокбрюн, где с мастерком в руках с помощью местных умельцев занималась ремонтом приобретенных строений. Жители Рокбрюна жили бедно и, как в старые времена, говорили на южном наречии. Прибытие Гари, которого здесь величали господином консулом, и Лесли, вознамерившейся перестроить погреба и крольчатники в турецком стиле, наделало много шуму. Лесли наняла в домработницы Иду д’Агостен. Она вплоть до развода супругов Гари будет их экономкой, домоправительницей, другом, советчицей и доверенным лицом{371}.
Здание французского посольства, которое так не нравилось Лесли, стояло на холме, у подножия которого располагались консульские службы. В посольстве действовали жесткие правила. С 1516 года, когда Франциск I подписал Фрибурский мирный договор, посол Франции в Швейцарии находился на особом, привилегированном положении.
Первое упоминание о Лесли в дневнике Элен Опно связано с вышедшим незадолго до того фильмом Жана Кокто «Орфей». За столом обсуждали эту картину, и Лесли спросила: «Жан всегда носит рубашки и пиджаки с такими короткими рукавами?» — «Да, — ответила Элен, — и мне это кажется странным». — «Это чтобы подчеркнуть изящество запястий… да-да, уверяю вас, это известный прием», — объяснила Лесли.
А вот как мадам Опно описывает Гари: «Красивый молодой человек, смуглый, с ярко-голубыми глазами, с длинными темными ресницами, приятный в общении». Скучая, как и Лесли, в Берне, Ромен снял в Женеве на улице Муайбо квартиру, где тайно встречался с Сюзанной Салмановиц, вдовой Поля-Жана Рокера, с которой познакомился в годы войны в Бейруте, когда на территории Восточного Средиземноморья проводились операции. Сюзанна была ему очень дорога и стала последней, кто разговаривал с ним за полчаса до его смерти{372}.
Анри Опно, человек образованный, известный в узких кругах поэт, который сделал прекрасную карьеру, приверженец левых идей, тоже скучал в Берне. Его жена Элен в своем дневнике пересказывает историю из жизни, которую считает типичной для Швейцарии. Посольство Франции предложило директору Национального театра в Берне организовать постановку «Атласной туфельки» Клоделя с Мари Белль в главной роли; в этой пьесе около двадцати действующих лиц, и на первой же репетиции требуется участие двенадцати музыкантов. Директор, помявшись, сослался на финансовые затруднения и спросил, нет ли возможности поставить другую пьесу, в которой было бы занято меньше актеров. Представитель посольства Анри Гийемен ответил, что Мари Белль играет также в «Федре». «А кто автор этой пьесы?» — «Расин». — «Тогда мне нужно будет проконсультироваться с нашим франко-швейцарским советом, который обычно дает нам заключение по французским произведениям», — заявил директор; Гийемен видел, как он пометил у себя в записной книжке «Фэдра Рашна» — название знаменитой пьесы — с несколькими орфографическими ошибками.
Анри Опно понимал и защищал Ромена Гари. Чтобы у писателя оставалось время на творчество, он не требовал от него постоянного присутствия на рабочем месте.
В апреле 1950 года Гари направил Гастону Галлимару только что завершенную комедию в трех актах «Нежность камней», заказанную Луи Жуве. «Нежность камней» станет рабочим названием романа «Вся жизнь впереди», опубликованного в 1974 году под псевдонимом Эмиль Ажар. Через несколько дней рукопись попала в руки Жуве. Гари долго не получал ответа от знаменитого актера и режиссера, но был уверен в достоинствах своего творения, а потому решил сам ему написать:
В этом трагическом фарсе, написанном за десять ночей, было четыре действующих лица: Флориан, внешне списанный с Жуве, Лили, Барон — чучело в английском костюме, которое появится еще не в одном романе, и слабоумный молодой человек. Со всеми ними читатель встретится и в «Пляске Чингиз-Хаима».
Жуве признал, что это «совершенно оригинальное произведение — оригинальное и с точки зрения сюжета, и с точки зрения действующих лиц». Но он соглашается поставить пьесу лишь при условии, что автор ее существенно переработает: в финале нужно создать дополнительное напряжение, введя какой-то новый элемент. Вместо действия в трех актах начинающему драматургу предлагалось написать один длинный монолог «с неожиданной развязкой вместо того, чтобы просто устранять конфликт, дважды убив героев».
Гари в отчаянии доверился Гастону Галлимару как «отцу родному»:
Жуве в третий раз просит у меня пьесу. Я больше в это не играю. Меня привлекает драматургия, и у меня к тому гораздо больше способностей, чем к чему-то еще, но я не могу тратить время на написание пьес, которые Жуве признает талантливыми, но побоится поставить, потому что в наше время рискованно быть явно оригинальным, а я не могу писать как все.
8 июня Жуве пригласил Ромена Гари на свою постановку пьесы Сартра «Дьявол и Господь Бог». Три дня спустя Гари напишет ему, что за неплохим первым актом последовали
полтора часа невыразимой тоски. В конце две удачные, прекрасно отработанные Вами сцены а-ля Стриндберг, в которых Вилар{373} немного выправляет положение. Брассёр великолепен — это настоящий артист, который умеет умно произносить умные речи. Настоящий актер старой школы. А вот костюмы отвратительны, за исключением разве что одеяний солдафона, которого играет Брассёр. Декорации стилизованы недостаточно, но раз такова — очевидно — валя Сартра… По сравнению с Брассёром остальные актеры ничего собой не представляют. Мария Казарес время от времени начинает играть непринужденно, но почти тут же опять зажимается. А жаль: актриса очень обаятельна.
Невзирая на неудачу, 6 августа 1950 года Гари сообщил директору театра «Атене», что приедет к нему в Прованс. Действительно, Луи Жуве через Гастона Галлимара передавал ему приглашение пожить недельку у него и Моник Мелинан в Борекее. Жуве водил писателя по лучшим ресторанам, где с аппетитом поглощал пищу, а Гари из-за своей диафрагмальной грыжи оставалось только удивленно-неприязненно все это наблюдать. Затем они совершали продолжительную прогулку, после которой Гари садился писать и был вынужден не только подчиняться требованиям хозяина дома, но и терпеть язвительные замечания этого вечно недовольного господина.
Вернувшись в Берн, Гари продолжал лихорадочно работать над пьесами, оставив на время незавершенные романы. Он переписал сценические версии «Тюльпана», «Нежности камней», а затем и «Европейского воспитания», но ни одну из них Жуве не принял и предложил ему сочинить что-нибудь еще. Измученный Гари заявил, что тот над ним издевается. Некоторое время спустя Жуве удалось убедить писателя приехать в Париж Ужин в ресторане «Липп» затянулся далеко за полночь: «Нам нужно обсудить один вопрос», — пояснил Жуве метрдотелю, когда тот решил их поторопить. В результате измученный Гари в бешенстве вскочил из-за стола с криками, что отдаст пьесу кому-нибудь другому. Жуве пытался его разубедить: «У вас ее возьмет какой-нибудь маленький театр, где вам заплатят сущий мизер, а со мной вы могли бы заработать на ней миллионы». Чтобы разрядить ситуацию, он решил даже пошутить: «В те дни, когда я играю в „Тартюфе“, за полчаса до выхода на сцену мне уже хочется, чтобы это был спектакль по Андре Жиду».
Видя отчаяние мужа и неуверенность в собственных силах, Лесли втайне написала Клоду Галлимару, чтобы тот поговорил с Жуве. А Гари переслал Роберу Галлимару, своему близкому другу, который станет его душеприказчиком, ответ «мучителя», содержавший последний отказ.
Вот какую телеграмму я получил от этого старого хрена Жуве:
«спасибо тчк прекрасная пьеса зпт однако мой взгляд незаконченная тчк интрига слабовата тчк надо встретиться и поговорить тчк пятницу буду Цюрихе тчк позвоню Лиона тчк ваш друг Жуве».
Гастон Галлимар первую неделю июля провел в Марселе. Его попытки повлиять на Жуве не увенчались успехом.
Многообещающее знакомство Гари и Жуве потерпело фиаско. Писатель так и не будет вознагражден за свою любовь к театру.
Но в том же году в издательстве
Напряженная творческая работа не мешала Гари ухаживать за хорошенькими женщинами. Он соблазнял их, не скрывая от Лесли, что в ее возрасте она для него уже непривлекательна. Своего приятеля Жерара Гауссена{375} он уверял, что швейцарские мужья — весьма неэмоциональные мужчины, которые ложатся спать в восемь часов вечера, чтобы в шесть утра в лучшем виде быть на работе. Когда в посольстве устраивались вечеринки, швейцарские дипломаты уходили рано, оставляя жен. Гари оставалось только выбирать.
Двадцать шестого ноября Элен Опно записала в своем дневнике историю знакомства Гари и Мириам Сандрар, дочери поэта Блеза Сандрара, особы «игривой и ветреной»{376}. По воле случая они должны были вместе лететь лондонским рейсом, но самолет, едва поднявшись, был вынужден вернуться в швейцарский аэропорт. Ромен пожаловался Мириам, что не знает, в какой гостинице остановиться, и она предложила поехать к ней. Они вместе провели ночь, а утром, выйдя в пижаме к завтраку, он лицом к лицу столкнулся со своим знакомым, возлюбленным Мириам, которого та захотела заставить поревновать. Почувствовав себя оскорбленным, Гари в ярости выбежал из дома Мириам и не пожелал больше с ней встречаться.
В квартире в Берне Ромен Гари обычно работал, завернувшись в широкий японский халат или просто задрапировавшись в полотенце наподобие тоги. Лесли часто видела, как он весь мокрый выскакивает с чувством собственного достоинства из ванной и бежит через холл к письменному столу, чтобы записать какую-то мысль.
Вымысел Гари нередко брал верх над реальностью. Обычно он приходил на работу с мрачной миной, но однажды коллеги увидели его на пороге кабинета оживленным. Посмеиваясь, Гари торжествующим тоном поведал коллегам историю, которая якобы приключилась с ним этим утром — в ней отразилась не только писательская фантазия, но и желание шокировать швейцарское пуританство окружающих. «Принимая ванну, он как обычно сочинил новые строчки и, мокрый, не одеваясь, побежал в холл их записывать. Когда он возвращался назад, ему показалось, что за ним следят. Подняв голову, он увидел под потолком над дверью слуховое окошко. В нем вырисовывалось лицо его хозяйки г-жи Ж., уже немолодой особы крупных габаритов, вечно затянутой в корсет. Удивляясь, как она могла забраться на такую высоту, Гари поспешил в прихожую, распахнул замаскированную дверцу тесного чулана, который до сих пор не замечал, за дверцей оказалось окошко, выходившее как раз в ванную. Почтенная грузная матрона собиралась как раз покинуть свой наблюдательный пост на самом верху лестницы. Когда она наконец спустилась, Гари, по-прежнему без одежды, почтительно поцеловал ей ручку и галантно предложил:
Хотя Гари скучал в Берне, он всё-таки — вопреки тому, что написано в романе «Ночь будет спокойной», — не влезал в зоопарке в клетку к медведям и не посылал своим начальникам в Париж беспардонных телеграмм. Работая с Анри Опно, который высоко его ценил и не жалел сил, чтобы обеспечить ему прекрасное будущее «в лоне церкви»[43], Гари строго придерживался этикета.
Гари сидел в подвальном кабинете на Сульгенекштрассе, 44, окна которого находились на уровне тротуара. Работая за маленьким секретером из розового дерева, Гари в перерывах рассматривал журналы с голыми женщинами, которые держал в ящиках стола. Долгие часы скуки он также убивал на написание писем: Кристель, которая успела вторично выйти замуж, была ему по-прежнему дорога. В письме от 28 августа 1950 года Гари пишет, что если Кристель устанет от семейной жизни, то пусть не забывает: он до сих пор страстно любит ее всем сердцем и плотью[44]. Он добавлял: «
Лесли продолжала разрываться между Берном и Рокбрюн, стараясь сделать дом как можно уютнее. Элен Опно, пианистка и фотограф, опубликовавшая прекрасные альбомы после поездок в Китай и Тунис, в то время была клиенткой ясновидящей госпожи Кан и мага Кордона Вери. Гари тоже иногда приходил на сеансы мага. На одном из них тот демонстрировал автомат, который отвечал на вопросы присутствующих. Гари был впечатлен грандиозностью представления Вери: много лет спустя похожий образ появится в его романах «Чародеи» и «Пожиратели звезд». 11 октября Элен Опно записала у себя в дневнике:
Ромен Гари спрашивает: «Поставит ли Жуве мою пьесу?» Да. В 1951 году. Но спектакль не будет иметь особого успеха, потому что в пьесе много соли и уксуса, а зритель любит сахар.
Скучая в ожидании отпуска, Ромен решил попробовать себя в живописи. У него не было ни художественного образования, ни таланта, он ненавидел ходить в музеи, но запах масла и скипидара вызывал в нем особый подъем. Как ребенок, он схватился за новое дело: купил мольберт, большой холст, кисти и краски. Лесли была прекрасным иллюстратором и сочла своим долгом дать мужу несколько технических советов, как работать с красками и маслом; выслушав их и не приняв во внимание мольбы Лесли быть осторожнее, чтобы не закапать пол в квартире (которая, кстати, им не принадлежала), Ромен заперся у себя в комнате и просидел там до самого ужина, не евши и не пивши. Наконец он с мрачным видом вышел: на холсте были бешеные мазки кистью. Через несколько дней он убрал с глаз долой все принадлежности и уничтожил свой портрет, написанный Клодом Венаром, еще когда они жили в Париже.
В конце марта 1951 года Гари завершил первый вариант романа «Цвета дня». Он сам приехал в Париж, передал рукопись Гастону Галлимару и попросил аванс: он до сих пор тратил больше, чем зарабатывал. Каждый раз, оказываясь в Париже, он из экономии ночевал у Мишеля Галлимара, племянника Гастона и близкого друга Альбера Камю.
Сколько Гари ни засыпал их злобными письмами, Гастон и Мишель неизменно выказывали ему дружбу и доверие. Успокаивая тщеславие Гари, им приходилось прибегать к тонкой дипломатии. Например, прочитав «Бухту ангелов», которая в окончательном варианте станет «Цветами дня», они сумели уговорить автора внести в нее поправки. «Читатель не любит „проблем“, он любит „истории“», — убеждал Ромена Гастон.
Покорно вернувшись за письменный стол, в письме Клоду Галлимару от 10 июня 1952 года Гари признался:
Я пишу исключительно из тщеславия… я испытываю потребность в том, чтобы мной восхищались. В этом не только моя большая слабость, но и моя единственная сила, ведь если бы я не стремился к геройству, я не сумел бы сделать ничего из того, что сделан, и работал бы сейчас в гостиничном бизнесе где-нибудь на Лазурном Берегу, продолжая дело своей матери.
Целый год он существенно перерабатывал третью и четвертую части романа. Рукопись, которая изначально состояла из 1200 страниц, сократилась до 500. Работа была закончена лишь на следующий год, когда Гари уже жил в Нью-Йорке.
Весной 1951 года в посольстве Франции в США разразился скандал, который косвенно повлияет на карьеру Ромена Гари. Одного высокопоставленного семейного дипломата, баловавшегося на досуге литературой, во время полицейской облавы нашли в гостинице, где встречались гомосексуалисты. Благодаря своей дипломатической неприкосновенности он был оставлен на свободе, тогда как остальных фигурантов задержали. В США это было время «охоты на ведьм»: преследовались не только коммунисты и агенты коммунистических стран, действительные или подозреваемые, но начались и увольнения гомосексуалистов. За иностранными дипломатами велось пристальное наблюдение, герой этой истории не был исключением: за ним тайно следили во время прогулок в Центральном парке и на официальных приемах, особо отмечая моменты, когда он с кем-то заигрывал, прикасаясь к потенциальному партнеру и делая ему завуалированные намеки. Чтобы избежать скандала, Госдепартамент обязал французского дипломата в течение суток покинуть пост. Ему не дали даже времени на подготовку переезда. После короткого пребывания в Париже он несколько недель скрывался в Ирландии у своего друга Стаса Остророга, пока канцелярия стыдливо заметала следы.
Новость быстро просочилась в кулуары Министерства иностранных дел. Гари услышал об этом инциденте от Гастона Палевски в июне 1951 года. Скорее всего, именно эта история легла в основу рассказа «Так завершается солнечный день», опубликованного три года спустя в литературном журнале «Табль ронд» в июне 1954 года. Вряд ли оскандалившийся дипломат узнал бы о существовании этого рассказа, если бы ему не указал на него какой-то доброхот. Главный герой — высокопоставленный дипломат, который пользуется всеобщим уважением, семейный человек — влюбляется в турецкого мальчика, вместе с которым учится играть на
26 июня 1951 года Ромен Гари направил письмо главе кадровой службы Раймону Буске, в котором сообщал, что наконец-то, через четыре года после подачи заявления, Государственным советом было принято официальное решение об изменении его фамилии на Гари. Роман Касев более не существовал.
Летом 1951 года Ромен и Лесли много времени проводили в Рокбрюне. В одном из бывших хлевов Лесли устроила подобие кухни с водопроводом и печкой. От печки было только тепло, да и то лишь тогда, когда Сезар д’Агостен, у которого были дела со своим кузеном в Горбио, соизволит привезти угля. Супруги Гари прибыли из Ментоны на такси — неслыханная роскошь в глазах местных жителей, которых удивляло, почему в таком случае они поселились в темном переулке, где обреталась одна нищета. Даже мэр Рокбрюна уже не жил в самом городе, а знаменитые артисты, к которым местные жители относились с подозрением, покупали участки у моря, на полуострове Кап-Мартен.
Гари, закутавшись в шинель офицера Советской армии, которую ему подарили в Софии, засел за работу на чердаке с незастекленными окнами, в которые временами задувал ледяной мистраль. А Жуве завалил Лесли письмами, умоляя убедить мужа не отдавать с досады свою пьесу другому режиссеру. Он признавался Элен Опно, что недавняя пьеса Жана Жене «Бонны» оказалась «ужасной». «Мне хотелось испробовать что-то новое. Это главная ошибка моей жизни», — жаловался Жуве.
Рано утром Гари отправлялся на прогулку по Рокбрюну: проходил мимо крошечной церковной паперти, уложенной мозаикой из морских камешков, и пьеты памятника усопшим{378}. В трех шагах, на углу, располагалась единственная на весь городок бакалея, Гари заходил, не произнося ни слова, брал с лотка яблоко и помахивал им перед лицом владельца г-на Яновски. Этот жест означал, что скоро Ида придет за него заплатить. Каждое утро Гари навещал древнюю маслину, которой было уже две тысячи лет. В обхвате она составляла 23,5 метра, а корни простирались на восемнадцать. Оно стояло на краю города, на углу улиц Жюльен и Орельен. Потом на горе над этим местом Лесли приобретет для Ромена участок, наверху усаженный рябинами, фиговыми и оливковыми деревьями, между которыми протекал родник, чтобы Ромен приходил сюда поразмышлять. Но тот предпочитал прогуляться до часовни Нотр-Дам-де-ла-Пауза, откуда открывался великолепный вид на итальянский берег, горы и море.
Дочь Иды — Мирей с нетерпением ожидала каждого очередного приезда супругов Гари в Рокбрюне. После уроков в католической школе, по дороге к которой стояла та самая маслина, она стремглав бежала к ним — Ромен посылал ее за сигаретами в кафе «Грот», просил принести ему или, наоборот, поставить обратно на полку ту или иную книгу, и Мирей проворно забиралась или спускалась по лесенке, ведущей в башню над морем. Она бродила по комнате, любовалась золоченой фигуркой ящерицы на камне, которую писатель рассеянно поглаживал, африканскими деревянными изображениями животных: соединенные друг с другом слон и бегемот в когтях у тигра, завороженно листала книги и журналы, например, специальный выпуск издания «Эр Франс» 1950 года, посвященный Африке и заморским департаментам.
Как-то раз Гари окликнул девочку:
Когда супруги Гари были в отъезде, Мирей пробиралась в пустой дом и читала всё, что попадалось ей под руку. В художественных альбомах она обнаружила изображения обнаженных мужчин, а из книг узнала, что у мусульман несколько жен. Она пристально рассматривала лубочную картинку, привезенную из Праги. На ней был изображен младенец Иисус, но Лесли сделала из него щенка в розовом платьице. Кюре, увидев эту картинку, долго на нее смотрел и наконец промямлил: «Ну хорошо, так и быть. Благословляю вас». Монахини, слушая рассказы Мирей о ее открытиях, ужасались. Особенно их возмутил вопрос девочки, многоженец ли Христос — ведь монахинь называют «невестами Христовыми». Соседка Иды удивлялась: «И ты у них работаешь?! Я бы нипочем не пошла». Ида воспитывала Мирей в строгости, потому что это был поздний ребенок она родила ее в сорок один год. В свое время, узнав, что беременна, она пошла к врачу, которому обещала заплатить цыплятами, чтобы «всё рассосалось. Но не вышло».
В Рокбрюне Гари чувствовал себя счастливым.
Когда Мирей, вернувшись, поднималась наверх, ей было даже страшно протянуть Гари заказанные сигареты: он писал в отрешенном состоянии, покачивая головой, с торчащими на затылке волосами{380}. Во время этих первых продолжительных каникул он занимался переработкой романа «Цвета дня»{381}. Действие его разворачивается в Рокбрюне, в доме Гари на улице Лафонтена, и в Ницце. Прототипом героини печальной романтической истории стала Анна Мецгер, эмигрантка из Польши, которая жила в Лионе и лечилась в санатории для легочных больных в Сансенлемосе. Они долго переписывались с Гари, но, похоже, эти отношения так и остались платоническими.
Однажды Анна прислала Роберу Галлимару, секретарю главного редактора и члену литературно-художественного совета, строго конфиденциальное письмо, в котором просила его взять на хранение письма Гари. Галлимар согласился, но в конечном итоге письма были переданы другому человеку{382}.
Тем временем Лесли контролировала рабочих, которые делали ремонт в доме. Утром она выходила из своей спальни, которая тоже была расположена в башне под чердаком. Со своей верхотуры она спускалась в прозрачной ночной рубашке и тапочках с помпонами на босу ногу. Рабочие, наблюдавшие это, не знали, что и думать.
На первом этаже, где располагалась небольшая терраса, Лесли обустроила три небольшие комнаты без дверей, с переходами из нескольких ступенек. Туалет был только во дворе, в окна и в дверь дуло из-за плохой изоляции, а Лесли на кухне училась готовить рыбный суп «буйабес» под руководством повара из Марселя г-на Феликса.
Эти спартанские условия ничуть не смущали Гари. Закончив намеченное на день, он устраивался в гамаке и смотрел на море, потом шел в Кап-Мартен поплавать. Вернувшись, он находил Лесли на террасе с рукописью в одной руке и бокалом вина в другой. Гари всегда уверял ее, что красное вино хуже водки.
Когда поздно вечером он шел по городку, медленно поднимаясь по длинным лестницам к мрачной улице Шато, окруженной сводчатыми переходами и заброшенными домами, местные жители, сидя на пороге своих домов, перешептывались: «Кто это?
В отсутствие Ромена и Лесли за всем следила Ида. Она торговалась в Ментоне с финансовым инспектором, угрожавшим опечатать дом за неуплату налогов, вызвала ремонтников, когда из-за протекающей трубы в доме Гари залило ризницу в стоявшей вплотную к нему церкви. Несколько лет спустя, когда супруги приобрели и отремонтировали несколько строений в Рокбрюне, на Иду было возложено также их содержание, ремонт и финансовые вопросы. Полгода не получая от хозяев ни денег, ни писем, возмущенная Ида решила сдавать помещения внаем и сообщила об этом Гари. От него тут же пришло ответное письмо, в котором он одобрял ее решение, приносил извинения за недосмотр и давал ей полную свободу в управлении имуществом. В качестве вознаграждения предлагал ей брать себе то, что останется после всех платежей. К письму Гари приложил несколько чеков, но Ида доверяла только наличным.
Из долгого отпуска в Рокбрюне Гари вернулся спустя два дня после официального завершения отпуска: у его черной малолитражки отказали тормоза. По склонам Швейцарских Альп он спускался на еще работавшем ручном тормозе, пронесясь как бешеный мимо американского траурного кортежа.
В Берне его ждали сразу несколько плохих новостей. Жак Вимон, первый советник, с которым Гари подружился, был назначен генеральным секретарем правительства Туниса[46]. Анри Опно тоже готовился сменить место работы: его враги распространяли ложные слухи, и он не знал, какое назначение получит. Что касается Гари, ему была предложена должность в Москве. Лесли встретила это предложение с восторгом и надеждой, но Ромен был непреклонен. Перспектива поселиться в Советском Союзе была ему отвратительна. А близившееся расставание с Анри Опно огорчало настолько, что он сам подумывал, не подать ли в отставку. Лесли умоляла мужа не принимать скоропалительных решений, а после того, как Ромен решительно ответил ей отказом, она всю ночь проплакала у себя в комнате. На что они будут жить, если он уйдет с дипломатической службы?
Вопреки ожиданиям Анри Опно тоже не получил высокой должности в Москве: Ролан де Маржери проинформировал его, что социалисты хотели бы видеть там своего ставленника. Узнав эту новость, Гари расцвел и со слезами, проникновенно сказал:
После непродолжительной поездки в Вену в обществе Ромена Лесли написала несколько статей для швейцарских газет, не забыв показать их послу на предмет цензуры. Она пыталась затащить мужа на концерт Вагнера. Но Гари, видимо, подразумевая антисемитские взгляды композитора, ответил ей парой фраз, наскоро нацарапанных на клочке бумаги:«
Осенью 1951 года заболел и умер всеобщий любимец пес Хаджи, которого Лесли подобрала в Париже. Она была убеждена, что французский ветеринар смог бы его спасти — в ее представлении швейцарцы умели лечить только коров. Ромен не понимал, как можно днями рыдать над собакой, которая досталась им совершенно случайно. «Но все равно грустно!» — ответила Лесли.
Чуть позже Лесли посетила Анну и Жака Вимона в Тунисе. Служебная вилла нового генерального секретаря правительства располагалась на берегу Тунисского залива, окна выходили на море. Она была построена по заказу зятя Муссолини богача Галеаццо Джано. Вимоны поселили Лесли в домике посредине парка, а мать Анны, которая работала врачом в мусульманской клинике в Медине, провела ее по старой части города. Эта прогулка произвела на Лесли незабываемое впечатление. Она завороженно смотрела на восточных обольстительниц, которых можно было увидеть в окнах арабских борделей. Арендовав машину с шофером, Лесли посетила Сиди-Бу-Зид, Сфакс, Кайруан, Джербу, Лагаоран, Такруну. Она писала Элен Опно подробнейшие отчеты о своем путешествии и просила напомнить о ее существовании «любезному муженьку». На пару с фотографом Мейджи, которую трудно было выносить из-за вульгарных манер и ирландского акцента, Лесли собирала информацию об Изабелле Эберхардт, одной из четырех героинь книги, которую планировала написать, — книги о женщинах, влюбленных в Восток и арабскую культуру.
25 октября 1951 года Анри Опно был назначен на пост постоянного представителя Франции в Совете Безопасности ООН в Нью-Йорке. Он сразу же предложил Ромену Гари ехать с ним работать в новой должности. Было решено, что Гари получит назначение в США после того, как два месяца проработает в Париже в канцелярии помощником пресс-секретаря Пьера де Леса, участвуя в информационном обеспечении ноябрьской и декабрьской сессий ООН. Прежде чем покинуть Берн, Гари не мог не зайти к своему покровителю попрощаться. Опно попросил его немного подождать в коридоре, но когда секретарь наконец предложил Гари пройти в кабинет, тот никак не мог переступить порог, потому что его душили слезы.
Накануне отъезда из Берна Гари сообщил Гастону Галлимару, что скоро будет в Париже. Помимо дежурных любезностей, в письме содержалось требование выплачивать 15-го числа каждого из трех ближайших месяцев по 150 тысяч франков в счет прав на «Цвета дня»; в случае, если рукопись не будет принята к опубликованию, Гари обязался эту сумму вернуть. Он очень нуждался в деньгах, поскольку за неуплату налогов в Рокбрюне ему грозила конфискация имущества и штраф в размере 100 тысяч франков.
В Париже Гари остановился в отеле «Лютеция», на бульваре Распай, недалеко от офиса издательства «Галлимар». Сессия ООН должна была проходить в помещениях, специально оборудованных для этой цели перед дворцом Шайо вокруг фонтана. Гари получал столько же, сколько его коллеги, нанятые на аналогичную должность, но ему пришлось уплатить за билет 646 долларов, с компенсацией которых потом тянули целых три месяца. Стоит ли удивляться, что Гари осаждал издательство «Галлимар», требуя кредита, чтобы было чем заплатить за номер в шикарном отеле, где он решил поселиться!
Вот какой комментарий по поводу назначения Анри Опно в Совет Безопасности услышал Гари от Женевьевы Табуи, которая по утрам в воскресенье рассказывала о «последних завтрашних новостях»: «Чтобы получить такую высокую должность, ему пришлось немало походить по инстанциям и задействовать уйму народа!» Впрочем, она тут же поспешила отправить послу теплую поздравительную телеграмму.
Тем временем Лесли продолжала свои изыскания в Северной Африке. Оттуда она посылала Ромену разъяренные письма, упрекая его в том, что он упорно молчит. А Гари, не зная, куда писать в ответ, наугад отправлял ей телеграммы на адрес Вимонов. Путешествия Лесли далеко не всегда были сплошным удовольствием. Одиннадцатого ноября она приехала в северную Сахару, чтобы послушать великолепное выступление арабских музыкантов, а из Гардайи уехала на разваливающемся грузовичке «Рено». Водитель был весь обмотан бинтами и полагал, что у него опасное кровотечение. Он остановился на обочине, чтобы сменить повязку, и Лесли, забираясь обратно в кабину, сильно прищемила дверцей палец. Потом потек радиатор, и они еле добрались до ближайшего оазиса. Их напоили зеленым чаем, но, поскольку вода была некипяченой, у Лесли скоро начались проблемы с желудком. Так их грузовик постепенно превратился в машину скорой помощи. Только через десять дней, без воды, они были в Алетти, где Лесли смогла наконец принять ванну, из которой очень не хотелось вылезать. В горах Джебель-Амур было так холодно, что в Бени-Сгене ей пришлось купить себе теплый бурнус.
Вернувшись в Швейцарию, Лесли узнала, что Ромену пришлось срочно отправиться в Париж, а потом в Нью-Йорк. Что стало с их квартирой и вещами — неизвестно. «Мы с Роменом явно родились под дурным знаком: куда бы мы ни приехали, везде нас ждали бытовые катастрофы», — напишет она в своей книге воспоминаний «Ромен: особый взгляд».
Гари получил назначение в шестой ранг французского представительства в ООН. Он один, без Лесли — она все еще была в экспедиции в Северной Африке, — сел в Гавре на пароход «Иль-де-Франс» и в январе 1952 года был в Нью-Йорке.
Через несколько дней после прибытия он написал Анри Опно, которого еще не было на месте, что не надеется сделать карьеру дипломата и что Лесли напрасно лелеет на этот счет иллюзии.
Незадолго до того в нью-йоркской прессе получило широкую огласку нашумевшее дело о нравах французского дипломата, и однажды, когда в интервью Гари поведал, что для поддержания хорошей физической формы каждое утро бегает в Центральном парке, журналист в ответ пошутил: «О, будьте осторожны! Центральный парк не слишком полезен для французского представительства».
Задача Гари состояла в защите внешней политики Франции. Он был в восторге от работы в ООН, отлично справлялся со своими обязанностями, хотя порой это было непросто. Он без акцента говорил по-английски и не поддавался на провокационные вопросы журналистов о колониальной политике Франции в Индокитае и отказе в предоставлении независимости Марокко и Тунису, — война в Алжире еще не началась. Американскую прессу также интересовали причины негативного отношения французского руководства к проекту европейского оборонительного сообщества. Дело в том, что Франция, являясь его инициатором, 27 мая 1952 года в Париже заключила соответствующий договор. Но внезапно ее позиция по этому вопросу кардинально изменилась, и 30 августа 1954 года, незадолго до отъезда Гари из США, ратификация договора была окончательно отклонена парламентом. Гари пришлось оправдывать отказ от договора, в защиту которого он выступал на протяжении двух лет перед лицом международной прессы. Несмотря на ненависть к Германии, он был возмущен поведением своей страны, усматривая в нем трусость.
Но Гари платили не за то, чтобы он делился с американскими СМИ своими эмоциями. Поэтому он был вынужден переступить через себя и защищать решение французского парламента.
Французское представительство находилось на пересечении 4-й и 79-й улиц, очень далеко от штаб-квартиры ООН, в доме девятнадцатого века — зимой здесь стоял собачий холод, а летом было невыносимо жарко. Помимо Ромена Гари, в состав постоянного представительства Франции в ООН входили еще несколько молодых и блестящих дипломатов: Жак Тине, Франсис Юре и Шарль Люсе. По утрам новоявленный пресс-атташе работал над своими произведениями, а после обеда в обществе троих своих коллег направлялся в штаб-квартиру ООН на набережной Ист-Ривер, в сорокаэтажный небоскреб, спроектированный Уоллесом К. Харрисоном. Раньше на этом месте стояли скотобойни.
Это была эпоха «холодной войны», и Гари, хорошо владевший русским, гордился тем, что время от времени может побеседовать с членами советского представительства. Из этих бесед он черпал информацию, важность которой, по мнению Жака Тине, скорее всего, преувеличивал. «В профессиональном плане от этого было мало проку: он рассказывал нам какие-то побасенки, а мы не знали, кто их придумал — он сам или русские»{383}.
Сам Гари скептически относился к деятельности ООН. В книге «Ночь будет спокойной» он пишет:
В политическом отношении это планомерное разрушение великой мечты человечества. ООН задавила опухоль национализма. Национализм, особенно когда он молод, свеж и зелен, — это прежде всего право безоговорочно располагать народом (посредством внутренней тирании) во имя его права располагать собой. Это право отсекать руки, побивать камнями прелюбодеев, расстреливать, пытать — всё во имя права народа располагать собой. Ты можешь отдать приказ о расстреле миллиона своих соотечественников и тем не менее присутствовать на заседании Комиссии ООН по правам человека, выступать с трибуны Генеральной Ассамблеи, разглагольствовать о свободе, равенстве и братстве, и тебе будут шумно аплодировать, ведь внутренние дела государства — это святое! Само сочетание «объединенные нации» — это уже насмешка, издевательство, насилие над языком. Организация Объединенных Наций — это предприятие, правление которого — иными словами, Совет Безопасности — может покрыть какое угодно убийство, какой угодно геноцид, какое угодно рабство — для этого всего лишь надо, чтобы великие державы воспользовались правом вето.
Приехав наконец в Нью-Йорк, Лесли попыталась сделать их дом более комфортным. Но мебель, доставленная из Берна, в дороге поцарапалась и поломалась, а от фарфорового сервиза остались одни осколки. Лесли расплакалась, а Гари бросил ей в лицо:
По мнению Элен, Лесли тоже изменилась не в лучшую сторону, но не отдавала себе в этом отчета. Ей случалось у всех на глазах выказывать недовольство супругом, бросать ему обидные замечания.
Элен Опно осторожно заговорила о возможности развода, отчего Лесли заплакала еще сильнее. Она обожала Ромена, но не понимала, почему тот ведет себя «как мужик». Слезами Лесли не ограничивалась. Однажды за обедом, когда Гари перешел все границы, она взяла окорок, который только что положила ему в тарелку, и со всей силы запустила в него. Промахнувшись, Лесли расхохоталась: окорок попал в стоявший за Гари книжный шкаф. Ее «дражайший супруг», уязвленный до глубины души, встал и, не говоря ни слова, вышел из дома.
Бурные сцены не мешали им обоим заниматься делами, участвовать в светских мероприятиях. Они принимали за обедом супругов Мальро, Тейяра де Шардена, главу представительства Великобритании в ООН Глэдвина Джебба. Жак Тине вспоминает, как Мальро устроил диспут с Тейяром де Шарденом и проиграл, потому что уступал ему в патетике и красноречии. Гари всё это время молча сидел и слушал, а Лесли суетилась, стараясь угодить высоким гостям.
Однажды вместе с четой Мальро на выходные они отправились в Вашингтон. Поезд класса люкс вместо купе предлагал настоящую гостиную; Мальро не закрывал рта, не давая покоя не только своим друзьям, но и другим пассажирам. Он не успокоился и в такси, которое должно было довезти их до гостиницы. Дав Лесли и Ромену короткую передышку, чтобы те могли устроиться в номерах гостиницы, Мальро потащил их по музеям. Их водили по залам, которые по такому случаю были закрыты для публики. Мальро рассуждал о картинах, а Гари молча страдал. После всех экскурсий в середине дня Гари лег отдохнуть. На обратном пути они с Лесли вновь слушали монолог Мальро: на этот раз о его увлечении — куклах-качина североамериканского племени хопи. Гари полулежал в кресле, притворившись спящим, но это было не так. Вернувшись в Нью-Йорк, он приобрел целую коллекцию этих кукол, которую выставил у себя в гостиной, а также научную монографию о них{384}.
По-прежнему влюбленная в русских, Лесли вращалась в эмигрантских кругах, близких к великой княгине Марии и княжне Наталии Палей, внучке Александра II. Она часто навещала Карсон Маккаллерс, которая пила неразбавленный джин, залив его в чайник вместо чая, и была в дружеских отношениях с меценатом и импресарио Линкольном Кирштейном и с журналистом Лео Лерманом, который писал о театре и музыке и жил с художником Греем Фоем. Кроме того, Лесли познакомилась с Марлен Дитрих, Марией Каллас, Трумэном Капоте, Теннесси Уильямсом и княгиней Оболенской, которая разделяла ее увлечение Кавказом и исламом. Знаменитого фотографа Хорста она уговорила сделать портрет Гари к выходу
Пока Гари завершал переработку «Цветов дня», Лесли писала
Ее четыре героини — не интеллектуалки, а отважные путешественницы, чьи судьбы воплощали тайные мечтания девятнадцатого столетия. Принадлежа к совершенно иной культуре, они считали, что нашли в восточных краях яркий и полный наслаждений мир полотен Делакруа. Их притягивало очарование «кайфа» — пустоты, сладкого бездействия Востока, ощущение которого западными людьми было практически утрачено. Прекрасная француженка Эме Дюбюк де Ривери воспитывалась в монастыре, по пути домой ее похитили пираты и продали в гарем султана. Изабелла Эберхардт, русская по происхождению, но родившаяся в Женеве, была склонна к мистицизму и эпикурейству и полагала, что обретет свободу, живя среди арабов переодетой в мужчину, но в тридцать лет утонула в африканском вади[47]. У благородной и богатой Джейн Дигби, леди Элленборо, баронессы Веннинген, графини Теотоки и супруги шейха Абдула Меджуэла эль-Мелзраба, прошедшей скандальный бракоразводный процесс, было множество любовников, а вот разорившаяся леди Изабел Эранделл всем сердцем любила только одного — Бертона Арабского, одного из самых известных авантюристов того времени.
Направив «Цвета дня» Клоду Галлимару, Гари решил объехать Соединенные Штаты на автобусе. Путешествие завершилось самым неприятным образом: у него закончились деньги, и пришлось немедленно возвращаться, даже не останавливаясь на ночь в гостиницах. В Нью-Йорке измученный Гари дважды изобразил обморок. Он был крайне мнителен и вечно ходил по врачам, а коллегам жаловался, что на этот раз у него, вероятно, аденома простаты.
Приходя домой в отвратительном настроении, он наскоро ужинал и, ни словом не обмолвившись с женой, шел читать к себе в комнату.
Американские врачи порекомендовали ему удалить желчный пузырь, Гари записался на прием к хирургу в Париже, но запретил Лесли сопровождать его. Именно теперь, когда его жена уже не могла иметь детей, Гари заявил, что очень хочет ребенка, потому что обещал это матери.
Каждое утро Гари рассматривал перед зеркалом появляющиеся морщинки и плакался Опно:
Анри Опно ценил Гари за рвение к работе, исполнительность и великолепное знание американского английского, которым он овладел всего за несколько месяцев. Конечно, порой он слишком полагался на писательское воображение, но зато блестяще отстаивал честь Франции перед в основном враждебно настроенными журналистами.
Чаще всего Ромену Гари задавали вопрос о роли Франции в Совете Безопасности, поскольку в Америке ее уже не считали великой державой.
Несколько раз на заседаниях Генеральной Ассамблеи ООН присутствовала Элен Опно. В своем дневнике она описала, как вели себя влиятельные дипломаты во время заседаний: Громыко, палач Вышинский, Маленков, Малик, несправедливо обвинявший американцев в ведении бактериологической войны в Корее, Кабо Лоджа, Морис Шуман. Лесли была слишком поглощена работой над книгой и написанием статей для газет, а потому ни разу там не была.
Эти годы были ознаменованы процессом Розенбергов. 9 апреля 1951 года, в разгар «холодной войны» и «охоты на ведьм», проводимой сенатором Маккарти, инженер Юлиус Розенберг, член коммунистической партии, и его жена Этель были признаны виновными в заговоре против США, который выражался в намерении передать тайну атомной бомбы СССР. Супруги Розенберг были приговорены к высшей мере наказания. Жестокость приговора вызвала мощный отклик. Мировая общественность предпринимала попытки спасти Розенбергов, поскольку их вина не была убедительно доказана. С заявлением в их защиту выступил даже Папа Римский. Но президенты Трумэн и Эйзенхауэр отклонили все просьбы о помиловании, тогда как осужденные, против которых свидетельствовал брат Этель — Дэвид Грингласс, продолжали заявлять о своей невиновности.
Как ни странно, в произведениях Гари нет ни одного упоминания о деле Розенбергов, даже в автобиографической повести «Ночь будет спокойной», где он подробно рассказывает о своей работе пресс-атташе французского представительства в ООН в Нью-Йорке, рассуждает о «холодной войне», о политических кризисах в США, пришедшихся на время его пребывания в Америке, и касается целого ряда гораздо менее важных событий. Он нигде не упоминает процесс и казнь Этель и Юлиуса Розенбергов. Однако Элен Опно, с которой Гари виделся каждый день, посвящает этому процессу несколько страниц своего дневника. 20 июня 1953 года, на следующий день после исполнения приговора, она в потрясении написала:
Финал дела Розенбергов был смертельной корридой, которая навсегда останется пятном на американском правосудии. Розенберги погибли, не вымолвив ни слова, продемонстрировав поразительное мужество. Неизвестно, виновны они или нет, но до последнего момента они давали здешним урок достоинства — урок, который те, к сожалению, не в силах понять.
Супруги Розенберг были казнены 19 июня 1953 года на электрическом стуле в тюрьме «Синг-Синг». А через полвека после того семидесятидевятилетний Дэвид Грингласс признался в эфире канала CBS, что с советскими спецслужбами сотрудничал он, а не Розенберги. Он сказал, что лжесвидетельствовал, потому что у него был договор с помощником прокурора Роем Коном, который ненавидел свою сестру Этель Розенберг и ее мужа и был должен им крупную сумму. Грингласс не испытывал никаких угрызений совести и объяснял свое поведение заботой о будущем жены и двоих детей.
Во Франции «Цвета дня», как и «Большой гардероб», успеха не имели, а в Великобритании и в США, где книга вышла в 1953 году под названием
Свое мнение об этом романе Ромену Гари высказал Роже Мартен дю Гар. Он начал за здравие, а кончил за упокой: было понятно, что книга у него вызвала главным образом раздражение. И чего ради, спрашивается, Гари вечно пытается обескуражить, шокировать читателя? Чего ради всё это жеманство, все эти выверты? «Зачем, к примеру, Вы нарочно заканчиваете каждую фразу не так, как можно было ожидать, не так, как было бы естественно ее закончить? Более того, даже не так, как явно подсказывала Ваша собственная логика!» Однако в итоге он признал «непростительным, что критики не ставят эту книгу в один ряд с лучшими произведениями, несмотря на все ее достоинства и яркую оригинальность».
Гари отправил возмущенное послание Мишелю Галлимару, в котором обвинил его в неумении правильно преподнести роман читателю. По словам Гари, его
В мае 1954 года Лесли окончательно впала в отчаяние: Ромен предлагал ей расстаться, развестись, но она противилась. Он плакал, кричал, что несчастен, что так не может больше продолжаться, хотел уехать из Нью-Йорка и работать в отделе культурных связей Министерства иностранных дел{387}. Гари хотел вернуться во Францию, реализовать себя на кинематографическом поприще и посетить Каннский фестиваль. Молодые американки не вдохновляли его «ни душевно, ни физически», и он терзался, думая о том, сколько уже возможностей упустил, оставаясь в Штатах. Решив пожениться, Ромен с Лесли обещали друг другу полную свободу, и Лесли никогда этого обещания не нарушала. Плача, она лишь допытывалась у Элен Опно: неужели то, что она старше мужа, делает ее настолько отталкивающей?
В дневнике Элен Опно от 20 июля записан удивительный эпизод, который забавным образом отразился в романе «Голубчик».
Старая дева Бетти Киллиэн, проживавшая по адресу: Ист-стрит, 246, рассматривала кондиционер, висевший у нее за окном, и вдруг заметила, что вокруг него обвилась большая змея. После безуспешных попыток прогнать ее стуком по стеклу почтенная дама также позвонила в полицию, которая обратилась в Общество защиты животных. Когда полицейский пришел к мисс Киллиэн и увидел, как змея вползает внутрь аппарата, а снаружи остался только кончик хвоста, он ухватился за него и дернул — хвост остался у него в руке. После прибытия специалистов аппарат разобрали и увидели, что внутри сидит очень ядовитая гремучая змея.
В «Голубчике» у главного героя Кузена змея, которую он приручил, забирается не в кондиционер, а в канализационную трубу, приведшую ее в унитаз соседей.
Продвижение Гари по дипломатической службе шло медленно и встречало на своем пути множество препятствий. В августе 1952 года он был назначен на скромный пост секретаря Министерства иностранных дел первого класса первого эшелона. 30 декабря того же года Анри Опно написал хвалебный отзыв о работе Ромена Гари: «Последний отвечает за связи со СМИ и прекрасно справляется с этими обязанностями благодаря таким своим личным качествам, как предупредительность, дипломатичность и тонкое знание психологии».
Этот отзыв был направлен начальнику кадровой службы в связи с отказом возвести Гари в ранг советника Министерства иностранных дел второго класса под предлогом недостаточно большого стажа работы. Анри Опно, будучи членом паритетной комиссии[48], не поленился заглянуть в справочник министерства и обнаружил, что некоторые коллеги Гари получили аналогичное повышение, имея такой же стаж: все они были приняты в рамках дополнительного набора. Когда Опно указал на эту несправедливость Раймону Буске, тот мотивировал свое решение тем, что число кандидатов превышает количество вакантных должностей. Четверо сотрудников министерства, получивших повышение, уже «достаточно зрелого возраста», причем «имеют самые положительные характеристики». 20 июня 1953 года Раймон Буске ответил на письмо Опно от 28 мая сообщением о повторном рассмотрении кандидатуры Ромена Гари на пост советника, однако оговорился, что «в этом году его назначение представляется маловероятным».
У Анри Опно были все основания хлопотать за кандидатуру Гари: в ежегодном отчете его работа оценивалась на 18 баллов по двадцатибалльной системе.
29 мая 1953 года Анри Опно вернулся к вопросу о повышении Гари и прямо написал Раймону Буске, что рассмотрение кандидатуры проводилось с нарушениями, что права Гари были ущемлены, а в феврале 1951 года, как это следует из циркулярного письма, он стал жертвой технической ошибки, допущенной при перераспределении должностей. Опно напомнил о заслугах Ромена Гари во время освобождения Франции от фашистских захватчиков, причем эти семь лет не были засчитаны ему как стаж В результате сотрудники, имевшие гораздо более скромные характеристики, опередили его по стажу. Опно требовал восстановить справедливость. Интересно, добавляет он, что в числе других сотрудников, пострадавших от этой ошибки, три «Товарища освобождения». Его удивляет, что кадровая служба предпочла более молодых людей, имеющих гораздо меньше заслуг, чем те, кому было отказано в повышении, несмотря на то что последние удовлетворяют всем предъявленным требованиям. Он решительно отметал и тот предлог, что бюджетные ограничения якобы не позволяют исправить эту техническую ошибку. И чтобы окончательно прояснить ситуацию, пишет Буске в таких выражениях, которых в Министерстве иностранных дел обычно избегают:
Возмутительно, что некоторые сотрудники, вплоть до августа 1942 года работавшие в вишистском правительстве, «по ошибке» получили повышение в рамках дополнительного набора и теперь стоят много выше сотрудника с профессионализмом и заслугами Гари.
А ведь в феврале 1952 года Раймон Буске обещал, что в конце года Ромен Гари будет переведен на должность советника. Он даже высказался осторожно, что Гари можно повысить в ранге уже сейчас, но лучше повременить несколько месяцев, чтобы потом быстрее получить назначение на пост советника первого класса.
Но письмо Анри Опно никак не повлияло на решение кадровой службы. «Продвижение по службе Гари идет примерно теми же темпами, что и других сотрудников его возраста», — утверждает Раймон Буске в своем бесконечном письме от 8 июля, адресованном Его Превосходительству г-ну Анри Опно. Буске приходит к выводу, что последнее перераспределение должностей не нанесло никакого урона дополнительному набору, а, напротив, было единственным способом восстановить справедливость, что «позволило ряду сотрудников в 1951–1952 гг. сделать карьеру [поднявшись с поста второго секретаря до полномочного министра второго класса], которая могла бы показаться головокружительной, если бы ее не оправдывали их опыт и профессионализм». Впрочем, Буске не отрицал, что по своим профессиональным качествам Гари не уступал тем пяти дипломатам, которые получили повышение раньше. Однако, пытаясь восстановить справедливость в отношении него и его товарищей по несчастью, он столкнулся с финансовыми препонами, и предпочтение было отдано более опытным. Лишь пятерым из получивших повышение еще не исполнилось сорока лет.
Опно, не желая признавать себя побежденным, 13 июля вновь написал Буске, своему «дорогому другу», что аргумент возраста неубедителен, поскольку повышение получили даже те сотрудники, которые были моложе Гари и служили вишистскому режиму в посольстве Франции в Швейцарии вплоть до конца августа 1944 года. Причем, что возмутительно, их профессиональные качества при этом совершенно не принимались в расчет.
Восьмого февраля 1954 года Опно направил министру иностранных дел отчет о деятельности Ромена Гари, отослав копии в секретариат министра, секретариат госсекретаря, американский отдел, отдел по культурным связям, кадровую службу, пресс-службу и посольство Франции в США!
Первого апреля 1954 года Анри Опно вновь добивался у Буске рассмотрения кандидатуры Гари на должность советника. Жак Вимон гарантировал ему единодушную поддержку секретариата. 3 июля 1954 года Опно получил список советников, представленных к повышению, и наконец увидел фамилию Гари как кандидата на ранг советника первого класса второго эшелона.
Но дело было далеко до завершения. 3 сентября посол Франции в ООН запросил официальную информацию о том, может ли Ромен Гари быть повышен в ранге. 17 ноября кадровая служба дала ему отрицательный ответ, мотивируя свой отказ отсутствием вакантной должности.
Двадцать четвертого ноября Анри Опно вынужден был попрощаться со своим нью-йоркским пресс-атташе. Гари решил уехать из Нью-Йорка. Через три дня Гари направил письмо в кадровую службу, где напоминал, что три месяца назад г-н Левассер обещал ему место советника первого класса, его слова подтвердил и Опно. «
Гари предложили пост в Организации Брюссельского договора в Лондоне, на который он мог заступить с 15 декабря. Но 21 декабря против своей воли Гари, который по-прежнему оставался секретарем Министерства иностранных дел первого класса второго эшелона, был назначен на аналогичную должность в посольстве Франции в Великобритании. В ожидании откомандирования он должен был временно осуществлять связь между посольством и генеральным секретариатом Организации Брюссельского договора. От него также требовали представить примерный расчет стоимости переезда в Лондон. Впереди бьио еще немало трудностей.
1954 год стал для Лесли Бланш годом триумфа. Ее первая книга «Дикие берега любви»{388}, посвященная Ромену Гари, пользовалась огромным успехом в Англии, а в Соединенных Штатах даже была награждена премией
Одна из повестей, вошедших в книгу, «Белокурая султанша», — история Эме Дюбюк де Ривери — была экранизирована студией «Метро Голдвин Майер» в 1955 году. Фильм был цветной, с огромным бюджетом, а в главной роли снималась сама Элизабет Тейлор. Права на экранизацию Лесли уступила по весьма высокой цене: «Я заранее знаю, что фильм будет ужасный, но так я по крайней мере немного заработаю», — вздыхала она, подписывая контракт. В Англии у нее жила старая больная мать, которую надо было содержать. Переводы «Белокурой султанши» вышли в двенадцати странах. Лесли была возмущена количеством ошибок в примечаниях. Так, по поводу одной из ее героинь, которую звали Эже-ни, в примечаниях указывалось:
Все три его романа, вышедшие один за другим во Франции, постигла неудача, и он чувствовал себя глубоко подавленным. Однажды вечером Шарль Люсе, первый советник постоянного представительства Франции в ООН, советник-посланник и заместитель уполномоченного в Совете Безопасности, с удивлением увидел, что в кабинетах французского представительства до сих пор горит свет. Сквозь матовое стекло двери угадывалась фигура человека, который сидит, положив голову на стол. Люсе вошел и увидел, что это Гари. «Вам плохо?» —
«Дикие берега любви» занимали первые строчки в списках самых продаваемых в Великобритании и США книг. Лесли то и дело звонили по телефону. Однажды, когда весь дом оккупировали журналисты, желавшие взять у нее интервью, Гари спрятался в туалетной комнате. Он сидел на краешке ванной, когда вдруг в дверь просунулась голова и прозвучал вопрос: «Каково это — жить со знаменитым писателем?» —
Через три года, когда Ромен Гари стал лауреатом Гонкуровской премии за «Корни неба», «Актюалите литерер» опубликовала его рассказ «Уже в продаже», в котором он смеялся над собой, рассказывая об успехе Лесли.
Восьмого декабря Ромен Гари сообщил в письме своему другу Рене Ажиду, что рассчитывает через неделю быть в Лондоне, откуда сможет чаще приезжать в Париж. Лесли оставалась в Нью-Йорке. Прежде чем уехать, Ромен спросил у нее:
За несколько дней от отъезда Гари позвонил в девять часов утра домой своему помощнику и начал объяснять, что, поскольку у него не хватало чемоданов для переезда, пришлось покупать новые, но оказалось, что они не проходят в дверь квартиры, поэтому он оставил их в общем коридоре. Ромена приняли супруги Опно. Он был в отчаянии и рыдал как дитя.
В письме от 30 декабря 1954 года, адресованном Раймону Буске, Жан Шовель, который тогда еще работал в Вене, говорил, с каким неудовольствием он узнал о назначении Гари на пост в Лондоне, который все считали временным. Он утверждал, что тот будет лишь получать деньги в ожидании перевода в Организацию Брюссельского договора. Шовель был возмущен тем, что решение о назначении было принято без консультации с ним. Будущий посол Франции в Объединенном Королевстве заявлял, что не желает иметь такого подчиненного, как Ромен Гари, поскольку тот совершенно чужд Франции и не может работать в международной канцелярии. Анри Опно пришла телеграмма за подписью Буске о том, что возникло «непредвиденное осложнение» и отъезд Гари необходимо отменить. Но было уже поздно: Гари сел на теплоход еще 15 декабря и теперь находился посреди океана.
Когда Гари прибыл в Лондон, ему сообщили, что посол Франции по причинам, которые не разглашаются, но всем известны, категорически отказал в его назначении; также Гари был отстранен и от работы в Организации Брюссельского договора.
Как следует из письма посла директору кадровой службы Раймону Буске от 8 февраля 1955 года, эта резолюция пересмотру не подлежала. За два дня до того Шовель уже вызывал Ромена Гари к себе в кабинет на полчаса и без обиняков сообщил ему о своем решении.
Вместо Гари Шовель предлагал назначить Клода Шейсона; он заверял, что добиться его перевода с должности второго секретаря на должность первого будет нетрудно.
Гари был встревожен. 21 декабря он отправил Анри Опно телеграмму:
НАЗНАЧЕНИЕ ЛОНДОН ВОПРОСОМ УМОЛЯЮ ПОЗВОНИТЬ БУСКЕ
ПО ВОЗМОЖНОСТИ ОСТАВИТЬ НЬЮ ЙОРКЕ СХОЖУ УМА
ПРЕДУПРЕДИТЕ ЛЕСЛИ РОМЕН
До своего отъезда Ромен шумно радовался назначению в Великобританию, а теперь ему приходилось умолять, чтобы его оставили на прежнем посту. Он вновь написал Анри Опно:
Ромен говорил Опно, что посол ошибается: рассказ был написан еще в 1948 году в Софии, и Гари даже читал его тогда главе дипломатической миссии Франции в Болгарии Жаку-Эмилю Пари{389}.
Ромен Гари должен был приступить к работе 21 декабря. Несмотря на все уговоры, Шовель не соглашался принять Гари даже временно. Так что с 20 декабря по 3 января писатель просто отдыхал в Рокбрюне. При необходимости с ним можно было связаться по телефону, но в Рокбрюне была всего одна телефонная будка.
21 и 24 декабря Анри Опно написал еще два письма в защиту Гари. Он уверял, что ему прекрасно известна вся подноготная этого дела, и высказывал свое огорчение тем фактом, что посол Франции без каких бы то ни было на то оснований настаивает на своей ошибке. Опно просил перевести своего протеже на другую должность и выражал надежду, что несправедливости, жертвой которой был Гари на протяжении трех лет своей дипломатической карьеры, будет положен конец.
Пребывание в Лондоне обернулось трагедией: Гари впал в такую глубокую депрессию, что понадобилась госпитализация. Вот что он писал в отчаянии своему другу Рене Ажиду:
Я был в аду и до сих пор из него не вышел. Только приехал в Лондон — и началась полная депрессия. Друзья, к счастью, помогают это скрыть, и вот уже десять дней я в клинике без какого-либо положительного результата, с диагнозом «распад личности вследствие неразрешенных внутренних противоречий».
Мой врач в Лондоне: Р. Сент-Обин, 8 Wimpole Street.
Я дал ему твой адрес, чтобы тебя предупредили, если что-то случится, потому что ты мой единственный друг.
Я совершенно неспособен принимать решения. Я не понимаю, что со мной и почему.
Я уже ничего не понимаю.
Меня положили в клинику King Edouard the Hospital VII for officers, Beaumont House, London W1.
Это моя плата за годы нерешительности.
Никак не могу понять, почему я утратил контроль над собственной жизнью.
Врач поручил медицинской сестре связаться с Лесли, которая тем временем «отдыхала» от мужа, и попросить ее как можно скорее приехать в Лондон. В ответ на объяснение медсестры, что для успеха лечения желательно присутствие жены рядом с мужем, Лесли Бланш дерзко спросила: «А он уже пытался выброситься из окна?» — «Нет, а почему вы спрашиваете?» — удивилась медсестра.
Лесли Бланш явилась в клинику без особого энтузиазма и вела себя с Роменом, полностью следуя указаниям врача, который рекомендовал ей быть с ним как можно тверже. Она в свою очередь предложила Ромену развестись, и он ей этого не простил. Кроме того, Гари навестил его американский друг продюсер Льюис Аллен, который как раз был проездом в Лондоне. Когда он пришел, Ромен плакал, но уже через несколько минут нашел в себе силы улыбнуться и пошутить над самим собой.
Выйдя из клиники, Гари переехал на Бромптон-роуд, в дорогой квартал Южный Кенсингтон; Лесли поселилась отдельно, но совсем недалеко — в очаровательном месте, в доме № 7 на площади Монпелье Террас. Гари писал Анри Опно грустные письма:
В посольстве Гари стал персоной нон грата. Он работал на Итон-Плейс, в международном представительстве постоянной комиссии Организации Брюссельского договора, под начальством генерального секретаря из Бельгии, человека не слишком способного, который занимался вопросами культуры и общества. Задача заключалась в том, чтобы привлечь внимание масс к элитарной культуре. Гари совершил несколько поездок по Европе, прочел лекцию в Страсбурге, а 12 февраля Шовель направил начальнику кадровой службы «весьма витиеватое» письмо, в котором выразил пожелание, чтобы Ромен Гари проявлял свои таланты, сколь бы велики они ни были, на каком-нибудь другом посту. Впрочем, до августа ему было позволено остаться в Лондоне, а по истечении этого срока писателю ненавязчиво предложили взять оплачиваемый отпуск.
Гари продолжал переписываться с Сильвией. Он не оставил мысли о самоубийстве, которая преследовала его уже давно.
В июле он отправился в Рокбрюн, куда вскоре приехала Лесли. Ромен уже не знал, хочет ли он с ней разводиться, — он не мог без нее обойтись.
В Рокбрюне он начал новый роман, который намеревался назвать «Африканское образование». Но Мишелю Галлимару это название казалось неудачным, и тогда Гари предложил другое — «Корни неба». Эта книга принесет ему признание и определенное материальное благополучие.
Любовь Гари к слонам, обнаружившая себя в «Корнях неба», шла из детства, когда он еще жил в Вильно:
Мы познакомились в детской, почти полвека тому назад. Мы годами спали в одной постели, и я не засыпал, не чмокнув вас в хобот и не стиснув потом в объятиях. Так продолжалось до того дня, пока мама не унесла вас, заметив, довольно нелогично, что я уже слишком большой мальчик, чтобы играть со слоном.
«Корни неба» стал первым романом, призванным привлечь внимание общественного мнения к угрозе экологической катастрофы. Предварительно Гари прочитал и аннотировал серьезный отчет с третьей Международной конференции по защите африканской флоры и фауны, прошедшей в 1953 году в Букаву, в бывшем Бельгийском Конго. Именно оттуда он позаимствовал данные о количестве убитых слонов, сведения о технике охоты, дневники наблюдений, основные рекомендации, резолюции, направленные на охрану диких животных, в частности слонов, санитарные требования, правила охоты, нормы лесного законодательства{390}. Гари также приобрел несколько книг на английском и французском языках о жизни слонов и угрозе их исчезновения:
Возможно, скоро, когда я и мои друзья — ведь я уже не один — взойдем на эшафот, вы предстанете перед судом собственной совести. Да здравствуют слоны! Рафаэль Матта, депутат Всемирного парламента от партии слонов{393}.
Трагический конец в романе оказался пророческим: Матту предали его чернокожие соратники из племени дьюла, которые по наущению колдуна Дигбере Сиба договорились со своими врагами, племенем лоби, устроить засаду «белому колдуну» Конго-Масса. 16 января 1959 года Матта один пошел в деревню Тимба-Уре, где в него вдруг полетели стрелы одиннадцати голых воинов. «На следующий день убийцы гордо расхаживали с пером петуха в волосах, вставленным в знак того, что они умертвили врага. Поэтому их легко было задержать»{394}.
Для Мореля, главного героя этого романа, защита слонов и природы — всё равно что защита человечества и его свободы. Кого напоминают Морелю его противники, которые хотят его судить? О чем он думал, когда находился в концлагере? О стадах слонов, бродящих по африканским лесам. «
На страницах «Фигаро» Ромен Гари говорит, что еще не всё потеряно, еще не погасла в этом мире последняя искорка надежды — и как знать, может быть, если мы перестанем уничтожать слонов и не дадим исчезнуть с лица земли, мы сможем и себя защитить от своих же собственных мероприятий по уничтожению{396}.
Мореля освобождают союзные войска. Спустя несколько дней он встречает в Гамбурге девочку, которая стоит посреди улицы без пальто и плачет, держа на руках щенка: «Мы не можем его оставить, маме приходится работать, у нас нет денег…» Морель взял у нее щенка и сунул в карман. Но через три дня он обнаружил, что щенок от него сбежал. Придя в службу отлова бродячих собак, Морель находит щенка в большой компании таких же, как он, бедолаг.
— А что вы будете делать с теми, за кем никто не придет?
— Побудут здесь недельку, а потом отправим их в газовую камеру. Шкуры снимем, а кости пойдут на желатин и мыло.
<…> По-моему, в этот момент меня и проняло. Сначала я чуть не врезал сторожу, но вовремя опомнился, хотя и не сразу. Рассмотрел хорошенько этих псов, которых пустят на желатин и мыло, и мысленно пригрозил их мучителям: потерпите, гады, скоро я вас научу любить природу… Скоро вы у меня всё узнаете — и про себя, и про свои газовые камеры, и про свои атомные бомбы, и про это мыло… В тот вечер я подобрал пару-тройку парней на дороге, — кажется, двоих прибалтийцев и одного польского еврея — и они устроили небольшую вылазку на живодерню… Это был мой первый шаг. Я был уверен, что всё делаю как надо, главное — не останавливаться. И неважно, люди это или собаки, главное — не концентрироваться на частностях, а решать проблему в целом, защищать природу{397}.
Отвечая на вопрос, что он хотел сказать этим романом, Ромен Гари ответил: «Я писал книгу об истреблении… слонов», сделав многозначительную паузу перед словом «слонов», он подчеркнул тем самым, что разделяет страдания своего народа. Ведь в самой книге есть такие строки:
Филдс схватил фотоаппарат.
— Не сходишь с ним?
— Я хотел бы остаться с вами
— Смотри-ка! Я думал, у тебя пленка кончилась.
— Ничего страшного. Что-нибудь придумаю.
— И чем ты будешь снимать? Задницей?
— Я просто хочу вам помочь.
— Надо же, а я думал, тебе плевать на слонов!
— У меня все родные погибли в Освенциме.
В предисловии к американскому изданию романа, вышедшему в 1964 году, Гари полностью исключил предположение, что слоны — это аллегория:
Право, мне кажется, что в моих слонах никак нельзя увидеть символ. Повторяю, это типичные животные. Они из плоти и крови; им больно и страшно; следовательно, эти слоны — мы сами. А это опять же не аллегория. Это само олицетворение{398}.
Кроме того, Гари задумал написать повесть о нравах Организации Объединенных Наций. Он полагал, что после этой книги преграды между ним и послом падут как по волшебству благодаря одной только силе слова и тот останется его покровителем. Гари даже написал Анри Опно письмо, в котором пояснял, что это будет некая поэтическая сатира, которую он намерен посвятить ему. Но Опно был отнюдь не горд такой честью. К счастью, Гари планировал опубликовать эту повесть «под надежным псевдонимом» и был уверен, что книга будет иметь успех как в США так и во Франции.
Скажу Вам откровенно, что я не боюсь санкций, но мне не хотелось бы наносить какой-либо ущерб ООН, а поскольку мой американский издатель проводит широкую рекламную кампанию книги, это дело не может не получить огласки.
Несмотря на всё расположение к Гари, Элен Опно полагала, что он перешел все границы приличия, написав это письмо, которое нарушало все правила субординации. Она спросила у мужа, если бы он был «простым советником посольства, стал бы писать в таком тоне». Опно только молча возвел глаза к небу.
Но в остальном Гари казался Элен приятным человеком. Он так простодушно заявлял:
Повесть об ООН была опубликована через несколько лет после «Корней неба» под названием «Человек с голубем мира». В конце ее стояло имя: Фоско Синибальди — так звали одного из товарищей Гари по «Лотарингии».
В дневнике Элен Опно есть сведения, что в январе — феврале 1955 года Гари была трижды предложена должность советника сначала в Белграде, а потом в Аддис-Абебе и Тегеране. Жак-Эмиль Пари высоко ценил его и был готов принять в Тегеране. Но писатель не желал ехать ни в социалистическую республику, ни в исламское государство — там у него не было бы любовниц. В секретариате он мотивировал свой отказ тем, что лишь на середину июля у него запланировано повторное обследование в лондонской клинике и что в любом случае врачи категорически запретили ему ехать в страны Ближнего Востока.
Впрочем, несколько дней спустя, когда Гари узнал, что его отказ вызвал недовольство, он согласился на пост в Тегеране, указав, что больше предпочел бы назначение в Мехико, и продлил свой отпуск в Рокбрюне до 20 сентября.
На обратном пути Гари заехал в Савиньи-сюр-Орж — «Оазис» — великолепные угодья, ранее принадлежавшие князю Салтыкову и выкупленные Рене Ажидом на свою долю отцовского наследства. К «Оазису» вела авеню Май, его площадь составляла четыре гектара, на которых располагались луга, парк, несколько прудов, молочная ферма и дом для приема гостей.
Верхний этаж дома сдавался знакомым, которые, впрочем, большую часть времени жили за границей. Когда они окончательно покинули Францию, Гари подумывал там поселиться.
Однажды ночью — дело было в марте — Гари позвонил в США Лесли и признался, что совершил недопустимый поступок, который ее наверняка возмутит. Редактор журнала
Гари умолял Шарля Люсе устроить его на должность консула в Лос-Анджелесе. Анри Опно ограничился комментарием, что там «он будет ухлестывать за каждой старлеткой». Люсе посоветовал Гари удовольствоваться скромной должностью заместителя консула в Нью-Йорке, которая скоро станет вакантной. В дальнейшем он предлагал ему отправиться в Хайфон, но во Вьетнаме было много обязанностей и к тому же тяжелый климат. Гари отказался, сказав, что это «физически невозможно».
В июне — июле Гари заверяли, что он может получить назначение в Мехико, Рим, Венецию, на Мадагаскар, но конкретных предложений не поступало. Слабым утешением стало то, что 20 августа 1955 года Ромен Гари был удостоен звания офицера Почетного легиона.
Тем временем Лесли и Ромен помирились и в октябре в ожидании его нового назначения снова отправились в Рокбрюн. Каждое утро Ромен купался и загорал, задаваясь вопросом, не придется ли ему скоро менять профессию.
Двадцатого декабря Лесли написала Элен Опно, что Ромен, когда пил пиво из бутылки, проглотил осколок стекла. Он очень испугался и с серьезным видом спросил у жены:
Вскоре Министерством иностранных дел был составлен послужной список Гари: учли и участие в движении Сопротивления, но это мало что дало. Его на одну ступеньку повысили в звании и направили уведомление о повышении и о том, что к стажу службы было добавлено пять месяцев и шесть дней.
В конце декабря Гари написал Анри Опно:
Шестнадцатого ноября 1955 года министр иностранных дел Морис Кув де Мюрвиль утвердил советника МИДа второго класса Ромена Гари на должность генерального консула Франции в Лос-Анджелесе{399}. Хотя должность была вакантна, по финансовым причинам Гари предложили задержаться на своем нынешнем посту до 15 января. Президент Франции 17 января подписал соответствующий декрет, после которого новый генеральный консул был представлен на утверждение президенту США.
Было ли столь счастливое развитие событий связано с тем выразительным письмом, которое Гари направил министру иностранных дел 23 июня и в котором напоминал, что проработал целый год на одной должности? Со страхом ожидая конца отпуска, который продлили до 20 сентября, он спрашивал себя, не придется ли ему вновь столкнуться с нищетой студенческой молодости.
В это время он направился в Лондон, где у него было много друзей, и в том числе Артур Кёстлер, автор романа «Ноль и бесконечность»[51]. Книга, выпущенная в 1940 году и обличающая сталинские репрессии, сразу же принесла автору мировую известность. Хотя Кёстлер был антифашистом, в 1939 году он был заключен в лагерь Верне как выходец из враждебного государства. О лагере он сохранил горькие воспоминания: «В том, что касается еды, условий содержания и гигиены, Верне был даже хуже фашистского концлагеря»{400}. Во время войны в Испании Кёстлер был приговорен к смертной казни, но незадолго до приведения приговора в исполнение его обменяли на офицера фашистской армии. Кёстлер был большим ловеласом и какое-то время жил с писательницей Элизабет Джейн Говард. Когда Гари приехал в Лондон, они разъехались, но продолжали часто встречаться. Узнав, что Гари здесь, Кёстлер в припадке ревности запретил Элизабет разговаривать с ним, а за столом вдруг начал кричать на гостя: «Что ты на нее уставился?» Гари почувствовал себя очень неловко и был вынужден перед всеми оправдываться, что не имеет никаких видов на Элизабет Говард.
Но на следующий день около полудня он позвонил Элизабет и попросил немедленно его принять, потому что ему необходимо срочно с ней побеседовать. Она мало чем могла его попотчевать, но ведь Гари манила вовсе не перспектива сытного обеда. Через полчаса разговора он признался Элизабет, что безумно влюблен, и предложил ехать с ним в Штаты в качестве официальной любовницы. Заботиться ей ни о чем не придется: все расходы на переезд возьмет на себя министерство, а с Лесли они вместе уже не живут — та обосновалась во Франции, в Рокбрюне. Ромен уверял Элизабет, что они будут счастливы в Америке. Пока он не будет больше ничего говорить и дает ей неделю на размышление; в Лос-Анджелес он отбывает только через два месяца. После этого разговора Гари переключился на роман «Корни неба», перевод которого только что вышел в Великобритании. Наконец они выпили по чашечке кофе, и Гари засобирался уходить. Уже вечером ему нужно ехать в Париж Не могла бы Элизабет позвонить ему в гостиницу и сообщить о своем решении? Он поцеловал даме руку, прошептал:
С первых же часов, проведенных вместе, приключение стало казаться Элизабет всё менее романтическим. Они остановились в небольшой гостинице, пообедали в кафе «Дё Маго», где Ромен долго беседовал с Камю, а потом отправился в издательство. Он очень завидовал Галлимару, у которого был просторный и удобный кабинет.
Попытка совместной жизни обернулась разочарованием. Гари вежливо предложил Элизабет вернуться в Лондон поразмыслить над его предложением, подразумевая под этим, что больше не желает ее видеть. Элизабет не стала огорчаться. Это была всего лишь интрижка{401}.
20 января 1956 года Гари — один — сел на теплоход «Либерте» в Гавре. Сначала он отправился в Вашингтон и 3 февраля прибыл в Лос-Анджелес. Денег у него почти не было — пришлось на обустройство просить в кадровой службе аванс с жалованья, который потом возвращал шесть месяцев равными долями. Отношения Гари к деньгам можно понять, только принимая во внимание его финансовые затруднения в юности, внушившие ему непреодолимый страх перед каждодневными издержками.
Однажды Лесли купила ему для дома белье, он ответил ей на это разъяренным письмом:
Я получил счет на шесть банных полотенец четыре комплекта постельного белья и что-то для электрочайника. Вы сошли сума? Как мне жить, если Вы пускаете деньги по ветру?
Платить! платить! платить! Ну зачем нам новые полотенца, скажите на милость… Вы совершенно безрассудны. Вы меня разорите…{402}
Тем не менее в Лос-Анджелесе Гари не раздумывая тратил деньги на хорошую одежду и любовниц, с которыми встречался на специально снятой квартире в Голливуде. Он не поскупился и когда Лесли попросила у него денег на длительную поездку по Кавказу. Она собирала информацию для монументального труда об имаме Шамиле — «Сабли рая»{403}.
По прибытии в Лос-Анджелес Гари был представлен сотрудникам французского представительства. После официальной части на приеме к нему подошла дама, возглавлявшая местную газету, и стала с ним заигрывать. Поскольку Гари делал вид, что не понимает ее поведения, она спросила, как бы ни к кому не обращаясь: «Как же так, господин консул, вы не любите женщин?»
Пока не приехала Лесли, Гари нашел преданного друга в лице своей секретарши красавицы Одетты де Бенедиктис, которая станет ему товарищем, другом и любовницей одновременно, а также помощницей во всех делах{405}.
Одетта родилась в 1929 году в китайском городе Цяньцзинь; ее отец был французом, а мать — китаянкой. В семнадцать лет она познакомилась с молодым американским итальянцем, который предложил ей помощь в получении разрешения на выезд в Калифорнию на учебу. Он сдержал обещание, а когда Одетта приехала в Америку, ее приняла семья молодого человека. Ее родители последовали за ней на последнем пароходе, покинувшем берега Китая после прихода к власти коммунистов.
Получив диплом секретаря-референта, Одетта устроилась на работу в одну американскую компанию. Однажды ей случилось присутствовать на торжестве по случаю Дня взятия Бастилии, проходившем в парке на территории французского консульства в Лос-Анджелесе. Там к ней подошел тогдашний генеральный консул Рауль Бертран, блестящий выпускник Политехнического института, человек крайне требовательный, и предложил занять место секретаря, которое вскоре освободится. Через три месяца Одетту вызвали на собеседование, положили перед ней чистый лист бумаги и продиктовали текст. Результат был не слишком убедительным — консул посоветовал ей поработать над орфографией и вновь прийти через полгода, когда появится вакансия. Оскорбленная Одетта вернулась на работу в свою фирму и за отведенное время ни разу не открыла учебник французского, но когда она вновь пришла на испытание по правописанию и переводу, ее похвалили: «Вы делаете большие успехи!» и взяли секретарем с окладом 265 долларов в месяц.
Придя однажды утром на работу и решив приготовить себе кофе, Одетта пошла на кухню, составлявшую часть служебной квартиры консула, — сотрудники обычно держали там продукты для обеда. К своему большому удивлению, она увидела высокого, смуглого мужчину в одних кальсонах, который грыз морковку. Ничуть не смутившись, он спросил Одетту: «
Ромен Гари и Одетта Бенедиктис проработали вместе четыре с половиной года. Депеши на французском языке он ей диктовал, а корреспонденцию на английском только просматривал и подписывал.
В штат консульства входили тогда восемь человек: вице-консул Жан Ортоли, заместитель консула Ивонна-Луиза Петреман, назначенная на эту должность через два года после прибытия в Лос-Анджелес Гари, два сотрудника канцелярии, архивист, бухгалтер и Одетта.
Генеральному консулу помогали в работе два заместителя: Ивонна-Луиза Петреман, которая охотно заменяла Гари всякий раз, когда ему нужно было отлучиться или уехать в отпуск, и Жан Ортоли, дипломат старой закалки, которому новый генеральный консул был не по душе. Бретонка Ивонна-Луиза, так и не вышедшая замуж, — с ней капитан Гари познакомился в Лондоне во время войны — взяла на себя административную работу, которую он терпеть не мог. Мадемуазель Петреман с первых дней вступила в движение Сопротивления и, как и Гари, с огромным уважением относилась к генералу де Голлю. Когда этот
Консульство Франции находилось в одном из старейших кварталов Лос-Анджелеса, недалеко от бульвара Голливуд на Аутпост-драйв, 1919. Эта улица у подножия горы была застроена старыми домами, утопавшими в зелени. Белая вилла консульства напоминала мексиканские строения и выходила окнами в парк, окруженный деревянным забором. На первом этаже располагались комнаты Гари. Широкая винтовая лестница с коваными перилами, завершавшаяся наверху балконом, с которого просматривался весь холл, вела на второй этаж, где было четыре рабочих кабинета и архив.
Слева от гостиной, ниже уровня холла, располагалась великолепная столовая с росписью на потолке и видом на парк. Все двери этого здания, выстроенного в 1928 году семьей местных предпринимателей, были резными, из цельного дерева. Французское представительство приобрело его за 35 тысяч долларов и через несколько лет перепродало вдвое дороже.
Когда, вернувшись из своей долгой поездки по Кавказу, Лесли въехала в дом, то нашла его банальным, запущенным и совершенно лишенным очарования. Энергично взявшись за работу, она стремилась обставить его по своему вкусу, хотя и была стеснена в средствах. Гостиную с камином и застекленной стеной Лесли украсила драпировками, коврами, подушками, зеркалами, иконами и картинами, которые привезла из своих путешествий.
Затем Лесли наняла русскую кухарку Катюшу, которая не только готовила, но и делала всё по дому. У них установились бурные отношения: случалось даже, что Лесли ее била, когда была недовольна ее работой. Катюша расхаживала по дому босиком, повязывала волосы пестрой косынкой, но готовила сырники так, что пальчики оближешь, а потом щедро раздавала их сотрудникам консульства. Работая над книгой, Лесли могла посреди ночи потребовать у Катюши тарелку борща.
В здании консульства Гари и Лесли жили каждый на своей половине. Он занимал просторную светлую комнату с комфортабельной ванной; в ее распоряжении был душ и скромная спаленка, выходившая окнами в парк, где Лесли, к величайшему изумлению посетителей, сидела на разложенном на траве ковре с двумя своими кошками Норманом и Титими и работала над книгой под звуки восточной и кавказской музыки. Сотрудникам консульства приходилось терпеливо выслушивать эти экзотические мелодии.
Лесли нравились английские парки, но на этот раз она обратилась к японскому садовнику, работавшему в мэрии Лос-Анджелеса. После первого же его визита в парке консульства не осталось ни одной травинки, ни одного деревца, которое не было бы подстрижено. Лесли в ярости кричала:
В Лос-Анджелесе Лесли нашла русскую общину, которая расположилась на нескольких тихих улочках, где ничего не было, кроме жилых домов и садиков. Местный бакалейщик носил фамилию Попов, хозяин прачечной — Ооновский, часовщик — Штохас. У общины была своя православная церковь с батюшкой, а люди пользовались самоварами. Было чем утолить страсть Лесли ко всему русскому.
Однажды Лесли отправилась с Одеттой в цветочный магазин. Она выбрала один из горшков с цветами и, с трудом подняв его, понесла домой, бросив через плечо: «А вы, Одетта, могли бы взять второй!» Одетта подумала про себя: «Я все-таки не вьючный осел!» А вернувшись, попросила Гари: в следующий раз, когда его супруга пойдет за покупками, пусть возьмет с собой кого-нибудь посильнее. Генеральный консул только расхохотался в ответ.
Гари был представителем Франции. Он находил неинтересным черпать информацию политического свойства из газет, но любил выступать по радио и телевидению, принимать у себя репортеров, позировать фотографам. Он свободно, без единой ошибки изъяснялся по-английски, совершенно не готовясь и не заглядывая в бумаги. В ведении консульства в Лос-Анджелесе находилась огромная территория тринадцати округов Южной Каролины{406}, Нью-Мехико и Аризоны, поэтому Гари часто ездил в командировки на три-четыре дня, а Лесли тем временем писала «Сабли рая». В Голливуде у нее было много друзей, в числе которых популярный американский режиссер Джордж Кьюкор{407}. С ним она долгое время будет сотрудничать. Кьюкор, воспитанный на европейской культуре и драматургии, мог только наслаждаться утонченностью Лесли Бланш, которая написала для него несколько сценариев и дала ряд полезных указаний Сесилу Битону, директору по костюмам фильма «Моя прекрасная леди».
Collection Odette de Bénédictis D.R.
Протокольные приемы наводили на Гари скуку, но без них было не обойтись, и он возложил их организацию на Лесли; Одетта же исполняла роль пресс-атташе и занималась менее формальными мероприятиями, например, приемами для широкой публики, коктейлями по случаю вручения премии «Оскар», на которых появлялись многие актеры и продюсеры. Консульство располагалось далеко не в модном районе — высший свет кинематографии считал почти оскорбительным для себя жить здесь. Если бы любимица продюсеров Лесли Бланш не была хозяйкой этого дома, голливудские знаменитости нипочем бы сюда не пришли. Ее искрящаяся умом речь являла собой прекрасный образец европейской культуры. Кроме того, минимальными средствами ей удалось преобразить свою гостиную и столовую в волшебный дворец: благовония, расшитые бисером абажуры в салоне, столы для ужина, освещенные свечами… Пища была простая, но красиво оформлялась и подавалась на роскошных тарелках, которые Лесли привезла из путешествий. Вот почему ее удостаивали визитом Билли Уайлдер, Софи Лорен, Шарль Буайе, Клодетта Кольбер, Ирвин Шоу, Сэм Шпигель, Марсель Далио, Гленн Форд, Дэррил Занук. А ведь Калифорния была не только центром кинематографической жизни — из Нью-Йорка в Лос-Анджелес часто наведывались писатели Кристофер Айшервуд, Олдос Хаксли, композитор Игорь Стравинский. По сравнению с этими знаменитостями Ромен Гари был еще практически никем. Поэтому на подобных вечеринках он сидел с мрачным, раздраженным видом и слушал жену, которая прекрасно владела ситуацией. Гари разговаривал исключительно с хорошенькими соседками и тогда становился заботливым и нежным. Всем было известно, что к этому меланхоличному Казанове женщины прямо-таки липнут{408}.
Одетта была замужней матерью и ничуть не ревновала Гари еще и потому, что долгие годы находилась в связи с другим женатым мужчиной, которого любила. Однажды она даже помогла своему начальнику выпутаться из щепетильной истории, когда тот соблазнил шестнадцатилетнюю девочку и привез ее из другого штата на своей машине. Отец девочки появился в консульстве несколько дней спустя с пистолетом в руке и заявил, что может обвинить Гари в совращении малолетней со всеми последствиями для его карьеры. Одетта клятвенно заверила, что в тот день и час консул находился в своем рабочем кабинете. И это был не последний случай, когда Гари играл с огнем. Несмотря на предупреждения Лесли, он продолжал пользоваться услугами малолетних проституток. В связи с этим он начал получать анонимные звонки. Тоща его спас друг, актер Марсель Далио, который обеспечил ему алиби. Кроме этого, Гари угораздило влюбиться в бездарную актрису Патрицию Нил, которая предпочла направить все силы на обольщение Гарри Купера.
Однажды, когда Гари бежал по лестнице в своем доме за какой-то девицей, он упал и сильно ушибся
Действительно, большую часть времени генеральный консул едва ли замечал окружающих, так сильно его занимало написание очередной книги. Каждое утро до открытия консульства он некоторое время посвящал творчеству. Если днем на службе всё было спокойно, Гари уходил работать на Лорел-лейн, где специально снимал квартиру тайно от Лесли.
Когда Одетта первый раз пришла в эту квартиру, Гари остановил ее прямо у стола:
Несмотря на их тайную связь, Гари, которому случалось диктовать Одетте корреспонденцию, лежа в наполненной ванне с мочалкой на причинном месте, соблюдал в рабочем кабинете субординацию. Однажды, когда все сотрудники консульства получили по 15 долларов прибавки, а Одетта — только пять, она влетела к Гари в кабинет и выпалила: «Гари, вот ваши пять долларов, засуньте их себе сами знаете куда!» Через какое-то время он вызвал ее к себе и спокойно — он никогда не повышал голос — попросил:
Гари по-своему мог быть серьезным и искренним. Как-то раз он вызвал Одетту, без тени улыбки попросил ее сесть и заговорил:
Пятидесятилетняя Лесли, которая утверждала, что никогда не ощущала в себе тяги к материнству, однажды сказала: «Если хотите ребенка, заведите его с какой-нибудь здоровой деревенской простушкой, у которой нет в крови неврастении, как у вас. Но не связывайтесь с дешевыми старлетками. Еще вам придется нанять бонну — я не собираюсь подтирать попу этому малышу, пусть им занимается няня. Конечно, я его усыновлю и воспитаю. Мне кажется, у меня должно неплохо получиться».
Как-то вечером, когда Лесли, закончив с Катюшей приготовления к большому официальному приему в консульстве, о котором Гари предупредил ее только накануне, красилась у себя перед зеркалом, к ней вошел Гари.
Леси делала вид, что ее ничуть не волнуют связи мужа — теперь для нее он был просто помощником и другом, — но в душе сильно страдала. Она позволяла Гари мучить себя, но когда дело касалось ее кошек, была неприступна. Как-то утром, когда у Гари на 11 часов была назначена встреча в мэрии Лос-Анджелеса с представителями деловых кругов, он, выйдя в половине одиннадцатого из ванной взять костюм, увидел, что Лесли никого не пускает к двери шкафа, словно часовой, — в нем как раз котилась ее кошка. Гари был в одних кальсонах и собирался взять из шкафа костюм. Он в ярости метался по комнате, а Лесли грозно его предупреждала:
Гари часто водил Одетту в ресторан и признавался, что мечтает получить Гонкуровскую премию за свой следующий роман. С недавних пор его интересы защищала литературный агент Одетта Арно — приятная и образованная женщина, у которой сложились прекрасные отношения со всеми влиятельными представителями парижских литературных кругов.
За столом Гари был очень неопрятен, и, обедая в его обществе, Одетта всегда садилась рядом, а не напротив, чтобы не видеть, как тот ест. Пищу обычно он брал пальцами, спаржу целиком засовывал в рот, а семечки из яблок выплевывал прямо на пол.
Однажды Одетта услышала, как Гари зовет ее, а прибежав, увидела, что тот лежит без сознания на пороге своего кабинета. Одетта вызвала врача. В машине скорой помощи Гари вдруг почувствовал себя лучше и признался, что подавился слишком крупным куском бифштекса. Повеселев, он умолял:
Одетта занималась всем: научилась разбирать крупный неровный почерк Гари, печатала под его диктовку. Бесконечные «Корни неба» нагоняли на нее смертельную скуку, и она не стеснялась прямо ему об этом говорить. Гари, в свою очередь, ставил ей в упрек орфографические ошибки и недостаточную образованность.
Гари ни разу не оплатил Одетте сверхурочные, когда она стенографировала или печатала его рукописи. Однажды вечером, когда ей нельзя было задерживаться, она обнаружила, что не может найти ключи. Гари попросил ее присесть и отпечатать несколько страниц. Когда Одетта закончила, он потряс у нее перед носом связкой ключей, которую якобы только что нашел под кипой бумаг. Взяв их, Одетта сразу его разоблачила: «Ромен, ключи горячие, вы их держали в кармане, чтобы меня задержать!» Гари рассмеялся и уже не в первый раз спросил:
Часто, едва она успевала прийти домой, Гари звонил ей и умолял вернуться в консульство отпечатать текст какого-нибудь важного заявления. Но в субботу утром он заезжал за Одеттой сам и вез ее на берег моря, в Санта-Монику. У Гари не было водительских прав, и машину он водил очень медленно, будто был один на дороге, черпая вдохновение в окружавшем его пейзаже, при этом диктовал Одетте, а та стенографировала.
Гари поручал Одетте покупать ему нижнее белье и черные или синие носки в «Лондон Шоп», шелковые халаты в «Кэрролс», заказывать рубашки и костюмы в лучшем голливудском ателье «Чарльз», расположенном на бульваре Уилшир. Она носила его брюки в химчистку. Лесли Бланш всем этим пренебрегала. Одетта пыталась убедить Гари, что ботинки в военном стиле из грубой кожи с золотыми пряжками, которые он носил в любой ситуации, не сочетаются с шелковыми рубашками и дорогими костюмами, но именно резкие контрасты казались ему верхом элегантности. Когда Одетта отнесла в химчистку консульский плащ, у которого, словно кожа, лоснился воротник, Гари разразился криком:
Одетта записывала Гари на прием к зубному врачу Лейбу Банкову, которому приходилось исправлять работу не слишком квалифицированных французских дантистов: «Это не зубные техники, а зубные сантехники!» Гари на приеме так нервничал и боялся, что однажды до крови укусил врача за палец.
С Одеттой Гари вел себя естественно, дружелюбно, но без малейшей нежности. Чаще всего он пребывал в мрачном настроении, хотя это не мешало ему устраивать ей глупые розыгрыши: например, чтобы ее напугать, он засунул в пишущую машинку резиновую змею. В приподнятом настроении Одетта видела Гари лишь однажды, когда к нему пришли хасиды просить помощи. Он заявил им, что исповедует католичество, а когда за ними закрылась дверь, довольно потер руки. Гари не скрывал от Одетты, что он иудей, но считал неуместным сообщать об этом каждому встречному.
Очаровательный дуплекс, который Гари снял, чтобы работать и принимать любовниц, состоял из небольшой прихожей, гостиной, столовой и кухни, а наверху была спальня и ванная. На приемах и коктейлях он встречал много женщин, некоторые вешались ему на шею, как главный редактор лос-анджелесской газеты Рене Флад, которая демонстрировала ему свой пышный бюст в немыслимом декольте. Гари сказал на это Одетте
Ивонна-Луиза Петреман держала сотрудников консульства в ежовых рукавицах: запрещала им курить и пить кофе в рабочее время, мол, кофе и сигареты отрицательно сказываются на работе ее подчиненных. Но, поскольку она отличалась отнюдь не легкой походкой и тем самым себя обнаруживала, архивист Ева Оуэн Миллер быстро прятала чашку в стол, едва заслышав ее поступь. Но у кофе стойкий запах. И заместитель консула начинала открывать все ящики стола один за другим в поисках злосчастной чашки. Однажды она отправила Одетту переодеваться, сочтя вызывающим ее обтягивающее золотистое платье из джерси. Кроме того, она требовала от Одетты доказательств, что та имеет право ставить перед фамилией частицу «де», указывающую на аристократическое происхождение. Одетте пришлось представить ей свое свидетельство о рождении, свидетельство о рождении мужа и свидетельство о браке.
У Ивонны-Луизы были свои чудачества: каждый месяц она отправляла матери в Бретань посылку с продуктами и говорила, обвязывая пакет: «Заворачиваю в два слоя, чтобы сестра не совала нос». Впрочем, Гари ценил ее за профессионализм, пунктуальность и преданность делу. Совершенно по-другому он относился к Жану Ортоли, который, как ему передавали, дурно говорил о нем за его спиной. Ортоли не понимал, как Гари мог дать Одетте такое указание по случаю визита делегации курсантов летного училища из Франции:
Через полгода после того, как Гари заступил на должность генерального консула, он написал Анри Опно письмо, свидетельствующее о том, насколько легко ему было войти в новую роль. Он сообщал, что намерен посвятить послу свой очередной роман. В результате получится целый список лиц, которым посвящены «Корни неба», и в их числе, помимо Анри Опно, будут Клод Эттье де Буаламбер, Дж. И. Э. де Хоорн, Рене Ажид, Жан де Липковски, Ли Гудмен и Роже Сент-Обен.
Хотя Гари и томился от скуки на официальных церемониях, он аккуратно исполнял все свои светские обязанности, будь то приемы, ужины, встречи или даже выступление перед двумя тысячами баскских пастухов из Скалистых Гор. Он сидел за одним столом с мэром Лос-Анджелеса Йорти и почтительно пожимал руку кардиналу Макинтайеру. Когда в Калифорнию приехал с визитом министр иностранных дел Франции Морис Кув де Мюрвиль, Гари тоже не ударил в грязь лицом — ему даже удалось убедить крайне чопорного и церемонного Кува попозировать фотографам с американским младенцем на руках.
Приятной прогулкой Гари считал поездку на машине к своему приятелю Роберу Люку, генеральному консулу Франции в Сан-Франциско. А вот присутствие в обществе Лесли на официальной церемонии в Санта-Барбаре было для него непосильным бременем. Как-то зимним вечером, когда у Гари была запланирована встреча в Сан-Франциско, он спутал знаки на въезде в город. Два часа он в изнеможении пытался разобраться в дорожных развязках и в конце концов понял, что не приедет вовремя. Добравшись наконец до гостиницы, Гари заявил Лесли:
В другой раз Ромен и Лесли должны были присутствовать на официальном приеме в Голливуде. Оба были в вечерних туалетах: Лесли надела розовое атласное платье. Шел дождь. Они перепутали адрес, а телефон у хозяев дома спросить забыли. Взбешенный Гари остановил машину у одного из шикарных отелей на Беверли-Хиллз, распахнул дверцу и заявил: «
Гари очень болезненно реагировал на малейшие проблемы в светских отношениях. Однажды, принимая за ужином писателя Франсуа-Режи Бастида, который приехал в США читать лекции, за столом Ромен проговорился, что на посту генерального консула ему скучно. Вернувшись в Париж, Бастид передал его слова на одном светском рауте: «Гари тошно в Лос-Анджелесе, он хочет назад в Париж». На следующий день Гари наорал на него в трубку:
Однако Ромену Гари нравилась публичная сторона его должности. По особым случаям он надевал черную с золотым шитьем парадную форму, которую одолжил ему Жак Вимон, и выходил в ней словно актер на сцену: на боку шпага, на голове — шапочка с пером. Этот наряд был настолько к лицу Гари, что директор одного рекламного агентства, увидев его в нем, предложил Гари сняться для рекламы лосьона после бритья. Журналисты отталкивали друг друга локтями, чтобы взять интервью у генерального консула и сфотографировать его для газеты. Гари часто можно было увидеть и по телевидению: например, он участвовал в торжественном открытии ресторана «Лидо» в Лас-Вегасе. Отавный редактор журнала «Лайф» Ральф Грейвз, который в будущем закажет Гари не один репортаж, с удовольствием вслушивался во французские, русские, еврейские отголоски его английской речи. В общем, в США Ромен Гари стал звездой.
Collection Diego Gary D. R.
Интересы Гари прекрасно защищал знаменитый нью-йоркский литературный агент Роберт Ланц, человек образованный и утонченный, родом из Берлина, но обосновавшийся в Америке после прихода к власти Гитлера. Стараниями Ланца книги
В Голливуде Лесли приглашали на самые аристократические приемы и на церемонию вручения премии «Оскар». Гари нравился продюсерам, и они приглашали его пообедать в ресторане Майка Романова, который выдавал себя за члена российской императорской семьи. Гари был знаком с Биллом Гецем, Гарри Коном, Дэррилом Зануком, а также с Дэвидом О. Селзником, который в 1958 году поручил ему написать сценарий фильма по роману Фитцджеральда «Ночь нежна». Селзник рекомендовал Гари, прежде чем засесть за работу, посмотреть доя вдохновения фильм
Экранизировать роман «Ночь нежна» — крайне сложная задача. Она оказалась не по зубам профессиональнейшим сценаристам. Было бы наивно рассчитывать, что Вы справитесь с этим за недельку-другую или даже за несколько больший срок. Я уверен, что у Вас это всё равно получится быстрее, чем у других известных мне писателей, но надеюсь, что Вы не будете спешить и передадите всю глубину взаимоотношений героев, сохраните всё то прекрасное, что есть у Фитцджеральда.
С наилучшими пожеланиями,
Скоро Гари уже платили огромные деньги за написание или переделку сценариев. Так, в 1962 году он совместно с Джеймсом Джонсом сочинял диалоги к крупнобюджетной ленте
Гари приглашали на вечеринки у Дэни Кей, Фреда Астора, Фрэнка Синатры, Сесила Б. Де Милля. Ему довелось ужинать с Гарри Купером, Кёрком Дугласом, Кэтрин Хэпберн, проводить воскресенья в элегантном обществе в Палм-Спрингз — курорте для миллиардеров, где он прыгал с парашютом. Познакомился он с Мэрилин Монро, Ланой Тёрнер, Авой Гарднер, был влюблен, и взаимно (хранил ее фотографию), в Веронику Лейк, которая умерла в 50 лет от алкоголизма. Подружился с Шарлем Буайе, Луи Журданом и Марселем Далио.
Известный продюсер Уолтер Венгер, у которого в свое время был сценаристом Фрэнсис Скотт Фитцджеральд, предложил Гари сыграть роль Цезаря в «непритязательном» цветном фильме «Цезарь и Клеопатра» в паре с Джоан Коллинз. Гари, то и дело сидевший ради сохранения фигуры на изнуряющей диете из стручковой фасоли, цикория и тушеных яблок, был польщен и с сожалением выбирал между дипломатией и кинематографом. Ричард Бартон и Элизабет Тейлор, которые в итоге были утверждены на главные роли, превратили эту малобюджетную картину в блокбастер, собравший 27 миллионов долларов. Но настоящими кумирами Гари были Гарри Купер, Билли Уайлдер и Джон Форд — последний научил его курить сигары и подарил совершенно мятую серую шляпу из магазина «Баллок» в Сан-Франциско. Как знать, что ответил бы Гари, предложи ему эту роль его приятели Уайлдер или Форд. Впрочем, Гари не питал иллюзий насчет такой дружбы:
Тут дружба держится на профессиональной основе, на моментах совместной работы — общий фильм, общий сценарий, а потом всё испарилось. Причем возможны два пути развития событий: или они становятся всё успешнее, идут в гору и оставляют тебя позади — и вот ты уже не на одном «уровне» с ними. Или же сборы с их фильмов становятся всё меньше, их рейтинг падает, и они начинают тебя избегать, потому что им стыдно, они чувствуют себя виноватыми и думают, что тебе с ними неловко. В этом мире общаются не люди, а рыночные стоимости{412}.
Норман и Титими ловили в саду колибри. На первом этаже консульства фоном звучали восточные мелодии, а на стульях и диванах громоздились папки, рукописи, книги. Лесли продолжала работу над «Саблями рая», в то время как Гари, завершив «Корни неба», планировал написать нечто вроде автобиографии — не оставляя, впрочем, и замысла сатиры на ООН, о которой говорил Опно.
Переговоры между издательствами «Галлимар» и «Кальман-Леви» по поводу контракта с Гари близились к успешному завершению{413}. Мишель Галлимар в письме от 22 февраля 1956 года высказал писателю свое сомнение в существовании рукописи, который тот ему обещает вот уже несколько лет, и не забыл спросить, какое впечатление произвела на него Мэрилин Монро{414}.
Гари пришлось набело переписать все 550 первых страниц версии «Корней неба», чтобы его секретарь мадам Рукье могла разобрать написанное. И 5 апреля он отправил два экземпляра долгожданной рукописи морским путем, а 22 апреля — еще один экземпляр самолетом в издательство «Галлимар». Посылка была доставлена в издательство 2 мая с дипломатической почтой. Гари был полон тревоги и нетерпения. Всякий раз, завершая роман, он не мог дождаться, когда увидит его в печати. Он потребовал предоставить один пробный экземпляр для Андре Мальро и торопил издателя, чтобы книга вышла в середине сентября. Литературный агент Одетта Арно его в этом поддерживала.
Мишель Галлимар дал почитать рукопись Жану Лемаршану{415} и Альберу Камю, чтобы Гари мог воспользоваться их советами и внести в текст поправки до начала набора: «Я отошлю тебе их рецензии, делай с ними что хочешь, но только потом не надо нас упрекать, как было с „Цветами дня“». Гари как всегда вскипел и заявил в ответ:
Мишель осторожно попытался убедить Гари подождать до февраля, потому что это «лучшее время для выхода книг, не претендующих на Гонкуровскую премию». В качестве довода он приводил также то обстоятельство, что рукопись была сдана поздно, а типографии в августе не работают. Наконец, если готовить выпуск «Африканского воспитания» прямо сейчас, Гари не сможет воспользоваться помощью двух своих рецензентов.
15 мая Мишель Галлимар сообщил Гари, что Лемаршан и Камю ознакомились с его рукописью. Оба были в восторге. Жак Лемаршан написал автору:
Я чудесно провел два дня в компании Ваших слонов и полюбил их вместе со всеми их бородавками. Камю тоже прочел Вашу книгу и проникся к ней не меньшей симпатией… Сейчас я должен Вам говорить исключительно о бородавках Ваших толстокожих, что и спешу сделать{417}.
Камю был убежден, что Гари — большой прозаик. Он видел в нем творческий огонь, отличающий, скорее, русских и англоязычных авторов, чем французских — последние часто пишут, не будучи писателями. Тем не менее он порекомендовал Гари убрать ряд повторов, сжать некоторые фрагменты, а также исправить синтаксические ошибки и погрешности стиля. «Тебе нужно довольно внимательно пройтись по всему тексту — в нем, насколько я могу судить, попадаются ошибки, особенно в согласовании времен». В издательстве надеялись, что Гари не станет злоупотреблять исправлениями на гранках, ведь это значительно увеличит затраты на публикацию.
Гари в лихорадочном темпе проверил текст, вернул его с пометой «в печать» и предложил два варианта названия: «Прихоти неба» и «Силуэт на горизонте». Он предпочел бы переработать книгу с учетом замечаний Андре Мальро. Но тот не отвечал на запросы Гари вплоть до 20 февраля 1957 года, когда наконец соизволил указать автору на ряд неточностей!
Несмотря на восторженные отклики Лемаршана и Камю, в издательстве «Галлимар» сомневались, что Ромен Гари может стать лауреатом Гонкуровской премии. Писатель же упорно хотел попытать счастья и неоднократно настаивал, чтобы роман напечатали в сентябре.
4 июня Гастон Галлимар наконец согласился выпустить книгу в сентябре под названием «Корни неба»{418}. Гари написал ему:
28 мая, взяв отпуск, Гари улетел в Рокбрюн и пробыл там с 14 июня до 1 августа. С большим удовольствием он сменил костюм дипломата на «экстравагантное» одеяние, шокировавшее местных жителей. Например, его можно было увидеть идущим по узкой горной тропинке в одном парео на бедрах и, провокации ради, жадно вгрызающимся в окорок.
Каждое утро Гари спускался на пляж «Пират» на Кап-Мартен, где в течение часа купался в море, а потом обедал на самом верху мыса в ресторанчике «мамаши Жанин», которая великолепно готовила «мясо зубатки с укропом». Его сопровождали Александр Сысоев вместе со своей любовницей Эвелиной — принцессой Абделькадер{419} и Барбара Аптекман, манекенщица, с которой Гари познакомился в Голливуде. Муж Барбары, мобилизованный в Алжир после прохождения военной службы, бежал из Франции. Однажды Гари пригласил присоединиться к ним своего племянника Поля Павловича, которому в то время было четырнадцать лет. Человек, ходивший на пляж «Пират» с друзьями, казалось, не имел ничего общего с писателем, который любил уединенно бродить по улочкам Рокбрюна или серьезно обсуждать с кюре последние события.
Лесли избегала этой компании, так как на дух не выносила легкомысленного Кардо Сысоева. Она оставалась писать в своем удобном «турецком домике». Иного мнения была Сильвия Ажид, которая как-то приехала в Рокбрюн погостить с сыновьями Ивом и Оливье: ей не раз случалось стукаться лбом о низкую сводчатую притолоку верхних проемов. Рене же не нравились диваны, ковры и вышитые подушки, на которые Ромен, не разуваясь, клал ноги. Внутреннюю винтовую лестницу, ведущую в башню, заменили на обычную. Благодаря личному вмешательству Эдуарда Корнильон-Молинье, ставшего министром общественных работ, у одного Гари во всем Рокбрюне 25 января 1956 года был установлен телефон.
6 октября 1956 года Гари вылетел из Нью-Йорка в Париж, сопровождая дипломатическую почту. Во французской столице у него было две любимые гостиницы: «Монтень» (авеню Монтень, в районе Елисейских Полей) и особенно «Лютеция» в Сен-Жермен-де-Пре, где после свадьбы останавливался Шарль де Голль с молодой супругой. Гари провел здесь двенадцать дней. Каждое утро он пешком ходил к своему издателю смотреть, как идет подготовка к печати «Корней неба» — выход книги задерживался. Ему категорически не нравился макет обложки, причем некоторые в издательстве сомневались, можно ли отнести это произведение к жанру романа, а Гари настаивал на том, чтобы именно это слово фигурировало на титульном листе.
Collection Oliver et Yves Agid D. R.
24 октября, когда Гари вернулся в Лос-Анджелес, ему сообщили, что с 10 ноября сроком на три месяца полномочный посол Франции в США Эрве Альфан и управление МИДа по политике назначают его во французское посольство в Боливии вместо временно исполняющего обязанности посла Жана Дюпюи-Дютана. Эта миссия предусматривала также поездки в Перу, Чили и Бразилию. Решение о назначении Гари было принято потому, что политическая обстановка в Боливии была накалена, здесь уже полгода не было официального представителя Франции, и такое положение не устраивало боливийского диктатора.
Гари сначала обрадовался новому назначению. 8 ноября 1956 года он один, без Лесли, прибыл в Ла-Пас, где поселился в официальной резиденции, но очень скоро понял, что эта миссия будет не из легких. Как и всякий раз, обосновавшись на новом месте, он сумел быстро уловить ситуацию в стране. Гари любил повторять, что он хамелеон, и на одной из фотографий того периода он выглядит форменным индейцем в традиционном боливийском головном уборе{420}.
Новый глава французского представительства в Боливии маялся от скуки и пытался убить время, размышляя над новой книгой. События уже разворачивались у него перед глазами, не хватало персонажей, и прежде всего героини. Гари еще не знал, что скорое знакомство с Джин Сиберг вдохновит его на новый роман — «Пожиратели звезд».
С 16 ноября Эрве Альфан, посол Франции в США, отозвал Гари назад в Южную Калифорнию: в это время отношения Франции с Америкой приобрели особую напряженность — алжирская проблема была вынесена на повестку дня ООН. Гари направил несколько писем Франсуа де Панафье, главе кадровой службы при генеральной канцелярии, в которых говорил о необходимости своего возвращения в Лос-Анджелес. Но в непростой политической обстановке, которая сложилась в мире, МИД не располагает сотрудником, обладающим достаточно высокой квалификацией для того, чтобы заменить Ромена Гари на его нынешнем посту.
После некоторых трудностей протокольного характера 6 декабря Гари был официально назначен поверенным в делах посольства Франции в Боливии. Во французской прессе писали о теплом обращении Гари к боливийскому народу, которое значительно упростило дело.
Это ничуть не помешало Гари снова просить разрешения покинуть свою неприступную крепость — Одетта Арно сообщила, что у «Корней неба» большие шансы получить Гонкуровскую премию. Несмотря на советское вторжение в Венгрию и конфликт вокруг Суэцкого канала, он настойчиво просил считать его скромную миссию законченной. Гари не терпелось вернуться в Париж.
Одетта Арно оказалась права в прогнозах, но когда жюри огласило решение, автор награжденного произведения всё еще находился в Ла-Пасе.
Итак, 4 декабря члены Гонкуровской академии объявили о присуждении премии Ромену Гари по результатам первого тура голосования — за «Корни неба» было подано восемь голосов из десяти. Арман Салакру проголосовал за «Расписание» Мишеля Бютора, а Раймон Кено отдал свой голос за роман «Деревенская девчонка Анжелина» Анжелины Барден, хотя и знал, что у этой книги нет никаких шансов на победу. А главными защитниками Гари стали Пьер Макорлан и Ролан Доржелес.
Седьмого декабря Франсуа де Панафье поздравил новоиспеченного гонкуровского лауреата и наконец дал ему разрешение на несколько дней выехать в Париж для получения премии, уточнив, впрочем, что дорожные расходы оплачиваться не будут.
В Ла-Пасе на виллу Гари слетелись местные репортеры, которые были уверены, что он получил Нобелевскую премию. Гари и сам любил присочинить, но это был перебор. Через несколько часов пришла поздравительная телеграмма из издательства, а вскоре еще одна — от его друга Жана де Липковского: «Убедительная победа. Восемь „за“, два „против“. Поздравляю».
Лесли, узнав новость — не от Ромена, а от Одетты Арно, — по настоянию всё той же Одетты села на ночной поезд и приехала в Париж. «Я думаю, Ромен получит эту премию, — говорила ей Одетта. — В такую минуту вы должны быть рядом с ним». В поезде контролер, рассматривая графу «род занятий» в паспорте Лесли, воскликнул: «Ну и поезд — у нас в соседнем купе едет Мину Друэ!» Четырнадцатого декабря в парижском аэропорту Орли, где после длительного перелета должен был приземлиться самолет ее мужа, Гари уже ждала толпа репортеров.
Перед отъездом из Ла-Паса Гари направил телеграмму Сильвии и Рене Ажидам:
В глубине души оставаясь все тем же мальчиком, каким он был в Варшаве, Гари хотел бы поделиться радостной новостью с матерью. Но теперь он был один, а та, что до нелепости убежденно верила в его «гениальность», уже не могла крепко обнять сына и заверить, что его успех был предрешен. Гари не мог последовать и примеру Камю, который, став нобелевским лауреатом, написал своему первому учителю письмо, где признавался, что до сих пор остается школяром, благодарным своему наставнику. У Гари были только Рене и Сильвия Ажид, в которых он видел приемных родителей.
Лесли и Ромен остановились в гостинице «Пон-Рояль», рядом с издательством «Галлимар». Писателя осаждали журналисты. Его книга, в которую всё же вкралось несколько погрешностей, стала предметом оживленной полемики в узких литературных кругах Парижа. Среди убежденных защитников романа были и крупные писатели.
Альбер Камю утверждал, что Ромен Гари написал «сильное произведение»; его точку зрения полностью разделяли Эмиль Анрио, Жан Жионо.
Жионо, член Гонкуровской академии, выступил в защиту «Корней неба» с заметкой в журнале «Арт»:
Эмиль Анрио, который в свое время раскритиковал «Большой гардероб», на этот раз опубликовал хвалебную статью в «Монд»{423}.
Член Французской академии Робер Кемп, затративший на прочтение «Корней неба» шесть дней, заявил на страницах «Экспресс», что это произведение глубиной своего содержания сопоставимо, на его взгляд, с «Улиссом» Джойса. Доминик Ори в своей колонке в «Нувель ревю Франсез» определяла творчество Гари как «сочетание занимательности Александра Дюма с интеллектуальностью Мальро»{424}.
А вот Морис Надо, один из беспощадных критиков Гари, утверждал в газете «Летр нувель»{425}, что «если премию получает эта проповедь в картинках, эта гуманитарная рапсодия, эта история, из которой вышел бы отличный комикс, значит, в Гонкуровской академии утратили четкое представление о том, что есть литература…»
Когда стало известно имя лауреата, еще один критик, рассказывает присутствовавший при этом Пьер де Буадефр, выразил свое негодование «детским, а вовсе не профессиональным» выбором жюри. В ответ на это Альбер Камю с сарказмом заметил: «В кои-то веки Гонкуровская академия присуждает премию сильному произведению, а вас это удивляет! Да вы парижанин до мозга костей!»{426} Но у нового лауреата Гонкуровской премии были не только почитатели. Одним из самых ярых его противников стал Клебер Эдене. Его неприязнь постепенно переросла в открытую враждебность, когда за две недели до официального голосования в большинстве печатных изданий прошел слух, что Гари является фаворитом жюри.
В первой своей статье о «Корнях неба» Эдене всего лишь упрекал автора этой книги в подражании американским писателям,
которые расчленяют повествование на кусочки и потом их перемешивают, наивно полагая, что чем невнятнее текст, тем он глубже по содержанию, и с поразительным простодушием веря, что «современное» произведение должно начинаться с конца.
Несмотря ни на что, подготовленный читатель может смело погрузиться в роман Ромена Гари, не смущаясь непонятностью отдельных мест. Все они в дальнейшем разъяснятся. Но чтобы дочитать «Корни неба» до конца, ему придется постоянно бороться с усталостью, которая возникает от навязчивого повторения автором одних и тех же мыслей и тем (весьма, впрочем, незамысловатых) — повторения, которое наводит на подозрение, что Ромен Гари рассчитывал на не слишком понятливых читателей… Думаю, что если сократить книгу раза в четыре, она от этого только выиграет{427}.
Во второй статье, напечатанной 1 декабря в «Пари-пресс Л’Энтранзижан», он переходит от жесткой критики к прямым нападкам:
Мы отовсюду слышим, что в ближайший понедельник Гонкуровская академия присудит свою ежегодную премию роману «Корни неба». Ромен Гари героически сражался с врагом во время Второй мировой войны, это гордость нашей авиации. Его биографы утверждают, что он знает семь языков. Боюсь, что в число этих семи языков никому не придет в голову включить французский…
Мы с сожалением вынуждены констатировать: Ромен Гари не владеет французским языком <…> Во всей истории французской литературы не найдется произведения, настолько пестрящего ошибками <…> И раз уж главный герой «Корней неба» решил создать Комитет по защите слонов от истребления, нам, по-видимому, пора создавать Комитет по защите французского языка от Ромена Гари.{428}
В другой статье, напечатанной чуть позже в журнале «Арт»{429}, Клебер Эдене утверждал, что нашел в «Корнях неба» до двенадцати ошибок на страницу. Он опубликовал также анонимную критическую заметку, в почти неприкрытом виде отражавшую ксенофобию, если не антисемитизм, автора.
Рожденный в Москве и получивший французское гражданство авиатор, которому военные подвиги заменили благородное происхождение, автор «Европейского воспитания» стал писателем, чтобы иметь возможность в полной мере отразить происходящее вокруг. Хотя Гари и не всегда мастерски владеет французским языком (в его произведениях встречаются тяжелые обороты, повторы, грамматические шероховатости, иногда грубые выражения), он встал на защиту ценностей, которые лежат в основе нашего гуманизма — что неудивительно, ведь он не нашел их в собственном культурном наследии, а избрал сознательно{430}.
В глазах Клебера Эденса еврейской культуре был чужд гуманизм.
В годы Второй мировой войны Эдене был близок к крайне правому католическому и анти-парламентскому движению «Аксьон Франсез», которое поддержало правительство в Виши, но не сотрудничал с фашистами, а только вел в газете, издаваемой «Аксьон Франсез», литературную и спортивную хронику.
Нападая на Гари, в котором как в эмигранте видел иностранца, он утверждал, что радеет о чистоте французского языка. Эдене специально выискивал в «Корнях неба» неудачные выражения, повторы, варваризмы, ошибки в словоупотреблении и синтаксические недочеты. Впервые Гари пытались представить как второсортного писателя. У Эденса было весьма субъективное представление о том, каким должен быть «французский» роман, а появление чего-то нового, неожиданного, не поддающегося классификации, сбивало его с толку, так что он мог охарактеризовать его лишь через отрицание. Эдене не понимал, что творчество Гари впитало в себя множество различных литературных традиций. Действительно, Гари, испытавший на себе влияние многих авторов, мысливших и писавших на языках, которыми он владел, немало привнес во французский язык — как и в английский — из идиш, русского и польского языков.
Гари не терпелось, словно змее, сбросить старую кожу и предстать перед читателем в новом облике. Как пишет Осип Мандельштам в своей «Поездке в Армению»:
Саламандра и не подозревает, что у нее спина черная с желтым. Она не знает, идут ли эти пятна двумя рядами или, наоборот, одним однотонным — это зависит от влажности песка или насыщенности тряпки, лежащей на дне вивария.
Но человек, мыслящая саламандра, может хоть как-то предугадать, какая погода ждет его завтра, а значит, определить свой собственный цвет…{431}
Сатирическая газета «Канар аншене» так ответила на выступления Клебера Эденса: «Нам наплевать, плохо или хорошо пишет Гари, — нам нравятся слоны. Этот г-н Гари на свой манер очень даже милый слоник. И у него есть бивни, чтобы за себя постоять». И Гари действительно знал, что ответить:
Мое творчество — результат «смешения» нескольких литературных традиций: я — незаконнорожденный и в надежде создать что-то новое и оригинальное черпаю вдохновение как раз в своей «незаконности». Впрочем, мне не приходится прикладывать для этого особых усилий: для меня это естественно, естественно в принципе, в этом моя сущность — в плане культуры и литературы это настоящее благословение. Но именно поэтому некоторые консервативные критики видят в моих произведениях нечто «чуждое».{432}.
Некоторые восприняли слово «незаконнорожденный» буквально, поспешно решив, что писатель был внебрачным ребенком. Но Гари, называя себя «незаконнорожденным» или «казаком», подразумевал под этим только то, что он не француз. Таково было его самоощущение во Франции. Страна, верная принципам якобинцев, в своем стремлении к уравнению желала полностью стереть культурное своеобразие, следуя известным словам графа де Клермон-Тоннер, произнесенным на заседании Учредительного собрания: «Евреи должны утратить все привилегии как нация и приобрести все привилегии как личности; в государстве они не должны составлять ни собственной политической силы, ни собственного объединения; все они по отдельности должны быть гражданами».
Гари имел французские медали, французские награды, удостоверение личности гражданина Франции, но у него не было
Ах, Франция, старая добрая Франция, ах, многовековые традиции, ах, вечные ценности! до чего ж рада моя казацкая душа — меня приняли! теперь можно всё обнюхать, виляя хвостам и заходясь от счастья при мысли, что это мое: наконец-то у меня есть что-то стоящее — культурное, историческое наследие! до чего же славно ощутить, что ты наконец дома: найти свое духовное пристанище, о котором прежде знал только из книжек, и с благоговением войти под его своды, почтительно обнажив голову и выставив зад в поклоне! ах, наши доблестные предки галлы, какое счастье!
В интервью своему другу Франсуа Бонди Гари дает еще один ответ Клеберу Эденсу:
Я незнаком с г-ном Клебером Эденсом, я не знаю, что он сделал, а чего не сделал в жизни; всё, что я о нем знаю, — «Ромен Гари действительно сражался за Францию. Но он не владеет французским языкам». Вот, наконец крик боли, сожаления, горечи, короче говоря, — признание, перед которым каждый еще не совсем черствый человек может только почтительно склонить голову. И я склонил ее, преисполнившись понимания, кротости и сочувствия. Видишь ли, есть во мне что-то человеческое: кажется, это было отмечено всеми критиками. Ты же знаешь, насколько я чувствителен к любому упоминанию о моей татарской, славянской, еврейской крови…
— Знаю-знаю, каких только кровей в тебе нет.
— Едва заслышав в чьей-нибудь речи эту болезненную ненависть, я с симпатией и восторгом падаю пред ним ниц. Се брат мой.
В интервью газете «Франс-Суар» Гари высказался яснее и определеннее:
Меня упрекали в языковых ошибках. Я стремился написать жесткую, откровенную, правдивую книгу, полную внутренней силы. Если бы я оттачивал стиль, эта книга превратилась бы в безжизненную аллегорию, формальное построение в духе По, Ален-Фурнье, Жюльена Грака. Я ставил перед собой совершенно иную цель: я стремился придать своему роману мощь, пусть даже ценой ошибок. Но чтобы из этого делать вывод, что я не знаю французского! Если Гонкуровская премия не является для них достаточным доказательством, могу сообщить, что в лицее на протяжении семи лет был первым во французском языке.
И со свойственным ему чувством юмора заверил самого Клебера Эденса в интервью для «Пари-пресс»:
Инициатива Эденса была подхвачена и другими критиками, которые присоединились к его претензиям, так что долгое время Гари был предметом ожесточенных споров между почитателями его таланта и теми, кто отказывался считать его полноправным французским писателем. Так, Робер Кантерс, участвуя в одной литературной передаче, заявил: «Г-н Гари — интересный писатель, но пишет он на молдовалахском языке»{434}.
Здесь уместно процитировать Эльзу Триоле, которая, приехав в Москву к своей сестре Лиле Брик, пожаловалась:
Я сделала всё, что могла, чтобы вписаться во французское общество, но для французов я всё равно осталась иностранкой{435} <…> Если эмигрант проникается любовью к своей новой стране, эта любовь всегда несчастна <…> Для любви нужно, чтобы вас было двое, но коренной житель никогда не отвечает любовью на любовь иностранца{436}.
Кармен Тесье распространяла клевету на Гари, сравнимую разве что с шумихой, которую создали вокруг «Европейского воспитания» в связи с Премией критиков. Тогда был пущен слух, что Гари нашел рукопись в кармане погибшего польского летчика, служившего в рядах Королевских ВВС. Точно так же теперь Кармен Тесье в своей знаменитой колонке «Сплетни» в газете «Франс-Суар» заявила, что 440 страниц окончательного варианта «Корней неба» представляют собой результат обработки романа Жаном Лемаршаном и Альбером Камю. Эта ложь — из которой, между прочим, следовало, что Лемаршан и Камю пропустили не одну ошибку, — вывела их из себя настолько, что они даже направили гневное письмо главному редактору «Франс-Суар» Шарлю Гомбо.
В ответ Шарль Гомбо заявил, что отныне ни строчки не напечатает об Альбере Камю, разве что его некролог поместит{437}.
А Гари не простил Кантерсу, что он дал пищу для клеветы Кармен Тесье на страницах «Франс-Суар». Столкнувшись с ним однажды в ресторане «Липп», он дал ему пощечину.
Упорство, с которым Кантерс и Клебер Эдене преследовали Ромена Гари, считая себя поборниками чистоты французского языка, а его — иностранцем, осмелившимся этот язык калечить, достойно сожаления. Тем более огорчительно, что они так и не увидели в его творчестве влияния таких мастеров русской литературной традиции, опиравшихся на народное творчество, как Гоголь, Лесков, Зощенко.
Однако происки критиков не изменили мнения читателей. В результате было продано 185 тысяч экземпляров «Корней неба».
И Ромен, и Лесли приехали в Париж практически без гроша. Какое-то время им ссужал деньги консьерж гостиницы «Пон-Рояль». А теперь Гари должен был принимать всех, кому был обязан внезапно свалившейся на него славой, — представителей литературной, политической и дипломатической элиты. На 22 декабря был назначен большой ужин, заказанный у знаменитого ресторатора Скотта с улицы Клебер. Поскольку у Гари не было своего жилья в Париже, друг писателя Жан де Липковски, тоже почитатель генерала де Голля, предоставил в его распоряжение семь из четырнадцати комнат своего великолепного особняка на бульваре Сен-Жермен.
У Лесли из одежды был только строгий серый костюм, в котором она приехала из Лондона. По случаю приема она обратилась к своей портнихе, чтобы та срочно сшила ей платье. Однако поняв, что за столь короткое время это невозможно, Лесли попросила своего приятеля Пьера Бальмена помочь ей — продать алый шарф и норковую пелерину на шелковой подкладке, под которой можно было скрыть скромный серый костюм.
На приеме Гари произнес речь, в которой не без лукавства поблагодарил посла Жана Шовеля, в свое время воспротивившегося его назначению в Лондон, за то, что он любезно предоставил ему время для написания книги. Виновника торжества тепло поздравил Анри Опно. Рене Ажид и язвительная Сильвия тоже пришли на праздник. В числе приглашенных были Кристиан Пино, графиня де Ларошфуко, посол Великобритании Глэдвин Джебб, Филипп Эриа, Жерар Бауэр, Луи Жокс, Жак Дюамель. В письме Кристель Сильвия рассказала, что видела и слышала в этот нескончаемый вечер{438}:
Ромен ведет себя, как опереточная примадонна. Он сплетничает, преувеличивает, изобретает, врет, шельмует. Это что-то! Жаль, что его мама не дожила до славы сына.
Сильвия Ажид любила рисовать[54] «приключения» своего друга Ромена Гари, на что тот ничуть не обижался.
—
По окончании всех торжеств Ромен Гари сел на поезд до Гавра. Он взял билет в купе первого класса, где ехали еще двое: красивая белокурая женщина и солидный господин, по-видимому, сопровождающий. Сначала писатель погрузился в чтение прессы, но очень скоро дама заметила, что он то и дело опускает газету, чтобы посмотреть на свою попутчицу. На вокзале они потеряли друг друга из виду. Гари сел на теплоход «Куин Мэри», где встретил писателя Жана Бло, который тоже направлялся в Нью-Йорк.
Молодую женщину, на которую Ромен Гари засмотрелся в поезде, звали Роми ван Луи. Она тоже путешествовала на борту «Куин Мэри», но они встретились лишь по прошествии нескольких дней. Первые три дня Роми просидела у себя в каюте. Прочитав всё, что было с собой, она решила пойти в библиотеку, а когда получила формуляр, обнаружила, что нечем писать. Тут вдруг кто-то обнял ее со спины и протянул перьевую ручку. Она взяла, не посмотрев, кто ее подал. Заполнив формуляр, Роми обернулась, чтобы поблагодарить человека, столь любезно оказавшего услугу, и узнала мужчину из поезда. Гари пригласил ее в бар выпить вина. Роми не употребляла спиртного.
В ответ на ее реплику Гари громко расхохотался. Смеялся до слез. Обычно женщины вешались ему на шею, а равнодушие Роми вызвало восхищение. Ему было сорок два года, а ей — двадцать семь. Пока они вместе стояли на палубе, Гари рассказал о себе, признался, что женат на женщине старше себя и мечтает освободиться от брачных уз. Роми была свободна. Гари влюбился. И они не расставались до самого Нью-Йорка.
Роми не надеялась в будущем увидеться со своим рыцарем, но перед расставанием на мостике Гари настоял на том, чтобы она записала его адрес и телефон в Лос-Анджелесе, и спросил, как может ее отблагодарить за приятно проведенное время. «Подарите мне эту вашу книгу с автографом», — попросила Роми. Гари пообещал сделать это сразу же по прибытии. Роми, со своей стороны, дала слово сообщить, если случайно окажется в Калифорнии. И сдержала обещание.
В Нью-Йорке шел холодный дождь. Дрожа, Роми зашла в телефонную будку и набрала номер консульства Франции в Лос-Анджелесе. На звонок, как обычно, ответила Одетта Бенедиктис; Роми объяснила, что она та самая девушка, с которой консул познакомился на теплоходе «Куин Мэри». Верная Одетта передала трубку своему начальнику.
Узнав о приезде Роми, Гари за несколько минут всё устроил для ее пребывания в Лос-Анджелесе, встретил в аэропорту и отвез в квартиру, которую снял для нее на бульваре Голливуд, 133. Роми даже растерялась от такой заботы и предупредительности.
Хотя у Гари была своя холостяцкая квартира, где он писал и принимал любовниц, он тем не менее попросил Роми разрешения приходить работать над очередной книгой в ее отсутствие. Когда она возвращалась, Ромен всякий раз встречал ее на пороге, крепко обнимал, и с его длинных темных ресниц капали настоящие слезы. Однажды он пришел без предупреждения и, увидев, что дверь заперта, в слезах уселся на ступеньки. Он боялся, что Роми уехала насовсем, не предупредив его. В таком виде она и нашла его, вернувшись. Гари просил родить ему ребенка
Они несколько дней провели вместе в Аризоне, где Гари наряду с другими консулами принимал участие в деловой встрече.
В 1958 году Роми серьезно пострадала в автокатастрофе в Канзасе. Последствия оказались серьезные — она была вынуждена вернуться в Бельгию, где ей сделали две операции на мозге, и потом уединенно поселилась в Ницце. После этих событий она порвала с Гари, который не раз тщетно пытался с ней связаться. Наравне с Илоной Гешмаи Роми стала одним из прототипов Марины фон Лейден/Эрики, героини романа «Европа», которая попала в автокатастрофу и осталась прикованной к инвалидному креслу{439}.
Восьмого января 1957 года Гари вернулся к исполнению обязанностей генерального консула и начал одновременно два романа: «Человек с голубкой» и «Леди Л.», второй был его первым литературным опытом на английском языке. В обеих книгах есть место тайне и обману.
Роман «Человек с голубкой», написанный в бунтарском порыве, остался почти незамеченным критиками, тогда как автор воображал, что он вызовет настоящий скандал. Это была сатира на Организацию Объединенных Наций, о посещении которой у писателя осталось самое неблагоприятное впечатление. Галлимару удалось продать лишь несколько десятков экземпляров. Около двадцати лет спустя в книге «Ночь будет спокойной» Гари признал, что его памфлет был
…Я видел на трибуне ООН самых безжалостных и кровавых палачей в истории человечества — например, сталинского прокурора Вышинского, который отправил на расстрел самых верных и искренних ленинцев, творцов большевистской революции семнадцатого года. Более того, на мой взгляд, сущность ООН в полной степени проявилась в тот неоспоримый момент истины, когда Вышинский с трибуны вещал о свободе и правах человека и обличал французский колониализм, в то время как его повелитель Сталин завершал депортацию татар или уничтожал целые народы — приблизительный подсчет можно найти у Солженицына в «Архипелаге ГУЛАГ»{441}.
Действие романа происходит в стеклянном здании ООН. Персонал организации и дипломатов всего мира волнует и тревожит леденящий душу слух: в коридорах ООН несколько раз видели призрак ковбоя с голубкой. На самом деле это не призрак, а человек из плоти и крови по имени Джонни, который вместе с приятелем, чистильщиком обуви, и его подружкой поселился в одном из нигде не учтенных кабинетов, где нет ни одного окна. Попытка Джонни выставить ООН на посмешище не увенчалась успехом. Гари задавался вопросом, не стоит ли ему оставить дипломатическую службу, чтобы опубликовать «Человека с голубкой», не заботясь о последствиях. А вот Рене Ажид и Лесли полагали, что это далеко не лучшее его творение. Лесли посоветовала Ромену отложить публикацию.
И он принял решение взять второй псевдоним — Фоско Синибальди[55], причем не только по причине цензуры или санкций министерства. В действительности планы Гари шли дальше, но никто в литературных кругах о том не знал, за исключением его издателей Мишеля и Клода Галлимаров. Это были наметки мистификации, которую двадцать лет спустя Гари, в своем желании начать литературную карьеру с нуля, поставив в известность лишь несколько необходимых сообщников, доведет до конца, создав несуществующего писателя Эмиля Ажара.
Сначала Гари попросил у Александра Кардо Сысоева разрешения опубликовать от его имени несколько детективов. Сысоев отказался, и тогда Гари обратился к Петру Увальеву, известному в Англии как Пьер Рув, с проектом соглашения, аналогичного тому, которое заключит в конце жизни со своим племянником Полем Павловичем. Как позже Павлович, Пьер Рув должен был, согласно этому соглашению, не только подписывать контракты с издательством вместо Гари, но и выступать в качестве вымышленного автора Фоско Синибальди. Рув согласился поставить свою подпись под договором с «Галлимаром», но отказался играть роль Фоско Синибальди и не стал подписывать бумагу, подготовленную Гари{442}.
Ромен Гари (Париж, набережная Орсе, 3 7), с одной стороны, и Пьер Рув (Лондон, Уэтерби-Гарден, 10), с другой стороны, заключили между собой договор о нижеследующем:
Пьер Рув заявляет, что не является автором произведения «Человек с голубкой».
Ромен Гари заявляет, что текст указанного произведения в полном объеме является результатом его творчества.
В итоге 9 августа 1957 года Ромен Гари и Пьер Рув (псевдоним Синнибальди, адрес в Лондоне: Южный Кенсингтон, Уэтерби Гарденз, 10) подписали договор с издательством «Галлимар». Гари добавил к нему несколько строк от руки:
В дополнение к настоящему соглашению Ромен Гари подтверждает обязанность как Пьера Рува, так и издательства хранить тайну личности автора указанного произведения и, ознакомившись с условиями соглашения, принимает их и обязуется, действуя лично, продолжать неукоснительно исполнять вытекающие из него обязательства даже и в том случае, если информация, согласно которой Пьер Рув является авторам произведения «Человек с голубкой», будет опровергнута. Ромен Гари передает указанные обязательства своим наследникам и правообладателям. Подпись: Ромен Гари{443}.
Кроме того, Гари предоставлял издателю преимущественное право на пять произведений от имени Пьера Рува.
Изначально Пьер Рув и Гари договорились, что в каталоге будет напечатана фотография «автора», а сам каталог представлен ответственным за публикацию. Но, как пишет Гари Клоду Галлимару 18 февраля 1958 года, этот проект — по крайней мере в отношении фиктивного автора — был отброшен.
Пьер Рув согласился стать Фоско Синибальди только при условии, что никому не будет показываться на глаза. Возможно, он просто не хотел впутываться в авантюру. Кроме того, он был слишком занят — продюсировал фильмы вместе с Карло Понти, — чтобы лить воду на мельницу Гари, который, похоже, уже мечтал повторить подвиг знаменитого Магарала из Праги. Согласно легенде, раввин Иегуда Лоэв бен Бецалель[56], наделенный сверхъестественной силой, сумел сотворить Голема — немое существо из глины, имеющее человеческий облик и всецело повинующееся своему создателю[57]. Великий раввин Моравии, Познани и Праги, которого считают предшественником хасидизма, последователь учения Каббалы, моралист и математик, был знатоком иудаизма. Начертав на лбу глиняного человека священный тетраграмматон и произнеся несколько заклинаний, он оживил его. Но однажды Голем вырвался из Альтнеушуля, где держал его Магарал, и начал сеять хаос на улицах пражского гетто. Тогда Магарал решил уничтожить свое творение и для этого стер у него со лба слово «эмет» — «истина». В тот же миг Голем обратился в прах, из которого был сотворен. Впрочем, по некоторым вариантам легенды, Голем до сих пор прячется под кровлей пражской синагоги, ожидая, пока придет новый раввин, который пробудит его ото сна.
Как и предприятие раввина Лоэва, замысел Гари был обречен на провал. И Пьер Рув, и особенно Поль Павлович проявят не больше повиновения, чем Голем. Не потому ли Ромен Гари предпочел сам уйти из жизни из-за того, что не смог «убить» Эмиля Ажара, который, по крайней мере вначале, исправно выполнял свою функцию.
Первая попытка литературной мистификации Гари опровергает общепринятое мнение о том, что Эмиль Ажар был создан исключительно в стремлении стареющего писателя обрести второе дыхание. Нет, он преследовал куда более масштабные цели. Войдя в роль демиурга, Гари не только тешил себя мыслью о возможности заново сотворить себя самого, — он мечтал стать кукловодом, который будет дергать за ниточки не марионеток, а живых людей.
Гастон Галлимар пребывал в неведении о том, кто является настоящим автором книги, и Клоду это не нравилось. В конце концов Гари согласился поставить его в известность.
В одном из писем он признает, что в чем-то перегнул палку:
Гари подумывал о другом названии: «Не спалить ли ООН?»
«Человека с голубкой» прочел Жак Лемаршан, нашел книгу забавной, но конец его несколько разочаровал. Камю, которого также пригласили рецензировать роман, написал Клоду Галлимару, что эта незатейливая, но где-то даже злобная история может вызвать определенную реакцию, а следовательно, иметь коммерческий успех. Вывод Камю: «Поэтому, думаю, книгу можно печатать — с учетом еще и личности автора, который знает, о чем пишет».
Год спустя Гари попросил Клода Галлимара подготовить ему экземпляр книги для генерала де Голля.
В июне 1957 года Гари получил отпуск и поехал в Париж. Он направил Мишелю Галлимару письмо, в котором просил приютить его на неделю, до отъезда в Рокбрюн. Еще раньше, воодушевленный успехом «Корней неба», он предложил Клоду Галлимару публиковать его повести отдельными книжками небольшого формата, которые будут продаваться по очень низкой цене. Эту новаторскую идею спустя много лет возьмут на вооружение многие издательства. Был подготовлен макет издания: изящная книжечка формата 36х46 под названием «Так завершается солнечный день»{444}, объемом 64 страницы, которая должна была выйти тиражом 7700 экземпляров. Но себестоимость проекта показалась Клоду Галлимару слишком высокой. Гари был огорчен отказом:
В отношении повестей я не настаиваю, но сожалею, что Вы не согласны. Между нами говоря, сегодня в мире нет писателя, способного составить мне конкуренцию в написании повестей. Вы можете считать меня самонадеянным, но это факт. Читатель до сих пор не знает об этой важной грани моего таланта{445}.
В сентябре 1957 года Ромен Гари за 135 тысяч долларов уступил право экранизации «Корней неба» Дэррилу Ф. Зануку, главе корпорации «XX век — Фокс». Занук был страстно влюблен в Жюльет Греко[58], а той очень понравилась книга Гари.
Гари мучил вопрос, каким образом Занук намерен переработать — а, скорее, переврать — его роман, поэтому решил обратиться к своему старому приятелю по движению Сопротивления и знатоку Африки Клоду Эттье де Буаламберу{446}. В своей книге «Оковы надежды» де Буаламбер так описывает встречу с Зануком:
«Клод, не могли бы вы приехать в Париж и поужинать со мной и Дэррилом Зануком?»
Отель «Георг V»; Занук, наполовину актер, наполовину карикатура на диктатора, с сигарой в зубах, элегантен больше, чем нужно, циничен, но когда лично заинтересован — очень любезен.
«Ну вот, я приобрел права на книгу Ромена. Хочу сделать из нее отличный фильм. Ромен считает вас самым подходящим человеком, чтобы подсказать нам, где и как проводить съемки. Вы согласны потратить немного времени на сотрудничество с нами?»{447}
Изначально Занук собирался ехать на съемки в Кению, но де Буаламбер объяснил ему, что действие «Корней неба» происходит в Чаде во время страшной засухи, и предложил снимать слонов на участке между пустыней и озером Чад. Если продюсер откажется, он не будет с ним работать. «Ну хорошо, поедем в Чад».
В этом крупнобюджетном фильме, снятом режиссером Джоном Хьюстоном, снимались Жюльет Греко, Тревор Говард, Эррол Флинн, Орсон Уэллс, Пол Лукас и Эдди Элберт.
Сначала на место съемок, чтобы всё подготовить, вылетел Клод де Буаламбер. Он распорядился построить к югу от Форт-Аршамбо бамбуковые бунгало с соломенными крышами, в каждом из которых был установлен кондиционер. Поселок окрестили Зануквиллем. Изнутри стены домов были отделаны набивной тканью, из мебели имелось лишь самое необходимое — раскладушки. Водопровода не было, но съемочная группа располагала мощными электрогенераторами. На берегу реки Шари было возведено просторное соломенное строение с террасой, где актеры и технические работники ели. Джон Хьюстон прибыл на полмесяца позже назначенного срока, и все 164 человека — актеры, ассистенты, парикмахеры, гримеры, декораторы, техники, костюмеры, операторы, осветители, рабочие сцены, микрофонщики, пилоты самолетов и водители — были вынуждены его дожидаться.
Основная часть съемок шла три месяца под Форт-Аршамбо. Как вспоминает Эррол Флинн, все усилия продюсера, чтобы обеспечить съемочной группе максимально возможный комфорт, не уберегли их ни от дизентерии, ни от малярии, ни — пренебрегающих моралью — от гонореи. Эррол Флинн ничем из перечисленного не заболел, но рассказывал, что, когда запаздывала поставка минеральной воды из Франции, он просто пил в неограниченном количестве водку «Смирнов», которой поет дифирамбы на страницах своей автобиографии{448}. Когда на него не были направлены объективы камер, Флинн производил впечатление испитого старика. Но стоило ассистентам позвать его на съемки, как он преображался в моложавого удальца: в одной из сцен, отснятых с первого дубля, мы видим, как он переезжает Шари на скачущей галопом лошади.
Для съемок на природе часть группы вылетела с Клодом Эттье де Буаламбером в направлении Н’Гими, к северу от озера Чад. Де Буаламбер надеялся встретить крупных слонов, живущих в зарослях папируса. В Форт-Лами залило дорогу — за период дождей уровень воды в озере поднялся на два метра. После того как был отснят эпизод истребления слонов охотником, съемочная группа направилась на восточный берег Шари, к северу от Форт-Аршамбо, — на поиски крупных стад животных, а затем — в огромный национальный парк Гарамба.
Посмотрев материал, отснятый де Буаламбером, Занук бросился его целовать, восклицая, что ничего не видел прекраснее. Но когда Хьюстон монтировал
Что касается Гари, то тот был вне себя от «человеческой глупости», узнав, что по пути из Французской Экваториальной Африки в Бельгийское Конго Джон Хьюстон воспользовался случаем и устроил себе безжалостное сафари на слонов.
Актеры потели, грим подтекал. В ожидании, пока подготовят съемочную площадку, они бежали под душ, потом их снова гримировали, а вскоре грим опять начинал течь. Разумеется, сцены фильма снимались не подряд, а в той последовательности, которая позволяла свести к минимуму продолжительность съемок и издержки.
Мишель Мансо не пощадила киноверсию «Корней неба»:
Эта примитивная проповедь разбавлена водкой, которую с удовольствием пьет Эррол Флинн, грустными воспоминаниями героини Жюльет Греко, которая слишком много претерпела, прежде чем осесть в этом уголке Африки в благообразных лохмотьях, и морализаторством Тревора Говарда, рыцаря-пацифиста, которого он довольно убедительно играет.
От Африки в этом фильме не осталось ничего: ни зноя, ни красок, ни звуков, а рев слона из глубины зрительного зала, кажется, был записан на пленку в зоологическом саду…
Хорошо ориентируясь в состоянии своих дел, Гари отказался продавать права на экранизацию «Власти над миром», которую предлагалось осуществить на основе 20-страничного резюме. В письме Клоду Галлимару он признавался, что планирует написать
Роман «Леди Л.» был первой книгой, которую Гари написал на английском — «на таком хорошем английском, — вспоминает Лесли Бланш, — что я лишний раз восхитилась его чутьем во всем, что касается иностранных языков»{451}. Сюжет был основан на реальных событиях: террористических актах в Париже в конце XIX века. Но анархист Арман Дени, сбежавший из тюрьмы в Ливурне, персонаж настолько же вымышленный, насколько сочинен приведенный в конце романа список литературы, где упомянуто, например, несуществующее издательство «Аптекман», в котором якобы вышла работа «Нигилизм, или Свидание в Хиросиме»{452}. На самом деле Ален Аптекман был приятелем Гари. Вымышлены все издания, входящие в библиографию. Интересно, что первая книга в этом списке — «Арман Дени, или Соблазн абсолюта» некоего Белкина. На ум сразу приходят «Повести Белкина», написанные Пушкиным в 1830 году. Но следы большинства упомянутых Гари лиц и событий невозможно отыскать. Например, нам ничего не известно о баронессе де Шамис, но ее имя созвучно имени Адальберта фон Шамиссо (1781–1838), автора «Чудесной истории Петера Шлемиля»{453}.
Гари рассказывает о жизни леди Л., одной из самых аристократических особ Великобритании, находящейся в родстве с королевской семьей. На самом деле эта неприступная красавица — не кто иная, как Аннетта Буден, дочь прачки и вечно пьющего типографа-анархиста, появившаяся на свет в грязном проулке. С малолетства она поняла, что «лучше начать жизнь на панели, чем закончить», поэтому пошла работать в один из самых знаменитых публичных домов Парижа. Именно здесь она знакомится с предводителем нищих Альфонсом Лекёром и анархистом Арманом Дени. Последний, увлеченный идеями Прудона, Бакунина, Поля Брусса, Кропоткина, Элизе Реклю, Макса Стернера (которые, впрочем, в романе не звучат), делает Аннетту своей любовницей исключительно ради благого дела: во имя общественного прогресса человечества и защиты угнетенных. Арман Дени разделяет высказывание Леотье, убийцы посланника Сербии в Париже: «Справедливый хаос много лучше порядка, основанного на несправедливости», — с этого начинается так называемый «черный террор»: слежка за аристократией, организация политических нападений, грабежей и убийств. С помощью бывшего актера «Комеди Франсез», нанятого учить ее хорошим манерам, Аннетта преображается, проникает в высший свет и соблазняет в Женеве лорда Епендейла, миллиардера-анархиста с эстетскими замашками, представителя одной из самых аристократических семей. Будучи циником и прагматиком, лорд Глендейл быстро раскусил Аннетту, что изрядно его позабавило, но не помешало жениться на псевдографине де Камоэнс, беременной от Армана Дени, и сделать ей генеалогическое древо, достойное лучших домов Франции. Теперь бывшая гризетка Диана в любых обстоятельствах умеет подать себя сообразно своему положению, не разрывая при этом, с согласия лорда, отношений с Арманом Дени, в глазах которого она, впрочем, всегда будет стоять на втором месте после «блага человечества». В результате леди Л. выдает террориста полиции, его сажают в тюрьму, но, выйдя оттуда через восемь лет, он вынуждает любовницу вернуться к прежней жизни. В свою очередь Аннетта приглашает его к себе, в особняк, обставленный в китайском стиле, а когда Дени приходит, испуганно говорит, что на пороге полицейские, и выпроваживает его якобы через черный ход, который в действительности оказался дверью огромного шкафа, в котором Арману Дени суждено сидеть вечно.
Ромен Гари признавался, что его неизменно подкупало «что-то
Близкие к Гари люди узнали в леди Л. черты Лесли: хорошие манеры, юмор и красоту, которые отличали ее в то время, когда они с Роменом познакомились. Кроме того, дом в китайском стиле, в котором жила героиня, до мельчайших деталей был списан с девической комнаты Лесли.
Сильвия Ажид поняла эпилог романа так:
Леди Л. — это Лесли. И Ромен хочет сказать, что она, Лесли, его, Ромена, заперла в шкафу, где он томится. Лесли не стала спорить с моей трактовкой. Она, можно сказать, довольно рассмеялась.
«Я никогда не была шлюхой, — сказала она мне. — Возможно, после этой книжки люди и будут так думать, но мне всё равно»{455}.
Еще до выхода «Леди Л.» права на ее опубликование приобрели два крупнейших американских книжных клуба. Во Франции Гари решил выпустить этот роман лишь после выхода своей автобиографии «Обещание на рассвете».
Он предпочитал не переводить «Леди Л.» в одиночку, но и не хотел, чтобы об этом знали. Гари не впечатляло, что в Париже книга выйдет с пометой «перевод с английского такого-то». Поэтому он попросил своего издателя подыскать ему опытного переводчика, который согласился бы остаться в тени за хорошую плату. Ответственный за переводные издания Мишель Мор связался с Жаном Розенталем, который принял условия Гари. Когда Гари узнал, какая плата была предложена Розенталю от его имени, он счел, что издатели пожадничали, и решил увеличить сумму вдвое, потребовав выплатить переводчику сумму, равную той, которую должен был ему он сам. Клод Галлимар напомнил писателю, что вся эта тайная операция, идущая вразрез с принципами издательства, была организована исключительно по его просьбе.
Гари, приехав в Париж, начал следить за тем, как идет работа; они встречались дважды в неделю.
Переводя на французский язык три романа, которые написаны на английском, я заметил, что вынужден изменять, придавать им иной характер. На английском «Леди Л.» была легкомысленным приключенческим романом с глубоко запрятанным психологическим подтекстом. Во французском варианте мне пришлось вывести этот подтекст на поверхность, развеять английский туман, четко обрисовать контуры, добавить глубины, «психологизма».
Когда в 1963 году книга наконец вышла во Франции, в мире было опубликовано уже десять ее переводов, в том числе один на иврите.
Шарлю де Голлю «Леди Л.» пришлась по душе.
Но если в США роман стал бестселлером, то во Франции он расходился хорошо, и не более того. «Галлимар» продал 71 тысячу экземпляров. Гари это ничуть не удивило:
Критики видели в этой книге остроумное развлечение, черный фарс, хитроумную сатиру или просто лихо закрученный детектив. «Не стоит отягощать лишним смыслом эту книгу, полную непочтительного остроумия и веселого цинизма. Персонажи великолепны. Ромену Гари удается убедить нас в том, что они существовали на самом деле. И потом, он хорошо пишет, хорошо ведет сюжет, и его непретенциозная литературная шутка вся искрится умом и фантазией», — писала Жаклин Пиатье в «Монд» от 27 апреля 1963 года.
Никто не обратил внимания, что библиография в конце книги вымышленная. Напротив, Гари хвалили за использование солидных исторических источников. Впрочем, автор «Леди Л.» так и не был признан выдающимся писателем, о чем так мечтал.
Один Пьер де Буадефр оценил Ромена Гари по заслугам:
Нужно ли будет в тридцатом издании моей «Литературы» упоминать автора «Леди Л.» в числе видных еврейских писателей? Разве он уже не является крупнейшей фигурой «еврейского Ренессанса», ознаменовавшего прозу послевоенных лет — фигурой, значение которой упорно не желают замечать критики? <…> Отсюда непонимание Гари со стороны французских критиков. Стоит ему попытаться перенести во французский язык достижения «варварских» языков или употребить кальку с русского, испанского, английского оборота, как на него набрасывается какой-нибудь «ученый педант» (по выражению самого Гари), упрекая его том, что он «не владеет французским языком»{457}.
Тем временем в Лос-Анджелесе Леси Бланш завершила свои «Сабли рая» — исторический очерк об имаме Шамиле и мятежных кавказцах:
Тот, кто пишет о Кавказе, говорит о крайностях, а тот, кто пишет о России — о сущности русской души, — говорит об излишествах. На Кавказе эти две души слились в битве, и это имело ужасные последствия.
История жизни Шамиля, потомков которого Лесли разыскала в скромной квартирке на берегу Босфорского пролива, — часть истории расширения Российского государства, периода так называемых мюридских войн. Шамиль и его наводившие ужас на врагов воины вели священную войну с Россией: каждый взмах саблей приближал их к раю, обещанному Аллахом. Отрубленные головы, правые руки, уши врагов служили разменной монетой. Чем отважнее был молодой джигит, тем больше человеческих голов и рук висело у его седла и тем больше ушей было нанизано на его хлыст. Левые руки почти не имели никакой цены — потеря одной руки не мешала кавказцу воевать. Но известно, что наибы — воины-монахи, привлеченные Шамилем в его армию фанатиков, — никогда не сдавались врагу живыми. В мрачных горах Дагестана, на границе христианского мира с мусульманским, поражение от них терпели отряды царской армии.
Прочитав «Сабли рая», Гари направил Лесли, которая гостила в Лондоне у матери, восторженную телеграмму:
Обретая определенную известность, Гари стал меняться. Вместо обходительного, неловкого и часто наивного молодого человека возник тяжелый субъект с непомерным себялюбием, как пишет Лесли Бланш: «…Римский император, впадающий в безумие, является всё чаще… Эгоизм, который поощряла в нем мать, начал разрастаться до угрожающих размеров. Его безразличие к чувствам окружающих порой граничило с жестокостью»{459}.
В последние месяцы в Лос-Анджелесе всякий раз, когда Ромен Гари должен был принимать в консульстве высоких гостей, он предупреждал Лесли:
На бесконечных протокольных встречах, где его мрачному взору не представало ни одной хорошенькой женщины, он, не скрывая скуки, пренебрегал даже минимальным уважением к гостям и мог внезапно встать из-за стола и выйти, не произнеся ни слова. В разговоре с Лесли он называл
Однажды зимним утром он вдруг вспомнил, что ему срочно надо в Санта-Барбару, и велел Лесли одеваться и ехать с ним. Несмотря на холод и сырость, он ехал по Пасифик-хайвей на машине с открытым верхом, ничуть не заботясь о жене, которая укутавшись в пальто, терялась в догадках, куда они едут. Всю дорогу Гари молчал, но, когда они уже подъезжали к городу, повернулся к жене и, оглядев ее одежду, поинтересовался, уверена ли она, что красный цвет подойдет для похорон. На кладбище в толпе одетых в темное официальных лиц пальто Лесли смотрелось вызывающе алым пятном.
Когда Одетта была занята, Гари дополнительно нанимал на короткий срок секретаршу, которая печатала под его диктовку очередные фрагменты текста. Если его не устраивала в ней какая-то деталь внешности, известная ему одному, он, не объясняя причин, требовал, чтобы она, печатая, сидела за ширмой.
В 1958 году, путешествуя по Мексике вместе с Лесли во время рождественских каникул — они терпеть не могли проводить их в Лос-Анджелесе, — Гари начал писать свой шедевр «Обещание на рассвете». Эту книгу он обозначал не как автобиографию, а как повесть, построенную на принципе
Гари любил путешествовать, но ненавидел осматривать достопримечательности. Добравшись до гостиницы, он сразу же заперся у себя в номере, даже не взглянул на Попокатепетль, вырисовавшийся вдали. Он нарочно поставил кресло так, чтобы сидеть спиной к открывавшемуся из окна виду. Пока Лесли разбирала чемоданы, он принялся писать в сумасшедшем темпе. Как когда-то в Рокбрюне: голова при этом покачивалась, а волосы вставали дыбом. Чтобы не прерываться ни на миг, Гари выложил на стол кучу заправленных авторучек, и с утра до самого заката его перо порывисто скользило по бумаге. Только вечером Гари без сил упал в ванну, оставив течь воду, чтобы температура в помещении постоянно оставалась высокой — в итоге оно превращалось в сущую турецкую баню. Ромен не выходил из номера всю неделю, а Лесли тем временем любовалась барочными местными церквями и религиозными процессиями. Кающиеся ползли к святыне на сочившихся кровью коленях и трясли сахарными распятиями, черепами и скелетами.
На одной из таких прогулок Лесли встретила их друга Льюиса Аллена, антрепренера и продюсера отличных фильмов, который вызвался отвезти ее и Ромена на своем джипе в Оахаку. Гари нравился Льюис, поэтому он, против всякого ожидания, согласился поехать осматривать храмы. Льюис сфотографировал Ромена на пирамиде Солнца в Теотихуакане. Вернувшись обратно, Гари опять засел у себя в номере.
Под окнами гостиницы гудели и сигналили машины, с террас кафе, где выступали бродячие музыканты, днем и ночью летела громкая музыка. Лесли обошла все аптеки в поисках берушей, но напрасно: здесь такого товара не держали. В первый же вечер за ужином Гари с мрачным видом помял в руках кусочек хлеба, немного размочил его в пульке{461} и сделал себе из полученной массы затычки для ушей. С ними он мог спокойно работать и спать. Но через несколько дней у Гари началась сильная головная боль, и он пожаловался Лесли, что у него по меньшей мере опухоль мозга. Он потребовал немедленно найти таксиста, который согласился бы отвезти их в Мехико. Ехали до самого утра. Расположившись на заднем сиденье какого-то разбитого драндулета и положив голову на колени Лесли, Гари умирающим голосом давал ей указания, что делать с его законченными произведениями и рукописями, когда его не станет. В Мехико Гари пошел на прием к врачу, но, не дожидаясь, когда тот начнет его осматривать, повернулся лицом к стене и с пафосом заявил: уже поздно, и это конец. Врачу показалось странным, что у пациента загноились уши после того, как он два дня продержал в них затычки из хлебного мякиша, пропитанного пулькой, но в любом случае назначенное лечение позволило Гари через пару дней вернуться к работе.
Когда они вновь были в Лос-Анджелесе, Лесли с восхищением прочитала первые двести страниц новой пронзительной книги, которую Гари посвятил памяти матери. Потом каждый вернулся к своим делам. Выходные дни Гари проводил не в доме, предоставленном ему как консулу, а на бывшей квартире Роми ван Луи. В остальное время, когда его подчиненные уходили домой, он запирался в большой гостиной на первом этаже и без перерыва писал, выпивая один большой стакан чая за другим. На одном дыхании Гари закончил первый вариант романа. Лесли же, как и прежде, сидела в саду, окруженная кошками, и пила горячий турецкий кофе из финджана{462}.
Гари надоел Лос-Анджелес, но из Министерства иностранных дел никаких предложений не поступало. Вот уже пятнадцать лет он жил далеко от Европы, и его манили другие горизонты. Вспомнив, что приятель Жерар Госсен пять лет назад был назначен консулом в Венецию, он написал ему письмо, предлагая поменяться должностями. Госсен с радостью принял идею и обещал в ближайшее время представить ее на рассмотрение начальства.
Ромен сразу же воспрянул духом и приказал Лесли собирать чемоданы и лететь в Италию, чтобы осмотреть французское консульство в Венеции, которое занимало два верхних этажа старого дворца на набережной Большого Канала. Гари хотел бы иметь большую комнату для работы, подальше от приемных. Через два дня Лесли была в Венеции и по-хозяйски прошлась по всем комнатам на глазах у шокированной жены Жерара Госсена. Когда Лесли начала заглядывать в кухонные шкафы и в холодильник, госпожа Госсен не могла сдержать возгласа возмущения.
Чрезвычайный и полномочный посол Франции в Италии Жак Фук-Дюпарк{463} был в курсе намерений Жерара Госсена покинуть Венецию. Однажды он осведомился у него:
— Говорят, что кандидат на этот пост — ваш друг. Каково ваше мнение о нем?{464}
— Это тот человек, который вам нужен. Знаменитый писатель, который непременно будет притягивать к себе знаменитостей. Если это можно устроить, я хотел бы занять его место в Лос-Анджелесе.
Через неделю Фук-Дюпарк назначил Госсену встречу у себя в кабинете и заявил ему уязвленным тоном:
— Ваш приятель — хулиган! хулиган! Я только что получил письмо от своего друга Шовеля, который в свое время служил послом в Великобритании. Как вы могли рекомендовать мне такого хулигана?
— Господин посол, я хотел бы знать, почему вы называете Ромена Гари хулиганом. Это весьма корректный человек. Хулиганом он никогда не был.
— Знаете, он опубликовал в каком-то журнале рассказ, который от начала до конца — чистейшая выдумка, причем главный герой — посол…
Гари подтвердил Госсену, что несколько лет назад он действительно написал рассказ, который посол совершенно безосновательно принял на свой счет. Но его гнев ничто не могло смягчить. Разубеждать его было бесполезно. Назначение Гари отклонили.
Каждое лето Ромен Гари просил предоставить ему неоплачиваемый отпуск на месяц, который умело затягивал еще дней на десять. Вернувшись во Францию, он тут же отправлялся в Рокбрюн, где мог наконец писать, купаться в море и бродить ночью по узким улочкам городка. Он никого не принимал, за исключением любовниц — когда с ним не было Лесли — и своих друзей Ажидов, которые приходили к нему в гости вместе с двумя своими сыновьями. Сильвии Ажид очень не нравился турецкий интерьер дома, выполненный Лесли. «Как ты можешь жить на этом восточном базаре?» — спрашивала она Ромена. Сильвия задыхалась среди диванов, подушек, икон, картин, безделушек и ковров, не было даже стола, за которым можно было бы пообедать.
Ромен регулярно просил Рене помочь ему побыстрее распутать любовные интрижки. Та, что на протяжении нескольких часов казалась единственной, вдруг становилась до того противна, что Гари грозился наложить на себя руки, если его немедленно не избавят от необходимости созерцать эту женщину. Рене часто приходилось искать предлог, чтобы отправить красотку на вокзал или в аэропорт. Гари объяснял другу, что у него слишком большие сексуальные аппетиты, удовлетворение которых его не только не успокаивает, а, напротив, распаляет.
Гари уже давно хотел расстаться с Лесли, подругой и помощницей, которую, как он полагал, следовало бы встретить на десять лет раньше. Теперь ей было пятьдесят шесть, и не хотелось бросать ее, не обеспечив достойной жизни, хотя Гари и жаловался, что Лесли играет на его слабости и жалости. Гари постоянно находился в состоянии тревоги, успокаиваясь лишь на время, пока надиктовывал новую книгу. Но, как он заметил в разговоре с Рене Ажидом, которого попросил найти ему надежного специалиста, он не мог диктовать круглые сутки.
После связи с Роми ван Луи Гари увлекся Барбарой Аптекман, женой своего друга Алена, и даже думал какое-то время уйти с дипломатической службы и жить вместе с Барбарой у Рене и Сильвии в Савиньи-сюр-Орж. В октябре 1957 года он попросил Сильвию как можно скорее отремонтировать верхний этаж «Оазиса» их дома{465}, который Гари планировал снимать по возвращении из Соединенных Штатов. И действительно, квартира была отремонтирована, но Гари к тому времени уже успел порвать с Барбарой и не стал там жить. Несколько месяцев спустя об этой связи из-за невольной бестактности Сильвии узнала Джин Сиберг, с которой Гари только что познакомился. Она потребовала у Ромена объяснений, но он сумел убедить ее, что Барбара — дочь двоюродной сестры Дины, которая обосновалась в Ницце, а ее брат Поль живет у него.
29 октября 1958 года Гари отправился за свой счет в Париж по заданию журнала «Лайф», для которого он писал статью о возвращении на высший пост в государстве Шарля де Голля и объявлении Пятой республики. Прежде чем принять предложение от «Лайф», ему пришлось письменно просить разрешения у всех вышестоящих сотрудников, начиная со своего непосредственного начальника. Его поддержали Андре Мальро, в компетенции которого находился этот вопрос, и председатель Совета министров{466}. Эту великолепную статью «писатель Ромен Гари, создатель многих литературных персонажей»{467}, написал на английском языке и выразил в ней свое восхищение не только заслугами де Гол-ля, но и им самим «как личностью, писателем и персонажем одновременно, который сам себе творец точно так же, как писатель — творец своих произведений». Именно Шарль де Голль стал героем романа под названием «История Франции»{468}. Гари восхищался этим порой непонятым человеком, который мог себе позволить быть обычным, как все люди, «своим человеком», когда в одиночестве представлял Францию перед прогитлеровским Виши. Как было сказано:
Превознося де Голля, Гари отнюдь не стремился распространять «голлизм», к которому относился с равнодушием, если не с презрением: его целью было очертить личность гуманиста, отважного человека, верящего в идеалы чести и свободы.
В качестве исключения в министерстве согласились не вычитать из жалованья Гари за весь срок его пребывания в Париже. Но вице-консул Жан Ортоли, исполнявший обязанности Гари во время его отсутствия, взбунтовался, требуя выплаты компенсации. Гари не стал спорить с «такой мелочностью» и из двух тысяч долларов, полученных в качестве гонорара от журнала «Лайф», 120 тысяч франков уступил Ортоли, а оставшуюся сумму — 1777 долларов 80 центов — передал в ассоциацию «Свободной Франции»{470}. Как автор панегириков Шарлю де Голлю, в мае 1958 года снова взявшему в руки бразды правления, на волне своей новой популярности Гари мог баллотироваться на парламентских выборах и претендовать на депутатское кресло, но это его ничуть не интересовало. Своему приятелю Жаку Вимону он признался:
Жан Ортоли только и знал, что критиковать своего начальника, но Ромен Гари был уверен, что может рассчитывать на Ивонну-Луизу Петреман. В июле 1958 года Гари взял отпуск и на месяц уехал отдохнуть на Таити в гостиницу «Тропик» в Панете, где приобрел участок земли и сделал ряд финансовых вложений. Во время его отсутствия депутат от департамента Ло и председатель Сената Гастон Моннервиль участвовал в торжественном открытии прямого рейса авиакомпании «Эр Франс» Париж — Лос-Анджелес. В консульстве Моннервилля принимали Лесли Бланш и госпожа Петреман, которые сумели оправдать отсутствие консула срочной и важной командировкой.
Collection Odette de Bénédictis D.R.
Именно в Полинезии, где Гари любовался красотами «девственных островов», у него родился замысел романа о саркастичном герое плуте Коне, который живет под чужим именем, эксплуатируя уважение жителей Таити к памяти художника Гогена. Он сфотографировался с цветком за ухом и отправил фотокарточку Одетте де Бенедиктис в благодарность за услуги. На фото было написано посвящение: «Одетте от ее тучного начальника».
Накануне возвращения Гари послал письмо Гастону и Клоду Галлимарам, в котором уведомлял их, что скоро они получат рукопись «Обещания на рассвете». Памятуя разгромную критику Клебера Эденса и Робера Кантерса, он просил своих издателей дополнительно предоставить ему три месяца на корректуру{472}.
Во время войны в Алжире Гари работал в США Местные университеты и учреждения культуры приглашали его выступить по вопросам внешней политики Франции, которую в те годы много критиковали за жесткие меры в отношении алжирских повстанцев. Он не знал, как себя вести в столь щекотливом положении.
После отставки правительства Феликса Гайяра 15 апреля 1958 года ситуацию не удалось исправить ни Жоржу Бидо, ни Рене Плевену, ни Пьеру Пфенлену, а в Алжире генералы требовали «создать правительство общественного спасения»{473}. Генерал Салан не исключал «жеста отчаяния» армии. Вдобавок ко всему над Францией нависла угроза путча и гражданской войны. Вот что пишет Шарль де Голль об этом времени в своих мемуарах:
В мае 1958 года, накануне рокового раскола нации, перед лицом распада системы, которую обвиняют во всем происходящем, де Голль, теперь приобретший известность, но располагающий лишь своим авторитетом спасителя Франции от фашизма, должен взять ответственность на себя.
У меня мало времени на раздумья. Ведь революции свершаются быстро. И всё же я должен определить момент, когда я закрою этот театр теней и выпущу на волю «бога из машины» — иными словами, выйду на сцену сам{474}.
Де Голль смотрел дальше алжирской войны. Первым делом он должен был вновь взять управление государством в свои руки, поставив на место распустившихся политиков в военной форме, и только потом решать проблему отделения колоний. Свое мнение об алжирском вопросе он высказал еще 30 июня 1955 года: «Никакая другая политика, кроме политики сотрудничества с Северной Африкой, которая должна прийти на смену французскому господству в этом регионе, не имеет перспектив и недостойна Франции»{475}.
Во избежание новых взрывов протеста де Голль решил действовать постепенно, иными словами, умело маневрировать вплоть до того момента, когда, по его мнению, можно будет раскрыть свои истинные намерения. 4 июня он вылетел в Алжир вместе с тремя членами правительства. В семь часов вечера он вышел на балкон Адмиралтейства, под которым собралась огромная толпа, и произнес свою историческую фразу: «Я понял вас!»
В Лос-Анджелесе Гари пришлось прежде всего прокомментировать явное, афишируемое намерение Шарля де Голля сохранить Алжир как колонию, превратив всех жителей этой страны в «полноправных французов». Потом потребовалось выступить в защиту новой политики Франции, когда де Голль в январе 1959 года заговорил о будущем «мирного, преображенного Алжира, самостоятельно развивающего свою самобытность в тесной связи с Францией»{476}. После заявления «Старый Алжир умер! И мы умрем вслед за ним, если этого не поймем»{477} де Голль вступил в переговоры с представителями Временного правительства Алжирской республики, когда французские войска были готовы подавить восстание, а главы вилайи № 4 дали согласие Елисейскому дворцу на перемирие. Именно тогда генералы Шалль, Салан, Зеллер и Жуо начали готовить государственный переворот, но их попытка захватить власть в апреле 1961 года провалилась. На всем протяжении этой жестокой войны не прекращались террористические акты, организованные Фронтом национального освобождения Алжира.
Если Клод Бурде, тоже «Товарищ освобождения», заявил во время своего визита в Калифорнию, что борется против колониализма, то Ромена Гари должность обязывала высказываться в пользу французского Алжира. Бурде такие заявления удивили, поскольку он видел в Гари человека, который не может выступать за колониальную политику, и пожелал встретиться с ним в Лос-Анджелесе, чтобы об этом побеседовать. Но Гари не только отказался встречаться, но и выразил неудовольствие выступлением Бурде в США по поводу ситуации в Алжире{478}. Клод Бурде, крайне возмущенный, назвал его «гипернационалистом». В книге «Ночь будет спокойной» Гари так объясняет свое поведение
После попытки государственного переворота в Алжире к Гари стали приходить анонимные письма с угрозами его убить. 8 июля 1960 года он написал Жаку Вимону, что передал в полицию очередное письмо с угрозами, которое пришло на адрес Ажидов вскоре после прощального выступления Ромена на Всемирном внешнеполитическом совете. С тех пор консульство по вечерам тайно охранялось. Автор письма предлагал Гари сообщить в правительство своей страны, что ему угрожают расправой. Но Гари полагал, что в состоянии сам позаботиться о своей безопасности, и ни в коем случае не хотел, чтобы его свободу в Париже ограничивала охрана.
В день акции протеста алжирцев против политики Франции под окнами французского консульства Лесли вышла на улицу и стала раздавать бутылки лимонада, чтобы манифестанты утолили жажду-.Гари был возмущен и приказал ей немедленно вернуться в консульство, ворча: «Мы должны сохранять нейтралитет».
Как-то вечером у дверей консульства на Ромена напали двое алжирцев. Гари умел драться, нанес обидчикам ответный удар и тут же нырнул в сад. Прибежавшая к нему на помощь Катюша проворно закрыла за ним дверь на ключ.
21 июля 1960 года Жак Вимон сообщил в Министерство внутренних дел, что Ромен Гари, сделав ряд заявлений по алжирскому вопросу в США, стал жертвой угроз со стороны американского отделения Фронта национального освобождения{479}. ФНО ставил ему в вину рекомендацию к назначению в США алжирца, известного своими высказываниями за колониальный Алжир. Гари готовился покинуть пост консула, вернуться во Францию и получить разрешение на бессрочное ношение огнестрельного оружия. 27 июля 1961 года Жак Вимон лично выдал Гари удостоверение на владение огнестрельным оружием 1-й, 4-й или 6-й категорий. По нему Ромен приобрел двухдюймовый револьвер «Смит-и-Вессон» тридцать восьмого специального калибра за номером 7099.983. Из него он и застрелится 2 декабря 1980 года.
Незадолго до рождественских праздников 1959 года Одетта де Венедикте сообщила консулу о посетителях — некоем Франсуа Морее, молодом французском адвокате, и сопровождающей его очаровательной девушке. Г-н Морей заметил, что в консульство ему посоветовал обратиться Жан-Луи Провски, знакомый Гари. Спустя несколько дней Лесли и Ромен пригласили молодую пару на ужин. Едва гости успели устроиться в гостиной, как Гари обратил внимание на туфли Морея. Они ему очень понравились, и он без стеснения попросил молодого человека дать ему их примерить. Морея, юношу из хорошей семьи — его крестным отцом был посол, — такая фамильярность шокировала, но он не решился отказать хозяину дома. Инцидент был исчерпан, и все перешли к столу. За столом Гари заметил, как красива юная мадам Морей: невысокая, стройная, с коротко, как у мальчика, стриженными волосами. У нее были тонкие правильные черты лица, красиво очерченный рот. Гари пришло на ум, что ему столько же лет, сколько его гостям вместе взятым, — сорок пять.
Эту очаровательную американку, не сводившую с Ромена Гари восторженно блестящих глаз, звали Джин Сиберг. Снявшись в фильме Отто Премингера
Премингер спросил, почему Джин в отличие от других претенденток не носит крест на цепочке. Девушка с улыбкой ответила, что у ее родителей нет на это денег, но, поняв, что режиссер ей не верит, призналась: она сняла его, чтобы выделиться из толпы. По окончании проб Премингер захотел поговорить с ее родителями. Джин была так окрылена успехом, что, уходя, позабыла сумочку и туфли. Вскоре Отто Премингер встретился с Дороти-Арлин Сиберг (Бенсон) и Эдвардом Сибергом. Фюрер (так прозвали Премингера на студии) заверил мистера Сиберга, что у его дочери большой талант, и попросил разрешить ей участвовать во втором отборочном туре через месяц в Нью-Йорке, в результате которого из финалисток должна была быть выбрана победительница. Джин предложили подготовить две сцены из пьесы Бернарда Шоу «Святая Иоанна», по которой и будет поставлен фильм. За две недели до просмотра ее ждали в гостинице «Амбассадор» на пробные съемки.
Первый рабочий день оказался очень трудным для дебютантки. Премингер ворчал, что разочарован. «Это катастрофа! — в негодовании воскликнул он. — Что с вами случилось?» Он уже не видел в ней той непосредственности и невинности, которые так очаровали его на пробах в Чикаго. «Какая бездарность помогала этой дурочке репетировать?» Джин созналась, что воспользовалась советами Кэрол Холлингсворт, посчитав, что так будет лучше.
Когда пробы закончились, она вернулась к родителям в Айову, в городок Маршаллтаун, 1510, Кабрин-стрит, где родилась 13 ноября 1938 года{480}. Ее отец, выходец из среды шведских эмигрантов, был владельцем хозяйственного магазина-«драгстор», а мать работала учительницей в школе. Маленькая Джин вечно приносила домой подобранных на улице кошек и собак, еще сочиняла стихи, а однажды написала пьесу под названием
Кроме того, Джин Сиберг горячо сочувствовала бедственному положению чернокожих жителей Маршаллтауна и в четырнадцать лет даже записалась в ряды движения NAACP[62], выступавшего в защиту прав афроамериканцев.
В середине октября Джин снова вызвали в Нью-Йорк вместе с двумя другими финалистками: Келли Блейн, занимавшейся на актерских курсах в «Экторз студио», и Дорин Деннинг, молодой шведской актрисой из Стокгольма.
Боб Уиллоби, фотограф Премингера, вспоминает, что тогда у Джин Сиберг были длинные волосы и веснушки на лице. После фотосессии он пригласил ее на обед в ресторан «Потиньер», где Джин благодаря ему научилась очищать и есть артишоки, потом на спектакль танцовщицы Марты Грехэм. После спектакля он преподнес девушке букет фиалок и проводил ее до гостиницы.
© François Moreuil.
С этим самым букетом на следующий день Джин появилась в студии «Фокс Муви-Тоун». Там все уже знали, что у Отто Премингера слабость к «девочке из Маршаллтауна». Прослушав ее домашние заготовки, режиссер предложил Джин перед вторым этапом проб сделать короткую стрижку — без длинных белокурых прядей ее лицо приобрело новую выразительность и изящество андрогина. Теперь она была особенно похожа на героиню Бернарда Шоу. Премингер вновь и вновь заставлял ее переигрывать всё те же сцены и повторять одни и те же реплики, выдавая безжалостные комментарии. Он легко впадал в гнев, и тогда его невозможно было успокоить. Стоило Джин остановиться, как Премингер кричал: «Еще раз!» Пробы тринадцатиминутной сцены продолжались несколько часов. В конце концов Джин не выдержала и в рыданиях бессильно опустилась на пол. «Ну и что? Что случилось? Силенок не хватает продолжать?» — саркастически поинтересовался режиссер, словно желая ее добить. Джин попыталась встать, но не смогла и только начала конвульсивно содрогаться. Тогда Премингер подошел к ней, обнял и заверил, что она отлично сыграла.
На следующий день, просмотрев пробы трех финалисток, он отвел Джин в сторону и сообщил, что она победила, но просил пока никому об этом не рассказывать, потому что имя исполнительницы главной роли планировалось объявить в популярной телепередаче «Шоу Эда Салливана». Кстати, в этом же шоу, в феврале 1959 года, дебютировал и скрипач Ицхак Перельман. Заставить супругов Сиберг присутствовать на церемонии объявления результатов стоило немалого труда. Кто останется в магазине? Кто присмотрит за детьми Мэри-Энн, Крутом и Дэвидом?
В назначенный день Премингер представил аудитории Джин Сиберг, а потом в студию вошел Ричард Уидмарк, исполнитель роли дофина Карла VII. На «Шоу Эда Салливана» Джин пришлось еще раз отыграть отрепетированные сцены из пьесы Бернарда Шоу перед 60 миллионами телезрителей. Спустя несколько дней Премингер отвез девушку, которую вся Америка называла «новой Золушкой», в Бостон к дерматологу, чтобы вывести веснушки. Когда Джин в ноябре возвращалась домой к родителям, в аэропорту Де-Муан ее уже ждали десятки фотографов. Вместе с родителями ее провезли по городу на заднем сиденье «Кадиллака» с откидным верхом. Маршаллтаун встречал кортеж парадом девушек в военной форме, звуками фанфар и плакатом с надписью:
Отто Премингер подписал с Джин Сиберг контракт на семь лет, согласно которому в первый год ей будут платить 250 долларов в неделю, причем все расходы берет на себя продюсер. На следующий год Джин будет получать уже 400 долларов, но только в течение десяти месяцев, а на третий год сумма гонорара достигнет 2500 долларов. Для Эдварда Сиберга это были огромные деньги; он решил выдавать дочери по 25 долларов в неделю, а остальное положить в банк.
Тринадцатого ноября Джин уехала в Лондон: скоро должны были начаться съемки. В чемодане у нее лежали Библия и атласная мышка — талисман, который ей подарил дедушка по материнской линии.
Останавливая свой выбор на Джин, Премингер был убежден в своей правоте: у нее не было ни актерского опыта, ни хорошего наставника, но режиссер надеялся, что эта сценическая невинность на фоне отточенного мастерства знаменитых выдающихся английских актеров, с которыми она будет играть на одной площадке, придаст главной героине большую убедительность. Кроме того, он полагал, что Джин легко воплотит в жизнь его героиню. На его взгляд, этого не произошло. Несколько лет спустя, просматривая фильм, он только вздохнул: «Я допустил большую ошибку. И мне некого в этом винить, кроме самого себя».
На три месяца Отто Премингер забронировал для Джин Сиберг номер-люкс в отеле «Дорчестер». Он следил, чтобы она вела уединенную жизнь, во всяком случае чтобы не выходила из-под его строгого контроля. А когда наступит подходящий момент, он обещал представить молодую актрису британской прессе.
Джин брала уроки произношения, сценического искусства и верховой езды. Ее водили в театр, знакомили с актерами, вместе с которыми она будет сниматься: с Джоном Гилгудом, Ричардом Тоддом, Финли Керри, Феликсом Элмером, Энтоном Уолбруком, Марго Грехэм. Потом Премингер устроил для Джин поездку в Лотарингию, в те места, где прошло детство Жанны д’Арк. Премингер, Джин и Уиллоби посетили Домреми, Вокулёр, Реймс и, наконец, Руан, где героиня Франции в 1431 году была заживо сожжена на костре. Потом они отправились в Париж побродить по Елисейским полям и Сен-Жермен-де-Пре. Джин примеряла вечерние платья и манто от Диора. Премингер познакомил ее с Ингрид Бергман, которая тогда играла в спектакле «Чай и симпатия», шедшем на сцене театра «Монпарнас-Гастон-Бати»{481}. Газеты печатали на своих страницах фотографии Джин.
Съемки начались на студии «Шеппертон» в начале января 1957 года. Джин приходилось ежедневно вставать в половине шестого. Через час за ней заходил Отто, и они ехали на студию. В 7.30 Джин гримировали, парикмахер проверял, не отросли ли волосы по сравнению с предыдущими съемками, костюмерши по частям надевали на нее кольчугу, которая весила четырнадцать килограммов. Если Премингер оставался недоволен, снимали по десять, а то и двадцать дублей одной и той же сцены. Б
Джон Гилгуд сочувствовал юной актрисе и не уходил со съемочной площадки даже тоща, когда сцены с его участием были уже отсняты. Однажды он напомнил Премингеру, что эта девочка только что окончила школу, у нее нет никакого специального образования — она не может знать, как фразировать или управлять голосом.
Премингер запретил Джин общаться с коллегами по съемочной площадке во время перерывов. Ему было необходимо постоянно держать ее в состоянии повышенного эмоционального напряжения. В конце рабочего дня она участвовала в просмотре отснятого накануне, а потом ее отвозили обратно в гостиницу, где она в одиночестве ужинала и ложилась спать. Лишь один вечер стал исключением из этого правила, когда Премингер пригласил ее в ресторан на ужин с Лоуренсом Оливье, Вивьен Ли и Пегги Эшкрофт.
Наконец настал черед сцены казни Жанны д’Арк на Рыночной площади Руана, которая была восстановлена в соответствии с историческим описанием. Была собрана огромная толпа статистов. Джин привязали «к костру», и Премингер дал «народу» команду кричать: «Сожгите ее! Сожгите ее!» В куче хвороста были спрятаны семь небольших баллонов с газом, из которых и должно было выходить пламя. Пять из них сработали правильно, а в двух других была утечка, и начался пожар. Из-под веток вырвался огромный язык пламени, и фигура Джин скрылась в облаке густого дыма. Девушка в ужасе закричала: «Я горю!». Она сорвала цепи с запястий, закрыла лицо, но ей не удалось освободить шею. В этот момент огонь лизнул ее колени, а потом живот и руки. Одежда начала гореть. Какой-то рабочий бросился к Джин на помощь и вытащил ее из пламени, потом приехали пожарные и загасили огонь.
Джин перенесли в уборную и вызвали врача, который перевязал раны, в большинстве своем оказавшиеся поверхностными — только на животе был сильный ожог, от которого навсегда останется шрам. Некоторые газеты потом злопыхательски намекали, что Отто Премингер вовремя не отреагировал на происходящее, что совершенно не соответствовало действительности. Просто в момент всеобщего смятения оператор забыл остановить камеру, и те несколько минут, когда был пожар, она продолжала работать. Отснятый в тот день материал частично был использован при монтаже.
На следующее утро машину, в которой находились Отто Премингер, Джин Сиберг и Боб Уиллоби, занесло на гололеде, дважды развернуло и бросило на столб. Премингер отделался переломом запястья, у Джин потекла из носа кровь, а Уиллоби и вовсе не пострадал. Просматривая через несколько часов кадры сожжения на костре, Джин упала в обморок. Пришлось завершать эти сцены, используя манекен.
Когда съемки были закончены, Премингер пришел к выводу, что Джин удалось завоевать его уважение. Однажды вечером, провожая ее до гостиницы, он сообщил, что приобрел права на экранизацию романа Франсуазы Саган «Здравствуй, грусть» и намерен снимать Джин в главной роли. Отныне она должна брать уроки французского языка и плавания.
Джин вернулась в Маршаллтаун домой к родителям. На заработанные дочерью деньги семья смогла переехать с 6-й улицы в более просторный дом.
Предпремьерный показ «Святой Иоанны» прошел в апреле в нью-йоркском театре «Астор». Помимо профессионалов, в зале сидела и сама Джин Сиберг. Провал был оглушительный. Джин еле сдерживала слезы. Несколько дней спустя Отто Премингер швырнул ей в лицо: «Терпеть не могу, как ты говоришь, как ты ходишь, как ты одеваешься». Приговор фильму был подписан в день его мировой премьеры, 12 мая. В парижской «Гранд Опера» состоялся благотворительный показ, на котором присутствовали одни знаменитости: Гарри Белафонте, Морис Шевалье, Юл Бриннер, Жерар Филип, Арлетти, Франсуа Миттеран, Эдди Константин, Анита Экберг, Сальвадор Дали, Оливия де Хэвиленд, Боб Хоуп, Фернандель. Сборы от премьеры направлялись на научные исследования в области борьбы с полиомиелитом. Премингер сидел рядом с Джин, на которой было вечернее платье от Живанши — подарок ее первого режиссера. Когда пошли титры, в зале раздались сдержанные аплодисменты, и немногие из зрителей пошли на прием в ресторане «Максим». Критики также не оценили фильм, не имевший никакого зрительского успеха во Франции. То же самое повторилось в Англии. Премингер не желал признавать свое поражение. Но он напрасно посылал Джин в турне по Канаде и США, чтобы прорекламировать картину. Американские кинокритики оказались безжалостнее всех к молодой актрисе. Тем не менее за следующий год ей удалось заработать 400 тысяч долларов.
В Париже Отто Премингер организовал встречу Джин Сиберг и Франсуазы Саган, издатель которой продал права на экранизацию повести «Здравствуй, грусть» еще до издания по несуразно низкой цене — 10 тысяч долларов. Книга имела огромный успех, и ставшая знаменитостью Саган смотрела на юную американскую провинциалку с некоторым презрением, полагая, что она не в состоянии сыграть ее героиню Сесиль.
Перед съемками фильма «Здравствуй, грусть», которые должны были проходить в городке Лаванду на Лазурном Берегу, Отто Премингер отправил Джин отдохнуть. Она сняла скромную однокомнатную квартирку в Ницце и купила себе машину-малолитражку — большего она не могла себе позволить, поскольку отец по-прежнему сам выдавал ей деньги. У Джин началась анемия, она чувствовала себя одинокой, нервной и грустной. Три раза в неделю к ней приходила медсестра делать тонизирующие уколы. До отъезда в Европу у нее был недолгий роман с Полом Десмондом из джазового квартета Дэйва Брубека, и теперь Джин каждый вечер слушала его пластинки. В ее мыслях был и актер Джон Мэддокс, который бросил ее, как только она стала знаменитой. Днем Джин ходила на пляж и пила анисовый ликер, сидя на террасе какого-нибудь кафе. Познакомившись с Милен Демонжо, которая тоже должна была играть в фильме Премингера, она призналась, что хочет стать писательницей — и это при том, что до сих пор читала Хемингуэя, Пруста и Фолкнера только в кратком пересказе.
На этот раз вместе с Джин Сиберг играли известные актеры — Дэвид Нивен и Дебора Керр. Ее героиня, испорченная девчонка ее возраста, все делала для того, чтобы отправить на тот свет возлюбленную своего отца. В июне Джин вызвали в Париж на примерку костюмов, выполненных Живанши. Съемки начались в Париже; здесь снимались черно-белые кадры. Работу над цветной частью фильма планировалось продолжить в Лаванду, в великолепном особняке Пьера Лазарева. Премингер обращался с Джин не лучше, чем в прошлом году, а даже хуже. Не желая самому себе в этом признаваться, он возлагал на нее вину за провал «Святой Иоанны». Целый день ушел на съемку сцены, где Джин должна была нырнуть в море, а потом выбежать на берег. К вечеру операторы уже думали, что она сейчас упадет в обморок. Как и год назад, Гилгуд, Нивен и Керр прониклись к ней симпатией и старались успокоить юную актрису.
Несколько эпизодов отсняли в гостинице «Карлтон» в Каннах. Джин была в очень тяжелом состоянии. Своей подруге Аки Леман, которая в прошлом году встречала ее в аэропорте Хитроу по просьбе Отто Премингера, она призналась, что в голову ей приходят мысли о самоубийстве. Но в то же время Джин заметила, что раздражение Премингера уже не так пугает ее, как раньше. Приятным открытием стало и то, что на всех обедах и приемах, куда водил ее Премингер, мужчины оспаривали друг у друга право на ее внимание.
Одним из самых популярных мест общения знаменитостей, миллиардеров, коронованных особ и политиков была «Королева Жанна» — участок в 70 га, принадлежащий Полю-Луи Веллеру с особняком на отвесной скале в бухте Кабассон, заросшей соснами и лиственными деревьями. Поль-Луи Веллер, выпускник Центральной школы гражданских инженеров, во время Первой мировой войны служил в авиации, а потом основал крупнейшее в Европе предприятие по производству самолетных двигателей, а также авиакомпанию, которая дала начало «Эр Франс». Он охотно занимался меценатством, открыл балетную студию и оказывал финансовую поддержку многим людям искусства. В Париже у Веллера был свой салон, а летом он устраивал пышный прием своим гостям в «Королеве Жанне». Единственная плата, которую он с них требовал, — наблюдать по утрам его упражнения на водных лыжах.
Именно в «Королеве Жанне» Джин Сиберг познакомилась с Франсуа Мореем, который станет ее первым мужем. Это был красивый мальчик, который только что окончил юридический факультет и приехал к Веллеру отдохнуть. Джин, Дэвида Нивена и Дебору Керр привез сюда на обед Премингер. В этот день в числе гостей был Чарли Чаплин с семьей.
Франсуа Морей показал Джин, как кататься на водных лыжах, потом пригласил ее в шикарный ресторан и поразил тем, что потребовал от сомелье принести другую бутылку, потому что вино отдает пробкой. Джин надолго запомнился этот эпизод, и она была удивлена, когда много лет спустя узнала от Коста-Гавраса, что подобная сцена есть в фильме Отан-Лара «Дьявол во плоти», в котором снимались Жерар Филип и Мишлин Прель. Морей был типичным плейбоем, водил знакомство с Роже Вадимом и Брижит Бардо, посещал ночные клубы и модные рестораны Сен-Тропе. Он сопровождал Джин на съемки фильма «Здравствуй, грусть». Премингер был недоволен ее работой и при всех называл «неграмотной девчонкой» из американского захолустья. Франсуаза Саган во время съемок не проявила никакой реакции.
Франсуа Морей поехал за Джин и в Лондон, где должен был проходить заключительный этап съемок. Они ужинали в лучших ресторанах. Потом он увез ее в Париж познакомить с матерью.
Фильм был завершен, и Премингер не выказывал никакого желания снимать Джин Сиберг в следующем фильме. Все голливудские продюсеры считали, что шумиха, сопровождавшая ее первые шаги в кино, не имела под собой никаких оснований. Джин решила, что лучше всего будет поселиться в Нью-Йорке и брать уроки у хорошего педагога. Франсуа Морей был готов последовать за ней. Прежде чем получить диплом во Франции, он успел поучиться в Гарвардском университете, а потом некоторое время работал в коллегии адвокатов в Нью-Йорке. Теперь он был членом международной адвокатской коллегии в Париже и с помощью своего начальника попытался вызволить свою любимую из оков контракта с Отто Премингером.
Джин уже думала о замужестве и представила Франсуа Морея родителям, мелким буржуа пуританских взглядов: они никогда не видели, чтобы молодые люди носили такие длинные волосы. Морей обратил внимание, что на телевизоре стоит фотография модного в те годы эстрадного певца Либерейса.
Они поселились в Нью-Йорке в скромной квартирке в Верхнем Ист-Сайде. Но Джин не хотела, чтобы родители знали о ее совместной жизни с мужчиной, поэтому Франсуа никогда не подходил к телефону, а когда звонили в дверь, запирался в ванной.
Американская премьера картины «Здравствуй, грусть» прошла в кинотеатре «Капитолий» 15 января 1958 года. На ней присутствовало мало кинематографистов, а критики встретили фильм еще более нелестными отзывами, чем «Святую Иоанну». Например, журналист газеты «Сатердей ревью» писал: «По-видимому, Отто Премингеру не удалось убедить мисс Сиберг стать актрисой». Джин просыпалась по ночам с криком: «Неужели я не способна хорошо сыграть?» Франсуа Морей познакомил ее с Алисой Эрмес и Этьеном Декру, учителем великого мима Марселя Марсо; кроме того, Джин консультировалась с Ли Страсбергом. Она сказала, что не сможет пройти прослушивание, но хотела бы ходить на занятия в «Актерскую студию» на правах слушательницы. Страсберг холодно посоветовал направить туда письмо с просьбой о приеме. Джин написала целых три письма, но все они остались без ответа.
Были и лестные отклики: о фильме «Здравствуй, грусть» с восторгом написал Франсуа Трюффо в «Кайе дю Синема» («Хроники кино»). Его восхитили непосредственность и очарование Джин Сиберг, в которой он видел «новую богиню». «На экране еще не было привлекательности такого типа… Весь фильм лежит на хрупких плечах Джин Сиберг. Это творение Премингера — поэма любви, посвященная ей».
Вечером Франсуа Морей водил Джин в рестораны или на светские приемы, на которых она скучала. Денег часто не хватало, но время от времени их приглашали к себе на несколько дней богатые друзья Франсуа, например, Пьер де Ласаль или вдова поэта Венсана Милле Норма, где Джин с большим выражением читала присутствующим стихи собственного сочинения.
При каждом телефонном звонке Джин трепетала, опасаясь, что это Премингер снова хочет предложить ей роль. Франсуа Морей и Клод Леви предложили Отто Премингеру уступить контракт с Джин Сиберг компании «Коламбия Пикчерс». Сделка была совершена в августе. За Премингером оставалось формальное право снимать Джин в одном фильме в год, но он им не воспользовался.
Франсуа Морей и Джин Сиберг вернулись в Маршаллтаун, чтобы пожениться. Родители Франсуа были против этого брака и на церемонии не присутствовали. Ги Ларош подарил невесте подвенечное платье, а жених, человек светский до мозга костей, отправился вместе с миллиардером Биллом Фишером во Францию за шампанским, а потом в Чикаго за икрой. Церемония бракосочетания состоялась 5 сентября 1958 года в лютеранской церкви Троицы. Молодоженов снимали фотографы журналов «Лайф», «Вог», «Пари-Матч», велись радио- и телерепортажи о радостном событии. В Маршаллтауне никогда не видели такой роскоши. Дон Мюррей Куинн, подруга Джин, исполнила под органное сопровождение школьной учительницы музыки псалом «Свят Господь».
Единственное, что шокировало жителей Маршаллтауна, — длинные волосы жениха. Все задавались вопросом, почему Джин не вышла замуж за хорошего американского парня с короткой стрижкой.
Свадебный кортеж тем же вечером отправился под охраной полиции в аэропорт Де-Муан, так как Джин ждали в Нью-Йорке по запросу студии «Коламбия Пикчерс». Но по приезде выяснилось, что ее отпускают в свадебное путешествие. Поль-Луи Веллер сдал молодоженам на три недели «Королеву Жанну», где они год назад познакомились. Джин были не по душе ни Сен-Тропе, ни клубы, ни приятели Франсуа, в частности, Роже Вадим и Брижит Бардо: они недавно закончили съемки фильма «И Бог создал женщину», который Джин считала безнравственным.
Супруги поселились в пригороде Парижа Нейи. Столичная жизнь Франсуа Джин тем более не нравилась. Она жаловалась, что ей не предлагают ролей, и тут как раз получила предложение от студии «Коламбия Пикчерс» участвовать в малобюджетном фильме
Весной 1959 года «Коламбия Пикчерс» предложила Джин брать уроки драматического искусства у Пэтона Прайса, известного своим талантом развивать способности молодых артистов. Джин отправилась в Лос-Анджелес, где за счет студии для нее была снята мрачная квартирка на бульваре Олимпик. Разбитной техасец Прайс на дух не переносил американского пуританства и даже заявлял, что девственниц к себе на курсы не принимает. В первый же день занятий он дал Джин Сиберг, которая была очень взволнована, задание сыграть с партнером не домашнюю заготовку, а импровизированную сцену.
Джин прервала занятия на две недели, чтобы повидаться с родителями, а потом вернулась на курсы Прайса, которому удалось вернуть ей уверенность в собственных силах.
В июне Джин должна была лететь в Париж через Копенгаген и случайно попала в один самолет с Гарри Купером. Во время остановки в Копенгагене она заметила в толпе пассажиров Джона Гилгуда и подбежала к нему поздороваться и рассказать, что летит вместе с Гарри Купером. Несколько лет спустя Гилгуд с усмешкой заметил, что «очаровательнее всего в Джин было то, что, прежде чем стать актрисой, она уже научилась быть звездой»{482}.
В Нейи ее ждали муж и кошка Бипп с котятами. Джин жаловалась, что для нее мучительно разрываться между Парижем и Калифорнией. Тоща Франсуа Морей решил оставить карьеру адвоката и заняться кинобизнесом, как это делали в те годы многие молодые люди, которые не боялись снимать фильмы вне студии и на минимальные средства. Во французском кинематографе начиналась так называемая «новая волна», и Франсуа повезло: у него была возможность пройти стажировку у Уильяма Уайлера, который был дальним родственником его матери. Он написал сценарий.
Жан-Люк Годар был восхищен игрой Джин Сиберг в картине «Здравствуй, грусть» и захотел с ней познакомиться, но встреча его разочаровала.
Годар хотел снять детектив по образцу американских, основанный на реальном происшествии. Оригинальный сценарий к фильму написал Франсуа Трюффо: в нем мотоциклист убивает полицейского и скрывается от правосудия вместе со своей подружкой. На роль преступника Мишеля Пуаккара Годар планировал взять Жана-Поля Бельмондо, молодого тогда актера, который увлекался боксом и получил похвальный лист второй степени среди выпускников Школы драматического искусства. Он надеялся, что роль подружки героя Патриции Франчини согласится исполнить Джин Сиберг.
Годар предложил Сиберг эту роль, ни разу не взглянув ей в глаза, и она просила дать время на размышление. Бельмондо и Трюффо убедили ее рискнуть сняться у неизвестного режиссера. Годар написал американскому продюсеру Джин — Гарри Кону, чтобы тот дал согласие на более чем скромный гонорар Сиберг — 12 тысяч долларов — в обмен на половину доходов от показа фильма во всем мире. Франсуа Морей прилетел в Нью-Йорк пригрозить продюсеру, что его жена уйдет из кино, если «Коламбия Пикчерс» не даст Джин разрешения на участие в проекте Годара.
Съемки начались 17 августа 1959 года, на протяжении которых Годар импровизировал — снимал по разрозненным заметкам, обрывкам диалогов. Члены съемочной группы обсуждали план работы, устроившись на террасе кафе. В первый же день Джин, запутавшись в происходящем, написала Пэтону Прайсу, что Жан-Люк Годар придумал плохой сценарий и его манера работать с актерами очень странная. Героиня казалась ей очень неприятной, и Джин намеревалась бросить эту роль. Она уже отказалась играть сцену, в которой Патриция крадет кошелек своего возлюбленного, а потом ему изменяет. Съемки проходили в естественной обстановке, без микрофонов, а звук записывался позже, в студии. Знаменитому оператору «новой волны» Раулю Кутару часто приходилось снимать ручной камерой. Сначала Джин Сиберг не вызвала у него большого энтузиазма, но вскоре он стал восхищаться ее фотогеничностью. Консультантом на съемках согласился быть Клод Шаброль.
Джин писала Пэтону Прайсу: «На съемках этого французского фильма мне приходится действовать на ощупь. Это так долго и так странно. Ни подсветки, ни грима, ни звука! Единственный положительный момент — это настолько отлично от Голливуда, что я чувствую себя совершенно отстраненной от прошлого».
Когда отношения между Джин и Годаром становились чересчур напряженными, Франсуа Морей старался их примирить. Годара Джин не любила, но очень восхищалась Бельмондо, который был способен импровизировать на уличных съемках без каких-либо указаний режиссера.
Самыми сложными для Джин, которая по-прежнему оставалась верна своим пуританским убеждениям, стали съемки любовной сцены в небольшой парижской гостинице на левом берегу Сены. Она отказалась сниматься обнаженной даже под одеялом.
Съемки были завершены в Марселе 15 сентября. Просматривая отснятый материал, Джин задавалась вопросом, как публика встретит этот странный фильм.
Фильм «На последнем дыхании», снятый без монтажа и по свободному сценарию, принес славу режиссеру и исполнителям двух главных ролей. На предпремьере, прошедшей 15 марта 1960 года в Лионе и Марселе, он получил самые высокие оценки зрителей. Кинокритики, за исключением Жана Рошро («Ла Круа»), Жака Шевалье («Имаж э сон») и Луи Сегена («Позитив»), утверждали, что картина снята мастерски, что режиссеру всё удалось, что фильм этого двадцатидевятилетнего дебютанта — шедевр. По их мнению, в нем нашла выражение одна из сторон мироощущения современного человека: романтический нигилизм. Жан-Поль Сартр восклицал: «Великолепно!», Жан Кокто: «Чудесно!», Анри Жансон: «Никогда не видел ничего подобного!» В числе других почитателей фильма были такие знаменитости, как Жозеф Кессель, Софи Лорен, Карло Понти, Жак Беккер.
Картина получила в 1960 году премию Жан-Виго, премию Берлинского кинофестиваля за лучшую режиссуру и премию немецкой кинокритики за операторскую работу Рауля Кутара.
«Коламбия Пикчерс» предложила Джин Сиберг роль в мелодраме
Когда руководство «Коламбия Пикчерс» уволило Пэтона Прайса, потому что было недовольно его работой, Джин сдала ему комнату у себя в квартире, чтобы он мог продолжить с ней занятия. У нее было несколько однодневных романов. На Рождество приехал Франсуа Морей и с помощью Урсулы Андрес нашел более уютный дом. В консульство Франции он пришел в тот день только для того, чтобы помочь Джин развеять одиночество. Несколько дней спустя Ромен Гари и Джин Сиберг сидели за одним столом.
Если Франсуа Морея шокировало, что малознакомый человек да еще во время приема в резиденции генерального консула мог заставить его разуться, чтобы примерить туфли, то Джин Сиберг была совершенно покорена обаянием Ромена Гари. Она не могла оторвать взгляда от этого мужчины в расцвете сил, с загорелым лицом, ярко-голубыми глазами и густой темной шевелюрой. Наклоняясь к ней, он что-то говорил бархатным голосом на чистейшем английском языке.
Джин не могла думать ни о чем, кроме новой встречи с ним, и под предлогом одиночества снова пришла в гости к супругам Гари. Лесли Бланш сразу поняла, в чем дело, но подумала, что всё, как обычно, ограничится кратковременной связью.
Джин и Франсуа встретили Рождество по-семейному, в доме Сибергов, а потом Джин настояла на том, чтобы ехать в Лас-Вегас на спектакль парижского театра «Лидо». Наверняка это была идея Гари — он любил мюзик-холл{483}. Франсуа за ночь проиграл все деньги, которые у него были, но на следующий день отыгрался. В итоге Морей вернулись в Голливуд.
Перед отъездом в Париж Франсуа Морей позвонил Гари, чтобы попрощаться, и, явно необдуманно, попросил его присмотреть за его женой.
Как только Франсуа отбыл из Лос-Анджелеса, Джин с Роменом начали тайно встречаться. На несколько дней им захотелось съездить в Мексику, и Гари поручил Одетте получить мексиканскую визу для Джин так чтобы об этом никто не узнал. Для этого он отдал ей паспорт Джин и написанное им от руки письмо к своему мексиканскому коллеге с просьбой выдать визу г-же Морей.
В первый раз Ромена Гари и Джин Сиберг видели вместе в Лос-Анджелесе, когда туда приехала Симона Синьоре. Гари заранее предупредил, что не сможет быть у мадам Синьоре в назначенный час, и попросил Жана Диманшена и Одетту передать ей его извинения и договориться о другом времени встречи. Но когда Симона Синьоре, Диманшен и Одетта мило беседовали на террасе гостиницы «Мирамар» в Санта-Монике, вдруг, к всеобщему изумлению, появился Гари в сопровождении Джин Сиберг.
Сначала Гари не возлагал особых надежд на роман с этой совсем еще молодой и неуверенной в себе женщиной, которая трогала его своей наивностью и привязанностью. Больше того, она его пугала. Несмотря на все свои громкие заявления в защиту слабого пола, Гари редко испытывал нежность к своим любовницам — отношения получались страстными, всепоглощающими, но весьма недолговечными. К тому же разница в возрасте казалась ему непреодолимым препятствием. Джин такая хрупкая, писал он Рене Ажиду, а ему так хочется стать ее защитником.
Скоро Лесли Бланш поняла, что связь Ромена с Джин Сиберг — больше чем просто интрижка. Они давно уже перестали жить как супруги, но Лесли не желала мириться с тем, как он строит планы на новые отношения. В письме Рене и Сильвии Ажидам она заявила, что Ромен может заводить «столько любовниц, сколько захочет, но делать это надо со вкусом». Лесли не смущало, что он не ночует дома или на несколько дней исчезает из поля ее зрения. Однако она считала, что писателю для успешной работы нужен надежный семейный очаг, и не желала терпеть публичного унижения.
В Лос-Анджелесе Джин Сиберг не поступало никаких предложений, и она переехала в Париж, куда ее приглашали на съемки молодые режиссеры. Ромен наконец задумался над своим деликатным положением. Он был женат на Лесли Бланш, питал к ней глубокое уважение и теплые дружеские чувства, но уже давно хотел от нее уйти. Он вновь захотел развестись: Джин твердо решила жить с ним, но Министерству иностранных дел скандалы были ни к чему. Гари уверял Сильвию Ажид, что не совершит
В любом случае, чтобы как-то узаконить свои отношения с Джин, Гари следовало развестись с Лесли Бланш. Он решил поговорить с Лесли о разводе, понимая, что цена свободы будет высокой. Слишком высокой, как ему казалось.
«Обещание на рассвете», посвященное Рене и Сильвии Ажидам, вышло в начале мая 1960 года. Один экземпляр Сильвия отправила первой возлюбленной Гари — Кристель, оговорившись, что это «нечто вроде автобиографии», в которой ясно просматривается «образ Ромена». «Он играет с реальностью ради большей художественности, он живет в мечтах»{485}. Кристель возмутилась, как Гари описал их встречу, чем очень его расстроила — он даже заплакал. Ромен видел в этой книге не столько автобиографию, сколько забавное творение собственного воображения. В ответ на претензии Кристель Сильвия написала, что это всего лишь несколько довольно веселых страниц, в которых «заключена правда, хотя на самом деле правды нет». За это Ромен потом рассердился на Сильвию. Если бы она не послала в Стокгольм эту книгу, особо отметив некоторые страницы, Кристель могла бы и не узнать себя в Брижит. Кристель он написал, что, если это так для нее важно, он может переписать кусочек книги для шведского издания. Она согласилась.
Критик Матье Гале ненавидел Гари, а тот платил той же монетой. Как-то раз, сидя в баре «Брацца» на рю дю Бак, Гари произнес в его адрес, стукнув кулаком по стойке:
Эмиль Анрио, который в свое время не оценил «Большой гардероб», но хвалил «Корни неба», встретил «Обещание на рассвете» восторженными откликами, посвятив ему целую страницу в «Монд».
Как обычно, один экземпляр книги Ромен Гари отправил генералу де Голлю, который всегда любезно отвечал «дорогому „Товарищу освобождения“». Получив ответ, Гари внимательно его прочитывал и комментировал. Однако тон писем генерала был хотя и любезным, но несколько отстраненным. Де Голль относился к Гари всё же несколько иначе, чем к Андре Мальро, и Гари тяжело это переживал.
Книга была хорошо воспринята читающей публикой. Было продано 91 000 экземпляров. У автора брали интервью репортеры журналов «Пари-Матч»,
Гари был вынужден на время оставить дипломатическую службу, но, с другой стороны, это давало ему свободу. Он потребовал предоставить отпуск на период с 12 марта по 13 мая и написал Клоду Галлимару, чтобы тот никому об этом не сообщал и забронировал для него номер в гостинице «Пон-Рояль» или «Монталамбер», годилась и «Лютеция». Причем никто в издательстве не должен был знать, что Ромен Гари находится в Париже. За собственный счет он вылетел в Париж и вместе с Джин Сиберг поселился в гостинице «Лютеция».
Анри Опно пригласил его на обед, куда Гари явился с букетом роз для Элен, уверяя ее, разумеется, в шутку, что
26 мая Джин, в свою очередь, заявила представителям прессы, что, скорее всего, не вернется к мужу, но начатый фильм они завершат.
Джин призналась Франсуа, что изменяет ему. Разразился скандал, и она начала громить всё подряд. Морей решил отвезти ее в «Американскую больницу». Но в машине Джин вдруг сняла туфлю и стала бить каблуком по панели управления. Врач сделал ей укол снотворного.
Франсуа Морей был в смятении и поделился своими переживаниями с отцом. Тот, тоже член «Свободной Франции», позвонил Гари от Ажидов и пригласил его на разговор. Честь не позволяла Ромену отказаться. Они договорились встретиться в гостинице «Лютеция». После этого телефонного разговора Гари, в плену своего детского воображения, заявил Рене:
Отец Франсуа заметил Гари, что находит неразумным при его возрасте разрушать молодую семью, и взял с него обещание соблюдать запрет психиатра на посещение Джин, пока она лежит в клинике. Гари пообещал всё, чего от него хотели. Вернувшись в Савиньи, он упал на диван и начал плакать, пока его не позвали за стол. Во время ужина, на котором присутствовала Аки Леман, раздался телефонный звонок это звонила из клиники Джин. Ромен в отчаянии повторял:
Сильвия послала шаржи Джин, на что та ответила: «Ваши рисунки действительно очень забавны, всё так верно схвачено! Представьте себе, до чего я была удивлена, услышав, как мой герой внушает мне по телефону: „Важно быть настоящим гражданином своей страны! Свобода, равенство!“ и т. д». В том же письме Джин признавалась «тете Сильвии», что первый раз в жизни по-настоящему влюблена и хочет посвятить свою жизнь счастью своего «русского мишки Ромушки».
Когда Ромен узнал, что Рене и Сильвия намерены продать 3,9 га земли, оставив себе только сад площадью 0,6 га, он отказался от мысли поселиться с Джин в отремонтированной квартире в «Оазисе». Землю планировалось продавать отдельными участками, да и в любом случае Гари не смог бы писать в подобной обстановке. Он решил, что это будет в самый раз для Лесли, когда он окончательно с ней расстанется.
Врачи не спешили выписывать Джин Сиберг, находя ее состояние весьма нестабильным. Тогда Ромен Гари попросил Рене Ажида посодействовать. Несколько дней после выписки Джин провела вместе с Роменом в Савиньи, у Ажидов{487}, а потом села на небольшой самолет частной компании и отправилась отдохнуть в Маршаллтаун. В аэропорту Орли ее провожали свекор, Аки Леман, Сильвия и Ив Ажиды. Когда пришла пора прощаться, женщины разрыдались, а Ив громко смеялся. В это время в Савиньи Рене утешал Ромена, который тоже любил пустить слезу и сыграть на чужой жалости. Потеряв голову, он писал двоюродной сестре Дине, прося ее приехать и спасти ему жизнь — помочь убедить Лесли Бланш согласиться на развод.
Когда Гари снова был в Лос-Анджелесе, Одетта сообщила ему, что Лесли, вернувшись из путешествия в Турцию, решила несколько недель пожить в отремонтированной квартире в Савиньи. Кроме того, она потратила кучу денег, чтобы отомстить супругу за неверность, которую тот даже не пытался скрывать, — это уже стало предметом сплетен. Гари был в ярости и не нашел ничего лучше, чем отправить две телеграммы. Первую — Сильвии:
Лесли в обиде произнесла бестактную фразу: «Вы, евреи, не любите землю, природу». В письме от 31 мая Гари написал Рене:
Джин пообещала Франсуа Морею в обмен на свободу довести до конца его фильм «Переменка», где она играла главную роль. Она сдержала обещание{490}. Эдвард и Дороти Сиберг были категорически против распада семьи, но Джин их не послушалась и дала указание своему адвокату Гарри Друкеру начать процедуру развода. В те годы эта процедура была простой в США, но длинной и сложной во Франции.
Съемки фильма «Переменка» по мотивам рассказа Франсуазы Саган должны были начаться 6 июня. Джин, не решаясь встречаться с мужем наедине, прибыла в Париж за четыре дня до этого в сопровождении своей бабушки по материнской линии Франс Бенсон.
Брак супругов Морей был расторгнут 20 сентября 1960 года судом Маршаллтауна, который установил, что их дальнейшая семейная жизнь невозможна по вине мужа. Узнав об этом из газет, Франсуа поспешил снять с себя обвинения и заявил, что инициатором этого необоснованного развода стал Гари, чьи письма к его жене он был готов предъявить. Кроме того, Франсуа подал иск в суд: их брак с Джин был зарегистрирован консульством Франции, но Морей не получал какого-либо уведомления о начале судебного разбирательства. Его адвокат с легкостью добился отмены решения американского суда, и начался новый процесс, уже во Франции, в связи с супружеской изменой. Гари был официально признан соответчиком в деле, и брак супругов Морей был расторгнут по вине Джин Сиберг. Теперь она была готова на всё, чтобы Ромен Гари на ней женился.
А он, хотя и стремился освободиться от тяготивших уз супружества с Лесли, разрыв с которой был для него «вопросом простой гигиены», не намерен был связывать себя теми же узами с ранимой девушкой, в которую был влюблен.
Лесли была далека от мысли дать мужу свободу. Она посоветовала ему пожить с Джин год, а потом снова вернуться к этому вопросу, но Гари не оставлял надежды вырваться из-под ее опеки. Сначала он окончательно ушел с дипломатической службы, чтобы иметь возможность жить с Джин не скрываясь. Решение уйти в отставку Гари принял, вернувшись в Лос-Анджелес 15 мая 1960 года. Он подал в кадровую службу заявление о снятии с себя полномочий.
Исполнив все формальности, Гари намеревался уехать как можно скорее. Однако посол Франции в США Эрве Альфан пожелал, чтобы он оставался до приема по случаю Дня взятия Бастилии, до 14 июля. Дело кончилось тем, что четыреста приглашенных благополучно попали на праздник, а генеральный консул уехал за шесть дней до того, не попрощавшись ни с коллегами, ни с друзьями. И квартиру, и рабочее место он оставил в полном беспорядке, так что растерянной Лесли пришлось самой упаковывать и отсылать во Францию его вещи: скатерти, тряпки, постельное белье, одеяла, посуду, столовое серебро, цветочные горшки, книги, одежду, дорогие ковры, бумаги, зеркала, кухонную утварь, лампу для загара, подводное снаряжение, — так она писала Сильвии Ажид. В спешке Гари забыл в сейфе кабинета в консульстве одно из своих многочисленных завещаний.
Сначала он заехал в Нью-Йорк и Вашингтон, а потом сел на самолет до Парижа. Лесли была в отчаянии: она знала, что их пути разошлись навсегда, и пообещала себе, что Ромен дорого заплатит за измену, в которой ей виделась еще и нелепая ошибка, неумолимо ведущая его к гибели. В качестве залога Лесли потребовала, чтобы он незамедлительно выплатил ей половину гонораров от книг и фильмов и продолжал ежемесячно делать это в будущем. Гари пришел в ярость и ответил, что предпочитает на два года перестать писать, печататься и работать для кино. Но он знал, что когда-нибудь ему придется решать этот вопрос в суде.
Хотя ситуация была не настолько драматична, как Гари писал Сильвии и Рене, ему постоянно требовалось подогревать себе кровь трагедиями.
В конце августа Лесли переехала в Беверли-Хиллз на Норт-Кресент-драйв, 611 и поселилась в премиленьком домике с балконом, террасой и садом для кошек. Ей было очень трудно уезжать из консульства, где прошли последние дни их совместной с Роменом жизни: закрывая деревянную дверь в сад, Лесли расплакалась. Никогда больше она не увидит этих олеандров, лимонных деревьев, пальм, колибри. В Голливуде она планировала остаться до октября. Джордж Кьюкор нанял ее техническим консультантом фильма «Моя прекрасная леди», снимавшегося на студии «Метро Голдвин Мейер».
В Голливуде Лесли Бланш очень ценили, и каждый уважающий себя актер, музыкант или писатель считал за честь с ней работать. В одном из писем Сильвии она рассказала, например, как провела вечер в компании Вивьен Ли, которая приехала из Англии для участия в постановке по пьесе Жана Жироду. На одной из фотографий Лесли запечатлена рядом с Гленном Фордом.
Гари оставил ей достаточно денег, чтобы жить безбедно и вовремя платить по счетам. Но Лесли всё равно была в бешенстве: американские журналы писали, что Ромен и Джин скоро сочетаются браком, а свидетелем на свадьбе будет Чарли Чаплин. Некоторые журналисты утверждали, что любовники даже договорились одновременно покончить с собой, если супруга Гари откажет в разводе и они не смогут пожениться. Лесли была уверена, что это дело рук Джин. По этому поводу у нее был бурный телефонный разговор с Гари, который кричал в трубку:
После переезда Лесли несколько дней провела в клинике, лечась от депрессии. Когда ее выписали, она узнала, что у ее 86-летней матери был удар, а теперь негде найти сиделку, чтобы ухаживать за ней дома.
Официально Ромен Гари временно проживал во Франции у Рене Ажида на рю дю Россе, 5. Одно время он планировал поселиться в одном из домов в Рокбрюне, но Лесли с негодованием ему в этом отказала.
По возвращении Гари нередко оставался ночевать у Рене и Сильвии. После ужина он мог без конца рассказывать о своей жизни, свершениях. Когда он заводил разговор о любовных победах, Сильвия начинала смеяться, а Рене, когда ему всё это надоедало, поднимался в комнату, надевал пижаму и спускался закрывать деревянные ставни на неоготических витражах в гостиной. Однажды вечером Ромен, проговорив, как обычно, до полуночи о себе самом, вдруг повернулся к Рене и воскликнул: «
Решив жить вместе, Джин с Роменом нашли двухкомнатную квартиру на острове Сен-Луи в центре Парижа. Ее окна выходили на старый особняк с деревом и цветами во дворе. В ожидании, пока можно будет въехать, Гари отдал дом в Рокбрюне Аки Леман в обмен на ее очаровательный особнячок с террасой на улице Бельшас, 55.
После нескольких недель совместной жизни Гари признался Рене, что Джин настолько ненасытна, что он уже не в состоянии удовлетворять ее желания. Не потому, что не способен физически на подвиги, которых она от него требует, а потому, что главное в его жизни — литература. Если он начнет целые дни проводить в постели, ему некогда будет писать. Как всегда, попав в затруднительную ситуацию, он прибегнул к помощи Сильвии: ее муж был врачом, и она могла образумить Джин.
Компромиссное решение было найдено — не больше двух раз в день, но дальнейшее развитие событий показало, что это были пустые обещания. Гари пишет Ажидам, что о личной жизни Джин ходят слухи, ее имя втоптали
Когда в его личной жизни царил полный хаос, а в делах грозило банкротство (он всё проиграл на бирже), Гари начал диктовать секретарю сценарий на английском, который быстро перерос в роман.
Героиня этой книги, наивная американка, движимая благими намерениями спасти мир и помочь угнетенным, жертвой которых она сама в итоге становится, была явно списана с Джин Сиберг: она тоже выросла в Айове, недалеко от Де-Муан, в четырнадцать лет вступила в антирасистскую организацию NAACP, стала победительницей поэтического конкурса среди школьников штата. Эта белокурая девушка с короткой стрижкой, получившая пуританское воспитание, трогательная своим великодушием и способностью сострадать, мучилась от тяги к алкоголю и покорно сносила все оскорбления своего любовника. Ромен Гари не пощадил Джин.
Лесли, хотя и злилась на Ромена, всё же согласилась прочитать рукопись. Она нашла, что роман слаб, но может быть улучшен. Раньше, когда Гари писал на английском языке, Лесли перечитывала текст и вносила некоторые поправки, чтобы придать стилю своего мужа изящество. Отныне он был лишен ценной помощи. Оставалось только отправиться вместе с Джин в Рокбрюн и переписать роман — ему удалось убедить Джин, что она способна выполнить работу Лесли. Он хотел показать ей свой любимый дом, но Лесли категорически воспротивилась тому, чтобы Джин переступала порог ее дома, поэтому Гари пришлось снять роскошную виллу под горой, на которой стоял старый городок Рокбрюн. Там секретарша, нанятая Роже Ажидом, печатала под диктовку разные варианты
Гари боялся стать импотентом. Однажды он позвонил своему приятелю Роберу Бимону, с которым во время войны летал из Банги в Хартум.
— Алло! Робер Бимон? Узнаешь?
— Восемнадцать лет тебя не слышал, старик, но твой голос узнаю хоть когда!
Они договорились встретиться на следующий день в баре на Елисейских Полях, а потом сходить в ресторан с русской кухней. Пока они ждали Джин, Гари сказал:
Во Франции короткая прическа Джин Сиберг стала знаком юного поколения: девушки бросились в парикмахерские делать себе такую же. Успех фильма «На последнем дыхании» сделал его культовым. Девочки мечтали, что на улице к ним подойдет мужчина, похожий на Бельмондо, в объятия которого они будут готовы броситься в любой гостинице. Фото Патриции-Джин украшали обложки журналов. Она была воплощением красивой, современной, ни от кого не зависящей и свободной от оков морали женщины. Хотя Джин Сиберг и выросла в пуританской семье, с мужчинами она вела себя не лучше, чем Патриция, но в отличие от нее раскаивалась в этом.
Скоро парижская интеллигенция почувствовала, что пора вливаться в общую струю. Все те, от мнения которых что-то зависело, в том числе Жан-Поль Сартр, признали роман «Здравствуй, грусть» шедевром. Джин, у которой совсем недавно не было работы, вдруг стала востребована всеми французскими режиссерами, ей предлагали самой назначать цену.
Студия «Коламбия Пикчерс» дала ей разрешение на съемки в двух фильмах, за которые Джин должна была получить всего 20 тысяч долларов: «Взрослые» Жана Валера{496}, с Морисом Роне, и «Любовник на пять дней» Филиппа Де Брока{497}, с участием Жана-Пьера Касселя. Обе картины оказались провальными. Тем не менее нью-йоркские кинокритики положительно отзывались о втором фильме и восхищались тем, с каким изяществом мисс Сиберг сыграла в этой легкой комедии.
Каждое утро Джин вставала чуть свет и отправлялась на съемочную площадку, а возвращалась, совершенно измотанная, только в восемь вечера. По завершении съемок ей пришлось вернуться в США, отрабатывать другие контракты с «Коламбия Пикчерс».
Гари обожал Джин, но полагал, что у них нет будущего, потому что эти отношения мешали ему всецело посвятить себя творчеству.
Сильвия трезво смотрела на всю эту комедию. Она знала, что Джин, пользовавшаяся успехом у мужчин, решила во что бы то ни стало стать мадам Гари, и для этого пускает в ход всё свое терпение и дипломатичность. Что же касается Ромена, он, по мнению Сильвии, предпочел бы жить с Джин, не разводясь с Лесли, в которой он теперь видел мать. Лесли была категорически не согласна играть такую роль. Она приехала в Париж и на несколько месяцев поселилась на четвертом этаже «Оазиса», сделав из своего обиталища восточный дворец. Потом отправилась в Лондон ухаживать за матерью, для которой никак не могла найти подходящую, на ее взгляд, больницу, дом престарелых или хотя бы сиделку.
Гари чувствовал себя игрушкой, за которую дерутся две упрямые женщины. Одна не желала дать ему развод, а другая любой ценой хотела женить его на себе.
Сильвия раздраженно писала Кристель:
Гари вернулся во Францию с двумя рукописями, каждая из которых на свой манер перепевала мотивы предыдущих книг. В 1958 году он уже написал новый вариант «Европейского воспитания», который был опубликован в Англии и Америке разными издателями под разными названиями. Британская версия вышла в издательстве
Так, он добавил новый эпизод «Операция „Серый волк“» (глава 3), сцену расстрела на льду (глава 33), ввел дополнительный персонаж — легендарную партизанку Надежду, которая в англоязычном варианте получила имя partisan Nightingale (партизан Соловей); также в книге появились упоминания о сражениях 1942–1943 годов и о вступлении в войну союзных войск. С другой стороны, из романа исчез рассказ Добранского «Под Сталинградом» (глава 32), который явно пришелся бы не по духу американцам, вовлеченным в холодную войну, а сон польского летчика-истребителя Тадека Хмуры[66] превратился в
В письме от 29 декабря 1960 года Гари сообщал Клоду Галлимару, что направил
Новое издание должно было сопровождаться документами о польском движении Сопротивления, которые совершенно не соотносились с историческим контекстом и географией романа. Гари вернул сюда главу «Под Сталинградом», стихотворение, без присутствовавших в предыдущем варианте строк на польском языке, и сон Тадека Хмуры. Превращение партизана Соловей в Надежду сделало непонятным финал: в самом конце романа лейтенант Янек Твардовский восклицает: «Сколько соловьев пропело с тех пор!», но никаких соловьев в тексте нет! Вот почему Гари пришлось в последний момент заменить соловьев на бабочек.
Текст книги сопровождался факсимиле приказа главного командования Гвардии Людовой, опубликованного 15 мая 1942 года на польском языке с французским переводом, двумя фотографиями, на одной из которых изображены польские солдаты, а на другой — польский партизанский отряд. На обложке была фотография березового леса, хотя в литовских лесах растут в основном сосны и клены.
После подписания 23 августа 1939 года советско-германского пакта Литва находилась в сфере интересов Германии. В июне 1941 года за несколько дней она была завоевана и вплоть до июля 1944 года входила в восточный рейхкомиссариат{505}, тогда как Польша подчинялась генерал-губернаторству. Всё это время Германия с помощью Литвы занималась систематическим уничтожением евреев. Группы литовских партизан обезоруживали и убивали евреев-партизан, которым удалось из гетто в Вильно сбежать в леса Нароча и Рудницкой.
Если в 1960 году, перерабатывая книгу, Гари поставил цель правдиво изобразить действительность, то в его распоряжении были по крайней мере четыре надежных свидетельства партизан, переживших войну: «Дневник» Аврома Суцкевера{506}, «Мемуары» Хаима Кацергинского{507}, сочинение Иосифа Тененбаума{508} и статьи Абы Ковнера{509}.
Перспектива снова остаться без денег беспокоила Гари, и он делал всё, чтобы этого не случилось. Из Штатов Гари привез рукопись наскоро сочиненной пьесы «Джонни Сердце», которую надеялся в скором времени увидеть на сцене. В ней прослеживались мотивы «Тюльпана» и «Человека с голубкой», и сам Гари назвал ее
Беатрис Бек сочла эту пьесу «удивительно смешной»{511}, а через два года, осенью 1962-го, Франсуа Перье показал ее в театре Мишодьер. Он сам сыграл Джонни, на роли двух беспринципных журналистов пригласил Мишеля де Ре и Мориса Шеви, а «Крылатым конем» стал Анри Вирложё. Последнюю репетицию посетила целая комиссия профессионалов: Андре Руссен, Франсуа Шометг, Анатоль Литвак, Симона Синьоре, Ив Монтан, Мадлен Рено, Одри Хепберн, Мел Феррер, Эдвиж Фейер, Поль Мерисс, Мишлин Пресль. Все они были друзьями Пьера Френе, Франсуа Перье и Ивонны Прентан, которые руководили театром. Жюри отнеслось к пьесе снисходительно-сочувственно. На следующее утро после премьеры писатель Гари проснулся графоманом. Ему ставили в упрек не только очень слабую пьесу, но и доведенный до абсурда снобизм. Как выразился автор статьи, пожелавший остаться неизвестным, «он разговаривал слишком громко, высказывался тоном, не допускающим возражений, одевался как попугай, вел себя как голливудская звезда и произносил речи, начисто лишенные простоты».
Жак Лемаршан из литературного приложения к «Фигаро» написал: «„Джонни Сердце“ — плохая, очень плохая пьеса. Великолепный прозаик, чуткий к слову повествователь, красноречивый поэт написал посредственную пьесу, потому что подступил к театру с верой в победу, но без оружия»{512}. Жан-Жак Готье, штатный критик «Фигаро», задавался вопросом, как Ивонна Прентан и Пьер Френе могли допустить «такую монументальную оплошность, такую вопиющую ошибку в оценке произведения». Ниже он добавлял: «Я не узнаю автора „Обещания на рассвете“ в создателе этой лирико-саркастической нескладехи, этого претенциозного „абстрактного полотна“, этого одновременно торжественного и опереточного попурри»{513}. Жорж Лерминье из «Паризьен либере» тоже выставил «Джонни» в нелепом свете: «Неужели непонятно, что это осечка? Агрессивное дурновкусие, бесполезное скрежетание зубами, даже если иногда, хотя слишком редко, и появляются неожиданно искренние реплики… Тяжело, неудобоваримо, достойно сожаления»{514}. По мнению Поля Мореля, это произведение Ромена Гари было отмечено «примитивным <…> стилем, плоским юмором, болезненной фантазией, слоновьей грацией и пошлым краснобайством»{515}. А Бертран Пуаро-Дельпеш сделал следующий вывод: «Это не пьеса, это просто болтовня с картинками».
Так закончилась карьера Ромена Гари как драматурга. Все его последующие попытки добиться успеха на этом поприще были обречены на провал{516}.
Осенью в Париже Гари познакомился со знаменитым драматургом Сэмюэлем Тейлором, автором сценария «Любите ли вы Брамса?» по повести Франсуазы Саган. Тейлор намеревался поставить «Обещание на рассвете» в одном из бродвейских театров. И действительно, на Рождество 1961 года в театре «Мороско» зрители могли увидеть спектакль по этой книге под названием
Гари продал права на экранизацию «Леди Л.» студии «Метро Голдвин Майер». Планировалось, что главные роли будут играть Джина Лоллобриджида (Леди Л.) и Тони Кёртис (Арман Дени), однако эти кандидатуры не получили одобрения Джорджа Кьюкора, который имел все шансы стать режиссером фильма. В итоге продюсеры решили снять крупнобюджетную картину и остановились в поисках режиссера на Питере Устинове; в актерском составе были Софи Лорен, Дэвид Нивен, Клод Дофен, Пол Ньюмен, Мишель Пикколи, Филипп Нуаре и композитор Жан Виенер в роли пианиста, которого похищают анархисты и заставляют играть в публичном доме.
В это время в Америке было модно снимать очень длинные и дорогостоящие фильмы. Некоторые состояли из двух серий, которые демонстрировали с небольшим перерывом. Вначале предполагалось, что так же будет выглядеть и «Леди Л.», но во время съемок продюсеры опомнились — одна студия уже на этом погорела. При монтаже Питер Устинов должен был вырезать из фильма тридцать минут. Было выдвинуто жесткое требование и к сцене в публичном доме: она должна была выглядеть так, чтобы фильм годился для семейного просмотра. Устинов сам переписал сценарий. Гари ни разу не пытался вмешаться в его работу: ни в написание сценария, ни в съемки (они проходили в Ницце на студии «Викторин»{517}), понимая, что автор произведения для продюсеров — пустое место.
Лесли пробыла в Голливуде до марта 1961 года. Все это время она воевала с Роменом, но всё же согласилась быть консультантом на съемках фильма «Леди Л.».
К картине критики отнеслись прохладно, сочли ее помпезной и широко разрекламированной, но, по сути, совершенно пустой.
Ромен Гари и Джин Сиберг провели Рождество в Нью-Йорке, а в феврале 1961 года отправились в Индию, Гонконг, Камбоджу, Таиланд и, наконец, в Японию, куда Джин была приглашена местными киномагнатами. Нищета, царившая в Индии, их ужаснула, Токио показался лишенным очарования, а вот в Гонконге, пленившись дешевизной, Гари заказал себе тридцать четыре шелковые рубашки. Во время поездки они узнали, что фильм «На последнем дыхании» пользуется в США успехом, а в Париже в кинотеатрах на Елисейских Полях идут одновременно три последних фильма с участием Джин. В открытках, отправленных Рене и Сильвии, Гари писал:
Путешествие завершилось в марте. Гари сразу же вылетел в Париж Джин сначала заехала в Лос-Анджелес, потом в Нью-Йорк, где некоторое время жила в отеле «Плаза» и раздавала интервью, и, наконец, отправилась на пасхальные каникулы к родственникам в Маршаллтаун.
Вскоре по возвращении в Париж Джин с Роменом съехали с острова Сен-Луи и сняли большую квартиру по адресу: рю дю Бак, 108. Здание с каминами и прекрасными паркетными полами, выстроенное при Наполеоне III рядом с военным госпиталем, когда-то принадлежало графу Ларошфуко. Ромен и Джин подружились с соседом по этажу, известным кинодекоратором Александром Тронером, родившимся в еврейском квартале Будапешта, но покинувшим Венгрию по причине свирепствовавших там гонений.
Теперь Гари был вновь настроен на работу, а Джин в ожидании интересных ролей гуляла по Парижу с Аки Леман. Аки владела неподалеку антикварным магазином, она водила Джин на концерты джазовой музыки, в театр, на выставки — Ромен всё это терпеть не мог.
Он вставал в шесть утра и вместе с Джин шел к открытию в бар Жинетты Гайе «Брацца». Там Гари заказывал чашку кофе и вкрутую сваренные яйца, из которых съедал только белки. За завтраком он листал газету. Скоро на пороге появлялся его любимец Тронер, и Гари встречал его радостным:
Вернувшись к себе, Гари запирался до обеда в кабинете, после полудня возобновлял работу до вечера, ужинал и рано ложился спать, чаще всего до одиннадцати часов.
Поначалу Джин хотела сидеть рядом с ним, когда он работает. Ромен объяснил, что для творчества писателю необходимо уединение, и предложил ей, вместо того чтобы проводить время в праздности, заняться самообразованием, которое было более чем необходимо. Взяв на себя роль Пигмалиона, он решил заняться ее просвещением и попросил Андре Мальро посодействовать приему Джин в Школу Лувра. Джин прилежно посещала занятия, изучала романское и готическое искусство, и по просьбе Ромена ей выдали диплом, подписанный лично министром культуры. Джин любила Мальро и выказывала ему такое обожание, что тот в присутствии Ромена чувствовал себя очень неловко. Она писала и звонила ему в Веррьер-ле-Бюиссон, он приглашал ее на обед, а после провожал домой на рю дю Бак, где долго беседовал с Роменом на кухне. Перед уходом он обещал написать для Джин сценарий по «Анне Карениной», когда она станет более опытной актрисой.
Джин беспокоила ее временная незанятость, и она решила пригласить в Париж Пэтона Прайса, чтобы тот давал ей уроки и здесь. Она пообещала ему оплатить дорогу и проживание, но Прайс прозанимался с ней всего две недели. Накануне его отъезда Джин и Ромен пригласили его поужинать, в ресторане Джин вдруг побледнела: недалеко от них сидели Отто Премингер и Энтони Перкинс. В конце ужина она подошла к ним поздороваться. Отто спросил, кто такой Гари — ее новый муж? Джин ответила, что действительно в скором времени надеется стать его женой. На прощание Премингер бросил: «Ну что ж, может, скоро увидимся по случаю твоего развода».
Когда Ромен Гари звал к себе гостей, он поручал всю организацию ужина своему повару-марокканцу, который великолепно готовил. Джин же старалась вжиться в роль идеальной жены знаменитого писателя. Но когда у Гари было плохое настроение, он за весь вечер не произносил ни слова и ей тоже не давал говорить — более того, даже не скрывал своего раздражения. Джин, конечно, была неглупа, но совершенно необразованна.
Джин по-прежнему требовала от Ромена сексуальных подвигов, несмотря на увещевания «тети Сильвии». Каждый раз, на время успокоив ее пыл, он бежал в кабинет или ванную комнату, где, как раньше в Лос-Анджелесе, запирался с секретаршей и начинал диктовать ей очередную книгу, лежа в ванне и покуривая сигару.
Когда Джин была предоставлена самой себе, она начинала скучать. Ив Ажид был ее ровесником — они ходили в кафе «Флора», Джин катала его на своем «Санбиме» по Парижу. Под впечатлением от поездки в родную Айову она вновь увлеклась политикой и говорила Иву, что хотела бы, как и раньше, бороться за справедливость.
Одно время Гари думал купить дом с мастерской, спроектированные Пьером-Луи Бальтаром, находившийся в конце переулка, который начинался за воротами соседнего дома на рю дю Бак, 110, но объем требуемого ремонта заставил их с Джин отказаться от этой мысли. В итоге в этом доме с фронтоном в итальянском стиле, фасадом, украшенным акротериями, окнами, частично выходящими на огромный парк иностранных миссионеров при религиозном заведении Иностранных миссионеров, поселилась Аки Леман{518}.
Несколько месяцев спустя Гари узнал, что на третьем этаже продается просторная десятикомнатная квартира, когда-то принадлежавшая Ларошфуко и герцогу де Дудовиль, а также две комнаты на антресолях и несколько мансардных помещений на шестом этаже. Высокие окна выходили с одной стороны на рю дю Бак, а с другой — в парк Ларошфуко, в глубине которого виднелась прекрасная частная гостиница. Гари поручил Роже Ажиду, знающему толк дельцу, осмотреть эту квартиру. Роже сказал, что назначенная цена 23 миллиона франков вполне приемлема, и 29 мая 1961 года Ромен Гари ее приобрел.
Рю дю Бак застроена монастырскими зданиями, приютами и великолепными домами, за которыми расположены сады и большие парки{519}. Эти дома были возведены в конце XVIII века, когда пригород Сен-Жермен стал частью Парижа. В этих пятиэтажных строениях на втором и третьем этажах были расположены дорогие апартаменты для аристократов, на четвертом комнаты попроще — в них жили буржуа, а под самой крышей селилась прислуга{520}. На первом этаже во время реставрации открылось множество дорогих магазинов. При Наполеоне на рю дю Бак жили только аристократы и представители интеллектуальной элиты Франции.
Гари сделал дорогостоящий ремонт, который обезобразил старое помещение. Паркеты заменил ковровым покрытием и плиткой на провансальский манер, несколько мраморных каминов были разобраны, древняя лепнина исчезла под пробковым покрытием, а на стенах стали красоваться большие полотна Жана Лебенштейна, молодого художника, которому Гари пророчил блестящее будущее.
Два книжных шкафа и светильники для гостиной спроектировал брат Альберто Джакометти, Диего. Кроме того, в этой просторной комнате стояли два низких кожаных дивана, обитых мехом, и стол из розового мрамора, за которым ужинали гости. На маленьком столике расположились куклы хопи, привезенные из Штатов.
24 мая 1961 года Пьер и Тьерри, сыновья Андре Мальро и Жозетты Клотис, погибли в страшной автокатастрофе, возвращаясь от крестной из Пор-Кло, где у нее было свое имение. Гари очень любил Мальро и был потрясен произошедшим. Потрясен настолько, что его подруга Анни Паскини, вернувшись вместе с Джин с прогулки по магазинам Ниццы, нашла его рыдающим во всей одежде в ванне.
В сентябре 1961 года главный редактор журнала
Ромен и Джин искали прислугу, которая могла бы готовить и ходить за покупками. Аки Леман рекомендовала Джин Евгению Муньос-Лакаста, испанку, которая раньше работала у нее самой. Еще до гражданской войны Евгения вышла замуж за владельца небольшой текстильной фабрики и переехала из Памплоны к мужу в Барселону. При генерале Франко ей пришлось туго: во время войны ее муж сочувствовал республиканцам, а в один прекрасный день оставил без гроша жену и четырех детей и уехал в Валенсию. Вскоре Евгения попала под колеса грузовика в предместьях Барселоны. Машина сгорела, пострадавшая получила сильные ожоги и несколько месяцев провела в больнице, выписавшись из которой, отправилась на заработки во Францию. Евгении нравилось открывать новое, и она была не против уехать.
Евгения прекрасно готовили говядину с овощами и понравилась Джин и Ромену с первого дня. Скоро она станет фактически членом семьи. Евгения делала всё, кроме уборки, которая была поручена другому человеку. Но на ее плечи лягут не только домашние заботы, но и прежде всего воспитание Александра Диего, сына хозяев.
На набережной Анатоля Франса Евгения сняла комнатку вместе со своей дочерью Марисоль, которая очень любила Париж Когда Евгении пришлось ехать в Испанию на похороны родственника, Марисоль подменяла ее у Гари. Она также работала у Марии Мачадо и Ролана Дюбийяра, которые сняли квартиру на одном этаже с Александром Тронером, где жил Гари, прежде чем переехать на третий этаж.
Рене Ажид был не только близким другом Ромена Гари и его врачом, но также заведовал бухгалтерией писателя — вел отчет о его делах в отдельном блокноте. Гари полагался на Рене во всех финансовых вопросах. Например, в письме к Сильвии от 10 августа 1961 года он просит ее мужа зафиксировать в блокноте 10 тысяч долларов в «Бэнк оф Америка» (Лос-Анджелес, Хайлэнд Брэнч), 11 миллионов в банке «Гумпель Цунц» (Париж, рю дю Пти-Пэр, 6) и крупный счет в «Банк трансатлантик».
Иногда, впадая в состояние тревоги, Гари злоупотреблял преданностью своего друга. Однажды вечером, когда они с Джин сидели у себя на кухне и жевали колбасу в компании Роже Ажида и продюсера Рауля Леви, между ними вдруг вспыхнула ссора. Гари, не говоря ни слова, вскочил, вихрем вылетел из кухни и минут через десять вернулся. Прошло еще полчаса, как в дверь громко забарабанили: напуганный Рене примчался из Савиньи-сюр-Орж после звонка Гари, тот сказал ему, что собирается покончить с собой из-за ссоры с Джин, и причина все та же — она хочет всё время проводить с ним в постели и не дает работать.
— Перестань! Я еду!
Рене гнал свою малолитражку изо всех сил, игнорируя даже запрещающие знаки, чтобы успеть скорее. А когда Ромен с широкой улыбкой открыл ему дверь, он, хоть и был гораздо ниже, не побоялся дать ему кулаком по физиономии{521}.
Одно время Джин надеялась получить роль в картине
Collection Diego Gary D. R.
Гари написал Сильвии, что Джин сыграла хорошо, но вся эта история белой женщины, ставшей жертвой чернокожего насильника, вызовет в Штатах скандал.
Пока они были в Риме, вышло американское издание «Обещания на рассвете», подготовленное при участии Лесли Бланш{523}. В упомянутом письме к Сильвии Гари сообщает, что критики встретили книгу единодушным одобрением, «Ньюсуик» назвал его «автором двух самых значительных книг десятилетия», а «Лайф» планирует напечатать подборку материалов о нем и его матери на шести листах. Так это и случилось. Уже через три недели после выхода книга стала бестселлером. Журналист «Нью-Йорк таймс» назвал ее «самым красивым букетом, который сын может положить на могилу матери». Тогда как во Франции еще многие отказывали Ромену Гари в праве считаться писателем, в США ни у кого не возникало сомнений, что это видный представитель «еврейской школы» наряду с Норманом Мейлером, Бернардом Маламудом или Солом Беллоу.
Несмотря на мучения, которые он терпел из-за Лесли, и странствий по свету вслед за Джин, это был один из самых радужных периодов жизни Гари. Именно в это время он работал в сотрудничестве с Жаном Розенталем над переводом на французский язык романа «Леди Л.». Розенталь вспоминает, как Гари принимал его в своих сумрачных апартаментах на рю дю Бак, а в перерыве, когда они пили чай, к ним иногда присоединялась сияющая Джин Сиберг. Гари был красив, элегантен, очарователен и остроумен. Одновременно с «Леди Л.» он готовил сборник из пятнадцати рассказов под общим названием «Ура нашим славным пионерам», который выйдет в свет осенью 1962 года. Гари утверждал{524}, что позаимствовал заглавие из «Сентиментальных прогулок под луной» у некоего Саши Цыпочкина.
На самом деле и Саша Цыпочкин, и приписанная ему цитата — всецело творения Ромена Гари.
Некоторые рассказы, например «Гражданин Голубь», были написаны им еще тогда, когда он носил фамилию Касев. «Лютня» уже публиковалась в серии
Некоторые критики с неудовольствием отметили безнадежный пессимизм и непроглядную тьму, царящие в этих рассказах. По их мнению, Гари описывал превращение людей в чудовищ.
Сборник «Ура нашим славным пионерам» вышел небольшим тиражом. Было напечатано 11 тысяч экземпляров, из которых «Галлимару» удалось продать половину.
Гари регулярно писал Гастону и Клоду Галлимарам, чтобы выяснить, как распродаются книги, или высказать свои претензии к «Галлимар», угрожая обратиться в другое издательство{525}.
Галлимары привыкли к капризам и выпадам писателей, поэтому терпеливо отвечали на порой необоснованные упреки Гари, снисходительно советуя ему вести себя повежливее. В переписке Гари мог и пошутить. Например, 1 февраля 1962 года он отправил Гастону Галлимару письмо следующего содержания:
Во время своего краткого посещения «Нувель ревю Франсез» я заметил, что ваши секретарши, которых становится всё больше, носят черные чулки, нередко с подвязками, и черные трусики.
Принимая во внимание душевное состояние ваших авторов и проблемы личного свойства, свойственные многим работникам умственного труда, я полагаю, что было бы целесообразно ввести по этому поводу специальные запрещающие инструкции, дабы придать детищу Андре Жида и Мартена дю Гара более подобающий ему вид.
С уважением и полным отсутствием личной заинтересованности,
Неожиданно Джин стала хуже себя чувствовать: у нее текла кровь из носу, ее мучила тошнота и боль в животе. Гари был обеспокоен состоянием ее здоровья. В результате выяснилось, что Джин беременна.
Узнав об этом, она потребовала от Ромена жениться. Джин ни в коем случае не собиралась делать аборт, а Сиберги не признавали внебрачных детей от женатых мужчин. Ситуация выглядела более чем двусмысленной: брак самой Джин еще не был официально расторгнут, а если этого не произойдет до рождения ребенка, то ему придется носить фамилию Морей. О том, что Джин ждет ребенка, знал только доктор Бернар Берко. Увидев растерянность Гари, он предложил устроить Джин в своем доме в эльзасской деревушке под Страсбургом, недалеко от которой была акушерская клиника. Берко наблюдал Джин вплоть до восьмого месяца беременности{526}.
Ромен отправился в «Оазис» к Лесли, чтобы обсудить условия раздела имущества. Она была по-прежнему неумолима, и Гари пришлось признаться, что Джин беременна, он был очень счастлив, ведь мать так хотела, чтобы у него были дети. Лесли сделала вид, что побеждена, но при этом отчаяние не мешало ей твердо стоять на своем и выдвигать условия, которые, как ей казалось, заставят Ромена изменить свое решение. За развод она просила непомерную плату: Гари должен был купить ей квартиру стоимостью 21 миллион франков, которую она выбрала на авеню Моцарта, 32, передать ей в единоличную собственность дома в Рокбрюн, оставить всю мебель, дополнительно выплатить 75 миллионов единовременно[68] и назначить ежемесячное пособие размером в 500 тысяч. Для подстраховки Лесли потребовала передать ее адвокату выписки из всех банковских счетов Гари и копии налоговых деклараций.
Находясь под сильным впечатлением от встречи, Лесли навестила Элен Опно и представила ей Джин в самом черном свете, как героиню «Голубого ангела». «Се Венера, привязана к жертве своей», — остроумно заключает Элен в своем дневнике. Она посоветовала Лесли дать мужу развод, но та никак не могла решиться на подобную крайность. Разыгрывался форменный водевиль. Через несколько дней Гари тоже пришел пожаловаться Элен:
Чтобы выполнить эти условия, Ромен и Джин были вынуждены занимать деньги. Они только что приобрели квартиру на улице Бак, а теперь должны были покупать еще одну для Лесли. Гари говорил, что он разорен, и даже попросил Рене вернуть ему деньги, одолженные на приобретение «Оазиса».
Ромен в ярости писал Сильвии, что бывшая супруга хочет обречь их с Джин на
В другом письме к Сильвии, чувствуя себя загнанным в угол, Гари восклицает, что Лесли — типичный выразитель мещанского собственничества и британского ханжества: она
Лесли со своей стороны тоже писала Сильвии — в ее письмах был иной взгляд на вещи. Она воспринимала Джин как честолюбивую, но совершенно невежественную американскую актриску, которой никогда не стать примой и которая не заслуживает быть спутницей такого писателя, как Ромен Гари: вместо того чтобы его поддерживать, она станет для него источником забот и огорчений. Лесли утверждала, что Джин не только не сможет заниматься ребенком, но и будет «изменять Ромену и унижать его».
Некоторые из ее мрачных пророчеств сбылись.
Гари жаловался, что
Джин спросили, намеревается ли она зарегистрировать свои отношения с Роменом Гари. «Я не знаю, — ответила она. — Всё, что я могу вам сказать, — он прекрасный человек, настоящий друг, и к нему я питаю уважение и восхищение как писателем и как человеком».
Когда Лесли прочитала это интервью и статьи в итальянских газетах, посвященные Джин и человеку, который по закону всё еще был ее мужем, у нее всё закипело, но она не подала виду. 21 ноября 1961 года она встретилась с Жаном-Франсуа Деве из «Пари-пресс л’Энтранзижан» и дала ему интервью в гостинице «Гане» на улице Варенн — она жила здесь у друзей по случаю выхода ее книги «Сабли рая» в издательстве «Ашетт»{528}. На нескромные вопросы Лесли иронично отвечала, что, возможно, она и принадлежит к «поколению старой волны», но ей кажется неуместным обнародовать обстоятельства своей частной жизни. Она замужем за Роменом Гари уже семнадцать лет. Вместе они пережили очень трудные времена и добились успеха. Она по-прежнему полностью ему доверяет. «Я поверю этому только тогда, когда мой муж сам придет и скажет мне, что намерен поставить точку в нашем браке…»
Прочитав это интервью, Анри Опно и Жак Вимон решили, что после такого скандала на дипломатической карьере их друга можно ставить крест. Гари кричал Лесли в телефонную трубку, что она его уничтожила и больше не получит от него ни гроша.
На следующий день после ужина в дорогом парижском ресторане, куда «новая пара» пригласила друзей, Анри Опно, который, кстати, предпочитал ресторанам уютные кафешки, вынес свой вердикт: «Она его выпотрошит!»
Гари оказался в плену ситуации, контролировать которую уже не мог. Он обещал Джин жениться, но находился не в том положении, чтобы просить Лесли о разводе.
В то время Рене Ажид получил в Тулузе место профессора по физиологии. Возможно, его продвижению по службе способствовал Гари: ранее Ажид предпринимал несколько безуспешных попыток в этом направлении. «Оазис» продали. Ив учился на четвертом курсе медицинского факультета, а безутешный Оливье прощался с благословенным детством.
Отношения между Роменом Гари и Ажидами были неровными. Постоянным предметом их споров был денежный вопрос: Рене, сохранив привычки юности, жил скромно, тогда как Гари, хотя и не поддавался безрассудству, но любил продемонстрировать свою состоятельность. Он не позволял Рене приглашать его в ресторан, потому что тот всегда выбирал недорогое заведение и говорил: «Возьмем одно блюдо». Эта фраза выводила Ромена из себя. Однажды в ресторане «Липп» из-за этого они даже поссорились. Гари проворчал:
Мрачный эгоцентрик, Гари покорно проглатывал все замечания Сильвии, которая в вопросах морали была непреклонна — своему «милому другу» она ничего не спускала. Эта умная, вспыльчивая, ироничная и прямолинейная до жестокости женщина не раз ранила самолюбие Гари, но никогда в этом не раскаивалась. Не мягче она обошлась и с Джин, когда Лесли написала ей, будто весь Париж говорит о неверности избранницы Ромена. Вероятно, имелись в виду всего лишь сплетни о мимолетных романах Джин с коллегами по съемочной площадке.
Слухи о предполагаемом разводе Гари и об аморальном поведении Джин, жившей с женатым мужчиной, достигли Маршаллтауна, к страшному неудовольствию ее родителей. В газете «Де-Мойн» появилась статья некоего профессора социологии, который возмущался поведением актрисы, противоречившим нравственным представлениям Среднего Запада.
Однажды, приехав в Маршаллтаун, Джин пришлось оправдываться в местной газете, и чтобы продемонстрировать, что она не сошла с пути истинного, она со всей скромностью отправилась вместе с родителями на воскресную службу. Также Джин прошлась по местным магазинчикам и купила несколько весьма невыразительных нарядов — она, обычно одевавшаяся у Диора и Живанши; навестила своего бывшего преподавателя драматического искусства и нанесла визит вежливости директору школы, в которой когда-то училась.
Отец упрекал Джин в том, что она живет с мужчиной его возраста, который к тому же является законным мужем женщины старше его на одиннадцать лет. Гари, со своей стороны, хотя и был убежден, что рано или поздно Джин его оставит, уже смирился с мыслью, что ему придется на ней жениться. У нее был оригинальный способ убеждать.
Однажды декабрьским вечером 1961 года в Сен-Поль-де-Ванс, где они гостили у Роже Ажида, Джин вдруг решила, что Ромен никогда на ней не женится, несмотря на то что она должна родить ему ребенка, — Лесли не согласится на развод. Пока Ромен с аппетитом уминал шоколадный торт, оставляя в нем следы от ложки, она пошла в ванную и попыталась вскрыть себе вены. Порез получился поверхностным: на кафельный пол вытекло примерно полстакана крови. Джин, испугавшись, стала звать на помощь: «Скорей, я умираю, я вскрыла себе вены». Ромену стало плохо. В это время Роже звонил доктору Розанову{530}, который тут же приехал перевязать рану и успокоить Джин. Инцидент благополучно завершился в «Лулу» — дорогом ресторане на берегу моря. Но Ромен воспринял попытку самоубийства Джин всерьез. Он писал Рене Ажиду из Рокбрюна, что его мучают приступы панического страха и клаустрофобии.
Лесли признавалась Элен Опно, что скорее предпочтет быть вдовой Гари, чем его бывшей женой. Но Ромен предпринял последнюю попытку выбить у нее согласие на развод: он сказал, что ему предстоит операция диафрагмальной грыжи, а кроме того, он должен лечиться от почечной и кишечной инфекции. Перед тем как лечь в клинику, он пообещал составить завещание, по которому не оставит ей почти ничего, насколько это возможно по закону. Элен Опно записала в своем дневнике 12 апреля 1961 года, что Ромен уверял Лесли: если он благополучно перенесет операцию, то застрелится, оставив записку, в которой обвинит ее в своей смерти.
Однако его внимания требовали и другие срочные дела. Скоро всем станет заметно, что Джин беременна. Как избавить ее от любопытных взглядов тех, кто следит за их личной жизнью? Выход нашла Евгения: она предложила снять дом в Ситхесе, под Барселоной. Было решено, что Джин с Роменом пробудут там до рождения ребенка.
По пути в Испанию они остановились в Тулузе у Рене и Сильвии, которая наблюдала за поведением Джин и слушала рассуждения Ромена, смирившегося с необходимостью вновь жениться. Он был очень привязан к Джин и не бросит ее даже тогда, когда у нее будет депрессия, хотя к тому времени они давно уже будут в разводе и у него не останется перед ней никаких обязательств.
Несколько недель они прожили в Ситхесе, а потом всё же решили перебраться в Барселону, в четырехкомнатную квартиру с террасой на улице Каллас, 31, принадлежавшую Евгении. Скоро Ромен будет вынужден разрываться между Барселоной и Парижем.
Через некоторое время Ромен Гари отправился в Канны. Робер Фавр Лебре пригласил его быть членом жюри Каннского фестиваля наряду с Эрнстом Крюгером, Франсуа Трюффо, Анри Дойчмайстером, Жаном Дютуром, Ежи Кавалеровичем, Марио Солдата, Милом Феррером, Софи Демаре, Юлием Райзманом; председателем жюри был выбран Тецуро Фурукаки{531}. В бульварных газетах писали, что Гари с шести утра каждый день работает над новым романом или о пуританизме, или о Таити. И действительно, он как раз писал начальные главы «Повинной головы», где действие по сюжету разворачивается на одном из райских островов Тихого океана.
Пока Ромен смотрел фильмы и обедал, слушая шум прибоя, Джин, которая вскоре должна была родить, маялась от скуки в обществе Евгении. Она умирала от ревности и постоянно подозревала Ромена в измене. Вероятно, в этом она не ошибалась, но напрасно было думать, что Каннский фестиваль в этом отношении самое опасное место. Джин названивала Гари по телефону в любое время дня и ночи, чтобы убедиться, что он действительно занят работой. Она преследовала, мучила и унижала его на глазах у всех, а он только принимал независимый вид и притворялся, что его это не трогает.
Вернувшись к Джин и поддавшись свойственному ему романтическому порыву, Гари не раз отправлял дочь Евгении Муньос-Лакаста — Мабель в Коста-Брава, чтобы отправить оттуда телеграмму, а потом по-детски радовался, что никто не знает, что они в Барселоне. Тем не менее уже в мае режиссер и продюсер Роберт Пэрриш раздобыл их адрес. Он хотел предложить Джин роль в комедии по мотивам новелл Ирвина Шоу. Джин разговаривала с ним, лежа в постели, завернувшись в одеяло так, чтобы не было видно живота, притворившись, будто сломала нога. Сценарий ей не понравился: героиня будущего фильма
Александр Гари родился утром на четыре недели раньше срока. Джин пришлось делать кесарево сечение. Отец ребенка приехал только через несколько дней. Евгения с первой же минуты всем сердцем полюбила малыша — именно она и будет его воспитывать. Евгения же дала ему второе имя — Диего, а мальчик всегда будет звать ее мамой. Находясь всё время рядом с Евгенией, первые слова малыш произнесет по-испански, и Джин придется хоть немного научиться говорить на этом языке, чтобы общаться с сыном.
Гари сообщил о рождении сына только Дине Павлович и Жаку Вимону, которым поручил позаботиться о ребенке в случае его смерти. Он признался, что беспокоится за будущее малыша, у которого до сих пор нет свидетельства о рождении: его мать еще не получила официально развода, а отец продолжал надеяться на то, что Лесли в итоге даст ему свободу. В ожидании перемен Диего отдали на попечение гувернантки. Жаку Вимону показалось, что Гари писал это письмо в состоянии алкогольного опьянения. Больше об этом эпизоде Гари никогда не упоминал{532}.
Ромен Гари и Джин Сиберг вернулись в квартиру на рю дю Бак. Вскоре Ромен попросил свою двоюродную сестру подыскать в Ницце квартиру для Евгении, Мабель и Диего, где те прожили два месяца. Гари был готов покрыть все расходы. Когда Дина, пребывая в отчаянии после смерти мужа, послала ему полную тоски телеграмму, он немедленно отправил ей денежный перевод. Дине не удалось продолжить дело Павловича, и теперь ей нередко случалось оставаться без гроша, но не потому, что муж оставил ее без средств: просто в порыве великодушия она уступила всё свое наследство двум его детям от первого брака, которые жили в Англии, поставив тем самым собственных детей под удар. Дина была настолько щедра и беззаботна, что одаривала Мабель и Джин семейными драгоценностями. И это в то время, когда ее дети были предоставлены сами себе — у нее не было денег на их образование. Безутешная мать целыми днями читала английские романы, запивая чаем таблетки макситона — амфетаминного препарата, который самым негативным образом отражается на мозге. Когда ее навещал Ромен, они часами сидели на террасе кафе на улице Франс. Он молча, напряженно слушал русскую речь Дины, повествовавшей о несчастьях, и смотрел, как по ее лицу текут слезы. Но сделать для нее он мог только одно: снова и снова давать деньги.
Десятого декабря 1962 года Джин Сиберг согласилась дать интервью по телефону Кармен Тесье из журнала «Франс-Суар». «Я не могу выйти замуж за Ромена Гари, потому что он не разведен», — заявила она на вопрос журналистки о том, насколько обоснованны слухи, что они вот уже несколько лет живут вместе. «Мы до сих пор находимся в том же положении, что и три года назад… Если бы мы уже успели пожениться, не было бы никакого смысла скрываться, совсем наоборот».
Гари опасался, что Лесли, узнав о рождении сына, потребует увеличить ей денежное пособие. Джин в свою очередь не хотела, чтобы Маршаллтаун узнал, что она родила ребенка вне брака, и торопила Ромена. Его жена, несмотря на свое отчаяние, пошутила по этому в беседе с Элен Опно:
В конце августа, ужиная в «Пье де Кошон» в обществе супругов Опно, Гари рассказал им о последнем требовании Лесли, неизвестно, действительном или им самим придуманном: окончательно оставить дипломатическую службу, дабы ее соперница не могла выставляться на посольских приемах. Пока он говорил, Элен разглядывала Джин Сиберг и пришла к выводу, что та «стала проще». Когда Элен спросила ее, почему она так хочет выйти замуж за Ромена, Джин ответила: «Для моих родителей я хочу иметь детей. И не одного», — добавила она, когда Диего был еще только месяц.
Очевидно, что Ромен Гари тянул разрешение щекотливой ситуации с женитьбой не потому, что стремился защитить свою дипломатическую карьеру. В это время он находился в длительном отпуске и мог больше времени посвящать творчеству. С 17 августа 1961 года Гари официально находился в резерве, а по бумагам был командирован в секретариат министерства — ему просто дали какое-то время на размышление. В кадровой службе не имели ни малейшего намерения предлагать ему какое-либо назначение.
Его отстранение от дел сопровождалось большим повышением. Сначала Гари перевели в пятый эшелон, а позже, 29 июня, он был назначен советником первого класса. Кроме того, в декабре 1962 года, Ромен Гари стал кавалером ордена Почетного легиона{533}.
Через полтора года после ухода с дипломатической службы Гари сделал попытку вернуться «в лоно церкви», как выражались в министерстве. Для этого он обратился к своему приятелю Вимону, давшему ему следующий ответ:
Я нормандец, а нормандцы славятся уклончивыми ответами. На сей раз мой ответ не связан с моими корнями, а с реальным положением вещей — по крайней мере таким, каким я его себе представляю. На мой взгляд, Ваша попытка вернуться «в лоно церкви» будет сопряжена больше чем просто с технической трудностью и меньше чем с принципиальным возражением.
О технической трудности Вы знаете или, скорее, догадываетесь, ведь согласно новому уставу штат сотрудников был увеличен, тогда как количество должностей осталось прежним.
Что же касается принципиального возражения, в его суть сложно проникнуть. Насколько мне удалось понять, руководство полагает, что в настоящее время Вы уделяете чрезмерное внимание работе, не имеющей отношения к «повседневной деятельности» министерства. То обстоятельство, что Вы имеете успех на этом поприще, лишь усугубляет ситуацию.
Это не означает, что Вам закрыт обратный путь в министерство, просто Ваше присутствие поставило бы перед руководством сложный вопрос — какие обязанности на Вас возложить.
Впрочем, со временем положение может измениться, может освободиться должность, которая
Вам подойдет во всех отношениях. Таким образом, нельзя сказать, что это решение окончательно и не подлежит пересмотру.
Возможно, в августе Гари получил от вооруженных сил Франции тайное задание, связанное с деятельностью Секретной вооруженной организации, OAC, по запросу генерала военно-воздушного флота Шарля Феврие, в прошлом также «Товарища освобождения», а теперь главы службы военной безопасности. До настоящего времени неизвестно, как в действительности обстояло дело. 24 января 1962 года Феврие выдал Ромену Гари разрешение на ношение оружия № 63 со следующей формулировкой: «Ромен Гари, капитан запаса военно-воздушных сил Франции (служба военной безопасности), имеет разрешение на ношение при штатском платье автоматического пистолета для исполнения возложенных на него особых обязанностей». Характеристики оружия: револьвер марки «Смит-и-Вессон», серийный номер 983, тридцать восьмой специальный калибр. Иными словами, речь шла о револьвере, который уже у Гари был.
По словам детей Евгении, в августе 1962 года Ромен и Джин провели несколько дней в Пальма-де-Майорка. Есть основания полагать, что именно там Гари встречался с офицерами OAC.
Попытку государственного переворота в Алжире 22 апреля 1961 года готовили полковники Аргу, Бруаза, Гард и Годар, все четверо — бывшие участники движения Сопротивления. Генералы Шалль, Зеллер, Жуо и Салан восстали против политики Шарля де Голля, захватили власть в свои руки, объявили осадное положение и сформировали временное правительство. Но путч провалился, и некоторые из мятежников, в том числе Лагайярд, Аргу и Лашеруа, во Франции заочно приговоренные за измену к смертной казни, нашли политическое убежище в Испании и по приказу генерала Франко могли поселиться только на Канарских островах.
Гари, сражавшийся в рядах «Свободной Франции», офицер запаса, дипломат, находящийся в длительном отпуске, мог быть избран на роль посредника между правительством и мятежниками, с тем чтобы обсудить условия, на которых они были бы готовы вернуться во Францию. Его видели вместе с Джин Сиберг в холле гостиницы Пальма-де-Майорка, в которой в то же время остановился полковник Аргу{535}.
Элен Опно в своем дневнике дает другую версию событий. В записи от 20 августа 1962 года она рассказывает, что Гари со своим дипломатическим паспортом вызвал любопытство опальных офицеров, увидевших в его появлении знак того, что для них «может открыться обратный путь во Францию». Он якобы слышал, как Лагайярд громко, нарочно, чтобы Гари его услышал, рассуждал с товарищами: «А мне нравится уединение… каждый день, в определенный час, я хожу на определенный пляж… нам понадобится судно, чтобы сбежать отсюда…»
Тогда Гари, по словам Элен Опно, поспешил скорее уйти, а по возвращении в Париж решил, что за его домом следит полиция — как считал Гари, по наводке испанцев. «Он утверждает, что за ним наблюдают с крыш соседних домов. Но, возможно, это не более чем плод его буйного воображения», — заключает мадам Опно.
Однажды утром он не на шутку встревожился, выглянув из окна и увидев, что у двери его дома стоит машина с неподвижно сидящим шофером. Что тут можно подумать? Ответ, вероятно, содержится в письме Гари от 31 января 1963 года, адресованном его друзьям Ажидам:
Несколько раз, ложась вечером спать, Гари клал револьвер под подушку. Через шесть дней пришло письмо от Джин: «Знаешь, наши догадки насчет OAC все-таки подтвердились!»
Он написал для журнала «Таймс», где его очень ценили как первоклассного журналиста, большую статью о Шалле, Жуо, Салане и Зеллере, четырех мятежных алжирских генералах. В ней он делал попытку осознать происшедшее, задаваясь вопросом, что заставило бывших участников движения Сопротивления, военачальников, имеющих множество наград, решиться на государственный переворот. Как вообще в рядах французской армии оказалась возможной такая авантюра? Песчаные пустыни, в которых родилась легенда Иностранного легиона, скоро перестанут быть частью Франции, — отвечал он сам себе. Колониальная империя рушится, и вместе с нею уходит в небытие целый пласт фольклора и военных традиций, связанных с колонизацией Африки: исчезает форма сенегальских пехотинцев, бурнусы спаги, шаровары сахарских стрелков, фески конников арабской кавалерии. Ведь верблюдов нет без пустыни, как нет центурионов без Рима и Иностранного легиона без Африки. Всё то, что заставляло солдата хранить верность присяге, стало анахронизмом — верности присяге больше не существует. Прошло время славных армий, парадных мундиров, медалей за отвагу и воодушевленных колонизаторов, убежденных, что они несут с собой цивилизацию. Все эти традиции вышли из моды, все эти идеи, столь же ложные, сколь романтические, должны уступить место идее технического прогресса. Алжирские офицеры превратились в пережиток прошлого, а после отделения колоний от метрополии само их существование потеряет смысл. Единственный след, который французский солдат может надеяться оставить в Африке после себя, — его собственная могила. Они решили, что их предали политики и даже генерал де Голль: в 1958 году они помогли ему вернуться к власти, а теперь он бросил их на произвол судьбы. Они решили, что Франции нужен новый пророк. Разве де Голль не отказался в свое время сотрудничать с вишистским правительством? Если ему удалось взять во Франции власть в свои руки, почему они, французские офицеры, не могут сделать то же самое в Алжире, чтобы потом вернуть Франции и Тунис, и Марокко? Эти люди, всегда думавшие, что французская армия неуязвима, разочаровались в своем предводителе, им казалось, что он нанес им удар в спину.
По мнению Гари, провал восстания означал рождение новой идеи. Будущее республики уже не зависело от одного человека, тем более от Шарля де Голля. Если до алжирских событий еще можно было задаваться вопросом, что будет, когда де Голль умрет, то теперь ответ на этот вопрос был найден: не будет ничего — тому, что случилось, не суждено повториться. Франция обретает стабильность, которой раньше у нее не было.
Описание Гари французской армии прошлого похоже на то, что говорит о ней немецкий еврей-беженец Сома Моргенштерн:
У французской армии даже в эту минуту невзгод тылы с нелепой нарядностью пестрили всеми цветами африканской колониальной империи: спаги-арабы, одетые в белое, зуавы в своих красных накидках, марокканцы, мавры, сенегальцы, альпийские стрелки в голубом, матросы с алыми помпонами на бескозырках, похожими на цветы, — это вам не жалкие оперные хоры австро-венгров, это словно пышный, умело декорированный фон всех киностудий Голливуда, на котором теперь бушует настоящая буря, царит настоящий ужас, месится настоящая грязь…{536}
Через несколько месяцев после темного дела с OAC Гари ввязался в спор об издательской политике «Галлимар». Это был единственный раз в жизни, когда он вступил в полемику, касающуюся его парижских литературных дел. Всё началось с того, что Робер Кантерс написал статью на смерть Роже Нимье, погибшего в автокатастрофе, где говорил о покойнике, что тот был груб. В ноябрьском «Бюллетене» «Нувель ревю Франсез» 1962 года{537} Марсель Эме возмутился, что Кантерс, похоже, радуется смерти писателя, и окрестил его «оптовиком критики».
«Нувель ревю Франсез» потребовала уволить Робера Кантерса и прекратить ему ежемесячные выплаты. Несколько дней спустя Гари написал{538} Клоду Галлимару письмо с просьбой отказаться от этого требования, хотя Кантерс разгромил «Корни неба», а Гари однажды публично дал ему за клевету пощечину, чем воспользовалась Кармен Тесье. Это письмо было строгим моральным судом издательской политики «Галлимар».
7 января 1963 года, когда Джин с Роменом находились в Лозанне, Гари торжественно сообщил Рене Ажиду о рождении своего сына. Однако тон его письма, написанного на бланке гостиницы «Сантраль Бельвю», был не слишком радостным и наводил, скорее, на мысль о завещании.
С согласия Джин сообщаю тебе о рождении нашего первенца Диего-Ромена. <…>
Пока эта новость должна держаться в строжайшем секрете, потому что если Лесли об этом узнает, она может погубить всех нас, и в первую очередь ребенка.
Я приехал в Швейцарию, чтобы принять некоторые меры, которые гарантируют будущее моего сына. Я назначаю тебя одним из своих поверенных, остальные двое — Роберт Ланц (Нью-Йорк, Пятая авеню, 74) и Роберт Пэрриш из коллегии Ганса Эггера (Клостерс, Швейцария). Теперь ты проинформирован о рождении ребенка и должен действовать в его интересах.
Что касается Лесли, определение размера пенсии или алиментов, которые будут ей назначены, я оставляю за вами. Существующее положение дает нам полную свободу в данном вопросе.
Мы с Джин просим тебя понять, до какой степени существенно и жизненно важно хранить эту тайну для будущего ребенка.
Отныне в переписке с Ажидами Джин Сиберг будет говорить о своем ребенке зашифрованно, дабы Лесли не могла узнать о его существовании до того, как они с Роменом поженятся.
В феврале 1963 года Джин отправилась в Марракеш на съемки «Большого мошенника» — одного из пяти скетчей, составлявших новый фильм Жана-Люка Годара. Она должна была вновь исполнять роль Патриции Франчини, но на этот раз Годару не удалось выявить ее очарования. Фильм вышел настолько посредственным, что короткометражку в конце концов просто вырезали при монтаже.
Ромен Гари, не решаясь оставить Джин даже на несколько дней, поехал вместе с ней в Марокко. На обратном пути они сели в Танжере на паром до испанского побережья. Когда показался Альхесирас, поднялся сильный шторм. Огромные волны бросали паром на скалы. Из-за сильного ветра к нему не могли даже подобраться спасатели. За несколько часов ситуация дошла до критической. На борту не осталось ни воды, ни пищи, только вино. Дети в ужасе плакали. Джин, взяв себя в руки, пыталась их успокоить и помочь больным. Когда ветер немного спал, на помощь потерпевшим было направлено рыболовное судно, на которое люди перебирались с парома по веревке, раскачивавшейся над бушующим морем.
В письме Рене и Сильвии Гари рассказал, что спасся из кораблекрушения в Гибралтарском проливе
Лесли, со своей стороны, не сдавалась, надеясь, что Ромен, столкнувшись со всеми этими трудностями, образумится. Но произошло обратное.
Именно тогда, когда их адвокаты вроде бы пришли к компромиссу, Гари внезапно прекратил выплачивать жене ежемесячное содержание. Вернувшись из Бухары, Лесли обнаружила, что на ее банковском счете кончились деньги. Но все ее попытки связаться с человеком, который по закону всё еще был ее мужем, оказались тщетными. Он уехал кататься на лыжах. Несколько месяцев спустя, 15 марта 1963 года, она подала на него в суд первой инстанции. Это была война. Гари писал Сильвии:
Пятого апреля Гари написал Элен Опно, что их с Лесли брак будет расторгнут через несколько недель — он в конце концов согласился на все ее требования и теперь разорен.
Джин тем временем сообщила родителям, что скоро выходит замуж за Ромена Гари. Ее мать во время поездки в Нью-Йорк побывала в США у Шарля Люсе, посла Франции. Она поделилась с Жаклин Люсе тревогой, которую вызывала у нее перспектива брака дочери с «иностранцем». Супруга посла сделала всё возможное, чтобы успокоить миссис Сиберг, рассказав, какой хороший ее будущий зять.
Однажды супруги Люсе принимали в посольстве Шарля де Голля. Накануне приезда высокого гостя его охранник пришел осмотреть комнату. Он сделал два замечания: во-первых, хотя генерал с годами и несколько сутулился, он всё равно с трудом уберется на кровати, а во-вторых, окошко, выходящее в сад у посольства Португалии, необходимо закрыть занавеской, иначе назавтра по всему миру разойдется фотография президента Французской республики в кальсонах. Кроме того, Жаклин спросила, какое вино любит генерал. За столом, когда де Голлю подали бутылку дорогого сотерна, Ивонна де Голль упрекнула мужа: «Шарль, вы слишком много пьете!» На что тот ответил: «Ивонна, вы мне осточертели!» — и заявил, повернувшись к хозяйке дома: «Мадам, это прекрасная мысль!»
Весной 1963 года Роберт Россен писал для студии «Коламбия Пикчерс» сценарий фильма по роману Дж. Р. Саламанки «Лилит» и решил пригласить на роль главной героини Джин Сиберг; кроме нее, в фильме должны были сниматься Уоррен Битти, Питер Фонда, Джин Хэкман, Ким Хантер и Джессика Уолтер. Джин давно не снималась в такой интересной роли да еще с известными актерами. Она прочитала книгу Саламанки о мифическом персонаже Лилит и мечтала, чтобы ее утвердили на роль.
Библия, повествуя о сотворении мира, говорит, что Лилит была первой женой первого мужчины, созданная, как и он, из праха земного, тогда как Ева, как известно, сотворена из ребра Адама. В иудейской традиции Лилит — искушенная любовница неправедных, злой дух: произнося ее имя, мужчина извергает семя. В сценарии Роберта Россена Лилит предстает в облике молодой пациентки психиатрической клиники, которая страдает шизофренией и соблазняет санитара только для того, чтобы погубить его. Режиссер колебался при выборе исполнительницы этой роли: он рассматривал кандидатуры Иветты Мимье, Натали Вуд, Саманты Эггар, Сары Майлз и Дайаны Сайленто. Но продюсеры настаивали на участии в проекте Джин Сиберг, и Роберт Россен с Уорреном Битти вылетели к ней в Париж. Россен потребовал, чтобы она отрастила волосы, и утвердил Джин на роль.
Хотя Роберту Россену не хватало уверенности, он был очень талантливым режиссером. Однако сотрудничество с Комиссией по антиамериканской деятельности в период «охоты на ведьм»{539} обернулось для него крайне неприязненным отношением коллег.
Джин Сиберг подписала со студией «Коламбия Пикчерс» контракт на 60 тысяч долларов. В апреле 1963 года она на четыре месяца покинула Париж вместе с Роменом, оставив маленького Диего на попечение Евгении. Съемки должны были проходить на Восточном побережье США. По пути Джин заехала в Нью-Йорк, где остановилась в отеле «Шерри-Нетерлэнд», там ее ждали цветы от поклонников. Несмотря на актерскую славу, Джин мучила тревога, и она призналась в этом Россену. Тот организовал работу наиболее удобным для нее образом: на съемочной площадке были размещены несколько небольших камер, с помощью которых съемки велись под разным углом, так что можно было выбрать наиболее удачный кадр.
Саламанка преподавал в университете штата Мэриленд недалеко от Вашингтона, и именно этот штат он сделал местом действия своего романа. Россен, отказавшись от студийных съемок, снял просторный дом в Роквилле, а его пожилой хозяйке предложил исполнить роль бабушки Винсента — молодого человека, которого Лилит избирает своей жертвой (его играл Уоррен Битти). Несколько великолепных сцен отсняли на берегу реки Потомак.
Для воссоздания обстановки больницы, в которой лечится его героиня, Саламанка опирался на свои впечатления от частной клиники в Роквилле, пребывание в которой могли позволить себе лишь весьма обеспеченные пациенты; Россен решил сводить в эту клинику своих актеров. Питер Фонда, который должен был исполнять роль больного, отказался под предлогом, что ему вполне достаточно своего собственного безумия, а Джин пошла вместе с режиссером. Россен показал ей пациентку, которая когда-то была королевой красоты: его заинтересовали ее жесты и манера разговаривать. Когда Джин Сиберг вошла в палату, больная обнаженной лежала под простыней и мастурбировала. Джин стало очень неловко, она хотела уйти, но пациентка спросила: «Почему вы уходите?» «Потому что я не могу разговаривать, когда на меня не смотрят», — ответила Джин. Тогда больная завернулась в простыню, закрыв даже лицо, и встала с кровати, но Джин уже уходила. В последних сценах фильма Джин будет имитировать поведение этой женщины. Джин заходила и к другим пациентам, в частности, к одному из редакторов газеты «Вашингтон пост» Филипу Л. Грэхему, который через три месяца покончит с собой.
Джин Сиберг рассказывала, что с большой теплотой относится к душевнобольным: «Они похожи на очень хрупкий хрусталь, такой хрупкий, который бьется от прикосновения». Годы спустя, когда Джин сама будет в крайне тяжелом психическом состоянии и станет постоянной пациенткой психиатрических клиник, пребывая в отчаянии, но полностью отдавая себе отчет, она скажет пришедшим ее навестить: «Я превратилась в Лилит».
Саламанка обедал с Джин Сиберг и Роменом Гари в скромной гостинице под Барнстауном. Он внимательно наблюдал за Джин, «несколько жеманной девочкой», которая одевалась, по его определению, «эксцентрично» и курила маленькие черные сигары. За обедом Саламанка с Гари беседовали о бразильской литературе, а Джин, которая ничего не знала о колониальном прошлом Бразилии, спросила, на каком языке там говорят — на испанском? Не успел Гари открыть рот, как она уже поняла свою ошибку и густо покраснела, а Ромен отечески похлопал ее по руке, чтобы успокоить. Казалось, он очень гордился красотой своей молоденькой спутницы. Все посетители заведения хотели посмотреть на них поближе. Пара остановилась в гостинице «Джорджтаун», где Гари попытался набросать новый роман. Но он был настолько одержим ревностью, что ему случалось весь день проводить на съемочной площадке. Сопровождая Джин, он никак не мог сосредоточиться на творчестве и от этого страдал.
Джин вставала на заре, а возвращалась к себе в номер только в половине восьмого вечера. Роберт Россен был очень требователен: порой он снимал до тридцати дублей. На съемочной площадке царила напряженная атмосфера. Уоррен Битти обижался на режиссера за то, что, по его мнению, он больше внимания уделял Лилит, чем его персонажу. Джин восхищала безупречная актерская техника Битти. А он делал всё, чтобы вывести ее из себя и занять центральное место в фильме. В одной особенно драматичной сцене Лилит должна была наброситься на Винсента и попытаться дать ему пощечину. В каждом дубле Уоррен Битти так резко отталкивал и ударял Джин, что скоро она была вся в синяках. Возмущенный Питер Фонда хотел вмешаться, но представитель киностудии категорически запретил ему даже пальцем касаться Уоррена Битти. Однако Фонда был не робкого десятка и пригласил на съемочную площадку нескольких своих друзей, у которых был черный пояс по карате.
В сценарии предусматривалась одна достаточно откровенная любовная сцена между Уорреном Битти и Джин Сиберг, но Джин отказалась в ней сниматься. Об этом немедленно прознали некоторые журналы, в частности, «Конфиденшиал», который, пользуясь случаем, напомнил, что актриса сожительствует с Роменом Гари и он сейчас присутствует на съемках. Отец Джин Эдвард Сиберг был возмущен этой статьей и отказался продавать журнал в своем магазине.
Джин с нетерпением ждала, когда этот кошмар наконец закончится, но вся ее энергия уходила на съемки. Работать было по-прежнему трудно: у Роберта Россена началась опасная кожная болезнь, и ему прописали лекарства с тяжелым побочным эффектом, так что ему случалось засыпать или терять сознание прямо на съемках, и все вынуждены были ждать, пока он придет в себя. Съемки завершились на Лонг-Айленде, недалеко от Ойстер Бэй, где режиссер нашел заброшенный старый дом.
Единственным приятным эпизодом пребывания в Штатах стало приглашение на обед в Белый дом, которое Ромен Гари и Джин Сиберг получили в августе от Джона Фицджеральда и Жаклин Кеннеди. Влюбленные были очень взволнованы и купили билеты на первый же рейс. Хотя президент США прислал за ними в аэропорт лимузин, они прибыли с получасовым опозданием. Как выяснилось, прием должен был проходить в узком кругу. В гостиной Ромена и Джин ожидала президентская чета, а также спичрайтер Кеннеди и заместитель директора «Корпуса мира» Ричард Гудвин с женой. До сих пор Гари лично виделся с Джоном Кеннеди лишь однажды, в Лос-Анджелесе, а на этот прием был приглашен благодаря своей писательской славе. Вопреки многим своим предшественникам Кеннеди покровительствовал актерам, художникам, писателям и нередко приглашал их на уик-энд в свой загородный дом в Хайяннис-Порте. Кеннеди хотел изменить отношение остального мира к Америке. Он видел фильм «На последнем дыхании» и теперь решил обсудить его с Джин Сиберг. Он всем интересовался, сам говорил мало, задавал Гари предельно точные вопросы и с большим вниманием выслушивал ответы, никак их не комментируя.
Затем все перешли в малую гостиную пить кофе. Метрдотели предложили гостям американские сигары, виски и ликеры. Гари вынул свои сигары, кубинские. Увидев это, Кеннеди лукаво улыбнулся, но ничего не сказал: в США на импорт кубинских сигар был наложен запрет{540}. Когда Гари был консулом в Лос-Анджелесе, Мишель Галлимар или Жак Вимон тайно доставляли их ему с дипломатической почтой.
Вокруг них суетились темнокожие официанты, и Джон Кеннеди заговорил о проблеме дискриминации черного населения Америки, численность которого составляла на тот момент 17 миллионов человек. Гари слушал и говорил себе, что в действительности президент произносит эти слова для себя самого. Джон Кеннеди словно делал набросок речи, которую он произнесет две недели спустя. Он почти не разговаривал со своей женой, которая тогда была на седьмом месяце беременности, а только поглядывал на нее с улыбкой. Жаклин Кеннеди показала Гари индейскую статуэтку, изображающую богиню плодородия, — презент Андре Мальро — и заметила: «Подарок пришелся кстати…»
Беседа между Кеннеди и Гари продолжалась три часа. Гари был в восторге. Женщины просто сидели и скромно их слушали, пока наконец Жаклин Кеннеди не отвела Джин в сторонку и не спросила, намерены ли они с Роменом Гари пожениться. Джин, неправильно истолковав этот вопрос, поспешила заверить первую леди Америки, что вскоре она действительно будет носить фамилию Гари. «Ни в коем случае этого не делайте, — посоветовала ей Жаклин. — Женившись, мужчина совершенно перестает интересоваться женщиной, которая стала его супругой!»
По возвращении из США Ромен и Джин отправились в Испанию. По пути они заехали в Тулузу к Сильвии и Рене Ажидам, а потом направились в Барселону и на остров Форментера: Гари, у которого в голове был замысел экранизации повести «Птицы улетают умирать в Перу», искал место, где можно было бы без помех фотографировать птиц. После этого он несколько дней провел на Майорке, где, к своему изумлению, встретил старого друга Сашу Кардо Сысоева, который знал Пуэрто-Андре еще с 1936 года. В этом прибрежном городке, куда в те годы еще не добрались туристы, они познакомились с испанским художником Хосе-Мария Басконесом, который долгое время жил в США, а не так давно приобрел за бесценок земли над морем, называемые Ла-Мола. Басконес показал им участки, которые он намеревался продать и на которые можно было получить разрешение на строительство. Гари и Сысоев купили каждый по участку в двести квадратных метров. Кроме того, Гари познакомился с другом Басконеса Педро Оцупом, архитектором российского происхождения, родившимся в Санкт-Петербурге; его родители эмигрировали после Октябрьской революции. Оцуп получил образование в Берлине, но под влияние школы Баухаус не подпал{541}.
Вернувшись в Париж в конце лета 1963 года, Джин Сиберг должна была участвовать в дублировании французской версии картины
10 октября 1963 года Ромен Гари и Джин Сиберг пришли к нотариусу{542}, чтобы подписать брачный контракт. Через шесть дней их брак был зарегистрирован в мэрии Саррола-Каркопино, корсиканской деревушки в десяти километрах от Аяччо. Их свидетелями были Шарль Феврие и его жена. Церемония стала возможной благодаря поддержке мэра Ноэля Сарролы, который во время Второй мировой войны тоже служил в военно-воздушных силах «Свободной Франции»{543}. Объявление о бракосочетании появилось только 13 октября и всего на несколько часов, формально — «в связи с необходимостью немедленного заключения брака», а в действительности — для того, чтобы скрыть эту информацию от журналистов.
Вечером они поужинали в отеле «Кампо-дель-Оро», в двадцати километрах от Саррола-Каркопино и в двух шагах от аэропорта, а на следующий день уехали теплоходом так же незаметно, как и приехали. На обратном пути супруги на несколько дней заехали в Ниццу, где Ромен навестил Беллу и Дину.
Гари вернулся в Ниццу в следующем месяце, чтобы выступить, как и Андре Мальро, на съезде «Движения за новую республику» (ЮНР{544}), который проходил в выставочном комплексе города. В то время как де Голль проявлял открытую враждебность по отношению к США, Гари назвал свою речь «Любовь к Америке». В этом выступлении он очень тепло отзывался о встрече с президентом Кеннеди. Аудитория встретила слова Гари враждебным ледяным молчанием и ждала одного: когда он наконец прекратит говорить.
23 ноября 1963 года в Далласе, через несколько минут после своего выступления, Кеннеди был убит. Гари узнал эту новость, сидя в машине своей подруги Анни Паскини. Он остановил автомобиль посреди дороги и разрыдался.
В этот вечер даже те, кто встретил речь Гари прохладно, подходили пожать ему руку и поблагодарить за добрые слова. Ему предоставили почетное место за столом, с ним обнимались перед телекамерами.
Через два дня после убийства Кеннеди Гари направил вдове американского президента свои соболезнования, заверив ее, что Франция в трауре, что у этой, казалось бы, холодной нации на глаза наворачиваются слезы:
Такие газеты, как «Жур де Франс», видели в супружестве кинозвезды и знаменитого писателя волшебную сказку. Их сравнивали с Грейс Келли и князем Монако Ренье. Джин действительно уже не походила на свою героиню из фильма «На последнем дыхании», которая носила джинсы и продавала «Нью-Йорк геральд трибюн» на Елисейских Полях. Теперь она одевалась в лучших домах моды, ездила на «Ягуаре» с собственной монограммой и завела себе секретаршу.
Ромен Гари, человек довольно манерный, не отказывался от предложения журналистов сфотографировать его рядом с молодой супругой. Но это стремление выставить себя напоказ маскировало истинные чувства писателя — он по-прежнему пребывал в состоянии глубокой печали. Едва за журналистами закрывалась дверь, как он снова запирался у себя в кабинете и продолжал переводить на французский язык роман «Пожиратели звезд», действие которого разворачивалось в Перу, находящемся под властью тупого и безжалостного диктатора. Первый вариант книги вышел в США в 1961 году{547} под названием
В январе 1964 года у Гари была Элен Опно, которая не пощадила Джин в своем дневнике. Но в одном она все-таки ошиблась: «…Настоящая красавица, довольно холодная, наигранно-любезная; похоже, она еще не исполнила горячее желание своего мужа — как можно скорее родить ему ребенка».
Гари надеялся, что его еще раз назначат генеральным консулом, а потом послом. Но пока министром иностранных дел оставался Морис Кув де Мюрвиль, об этом не могло быть и речи. Джин наивно верила в подобную возможность и даже сообщила об этом в феврале 1964 года своему преподавателю драматического искусства в школе Кэрол Холлингсворт. Она специально приглашала на ужин некоторых коллег Ромена, в частности, Жана Вимона, который одно время заведовал кадровой службой, в надежде, что те помогут ему получить новое назначение, несмотря на категорическое несогласие Кув дю Мюрвиля.
Джин уже видела себя в роли светской дамы, которую столь естественно играла Лесли Бланш. Восемнадцатого февраля Гари получил приглашение от де Голля на обед в Енисейском дворце, и Джин вообразила, что это сулит хорошие перспективы. Она ошибалась.
В конце июля Ромен Гари и Джин Сиберг пригласили супругов Опно и супругов Вимон на ужин в шикарном ресторане неподалеку от Елисейских Полей, который Элен Опно терпеть не могла.
Несколько месяцев спустя{548} в командировке в Лиме, куда Гари поехал по заданию одного американского журнала, он сообщил Клоду Галлимару, что завершил первый вариант эссе «За Сганареля». Эти 600 страниц должны были стать чем-то вроде пространного предисловия к задуманной трилогии «Брат Океан».
Книга «За Сганареля; поиски героя и романа» была окончательно завершена в Париже в июне 1965 года и вышла в издательстве «Галлимар» осенью. Она представляла собой смелое эссе в защиту свободы автора, обвинительную речь в адрес «бесплотного и бездушного», на взгляд Гари, «нового романа». Помимо этого, здесь Гари ниспровергал европейскую западную культуру, породившую варварство:
Абсолютный роман [который] не признает ни за одним из отношений человека к миру характера основного, центрального, доминирующего. Единственный абсолют — это произведение искусства. Всё осмысливается через себя, приобретается, подвергается сомнению и имитации — так сказать, «проглатывается»: в соперничестве с Силой реальности рассмотрение сужается от крупных сущностей до микроскопических, от Истории до отблеска солнца на травинке. Здесь творение нового мира совершается всеми способами творения нового мира. В подобном предприятии можно руководствоваться лишь стремлением к творческой победе. Внешний мир может породить лишь соперничество. Если появляется другой приоритет, значит, условия начала диктовать Сила реальности. Писатель абсолюта — это вечный Слуга вечного Романа, это Сганарель в подчинении у шедевра. У шедевра, от которого он постоянно требует жалованья, но получает его редко.
За исключением Пьера Буадефра, да и тот в своем эссе «Кофейник на столе{550}, или Выступление против „нового романа“» высказывался очень осторожно, никто еще не осмеливался осуждать писателей, представленных в 1958 году журналом «Эспри»{551} («Дух»): Жана Кероля, Маргерит Дюрас, Жана Лагроле, Катеба Ясина, Натали Саррот, Сэмюэля Беккета, Алена Роб-фийе, Клода Симона, Мишеля Бютора, Клода Олье, Робера Пенже. Впрочем, и эссе Буадефра было написано лишь в адрес Роб-Грийе, опубликовавшего в 1953 году роман «Резинки». Ролан Барт также посвятил ему статью в журнале «Критик»: по его мнению, «Резинки» — прекрасный пример «объективной литературы». Когда появился «новый роман», Роб-Грийе безапелляционно заявил, что все отброшенные им литературные приемы устарели. Многие критики и писатели не осмеливались возражать. Все те, чьи произведения не отвечали требованиям Роб-Грийе и его эпигонов, были объявлены представителями «старого романа» и заслуживали всяческого презрения.
Гари мог бы просто улыбнуться тому, какой ужас навели в литературном мире писатели, которые сами недолго будут следовать собственным принципам. Но происходящее затрагивало его лично. В эссе «За Сганареля» он надеялся заставить взглянуть на это по-другому, вызвать бурную реакцию, полемику.
Вскоре Франсуаза Баке исключит из списка «Эспри» писателей, отступивших от «нового романа»: Маргерит Дюрас, Жана Лагроле, Клода Олье и Катеба Ясина.
Ромен Гари прочитал и аннотировал «Эру подозрения» Натали Саррот, вышедшую в «Нувель ревю Франсез»{552} в 1956 году. Но главным объектом его критики был Ален Роб-Грийе, он подчеркивал в его книгах фразы, которыми возмущался и в которых Жан Рикарду{553} видел примеры «отрицания повествования». Главный предмет насмешек Гари — Роб-Грийе заявил, что польщен этим. «Какая реклама для „нового романа“!» — восклицал он, радуясь удаче.
Но у Гари был целый список «преступников»: по его мнению, вся вина за происходящее лежала в литературе не только на Кафке и Сартре (несмотря на все их достоинства), но и на Камю, Маргерит Дюрас и Селине, которых он относил к категории «тоталитарных» писателей, дающих лишь одно ограниченное представление о мире. Приговора избежали только Толстой, Сервантес и, хотя и в меньшей степени, Бальзак и Мальро.
Жан-Луи Бори писал в «Нувель обсерватер»{554}: «Представим себе Сганареля-писателя — Ромен Гари воплощает собой именно такую уютную литературу: творчество — копилка, вдохновение — плотный ужин в семейном кругу, художественная фантазия — удобные тапочки». Бори попал в точку. Он замечает, что Гари, называя творчество Кафки «навязчивым метафизическим неврозом», вызванным его еврейством и болезнью, слишком упрощает: «Не каждый еврей, больной туберкулезом и знающий грамоту, мог написать „Замок“. И список можно продолжить. Не у каждого гомосексуалиста, страдающего астмой, в столике у кровати лежала рукопись „В поисках утраченного времени“!»
Многие другие критики не преминули указать автору на его неосторожное утверждение: «В истории литературы не было произведений, вышедших из теории», — а ведь он сам разошелся на подробнейший (а по мнению министерства образования, непристойный) опус в 470 листов, который претендовал на то, чтобы стать идеологической базой литературы будущего.
Пьер-Анри Симон выступил в «Монд»{555} со статьей, в которой параллельно разбирал «Взятие Константинополя» Жана Рикарду и эссе Ромена Гари. Он явно был единственным из своих собратьев, кто до конца прочел обе книги.
Даже если в этом длинном монологе Гари начинал сам себе противоречить, в ярости обрушиваясь на противников и провоцируя читателей, он с жаром и пристрастием рассуждал на множество тем, которые заслуживали внимания. В последних главах, наконец оставив в покое «новый роман», он задавался вопросом:
Разве вашу жизнь не определяет страдание, разве вы не почитаете страдание, разве вы не вдвойне жертвы страдания — через «достоинство», которое оно вам придает, через культ боли, до такой степени, что вы ощущаете, что неразрывно с ним связаны, до такой степени, что вам кажется, будто бы оно сообщает вам некое величие, некую «болезненную красоту», что оно становится смыслом вашей жизни? До такой степени, что для вас именно в нем заключен «смысл», «достоинство»! До такой степени, что оно добавляет вам «благородства»! Разве вы не испытываете смятения, когда вам говорят, что страдание, напротив, — источник вашего падения, вашей низости, вашего уродства, вашей подлости, вашей трусости, что в нем лежит объяснение всему, что в вас есть отвратительного! Почему вам кажется, что это элементарное наблюдение вас профанирует? Не потому ли, что профанация страдания воспринимается вами как профанация мук Христа? Что, следовательно, страдание «священно», дано Богом? Так скажите об этом прямо: было бы интересно наконец услышать эту отвратительно извращенную интерпретацию Христовых мук, следуя которой евреям следовало бы возлюбить свою желтую звезду и толпами стекаться на паломничество в Освенцим, чтобы приложиться к камням, из которых была сложена кремационная печь… Всё это дерьмо, статуи, высеченные из дерьма, дерьмо в литературе, в эстетике, в философии, в идеологии, почитание дерьма как Божественного Дуновения: мрачное поклонение Неизменному, который в итоге сам уже ничего не желает менять.
Кроме того, Гари клеймил великих русских писателей и «предельную прямоту в искусстве».
Когда утверждают, что расизм не дал ни одного шедевра, как-то слишком легко забывают талантливейшего Фаггина. Все великие русские писатели — Гоголь, Пушкин, Достоевский — органически, по природе своей были антисемитами: они никогда не употребляли слова «еврей», а только «жид». То, что ни один из них не создал открыто антисемитского произведения, связано лишь с тем, что евреи считались отбросами общества, ни одному писателю не пришло бы в голову разрабатывать эту породу. Еврейская тема служила исключительно для отделки.
Он обличал и ужасы нацизма, оставаясь при этом верным своему кредо «террориста смеха»:
У немцев были Шиллер, Гете, Бетховен; у африканского племени симба их не было. Разница между немцами, владеющими «богатой культурой», и неграмотным племенем симба в там, что симба съедали своих жертв, а немцы пускали их на мыло. В этом стремлении к чистоте и заключается культура.
Эту книгу очень скоро изъяли с прилавков.
В июле супруги уехали в Барселону, откуда Джин писала Сильвии, что Ромен впал в отчаяние. Он жаловался, что как писатель ощущает свою невостребованность, а как мужчина —
Ромен и Джин сняли роскошную виллу «Лос Альмендрос» в городке Пагерра, совсем недалеко от Пуэрто-Андре, чтобы провести лето с Диего на Майорке, а после их отъезда, в конце августа, с ним осталась Евгения. Всё это время письма Гари приходили в бар «Белла Виста» в Пальма-де-Майорка, в котором Гари каждый день завтракал, читая газету. Именно сюда, на Майорку, Джин Сиберг удалось не без труда уговорить приехать своих родителей. Выйдя из машины, супруги Сиберг увидели, что их Джини, улыбаясь, идет к ним с пухленьким младенцем на руках. «Папа, мама, это ваш внук!» — радостно воскликнула она. Эдварда Сиберга умилило, что его дочка стала матерью этого очаровательного малыша, но в то же время он был возмущен тем, при каких обстоятельствах этот ребенок появился на свет. Несмотря на далеко не образцовую жизнь Джин, ему всегда виделась в дочери невинная девушка. Дабы сохранить приличия, Сиберги всем потом говорили, что Диего родился в 1964 году.
После размышлений Жан Беккер решил пригласить Джин Сиберг на роль в легкой комедии «Выхлоп», в которой должен был также играть Жан-Поль Бельмондо. Съемки шли в Бремене, Барселоне, Неаполе, Афинах, Бейруте, Дамаске и продолжались девять недель. Гари, ревнуя Джин к помощнику режиссера — а это был не кто иной, как Коста-Гаврас{557}, — прилетел к ней в Барселону. На обратном пути они заехали в Грецию, и Джин купила за три тысячи крошечный рыбачий домик на Кикладах, острове Миконос, куда ей не часто будет суждено наведываться, особенно после государственного переворота в 1967 году. Почтовый адрес дома выглядел просто: «Дом портного Иосифа. Миконос».
Роберт Россен много работал для успешного завершения «Лилит». Одно время в «Коламбия Пикчерс» даже думали показать этот фильм на открытии Венецианского кинофестиваля, но, поскольку организационный комитет был против, Россен с досады решил вовсе не участвовать в конкурсе, а Джин так лелеяла надежду выиграть приз в Италии. 19 сентября 1964 года картина была показана на кинофестивале в Нью-Йорке, где была встречена сдержанной похвалой. Кинокритикам не нравился фильм, но актерскую работу Джин Сиберг они одобрили. Фильм повсюду шел в безнадежно пустых залах, за исключением скандинавских стран. В Париже, несмотря на восторженный отзыв «Кайе дю синема», «Лилит» имела не больше успеха, чем в США. Джин пугало изображенное в фильме сумасшествие, но она тем не менее считала, что сыграла в нем свою лучшую роль и показывала его всем друзьям.
Роль светской дамы, о которой Джин так мечтала, теперь ее тяготила. Муж ощущал себя дома как царь и бог и обращался с ней, как с девочкой, которую надо всему учить. На приемах, которые Ромен Гари устраивал для дипломатов или знаменитостей из мира литературы, Джин не решалась и рта открыть, боясь произнести глупость и поймать на себе взбешенный взгляд супруга. Она предпочитала ходить в кафе в Сен-Жермен-де-Пре или в ночные клубы в сопровождении Ива Ажида, который приехал в Париж учиться на врача.
Диего воспитывался Евгенией, разделяя с ней две комнаты на антресолях, откуда в комнаты его родителей вела лестница. Евгения разговаривала с мальчиком исключительно на испанском, поэтому он не знал языка собственных родителей.
Пока Джини думала в перерывах между съемками, как бы избавиться от скуки, Гари писал в тиши своего кабинета новый, значительно переработанный вариант «Цветов дня»{558}, включающий десять дополнительных глав. Название тоже было изменено — «Грустные клоуны». Второй версии романа было суждено повторить печальную судьбу первой.
В то же время Гари раздражало то, что Жан Розенталь{559}, автор французского текста «Леди Л.», не спешил представить ему перевод
В сентябре 1964 года Марджори Брэндон, молодая американка, приехавшая учиться в Париж, прочитала в «Нью-Йорк геральд трибюн»{561} объявление:
Они договорились, что она будет приходить каждый день, кроме субботы и воскресенья, и с трех до пяти-шести часов дня печатать первый вариант нового романа Гари.
Часто дверь открывала Евгения — няня Диего — или домработница Антония. Марджори тут же усаживалась за машинку, а через несколько минут входил Гари и после краткого приветствия садился на софу, в дальнейшем не обращая ни малейшего внимания на ее присутствие. Покуривая сигары «Монте-Кристо» и банками поедая фруктовое пюре, он диктовал обычно пять или шесть страниц разрозненных фрагментов, которые, казалось, были совершенно не связаны друг с другом. Но когда Гари был в ударе, он мог надиктовать до двадцати восьми — тридцати страниц текста. Особую точность он соблюдал в знаках препинания, всегда на них указывая. Марджори должна была печатать с двойным межстрочным интервалом, чтобы Гари потом мог вписывать туда свои исправления. Зачастую ему случалось, начав фразу, диктовать сразу несколько вариантов ее продолжения, причем каждую новую версию он просил Марджори печатать с красной строки.
А бывало, что он сидел часами, не произнеся ни слова. Однажды, когда он так сидел, дверь распахнулась и в комнату ворвался четырехлетний мальчик, крича по-испански: «Papa! Papa! Cuento! Cuento!» Гари повернулся к Марджори:
Иногда вместо работы он посылал Марджори за сигарами в «Ля-Сиветт» в Пале-Рояль или просил ее помочь с покупками секретарю Джин Арлетт Мерчес.
На Рождество Гари — который терпеть не мог алкоголь, алкоголиков… и маршала Петена! — купил в букинистической лавке книгу Гастона Дериса «Вино — мой лекарь»{562} с иллюстрациями Рауля Дюфи. Эту книжку он преподнес Джин со следующей иронично-жестокой преамбулой: «Пей, пей, милочка… enjoy it… get fat, fat, FAT! Ромен, Рождество 1964»[79]. На пятой странице находилось предисловие, которое представляло собой факсимиле речи маршала Петена, датированной 27 июля 1935 года:
Хвала вину.
Из всех посылок, приходивших на фронт во время войны, самой желанной, самой ценной для воина было вино.
Ради стакана «краснухи» французский солдат пренебрегал опасностью, не обращал внимания на пули, дерзил жандармам. Снабжение вином приобретало для него почти такую же значимость, как снабжение провиантом.
Для наших бойцов вино было мощным стимулятором, позволявшим мобилизовать как душевные, так и физические силы.
Итак, оно по-своему помогало нам победить.
Далее следовали тексты, или, скорее, скетчи на тему винопития, с иллюстрациями, призванными опровергнуть ученые речи достопочтенных медиков Парижа, Тулузы, Бордо и Милана.
Из первой главы, «Калорийность вина»:
Житель любых городов и селений может и должен ежедневно — для собственной пользы и на благо своей отчизны — выпивать за едой свой законный литр вина.
На следующей странице был приведен диалог двух подруг в театральной уборной:
— Как, ты уже на ногах? А я думала, артистки спят до обеда…
— Кино — это тиран, который всё поставил с ног на голову… я должна быть в студии в восемь утра… до часу съемки… после обеда опять съемки… вечером я на сцене…
— Как ты всё это выдерживаешь?
— Хорошо ем и пью… я даже заказала в студию-мне часто приходится там обедать — мое любимое бордо, которое помогает легко набирать потраченные калории.
Вот названия остальных глав: «Витамины и радиоактивность вина», «Вино от детских болезней», «Вино от брюшного тифа», «Вино от радикулита», «Вино от депрессии и малокровия», «Вино от аппендицита», «Вино от диабета», «Вино после болезни», «Влияние вина на характер», «Влияние вина на настроение», «Упадок сил от питья воды», «Вино от ожирения», «Вино сохраняет вашу молодость и красоту», «Вино необходимо писателю», «Вино необходимо спортсменам», «Нужно вино артистам» и, наконец, «Долгая жизнь благодаря вину».
В начале зимы 1965 года Гари сообщил Марджори Брэндон, что Джини скоро опять будет сниматься и весь дом последует за ней на место съемок, включая и саму Марджори. И действительно, все отправились на поезде в Канны, правда, поодиночке. Первыми уехали Ромен и Джин, потом Диего в сопровождении Евгении и, наконец, Марджори. В гостинице «Карлтон», где она намеревалась остановиться, ей сказали, что номер на ее имя не был забронирован. Девушка объяснила администратору, что работает у Ромена Гари, и ее проводили в люкс писателя. Гари встретил ее словами:
Гари оплачивал обеды Марджори в «Карлтоне», но сидели они за разными столиками, и, входя в ресторан, он чаще всего делал вид, что не знает ее. После обеда они встречались у него в гостиной, где Гари случалось долгое время сидеть молча, погрузившись в мрачные раздумья, а потом заявить:
Джин снималась в крупнобюджетном детективе
Съемки продолжались две недели и проходили в ресторане «Коломб д’Ор» в Сен-Поль-де-Ванс, Мугене и Ницце, на Цветочном рынке на Салейя.
Некоторые сцены снимались в студии Парижа. Гари смог вернуться к своему обычному распорядку, прерываясь в работе лишь на редкие встречи с Робером Галлимаром и Андре Мальро.
Поскольку во Франции шли дожди, Мервин Ле Рой решил завершить съемки в Голливуде, где не было недостатка в солнце и пальмах. Гари попросил свою подругу Одетту Бенедиктис, которая по-прежнему служила во французском консульстве в США, подыскать ему дом на три-четыре месяца. Одетта нашла роскошную виллу на Беверли-Хиллз с бассейном и большим садом, недалеко от Бенедикт-Каньона. Джин и Ромен взяли с собой Диего, Евгению, новую секретаршу Джин — Сесилию Альварес и Мабель Муньос-Лакаста, которая нашла в Лос-Анджелесе место гувернантки. Во время пребывания в Америке их навещали сестра Джин с семьей: мужем и дочерьми Сарой и Мелиссой. Приехал и Дэвид, брат Джин, который был гомосексуалистом. Опасаясь, что новоявленный родственник окажет на Диего пагубное влияние, Гари держал их на расстоянии друг от друга.
Гари был очень подавлен и нередко плакался в жилетку Евгении, как раньше — Иде д’Агостен. Он говорил, что Джин молода, красива и скоро его бросит. Она ни о чем не думает, кроме танцев и приемов, а он большую часть времени проводит у себя в кабинете.
Гари поссорился с Рене и Сильвией Ажидами и целых семь лет с ними не общался. Похоже, дело было в том, что Сильвия однажды дала пощечину Джин, узнав, что та якобы изменяет Ромену. Тот с ума сходил от ревности во время съемок жены и вновь впадал в депрессию, но не мог простить Сильвии эту пощечину, а Джин не стала обижаться.
После возвращения в Париж жизнь Гари пошла по-старому. Каждое утро он спускался выпить чашечку кофе и полистать газеты в заведении Жинетты Гайе. Чтобы оградить себя от шума, он затыкал уши берушами. Иногда можно было видеть, как он выводит на прогулку большого белого пса Сэнди, недавно подобранного им на улице.
Где-то в полдень Гари один обедал в кафе «Липп», где у него был свой любимый столик. Если столик оказывался занят, Гари уходил, хлопнув дверью.
Джин согласилась на роль в легкой комедии «Миллион в бильярдном столе» молодого швейцарского режиссера Николя Гесснера, ее партнером по фильму был Клод Рич. Она отправилась в Швейцарию в сопровождении Ромена. С ними опять была Марджори, но занималась она исключительно походами по магазинам: Гари по-прежнему мучила ревность, работать не получалось, и он ездил вместе с Джин в Женеву и Лозанну, где проходили съемки. Но его смятение было вызвано не только ревностью.
В августе 1965 года Гари снял на два месяца роскошную просторную виллу с бассейном в Сен-Жан-Кап-Ферра. И всё семейство снова двинулось на юг, в том числе пес Сэнди и кошки Джин. Посреди всей этой роскоши Ромен не находил того счастья, которое освещало его жизнь в скромной башне на склоне горы Рокбрюна. Теперь ему лучше писалось у себя в квартире на рю дю Бак.
Джин пребывала в мрачном настроении и жаловалась, что ей достаются самые плохие роли. Она ленилась идти на пляж, но не хотела купаться и в своем бассейне. Ей приходили в голову фантазии навестить друзей в Ницце или в Монте-Карло, а Гари увез ее из Парижа для того, чтобы оборвать знакомства, которые считал вредными для ее душевного равновесия и карьеры. Джин томилась от скуки и совершенно не занималась Диего, который полностью остался на попечении Евгении. За ужином Ромен и Джин сидели на противоположных концах длинного стола. Евгения, Диего, Марисоль и Марджори ужинали на кухне. Как-то раз Марджори присутствовала при такой сцене: пес Сэнди вбежал в столовую и бросился к Гари, виляя хвостом. Тот был в дурном настроении и ударил его. Тогда Сэнди сделал вид, что уходит, а сам через несколько шагов вернулся и, задрав ногу, невозмутимо окатил ему штанину. Увидев разъяренное лицо Гари, Марджори едва удержалась от смеха.
Работа у Гари совсем не шла, и через две недели он вернулся в Париж. Марджори Брэндон перешла на полный рабочий день. В минуты вдохновения Гари надиктовывал ей шесть-семь страниц за день, но нередко часами сидел в молчании, и тогда Марджори тайком читала положенную на колени книгу, краем глаза наблюдая за ним. Когда Гари начинал дымить сигарой и есть фруктовое пюре, она знала, что сейчас он что-нибудь скажет. Ее удивлял его эгоизм: он ни разу не предложил не только своего фруктового пюре или кофе, но даже стакана воды.
Гари было суждено провести в Париже совсем немного времени, потому что Джин получила два приглашения от американских продюсеров. В одном случае речь шла о роли второго плана — хорошо, впрочем, оплачиваемой{563} — в комедии
Вновь оказавшись в Лос-Анджелесе, Гари был поражен изменениями, произошедшими в США. Это было время студенческих протестов против войны во Вьетнаме. Молодежь ощущала неуверенность в завтрашнем дне. Ценностям патриархальной Америки, свято убежденной в своей правоте, ценностям, символом которой был Гарри Купер, пришел конец. Гари относился к этому актеру с большим почтением и даже приобрел иллюстрированную монографию, включавшую полный список его фильмов. Но подростки уже не равнялись на Гарри Купера.
Наблюдая за «потерянной» американской молодежью, Ромен Гари задумал новый роман,
Ромен мучительно ревновал Джин, но сам всё больше от нее отдалялся. Постепенно он начал заменять ей отца. Официально они всё еще были мужем и женой, журналы любили помещать их фотографии, но чувства уже угасли. Впрочем, Джин удалось убедить Ромена приехать вместе с Диего на Рождество 1965 года к ее родителям, в Маршаллтаун. Подобная перспектива его явно не вдохновляла, но он согласился. От того Рождества осталось фото, на котором мы видим Ромена Гари рядом с Джин на диване в гостиной Сибергов листающим вместе с ней семейный альбом. Если он для них был посторонним, то они для него — тем более. Но разве его сын не имел права видеться с бабушкой и дедушкой?
В конце 1965 года Жорж де Борегар, продюсер фильма «На последнем дыхании», предложил Клоду Шабролю взять Джин Сиберг на роль в «Демаркационной линии». Она должна была играть отважную партизанку, жену графа, героя Мориса Роне. Этот фильм был задуман как ироничный и трезвый взгляд на вишистскую Францию, опровергающий версию Эпиналя, по которой французы всем скопом двинулись в ряды Сопротивления. Съемки проходили в городке, расположенном в горах Юра, неподалеку от отличного отеля-ресторана, где остановилась съемочная группа во главе с Шабролем.
Несколько месяцев спустя Шаброль пригласил актерский дует Сиберг — Роне для участия в новом фильме, снимавшемся в Греции, — тонкой шпионской комедии «По дороге в Коринф», достоинства которой широкая публика не оценила. Как и в прошлый раз, Гари поручил Диего заботам Евгении, а сам сопровождал Джин на съемки, во время которых работал у себя в номере в дорогой афинской гостинице, окна которой выходили на Парфенон. Евгения так привязалась к мальчику, что имела полное право считать себя его матерью. Когда однажды Джин, вернувшись в перерывах между съемками в Париж, вдруг вспомнила о своих материнских обязанностях и бросилась заниматься ребенком, у нее ничего не вышло. Ревнуя Диего к обожаемой им гувернантке, она по окончании съемок увезла его на весь июнь на Майорку. Там Джин, несмотря на все свои благие намерения, продемонстрировала полное неумение обращаться с детьми. Например, как-то раз она забыла переодеть Диего после купания. Он ходил так несколько часов и, конечно, простудился.
В 1965 году дом в Пуэрто-Андре, спроектированный Педро Оцупом для Ромена Гари, был достроен. Приобретенный участок земли у моря был очень мал — всего четверть гектара. Педро предложил ему занять весь участок просторной средиземноморской виллой с внутренним двориком. Большое впечатление на Оцупа произвела ранимость Гари, и он хотел построить для него дом, в котором тот чувствовал бы себя в безопасности.
В начале работы, когда Оцупу требовалось выполнить планировку дома, архитектор жил прямо в палатке на участке, «чтобы услышать, что скажет земля»{564}. Наиболее удобное место было отведено под спальню. Надо сказать, что этому дому была суждена мрачная судьба: жена человека, которому Ромен Гари его продал через несколько лет, покончила с собой; следующая обитательница дома тоже решила распрощаться с жизнью; наконец, владелец номер четыре умер от сердечного приступа вскоре после покупки.
Внутренний дворик Педро Оцуп засадил пышной растительностью: здесь были цветы, кустарник, кактусы, сосны и оливковые деревья. Гари, скучая по Рокбрюну, просил возвести поближе к морю башню. В планы архитектора это не входило: на Майорке у обычных домов таких излишеств не предусматривалось. Тем не менее он выстроил для друга круглую трехэтажную башню, из окон которой можно было любоваться закатом над морем; в ней он разместил спальню Гари, ванную комнату и кабинет. Огромная ванная занимала весь первый этаж, ее окно выходило на сад и на море, а внутри повсюду были расставлены кадки с растениями.
Чтобы попасть в Симаррон[82] — такое название получил этот дом, — нужно было пройти через кованые ворота и подняться на широкое крыльцо. Каждое крыло представляло собой галерею, симметричную галерее второго крыла. Помимо апартаментов Ромена, в доме имелись большая гостиная, три просторные комнаты для гостей, каждая со шкафом и отдельной ванной, кухня, прачечная, гараж, подсобные помещения и бесконечные коридоры. По всей длине дома со стороны моря шла большая крытая галерея, которая местами открывалась; здесь стоял длинный деревянный стол, за которым ели; далее располагались терраса и бассейн с видом на бухту Пуэрто-Андре. Затем еще одна комната, почти таких же размеров, что и столовая, с гостиной и ванной. Даже в комнате для прислуги имелась своя ванная и было оборудовано место для плиты. Мебели почти не было. По всему периметру дома для любителей солнца были предусмотрены террасы. Поистине Симаррон мог бы стоять посреди Беверли-Хиллз и принадлежать какому-нибудь актеру, предпочитающему неомексиканский стиль.
Ромен Гари посоветовал Питеру Устинову приобрести небольшой дом с бассейном в окрестностях Пуэрто-Андре, и тот в конце концов купил его. Устинов был восхищен местными красотами, даже несмотря на надоедливость комаров. «Мы разговаривали о чрезвычайно интересных вещах, поминутно хлопая на себе этих тварей!»{565}
Гари очень любил этот дом и проводил здесь за работой по нескольку месяцев в году. Часто он приглашал сюда друзей, в распоряжение которых предоставлял пустые комнаты и еду, приготовленную Евгенией, но сам почти не обращал внимания на их присутствие. Лишь иногда он соглашался разделить с ними трапезу. Одиночество Ромена останавливало всех, кто хотел бы с ним сблизиться. Педро Оцуп, например, очень его любил, но находил ужасно скучным. На каком-нибудь приеме, устроенном в Пуэрто-Андре, в то время как Режин Креспен или Питер Устинов там проводили время, гости пытались подойти с разговорами именно к ним, но Гари, мрачно смерив их взглядом, вдруг уходил без всяких объяснений.
Как и в Париже, большую часть светлого времени суток он проводил за письменным столом и только ранним утром спускался по окружавшим дом скалам к морю, наступая по пути не на одного морского ежа, нырял и уплывал вдаль. Питер Устинов довольно часто видел, прогуливаясь утром на палубе своей яхты «Ничего», как Гари, обнаженный по пояс и с безупречно подстриженными усами, удалялся в море на байдарке. Поравнявшись с яхтой Устинова, Гари кричал в знак приветствия:
Потом Гари спускался через Ла-Молу в порт, усаживался на террасе кафе «Белла Виста» и раскрывал газету. Ел он обычно один, то, что готовила Евгения; потом запирался в своей крепости с секретаршей, которая всё лето там и жила.
Первое время Гари жил в Пуэрто-Андре с Джин, Евгенией и Диего, которому разрешалось приглашать на каникулы друзей.
Позднее, после развода, Джин ненадолго приезжала сюда повидать сына, которого любила, но с которым так и не научилась жить. Однажды она собралась отвезти Диего и еще нескольких ребят постарше поиграть в мини-гольф. Уже на пороге она вдруг заявила, что ей надо заправиться и она вернется через несколько минут. Дети проводили лимузин Джин взглядом, но так и не дождались ее обратно. На заправочной станции Джин познакомилась с каким-то мужчиной, и потом о ней не было слышно целую неделю.
Однажды летом яхта «Ничего» бросила якорь в Пуэрто-Андре прямо перед рестораном «Мирамар»: дочь Питера Устинова Павла хотела повидать подругу, которая как раз отдыхала в Пуэрто-Андре. В то время у Питера еще не было виллы на острове, и каникулы они проводили, курсируя на яхте между Миноркой и Майоркой.
Как-то утром, стоя у руля на палубе, Павла услышала, что по капитанскому мостику кто-то ходит, но даже не подняла головы — у нее был переходный возраст, она всех ненавидела, и здороваться с незнакомцами ей не хотелось, хотя носить на палубе обувь было запрещено капитаном. Вдруг прямо к ногам Павлы упало несколько кусков кокосового ореха. Она не знала, кто там хулиганит, но ей понравилось, что этот кто-то ведет себя так вызывающе, не желая подчиняться установленным правилам. Она знала, что отец, который всё это время валялся в шезлонге у нее за спиной, будет возмущен, и это заранее ее забавляло. Но ни Устинов, ни капитан не стали даже делать замечания Ромену Гари — а этим невоспитанным посетителем был именно он. Из-за диафрагмальной грыжи Гари нельзя было есть кокосов, но, будучи не в силах от них отказаться, он придумал жевать их, а потом выплевывать. Уже уходя, Гари вдруг вернулся назад, подошел к Павле и сказал:
На следующий день Павла ждала его на палубе, и действительно, точно в назначенный час она увидела, как прямо перед нею тормозит красный спортивный «Фольксваген». Из машины вышел Гари и стал ждать. Пока он открывал багажник, Павла была уже на берегу. «
Когда лето кончилось и пришла пора расставаться, Гари дал Павле свой адрес в Париже. Она писала ему из Швейцарии, где училась в элитном пансионе, а он ей отвечал. Она рассказывала, что ее мать пьет, Ромен в ответ делился огорчениями, которые приносила ему пьющая Джин. Его письма трогали Павлу до слез:
На следующий год Питер Устинов купил по совету Ромена Гари дом и теперь неизменно приезжал отдыхать в Пуэрто-Андре. Ромен очень часто официально приглашал Павлу на ужин, будто бы она была взрослой женщиной. Стоило ей чуть опоздать, он злился. «
Иногда и сам Питер Устинов ужинал в «Мирамаре» вместе с Джин и Роменом (в то время они уже не жили вместе). Однажды на такой ужин была приглашена и Павла. Когда надо было расплачиваться, счет взял Устинов, а Джин, у которой на спинке стула висел пиджак Гари, тем временем поменялась местами с Павлой и накинула пиджак ей на плечи, шепнув: «Держи». Вставая, Гари не сразу его нашел, а найдя, понял, в чем дело. Джин сказала ему о Павле: «Она тебя любит. Позволь ей войти в твою жизнь, несмотря на то что ты старше».
С того самого дня, как они познакомились, Павла не могла думать ни о ком, кроме Гари. Евгения, верившая в сверхъестественное, сказала, что в сердце каждой женщины на всю жизнь остается только один мужчина; для Павлы им был именно Ромен.
Ромен самым серьезным образом раздумывал, не попросить ли у Питера Устинова разрешения на то, чтобы Павла какое-то время пожила у него. Но представив, какие сложности вызовет подобное предприятие, отказался от этой затеи.
Как-то раз Гари рассказывал Павле со слезами на глазах, что, когда ей было всего полгода, ее родители — в то время Устиновы жили в Лондоне — позвали его посмотреть на младенца: «Приходи, мы познакомим тебя с нашей девочкой». Маленькая Павла сразу ухватилась ручонками за шею Гари и ни за что не хотела его отпускать.
Когда Павле исполнилось семнадцать, она переехала в Женеву, чтобы учиться в школе для детей дипломатических работников. Для нее сняли комнату в монастырском пансионе; порядки здесь были самые строгие. В это же время Гари с помощью своей подруги Сюзанны Салмановиц, часто принимавшей его в своем шикарном имении в Версуа, удалось подыскать себе квартиру в доме пятидесятых годов на улице Муайбо, в двух шагах от отеля «Интерконтиненталь».
Адвокат Гари — Шарль-Андре Жюно получил вид на жительство в Швейцарии и принял гражданство этой страны, поскольку ему необходимо было находиться там несколько месяцев в году. Он работал в Женеве.
Гари отправил Павле письмо, в котором сообщал свой женевский адрес и время грядущей встречи — десять часов вечера; к письму был приложен ключ от квартиры. Гари нашел предлог, чтобы заведующая выдала ей особое разрешение покинуть пансион в такой час. Поздно вечером Павла была в шикарном квартале на краю города, где располагается штаб-квартира ООН. Она открыла дверь и обошла квартиру: гостиную, кухню, спальню с красными простынями на кровати, ванную. Наконец Павла уселась на стуле и в отчаянии начала считать минуты, ловя малейший шорох, доносившийся из коридора. Ждать ей пришлось долго. Дверь вдруг открылась, и вошел Гари, весь в черной коже и сигарой во рту. Он уселся за письменный стол, чтобы составить очередное завещание. В полночь Гари попросил Павлу пересесть поближе к двери и послушать, что он скажет. Он дал ей ключ от своей квартиры для того, чтобы ей было где работать — у Павлы были способности к живописи. Он объяснил Павле, что она должна гулять с мальчиками своего возраста, и приказал ей найти себе кавалера. Она же боготворила Гари и была убеждена, что дети способны на более сильную любовь, чем взрослые, и он должен стать ее единственным мужчиной. Каждый раз, когда он шел купаться, она боялась, что он простудится.
Впрочем, Ромена она послушалась — нашла себе молодого человека. Потом, когда они с Гари встретились через три месяца в Париже, она показала фотографию своего бойфренда. Гари заметил, что парень похож на него. Так оно и было.
Следующим летом, когда Павла отдыхала в Пальма-де-Майорка, она пыталась наложить на себя руки, проглотив кучу таблеток аспирина и снотворного и запив всё это литром вина. Случайный прохожий нашел ее лежащей под кустом без сознания. Павлу удалось привести в сознание, и она прошептала, что не поедет в больницу без Ромена Гари. В четыре часа утра ее привезли на виллу Симаррон. Гари сел за руль своей «Вольво» и поехал в больницу — так медленно, что Павла десять раз могла умереть в пути. В больнице ей было сделано промывание желудка. Несколько дней Гари не показывался Павле на глаза. Но однажды утром он вошел к ней в палату всё с той же сигарой во рту и прочитал лекцию на тему:
Зимой в Париже они вновь начали встречаться по выходным: ужинали в ресторане «Липп», и Гари всякий раз появлялся в черном.
В восемнадцать лет Павла переехала в Лондон учиться театральному искусству, а параллельно лечилась у Сержа Лейбовича, знаменитого парижского психиатра, с которым уже встречалась в одиннадцать лет, когда отказывалась есть. «Что с вами на этот раз?» — спросил Лейбовичи. — «Отец хочет, чтобы я ходила к вам на лечение, потому что люблю Ромена Гари». — «И прекрасно. Это отличный выбор».
Каждую неделю Питер Устинов оплачивал поездку дочери в Париж и обратно. На визит к Лейбовичу уходило десять минут в выходные, а оставшееся время Павла проводила у Ромена Гари, но самым благопристойным образом. Они ужинали в ресторане «Липп», потом возвращались на рю дю Бак по бульвару Сен-Жермен. Квартира была погружена в темноту и тишину. Они устраивались в гостиной. Гари шепотом просил:
Чтобы походить на Мину Овчинскую, Павла купила духи с ароматом ландыша и постоянно преподносила Гари малосольные огурцы. Так продолжалось два года. Потом Павла стала встречаться с Гари только раз в год, так как жила в Америке. Теперь уже она отвечала на его письма.
В год, когда Павле должно было исполниться двадцать три, Гари после обычной ежегодной встречи в ресторане отвел ее к себе, а сам вышел вызвать такси. Его не было не больше минуты, а вернувшись, он сказал:
Наконец Гари прервал молчание.
Гари сделал вид, что направляется в спальню, и спросил:
На следующее утро Гари попросил Павлу подарить ему несколько своих больших фотографий. Он повесил их на стене в гостиной. На обороте одного из снимков рукой Павлы подписано: «Как выразить словами то, что я ощутила в объятиях своей единственной любви?»
Они вызвали такси. Гари отвез Павлу домой к матери, а сам отправился в бассейн. Прощаясь, он пообещал ей:
Эту книгу тоже почти никто не хотел покупать.
В марте 1966 года Гари вместе с Джин посетил Польшу, где его книги печатались в переводах и пользовались большой популярностью. Французский культурный центр Варшавского университета пригласил его выступить с лекцией о «современном состоянии романа». В Варшаве они пробыли две недели. Гари уже не узнавал улиц, по которым ходил с матерью, когда ему было тринадцать лет, перед тем как уехать во Францию. Мало что осталось после войны от домов, спроектированных итальянскими архитекторами. Немного разобрав развалины, на их месте возвели уродливые панельные коробки, не потрудившись даже довести строительство до конца, так что провалы в них зияли пучками проводов и канализационными трубами, а из щелей сыпался цемент.
Когда Гари блуждал в окружении призраков прошлого в этом царстве разрухи, у него вдруг возникло ощущение, что это не он идет по улице, а его двойник, что он видит себя со стороны. Он назовет этого двойника, этого альтер эго из других времен сначала Мойше Кон, а потом — Чингиз Кон; этот персонаж станет главным героем романа «Пляска Чингиз-Хаима» (в оригинале — «Пляска Чингиз-Кона»), Варшавское гетто поджигали, бомбили и в итоге стерли с лица земли: теперь на этом месте был пустырь. Гари/Чингиз, рисуя в воображении своего двойника, идущего по этим улицам до Холокоста, брел по современной Варшаве, которая заменила город прошлого, чье изображение, впрочем, всегда оставалась с ним, так что он мог в любой момент развернуть его, как веер. Его мысли были с истребленными евреями. Гари видел их — не как воспоминания, а как живых людей, такими, какими они были в годы его детства; он знал, что призван стать хранителем прошлого. Он был последним лоскутом погибшего Идишленда. Часть его умерла в Варшаве, и он до самой смерти будет возвращаться сюда. Он не хотел полностью избавляться от воспоминаний.
Открыв эту свою сторону, о существовании которой он раньше и не подозревал, Гари создал Чингиз-Кона, о котором по примеру классика скажет «Чингиз Кон — это я»{566}.
Из пятисот тысяч евреев, которые были арестованы в Варшаве и депортированы в запломбированных товарных вагонах в Треблинку или Освенцим, выжили лишь несколько сот человек. Те из них, кто вернулся в этот город праха, скрывали свою национальность, потому что при Владиславе Гомулке антисемитская кампания шла полным ходом.
Гари ни в письмах, ни в своих произведениях не упоминает, что в июне 1946 года, будучи сотрудником посольства Франции в Болгарии, он побывал в разрушенной Варшаве, но говорит о том, как его взволновало путешествие в отстроенный заново город.
По возвращении Гари на неделю отправился в Ниццу, где жил в гостинице «Атлантик», принадлежавшей его другу Роже Ажиду, и сообщил Клоду Галлимару о новой книге, которая должна стать первой частью трилогии «Брат Океан». Он колебался в выборе между несколькими названиями: «Пляска Чингиз-Хаима», «Кадиш за нимфоманку», «Кадиш за принцессу легенд», «Кадиш за еврейского клоуна». В итоге Гари остановился на «Пляске Чингиз-Хаима», возможно, памятуя известные слова Анны Ахматовой: «Я — Чингиска»{567}.
В интервью, которое Ромен Гари дал по случаю выхода «Пляски Чингиз-Хаима»{568}, он несколько раз упоминает о своей последней поездке в Варшаву, утверждая, что именно она вдохновила его на написание этого романа. Вот что он поведал Константы Анджею Еленски из журнала «Ливр де Франс»{569}:
После этой поездки я очень изменился. В Варшаве я посетил музей Сопротивления. Конечно, я всё знал об уничтожении шести миллионов евреев, я читал об этом в книгах, видел документальные свидетельства. Но хоть я и часто говорил о своем еврействе, в глубине души я не чувствовал себя евреем, несмотря на всё мое почтение к памяти мамы. А здесь, перед стендом, посвященным восстанию в гетто, вдруг грохнулся в обморок и двадцать минут не мог очнуться. Наверное, раньше я просто не понимал, какой тяжестью лежит у меня на сердце отсутствие в городе моего детства столь значимой, столь весомой его части: евреев.
Клодин Жарден из «Фигаро»{570}, сильно преувеличивая, Гари поведал, что в Варшаве его силой затащили в музей истории еврейского народа, после чего он якобы двое суток приходил в себя в больнице.
«Евреи определяли образ Варшавы. Их можно было видеть повсюду. Их теперешнее отсутствие бьет в глаза. Я работал как одержимый и набросал план той книжки за две недели».
На последних страницах «Пляски Чингиз-Хаима» Гари описывает состояние шока, которое он сам испытал на улицах бывшего гетто, сливаясь со своим героем:
— Кто этот господин, Флориан? Тот, что лежит на улице посреди толпы и улыбается с закрытыми глазами?
— Это не господин, милая. Это писатель.
<…>
— Посмотри, Флориан, за нами кто-то идет.
— Вижу, вижу. Всё такой же! Рад, что ему в очередной раз удалось спастись. Я бы с удовольствием встал, подошел к нему, помог, но никак не могу прийти в себя. Не знаю, сколько времени я уже лежу у этого памятника, посреди площади, где когда-то было гетто, в котором он родился.
— Я слышу голоса, кто-то берет меня за руку, конечно, это моя жена, у нее руки как у ребенка.
— Расступитесь, ту нечем дышать…
— Наверняка что-то с сердцем…
— Ну вот, он приходит в себя, улыбается… Сейчас откроет глаза…
— Может, у него убили кого-то из семьи, кто жил в гетто.
— Мадам, ваш муж…? Он…?
— Я умоляла его не ехать…
— У него были родственники в гетто, которые погибли?
— Да.
— Кто именно?
— Все.
— Как это все?
— Мама, кто этот дядя, которому плохо?
— Это не дядя, милая, это писатель…
— Расступитесь, пожалуйста…
— Мадам, как вы полагаете, напишет ли он теперь книгу о…
— Please, Romain, for Christ’s sake, don’t say things like that.
— Он что-то шепчет…
— Kurwa mac!
— Romain, please!
— Мы не знали, что ваш муж владеет языком Мицкевича…
— Он учился на филологическом факультете как раз здесь, в гетто.
— Ах вот как! Мы и не знали, что он еврей…
— Он тоже не знал.
В этой жестокой притче слились две легенды. Одна принадлежит еврейской традиции — это диббук, дух умершего, вселившийся в живого человека; вторая бытовала в России — история царевны-красавицы, которая подвергает своих женихов испытаниям, а тому, кто с ними не справился, велит отрубить голову. Кроме того, на Ромена Гари произвела впечатление аллегорическая картина, изображенная на немецком гобелене, который он видел ребенком у своего дяди Бориса в Варшаве: Человечество в облике прекрасной дамы, рядом с которой бредет Смерть.
Этот роман повествует о жизни актера еврейского кабаре
После войны этот на вид «исправившийся» гитлеровец, преследуемый воспоминаниями о том, как он участвовал в геноциде, становится комиссаром полиции в тихом немецком городке. Душа Кона овладевает его умом и постепенно доводит до сумасшествия. У Шаца начинаются видения, его устами говорит диббук, который не упускает случая напомнить ему о прошлом. Нередко Шац отвечает ему на идиш. Пытаясь избавиться от призрака, он лечится у психиатров и даже думает о самоубийстве.
В то же время комиссар Шац ведет расследование серии загадочных убийств в лесу Гейст[85]. Вся книга представляет собой длинную метафору: Германия как прекрасная знатная дама, утонченная, образованная, в поиске блаженства всякий раз избирает себе крупного самца, который доставит ей наслаждение. Этот темный образ распространяется затем на всю историю человечества, жаждущую, чтобы ею овладели, чтобы в ней зародилась новая жизнь.
В 1967 году, когда вышла «Пляска Чингиз-Хаима», мало кто говорил о Холокосте и уж точно никто не говорил о нем так, как Гари. Во Франции эти события начали обсуждаться с 1985 года, когда Клод Ланцман впервые употребил слово «Шоа», а в шестидесятых их еще не было во французской культуре, в памяти французского народа. Ромен Гари наряду с Эли Визелем, Ханной Лангфус, Петром Равичем и Андре Шварц-Бартом стал одним из первых, кто ввел тему Холокоста во французскую литературу. Но его книги не взывали к жалости и состраданию. Это был яростный, безумный крик ненависти, циничная и смешная сатира, вызывающая сардонический хохот.
Есть мертвые, которые никогда не умирают. Скажу даже так: их убивают, а они оживают. Взгляните, например, на Германию. Сейчас вся эта страна заселена евреями. Разумеется, их нельзя увидеть, они нематериальны, но… как бы это лучше сказать… их присутствие легко ощутить. Забавно, но это так: идя по улицам любого города Германии, как и Варшавы, Лодзи, других городов, вы чувствуете еврейский дух. Да, эти улицы полны евреев, которых здесь нет. Такое ощущение, что настал Судный день. Кстати, в идиш есть такое выражение, пришедшее из римского права: мертвый судит живого. Точно сказано. Не хочу огорчать немцев, но Германия полностью находится во власти евреев.
Во Франции этот роман остался непонятым и не известным широкой публике. Но год спустя «Пляска Чингиз-Хаима» выйдет в США в переводе самого автора и будет иметь там большой успех. На обложке американского издания книги была помещена аннотация Андре Мальро, в которой говорилось, что это «один из редких в наше время вкладов в серьезную юмористическую литературу». В номере «Франс-Суар» от 8 июля 1967 года была помещена фотография рабочего кабинета Шарля де Голля в Елисейском дворце, где на письменном столе лежал томик «Пляски Чингиз-Хаима». Тем не менее некоторые французские критики сочли вульгарным, пошлым, неуместным делать из этой трагедии фарс, тем более в столь провокационном и скандальном тоне. В полном горечи черном юморе Гари им виделась профанация памяти Освенцима.
Но ведь сцены, описанные им, были повседневным явлением в Польше времен Второй мировой и в концлагерях.
Вот что диббук Чингиз Кон рассказывает о своем убийстве эсэсовцем Шацем:
Я знаю, что он регулярно ходит к психиатру, чтобы избавиться от меня Он воображает, что я ничего не понимаю. Чтобы его наказать, я придумал одну милую штучку: прокручиваю ему запись тех событий. Вместо того чтобы спокойно сидеть у него внутри со своей желтой звездой и гипсовой маской вместо лица, я поднимаю шум, заставляю его слышать голоса. Особенно он реагирует на голоса матерей. На дне этой ямы, которую мы вырыли своими руками, нас было человек сорок, в том числе, разумеется, матери с детьми. Так что я даю ему послушать в самом реалистичном варианте — в том, что касается искусства, я приверженец реализма — крики еврейских матерей за секунду до автоматной очереди, понявших наконец, что их детей не пощадят.
<…> Я всегда задавался вопросом, зачем мне понадобилось поворачиваться голым задом к представителям Herrenvolk в такой момент. Может быть, я предчувствовал, что однажды евреев станут упрекать в том, что они не сопротивлялись и сами позволяли себя убивать: вот я и решил использовать единственное оружие, которое у меня было, — оружие, конечно, чисто символическое, которое нам веками удавалось худо-бедно сохранять и которого я должен был через минуту лишиться. Мне не оставалось ничего другого.
Вот фрагмент свидетельства Якова Габбая из зондеркоманды Освенцима-Биркенау:
В августе 1944 года из Лодзи прибыл большой конвой, и в том же месяце двести пятьдесят польских «музельманов»{572} были отправлены в лагеря неподалеку от Освенцима. Они с трудом могли двигаться. Тогда главный по кремационным печам, офицер СС Молль, заявил: «Не надо этих в газовую камеру». Он хотел лично их расстрелять. Сначала он бил их железным прутом, которым мы крошили кости, остававшиеся от убитых, а потом велел одному из солдат принести винтовку и пули и начал стрелять. После четырех-пяти выстрелов один из музельманов позвал: «Офицер?» Садист Молль невозмутимо откликнулся: «Да?»
«У меня есть последнее желание».
«Какое?»
«Пока ты расстреливаешь моих товарищей, дай мне спеть „Голубой Дунай“».
«Ой да, пожалуйста! Стрелять под музыку еще приятнее!» — ухмыльнулся Молль. Тот запел, а Молль продолжил стрелять, пока не дошла очередь до певца. Молль уложил его последней пулей{573}.
В своих записках, оставшихся неопубликованными, Ромен Гари замечает, что израильские газеты, например «Маарив», и американские еврейские издания в отличие от французских критиков поняли, что он творил во имя памяти Шоа: Чингиз-Хаимом был он сам. Впрочем, годы спустя и во Франции по-другому посмотрят на его черный юмор и провокационный стиль, когда недогадливые критики начнут восхвалять Эмиля Ажара, и не подозревая, что его произведения принадлежат перу Ромена Гари. «Пляску Чингиз-Хаима» очень легко соотнести с романом «Вся жизнь впереди»: на странице 174, например, находим выражение «нежность камней», а ведь именно таким будет первое название «Жизни». Гари нередко вставлял в свои произведения фразы из предыдущих книг. Та же самая «Пляска Чингиз-Хаима» заставляет вспомнить о «Грустных клоунах»:
Из Варшавы Гари и Джин отправились поездом в Будапешт, а потом вернулись в Париж. Как и в Штатах, во Франции Джин не получила ни одного предложения, кроме роли в «Рагу по-карибски», неаппетитной кинематографической стряпне, снятой за восемь недель в Южной Америке в 1966 году.
Евгения увезла Диего в Барселону, любимого пса Гари Сэнди отдали на временное попечение, а Джин с Роменом очутились в Картахене, в Колумбии, как раз в период теплых дождей. В Санта-Марте они остановились в роскошном тропическом отеле «Тогранна», стоящем посреди страшной нищеты, грязи и преступлений. Джин возмущенно заявила: «Если бы я жила в Южной Америке, я сражалась бы в рядах армии Че Гевары». В письме Ажидам она жаловалась: «Мухи мешают есть, змеи мешают ходить, акулы мешают плавать — ну кому в конце концов всё это нужно?»
В 1968 году отношения между Роменом Гари и его издателем приняли неприятный оборот. У Гари были свои претензии — или он придумывал эти претензии, чтобы получать еще больше, чем ему платили сейчас, а это была немалая сумма. Он написал Леоне Нора, помощнице Клода Галлимара, а потом и ему самому о том, что он якобы получил предложение от
Речь идет о «Пожирателе звезд», но то же самое произошло и с «Пляской Чингиз-Хаима», права на которую уже уступили немецкому издательству
Издательство «Нувель ревю Франсез» только что выпустило «Повинную голову», второй том «Брата Океана», а по контракту Гари должен был опубликовать у них еще несколько книг, но вдруг взбунтовался.
Роберт Ланц любезно предложил ему свои услуги по урегулированию этого вопроса, а Гари тем временем пачками слал Галлимарам письма с обвинениями в некомпетентности. Роберту Ланцу дано эксклюзивное право управлять публикацией любых переводов «Пляски Чингиз-Хаима». Аналогично дело обстоит и с вышедшей уже на английском языке «Повинной головой». Кроме того, Гари требовал, чтобы отныне ему немедленно выплачивался аванс по каждой рукописи, принятой к напечатанию, вне зависимости от даты выхода книги, поскольку, по его мнению, издательство не спешит печатать его произведения. Клод Галлимар, который знал, как резко у Гари может меняться настроение и как он любит всё драматизировать, пригласил его встретиться и обсудить этот вопрос. 20 декабря 1968 года Гари ответил согласием. В том же письме он сообщал о смерти своей тети Беллы Овчинской, похороненной на кладбище Кокад в Ницце. Несмотря на внешнюю любезность, тон письма оставался резким.
В начале 1969 года Гари направил в издательство три рукописи:
Жорж Кейман еще раз просмотрел контракты «Нувель ревю Франсез» с Гари и убедился в том, что писатель был неправ, полагая, что может в одностороннем порядке расторгнуть договор.
Между тем трения продолжались и 31 января 1969 года вылились в открытый конфликт. В этот день Гари послал Клоду Галлимару письмо, в котором объявлял о своем намерении сменить издателя:
Но скоро всё встало на свои места — Клод Галлимар не поддался на провокацию. Как Гари мог заключать контракт с кем-то другим, если в «Нувель ревю Франсез» уже лежали шесть его рукописей и именно этому издательству принадлежало эксклюзивное право опубликования пяти следующих произведений Ромена Гари! В следующем письме Гари заверил Клода Галлимара, что никогда не собирался разрывать отношения с «Нувель ревю Франсез» (
В апреле 1967 года Ромен Гари был назначен на пост советника по вопросам культуры в СМИ министра информации Жоржа Горса, тоже соратника по военно-воздушным силам «Свободной Франции». Его обязанности были обозначены достаточно неопределенно — «перспективное развитие культуры», но отнюдь не дублировали задачи министра культуры Андре Мальро: в сфере компетенции Гари были главным образом кино и телевидение. Все полтора года, на протяжении которых он занимал эту должность, у него был свободный график, а от зарплаты он отказался сам. Задача Гари заключалась в разработке новых идей, но ведь его взгляды на культуру не совпадали с общепринятыми, а тем более с тогдашними понятиями о политкорректности.
23 июня 1968 года в «Монд» были напечатаны размышления Гари в связи с его новой работой. Он с прискорбием констатировал, что ему не удалось достичь поставленных целей. Кроме того, статья появилась всего лишь через несколько дней после майских событий, а значит, Гари не мог обойти вниманием политику: он определил себя как
Скажу сразу: я — правоверный голлист. И раз уж я сделал это компрометирующее признание, которое может иметь непредсказуемые последствия для меня и моей семьи, считаю нужным пояснить, как я еще в июне 1940 года определил для себя это понятие. Правоверный голлист — это человек, у которого сложилось определенное представление о генерале Шарле де Голле, подобно тому, как у самого Шарля де Голля «сложилось определенное представление о Франции». Если эти представления расходятся, связь нарушается. Так что речь идет, скорее, о верности идее де Голля, чем о верности де Голлю. Что же это за идея? То самое «представление о Франции», которое он развивал перед движением «Свободная Франция», а впоследствии сформулировал в первых строках своих воспоминаний. И это представление, этот идеал — «мадонна с фресок, принцесса легенд» — по определению несовместимо с ложью или тенденциозной пропагандой, а именно с этим мы имеем сейчас дело, когда Управление теле- и радиовещания находится в подчиненном положении, когда ему затыкают рот{578}.
Гари согласился занять этот пост, потому что хотел экранизировать свой рассказ «Птицы улетают умирать в Перу», который был переведен на английский язык, напечатан в «Плейбое» и признан в США лучшим рассказом 1964 года. По тем временам он был если не непристойным, то по крайней мере более чем смелым: речь шла о нимфомании и фригидности. Гари считал эти болезненные состояния близкими душевному расстройству. Без сомнения, на создания «Птиц» его подвигли сложные отношения с Джин, что делало реализацию этой задумки крайне деликатным делом. В написанном им сценарии можно было усмотреть порнографию, и Гари надеялся, что новая должность позволит ему обойти решение Цензурного комитета, который, вне сомнений, не допустил бы фильм к прокату.
Гари познакомился с миром кино еще до знакомства с Джин Сиберг благодаря Лесли Бланш. Порой ему доводилось писать сценарии целиком или же обрабатывать диалоги, никак не дававшиеся актерам. То, что режиссеры сделали с его «Корнями неба» и «Леди Л.», превратив их в ужасные фильмы, приводило Гари в отчаяние. И он надеялся, что без труда справится с поставленной задачей. Но все вышло иначе.
Гари решил снять этот фильм главным образом для того, чтобы помочь Джин: сейчас ей поступало мало заслуживающих внимания предложений от американских студий. Гари же располагал средствами на финансирование и помимо Джин хотел пригласить Джеймса Мейсона, Мориса Роне и Анри Сильва. Из них в итоге утвердили на роль только Мориса Роне; в других ролях снимались Пьер Брассёр, Даниэль Дарье и Жан-Пьер Кальфон. Съемки, проходившие под руководством Кристиана Матраса, начались в сентябре 1967 года на студии «Билланкур» и были продолжены в испанском городе Хуэльва, недалеко от Севильи.
Съемочная группа поселилась в доме, окна которого выходили на пляж. Из-за аварии была только холодная вода. Поблизости не было ни одного продуктового магазина. Шли дожди. Штативы камер увязали в грязи. Убивая время, Пьер Брассёр пил в промежутках между съемками. Однажды из-за одной технической оплошности погибли результаты пяти дней работы.
Гари стремился придать фильму острый трагизм, показав драму холодной женщины как неизбежность. И действительно, в этих ледяных сценах не было ни капли эротики: героиня только старательно пыталась изобразить наслаждение в объятиях одного, другого, третьего мужчины. Джин отказалась сниматься обнаженной. В кадре было только ее лицо, искаженное мукой.
Съемки завершились в декабре в Париже.
Пока Гари следил за тем, как идет монтаж, студия «Парамаунт» предложила Джин попробоваться на большую роль в двадцатимиллионном блокбастере
На «Птиц» было наложено вето Цензурного комитета: девять из десяти его членов проголосовали против.
Тогда Гари прибегнул к помощи своего начальника Жоржа Горса, который разрешил прокат фильма с двумя купюрами и только для совершеннолетних. Прежде чем вернуться в Штаты, Джин устроила его просмотр для нескольких друзей. Фильм еще не успел закончиться, а она исчезла, никому не сказав, что уходит.
«Птицы улетают в Перу» был показан в первый день Каннского фестиваля и встречен стыдливым молчанием. Его можно было увидеть в трех кинотеатрах на Елисейских Полях: «Мариво», «Бретань» и «Георг V». Как только не называли его критики: «потерянные перья» («Юманите»{580}), «жалкое зрелище» («Нуво Журналь»{581}), «фатальный провал» («Оз экут»{582}), «разочарование» («Монд»{583}), «мрачно-эротический видеоряд» («Фигаро»{584}). Один Пьер Шазаль из «Франс-Суар» увидел в фильме некоторые достоинства. Директор «Франс-Суар» Шарль Гомбо был с Роменом Гари в приятельских отношениях.
В том же году Гари опубликовал «Повинную голову», причудливую, скабрезную, циничную сатиру на ханжескую
На Таити скрывается человек, который называет себя Коном и продает нечто под видом полотен Гогена. Он делает всё, чтобы местные жители считали, что в него переселился дух этого художника, и чувствовали себя виноватыми по отношению к нему, — этим Кон пользуется. Когда он выставляет свою жуткую мазню, никто не решается его критиковать: «
Туристы делали снимки на память и задавали Кону вопросы, на которые он отвечал мягко, с улыбкой счастливой тупости, застывшей на физиономии. Что способствовало его разрыву с цивилизованным миром и возвращению к истокам? Кон отвечал на это, что всегда мечтал жить в райских местах и в итоге реализовал свою мечту. Чем он занимался до возвращения к истокам? В зависимости от собственного настроения и от вида клиента Кон то рассказывал, что был редактором крупной парижской газеты, но в один прекрасный момент решил жить по-новому, то жаловался, что ему надоело жить в мире, где задымлена не только атмосфера, но и мозги, то уверял собеседника в своем благородном намерении трудиться на благо культурного процветания Франции за рубежам{586}.
Беседа вполне в духе Гари.
Его герой Кон на этот раз заводит сомнительное знакомство еще с одним знакомым читателю Гари персонажем — мошенником Бароном, который воплощает в себе всю низость и лицемерие человечества.
В действительности Кон — гениальный физик, профессор Коллеж де Франс, который изобрел первую во Франции термоядерную бомбу. Ввязавшись в невероятную шпионскую историю, он отправляется инкогнито на Таити, «чтобы изобразить закат и падение Запада». Неизменно близкая Гари тема, которую он подробно разовьет в «Европе» цивилизованная, с позволения сказать, Европа, так гордящаяся своей культурой, искусством, музеями, музыкой, правами человека, породила варварство: погромы и Освенцим.
Когда у Кона спрашивали, откуда у него такая страсть к танцам, он отвечал: «А я и не танцую. Я просто переступаю ногами». Однажды в одной русской деревушке подобрали еврея, смертельно раненного во время погрома, и кто-то, если верить истории, спросил его: «Тебе больно?» А несчастный на последнем издыхании ответил: «Только когда смеюсь».
Всё заканчивается столь же весело, как и начиналось. Кон, которого на самом деле зовут совсем не Кон, а Марк Матье, узнает, что его дульсинея Меева вовсе не таитянка, а немка с «широко расставленными ногами». Она просит простить ее за то, что она такая, какая есть, а Кон играет в этой сцене роль шута, смеясь над собственным идеализмом.
На какое-то время Кону удается оторваться от преследующих его тайных французских агентов, которым поручено вернуть его в страну: он на пироге уплывает на остров, которого нет ни на одной карте, вместе с беременной, хотя и не от него, Меевой.
В этот роман Гари вставил байку, связанную вовсе не с Полинезией, а с церковью Иностранных миссионеров, которая находилась в двух шагах от его дома на углу улиц Бак и Вавилон. Однажды, прогуливаясь по улице в компании своего соседа, писателя Роже Гренье, он увидел на двери церковной лавки табличку с надписью: «Помните, что у всякого сытого человека в мире есть брат, который голоден…» Эта надпись привела Гари в бешенство, и он заявил Гренье:
Несмотря на шутливый тон книги, Гари всерьез здесь затрагивает постоянно мучившую его тему самоубийства. Понимая, насколько силен в человеке инстинкт самосохранения, Кон планирует собственную смерть, словно убийство. Когда же попытка оказывается неудачной, он проникновенно кричит:
В Лос-Анджелесе, на вилле в квартале Бель-Эр, регулярно проходили собрания чернокожих активистов, в которых также принимали участие около трехсот знаменитостей: актеров, режиссеров, сценаристов. Именно там Джин Сиберг познакомилась с Коретгой Кинг и пастором Ральфом Абернэти, которые после убийства Мартина Лютера Кинга, проповедника непротивления насилию, возглавили основанное им движение. Здесь можно было встретить Гарри Белафонте, Сиднея Пуатье, преподобного Джесси Джексона, Марлона Брандо, Барбру Стрейзанд, Джека Леммона, Ванессу Редгрейв. В октябре 1966 года была обнародована программа организации «Черная пантера» (Black Panther Party — BPP), в ряды которой все они вступили:
1. Мы требуем свободы. Мы требуем власти, которая позволит нам самим решать судьбу чернокожего населения.
2. Мы требуем полной занятости для членов нашего сообщества.
3. Мы требуем, чтобы белый человек перестал обворовывать чернокожее население.
4. Мы требуем жилья, достойного человека.
5. Мы требуем, чтобы нашему народу был предоставлен доступ к образованию, которое открыло бы ему правду об истинном состоянии современного американского общества, находящегося в упадке. Мы требуем образования, которое представило бы нам непредвзятый взгляд на нашу историю и на нашу роль в современном обществе.
6. Мы требуем для всех чернокожих мужчин освобождения от воинской повинности.
7. Мы требуем немедленного прекращения дискриминационной политики государства по отношению к чернокожему населению и убийств чернокожих.
8. Мы требуем освобождения всех чернокожих заключенных, содержащихся в тюрьмах США.
9. Мы требуем, чтобы дела всех чернокожих подозреваемых рассматривались судом, состоящим исключительно из чернокожих судей, согласно Конституции США.
10. Мы требуем территории, хлеба, жилья, одежды, права на образование, справедливость и мир. Мы требуем проведения референдума, в котором примет участие лишь чернокожее население, дабы оно могло само определить свою судьбу в рамках государства.
Зачастую присутствие на этих собраниях знаменитостей проходило незамеченным чернокожими активистами, потому что они не знали, кто это такие. Они знали только то, что эти люди обладают властью и деньгами и готовы ими поделиться.
Абернэти хотел организовать на улицах Вашингтона «марш угнетенных». Джин была убеждена, что существует связь между войной во Вьетнаме и притеснением чернокожего населения. Очень скоро всем стало известно, что Джин Сиберг примкнула к «Черным пантерам». Собрания проходили у нее на вилле, которую она, на беду Ромена, предоставила в распоряжение одного из лидеров движения и его семьи. Гари предчувствовал, что это кончится плохо.
Стоит мне войти, как все умолкают. И правильно делают. У меня на лбу написано, что я обо всем этом думаю. Я имею в виду, что достаточно на меня взглянуть, чтобы ощутить некоторую холодность с моей стороны. Дело в том, что я знаю: в «борьбе за правое дело» не меньше мелких спекулянтов и мерзавцев, чем в борьбе за неправое
— напишет он в «Белой собаке».
Джин Сиберг начала принимать самое активное участие в движении темнокожих американцев, которые боролись за свои гражданские права. Она щедро финансировала их деятельность, чем привлекла к себе пристальное внимание ФБР: там с большим подозрением относились к поддержке, которую знаменитые актеры оказывали чернокожим экстремистам, поднявшим целый ряд бунтов в Уотсе, негритянском квартале Лос-Анджелеса.
Эти паразиты, эти мошенники, утверждавшие, что борются за права чернокожих американцев, на самом деле просто пользовались искренним чувством вины и наивностью Джин, чтобы вытянуть из нее деньги якобы на содержание правления. BPP была основана в 1966 году Бобби Силом{587} и Хьюи Ньютоном в Окленде, штат Калифорния. Джин выделила им от своих щедрот сначала 10 500, а затем 92 000 долларов.
Гари с иронией смотрел на всех этих людишек, которые демонстративно разбивали себе лбы в покаянной молитве, играли в «черных пантер» и толкали лидеров чернокожих к экстремизму, не вылезая из мраморных бассейнов.
По его мнению, активисты движения нападают на евреев
не столько как на белых, сколько как именно на евреев… Впрочем, мысль об антисемитизме среди чернокожих кажется мне очень даже привлекательной. Мне приятно осознавать, что чернокожие тоже не могут обойтись без евреев{588}.
Вершина парадокса, на взгляд уставшего от всех этих передряг Гари, в том, что многие из обвинителей сами евреи. Их родители
Эти знаменитости, вручавшие «черным пантерам» пухлые конверты, набитые долларами, чтобы облегчить свою совесть, никогда не бывали ни в Уотсе, ни в Крэмптоне — близлежащем негритянском квартале, где во время беспорядков погибли тридцать два человека.
У Гари были все основания волноваться: Джин познакомилась с человеком, рядом с которым вся ее жизнь пойдет под откос прямиком к гибели. Это был Хаким Абдулла Джамаль, глава движения Малкольма X{590}, Организации афроамериканского единства (ОААЕ) и «Республики Новая Африка» (РНА).
Настоящее имя Хакима Джамаля — Алан Дональдсон; он родился 28 марта 1933 года в нижней части Роксбери, штат Массачусетс. Мать ушла из семьи, когда ему было шесть лет, а мужчина, который дал ему свою фамилию, не был ему отцом. Братья и сестры, среди которых не было чернокожих, говорили, что нашли его в мусорном ящике. В десять лет Алан впервые попробовал спиртное. В девятнадцать лет его выгнали из армии из-за пристрастия к героину, а вскоре Алан Дональдсон был приговорен к сорока годам лишения свободы за попытку убийства и похищение водителя такси. Таксист спасся только благодаря тому, что нашел в себе самообладание включить радиопередатчик, предназначенный для связи со станцией. Благодаря тому, что разговор с преступником прослушивался, полицейские смогли найти машину. Уже через четыре года Алан Дональдсон был выпущен на свободу под залог. В тюрьме его больше всего пугали крысы и заключенные, которые предлагали ему на выбор «либо спустить штаны, либо бритвой по горлу»{591}. Тем не менее вскоре после освобождения он вновь попытался убить человека. На этот раз Алан Дональдсон был помещен в психиатрическую лечебницу, где воровал спирт и разводил в нем кокаин.
Его вновь выпустили на свободу, и после многочисленных случайных связей он женился на Дороти Дерхэм из штата Джорджия, дальней родственнице Малкольма X. Это была красивая, здоровая женщина, которая родила ему шестерых детей. Дональдсон выучился на линотиписта, работал сдельно в газете «Геральд икзэминер» и порнографическом журнале. Когда Алану Дональдсону было двадцать шесть лет, он услышал проповедь Малкольма X, обратился в ислам, примкнул к движению негров-мусульман и перешел с кокаина и героина на ЛСД. Он утверждал, что лично знаком с Малкольмом X, и основал в его память в Лос-Анджелесе школу «Монтессори».
28 июня 1964 года в Нью-Йорке Малкольмом X, лидером движения «Маслим Моек Инкорпорейтед» (ММИ), было официально заявлено о создании ОААЕ. Малкольм X зачитал речь, в которой заявлял, что в ряды его нового движения наряду с чернокожими американцами входят и жители африканского континента. Цель деятельности движения — добиться гражданского равноправия чернокожих, пусть даже путем обращения в ООН, если это окажется необходимо. В программу движения входило улучшение ситуации с образованием и культурой среди чернокожего населения и реформы в социально-политической сфере. Малкольм X был убит в Нью-Йорке 21 февраля 1965 года на съезде ОААЕ. Его место главы организации с 28 февраля 1966 года заняла его сводная сестра, которую позже сменил Хаким Джамаль.
РНА была основана в марте 1968 года. Роберт Ф. Уильямс, бежавший из США в Пекин, стал ее «президентом в изгнании». Он вернулся в Америку в сентябре 1969 года, а до того успел пожить на Кубе, скрываясь от полиции, поскольку его обвиняли в похищении человека в Монро, в Северной Каролине. РНА позиционировала себя не как благотворительную организацию, а как революционную структуру, задачи которой заключались в создании государства чернокожих на территории нескольких южных штатов США: Алабамы, Джорджии, Луизианы, Миссисипи и Южной Каролины. РНА требовала от руководства страны выплаты 10 тысяч долларов каждому чернокожему гражданину Америки в качестве компенсации за четыре века рабства. Были созданы даже зачатки армии, так называемый «Черный легион», и еще одна военная организация, на этот раз тайная. На втором съезде РНА, прошедшем 29 марта 1969 года, в ходе столкновения с полицией охранники «вице-президента» Генри Мильтона одного полицейского убили, а другого тяжело ранили.
Джин Сиберг познакомилась с Хакимом Джамалем в самолете. Это был высокий стройный мужчина с серьгой в ухе — эта серьга будет фигурировать в нескольких книгах Ромена Гари, который его ненавидел. Джамаль доверительно рассказал Джин, что собирает средства на ремонт «школы, в которой не будет ненависти» для чернокожих детей, школа 22 октября 1968 года пострадала от пожара.
То, насколько Джин Сиберг была задействована в движении «черных пантер», ясно из отчетов ФБР, составленных в рамках программы по борьбе со шпионажем под названием
Из другого отчета, датированного 7 мая 1969 года, следует, что Джин и Джамаль были задержаны, когда они на бульваре Саут-Креншоу, 1472 из-за ограды снимали на камеру полицейских. Их обоих допросили.
Все телефонные разговоры Ромена и Джин прослушивались. Из них следовало, что супруги очень отдалились друг от друга. Джин страстно влюбилась в Хакима Джамаля.
Когда «черные пантеры» узнали, что Джамаль познакомился с известной актрисой, они сказали ему: «Мы можем использовать твой член»{593}. Так что он видел в этих отношениях не более чем долг. Он был убежден, что борьбу следует вести всеми доступными средствами. Гари понимал, из каких побуждений Джамаль встречается с Джин: он прямо пишет об этом в «Белой собаке»:
— …Потому что, милая моя, как только ты начнешь припутывать сюда любовь, пиши пропало… Самый большой подарок, который ты только можешь им преподнести, — это спать с ними. Именно это нужно всем белым и черным расистам. Ты играешь им на руку. Так они всегда могут сказать, что твои идеалы справедливости упираются в постель…
Джин была настолько увлечена Джамалем, что заразилась его паранойей. Она считала, что над ним нависла смертельная опасность и она должна придумать, где его спрятать. С помощью Сэмми Дэвиса-младшего, к которому она обратилась, Джамалю удалось покинуть Лос-Анджелес. Они встретились с Джин на озере Тахо, в Неваде. Джин называла это маневр «Операция „Любовь“», чтобы доказать Джамалю, что не все белые — дьяволы с голубыми глазами. Она знала, что за ними следят агенты ФБР, и вообразила, что ее задача — спасти Джамаля, его жену и шестерых детей. Джамаля мучил психоз. Джин впадала в безумие.
В интервью французскому журналисту она заявила, что если Хаким Джамаль или кто-то из его семьи будет убит, она поймет возмущение «черных пантер» и лично примет участие в ответных акциях{594}.
В отношениях Джин с Джамалем было всё, чтобы удовлетворить самые немыслимые фантазии белой девушки, воспитанной в пуританской строгости. Она походила на героинь фильмов Ингмара Бергмана. Она отдалась Джамалю всем сердцем, а он осыпал ее самыми грязными и отвратительными ругательствами. Какова бы ни была роль Джин в истории чернокожего движения США, для Джамаля и его семьи она оставалась white bitch, «белой шлюхой», которая в поисках острых ощущений забавляется с негром. На это она отвечала, что у него, как и у многих других чернокожих, в жилах течет и белая кровь, ведь их бабушки были служанками у белых господ, которые беззастенчиво ими пользовались. Но на самом деле оскорбления Джамаля были Джин даже приятны, они как-то ее успокаивали, заглушали чувство вины: в них она видела заслуженное наказание. Она боялась, что он ее ударит — Джамаль был груб, невежествен, неопрятен, — но заявляла, что предпочитает воспитанным и образованным людям хамов.
Чернокожие американцы считали, что их веками эксплуатировали, тогда как Америка, по их мнению, была построена в некотором смысле их руками. Поэтому они не желали делиться с белыми, а только требовали: «Верните нам деньги за все годы рабства!»{595} Гари замечает, что в сознании необразованной части чернокожего населения остались живы все американские стереотипы девятнадцатого века. Вот почему, считает он, в негритянских гетто процветают расизм, нацизм и фашизм. Чернокожие отвергали американское общество потребления, в которое не могли влиться, и хотели вместо него построить «общество провокации».
В беседе с Джамалем Джин старалась подражать негритянскому акценту, а он называл ее белой дурой. Звоня ему по телефону, она представлялась кодовым именем — Ализой или Аретой, потому что знала, что все их разговоры прослушиваются агентами ФБР. Если Джамаль не успевал в конце разговора бросить трубку, она на прощание говорила ему:
С самого начала Гари понимал, в какую катастрофу выльется тесное общение Джин с «черными пантерами», но все попытки образумить мать своего сына встречались враждебно.
Тем не менее роман «Белая собака» увидел свет: эта жестокая, трагическая притча, частично автобиографическая, в 1970 году печаталась частями в журнале «Лайф», потом вышла отдельным изданием в
Таких собак, как Батька, американские негры называли white dog, «белый пес», поскольку он был специально обучен кинологами из американской полиции нападать на чернокожих. Он жил у отставного полицейского, а когда машина хозяина вдруг загорелась, сбежал. Сэнди привел Батьку к Гари, и тот очень скоро начал считать пса членом семьи. Это была добрая и общительная собака, за исключением тех случаев, когда в дом приходил кто-нибудь с черным цветом кожи. Тогда Батька начинал яростно лаять, брызгая слюной, набрасывался на посетителя, вцеплялся в него зубами и крепко держал. Гари, чувствуя, что не может ни оставить такую собаку, ни выбросить ее на улицу, вздумал «перевоспитать» Батьку. Дм этого он отдал его Джеку Каррутерсу, который держал частный зоопарк в Сан-Фернандо Вэлли. Его дрессированные питомцы выступали актерами в кино. Но Кис, молодой чернокожий служащий Каррутерса, решил самым садистским образом, так сказать, «промыть Батьке мозги», чтобы потом с его помощью поквитаться с белыми.
Гари до того раздражала святая простота Джин, которая приносила одни неприятности, что он стремился от нее отдалиться. Благодаря Роберту Ланцу ему удалось выйти на связь с журналом «Трэвел энд Лэжер», который поручил ему написать серию репортажей об Азии: его путь лежал в Гонолулу, Манилу, Гонконг, Калькутту, Тегеран, Гуам, Пномпень и Ангкор-Ват. Уезжая, Гари грустил из-за того, что приходилось расставаться с любимцами: сиамской кошкой Май, собаками Сэнди и Батькой. Из путешествия он привез подробные записи. Во время пребывания в Иране у Гари родился замысел детективного романа «Головы Стефани»{596}, который он опубликует несколько лет спустя под псевдонимом Шайтан Богат.
Через два дня после возвращения Гари в Париж Джин сообщила ему, что ночью звонили родители. Ее восемнадцатилетний брат Дэвид Аллен вместе со своим другом погиб в автомобильной катастрофе неподалеку от Маршаллтауна, не справившись с управлением. Гари поехал на похороны. В тот момент все двадцать тысяч жителей Маршаллтауна были обеспокоены и еще одним «печальным» событием: одна девушка из хорошей семьи вышла замуж за чернокожего. Гари пишет, что провокации ради заявил друзьям Сибергов, будто бы у него, когда он в 1941 году сражался в Африке, была жена-негритянка, которая родила ему сына, а тот, когда вырос, вступил в Коммунистическую партию Франции.
Четвертого апреля 1968 года, через три дня после похорон, Джин и Ромен вернулись в Вашингтон, где Джин ждали на съемках фильма «Маятник». По пути в аэропорт они услышали по радио в такси, что в Мемфисе был убит пастор Мартин Лютер Кинг, глава Ассоциации по защите прав цветных, в которой Джин состояла с четырнадцати лет{597}. Немедленной реакцией на это событие стала волна беспорядков. Администрация гостиницы «Хилтон», где остановились Джин с Роменом, уже не гарантировала безупречного сервиса. На следующий день горели семьсот жилых домов и магазинов, вплоть до подступов к Белому дому. В городе был введен комендантский час. Съемочная группа, в которую входила и Джин, находилась в опасности. Оператору удалось на скорую руку отснять несколько сцен на Лафайет-сквер, после чего съемки были продолжены на студии «Коламбия Пикчерс» в Лос-Анджелесе. Джин и Гари сняли комфортабельную виллу недалеко от города, в Колдуотер Кэнион.
В конце апреля Гари получил приглашение от Роберта Кеннеди, который устроил себе несколько дней каникул в предвыборной борьбе с Маккарти и решил несколько дней провести на пляже Малибу у Джона Франкенхаймера. Помимо нескольких членов предвыборного штаба Кеннеди, там были два его советника, Дик Гудвин и Питер Сэлинджер с женой Николь, астронавт Джон Гленн, Энджи Дикинсон, а также Алан Джей Лернер и Уоррен Битти с супругами.
Джин была ровесницей студентов, устраивавших акции протеста против войны во Вьетнаме и державших университетские кампусы на осадном положении. Она была покорена обаянием и общительностью Роберта Кеннеди, полной противоположности его брата Джона. Однажды на пляже, когда он выходил из воды, Джин подошла к нему и заговорила о положении чернокожих в Америке, выразив надежду, что он им поможет, в частности, примет двоих лидеров «черных пантер». Роберт Кеннеди пообещал выполнить ее просьбу, сразу, впрочем, оговорившись, что идея образования государства чернокожих внутри США кажется ему бредовой. Он по-отечески посоветовал Джин держаться от всего этого подальше.
Гари писал, что в тот день у него было предчувствие, что Роберта Кеннеди убьют, так что он даже поинтересовался, принимает ли тот меры по обеспечению своей безопасности. Кеннеди ответил, что надежного способа защиты во время предвыборной кампании не существует, а потому он больше полагается на удачу, хотя и не сомневается, что на него готовится покушение.
В 1968 году во Франции разразились студенческие волнения. Гари, устав от митингов и будучи не в состоянии положить конец связи Джин и Хакима Джамаля, решил на какое-то время вернуться в Париж.
Перед отъездом он провел час на псарне с Батькой, которого хотел увезти с собой во Францию, когда у Джин закончатся съемки
Лидеры «пантер» не гнушались и шантажировать свою благодетельницу. Гари был прав, полагая, что за этим движением стоит ФБР. У него сердце разрывалось при виде того, как они используют Джин{599}.
Со своей стороны, Джин, хотя и была увлечена Джамалем, не теряла способности здраво воспринимать сложившуюся ситуацию. Она с уважением относилась к Хьюи Ньютону и говорила, что «блэк маслим» Хаким — романтик, слабо разбирается в политике и верит в миф сторонников грубой силы, будто бы оружие решает всё.
Ромен расстался с Джин:
Я чувствую себя заплаканной женой рыцаря, собравшегося в крестовый поход. Но для Джин лучше, чтобы меня здесь не было. Когда вы женаты на женщине, которая моложе вас на несколько веков, разница в возрасте воспринимается ужасно. Не считая, что в багаже у меня Вольтер и Ларошфуко.
С грехам пополам мне удается дотащить свою печаль до аэропорта и погрузить ее в самолет.
В нью-йоркском аэропорту Кеннеди Гари встретил агент ФБР и любезно с ним побеседовал, а потом его на машине подвезли к трапу самолета.
Гари прибыл в Париж как раз тогда, когда студенты возводили баррикады в Латинском квартале. Он посвятил вторую часть «Белой собаки» событиям мая 1968 года. Он пишет, что если бы в то же самое время не было войны во Вьетнаме, ввода в Чехословакию советских войск[87], беспорядков в США, голода и войны в Биафре, то
Бывшему участнику французского Сопротивления, чудом выжившему на войне, майские события шестьдесят восьмого казались баловством. В Уотсе супермаркеты грабили негры, а в Париже их жгли студенты.
Тридцатого мая ему позвонил друг и сказал, что «по Елисейским Полям пройдет последнее каре „Свободной Франции“». Гари относился к Шарлю де Голлю с прежним почтением и остался безраздельно ему верен.
Год спустя, в мае 1969-го, «правоверный голлист» Гари опубликует в американском иллюстрированном журнале «Лайф» прекрасную статью под названием «Моему генералу: прощайте, я Вас люблю и ненавижу»{602}, написанную по случаю отставки де Голля после того, как на референдуме 52,5 процента французов сказали «нет» предложенному им проекту «регионализации» и реформированию Сената.
Шестого июня 1968 года Джин позвонила Ромену и сказала, что боится ночевать у себя дома — ей угрожают по телефону: «В следующий раз, шлюха, наступит твоя очередь. Будешь знать, как соваться не в свое дело, you white bitch[88]{603}». У нее сняли колесо с машины, отравили двух кошек. Джин попросилась пожить у своего приятеля Пэтона Прайса в Студио Сити. К Прайсу она приехала совершенно напуганная: «Они в меня стреляли!» Она умоляла его спрятать ее машину в своем саду. Кроме того, Джин отдала Прайсу на сохранение загадочный пакет, который, уезжая утром, забыла взять обратно. Прайс с женой решили посмотреть, что там, и обнаружили розовую мужскую рубашку, запачканную кровью.
Гари сел на первый же рейс до Лос-Анджелеса. Май, его любимая сиамская кошка, умерла 7 июня у него на глазах. Они с Джин похоронили ее под эвкалиптом на Чероки-лейн. Гари немедленно поделился горькой новостью с Мальро, который тоже обожал кошек Вскоре за Май последовал Батька, «белая» собака, ставшая «черной», потому что чернокожий парень, который должен был его лечить, вместо этого научил бросаться на белых. Когда Гари привел Батьку домой, тот кинулся на него и сильно укусил. Новоявленный хозяин торжествовал. Батька, узнав в человеке, которого только что укусил, Гари, убежал в город, а полицейским показалось, что собака бешеная, и они пытались задавить ее машиной. Пес умер от истощения у двери виллы в Колдуотер Кэнион. Джин долго держала на руках его труп.
Ромен вернулся во Францию один и две недели лежал в клинике, пройдя в том числе курс лечения сном.
В июне 1968 года Джин Сиберг вместе со своей секретаршей Сесилией Альварес вылетели в Бейкер, провинциальный городок в штате Орегон, где должны были проходить съемки фильма
Декорации к фильму выполнял Джон Траскотт. В состав съемочной группы входили двести пятьдесят человек, не считая множества статистов, почти все из которых были хиппи, а некоторые — наркоманами. Поскольку Бейкер — город уединенный, актеров каждое утро доставляли на съемочную площадку вертолетом.
Фильм был музыкальный, и Джин пришлось разучивать под руководством Элиота Дениэла специально написанные для нее песни. Но когда началась запись, оказалось, что Джин не умеет петь — ее было решено продублировать. В бесконечно тянувшихся перерывах между съемками отдельных сцен Ли Марвин вливал в себя стакан за стаканом, а Джин играла в карты или болтала со статистами. Некоторые из них даже потом заявлялись к ней на виллу, а она их кормила, разрешала воспользоваться ванной и постирать белье, и за это получила прозвище Мать-настоятельница.
Романтическая натура Джин Сиберг требовала любви, и она увлеклась Клинтом Иствудом, решив, что это взаимно. Однако Иствуд совсем не собирался разводиться с женой, которая, кстати, была его импресарио. Скоро об их романе узнали все. Джин была убеждена, что такой мужчина, как Иствуд, понравится ее родителям. Она публично дала понять, что намерена оставить Ромена Гари, которому исполнилось уже пятьдесят пять. Более того, она прямо призналась в одном из интервью, что любит Клинта Иствуда и уверена, что ради нее он разведется.
Гари был в США в августе по поводу выхода в издательстве
Узнав, что Джин на глазах у всех изменяет ему с Клинтом Иствудом, Гари, следуя примеру почитаемого им Пушкина, рано утром на кухне у Джошуа Лернера вызвал своего соперника на дуэль. Ромен был крепкого сложения и был не против подраться. Но Иствуд не желал умирать или получить под глаз синяк из-за какой-то интрижки. Он просто ушел, и Гари вернулся домой. 17 сентября новость подхватили газеты. Когда у Гари попросили прокомментировать эту ситуацию, он подтвердил, что намерен разорвать отношения с Джин, а затем и развестись с ней.
Клинт Иствуд оставил Джин: их роман продлился всего лишь месяц. Съемки пришлось срочно переносить в студию, потому что в Орегоне пошел снег. Сталкиваясь с Джин в коридоре, Иствуд делал вид, что не знает ее. Это было страшным унижением. Вместе с Евгенией и Диего она вернулась в Колдуотер Кэнион, свой шикарный особняк с бассейном и парком. Уезжая, Джин оставила в нем ужасный беспорядок и грязь.
Во время своего недолгого пребывания в Париже Джин отправила Ромену письмо — он отправился работать в Пуэрто-Андре, забрав с собой кошек Биппо и Брюно. Она писала, что материал, отснятый для фильма, хорош, но вставать каждое утро и идти на студию для нее
На новогодние праздники Ромен вернулся в Париж вместе с Диего и Джин. Теперь он обращался с ней не как с женой, а как с приемной дочерью.
Проконсультировавшись у адвокатов, Джин и Ромен урегулировали некоторые практические стороны развода. Большая квартира на рю дю Бак была поделена на две изолированные части, между которыми проходил длинный коридор. Диего остался жить с Евгенией на антресолях.
24 января 1969 года, к большому возмущению Гари, в квартире появился Хаким Джамаль. Стоило ему открыть рот, и Джин не могла оторвать от него завороженного взгляда. Джамаль заявлял, что необходимо уничтожить всех белых. Джин дала ему еще денег и представила друзьям. Он уехал обратно в Детройт, где во время митинга убил полицейского. Адвокату удалось добиться освобождения подозреваемого под предлогом процессуальных нарушений. Джин помогла Джамалю тайно бежать во Францию, а потом пригласила его жить в Симаррон, принадлежавший Гари. Наконец они вместе на несколько дней уехали в Марокко. Гари был в отчаянии и злился, что не в силах что-либо изменить. Напрасно он предупреждал Джин, чтобы она была осторожнее. Вернувшись в Париж, она вновь впала в депрессию, и Гари пришлось показать ее врачу.
Джин утверждала, что ее преследуют, и не ошибалась. За нее следили из ФБР: проверяли состояние ее банковских счетов, прослушивали телефонные разговоры и терпеливо ждали, когда можно будет переходить к действию. Пройдя курс лечения в больнице, Джин выглядела вполне здоровой и отправилась в Лос-Анджелес на съемки высокобюджетного голливудского фильма «Аэропорт», который снимал Джордж Ситон. Кроме Джин, в нем были заняты Дин Мартин, Джордж Кеннеди, Хелен Хейс, Морин Стэплтон, Жаклин Биссет, Ван Хефлин, Берт Ланкастер и Дэна Уинтер. Этот фильм стал вершиной актерской карьеры Джин Сиберг и одновременно последним американским фильмом, в котором она снялась. Ей причиталось 150 тысяч долларов плюс по тысяче долларов в неделю на покрытие расходов на протяжении четырех месяцев. В ее распоряжении был лимузин. Но, несмотря на всё это, Джин чувствовала себя не на месте. По сравнению с приключениями, в которые ее втянули Хаким Джамаль и Масай Хьюитт (она опять начала с ними встречаться после съемок), актерская жизнь казалась ей абсолютно пресной. Она ненавидела свою героиню, скучала на съемочной площадке и даже не пыталась это скрывать, а в перерывах между съемками большую часть времени проводила у себя в уборной в обществе парикмахера и визажиста.
Джин целиком охватил революционный жар. В глазах «пантер» она стала персоной нон грата, но по-прежнему позволяла Джамалю себя использовать. Он же думал, как от нее избавиться, не потеряв при этом ее щедрых даров. Джин продолжала переводить деньги на счет «черных пантер». Средства шли на автомобили и оружие. Тогда сотрудник ФБР Дж. К. Мур, ответственный за расследование деятельности экстремистских группировок, решил обратить на нее более пристальное внимание. Таможенные службы аэропортов получили указание проверять багаж Джин Сиберг. Ее фотография и личные данные были предоставлены всем европейским организациям, сотрудничающим с ФБР.
В 1969 году Хаким Джамаль получил приглашение от некой лондонской организации, потому что ее руководители думали, что он занимался финансированием строительства школ для бостонских чернокожих детей. В Лондоне ему предложили написать книгу воспоминаний и представили издателю Андре Дойчу. Джамаль познакомился с дочерью депутата британского парламента Гейл Энн Бенсон и стал ее любовником. Ей было двадцать пять лет, она недавно развелась с мужем и страдала от депрессии. Она влюбилась в Джамаля и по его просьбе стала называть себя Хейл Кимга — это имя составлено из букв имен «Гейл» и «Хаким».
Джамаль в свою очередь взбунтовался против «благодетельницы» Джин Сиберг, обвинив ее в том, что она за ним шпионит, эксплуатирует и готова предать в любой момент. Какое-то время он провел с Гейл в Марокко, потом жил в Лондоне у Ванессы Редгрейв и наконец вернулся в Штаты. Хаким Джамаль, когда-то бывший просто Аланом Доналдсоном, а теперь возомнивший себя богом, убедил Гейл, что все белые люди — исчадие ада. Она возненавидела свой цвет кожи и постриглась под мальчика. За этим последовали уроки арабского языка и чтение Корана.
Девятого июня 1969 года Джин вылетела в Рим, где должна была сниматься во франко-итальянском фильме
ФБР сообщило своим агентам в Европе о ее отъезде. Она летела парижским рейсом TWA № 840, под именем Джин Гари; в Риме для нее был забронирован номер в гостинице «Эксельсиор».
Часть съемок прошла в Марокко, в Агадире. Условия были ужасные. На некоторое время Джин пришлось вернуться в Париж; ей была сделана операция. Съемочная группа ждала ее в Риме, где в конце лета фильм был закончен. В Париже она познакомилась с чернокожим писателем Джеймсом Болдуином{604}, противником взглядов «черных пантер». По его мнению, и белые, и черные — просто люди люди, и точка.
В Риме Джин поселилась на вилле с удивительной историей: по легенде, именно здесь Ричард Бартон поддался чарам Элизабет Тейлор. Но без Ромена, который окружал ее отеческой заботой, Джин чувствовала себя потерянной. Она влюбилась в чернокожего танцора Кабу, весьма неглупого юношу, с которым Гари познакомился в Париже и которого очень любил. Историю Кабы он опишет в «Белой собаке». На несколько дней к Джин приезжали родители и Диего с Евгенией. Эдварда и Дороти Сиберг ничуть не впечатляли красоты Вечного города, и они целыми днями играли в домино, сожалея, что не могут поговорить с внуком, который не знает английского. Фильм «Убитый летом» был назван лучшим на международном кинофестивале в Сан-Себастьяне.
Из Рима Джин вместе с Роменом, Диего и Евгенией отправилась на Майорку. Покой Симаррона и душевная теплота Гари заставили ее пожалеть о намерении развестись.
Дороти Джамаль преследовала Джин угрозами, переполненными ненавистью. Ромен Гари отправил ей телеграмму, в которой просил немедленно прекратить травлю жены, Джамаль же, оставшись без гроша, предлагал Джин пожениться. Та категорически отказалась, но была убеждена, что является официальным представителем «черных пантер» в Европе{605}.
В июле 1969 года Джин вернулась в Париж, где ей сделали еще одну операцию на груди. Гари в это время оставался на Майорке, но отправил телеграмму в издательство «Галлимар», в которой просил послать в клинику «Артманн» в Нейи, где лежала Джин, две дюжины роз. Оставшись после выписки одна в квартире на рю дю Бак, она начала пить и злоупотреблять успокоительными средствами.
В кинотеатрах США фильм
В Мексике ей еще предстояло сняться в посредственном вестерне
Джин приехала в Мексику 2 декабря 1969 года вместе с Сесилией Альварес. Вскоре съемки прервали на новогодние каникулы, и Джин на два дня уехала в Маршаллтаун встретить Рождество с родными. Агенты ФБР из бюро в Омахе следили за ней даже там и выяснили, что она звонила в главный штаб «черных пантер» и в очередной раз обещала послать им денег.
На новогодней вечеринке Джин познакомилась с писателем Карлосом Фуэнтесом. Он сопроводил ее в Дуранго, городок в центре Мексики, где планировалось снимать вторую часть фильма. Их роман продолжался два месяца в лишенном всяческих удобств доме, на глазах у молчаливой Сесилии Альварес, настоящего профессионала, а по совместительству массажистки и компаньонки Джин. Фуэнтес заметил, что Джин по ночам встает с постели и долго сидит у окна, глядя на луну, словно молится ей, как язычница. Кроме того, она страдала фобиями: например, требовала, чтобы дверь из спальни в ванную всегда была закрыта, иначе ее начинал мучить страх. Каждую ночь Фуэнтес слышал, как она идет в гостиную и говорит сама с собой совершенно неузнаваемым голосом. Однажды, когда Джин встала ночью, Карлос решил последовать за ней и услышал, что она ведет странную беседу с неизвестным, как он понял из разговора — чернокожим, который плохо с ней обращается, потому что она белая. В ответ Хаким Джамаль — Джин имела в виду именно его — осыпал ее оскорблениями. Похоже, ей это нравится.
На официальном ужине, организованном властями Дуранго, губернатор городка посоветовал Фуэнтесу предупредить Джин, чтобы та вела себя осторожнее. Теперь она не только поддерживала движение за права чернокожих, но и встречалась с молодым мексиканским революционером Карлосом Наваррой, который участвовал в студенческих беспорядках. Джин укрывала у себя мятежников, которым грозил арест — специально пришлось выслать отряд военных парашютистов. Она дала отставку Фуэнтесу и бросилась в объятия Карлоса Наварры, планировавшего между тем убить кого-нибудь из властей. Своего нового любовника Джин представляла знакомым под прозвищем el Gato — Кот. Вернувшись в Париж, она узнала, что беременна, и, не зная, как поступить, решила довериться Гари, хотя и боялась его реакции. Он сидел дома: Евгении пришлось поехать в Барселону, а у Диего была ангина. Джин нашла его у постели сына в крайне тревожном состоянии: он молча смотрел на Диего со слезами на глазах. Против ее ожидания, он всячески советовал Джин сохранить ребенка. По документам они всё еще муж и жена, на этот раз ей не придется скрывать беременность.
Одиннадцатого марта 1969 года Гари должен был провести семинар в Иерусалиме по приглашению отделения французского языка и литературы местного университета. Тема была та же, что и в Варшаве: «Положение романа в мировой литературе». Во время своего пребывания в Иерусалиме его пригласили на обед с послом Франции в Израиле Франсисом Юре, на котором присутствовали также супруги Опно. В дневнике Элен Опно есть забавный эпизод, случившийся на этом обеде и связанный с женой посла Жаклин Юре:
Когда Гари спросили о его бывшей жене, он ответил, что пошел на развод только потому, что та стала активно поддерживать секту «черных пантер». Их сын Александр был оставлен на его попечение, Жаклин, женщина необразованная, ляпнула: «Наверное, вы не могли больше исполнять супружеские обязанности?», и Гари, к величайшему смущению гостей, запротестовал!
В действительности брак был расторгнут лишь 1 июля 1970 года по вине обоих супругов. 17 февраля было вынесено постановление о непримирении сторон, а в марте принято заявление на развод. Таким образом, супруги по законам жанра были вынуждены обвинить друг друга во всех грехах. Гари заявил, что его жена покинула место их совместного проживания и, хотя он пытался примириться, отказалась возобновить супружеские отношения. Джин предъявила мужу претензии в деспотизме, в том, что он публично ее унижал, в оскорблениях и побоях, засвидетельствованных третьими лицами.
Обязанности по содержанию и воспитанию Диего были возложены судом на мать при условии, что ребенок останется в том же учебном заведении, в котором находился на момент развода. Иными словами, он продолжал жить у отца и находился на его попечении в отсутствие матери и во время каникул. Джин могла свободно навещать ребенка и обязывалась предоставлять Гари такую же возможность.
В Иерусалиме Ромен Гари встретился с писателем Клодом Виже, с ним он познакомился в США на семинаре в престижном университете Брэндиса{606}, где тот возглавлял отделение французской литературы{607}. Виже записал свою беседу с Гари и опубликовал ее основные моменты.
По мнению дипломата и писателя Ромена Гари, израильтяне не знают, как создать о себе благоприятное впечатление в сфере политики и рекламы, как войти в магический круг средств массовой информации, позиция которых в современном мире определяет всё. Я предложил ему одну из причин: израильтяне остаются евреями. Они не в состоянии себе представить, что смогут убедить других в том, во что не верят или не хотят верить сами (например, в насущную необходимость создания независимого, вооруженного и неизбежно враждебного палестинского государства на левом берегу реки Иордан). Почему же это так? Прежде всего потому, что они, как ни странно, видят евреев во всех окружающих. В в то же время эти окружающие для них как бы не существуют. Для евреев из восточноевропейских гетто, как и для евреев, живущих в мусульманской среде, характерен этот парадокс восприятия: внешний мир для них — это загадка, абстрактная сущность, опасный Голем, от которого можно ждать всего чего угодно. Они живут на другой планете, вдали от этого мира, который на протяжении веков одновременно отталкивал их и держал прикованными к себе{608}.
Гари познакомился также с Давидом Катаривасом и Иегошуа Альмогом, который тогда был первым советником посольства Израиля. Они вместе поужинали в знаменитом иерусалимском ресторане «Коэн», особенно популярном среди дипломатов. Иегошуа Альмог увидел в Гари «еврея из французского министерства» — не вполне уверенного в себе, но старающегося, как всякий француз, произвести приятное впечатление.
А у Давида Катариваса сложилось впечатление, что Гари тяготится своим еврейством. В книге «Ночь будет спокойной» Гарт напишет, что было бы низко отрекаться от своих корней, когда их и так уже втоптали в грязь фашисты. Ниже он уточняет, что сам он еврей только наполовину, и тут же отказывается от своих слов:
За ужином Гари долго рассказывал Давиду Катаривасу и Иегошуа Альмогу о том, как его отстранили от работы в Министерстве иностранных дел, но на тему Израиля никак не высказался. А если и высказался, то не произнес ничего определенного, не выразил прямо, что относится к этому отрицательно. Такую оценку мы находим только в его рукописях. Например, в «Псевдо»:
Евреи веками делали всё для того, чтобы антисемиты объявляли и считали их нелюдями, но у них ничего не вышло: всё, чего они добились, — это создание Израиля, а что может быть человечнее и реальнее, старик, чем Израиль, чем нация, достойная называться таковой, и нет более весомого доказательства, что ты человек, чем существование твоей нации.
В Израиле Гари не ощущал никакой исключительности, поскольку вокруг были одни евреи и почти все — иммигранты. К какому же меньшинству причислял себя Гари, когда определял себя как
17 ноября 1967 года, на следующий день по окончании Шестидневной войны — Гари всё еще был, хотя и формально, в штате Министерства информации, — де Голль произнес печально знаменитую фразу о еврейском народе, которая до глубины души возмутила французских евреев, а популярный карикатурист Тим{609} даже обыграл ее в своем рисунке, который отказался поместить у себя «Экспресс», но напечатал «Монд». На этом рисунке еврейский народ предстает в образе узника концлагеря с гордо вскинутой головой: желтая звезда, полосатая роба, рука на груди, босая нога в башмаке попирает колючую проволоку, через которую пропущен ток.
Вот в каком контексте прозвучала эта фраза:
Некоторые даже опасались, что евреи, которых до сих пор жили в рассеянии, но остались такими, какими были всегда, избранным народом, знающим себе цену и властным, не воплотят <…>, воссоединившись на землях своего былого величия, в жизнь те пылкие захватнические мечты, которые они лелеяли на протяжении девятнадцати веков.
В книге «Ночь будет спокойной» Гари так комментирует слова де Голля, по своему обыкновению, иронично и провокационно:
Это очень лестно, ведь на протяжении своей тысячелетней истории избранным, знающим себе цену и властным народом был французский — я и сам так назвал его по радио, и это не вызвало ни малейшего возмущения.
Прощальное письмо к де Голлю{610} он завершает в тех же выражениях:
Некоторые упрекали французских евреев в том, что они помогают Израилю, а значит, «защищают интересы иностранного государства», тогда как страна требует от них верности. Гари отмел все эти обвинения в «Письме французским евреям», опубликованном в «Фигаро литерер»{611}.
Сородичи-евреи, я на самом деле не вправе давать вам гарантии. Но у главного раввина Каплана — что вызвало возмущение — столько же прав вмешиваться в дела Израиля, дабы защитить своих единоверцев, чем у папы Павла VI — что не вызвало шока — вмешиваться в дела мусульманской Нигерии, дабы защитить местных католиков из Биафры.
Гари, возмущенный заявлением, что французские евреи не являются частью французского народа, и выражением «разнородные элементы», прямо сказал, что они не обязаны выбирать между Францией и Израилем. И ни в коем случае они не должны реагировать на предупреждения типа «Берегитесь антисемитизма!» Как пишет по этому поводу Гари
Фраза де Голля вдохновила Раймона Арона на целую главу в мемуарах и на цикл статей под общим названием «Де Голль, Израиль и евреи». Арон, хотя и считал себя одновременно «французским писателем» и «евреем-выкрестом»{613}, был шокирован не меньше, чем Ромен Гари, и полагал, что обязан «вмешаться в эту полемику»{614}. В предисловии к упомянутому сборнику статей он резко критиковал слова Шарля де Голля:
А называть обитателей гетто «знающим себе цену и властным народом» мне до сих пор кажется не только и не столько гнусным, сколько смешным{615}.
<…> Находясь в свободной стране, где я могу свободно излагать свои мысли, скажу, что генерал де Голль совершенно сознательно открыл новую страницу в истории еврейского народа и, возможно, в истории антисемитизма. Всё опять можно. Всё начинается заново. Конечно, речь не идет о преследовании, а лишь о неприязни. Наступают времена не презрения, но подозрения{616}.
Де Голль, со своей стороны, заявил, что его неправильно поняли:
<…> нет ничего оскорбительного в том, что я отметил черты, позволившие этому сильному народу выжить и сохранить свою самобытность после девятнадцати веков притеснения{617}.
Раймон Арон возвращается к «намеренно агрессивному» поведению де Голля и в тексте своих воспоминаний:
Зачем де Голль так поступил? Чтобы потешиться? Чтобы наказать израильтян за непослушание, а французских евреев — за то, что они временами выступали против него? Чтобы официально пресечь их робкие попытки получить двойное гражданство? Чтобы арабские страны купились на реальность еще парочки миражей? Может быть, он хочет дать еще несколько призрачных надежд арабским странам? Может, истинная мишень его нападок на евреев — США? Может, он хотел лишний раз испытать на верность тех, кто его поддерживал? Уж не возомнил ли он себя продолжателем дела Людовика XIV, который ненавидел протестантов, или якобинцев, которые так любили свободу, что запретили своим согражданам все прочие чувства? Понятия не имею. Но знаю, что всякий национализм, доведенный до определенной степени, в конце концов вынуждает иудеев (к которым я не отношусь, но которых не могу оставить в беде) к обособлению и самоизоляции{618}.
<…> Утверждение, что евреи и в рассеянии остались «знающим себе цену и властным народом», прозвучало настолько нелепо и немыслимо, что я отказывался верить своим ушам. Это евреи-то «знают себе цену» — они, кого веками держали в гетто, для кого был закрыт путь к большинству профессий, кто в любой момент мог стать жертвой преследований — которым, впрочем, если верить словам генерала, они сами же и «способствовали» или, еще лучше, «содействовали»?! Я не обвиняю генерала де Голля в антисемитизме — я обвиняю его в том, что он если и не споспешествует распространению антисемитизма, то по крайней мере потворствует ему{619}.
В книге «Ночь будет спокойной» Гари так говорит об отношении «большого белого вождя, доброго, справедливого и великодушного», к проблеме Израиля, обвиняя его в том, что тот не желает следовать его советам:
Мне кажется, что когда де Голль впадал в гнев, в его поведении возникала некая bitchery — какая-то почти женская злость, подлая, злопамятная и желчная, а когда он вновь обретал способность рассуждать логически, все его действия основывались на обиде. У этого человека помимо других талантов был талант хранить обиду. Я и на секунду не могу представить себе, что де Голль бросил Израиль на произвол судьбы из-за нефти или ради торговли вооружениями с арабами.
В этой же книге Гари пишет, что лично беседовал с Шарлем де Голлем об этом деле. В его бумагах нет следов этой встречи, но если верить его словам, всё происходило так:
В интересах своего «темного происхождения» я решил встретиться с де Голлем. Я сказал ему: «Генерал, я расскажу вам одну историю: жил-был хамелеон, его посадили на что-то зеленое — и он позеленел, посадили на синее — и он посинел, посадили на коричневое — и он стал коричневого цвета, а когда его посадили на шотландский плед, он лопнул. Так не могу ли я узнать, что конкретно вы понимаете под „еврейским народам“ и означает ли это, что французские евреи — это какой-то другой народ?» Он воздел руки к небу и ответил: «Ромен Гари, когда мы говорим о „еврейском народе“, мы всегда имеем в виду библейский народ». Он умел слукавить.
После того как роман
Первый вариант перевода книги на французский язык должен был выполнить Мишель Мор, а затем автор, как обычно, его переработает. Но прошло уже два с половиной года, а результатов видно не было. Гари был вне себя и велел Робби Ланцу уведомить Мора, что считает себя свободным от обязательств по отношению к нему, так как тот не выполнил условий контракта. Он заявил, что намеревается обратиться в другое издательство, где ему якобы предлагали крупный аванс. Но Гари знал, что не сможет привести эту угрозу в исполнение, потому что тем самым нарушит условия подписанного договора.
В очередной раз всё в результате уладилось. Книгу перевел Жан Отре, согласившийся на то, чтобы его имя не стояло на обложке. Гари не стал менять издателя, но рукопись романа «Прощай, Гарри Купер», французского варианта
Этот роман, который писатель посвятил своему сыну Диего, вышел в начале лета 1969 года. Его персонажи, группа юных хиппи и битников, разочаровавшихся в жизни и стоящих «на грани жестокости», бегут от американского общества потребления и войны во Вьетнаме в Швейцарские Альпы. Взгляды главного героя Ленни предвосхищали широкое протестное движение молодежи, возникновение которого сопровождалось обезличиванием как самого этого движения, так и общества в целом{620}.
Другой персонаж — дочь дипломата Джесс — снабжает деньгами революционное студенческое движение.
Начиная с 1965 года Гари много писал: по книге в год. Он требовал от издателя всё большего, но далеко не всем в «Галлимаре» нравилась его проза: некоторые замечали, что со времен «Леди Л.» (вышедшей в 1963 году) ни один его роман не имел настоящего успеха. Что же касается критиков, которые в 1965 году враждебно встретили книгу «За Сганареля», теперь они перешли на снисходительно-вежливый тон. В самом Гари видели какого-то хиппи, вопреки моде до сих пор поддерживавшего Шарля де Голля.
В 1969 году Жюль Дассен снял красивую экранизацию «Обещания на рассвете» с Мелиной Меркури и Фернаном Граве в главных ролях. В 1962 году был задуман первый проект экранизации этого романа с Ингрид Бергман в роли Мины Касев, но он не был доведен до конца. Дассен издали следил за тем, как прошла в бродвейском театре «Мороско» постановка
Гари предоставил Дассену полную свободу. Режиссер обратился к услугам великолепного оператора Жана Бадаля и художника-декоратора Александра Тронера. Костюмы разрабатывали и шили в Риме, визажисты также были приглашены из Италии. Гари горячо одобрил выбор Мелины Меркури на роль его матери. Но после предварительной премьеры картины он вышел из зрительного зала, беззвучно рыдая от ярости. Дассен вложил в уста маленького Ромена Касева фразу: «Мама, я не хочу быть евреем!» Гари так и не простил Дассену этого оскорбления, несмотря на успех фильма. В письме Клоду Галлимару от 24 октября 1969 года он признается:
В октябре 1969 года Морису Патюро, председателю Торгово-промышленной палаты острова Маврикий, пришло письмо на английском языке от Ромена Гари. Оба они в 1941 году входили в летный состав первого авиационного полка, базировавшегося в Рейяке, под Баальбеком.
Гари писал, что при посредничестве Робби Ланца заключил контракт с журналом «Лайф» на подготовку серии репортажей, для чего отправляется в долгое путешествие и намерен этой зимой провести по крайней мере полтора месяца в Порт-Луи. Кроме того, он планировал побывать на Реюньоне, на Мадагаскаре, в Эфиопии и Сомали. Гари просил Патюро подыскать ему переводчика, владеющего французским и английским языками, который мог бы печатать под диктовку на машинке и стенографировать.
Патюро выполнил эту просьбу, обратившись с помощью в посольство Франции. В ответном письме он рекомендовал Ромену Гари остановиться в гостинице «Морн», расположенной на юго-западной оконечности острова, и напомнил ему, что в южном полушарии сейчас лето, стоит сильная жара и вероятен приход циклонов. Гари отложил посещение Маврикия на конец марта, а в итоге приехал только в июне, потому что до того долго бороздил Красное море.
По примеру Жозефа Кесселя, Анри де Монфреда или Жозефа Пере Гари привез из этого путешествия серию красочных и поэтичных коротких очерков, связанных общей темой в отдаленное подобие приключенческого романа. Сначала эти рассказы печатались частями в газете «Франс-Суар», а в 1971 году вышли отдельной книгой в издательстве «Галлимар» под названием «Сокровища Красного моря». Но это были вовсе не сказки о пиратах и контрабандистах. Гари встречался с людьми, о существовании которых забыли: его собеседниками стали бывший член «Свободной Франции», участвовавший в подготовке путча в Алжире и высланный в Джибути; Доминик Поншардье был автором целого ряда детективов, герой которого является тайным агентом по прозвищу «горилла», а также верховным комиссаром Франции, который тоже когда-то работал в команде де Голля, а теперь все выходные сидел на берегу моря в компании мириадов крабов; женщина-врач, которая лечит прокаженных; бывший капитан, который остался в живых после поражения Франции в Индокитае, но сошел с ума или притворяется сумасшедшим, утверждая, что Алжир и Индокитай до сих пор французские колонии; умирающий воздушный пират, бывший на войне инструктором Гари. Сомнительно, что все этапы этого путешествия — Джибути, Аден, Ходейда, Аравийская пустыня — описаны достоверно, потому что Гари многое черпал из истории кинематографа. Он упоминает три фильма, действие которых разворачивается далеко от Красного моря, Марокко и Алжира: во-первых, это «Знамя», снятый в 1935 году Жюльеном Дювивье, герой которого (Жан Габен) — убийца, скрывающийся в Испании и решивший вступить в ряды Иностранного легиона. Во-вторых, французский фильм 1931 года «Сержант X», в котором Иван Мозжухин играет роль русского эмигранта, тоже ушедшего в Иностранный легион, потому что его жена, полагая, что он погиб в годы революции и Гражданской войны, вышла замуж за француза, согласившегося усыновить ее сына. Третья картина — «Красавчик Жест» У. Уэлмана, снятый в 1939 году по мотивам романа Персиваля Кристофера Рена. По сюжету три брата покидают Англию, становятся солдатами Иностранного легиона и в конце концов погибают в Алжире. Одного из братьев играл Гарри Купер. В путевых заметках Гари находим такую злорадную фразу, адресованную Питеру Устинову — в некотором смысле его сопернику, потому что тот-то был действительно русским:
В «Монд» от 15 октября по заказу «Галлимар» была размещена реклама романа. А 16 октября Гари в бешенстве писал Роберу Галлимару:
Да-да! Мне названивают всякие доброхоты, чтобы сообщить, что «Галлимар» напечатал во вчерашнем номере «Монд» рекламу моей несчастной книжки — я имею в виду «Сокровища Красного моря» — с подзаголовком: «Статьи». Ну что же это такое?! Напишите повесть, репортаж, путевой дневник — как хотите, но чтобы назвать это «статьями»?! Только потому, что книжка по частям печаталась в «Франс-Суар»? Откуда они взяли такой литературный жанр? Кто, скажите на милость, будет покупать «статьи»? С таким подзаголовком кажется, что это сборище неизвестно чего{623}.
После развода Джин осталась жить в той части квартиры, которую занимала раньше. Гари принялся лихорадочно писать, словно хотел наверстать упущенное и его дни были сочтены.
Он жил то в Пуэрто-Андре в Симарроне, уединяясь там на несколько месяцев, чтобы плодотворно работать, то в Женеве, где был обязан проводить хотя бы несколько недель в году, чтобы сохранить временный вид на жительство. Хотя в Женеве на улице Муайбо у Ромена была квартира, обставленная Элизабет де Фарси, он предпочитал работать в Версуа, на берегу Женевского озера, где у его подруги Сюзанны Салмановиц был дом. Каждый раз он робко просил ее об этом, как об одолжении, будто были какие-то сомнения в том, что она откажется его принять, Гари проводил время, читая в парке на скамейке или сочиняя у себя в комнате, а к ужину выходил в столовую весь в белом. Он часто не произносил за весь вечер ни слова, а Сюзанна не донимала его вопросами. Вместе с ним она ходила по адвокатам, в том числе к господину Жюно, которому Гари приносил очередной вариант своего завещания. Иногда Ромен брал с собой Диего, о котором заботился больше матери:
Все эти годы, начиная с 1970-го, когда Ромен Гари жил в Париже, он производил впечатление одинокого человека. Его можно было увидеть сидящим у кафе «Руке» с хмурым видом и сигарой в зубах. Обедал он в ресторане «Липп», где у него был свой столик — второй справа от входа. Когда Гари опаздывал и столик был уже занят, он встречал метрдотеля бранью:
Однажды Гари получил письмо от молодой поклонницы по имени Катрин Аксаков. Пятого февраля 1970 года он отправил ей недвусмысленный ответ.
Катрин продолжала ему писать. Гари опасался еще раз вступать в серьезные отношения со столь юной девушкой и 4 апреля письмом-отповедью попытался отогнать от себя соблазн узнать ее поближе.
Катрин же была не согласна на исключительно платонические отношения и отправляла ему письмо за письмом. Тогда Гари пришлось порвать с ней раз и навсегда, хотя это и было очень тяжело.
За категоричностью такого отказа скрывалась тревога. Гари не умел обходиться без женщины рядом с собой. После развода с Джин Сиберг он жил уединенно, страдал от этого и пытался обмануть себя, ежедневно прогуливаясь по рю дю Бак и мысленно отмечая каждую, с которой он мог бы стать близок, — нередко в этот список попадали и мать, и дочь. Гари не приходилось делать больших усилий, чтобы завоевать внимание женщин. Чаще всего они сами подходили к нему: на улице, в кафе, когда он был погружен в чтение газеты, в магазинчиках на рю дю Бак, в книжном «Ла Юн» или музыкальном у Рауля Видаля, где покупал пластинки Боба Дилана и Астора Пьяццолы. Его издатель получал горы пламенных писем с фотографиями от восторженных читательниц Ромена Гари, которые жаждали с ним познакомиться.
Гари искал общества молодых девушек, но они напоминали ему о приближающейся старости. Рене Ажиду он говорил:
К некоторым он испытывал нежность, и история шла своим чередом, причем дама далеко не всегда подозревала, что у Гари одновременно пять-шесть таких, как она. Он следил за тем, чтобы его возлюбленные не пересекались: им редко случалось сталкиваться на рю дю Бак, и они мало знали о его жизни. Гари слушал их, а сам по возможности хранил молчание. Если женщина казалась ему глупой, он устраивал притворный скандал, чтобы освободиться от надоевшей обожательницы. Но если кто-то удостаивался его доверия, то оно было безграничным. Им Гари давал ключи от квартиры и особые поручения. И все-таки ни одной из своих любовниц он не позволял жить у себя дома.
Часто вечером Гари оказывался один в огромной квартире, погруженной в темноту; в такие вечера он звонил близким подругам — Сюзанне Салмановиц или Софи Лорен, женщинам, которые не принадлежали миру обольщения, которым он мог просто довериться.
Двадцатого апреля 1970 года, перехватив телефонный разговор Джин Сиберг с Масаем Хьюиттом, агенты ФБР{624} узнали, что она находится на четвертом месяце беременности и намерена сохранить ребенка. Однако они сделали слишком поспешные выводы из услышанного: Джин в шутку заметила Хьюитту, который долгое время сомневался в своей способности быть отцом, что у него репутация завзятого бабника, у которого по всему свету дети.
Шесть дней спустя Ричард Уоллис Хелд, инспектор вашингтонского отделения ФБР, начал кампанию по дискредитации Джин Сиберг. Решение предать огласке частную жизнь актрисы было одобрено на высшем уровне.
Девятнадцатого мая в колонке светской хроники Джойса Хабера в «Лос-Анджелес таймс» появился рассказ о «мисс А.», где содержались такие детали, что по ним безошибочно можно было определить героиню этого рассказа — Джин Сиберг. Основное содержание этой безобразной заметки, написанной главным редактором газеты Биллом Томасом, состояло в том, что актриса ждет ребенка от министра образования «черных пантер» Масая Хьюитта. В тот день директор ФБР Джон Эдгар Гувер передал дело о политической деятельности Джин Сиберг Джону Эрлихману, помощнику президента Никсона по внутренней безопасности, и еще двум высокопоставленным чиновникам — Джону Митчеллу и Ричарду Кляйндиенсту.
Восьмого июня инициативу «Лос-Анджелес таймс» подхватил «Репортер»: «Друзья Джин Сиберг задаются вопросом, сколько еще времени она сможет держать это в тайне…»
В журнале «Ньюсуик» от 24 августа 1970 года на 31-й странице была помещена очередная анонимная статья:
Может ли девочка из провинциального городка штата Айова найти счастье в Париже? Невзирая на все взлеты и падения этого брака, такое кажется, возможным. «Всё чудесно! — с улыбкой заверяла киноактриса Джин Сиберг (31 год) журналистов, которые пришли к ней в больницу на Майорке, где она проходила курс лечения в связи с осложнениями, возникшими во время беременности. — Мы совершенно примирились!» И это тогда, когда формальности по разводу наконец практически завершены. Французский писатель Ромен Гари (56 лет) и Джин Сиберг намерены вновь сочетаться браком; хотя отцом ребенка, который должен родиться у Джин в октябре, является другой человек — чернокожий активист, с которым она познакомилась в Калифорнии.
Что же произошло на самом деле? Джин Сиберг не раз повторяла дочерям Евгении, что до сорока лет хочет родить еще хотя бы одного ребенка и рада новой беременности, в то время как сама не принимала почти никакого участия в воспитании Диего{625}. Поскольку Ромен Гари сказал ей, что готов признать отцовство, Джин пустила слух, будто они планируют после рождения ребенка вновь пожениться, но это было неправдой. У Гари было непоколебимое понятие о чести.
В июле Джин на десять дней уехала в Маршаллтаун на день рождения матери и взяла с собой Диего. Родных она заверила, что, скорее всего, вернется к Ромену, который уже пишет сценарий второго фильма для нее.
Через четыре дня после ее возвращения в Париж в «Репортере» была напечатана еще одна краткая заметка о Джин Сиберг и ее будущем ребенке, отцом которого якобы является один из лидеров движения чернокожих.
«Черных пантер» раздирали внутренние противоречия, которые усугубляли специально внедренные в движение агенты ФБР. Несколько его членов, а именно Элридж Кливер, Масай Хьюитт и Хаким Джамаль, отправились в Париж вымогать у Джип Сиберг деньги. Гари коробило от того, что они встречались в его квартире на рю дю Бак, даже не спросив у него разрешения.
Джин требовался покой, чтобы беременность прошла благополучно. Гари предложил ей пожить до родов на Майорке. Вместе с Евгенией и Диего он поехал с ней в Пуэрто-Андре. Но в Симарроне они разместились в разных комнатах. Джин поняла, что если Ромен и готов ей помогать, то жить с ней вместе снова он не собирается.
Седьмого августа Джин сделала попытку покончить с собой, выпив целую упаковку валиума. В полночь ее секретарь Сесилия Альварес нашла ее в бессознательном состоянии на камнях со стороны моря у черного хода на виллу. На машине скорой помощи Джин была доставлена в клинику Хуанеда в Пальма-де-Майорка, где ей сделали промывание желудка. Подоспевшим репортерам Гари заявил, что Джин была госпитализирована в связи с желудочно-кишечным расстройством. Несколько дней спустя она уже выглядела вполне здоровой и принимала у себя в палате журналистов, которых заверила, что помирилась с мужем — именно тогда, когда их брак был официально расторгнут.
Хотя испанские врачи были настроены оптимистично, Джин боялась, что ребенок родится мертвым. Гари убедил ее, что лучше наблюдаться у швейцарских специалистов, и зафрахтовал самолет, на котором Джин перевезли в Ватвилль доя консультации у знаменитого акушера-гинеколога доктора Губерта. Затем некоторое время Джин отдыхала в отеле «Гарми» в Зерматте, рядом с ней был ее телохранитель Ги-Пьер Женей{626}. Там она попыталась написать книгу о своем сотрудничестве с «черными пантерами».
Тем временем слухи о примирении Джин Сиберг и Ромена Гари достигли Нью-Йорка. Главный редактор «Ньюсуик» Эдвард Бер сделал несколько телефонных звонков в Париж, и вот какую информацию, частично истинную, частично ложную, ему удалось собрать. Джин Сиберг вдет ребенка от лидера «черных пантер» и сейчас отдыхает в Швейцарии. Ромен Гари находится в Африке, где готовит серию репортажей для газеты «Франс-Суар». Кроме того, он пишет сценарий нового фильма
Девятнадцатого августа 1970 года Джин Сиберг, всё еще находясь в Зерматте, под кодовым именем Ариза{627} связалась по телефону со штабом «черных пантер». Этот разговор прослушивался ФБР. Джин позвонила под впечатлением только что прочитанной статьи в «Ньюсуик». Она была ошеломлена: впервые журналисты, рассказывая эту историю, указали имена главных участников — Джин Сиберг и Ромена Гари. Разговаривая со своей собеседницей — вероятно, это была Элейн Браун, — Джин настаивала, чтобы Масай Хьюитт немедленно увидел эту статью. Зачитав ее по телефону, она попросила свою собеседницу передать Хьюитту следующее: по сроку беременности она может доказать, что в момент зачатия была на съемках в Мексике, она уже связалась с крупной адвокатской конторой в Нью-Йорке и намерена подать против «Ньюсуик» иск за клевету. Если по решению суда Джин будет выплачена компенсация, она перечислит ее в фонд «черных пантер».
Кроме того, продолжала Джин, ей стало известно, что Хаким Джамаль намеревается опубликовать автобиографическую книгу о своих отношениях с ней, в основу которой легла их переписка. Джин уже ознакомилась с рукописью. В этой «грязной книжонке», утверждала Джин Сиберг, под названием
В конце беседы Джин еще раз попросила немедленно передать ее сообщение Масаю Хьюитту. Разговор завершился традиционным прощанием «черных пантер»:
Прочитав статью в «Ньюсуик», Гари пришел в ярость и сообщил Джин, что незамедлительно подает на журнал в суд. Джин, со своей стороны, позвонила родителям, чтобы их успокоить: написанное в «Ньюсуик» — клевета, и они с Роменом подают в суд.
Она впала в глубокую депрессию; врач пришел к заключению, что необходима госпитализация. Через несколько часов ее на вертолете доставили в клинику кантона, находившуюся в Женеве, где ей были прописаны успокоительные средства, дабы избежать преждевременных родов.
Двадцать третьего августа Джин написала несколько отчаянных писем и позвонила некоторым друзьям. Им она поведала, что вокруг больницы, где она лежит, бродят «черные пантеры», шпионят за ней, а один, вооруженный револьвером, сидит прямо в палате. Джин утверждала, что «пантеры» отобрали у нее ключи от машины, деньги, кредитные карточки, пишущую машинку. По словам медицинского персонала, Джин бредила. В палате никого не было. И в этом мог убедиться каждый, кто приходил ее навестить.
Врачам не удалось унять начавшиеся у Джин схватки: пришлось делать кесарево сечение. В 19.15 23 августа, за 63 дня до срока, она родила девочку, которая весила меньше двух килограммов. По прогнозам врача, у младенца был только один из пяти шансов выжить. Новорожденная Нина Гари была помещена в инкубатор и 25 августа в 4.40 умерла, вероятно, от отравления снотворным, принятым Джин на Майорке{628}. Безутешная мать впала не просто в отчаяние, а в безумие. Она позвонила режиссеру Жану Беккеру, умоляя его немедленно приехать и спасти от «черных пантер», которые угрожают и бьют ее. Джин была убеждена, что Хаким Джамаль хочет похитить тело Нины. Жан Беккер немедленно вылетел в Женеву.
Вечером 24 августа Джин пригласила к себе в больницу нотариуса из Женевы, чтобы сделать приписку к своему завещанию. В ней она указывала, что подала иск в суд против журнала «Ньюсуик» на том основании, что он при пособничестве ФБР опубликовал статью, содержащую клеветническую информацию о ее частной жизни, и это наносит ущерб ее репутации. Кроме того, Джин возлагала на журнал ответственность за свои преждевременные роды, а следовательно, и за смерть новорожденной дочери. Две трети компенсации, которая будет присуждена судом, за вычетом судебных издержек и расходов на услуги адвокатов, Джин распределяла поровну между следующими лицами: Хьюи Р. Ньютон, Чарльз Гарри, ее адвокат из Сан-Франциско Дэвид Хиллиард, Реймонд (Масай) Хьюитт, Ивонна Андерсон (мать ребенка Банчи Картера) и преподобный Джесси Джексон, возглавлявший операцию «Широкое обсуждение» в Чикаго. «Данные средства передаются указанным лицам в целях защиты прав угнетенных черных меньшинств США, подвергающихся дискриминации и преследованиям». Джин Сиберг добавила, что нельзя забывать и своих индейских, пуэрториканских и мексиканских братьев.
Приехав в клинику, Ромен Гари принял все меры, чтобы никто не мог воспользоваться положением Джин или вступить с ней в разговор. Он поручил Ги-Пьеру Женею неотлучно находиться при ней. Зная, что Джин может вести себя непредсказуемо и агрессивно, Женей не спускал с нее глаз. Тем временем в Женеву прибыли Евгения и Диего, а Гари, когда Джин выписали, с помощью своего адвоката Шарля-Андре Жюно устроил ее отдыхать в отеле «Бориваж Палас» в Лозанне. Она въехала туда под чужим именем, в темных очках и в парике, сидя в инвалидном кресле, которое толкал перед собой Ги-Пьер Женей. Джин занимала номер-люкс, Евгения с Диего расположились в соседней комнате. Женей спал на диване в гостиной. Администрация гостиницы, которой сообщили настоящее имя клиентки, получила указание соблюдать строжайшую конфиденциальность.
Ромен Гари получил письмо от Андре Мальро, в котором тот искренне ему сочувствовал и советовал проконсультироваться с Луи Бертанья. Но Бертанья предпочел передать лечение Джин в руки доктора Перузе, своего бывшего ученика, а теперь — врача Гари.
Вернувшись в Париж, Джин без памяти влюбилась в Андре Мальро и за обедом предложила ему жениться на ней. Не зная, как разрешить эту щекотливую ситуацию, не обидев Джин, Мальро отправил ей шесть дюжин роз. Однако на нее пышность букета произвела впечатление, обратное желаемому: в плену своих фантазий Джин решила, что ее чувство взаимно. Но единственным утешением, которого она добилась от Мальро, был набор платочков с ее монограммой… чтобы утирать слезы.
Еще в Женеве, после смерти маленькой дочки Джин, возмущенный Гари написал крайне жесткую статью, озаглавленную «Большой нож», которая была напечатана в газете «Франс-Суар»{629}; в ней он обвинял «Ньюсуик» в смерти младенца Джин Сиберг.
Защищая ее честь, Гари заявил, что в произошедшем повинно ФБР, в чем была доля правды, и подал в суд на «Ньюсуик».
Для Джин начались самые тяжелые годы. Ее преследовали галлюцинации, и, едва оправившись от родов, она уже организовывала похороны своей девочки. Чтобы доказать, что отец ребенка — не чернокожий, она отдала тело на бальзамирование в женевский морг и заказала гробик со стеклянной крышкой, в котором Нину перевозили в Маршаллтаун. На второй неделе сентября Джин в сопровождении Ги-Пьера Женея вылетела из Цюриха в США, и в самолете с ней случился приступ. Она пошла в туалет, а через несколько минут выскочила из него обнаженной, крича, что ее преследователи сидят в кабине пилота и намерены устроить авиакатастрофу. Женей и одна из стюардесс закутали Джин в одеяло, убедили ее одеться, усадили обратно в кресло (Джин летела первым классом), а потом дали снотворного{630}. В аэропорту Чикаго ее состояние ухудшилось. Джин налетела с оскорблениями на чернокожего полицейского, крича «предатель!» и требуя отдать ей оружие. Женею пришлось приложить немало усилий, чтобы без приключений довести ее до зала, где они должны были ждать пересадки на рейс до Де-Муан. В аэропорту их встречали Эд и Дороти Сиберги. Когда они были дома, в Маршаллтауне, Джин позвонила своему нью-йоркскому адвокату Чарльзу Гарри и сообщила, что прекращает сотрудничество с движением «Черные пантеры». Затем она связалась с автором статьи в «Лос-Анджелес таймс» Джойсом Хэбером. «Как себя чувствуют ваши дети? — спросила она. — Каково это — быть убийцей?»
Поскольку отец ее ребенка был индейцем, Джин поехала в резервацию Тама, чтобы пригласить на похороны членов племени и попросить о соблюдении некоторых траурных обычаев. Шестнадцатого сентября после отпевания в церкви, проведенной преподобным Марвином Джонсоном, Нина Гари была похоронена на кладбище Риверсайд в Маршаллтауне, рядом с младшим братом Джин Дэвидом Сибергом, который за два года до того погиб в автокатастрофе. На надгробии рядом с фамилией Гари (единственной, фигурирующей в свидетельстве о смерти) была указана вторая — Харт. Предок Сибергов Джон Харт был одним из тех, кто поставил свою подпись под Декларацией независимости США.
Жители Маршаллтауна не преминули внимательно рассмотреть через прозрачную крышку гроба тело младенца, дабы убедиться, что он белый. Некоторым показалось, что кожа у девочки темновата. Комментировали и отсутствие на церемонии Ромена Гари: раз он не приехал, значит, не он отец Нины Харт Гари. На первой полосе газеты «Таймс рипабликен» была напечатана фотография Джин с матерью на кладбище. Джин показала эту статью своему другу Пэтону Прайсу, заметив: «И где были репортеры из „Ньюсуик“?» С ее актерской карьерой было покончено, и в кинематографических кругах о ней ходила злая шутка: «Знаете, где похоронен ребенок Джин Сиберг? В Париже, рядом с Александром Дюма — ведь он тоже метис».
На следующий день Джин, Ги-Пьер Женей и Пэтон Прайс вернулись в резервацию Тама, чтобы поблагодарить ее жителей за участие в церемонии. Джин, потрясенная нищетой, в которой жили индейцы, купила у них крупный земельный участок пахотных земель с постройками, рассчитывая когда-нибудь там поселиться, и в качестве задатка за него выдала им 40 тысяч долларов. На обратном пути она подобрала бродячую собаку. Прежде чем вернуться в Париж, Джин приобрела еще и трехэтажное здание в центре города, в котором планировала открыть юношескую спортивную школу для чернокожих. Ее близкие и многие другие увидели в этом поступке измену. Это учреждение прозвали «домом Сиберг», и через несколько лет, так и не начав, по сути, функционировать, здание стало рушиться. Во всех этих перипетиях Джин поддерживали только индейцы и раввин Сербер — последний, впрочем, предупреждал ее, что это плохо кончится. Ей не изменить мир в одиночку, и бесполезно ждать благодарности от тех, кому она не глядя отсчитывает деньги.
В конце октября, по дороге в Париж, Джин заехала в Чикаго к преподобному Джесси Джексону в сопровождении нескольких чернокожих из Маршаллтауна. Всё прошло ужасно: на официальном приеме Джин, которая постепенно утрачивала связь с реальностью, показалось, что шпионы из «черных пантер» прикрепили к ее сумочке микрофон. Ее вежливо, но твердо выставили за дверь.
Джин остановилась в мотеле; Женей как телохранитель разместился в том же номере. Вырезая из газет фотографии своей умершей девочки, она вдруг набросилась на Женея с раздвинутыми ножницами и поцарапала ему руку. Ему удалось с ней совладать. После этого Джин проплакала всю ночь. На следующее утро Женей попытался позвонить Ромену Гари в Париж, но трубку взяла Евгения: она сказала, что Гари в Пуэрто-Андре. «Так сообщите ему, что я оставил Джин в гостинице и что она сошла с ума»{631}.
Джин навестила свою сестру Мэри-Энн, проживающую в Черри-Хилл, штат Нью-Джерси, а потом направилась в Нью-Йорк проконсультироваться со своим адвокатом. Тот не стал скрывать, что процесс обещает быть затяжным и обойдется им в миллион долларов, а их частная жизнь с Гари будет выставлена напоказ — это при том, что нельзя быть уверенным в благоприятном исходе дела.
Вернувшись в Париж, Джин продолжала жить у Гари на рю дю Бак, 108. Она проводила время, разглядывая фотографии Нины и снимки с похорон. У нее были галлюцинации, ей чудилось, что из холодильника раздаются голоса. Джин положили в клинику Пере-Воклюз, а потом она проходила курс психотерапии в медицинском центре на улице Варенн у доктора Байи-Салена. Психиатра удивило, как Ромен Гари говорит о своей бывшей жене. Он уверял в своем желании ее защитить и в то же время пытался убедить врача, что Джин «пропала» и тот только теряет время.
В этот момент в Париж вместе с Хейл Кимга-Бенсон, спасаясь от преследования и надеясь выпросить у Джин денег, приехал Хаким Джамаль. Ему удалось убедить ее, что он в состоянии избавить от галлюцинаций и мыслей о самоубийстве. Он манипулировал Джин самым грубым и беззастенчивым образом: Джамаль и Хейл Бенсон поселились в квартире Джин в комнатах на верхнем этаже, там разворачивались ужасные сцены. Хейл — ту самую Хейл, к которой она так ревновала Джамаля, — Джин назначила своим секретарем; в разговоре с Джамалем она называла ее «рабыней, которую вы держите наверху». Однажды вечером в клубе, где выступал джазмен Мемфис Слим, она ни с того ни с сего ткнула в Джамаля горящей сигаретой, а потом и себя подвергла тому же истязанию{632}.
Гари, которому это вторжение действовало на нервы, нашел способ от него избавиться. Он срочно вызвал к себе Джамаля и заявил, что обладает секретными сведениями, согласно которым полиция намерена задержать Джамаля, но ему, Гари, якобы удалось получить в высших инстанциях бумагу, с которой он сможет выехать из страны в течение сорока восьми часов. И немедленно подал ему документ со множеством штампов, который следует предъявлять, если возникнут проблемы. Как только Джамаль уехал, Гари опять повез Джин к врачу. Сначала она несколько дней лежала в больнице Святой Анны, а потом месяц лечилась в клинике Парк-Монсури. Ей назначили обычно применяемые в таких случаях медикаменты: алдол, марплан, литиум. Навещавшие Джин выходили из ее палаты в ужасе. Ее рот был совершенно черным — по-видимому, из-за микоза.
Гари, хотя и звонил Джин каждый день, вообразил, что она сидит в палате как в заточении. Он позвонил Роже Ажиду:
Выписавшись из клиники, Джин отправила 700 долларов Дороти Джамаль. Потом в Париже объявился биологический отец Нины Карлос Наварра, приехавший без гроша в кармане и тоже рассчитывавший на щедрость Джин. Она и правда дала ему немного денег и оплатила проживание в гостинице, а когда кредит кончился, тот отправился восвояси.
Одни приятели уезжали, другие приезжали. Кто-то из них посоветовал Джин спустить все лекарства в унитаз, что она тут же и сделала. Узнав об этом, Гари впал в ярость, позвонил психиатру Джин, а советчику пригрозил полицией. Состояние больной улучшилось. Она стала принимать обычную пищу, каталась на велосипеде по Булонскому лесу, бросила пить и через несколько недель выглядела так же, как раньше.
В иске против журнала «Ньюсуик», поданном в уголовный суд, Гари оценил нанесенный ему и Джин ущерб в 500 тысяч франков.
Ранним вечером 9 ноября 1970 года Шарль де Голль умер от разрыва аневризмы в библиотеке своей резиденции в Буассери. Ромен Гари словно потерял отца.
Утром в день похорон на рю дю Бак Гари встретила его приятельница Элизабет де Фарси. В знак верности генералу де Голлю Ромен надел свою старую синюю форму летчика «Свободной Франции», которую бережно хранил со дня демобилизации; грудь его была увешана орденами. Элизабет с удивлением спросила: «Ромен, что это за одежда?» Дав ей пощечину, он прошептал:
Согласно желанию де Голля, на его похоронах присутствовали лишь члены семьи и «Товарищи освобождения». Их доставил в Коломбе-ле-Дез-Эглиз специально зафрахтованный поезд. Только Андре Мальро, госпожа Бюрен-де-Розье, Мишлин Фурке, муж которой во время войны был начальником штаба, и Ромен Гари прибыли на самолете, вылетевшем с военной базы в Виллакубле. Самолет приземлился на базе в Сен-Дизье, где они пересели на вертолет, доставивший их в Коломбе-ле-Дез-Эглиз. В Буассери они приехали в тот момент, когда катафалк с телом уже тронулся.
Со времен своей молодости Гари немного пополнел, и куртка летчика на нем не сходилась; на шею он повязал платок, приколов на него крест Освобождения. Потерянный взгляд, стремление скрыться от толпы — таким увидел его Пьер Леблан, бывший при де Голле начальником канцелярии;
Авиаторская куртка Гари возмутила его однополчанина Пьера-Луи Дрейфуса; на обратном пути в поезде, на который они сели на станции Бар-сюр-Об, Дрейфус без обиняков заявил, что Гари «нацепил маскарадный костюм» — остальные «Товарищи освобождения» пришли на церемонию в темных пальто, единственным украшением которого был крест Освобождения. По традиции все «Товарищи освобождения» обращались друг к другу на «ты». Пьер-Луи Дрейфус, будучи старейшим членом Совета ордена, продолжал настаивать на своем: чего ради Ромен Гари явился на похороны генерала де Голля в таком наряде? Гари же полагал, что вправе не объяснять свое стремление выразить признательность, верность и благоговение, с которым он относился к усопшему, позволившему через шесть лет после унижения Авора некоренному французу дослужиться до звания капитана запаса французской армии. У него выступили слезы, он резко толкнул Дрейфуса и в ярости крикнул, что это не его дело и он не обязан выслушивать нотации. Их разняли.
Можно было подумать, что они поссорились на всю оставшуюся жизнь. Но вышло совсем наоборот. Несколько лет спустя, выходя из своего офиса на улице Рабле в ожидании делового обеда на Елисейских Полях, Пьер-Луи Дрейфус лицом к лицу столкнулся с Роменом Гари, который взял его под руку и предложил:
Гари искал себе новую секретаршу — он любил разнообразие. Студентка курсов машинописи Мартина Карре обратилась в агентство по трудоустройству, и ей были предложены две вакансии: в еженедельном журнале
На следующее утро в половине девятого Мартина Карре в первый раз села за длинный черный стол в кабинете писателя, а Гари, развалившись на диване и взяв в руки стопу исписанных и почерканных листов, начал диктовать ей первый вариант очередного романа. Они закончили в пять часов вечера, и он предложил ей чашечку кофе. Так будет повторяться каждый будний день на протяжении более восьми лет. В полдень Гари откладывал рукопись и обычно отправлялся в гостиную, где в одиночестве обедал тем, что приготовила кухарка.
Мартина жила на улице Морийон. Денег, которые она получала у Гари, едва хватало на оплату жилья и коммунальных услуг, однако она была влюблена, застенчива и не решалась требовать прибавки. А ведь она великолепно справлялась со своими обязанностями: печатала без ошибок и легко разбирала закорючки Гари. Он диктовал ей главы романа в произвольном порядке: так, как они приходили ему в голову. Только тогда, когда его воображение было исчерпано, возникала необходимость как-то упорядочить результаты.
Очень скоро Мартина стала любовницей Ромена Гари, но для него это мало что меняло — в пять часов вечера, когда она уходила домой, начиналась другая жизнь, в которой для нее не было места. Когда они засиживались допоздна, Мартина ночевала в комнате Джин Сиберг, которой часто не было дома. Если Гари хотелось побыть одному, а чаще всего наедине с другой женщиной, он без обиняков предлагал:
Вечером Гари часто ужинал в ресторане «Фоки Фам», принадлежавшем его приятелю Андре Сюрмену, который после закрытия знаменитой «Лютеции» в Нью-Йорке решил открыть новое шикарное заведение в Пуэрто-Андре, на полпути между городом и портом. Вернувшись в Симаррон, Гари навещал друзей: Режин Креспен, Николь и Педро Оцупов, Питера Устинова. В присутствии Режин он всегда чувствовал робость, потому что совсем не разбирался в музыке. Чтобы придать себе уверенность и поразить ее, он рассказал, как однажды, работая у себя в башне, услышал во дворе шаги. Выйдя из кабинета, он увидел двух женщин и осведомился, что они здесь делают. Дамы по-английски объяснили, что пришли посмотреть на писателя, который живет в башне. На Гари был только халат, надетый на голое тело, и он распахнул его со словами:
Рано утром Ромен Гари в полном одиночестве устраивался на террасе кафе полистать газету. Но на самом деле он никогда не оставался совершенно один. Часто к нему приезжала Элизабет Фарси. Он говорил ей:
Какое-то время с ним также жила Коринна, красивая двадцатилетняя девушка: ее родители развелись, и она пришла искать приюта в Симаррон. Выходя из кабинета, Гари видел, что она сидит во внутреннем дворике, и говорил ей:
В один прекрасный день Коринна влюбилась в молодого человека, который потом стал ее мужем, и уехала.
Мартина Карре прекрасно знала о многочисленных мимолетных связях Гари. Его поведение объяснялось не легкомыслием, а невозможностью обходиться без женского присутствия. Но он редко появлялся на публике в сопровождении своих любовниц. Однажды к нему из Парижа прилетела Линда Ноэль, а у него как раз было назначено интервью. Гари на несколько часов выставил Мартину и Линду за дверь, чтобы никто их не видел в доме и не сфотографировал. Мартина всякий раз терпеливо ждала, когда уйдут все эти, как ей казалось, непрошеные гости. Она знала, что летом в Симарроне с Гари останутся только она и Евгения. А он сообщал ей о визитах в последний момент и грубо приказывал исчезнуть.
Кроме того, Ромен Гари приглашал к себе близких друзей: Рене и Сильвию Ажидов, Поль Невеглиз с мужем. В то время Поль работала пресс-атташе в издательстве «Галлимар», в ее ведении была серия
Впрочем, однажды Ромен согласился устроить обед для нескольких знакомых, но только с тем условием, что каждый принесет с собой какое-то блюдо. Андре Сюрмен когда-то посвятил Гари в тайны приготовления суфле, и теперь он с честью вышел из испытания. Но когда настал час обеда, он с рассеянным видом покинул кабинет и прошел к морю купаться.
Как-то раз за ужином некая дама не умолкая трещала о деньгах, и Гари сказал на ухо маркизе да ла Фалез, что, если это будет продолжаться, он уйдет. Через пару минут он поднялся с места и исчез, не извинившись{633}.
Любимым гостем Ромена Гари был Станислав Гаевский, бывший с 1954 по 1962 год послом Польши во Франции. Гаевский в совершенстве владел французским, знал толк в женщинах, хорошем вине и вкусной еде. Однажды он увлекся женой одного американского дипломата, и эта интрижка стоила ему карьеры. Одно время Гари ездил к нему в Варшаву по нескольку раз в год: останавливался в гостинице «Бристоль» и отправлялся, с ног до головы одетый в черную кожу, по местным публичным домам. Жена Стая[91] София терпеть не могла Ромена Гари, она считала его снобом, а более всего ей претил «его ужасный польский язык с еврейским акцентом. Уж лучше бы он говорил со мной по-французски!»{634}
В Пуэрто-Андре из-за невыносимой жары у Гари был более гибкий рабочий график: он работал с девяти до полудня, а после обеда — с двух до четырех у себя в комнате, где стояли письменный стол и кровать. Он диктовал, а Мартина указывала ему на повторы, на грамматические ошибки, и он скромно соглашался их исправить. В перерыве Мартина перемещалась из-за стола на кровать. Они обедали в полдень на террасе, а ужинали на кухне. Гари, как правило, ложился спать в десять-одиннадцать часов вечера. Он ни разу не предложил Мартине провести ночь у него в комнате. Ей было всего двадцать — она отправлялась на танцы{635}.
К числу друзей Ромена Гари прибавился Эдмон Торн, молодой еврей, игравший в любительском театре и теперь занимавшийся продажей картин. Однажды Гари признался ему:
Гари, в котором самом было нечто от маррана, купил книгу о марранах Майорки{637} — обращенных в христианство испанских евреях, перебравшихся в Пальма-де-Майорка в годы гонений. Они все поселились на одной улице. На местном наречии их называли xueta — «свиньи», как и в покинутой ими Испании, ведь marrano по-испански означает то же самое. Они не допускали смешанных браков и соблюдали иудейские обряды, несмотря на то что формально перешли в католичество. Их храмом была старая синагога, главный витраж которой изображал звезду Давида. Хотя Гари мог вести себя нарочито грубо и провокационно, перед Торном он представал человеком исключительно воспитанным и утонченным.
Однажды, сидя на террасе портового кафе «Белла Виста», они долго говорили о женщинах, и их разговор сводился к вопросу: «Которая из них лучше всего?» Эдмона Торна очень удивили слова Гари:
Несмотря ни на что, Гари не считал себя Дон Жуаном: в этом персонаже ему виделся первый потребитель, первый агент по продаже, первый автор рекламы секса. Ведь это был просто жалкий лавочник, разве нет? Неспособный любить, как отмечали все писатели тех лет{638}.
Летом 1971 года Гари работал над грандиозным романом «Европа», который станет его любимым творением{639}. Воспоминания об Илоне вместились в рамки литературного произведения. За год до того Гари узнал, что всё это время, с конца войны, она провела в психиатрической клинике под Антверпеном. Не в силах с этим смириться, он решил «
Илона, его ангел, является читателю в обличье Мальвины фон Лейден, гадалки и содержательницы публичного дома в Вене, которая свободно перемещается в пространстве и времени. Главного героя книги зовут Жан Дантес. Как и Морель, персонаж «Корней неба», во время войны он побывал в фашистском лагере смерти. Теперь, став послом Франции в Италии (Гари всегда мечтал получить эту должность), он безутешен из-за того, что Европы эпохи Просвещения больше нет. Фамилию персонажа писатель мог позаимствовать из романа Александра Дюма «Граф Монте-Кристо», герой которого Эдмон Дантес спасается вплавь из мрачного замка Иф, где провел в заточении четырнадцать лет. Весьма вероятно и то, что Гари, задумавший этот роман как притчу о прошлом и будущем Европы, назвал его главного героя именем человека, от руки которого погиб Александр Сергеевич Пушкин, один из его любимых писателей.
Дантеса приводит в отчаяние, что Европа предала идеалы Просвещения, идеалы культуры и погрязла
В «Европу» Ромен Гари вложил многое из своей жизни и переживаний. Главный герой Дантес, «прекрасно образованный человек», посол Франции, страдающий от галлюцинаций и раздвоения личности, — doppelgänger, двойник писателя.
Во многих фразах романа, написанного большей частью в 1971 году на Майорке, заключены намеки на семейную историю Гари, понятные только посвященным. В некоторых местах обретают плоть его собственные фантазии — впрочем, ему и до того случалось претворять их в жизнь. Например, как и Дантесу, встречаться с матерью и дочерью одновременно. В снах героя интрига постепенно движется к развязке: читатель может наблюдать, как по воображаемой шахматной доске передвигаются фигуры персонажей, словно переносимые с поля на поле невидимой рукой.
Посол — любовник и матери, Мальвины фон Лейден, и дочери, Эрики. Дело не в том, что Дантес развратен: всё подстроено Мальвиной, которая ради мести мужчине, который ее бросил, готова поставить под удар собственную дочь.
Пока Эрика не в себе, она совершает поступки, о которых потом, вновь обретя контакт с окружающим миром, уже не помнит. В этой героине соединились черты трех любимых женщин Гари: Илоны Гешмаи, Роми ван Луи и Джин Сиберг. Эрике свойственна душевная неустойчивость Илоны и Джин; как и Роми, она попадает в аварию, после которой остается парализованной.
Действие книги разворачивается в одном из римских дворцов. Чтобы со знанием дела описать все его великолепие, Гари приобрел объемистое, богато иллюстрированное издание, посвященное итальянским дворцам, с предисловием Жана Жионо{642}. Оно включало фотографии дворцов, разбросанных по всей Италии или расположенных в самом Риме: дворец Дориа Памфили, вилла Альдобрандини, дворец Роспильози-Палавиччини, вилла Ланте, вилла д’Эсте и в том числе дворец и вилла Фарнезе, где бессонными ночами бродит посол Дантес.
Помимо крайне запуганной интриги, роман примечателен горьким, неутешительным выводом, что Европы не существует; об этом Гари писал в предисловии к американскому изданию книги, вошедшем впоследствии, в 1999 году, и во французское издание:
Действительно, утверждать, что Европы не существует и никогда не существовало как живого духовно-этического единства, было бы кощунственно. Но я, кощунствуя, как раз стремился выйти за пределы этого утверждения, отразив в своем романе болезненный отрыв культуры от действительности.
Ведь если мы наполняем слово «культура» каким — то смыслом, то подразумеваем под ним — должны бы подразумевать — некий образ индивидуального и социального поведения, некую движущую этическую силу, которая пронизывает все человеческие отношения и взгляды. Но история европейских государств показывает, что ничего подобного здесь не существовало и вряд ли будет существовать в обозримом будущем. В этом отношении наше духовное наследие всякий раз демонстрировало свою несостоятельность, и зачастую с ужасающей убедительностью. Вот итог только XX века: геноцид евреев в ходе Первой и Второй мировых войн; гитлеровская Германия; вишистский режим во Франции, благодаря которому в 1942 году фашистские лагеря смерти были заполнены евреями; миллионы жертв сталинских чисток Прага, погрузившаяся во мрак; систематическое нарушение прав человека со стороны советских властей; или вот еще — уже из моих собственных воспоминаний: обритые головы «немецких подстилок», которых после освобождения Франции от захватчиков заставляли голышам идти по улицам… По сути, каждый выпуск новостей свидетельствует об одном: культуре никак не удается проникнуть в наши умы и общественную жизнь, стать живой этической системой, преобразить человека. Наши шедевры остаются вне нас и выше нас в своем золотом гетто, они не могут «снизойти» до того, чтобы стать нашей общей идеологией.
<…> Мой герой Жан Дантес, посол Франции в Италии, — человек «глубокой культуры», как принято говорить в Европе об элите общества. Именно противостоянием эстетического и этического, именно существованием непреодолимой пропасти между ними, которая станет причиной раздвоенности Дантеса, объясняется его обостренное восприятие действительности. Находясь в плену абстракций, посол начинает воспринимать живых людей, с которыми имеет дело, как воплощение двух ликов любимой им Европы: с одной стороны, как циничную, развратную ведьму Мальвину фон Лейден, с другой — как ее дочь, возвышенную красавицу Эрику. Разумеется, истина заключается в там, что развратная ведьма и прекрасная девица — это одно и то же существо, Европа — если, конечно, они вообще существуют в реальности, а не являются лишь плодам фантазии «культурного и образованного человека», мифической проекцией чувства вины и мечтаний посла, творением его предельно утонченного, но бального воображения{643}.
Венгерский писатель Имре Кертеш, переживший Освенцим, в своей нобелевской речи, произнесенной 7 декабря 2002 года, повторяет мысль Гари о крахе европейской цивилизации:
Холокост показал мне, до чего мог дойти человек, как бесславно завершилось великое предприятие Европы, на протяжении двух тысячелетий проповедовавшей идеалы культуры и морали.
Чтобы завершить «Европу», Ромен Гари провел лето и осень в Пуэрто-Андре. Потом он отправился в Женеву, где работал, уединившись в своей безликой квартирке на улице Муайбо.
Первый вариант рукописи он отправил Роберу Галлимару в ноябре. Тот по прочтении дал ознакомиться с ней Жаку Лемаршану, которому не раз приходилось не только хвалить, но и критиковать Гари. В вопросах грамматики он доверял Николь, супруге Роже Гренье. Если Гренье считал, что в предложении ошибка, Гари спрашивал, почему так нельзя сказать. Услышав в ответ от Роже, что соответствующего правила никто не помнит, но тем не менее это неправильно, Гари обращался к Николь, которая преподавала французский язык в престижном парижском лицее Генриха IV. Мнению науки он подчинялся{644}.
В 1971 году Ромен Гари приобрел в совместную с Джин Сиберг и своим племянником Полем Павловичем собственность три дома в Каньяк-дю-Кос. Он поручил Элизабет Фарси купить посуду и прочие необходимые по хозяйству вещи, а на Поля было возложено общее обустройство и ремонт. В частности, под его наблюдением была великолепно отделана ванная, из окна которой можно было наблюдать пастуха, бредущего за стадом овец. И Ромен, и Джин заглядывали сюда редко, а Поль облюбовал эти руины и решил здесь остаться. Три дома, затерявшиеся посреди деревушки на известняковом плато, какое-то время воплощали для Гари надежду на воссоединение семьи, клана, но всё вышло совсем иначе.
Гари по-прежнему страдал от диафрагмальной грыжи и в феврале 1972 года согласился на операцию, которую должен был провести доктор Моро. Однажды в пятницу, будучи в гостях у Галлимаров, он сообщил своему другу Роже Гренье о том, что скоро его должны госпитализировать. Гренье тут же позаботился, чтобы в клинику для Гари принесли кипу детективов и цветы — от издателя.
Каково же было его изумление, когда, вновь придя в следующий понедельник к Галлимарам, он встретил там Гари! Гренье напомнил ему о госпитализации. Гари же, ничуть не смутившись, ответил, что в клинике Шуази он был. Там его начали готовить к операции, в общем, совершенно несложной, но Гари так испугался, что решил попросить совета у матери — которая уже несколько десятков лет как была мертва. Гари был убежден, что, сталкиваясь с чем-то особо серьезным, может с ней общаться. Он заверил Гренье, что именно по ее совету передумал, оделся и выбрался из клиники через окно по веревке из простыней, словно герой приключенческого романа, вместо того чтобы просто подписать отказ от операции. Домой он вернулся на такси. Решив, что страсть к фантазированию на этот раз зашла чересчур далеко, Гренье не поверил ни единому его слову. Но именно в этот раз Ромен сказал правду. Доктор Моро, который должен был оперировать Гари, был другом его психиатра, Луи Бертанья. Ему он и поведал историю о том, как поражены были медсестры, увидев, что пациент сбежал, а из окна свисает простыня, привязанная к ручке. Такой подвиг ему явно понравился.
Луи Бертанья прописал Ромену Гари марплан — один из первых антидепрессантов, и этот препарат на протяжении нескольких лет, казалось, значительно улучшал его состояние. Кроме того, Гари регулярно посещал психоаналитика, доктора Сержа Лейбовича, у которого, кстати, лечилась от любви к Гари дочь Петра Устинова Павла.
Гари возлагал на «Европу» большие надежды. Первый же отпечатанный экземпляр он отправил Андре Мальро, надеясь, что человек, называющий себя его другом, непременно напишет на книгу похвальный отзыв. Мальро ответил ему парой строк: заверил Гари в своей поддержке и готовности ее продемонстрировать, но Клоду Галлимару прозрачно намекнул, чтобы больше с подобной просьбой к нему не обращались.
«Европа» появилась на книжных прилавках 18 апреля 1972 года. Отзывов на нее не было вплоть до мая. Гари раздраженно упрекал Робера Галлимара в том, что книгу обходят вниманием. Робер хотел его успокоить, но критика действительно отнеслась к роману прохладно.
Анжело Ринальди из «Экспресс»{645} посмеялся над «Европой»:
«Европа» — не более чем пародия на книги Жироду: здесь прекраснодушные дипломаты обмениваются блистательными афоризмами, слушают доносящиеся издалека соловьиные трели, но при этом почему-то не слышат гудения «Штук» у себя под носом. В эту книгу свален весь хлам тридцатых годов, а слабость к шику, для писателя губительная, еще больше вырождается в «Кризис Адоре Флупет». Неправдоподобно и жеманно…
Пожалуй, точнее всех мысль Гари уловил Поль Оди:
Само понятие цивилизации <…> возникло в Европе, но это не только книга Европы, но и книга о Европе! С самого начала — примем за точку отсчета Древнюю Грецию — Европа именует себя «колыбелью цивилизации» в противовес той самоуверенной концепции, тому спесивому самомнению, которое стоит на заднем, а может, даже и на переднем плане и которое сами европейцы назвали «варварством». В самом этом термине уже заложена негативная оценка. Но кто оценивает, где цивилизация, а где варварство? кто такие сами европейцы? Существует ли на самом деле Европа? Имеет ли она право приписывать себе цивилизованность — и следовательно, отбрасывать те принципы, которые она полагает противоречащими ее морали? Приходится признать, что Европа — это миф, некий «призрак» сознания, и только. Так во всяком случае утверждается в романе «Европа» — роман о Европе, Европе, которая сама стала романом{646}.
Жан-Дидье Вольфромм, чья рецензия на «Европу» появилась во «Франс-Суар»{647}, тоже увидел в книге метафору заката Европы:
На самом деле, по мнению Ромена Гари, речь идет, скорее, о некой идее Европы, агонизирующей в наших развитых технократических государствах.
Гари тяжело переживал, как он полагал, провал книги, и Роберу Галлимару пришлось еще раз выслушивать его упреки. Так, в письме от 4 сентября 1971 года Гари обвиняет издателя в том, что тот не обеспечил «Европе» широкой рекламы. Тогда пресс-атташе Мари-Анн Пини сделала специальную подборку рецензий на «Европу», разделив документы на три категории: «восторженные отзывы», «нейтральные и короткие отзывы», «плохие отзывы».
Гари думал о смерти. Через два месяца после выхода «Европы» он написал Клоду Галлимару, что беспокоится
Работая над романом «Чародеи», часть событий которого разворачивается в Городе дожей, он отправился в Венецию с Элизабет де Фарси{649}, с которой поддерживал любовно-дружеские отношения. Они ехали в спальном вагоне, и Ромен в очередной раз разъярился из-за того, что всё складывалось не так, как он планировал. Приходилось стоять в очереди в грязном вагоне-ресторане, чтобы положить себе на тарелку неаппетитную пищу, а по части комфорта и чистоты их купе даже отдаленно не напоминало приличный спальный вагон.
В Венеции Элизабет захотела прокатиться на вапоретто[92]. Тогда Гари нанял шикарный катер, который довез их прямо до гостиницы «Даниэли», где во время своего злосчастного путешествия останавливались Жорж Санд и Альфред де Мюссе.
Элизабет тогда работала в небольшом издательстве. Она показала Гари, где можно найти полезную для него информацию о городе. Он повез ее ужинать в ресторан отеля «Киприани» на острове Джудекка, где когда-то жил Микеланджело. В тот день Гари был в черных кожаных брюках и шелковой рубашке с широко распахнутым на загорелой груди воротом. Метрдотель предложил ему надеть галстук — их специально держали для непредусмотрительных клиентов. Гари оскорбился, ушел, хлопнув дверью, и с тех пор ходил только в грязные забегаловки, которые по его шкале оценок были
Двадцатого декабря 1972 года Гари отправил Клоду Галлимару очередное письмо, в котором сообщал, что связывался с нотариусом по поводу «будущего захоронения» своих останков.
Ромен одновременно работал над несколькими книгами и как раз закончил новый роман, «Чародеи», о чем также сообщил Галлимару.
Другим поводом для огорчения Гари стало уничтожение в феврале 1973 года 3786 непроданных экземпляров «Цветов дня» и 6403 экземпляров «Большого гардероба». Его реакция была наигранно-беззаботной:
Старик!
Я не испытываю никаких особых эмоций по поводу «уничтожения непроданных экземпляров». Все эти вещи неизбежно рождаются, умирают и воскресают, и в любом случае все мы там будем.{650}
Адвокату удалось убедить Джин Сиберг, что ее иск в США никогда не будет удовлетворен, так как по американскому законодательству ей необходимо представить судье доказательства того, что смерть дочери была напрямую вызвана двумя строчками ложной информации, напечатанной в «Ньюсуик». Во Франции же Курно и Арриги, адвокаты Гари и Сиберг, брались привлечь журналистов к суду за посягательство на частную жизнь. И действительно, на судебном заседании, прошедшем 25 октября под председательством г-на Бракмона, было установлено, что «Ньюсуик» не несет ответственности за смерть Нины, но во второй части иска, где журналисты обвинялись во «вмешательстве в частную жизнь» истца, решение было вынесено в пользу Джин Сиберг. В свою очередь, американский журнал подал в суд на Ромена Гари за клевету в статье, напечатанной в газете «Франс-Суар». С учетом обстоятельств он был освобожден от ответственности, а «Ньюсуик» в лице его представителя Роберта Бадинтера суд обязал оплатить Ромену Гари судебные расходы. Джин Сиберг и Ромен Гари получили в качестве компенсации 15 000 и 45 000 франков соответственно, тогда как адвокаты требовали для них 500 тысяч. Но эта моральная победа не оказала существенного влияния на психическое состояние Джин Сиберг.
Ни один режиссер не предлагал ей ролей. Гари в благородном порыве вновь попытался ее спасти, хотя и знал, что это бесполезно. Он решил написать еще один сценарий, рассчитывая, что на этот раз ему повезет больше, чем с фильмом «Птицы улетают умирать в Перу». Тем самым он надеялся не столько помочь Джин вернуться на съемочную площадку, сколько вынудить ее хоть на ка-кое-то время отказаться от вина, вовремя вставать с постели и следить за собой. Темой нового сценария Гари избрал проблему, которая была ему лично близка: наркотики.
В «Монд» от 11 декабря была напечатана его статья, в которой он удрученно писал о тяге молодежи к наркотикам и обвинял власти в бездействии и «ложном романтизме».
В номере «Фигаро», вышедшем 27 января 1972 года, когда фильм
Кинолента была малобюджетной; сценарий представлял собой нечто вроде нелепой и жестокой пародии, но у Гари не было таланта к постановкам. Ему удалось заинтересовать продюсеров братьев Залкинд, которые хотели, чтобы в фильме было много крови и убийств.
Съемки начались в феврале 1971 года в Мадриде и продолжились в предместьях Аликанте, к югу от Коста-Бравы. Гари удалось получить согласие на участие от Стивена Бойда, Курта Юргенса, Дэниэла Эмилфорка и своего друга Джеймса Мейсона, который должен был играть главную роль. Оператором был прекрасный знаток своего дела Эдмонд Ричард. Скоро Гари вошел в конфликт со своим помощником Бобом Логаном, приятелем Джин. Вместо него на съемочной площадке появился молодой и подающий надежды испанский режиссер Рикардо Франко, с которым Джин познакомилась в мадридском кафе «Санта-Барбара». Он привлек ее внимание тем, что был некрасив и почти карлик. Став любовницей Франко, Джин объяснила ему, что устала от внимания красивых и импозантных мужчин, так что теперь ее привлекает уродство. Рикардо любил Джин. Гари, обрадовавшись, что кто-то будет о ней заботиться, обращался с ним как с сыном. Съемки завершились в Тунисе.
Премьерный показ прошел в Марселе. В дальнейшем он должен был идти в яти парижских кинотеатрах{651}. Критика отнеслась к фильму еще более жестоко, чем к «Птицам». Анри Шапье, например, обратился к Гари с открытым письмом в журнале «Комба»{652}:
Вы оригинальный писатель и прекрасный человек. Мне нравятся Ваши книги, я восхищаюсь Вашей твердостью в моменты принятия важных решений.
Но всё это не мешает мне ясно видеть, что вот уже второй раз Вы идете в кинематографе по ложному пути, и это тем более огорчительно в случае с Kill, ибо Вы избрали интересную тему.
В Ваших поэтических образах и сценарии нет ни капли фальши. Неувязки начинаются тогда, когда Вы, будучи вынуждены изъясняться языком, отличным от языка литературы, беретесь за видеокамеру.
И в тот же миг весь Ваш писательский жар, прекрасное безумие, дух протеста, которые на уровне литературы вызывают лишь восхищение, превращаются из-за неуклюжей постановки в очень плохое кино. Неужели столь чуткий человек, как Вы, не могли понять, что идея, заложенная в Kill, опошлилась до несуразного паясничанья?
В своем возмущении комедией, в которую так называемые развитые страны превратили борьбу с наркотиками, Вы ставили перед собой задачу обличить их, сорвать с них маски.
В уста своего героя, одинаково ненавидящего власть, полицию, наркоторговцев, Вы вложили свое собственное желание расправиться со всеми ими, уничтожить их раз и навсегда (kill them all). Вы пошли еще дальше Уильяма Фридкина с его French Connection («Французский связной»): Вы не только стремились показать, что сильные мира сего выживают за счет слабых, — Вы еще и произнесли пламенную обвинительную речь в адрес истеблишмента во всех его проявлениях, сознательно обрекающего на гибель свою молодежь.
Обо всем этом я могу только догадываться, зная Вас, но на экране получилось совершенно иное… Когда же наконец выйдет фильм, где мы увидим настоящего Ромена Гари?
Ему не суждено было выйти никогда.
Через два дня в «Фигаро» было опубликовано ответное письмо Ромена Гари:
Не стану отрицать, что Kill — это фильм ненависти и что ненависть, которую я испытываю к торговцам героином, практически не знает границ. Для меня в этих отравителях, настоящих убийцах молодежи, нет ничего человеческого. Отсюда последний эпизод с румбой смерти, которую мне наверняка поставят в упрек, равно как и многие другие сцены, в которых воротилы наркобизнеса предстают грязными ничтожествами. По моему убеждению, даже их останки не заслуживают чести быть погребенными.
Я хотел бы обратить внимание всего на два момента. Во-первых, мой фильм далек от призывов к уничтожению. Напротив, это всего лишь призыв к подлинной справедливости: разве в порядке вещей то, что случилось в Нью-Йорке два месяца назад, когда два крупных наркоторговца были выпущены на свободу под залог в миллион долларов меньше чем через сутки после задержания!
Закономерно, что подобные, с позволения сказать, «законы» вынуждают полицию выбирать один из двух выходов. Либо физически уничтожать наркоторговцев, вместо того чтобы передавать их в руки «правосудия», которое потом выпустит их на свободу. Либо сказать себе: ну раз уж им всё равно всё сойдет с рук, они непобедимы, потому что являются частью этой системы, лучше встать на их сторону, на сторону сильного — иными словами, тоже подчиниться системе.
Ежегодный оборот героина составляет пять миллиардов долларов. На таком уровне это уже не наркоторговля, это сектор национальной экономики.
Вот в каком историческом контексте мои герои решают начать, скажем так, подпольную борьбу, «вооруженное сопротивление» этой «гнили».
И вот еще что. Кажется, цензурный комитет, запрещая показ картины несовершеннолетним, мотивировал свое решение «двойственностью морали» автора. Заявляю во всеуслышание, что мораль этого фильма не более двойственна, чем мораль французского Сопротивления во время оккупации. Я не вижу разницы между торговцами героином, губящими наших детей, и фашистами, орудовавшими в Орадуре[94].
Лишь Марио Бена из «Фигаро литерер» понял замысел Гари и написал благоприятную рецензию на фильм: «Невзирая на возраст, Ромен Гари никак не успокоится — и по-видимому, он не успокоится никогда. Ведь успокоение предполагает отстраненность и бесстрастность. А Гари остается верен идеалам своей молодости».
Джин Сиберг знала, что Гари снял этот фильм специально для нее, и после выхода картины на экраны написала ему:
Ты кое-что забыл сказать критикам, которые предъявляют к тебе абсурдные претензии или твердят об «успехе»{653}, но я не забыла… Когда ты снимал этот фильм, вокруг тебя было так мало людей, готовых тебе помочь, но ты сделал это ради моего спасения. В прямом смысле слова. Никто, и особенно я сама, не думал, что я смогу вернуться к работе, что я смогу найти для этого душевные и физические силы. А ты знал, что для меня дисциплина и способность работать — вопрос выживания. Если бы ты не снял тогда этот фильм, ничего бы не получилось. Это был поступок любящего человека. Всё остальное, что было и чего не было, что есть и чего нет, не имеет никакого значения. Нужно бороться за этот фильм и снять еще один. Но я прошу тебя, милый, не забывай тех обстоятельств, в которых мы находились… того отчаяния, паники, злости и тех устремлений. Фильм уже существует как единое целое, несмотря на все свои недостатки, потому что он преследовал очень благородную цель. Я никогда этого не забуду, никогда. И ты не должен забывать…
Весной 1972 года художница и скульптор Имельхильд Калиски, которая читала «Сокровища Красного моря» в журнальной версии «Франс-Суар», узнала в одном из прохожих на рю дю Бак Ромена Гари. Она подошла к нему побеседовать и сказала, что, читая его роман, каждый раз с нетерпением вдет продолжения. В ответ на это Гари предложил:
Рене Калиски, как и Ромен Гари, был польским евреем, а когда он рассказал, что Имельхильд — племянница гитлеровского министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа, приговоренного на Нюрнбергском процессе к смерти и казненного в 1946 году, Гари расхохотался, хлопнув себя по коленке.
Рене Калиски тогда жил в Бельгии, а в Париж попал проездом; супруги остановились в скромной гостинице на рю дю Бак. Ему так полюбился роман «Европа», что он попросил у Ромена Гари дать разрешение на инсценировку.
Гари несколько удивило, что Калиски включил сцену в концлагере и эпизод, в котором появляются гомосексуалисты. И то, и другое пришлось ему не по душе. Тем не менее они отнесли сценическую версию «Европы» Жану-Луи Барро, режиссеру театра «Одеон». Тот даже предложил на роль Мальвины фон Лейден популярную актрису Мадлен Рено. Но после нескольких консультаций с Барро Гари и Калиски поняли, что он вовсе не намерен ставить этот спектакль. Когда они выходили из театра, Гари подытожил:
Однажды Гари пригласил Рене и Имельхильд в ресторан «Ла Куполь». Сам он пришел на этот ужин с роскошной мулаткой. Он поглощал уже третий свиной окорок, когда к их столику подлетел какой-то молодой человек и набросился с оскорблениями на его спутницу, которая, как оказалось, была проституткой: «Чертова шлюха, ты меня обобрала, всю квартиру обчистила!» Сущий скандал. Гари же совершенно спокойно, с заинтересованным и оживленным видом повернулся к девушке:
В горячее рабочее время он не желал тратить время на завоевания, соблазнения и разрывы и потому обращался к мадам Клод или мадам Билли, чьи заведения считались лучшими в своем роде; с их содержательницами он был знаком еще со времен своей дипломатической службы и тепло к ним относился. В те годы ему не раз приходилось организовывать вечерний досуг иностранных делегаций{656}.
По утрам Гари нередко ходил в бассейн «Серкль Интераллье» в Фобур-Сент-Оноре. За обедом его можно было увидеть в кафе «Липп». Иногда он предпочитал ему ресторан «Рекамье», куда направлялся по рю дю Бак через парк Бусико либо по бульвару Распай; в последнем случае он заодно заглядывал в магазин издательства «Галлимар», где ему предоставлялась скидка.
Гари постоянно менял внешность: отпускал и убирал бороду, то отращивал усы, то сбривал их, надевал шляпу или выходил с непокрытой головой, но всё равно себе не нравился. Он носил яркие шелковые рубашки, которые ему шили в ателье на улице Фур, со шнурами, заплетенными на американский манер вместо галстука. После обеда он выпивал чашку кофе в заведении «Руке», что на бульваре Сен-Жермен, заходил поздороваться со своим сердечным другом Робером Галлимаром, а потом запирался у себя в кабинете вместе с Мартиной Карре. Когда к нему приходила очередная фаворитка на один день, Мартина начинала со слезами собираться домой.
Некоторые удовлетворялись легкой интрижкой, другие изводили себя ревностью: как он ни старался сделать так, чтобы любовницы никогда не встречались, те из них, кто к нему по-настоящему привязывался, в конце концов узнавали, что он был благосклонен не только к ним. Мариэлле Бертеас, одной из своих подруг, Гари рассказал как-то раз такую байку. Однажды в парикмахерской недалеко от рю дю Бак он заметил молоденькую девушку в майке без рукавов, которая мыла волосы посетительницам. Она показалась Гари очень хорошенькой, но особенное очарование ей, по его мнению, придавали темные волосы под мышками. Тогда он не решился к ней подойти. Но одним летним утром он все-таки вошел в парикмахерскую. Поскольку Ромен Гари был знаменитостью, хозяйка салона сразу же бросилась его встречать. Он шепотом объяснил ей, что хотел бы пригласить одну из ее служащих на ужин. Владелица парикмахерской сочла это за честь, даже не поинтересовавшись мнением девушки. В тот же вечер юная парикмахерша стояла на пороге квартиры Гари, нарядно одетая и с тщательно выбритыми подмышками. Увы, очарование испарилось сразу же, как только Гари это заметил, и после ужина девушка просто ушла домой.
Если Павла Устинова, Флоранс Баумгартнер, Анна де ла Бом любили Ромена Гари всем сердцем, то Катрин Панколь, особа совсем юная, отнеслась к отношениям с писателем не так серьезно, чем больно его ранила. А вольная красавица Беатрис Клерк видела в своей связи с Гари лишь проявление дружеских чувств.
В конечном итоге любовницы Ромена Гари становились его преданными подругами, помогая справляться с болезнью Джин Сиберг. Каждый раз, когда Гари знакомился с женщиной, он искренне надеялся, что будет ее любить. Но в большинстве случаев отношения ему наскучивали, еще не успев приобрести более или менее четкие очертания, ведь всю любовь он уже получил от матери, как сам напишет в «Обещании на рассвете»:
Это вредно, когда тебя так сильно любят в сталь нежном, столь раннем возрасте. Приобретаешь дурную привычку. Начинаешь думать, что такая любовь есть еще где-то, что она может повториться. Веришь в это. Ищешь, надеешься, ждешь. Материнская любовь — это обещание, которое жизнь никогда не исполняет. Потам тебе всю жизнь приходится есть остывшее. Теперь, какая бы женщина тебя ни обнимала, ты воспринимаешь это лишь как сострадание. Неизменно возвращаешься поскулить на могилу матери. Конец, конец, всему конец. Шею тебе обвивают ласковые руки, нежные губы говорят тебе о любви, но тебя не обманешь. Ты слишком рано нашел этот источник, так что он уже успел иссякнуть. Когда тебя начинает мучить жажда, ты вновь бросаешься к месту, откуда текла живительная влага, но источника больше нет — остались одни миражи. Еще на рассвете ты подробно изучил любовь и сохранил конспект в тетрадке. Куда бы ты ни направлялся, ты несешь в себе эту отраву, постоянно сравнивая то, что было, с тем, что есть, и надеясь повторить уже пережитое.
На первой стадии романа Гари был искренен. Он, например, очень красиво ухаживал за очаровательной Анни Паскини, умолял ее переехать из Ниццы к нему в Париж, на рю дю Бак. Она переехала. В первый же день их совместной жизни он встал рано утром с постели и, покусывая сигару, проследовал к себе в кабинет со взглядом, устремленным в пространство. Это происходило в 1973 году, когда он должен был по контракту с издателем одновременно писать три книги: «Чародеи», «Ночь будет спокойной» и «Головы Стефани», за что ежемесячно получал аванс.
В те годы у него жил молодой польский актер Войтек Пшоняк с женой Барбарой. Войтек приехал играть в Нантер[95] в спектакле Петера Хандке «Неразумные люди находятся под угрозой исчезновения» в постановке Клода Режи. Чтобы получить эту роль, Войтек солгал, утверждая, что хорошо владеет французским, хотя сам еле-еле на нем говорил. Выучить текст с правильным произношением было для него подвигом, а каждая репетиция оборачивалась мукой, потому что Войтек плохо понимал указания режиссера. Приехав в Париж, супруги Пшоняк поселились в общежитии польской Академии наук на улице Лористон.
О том, что Пшоняк в Париже, Ромену Гари сообщил Станислав Гаевский. Гари без промедления пригласил Барбару и Войтека на ужин и спросил, чем может помочь. Они искали недорогую однокомнатную квартирку, потому что больше оставаться в этой ужасной гостинице с общей кухней было невозможно. Там даже прослушивались их телефонные разговоры. Несколько дней спустя Гари вновь позвал Пшоняков в гости и предложил остановиться у него.
Комнаты, которые раньше занимала Джин, теперь были свободны, потому что 12 марта 1972 года в Лас-Вегасе{657} она сочеталась законным браком с Деннисом Берри, всего через несколько дней после знакомства с ним в кафе «Кастель»{658}. Единственное неудобство заключалось в том, что у Евгении, на плечах которой лежало приготовление пищи и уборка, не было желания обслуживать еще и Пшоняков. Поэтому, чтобы не заставлять Барбару самой мыть посуду, Гари просил супругов нанять в прислугу подругу Евгении из Испании, которая как раз искала работу. Ромен Гари был рад тому, что Пшоняки поселились у него. Ему нравилось говорить по-польски, есть польские блюда, которые со знанием дела готовил Войтек. Поужинав, они долго беседовали перед сном, сидя у камина. Главным предметом разговора был Диего.
Деннис Берри, в которого Джин влюбилась с первого взгляда, был сыном американского режиссера Джона Берри, пострадавшего во времена «охоты на ведьм», объявленной сенатором Маккарти. Его имя было в черном списке Комиссии по антиамериканской деятельности. Потеряв право работать в США, Берри-старший был вынужден в 1950 году эмигрировать вместе в семьей во Францию.
Вскоре после возвращения в Париж Джин и Деннис переехали в просторную квартиру в доме, расположенном в глубине парка Ларошфуко.
Девятого декабря 1972 года в «Фигаро» было опубликовано открытое письмо Ромена Гари, адресованное его заклятому врагу Жану Шовелю, который как раз выпустил сборник стихов под названием «Из водных пучин» и второй том мемуаров с подзаголовком «Комментарии II». Наконец-то Гари смог как следует отомстить своему обидчику, из-за которого в 1955 году он впал в тяжелую депрессию. Ярый антисемит Поль Моран (именно ему главный редактор литературного приложения к «Фигаро» Жан-Франсуа Бриссон передал второй том мемуаров Шовеля на рецензию) в своем «Бесполезном дневнике» так комментирует текст Гари:
Говоря о патриотизме, иностранцы всегда перебарщивают: для них это слишком больная тема{659}.
В своем письме Гари не только резко критиковал книгу посла, но и не преминул разоблачить приспособленчество, предубежденность, даже непорядочность автора, который в свое время наложил вето на назначение Гари в Лондон. Он, Гари, верный сторонник де Голля и участник движения Сопротивления со дня его основания, принадлежит совсем к другому миру. В нем, как он любил говорить,
Вот где Гари наносит самый болезненный удар:
Что касается наших английских друзей, должен также сказать, что господин Шовель достоин всяческого уважения за то, что два года работал на вишистское правительство. Ему, должно быть, пришлось нелегко. Говорю это без всякой иронии. Важно не то, где был человек в период от 1940 года до высадки союзных войск в Северной Африке в 1942-м, а то, что он там делал, и, даже не читая мемуаров знавших его людей, можно предположить, что он мог компрометировать себя в Виши.
<…> Но разве мог этот романтик, тоскующий о былых временах, претенциозность которого наводит на мысль о «Плеядах» Гобино, устоять перед ностальгическим очарованием британской короны, перешедшей из прошлого в будущее — этого последнего пирожного «мадлен», в котором еще остался вкус утраченного времени!
<…> На каждой странице чувствуется, что для господина Шовеля общество — это прежде всего высшее общество. Скажем, впрочем, что он совершенно прав в одном-единственном справедливом утверждении в книге: де Голль напрасно предпочел в Ханое д’Аржальё Леклерку. Плачевные последствия этого выбора известны.
Но, увы! есть и более вопиющие упущения. «Я знал, — пишет посол, — что наши люди сотворили чудо в Италии, а теперь как раз сражались во Франции…» Ах, до чего изящный оборот! Господин посол, Вам не кажется, что, несмотря на всё Ваше «знание», вы кое о чем забыли, или это еще одно упущение, до того явно умышленное, что кажется кощунственным? До чего же красноречиво, с точки зрения простой человечности, это желание доказать нечто вопреки всему, даже могилам…
Ни слова, ни единого слова во всей книге о тех неаристократических членах «Свободной Франции», которые погибали во всем мире на полях сражений начиная с 18 июня — эта дата, кажется, запечатлелась в Вашей памяти как момент грубой профессиональной ошибки, ошибки в суждении, которой Вы, впрочем, не позволили стать ошибкой в карьере. Из тех двухсот сорока летчиков, которые в тот день, для Вас настолько неприятный, а для них ставший днем смерти, пятьдесят еще были живы, когда Вы прибыли в алжирскую столицу; во время Освобождения в живых из них оставались всего пять человек, из эскадрильи «Нормандия» уже погибли все, Лапуай и Альбер были на пути к тому, чтобы стать главными асами военной французской авиации в снегах России.
«Наши люди», которых Вы явно не считаете своими, гибли в Англии, Куфре, Эфиопии, в Бир-Хакейме, для них приходилось рыть могилы повсюду, где только находила защитников честь и свобода Франции, их посмертно награждали крестом Освобождения. А я-то думал, что Вы как посол Франции являетесь и их представителем тоже. Но нет, о них ни строчки, ни слова.
Тогда как целая страница ушла на то, чтобы сообщить читателю, что, вылетев из Алжира в Париж на голодный желудок, к вечеру «мы умирали от голода». Конечно, каждому свое место, но моя мысль в тот момент витала в пустыне Киренаика, где пропал весь мой экипаж — Кларон, Лекальвес и Девен: возвращаясь с боевого задания, они потерпели крушение и погибли в песках от жажды. Их высохшие, но совершенно целые тела были найдены всего лишь несколько лет назад.
Но отвлечемся от «ощущения» — хотя и несколько странного, — будто бы Вы упрекаете де Голля в «недостаточной любви» к своему народу. Допустив, что Вы не интересуетесь подобными деталями. Но они — не просто недостающий элемент Вашего повествования, они мешают Вам проводить свои доказательства, потому что эти жертвенно отданные стране жизни свидетельствуют о том, на какой реальности основывается то, что Вы именуете «необоснованными притязаниями» де Голля и алжирских «людей».
Эти смерти — часть истории. Но в Вашем варианте их нет.
Вы не признаете за де Голлем никаких заслуг, абсолютно никаких. Вы поставили ему двойку. Нет, я, пожалуй, несправедлив: несмотря ни на что, генерал все-таки получает от своего тела удовлетворительную оценку — еле-еле натянутую — и, хоть это и забавно, но истинные мотивы разоблачителя выявляет.
Глава временного правительства назначает посла на пост генерального секретаря Министерства иностранных дел. И Шовель прямо пишет: «Здесь надо отдать должное де Голлю — он знал, что я отношусь к нему отрицательно». Стало быть, единственное, в чем можно «отдать должное» отцу французского Сопротивления, — это назначение господина Шовеля на сталь высокий пост.
<…> Примечательно, как он говорит при этом о народе <…>: он не устает повторять, тогда по три раза в одном абзаце, «наши люди», и эта барская замашка отнюдь не наигранна — она отражает внутреннюю суть.
Жан Шовель ответил на это письмо в «Фигаро» 11 декабря 1972 года. Его реакция по сравнению с неприкрытой резкостью Гари была довольно отстраненной и мягкой. Более всего Шовель подчеркивал, что, как и было сказано, они с Гари — из двух разных миров. Посол принадлежал к элите французского общества и, естественно, презирал Гари, попавшего в Министерство иностранных дел только благодаря своему активному участию в движении Сопротивления{660}. Шовель как будто решил прочитать лекцию этому скромному чиновнику, балующемуся пером, — он явно покривил душой, утверждая, что ему пришлось искать Гари в телефонном справочнике Министерства иностранных дел. Будто бы он мог забыть о писателе, который, как ему казалось, вывел его в одном из своих рассказов!
«Комментарии», по словам Шовеля, охватывали лишь период от апреля 1944 до февраля 1952 года. Де Голль наградил его Большим крестом Почетного легиона и поблагодарил за сборник стихов «Из водных пучин». «Я противник всяческих „измов“. Я никогда не был ни петенистом, ни голлистом, ни антиголлистом, и мое мнение по этому вопросу остается неизменным».
Летом 1971 года, когда Ромен Гари работал над «Европой», ему пришла в голову мысль написать приключенческий роман под новым псевдонимом. На это у него было две причины. Во-первых, имея вид на жительство в Швейцарии, он предпочел бы составить контракт таким образом, чтобы платить налоги с выручки от книги в Швейцарии, где система налогообложения была более выгодной, чем во Франции. С другой стороны, он хотел испытать на догадливость критиков, вот уже несколько лет удостаивавших его произведения лишь снисходительного внимания. Весьма часто Ромену Гари от них попадало. Ему ставили в упрек, что все его книги похожи одна на другую. Гари прослыл писателем, не успевающим за модными течениями в литературе, в книгах которого был сюжет и действующие лица, писателем, скромные достижения которого не могли сравниться с формальными изысками школы «нового романа». Видный представитель последней Филипп Соллерс, когда его спросили, что он думает о последней книге Гари, ответил, что интересуется только литературой.
Гари задумал написать ближневосточный роман-боевик, приправленный юмором и толикой жестокости. Он был убежден, что, если опубликовать эту книгу под новым псевдонимом, она будет иметь успех. Он поделился своей задумкой с Робером и Клодом Галлимарами, взяв с них обещание никому об этом не рассказывать{661}.
Гари принялся приводить свой план в действие, и это его очень забавляло. Идея немного напоминала историю с Фоско Синибальди и стала своеобразной репетицией литературной мистификации, которая сотворит нового писателя — Эмиля Ажара.
Третьего декабря 1971 года женевский адвокат Гари Шарль-Андре Жюно напомнил издательству «Галлимар» о том, что 12 августа им была представлена рукопись романа «Головы Стефани», автор которого, Шайтан Богат, будучи его клиентом, наделил его всеми полномочиями представлять его интересы при обсуждении текста договора. Роман был написан на английском языке и назывался в оригинале
Почему Гари выбрал такой псевдоним? Русскому читателю понятно его значение. Гари надел маску человека, пожинающего плоды своего обмана.
Он наделил Шайтана Богата выдуманной биографией, что уже раньше проделывал с самим собой. По легенде, Богат был сыном турецкого эмигранта, родился в Орегоне, США, тридцать девять лет назад, а теперь владел компанией, которая занималась рыбной ловлей и морскими перевозками в Индийском океане и Персидском заливе. На написание этого романа его сподвигла контрабанда оружия. В 1970 году Богат стал лауреатом несуществующей Дакканской премии за репортаж о международной контрабанде золота и вооружений. Ни одному из журналистов, рецензировавших «Головы Стефани», не пришло в голову, что биография это вымышленная.
22 декабря Робер Галлимар ответил адвокату Шайтана Богата, что издательство «Галлимар» намерено опубликовать роман его клиента.
В январе 1972 года Шарль-Андре Жюно написал Галлимару, что встречался с Богатом на Ближнем Востоке и тот готов заключить договор на условиях издательства. Соглашение между сторонами было подписано 10 февраля 1972 года.
Было решено выпустить книгу в отдельной серии. В начале июня Мишель Мор, которому не нравились книги Гари, поручил перевод Полин Верден. В декабре Шайтан Богат начал высказывать претензии по поводу того, что перевода до сих пор нет, и пригрозил Роберу Галлимару, что разорвет с ним контракт. Его заверили, что через месяц французская версия романа будет у него. И действительно, 26 февраля Шайтану Богату был направлен перевод
Шайтан Богат завершил второй вариант романа 28 сентября 1973 года. Роберу Галлимару его направил из Женевы Шарль-Андре Жюно, хотя настоящий автор, Ромен Гари, жил в двух шагах от издательства.
Когда Моник Публан прочитала рукопись, она сразу же подумала, что ее автором, скорее всего, является Ромен Гари, и поделилась догадкой с Робером Галлимаром, который заверил ее, что она ошибается. На суперобложке «Голов Стефани» было указано, что перевод выполнен Франсуазой Лова. У этой книги не только автор, но и переводчик был выдуманный. Через год в Великобритании в издательстве
Третьего декабря 1971 года Мишель Фурке, генерал военно-воздушных сил, награжденный Большим крестом Почетного легиона, по поручению главного канцлера вручил Ромену Гари знаки отличия командора Почетного легиона{663}.
После развода с Джин Сиберг финансовое положение Ромена Гари ухудшилось. Писатель редко зарабатывает столько же, сколько киноактер. Кроме того, карьера Джин катилась под откос, и Гари пришлось оказывать ей материальную поддержку даже тогда, когда она была замужем за Деннисом Берри, а особенно когда лечилась от алкогольной зависимости или депрессии{664}.
В это время в Ницце ухудшилось состояние Дины, двоюродной сестры Ромена, страдавшей болезнью Альцгеймера: у нее случались приступы бреда, к тому же она осталась без гроша. Однажды Дина вдруг пропала, и ее нашли на улице в Маконе. Гари устроил сестру в прекрасный санаторий в Медоне, но несколько недель спустя обнаружил, что не в состоянии оплачивать пребывание в этом учреждении. Пришлось искать другой вариант: Дину положили в клинику Камий Мизе в Лейме, где она вскоре скончалась.
Поэтому Ромен был вынужден писать не покладая рук, чтобы покрыть все расходы. Последние десять лет своей жизни ему не раз приходилось работать одновременно над несколькими романами. И несмотря на это, в мае 1973 года он был вынужден два месяца подряд одалживать деньги у своего издателя.
В «Галлимар» ему предоставили дополнительные привилегии как одному из признанных авторов. Договоры с Гари теперь заключались на очень выгодных условиях: он сохранил права на издания на английском языке под предлогом, что многие его произведения изначально написаны по-английски; ему причитались высокие проценты, в том числе при уступке прав на теле- и радиопостановки. За Гари полностью сохранялись права на экранизацию и сценические версии книг. Наконец ежемесячно ему полагалась очень большая сумма. Но было необходимо соблюдать осторожность: на счету у него было не более 100 000 старых франков.
Гари неоднозначно относился к деньгам. Он мог быть очень экономным, считать каждую копейку, а потом вдруг расщедриться и спустить все сбережения в самых дорогих заведениях с одной из своих любовниц.
В январе 1973 года Гари представил Клоду Галлимару рукопись романа
В январе же Гари сообщил издателю, что приступает к последней обработке «Чародеев». Изначально роман был полностью написан от руки красивым ровным почерком, затем перепечатан Мартиной Карре, после чего подвергся серьезной переработке и, наконец, был напечатан повторно, уже в новом виде{665}.
Эта волшебная история, рассказанная с большим юмором, содержит немало отсылок к веку Просвещения. Здесь Гари в первый раз, хотя и в завуалированном виде, говорит о своих отношениях с отцом. Герой романа Фоско Зага бессмертен, и на момент повествования его дух живет в Гари, пишущем свою книгу. Как и в «Европе», интрига разворачивается одновременно в нескольких эпохах, но большей частью в царствование императрицы Екатерины II, в годы пугачевского восстания. Семья Зага — бродячие артисты из Венеции, приехавшие в надежде хорошо заработать в Россию, эту сказочную страну, которая для Гари была символом чуда.
Фоско Зага — сын Джузеппе, продавца эликсира вечной молодости и изобретатель средства «длительного действия», предназначенного для любителей долгих любовных утех. Фоско влюблен в прекрасную Терезину, молодую супругу отца, и всякий раз подглядывает за ней, как та принимает ванну. Он ревниво торжествует, когда Терезина в постели старого мужа считает на потолке мух, а в объятиях подлеца лейтенанта из Франции расцветает. Фоско — ярмарочный иллюзионист, готовый пойти на небольшой обман, если того потребуют обстоятельства; он предсказывает будущее и выдает себя за лекаря. Только благодаря его умению лечить императрицу от запора у Фоско и его семьи есть средства к существованию.
Семья Зага преодолевает множество опасностей. В конце концов они спасаются от казаков и предстают перед коронованными особами. Кроме того, они знакомятся с загадочным раввином, очень напоминающим Магарала из Праги. Гари дает ему имя Бенезар беи Цви. Когда он делится с Фоско своим намерением создать нового человека, тот ему отвечает: «Его можно создать только одним способом… с помощью чернил и бумаги…»
При описании обстановки и костюмов бродячих артистов Гари пользовался книгой о сценическом искусстве и костюмах итальянской оперы{666}, которую приобрел на Рождество в 1962 году. На титульном листе он оставил на английском самому себе дарственную надпись:
Создавая это замечательное произведение, Гари черпал вдохновение из творчества Пушкина. В частности, он сам упоминает «Метель» из «Повестей покойного Ивана Петровича Белкина» (фигура Белкина уже появлялась в вымышленной библиографии к «Леди Л.»). Гари частично заимствовал сюжет и из «Капитанской дочки»{667}.
В этом романе художественный вымысел тесно переплетается с историческими казусами; много заимствований из русской литературы, приблизительных цитат по памяти. Увлекшись раскручиванием интриги, Гари не слишком заботится о точности этих вкраплений. Так, он пишет о лесе в селе Лаврово, стоявшем «посреди древних русских дубрав». Но в русских лесах, как известно, больше хвойных деревьев и берез, чем дубов. В действительности Гари опирается на воспоминания о польских лесах под Свечанами, недалеко от дома его бабушки и дедушки по материнской линии. Аналогично и Санкт-Петербург на всем протяжении повествования укрыт снегом — ведь именно так обычно изображают Россию, а вот эпизоды из детства описаны с силой и яркостью реально пережитого. В особняке купца Охренникова, пишет Гари, дети спят на фаянсовых печах. Но на печах спали только в деревенских избах. Гари также упоминает «кишиневский синедрион». Но в Кишиневе, столице Бессарабии, а с 1940 года — Молдавии, никогда не было синедриона. У Охренникова каменный дом. В Санкт-Петербурге же не было зданий из отесанных камней, даже Зимний дворец сложен из кирпича. В доме Охренникова на двери висит ржавый замок, якобы оставшийся от «каменных мешков» Ивана Грозного. Но в России не было «каменных мешков». Равно как и в Венеции — дожа Фосколо.
Можно привести и другие примеры несоответствий: например, в «Мемуарах княгини Столицыной» партия в шахматы,
Увлеченного рассказчика Гари не особенно волнует и хронология — он лишь создает иллюзию правдоподобия. Так, по сюжету Марио Зага родился в 1717 году, а умер в один год с гильотинированным французским поэтом Андре Шенье. В предыдущей же главе Гари пишет, что во время проведения в Москве вышеупомянутой шахматной партии Марио было девять лет, хотя ему должно было исполниться уже восемнадцать.
Роман содержит множество отсылок к любимым писателям Гари. Так, в ложе миланского театра «Да Скала» мы видим одного француза, некоего г-на Бейля, который
Но в действительности этот роман — скрытая автобиография.
Роже Гренье, которому книга очень понравилась, писал аннотацию на задней обложке «Чародеев».
«Чародеи» вышли в свет в 1973 году{669}, Ромен Гари тяжело переживал
«Писать романы становится преступлением».{671}
Жаклин Пиатье не покидала Гари. До такой степени, что даже в книге «Ночь будет спокойной» он недобрым словом вспоминает ее критику «Чародеев».
Однако Жаклин Пиатье была очень внимательным читателем Ромена Гари и в большинстве случаев не скупилась на похвалы. Но именно «Чародеи» ей не понравились: на ее взгляд, этот роман совершенно лишен
очарования. Оригинальная речь в защиту искусства и художественного вымысла, ибо только они, утверждает автор, способны отвлечь человека от мыслей о смерти и ужасах Истории! Но после стольких фокусов эта идея воспринимается как очередная выходка писателя-паяца, так что пафос оборачивается шутовством. И тогда натужный смех Ромена Гари звучит обреченно{672}.
Но не все критики недооценили этот роман. Так, Клодин Жарден писала в «Фигаро»:
Гари — тот самый фокусник, который берет в руки перо больше ради развлечения, чем ради прогресса человечества, предпочитая романы памфлетам. И среди нас много тех, кто ему за это благодарен{673}.
Без похвал Жаклин Пиатье Гари казалось, что его все осуждают и отвергают. Но хотя ему было горько, он не отказывался ни от одного из своих проектов. Так, он сделал заказ на переиздание сборника рассказов «Ура нашим славным пионерам» в серии
22 мая 1973 года Ромен Гари уехал работать в Пуэрто-Андре. Ему можно было позвонить в Симаррон, набрав на Майорке номер 347.
В октябре Гари предложил своему издателю сделку. Издательство «Грассе» предлагало 100 тысяч франков за импровизированные мемуары{674}. Он дал понять, что, если не удастся прийти к соглашению с «Галлимар», он уйдет в «Грассе». Как знать, может быть, «Грассе» готово перекупить право на публикацию? Гари был связан с «Галлимар» контрактом (по которому должен был отработать еще 153 тысячи франков), дававшим издательству исключительное право распоряжаться всеми его произведениями в течение пяти лет. Издатель согласился на условия Гари: и речи не могло быть о том, чтобы отдать Ромена Гари конкурентам, пусть даже на одну книгу, — «Галлимар» боялся его упустить. Кроме того, этот прецедент мог послужить дурным примером для других авторов, с которыми сотрудничало издательство.
Тогда Гари позвонил старому другу Франсуа Бонди и предложил дело вполне в своем духе. Он хочет представить воспоминания в виде интервью, как плод их совместного сотрудничества. На самом же деле Гари планировал написать книгу один. Для проформы по завершении рукописи он представит ее Бонди. Франсуа Бонди, который тогда жил в Цюрихе и работал в газете «Вельтвохе», согласился и в декабре 1973 года подписал с Роменом Гари соглашение, по которому ему причитался небольшой процент от прав.
Гари попросил Бонди сообщить Роберу Галлимару, что они решили работать в Цюрихе. Тем не менее он покинул Париж, лишь приняв меры предосторожности.
Несколько дней Гари жил в гостинице «Эдем» на берегу Женевского озера, после чего привез Франсуа Бонди 350 отпечатанных листов, на первом из которых значилось название: «Ночь будет спокойной». Над рукописью он работал в своей парижской квартире и в Пуэрто-Андре. Сюда входило некоторое количество вопросов, которые якобы задавал Бонди. Гари предложил ему, читая текст, вписывать на полях другие вопросы, которые придут ему на ум.
День он проводил в беседах у Франсуа, в его просторной библиотеке, но обсуждали они вовсе не книгу, которую, по идее, должны были писать. Гари заводил разговор об «Украинских ночах» Гоголя[97], о книгах Джозефа Конрада — он только что приобрел прекрасную биографию этого писателя на английском языке{675}. Кроме того, Гари ходил за покупками с женой Бонди Лилиан. В дорогих магазинах на Баренштрассе он перемерил кучу костюмов, пальто, кожаных курток, но так и не решился что-то купить, так как панически боялся, что ему будет не хватать денег. Он жаловался:
«Ночь» писалась на твердых листах большого формата. В первом черновике темы беседы просто следуют одна за другой — «Любовь», «Дипломатия», «Литература», «Политика и Европа» — в форме монолога, без нумерации страниц. В дальнейшем Гари добавил вопросы, часто коварные или наглые, которые, казалось, ставили его в затруднительное положение, а на самом деле были призваны подчеркнуть его находчивость и остроумие{676}.
По поводу прошлого, 1973 года он пишет:
Завершив книгу, Гари передал окончательный вариант рукописи Франсуа Бонди.
Хотя американское издательство
Книга «Ночь будет спокойной» вышла в серии
Мадлен Шапсаль, например, не попалась на удочку:
Главный интерес автора, как и в случае с «Исповедью» Руссо, направлен на него самого, на его характер и личность. Наблюдать за головокружительными эволюциями Ромена Гари во времени и нашем столь обширном пространстве доставляет ему большое удовольствие, которое он хочет с нами разделить. Делая для этого всё от него зависящее{677}.
Даже Пьер Буадефр, ставивший в упрек Гари стилистическую сниженность языка, в своей статье в журнале «Ревю де дё Монд»{678} признал достоинства книги:
Роман «Ночь будет спокойной» надо воспринимать как реально имевшие место события, наравне с другими произведениями, которым Ромен Гари отдает всю свою душу. Можно критически относиться к стилю, морали, уровню мысли, необузданности нрава или писательскому мастерству этого автора, но нельзя не признать, что в нем есть частичка того вулканического огня, который в другие моменты истории человечества пылал в таких влюбленных в жизнь безумцах, как Шекспир, Микеланджело, Гюго, Толстой… Какой еще писатель современности заслуживает такой похвалы!
Глубже всего в суть книги «Ночь будет спокойной» проникла Жаклин Пиатье. В газете «Монд де ливр» от 4 августа 1974 года была напечатана ее статья, посвященная этому произведению. Всё говорит о том, что она прекрасно понимала «одного из тех, по-видимому, довольно редких писателей, каким в современной литературе выступает Ромен Гари».
Писательский порыв превыше всего. Он проявляется в неизбывном стремлении Гари стать кем-то другим, встать на место этого другого. Отсюда его дар создавать полнокровных персонажей в наше время, когда герой или, скорее, антигерой играют в литературе жалкую роль. Этот порыв проявляется и в искусстве Гари сделать из своей жизни художественное произведение — иными словами, представить читателю последовательность значимых и при этом умело оформленных, правдоподобных эпизодов, каждый из которых, серьезно или иронично, выражает некую идею. Ведь Ромен Гари сам заявляет на страницах своего гротескного повествования: «Единственная, на мой взгляд, святая обязанность искусства — это поиск истинных ценностей». За чем, впрочем, следует хвала ниспровержению авторитетов, иронии, провокации, пародии, ибо только так, по мнению писателя, — очищая их от налипшего мусора ханжества — можно выявить эти ценности. Вот в чем специфика стиля Гари, которая многих заставляет обманываться на его счет.
Книга «Ночь будет спокойной» стала известна читателю в то же время, что и триллер «Головы Стефани», вышедший под псевдонимом Шайтан Богат. Это шпионский роман, «садистский и смешной, искрящийся юмором», как выразилась Кристина Арноти из журнала
Эта ужасная и смешная история, рассказанная с черным юмором, всякий раз принимает самый непредвиденный оборот: читателя подстерегают неожиданные развязки, провокационные сцены во дворцах, оазисах, посольствах.
Только любитель детективов Жан-Клод Зильберштейн догадался, что «Головы Стефани» не могли быть написаны начинающим писателем.
Через несколько дней после того, как в журнале «Нувель обсерватер» была напечатана его статья, Зильберштейн, который в то время был молодым и не слишком известным адвокатом, поклонником творчества Жана Полана и заведующим отделом иностранной литературы в издательстве «Жюльяр», случайно познакомился с Роменом Гари на предпремьерном показе одного фильма. Прощаясь, они договорились в скором времени встретиться в ресторане «Липп».
Хотя некоторые тонкие критики высоко оценили «Головы Стефани», эта книга не пользовалась спросом у читателей. Клод Галлимар посоветовал Ромену Гари выступить в СМИ и раскрыть инкогнито. Девятнадцатого июня Гари пишет Роберу Галлимару, что Клоду удалось убедить его
На суперобложке первого тиража книги, вышедшего в мае 1974 года, стоит псевдоним Гари: «Шайтан Богат». На обложке второго тиража, запланированного на июль того же года, писатель предложил поместить свою фотографию в виде марки на пять сантимов вымышленной «Республики Хэддан»:
После выхода второго тиража Гари пригласил к себе на чай Зильберштейна и стал хвалить его, утопая в завитках дыма гаванской сигары:
В «Монд де ливр» от 4 августа 1974 года появилась откровенно хвалебная статья Жаклин Пиатье на романы Гари «Головы Стефани» и «Ночь будет спокойной». Гари нашел в ней внимательную читательницу, тонко воспринимающую малейшие нюансы текста, однако ее статьи он всегда читал с тяжелым чувством, будто заранее ожидал подвоха.
Отзыв Жаклин Пиатье был, конечно, благоприятным, но Ромен спрашивал себя, почему она не написала такой статьи раньше, до того, как он раскрыл тайну псевдонима. Ведь в любом случае она была очень близка к тому, чтобы воскликнуть: «Да ведь Богат — это Гари!»
Теперь уже ни для кого не секрет, что Ромен Гари и Шайтан Богат, никому не известный автор «Голов Стефани», — одно и то же лицо. В июле эта информация прошла повсюду — в газетах, по радио, по телевидению, но до того мы больше месяца жили в атмосфере тайны или, скорее, мистификации. <…> Сам по себе этот роман покоряет своим юмором, порой черным, своей выдумкой, необычностью. <…> Это квинтэссенция романа, в которой соединились самые примечательные стереотипы прозы прошлого и будущего: сокровища Голконды, лишенный своих законных прав наследник престола, тайные агенты двух, а то и трех разведок, серийные убийства. Основной прием, который бьет точно в цель, — это контраст: контраст прекрасного и чудовищного, контраст восточного консерватизма и западного модернизма. Автор не пренебрегает и реальными фактами. <…> В общем, это прекрасная книга, автор которой не только с успехом использует все литературные приемы, но и просто с удовольствием ведет свое повествование, даром что история совершенно невероятная, пробуждая жизнь и дух противоречия в своих персонажах, хотя они не более чем марионетки.
В конце статьи Жаклин Пиатье чуть ли не извиняется за недогадливость:
«Ночь будет спокойной» — единственная книга, выпущенная в этом году под именем Ромена Гари. Прочтя ее внимательно, можно было бы догадаться, что Шайтан Богат — это Ромен Гари. А теперь нам даже жаль, что загадки больше нет. Возможно, нашелся бы критик, который сумел бы разгадать эту тайну. Но издатель — или автор — предпочел поторопиться. Отныне мы знаем, что этим летом вышли две книги Ромена Гари, и они не разочаруют своих читателей.
«Головы Стефани», изданные в Великобритании в
Когда вечером Гари выходил в поисках женщины на рю дю Бак, он всем бросался в глаза: брезентовая куртка, сапоги с золочеными пряжками, которые ему сшили в тропической стране, красная шелковая рубашка с монограммой, ковбойская шляпа, черная как смоль борода, перстень с топазом на пальце. Он считал, что без женского общества не выживет.
Само собой, я был обречен лгать. Каждый раз, когда я ласкал с нежностью женщину, ее взгляд искал и находил в моем взгляде любовь; она слышала мое сердце, клятвенно стучащее у нее на груди; чувствовала мои руки, обнимавшие ее так крепко, что, казалось, они не просто ее держали, а отгораживали от остального мира. В этот миг она принимала меня за возлюбленного; я же был не более чем мечтатель.
<…> Страшнее всего то, что когда после нескольких часов опьянения ваши силы иссякают, «предмет страсти нежной», выражаясь словами Пушкина, внезапно становится обычным человеком — а кому захочется делить ложе с обычным человеком?{682}
Однажды, когда Гари как обычно обедал в кафе «Липп», вошла его подруга, стилист, в сопровождении девушки, тащившей на поводке уродливого пса рыжей или, скорее, розовой масти. Собака вся была в старых шрамах, а ее хвост был обрезан так коротко, что зад торчал. Гари пригласил дам к своему столу и погладил собаку. Потом вдруг резко повернулся к хозяйке и спросил:
Катрин было двадцать лет, вместе со своей собакой она жила в комнатушке на улице Фур. Каждое утро она просыпалась со словами: «Что же мне сегодня делать?» Чтобы достать денег, на короткий срок она сдавала парижскую квартиру своей матери, которая перебралась в США, оставив имущество на дочь. Катрин всем своим жилицам выдвигала требование: «Никаких мужчин и никаких наркотиков!» Но и того, и другого хватало. Катрин на всё смотрела скептически, в том числе и на Ромена Гари, хотя он казался ей красивым и интересным человеком: он рассказывал ей о войне, авиации, жаловался, что его разочаровали голлисты, предавшие идеалы его молодости, с большим уважением говорил о Лесли Бланш. Катрин ничего не знала о Гари как о писателе и из всех его книг читала только «Обещание на рассвете», да и то потому, что этот роман лежал на тумбочке у кровати у ее матери. Ромен гулял с Катрин по ночному Парижу, рассказывал о Мине:
Они встречались у Катрин дома. С порога он требовал:
Как-то раз зимним днем сказал:
Когда они проходили по рю дю Бак, Гари заходил чуть не в каждую дверь и оплачивал счета Джин. Катрин он признался:
Иногда он вцеплялся ей в воротник и шептал:
Катрин с Роменом ездили на поезде в Мадрид, Лондон, Венецию. В гостиницах они никогда не селились в одном номере. Однажды Гари сделал ей предложение:
На следующее утро Гари, весьма довольный собой, спросил у Катрин:
—
— Прекрасно.
—
— Нет, не влюблена.
—
— Прекратить всё это.
Тем не менее встречаться они не перестали. Однажды во время путешествия в Италию двое молодых людей на улице хотели познакомиться с Катрин. Когда Ромен подошел к ней и взял ее за руку, парни переглянулись, и один из них спросил: «Кто это с ней — отец или, может, дед?»
У Гари Катрин часто видела бизнесмена Пьера Мишо — маленького коренастого толстячка, постоянно мотавшегося по делам фирмы из Парижа в Рио-де-Жанейро и обратно. Позднее он сыграет свою роль в жизни Ромена Гари, когда тот решит создать Эмиля Ажара.
Гари и Катрин три года подряд встречали Рождество вместе. Ромен вводил ее к себе в гостиную, где стояла елка, наряженная Евгенией для Диего. Потом они шли через парк Ларошфуко выпить бокал шампанского с Джин, которая уже не жила с Деннисом Берри и постепенно теряла рассудок. Это было невыносимо: одинокая, погруженная в алкогольный туман женщина советовала им не подходить к окну, потому что за занавесками прячутся агенты ЦРУ и ФБР. Ромен только подавленно молчал. После визита к Джин Катрин с Гари отправлялись в кино на Елисейских Полях; вечер завершался в ресторане с русской кухней «Доминик». Именно там Гари однажды долго молчал, а потом вдруг пожаловался:
Всё это время Анна де ла Бом, страстно влюбленная в Гари, скучала дома и думать не думала, что он ей неверен{684}.
Анна де ла Бом — дочь Сюзанны Салмановиц и Корнильон-Молинье. Она не захотела, чтобы мать представила их с Гари друг другу. Анна могла бы просто позвонить ему и назваться, после чего Гари непременно захотел бы с ней встретиться. Однако она предпочла два года подряд ежедневно писать ему письма, подписываясь одним только именем и не указывая на конверте обратный адрес, надеясь, что он сам ее разыщет. Анна вышла замуж почти девочкой, а теперь разводилась с мужем. Как только брак был расторгнут, она немедленно сняла квартиру на улице Гренель, в двух шагах от дома Ромена Гари.
Она писала ему письма на голубой бумаге лондонского отеля «Клэридж», которую ее мать привозила из своих поездок. Анна прочитала все романы Гари и знала, что он обожает малосольные огурцы, а потому приносила их ему целыми банками и ставила на коврик у двери. Гари же, думая, что имеет дело с сумасшедшей, просто выбрасывал их.
Однажды гостившая у Анны Мадлен Периго, которая в свое время шефствовала над эскадрильями «Нормандия-Неман» и «Лотарингия» и была подругой Сюзанны Салмановиц, решила записать на одном таком листочке перечень покупок. На рю дю Бак она встретила Ромена Гари, которого не видела еще с военных лет, и вынула эту бумажку, чтобы записать телефон. Увидев знакомый листочек, Гари поинтересовался, откуда он у Мадлен. Та объяснила, что у подруги, у которой она остановилась, такой бумаги целые пачки. На это Гари заметил, что у этой подруги не всё в порядке с головой, но любопытства ради он будет ждать ее завтра в половине девятого в кафе на углу рю дю Бак и Гренель. В назначенный час он был на месте. Анна, увидев его, так смутилась, что никак не решалась подойти. Ей пришлось отправить Гари телеграмму, в которой она всё объяснила и предложила встретиться на следующий день в тот же час у его дома. В половине девятого Анна, уже стоявшая напротив окон Гари, увидела, как на третьем этаже осторожно приподнимается занавеска. Через несколько минут Ромен Гари, перейдя на противоположную сторону улицы, уже целовал Анне руку. Они пошли в кафе, где Анна призналась, чья она дочь. Гари пригласил ее к себе. Рассматривая ее в профиль, он пришел к выводу, что девушка похожа на отца. Потом он не раз приглашал ее на обед, на ужин. Гари подозревал, что на самом деле эта пылко влюбленная особа хочет всучить ему свой собственный роман — во всяком случае письма были написаны неплохо. Когда он убедился, что это не так, они стали любовниками. Они вместе поехали в Женеву, где Анна получила от Гари поручение отнести нотариусу Шарлю-Андре Жюно очередной вариант завещания.
Однажды утром Гари предложил Анне поехать к замкам Луары: для новой книги ему требовалось описание тех мест, а он никогда раньше там не был. Анна пришла в восторг и кинулась собирать чемоданы. Но в первый же день в Турени Гари заявил: «Я увидел всё, что хотел, мы возвращаемся в Париж».
Анна считала: чтобы нравиться Ромену, она должна походить на него во всем. Он любил брезентовые штаны и колючие свитеры, и она одевалась так же, а Гари на самом деле предпочитал шелк.
Он говорил ей о своей матери так, как будто она еще жива.
Гари давал Анне самые разные поручения: сменить номер телефона, если кто-то надоедал ему звонками, позаботиться о собаке Джин, пока ее хозяйка находится на лечении в психиатрической клинике, следить за порядком, когда Джин вернется. Приходя к Джин, Анна находила ее пьяной или накачанной транквилизаторами; к ней всегда присасывались паразиты, пользовавшиеся ее состоянием. Скоро Анне надоело возиться с бывшей женой Ромена, и она прямо заявила ему об этом.
Кроме того, Анна решилась признаться, что ей больно знать о его изменах.
Гари жаловался Анне, что его писательский талант недооценивают, и утверждал, что от статей Жаклин Пиатье, даже хвалебных, он мучается больше, чем от остальных вместе взятых.
Ромен Гари по-прежнему регулярно ходил на консультацию к своим врачам, Бертанья и Лейбовичу, принимал антидепрессанты, обвинял медиков в том, что скоро они ему
После этого Гари на несколько дней успокаивался: водил Анну обедать в кафе «Липп», а ужинать — в китайский ресторанчик на улице Жана Мермоса. На обратном пути он устраивался за столиком кафе «Эскюрьяль», что на бульваре Сен-Жермен, и наблюдал за молодежью.
Если они никуда не собирались, Анна приглашала Ромена к себе домой, на улицу Гренель, и кормила его итальянскими клецками. Он ел так, что за ушами трещало: пальцами запихивал в рот салат, делал огромные бутерброды с печенкой, требовал яичницу, из которой потом выбирал белки, а желтки перекладывал Анне на тарелку, потому что боялся холестерина.
Анна мечтала стать его женой, но Гари и не думал делать ей предложение. Он только время от времени дарил исключительно уродливые вещи из лавочки на рю дю Бак. И это ничуть не мешало ему пойти в ювелирный магазин и купить другой пассии дорогое украшение. Гари не щадил Анну, откровенно признаваясь, что всякий раз, когда он сходится с женщиной, думает, что это
Гари жаловался, что в любое время суток над головой у него громыхает Ролан Дюбийяр, а антиквар каждый день в семь часов вечера со страшным грохотом опускает металлическую штору, Элизабет де Фарси убедила его сделать звуконепроницаемую обивку. Он пригласил специалиста. Когда работа была завершена, Гари вроде бы остался доволен, но уже через три дня в ярости позвонил мастеру, возмущаясь плохим качеством материалов: он утверждал, что его укусил выползший из стены паук. Теперь Гари видел пауков в каждом углу, а потому потребовал убрать всю обивку. Было сделано так, как пожелал хозяин.
Как-то раз Элизабет рассказала Гари, что ходила слушать молодую польскую певицу Анну Прюкналь. На следующий день вечером он был в театре у Центрального рынка, где выступала Анна. Эта красивая женщина исполняла песенку «Лиловый негр» из репертуара Александра Вертинского, любимого певца матери Гари. Услышав ее, он решил, что что-то наконец должно измениться, и добивался ее несколько дней, ежедневно посылая в театр букет роз. Каждый вечер Ромен сидел в зале, а после заключительного выступления Анны Прюкналь постучался к ней в уборную{685}. Но чуда так и не произошло.
Четвертого мая 1974 года Ромен Гари пришел в гости к супругам Опно с подарком — своей книгой «Ночь будет спокойной». Когда он ушел, Элен Опно безжалостно пометила у себя в дневнике:
Он постарел: красивые голубые глаза утратили свой блеск, в волосах там и сям мелькает седина, и их давно пора постричь; кроме того, он отрастил бородку под Ленина, которая некрасиво подчеркивает и без того резко очерченную толстую губу.
Гари приехал в Париж на выборы: в первом туре он проголосовал за Шабан-Дельмаса[98], ведь он голлист, а во втором думает отдать свой голос за Миттерана. Как и всем «Товарищам освобождения», Жискар д’Эстен кажется ему дьяволом во плоти: ведь это он изгнал из Елисейского дворца отца Сопротивления.
А вот что Элен Опно написала о Гари 12 мая 1975 года, по прочтении «Ночи»:
Читая книгу «Ночь будет спокойной», которую принес нам Ромен Гари, я не знала, смеяться мне или возмущаться. Название красивое. А вот воображение автора настолько разыгралось, что это уже становится опасным: читатель может поверить, что описанные невероятные события действительно являются частью биографии Ромена Гари. «Говорят, в Берне я здорово развлекался. Мне рассказывали [Ох уж эти „рассказы“!], что я полез в Bärengraben к медведям, возможно, надеясь, что что-то произойдет. Но ничего не произошло, ведь в унылой Швейцарии даже медведи сидят в своем углу. Через два часа приехали спасатели и вызволили меня». Ну и ну!
Да и вообще Гари ничего не помнит. «Ах да, я однажды обедал в посольстве с Черчиллем, в тесном кругу, и он один выпил полбутылки виски перед едой, бутылку шампанского — во время еды, треть бутылки коньяка — с кофе…» Ничего себе!
Во-первых, я не помню, чтобы Гари присутствовал на том обеде, я не уверена даже, что было шампанское, но, несомненно, подавали белое вино, бордо, коктейли; кроме того, я очень сомневаюсь насчет виски, потому что англичане обычно пьют его after sunset[99]. Вина подавал метрдотель Луи, а поскольку Черчилль сидел по правую руку от меня, я бы непременно заметила его беготню, если бы Черчилль пил больше, чем остальные.
И наконец такой ляп: скучая в Берне, Гари якобы отправил тогдашнему министру иностранных дел Жоржу Бидо особым образом шифрованную (sic) телеграмму особой важности (sic). Кто бы, спрашивается, позволил ему это сделать? «Имею честь сообщить Вашему превосходительству, что в 13 часов над Берном пошел снег, который прекратился через двадцать минут. Следует заметить, что швейцарская метеослужба не предупреждала о возможности выпадения снега в указанный час; предоставляю Вам самому, Ваше превосходительство, сделать из этого соответствующие выводы…» Бидо, по словам Гари, действительно сделал выводы, и вполне определенные: «Отправьте его к психам!» — велел он главе кадровой службы Буске. «Вот так я был назначен официальным представителем штаб-квартиры ООН в Нью-Йорке». Ничего себе! Если Гари и получил назначение на должность в штаб-квартире ООН, то только по протекции Анри Опно, который и предложил его кандидатуру руководству.
И при всем при том Гари называет Опно «милым старичком-послом», а тот только слабо возражает: «Мне тогда было всего шестьдесят, столько же, сколько ему сейчас!» Его, скорее, забавляет, чем возмущает, такая мания величия. «Всё это чистейшей воды выдумка, даже история в Гватемале, где я будто бы чуть не погорел. Всё переиначено». Не просто переиначено — подтасовано.
Гари помирился с Сильвией Ажид и 9 октября 1974 года написал ей, что приехал в Пуэрто-Андре продать свою виллу.
Решение Гари продать дом объяснялось тем, что его содержание обходилось слишком дорого. На Майорке влажный климат, поэтому помещение приходилось отапливать на протяжении нескольких месяцев в году. Кроме того, Гари надоело поведение некоторых людей, которые назывались его друзьями и позволяли себе жить в Симарроне в отсутствие хозяина за его счет, не потрудившись даже предупредить об этом. Они без зазрения совести пользовались его машинами, били их и даже не сообщали ему об этом.
Джин Сиберг рассталась с Деннисом Берри и снималась теперь только в эпизодах. Ромен Гари не хотел, чтобы Диего знал, что его мать бедна. Он выплачивал ей еженедельное пособие и был вынужден поэтому зарабатывать в два раза больше. Хотя Джин и не жила больше в той части дома, куда она переехала сразу после развода, ее богатый гардероб остался. Ромен ничего не тронул в комнате Джин, будто надеялся, что она вернется. Чтобы покрыть все расходы на ее лечение, ему приходилось писать по девять часов в день, а остальное время спать, чтобы восстановить силы.
Когда Симаррон наконец перешел к новому хозяину — двоюродной сестре Анны де ла Бом, состояние финансов Ромена Гари значительно улучшилось. Дом продавался с условием, что Гари сможет проводить в нем месяц в году, это было зафиксировано в договоре купли-продажи. Но Гари воспользовался этим правом только раз и очень скоро уехал, совершенно подавленный; после этого он уже не мог заставить себя войти в Симаррон.
Осенью Гари вернулся в ужасном настроении в Париж и опять заперся у себя в комнате, чтобы работать. Его не оставляло ощущение тревоги.
Однажды октябрьским вечером Евгения Муньос-Лакаста распахнула окно, выходившее на парк Ларошфуко, и позвала свою дочь Марисоль, которая гуляла с собакой: «Скорей иди домой, у Ромена сердечный приступ!» За несколько минут до того Гари начал терять сознание и позвал Евгению на помощь. Прибежав домой, Марисоль увидела, что Ромен Гари, бледный, полулежит в кресле, а Евгения поддерживает ему голову. Марисоль побежала на четвертый этаж — позвать на помощь Марию Мачадо, а Диего позвонил доктору Грогожа; тот вызвал машину скорой помощи. Мария Мачадо и Евгения поехали в больницу вместе с Гари. Проведя обследование, Ив Грогожа пришел к выводу, что проблемы с сердцем можно исключить: возможно, дело в диафрагмальной грыже, которой страдал Ромен Гари и которая могла вызвать боль в груди{686}. Диего, со своей стороны, был совершенно прав, когда говорил, что его отец просто никак не может выйти из серьезного душевного кризиса. И действительно, у него постоянно менялось настроение — от подавленности до возбуждения. Нередко приходилось обращаться к врачу. Периодически, когда ощущение тревоги становилось невыносимым, он ложился на лечение в клинику Везине.
<…> — Вы знакомы со многими писателями, господин Штайнер?
<…> — Да, со многими…
Но за всю свою жизнь я еще не видел ни одного,
даже крупного, писателя, значение которого было хотя бы
приблизительно равносильно значению его книг.
— Неужели это закономерность?
— Я этого не утверждал. Я говорю вам только о тех, кого сам знаю.
И это писатели, из-под пера которых вышли
действительно серьезные произведения.
Об авторах бульварных романов речи не идет.
— Как вы это объясняете? Как может произведение
значить больше, чем его творец?
Утверждаю, что я не Эмиль Ажар и что я никоим образом не принимал участия в создании произведений этого автора.
Не для того ли я стал питоном, чтобы избавиться от своего еврейства?
Доктор, это ужасно. Теперь я знаю причину всех моих попыток убежать от себя самого, причину всех моих тревог и холодного пота, чувства вины и нежелания обзавестись потомством. Я еврей, доктор, вот откуда берутся ненависть и расизм в отношении самого себя.
В начале 1973 года Ромен Гари уволил Мартину Карре под предлогом временных денежных затруднений. А сам отправился в Женеву, заперся у себя в квартире на улице Муайбо и начал писать. Через два месяца он позвонил Мартине и велел срочно возвращаться. Когда она вошла в его кабинет, он объявил, что намерен напечатать книгу под новым псевдонимом, а она должна пообещать хранить эту тайну.
За время отсутствия Мартины Гари успел написать первый черновик «Голубчика», книги, похожей по структуре на юношеские, оставшиеся неопубликованными произведения «Вино мертвых» и «Буржуазия».
Новый псевдоним был нужен Гари для того, чтобы в очередной раз сотворить несуществующего писателя. Он отказывался идти на поводу у враждебно, а иногда и агрессивно настроенных критиков, которые были ниже его и не понимали достоинств творческой мысли, опиравшейся на аллюзии и метафоры. Он хотел незаметно для всех вернуть себе власть над собственной писательской судьбой. Но были и другие причины, по которым Ромен Гари пошел на эту авантюру. Он сам о них говорит в «Жизни и смерти Эмиля Ажара», написанной в марте 1979 года, за несколько месяцев до самоубийства:
Я устал от самого себя. Устал от этикетки Ромена Гари, которую на меня приклеили и с которой я хожу вот уже тридцать лет с того самого момента, когда утрам молодой авиатор, автор «Европейского воспитания» проснулся знаменитым после слов Сартра в «Тан модерн»: «Через несколько лет мы поймем, действительно ли „Европейское воспитание“ — лучший роман о движении Сопротивления». Тридцать лет! «На меня обиделись». Быть может, подсознательно я сам этого хотел. Так было проще: существовал готовый образ, нужно было просто подыграть. Это позволяло мне не раскрываться полностью.
А главное, я мечтал вернуть юность, радость от первой книги, от первой публикации — мечтал начать заново. Начать заново, пережить вновь счастливые моменты, стать кем-то другим всегда было для меня большим соблазном. Да, на задней обложке моих книг было написано: «исключительно разносторонний человек… авиатор, дипломат, писатель…» Но что с того? ровным счетом ничего, ноль, колыхание травы на ветру, и вместе с тем жажда абсолюта. Все мои официальные жизни, в некотором смысле упорядоченные, двоились и троились другими, менее доступными чужому глазу, но каким бы любителем приключений я ни был, мою жажду не утолила ни одна из них. Дело в том, что мною всецело владел древнейший соблазн Протея — соблазн множественности. Я алкал жизнь во всех ее формах и проявлениях, но каждое новое ощущение только усиливаю мой голод. Мои противоречивые порывы постоянно разрывали меня на части, и думаю, что я не сошел из-за этого с ума лишь благодаря женщинам и литературе, чудесным образом позволявшей мне перевоплощаться вновь и вновь. Я всегда был кем-то другим. И стоило мне обрести что-то постоянное — сына, любимую женщину, пса Сэнди, — как я страстно привязывался к этому предмету.
Может быть, эти обстоятельства психологического свойства объясняют рождение, недолгую жизнь и смерть Эмиля Ажара лучше, чем я сам вначале думал.
Это стало вторым рождением. Я начинал жизнь заново. Всё опять было в моих руках.
Создавалась полная иллюзия самотворения.
На литературной сцене Франции тех лет господствовал «новый роман», а Гари стоял особняком. Ему хотелось дать урок читателям, не замечавшим никого, кроме Ролана Барта и Филиппа Соллерса. Гари был неугоден, его никто никуда не приглашал, его не цитировали:
Всё, что важно, — это цитируют тебя или нет, а я принадлежу к проклятому племени писателей, которых никогда не цитируют… я яркий их представитель… я могу говорить всё, что мне заблагорассудится… молоть чепуху… могу даже довести до сердечного приступа ваших жалких интеллигентиков… но никогда, слышите, никогда вы не прочтете: Гари пишет… Гари полагает… по мнению Гари… с точки зрения Гари… вот заимствовать у меня, разобрать по косточкам меня разберут, это да… исключительно неприятное ощущение, будто вам при каждом удобном случае чистят карманы… но вот сослаться на меня — ни за что… как можно… да как будет выглядеть лопух, который додумается, обобрав меня, сказать: По словам Гари…?
— ерничал он перед Бернаром-Анри Леви{687}.
Первый вариант «Голубчика» Гари писал на отдельных листах черными чернилами, а над вторым, исправленным, работал в Пуэрто-Андре с марта по 7 июля 1973 года, переписывая его голубыми чернилами и подшивая в толстые черные папки, которых в итоге набралось четыре. Рукопись перепечатала Мартина Карре.
К Гари вернулся творческий порыв, свобода, юношеская дерзость, но ко всему этому прибавились мастерство и отточенность стиля, приобретенные за годы писательской карьеры. В «Голубчике» он поднял темы, которые будет развивать и в следующих романах, подписанных псевдонимом Эмиль Ажар. В первый раз после «Пляски Чингиз-Хаима», «Чародеев» и «Повинной головы» Гари частично черпал вдохновение в своих еврейских корнях.
Герой этого смелого и загадочного романа Кузен — человек настолько одинокий и застенчивый, что его единственным другом стал питон, привезенный из турпоездки по Марокко. Вечером, когда Кузен возвращается с работы, из бюро статистических исследований, питон виснет у него на шее. Голубчик, так зовут экзотическую рептилию, питается только живыми мышами, чем создает неразрешимые трудности дм Кузена, который их очень любит: у него даже дома есть белая мышка, нареченная нежным именем Блондина. Кроме того, Кузен безответно влюблен в юную гвианку Ирену Дрейфус, встреченную им в лифте у себя в бюро. Превозмогая застенчивость, он приглашает мадемуазель Дрейфус, «женщину современную», на чай в воскресенье в пять часов вечера. Та соглашается, но в гости приходит с двумя коллегами по работе, которые специально явились посмеяться над Кузеном. В результате всех перипетий Голубчик ныряет в унитаз и выплывает у соседей в туалете этажом ниже, причем именно в тот момент, когда там находится госпожа Шанжуа дю Жестар. Оттого, что питон пощекотал ее в самом неожиданном месте, та лишается чувств, а ее муж устраивает скандал. Мишеля Кузена вызывают в полицию.
В один прекрасный день мадемуазель Дрейфус уволилась из бюро: ей больше нравилось зарабатывать себе на жизнь в публичном доме, где она проводит по долгу службы с Кузеном их единственную ночь. Кузен, впав в глубокую депрессию, воображает, что он питон. Его запирают в «Зоосад» — там он окончательно превращается в Голубчика. Теперь он уже просто змея, которая притворяется человеком. Такова, полагает Кузен, цена жизни с нормальными людьми. Он заявляет, что хотел бы вернуться в общество, и его помещают в психиатрическую лечебницу, откуда он выйдет здоровым, но заикающимся: «Я в-вас л-люблю».
Однако в «Голубчике», как и в остальных книгах Ромена Гари, следует читать между строк.
Тогда я спросил у хорошего врача, не грозит ли мне самому стать питоном, раз за евреями еще две тысячи лет назад утвердилась репутация ростовщиков, которые, как удавы, душат своих должников; тот ответил, что это вполне возможно{688}.
Эта книга была написана нарочито неправильным языком: она пестрит каламбурами, языковыми парадоксами, намеренными ошибками, многочисленными случаями употребления одного слова вместо другого. Синтаксис тоже подвергся умелому препарированию. Также Гари неоднократно делает отсылки к еврейской культуре. Фамилия возлюбленной Кузена — Дрейфус, «как у всех чернокожих гвианцев», а соседа с четвертого этажа зовут Цурес — на идиш это слово означает «забота». А что говорит Кузен профессору Цуресу, столкнувшись с ним на лестнице? «Как и у вас, у меня, конечно, тоже есть в запасе истории убийств и преследований на случай, когда грустно и одиноко».
В мистификации Гари помог его приятель Пьер Мишо, с которым в Пуэрто-Анд-ре познакомилась и Мартина Карре. Этот бизнесмен был вынужден покинуть Лазурный Берег и теперь занимался импортом и экспортом цветных металлов в Бразилии; его парижский офис находился по адресу: улица Перш, 11, в районе Маре.
С самого начала Гари принял меры предосторожности, дабы никто не мог использовать ни его настоящее имя, ни псевдонимы. Он передал своему женевскому адвокату Шарлю-Андре Жюно и его коллегам из Нью-Йорка Сидни Дэвису и Майклу Ремеру все документы, подтверждающие его авторство в отношении книг, написанных под псевдонимом Эмиль Ажар.
Гари поручил Пьеру Мишо отнести рукопись в издательство и поговорить с Робером Галлимаром. На следующий день секретарь доложил Галлимару, что его очень хочет видеть какой-то господин. Робер хотел послать к нему одного из сотрудников издательства, но неизвестный настаивал на личной встрече, утверждая, что пришел по просьбе друга Альбера Камю. С Камю Галлимар был сам в теплых дружеских отношениях.
В кабинет вошел невысокий коренастый блондин, представившись: «Меня зовут Пьер Мишо, я инженер, приехал из Бразилии. Там я познакомился с одним человеком — не имею права открыть вам его имя, потому что он не может приехать во Францию. Он просил меня передать эту рукопись лично вам».
Робер Галлимар, ожидавший очередного графоманства, был приятно удивлен уже первыми страницами «Одиночества питона в Париже». Он решил представить это произведение в литературно-художественный совет на предмет опубликования. Пьеру Мишо он объяснил по телефону, что придется немного подождать решения вопроса.
На следующий день Ромен Гари легко нашел предлог пригласить Робера Галлимара в гости. Войдя в гостиную, тот увидел рядом с Гари Пьера Мишо — лицо этого человека показалось ему знакомым, но он не мог вспомнить, что видел его два дня назад у себя в кабинете. Тогда Гари сказал:
Робер Галлимар согласился, но с условием, что Гари не будет предпринимать никаких шагов, чтобы повлиять на решение совета.
Рукопись «Одиночество питона в Париже» читали четыре критика: Клод Фарагги, Раймон Кено, Колетт Дюамель и Кристиана Барош. Клод Фарагги нашел книгу веселой и остроумной, хотя впечатление местами портили длинноты и неоправданная грубость. Он считал, что роман можно было публиковать при условии значительных сокращений, но не скрывал в целом скептического отношения к этому произведению. На взгляд Колетт Дюамель, приключения одинокого человека в большом городе были представлены в оригинальном ракурсе, но, как она выразилась, «это слишком странно, слишком чудно». Раймон Кено счел, что в «Одиночестве» «совместились черты, присущие Ионеско, Селину, Нимье и Виану». Его характеристика автора — «весьма самодовольный и по всем признакам зануда. Это всего лишь эпигон, но в своем роде явно талантливый. Что он напишет дальше? Вот в чем вопрос».
Одной лишь Кристиане Барош книга безоговорочно понравилась.
Воодушевления Барош оказалось недостаточно, чтобы убедить совет опубликовать роман Эмиля Ажара. Однако Робер Галлимар, не желая увидеть «Голубчика» напечатанным у одного из своих конкурентов, посоветовал своему двоюродному брату не упускать эту книгу. Таким образом, было решено напечатать ее, особо оговорив условие анонимности автора, в «Меркюр де Франс», являвшемся дочерним предприятием издательства «Галлимар» и возглавляемом бывшей женой Клода Симоной Галлимар. Рукопись была передана на рецензию редактору «Меркюр де Франс» Мишелю Курно. Свой отзыв о романе он начал с перечисления его достоинств: «Перед нами совершенно высококачественное произведение… Оно написано простым, живым языком, доступно всем, а также содержит глубокий смысл». Далее следовала жесткая критика. Роман содержал ряд отступлений, которые, по мнению Курно, отличались «весьма низким» качеством. За оригинальной, остроумной, хотя где-то грубоватой и затянутой первой частью следовала неудачная вторая. Может быть, автор согласится на несколько купюр? Роман не следует публиковать без исправлений. Будет очень жаль, если Эмиль Ажар откажется вносить поправки в свой текст! Мишель Курно тоже боялся, что «Меркюр де Франс» упустит этот роман, и спросил у Робера Галлимара, готов ли автор книги пойти им навстречу. Галлимар, вынужденный притворяться, отослал его с этим вопросом к Пьеру Мишо.
Галлимар предложил «Эмилю Ажару», при посредничестве Мишо, связаться с Мишелем Курно, чтобы обсудить вопрос сокращений. Гари ответил ему на это двумя письмами одинакового содержания. Под первым из них, датированным 21 февраля, стоит имя Пьера Мишо, начертанное рукой Гари, который не стал подделывать подпись, потому что знал, что его адресат в курсе событий. Второе письмо, якобы составленное 1 марта в Рио-де-Жанейро, отпечатано на бланке парижской конторы Пьера Мишо, и вместо подписи в нем стоит неразборчивый росчерк.
В обоих письмах выражалось полное согласие Эмиля Ажара на замечания, предложенные Мишелем Курно.
Девятнадцатого марта Гари отправил Пьеру Мишо довольно бесцеремонное послание за подписью Эмиля Ажара; Мишо должен был передать его Мишелю Курно.
Обдумав, по Вашему совету, нашу вчерашнюю беседу, я готов подтвердить, что согласен на купюры, предложенные г-ном Курно, да и на что угодно. Но заглавие, которое он предлагает, никуда не годится, и я предпочел бы остановиться на том варианте, о котором говорил Вам изначально: «Голубчик». Не знаю, зачем Вы так убиваетесь: не думаю, что исход этого дела каким-то образам отразится на моем материальном положении. Благодарю Вас за рекомендацию предложить эту книгу швейцарским издательствам.
Если Вы сочтете это необходимым, я могу сам ответить г-ну Курно. Когда-то он писал статьи о кино, которые мне нравились. Надо, впрочем, сказать, что я читал их вместе, особо подчеркивающем независимость его суждений…
Мне стало известно, что Вы возвращаетесь в Париж, а потому не стану беспокоить Вас телефонным звонком. Что же касается рукописи, мое единственное требование — сохранить за ней название «Голубчик», в остальном пусть поступают как хотят…
Жму Вам руку.
Подпись отличалась от предыдущих.
28 марта Пьер Мишо послал Мишелю Курно копию письма от 22 марта, которое он «получил от г-на Ажара». Во всех письмах Ажара были разные подписи, но никто этого не замечал.
Пьер Мишо дважды встречался с Мишелем Курно, выступая посредником между издательством и автором, который якобы был врачом и в прошлом делал незаконные аборты, из-за чего теперь не мог вернуться во Францию.
Вопреки всем подозрениям Курно Гари упорно продолжал гнуть свою линию. Курно «внимательно перечитал» рукопись Эмиля Ажара и 31 марта направил Пьеру Мишо свои предложения по купюрам. Он считал целесообразным несколько сократить начало и полностью убрать конец — длинную главу, которую удалось расшифровать Диего Гари по оригинальной рукописи уже после смерти отца.
Кроме того, Мишель Курно предлагал сократить ряд чересчур затянутых, на его взгляд, фрагментов, например эпизод с профессором Цуресом. Но в целом ему нравилась эта «прекрасная, увлекательная» книга. В конце Курно приписал весьма примечательный постскриптум:
Должен отметить один странный момент, связанный с этим романом: у многих из тех, кто его читал, возникает толика сомнения в существовании Эмиля Ажара и подозрение, что книга написана кем-то, кто живет в Париже и давно известен под другим именем, будь то в области литературы или в какой-то другой сфере.
Мне самому так показалось при первом прочтении, и я говорил в «Галлимар», что даже если это розыгрыш, его достоинства оттого не менее впечатляющи.
Однако вероятность розыгрыша может неблагоприятным образом сказаться на судьбе книги, и нам нужно будет, не создавая сложностей г-ну Ажару, тем не менее прояснить эту ситуацию.
В первоначальном виде объем рукописи составлял 457 страниц. Ромен Гари с сожалением согласился убрать последнюю главу, которую в «Жизни и смерти Эмиля Ажара», своем литературном завещании, он назвал «экологической», так как молодой, никому не известный автор, у которого были трения с французским правосудием, не мог позволить себе отклонять предложения редактора известного издательства.
В «Жизни и смерти Эмиля Ажара» Гари пишет:
Мне эта последняя «экологическая» глава казалась важной. Но действительно, ее «положительная» сторона, ее «идея» — мой герой, превратившись в питона, произносит речь на экологическом митинге — выбивались из общего тона книги. Так что пусть «Голубчик» останется в там виде, в каком он впервые предстал перед читателями. «Экологическую» главу можно опубликовать отдельно, если мое творчество еще кого-то интересует.
Годы спустя, просматривая оригинальную рукопись «Голубчика», Диего Гари найдет в ней семьдесят страниц, которые так и не появились в печати. Он терпеливо их расшифрует — его отец писал порой совершенно неразборчивым почерком. В этой главе описывались злоключения Мишеля Кузена в «Зоосаде», то есть в психушке.
В опубликованной версии нет эпизода с полицией, пребывания в «Зоосаде», подполья, большого митинга гуманистов. А ведь на этих страницах Гари касается тем, которые были для него особенно важны: право слабого, экология, первостепенная роль женского начала в обществе будущего и, наконец, тема безумия, которая получит дальнейшее развитие в третьем романе Эмиля Ажара «Псевдо». Уже в «Голубчике» фигурирует выражение «псевдо-псевдо», здесь мы видим «Зоосад», в котором явно узнается клиника доктора Христиансена. Диего Гари предложил Симоне Галлимар опубликовать эту выпущенную главу, озаглавив ее «Социализм»: по его словам, это было первое название романа, которое Гари потом сменил на «Одиночество питона в Париже»{689}.
Симона Галлимар поручила Николь Буайе подготовить типовой договор, под которым 23 апреля 1974 года появилась поддельная подпись Эмиля Ажара, выведенная мелким почерком Жан-Клода Виара, приятеля Поля Павловича. Она была ничуть не похожа на подпись в письме от 1 марта, адресованном Роберу Галлимару. Договор предполагал скромное вознаграждение, что в случае неизвестного автора было естественно.
В первую неделю ноября того же года «Голубчик» был встречен критиками «на ура», его считали одним из главных претендентов на литературные премии. Эмиль Ажар через Пьера Мишо осведомился у Симоны Галлимар, может ли издательство предоставить ему право на опубликование английского перевода книги. Обычно такое право предоставляется только уже добившимся популярности авторам, но Симона Галлимар любезно согласилась на уступку. Ее не насторожило, что еще вчера неизвестный автор выдвигает подобные требования. Мистификация Гари постепенно обретала почву под ногами{690}.
Мишель Курно хотел уточнить написание некоторых слов в тексте, убедиться, что это не опечатка, а авторская орфография. Пьер Мишо заверил его, что это нетрудно сделать, поскольку у него есть знакомые в компании «Эр Франс», которые могут передать рукопись Эмилю Ажару лично в руки.
Набор книги был начат в июне. Гранки были переданы Пьеру Мишо, который якобы поручил знакомой стюардессе из «Эр Франс» доставить их по назначению, а на самом деле отдал их для проверки Гари, спокойно работавшему у себя в кабинете на рю дю Бак.
Потом Мишо сообщил Мишелю Курно, что Эмиль Ажар (он же Раджа) хотел бы видеть на обложке книги иллюстрацию молодого акварелиста Жана-Мише-ля Фолона, у которого скоро в Сен-Жермен-де-Пре должна была пройти выставка. Накануне Фолон узнал от директора галереи, что один из почитателей его таланта, Ромен Гари, решил купить его картину и просит дарственную надпись. Фолон написал: «Ромену Гари Куперу», не зная о романе «Прощай, Гарри Купер». На Гари эта надпись произвела впечатление, и он решил поручить оформление обложки «Голубчика» Фолону.
Через две недели художнику пришло письмо от Мишеля Курно, в котором говорилось, что молодой писатель Эмиль Ажар, живущий в Бразилии, намерен опубликовать книгу в издательстве «Меркюр де Франс» и очень хотел бы видеть на обложке иллюстрацию Фолона. Художник всё понял: он не сомневался, что Гари и Ажар — один и тот же человек.
«Голубчик» поступил в продажу осенью 1974 года. Ни один из хваливших роман критиков не догадался, что он принадлежит перу Ромена Гари. Правда, Жак Фрестье, которому книга не понравилась, не поверил в сказки о молодом начинающем писателе:
Если вам скажут, что эта книга о человеке, у которого в парижской квартире живет питон, не верьте. Эта книга — о писателе, который прекрасно владеет своим ремеслом и решил совместить литературу и кордебалет{691}.
Жан-Пьер Аметт тоже был настроен скептически:
Нам говорят, что Эмиль Ажар скрывается в амазонской сельве. Но больше похоже на то, что он прячется в кустах парижского литературного общества{692}.
Ближе всех к истине подошла Кристина Арноти:
Действительно ли Ажар, как нас уверяют, родился в Оране? Действительно ли он, как нас убеждают, живет в Южной Америке? Как пишут турфирмы в своих рекламных буклетах, в наше время мир не знает границ… В любом случае Ажар, чей псевдоним наводит на мысль о средстве для мытья посуды, непременно заставит вас трепетать от страха и удовольствия. Это «алжирец» с чешским юмором и русской тоской легкими мазками рисует Париж так, как еще никто этого не делал. Волнующе, завораживающе. Наверное, подействовала южноамериканская жара!
Рецензию она завершала удивительно проницательными словами:
«Голубчик» — очень серьезная книга в плане литературы и медицины. Неважно, лечится Ажар сам или лечит других: в нем не меньше силы, чем в его питоне. Он открыл новое направление «психолитературы». Лишь бы ей пошло это на пользу, а не во вред{693}.
Мишель Мор, отрицательно относившийся к творчеству Гари, поддался обаянию Ажара. Интересно, что он один остановился на образе питона:
В иные времена Кузен был бы партизаном. К тому же его питон — еврей. Этот питон — еще и символ отторженности, отчужденности, как теперь говорят{694}…
Жаклин Пиатье справедливо сравнивала Ажара с Гари. В своей статье, опубликованной 27 сентября, она пишет:
Рукопись была подписана псевдонимом Эмиль Ажар и отправлена почтой из Южной Америки. Издатель утверждает, что лично не знаком с автором, поскольку тот живет за пределами Франции: ему якобы известно о нем лишь то, что он родился в Оране в 1940 году, получил медицинское образование, начал писать по совету Камю — влияние которого на Ажара, впрочем, никак не ощущается. Это инкогнито в сочетании с достоинствами произведения вызывает оживленные споры в журналистской среде. Тайна вокруг Эмиля Ажара всё сильнее сгущается. Ведь прошлой весной мы уже были свидетелями одной мистификации: Шайтан Богат, автор романа «Головы Стефани», оказался не кем иным, как Роменом Гари. Но «Меркюр де Франс» категорически опровергает слухи о том, что и сейчас происходит нечто подобное{695}.
Критики утверждали, что «Голубчик» написан совершенно по-новому, и ни один из них не догадался провести параллели с романами «Европейское воспитание», «Большой гардероб», «Обещание на рассвете», «Прощай, Гарри Купер», даже с «Тюльпаном» или «Головами Стефани», опубликованными за несколько месяцев до того, — а ведь таких параллелей великое множество. Гари умышленно свел в «Голубчике» образы и персонажей из своих предыдущих произведений. То же самое он сделает в книгах «Вся жизнь впереди» и «Страхи царя Соломона», а список совпадений будет храниться в архивах Сильвии и Рене Ажидов.
«Всё то же символическое изображение человека, который извивается по земле, словно червь под плугом, пытаясь освободиться».
Я ползу, свиваюсь, развиваюсь и вновь сворачиваюсь на ковре.
А еще можно часто видеть, как я снимаю пиджак и вдруг бросаюсь на ковер, сгибаюсь, разгибаюсь и вновь сгибаюсь, извиваюсь и кручусь с боку на бок, но моё тело всё это выдерживает, и мне не удается от него освободиться, не удается раздвинуть стены, в которых мне так тесно.
«Тема болезненного непонимания жизни детьми одинаково выражена в романах „Большой гардероб“, „Европейское воспитание“, „Вся жизнь впереди“ — Момо и „Страхи“ — Жанно; последний — практически французский двойник юного американца Ленни из книги „Прощай, Гарри Купер“».
Когда перестанешь повторять сам себе, что такого еще не было, что это фашисты, это камбоджийцы… в конце концов все-таки понимаешь, что это мы сами.
Когда мы говорим, что не все немцы таковы, не все русские таковы, не все китайцы таковы… мы, в общем, уже всё сказали о человечестве!
«Тема „Глупости“ (везде с большой буквы!)»{696}.
Чак говорит, что если меня так волнует Глупость, то это потому, что мною движет благоговейное ощущение святости и бесконечности… Чак говорит, что в Сорбонне о Глупости существуют различные теории, и именно этим объясняется упадок западной мысли.
Главная духовная сила всех времен — это Глупость.
«Тема „привязанности“, одинаково оформленная».
Я легко ко всем привязываюсь.
Я уже успел к ней привязаться.
Я легко ко всем привязываюсь.
В «Жизни и смерти Эмиля Ажара» Гари пишет:
На самом деле я не верю, что «раздвоение» возможно. Слишком глубоко уходят корни художественных произведений, и их ответвления, даже если их много и они кажутся совершенно друг на друга не похожими, не устоят перед действительно скрупулезным анализом — раньше это называли герменевтикой.
В преддверии присуждения литературных премий по редакциям расползались слухи, и Гонзаг Сен-Бри решил, что разгадал загадку Эмиля Ажара. «У этой книги особая история, и в издательствах уже идут толки о том, что ее автора не существует в природе. Или того хлеще: что за этим псевдонимом скрывается известный писатель, который к тому же редактор того самого издательства, в котором вышла книга, — Мишель Курно». Курно отбивался изо всех сил: «Подобные утверждения направлены на то, чтобы понизить рейтинг книги. Ее автор действительно существует, я виделся с ним на этой неделе в Женеве»{697}.
Беседуя со своим другом Сампе в кафе на бульваре Сен-Жермен, Гари спросил:
Сампе трогали ласковость и отзывчивость Ромена, а те, кто видел их вместе, этого не понимали:
Дело приобрело иной оборот, когда был обнародован список претендентов на премию Ренодо, в котором фигурировал и «Голубчик». «Меркюр де Франс» не был избалован такими вознаграждениями, и Симона Галлимар летала на крыльях. Гари осторожно навел справки и убедился, что у его книги серьезные шансы на победу. Он немедленно поделился новостью с Робером Галлимаром, но тот всячески советовал ему отказаться от премии, которой обычно награждались авторы без столь сомнительной репутации, как у Гари. Сникший Ромен покорно выслушивал наставления друга: «Ты не можешь этого сделать: ты нечестный человек. Ты должен уступить это место другим…»
Симона Галлимар была очень огорчена, получив письмо от 7 ноября 1974 года, подписанное по-прежнему рукой Жан-Клода Виара, в котором сообщалось, что Эмиль Ажар в любом случае откажется от премии Ренодо.
Подобные письма были отправлены Жан-Клодом Виаром и женой Поля Павловича Анни в ресторан «Друан», в редакцию газеты «Монд» Алену Боске и, наконец, в редакцию «Фигаро» Пьеру Мазару; Боске и Мазар входили в состав жюри, которое должно было определить лауреата премии Ренодо.
Не только Симона, но и Клод Галлимар был недоволен тем, что премия ушла от «Меркюр де Франс» по вине автора. Когда он жаловался двоюродному брату Роберу, тот делал вид, что ни при чем, и мучился из-за необходимости притворяться дальше. Симона Галлимар, смирившись с положением, сообщила жюри, что премия Ренодо не может быть присуждена автору «Голубчика».
Гари был весьма удовлетворен тем, что смог осуществить долго вынашиваемый план: убедить всех, будто писатель, являющийся плодом его воображения, живой человек. Чтобы добиться еще более впечатляющего эффекта, он продолжал писать книги под именем Ромена Гари, черпая силы в собственном возбуждении и с мрачным наслаждением взирая на слепоту и стереотипность мышления парижских критиков. Он презрительно называл это
Но была и еще одна причина, которая заставляла работать в такой горячке. У Джин Сиберг, с которой он уже развелся, не было средств к существованию. Ее отношения с Деннисом Берри исчерпали себя. Джин пила и толстела, и Деннис начал ее бить; после нескольких ссор и примирений они расстались окончательно. Джин прошла не один курс лечения от алкоголизма в таких психиатрических клиниках, как «Вилла Монсури»; ее приходилось помещать в клинику и тогда, когда в тяжелом приступе депрессии она начинала сама себе наносить увечья.
У нее не было никаких планов, она ограничивалась эпизодическим участием в экспериментальных проектах: психодрамах, импровизациях; «Живой театр», который создали Джулиан Бек и Джудит Малина, или работы польского режиссера Ежи Гротовского из Вроцлава сделали это направление модным. Джин участвовала и в довольно маргинальной авантюре Филиппа Гарреля, который решил снять фильм под названием «Высоты одиночеств», в котором она была единственной героиней и актрисой. Ни звука, ни специального освещения, ни декораций, ни сценария. Просто последовательность крупных и мелких планов, пропитанных невыносимой болью. Однажды Джин попросила Гарреля снять сцену ее самоубийства. Лежа в постели, она судорожно проглотила одну за другой целую упаковку таблеток (потом выяснилось, что это был всего лишь аспирин), и Гаррель в ужасе приказал остановить съемку и бросился на помощь, несмотря на ее протесты.
Из всего этого почти ничего не вышло. Разве что небольшая роль в экранизации «Дикой утки» Ибсена{698}, снятой немецким режиссером Гансом Гессендерфером; «Великий бред» Денниса Берри, где она играла, демонстрировался лишь в узких кругах.
Гари не мог допустить, чтобы мать его сына жила в долг или была вынуждена отказывать себе в самом необходимом, и потому работал до изнеможения. В это же время Диего очень тяжело переживал смерть своей дорогой Евгении, которую всегда звал мамой{699}. Она лечилась от рака поджелудочной железы в Испании и умерла в Барселоне 20 марта 1976 года. На похоронах были Джин Сиберг, Деннис Берри, Диего и Ромен Гари. Гари очень возмутило то, как кран раскачивал в воздухе урну с прахом Евгении, прежде чем поставить ее в нишу бетонной стены на кладбище Сердамола.
Пока критики увлеклись талантом Эмиля Ажара, Гари, чтобы еще больше их запутать, пополнил биографию рукотворного писателя новыми противоречивыми подробностями: если сначала Ажар жил в Бразилии и зарабатывал себе на пропитание подпольными абортами, то теперь он превратился в Хамиля Раджу, ливанского террориста.
Ромен Гари во многом походил на своего персонажа Фоско Загу из романа «Чародеи»:
Термин «чародеи» впервые был применен по отношению к нашему сословию в XII веке, и его автором был Валериане; так он называл волшебника Мерлина, но в дальнейшем значение этого слова расширилось, и оно стало обозначать, согласно толковому словарю Литтре, того, кто «воздействует на людей силой, подобной магии».
На таком подъеме он одновременно работал над двумя новыми книгами — «Далее ваш билет недействителен» и «Нежность камней»; последняя в итоге станет известна под названием «Вся жизнь впереди»{700} и сделает автора гонкуровским лауреатом.
Если верить тому, что пишет Поль Павлович в «Человеке, в которого верили»{701}, в феврале 1975 года Ромен Гари однажды пошел прогуляться по бульвару Барбес и улочкам квартала Гут д’Ор в компании своего темнокожего приятеля по имени Каба, с которым познакомился в 1967 году через Джин Сиберг. Одной этой прогулки оказалось достаточно, чтобы очертить в сознании писателя фон, на котором будет развиваться действие романа «Вся жизнь впереди». В пылу творчества Гари за три месяца написал историю Момо, арабского мальчика, заботу о котором взяла на себя бывшая проститутка-еврейка. Параллельно с этим Мартина Карре печатала под его диктовку книгу о драме стареющего мужчины-импотента, влюбленного в молодую женщину, — книгу, которую Ромен Гари опубликует под своим именем. Ему удалось одновременно быть молодым писателем, виртуозно экспериментировавшим со стилем — «свежей кровью» современной литературы, по выражению журналистов, — и старомодным романистом, мучимым страхом смерти.
Весной 1975 года, пока Поль Павлович делал ремонт в его квартире, Гари завершал «Нежность камней» в местечке под названием Арнод, вблизи Лорг, у своего друга Рене Ажида. В аэропорту Ниццы его видели с чернокожей красавицей, а через несколько часов после прибытия он уже думал, как бы от нее избавиться. В суете и панике он закрылся на ключ у себя в комнате и поручил Мишель, жене Роже, придумать какой-нибудь предлог, чтобы поскорее отправить даму обратно в аэропорт. Оставшись наконец один, Гари не выходил из-за письменного стола целую неделю. Сотни страниц покрылись узором его крупного торопливого почерка, а в конце дня он, перечитав, отправлял их в корзину для мусора. Иногда около часа дня он устраивался на террасе кафе «Видобан» и разглядывал местных жителей, играющих в петанк[100]. Как-то раз один из них, видимо, узнав писателя, отделился от компании, подошел к нему и спросил: «Это вы?..» Не дослушав, Ромен Гари ответил без тени смущения:
Перед отъездом он взял с Ажидов обещание сжечь все бумаги, которые остались в его комнате. Хоть и против воли, но Мишель это сделала, и часть рабочей рукописи была таким образом уничтожена.
Прежде чем направить «Нежность камней» Мишелю Курно, Гари решил для большей важности «оживить», по его собственному выражению, Эмиля Ажара. Ему удалось уговорить своего племянника Поля Павловича представиться Симоне Галлимар и Мишелю Курно как Эмиль Ажар. Полю пришлось подписать заявление о том, что он получил рукопись «Нежности камней» от Ромена Гари.
Кроме того, Мартине Карре, печатавшей роман, Гари дал подписать следующую рукописную бумагу{702}:
Я свидетельствую, что Ромен Гари является единственным автором данного произведения и что я оказывала ему помощь в техническом наборе его первого черновика в течение трех недель и окончательного варианта также в течение трех недель.
В тот же день Гари продиктовал Мартине Карре второе письмо о том, что ею действительно было отпечатано на пишущей машинке заявление Ромена Гари, выступающего под псевдонимом Эмиль Ажар, в котором писатель отказывался от присуждения ему каких бы то ни было литературных премий.
После первого прочтения «Вся жизнь впереди» понравилась Мишель Курно меньше, чем «Голубчик»: новая книга Ажара казалась ему слишком надуманной, написанной на потребу публике. Но Нелла Бьельски, жена, сумела убедить его в литературных достоинствах и большом будущем этого произведения. Тогда Мишель Курно приготовил список вопросов к Эмилю Ажару и поручил Пьеру Мишо отправить их писателю в Рио-де-Жанейро{703}.
К большому удивлению, Мишо ответил: «Этого не потребуется, он сам собирался приехать. Правда, не в Париж а в Женеву». Именно в Женеве и была назначена встреча, на которую Мишель Курно пригласил также Симону Галлимар. Пришла пора Полю Павловичу войти в игру. Гари дал ему подписать контракт с издательством на опубликование «Нежности камней», а потом, 23 июня, потребовал от него написать от руки новое заявление, что автором книг, вышедших под псевдонимом Эмиль Ажар, является Ромен Гари, который
Книгу «Далее ваш билет недействителен» Гари писал в таком же запале, что и историю арабского мальчика Момо. Это очень тяжелый роман, с черным юмором повествующий о навязчивых мыслях стареющего мужчины, который влюбился в бразильянку на тридцать четыре года его моложе. После этой книги «старика Гари» будут отождествлять, скорее, с незадачливым героем «Билета» Ренье, чем с темпераментным Эмилем Ажаром — в последнем журналист Жак Бузеран был готов узнать Поля Павловича.
В обоих романах фигурирует парижский бульвар, который идет от Барбеса до Бельвилля, — здесь живет и юный араб Момо («Вся жизнь впереди»), «сукин сын» в прямом и переносном смысле, которого воспитала теряющая рассудок еврейка Роза, и мошенник Руис, он же Антонио Монтойя («Далее ваш билет недействителен»), поселившийся в комнатушке под крышей притона в квартале Гут Д’Ор.
Этот роман связан со многими предыдущими произведениями Гари, например общими героями. Здесь читатель вновь встречается с шофером Жаком Ренье, с которым познакомился в книгах «Цвета дня», «Грустные клоуны» и «Птицы улетают умирать в Перу»: на нем по-прежнему куртка и перчатки, но теперь он носит еще и черные кожаные брюки.
Гари упорно выводит в своих произведениях сильного, с неукротимой животной страстью мужчину — этот типаж присутствует уже в первом его опубликованном (в журнале «Гренгуар» в 1935 году) рассказе «Буря». Он ходит в одной майке, при ходьбе широко ставит ноги и выразительно обливается потом в самый острый момент повествования.
Героиня новеллы «Птицы улетают в Перу» носила светло-зеленое платье с блестками; так же одета Лаура, возлюбленная Ренье.
В последнем романе Гари «Воздушные змеи» и в романе
Некоторые эпизоды этого романа звучат с предостережением: например, решение отца отдать свою молодую любовницу сыну, чтобы продолжиться в нем после смерти, а особенно мысль о самоубийстве с помощью огнестрельного оружия, которая возникает в повествовании в связи с Холокостом. Гари именует самоубийство «окончательным решением» — как известно, именно так фашисты назвали свой план геноцида евреев.
Но сам Ромен Гари видел в этом произведении нечто совершенно другое: аллегорию явления, которое он окрестил «отравлением, заражением мужскими ценностями» и которое имело мало общего с подлинной мужественностью. На его взгляд, западный мир, помешанный на мужественности, как ни странно, демонстрирует постепенную утрату последней. Когда Роже Вриньи в интервью с Роменом Гари на канале «Франс Кюльтюр» спросил его, не задает ли название тон всей книге, писатель ответил:
Этой метафорой я хотел охарактеризовать ситуацию, которая наблюдается во всем нашем западном обществе — оно прибегает ко всяческим ухищрениям и может теперь ходить, только опираясь на деревянную ногу: чувствуя, что скоро ему придет конец, оно судорожно ищет опоры. Вот что я хотел как можно удачнее выразить, и это совершенно не зависело от моей личной мечты — красиво, со всей нежностью, я бы даже сказал, со всей женской теплотой, на которую я способен, любить и быть любимым!
<…> Деревянная нога цивилизации — этоя дерное оружие… Но для меня в этой книге главное — история любви… Именно любовь становится связующим звеном между душой и телом, между плотским влечением и чем-то иным, неуловимым! Я твердо верю в некоторые ценности{705}.
По утрам Гари диктовал Мартине Карре как Гари, а после обеда — как Эмиль Ажар. Он радовался, что обвел критиков вокруг пальца. Их доверчивость и полное отсутствие проницательности приводили его в восторг.
Кроме того, Гари обрабатывал перевод на французский язык романа
Перед выходом «Билета» Гари попросил Клода Галлимара уделить рекламе этой книги особое внимание: он был убежден, что это
Безусловно, роман не остался незамеченным. Но ряд критиков, как, например, Даниэль Остер{707}, отказались квалифицировать его как литературное произведение. Остер возмущался духом фаллического капитализма в книге и попрекал писателя счетом в швейцарском банке.
Как документальное свидетельство это, может быть, и приемлемо, но в литературном отношении это образчик неореалистической болтовни, исходящей из уст реформатора-энтузиаста… Конечно, у Гари сложились особые отношения с Гонкуровской академией. Но разве Жак Ренье и Милочка, один — находясь в глубоком кризисе, а другая — проникнувшись духом торжествующего капитализма, не представляют оба одну и ту же идеологию? Разве Жак Ренье и подобные ему не призваны искупить грехи своих предков из девятнадцатого века? Но как ни прискорбно, эта «драма» нас не касается. В свое время буржуазия спутала свои личные интересы с интересами Человека в целом; теперь она пытается нас убедить, что ее представление о мужском члене единственно верное, а ведь это самозванство. И не единственное: настоящий Эрос, тот, у которого нет счета в швейцарском банке, всегда ездил без билета.
Гари уехал из Парижа в июле. Вечером 21 июля он был в тулузском аэропорту, где его встречал Поль Павлович. Было очень жарко, а в те годы Гари имел обыкновение с ног до головы одеваться в черную кожу, вне зависимости от погоды. По пути в Каор Поль рассказал Гари, что его жена, перечитав роман «Прощай, Гарри Купер», обнаружила в нем выражение «нежность камней», да еще в какой связи! Именно такое название дает своей книге героиня романа Джесс Донахью. Гари пришел в ужас и потребовал, чтобы Поль немедленно связался с Мишелем Курно, дабы заменить заглавие. Он был убежден, что в противном случае его скоро разоблачат. Тогда Мишель Курно предложил отличный вариант: «Вся жизнь впереди».
Весьма ироничное название для книги, где хотя и по-новому, но писалось о Холокосте! Ее главный герой Момо думает, что ему всего девять лет, тогда как на самом деле ему уже исполнилось четырнадцать. Он рассказывает о своей жизни новым знакомым, Надин и Рамону (Рамон — анаграмма настоящего имени Гари, Роман), которые приютили его у себя.
Мать Момо зарабатывала на жизнь проституцией, а потому мальчик с самого детства находился на воспитании у дряхлой еврейки мадам Розы, которая в свое время тоже трудилась на ниве древнейшей профессии. Розу арестовали французские полицейские, а потом ее держали в «парижском ведодроме для евреев», она пережила Освенцим, а теперь живет на седьмом этаже запущенного дома в Бельвилле. Вокруг нее вращается множество персонажей: Н’Да Амедей, сутенер в розовом; малыш Моисей, которого Роза пытается пристроить в семью; старый врач-еврей Кац (вспомним, что это фамилия деда Гари по отцовской линии); трансвестит мадам Лола, которая когда-то была чемпионом по боксу; слепой продавец ковров г-н Хамиль; братья Заумы, эмигрировавшие из загадочной страны Тукуль (их имя созвучно слову «заумь» — так называли свое творчество (трансрациональный язык) российские футуристы{708}). В этой книге Гари преломились не только эпизоды его детства в Вильно, когда он с матерью уже жили без отца и лишь вдали от него из Ковно очередной почтовый перевод, чтобы заплатить за квартиру, но и узы беззаветной любви, связавшие Евгению Муньос-Лакаста и сына писателя Диего.
Мораль этой книги может быть сведена к одной фразе:
25 июля Гари прибыл в Пуэрто-Андре и два месяца жил у себя в Симарроне, где были уже новые хозяева — Гари по договору имел право использовать его весь август. Новые владельцы обставили дом по своему вкусу, отличному от вкуса Гари. Впрочем, это помогло ему утешиться, что он потерял Симаррон.
В том году Гари пригласил Рене и Сильвию провести в сентябре дней десять в его раю на Майорке, пока Симаррон еще находится в его распоряжении. Он никогда не говорил с ними об Ажаре. Тем не менее Рене, читавший первые рукописи Ромена, подозревал, что именно он автор «Голубчика»: его выдал стиль, за все эти годы ничуть не изменившийся. Он начал выговаривать Гари: «Что ты опять придумал? Зачем ты пишешь под чужим именем? И можешь не говорить мне, что это не ты! В конце концов это же очевидно, я твой голос ни с чьим не спутаю! Хоть ты и надел маску, тебя все равно можно узнать».
Ромен клялся и божился, что не имеет никакого отношения к Эмилю Ажару, но Рене и Сильвия ему не поверили, а через несколько месяцев, когда в прессе прошло сообщение, что Ажара на самом деле зовут Поль Павлович, они молча согласились хранить тайну.
По возвращении с Майорки Сильвия написала Кристель, что книга Ромена «Далее ваш билет недействителен» стала бестселлером.
В сентябре Гари на две недели уехал в Турцию, потом два месяца провел в Бразилии, где жил Пьер Мишо. На время своего отсутствия он поручил Одетте Легль пересылать все приходящие ему письма в консульство Франции в Рио-де-Жанейро.
23 апреля 1974 года Ромен Гари заключил договор с издательством «Меркюр де Франс» на пять романов{709}. Таким образом, «Вся жизнь впереди» должна была выйти на тех же условиях, что и «Голубчик». Гари поручил Полю Павловичу передать рукопись романа адвокату Жизель Алими, через посредничество которой она должна была попасть в «Мериор де Франс». Пьер Мишо со сцены сошел.
Гари выдал один экземпляр рукописи Полю и заставил его повторить свою роль. Его зовут Хамиль Раджа, а в Швейцарию он попал благодаря помощи дочери знакомого дипломата. На следующий день Поль сел на поезд до Женевы и вскоре был в квартире Гари в доме № 54 по улице Муайбо. Но ему показалось, что это место не добавит правдоподобия версии, согласно которой у Хамиля Раджи были нелады с полицией. Поэтому Павлович позвонил другу, у которого как раз была свободная квартира в жилом районе Шампель, расположенном на левом берегу Женевского озера. Именно здесь Павлович решил организовать встречу с Мишелем Курно. Но невольно он дал ему неправильный адрес, и, прождав Эмиля Ажара в Женеве всё воскресенье, Симона Галлимар и Мишель Курно уехали ни с чем.
Павлович немедленно связался с Гари, и тот дал ему домашний телефон Симоны Галлимар. Вечером они договорились о новой встрече на следующей неделе, но только с Курно — Симона Галлимар была занята.
В ожидании Курно Полю Павловичу пришлось оставаться в Женеве целую неделю. Накануне назначенного дня встречи он получил телеграмму от Мишеля Курно, в которой тот сообщал, что будет в Женеве уже вечером. Тогда Поль позвонил в гостиницу «Берг», где у Курно был забронирован номер, и попросил администратора передать ему приглашение встретиться после ужина в Шампеле. В девять часов вечера Курно был уже там. За дверью в квартиру была тускло освещенная комната в полнейшем беспорядке, весьма подозрительная на вид и напомнившая ему один фильм сороковых годов, отчего его любопытство только разгорелось. Напротив него стоял хозяин квартиры, темноволосый молодой человек в не слишком чистой одежде; Курно показалось, по его собственным словам, что он «похож на югослава». Курно был покорен его тонким умом, певучим выговором и бездонными горящими глазами{710}.
Они принялись за дело. Павлович безупречно отыграл свою роль, ответив на все вопросы. Курно ни разу не заподозрил, что перед ним не автор «Нежности камней». Напротив, ему казалось, что только этот человек и мог написать такую книгу, ведь он говорил на совершенно особенном языке, полном нарочитых ошибок, которые придавали его речи особое очарование. Павлович рассказывал Курно о своих литературных пристрастиях, в частности о молодом американском писателе по имени Томас Пинчон. Когда они наконец стали прощаться, была глубокая ночь. Курно уже входил в лифт, когда Павлович окликнул его с вопросом: «Вы любите Ромена Гари?» Курно ответил: «Забавно, что вы меня об этом спросили. Моя первая статья в журнале „Фонтен“ была как раз о „Европейском воспитании“. Эта книга произвела на меня большое впечатление. Я читал и следующие его два-три романа, но те понравились мне меньше».
На следующий день Курно и Павлович встретились снова, за обедом в итальянском ресторанчике в центре города. Они почти не обсуждали «Нежность камней». Речь заходила разве что о том, с какой вольностью Ажар обращается с французской грамматикой, дабы придать тексту желаемый эффект. Курно поручил оформление суперобложки романа художнику Андре Франсуа. Она была уже никак не связана с «Нежностью камней», поскольку Гари согласился на предложение Курно дать книге другое название — «Вся жизнь впереди».
Перед выходом романа в свет, а именно 23 июня 1975 года, Ромен Гари дал Полю Павловичу на подпись очередное письмо, которым тот свидетельствовал, что «автором книг, опубликованных под псевдонимом Эмиль Ажар, является Ромен Гари. Поскольку Ромен Гари пожелал сохранить инкогнито, я, по его просьбе, согласился выступать под псевдонимом Эмиль Ажар в переписке и при подписании договоров с издательством „Меркюр де Франс“. Поль Павлович (Эмиль Ажар)».
Как только «Вся жизнь впереди» появилась на прилавках книжных магазинов, поползли слухи о том, кто на самом деле является автором этой книги. Большинство критиков видели в новом романе Ажара шедевр таинственного молодого писателя, и это были те же самые люди, которым Гари казался героем вчерашних дней, если вообще героем.
Жан Фрестье, скептически относившийся к «Голубчику», был потрясен вторым творением Эмиля Ажара, о чем и написал на страницах «Нувель обсерватер»{711}:
В этом романе слились воедино правдоподобное и нереальное, его стиль отмечен нарочитыми ошибками, новой жизнью затертых в обиходе слов, эвфемизмами, прикрывающими крепкие выражения, подтекстом, который в сочетании с красноречивым молчанием, свойственным настоящим писателям, насыщает текст новыми смыслами. Так рождаются фразы вроде: «Злодеи мало на что могут пролить свет, им всегда милее темнота». Или замечание по поводу сна: «Крепче всего спят грешники, потому что им на всё плевать».
Статья Фрестье сопровождалась фотографией Павловича, а врезка Ги Дюмюра содержала некоторые реальные сведения из его жизни — с согласия Гари? Статья была озаглавлена: «Таинственный автор».
Ги Дюмюр не сомневался, что «в тени Эмиля Ажара скрывается большой писатель», но ему не удалось разглядеть Ромена Гари в этой тени «ныне живущих» прозаиков, способных на такой шедевр.
Дюмюр написал также Мишелю Курно и поздравил его с открытием нового таланта.
Среди противников книги «Вся жизнь впереди» был Анжело Ринальди, напечатавший критическую статью в «Экспресс»{712} под псевдонимом Александр Сорель. Он подозревал, что автором этого романа является «писатель, состарившийся за переписыванием и набрасывавший сюжет очередной книги на листках чековой книжки в такси».
Гари настолько возмутило, что Ринальди почуял в его книге «легкий, но стойкий душок антисемитизма», что в черновиках «Псевдо» в разное время неоднократно находим отсылки к этому высказыванию, например:
Во мне нет алчности: из семи моих родственников по материнской линии, попавших в лапы фашистов, ни один не нажился на кремационных печах: никого не пощадили. Я пойду добровольцем. Это верно, что во всем участвовали шесть миллионов евреев, но Анжело Ринальди из журнала «Экспресс» ошибается: их тела пошли на мыло и духи{713}…
«Что вы сказали?
— Я молчу.
— Этот „легкий душок антисемитизма“, о котором они говорят, распространяли всем известные газовые камеры, в которых погибли… четверо, пятеро, шестеро… шестеро моих родственников по материнской линии. Такое бывает, доктор. Мне уже не кажется, что меня преследуют. Я прекрасно себя чувствую.
— „Экспресс“ думает лишь о том, как оказать вам услугу, искалеченный Ажар. Обвиняя вас в антисемитизме, они всего лишь хотели вам помочь…»{714}
«Такое бывает, доктор. Мне уже не кажется, что меня преследуют. Я прекрасно себя чувствую.
— Вы правы. „Экспресс“ думал оказать вам услугу, убитый Ажар. Обвиняя вас в антисемитизме, они всего лишь хотели помочь вам переступить черту. Они фактически выдали вам справку в благонадежности и добронравии. Они не обнародуют тот факт, что в вас… сколько, двадцать пять, пятьдесят процентов еврейской крови?»{715}
Это была критическая статья на мой роман «Вся жизнь впереди», автор которой писал, что у моей книги «легкий душок антисемитизма».
Я прекрасно себя чувствовал. Я соответствовал их правилам. Я был антисемитом. Ни единого крика. Я вполне владел их методами, которые позволяли сыновьям отправлять отцов в кремационные печи{716}.
Я успел заметить, что под мышкой он держит свернутый номер французской газеты «Экспресс». Теперь он сам мне его протянул.
— Прочтите это, Ажар, — обещаю вам, это последняя проверка, — сказал он мне, ткнув пальцем в определенное место на странице. Я понял так, что это будет очередное убийство. Впрочем, умру не я, а другие люди.
Но это оказалась всего лишь критическая статья на мой роман «Вся жизнь впереди», в которой было сказано, что у моей книги «легкий душок антисемитизма».
Я прекрасно себя чувствовал. Я соответствовал их правилам. Я был антисемитом{717}.
— Доктор, что следует делать еврею, которого убивают, чтобы его не обвинили в расизме?
— Ему следует не разводить антимонию, а согласиться на легкий душок, который ему предлагает «Экспресс», потому что газовые камеры пока не работают{718}…
Признайте обоснованность обвинения в гуманистическом антисемитизме, Ажар. Тогда в следующий раз вы умрете в газовой камере со спокойной совестью и своим легким душком послужите тем самым делу борьбы с расизмом. Я вижу, теперь вы действительно здоровы{719}.
— Вот всё, что хочет сказать критик «Экспресс» А. Ринальди, заявляя, что у романа «Вся жизнь впереди» легкий, но стойкий душок антисемитизма…
— Этот душок, доктор, вовсе и не легкий, а очень даже сильный, иначе за две тысячи лет он бы уже давно выветрился… Что делать еврею, которого убивают, чтобы не быть обвиненным в расизме?{720}
И так далее в том же духе не меньше чем на тридцати разрозненных листах, неустанно переписываемых. В окончательном варианте рукописи от всех этих рассуждений почти ничего не останется, а имя Анжело Ринальди и вовсе исчезнет. Ринальди счел книгу Гари антисемитской потому, что его шокировал издевательский тон, черный юмор Эмиля Ажара. А Гари выступал в защиту иронии, будучи убежденным, что только она способна адекватно выразить ужас.
Мадам Роза действительно жила в Германии во время войны, но вернулась. Войдет, воняя какашками, и как начнет вопить: «Освенцим! Освенцим!» Ее в свое время посадили в Освенцим для евреев. Но расисткой она никогда не была. Например, жил с нами Моисей — так она обзывала его черномазым, но меня никогда не трогала. Я тогда не понимал, что она хоть и толстая, но не толстокожая.
У мадам Розы были все фальшивые документы, какие надо, потому что она сработалась с одним приятелем-евреем, который с тех пор, как вернулся живой, ничем другим и не занимался — беспокоился о будущем. Не помню, говорил я вам или нет, но ее защищал еще и комиссар полиции, потому что в свое время она его воспитывала, пока его мама врала всем, что устроилась парикмахершей в какой-то дыре. Но ведь всегда бывают завистники, и мадам Роза боялась, что ее выдадут. Тем более что однажды на рассвете, в шесть часов утра, ее разбудил звонок в дверь: за ней пришли, чтобы отвезти ее на Велодром, а оттуда — в еврейские дома в Германии.
Когда мадам Роза успокаивалась, ее уже ничто не колыхаю, кроме звонка в дверь. Она до смерти боялась немцев. Это старая история, о ней писали во всех газетах, так что я не буду тут распространяться, скажу только, что мадам Роза так от этого и не оправилась. Иногда ей казалось, что всё еще может повториться, особенно ночью, ведь она жила воспоминаниями. Ерунда какая, правда — сейчас это всё в прошлом, но дело в том, что евреи очень упрямы, особенно когда их убивают, они чаще всех потом являются.
Я тихонько открыл дверь, чтобы не напугаться, и первое, что увидел, — мадам Розу. Она стояла одетая в середине комнатушки рядом с маленьким чемоданчиком. Было похоже, будто она ждет на платформе метро. Я взглянул ей в лицо и сразу понял, что она не в себе. У нее был совершенно отсутствующий вид, до того она выглядела счастливой. Смотрела куда-то в пространство, далеко-далеко, и в этой шляпке, которая ей была совсем не к лицу, потому что ей ничего уже не могло быть к лицу, но зато хоть сверху ее немножко закрывала. Мадам Роза даже улыбалась, как будто ей сказали хорошую новость. На ней было голубое платье в цветочек, она даже достала из шкафа свою старую сумку, сохранившуюся с тех пор, как она работала в борделе, — я знал эту сумку, она ее хранила, потому что с ней были связаны приятные воспоминания, внутри до сих пор лежали презервативы. Она смотрела сквозь стены, как будто ждала не просто поезда, а поезда в никуда.
— Мадам Роза, что вы делаете?!
— Они придут за мной. Они всё устроят. Мне сказали подождать здесь, они приедут на грузовиках и увезут нас на Велодром. Можно взять только самое необходимое.
— Кто это — «они»?
— Французская полиция.
<…>
— Они дали нам полчаса на сборы, сказали взять только один чемодан. Нас посадят на поезд и отвезут в Германию. Буду жить без забот, они всё устроят. Они сказали, что ничего нам не сделают, наоборот, дадут жилье, будут кормить, белье стирать в прачечной.
Я не знал, что сказать. Может, они и вправду опять везут евреев в Германию, потому что арабам они не нужны. Когда мадам Роза была в разуме, она часто мне рассказывала, как Гитлер устроил в Германии еврейский Израиль, чтобы у них было жилье, и как их там всех приняли, только если у кого были зубы, кости, одежда и обувь в хорошем состоянии, у тех отбирали для сохранности{721}.
И всё же, возможно, Анжело Ринальди удалось нащупать ахиллесову пяту Ромена Гари. За много лет до того друг писателя Франсуа Бонди в интервью, которое потом будет напечатано в журнале «Прёв»{722} под заглавием «Момент истины», попросил Гари объяснить, почему тот представляет таким образом самые трагические события:
— Да, наверное, у тебя был очередной приступ террористического юмора… У меня даже сложилось впечатление, что ты сам способствовал распространению о себе абсолютно ложных сведений.
— Что конкретно ты имеешь в виду?
— Ну, допустим, война в Испании. Ты в жизни не был в Испании — ни до, ни после гражданской войны. И тем не менее на протяжении всей твоей карьеры, со дня опубликования «Европейского воспитания» до присуждения Гонкуровской премии, газеты упорно повторяли, что ты был пилотом эскадрильи «Испания», служил под командованием Андре Мальро, что многие твои произведения связаны с твоим участием в работе интернациональных бригад. Насколько я знаю, ты так и не опроверг всё это…
— Но это замечательно — иметь свою легенду.
— Пожалуйста, если можно, ответь серьезно.
— Я не собираюсь опровергать, что воевал в Испании, под тем предлогом, что я этого не делал. Опубликуй я опровержение, все сказали бы, что я или открещиваюсь от собственного прошлого, или что я зазнался… Скажу вот что: если бы я писал о правах чернокожих и в какой-нибудь газете прошла бы информация, что среди моих предков были негры, я и то не стал бы требовать опровержения — в крайнем случае просто переехал бы в негритянский квартал. В шутке нужно не бояться идти до конца…
Интерес к Эмилю Ажару вышел далеко за пределы литературных кругов. Все хотели знать, кто он такой. Некоторые сомневались в его существовании, ставя Ажара в один ряд с Кларой Газуль, Проспером Мериме или Пьера Луи. А Симона Галлимар без тени сомнения рассказывала всем, что Мишель Курно недавно встречался с Ажаром в Женеве, но их общение было недолгим, потому что Ажару пришлось срочно вернуться в Рио-де-Жанейро.
Хотя фотография Эмиля Ажара была напечатана уже в нескольких газетах, в частности, в номерах «Франс-Суар» и «Нувель обсерватер» от 22 сентября и в «Уэст-Франс»{723} от 9 октября (последнее издание было довольно популярно в департаменте Ло, где жил Павлович), он оставался загадкой. Увидев это фото в журналах, Джин Сиберг сразу же узнала, кто на нем изображен, хотя оно было сделано довольно давно — в 1968 году, на Антильских островах. На этой фотографии загорелый, широколицый Поль Павлович стоит в майке, подняв левую руку, среди волн и водяной пыли, а морской ветер развевает его пышные волосы.
Жюри Гонкуровской премии, премий Ренодо и Фемина заранее думали, что Эмиль Ажар может стать их лауреатом.
Гари пишет в «Жизни и смерти Эмиля Ажара», что упомянутую фотографию Поль Павлович дал Симоне Галлимар, а впоследствии снимок без его согласия был помещена в газетах. В коротком письме, которое Павлович воспроизводит в своей книге «Человек, в которого верили», Гари предостерегал его от распространения этого фото, опасаясь, что Тереза де Сен-Фаль и Роже Гренье могут его узнать{724}.
Роже Гренье, литературный консультант и член литературно-художественного совета издательства «Галлимар», действительно знал Поля Павловича — Гари сам горячо рекомендовал ему своего родственника на литературную работу. Поль написал для журналиста Даниэля Моргена{725} книгу о будущем прессы и придумал подписи к фотографиям в книге Жозефа Кесселя «В руках чуда».
Когда в сентябре 1975 года роман «Вся жизнь впереди» появился на прилавках книжных магазинов, Ивонна Баби возглавляла отдел газеты «Монд» по вопросам культуры: в ее ведении, помимо литературной критики, находились материалы о живописи, кино, радио и телевидении. Мишель Курно вел в «Монд» театральную колонку. Незадолго до выхода «Голубчика» он рассказал Ивонне, что намерен опубликовать совершенно неординарную книгу, вышедшую из-под пера никому не известного писателя Эмиля Ажара, и сообщил ей по секрету, что уже встречался с таинственным автором в Женеве — это необыкновенный человек.
Через несколько месяцев Курно показал Ивонне Баби гранки «Жизни», заранее оговорившись: «Я уверен, что тебе понравится». Он раскрыл ей еще одну тайну: Эмилю Ажару удалось выехать из Бразилии, и теперь он находится в Копенгагене. У Ивонны появилась возможность добиться эксклюзивного интервью для «Монд де ливр», главным редактором которого была тогда Жаклин Пиатье. Жаклин очень понравилась вторая книга Ажара, и она с готовностью согласилась на предложение Ивонны, оставив на это интервью всю последнюю страницу приложения.
Когда Гари поставили перед фактом интервью, он был взбешен{726}, но пришлось смириться. Ажар перестал быть таинственным незнакомцем, которого невозможно узнать в толпе. Он старался убедить себя, что кратковременное появление Ажара во плоти пойдет только на пользу мистификации. С другой стороны, Гари не был полным хозяином положения. Если Павлович в свое время имел все основания чувствовать себя униженным, играя при своем знаменитом родственнике роль тайного агента, то теперь, наоборот, Гари всецело зависел от своего вымышленного автора.
Павлович предложил Гари организовать встречу с Ивонной Баби на окраине Копенгагена, в районе Вольдумвей, где он когда-то работал в турагентстве — ездил экскурсоводом в Танжер и Геную. Он снял небольшой домик у парка на тихой улочке с деревянными строениями. 26 сентября Поль Павлович и его жена Анни были там.
На следующий день о своем приезде сообщила Симона Галлимар, очень желавшая познакомиться с Эмилем Ажаром, хотя изначально этого вовсе не планировалось. Она приехала на Вольдумвей, 8 ранним вечером и, сияя от радости, вошла в дом. За Симоной с несколькими коробками книг, предназначенных для автографов, следовал шофер. Она не стесняясь проведет здесь целых два дня. За ужином, с восхищением глядя на Поля, она рассказала Павловичам, каким успехом роман будет пользоваться во Франции. Тот прекрасно справлялся со своей ролью, но уже начал уставать от постоянного притворства. Симона Галлимар не сомневалась, что «Вся жизнь впереди» станет лауреатом одной из литературных премий. Вероятно, всё же не Гонкуровской, но по крайней мере премию Медичи эта книга наверняка получит. На следующий день Симона не только поздно встала, но и заставила Поля подписывать привезенные экземпляры «Жизни», предназначавшиеся особо избранным литераторам. Потом ее заинтересовало, пишет ли Эмиль Ажар что-то новое. Павлович заверил ее, что пишет.
Симона Галлимар простодушно любила посмаковать подробности жизни плохих парней и подозревала, что Ажар, в котором ее привлекала как раз необузданность, несмотря на весь свой милый вид, замешан в каких-то темных делах, а потому поспешила горячо заверить его в своей готовности оказать ему поддержку в любой ситуации.
Когда Симона Галлимар уехала, Полю осталось только дожидаться приезда Ивонны Баби. Они встретились в гостинице, в которой та остановилась{727}. В ее распоряжении был один день: она хотела вернуться в Париж последним рейсом. Поль пригласил ее к себе на Вольдумвей, на ужин при свечах на веранде, вместе с Анни.
Ивонне Баби обстановка показалась очень русской, но ничто не вызвало у нее подозрений. Она заранее приготовила длинный список вопросов, на которые Поль ответил, не слишком следуя при этом указаниям Ромена Гари.
Вместо того чтобы излагать биографию Эмиля Ажара, придуманную Гари, Павлович привел немало фактов из собственной жизни{728}. Он родился в Ницце: родственники его матери эмигрировали из Центральной Европы на юг Франции после Первой мировой войны. Его бабушка (речь идет о жене Эльяса Овчинского Белле) была правоверной иудейкой. Некоторые детали Павлович всё же изменил — например, ювелирная лавка Эльяса в его изложении из Варшавы и Вильно переместилась в Санкт-Петербург, в чем легко убедиться по телефонным справочникам этих двух городов. Все-таки в беседе Вильно упоминался. Окончив школу, он поступил на юридический факультет, который вскоре оставил, уехав в Тулузу изучать медицину. Почти всё в рассказе Павловича было правдой, звучало искренне и трогательно. И ничто уже не напоминало историю, выдуманную Гари, согласно которой Эмиль Ажар нелегально делал аборты в Оране. Чтобы его рассказ хоть в чем-то совпадал с версией Гари, Павловичу пришлось подтвердить, что в 1971 году он был в Бразилии. На самом деле бразильская история была связана с Пьером Мишо.
Когда Ивонна начала расспрашивать Павловича о произведениях Ажара, он отвечал ей вполне связно. Но в ретроспективе это интервью забавляет: в затруднительных случаях Павлович был вынужден черпать сведения из наставлений Гари. Он сообщил Ивонне, как планировалось назвать книгу до того, как Мишель Курно придумал вариант «Вся жизнь впереди», заявив, в частности, что лучшим названием для книги было бы «Золотая капля» — именно это писал ему летом Ромен Гари. В конце интервью Павлович не преминул адресовать тому, кто дергал его за ниточки, как марионетку, ядовитый намек «Я думаю, что писатель проглатывает всё, что видит, и только читатели верят в его щедрость. Писатели — эгоисты, как сказал бы Момо, паршивые эгоисты. Полагаю, в их эгоизме есть доля простительной безответственности… Они одновременно отважны и тщеславны, тщеславны до мозга костей. Это из-за наград, из-за всех этих почестей, из-за того, что это они несут флаг…» Перечитывая свои ответы, Поль Павлович остался недоволен. На следующий же день, вернувшись в Париж, он отправился на рю дю Бак, где Гари предоставил ему комнаты на восьмом этаже. Но сначала он решил зайти к Ромену, который как раз беседовал со своим адвокатом Жизель Алими, поверенной в тайну мистификации Гари и которой тот поручил обсудить с «Монд» условия опубликования интервью с Павловичем.
Жизель нервничала, потому что Гари был весьма недисциплинированным клиентом. Кроме того, она упрекала его в том, что он «фаллократ». Гари, как и его мать когда-то, любил посмеяться над глупостью и не преминул направить Жизель мнимо-объяснительное письмо, в котором растолковывал, что ее непримиримость в отношении «мужчин-фаллократов» не учитывает существующее положение вещей. Она игнорирует тот факт, что на деле равенства между мужчиной и женщиной пока еще нет, а потому не стоит заставлять окружающих терзаться
В письме от 2 октября пресс-атташе «Меркюр де Франс» Мальси Озанна{730} сообщила Жизель Алими, что интервью с Павловичем ей доставит на велосипеде курьер утром в понедельник в десять часов, и просила прочитать его как можно скорее, чтобы успеть поместить в очередном номере «Монд де Ливр», в следующий четверг.
В то же время не замолкали разговоры и о Ромене Гари: на первой неделе июня Бернар Пиво пригласил его в свою программу «Апостроф» вместе с Жаном Фрестье, Жилем Лапужем, Сесилом Сен-Лораном (он же Жак Лоран), Мишелем Меньяном и Жераром Цвангом{731}. На следующий день после передачи, посвященной проблеме феминизации современных мужчин, Клод Саррот в своей колонке в «Монд»{732}, выразил сожаление, что приглашенные только и говорили о размерах полового члена и продолжительности мужской потенции, тогда как женское мнение по обсуждаемым вопросам никто выслушать не захотел.
Роман «Далее ваш билет недействителен», детище якобы уже дряхлеющего писателя, расходился неплохо: читателя нашли 87 934 экземпляра. А «Вся жизнь впереди» после интервью с автором, опубликованного в «Монд» от 10 октября 1975 года, побила все рекорды: день смерти Гари было продано 544 850 экземпляров, — но не только благодаря своим литературным достоинствам. Этот роман нужно было прочитать хотя бы доя того, чтобы потом рассуждать, кто может быть его автором.
Гари постоянно ездил из Парижа в Женеву, наблюдая за развитием ситуации, а развивалась она непредвиденным образом. 3 октября «Франс-Суар»{733} и «Журналь дю диманш»{734} заявили, что у Эмиля Ажара неплохие шансы получить Гонкуровскую премию — которая, как известно, может быть присуждена писателю только один раз. Те же самые журналисты, которые привыкли клепать разгромные статьи на книги Ромена Гари, пели хвалу Эмилю Ажару, отводя ему целую полосу: роман признавался шедевром.
Гари сумел проиллюстрировать мысль, выдвинутую им в книге «За Сганареля»: он создал «абсолютный роман».
И вот мечта об абсолютном романе, в котором я буду одновременно героем и автором, мечта, о которой я говорил в своем эссе «За Сганареля», наконец сбылась. Параллельно выходили мои новые книги, написанные от имени Ромена Гари, раздвоение личности было полным. Я сам опроверг название своего романа «Далее ваш билет недействителен». Я победил свой давний страх перед тем, что у всего есть границы, что «назад не повернуть»{735}.
Ажар был тем picaro, тем мифическим
Это был не Александр Наталь, не Арман де Латор, не Терраль, не Васко де Лаферне, не Ролан де Шантеклер, не Роман де Мизор, не Ролан Кампеадор, не Ален Бризар, не Юбер де Лонпре, не Ромен Кортес — он перечислял матери свои псевдонимы целым списком, — нет, это был Эмиль Ажар, он же Хамиль Раджа.
Гари, наблюдавший со стороны за собственной «второй жизнью», вернулся из Женевы в Париж и просил Поля Павловича соблюдать предельную осторожность. Он должен был хранить строжайшее инкогнито. По мнению Гари, Павлович этим обязательством пренебрегал.
Ромен Гари пишет, что, как только Поль разрешил поместить свою фотографию в газете и сообщил читателям «Монд» массу подробностей о своей жизни,
Четырнадцатого сентября на первой полосе «Монд» появилась хвалебная статья Жаклин Пиатье на роман «Вся жизнь впереди» под заголовком: «Второй сюрприз Эмиля Ажара». Манера Момо разговаривать показалось ей очень жизненной: на ее взгляд,
Симона Галлимар была настолько довольна интервью, которое удалось взять у Ажара Ивонне Баби, что издала его отдельной брошюркой и разослала всем членам Гонкуровского жюри. В литературных кругах Парижа только и говорили, что об Ажаре.
Вернувшись из Копенгагена, Поль Павлович направил Симоне Галлимар письмо за подписью Эмиля Ажара, в котором жаловался на датскую прессу, якобы обнародовавшую его сложные отношения с правосудием: теперь ему грозят еще более серьезные проблемы, вплоть до того, что он вынужден покинуть страну. Пусть уж лучше журналисты будут говорить, что Эмиля Ажара не существует, чем подтверждать эту скандальную информацию. Ведь ему чудом удалось получить вид на жительство в Швейцарии, а теперь его могут запросто выдворить из страны! И зачем он дал газетчикам свою фотографию?.. Последнее указание, которое Павлович дал Симоне Галлимар: она и Мальси Озанна должны держать в строжайшем секрете, что он сейчас в Женеве{738}.
Когда в печати появилось интервью Ивонны Баби, Жаклин Пиатье попросила Симону Галлимар устроить ей встречу с Эмилем Ажаром. Симона организовала обед в ресторане. Критик и «автор» беседовали о книгах Ажара даже на обратном пути в издательство «Галлимар».
Скоро все узнали, что Поль Павлович — родственник Ромена Гари. Редакция журнала «Пуэн» поручила журналисту Жаку Бузерану{739}, ведшему колонку «Общество», с помощью Мари-Терезы Гишар и Жана-Мари Понто разыскать Эмиля Ажара. Гари гордился тем, что репортеры оказались проницательнее литературных критиков. Корреспонденту «Пуэна» в Копенгагене Камий Ольсен не удалось найти никаких следов Эмиля Ажара или Хамиля Раджи. За дело взялся Бузеран, но он напрасно искал в телефонном справочнике Парижа фамилии Азар, Раджа, Аржа и так далее. Тогда он попытался получить информацию об Ажаре в полиции, но опять тщетно. Перечитывая интервью Ивонны Баби, Бузеран обратил внимание на то обстоятельство, что Ажар, по его словам, четыре года учился на медицинском факультете в Тулузе. А ведь Жак Бузеран родился в Каоре еще в 1939 году и знал всех, кто после школы уехал в Тулузу получать высшее образование. Кроме того, именно на медицинском факультете в свое время учились две его знакомые, Дениза Самсон и сестра Анни Павлович — Сюзи Барро. Бузеран долго вглядывался в фотографию Ажара, сделанную на Антильских островах (Анни тогда снимала видеофильм).
Несколько дней спустя Жак Бузеран показал номер «Пуэна» с фотографией Ажара своим друзьям из Тулузы и спросил, знаком ли им этот человек. Они сразу же отреагировали: «Да ведь это Алекс!» Бузеран вдруг вспомнил, что у Анни действительно был приятель Алекс, когда они еще учились в лицее в Каоре. Тогда Поля Павловича звали его вторым именем, Алекс. Кроме того, Бузерану припомнилось, что десять лет назад, когда сестра Анни Сюзи выходила замуж, на свадьбе этот Алекс был.
На следующий день Бузеран, продолжая расследование, сообщил главному редактору «Пуэна» Жаку Декену, что располагает двумя важными фактами. Тот позвонил Сюзи Барро. Трубку снял ее муж, который охотно рассказал Бузерану, что стало с его свояком Алексом: он живет с Анни в Каньяк-дю-Кос и только что опубликовал книжку, которая у всех на устах. Но связаться с ним не так просто, потому что у них нет телефона — Барро это сказал, чтобы отвадить Декена.
Жак Декен немедленно направил Бузерана с фотографом Роланом Алларом на место действия — в департамент Ло. Они уехали ночным поездом с Аустерлицкого вокзала. В Каоре они были рано утром; мать Бузерана одолжила им машину, чтобы они могли добраться до Каньяк-дю-Кос. У дома Павловичей они увидели Анни, которая явно была не в восторге от их приезда и спросила, что они здесь делают. Бузеран ответил, что приехал повидать Алекса. «Какая наглость!» — возмутилась Анни и пошла предупредить Поля. Тот встретил Бузерана ворчанием: «Мне не о чем с тобой разговаривать, давай отсюда!» Ролан Аллар предусмотрительно спрятался. Поль был в отвратительном настроении и заявил Жаку Бузерану, что не намерен с ним говорить и предупреждает его в последний раз: если Бузеран немедленно не уберется, он принесет карабин.
На это Бузеран ответил, что готовит о нем материал для «Пуэна» и раз уж Павлович дал разрешение поместить свою фотографию в прессе, ему не стоит удивляться, что его обнаружили. Кстати, добавил Бузеран, он приехал как раз с фотографом. В этот момент Ролан Аллар вышел из своего укрытия и, на свое счастье, не произвел на Павловича отрицательного впечатления, хотя тот категорически отказался фотографироваться и давать интервью. Бузеран отказывался верить, что был так близок к цели, но ничего не вышло и ему придется ни с чем вернуться в Париж и признаться главному редактору журнала, что не справился с поручением. Но страсти, похоже, улеглись: Анни пригласила посетителей войти и пообедать вместе с ними. Пока она готовила обед, Бузеран и Павлович пошли позвонить Клоду Имберу, коммерческому директору «Пуэна»: в те годы единственный телефонный аппарат в Каньяк-дю-Кос — древний, еще с ручкой — находился в придорожном кафе на трассе, всю обстановку которого составляли несколько стульев и старая стойка.
На другом конце провода Бузерану сообщили, что Клод Имбер обедает в ресторане с управляющим банком «Париба». Пришлось звонить в ресторан. Директор «Пуэна» побеседовал с Эмилем Ажаром: Бузеран его разоблачил, у него нет выбора. Статья в любом случае появится. Ажар немедленно должен ехать в Париж.
Напряжение несколько спало, когда Анни подала на стол; вместе с ними обедал и ее отец г-н Барро, который тогда заведовал Кассой по выплате семейных пособий департамента Ло. В шесть часов вечера Павлович, Бузеран и Аллар сели на поезд до Парижа. Интервью началось уже в вагоне-ресторане. На Аустерлицком вокзале путешественники взяли такси, и на углу бульвара Распай и улицы Вавилон Павлович наконец вырвался из лап своих преследователей, пообещав позвонить им на следующий день. Он направился к Ромену Гари, который открыл дверь в халате и был более чем удивлен увидеть в столь поздний час Павловича. Он пригласил Поля войти, и в гостиной тот поведал ему всю историю. Назавтра в полдень он должен был встретиться с Жаком Бузераном, чтобы ознакомиться с текстом эксклюзивного интервью, которое дал журналу «Пуэн». Гари сразу сник и посетовал на то, что Павлович в копенгагенском интервью упомянул Вильно, где он сам родился. Поль отправился спать в приготовленную для него комнату. Уже далеко за полночь Гари постучал к нему в дверь и дал последнее указание, нервно попыхивая сигарой: после беседы с Бузераном Павлович должен дать ему полный отчет о развитии событий.
Он был уже не в состоянии контролировать ситуацию. Его творение взбунтовалось и перестало выполнять указания создателя. Ромен Гари не мог легким движением руки отправить фиктивного автора в небытие, откуда, по своему искреннему убеждению, он его вытащил.
Поль встретился с Жаком Бузераном, на лице которого как всегда было написано «выражение вываренного лука»{740}, и с Жаком Дюкеном в ресторане «Лебединая песня» в 5-м округе Парижа. Они пришли к соглашению напечатать пространное интервью с Эмилем Ажаром (в двух частях) с фотографией, но не настолько четкой, чтобы его можно было по ней узнать; информация о месте жительства писателя останется в тайне. Фотосессия прошла на набережной Сены, у собора Парижской Богоматери. Поль снимался в шерстяной шапке-шлеме, так что были видны только глаза.
После этого Бузеран пригласил Павловича к себе домой, где предложил ему подготовить небольшое заявление, которое будет помещено в журнале в виде врезки. Получилось зашифрованное признание, но у читателей не было к нему ключа.
Моя плоть и кровь.
Я мало в чем уверен. Я пишу для того, чтобы мои произведения читали. Мои книги одиноки. Я никак не могу выставить свою плоть и кровь на всеобщее обозрение. Если бы такое случилось, я упал бы на месте бездыханным. Не могу. Никогда и ни за что на свете.
В этой газете мне предложили рассказать о «причинах», которые мной двигали. Но у меня их нет. Я не могу говорить, а если этого нельзя будет избежать, я просто перестану печататься.
Я пишу. А остальное время провожу со своими близкими. Если кто-то осмелится ко мне вломиться, у меня не останется ничего.
Мне нет места в этом Париже. Нет, потому что я совершенно к нему не приспособлен. Я не знаю, что делать. Это технический вопрос. Исключительно технический.
Попробуйте вытащить рыбу из лужи, в которой она живет. Этого я и пытаюсь избежать всеми силами. Удушья, наступившего в результате избытка ложного внимания.
Между мной и моими читателями стоят только мои книги. Если кто-то захочет занять это место и начнет легкомысленно тыкать в меня пальцем, я не переживу.
Речь идет о моей жизни. О деле, единственным поборником которого являюсь я. Я знаю, чем отличаются один от другого мои дни и мои романы. С одной стороны, это как городской парк — входи, кто хочешь. С другой стороны, это мое личное дело, что там сажать. Что посажу, то и вырастет. Я вообще перестал об этом думать. Нечего это обсуждать.
В тот же вечер Павлович и Бузеран встретились в ресторане «Сражение на Альме» на улице Георга V неподалеку от офиса журнала «Пуэн». Бузеран передал Павловичу копию текста интервью. Около 11 часов они распрощались, Павлович вызвал такси и отправился к Ромену Гари. Тот прочитал интервью и удивился, что Жак Бузеран, как и Ги Дюмюр, упоминает его имя в списке возможных авторов «Жизни» наряду с Арагоном и Кено.
Кроме того, на протяжении нескольких дней ходили слухи, будто бы некая шведская журналистка получила информацию, что за псевдонимом Эмиль Ажар скрывается Ромен Гари. Клод Галлимар был заинтригован и поинтересовался у своего двоюродного брата Робера, так ли это. Робер, помявшись, ответил, что Гари, насколько ему известно, не Ажар, но потом всё же решил устроить у себя дома встречу Клода и Ромена. Гари торжественно поклялся, что никогда не писал под псевдонимом Эмиль Ажар, а сходство их произведений объяснил влиянием, которое якобы оказали на Поля Павловича его книги.
Павлович вернулся в Каньяк-дю-Кос. Первая часть статьи в «Пуэне» вышла 10 ноября. В Гонкуровской академии не скрывали, что отдают предпочтение Эмилю Ажару. 17 ноября, когда в «Пуэне» была напечатана вторая часть статьи, по итогам восьмого тура голосования Гонкуровская премия была присуждена роману «Вся жизнь впереди». За него проголосовали шесть членов жюри, тогда как «Полисмен» Дидье Декуэна получил три голоса, а «Печальная вилла» Патрика Модиано — только один.
На площади Гайон и в ресторане «У Друана», где заседало жюри, были приняты серьезные меры безопасности, так как бывший главный редактор крайне левого журнала «Международный идиот» Жан-Эдерн Алье устроил скандал, дабы, как он выразился, вычистить республику словесности: он вопил в лицо полицейским: «Свободу Джеку Тьелуа!» и «Гонкуровскую премию — Пьеру Гольдману!». У одного из членов жюри, Франсуазы Малле-Жорис, нашли бутылку с зажигательной смесью. Эрве Базен как глава Гонкуровской академии и Арман Лару подали заявление в полицию по поводу «оскорблений, угроз и попыток разрушить помещение». Джек Тьелуа содержался в тюрьме Санте, но Алье требовал открытого рассмотрения дела. Утром того же дня в издательстве «Грассе» взорвался «коктейль Молотова».
Тем временем на рю дю Бак Ромен Гари, теперь дважды лауреат Гонкуровской премии, пребывал наверху блаженства. В интервью газете «Франс-Суар» на вопрос о книге, получившей премию, он ответил:
В тот вечер он отпраздновал знаменательное событие в ресторане с тремя своими подругами: Элизабет де Фарси, ее матерью и молодой Флоранс Баумгартнер, которая несколько месяцев жила с ним{741}. Ромен категорически отказался идти в свой любимый ресторан «Липп», и тогда мать Элизабет предложила поужинать в грузинской харчевне «Золотое руно», расположенной на окраине Парижа, в 15-м округе, неподалеку от улицы Конвенции. Это заведение принадлежало двум старикам-братьям. Внешне оно напоминало русскую избу. За ужином Гари поведал, как Поля преследуют и мучают журналисты. Уходя, он настоял на том, чтобы внести запись в книгу отзывов, чем немало повеселил дам. Возвращаясь на рю дю Бак, компания столкнулась с толпой журналистов, осаждавших вход в парк Ларошфуко. Гари при случае никогда не отказывал себе в удовольствии продемонстрировать силу своих кулаков.
Когда на следующий день он гулял по рю дю Бак и бульвару Сен-Жермен, никто и не подозревал, что это гонкуровский лауреат Эмиль Ажар. Сведя счеты с критиками, Гари осуществил свою давнюю мечту: быть не одним, а несколькими людьми, несколькими писателями одновременно.
Узнав, что Гонкуровская премия была присуждена роману «Вся жизнь впереди», Робер Галлимар потребовал от Ромена Гари немедленно положить конец мистификации, выйти из тени и отказаться от премии. Гари пребывая в эйфорическом состоянии, беспечно ответил, что ему наплевать на то, что о нем подумают, — главное, никому до него не удавалось дважды стать гонкуровским лауреатом.
На следующий день Жизель Алими направила телеграмму Полю Павловичу, в которой просила его срочно приехать в Париж по поводу произошедшего. Она требовала от него письменного отказа от получения Гонкуровской премии. Г-жа Алими уже беседовала по данному вопросу с Робером Галлимаром, и тот, не без тайной иронии, упрекнул ее, что она не дает автору, сотрудничающему с издательством «Галлимар», получить Гонкуровскую премию.
Ромен Гари ликовал, но его адвокату удалось убедить его отказаться от премии: в противном случае, если обман будет раскрыт, ему грозит обвинение в правонарушении — как она полагала, в мошенничестве.
«Монд» сообщил своим читателям: «Через четыре дня после присуждения Гонкуровской премии Ажар отказывается от нее».
Меньше чем через неделю после объявления лауреата Рене Ажид получил экземпляр книги «Вся жизнь впереди» с автографом Эмиля Ажара. Он немедленно позвонил Гари: «Ромен, что это еще за шуточки?» Гари был в возбужденном, приподнятом настроении и сначала просто засмеялся. Потом ему стало страшно, и он перезвонил Рене:
Ромен Гари предусмотрительно не стал получать символические пятьдесят франков, которые полагаются гонкуровскому лауреату.
Книжный магазин Пьера Лагарда находился на бульваре Гамбетты в Каоре. «Вся жизнь впереди» как раз получила Гонкуровскую премию, когда Лагард обратил внимание, что какой-то темноволосый молодой человек стал его постоянным посетителем: приходит и рассматривает книги в витрине. Это его заинтриговало, и он побежал поделиться новостью со своим коллегой, владельцем «Дома прессы» Шарве. Последний поведал ему, что тот же незнакомец не раз бывал у него в магазине: расспрашивал, покупают ли книгу Эмиля Ажара.
Магазин Лагарда стоял напротив офиса департаментского отделения газеты «Депеш дю миди», и Пьер частенько заглядывал к редактору Мартену Мальви, с которым был в приятельских отношениях. Мальви был накоротке с Жаком Бузераном; отец Бузерана Леон{743}, которого все звали Тото, открыл фотолабораторию на улице Фош в Каоре и сотрудничал с департаментским отделением газеты «Депеш дю миди». Однажды тот поделился с ним секретом: Эмиль Ажар живет в Каньяк-дю-Кос и приходится зятем г-ну Барро. Мальви даже позвонил Барро в присутствии Лагарда, сообщил, что они раскрыли тайну его зятя, и попросил познакомить с ним. Но Барро ничем не мог помочь, потому что Поль на тот момент находился в Лондоне. Мальви невозмутимо ответил, что ему очень жаль, но в любом случае до 22 часов (когда завершалась печать очередного выпуска) на первой полосе газеты будет помещена статья, из которой на следующий день все узнают, что Эмиля Ажара на самом деле зовут Поль Павлович.
Павлович не замедлил объявиться и начал давить на Мартена Мальви, чтобы тот не печатал статью до его возвращения; за эту услугу он обещал дать ему интервью с условием, что его настоящее имя не будет раскрыто. Встреча была назначена на 21 час того же дня и, разумеется, должна была состояться вдали от любопытных глаз. Пьер Лагард предложил устроить ее у себя дома. Приехав, Поль припарковал красный «Фольксваген» Ромена Гари у рынка и пошел к Лагарду пешком. Беседа длилась часа полтора и прошла в напряженной обстановке, после чего участники конспиративной встречи чокнулись и потом до часа ночи жевали сэндвичи на кухне у хозяина. Конечно, Мартен Мальви не понимал, почему Павлович так нервничает. Они шли вместе до моста Валантре, где и распрощались. На следующий день Мартен Мальви взял интервью у Анни в присутствии фотографа.
Интервью с Эмилем Ажаром вышло в номере «Депеш дю миди» от 21 ноября. На прямой вопрос: «Мы не будем разглашать Вашего имени, но скажите по крайней мере, Вы действительно Эмиль Ажар?» — Павлович ответил: «У вас нет доказательств, что Эмиль Ажар — это я. Даже если вы силой приведете меня в издательство, там вам ответят только то, что я передавал им рукописи и корректуру. Но им самим неизвестно, какова моя истинная роль в этом деле. А уж вам-то что до того, приятель?»
Парижские газеты — «Орор», «Фигаро», «Монд»{744} — не были связаны в отличие от Мальви никакими обязательствами, а потому немедля напечатали сенсационную новость: Эмиля Ажара на самом деле зовут Поль Павлович, и он родственник Ромена Гари. Сообщалось также, что писатель незадолго до того встречался со своим адвокатом Жизель Алими и передал ей написанное от руки заявление, в котором подтверждал свое «окончательное решение отказаться от Гонкуровской премии». На следующий день «Жизель Алими передала эту бумагу председателю жюри. Кроме того, она поставила в известность издательство „Меркюр де Франс“, направив туда аналогичное письмо».
Председателем Гонкуровской академии тогда был Эрве Базен; он выступил с заявлением по поводу Эмиля Ажара:
1. Поскольку г-н Ажар дал интервью, зная, что является претендентом на получение Гонкуровской премии, но не высказав ни малейшего намерения отказаться от нее, академия примет его отказ к сведению лишь по получении рукописного заявления от г-на Ажара с должным образом заверенной подписью.
2. Академия выносит решения по книгам, а не по их авторам. Нельзя ни отказаться от Гонкуровской премии, ни принять ее, точно так же как нельзя отказаться от рождения и смерти. Г-н Ажар в любом случае останется лауреатом Гонкуровской премии, хотя он в полном праве не указывать этого на обложках своих книг.
3. Тем не менее, ввиду того что Гонкуровская премия дает автору награжденного произведения большую популярность, а отказ от нее становится для него дополнительной рекламой, а также принимая во внимание два предыдущих случая отказа, когда авторы, невзирая ни на что, сохранили за собой права, академия рекомендует г-ну Ажару отказаться также от доходов от продажи книги и передать их, например, на благотворительность в Общество литераторов.
А ведь Павлович говорил в интервью Мартену Мальви: «Я никак не могу пренебрегать деньгами. Слишком долго я за ними гонялся. В этом отношении я буду счастлив получить Гонкуровскую премию, потому что это означает большие прибыли».
В «Монд» была напечатана небольшая статья Ивонны Баби, в которой она советовала читателям: «Давайте оставим все эти споры хроникерам, а сами откроем роман „Вся жизнь впереди“, чтобы услышать голоса Ажара, Момо, мадам Розы, ведь только их нам всем следует сегодня слушать».
Теперь все были в курсе, что Поль Павлович — родственник Ромена Гари. Гари заперся у себя, игнорируя своры репортеров, днем и ночью осаждавших его дом. На следующий день, увидев, что журналисты не собираются уходить, он серьезно встревожился и позвонил Павловичам. Трубку взяла Анни; от нее Гари узнал, что Поль отправился на поезде в Париж Катастрофа! На рю дю Бак его уже ждали. Анни поручила одной из своих парижских подруг встретить ее мужа на Аустерлицком вокзале.
Утром на следующий день Поль позвонил Ромену Гари из кафе. Услышав голос своего племянника, Гари воскликнул:
Первую фотографию Павловича напечатали во всех газетах.
Около трех часов дня Гари сообщил Полю, что путь свободен, и тот поднялся к нему с черного хода. Они разговаривали в спальне. Гари был в довольно хорошем настроении: ему удалось убедить журналистов, что не стоит ждать Павловича, поскольку он очень впечатлительный человек и их преследование стало для него невыносимым.
Позже ему позвонил репортер «Франс-Интер» и спросил, не помогал ли он Павловичу писать.
Линда Ноэль, одна из подруг Гари, рассказывала тогда каждому встречному и поперечному, что однажды летом в Симарроне видела, да, да, собственными глазами видела рукопись «Голубчика». Гари отреагировал на это в своей обычной провокационной манере:
Гари собирался в Женеву и перед отъездом посоветовал Полю дать журналистам выволочку, если они совсем обнаглеют. Такой случай представился Павловичу у киоска в нескольких сотнях метров от рю дю Бак, на углу бульвара Распай и улицы Севр: пришлось дать оплеуху надоедливому папарацци, который его окликнул: «Месье, месье! Это правда, что вы Эмиль Ажар?» У гостиницы «Лютеция» Поля начали преследовать ребята на мотоциклах. Они сопровождали его до улицы Сен-Пьер, а потом по улице Гренель, выкрикивая на ходу: «Месье Ажар! Месье Ажар!»
В тот же день, 26 ноября, главный редактор газеты «Монд де ливр» Жаклин Пиатье, припоминая, что у Ромена Гари не так давно вышла книга под псевдонимом Шайтан Богат, решила докопаться до сути происходящего. Она позвонила писателю и попросила его о встрече в ближайшее время{747}. Гари предложил посетить его ближе к полуночи. Жаклин приехала в сопровождении Бертрана Пуаро-Дельпеша, который остался ждать в машине у входа в парк Ларошфуко. Гари встретил ее в длинном белом арабском халате, который придавал особую яркость его небесно-голубым глазам и густым темным волосам, в которых блестели серебряные нити. Он церемонно провел гостью в гостиную, обитую мехами, и молча уселся напротив нее. После минутного колебания Жаклин Пиатье сказала, что в связи с делом Эмиля Ажара всё чаще всплывает его имя. Как это понимать?
Гари ничего на это не ответил, а просто взял с журнального столика листок бумаги и театрально вывел на нем:
Гари дал Жаклин Пиатье разрешение на напечатание в «Монде» факсимиле этих строк и проводил ее до лифта. Перечитав заявление Гари, она настолько уверилась в том, что Эмиль Ажар — это действительно Павлович, что решила: последние слова о том, что «он поступил бы точно также», — его очередная провокация. Поэтому на страницах «Монд» появилась только первая фраза заявления, тем более что она была с подписью{748}.
На следующий день была суббота. Во всех газетах красовались фото убегающего Павловича и Павловича, дерущегося с одним из своих преследователей. Поль, его жена Анни и маленькая дочка Анна обедали в этот день у Гари.
«Монд» сообщил своим читателям, что Эмиля Ажара, покинувшего свой дом в Каньяк-дю-Кос, наконец-то нашли. Он снимает комнату в том же доме, где живет его родственник Ромен Гари. Гари же заявил в интервью, словно начиная свой новый роман «Псевдо»:
В нем жил какой-то дух странствий: где он только не учился, даже провел полгода в Гарварде, а потом работал сантехником, маляром, водителем грузовика… собственными руками отстроил овчарню… Однажды я узнал от его домашних, что Поль пишет книгу. Это был его первый роман, «Голубчик». Он хранил это в таком секрете, чтобы я ему не помогал… Конечно, в романе, получившем Гонкуровскую премию, можно найти некоторое влияние моих произведений — мелочи, разбросанные по книге. Поль явно читал мои книги. Но когда, скажите на милость, я мог писать как Эмиль Ажар, если как раз в это время занимался переводам своего последнего творения, «Далее ваш билет недействителен», заканчивал пьесу, дописывал сценарий? Я не сверхчеловек, чтобы одновременно еще и за Поля Павловича писать. Нет-нет, на самом деле, нужно развеять все эти слухи и начать принимать Поля всерьез. Не надо портить жизнь золотому парню…
Кого Гари имеет в виду под
Дальше он утверждает, что Поль, с тех пор как его тайна была раскрыта,
В субботу 24 ноября в «Монд» появилось сообщение, что Ажар намерен уехать жить за границу. Анни пожаловалась Мартену Мальви, что теперь на них все глазеют и она пугается каждой проезжающей по Каньяк-дю-Кос машины, думая, что та сейчас остановится у них перед домом.
Ромен Гари от души забавлялся, всё сильнее закручивая эту интригу прямо под носом у ничего не понимающих издателей. Первого февраля 1976 года он написал своей приятельнице Симоне Галлимар{749}:
Наконец-то меня поставили в известность, и это всё объясняет.
Разумеется, я не располагаю никакими доказательствами того, что Поль — Ажар.
Если на самом деле это Курно, то я понимаю, почему «Меркюр де Франс» позволяет распространяться слухам, что это я: я служу дымовой завесой.
Поэтому я хорошо повеселюсь, давая интервью газетам. Уверен, Вас это тоже позабавит. Действительно, у меня всё меньше уверенности, что Поль = Ажар, а значит, посмеемся.
Целую
Через несколько дней Ивонне Баби позвонила Мартина Карре. Она передала ей приглашение на обед от Ромена Гари. Ивонна согласилась. За обедом она обратила внимание, что Гари едва притрагивается к пище. Они обсуждали свои литературные пристрастия, американских писателей, милое его сердцу «Европейское воспитание». Вспомнили своих матерей — у обоих они были польские еврейки. Гари выглядел тихим и печальным.
После этого он поднял тему об Эмиле Ажаре, который «остался очень доволен интервью». Он повторил это несколько раз и показал Ивонне фотографию дома Павловича в Каньяк-дю-Кос.
Под конец Гари показал Ивонне свой кабинет, где она увидела огромный стенд, на котором Ромен разместил десятки фотографий Джин Сиберг. Вернувшись в редакцию, Ивонна призналась Жаклин Пиатье, что сама не понимает, зачем Гари понадобилось ее приглашать. На что та ответила: «Просто он обожает женщин и был рад тебя видеть, к тому же ему любопытно пообщаться с тем, кто разговаривал с Павловичем»{750}.
В апреле 1975 года у Ромена Гари завязались постоянные отношения с одной из почитательниц его таланта, Флоранс Баумгартнер{751}. Она прислала ему письмо, в котором выразила свое восхищение романом «Европа». Гари незамедлительно ответил ей запиской на визитке:
Они долго сидели на террасе кафе, не произнося ни слова. Наконец мимо них пробежала собака.
И ушел.
Несколько раз они встречались на рю дю Бак. Потом Гари пригласил Флоранс зайти к нему как-нибудь утром. На следующий день в 11 часов она была у него. Гари проводил ее в «меховую» гостиную, а сам уселся в кабинете и принялся за работу. В полдень в гостиную вошел очень красивый мальчик. Это был Диего, вернувшийся из лицея; отец пожурил его за то, что тот не пошел к зубному, хотя было назначено.
Они продолжали видеться в кафе, гулять по близлежащим улицам. Однажды Ромен привел Флоранс к себе в кабинет и сказал:
Этот период совместной жизни Ромена Гари с женщиной — в первый раз после развода с Джин Сиберг — стал коротким мигом покоя в бурной жизни писателя. Он ел дома, ворча, что Антония плохо готовит, и рано ложился спать. Гари не был верен Флоранс, но она этого не замечала. Она часами работала у себя в мастерской, а Гари запирался в кабинете и диктовал Мартине Карре. Как-то раз Флоранс сходила с Диего на футбольный матч; когда они вернулись, Гари спросил:
Ромен интересовался у Флоранс, что она думает о книге «Вся жизнь впереди». Она ответила, что ей больше понравился «Голубчик».
Ромен продолжал ее расспрашивать:
Поколебавшись секунду, он ответил:
Это не заставило ее изменить свое мнение.
Подозрения Флоранс не давали Гари покоя. Он снова отправил ее к родным в Швейцарию, откуда она однажды вечером ему позвонила. Придушенным голосом он начал ей рассказывать, что ему очень плохо, что он лежит под капельницей, и просил ее немедленно вернуться в Париж. Флоранс приехала ночным поездом. Вместо того чтобы встретить ее у себя дома, Гари назначил ей встречу в кафе «Экюриаль» на углу бульвара Распай и рю дю Бак. Едва Флоранс села, как он сказал:
Он позвонил ей в тот же день после обеда. В ближайшие несколько дней они виделись в кафе неподалеку. У Гари слегка дрожали руки. Однажды утром он объявил Флоранс:
Она много плакала, решила попутешествовать и вспомнила, как Гари не раз говорил, что в конце концов ей станет с ним скучно, потому что он слишком стар, а она слишком молода.
Успех романа «Вся жизнь впереди», общий тираж которого уже через пол-года после выхода книги достиг 400 тысяч экземпляров, не успокоил Ромена Гари. А ведь если учитывать дополнительные тиражи в клубных изданиях, было распродано более миллиона экземпляров.
Гари тем временем переживал невыносимые приступы страха в обществе дамы, которую называл «Мисс Одиночество»: этот тяжелый период описан им в новом романе Эмиля Ажара «Псевдо». Однажды ночью, когда Джин Сиберг буйствовала у себя в комнатах, Гари попал в больницу. Джин бредила, кричала, а Ромен не мог ее успокоить сам и был вынужден прибегнуть к помощи Бернара де Лавалетт и кардиолога Ива Грогожа, живших по соседству. Втроем они попытались привести ее в чувство, но тщетно. Тогда Гари решил пойти к себе и вызвать скорую, но находился в столь расстроенных чувствах, что нечаянно стукнулся лбом о косяк. Потекла кровь, и его пришлось везти в клинику Сальпетриер, чтобы там ему наложили шов на разбитую надбровную дугу.
По своей теме роман «Псевдо» тесно связан с «Пляской Чингиз-Хаима»: это еще одна история двойника диббука. Книга начинается с того, что в рассказчика — Поля Павловича / Эмиля Ажара, — который находится на лечении в психиатрической клинике в Копенгагене, вселяется дух Гари — дяди Макута. В «Пляске Чингиз-Хаима» то же самое происходило с бывшим эсэсовцем Шацем, которого преследовал неуспокоенный дух расстрелянного им еврея Кона.
«Псевдо» (в исходном варианте — «Псевдо-псевдо») — вероятно, наиболее автобиографичное произведение Ромена Гари. Но в нем все факты из жизни писателя так зашифрованы, что читатель воспринимает лишь поверхностный пласт смысла и не в состоянии проникнуть в тайны, которые здесь раскрыты.
Можно привести не один пример: например, говоря о докторе Ленне, Гари подразумевал клинику Камий Мире в Лейме, где умерла Дина, двоюродная сестра Ромена и мать Поля Павловича. А к таким завуалированным фактам Гари примешивает еще и подлинный рассказ о своей литературной мистификации с действительно имевшими место эпизодами, которые ему пересказывали журналисты.
Читатель мог подумать, что этой книгой Поль Павлович хотел свести счеты с Роменом Гари, но в действительности дело обстояло с точностью до наоборот: это Гари выставлял напоказ многие очень личные и тяжелые эпизоды из жизни Павловича да еще и говорил о них с ухмылкой — Павловичу потом это было невыносимо читать.
Я вывел себя в этой книжке таким, каким меня представляют, а потому все критики узнали меня в образе «дяди Макута», но никому не пришло в голову, что это не Поль Павлович сочинял про Ранена Гари, а Ромен Гари про Поля Павловича {752}.
Павлович в «Человеке, в которого верили» пишет, что был очень обижен.
В «Жизни и смерти Эмиля Ажара» Гари подтверждает, что вывел племянника в качестве персонажа своей книги без его согласия.
В «Псевдо», этом псевдопризнании, Гари не раз сам себе противоречит. В частности, он недвусмысленно говорит о том, что приступами сильной тревоги, даже паники страдает он сам.
Ведь этот роман, в котором отразилась тревога, страх молодого человека перед жизнью, ожидающей его впереди, я писал с двадцати лет, то бросая, то вновь за него принимаясь, повсюду таская с собой исписанные листочки, которые пронес через войну, сквозь бури и грозы, по всему земному шару. И не случайно друзья моей юности Франсуа Бонди и Рене Ажид через сорок лет нашли в «Псевдо» два эпизода из «Вина мертвых», рукописи, которую я читал им в своей студенческой комнате на улице Роллен в 1936 году: полицейских-букашек в борделе и сцену с Христом, ребенком и спичкой{753}.
Выставляя в нелепом свете близких, он не щадил и себя, вплоть до осмеяния своих произведений и подвигов в рядах ВВС «Свободной Франции».
Черновик «Псевдо» Гари набросал, уединившись дней на десять в своей женевской квартире. Часть была написана на обложке большого черного блокнота, в котором не было страниц, часть — на отдельных пронумерованных листах. Как обычно, Гари вложил эту изрядно почерканную рукопись в пакет из прочной желтоватой бумаги, на котором надписал: «
Зная, что Симона Галлимар будет не в восторге от перспективы напечатать книжку, которая выставляла на посмешище одного из любимчиков издательства «Галлимар», Ромен Гари решил взять инициативу на себя и 22 декабря написал ей на редкость двуличное письмо:
Сегодня утром ко мне пришел Поль и, взглянув на меня sui generis, предложил прочитать его новую рукопись, дабы я мог воспользоваться своим «правом на цензуру», потому что, как он сам мне пояснил, он «вывалял меня в дерьме».
Настоящим письмом я подтверждаю, что Поль Павлович действительно предлагал мне ознакомиться с этой рукописью, но я отказался и тем самым заранее снял как с Эмиля Ажара, он же Павлович, так и с издательства ответственность за диффамацию, которая может содержаться в книге. Таким образом, и он, и ты — вы оба в полном праве опубликовать этот роман, не опасаясь судебных преследований с моей стороны.
Я только прошу тебя проверить, что в книге нет клеветы на моих близких, прежде всего намою бывшую жену Джин Сиберг. Впрочем, у старика Поля доброе сердце и, вероятно, эта предосторожность излишня.
Вернувшись в Париж, Гари передал фотокопию первого варианта «Псевдо» Полю, который просил дать роман, в котором столько о нем говорится, ему на распечатку. Вовлекая Поля в эту опасную и противоестественную игру, Гари мстил ему за двойное непослушание: в первый раз тот ослушался его, предоставив свое фото Симоне Галлимар, а во второй — поведав Ивонне Баби практически историю своей жизни вместо сочиненной Гари биографии Хамиля Раджи / Эмиля Ажара. Творец восстановил свой миропорядок.
Поль прочитал «Псевдо» за ночь: для него это было невыносимо, и он успел пожалеть, что не настоял на поправках к роману. В «Человеке, в которого верили» он так описывает свое тогдашнее состояние:
Когда я увидел, что мои маленькие тайны безжалостно выставлены на всеобщее рассмотрение, мне стало плохо. Обнародовать эти жалкие подробности было тем более жестоко, что он оставался совершенно к ним равнодушен. Даже меньше чем равнодушен. Во мне он видел только материал для книги{755}.
Пока Гари в тишине своего кабинета ваял из этого грубого и неоднородного материала монолог рассказчика, порой прерываемый обрывками диалогов, его личность разделилась на четыре части: по одну сторону баррикад — Ромен Гари и дядя Макут, по другую — Поль Павлович и Эмиль Ажар. Несмотря на эту попытку создать себя заново, ему не удалось примириться с самим собой. Но Гари нашел силы в своей несравненной способности к перевоплощению и ему удалось связать всех действующих лиц воедино.
В это время подлинный Поль Павлович, который еще недавно был Эмилем Ажаром, а теперь скрепя сердце вынужден был вновь стать просто секретарем, по десять часов в день стучал на древней «Олимпии» Ромена, печатая плод мрачного воображения Гари.
За два месяца было отпечатано около 1200 страниц, из которых Гари оставит в окончательном варианте всего лишь десятую часть.
Павлович страдал, хотя и понимал, что писатели, когда перед ними встает выбор между реальностью и выдумкой, не церемонятся со своими родственниками и без угрызений совести приносят их в жертву творчеству. Унизительнее всего было то, что это написал не он сам, а тот, кого он считал своим истязателем, тот, от кого зависело благосостояние самого Павловича и его семьи.
Еще больше угнетало его, что он пошел на это ради выгоды. Изначально Павлович согласился изображать Эмиля Ажара лишь потому, что Ромен помогал его матери Дине.
Их отношения становились всё напряженнее, конфликт обострился. Гари возмущало, что Поль считает себя вправе высказывать свое мнение о произведениях Эмиля Ажара. Их контакты стали формальнее: Гари, зарабатывавший баснословные деньги, всего лишь щедро оплачивал своему племяннику его услуги.
Какой реванш для бедного мальчика Романа Касева, от которого отказался отец! Богатый и знаменитый писатель Ромен Гари, в которого превратился этот мальчик, не сможет об этом забыть. Какой реванш! Его материальное положение наконец стало действительно надежным, он жил в роскоши, которой не знали ни его мать, ни двоюродная сестра Дина. Гари только что за 200 тысяч долларов — тогда это была баснословная сумма — продал права на экранизацию романа «Вся жизнь впереди» «Свифта лазард», одному из лучших агентов в Америке{756}, а тот перепродал их через Жана-Пьера Боска (агента Гари во Франции) французским продюсерам Жану Больвари и Раймону Жирару. Те, в свою очередь, поручили Раймону Данону, директору студии «Лайра филмз», найти режиссера, который возьмется за экранизацию. Данон сначала хотел поручить написание сценария и постановку Клоду Берри, которому не терпелось познакомиться с Эмилем Ажаром. Но скоро у Берри возникай трудности с написанием сценария, и он обратился за помощью к своему другу Моше Мизрахи, который на тот момент уже успел снять нашумевший фильм «Роза, я люблю тебя» — о подростке, влюбленном в свою молодую мачеху. Жан-Пьер Боек организовал встречу Берри, Мизрахи и Павловича неподалеку от своего офиса, в гостинице «Бристоль».
Мизрахи заинтриговал и покорил необычный акцент Павловича, который ему никак не удавалось уловить. Удивился и тому краткому ответу, которым Павлович удостоил все их вопросы: «Я выполнил свою работу — написал книжку, теперь дело за вами, поступайте как считаете нужным».
Сотрудничество Берри и Мизрахи оказалось непродуктивным. Когда Мизрахи сказал, что единственная актриса, способная сыграть мадам Розу, — это Симона Синьоре, Клод Берри уклонился от обсуждения. В свою очередь он нанял Жерара Браша, который писал сценарии для Романа Поланского, но по прошествии нескольких месяцев убедился, что результат их совместной работы его не удовлетворяет, и заявил Моше Мизрахи, что намерен отказаться от участия в экранизации «Жизни». Он полагал, что не настолько известен, чтобы браться за подобный проект. Однако в итоге Берри даже устроил встречу Мизрахи с продюсерами, которые, посмотрев картину «Роза, я люблю тебя», дали ее автору добро на постановку фильма по роману Гари и поддержали кандидатуру Симоны Синьоре. Та сначала отказывалась: во-первых, ей не нравился роман Гари (Мишель Курно приносил ей пробный экземпляр), а во-вторых, она просто считала его плагиатом повести американской писательницы Лилиан Хеллман{757} «Пентименто», которую сама переводила на французский язык. Речь в этой повести идет о взаимоотношениях тяжелобольной, дожившей до старости проститутки и подростка, который вынужден жить в публичном доме в Новом Орлеане. Сколько Мизрахи ни пытался ей доказать, что она ошибается: этот сюжет принадлежит западноевропейскому фольклору и всякое сходство случайно, Симона Синьоре от своего не отступала. К тому же она уже давала отрицательный ответ Клоду Берри, когда тот впервые предложил ей эту роль{758}.
Симоне Синьоре не особенно хотелось играть мадам Розу, потому что в этой роли она должна была быть толстой и уродливой. Провал фильма мог стать роковым для ее карьеры. Тогда Моше Мизрахи предложил ей посмотреть ленту «Роза, я люблю тебя». Симоне Синьоре творение Мизрахи понравилось, и она все-таки согласилась.
С малознакомым ей Мизрахи Симона не стала капризничать — она, возможно, позволила бы себе это с друзьями, например Клодом Берри или Коста-Гавра-сом, — она не протестовала ни против уродующего ее грима, ни против подготовленных костюмером парика, платья, туфель.
Мизрахи полагал, что диалоги в романе слишком сложны и литературны для фильма. Натурализм картинки — это главный враг кино, и Мизрахи знал, что ему придется, к примеру, вернуть Момо его настоящий возраст, потому что на экране невозможно показывать маленького мальчика, который рассуждает, как герой Гари. Поэтому он переписал диалоги, стараясь сохранять их своеобразие и особую интонацию. Получилось так хорошо, что при просмотре фильма возникало впечатление, будто Мизрахи ничего не менял. В декабре 1975 года Жан-Пьер Боек сообщил ему, что Ажар желает прочитать сценарий. Мизрахи пошел на это с неохотой, потому что в одном из интервью Ажар заявил, что фильм непременно выйдет плохой. Единственный факт в его пользу — то, что он предложил роль Симоне Синьоре. Через десять дней Мизрахи получил ответ, в котором Эмиль Ажар выражал ему свою признательность за отличный сценарий, впрочем, с несколькими оговорками. Во-первых, не нужно делать из Рамона повзрослевшего участника событий 1968 года, он должен быть просто интеллигентным человеком. Во-вторых, в одном случае не следует выставлять напоказ переживания Момо. С другой стороны, Гари одобрял решение Мизрахи превратить Надин из дублерши в монтажера, поскольку то, что было описано в романе, технически невозможно в студии дубляжа, но с монтажной студией как раз совместимо. Это письмо Гари написал от руки.
Когда весной 1976 года фильм был завершен, продюсеры предложили организовать его просмотр для Эмиля Ажара в «Клубе 13» у Клода Лелуша, но писатель отказался прийти, поэтому картину просматривали другие специалисты. По такому случаю Моше Мизрахи и Симона Синьоре устроились за столиком в кафе неподалеку от кинотеатра «Плейель», а пресс-атташе приводил к ним репортеров, желавших взять у знаменитостей интервью.
В тот день, когда фильм показывали Мишелю Курно и Симоне Галлимар, Синьоре и Мизрахи видели Ромена Гари, который пришел за двадцать минут до показа и оставшееся время нервно ходил взад-вперед по тротуару. «Он боится, что ты испортил роман его племянника», — прокомментировала актриса.
В тот же вечер Симоне Синьоре пришла телеграмма от Ромена Гари, в котором тот восхищался фильмом и просил Симону дать прочитать это послание Мизрахи. Много позже, уже после кончины Гари, Моше Мизрахи обратил внимание, что два письма — Эмиля Ажара и Ромена Гари — были написаны одним почерком.
Фильм вышел в прокат в ноябре 1977 года; предпремьера прошла в Руане. Он имел огромный успех как во Франции, так и в США, где собрал рекордное количество зрителей и получил «Оскара» в номинации «Лучший иностранный фильм».
Гари писал от рассвета до заката. Рано утром Роже Гренье, выгуливая своего пса Улисса, встретил его неподалеку от входа в здание «Католической помощи».
Соседний дом принадлежал Ромену Гари. Во время утренней прогулки, в половине восьмого, он нередко попадался им навстречу — шел купить газету, выпить кофе в баре напротив. Гари говорил, что рю дю Бак — это его родина…
Как-то раз в сентябре 1980 года мы встретили Гари почти у самого дома. Он крикнул как всегда:
— Ну, иди ко мне, дурашка!
Мы подошли поближе. Я сообщил Ромену:
— Ты видишь Улисса в последний раз. Ему недолго осталось.
Ромен разрыдался и убежал в дом.
Улисс умер 23 сентября, а Гари — 2 декабря{759}.
Полистав газеты у Жинетты Гайе, Гари возвращался, надевал свой любимый халат с голубыми слониками на черном фоне и работал над романом «Псевдо» до часу дня. Всё шло в дело; иногда в повествовании возникали и подлинные истории, но они были так искусно вплетены в общую канву, что читатель ни за что бы их не распознал.
Прежде всего он стремился насмешкой обмануть подозрения тех, кто предполагал, что перо Эмиля Ажара держал Ромен Гари:
Впрочем, ему уже удалось найти в одной из моих книг доказательства своего литературного влияния. Там упоминалась синяя пачка сигарет. В одном из его сочинений было то же самое. Он использовал слова «питон» и «слон» — как и я. Он использовал слова «Боже мой» и «конфеты» — как и я. В обеих моих книгах встречаются слова «уф», «литература» — и у него тоже. Мы оба пользуемся буквами алфавита. В общем, я явно подпал под его влияние{760}.
Поль Павлович, временно исполнявший при Гари обязанности секретаря, не видел в этой ситуации ничего смешного. Он должен был весь день печатать книгу, в которой говорилось о нем и его матери. Для Ромена Гари самые трагические моменты частной жизни Поля была не более чем литературным сырьем. К тому же теперь, когда все думали, что Павлович и есть Эмиль Ажар, его положение в обществе всецело зависело от этой воображаемой фигуры. С этим ничего нельзя было поделать. А Ромен Гари, как и всякий творческий человек, смотрел на вещи по-своему. Поль, которого он сделал знаменитостью и которому щедро платил, казался ему привередливым и непокорным. Между ними не могло быть никакого взаимопонимания, хотя того требовала сама ситуация — Гари тоже чувствовал себя припертым к стенке. Его никто не должен был разоблачить, но именно Поль мог сделать это в любой момент. Хотя, с другой стороны, в интересах Павловича было как можно дольше оставаться Эмилем Ажаром, поскольку иначе он потеряет источник дохода.
Четвертого июня 1975 года Пьер Мишо напечатал на своем бланке под диктовку Гари письмо, в котором подтверждалось, что Эмиль Ажар поручил ему передать прилагаемую бумагу Симоне Галлимар. Данное письмо, якобы составленное Ажаром, представляло собой требование выплаты наличными 15 тысяч франков с учетом того, что пять тысяч уже были выплачены. Эти пятнадцать тысяч Пьер Мишо потом передал Гари, а письмо сыграло роль расписки. Обычно издатели, отличающиеся осторожностью, так не делали. Гари понравилось, как легко Симона Галлимар пошла на его условия. В то же время это его настораживало. Так что ни Павлович, ни Гари не видели в сложившейся ситуации, скорее забавной, чем опасной или драматичной, ничего смешного.
Вместо того что извлечь выгоду из своего обмана и посмеяться над тем, какой невероятный размах приобрело это дело, Гари впал в депрессию.
Когда роман «Псевдо» был завершен, Поль Павлович позвонил Мишелю Курно и пригласил его к себе почитать новую книгу Ажара. Павлович жил на седьмом этаже, Курно поднялся к нему с черного входа. В квартире было несколько комнат, обставленных в восточном стиле. Поль посадил его за стол и вручил рукопись.
Если «Вся жизнь впереди» сначала разочаровала Курно, то «Псевдо» понравился с первого прочтения. Внимание привлекла необычная композиция — события были словно вывернуты наизнанку. Он предложил немедленно опубликовать роман. «Нет, — возразил Павлович, — совсем недавно вышел предыдущий, еще слишком рано, я сам вам скажу, когда можно печатать».
Потом Поль Павлович связался с Роже Гренье, которого тоже попросил прочитать «Псевдо-псевдо»{761}. Через два дня, в воскресенье, Гренье вынес свой вердикт, неловко подыскивая слова (ведь они с Роменом Гари были друзьями, а Поль пять лет назад у него работал).
— Книга, разумеется, прекрасная, но с Роменом вы перегнули палку, — начал он.
— В чем именно? — спросил Павлович.
— Вы пишете, что Ромен так тщеславен, что носит пижаму, на которой вышиты слоны.
— Но это же правда! У него действительно есть халат с голубыми слонами на черном фоне.
— Кроме того, советую вам назвать роман просто «Псевдо».
Будто случайно, Гари в тот же вечер позвонил Роже Гренье и пригласил его с женой к себе в гости. На следующий день, когда они пришли и Гари усадил их в гостиной на диван, обитый мехом, Гренье увидел, что на столе рядом с бутылками лежит блокнот. Гари оторвал первый листок и протянул его гостю.
Гренье, комкая слова, признался, что только что прочел рукопись «Псевдо».
— Слушай, он так враждебно к тебе настроен…
—
Довольный результатом, Гари велел Полю уведомить Мишеля Курно, что «Псевдо» можно отправлять в типографию. Эмиль Ажар отправился в «Меркюр де Франс» узнать, почему не готовы гранки. Курно напомнил, что он сам просил дать отсрочку. Павлович умело подыграл: «Вот я и прошу начать печатать книгу, только без вашей строгой кремовой обложки». Курно исподтишка усмехнулся: «Не бойтесь, голубчик, сделаем всё в лучшем виде!» Он разыскал в Национальной библиотеке английскую гравюру, на которой была изображена голова и мозг экорше — гипсовая голова с обнаженными мышцами, по которой художники изучают анатомию, — и поместил ее на обложку на красном фоне.
Книга вышла в начале зимы 1976 года. Роже Ажид, придя к Ромену Гари в гости, увидел экземпляр «Псевдо» на столе в гостиной и решил посмотреть. Тогда же Ромен воскликнул:
В «Монд»{762} были напечатаны избранные фрагменты книги, «указанные самим автором». Жаклин Пиатье посвятила выходу романа большую статью в «Монд де ливр» от 3 декабря, озаглавив ее: «Третье явление Ажара. Псевдораскрытие правды». В ней она удивлялась, что Ажар, описывая встречу с Симоной Галлимар и Ивонной Баби в Копенгагене, не сделал свою сатиру на литературные круги еще более острой. С другой стороны, ее поразило то обстоятельство, что Ажар, казалось, сводил счеты с «дядей Макутом» — Роменом Гари. Но кажущаяся враждебность автора ее не обманула: «Это противостояние отца и сына, будь оно символическим, выдуманным или реально имеющим место, выливается в мнимошутовские сцены, где Гари предстает козлом отпущения». От взгляда Жаклин Пиатье не ускользнули темы, пронизывающие всю книгу: поиск себя, проблема художественного творчества; она пишет, что для Ажара «себестоимость „Войны и мира“ чересчур высока», не замечая, что именно так высказывался Гари — в «Пляске Чингиз-Хаима», «Европе» и даже в «Европейском воспитании». Кроме того, она отмечает, что Ажар, предлагая свой путь решения поставленных проблем, называет два выхода: перестать быть человеком или искать защиту в безумии. Так, как это делают посол Дантес в «Европе» и Кон в «Повинной голове».
Жан Фрестье также положительно отозвался о «Псевдо», назвав его в статье «Нувель обсерватер»{763} «дьявольски яркой книгой»: «Ай да Ажар! Я не слишком ласково обошелся с его „Голубчиком“, гораздо снисходительнее был к „Жизни“ — как-никак Гонкуровская премия, но третий роман „Псевдо“ готов расхваливать на все лады».
Гари с восторгом прочитал статью Матье Гале в «Экспресс» от 20 сентября 1976 года:
Дело в том, что к этой книге явно никто не прикладывал руку. Автор просто «изрыгает» всё, что приходит ему в голову. Ни стиля, ни композиции. Натуральный черновик, который, похоже, отражает подлинную суть Ажара. Но эти отдающие патологией откровения еще не могут служить доказательством подлинности романа «Вся жизнь впереди». Напротив, легко заметить разницу между умелыми ходами «Жизни» и неловкой откровенностью «Псевдо». Впрочем, чему тут удивляться? Став знаменитыми, многие писатели готовы возомнить о себе бог весть что. Они уже отказываются от малейшей помощи…
Хотя Гари и не показывал виду, в душе он был весьма уязвлен; в «Жизни и смерти Эмиля Ажара» он выставит критика на посмешище, дословно приводя выдержки из статьи, чтобы вернее расправиться с ее автором:
Автор статьи в «Экспресс», заявив сначала, опираясь на сведения, полученные от человека, который, однако, был связан обязательством конфиденциальности, что предыдущие свои произведения Ажар писал с чужой «помощью», в там числе, видимо, моей, предположил, что «Псевдо» — всецело творение Ажара. Он, по его выражению, махом «изрыгает» роман на бумагу; дальше критик объясняет читателю, что этот молодой писатель, став знаменитым и возомнив о себе неизвестно что, дал отставку своим «помощникам», отказался следовать их советам и начал действовать как бог на душу положит. В результате, продолжает критик, ни «умелых ходов», ни «мастерства», присутствовавших, по его убеждению, в двух предыдущих книгах, и впечатление, что роман не писали, а «изрыгали», что получилась нескладуха. Матма моя! Если есть книга, написанная профессионально, так это «Псевдо»: «умелый ход» здесь заключался в там, чтобы сделать это незаметно.
По сравнению с успехом романа «Вся жизнь впереди» «Псевдо» расходился довольно вяло. Гари это не понравилось, и он поручил Полю побеседовать по этому поводу с издателем. «Меркюр де Франс» не обеспечил книге должной рекламы, и вместо 150 тысяч экземпляров было продано всего 50 тысяч. К тому же убытки были из-за того, что слишком рано выпустили в карманном формате «Голубчика» и первое издание сняли с продаж. Гари считал, что его интересы ущемлены, и требовал для себя такого же процента с выручки от продажи книги, какой предоставляется авторам книг, попавших в списки бестселлеров.
Теперь, когда журналисты уверились, что Эмиль Ажар, он же Поль Павлович, близкий родственник Ромена Гари, их уже не занимал этот прекрасный роман.
Продолжая запоем писать под псевдонимом Эмиль Ажар, в апреле 1976 года Ромен Гари начал «Свет женщины»{764}, первое название
Двадцать третьего ноября 1976 года Ромен Гари, гостивший в то время у Роже Ажида, узнал печальную весть о кончине Андре Мальро. В Ницце он не мог остаться незамеченным, и журналисты немедленно начали осаждать отель «Плаза», пытаясь взять у него интервью по этому поводу. Гари спросил у своей приятельницы Анни Паскини, что ему
Взяв запас антидепрессантов, он уединился в своей женевской квартире на улице Муайбо. Однажды вечером, увидев по телевизору интервью с Жаном д’Ормессоном, в котором тот утверждал, что на смертном ложе Мальро казался очень спокойным, Гари вспомнил, каким сильным тиком всегда страдал его друг, и расхохотался как сумасшедший.
Двадцать шестого ноября 1976 года Одетта Легль, секретарь Гастона Галлимара, которая очень импонировала Ромену Гари — с ней он порой делился сокровенным, — отправила ему рецензию Роже Гренье на «Свет женщины». Отзыв предполагалось разместить на обложке книги: «Эта новая книга Ромена Гари — не просто еще один роман, вышедший из-под его пера, это проникновенная песнь любви, восславляющая тот попранный ныне союз, то содружество, то единство, каким должна быть совместная жизнь мужчины и женщины»{765}.
Жена Мишеля Фолена больна лейкемией и решает покончить с собой, но перед смертью просит мужа любить ее в другой женщине, чтобы не погасло волшебное пламя любви. Единственной опорой, единственным светом в жизни этого человека всегда была женщина, и вот он случайно знакомится на улице с Лидией Товарски, у которой в автомобильной аварии недавно погибла маленькая дочка, а муж от горя потерял дар речи. Цепляясь друг за друга, Мишель и Лидия пытаются отыскать то, ради чего еще стоит жить. Их связывает пламенная страсть, «
По мнению Одетты Легль{766}, сюжет книги Ромену Гари навеяла встреча и последовавшая за ней тайная связь с Роми Шнайдер, которая в то время жила совсем недалеко, на улице Барбе-де-Жуи. В фильме Коста-Гавраса, поставленном вскоре по этой книге, она сыграет роль Лидии.
Первые дни нового 1977 года Гари провел в Каньяк-дю-Кос у Поля и Анни за корректурой английского издания «Вся жизнь впереди», подготовленного известным американским переводчиком Ральфом Манхеймом. Превосходно владея языком, Гари сам придумал несколько «ажаризмов» на английском, чтобы разбавить временами чересчур «правильный» стиль перевода. Павлович, выдававший себя за автора этих исправлений и регулярно передававший их Манхейму, доставил Гари окончательный вариант книги 19 апреля. Вместо «ажаризмов» Гари в нем остались «правильные» выражения переводчика. В англоязычных странах издатели уделяют особое внимание тому, что они называют
С тех пор как Ромен Гари и Лесли Бланш развелись, он никогда не посылал ей своих книг, но на этот раз отправил экземпляр «Света женщины» с дарственной надписью. Не зная, что посылка от Ромена, Лесли отложила пакет куда-то в угол, не открывая. Через несколько месяцев после смерти Гари она случайно нашла его под кипой бумаг и решила посмотреть, что внутри. В книгу была вложена визитка Гари, на которой он написал, что хотел бы с ней поговорить. К этой просьбе он дописал:
«Свет женщины» пестрил меткими выражениями, полюбившимися читательницам:
В «Матен де Пари» от 11 марта 1977 года было помещено интервью Ромена Гари: «Долой диктат разума!» Книги Ромена Гари идут нарасхват. Но теперь, после выхода своего последнего романа «Свет женщины», он утверждает:
«Свет женщины» вызвал бурную реакцию критиков — как крайне положительную, так и крайне отрицательную. Анни Копперман из газеты «Эко»{767} пришла от нового творения Гари в восторг:
Это могла бы быть дешевая мелодрама. Но это великолепная книга. Полная искреннего и наивного, но упоенного лиризма, который заставляет читателя принять точку зрения автора. Начиненная остроумными афоризмами. И, как всегда у Ромена Гари, отмеченная присутствием причудливых и незабываемых персонажей, порожденных воображением великого фокусника.
Жаклин Пиатье, злой гений писателя, написала по поводу этой книги статейку под саркастическим заголовком: «Моя жена умерла, да здравствует другая женщина!»{768}
Благодаря коммерческому успеху «Света женщины» счет Гари обнулился — на протяжении двух предыдущих лет его долг достиг ста тысяч франков.
В 1977 году Ромен Гари познакомился с хорошенькой брюнеткой по имени Беатрис Клерк, работавшей литературным агентом в издательстве «Рамсе»{769}, по заданию которого она общалась с Клодом Леви-Строссом и Франсуа Шатле. Гари был ее любимым писателем, и, не осмеливаясь подойти на улице, она решила позвонить ему под предлогом заказа на написание книги. Накануне по случайному совпадению она видела его в ресторане «Липп», куда пришла с друзьями: Гари в полном одиночестве с мрачным видом сидел за соседним столиком. На нее он, похоже, и не взглянул.
Когда Беатрис ему позвонила, Гари сразу понял, что к чему, и, терпеливо выслушав ее монолог о «заказе», рассмеялся. Разумеется, он ни при каких условиях не собирался сотрудничать с другими издательствами, кроме «Галлимар».
Беатрис недавно разошлась с мужем и теперь жила одна в небольшой квартирке на улице Драгон, в двух шагах от ресторана «Липп», куда впоследствии они часто с Роменом Гари ходили. Им нравился и «Рекамье». Прежде чем сделать заказ, Гари спрашивал у Беатрис:
Порой Гари приходил к ней вечером без предупреждения. Если Беатрис не было дома, он рисовал на листочке бумаги цветы и пришпиливал картинку к входной двери. Он долго расспрашивал ее о мужчинах, которые были ее любовниками или просто знакомыми, и делал вывод, что все они дураки. Но большую часть времени он самовлюбленно говорил о себе, о своей писательской миссии, о том, что скоро она увидит, на что он способен, — намек на Эмиля Ажара. Как-то он поведал ей, что однажды, возвращаясь домой, стал свидетелем бурной ссоры: мужчина бил женщину. Повинуясь своему рыцарскому порыву и не видя ничего зазорного в том, чтобы прибегнуть к силе, Гари набросился на обидчика с кулаками, а женщина заорала: «Не суйся не в свое дело, идиот!»
Он был умелым и сильным любовником вопреки тому, что наивно могли подумать читатели романа «Далее ваш билет недействителен». Многие проститутки предлагали ему свои услуги. Гари помогали не только «добрые шлюхи», как он любил их называть. Вместе с письмами Шарля де Голля, Мальро, Раймона Арона, Габриэля Гарсиа Маркеса и Франсуа Миттерана он хранил визитную карточку Пьера Шассена, врача-фармаколога, эксперта при Антибском суде, который писал ему, что доктор Сюбрини из Монпелье, ученик Кувелера, раньше заведовавший урологической клиникой в Париже, сделал его «физически несгибаемым» и совершенно уверенным в себе. Комментарий Гари на обороте этой визитки:
Он жаловался Беатрис: «
Поль Павлович закончил ремонт дома Гари в Каньяк-дю-Кос. 25 июня 1977 года, приехав осмотреть результат работ, Ромен задумался о том, что будет после Ажара — ему вдруг захотелось положить конец этой мистификации. Им овладела тревога: он не мог простить себе, что отправил сына на Маврикий с Клемантиной Дабади, дочерью Женевьевы Дорман. Поскольку Гари не мог до них дозвониться, он только плакал и пил транквилизаторы.
Перед отъездом из Каньяк-дю-Кос Гари попросил Поля и Анни посадить вокруг дома подсолнухи: они всегда напоминали ему поля под Свечанами.
К концу лета 1977 года Гари завершил перевод опубликованного уже пять лет назад романа
Главный герой этой футуристической притчи с политическим подтекстом — гениальный ученый Марк Матье, изобретатель нового, неистощимого источника бесплатной энергии, «горючего нового поколения», на котором работают лампы, двигатели, даже атомные бомбы. Это горючее получают из душ мертвых, поступающих в специальные «душеуловители». Таким образом, ваши покойные родители могут воскреснуть, к примеру, в лампочке на сто ватт, а ваш друг, павший на Второй мировой войне, — уже в двигателе вашего автомобиля. Осознав весь ужас своего открытия, Матье, преследуемый «жаждущими власти», начинает опасаться, что сверхдержавы могут использовать это в своих интересах, и бежит в Албанию, где угрожает вернуть человечество к животному состоянию. Чтобы спасти мир, американский президент, СССР и Папа Римский направляют туда боевой спецотряд.
В предисловии к книге Гари выступает в защиту своих гуманистических убеждений:
Слово «душа» вышло из моды. Сегодня ни один серьезный литератор не допустит его в свой лексикон. Теперь это архаизм, панихидно-лирическая ветошь, дешевые четки для гуманистов. Как говорится, его время прошло.
Я человек без религиозных устремлений. Если быть точным, все устремления такого рода ограничиваются у меня любовью, и то в самом земном ее виде. Если бы меня попросили дать определение слову «душа», я ответил бы, что в моем понимании это то, что нами движет: это то, как человек воспринимает себя самого, свое достоинство, свою честь — еще одно слово, ставшее табу.
Гари дал по поводу «Заряда души» интервью газете «Франс-Суар» в лице Франсуазы де Камбрус, в котором заявлял с апломбом, в очередной раз демонстрируя двуличие:
Мне скоро шестьдесят четыре, а я наслаждаюсь жизнью как никогда раньше, потому что освободился от многих ужимок молодости. Они мне больше не нужны. Я могу публично снять штаны, не чувствуя себя ни гением, ни клоуном. Мне можно задавать вопросы самого личного свойства. Я могу позволить себе говорить правду{774}.
В этой книге Гари показывает, как научное открытие стало причиной дикой погони за прибылью, головокружительными темпами экономического роста и порабощением умов. Однако разоблачение этого не принесло книге ожидаемой популярности, и на декабрь 1977 года ее тираж составил всего 35 тысяч экземпляров. А ведь Пьер Виансон-Понте посвятил ей целый подвал в номере «Монд» от 16 января 1978 года{775}.
Жан Клемантен из сатирической газеты «Канар аншене» заметил в своей статье, что Гари принимает на свой счет афоризм Рабле «Учение без понимания — одно расстройство», и любезно назвал писателя «юдо-славо-галло-франко-космополитом» и «бабником перед лицом Вечности». Единственное доброе слово о нем — «Он нам этого не простит»{776}.
У Гари возникла новая претензия к издателю: он письменно просил его не называть «Заряд души» продолжением трилогии «Брат Океан»{777}, как было сказано в анонсе на страницах «Фигаро». Кроме того, было сказано, что книга выйдет в серии
Ваше издательство настолько привыкло печатать, что вы просто выбрасываете мою книгу на рынок, ничуть не заботясь о там, что с ней будет.
А кто ответствен за судьбу, за переиздание всех моих двадцати пяти книг? Никто. Еще немного — и останутся одни обязательные экземпляры в библиотеках. Я не представляю себе издательство таким: это даже не фабрика… Кто передал в «Фигаро» «резюме» моей книги, совершенно не соответствующее содержанию и никак не учитывающее предисловия и моей аннотации? Такая небрежность и отсутствие слаженности в работе недопустимы!
Клод Галлимар не мог оставить столь сильное недовольство без комментариев и предложил Гари обсудить эту проблему за обедом{779}.
В декабре 1977 года Мишель Курно разговаривал с Полем Павловичем по поводу следующей книги и был крайне недоволен результатом, о чем написал Симоне Галлимар:
Мне показалось, он совершенно свихнулся: в него вселился дух наживы, который изъедает его изнутри. Единственное, о чем я хочу тебя попросить, — будь предельно осторожна, давая ему деньги, потому что он убежден, что имеет моральное право требовать их с нас, что он вправе получать их по первому требованию, после чего он, возможно (но совершенно не обязательно), подсунет нам невесть что — а потом, по всей вероятности, начнет обвинять нас в том, что книга плохо расходится, а в результате мы снова окажемся у него в долгу. Хотя, конечно, я могу и ошибаться, будем надеяться, что я поднимаю много шума из ничего{780}.
Мишель Курно очень сомневался не только в качестве, а даже в самом существовании нового романа Эмиля Ажара; он полагал, что если рукопись и существует, книга будет расходиться крайне плохо, а потому рекомендовал значительно урезать аванс писателю. Он был уверен, что Ажар не станет дожидаться принятия в печать, а потребует немедленной выплаты.
Симона Галлимар не приняла к сведению опасения Курно и 30 апреля 1978 года заключила новый договор с Полем Павловичем на «Страхи царя Соломона». По этому договору ему полагался аванс в сумме 500 тысяч франков, которые должны были выплачиваться порциями по 10 тысяч ежемесячно со дня подписания договора. Ажар оставлял за собой права на экранизацию и опубликование перевода на английский язык.
Подозрения Мишеля Курно не оправдались. Критики встретили «Страхи царя Соломона» благоприятными откликами, было распродано 125 тысяч экземпляров в оригинальной версии и 93 тысячи в других издательствах, заплативших за права.
Двадцать третьего августа 1978 года Мартина Карре вновь по просьбе Гари подписала свидетельство, что в апреле — мае 1978 года она печатала «рукопись романа „Страхи царя Соломона“, автором которого является Ромен Гари».
Кроме того, через пять дней Гари дал подписать такую же бумагу Полю Павловичу. В ней ситуация описывалась более подробно:
Сегодня, 28 августа 1978 года, я получил от Ромена Гари рукопись романа под названием «Страхи царя Соломона», автором которого он является. Она начинается словами «Этот очень старый человек сел в мое такси…», а завершается строкой «…и иногда я слышу, как он смеется над нами со своих царственных высот». Я беру на себя обязательства, аналогичные тем, что принимал в отношении романов «Голубчик», «Вся жизнь впереди» и «Псевдо», опубликованных под псевдонимом Эмиль Ажар, а именно обязуюсь выступать перед издательством, читателями и прессой в качестве Эмиля Ажара, с тем чтобы Ромен Гари имел возможность провести в жизнь теорию «абсолютного романа», обоснованную им в эссе «За Сганареля». Я также обязуюсь не разглашать тайну личности автора романа «Страхи царя Соломона» без согласия Ромена Гари или его законных наследников.
Этому письму будет суждено сыграть существенную роль в развитии событий.
В июне 1976 года Ромен Гари вступил в долгие переговоры с Жаном-Клодом Латтесом, который намеревался заказать ему книгу «Товарищи освобождения». Поскольку Гари уже был связан договорными обязательствами с «Галлимар», требовалось соглашение между издателями о совместном владении правами на книгу. Такой документ был подписан 4 июля 1977 года, по нему Галлимар и Латтес делили пополам расходы и доходы, связанные с публикацией книги. Автору причитался аванс в размере 150 тысяч франков плюс 100 тысяч на расходы по сбору информации, который поручили Жерому Камийи{781}, уже сотрудничавшему с Жозефом Кесселем в ходе работы над книгой «Израильские бои».
Камийи познакомился с Роменом Гари у Галлимаров; знакомство было продолжено за обедом в ресторане «Рекамье». За столом писатель показался Камийи человечнее и естественнее.
На тот момент оставались в живых еще триста «Товарищей освобождения». Гари относился к ним с большой теплотой — так, как будто все они, включая его самого, были одной большой и дружной семьей. Жером Камийи был репортером на втором телеканале: он должен был разыскать ветеранов и побеседовать с ними. Но когда он начал звонить, наугад выбирая имена из списка, и, представившись, сообщать, что звонит по поручению Ромена Гари, реакция на другом конце провода была сдержанной, а иногда настороженной: «Ромен Гари? Ах да, тот самый, который стал писателем…» Первым, кто согласился дать интервью, был генерал Билотт. После этого дело пошло.
Ромен Гари хотел написать книгу на основе этих интервью. Камийи приходил к нему каждую неделю, и Гари всякий раз с юношеским воодушевлением спрашивал:
Некоторые из них остались никому не известными и являли собой весьма жалкое зрелище; другие приобрели популярность, например, Жак Шабан-Дельмас, которого Гари не слишком жаловал, считая, что он очень долго думал, прежде чем записаться в ряды Сопротивления. А Жак Массю рассказывал Жерому Камийи, что на шутку де Голля: «Ну что, Массю, вы, как я погляжу, не меняетесь в лучшую сторону!» — он ответил: «Не меняюсь, мой генерал, — я по-прежнему голлист». Камийи понял, что братство «Товарищей освобождения» распалось на кланы — например, летчики стояли особняком. Зачастую интереснее всего было общаться с теми, кто остался в тени. Однажды Камийи пожаловался Гари, что многие его собеседники были настроены враждебно.
«Товарищи освобождения» каждый год встречались на службе памяти павших на Мон-Валерьен. Гари ни разу не пропустил это событие. Но, несмотря на то что он семь лет провел в армии на поле боя, он никогда не был «настоящим мужиком». Ему не нравился армейский дух, казарменная жизнь, мужские компании. Военно-воздушные силы «Свободной Франции» стали для него прибежищем лишь потому, что здесь все были равны.
Сбор материала и беседы Ромена Гари с Жеромом Камийи продолжались полтора года. Как-то раз Камийи воскликнул: «Знаешь, Ромен, я запутался!»
Жерому Камийи трудно было понять, почему многие «Товарищи освобождения» относятся к генералу де Голлю с таким благоговением. Гари это казалось совершенно естественным.
Иногда во время их бесед в гостиную входила Джин Сиберг в широком халате, с опухшим от пьянства лицом. Гари чувствовал себя очень неловко, но всё же любезно предлагал ей сесть. Она заявляла, что хочет представить им свое новое стихотворение. Ромен отвечал, что уже слышал его, но Жерому пусть прочитает, если хочет.
Изначально Гари намеревался написать нечто вроде легенды, рыцарского сказания, посвященного Шарлю де Голлю, но в итоге пришел к выводу, что это невозможно. Когда Камийи заговаривал о Гари с его бывшими товарищами, большинство из них отвечали не слишком любезно: «Он не такой, как мы. Я не знаменитость». А когда Камийи рассказывал Ромену о тех, кто плохо кончил, писатель отказывался в это верить:
Больше всего Гари нравился Бернар Барберон — настоящий великан, военный по призванию. Когда Камийи спросил у него, почему он не стал генералом, тот воскликнул: «Это всё из-за этих чертовых „товарищей“. Я был гораздо отважнее, чем они, вот они и занялись политикой, чтобы меня убрать!» Непросто было беседовать с Анри Френе, который никак не мог понять, почему Жан Мулен стал легендой, а он — нет. Даниэль Кордье с удовольствием втолковывал Камийи, как сложно было движению Сопротивления действовать в Лионе в годы оккупации. Кристиан Пино сообщил, что лично видел, как прислужники Клауса Барбье[103], не добившись никаких показаний, забили до смерти Жана Мулена, которого предал товарищ.
Постепенно Камийи стал приходить всё реже. Гари вечно пытался найти отговорку, чтобы не принимать его: даже куда-то уехал, и о нем какое-то время не было ни слуху ни духу. Наконец 17 ноября 1978 года Гари сообщил Жану-Клоду Латтесу, что отказывается от проекта. С Жеромом Камийи он больше никогда не встречался.
Пятью днями раньше Гари направил письмо Клоду Галлимару, прося о
Жан-Клод Латтес и Робер Галлимар пополам поделили расходы на сбор материалов, которые остались в собственности обоих издателей. Чтобы вернуть 70 тысяч франков аванса, Гари решил написать сценарий для Голливуда. В итоге долг был покрыт — Латтес и Галлимар получили каждый по чеку на 35 тысяч.
Параллельно с написанием «Страхов царя Соломона», последнего романа Эмиля Ажара, Ромен Гари переписывал черновики пьесы «Добрая половина», представлявшей собой драматический вариант «Большого гардероба». О пьесе положительно отозвался Жак Лемаршан, ответственный за выпуск серии
В упомянутом письме Гари также говорит о книгах Эмиля Ажара. Поль Павлович так вошел в эту роль, что в порыве вдохновения потребовал у Симоны Галлимар принять его на работу в качестве литературного консультанта. Он напомнил ей, что издательство может благополучно выплачивать жалованье сотрудникам и покрывать все расходы именно благодаря выручке от его книг{785}. Симона согласилась, потому что больше всего боялась, что Ажар уйдет к другому издателю. Узнав об этом, Ромен Гари, творец, порабощенный собственным творением, ощутил одновременно ярость и бессилие. Когда новость дошла до Робера Галлимара, он упрекнул Гари в том, что тот позволяет Павловичу злоупотреблять его доверием.
Впрочем, этого можно было ожидать: любимчик публики Эмиль Ажар не мог согласиться, чтобы Поль Павлович в тридцать семь лет оставался мелкой сошкой. Павлович полностью зависел от Гари, своего рода людоеда-роман-тика, который помог в беде матери, страдавшей болезнью Альцгеймера. Дина Павлович скончалась в 1976 году в клинике в Лейме, неподалеку от Грамм
Кинорежиссеру Kocтa-Гаврacy{787} нравился роман «Свет женщины», он хотел выкупить у Гари права на его экранизацию, но писатель уже переуступил их швейцарскому продюсеру и владельцу сети кинотеатров Жоржу-Алену Вюилю. Когда у последнего зазвонил телефон и в трубке назвали Коста-Гавраса, Вюиль подумал, что это шутка. Убедившись в обратном, он охотно согласился взять его к себе сценаристом. Сам Гари обжигался на подобных проектах и участвовать в написании сценария не стал.
Некоторое время спустя продюсер упрекнул Коста-Гавраса, что тот сохранил диалоги оригинала, написанные чересчур литературным, поэтическим языком, и решил сменить сценариста. Но результат работы последнего оказался настолько плачевен, что Вюиль был вынужден признать свою неправоту, и фильм стали снимать по сценарию Коста-Гавраса, в главных ролях были Роми Шнайдер и Ив Монтан.
Съемки завершились 3 апреля 1979 года; в том же году картина была показана на Каннском фестивале. Гари впервые остался доволен экранизацией своего романа.
Кинокритики сошлись во мнении, что Коста-Гаврас сделал из «посредственного романа»{788} Гари, «специалиста по грязной метафизике», нечто сопоставимое по уровню с оригиналом. По выражению «Матен де Пари», «главную роль в фильме играет плащ Ива Монтана». Луи Маркорель в своей колонке в «Монд» был тоже неласков к творению Коста-Гавраса.
Несмотря на сарказм критиков, фильм с успехом прошел в кинотеатрах.
Двадцать восьмого февраля 1978 года Ромен Гари составил очередной вариант завещания, по которому его имущество отходило к сыну, но до достижения последним двадцатишестилетнего возраста управление этим имуществом возлагалось на Бернара Ланье де Лавалетт, Шарля-Андре Жюно и Сюзанну Салмановиц. В случае смерти кого-то из них распорядители имуществом Александра-Диего Гари должны быть избраны из числа перечисленных ниже лип: Флоранс де Лавалетт, Анна де Дитрих (дочь Сюзанны Салмановиц, по мужу Анна де ла Бом), Робер Галлимар, генерал Мишель Фурке, посол Жан Вимон, Андре Ассео.
Наследниками Гари по этому завещанию должны были стать также его бывшие супруги, Лесли Бланш и Джин Сиберг. Зная, что Джин не в состоянии самостоятельно воспитывать ребенка, он назначил опекуншей Диего Флоранс де Лавалетт, а в случае ее смерти — Анну де Дитрих. Но это было не последнее завещание Ромена Гари.
В начале лета 1978 года Ромен Гари позвонил своему другу Уильяму Стайрону, с которым познакомился в шестидесятых. Они состояли в приятельских отношениях с Джеймсом Джонсом, жившим тогда в Париже. Тем летом Диего Гари должен был ехать в Коннектикут — совершенствоваться в игре в теннис, Ромен был намерен его сопровождать и попросил у Уильяма разрешения пожить и поработать в деревянном домике, стоявшем рядом с его особняком{789}. Стайрон собирался провести несколько месяцев на своей вилле в Мартас Вайньярд, островке посреди Бостона, и любезно разрешил ему занимать дом с июня по сентябрь.
Ромен Гари не сообщил Уильяму Стайрону, что приедет вместе с Джин Сиберг, Стайрон же знал, что они разведены.
Вернувшись на несколько дней в Роксбери, Стайрон с удивлением обнаружил на втором этаже своего собственного дома Джин. Она лежала на кровати с отсутствующим взглядом в окружении пустых бутылок и упаковок лекарств; Стайрона поразило, насколько изменились ее черты, теперь совершенно лишенные привлекательности. Она поднялась, ничуть не обращая внимания на то, что в комнате кто-то есть, и сделала, словно лунатик, несколько неверных шагов. Гари вмешался. Стайрона тронуло то внимание, с которым Гари с ней обращался, — он разговаривал будто с маленьким ребенком.
Во время ужина в ресторане Гари признался другу, что у него опять депрессия, он принимает антидепрессанты, а время вечера и сумерек для него особенно опасно. Он вспомнил Альбера Камю, который тоже был подвержен приступам депрессии, — Стайрон всегда мечтал с ним познакомиться{790}. Отчаяние Ромена его глубоко затронуло. Потом, когда его тоже будет снедать нешуточная тоска, в воспоминаниях он вернется к их вечерней беседе:
Мне всегда казалось, что Ромен — еврей, рожденный в Литве, — был отмечен знаком восточноевропейской печали, поэтому и понять его оказывалось непросто. Он признавался мне, что может видеть дрожащее пламя этого отчаяния, о котором говорил Камю{791}.
В период своего долгого пребывания у Стайрона Гари набросал план «Воздушных змеев», первоначально названных «Современная техника», а когда уезжал, оставил папку с записями и отдельные листы черновиков. С Уильямом Стайроном он не виделся до следующей зимы, а встретились они незадолго до выхода стайроновского «Выбора Софи» в издательстве «Галлимар». Гари уже читал эту книгу на английском языке, но Уильям дал ему французский перевод, чтобы можно было оценить качество. Гари напророчил роману рекордные продажи во Франции. Один американский продюсер приобрел права на экранизацию книги. Гари устроил по этому поводу ужин, на который пригласил Уильяма Стайрона и Марину Влади, желавшую исполнить роль Софи. Его поразила грусть, которой веяло от большой темной квартиры Гари. Стайрон ушел далеко за полночь, всё еще находясь под впечатлением того, какой глубины достигло отчаяние его друга.
Джин Сиберг все больше страдала от алкогольной зависимости. Часто ее речь была бессвязной. Дабы уберечь Диего, Гари вновь взял его под свою опеку, отдалив Джин, чтобы она не появлялась и не заставляла его страдать еще больше. Ее видели бродящей в невменяемом состоянии в окрестностях дома, сидящей за столиком в «Пон-Рояль» или другом кафе. Иногда она заявлялась в издательство «Галлимар» к Роже Гренье. Каждую неделю Гари выдавал ему определенную сумму специально для Джин — мелкими купюрами, чтобы она не потратила всё за несколько часов. Однажды Джин представила Роже Гренье Ахмеда Хасни, утверждая, что этот молодой алжирец — сам полковник Бутефлика. В другой раз она попросила отвезти ее в психиатрическую больницу в Вильжюиф, чтобы выпустить на свободу больных, которые, как она полагала, заперты там по ошибке. В пути Джин предлагала Гренье ехать по встречной полосе, заверяя, что знает заклинание, после которого все идущие навстречу автомобили немедленно начнут уступать им дорогу. Нередко она звонила в дверь супругам Грогожа, а когда ей открывали, бросалась в гостиную, чтобы налить себе стаканчик. Лечащие врачи поместили ее на месяц в клинику Пере-Воклюз, где ею занимался доктор Байи-Сален{792}.
Ив Ажид, сын Рене и Сильвии, который теперь был молодым врачом, пришел навестить Джин и увидел ее лежащей в кровати, неумытую, непричесанную, в грязной ночной рубашке. Она произнесла: «Ты меня не узнаёшь. Я толстая и некрасивая». Ив обнял ее, поцеловал, постарался образумить и убедить в том, что она в состоянии с этим справиться. Джин насмешливо взглянула на него и сказала: «Бедный мой, до чего же ты наивен! Я превратилась в Лилит. Неужели ты не понимаешь, что я сама себя убиваю?»{793}
Те немногие друзья, которым разрешалось ее навещать, были поражены, насколько ужасно выглядит Джин. Она утверждала, что не может ходить, потому что у нее парализованы ноги. Тем не менее она быстро пришла в себя. Раймонда Вайнтроб была приятно удивлена, увидев Джин совершенно переменившейся, улыбающейся, красивой, словно ничего не произошло.
Выйдя из клиники, Джин пожелала на добровольных началах работать в организации «SOS-Дружба». Гари как раз дописывал «Страхи царя Соломона» и переделал «SOS-Дружбу» в «SOS-Добровольцев», службу, работники которой всегда были «на одной волне».
В «Страхах царя Соломона», последнем романе Эмиля Ажара, Гари вернулся к исходной точке своего творчества — первобытной реальности, от которой всю жизнь тщетно пытался хоть как-то избавиться. Уже не посол Дантес с глобальными рассуждениями о судьбах Европы, а еврей-лавочник на пороге смерти. В общем, отчасти самоирония.
Старый Соломон Рубинштейн хотел стать, как его однофамилец Артур, пианистом-виртуозом, но вместо этого сумел хорошо заработать на торговле брюками и теперь тратил эти деньги на обездоленных. Совершенно случайно он берет к себе на работу таксиста Жана, или, как его все называют, Жанно, хулигана с чутким сердцем, ставшего его посланником.
За несколько недель он стал для всех, кто подает сигнал SOS, лучшим помощникам, ему даже удалось отговорить одну девушку от самоубийства, доказав ей, что потом будет еще хуже.
Рубинштейн отправляет Жанно на помощь мадемуазель Коре Ламенер, бывшей исполнительнице «жизненных песен» — «этот жанр требует от исполнителя пережить множество невзгод», теперь она принимает плату у посетителей туалета, расположенного в подвале кафе, и утверждает, что спасла жизнь Соломону, чьей любовницей была до войны: она не выдала его типу, сотрудничавшему с гестапо!
«Страхи царя Соломона» — это нравоучительный роман наоборот (здесь не идет речь о воспитании подростка или юноши), ироническое размышление о старости и смерти — беседа молодых с молодыми, а старых со старыми, полная мнимой наивности. «
Что же касается стиля{794}:
Жанно, оставьте французскую прозу в покое. Не пытайтесь и ее поиметь. От связи с этой дамой дети не рождаются, смею вас уверить. Величайшие, знаете ли, писатели уже предпринимали такие попытки, но все примерли, как последние чурбаны. Против этого не попрешь. Грамматика безжалостна, и знаки препинания тоже.
Мало кто из критиков сомневался в том, что это шедевр. Даже Жаклин Пиатье, которая в свое время совершенно не приняла «Свет женщины», опубликовала статью, озаглавленную «Метафизическое шутовство Ажара».
«Страхи царя Соломона» вышли и в США в издательстве
Студия «Парамаунт» решила приобрести у «Галлимар» права на экранизацию «Белой собаки». Переговоры увенчались успехом, и началась работа над постановкой, в ходе которой команда сценаристов менялась семь раз. В написании сценария участвовали Артур Пенн, Тони Скотт и Роман Полански — последнему въезд в США был запрещен{795}. В итоге на место режиссера был утвержден Сэмюэл Фуллер, автор нашумевшего в 1980 году
Сэмюэл Фуллер, вот уже восемнадцать лет ничего не снимавший в Голливуде, согласился поставить фильм по «Белой собаке» при одном условии: ему разрешат по-своему переписать сценарий и изменить характер некоторых персонажей, чтобы сюжет не выглядел в глазах публики всего лишь историей Джин Сиберг и Ромена Гари.
За десять дней вместе с Куртисом Хэнсоном по поручению продюсера Джона Дэвидсона Фуллер написал диалоги к фильму, которые значительно расходились с видением Ромена Гари: в частности, эпилог выглядел менее пессимистичным. Эту картину Фуллер посвятил Гари, съемки были завершены в 1981 году уже после смерти писателя; фильм был малобюджетным и снимался компанией «Фильм форум» для студии «Парамаунт» под Лос-Анджелесом в Вайдлайф Вейстейшн — резервации, которой руководила французский антрополог Мартина Колетт{796}. Среди актеров «Белой собаки» были пять немецких овчарок из питомника Карла Мюллера. Директор ФБР Джон Эдгар Гувер счел этот фильм прокоммунистическим. В США «Белую собаку» к показу в кинотеатрах не допустили, но на экранах Парижа и Лондона в 1982 году шла ее урезанная версия. В 1984 году фильм был приобретен одним из американских кабельных каналов, но только раз — в 1991 году — демонстрировался NBC. После такого провала Сэмюэл Фуллер уехал из США.
Перепечатав «Псевдо», Поль Павлович стал считать себя жертвой происков Гари; тот, в свою очередь, заметил, что Поль виноват сам: он же выдал журналистам свою подлинную биографию и фото. По мнению автора, главной целью романа было убедить читателя в подлинности Ажара. Поль же видел в Гари подлеца{797}; в его глазах ценность рождавшегося на их глазах художественного произведения была неизмеримо выше личности писателя. Бурные споры казались Ромену бесполезными — его больше занимала сама книга, претерпевшая столько метаморфоз.
В то же время Гари решил закончить карьеру Эмиля Ажара — в конце «Псевдо» он написал:
Полю Павловичу ситуация виделась иначе. Если Эмиль Ажар перестанет писать, а тем более если Гари решит открыть правду, он, Павлович, будет выглядеть не более чем марионеткой, которая перестала дергаться, потому что режиссер обрезал нити. Но ведь у него была семья, дети, определенное положение в обществе — и всё это могло рухнуть из-за нескольких фраз, например, из-за официального заявления Гари, вложенного в уста одного из его адвокатов, которому будет поручено обнародовать информацию об Ажаре.
Вот как Поль Павлович писал об этом в «Человеке, в которого верили»{798}:
Мы вдруг вступили в непримиримое противостояние. Оно было неизбежно. Оно означало окончательный разрыв. Деньги — не более чем предлог.
После одной из таких диких ссор, когда нервы у обоих были на пределе («Меня трясло. И я не мог остановиться», — напишет Павлович{799}), Ромен Гари вызвал своего женевского адвоката Шарля-Андре Жюно{800}, чтобы юридически оформить то, что начиналось как невинная шутка. Пятнадцатого марта 1979 года господин Жюно прибыл в Париж, и в его присутствии противоборствующие стороны подписали соглашение{801}: по нему Поль Павлович добровольно принял предложение Ромена Гари выступить под именем Эмиля Ажара, автора произведений «Голубчик», «Вся жизнь впереди», «Псевдо» и «Страхи царя Соломона». В соглашении оговаривалась финансовая сторона такого сотрудничества. Поль Павлович обязался представлять на рассмотрение Ромена Гари, при посредничестве Шарля-Андре Жюно, все предложения по использованию произведений Эмиля Ажара, в какой бы форме они ни поступали.
Ромен Гари, в свою очередь, должен был уведомлять Поля Павловича, также через Шарля-Андре Жюно, принимает он или нет эти предложения.
Далее Поль Павлович брал на себя обязательство давать подробный и полный отчет о денежных средствах, отчисляемых ему в качестве вознаграждения от гонораров с книг Эмиля Ажара, в частности от издательств. Аналогичным образом он обязан был уведомлять адвоката Гари обо всех других поступлениях, связанных с использованием произведений Эмиля Ажара, каковы бы ни были их источники. При этом Павлович должен был сообщать о любой задержке платежа по авторским правам Эмиля Ажара, превысившей десятидневный период.
В качестве вознаграждения за все эти услуги Полю Павловичу назначались выплаты в размере сорока процентов от чистой прибыли с использования авторских прав Эмиля Ажара. Счета по всем возникающим при этом издержкам, в частности по расходам Павловича на заграничные поездки, должны были быть направлены Шарлю-Андре Жюно в течение месяца по возвращении. Из денежных поступлений вычитались расходы на оплату гонораров Шарля-Андре Жюно, а также услуг по вопросам налогообложения, предоставлявшихся Франсисом Лефевром (Нейи) и возглавляемой им юридической консультацией. Последний должен был определить сумму налоговых выплат по авторским правам и произвести расчет доли Поля Павловича.
Павлович брал на себя обязательство выплачивать Ромену Гари причитающиеся тому суммы, после того как счета будут проверены по запросу Шарля-Андре Жюно. В соглашении не учитывалось вознаграждение, получаемое Полем Павловичем как литературным экспертом «Меркюр де Франс».
Кроме того, Поль Павлович обязался строжайшим образом хранить тайну личности Эмиля Ажара в течение всего времени, пока он будет выступать под его именем. Наконец, порядок обнародования информации о подлинной личности Эмиля Ажара в случае смерти Ромена Гари устанавливается, без нарушения авторских прав писателя и/или его наследников, по взаимному согласию Поля Павловича и Шарля-Андре Жюно (либо заменяющей его комиссии).
Все споры, которые могут возникнуть между сторонами, разрешаются единоличным арбитром, назначаемым по соглашению сторон, либо, при невозможности урегулировать их мировым путем, председателем парижской коллегии адвокатов.
К перечисленным шести пунктам контракта Гари и Павловича был добавлен седьмой, в котором оговаривались действия сторон и их представителей после смерти Ромена Гари. В этом случае размер выплат, причитавшихся Полю, сокращался до двадцати процентов, считая от начала календарного года смерти писателя.
Аналогичным образом — с начала календарного года — прекращался срок действия соглашения в случае обнародования информации о личности Эмиля Ажара по взаимному согласию сторон. Если это произойдет при жизни Ромена Гари, Поль Павлович имеет право на выплаты по произведениям, опубликованным в течение срока действия соглашения.
Если Поль Павлович раскрывает тайну личности Эмиля Ажара без согласия Ромена Гари или его наследников, он немедленно теряет право на выплаты, предусмотренные данным соглашением.
Если же, напротив, Ромен Гари раскрывает тайну личности Эмиля Ажара без согласия Поля Павловича, предыдущий пункт не применяется и Павлович продолжает получать оговоренные сорок процентов прибыли, вплоть до конца календарного года смерти Ромена Гари.
Заключив это соглашение, Гари завершил литературное завещание «Жизнь и смерть Эмиля Ажара», в котором содержались указания, как и когда должна быть обнародована информация о подлинной личности Эмиля Ажара.
Второго мая 1979 года Ромен Гари получил подтверждение, что новый вариант «Цветов дня» под названием «Грустные клоуны» выйдет в июне. Хотя порой утверждалось обратное{802}, Клод Галлимар знал, что «Грустные клоуны» — не новое произведение. В предисловии Гари объяснял, что главным недостатком «Цветов дня» было
<…> то, что Роже Мартен дю Гар называл «желанием сказать лишнее», и фантазия, не знающая чувства меры, которая зачастую заставляла мой голос звучать пророческим реквиемом: нам было пять лет накануне событий в Будапеште, шестнадцать накануне событий в Праге и двадцать накануне дня, когда слово «ГУЛАГ» благодаря Солженицыну вошло, наряду со словом «Освенцим», в наш лексикон.
Обрабатывая текст, Гари внес в него лишь незначительные поправки. Главным образом он хотел переиздать книгу потому, что первый вариант, вышедший в 1952 году, не имел никакого успеха. А ведь этот роман был ему очень дорог: Жак Ренье и Ла Марн-Бебдерн — его родные братья. Один живет в постоянной тревоге, а другой, чтобы избавиться от мук, добровольно становится шутом.
Спешу, однако, предупредить читателей, еще не привыкших к моему специфическому юмору: я остаюсь непоколебимо верен идеям, которые высмеиваю, и мои нападки на них объясняются лишь желанием испытать их на прочность. С тех самых пор, как я начал писать, ирония и юмор всегда были для меня средством проверить истинность тех или иных ценностей: это испытание огнем, которому верующий подвергает свою веру, дабы она вышла из него еще более просветленной, убежденной, совершенной.
«Грустные клоуны» вышли тиражом 30 тысяч экземпляров, из которых уже через три недели были проданы 25 тысяч, так что надежды Гари оправдались сполна. В «Трибюн де Женев» появилась разгромная статья о «Клоунах», подписанная инициалами Э. Д., под названием «Последняя мыльная опера Ромена Гари».
Но далеко не все встретили книгу с усмешкой. Франсуаза де Камбрус из «Франс-Суар», например, назвала ее «блестящим номером автора»{803}.
Несмотря на успех «Света женщины» и «Страхов царя Соломона», Ромен Гари оставался человеком грустным. Жил один. Делал всё, чтобы избавиться от своих любовниц. Диего, которому было уже семнадцать, чувствовал себя угнетенным чрезмерной опекой отца. Гари советовался с Рене Ажидом, но советам не следовал, ходил на массаж к Пьеру Палларди, который рекомендовал ему отказаться от антидепрессантов, прописанных доктором Бертанья, заниматься физкультурой и перестать встречаться с несколькими женщинами за один день. Когда тревога брала Гари за горло, он садился на самолет до Берна и отправлялся в Цюрих, в санаторий для легочных больных «Либендиге Крафт», созданный доктором Максимилианом-Оскаром Бирхер-Беннером. Этот врач, убежденный в целебном эффекте вегетарианства, открыл в Цюрихе частную клинику, пользовавшуюся всемирной известностью, лечение было основано на диетическом питании и натуропатии. Кроме того, Бирхер-Беннер разработал теорию энтропии, основополагающие принципы которой заимствовал из термодинамики; согласно ей, потребляемые человеком продукты делились на три группы в соответствии с количеством содержащейся в них «жизненной энергии солнца». Основное значение он придавал гармонии души и тела{804}.
Даже в страшные дни до и после смерти Джин Сиберг Гари продолжал работать, по его собственному выражению,
Окончательный вариант «Воздушных змеев» был начат 8 февраля 1980 года. Это элегическая история любви; события развиваются во Франции, Польше, Германии военных лет. Амбруаз Флери, центральный персонаж книги, работает сельским почтальоном. В свободное время он мастерит воздушных змеев, а потому местные жители считают его чудаком. У него на воспитании племянник Людо, ученик школы, от лица которого и ведется повествование. Когда фашисты занимают Францию и размещают по всей Восточной Европе концлагеря, Амбруаз Флери делает из бумаги и ткани особых змеев — с лицами Руссо, Вольтера, Гюго, которые парят в небе как символ сопротивления варварству. В этой необычной атмосфере перед читателем возникает образ Лилы — большой любви Людо, чистоту которой не запятнать даже ужасам войны. Лила — двойник Илоны Гешмаи, всегда жившей в сердце Гари, а юноша Людо — он сам, несмотря на свои шестьдесят пять. Марселлен Дюпра, один из лучших рестораторов Франции, за столом у которого собираются немецкие офицеры, а за стеной — участники движения Сопротивления, утверждает, что он тоже по-своему борется с захватчиками, доказывая тем самым, что, даже побежденная, Франция продолжает жить в своих традициях и культуре.
Чтобы достоверно изобразить людей, которые спасли честь Франции, с риском для собственной жизни укрывая в своих домах сотни евреев, а главным образом детей, родители которых были депортированы, Гари воспользовался историей пастора Андре Трокме и его супруги Магды{805}. Во время войны они создали в протестантской деревушке Шамбон-сюр-Линьон целую организацию помощи евреям, в которой были задействованы большинство местных жителей. Андре Трокме удалось убедить их, что, давая кров и пропитание преследуемым фашистами евреям, они спасают свою душу. Обо всем этом Гари узнал из книжки Филипа Хэлли
Всю жизнь по окончании Второй мировой войны Гари задавался тем же вопросом, что и Теодор Адорно: можно ли еще писать стихи и романы после Освенцима? Его ответ на этот вопрос — провокационные книги «За Сганареля», «Пляска Чингиз-Хаима», «Европа». В своем последнем произведении он на элегической ноте закончил то, что начал сарказмом: преодолевая сомнения, попытаться восстановить культурную преемственность после Холокоста.
Вступив в опустошенное варшавское гетто, Гари испытал настоящий шок не только потому, что в этих местах пострадала часть его семьи, но и потому, что здесь было попрано человеческое достоинство. Работая над своим последним романом, он стремился спасти хотя бы обрывки прошлого, восстановить часть порушенного. Эта книга задумывалась как песнь надежды и веры во времена, хотя и далекие, но, возможно, ожидающие нас впереди, когда миром будет править гуманизм.
Гари начал работу над «Воздушными змеями» в Лионе, на берегах Роны в «Гранд-отеле», который находился в собственности Роже Ажида. Там писатель провел две недели: чтобы создать образ Марселлена Дюпра, ему необходимо было изнутри увидеть, как работает крупное предприятие.
Для этого он обратился к Полю Бокюзу, который каждый день присылал за Гари машину, отвозившую его в городок Коллонж, расположенный на берегу Соны{807} в двадцати километрах к северу от Лиона. Еще до войны к Бокюзу перешло управление небольшим предприятием его матери; она открыла в Коллонже столовую для рабочих и гостиницу на девять мест. Тогда в гостинице не было ни отопления, ни водопровода.
Когда Поль Бокюз в первый раз увидел Ромена Гари, его больше всего удивило, как он был одет: великолепный шерстяной пиджак, брюки от военной формы и тяжелые солдатские сапоги — начищенные до блеска, но с незавязанными шнурками. Гари всегда устраивался за одним и тем же столом, обедал, наблюдая за суетой официантов, сомелье, метрдотеля и владельца ресторана, а потом описывал их в своей книге. Чтобы представить, как делают летучих змеев, он пользовался прекрасным иллюстрированным изданием, вышедшим в Америке:
В ноябре 1979 года Гари пригласил на обед Рафаэль Бальм{809}, дочь подруги своей юности Сюзанны Ажид. Еще в детстве Рафаэль слышала от матери, как Мина Овчинская на смертном одре вырвала у нее обещание стать женой Ромена.
О встрече просила сама Рафаэль. За обедом она рассказала, как ее мать перешла в католичество, чтобы выйти замуж за отца, человека с невыносимым характером, наводившего страх на весь дом. Повзрослев, Рафаэль стала филологом и даже предпочла опубликовать одну из своих статей под фамилией деда, Александра Ажида. Прочитав «Обещание на рассвете» и «Вся жизнь впереди», она пришла к выводу, что автор обеих книг — Ромен Гари, и при встрече напрямую заявила, что перед ней сидит сам Эмиль Ажар. Гари нахмурился и, разгневанно потрясая томом «Псевдо», возразил:
Рафаэль взглянула на него и с улыбкой заметила, что «Псевдо» — еще большая мистификация, чем предыдущие произведения Ажара. Реакция Гари ничуть не поколебала ее уверенность в правоте своей догадки. Вместо того чтобы признать очевидное, Гари начал отпираться — Рафаэль это огорчило и обидело. Она встала, решив уйти. Гари вдруг обнял ее и спросил, когда они встретятся в следующий раз. На мгновение Рафаэль показалось забавным встречаться с человеком, за которого едва не вышла замуж ее мать, но он так настойчиво отрицал явное, упрямо отказываясь от себя самого и воспринимая происходящее без малейшего чувства юмора, что она решила: между ними ничего не может быть.
Уходя, Рафаэль поинтересовалась, что означает фамилия «Ажид». Гари объяснил, что она созвучна русскому пренебрежительному именованию еврея. Рафаэль восхитило, что ее мать, хотя и не любила говорить о своих корнях, осталась Сюзанной Ажид. По ее словам, один дядя Роже относился к своей фамилии совершенно спокойно. Ей вспомнилось, как еще в детстве она спросила у тети Лилиан, которая возила ее кататься на машине: «А правда, что дедушка — еврей?», и та запретила ей об этом говорить.
Рафаэль интересовали воспоминания Гари о ее деде Александре Ажиде. Когда Гари заявил ей, что он был похож на персонаж фильма Анджея Вайды «Земля обетованная» (в этом фильме прослеживаются антисемитские мотивы), она окончательно поняла, что взаимопонимания между ними быть не может. Ромену не хотелось упускать такую красивую женщину, один вид которой воскрешал в нем столько воспоминаний об ушедшей юности, и он осведомился, какие у нее планы на рождественские праздники. Рафаэль ответила уклончиво и ушла, а на Новый год прислала ему открытку с репродукцией картины Пауля Клее «Посланник осени» — столь прозрачный намек наверняка оскорбил Гари.
Впрочем, если верить «Жизни и смерти Эмиля Ажара», проницательность Рафаэль Бальм{810} его утешила, тем не менее он предпочел бы, чтобы признание исходило не от нее, а от критиков.
Мало того что Ромен был обеспокоен здоровьем Джин Сиберг, а тут еще пришлось заниматься проблемами, связанными с Эмилем Ажаром. По одну сторону баррикады находился Поль Павлович, который, получая свою долю, все-таки считал себя жертвой Гари, потому что полностью от него зависел; по другую сторону — Ромен Гари, вынужденный оставаться в тени, чувствовал себя лишенным заслуженной славы и желал ее вернуть.
Гари обсуждал этот вопрос с Рене Ажидом, со своими врачами Сержем Лейбовичем и Луи Бертанья (последнего он просто забрасывал письмами{811}). Он понимал, что единственным выходом из тупика было бы сознаться в обмане. Но его болезненная фантазия рисовала перед ним самые мрачные картины. Он воображал, что, когда обо всем станет известно, налоговые органы подадут на него в суд, его признают виновным в мошенничестве, в квартиру подложат бомбу, а недруги подстерегут его у входа в парк Ларошфуко и набьют морду{812}. Он не выходил из дома без револьвера в кобуре, который прятал под длинным плащом.
Против вечного беглеца, всегда жаждавшего стать кем-то другим, обернулся созданный им самим персонаж Гари устал в шкуре инкогнито. Когда он предложил Павловичу положить конец мистификации, тот высказался категорически против. Как он объяснит это детям, что ответит жителям Каньяк-дю-Кос, которые назовут его мошенником, как оправдается перед Симоной Галлимар, устроившей его на работу в «Меркюр де Франс»? Как пережить полную потерю известности? В ответ на это Ромен Гари пообещал ничего не разглашать по крайней мере еще год, но предупредил Павловича, что уже не властен над своим творением.
Павлович планировал сам что-нибудь опубликовать под именем Эмиль Ажар, ведь все считали, что это он и есть. Разумеется, Гари и слышать ничего не желал. В Париж приехала Анни Павлович, которую он очень любил, — по ее словам, Поль находился в очень тяжелом состоянии. Впервые Гари не был в состоянии отвечать за свое творение, за свою жизнь, за свой стопроцентно «абсолютный роман». Он перестал быть в полном смысле слова творцом своей судьбы, о чем писал и в «Псевдо»:
Я Эмиль Ажар! — кричал я, бия себя в грудь. — Единственный и неповторимый! Я — не только творец, но и творение своих собственных книг! Я сам себе отец и сын! Я сам себя создал и горд этим! Я настоящий! Я не чья-то шутка! Я не псевдо-псевдоним, я живой человек, который страдает и продолжает писать для того, чтобы страдать еще больше, чтобы дать еще больше себе, миру, человечеству! Когда речь заходит о творчестве, я готов пренебречь даже своими чувствами, своей семьей! Ничто не может быть важнее творчества!{813}
Эта ситуация была невыносимой, Гари начал думать, что если один из них должен уйти, то лучше пусть это будет он. После обеда он иногда ложился на кровать с револьвером во рту.
Тревогу Гари еще больше усугубило уведомление о предстоящем налоговом контроле. Он задавался вопросом, стоит ли сознаваться в том, что его мистификация повлекла за собой некоторые нарушения при заполнении налоговой декларации. Клод Галлимар, который не был посвящен в тайну Эмиля Ажара, попытался успокоить Гари и принял все меры, чтобы с ним не случилось ничего плохого. Бывший начальник службы финансового контроля и главный казначей страны Поль де Комбре, близкий к президенту Франции Жискар д’Эстену, направил к писателю консультанта, чтобы заверить: беспокоиться не о чем. Но Гари, со свойственной ему импульсивностью и подозрительностью, встретил посетителя словами:
Есть кое-что, о чем я должен вам сказать.
Я должен вам сказать, мои юные друзья,
что на протяжении целых четырех лет я терпел нацистов,
Гестапо, депортацию, облавы на стадионе,
газовые камеры и уничтожение евреев для того,
чтобы устроить себе так называемую естественную,
самую что ни на есть третьеразрядную смерть,
под самым жалким физиологическим предлогом.
На тот случай, если его не станет, Гари искал законные пути отменить над сыном опеку Джин Сиберг. Он не хотел, чтобы Диего продолжал находиться под ее влиянием. Понимая, что мальчику
Гари больше не мог мириться с необходимостью заботиться о погибающей женщине, с которой уже более десяти лет был в разводе. Эта ситуация его угнетала, а тревога нередко мешала работать. Вскоре после госпитализации Джин он позвонил Лесли Бланш:
Выйдя из клиники Пере-Воклюз, Джин Сиберг по-прежнему находилась под наблюдением врачей. Но как могли они победить сумеречный мир, постепенно затягивавший ее? Все попытки оказались напрасными. Джин утратила волю и не сопротивлялась раздвоению личности на противоборствующие и ненавидящие друг друга части: одна половина осталась счастливой девочкой из пуританской общины Маршаллтауна штата Айова, а вторая была женщиной, чувственные фантазии которой не знали запретов, внушенных воспитанием. Джин выглядела словно девушка из хорошей семьи, но в глубине ее души жило чудовище, агрессивные импульсы которого она не могла контролировать. Она искала мужчину, который утолил бы все ее желания и дал блаженство, искры которого высекали некоторые из ее многочисленных связей. Но она была бессильна вновь пережить ощущения, испытанные ранее. Каждое очередное любовное похождение показывало, что у всего есть предел. После Джин испытывала только отчаяние и унижение.
Когда Джин Сиберг познакомилась с алжирцем Абделькадером Хамади{815} — они встретились в ночном клубе «Кёр Самба», расположенном недалеко от Елисейских Полей и принадлежавшем некоему сенегальцу, — ей показалось, что жизнь изменится. Но эти интимные отношения продолжались недолго. Она по-прежнему ходила с друзьями в его ресторан «Медина» на авеню Трюден, и сначала Абделькадер был рад столь неожиданной рекламе своего более чем скромного заведения, но скоро Джин уже отказывалась покинуть ресторан в час закрытия, и ему приходилось, предварительно закрыв ставни, оставлять ее там на ночь.
У Абделькадера была сестра, хозяйка турецкой бани в Танжере, в Марокко. Она родила шестерых детей в браке с Кадида Хасни, а теперь овдовела. Один из детей, Ахмед, бросил учебу в шестнадцать лет и в 1978 году приехал в Париж работать в ресторане дяди, но продержался на этом месте всего лишь три месяца. Абделькадер заметил, что он вместе с подозрительными парнями шляется по клубам, гостиницам и барам десятого района, в числе которых был «Кадран Мажента»{816}. Ахмед отличался болезненной склонностью к фантазированию: он называл себя то профессиональным футболистом, то артистом кино, то наследником богатых алжирских торговцев. Подделав свое удостоверение личности, чтобы быть по документам на десять лет старше, он не стесняясь соблазнял женщин, а потом грабил их квартиры и исчезал с деньгами.
Джин Сиберг встретила Ахмеда Хасни в «Медине». Он сказал, что в Алжире у него большие политические связи. Джин видела, что у Ахмеда нет даже работы, но поверила ему и стала называть Шерифом, представив друзьям как Ахмеда Хасни Шерифа, двоюродного брата ее «друга, министра Абдулазиза Бутефлики». 31 мая 1979 года они пришли в Американскую церковь, чтобы получить от пастора Томаса Е. Дьюгана благословение. Пастор исполнил их просьбу, полагая, что благословение мужчины и женщины еще не может считаться браком, последний считается во Франции заключенным только после проведения гражданской церемонии. Несмотря ни на что, по закону Джин Сиберг оставалась все еще женой Денниса Берри. В книгу регистраций Хасни вписал себя под именем Хасни Ахмед Бутефлика. Джин, вновь мечтая стать матерью, обставила под детскую одну из комнат в своей квартире.
Ахмед вообразил, что может стать агентом или секретарем Джин Сиберг и главное — заработать на этом кучу денег. Джин написала Дину Риду, планировавшему снять фильм о Ясире Арафате и Организации освобождения Палестины, что у Хасни большие связи в арабском мире и что он наряду с Арафатом и Бутефликой присутствовал на похоронах президента Хуари Бумедьена. Она хотела написать мемуары, а потом, сколотив состояние, вместе с Хасни переехать из Франции в Испанию или Северную Африку.
Однако скоро поведение Хасни изменилось. В приступах гнева он не раз выставлял Джин за дверь. В такие моменты она шла к своей старой приятельнице Аки Леман, которая переехала на рю дю Бак в очаровательный старинный дом с садом, примыкавшим к парку здания иностранных миссионеров. Фредерику Миттерану Джин говорила, что сожитель ее бьет. Весной она вместе с Ахмедом Хасни приехала на студию «Булонь», где Коста-Гаврас руководил монтажом «Света женщины». Но на обед с режиссером Джин пришла одна, и тот заметил, что она не в себе.
Сначала Ромен Гари не видел ничего плохого в появлении Хасни: его бывшая жена, казалось, перестала пить и бесконтрольно принимать транквилизаторы. Но после того как Ахмед несколько раз появился у него дома, требуя от имени Джин деньги, Гари был возмущен до глубины души и грубо выставил его за дверь.
Весной 1979 года приятельница Гари Габриэлла ван Зюйлен пригласила его к себе на выходные в свой роскошный замок. Кроме Гари, были приглашены еще человек тридцать, в том числе Карлос Фуэнтес, с которым он какое-то время беседовал в одном из лабиринтов парка. Гари явился в брезентовых брюках, кашемировом пиджаке и тяжелых солдатских сапогах. Его наряд был замечен в первый же вечер, когда все гости переоделись к ужину в вечерние платья и смокинги.
На следующий день Ромен, умиравший от скуки в этой компании, отправился на кухню побеседовать с поварами — «
На одном из обедов, который устраивали его друзья Андре Ассео и Виржини Соленн{817}, Гари познакомился с Лейлой Шеллаби.
Роберта Шеллаби, называвшая себя Лейлой, только что рассталась с мужем Фабрис-Симоном Бесси, который работал ведущим на радио RTL вместе с Виржини Соленн, женой Андре Ассео. Лейла не раз слышала от Виржини о Ромене Гари и просила ее с ним познакомить. Был устроен званый ужин, который имел существенные последствия для последних месяцев жизни писателя. Разговаривая с Андре Ассео по телефону, Гари принял приглашение, заметив как обычно, что, возможно, придет с одной из своих случайных любовниц. Пришел он один.
Гари думал о самоубийстве. Благодаря тому обеду ему случайно удалось достать разрывные пули через друга Андре Ассео, который служил в полиции и тоже был приглашен. Во время беседы Ромен упомянул, что в молодости был отличным стрелком, и как бы невзначай заметил:
В июне 1979 года Гари и Лейла жили три недели в Пуэрто-Андре, где снимали Симаррон — дом, когда-то бывший собственностью Гари. Они навестили Николь и Педро Оцупов, которые подбирали всех бродячих кошек Ла-Молы. Потом отправились в Рио-де-Жанейро, где, по данным Поля Павловича, Гари нашел Пьера Мишо и потребовал вернуть ему все письма, связанные с делом Ажара. Но (опять же по словам Павловича) Мишо отказался это сделать. Тогда Гари сразу засобирался в Париж. Лейле, которая предпочла остаться, он объяснил, что не в состоянии работать в такой атмосфере.
Лейла Шеллаби родилась в Касабланке 26 июля 1940 года. Лусин Шеллаби, ее отец, работал по сбыту пробкового дерева. Жанна Сериа{818}, ее мать-француженка, была родом из департамента Жиронда. За отвагу, проявленную на Первой мировой войне, Лусин Шеллаби был награжден орденом Почетного легиона. В детстве Лейла серьезно занималась балетом. В девятнадцать лет в гостях у танцовщицы Гислен Темар она познакомилась с Жоржем Бувье, который был почти на двадцать лет ее старше. Едва увидев Лейлу, он безумно влюбился и попросил ее руки.
«Товарищ освобождения» Жорж Бувье родился в Китае в 1921 году{819}. Он учился в английской школе, продолжил обучение в Гарварде, который окончил с дипломом специалиста по китайскому языку и культуре, а затем записался в ряды британской армии, услышав обращение Уинстона Черчилля к главам государств, подписавших Мюнхенское соглашение 1938 года: «Вы хотели добиться мира ценой стыда — вы получите и стыд, и войну». 15 июня 1960 года Жорж Бувье женился на Лейле Шеллаби. Об их разводе официально было объявлено 27 апреля 1971 года. Со своим вторым мужем, Симоном Бесси, Лейла познакомилась в то время, когда танцевала в мюзик-холле и телепостановках, в том числе в составе труппы Джонни Холидея и Сильви Вартан.
Андре Ассео руководил первым телеканалом. С Роменом Гари он подружился после того, как прочел «Ночь будет спокойной». Книга так ему понравилась, что он обеспечил ей шумную рекламу вплоть до написания репортерам-невеждам списка вопросов для интервью с писателем, которые затем демонстрировались в прайм-тайм. Познакомившись ближе, Ромен Гари и Андре Ассео обнаружили, что у них есть общий друг — Жозеф Кессель. Но Андре и Жозеф, оба выходцы из Литвы, участники движения «Свободная Франция», авиаторы и дамские угодники, уже давно не виделись. Жена Жозефа Мишель отличалась склонностью к алкоголю и дурным характером, она невзлюбила Гари, потому что почувствовала в нем врага своей привычки. Однажды утром Ромен Гари в приступе ностальгии позвонил Андре Ассео и попросил его устроить ужин с Кесселем. Друзья встретились в ресторане «Бауман» на улице Терн, сердечно обнялись и расцеловались. Вечер прошел в беседах о прошлом, о Лондоне, о борьбе с фашизмом.
Жозеф Кессель умер 23 июля 1979 года, Гари присутствовал на его похоронах. Когда опускали гроб, к Гари, который не мог сдержать слез, подошел Морис Шуман[109] и сказал на ухо: «Вас ждет место в Академии». Через плечо Гари бросил на него ледяной взгляд и потом никак не мог простить этих слов.
Несколько дней спустя после начала романа с Гари Лейла Шеллаби переехала из своей квартирки в шестнадцатом районе Парижа к нему. На какое-то время он успокоился. По его собственному выражению, присутствие женщины было необходимо для
Весной 1979 года, незадолго до того, как Джин выписали из клиники «Мариньян», она получила неожиданное и заманчивое предложение от Жоржа де Борегара, продюсера фильмов «На последнем дыхании», «По дороге в Коринф» и «Демаркационная линия», в которых она снималась. На этот раз Борегар предложил ей роль в картине «Легион подрывается на Кольвези», которую должен был снимать Рауль Кугар, оператор фильма «На последнем дыхании». Гонорар был небольшой — десять тысяч франков в день, но Джин с радостью согласилась, потому что не работала уже три года; единственным условием с ее стороны стала оплата наличными, поскольку у нее больше не было счета в банке.
Этот приключенческий фильм рассказывал о том, как отряд Иностранного легиона спасает европейцев, находившихся в Заире во время волнений 1978 года. Съемки были намечены на август и в основном должны были проходить в Гвиане, только финал планировалось снимать во Франции. Джин Сиберг должна была играть жену горного инженера из Бельгии. Хотя продюсер и знал о ее психической неустойчивости, он хорошо к ней относился и 5 июля 1979 года утвердил на роль; договор заключался на девять съемочных дней. Однако агент Борегара Ольга Хорстиг-Примус отказалась подписывать этот договор, утверждая, что актриса не в состоянии играть. Тогда доктор Цуккарелли провел обследование Джин за счет студии «Белла» и выдал заключение о трудоспособности.
Джин Сиберг умела вновь обрести цветущий вид за несколько недель. Она прошла курс талассотерапии в Киброне и вернулась совершенно преобразившейся.
Именно тогда под давлением Хасни она приняла решение продать свою квартиру. Для этого она обратилась в агентство Шевалье, которое разместило в «Фигаро» объявление о продаже. В тот же день пришла молодая врач Мари-Одиль Буйе, которая как раз разводилась с мужем; осмотрев квартиру, она решила ее купить. Нашлись и другие покупатели; впрочем, учитывая крайне умеренную цену, собственник требовал предоплаты, которая должна была осуществляться наличными в день подписания договора.
На следующий день Мари-Одиль Буйе позвонили из агентства и сообщили, что Джин Сиберг из всех потенциальных покупателей выбрала ее. Был подписан предварительный договор — квартира приобреталась на деньги мужа госпожи Буйе, а он находился в отъезде и должен был вернуться лишь через три недели. Мари-Одиль удалось кое-как собрать наличные, чтобы внести их в качестве задатка; в качестве компенсации за то, что требуемая сумма не была уплачена полностью, она предложила Джин Сиберг и Ахмеду Хасни пожить у нее в загородном доме в Цзассе до возвращения господина Буйе. Они провели там десять дней, а потом у Джин открылось кровотечение, и ей пришлось снова лечь в клинику «Мариньян». Когда ее выписали, они вернулись в Париж, чтобы освободить квартиру. Узнав обо всем, Ромен пришел в бешенство: Джин осталась без крыши над головой, но он ничего не мог поделать. Джин нередко приходила к нему вся в синяках, кроме того, он заметил, что она опять начала бредить. Это было настолько невыносимо, что Гари решил поставить между собой и Джин Лейлу Шеллаби.
Едва получив деньги, Джин и Ахмед отправились в Испанию. Они везли пачки денег в чемодане, спрятав его под переднее сиденье машины. Джин взяла с собой пишущую машинку и сценарий фильма. Несколько дней спустя Гари, встревоженный отсутствием новостей, позвонил Мабель Муньос-Лакаста, дочери Евгении, которая жила в Барселоне, и спросил, не заходила ли к ней Джин. В итоге выяснилось, что Джин и Ахмед отправились прямо в Пальма-де-Майор-ка, но в пути поссорились: Ахмед заявил, что Джин полностью от него зависит, в тот момент, когда она уже приняла приглашение двух испанцев, встреченных в ночном клубе, провести вместе вечер. Испугавшись гнева Ахмеда, который называл себя ее законным супругом, она сбежала в Пуэрто-Андре к своим друзьям Николь и Педро Оцупам. Джин жаловалась Николь, что постоянно получает угрозы (и настоящие, и выдуманные). 24 июня она покинула Майорку и направилась в Барселону к Мабель, где Ахмед Хасни был еще за три дня до того. В Барселоне он навестил своего брата Карлоса, чтобы выяснить, выгодно ли открыть здесь пиццерию, а потом вернулся в Париж вместе с теми несколькими страничками «Мемуаров», которые Джин успела написать. У Мабель Джин оставила часть своих вещей. В тот же день в Барселону позвонил Гари, чтобы сообщить, что Джин ждут в студии. Съемки должны были начаться на днях. Мабель заверила Гари, что всё будет в порядке. Он может сказать Жоржу Борегару, что Джин не расторгает договор, но просит не разглашать информацию о своем возвращении в Париж: ее преследует Ахмед Хасни. Гари велел Мабель обратиться в испанскую полицию.
Продюсеру, который приехал встречать ее в аэропорту, Джин рассказала, что Хасни украл у нее шестьдесят тысяч франков и что по окончании съемок она намерена вернуться в США. Борегар снял для нее номер на имя госпожи Берри в гостинице «Регина» на площади Пирамид, предварительно предупредив сотрудников полиции, что об этом никто не должен знать, так как Хасни, выдавая себя за мужа Джин, уже искал ее в студии. Опасаясь, что он может перехватить ее в аэропорту перед отправлением в Гвиану, Джин попросила Жоржа Борегара побыть с ней до посадки.
Прибыв в Куру, Рауль Кутар увидел Джин в нормальном рабочем состоянии. В ходе съемок у режиссера не было с ней никаких проблем. Накануне отъезда она позвонила Жоржу де Борегару и попросила забронировать номер в парижской гостинице, причем и в этот раз никто не должен был узнать, в какой именно. Борегар выбрал номер-люкс во «Флат отель интернасьональ», что на улице Сен-Шарль в пятнадцатом районе. Джин жила там с 3 по 9 августа. Продюсер выплатил ей 15 тысяч франков аванса наличными и направил к ней в гостиницу парикмахера.
Нам неизвестно, при каких обстоятельствах Джин Сиберг и Ахмед Хасни встретились вновь, но, по словам дяди Хасни, Абделькадера Хамади, Джин позвонила ему в «Медину» и сообщила свой адрес. Хасни, когда его допрашивали в полиции после смерти Джин, показал, что они неделю жили в этой гостинице на одиннадцатом этаже.
Девятого августа Джин Сиберг и Ахмед Хасни переехали в отель «Пор-Рояль», номер 19, в двух шагах от дома Гари. Ромен категорически запретил Хасни появляться, чтобы не беспокоить Диего, который как раз готовился к выпускным экзаменам на степень бакалавра. Они прожили здесь два дня, а потом перебрались в гостиницу поскромнее — «Александер» на авеню Виктора Гюго. Джин Сиберг зарегистрировалась под именем мадемуазель Хасни.
В тот же день через агентство г-на Робера она сняла однокомнатную квартиру на втором этаже дома № 125 по улице Лоншан за 4200 франков в месяц. В этом доме, расположенном далеко во дворе, были только небольшие квартирки, сдаваемые на короткий срок.
Здесь Джин Сиберг в состоянии глубокой безысходности проведет последние дни своей жизни. Восемнадцатого августа во втором часу дня на станции метро «Монпарнас» она бросилась под вагон. Машинист Жан Дегрев резко затормозил, вырубив ток. Джин Сиберг помогли выбраться из-под головного вагона и усадили на лавочку в ожидании спасателей, которые отвезли ее в больницу Кошен. Джин находилась в шоковом состоянии. Ее положили в отделение, возглавляемое Люсьеном Берже, осмотрели и сделали необходимые рентгеноснимки. Поскольку Джин отделалась ушибами, ей дали успокоительное и решили на какое-то время оставить в больнице для наблюдения. Но уже на следующий день она вопреки рекомендациям медиков вернулась в квартиру на улице Лоншан к Хасни.
Через несколько дней, 27 августа, Джин Сиберг пошла на прием к доктору Мишелю Ротману, у которого уже была на консультации вместе с Хасни в июне прошлого года. Она пожаловалась врачу, что страдает бессонницей и боится не выдержать продолжения съемок. Ротман прописал ей транквилизатор теместа и два снотворных, нукталон и нембутал, которые следовало чередовать. Джин приобрела эти медикаменты в аптеке «Моннервиль» на улице Бонапарта.
Двадцать девятого августа Джин Сиберг и Ахмед Хасни ходили на пятичасовой сеанс «Света женщины» в один из кинотеатров на Елисейских Полях. В этот день, накануне ее смерти, с Джин неоднократно разговаривала Мари-Одиль Буйе. В первый раз она позвонила Джин в начале девятого — спросить, как включается один из электроприборов в гостиной. Они немного побеседовали, Джин сказала, что только что вернулась из кино, куда ходила на «Свет женщины» по роману Ромена Гари, а сейчас собирается ужинать. Второй раз Мари-Одиль позвонила ей около одиннадцати по поводу еще какой-то проблемы по дому; голос Джин показалась ей совершенно нормальным и трезвым. Ничто не предвещало надвигающейся драмы. Мари-Одиль позвонила еще раз в полночь, и снова беседа была самой обыкновенной. Наконец она набрала номер Джин на следующее утро в начале девятого. Трубку взял Ахмед Хасни: он сказал, что они с Джин поругались и она ушла из дома примерно в четыре часа, когда он спал, и где сейчас Джин, он не знает.
Утром комиссар полиции Дием сообщил Ромену Гари об исчезновении его бывшей жены. Ахмед Хасни был вызван главным инспектором полиции Жаном-Пьером Люккиани в комиссариат участка Дофин, находившийся на улице Ла Фезандри, 75. На допросе он показал, что его «жена» забрала с собой прописанные доктором Ротманом лекарства.
Судебная полиция официально объявила Джин Сиберг в розыск.
Гари опасался худшего и был рад, что их сын сейчас на каникулах в Сан-Франциско с Флоранс де Лавалетт и ее детьми.
Второго сентября Ахмед Хасни заявил в полиции, что не имеет ни малейшего представления о местонахождении Джин Сиберг. Однако дивизионный инспектор Барье, ведший расследование этого дела, выявил после смерти актрисы целый ряд фактов, которые ставили под сомнение истинность заявления Хасни.
За два-три дня до того, как тело Джин Сиберг было обнаружено на улице Женераль-Аппер, Фернан Феникс, проживавший на улице Ла Фезандри, 46, обратил внимание на поведение четырех мужчин, которых, казалось, очень интересовало нечто в белом «Рено», припаркованном у дома 16. Один из них, по описанию похожий на Ахмеда Хасни, сильно нервничал; он хотел открыть дверцу машины, но остальные ему не позволили. Другой свидетель, Джон Финали, тоже видел белую машину на улице Женераль-Аппер за несколько дней до обнаружения тела Джин. Проходя мимо, он, не открывая дверцу, заглянул внутрь и увидел одеяло, под которым лежало что-то большое. Он немедленно сообщил об этом сторожу дома 24, который сотрудничал с полицией.
Мария Бланки, привратница дома 22 по улице Женераль-Аппер, тоже была заинтригована, что у них на улице стоит машина, похоже, брошенная, внутри которой просматривается нечто, обернутое в одеяло.
Во вторник 4 сентября около семи часов вечера консьерж Роже Дефарж гулял с собакой. Вдруг пес начал тянуть его к стоявшей поблизости машине. Дефарж подошел, открыл дверь слева со стороны улицы — остальные были закрыты. Между передними и задними сиденьями находилось что-то большое. Это был разлагающийся женский труп, аккуратно завернутый в одеяло. Дефарж бросился сообщить о страшной находке Мате Фели, тоже консьержке одного из домов в этом квартале, и вместе с ее мужем вернулся к машине.
Вскоре судебная полиция сделала заявление:
В субботу 8 сентября 1979 года около 19 часов в собственном автомобиле «Рено» SMR 334 АРК 75, стоявшем у дома 16 по улице Женераль-Аппер, обнаружено тело киноактрисы Джин Сиберг (родилась 13 ноября 1938 года в Маршаллтауне, штат Айова; имеет двойное гражданство — Франции и США). Вероятно, смерть произошла несколько дней назад. Тело обнаружено консьержем одного из близлежащих домов, обратившим внимание на подозрительный запах.
Первый осмотр места происшествия был произведен комиссаром Дюпюи, ответственным за участок Отей, в 20.00. Тело лежало на полу в машине между передними и задними сиденьями. Вопреки тому, что напишут некоторые газеты, Джин Сиберг была одета: на ней было нижнее белье, легкое темно-синее платье в полоску, розовый шерстяной пиджак и мокасины с золоченой вставкой.
Ветровое стекло машины было покрыто толстым слоем пыли, крыша усыпана опавшими листьями. Внутри полицейские нашли наполовину полную бутылку минеральной воды «Контрексевиль» и пустые упаковки теместы, нукталона и нембутала. Кроме того, Джин Сиберг оставила сыну трогательную записку — сложенный вчетверо листок голубой бумаги:
Странно, что машину Джин Сиберг не нашли раньше — ведь она несколько дней стояла на улице, в окрестностях которой располагаются посольства нескольких стран и круглосуточно патрулируют полицейские.
Полиция попыталась установить, могли ли Джин Сиберг уже мертвой перенести в машину, которую она накануне припарковала перед домом 125 по улице Лоншан. Следственный эксперимент показал, что это легко можно было сделать, не привлекая ничьего внимания — жильцы дома в ночь на 30 августа отсутствовали.
В поисках дополнительной информации полицейские показывали владельцам нескольких парижских баров фотографии, в числе которых был снимок Хасни. Хозяин кафе «А ля бон ранконтр», расположенного на улице Рене Буланже, 3, показал, что после смерти Джин Сиберг несколько раз видел его у себя в заведении.
Несмотря на то что труп сильно разложился, судебно-медицинская экспертиза, проведенная Жюльеттой Гара, выявила некоторые детали, которые еще больше сгустили завесу тайны над гибелью актрисы. Анализ анатомических образцов показал, что на литр крови покойной приходилось 7,94 грамма спирта, а на килограмм веса — 6,67 грамма. В своем отчете Жюльетта Гара отмечает, что это странно, поскольку после одномоментного принятия такого количества крепких спиртных напитков уровень алкоголя в крови резко повышается, он проникает во все ткани организма, и это происходит особенно быстро, если спиртное было принято натощак. При этом страдают клетки нервных центров, которые особенно уязвимы, в результате чего происходит искажение сознания и человек впадает в кому, а затем умирает; критическая доза алкоголя составляет в среднем 8 граммов на литр крови. А в коматозном состоянии не получится пить таблетки и тем более вести машину. Однако, поскольку анализы проводились post mortem, невозможно выяснить, за какое время уровень алкоголя в крови достиг 8 граммов на литр. Помимо алкогольного отравления, было выявлено отравление барбитуратами (нембуталом), которые усиливают угнетающее воздействие алкоголя на нервные центры, а значит, ускоряют впадение в кому. Вскрытие, затем проведенное доктором Депонжем и сопряженное с большими трудностями, подтвердило выводы Жюльетты Гара.
Вечером накануне своего отъезда из Калифорнии Диего Гари смотрел телевизор у себя в номере мотеля недалеко от аэропорта Сан-Франциско и вдруг увидел в новостях сообщение о том, что был обнаружен труп его матери. Он увидел ее тело, завернутое в брезент и лежащее на тротуаре под ногами у полицейских.
Флоранс де Лавалетт была вынуждена срочно оставить своих детей на попечение няни и отвезти Диего в Париж на похороны.
Внимание следствия привлек в первую очередь Ахмед Хасни, но поскольку полиция не располагала доказательствами его виновности, после допроса он был сразу отпущен. В первых своих показаниях Хасни заявил, что Джин была его женой, что он сценарист и намерен дописать начатую ею книгу воспоминаний. Он утверждал, что не знает, где и каким образом ей удалось достать алкоголь. Осмотр близлежащих мусорных баков, следственные мероприятия в питейных заведениях, работавших круглосуточно, и в ночных клубах не дали никакого результата.
Джон Финали показал, что за три недели до гибели актрисы видел ее автомобиль на паркинге у аптеки, расположенной на авеню Виктора Гюго, 130, на окраине Парижа. Машина, в которой находились двое мужчин, привлекла его внимание, потому что водитель нажал на газ именно тогда, когда Финали с ним поравнялся. Они разминулись на улице Спонтини. В последующие дни Финали неоднократно видел этот автомобиль припаркованным на разных улицах в этом районе, а потом на рю Женераль-Аппер.
В газетах появилась фотография Хасни, грозящего рецептом, который, по его словам, врач выписал покойной. В номере «Орор» от 10 сентября 1979 года красовался такой заголовок «Муж Джин Сиберг в роли обвинителя: „Врач выписал моей жене опасное снотворное во время ее глубокой депрессии“». Кроме того, он предоставил редакции «Журналь дю диманш» отрывок из воспоминаний Джин, который вскоре появился на страницах газеты.
В понедельник 10 сентября, через два дня после обнаружения тела Джин Сиберг, Ромен Гари и его сын Диего были приглашены на пресс-конференцию в издательстве «Галлимар», созванную «в знак памяти матери, чья честь была незаслуженно запятнана». Целью мероприятия было разоблачить ФБР, деятельность которого во многом стала причиной депрессии Джин Сиберг, приведшей к самоубийству, и смерти недоношенного ребенка.
Гари сказал именно
Четырнадцатого сентября тело Джин Сиберг было предано земле на Монпарнасском кладбище. Отпевание прошло в часовне на рю дю Бак: на нем должны были присутствовать только близкие, но из США не приехал ни один ее родственник. Джин провожали в последний путь Ромен и Диего Гари, Лейла Шеллаби, Франсуа Морей, Деннис Берри с отцом, а Ахмед Хасни, который тоже явился на церемонию прощания, разыгрывал из себя безутешного вдовца и позировал перед камерами. Проститься с Джин на Монпарнасское кладбище пришли около ста человек актеры, режиссеры, продюсеры. В их числе были Жан Эсташ, Бюлль Ожье, Жан-Пьер Кальфон, Анук Фержак, Жан Друкер, Жан-Поль Бельмондо, Жорж де Борегар.
Гари попросил Флоранс де Лавалетт прочитать стихотворение, которое Джин написала в двенадцатилетнем возрасте, а Анну де ла Бом — сделать на гроб покрывало из цветов. На церемонии Ромен стоял рядом с Диего, его лицо было искажено страданием, а руки дрожали. За последние несколько дней Гари совершенно переменился: весь поник, осунулся, голос у него стал резкий и пронзительный, как это часто бывает у людей в состоянии глубокой депрессии, волосы поблекли. Он забаррикадировался у себя дома за жалюзи и занавесками.
На следующий день после похорон представитель ФБР выступил в Вашингтоне с заявлением, которое было напечатано во всех американских газетах. В нем он подтверждал справедливость обвинений Ромена Гари в адрес своей организации. Документы из Лос-Анджелеса доказывали, что начиная с 1970 года против актрисы велась клеветническая кампания. В них прямо говорилось: «Это позволит нам помешать ей и очернить ее в глазах общества <…> Джин Сиберг оказывала финансовую поддержку „черным пантерам“ и должна быть нейтрализована. Ее беременность дает нам такую возможность». Глава ФБР Уильям Вебстер был вынужден признать: «Да, мы распространяли порочащую информацию о Джин Сиберг, чтобы ее нейтрализовать». Но он также заверил, что «эпоха, когда ФБР в целях борьбы с защитниками непопулярных идей прибегало к использованию ложной информации, давно прошла и никогда не вернется».
Расследование по делу о смерти Джин Сиберг было возобновлено десять месяцев спустя, 25 июня 1980 года, когда Гари, исполнитель ее завещания, пришел вместе с сыном к судье Ги Жоли дать свидетельские показания. Новое расследование имело две цели: во-первых, установить причины, повлекшие смерть актрисы, а во-вторых, подтвердить виновность Ахмеда Хасни в кражах и использовании фальшивых документов. Но доказательства, полученные в результате следствия, оказались недостаточными: на их основании судья не мог выдвинуть официальное обвинение в умышленном убийстве.
Вызывало сомнение, что Джин Сиберг могла самостоятельно добраться до своей машины, приняв смертельную дозу алкоголя, — ее туда перенесли, но следствию не удалось этого доказать. И даже если бы доказательства нашлись, это не означало, что Джин убили, а только то, что, когда ее переносили в автомобиль, она уже была мертва.
Ахмед Хасни по чистой случайности был задержан в гостинице «Ривьера» на улице Тюрго 12 сентября 1980 года. Он заявил полицейским, что работает «в модельном бизнесе», и не стал отрицать, что пользуется поддельным удостоверением личности, украл 50 тысяч франков у своей сожительницы и занимался продажей картин, находившихся в собственности Ромена Гари. В действительности пропала гораздо более крупная сумма: дипломат, с которым Джин отправилась на Майорку, так и не был найден. Четырнадцатого октября Хасни освободили под залог в десять тысяч франков, дело рассматривалось исправительным судом в отсутствие обвиняемого, решением от 4 марта 1981 года он был приговорен к двум годам лишения свободы.
При повторном задержании, опять же случайном, Хасни оказал сопротивление полицейским, за что ему назначили год тюремного заключения. Он подал апелляцию, и 20 марта 1989 срок был уменьшен до восьми месяцев. Проведя полгода в тюрьме Флери-Мерожи, Хасни был отпущен на свободу и уехал в Алжир.
С помощью своих адвокатов Гари сделал всё, чтобы отклонить претензии киностудии «Белла Продакшн» на неустойку с имущества Джин Сиберг в связи с тем, что она не выполнила условия договора. В ответ на это требование Гари твердо заявил продюсеру, что актриса находилась в сложном душевном состоянии и не могла отвечать за свои поступки: она наблюдалась у двух психиатров и неоднократно была госпитализирована; Борегар прекрасно знал об этом, а значит, прежде чем заключать с Джин Сиберг контракт на невыгодных для нее условиях, следовало направить ее на психиатрическое освидетельствование. Впрочем, добавил он, американские продюсеры не давали Джин новых ролей, опасаясь, что она не сможет работать.
21 декабря 1979 года Ромен Гари написал Полю Павловичу:
Прежде всего — счастливого 1981 года всей твоей семье (81 — потому что о 80 лучше и не говорить){820}.
Он встретился с Полем 8 января 1980 года в 18.15 по адресу: ул. Миромениль, 92 у нотариуса г-на Арриги{821}, чтобы урегулировать деловые вопросы. В тот же день у него дома на рю дю Бак побывал Пьер Мишо.
Период с 8 по 18 февраля Гари провел у Роже Ажида в Ницце, в отеле «Плаза». Поскольку Мартина Карре больше у него не работала, ему приходилось сидеть по десять часов в день над корректурой «Воздушных змеев», отпечатанных временно нанятой секретаршей, которая делала по десять — пятнадцать орфографических ошибок на странице.
Мишель и Роже Ажиды пригласили его пообедать в ресторане «Эден Рок» в Кап д’Антиб. Ромен представил им Софи Лорен, которая в то время там отдыхала. После обеда он отошел в сторону поговорить с Роже и, прежде чем вполголоса доверить ему свои заботы, нервно оглянулся, чтобы убедиться, что никто не подслушивает. Но мог ли Роже посоветовать, как справиться с многочисленными проблемами, вызванными несуществующим Эмилем Ажаром? По возвращении домой Гари ждала неприятная новость: в его отсутствие были уничтожены непроданные книги: 3768 экземпляров — «Прощай, Гарри Купер», 5730 — «Сокровищ Красного моря» и 2230 — «Европы», романа, который он очень любил.
В апреле генерал Симон, канцлер ордена Освобождения, прочитав рукопись присланных Гари «Воздушных змеев», попросил его предусмотреть отдельный именной тираж для всех «Товарищей освобождения». Глубоко взволнованный Гари 5 апреля писал Клоду Галлимару: «
Накануне сороковой годовщины призыва 18 июня 1940 года книга появилась в продаже. Отзывы критики были восторженными. Макс-Поль Фуше так прокомментировал в журнале «ВСД» фразу из романа «
Казалось, Гари успокоился: в письме Пьеру Макеню от 15 июня он написал, отвечая на вопрос, следует ли считать воздушных змеев почтальона Флёри просто аллегорией:
вечные ценности, которых я придерживаюсь: права человека, преданность, свобода, великодушие нации и то, что я называю исторической памятью французов… Меня ничуть не смущает, что эта книга получилась патриотической. Тем более что я — французский патриот, родившийся в России у матери-еврейки и отца-грузина с двумя паспортами, русским и польским{824}. Так что я вполне уютно чувствую себя в шкуре француза, и никто, кстати, не видел, чтобы я демонстрировал свое превосходство. Говорю это всем: на мой взгляд, есть существенная разница между патриотизмом и национализмом. Патриотизм — это прежде всего любовь к своим. Национализм — это прежде всего ненависть к чужим. Национализм — это не про меня. Поэтому тем, у кого мое понимание патриотизма вызывает ироническую улыбку, следовало бы адресовать эту улыбку кому-то другому, вот и всё!
И подводит черту фразой из своего романа:
Порой воображение может очень зло над вами пошутить. Это касается и женщин, и идей, и стран. Ты увлечен какой-то идеей, она кажется тебе лучше всех, но стоит твоей мечте воплотиться в реальность, как ты видишь, что это не совсем то или даже вовсе сущая ерунда. А если ты сильно любишь свою страну, то в итоге это становится невыносимо, ведь она никогда не будет соответствовать твоему идеалу…
Поль Павлович поинтересовался, не является ли это произведение одновременно и завещанием писателя.
Хотите знать, что это такое? Я писал «Воздушных змеев» в самые, возможно, трагические минуты своей жизни. Что из этого вышло? Я искал убежища в том, во что глубоко верил. Поэтому в результате и получился такой роман — вовсе не пессимистичный, а, напротив, очень жизнеутверждающий, если можно так сказать, а ведь я писал его в совершенно отчаянном, подавленном состоянии…
Ниже Гари добавлял, что «Воздушные змеи» родились в обстановке, аналогичной той, в которой появилось «Европейское воспитание». Обе эти книги были орудием борьбы.
Двадцать первого мая он приклеил на большой кусок картона статью Сиорана под заголовком «Против всех фанатиков», в которой были такие строки:
Мне достаточно услышать, как кто-то всерьез говорит об идеале, будущем, философии, как он произносит слово «мы» с интонацией убежденности, как в его речи возникают «другие», выразителем идей которых он себя считает, чтобы назвать этого человека моим врагом. Я вижу в нем неудавшегося тирана, палача-недоучку, заслуживающего не меньшей ненависти, чем настоящие тираны и палачи. Ведь всякая вера вершит свой самосуд, тем более ужасающий, что делает она это руками «правоверных». Мы с подозрением относимся к ловкачам, мошенникам, шутам, а ведь на их совести нет ни одной исторической трагедии; ни во что не веря, они не лезут вам в душу, не пытаются читать ваши сокровенные мысли; они оставляют вас наедине с вашей беззаботностью, отчаянием или никчемностью; человечество обязано им немногими годами спокойствия; именно они спасают людей, которых пытают фанатики и делают несчастными так называемые «идеалисты». Ими руководит не идеология, а только личные прихоти и интересы, только собственные, никому не мешающие пороки, вынести которые в тысячу раз легче, чем ужасы деспотов, руководствующихся принципами, ведь все беды человеческого существования происходят от «мировоззрения»… Нет никого страшнее пострадавших за веру: главные истязатели получаются из мучеников, которым в свое время не отрубили голову.
На полях Гари пометил:
В мае 1980 года, прожив две недели в Ницце, в отеле «Плаза», Ромен Гари вернулся в Рокбрюн. Там он навестил свою дорогую Иду д’Агостен, с которой давно не встречался. Побродив в меланхолическом настроении по улицам, он уселся на кухне с Идой и попросил подыскать ему дом, в котором смог бы спокойно писать и умереть. Она предложила ему осмотреть дом Лиз Деламар у тысячелетней маслины, сказав, что скоро он будет выставлен на продажу. С его террасы открывался вид на крыши, холмы и море до самой Ментоны. Гари показалось, что счастье, сопровождавшее годы его жизни в Рокбрюне, еще может вернуться. Потом он отправился к Лесли Бланш. Теперь она жила на вилле в окружении сосен. Гари нажал у ворот кнопку звонка и через несколько минут уже поднимался по длинной череде ступенек, ведущих к дому, приютившемуся на склоне и выходящему окнами на Гараванский залив. После смерти Джин Сиберг Гари часто звонил Лесли Бланш. В своем новом доме Лесли восстановила обстановку, без которой уже не могла обойтись: ковры, диваны, иконы, картины, гравюры, причудливые безделушки, пыльные фолианты редких книг на русском языке, отпечатанных еще до реформы орфографии. Ромен Гари сел рядом с ней и произнес:
Гари вернулся в Париж, где по-прежнему ходил по ресторанам с Беатрис Клерк{825} и бывал у нее дома на улице Драгон. Она знала, что Ромен ей неверен, он же боялся, что слишком стар для нее; действуя тактично и скромно, она не пыталась его разоблачить, оставляя за Гари право самому порвать с ней, но тогда он был к ней очень привязан. В день, когда было обнаружено тело Джин Сиберг, Гари пришел к Беатрис с прощальным письмом Джин, адресованным сыну. Он плакал:
Однажды ночью Ромен попросил Беатрис побыть с ним: ему было очень плохо. Тут же приехав, она поняла, что он в сильнейшей депрессии. Ромен говорил об одиночестве и смерти. В ящике его стола Беатрис заметила револьвер{826}.
Восемнадцатого июня Ромен Гари присутствовал на приеме в канцелярии ордена Освобождения. Настроение у него было довольно печальное, какое-то время он разговаривал с Филиппом де Голлем, сыном генерала.
Летом Гари планировал отдохнуть в Греции, а потом отправиться в Израиль. На период с 1 июля до 15 сентября он снял виллу на острове Порос и пригласил с собой Беатрис. Она собиралась в Грецию в то же самое время, и они договорились там встретиться. Однако, приехав, Гари впал в такое смятение, что попросил Мишеля Деона, человека совершенно другого прошлого и далеко не разделявшего его взглядов, приютить его у себя в Спецае. Ромен оставил Диего, которому предстоял экзамен на звание бакалавра, в Париже на попечение Лейлы Шеллаби, а сам десять дней прожил у Деонов. Лейла и Диего приехали на Порос позже, когда Гари был уже на снятой им вилле.
Однажды утром Мишеля Деона испугал взрыв на кухне. Прибежав, он увидел Ромена, в растерянности стоящего перед разбитым окном. Оказалось, тот хотел приготовить себе кофе, открыл газ, но вспомнил, что забыл спички, и отправился за ними. Когда он вернулся, всё взлетело на воздух. На Поросе в самую жару Гари разгуливал в сапогах и брезентовом костюме, чем вызывал большое любопытство богатых туристов со всего света. Гари покинул дом Мишеля Деона с неохотой, написав ему:
Беатрис так и не появилась на острове Порос, и 8 августа Ромен написал ей письмо, в котором высказал всё свое разочарование.
Вернувшись в Париж в конце августа, Гари с обидой узнал, что Беатрис была в Греции, но не захотела с ним встречаться. К тому же она отправилась на выходные в Нормандию, не предупредив его.
Всё воскресенье я представлял, как ты разбилась в машине на какой-нибудь дороге. Знаешь, в отношениях между мужчиной и женщиной тоже должно присутствовать уважение друг к другу!
Полный оскорбленных чувств и ревности, он писал, что, видимо, их отношения ее не удовлетворяют. Да, он изменяет ей, но хочет сохранить дружбу и вновь увидеться в сентябре или октябре. В конце письма Гари делился с Беатрис планами, в которых отнюдь не сквозило желание покончить с жизнью:
В конце концов я согласился заведовать кафедрой в Принстонском университете в 1981 году. Этот вопрос уже практически решен.
В августе 1978 года Гари стало известно, что Французская академия намерена присудить ему в ноябре премию Поля Морана в 300 000 франков.
В «Бесполезном дневнике» Поль Моран, бывший дипломат, сотрудничавший с вишистским режимом, не раз резко высказывался против иммигрантов, евреев и самого Гари, за которым числился двойной грех: он был евреем и иммигрантом.
В записи от 22 февраля 1974 года Поль Моран комментирует очередное заседание Французской академии:
Мало кто явился. По сравнению с прошлым заседанием, когда все спорили, всё прошло спокойно. На выборах 7 марта будет мало кандидатов, и все чувствуют, насколько они посредственны. Этот дурак (единственный из академиков) вытащил свой идеальный список, наделавший столько шума. Там на первом месте Берль, а на последнем — Гари!{827}
Из записи от 27 января 1975 года:
Любопытно, что среди моих главных врагов через сорок лет после вишистского правительства нет ни единого француза:
1. Каттани — египетский еврей;
2. Лоли Ларивьер — аргентинец (еще и участник Сопротивления!);
3. Ромен Гари — российский еврей из рядов «Свободной Франции»!
4. Массильи — корсиканец{828}.
Ни у кого, кроме евреев, я не видел лиц, которые так быстро вянут…{829}
3 июня 1975 год:
Что сталось со всеми этими предвоенными знаменитостями — всяческими Стефанами Цвейгами, Эмилями Людвигами, Андре Моруа, Филиппами Эрланже? С этим ширпотребом еврейского производства? От них не осталось ни одной книги{830}.
7 сентября 1975 года:
Евреи умеют оказаться в нужном месте в нужный час, знают самые нужные адреса в Париже и так далее. Мгновенно адаптируются к среде, к ситуации, к собеседнику{831}.
3 декабря 1975 года:
Настоящая фамилия Ромена Гари — Кацев. Вся эта окололитературная возня российских евреев забавным образом характеризует наши литературные нравы{832}.
Или заметка о евреях — выходцах из стран Восточной Европы, к которым относился и Гари, написанная после прогулки по кварталу Маре.
А вот и тот самый неопределенный запашок Центральной Европы. Этот дом и дом номер 20 известны евреям-иммигрантам со всего мира. Будь он из Лодзи, Ясеца или Константинополя, еврей нипочем не отправится в путь без засаленной бумажки, на которой записаны эти адреса. Не зная никакого языка, кроме идиша, в один прекрасный день он появляется здесь. <…> Он рад, что его путешествие и его злоключения закончены, что он под милосердным небом Франции, под небом Парижа, о котором он так мечтал и где он быстро разбогатеет. Разве мало примеров, способных его воодушевить? Разве И. Х., когда он прибыл сюда сразу же по окончании Первой мировой войны, не был простым галицийским евреем с пейсами? Разве теперь он не выезжает на прогулку по авеню дю Буа на собственном «Роллс-Ройсе» Их предки — ведь они едут сюда с XV века — не стремились ассимилироваться. Они жили внутри своей диаспоры, оставались мелкими ремесленниками — фуражечниками, скорняками, портными — и умирали со всеми своими бородами и молитвами в тех самых сапогах, в которых приехали сюда, не выучив за жизнь и трех слов по-французски. Теперь всё совершенно по-другому: за три года такой человек шлифуется, вливается в новую среду и начинает вести себя запанибрата с министрами{833}.
Но Гари вовсе не нуждался в подобном одолжении и 23 августа сообщил Мишелю Деону о своем отказе:
Вы читали моих «Воздушных змеев», а значит, Вам известно, что я никогда не буду в «последнем каре» исторической — да и какой-либо другой — правды. Но мое уважение к Французской академии как к одному из по сей день существующих символов единства Франции слишком велико, чтобы я позволил себе поставить ее в затруднительное положение каким-то демонстративным и во всех отношениях огорчительным отказом. Я никогда не допускал суждений о своем предшественнике на посту в Берне{834}, и было бы несправедливо по отношению к нам обоим ставить нас в такую… ироническую ситуацию. Академия, я уверен, знает толк в хороших манерах — да простит она меня в данном случае.
Конечно, всё это, возможно, не более чем слухи, но я знаю, что Вы с Мораном были друзьями, осмелюсь причислить и себя к числу Ваших друзей, и Вы должны понять, что это просто вопрос вежливости… по отношению ко всем.
Дайте мне знать, когда будете в Париже. Мне было очень приятно навестить Вас. С уважением.
Пятого сентября Гари адресовал Мишелю Деону еще одно письмо по тому же поводу.
Скажу сразу: Моран был большим писателем и человеком, который часто страдал незаслуженно. Речь идет уже не обо мне, а как раз о нем. Я не хочу, чтобы мы к этому возвращались. Я не хочу будоражить журналистов — эти профессиональные тореадоры уже и так воткнули в него достаточно пик. Я не хочу, ради Поля Морана{835}, чтобы выплыла история с голосованием, о которой Вы мне рассказывали. Свою роль играет и то простое обстоятельство, что многие французские поэты и прозаики испытывают материальные трудности, которых не знаю я. Именно денежный вопрос мне всё и усложняет. Пожалуйста, покажите это письмо постоянному секретарю академии, но главное — бога ради, сделайте так, чтобы никто не проболтался об этом посторонним.
Сердечно
[далее изображен крест Освобождения. — М.А.], чтобы участвовать в его превращении в пику, которой закапывают людей!В ноябре 1978 года Жозеф Кессель позвонил Ромену Гари с предложением выдвинуться в члены академии, заметив, что, если он откажется, вместо него, вероятно, будет избран Жан Дютур. Гари ответил приятелю, что для него вполне достаточно быть «Товарищем освобождения». Впрочем, вскоре он признался Анне де ла Бом, что сожалеет о своем решении, потому что мать не перестает его упрекать. Пилит и пилит!
В мае 1980 года Гари жил в отеле «Плаза» и ежедневно навещал Рене и Сильвию, которые переехали в Ниццу. Они поселились в прекрасном доме на холме Симиес, состоявшем из нескольких апартаментов, — бывшем «Эрмитаже». У Ромена был потерянный вид. Сильвия с материнской заботой спросила: «Ну, давай, расскажи, что случилось». Когда он уехал, Рене поделился с Роже беспокойством, вызванным депрессивным состоянием Ромена: видимо, его не удастся удержать от самоубийства. Луи Бертанья, лечащий врач Гари, заметил, что марплан — лекарство, которое он прописывал ему на протяжении многих лет{836}, — вызывает весьма серьезные, опасные для жизни побочные действия, а именно внезапное повышение артериального давления. Поэтому он принял решение прекратить лечение этим препаратом, но ни одно другое лекарство не обладало чудодейственной силой марплана, который при условии точного дозирования не раз давал Гари возможность творить в состоянии легкого возбуждения. Именно на таком душевном и умственном подъеме он мог писать книги, подобные «Леди Л.» и «Вся жизнь впереди».
Рене Ажид, специализировавшийся по вопросам обмена веществ в организме{837}, давал Гари советы, как выйти из депрессии, но, вернувшись в Париж, Ромен вновь начинал слушать байки какого-нибудь шарлатана.
Пьер Лефран, тоже «Товарищ освобождения», в октябре встретил Гари на бульваре Сен-Жермен. «Вид у него был отчаянный. Я завел с ним разговор о будущем. Но его это, похоже, не интересовало. Мы договорились скоро встретиться». Они так и не встретились. В тот же период Морис Шуман видел Гари на станции метро: тот пребывал в смятенном состоянии и, по-видимому, был неспособен ориентироваться. Шуман проводил его до выхода.
Перспектива стать стариком приводила Гари в ужас. В письме Каролин Монне, задавшей вопрос, как он воспринимает мысль о старости, он признался:
Это катастрофа. Но со мной этого не случится. Никогда. Насколько я могу себе представить, это должно быть ужасно, но ведь я не могу постареть. Вы не знали, я заключил договор с господином, который живет на небесах? Договор, согласно которому я никогда не постарею{838}.
Пятнадцатого октября Гари составил окончательный вариант завещания{839}, в котором называл единственным наследником своего сына Александра Диего, при этом право на получение части доходов от его имущества переходило к Лейле Шеллаби. Помимо этого, Гари обязал наследников выплачивать пожизненную ренту его первой жене Лесли Бланш-Гари.
Устав от осторожности и осмотрительности, Ромен Гари подумывал перед смертью, не раскрыть ли тайну Эмиля Ажара, но при мысли об объяснениях, которые пришлось бы давать налоговой службе, ему становилось страшно, ведь часть доходов от книг Эмиля Ажара шла Полю Павловичу. Необходимость хранить секрет, продолжать лгать, постоянно держать ситуацию под контролем воспринималась им очень драматично. Гари оказался в полной зависимости от своего окружения. Любой может его эксплуатировать, угрожая скандалом, который втопчет в грязь честь французской армии, честь ордена Освобождения. Его назовут мерзавцем, подлецом. Он будет раздавлен, унижен, уничтожен. Гари разговаривал с матерью, которая давно была мертва, но ее голос никогда не умолкал у него внутри. Он ждал, что ему непременно подложат бомбу или как-нибудь отыграются на сыне. Рене Ажид пытался привести Гари в чувство: «Ну, знаешь, Ромен, ты преувеличиваешь!»{840}
В самом конце октября репортер журнала «Экспресс» Гийемет де Серинье захотела взять интервью у Ромена Гари. Дверь открыла Лейла Шеллаби; Гари принял Гийемет в небольшой гостиной, стены которой были обтянуты плиссированным шелком — работа его подруги Мариэллы Бертеас.
На вопрос о том, хотел бы он в один прекрасный день исчезнуть, ничего не взяв с собой, Гари ответил, как теперь представляется, уклончиво:
Когда Гийемет де Серинье спросила Гари о том, почему он столь болезненно воспринимает критику, тот едва не признался, что как писатель ведет двойную жизнь.
Гари был убежден, что журналистка пришла к нему как к представителю еврейской общины в связи с терактом 3 октября на улице Коперник, в результате которого погибло четыре человека и двадцать были ранены. А он не хотел, чтобы его считали евреем, который может действовать от имени своих единоверцев.
«Он поклялся себе как можно скорее выставить меня за дверь и даже приготовил для меня текст, аккуратно отпечатанный на машинке, <…> в котором развивалась мысль о том, что он никогда не писал ни о ком, кроме себя, — напишет Гийемет де Серинье в своей статье. — Я объяснила Гари, что единственной причиной моего визита было уважение к его творчеству и к его прошлому „Товарища освобождения“, кем был и мой отец».{843} Он вскочил с места:
Иногда из духа противоречия и протеста Гари называл себя католиком (он заявил это не только Гийемет де Серинье, но и хасидам из Лос-Анджелеса, приехавшим в консульство за деньгами. Вспоминают, что, когда они ушли, он со смехом сказал Одетте, своему секретарю:
Все ценности цивилизации — это женские ценности… Доброта, нежность, материнская любовь, помощь тому, кто слаб. <…> Христианство отлично это осознавало, о чем свидетельствует культ Богоматери, но ограничилось религиозным образом. Оно начало с того, что воспевало слабость, а закончило тем, что преподало всем урок силы. <…> Я только утверждаю, что нужно попытаться построить общество, опираясь на женское начало, чего за всё время существования человека еще ни разу не было предпринято.
Когда Гари говорит о Христе, он понимает Его иначе, чем христиане. Он не верит в Святую Троицу. В Нем он видит отражение собственного желания быть принятым за кого-то другого, желания измениться внешне, по сути оставаясь самим собой. Кроме того, он не упускает случая напомнить, что Христос был евреем и умер смертью еврея. Вот почему Гари со свойственной ему парадоксальностью пишет, что, в сущности, является католиком. В книге «Вся жизнь впереди» он напоминает христианам, что, хотя их Бог — еврей, это обстоятельство никогда не мешало церкви преследовать евреев.
Мохаммед, на французский манер — Момо, стоял на стороне еврея по имени Иисус Христос, которого считают символом любви и спасения человечества во имя преследования евреев, чтобы их наказать: христиане не могут простить еврею, что он стал родоначальником христианства, ведь оно наложило на них новые обязательства. Симптоматично, что христиане никак не могут простить евреям того, что они сделали их христианами, возложив тем самым на их плечи бремя долга, который они не желают исполнять{844}.
В итоге всех своих превращений Гари / Эмиль Ажар, вместо того чтобы стать кем-то другим, вернулся к своему еврейству, как и Христос. А ведь человек, написавший «Пляску Чингиз-Хаима», «Тюльпан», «Корни неба», «Вся жизнь впереди», «Псевдо», «Страхи царя Соломона» и «Воздушных змеев», который у постели держал большую менору[111], всячески подчеркивал свою двойственность. Гийемет он заявил, что не причисляет себя к какому-то воображаемому сообществу, рамками которого она хотела бы его ограничить. Хотя он давно думал свести счеты с жизнью и в его глазах уже ничто не имело значения, слова еще могли таить для него опасность. И именно страх быть принятым за того, кем он и являлся, объясняет его краткий ответ после происшествия на улице Коперник:
В конце «Воздушных змеев» появляется польский еврей:
Грядущее дало нам знак туманным ранним вечерам, когда мы брели по берегу моря и ветер бил нам в лицо солеными брызгами. Мы увидели еврея в длиннополом кафтане, который по-польски называется «капота», и с черной кепкой на голове, какие тогда носили миллионы евреев — жителей гетто. У него было очень белое лицо и седеющая борода; он сидел на дорожном столбике на обочине гдыньского шоссе.
Столь противоречивое поведение Гари было не более чем камуфляжем, позволявшим ему, скорее, раскрыть то, чем он не являлся, чем то, чем он являлся, — раздвоенной личностью. Вот что он говорит Франсуа Бонди в ходе их беседы, парадоксально озаглавленной «Момент истины»:
На днях ко мне приходил один интеллигент — ну, скажем, армянской национальности. Назовем его Карапет. Само собой, он был вовсе не армянин — я говорю так условно, надеюсь, братья-армяне меня простят. Он где-то вычитал, что я тоже армянин, и решил выразить мне свое сочувствие и понимание, побеседовать о проблемах интеллектуального и морального «апатридизма» армян. Этому парню явно не хватало кампании. На самом деле я вовсе не армянин. Так что мне пришлось битый час из кожи вон лезть, чтобы изобразить перед Карапетам второго Карапета. Я представил себя апатридом, живущим в изгнании, так до конца и не принятым обществам; на час я стал армянином до глубины души. По-моему, у меня даже черты лица стали похожи на армянские. Мы обменялись нашими детскими воспоминаниями о Смирне, где я в жизни не бывал, и обнаружили, что жили на одной улице… Это единственная улица Смирны, которую я знаю, потому что Карапет только что о ней говорил. Может, я и террорист смеха, но не знал, как еще защититься от велеречивого Карапета: я пока еще имею право на самозащиту.
Это напоминает старый еврейский анекдот. Моше встречает Шимона на вокзале некоего городка в Польше и спрашивает: «Куда едешь, Шимон?» Тот отвечает: «Ты же знаешь — в Варшаву». «Ну да, конечно, — комментирует Моше. — Ты мне говоришь, будто едешь в Варшаву, чтобы я подумал, будто ты едешь в Краков, но я-то отлично знаю, что на самом деле ты едешь в Варшаву».
Беседуя с Гийемет де Серинье, Гари сделал ей признание, значение которого стало понятно только после его смерти: «
Гийемет попыталась его успокоить: «Вам же только шестьдесят шесть лет, зачем вы говорите так, словно вам все восемьдесят и жизнь подходит к концу?» На что Гари ответил:
Анализировать самоубийство,
говорить авторитетно о событиях, к нему приведших,
может только сам самоубийца.
В «Белой собаке» была фраза, свидетельствующая о том, что, несмотря на всю свою ненависть к этой особенно жестокой эпохе, Гари никогда не терял веры в человека:
Любовь к животным — довольно страшная штука. Если вы видите в собаке человека, вы не можете не увидеть в человеке собаку и не полюбить его. И никогда вы уже не поддадитесь мизантропии, отчаянию. И не будет вам покоя…
Однако сам Гари впадал в отчаяние.
За два месяца до смерти он попросил Рене Ажида на несколько дней приехать в Париж, чтобы помочь ему выйти из депрессии{847}. В Ниццу Рене вернулся с надеждой, что на какое-то время спас друга. Но однажды в пятницу вечером Ромену позвонил Шарль-Андре Жюно{848} и предложил встретиться. Жюно находился в Париже проездом и должен был улетать ночным рейсом в Женеву. Беседа касалась деловых вопросов и была короткой. Напоследок Гари сказал: «
Гари любил сына больше всего на свете, но это не мешало ему думать о самоубийстве. Однажды Диего не появился за ужином, а кухарка Антония, которую за ним послали, не нашла его в комнате. Гари стало плохо: он испугался, что с сыном случилось какое-то несчастье. В состоянии шока он сидел в прихожей в полной неподвижности, не произнося ни слова, уставившись в одну точку. Только когда Диего вернулся, Ромен постепенно пришел в себя.
Двадцатого ноября Ромен Гари получил очень теплое письмо от Раймона Арона{849} с известием, что ему удалось разыскать ценный документ — письмо 1945 года о планируемом опубликовании «Европейского воспитания».
В конце ноября Роже Ажид был проездом в Париже и позвонил Гари; ему показалось, что тот очень возбужден и, словно в бреду, преувеличивает нависшую над ним опасность, тогда как Клод Галлимар предпринимает всё, чтобы разрешить его проблемы с налоговой полицией.
Спустя несколько дней Ромен Гари вместе с Лейлой Шеллаби отправился в Лондон по приглашению ассоциации «ПЕН-клуб». Там он навестил своего старого приятеля Александра Кардо Сысоева, который жил в районе Кенсингтон-Гарден, полюбовался его коллекцией картин и показался Сысоеву сильно павшим духом.
Вернувшись в Париж, Гари принял решение ехать в Женеву к своему адвокату Шарлю-Андре Жюно, чтобы внести изменения в последний вариант своего завещания. Но он был настолько подавлен, что попросил Рене Ажида его сопровождать, и тот немедленно приехал в Париж. Ромен объяснил ему, что в свете последних событий он намерен окончательно разобраться в делах. Было решено, что они отправятся в Женеву вдвоем, и Гари забронировал места в самолете. В это воскресенье, 30 ноября, в шесть часов вечера Рене Ажид распрощался с Роменом Гари. Будь на то его воля, они не расставались бы до самого самолета, но это было невозможно: 1 декабря Рене Ажид должен был пойти на похороны своего двоюродного брата, а на следующий день выступить на научной конференции в Авиньоне. Провожая своего верного друга до лифта, Гари вздохнул:
Рене Ажид собирался приехать в Женеву третьего декабря, чтобы помочь Ромену «разобраться с делами»{850}: решить вопросы, связанные с появлением Эмиля Ажара. Рене был по-прежнему убежден, что лучший выход — это обнародовать правду. Так Ромен избежал бы дальнейших споров с Полем Павловичем, даже если с ним пришлось бы порвать. К тому же Рене не сомневался, что, несмотря на то, что Гари был дважды удостоен Гонкуровской премии, из сложившейся ситуации удастся найти достойный выход.
Но Гари не решался признаться, что Эмиль Ажар — это он. Ромен знал, что Поль против и его это больно ранит. Сильвия Ажид писала Кристель Криланд: «Когда речь идет о человеческих поступках, Ромен становится глуп до святости». А Рене считал, что из-за своей наивности и неумения представить, что тебе могут причинить зло, Гари — идеальная жертва.
Тридцатого ноября, за два дня до смерти, Ромен позвонил Флоранс де Лавалетт{851}, которая жила в великолепном особняке в глубине парка Ларошфуко. Он попросил ее зайти после обеда, чтобы поговорить о Диего, ведь она много им занималась. Флоранс никогда раньше не была в квартире Гари; он принял ее в «меховой» гостиной. Они беседовали на протяжении целого часа, но он расспрашивал ее только о том, что она как мать и учитель думает о воспитании его сына. Но в конце беседы, уже прощаясь, Гари вдруг обмолвился ей, что собирается в Женеву к своей знакомой Сюзанне Салмановиц, и вынул из кошелька два билета. На следующий день Бернар де Лавалетт{852}, возвращаясь домой около половины седьмого, встретил Ромена Гари на улице Бак. Он выходил из туристического агентства и поведал Бернару (который являлся одним из его душеприказчиков), показывая ему билет, что второго декабря отправляется в Швейцарию для решения некоторых вопросов.
Вечером Жорж Кейман случайно заметил Ромена Гари на рю дю Бак сквозь витрину магазина и сделал ему знак рукой. Гари недавно дал ему прочитать «Прощай, Гарри Купер», надеясь, что Кейман узнает манеру письма Эмиля Ажара в книге, вышедшей под именем Ромена Гари.
Вечером на следующий день Гари отправил Кейману письмо, в котором предлагал как можно скорее встретиться, чтобы урегулировать некий вопрос, касающийся завещания и требующий немедленного разрешения. Он позвонил медсестре, которая обычно делала ему уколы, и попросил сделать инъекцию перед отъездом в Женеву.
В понедельник первого декабря Гари отправил письмо своему врачу Луи Бертанья, которое тот получил утром на следующий день — в день, когда Ромен Гари покончил с собой. Ничто в этом письме не намекало на возможность подобной развязки. Напротив, было похоже на то, что Гари чувствует себя гораздо лучше.
Второго декабря в час дня Ромен Гари обедал со своим издателем Клодом Галлимаром в ресторане «Рекамье». Домой его отвез шофер Галлимара. Выйдя из машины, Гари сделал несколько шагов по направлению к дому, но тут же вернулся, пожал водителю руку и просто сказал ему:
Гари поднялся к себе. Сына дома не было, а Лейла Шеллаби ушла в парикмахерскую. Примерно в половине пятого Ромен набрал номер своей преданной подруги Сюзанны Салмановиц.
Он попросил разрешения какое-то время пожить в ее женевской квартире. Она заверила, что всегда рада видеть его у себя. У Сюзанны была на примете прекрасная квартира в том же доме, где ему будет гораздо удобнее, чем в комнатушке на улице Муайбо.
Фото М. Дуцева.
Повесив трубку, Ромен Гари пошел к себе в комнату, задвинул жалюзи и задернул двойные занавески. Он достал голубой с белым рисунком чемоданчик, в котором хранил свой пятизарядный «Смит-и-Вессон» тридцать восьмого калибра с номером 7099–983, выбитым на корпусе и барабане. Раскрыл чемоданчик на полу у кровати, вынул револьвер из кобуры и положил свои очки рядом с чемоданчиком. Затем он снял костюм, носки и туфли, оставшись в одном нижнем белье и рубашке, которая была на нем во время встречи с Клодом Галлимаром. Аккуратно сложив одежду на стоявший рядом стул, он покрыл подушку красно-бежевой салфеткой. Лег на кровать, укрылся по пояс одеялом и взял револьвер. Сжал губами дуло, направленное вверх, и нажал на спусковой крючок{853}.
Лейла Шеллаби вернулась домой около пяти; приоткрыв дверь в комнату Гари и увидев, что свет потушен, она решила, что Ромен спит, и отправилась за покупками к ужину. Когда она вернулась, Гари все еще не встал, и она решила его разбудить. Первым, что Лейла увидела, войдя в комнату и включив свет, был листок бумаги, лежавший у изножия его кровати.
В этот день врач Ив Грогожа, живший в районе парка Ларошфуко, вернулся с работы раньше обычного — около пяти часов вечера. Через полчаса ему позвонила Флоранс де Лавалетт и попросила срочно зайти к Ромену. Она сказала, что Лейла Шеллаби обнаружила его тело и хочет посоветоваться с Грогожа. Но доктор мог только констатировать смерть и позвонить в полицию.
Комиссар полиции Анни Ожар прибыла на место происшествия в 18.45. Войдя в комнату, она увидела лежавшего на спине Гари, под головой была подушка. Его лицо было частично закрыто салфеткой, на губах нашли следы пороха и каплю крови. На ладони между указательным и большим пальцами Анни также обнаружила следы пороха.
Диего Гари находился у Флоранс и Бернара де Лавалетт, когда обнаружили тело его отца; домой он смог попасть только в 19.45, после того как тело отправили в морг.
Вскрытие решили не проводить — факт самоубийства был очевиден. Дежурный помощник прокурора г-жа Беназ связалась с врачом Делярю{854}, чтобы тот осмотрел тело в Институте судебно-медицинской экспертизы.
Записку, которую нашла Лейла Шеллаби, Гари составил утром. Она была написана ровным четким почерком и адресована его издателю Клоду Галлимару. В полицию была передана копия, вложенная в конверт. В левом углу листа Ромен Гари приписал: «Для прессы». Лейла Шеллаби добилась у заместителя прокурора разрешения на открытое опубликование этого письма согласно воле писателя.
День Д.
Никакой связи с Джин Сиберг. Любителям разбитых сердец просьба не беспокоиться.
Конечно, можно отнести это на счет депрессии. Но тогда надо признать, что я пребываю в ней всю свою сознательную жизнь и что именно она позволила мне состояться как писателю.
Так в чем же причина? Возможно, ответ на этот вопрос следует искать в названии моей автобиографической повести «Ночь будет спокойной» и в заключительных словах моего последнего романа: «лучше не скажешь». Я наконец достиг предела самовыражения.
На следующее утро судебно-медицинский эксперт Мишель Делярю произвел осмотр тела. Следов побоев или иных телесных повреждений обнаружено не было, равно как и выходного отверстия пули на уровне черепного свода. Учитывая, что входное отверстие располагалось на уровне глотки, было установлено, что смерть наступила в результате самоубийства от огнестрельного ранения.
На следующий день после смерти Ромена Гари Жан Даниэль написал:
Сегодня французская литература, так сказать, надела траур по покончившему с собой писателю литовско-русского происхождения. На его надгробии напишут: «Французский писатель Ромен Гари». И это будет правильно. Но не стоит забывать, что он, как и многие другие, был прежде всего иммигрантом. Между прочим, одним из тех, о ком рассуждают: нужны ли они Франции вообще, как с ними ужиться и способны ли они в полной мере вписаться в славную французскую традицию{855}.
В полдень в парадном дворе Дворца инвалидов состоялась гражданская панихида, на которой присутствовали все «Товарищи освобождения». Получить на это разрешение оказалось непросто. Генерал Симон, главный канцлер ордена Освобождения, был категорически против, поскольку Ромен Гари покончил с собой. Тогда Луи Бертанья позвонил Франсуа Комбре, заместителю генерального секретаря администрации президента, чтобы он обратился за поддержкой к Валери Жискар д’Эстену, которого, впрочем, Гари не любил — во втором туре президентских выборов 1974 года он поддержал Франсуа Миттерана. По поручению Жискар д’Эстена Комбре связался с генералом Симоном, которому пришлось уступить. А Мишель Мишель, хранитель музея ордена Освобождения, написала надгробное слово, которое было зачитано во время церемонии генералом Симоном.
В ходе подготовки похорон возникло также препятствие в лице священника церкви Сен-Луи у Дворца инвалидов отца Жоржа Деконье. Дело в том, что Ромен Гари был иудеем, а следовательно, служить по нему панихиду было нельзя. Тогда Диего Гари предложил Анне Прюкналь в последний раз спеть для его отца. В то время она была на гастролях на юге Франции, но, узнав о просьбе Диего, сразу же вылетела в Париж.
Гражданская панихида состоялась во вторник 9 декабря. Попрощаться с писателем пришли многие почитатели его таланта. Госсекретарь иностранных дел Оливье Стирн представлял правительство. Среди присутствовавших на церемонии были также Жан д’Ормессон, Мишель Друа, Морис Дрюон, Клод Руа, Клод Бурде, Жак Шабан-Дельмас, Эдгар Фор.
Рядом с Диего стояли Поль и Анни Павловичи, единственные родственники писателя, а также несколько близких ему людей: Лесли Бланш, Анна де ла Бом, Сюзанна Салмановиц, Рене и Сильвия Ажид, Луи Бертанья, Робер Люк, Клод и Робер Галлимары, Люк Бальбон, Лейла Шеллаби. Анне де ла Бом удалось отстоять цветы, которые на похоронах с военными почестями обычно не положены. На подушке из черного бархата лежали награды Ромена Гари, а его гроб, обернутый французским триколором, несли одиннадцать авиаторов.
Хоры в церкви были также украшены французскими флагами. Здесь с усопшим, которого он помнил еще молодым человеком, защищавшим страну во время войны, попрощался аббат Годар, бывший священник эскадрильи «Лотарингия»: «Простите мне, дорогой Ромен Гари, что я сегодня говорю эти горькие слова Вам и Вашему сыну <…> в этом месте, где Вы сами провожали в последний путь „Товарищей освобождения“. Простите, что своей речью отвлек Вас от воспоминаний о них».
Затем Анна Прюкналь спела на польском «Лилового негра» — пошловатую песенку, которую так любила напевать Мина Овчинская, когда Гари был еще ребенком. Некоторые журналисты решили, что это какая-то древнееврейская песня.
Литургии не было, никто не молился вслух. Как сказал священник, это была просто «минута тишины, мира, успокоения, которую каждый провел так, как подсказывали ему его сердце и вера, помня о том, как преклонялся усопший перед истинной любовью»{857}.
Хвалебную речь своему другу произнес генерал Мишель Фуке: «Ромен Гари был одним из тех редких, очень редких людей, кто еще в молодости понял, кем он хотел бы стать в будущем — или, скорее, кем он должен был стать (ибо он видел в этом обязательство, долг). И он достиг своего идеала, и при каких обстоятельствах!» Вспоминая о том авиаторе эскадрильи «Лотарингия», которым был когда-то Гари, он сказал: «Ромен Гари, без сомнения, менее всего походил на солдата: он одевался ультрамодно и небрежно и не слишком точно придерживался расписания, — если только речь не шла о главном: о боевом задании».
Фото М. Дуцева.
В завершение во дворе Дворца инвалидов состоялась военная церемония, в ходе которой отряд военно-воздушных сил отдал последние почести-с фанфарами и барабанным боем — авиатору эскадрильи «Лотарингия»; присутствовали также бывшие участники движения «Свободная Франция» и «Товарищи освобождения». Генерал Симон произнес надгробное слово.
Ни слова не было сказано о его одиночестве, отчаянии и о том, что он сам свел счеты с жизнью.
При проводах усопшего на кладбище Пер-Лашез, где тело писателя должно было быть кремировано в присутствии немногих близких ему людей: Анны де ла Бом, Сюзанны Салмановиц, Лесли Бланш, Диего Гари и Лейлы Шеллаби, — прозвучали траурный марш и «Марсельеза», последнее прости человеку, «у которого не было врагов, кроме врагов Франции», по тонкому замечанию Мишель Мишель.
Бертанья на какое-то время задержался в медленно пустевшем дворе и увидел Диего Гари в длинном темном пальто, одиноко бредущего вслед за катафалком. Фигурой и походкой он настолько напоминал отца, что Бертанья на секунду показалось, будто это Ромен идет за собственным гробом.
За два дня до самоубийства Ромен Гари оставил Роберу Галлимару и Жоржу Кейману указания для публикации «Жизни и смерти Эмиля Ажара» — его литературного завещания. Они были написаны от руки на первой странице рукописи:
Дата опубликования данных сведений определяется Робером и Клодом Галлимарами по согласованию с моим сыном.
Через полгода после гибели Гари Клоду Дюрану, директору издательства «Фейяр», позвонил Поль Павлович, которого тот раньше никогда не видел{858}. Павлович предложил Дюрану немедленно встретиться, чтобы тайно передать какую-то рукопись. Встреча была назначена на воскресенье около трех часов дня в дешевом отеле района Республики. Там Павлович протянул Дюрану пятьсот листов текста и сказал: «Прочтите первые страницы, и вы всё поймете». Клод Дюран незамедлительно принял решение опубликовать эту рукопись.
Поль Павлович связался и с Бернаром Пив
© AFP / Georges Gobert.
Бернар Пиво пообещал Полю Павловичу участие в своей передаче, как только книга появится в продаже{859}.
Требование абсолютной секретности было вызвано не только желанием удивить публику. Незадолго до смерти Гари Робер Галлимар по его просьбе встретился с Полем Павловичем, который как раз писал тогда свою книгу. Павлович попросил его не раскрывать тайну личности Эмиля Ажара, поскольку это сделало бы ситуацию невыносимой для Гари, если только он сам не примет такого решения. С другой стороны, Диего Гари был категорически против. Лишь Робер Галлимар и Жорж Кейман с согласия Диего могли определять, когда правда об Эмиле Ажаре станет достоянием общественности.
Когда Жорж Кейман узнал, что Поль Павлович воспользовался отведенным ему временем, чтобы написать книгу, в которой раскрывалась эта тайна, и что он станет особым гостем Бернара Пиво, то, действуя от имени Диего Гари, поставил о том в известность заинтересованных лиц за день до передачи. Робер Галлимар, который никогда не предавал Ромена Гари, не мог дальше откладывать момент, когда его двоюродный брат Клод должен был узнать, почему он не рассказал ему правду с самого начала.
«Человек, в которого верили» появился на книжных прилавках первого июля с рекламной полосой, занимавшей треть обложки, где значилось более крупным шрифтом, чем имя автора, в кавычках: «Ажар». Впрочем, Жорж Кейман и Диего добились, чтобы этой полосы не было на последующих тиражах книги, дабы книга Павловича не связывалась в сознании читателя с творчеством Ромена Гари.
Ни один выпуск передачи Бернара Пиво не был посвящен Ромену Гари, но третьего июля в студии «Апостроф» появился Поль Павлович, чтобы поведать миллионам телезрителей историю колоссальной мистификации. Прокомментировать это событие были приглашены Франсуа Бонди, Мишель Турнье и психоаналитик Жерар Мандель. Павлович говорил долго и тоном, исключавшим скандал. Но, несмотря на свои заявления («У меня не было сил хранить молчание. Я не связан никакими обязательствами с наследниками. Никто меня не переубедит, что раскрыть эту тайну должен был именно я»), по закону он всё же нес обязательства, которые сам принял, подписав 15 марта 1979 года, как упоминалось выше, соглашение с Роменом Гари. В пятом пункте оговаривалось, что Поль Павлович обязуется «на протяжении всего времени, в течение которого он будет выступать под псевдонимом „Эмиль Ажар“, ни при каких обстоятельствах не разглашать тайну личности последнего. <…> Условия обнародования после смерти Ромена Гари информации, касающейся личности Эмиля Ажара, определяются по соглашению Поля Павловича и нотариуса Шарля-Андре Жюно <…> во избежание нанесения морального вреда Ромену Гари и/или его наследникам».
В третьем абзаце пункта 7 того же соглашения уточнялось:
«В случае, если Павловичем будет разглашена тайна личности Эмиля Ажара без согласия на то Ромена Гари или его наследников, он немедленно теряет право на получение денежного вознаграждения, причитающегося ему по настоящему соглашению».
Откровения Поля Павловича всколыхнули средства массовой информации. Издательство «Галлимар» объявило о выпуске «Жизни и смерти Эмиля Ажара» — литературного завещания Ромена Гари, передав эксклюзивное право предварительной публикации журналу «Экспресс»{860}. Прочитав его, Ивонна Баби из «Котидьен де Пари»{861} подтвердила, что ни о чем не подозревала.
Гари в свое время высмеивал Матье Гале, и тот, рассуждая о причинах этой ненависти, написал, что его проницательность вызывала у писателя раздражение и страх — он еще тогда утверждал, что настоящий автор «Всей жизни впереди» так и остался в тени.
Журналист «Монд»{862} Бертран Пуаро-Дельпеш в своей статье задавался вопросом, что побудило Гари упорно скрывать свое авторство произведений, опубликованных под псевдонимом Эмиль Ажар. Он справедливо заметил, что, поскольку писатель преувеличил размах скандала, который вызвало бы его разоблачение, дело было совсем не в этом.
«Необходимая свобода», которую Гари, по собственному убеждению, приобретает благодаря Ажару, дает ему право вновь заговорить о неприметном еврее-страннике, которого слава, предсказанная ему матерью, не изменила, а только заставила молчать.
Более того, публикуясь под другим именем, он наконец сможет беспрепятственно экспериментировать с формой. «Литература всегда протестует, когда писатель распускает руки», — шутил Набоков. Для Гари это было едва ли не преодолением эдипова комплекса, настолько неразрывно в его глазах образ матери был связан с французским языком, к которому она всячески внушала ему уважение. В отличие от своих учителей Пушкина и Мицкевича Ажар не создает нового языка: он просто ломает синтаксис и жонглирует общеупотребительными словами, извлекая из них дополнительный смысл.
Пуаро-Дельпеш особенно отмечал роль и значение Ромена Гари как писателя. Будь эти несколько фраз написаны раньше, а не в качестве эпитафии, Гари, возможно, не захотел бы уйти из жизни:
Умеренный авангардист Ажар удачно дополняет взбунтовавшегося консерватора Гари. Совместными усилиями они пытаются заштопать прорехи на горькой действительности, из которых клочьями лезет мрак. Гари-Ажар, вооруженный своим неизлечимым отчаянием, заслуживает того, чтобы стоять где-то между Мальро и Набоковым в ряду тех немногих писателей двадцатого века, которым удалось слить воедино реальность и вымысел, рассудочность и порывы души, веру в ценности, без которых человечество просто не выживет, и ощущение полной безнадежности.
Он один из тех авторов, творчество которых открывает читателю новую, до сих пор остававшуюся скрытой грань действительности и предвосхищает будущее.
В открытом письме от 2 июля, переданном Жоржу Кейману, Диего Гари заявлял, что категорически не согласен со «способом, избранным Полем Павловичем для исполнения миссии, на которую его никто не уполномочивал». Кроме того, он хотел, чтобы «шумиха вокруг разоблачения Эмиля Ажара не скрыла главного: еще одного свидетельства, насколько велико было значение личности и произведений Ромена Гари».
В письме от 24 июня, адресованном адвокату Поля Павловича Жану Репике, Жорж Кейман указал, что решение обнародовать правду, в одностороннем порядке принятое Полем Павловичем, лишает последнего права на долю прибыли от произведений, опубликованных под псевдонимом Эмиль Ажар.
Спор между Полем Павловичем и Диего Гари был урегулирован председателем коллегии адвокатов Молле-Виевиль. В октябре 1984 года в результате бурного заседания, на котором присутствовали обе стороны со своими представителями (интересы Диего защищали Робер Галлимар и Жорж Кейман), было вынесено решение в пользу Диего Гари.
В письме своему адвокату Жоржу Кейману от 13 сентября 1979 года Ромен Гари давал указания на случай своей смерти
Своей первой жене Лесли Бланш он тоже наказывал развеять его прах на средиземноморском берегу у старого городка Рокбрюн, где в 1949 году он купил дом и полуразрушенную сторожевую башню, планируя там жить и работать. После панихиды перед Дворцом инвалидов и в расположенной там же часовне Лесли присутствовала при кремации на кладбище Пер-Лашез.
Через несколько месяцев Александр-Диего позвонил Лесли и сообщил, что намерен как можно скорее поехать в Ментону и исполнить последнюю волю отца.
Лесли нашла рыбака, готового за плату на время уступить свою лодку. На следующий день, 15 марта, Диего Гари сошел с поезда на тихой станции Гараван вместе с Лейлой Шеллаби, с которой Ромен Гари делил последние дни своей жизни.
Погода стояла дождливая, море было бурным. Лодка, где находилась только Лейла Шеллаби и стояла урна с прахом Гари, отчалила от небольшого пирса в открытое море. У Лесли был сильный грипп, и она осталась на берегу вместе с Диего, который отвернулся, едва лодка отошла от пристани.
Милое Средиземноморье! Как же твоя романская мудрость, питаемая любовью к жизни, была милосердна и доброжелательна ко мне, с каким снисхождением твой умудренный годами взор ложился на мое юношеское чело! Я всегда возвращаюсь к твоим берегам, к которым рыбацкие лодки плывут с закатом в сетях. Ступая по твоей гальке, я был счастлив{863}.
Вечером Александр-Диего и Лейла Шеллаби вернулись в Париж, оставив урну Лесли Бланш. Переставляя ее, Лесли услышала какой-то звон. Она увидела внутри застежку от брюк писателя, с которой не справился огонь.
Collection Lesley Blanch D. R.
Archives du lycee Masséna. Cliché Tourter et Petkin.
© Archives departementales des Alpes-Maritimes.
© Archives departementales des Alpes-Maritimes.
Collection Diego Gary D. R.
Collection Diego Gary D. R.
Collection Christel Kriland D. R.
Collection Oliver et Yves Agid D. R.
D. R.
© Revue Icare.
© Revue Icare.
© Mucée de l’air et de L’espace / Revue Icare.
© Revue Icare.
© Revue Icare.
Collection Diego Gary D. R.
Collection Lesley Blanch D. R.
Collection Diego Gary D. R.
Collection Diego Gary D. R.
Счастливого Рождества! Приятного вечера!
Дорогие Ромен и Лесли, однажды мы решили провести праздники вместе с семьей Гари. Вечеринка прошла очень спокойно на шведский манер. Так как это Рождество, я не хочу слишком критиковать француза…
Мои рисунки объясняют вам, что мы часто о вас думаем.
Collection Lesley Blanch D. R.
Collection Lesley Blanch D. R.
Collection Lesley Blanch D. R.
Collection Oliver et Yves Agid D. R.
Collection Oliver et Yves Agid D. R.
Collection Lesley Blanch D. R.
Collection Diego Gary D. R.
Collection Diego Gary D. R.
Collection Diego Gary D. R.
Collection Diego Gary D. R.
Jacques Robert, NRF.
Collection Diego Gary D. R.
Jacques Robert, NRF.
Jacques Robert, NRF.
Jacques Robert, NRF.
8 мая 1914 — день рождения Романа Касева.
1915–1921 — в эвакуации.
20 сентября 1921 — первая запись о семье Касевых в списке жильцов дома в Вильно, весна 1925 — уход из семьи отца.
12 августа 1925 — отъезд с матерью в Свечаны.
1926 — переезд в Варшаву.
Осень 1928 — прибытие в Ниццу и получение вида на жительство.
Сентябрь 1929 — поступление в четвертый класс лицея в Ницце.
1933 — сдача экзаменов на степень бакалавра философии и поступление на юридический факультет университета в Экс-ан-Провансе в Марселе.
Осень 1933 — первый литературный опыт: роман «Вино мертвых».
Осень 1934 — переезд в Париж, учеба на юридическом факультете Сорбонны.
Февраль, май 1935 — первые публикации в еженедельнике «Гренгуар»: рассказы «Буря» и «Маленькая женщина».
5 июля 1935 — получение французского гражданства.
Ноябрь 1936 — призыв в ряды французской армии и направление в центр подготовки офицеров военно-воздушного батальона.
Лето 1937 — знакомство с Кристель Содерлунд, первая любовь.
Октябрь 1937 — диплом Высших военных курсов в форте Монруж.
Июль 1938 — диплом об окончании юридического факультета университета Сорбонны.
Май 1938 — знакомство с Андре Мальро.
Июль 1938 — знакомство с Илоной Гешмаи.
Июнь 1939 — поездка в Стокгольм, разрыв с Кристель.
Весна 1939 — итоговые испытания летных курсов, получение звания сержанта и отпуск в Ницце.
Май 1939 — свидетельство об окончании курсов летчика-бомбардировщика и направление на службу в летное училище в Салон-де-Прованс.
Март 1940 — предложение выйти замуж Илоне Гешмаи, отъезд Илоны в Будапешт.
8 августа 1940 — вступление в ряды ВВС «Свободной Франции».
15 сентября 1940 — назначение пулеметчиком группы бомбардировщиков «Лотарингия».
Осень 1940 — отправление в Африку (Катерули, Анапа (Конго), Майдугури).
16 февраля 1941 — смерть матери.
Апрель 1941 — получение звания младшего лейтенанта.
30 июля 1941 — отправление в Хартум (трасса Банги — Фор — Аршамбо, река Шари, пустыня и экваториальные джунгли).
Осень 1942 — отправление в Великобританию.
15 декабря 1942 — получение звания лейтенанта.
22 июля 1943 — окончание переподготовки, начало боевых действий.
24 сентября 1943 — предполагаемая дата смерти отца.
25 января 1944 — тяжелое ранение во время боевой операции.
20 ноября 1944 — поздравительная телеграмма от Шарля де Голля и награждение крестом «За боевые заслуги» с бронзовым пальмовым листом и крестом Освобождения.
16 мая 1944 — вывод из боевого состава войск и назначение секретарем генштаба.
Июнь 1944 — знакомство с Лесли Бланш.
Декабрь 1944 — публикация в издательстве Penguin романа Forest of Anger (английская версия «Европейского воспитания»).
4 апреля 1945 — регистрация брака с Лесли Бланш в Челси.
16 июня 1945 — награждение орденом Почетного легиона за участие в военных операциях.
Июнь 1945 — публикация во Франции романа «Европейское воспитание», первый литературный успех.
7 ноября 1945 — «Премия критиков» с суммой гонорара 100 тысяч франков.
14 декабря 1945 — переход на дипломатическую работу, назначение секретарем посольства Франции в Болгарии.
Февраль 1946 — переезд в Болгарию.
Декабрь 1947 — возвращение в Париж.
Январь 1950 — покупка дома в Рокбрюне.
Февраль 1950 — переезд на дипломатическую работу в Берн.
9 октября 1951 — официальная замена фамилии Касев на военный псевдоним Гари.
Ноябрь 1951 — переезд в Париж на должность помощника пресс-секретаря канцелярии.
Январь 1952 — назначение во французское представительство ООН в Нью-Йорке.
Зима 1955 — назначение в Лондон, время тяжелой депрессии.
Июль 1955 — отпуск в Рокбрюне, начало работы над романом «Корни неба».
3 февраля 1956 — переезд в Лос-Анджелес.
Сентябрь 1956 — публикация романа «Корни неба».
4 декабря 1956 — Гонкуровская премия за роман «Корни неба».
1958 — очерк о де Голле «Человек, который был одинок, чтобы спасти Францию».
Июль 1958 — отпуск на Гаити.
Январь 1959 — знакомство с Джин Сиберг.
Май 1960 — публикация романа «Обещание на рассвете».
15 мая 1960 — решение уйти с дипломатической службы.
Рождество 1961 — премьера спектакля First Love по книге «Обещание на рассвете».
29 мая 1961 — покупка квартиры на рю дю Бак.
7 января 1963 — сообщение Рене Ажиду о рождении сына Диего-Ромена.
Весна 1963 — расторжение брака с Лесли Бланш.
Август 1963 — обед в Белом доме с Джоном Фицджеральдом и Жаклин Кеннеди.
16 октября 1963 — регистрация брака с Джин Сиберг.
1965 — окончание строительства Симаррона.
1967 — публикация романа «Пляска Чингиз-Хаима».
Апрель 1967 — назначение на пост советника министра информации по вопросам культуры и СМИ.
Май 1969 — публикация статьи, посвященной Шарлю де Голлю, «Мой генерал, прощайте. Я вас люблю и ненавижу».
1970 — публикация романа «Белая собака».
1 июля 1970 — расторжение брака с Джин Сиберг.
3 декабря 1971 — получение знака отличия командора ордена Почетного легиона.
1974 — публикация романов «Ночь будет спокойной» и «Головы Стефании» под псевдонимом Шайтан Богат.
1974 — публикация романа «Заряд души».
Осень 1974 — публикация романа «Голубчик» под псевдонимом Эмиль Ажар.
Сентябрь 1975 — публикация романа «Вся жизнь впереди» под псевдонимом Эмиль Ажар.
9 октября 1975 — интервью Поля Павловича журналу «Монд» от имени Эмиля Ажара.
1975 — публикация романа «Далее ваш билет недействителен».
17 ноября 1975 — получение Гонкуровской премии за роман «Вся жизнь впереди».
Осень 1976 — публикация романа «Свет женщины».
Декабрь 1976 — публикация романа «Псевдо» под псевдонимом Эмиль Ажар.
Январь 1978 — публикация романа «Заряд души».
23 августа 1978 — отказ от премии Поля Морана Французской академии.
15 марта 1979 — подписание соглашения с Полем Павловичем о неразглашении тайны Эмиля Ажара.
Июнь 1979 — публикация романа «Грустные клоуны».
8 сентября 1979 — обнаружено тело Джин Сиберг, смерть произошла несколькими днями раньше.
15 октября 1980 — составление окончательного варианта завещания с назначением единственным наследником Диего Гари.
2 декабря 1980 — день самоубийства.
3 июля 1981 — раскрытие Полем Павловичем в студии программы «Апостроф» истории творческой мистификации Ромена Гари
10 июля 1981 — первая публикация романа «Жизнь и смерть Эмиля Ажара».
15 марта 1981 — прах Ромена Гари развеян в море недалеко от городка Рокбрюн.
Всю жизнь Ромен Гари давал противоречивые сведения о своих родителях, особенно об отце. Иногда он предумышленно менял и данные о своем рождении. Дело в том, что, отвечая на вопросы анкеты, он всегда старался выбрать такой ответ, который казался ему наиболее уместным и выгодным в тех обстоятельствах. Поэтому вряд ли можно утверждать, что Гари был мифоманом.
Ниже по архивным материалам приводятся сведения, которые писатель в разное время сообщал о себе и своей семье.
Личное дело (высшие курсы военной подготовки). Март 1936.
«Имя: де Касев. Родился в Ницце».
Анкета, заполненная Роменом Гари при вступлении в ряды французской армии:
«Имя и фамилия: Гари де Касев. Родился 8 мая 1915 г. в Ницце».
Из личного дела:
«Касев Ромен. Класс 1934 г. Волосы русые, глаза голубые, лоб средний, лицо круглое, нос прямой. Сведения в „большой папке“».
Из личного дела:
«Родился в Ницце. Родители — Гари де Касев Леон и Нина Стев. Имя и фамилия: Гари де Касев, родился 8 мая 1915 г. в Ницце».
Данные из личного дела:
«Гари де Касев Ромен, матрикульный номер ФФИ 30349.
Родился 8 мая 1915 г. в Ницце. Гражданство: французское. Родители: Леон и Нина Стев, проживают в Ницце».
Сведения, полученные 11 апреля 1941 г. в Браззавиле подполковником, командующим ВВС «Свободной Франции»:
«Имя: Гари де Касев, Ромен. Родился 8 мая 1915 г. в Ницце. Родители — Леон Касев и Нина Стев, проживают в Ницце».
Матрикул. Сведения, предоставленные Роменом Гари:
«Имя: Ромен Касев. Родился 8 мая 1914 г. в Вильно, Польша. Родители: Леон Касев и Стев Нина Овчинская».
Анкета из личного дела:
«Член летного состава. Дата поступления на службу: 4.11.1938.
Дата и место рождения: 8 мая 1915 г., Ницца. Женат».
Офицерский матрикул:
«Гари Касев Ромен. Гражданское состояние: родился 8 мая 1914 г. в Вильно, Польша. Родители — Леон Касев и Стев Нина Овчинская».
Особая анкета, из архива ВВС «Свободной Франции», заполнена 4 февраля 1943 г. в Олд Дин Кемп, Кемберли. Ромен Гари отвечает на вопросы военного врача:
«Имя: Гари де Касев. Дата рождения: 1915 г. Мать умерла в 1941 г. Отец участвовал в военных действиях, погиб в 1914 г.».
Биографические данные, предоставленные в 1945 г. Роменом Гари своему издателю Пьеру Кальману:
«Ромен Гари, родился 8 мая 1914 г. в предместьях Курска (Россия), родители — французы».
Данные, которые Ромен Гари предоставил своему издателю Пьеру Кальману в 1946 г.:
«Родился 8 мая 1914 г. под Курском. Отец русский, мать француженка, актриса Французского театра в Москве».
Министерство иностранных дел Франции. Личная анкета, 1945 г. Лист № 1, подлежащий заполнению агентом:
«Ромен Гари, родился в Вильно (Литва) 8 мая 1914 г.».
Министерство иностранных дел Франции. Анкета за 1946 г. Лист № 1, подлежащий заполнению агентом:
«Касев (Гари) Ромен, родился в Вильно (Польша) 8 мая 1914 г. Родственников в живых нет».
Министерство иностранных дел Франции. Анкета за 1947 г. Лист № 1, подлежащий заполнению агентом:
«Касев, Гари, Ромен. Родился в Вильно (Польша) 8 мая 1914 г.».
Министерство иностранных дел Франции. Отдел регистрации актов гражданского состояния: запись в книге регистрации актов гражданского состояния посольства Франции в России, 1954 г., № 34:
«8 мая 1914 г. в Вильно родился Ромен. Родители: Лейба Касев и Мина Иосель».
La Voix du Nord et du Pas-de-Calais, 9 декабря 1956 г.:
«Ромен Гари родился 8 мая 1814 года в России, под Курском. Его отец был русским дипломатом, мать — актрисой московского театра. Очень скоро он переехал во Францию».
Габриэль Обаред (Nouvelles littéraires, 27 декабря 1956 г.):
«<…> Он родился на перроне вокзала, куда как раз прибыл поезд из Крыма, на русско-польской границе, когда в России бушевала революция <…> Его отец был грузином, мать — французской актрисой».
«Встречи с Полем Гютом» (Le Soir, Брюссель, 30 января 1957 г.):
«Теперь всем известно, что он родился в 1914 г. в России, недалеко от польской границы, что его настоящая фамилия — Касев с „в“ на конце, как „Киев“. Что его отец был русским дипломатом, а мать — французской актрисой».
Резки Сент-Элье (Femmes d’aujourd’hui, 2 мая 1957 г.):
«Он родился в 1914 году в России, почти на границе с Польшей, в Киеве. По документам его имя — Ромен Касев. Его отец, торговый агент, был русским. Мать, актриса Французского театра в Москве, — француженкой».
Министерство иностранных дел Франции. Отдел регистрации актов гражданского состояния. Запись в книге регистрации актов гражданского состояния посольства Франции в России от 24 сентября 1963 г.:
«8 мая тысяча девятьсот четырнадцатого года в Вильно родился Ромен Гари. Пол: мужской. Родители: Лейба Касев и Мина Касев, девичья фамилия Иосель».
Опубликовано по данным интервью Ромена Гари в связи с выходом в свет его романа «Леди Л.», 1963 г.:
«Родился в Литве в 1914 г. Его отец был русским торговым агентом, мать — артисткой Французского театра в Москве».
В интервью К. А. Еленскому (Livres de France, № 3, март 1967 г.):
«Будучи на какую-то часть казаком, на какую-то часть татарином, в очерке „За Сганареля“ я назвал себя своеобразным Чингисханом…»
Valeurs actuelles, 8 июня 1967 г.:
«Он появился на свет 8 мая 1914 г. в вагоне поезда, на краю русской степи — дитя, в жилах которого текла еврейская, казацкая и татарская кровь. Его отец был торговым агентом, а мать выступала на подмостках Французского театра в Москве».
Удостоверение личности гражданина Франции, выдано 21 августа 1970 г.:
«Фамилия: Гари. Имя: Ромен. Родился 21 мая 1914 г. в Вильно (Villno), Россия».
21 мая — правильная дата (по григорианскому календарю, разница которого с юлианским, как известно, составляет тринадцать дней).
В интервью Патрису Гальбо для канала «Франс Кюльтюр», декабрь 1973 г.:
«Я родился в Вильно, на границе России, Польши и Литвы — Литовская республика сейчас входит в состав СССР».
Паспорт, выдан 4 июля 1977 г.:
«Фамилия: Гари. Имя: Ромен. Родился 8 мая 1914 г. в Вильно (Vilno), Россия».
В интервью Жерому Летору («Ромен Гари, или Новый романтизм», 1977 г.):
«Мой отец был родом из Восточной России, мать — российская еврейка».
«Сокровища Красного моря».
«В конических хижинах, напоминающих юрты моих предков-монголов, обитали человеческие существа, больше похожие на тени: колючая худоба».
«Псевдо».
«Вынужден сообщить, что свидетельства о рождении Дяди Макута и мамы как будто случайно затерялись. В свое время они оставили их в России, в эпицентре зла, и мне не удалось получить их обратно».
«Ночь будет спокойной».
«Твоя мать был российской еврейкой, но всякий раз, когда она нуждалась в поддержке церкви, она шла к попу на исповедь. Отец был православным, и я должен прямо тебя спросить, действительно ли Иван Мозжухин, самая, наверное, яркая звезда немого кино двадцатых годов, пока кино не стало звуковым, — твой отец».
«Незадолго до моего рождения мать вышла замуж за российского еврея по имени Леонид Касев, который вскоре после того, как я родился, развелся с ней… Мать никогда не говорила мне, что Мозжухин — мой отец, но я очень часто видел этого человека у нас в гостинице…»
«Я знал, что у мужчины, который был моим отцом, есть жена, дети, что он ездит по миру, бывает в Америке, и не раз с ним встречался».
«Псевдо».
«Не стану с презреньем цитировать свою медицинскую книжку, откровенно антисемитскую: ведь там написано, что я еврей».
«Доктор, это ужасно. Теперь я знаю причину всех моих попыток убежать о себя самого, причину всех моих тревог и холодного пота, чувства вины и отрицания собственных корней. Я еврей, доктор, вот откуда берутся ненависть и расизм в отношении самого себя».
Лесли Бланш, «Ромен — особый взгляд».
«К нему, как разноцветные лоскуты, составляющие пестрый наряд арлекина, липли обрывки и правды, и лжи. Он родился в Самарканде, в ханском дворце; отцом его был польский шляхтич; он был сыном Ивана Мозжухина».
«Чародеи».
«Он понимал, что самый драгоценный дар артиста зрителю, у которого тот ищет признания, — иллюзия, а не истина, ибо последняя нередко неприглядна, упряма и ничуть не заботится о своей привлекательности».
Текст субботней молитвы, воспроизведенной Роменом Гари по памяти в романе «Европейское воспитание» (см. главу 2, стр. 25[112]).
Настоящая библиография представляет собой сопоставительный список произведений, опубликованных во Франции при жизни автора и переведенных в России.
Европейское воспитание. Пер. В. Нугатова. — М.: Эксмо, 2004.
Тюльпан. Пер. E. Нагаевой. — СПб.: Симпозиум, 2004.
Цвета дня. Пер. Л. Бандаренко. — СПб.: Симпозиум, 2000,2003.
Корни неба. Пер. О. Кустовой. — СПб.: Симпозиум, 1999.
Обещание на рассвете. Пер. Е. Погожевой. — Иностранная литература. — 1993. — № 12.
Обещание на заре. Пер. Л. Ефимова. — СПб.: Азбука-классика, 2005.
Леди Л. Пер. Л. Бондаренко, А. Фарафонова. — СПб.: Симпозиум, 2003.
Пляска Чингиз-Хаима. Пер. Л. Цывьяна («Пляска Чингиз-Хаима»), С. Козицкого («Гуманист»), Л. Бондаренко, А. Фарафонова («Декаданс»), М. Аннинской («Старая-престарая история»). — СПб.: Симпозиум, 2000.
Пляска Чингиз-Хаима. Пер. Л. Цывьяна. — СПб.: Симпозиум, 2003.
Повинная голова. Пер. И. Кузнецовой. — М.: Б. С. Г. Пресс, Иностранная литература, 2002.
Пожиратели звезд. Пер. E. Капитоновой («Пожиратели звезд»), Л. Бондаренко, А. Фарафонова («Подделка», «Лютня», «Птицы прилетают умирать в Перу»). — СПб.: Симпозиум, 1999.
Пожиратели звезд. Пер. Е. Капитоновой. — СПб.: Симпозиум, 2004.
Белая собака. Пер. E. Чебучевой («Прощай, Гари Купер»), Н. Калягиной («Белая собака»). — СПб.: Симпозиум, 2002.
Белая собака, [лавы из книги. Пер. М. Злобиной. — Иностранная литература. — 1998.
Белая собака. Пер. Е. Чебучевой («Прощай, Гари Купер»), Н. Калягиной («Белая собака»). — СПб.: Симпозиум, 2002.
Белая собака. Пер. Е. Чебучевой. — СПб.: Симпозиум, 2005.
Европа. Пер. H. Калягиной, Е. Чебучевой, Е. Березиной. — СПб.: Симпозиум, 2002.
Чародеи. Пер. E. Павликовой, М. Иванова. — СПб.: Симпозиум, 2002. — 398 с.
Чародеи. Пер. Е. Павликовой, М. Иванова. — СПб.: Симпозиум, 2004. — 448 с.
Ночь будет спокойной. Пер. Н. Паниной. — Иностранная литература. — 1994. — № 12.
Ночь будет спокойной. Пер. Л. Бондаренко, А Фараонова. — СПб.: Симпозиум, 2004.
Свет женщины. Пер. H. Калягиной («Свет женщины»), Л. Ефимова («Дальше ваш билет недействителен»). — СПб.: Симпозиум, 2001. — 400 с.
Дальше ваш билет недействителен. Пер. Л. Ефимова. — СПб.: Симпозиум, 2003.
Пожиратели звезд. Пер. E. Капитоновой («Пожиратели звезд»), Л. Бондаренко, А. Фараонова («Подделка», «Лютня», «Птицы прилетают умирать в Перу»). — СПб.: Симпозиум, 1999.
Птицы прилетают умирать в Перу. Пер. Л. Бондаренко, А Фараонов. — СПб.: Симпозиум, 2002.
Свет женщины. Пер. H. Калягиной («Свет женщины»), Л. Ефимова («Дальше ваш билет недействителен»). — СПб.: Симпозиум, 2001.
Свет женщины. Пер. Н. Калягиной. — СПб.: Симпозиум, 2003. — 184 с.
Грустные клоуны. Пер. Г. Халявского. — Макбел, 2002. — 240 с.
Воздушные змеи. Пер. E. Штофф. — СПб.: Симпозиум, 2001. — 432 с.
Воздушные змеи. Пер. Е. Штофф. — СПб.: Симпозиум, 2004. — 416 с.
Страхи царя Соломона. Пер. А. Беляк («Псевдо»), Н. Мавлевич, Л. Лунгиной («Страхи царя Соломона»), И. Кузнецовой («Жизнь и смерть Эмиля Ажара»). — СПб.: Симпозиум, 2000. — 480 с.
Вся жизнь впереди. Пер. Н. Мавлевич («Голубчик»), Л. Цывьяна («Вся жизнь впереди»). — СПб.: Симпозиум, 2000. — 448 с.
Голубчик. Пер. Н. Мавлевич. — СПб.: Симпозиум, 2004.
Жизнь впереди. Пер. В. Орлова. — М.: Известия, 1988.
Вся жизнь впереди. Пер. Н. Мавлевич («Голубчик»), Л. Цывьяна («Вся жизнь впереди»). — СПб.: Симпозиум, 2000.
Псевдо. Пер. А. Беляк. — СПб.: Симпозиум, 2002.
Страхи царя Соломона. Пер. А. Беляк («Псевдо»), Н. Мавлевич, Л. Лунгиной («Страхи царя Соломона»), И. Кузнецовой («Жизнь и смерть Эмиля Ажара»). — СПб.: Симпозиум, 2000.
Страхи царя Соломона. Пер. Л. Лунгиной. — СПб.: Симпозиум, 2002.
* — Данные о публикации на русском языке отсутствуют
* * — Опубликована после смерти писателя.
Abdeljaouad, Firyel,
Annuaire diplomatique et consulaire 1962, Imprimerie nationale, 1962.
Arad, Yitzhak,
Aron, Raymond,
—,
—,
— Asséo, André,
Athill, Diana,
Audi, Paul,
Barbier, Colette,
Baverez, Nicolas,
Bayard, Pierre,
Beard, Peter Hill,
Berthéas, Mariella.
Blanch, Lesley,
—,
—,
—,
—,
—,
—,
Boisdeffre, Pierre de,
Bona, Dominique,
Bouvier, Georges М.,
Broche, François,
Carrington, Richard,
Catonné, Jean-Marie,
Chaliand, Gérard et Rageau, Jean-Pierre,
Colton, Harold S.,
Crémieux-Brilhac,Jean-Louis,
Danielsson, Bengt, Gauguin in the South Seas, George Allen & Unwin, 1965.
Dayan-Rosenman, Anny,
De Gaulle, Charles,
De Gaulle, Philippe,
Deschodt, Pierre-Jean, et Hugenin, Francois,
Dickens, Homer,
Doubnov, Simon,
Douglas-Hamilton, Iain & Oria,
Dupuis, Jean Jacques,
Epelbaum, Didier,
Francolin, Claude,
Fuentes, Carlos,
Geneuil, Guy-Pierre,
Général Valin, Martial & Sommer, François,
Godard. Jean-Luc,
Greenberg, Anne,
Grenier, Roger,
Grossman, Leonid,
Hallie, Philip,
Hathill, Diana,
Hettier de Boislambert, Claude,
Hilberg, Raul,
Howard, Elizabeth Jane,
Hunter, J. A.
Huston, Nancy,
—,
—,
—,
Jones, James,
Karantonis, Andreas,
Karay, Felicja,
Kessel, Joseph,
—
—,
Klarsfeld, Serge,
Kruk, Herman,
Kusniewicz, Andrzej,
—
Labro, Philippe,
Lambermont, P. М.,
Langbein, Herman,
Larat, Fabrice,
Lazare, Bernard
Levin, Dov,
Lévy, Bernard-Henri,
—
Lewino, Walter,
—
L’Herbier-Montagnon, Germaine,
Malraux, André,
Marquise de la Falaise,
Marrus, Michael R.,
Maxwell, Gavin,
Mendès France, Pierre,
Michlin, Gilbert,
Minczeles, Henri,
Mitford, Nancy & Waugh, Evelyn,
Molloy, Peter,
Moore, Kenneth,
Morand Paul,
Morgenstern, Soma,
—,
Mousseau, Jacques,
Notin, Jean-Christophe,
Oberjohann, Heinrich,
—,
Ordre de la Liberation, Éditions et imprimerie de Bretagne, 1951.
Östman, Anne-Charlotte,
Pavlowitch, Paul,
Péan, Pierre,
Poier-Bernhard, Astrid,
Ponchardier, Dominique,
Potter, Beatrix,
—,
Pouchkine, Alexandre,
Preminger, Otto,
Ran, Leyser
Revue d’histoire de la Shoah,
Revue d’histoire de la Shoah-Le Monde juif,
Ricardou, Jean,
Richards, David,
Robson, R. W.,
Rossfelder, André,
Rouart, Jean-Marie,
Roussel Éric,
Sacotte, Mireille,
Sarraute, Nadialie,
Schoolcraft, Ralph,
Sellier, André et Jean,
Sherry, Norman,
Shor, Ralph,
Soufflet, Jacques,
Styron, William,
Sungolowsky, Joseph,
—,
Sutzkever, Avrom,
Todd, Olivier,
Todorov, Tzvetan,
Tyrrell, Susan,
Vigée, Claude,
Wardi, Charlotte,
Weill Patrick,
Weinberg, David H.,
White, E. B,
Mairie de Paris,
Colloque du 2 février 2002,
Troisiéme conférence internationale sur la Protection de la faune et de la flore en Afrique, conférence de Bukavu, Congo beige, 1953. Direction Agriculture, Forêts et Élevage du ministère des Colonies a Bruxelles
Автор выражает глубокую признательность всем, кто любезно согласился предоставить свои архивы и письма, поделиться своими воспоминаниями: Роже и Мишель Ажидам, Иву и Оливье Ажидам, Анне де ла Бом, Лесли Бланш, Генриху Аграновскому, Галине Барановой, Виолен Шен, Диего Гари, Даниэль Гиги, Жоржу Кейману, Кристель Хедстром-Криланд, Варьети Можински, Франсуазе Навай, Микаэлю Вильсону, Женевьеве Зиллер. Без вашей поддержки, без ваших советов и замечаний эта книга не могла бы появиться на свет.
Благодарю также всех, кто оказал мне содействие в поиске материалов, касающихся Ромена Гари, — это Фириэль Абдельяуд, Мирей д’Агостен, Льюис Аллен, Катрин Аллекс, Эль Алькиви, Иегошуа Алмог, Ален Аптекман, Барбара Аптекман, Мари-Мадлен Апрозио, Антуан Аргу, Андре Ассео, Пьер Асулин, Кристина Арноти, Катрин Аскаров, Жиль Обаньяк, Поль Оди, Ивонна Баби, Робер Бадентер, Пьер Байи-Сален, Люк Бальбон, Рафаэль Бальм, Франсин Банкоф, Симонетта Баррьера, Симона Бартфелд, Хосе-Мария Басконес, Беатрис Бастид, Мириам Бодон-Райк, Рене Боден, Анна де ла Бом, Флоранс Баумгартнер, Марк Бошен, Давид Беллос, Одетта де Бенедиктис, Жорж Бенсуссан, Хаим Бергман, Деннис Берри, Жан-Пьер-Берст, Луи Бертанья, Мариэлла Бертеас, Ив Бертран, Аньес Бело, Эктор Бьянчотти, Арлегга Бидо, Робер Бимон, Лазар Биттун, Филипп Блан, Жан Бло, Поль Боиоз, Тьерри Боден («Отограф»), Марсель Буазо, Франсуа Бонди, Лилиан Бонди, Жан Буэ, Клод Буэре, Мари-Одиль Буйе, Доминик Бурель, Кристиан Бургуа, Анн-Мари Бурньон, Жорж Бувье, Жак Бузеран, Жаклин Буайе, Николь Буайе, Лоран Буайе, Марджори Брэндон, Мария Браунштейн, Фило Брегштейн, Филипп Брено, Жанин Бромбергер, Жак Бурко, Кристина Бычевска, Жером Камийи, Катрин Камю, Матье Кантегрит, Лесли Кэрон, Мартин Карре-Дюравен, Фрэнк Маккарти, Арно де Кастельбажак, Давид Катаривас, Жан-Мари Катонне, Джером Черин, Франсуаза Шатену, Лейла Шеллаби, Жан-Этьен Каэн-Сит, Мари-Лор Колен, Анна Кольканап, Сильвен Комбеско, Оливье Корпе, Коста-Гаврас, Поль Куньяр, Мишель Курно, Тереза Кремизи, Ражин Креспен, Мишель Чаик, Гислен Дамас, Жан-Пьер Дофен, Анни Дайян-Розенман, Аньес Дералив, Мишель Деон, Пьер-Жан Дешо, Альбер Диши, Жан Диманшен, Азарио Добрускес, Женевьева Дорман, Пьер-Луи Дрейфус, Мордехай Дрори, Клод Дюран, Александр Эдельман, Зофия Лопецка-Эдельман, Жерар Эльбас, Коринна Энтовен, Жан-Поль Энтовен, Даля Эпштейн, Од Фабри, Пьер Фано, Элизабет де Фарси, Франсуаза Феврие, Хелен Файн, Мишлин Фурке, Жанин Френк, Белла Фридман, Дениз Фридман, Карлос Фуентес, Анна Гаэл, Жинет Гайе, София Гаевская, Антуан Галлимар, Изабель Галлимар, Робер Галлимар, Филипп Гарнье, Катрин Гарсон, Жерар Госсен, Флоранс Жирар, Робер Гренье, Линда Гринда, Ив и Франсуаза Грогожа, Ив Геген, Сюзанна Шйерму, Од Гийон, Марк Гийон, Эмманюэль Гальперин, Сара Гальперин, Жан-Франсуа Ангуэ и журнал «Плед», Альберт Герцкович, Ален Гертиг, Шарлотта Хайд, Поль Ибос, журнал «Икар», журнал «Тан Модерн», Ян Ягельский, Пола Жак, Джессика Джама, Доминик Жошо, Филипп Жоб, Ги Жоли, Кристина Жорди, Пьер Жуве, Жарль-Андре Жюно, Жан Касев, Имсльгильд Калиски, Александр Кардо Сысоев, Авраам Карпеншиф, Блюма Кац, Ален Кирили, Тимофей Колотурский, Морис Костяновский, Марджа Кремер, Жорж Крюгер, Шарль Ларошруа, Анри Лафон, Пьер Лагард, Далит Лахав, Одетта Легль, Жан-Клод Лами, Даниз Ланже, Роберт Ланц, Жан Лассер, Янек Лавендель, Джой Ло, Кристиан Легуэнек, Аки Леман, Сесиль Леон, Эрик Леруа, Роже Летайантер, Жорж де Лесс, Аньес Леви, Бернар-Анри Леви, Уолтер Левино, Рене Лихтиг, Робер Люк, Жаклин Люсе, Ив Мабен, Мария Мачадо, Александр Мага, Ален Мальро, Флоранс Мальро, Мадлен Мальро, Мартен Мальви, Франсуаза Маркассус-Комби, Грета Марестер, Анри Марк, Рушард Матушевский, Марсель Меслати, Иешайя Метал, Мишель Мишель, Жан Мило, ассоциация «Миль Гари», Анри Минчелес, Фредерик Миттеран, Моше Мизрахи, Матрик Модиано, Мишель Морт, Франсуа Морей, Карлос, Мабель и Марисоль Муньос-Лакаста, Мэгги Мюррей, Клод Нашен, Джей Ньюгеборен, Поль Невеглиз, Ицхок Ниборски, Оливье Нувельер, Мартин Ольон, Мария Окровска, Анна-Шарлотта Остман, Николь Оцуп, Педро Оцуп, Соня Увальев, Мальси Озанна, Бернар Пажес, Пьер Палларди, Катрин Панколь, Анна Паскиньон, Анни Паскини, Поль и Анни Памович, Ив Пере, Ив Перузе, Леон Пети, Кристин Петийя, Жанин-Марк Пезе, Лилиан Фан, Жаклин Пиатье, Бернар Пиво, Юрий и Анн-Викгуар Почтарь, Астрид Пуае-Бернар, Бертран Пуаро-Дельпеш, Франсуа Польж де Комбре, Жозет Приоре, Анна Прюкналь, Аня Пржибишевска, Барбара Пшоняк, Симонетта Раффаэле, Клара Райк, Альвин Рейс, Михаэль Ремер, Пьер-Жан Реми, Катрин Рети, Анжело Ринальди, Арно Родригес, Жан Розенталь, Арнольд Розен, Андре Росфельдер, Эрик Руссель, Соня Рув, Шулим Розенберг, Оливье Рубинштейн, Элен де Сент-Ипполит, Гийемет де Серинье, Сюзанна Салмановиц, Ноэль Саррола, Жан-Луи Шлегель, Ральф Скулкрафт, Лоранс Сеген, Иоланта Селл, Иосиф Сунголовски, Андре Сюрмен, Болеслав Шеницер, Жак Тине, Пьер Тодоров, Эдмон Торн, Нейн Тронер, Родольф Трок, г-н Тих, Павла Устинова, Питер Устинов, Бернар де Лавалетг, Флоранс де Лавалетт, Роми ван Луи, Габриэлла ван Зюйлен, Юбер Ведрин, Клод Виже, Анна Вимон, Никола Вейц, Марк Вейцман, Теша Вербовски, Жерар Вилгович, Дана Винтер, Мишель Злотовски, Давид Зильберайт, Жан-Клод Зильберштейн.
Особая благодарность за предоставление архивных документов и помощь в работе — издательствам «Мериор де Франс», «Кальман-Леви», «Галлимар», Государственному архиву Эстонии, Государственному архиву Литвы, Центру современного иудаизма, Товариществу ВВС «Свободной Франции», Литературной библиотеке имени Жана Дусе, Музею истории военно-воздушных сил (Венсенн), Министерству иностранных дел, Фонду Рональда С. Лаудера, Институту истории иудаизма (Варшава), Институту иудаизма IVO (Нью-Йорк), Институту Яд-Вашем (Иерусалим), Музею истории Освенцима, Библиотеке Музея армии, Библиотеке Медем, Институту имени Пьера Мендес-Франса, Архиву современности (Фонтенбло), Музею ордена Освобождения, Фонду Шарля де Голля, службе общей информации полиции Франции, Библиотеке Арсенала, Институту истории современного книгоиздательства, Музею военно-воздушного флота и космонавтики Франции, Национальной библиотеке Франции.
Абделькадер, Эвелин-Принсесс.
Агров.
Адорно, Теодор.
Ажар, Эмиль.
Ажид, Александр.
Ажид, Ив.
Ажид, Рене.
Ажид, Роже.
Ажид, Сильвия.
Ажид, Сюзанна.
Айшервуд, Кристофер.
Аксаков, Катрин.
Алейхем, Шолом.
Александр II.
Александр III.
Ален-Фурнье (настоящее имя Анри Фурнье).
Алибер, Рафаэль.
Алими, Жизель.
Аллар, Ролан.
Аллегре.
Аллен, Льюи.
Альварес, Сесилия.
Альмог, Иегошуа.
Альфан, Эрве.
Амель (подполковник).
Аметт, Жан-Пьер.
Андерсон, Ивонна.
Андрес, Урсула.
Анрио, Эмиль.
Ануй, Жан.
Аполлинер, Гийом.
Апрельев, Владимир.
Аптекман, Барбара.
Арагон, Луи.
Арафат, Ясир.
Аргу, Антуан (генерал).
Арлан, Марсель.
Арлетти (настоящее имя Арлетта-Леони Батиа).
Арно, Одетта.
Арноти, Кристина.
Арон, Раймон.
Аронсон, Леон.
Арриги, Поль.
Ассео, Андре.
Ахматова, Анна.
Баби, Ивонна.
Бадаль, Жан.
Бадинтер, Робер.
Базен, Эрве.
Байи-Сален, Пьер (доктор).
Байрон, лорд.
Баке, Франсуаза.
Бакунин, Михаил Александрович.
Балеан, Юдит.
Бальбон, Люк.
Бальм, Рафаэль.
Бальмен, Пьер.
Бальтар, Пьер Луи.
Банков, Лейба.
Барберон, Бернар.
Барбье, Клаус.
Барден, Анжелина.
Бардо, Брижит.
Барнс, Джо.
Барнс, Мейнард.
Барош, Кристиана.
Барро, г-н.
Барро, Жан-Луи.
Барро, Сюзи.
Барт, Ролан.
Басконес, Хосе Мария.
Бастид, Франсуа-Режи.
Баумгартнер, Флоранс.
Бек, Беатрис.
Бек, Джулиан.
Бекар (младший лейтенант).
Беккер, Жак.
Беккер, Жан.
Беккет, Сэмюэль.
Белафонте, Гарри.
Беллоу, Сол.
Белль, Мари.
Бельмондо, Жан-Поль.
Бена, Марио.
Беназ.
Бенедиктис де, Одетта.
Бенжамин, Уолтер.
Бенсон, Гейл Энн (Хейл Кимба).
Бенсон, Дороти-Арлин.
Бенсон, Франс.
Бер, Эдвард.
Бергман, Ингмар.
Бергман, Ингрид.
Бергсон, Анри.
Берже, Люсьен.
Берко, Бернар.
Берри, Деннис.
Берри, Клод.
Бертанья, Луи (доктор).
Бертеас, Мариэлла.
Бертран, Рауль.
Бесси, Фабрис Симон.
Бидо, Жорж.
Билли, г-жа.
Бимон, Робер.
Бирхер-Беннер, Максимилиан Оскар.
Биссет, Жаклин.
Битти, Уоррен.
Бланки, Мария.
Бланш, Лесли.
Бланш, Марта.
Блейн, Келли.
Бовуар, Симона де.
Богат, Шайтан.
Боден, Рене.
Бодо (комиссар).
Бокс, Эдна (Иден Бокс).
Бокюз, Поль.
Болдуин, Джеймс.
Больвари, Жан.
Бом, Анна дела.
Бонди, Лилиан.
Бонди, Франсуа.
Борегар, Жорж де.
Бори, Жан-Луи.
Борохов, Берл.
Боек, Жан-Пьер.
Боске, Ален.
Боярская, Фрида.
Бразильяк, Робер.
Бракмон.
Брандо, Марлон.
Брандыс, Казимеж.
Брассёр, Пьер.
Браун, Вернер фон.
Браун, Элейн.
Браш, Жерар.
Брегштейн, Руви.
Бретон, Андре.
Брехт, Бертольд.
Бризар, Ален.
Брик, Лиля.
Бриннер, Юл.
Бриссон, Жан-Франсуа.
Бродский, Иосиф.
Брока, Филипп де.
Брош, Франсуа.
Брусс, Поль.
Брюлар, Люсьен.
Буадефр, Пьер де.
Буазо, Марсель.
Буайе, Николь.
Буайе, Шарль.
Буаламбер Эттье де, Клод.
Буарувре, Ги дю.
Буарувре, Морис дю.
Бувар, Филипп.
Бувье, Жорж.
Будберг (барон).
Будберг, Мура (Мария, баронесса).
Бузеран, Жак.
Бузеран, Леон.
Буйе, Мари-Одиль.
Букийяр, Анри.
Бумедьен, Хуари.
Бурвиль (настоящее имя Андре Ренбур).
Бурде, Клод.
Буске, Раймон.
Бутефлика, Абдул Азиз.
Буше, Андре дю.
Буше, Поль дю.
Бьекер, Эмиль.
Бьельски, Нелла.
Бюрен де Розье, г-жа.
Бютор, Мишель.
Вагнер, Рихард.
Вадим, Роже.
Вайда, Анджей.
Вайль, Курт.
Вайновер, Бруно.
Вайнштейн.
Вайян, Роже.
Вален, Марсиаль (генерал).
Валер, Жан.
Валери, Поль.
Валла, Ксавье.
Вальтер, Мадлен.
ван дер Люббе, Маринус.
ван Зюйлен, Габриэлла.
ван Луи, Роми.
Вартан, Сильви.
Ватт, Александр.
Вебстер, Уильям.
Вейнрих, Макс.
Веллер, Поль-Луи.
Вель, Пьер Давид.
Венар, Жан.
Венар, Клод.
Верден, Полин.
Вери, Кордон.
Вертинский, Александр.
Виан, Борис.
Виансон-Понте, Пьер.
Виар, Жан-Клод.
Виже, Клод.
Викки, Бернард.
Вилар, Жан.
Вимон, Анна.
Вимон, Жак.
Винь (майор).
Витольд (князь).
Влади, Марина.
Войцехович, Анела.
Волков.
Вольтер.
Вольфромм, Жан-Дидье.
Вриньи, Роже.
Вуд, Натали.
Вышинский.
Вюиль, Жорж-Ален.
Габбай, Яков.
Габен, Жан (настоящее имя Жан Алексис Монкорже).
Гаевская, София.
Гаевский, Станислав.
Гайе, Жинетта.
Гийяр, Феликс.
Гаксот, Пьер.
Гале, Матье.
Галлимар, Гастон.
Галлимар, Клод.
Галлимар, Мишель.
Галлимар, Робер.
Галлимар, Симона.
Гальбо, Патрис.
Гамлен, Морис Постав (генерал).
Ганди (Махатма).
Гара, Жюльетта.
Гарвин, Виола.
Гард (генерал).
Гарднер, Ава.
Гари, Александр Диего.
Гари, Нина.
Гаррель, Филипп.
Гарри, Чарльз.
Гаррос, Ролан.
Гарсиа Маркес, Габриэль.
Гельфанд, г-н.
Гене, Яков.
Геринг, Герман.
Гессендерфер, Ганс.
Гесснер, Николя.
Гете, Иоганн Вольфганг фон.
Гешмаи, Ева.
Гешмаи, Илона.
Гешмаи, Иосиф.
Гешмаи, Клара.
Гийемен, Анри.
Гилгуд, Джон.
Гиммлер, Генрих.
Гитлер, Адольф.
Гитри, Люсьен.
Гишар, Мария-Тереза.
Гобино, Жозеф Артур де (граф).
Говард, Лесли.
Говард, Тревор.
Говард, Элизабет Джейн.
Гоген, Поль.
Гоголь, Николай.
Годар (аббат).
Годар (генерал).
Голль, Филипп де.
Голль, Шарль де.
Гольдман, Пьер.
Гомбо, Шарль.
Гомулка, Владислав.
Гордин, Саша.
Горри (майор, настоящее имя Мишель Фурке).
Горс, Жорж.
Горький, Максим.
Госсен, Жерар.
Готье, Жан-Жак.
Граве, Фернан.
Грак, Жюльен.
Греко, Жюльет.
Гренье, Жан.
Гренье, Николь.
Гренье, Роже.
Греню, г-н.
Грийе (лейтенант).
Грингласс, Дэвид.
Грогожа, Ив (доктор).
Громыко, Андрей Андреевич.
Грэхем, Филип Л.
Грюнвальд, Анатолий.
Грюнвальд, Дмитрий.
Гувер, Джон Эдгар.
Гудвин, Ричард.
Гудмен, Ли.
Гюго, Виктор.
д’Агостен, Ида.
д’Агостен, Мирей.
д’Агостен, Сезар.
д’Анунцио, Габриель.
Дали, Сальвадор.
Далиго.
Далио, Марсель.
Дальмас, Шарль.
Даниельсон, Бенгт.
Даниэль, Жан.
Дарвас, Лили.
Даркье де Пельпуа.
Дассен, Жюль.
Де Брока, Филипп.
Деве, Жан-Франсуа.
Девен.
Деконье, Жорж.
Декру, Этьен.
Декуэн, Дидье.
Делаво.
Делакруа, Эжен.
Деламар, Лиз.
Деларив, Аньес.
Демаре, Софи.
Демонжо, Милен.
Деннинг, Дорин.
Дениэл, Элиот.
Деон, Мишель.
Депонж (доктор).
Дерис, Гастон.
Десмонд, Пол.
Дефарж, Роже.
Джакометти, Альберто.
Джакометти, Диего.
Джамаль, Дороти.
Джамаль, Хаким Абдулла (настоящее имя Алан Дональдсон).
Джебб, Глэдвин.
Джексон, Джесси.
Джером, Джером К.
Джойс, Джеймс.
Джонс, Джеймс.
Дидье.
Дикинсон, Энджи.
Диккенс, Чарльз.
Дилан, Боб.
Диманшен, Жан.
Димитров, Георгий.
Дин, Джеймс.
Дитрих, Марлен.
Дойч, Андре.
Дойчмайстер, Анри.
Дон, Джон.
Доржелес, Ролан.
Дорман, Женевьева.
Достоевский, Федор Михайлович.
Дотель, Андре.
Дофен, Клод.
Дрейфус, Пьер-Луи.
Дрие Ларошель, Пьер.
Друа, Мишель.
Друкер, Гарри.
Друкер, Жан.
Друэ, Мину.
Дрюмон, Эдуард.
Дрюон, Морис.
Дубнов, Семен.
Дуглас, Кирк.
Дудовиль, герцог де.
Дьюган, Томас Э.
Дэвидсон, Джон.
Дэвис, Сидней.
Дэвис, Сэмми (младший).
Дюамель, Жак.
Дюамель, Колетт.
Дюбийяр, Ролан.
Дювивье, Жюльен.
Дюкен, Жак.
Дюма, Александр.
Дюмюр, Ги.
Дюпюи (коммиссар).
Дюпюи-Дютан, Жан.
Дюран, Клод.
Дюрас, Маргерит.
Дютур, Жан.
Дюфи, Рауль.
Дюфур (сержант).
Едвабурк Е.
Едвабурк, Людмила.
Екатерина II, императрица.
Еленски, Константы Анджей.
Ермолин, Иосиф.
Жак, Паула.
Жакар (лейтенант).
Жансон, Анри.
Жанти.
Жарден, Клодин.
Жез, Гастон.
Женей, Ги-Пьер.
Жид, Андре.
Жионо, Жан.
Жирар, Раймон.
Жироду, Жан.
Жискар д’Эстен, Валери.
Жокс, Луи.
Жоли, Ги.
Жорес, Жан.
Жуандо, Марсель.
Жуве, Луи.
Жуо (генерал).
Журдан, Луи.
Жюно, Шарль-Андре (нотариус).
Занук, Дэррил.
Зеллер, Андре (генерал).
Зиллер, Рене.
Зильберштейн, Жан-Клод.
Золя, Эмиль.
Зоретти, Людовик.
Зощенко, Михаил.
Зудерман, Герман.
Ибсен, Генрик.
Ионеско, Эжен.
Исаак, Жюль.
Иствуд, Клинт.
Кавалерович, Ежи.
Казальс, Пабло.
Казарес, Мария.
Калиски, Имельхильд.
Калиски, Рене.
Каллас, Мария.
Кальдер, Александр.
Кальман, Пьер.
Кальман, Робер.
Кальфон, Жан-Пьер.
Камбрус, Франсуаза де.
Камийи, Жером.
Кампеадор, Ролан.
Камю, Альбер.
Кан.
Кантакузин (графиня).
Кантерс, Робер.
Каплан, Яков (раввин).
Капоте, Трумен.
Кардо Сысоев, Александр.
Карко, Франсис.
Карл Альберт, король Италии.
Карне, Мишель.
Карра де Во-Сен-Сир, Кристиан.
Карре, Мартина.
Каррутерс, Джек.
Картер, Банчи.
Касев Арье-Лейб.
Касев, Борух.
Касев, Файвуш-Давид.
Кассен, Рене.
Катаривас, Давид.
Катру, Жорж (генерал).
Катюша.
Кац, Блюма.
Кац, Густав.
Качергинский, Хаим.
Кей, Дэни.
Кейман, Жорж.
Келли, Грейс.
Кемп, Робер.
Кениг, Пьер (генерал).
Кеннеди, Джон Фицджеральд.
Кеннеди, Джордж.
Кеннеди, Жаклин.
Кеннеди, Роберт.
Кеннел, Питер.
Кено, Раймон.
Кероль, Жан.
Керр, Дебора.
Керри, Финли.
Кертеш, Имре.
Кессель, Жозеф.
Кестлер, Артур.
Кики де Монпарнаса.
Киллиэн, Бетти.
Кинберг, Эбба Грета.
Кинг, Коретта.
Кирштейн, Линкольн.
Китс, Джон.
Киттель, Ганс.
Кларон (лейтенант).
Клемантен, Жан.
Клерк Бастид, Беатрис.
Клермон-Тоннер, граф де.
Кливер, Элридж.
Клод, г-жа.
Клодель, Поль.
Клотис, Жозетта.
Кляйндиенст, Ричард.
Клячкина, Белла.
Ковальски, Бернард.
Коварская, Гитель.
Коварский, Ботке.
Ковнер, Аба.
Кокто, Жан.
Колетт, Мартина.
Коллинз, Джоан.
Колонна-Сезари, г-н.
Кольбер, Клодетта.
Кольканап, Робер.
Кольридж, Сэмюэл Тейлор.
Кон, Гари.
Коннери, Шон.
Конрад, Джозеф.
Константин, Эдди.
Копперман, Анни.
Кордье, Даниэль.
Корнильон-Молинье, Эдуард.
Король Борис III.
Король Густав V.
Кортес, Ромен.
Корто, Альфред.
Коста-Гаврас.
Коттони.
Кропоткин, Петр Алексеевич.
Круассе, Франсис де.
Крюгер, Эрнст.
Кув де Мюрвиль, Морис.
Кулондр.
Кундера, Милан.
Купер. Гарри.
Курно, Мишель (адвокат).
Куртис, Тони.
Кутар, Рауль.
Кьюкор, Джордж.
Кэмпбелл, Рональд.
Лавалетт, Бернар де.
Лавалетт, Флоранс де.
Лаваль, Пьер.
Лавлейс, Ричард.
Лагайярд, Пьер.
Лагард, Пьер.
Лагроле, Жан.
Лазарев, Пьер.
Лазарев, Элен.
Лакост, Рене.
Ламартин, Альфонс де.
Лангфус, Ханна.
Ландрю, Анри Дезире.
Ланже, Арно.
Ланже, Марсель.
Ланкастер, Берт.
Лант, Альфред.
Ланц, Роберт.
Ланцман, Клод.
Лапуай.
Лапуж, Жиль.
Ларивьер, Лоли.
Лармина, Эдгар де (генерал).
Ларошфуко, граф де.
Ласаль, Пьер де.
Латор, Арман де.
Латтес, Жан-Клод.
Лаферне, Васко де.
Лашеналь, Лидия.
Лашруа, Шарль.
Лаэ, Маргарита.
Лебенштейн, Жан.
Лебрен, Альбер.
Левассер.
Леви, Бернар-Анри.
Леви, Примо.
Леви, Рауль.
Левино, Уолтер.
Леви-Стросс, Клод.
Легль, Одетта.
Леже, Алексис (известен под псевдонимом Сен-Жон Перс).
Лейбович, Серж.
Лейк, Вероника.
Леклерк, Филипп (д’Аржальё).
Лелуш, Клод.
Леман, Аки.
Лемаршан, Жак.
Леммон, Джек.
Ленглен, Сюзанна.
Леотье.
Лерман, Лео.
Лерминье, Жорж.
Лернер, Алан Джей.
Лернер, Джошуа.
Лесков, Николай.
Лефевр, Франсис.
Лефран, Пьер.
Липковски, Жан де.
Лова, Франсуаза.
Логан, Боб.
Логан, Джошуа.
Лодж, Кабо.
Лоллобриджида, Джина.
Лонпре, Юбер де.
Лоран, Шарль.
Лорен, Софи.
Лоуренс Аравийский (Томас Эдвард).
Луи, Пьер.
Лукас, Пол.
Лустро.
Любок-Коллек, Люсьен де.
Людвиг, Эмиль.
Люк, Робер.
Люсе, Шарль.
Люте, Клод.
Лютер Кинг, Мартин.
Магалов, Никита.
Мазар, Пьер.
Маккаллерс, Карсон.
Маккардо, Мишель (доктор).
Маккарти, Джозеф.
Макорлан, Пьер.
Маламуд, Бернард.
Маленков.
Малик.
Малина, Джудит.
Малкольм X.
Малларме, Стефан.
Малле-Жорис, Франсуаза.
Мальви, Мартен.
Мальро, Андре.
Малявин, Филипп.
Мандель, Жерар.
Мандель, Жорж.
Мандельштам, Осип.
Мансо, Мишель.
Мануш, Барбара.
Манхейм, Ральф.
Марвел, Эндрю.
Марвин, Ли.
Маржери, Ролан де.
Мария Бонапарт (принцесса).
Марке, Мари.
Маркевич Игорь.
Маркорель, Луи.
Маркс, Карл.
Маркхэм Бич, Джон.
Мармье, Лионель де.
Марсель, Габриэль.
Марсо, Марсель.
Марсьяль, Рене.
Мартен дю Гар, Роже.
Мартин, Дин.
Мартин, Эндрю.
Массена д’Эссерлинг (князь).
Массю, Жак (генерал).
Мастроянни, Марчелло.
Матра, Кристиан.
Матта, Рафаэль.
Мачадо, Мария.
Мдивани, Алексей (князь).
Мейджи.
Мейлер, Норман.
Мейсон, Джеймс.
Мелинан, Моник.
Мендес-Франс, Пьер.
Менухин, Иегуди.
Меньян, Мишель.
Меранвиль де Сент-Клер.
Мериме, Проспер.
Мерисс, Поль.
Меркури, Мелина.
Мермон, Франсуа.
Мерчес, Арлетт.
Мецгер, Анна.
Мизор, Роман де.
Мизрахи, Моше.
Микеланджело.
Милле, Венсан.
Милле, Норма.
Миллер, Ли.
Милош, Чеслав.
Мильски-Латур.
Мильтон, Генри.
Мимье, Иветта.
Миттеран, Франсуа.
Миттеран, Фредерик.
Митчел, Джон.
Мицкевич, Адам.
Мишель, Мишель.
Мишо, Пьер.
Мобуту, Сесе Секо.
Модиано, Патрик.
Можински, Варьети.
Мозжухин, Иван.
Мою, Жорж.
Монне, Каролин.
Моннервиль, Гастон.
Монро, Мэрилин.
Монтан, Ив.
Монтень, Мишель де.
Монтерлан, Анри де.
Монфред, Анри де.
Моран, Поль.
Морган, Мишель.
Морген, Даниэль.
Моргенштерн, Сома.
Морей, Франсуа.
Морель, Поль.
Мориак, Франсуа.
Моро (доктор).
Моррас, Шарль.
Моруа, Андре.
Мулен, Жан.
Муньос-Лакаста, Евгения.
Муньос-Лакаста, Мабель.
Муньос-Лакаста, Марисоль.
Мур, Дж. К.
Муссолини, Бенито.
Мэддокс, Джон.
Мюзелье, Эмиль (адмирал).
Мюллер, Карл.
Мюррей, Джон.
Мюссе, Альфред де.
Набоков, Владимир.
Наварра, Карлос.
Надо, Морис.
Наталь, Александр.
Невеглиз, Поль.
Нижинский, Вацлав Фомич.
Николай II.
Никсон, Ричард.
Нил, Патриота.
Нимье, Роже.
Нора, Леон.
Норберг, Сигурд.
Ноэль, Линда.
Нуаре, Филипп.
Ньютон, Хьюи.
О’Брайен, Хью.
Оболенская, княжна.
Овчинская, Дина.
Овчинская, Мина.
Овчинская, Мириам.
Овчинский, Борис.
Овчинский, Иосиф.
Овчинский, Соломон.
Овчинский, Эльяс (Лев).
Оделла, Огюст.
Оди, Поль.
Ожар, Анни.
Ожье, Бюлль.
Озанна, Мальси.
Оливье, Лоуренс.
Олье, Клод.
Ольсен, Камий.
Опно, Анри.
Опно, Элен.
Ори, Доминик.
Ориоль, Альбер.
Ормессон, Жан д’.
Ортоли, Жан.
Остер, Даниэль.
Островский, Александр.
Остророг, Станислав.
Отан-Лара, Клод.
Отре, Жан.
Оттенсузер, Чарльз (майор).
Оуэн Миллер, Ева.
Оцуп, Педро.
Павел VI, Папа Римский.
Павлович, Анни.
Павлович, Поль.
Палевски, Гастон.
Палей, Наташа.
Палеолог, Морис.
Палларди, Пьер.
Панафье, Франсуа де.
Панколь, Катрин.
Пари, Жак-Эмиль.
Пароди, Александр.
Парро, Луи.
Паскини, Анни.
Патюро, Морис.
Пенже, Робер.
Пенн, Артур.
Пеньковский, Станислав.
Пере, Жозеф.
Перельман, Ицек.
Периго, Мадлен.
Перкинс, Энтони.
Перузе, Жан-Марк.
Перье, Франсуа.
Петен, Филипп.
Пети, Леон (генерал).
Петлюра, Симон Васильевич.
Петреман, Ивонна-Луиза.
Петров, Николай.
Пиатье, Жаклин.
Пиво, Бернар.
Пикабиа, Франсис.
Пикколи, Мишель.
Пини, Мари-Анна.
Пино, Кристиан.
Плевен, Рене.
По, Эдгар Аллан.
Победоносцев, Константин.
Полан, Жан.
Полански, Роман.
Поль де Комбре, Франсуа.
Поль, Освальд.
Помпиду, Жорж.
Понти, Карло.
Понто, Жан-Мари.
Поншардье, Доминик.
Потоцкий Валентин.
Поттер, Беатрис.
Прайс, Пэтон.
Прель, Мишлин.
Премингер, Отто.
Прентан, Ивонна.
Провски, Жан-Луи.
Протазанов, Яков.
Прудон, Пьер Жозеф.
Пруст, Марсель.
Прюкналь, Анна.
Пуаре, Поль.
Пуаро-Дельпеш, Бертран.
Пуатье, Сидней.
Публан, Моник.
Пуликен, Жан-Мари.
Пушкин, Александр Сергеевич.
Пфенлен, Пьер.
Пшоняк, Барбара.
Пшоняк, Войцех.
Пьяццола, Астор.
Пэрриш, Роберт.
Рабинович.
Рабле, Франсуа.
Равич, Петр.
Раджа, Хамиль.
Ранкур, Анри де.
Расин, Жан.
Рат, Эрнст фон.
Ре, Мишель де.
Ребате, Люсьен.
Редгрейв, Ванесса.
Режи, Клод.
Рейдель, Гирш.
Реклю, Элизе.
Ремер, Майкл.
Рен, Персиваль Кристофер.
Рено, Мадлен.
Ренье, князь Монако.
Репике, Жан.
Рети, Катрин.
Риалан, Анж.
Риббентроп, Иоахим фон.
Риваль, Поль.
Рид, Дин.
Рид, Томас Майн.
Ризи, Нело.
Рикарду, Жан.
Рильке, Рейнер Мария.
Ринальди, Анжело (настоящее имя Александр Сорель).
Риттер, Кен.
Ричард, Эдмонд.
Роб-Грийе, Ален.
Робино (адвокат).
Роден, Опост.
Роджерс Р.
Розанов (доктор).
Розе, Франсуаза.
Розенберг, Этель.
Розенберг, Юлиус.
Розенталь, Жан.
Рокер, Поль-Жан.
Романов, Майк.
Ромен, Жюль.
Роммель, Эрвин.
Роне, Морис.
Россен, Роберт.
Ротман, Мишель.
Рошро, Жан.
Руа, Клод.
Рубинштейн, Артур.
Рубинштейн, Ицик (раввин).
Рукье, г-жа.
Руссен, Андре.
Руссо, Жан-Жак.
Саган, Франсуаза.
Салакру, Арман.
Саламанка Дж. Р.
Салан (генерал).
Салмановиц, Грегуар.
Салмановиц, Сюзанна.
Сампе, Жан-Жак.
Самсон, Дениз.
Санд, Жорж.
Сандрар, Мириам.
Саррола, Ноэль.
Саррот, Клод.
Саррот, Натали.
Сартр, Жан-Поль.
Сеген, Луи.
Селзник, Дэвид О.
Селин, Луи-Фердинанд.
Селлерс, Питер.
Сен-Бри, Гонзаг.
Сен-Пьер, Мишель де.
Сент-Лоран, Сесил (настоящее имя Жак Лоран).
Сент-Мари, Жильбер де.
Сент-Обен, Роже.
Сент-Экзюпери, Антуан де.
Сен-Фаль, Тереза де.
Сервантес, Мигель де.
Сериа, Жанна.
Серинье, Гийемет де.
Сиберг, Джин.
Сиберг, Дороти.
Сиберг, Дэвид.
Сиберг, Мэри-Энн.
Сиберг, Эдвард.
Сил, Бобби.
Сильва, Анри.
Сименон, Жорж.
Симон, Клод.
Симон, Пьер-Анри.
Синибальди, Фоско.
Синьоре, Симона.
Сиоран, Эмиль Мишель.
Скарпи Н. О.
Скотт, Вальтер.
Скотт, Тони.
Скрошина, Марианна.
Слим, Мемфис.
Слонимски, Антоний.
Смесов, Василий.
Смесова, Раиса.
Смит, Сэлли.
Сованьярг, Жан.
Солдата, Марио.
Соленн, Виржини.
Солженицын, Александр.
Соллерс, Филипп.
Соммер, Франсуа.
Спирс, сэр Эдвард (генерал).
Стайрон, Уильям.
Сталин, Иосиф.
Сталь, Николя де.
Старгемберг де (генерал).
Стендаль (настоящее имя Анри Бейль).
Стернер, Макс.
Стивенсон, Роберт Льюис.
Стирн, Оливье.
Столов.
Стравинский, Игорь.
Страсберг, Ли.
Страшун, Матитияхо.
Стрейзанд, Барбра.
Суфле, Жак (полковник).
Суцкевер, Авром.
Сюрмен, Андре.
Табуи, Женевьева.
Тассен де Сен-Перез, Пьер.
Твардовский.
Тейлор, Сэмюэль.
Тейлор, Элизабет.
Тейяр де Шарден, Пьер.
Телегина, Ольга.
Тененбаум, Иосиф.
Тернер, Лана.
Терраль.
Тесье, Кармен.
Тибо, Жак.
Тине, Жак.
Тодд, Ричард.
Толстой, Лев.
Томас, Билл.
Топольски, Феликс.
Торн, Эдмон.
Траскотт, Джон.
Трианова, Неди.
Триоле, Эльза.
Трокме, Андре.
Трокме, Магда.
Тронер, Александр.
Трубецкой, Игорь.
Трюффо, Франсуа.
Турнье, Мишель.
Тьелуа, Джек.
Уайлдер, Билли.
Уайт Э. Б.
Уалид, Уильям.
Увальев, Петр (Пьер Рув).
Уиллоби, Боб.
Уильямс, Роберт Ф.
Уильямс, Теннеси.
Уинтер, Дэна.
Уолбрук, Антон.
Уолтер (доктор).
Уолтер, Брюно.
Уолтер, Джессика.
Устинов, Питер.
Устинова, Павла.
Уэллс, Герберт Джордж.
Уэллс, Орсон.
Фаггин.
Фальер, Арман.
Фарагги, Клод.
Фарси, Элизабет де.
Феврие, Шарль.
Фейер, Эдвиж.
Фели, Мата.
Феникс, Фернан.
Фержак, Анук.
Фернандель (настоящее имя Фернан Контанден).
Ферран, Жан.
Феррер, Мел.
Филип, Жерар.
Фитцджеральд, Фрэнсис Скотт.
Фишер, Билл.
Фишов, Жан-Клод.
Флад, Рене.
Флеминг, Марстон.
Флер, Робер де.
Флинн, Эррол.
Фов Лебре, Робер.
Фой, фей.
Фолен, Клод.
Фолкард, Чарльз.
Фолкнер, Уильям.
Фолон, Жан-Мишель.
Фонда, Генри.
Фонда, Питер.
Фор, Эдгар.
Форд, Гленн.
Форд, Джон.
Форсанс, Жан.
Франкенхаймер, Джон.
Франко, Рикардо.
Франко, Франциско (генерал).
Франс, Анатоль.
Франсуа, Андре.
Френе, Анри.
Френе, Пьер.
Фрестье, Жан.
Фридкин, Уильямс.
Фук-Дюпарк, Жак.
Фуллер, Сэмюэл.
Фурке, Мишель.
Фурке, Мишлин.
Фурукаки, Тестуро.
Фуше, Макс-Поль.
Фуэнтес, Карлос.
Хабер, Джойс.
Хаксли, Олдос.
Хамади, Абделькадер.
Хаммаршельд, Даг.
Хандке, Петер.
Хантер, Ким.
Харт, Джон.
Хасни, Ахмед.
Хаттон, Барбара.
Хволес, Роза.
Хедстом, Герда.
Хейс, Хелен.
Хейфец, Яша.
Хелд, Ричард Уоллис.
Хеллман, Лилиан.
Хемингуэй, Эрнест.
Хепберн, Кэтрин.
Хепберн, Одри.
Хефлин, Ван.
Хиллиард, Дэвид.
Холидей, Джонни.
Холлингсворт, Кэрол.
Хорстиг-Примус, Ольга.
Хоуп, Боб.
Хьюитт, Реймонд Масай.
Хьюстон, Джон.
Хэвиленд, Оливия де.
Хэкман, Джин.
Хэнсон, Кертис.
Цванг, Жерар.
Цвейг, Стефан.
Цветаева, Марина.
Цуккарелли (доктор).
Чапира (доктор).
Чаплин, Джеральдина.
Чаплин, Чарли.
Чардынин П.
Чемберлен, Невилл.
Черчилль, Уинстон.
Чингисхан.
Чомбе, Моиз.
Шабад, Цемах.
Шабан-Дельмас, Жак.
Шаброль, Клод.
Шазаль, Пьер.
Шалль, Морис (генерал).
Шамиль (имам).
Шамиссо, Адальбер фон.
Шантеклер, Ролан де.
Шапсаль, Мадлен.
Шапье, Анри.
Шарбонно, Поль (капитан).
Шарве, г-н.
Шарвериа.
Шарнак.
Шассен, Пьер.
Шатле, Франсуа.
Шату.
Шварц-Барт, Андре.
Шевалье, Жак.
Шевалье, Морис.
Шеви, Морис.
Шеврие (капитан).
Шекспир, Уильям.
Шеллаби, Лейла.
Шеллаби, Лусин.
Шенвье (майор).
Шенье, Андре.
Шиллер, Фридрих фон.
Шнайдер, Роми.
Шовель, Жан.
Шометт, Франсуа.
Шордон де Курсель, Жоффруа де (лейтенант).
Шоу, Джордж Бернард.
Шоу, Ирвин.
Шпеер, Альберт.
Шпигель, Сэм.
Шуберт, Франц.
Шуйский.
Шуман, Морис.
Шут, Мартин.
Эберхард, Изабель.
Эбуэ, Феликс.
Эггар, Саманта.
Эденс, Клебер.
Эзанно, Ив.
Эйзенхауэр, Дуайт Дэвид.
Эйхман, Адольф.
Экберг, Анита.
Элмер, Феликс.
Эме, Марсель.
Эмилфорк, Дэниэл.
Эмон, Эстер.
Энрекин, Кен.
Эпштейн, Хаим.
Эриа, Филипп.
Эрланже, Филипп.
Эрлихман, Джон.
Эрман, Абель.
Эрмес, Алиса.
Эррио, Эдуард.
Эсташ, Жан.
Эшкрофт, Пегги.
Юргенс, Курт.
Юре, Жаклин.
Юре, Франсис.
Юрсенар, Маргерит.
Якоби, г-жа.
Ясин, Катеб.
В книге стр. 175 = в файле — фотография «Ромен Гари, 1950-е» под заголовком Части IV «Секретарь посольства и писатель». —
В файле структура изменена на стандартную для fb2; указанные в конце книги примечания оформлены комментариями и отражаются в фигурных скобках. —
Раввинатский суд.
Шатран — сват.
В Библии свадебная церемония обозначена словом «эрусим». Приводится по: Dictionnaire encyclopédique du iudaïsme.
Свадебный полог.
«Талес» на идиш, «талит» на иврите. Прямоугольный кусок шерстяной или шелковой ткани с бахромой (цитцит), который надевают на время молитвы. На каждом углу — восемь нитей, одна из которых длиннее остальных: она обматывается вокруг них и завязывается двойным узлом. Раньше талесы полагалось делать только из ткани в черную полоску, теперь они могут быть и с голубыми полосками.
Правоверный иудей.
Молитвенное собрание десяти взрослых мужчин.
Миньян — в иудаизме кворум из десяти взрослых мужчин, необходимый для религиозных церемоний.
Слово «клезмер» образовано от «кле» — «инструмент» и «земер» — «пение». Клезмерский оркестр включал флейту, корнет, тарелки, тромбон, скрипку, виолончель и кларнет.
Жирная балтийская сельдь.
Соленые огурцы с пряностями, которые делали караимы в Троки.
Милостыня либо деньгами, либо продуктами или вещами. В иврите это слово является производным от «справедливость». Пятикнижие предписывает: «Отверзай руку твою брату твоему, бедному твоему и нищему твоему на земле твоей» (Второзаконие, 15,11). Существует восемь степеней цедаки.
Йом Кипур — главный праздник иудеев, отмечается в десятый день месяца тишрей, после десяти дней покаяния, считая с Рош а-Шана — иудейского Нового года.
Праздник кущей, отмечается в течение недели начиная с 15-го дня месяца тишрей. Исторический и народный праздник, напоминает о сорока годах, проведенных евреями в пустыне по пути к Земле обетованной. Поскольку они жили в шатрах, Библия предписывает эти семь дней проводить в сукке — особой хижине.
Дух умершего, или злой дух, вселившийся в живого человека. Приводится по: Dictionnaire encyclopédique du judaïsme.
Перевод Л. Цывьяна, цит. по: Ромен Гари, «Пляска Чингиз-Хаима». СПб., «Симпозиум», 2000.
По-польски — презрительное наименование евреев.
То есть Тбилиси.
Дискриминационные ограничения.
Трехместный бомбардировщик средней мощности, который работал на двух двигателях Bristol Mercury XV в 920 л. с. каждый. Дальность автономного полета Blenheim IV составляла 2350 км, а максимальная скорость — всего 428 км/ч на высоте 3350 метров. Машина оснащалась четырьмя пулеметами «Браунинг» калибром 7,7 мм и бомбами весом до 600 кг.
В настоящее время этот город относится к Республике Гана.
Сейчас — Центрально-Африканская Республика.
Ныне — Республика Конго.
Порт в Нигерии.
Двухмоторный многоместный цельнометаллический самолет с двигателями Bristol Mercury в 840 л. с. выпускался на авиационном заводе в Бристоле. Машина оснащалась одним пулеметом «Браунинг» в носовой части и двумя — хвостовой, а также 600 кг бомб. Номинальная дальность автономного полета составляет 1900 км, но в условиях песчаной пустыни фильтры быстро засорялись, а двигатели изнашивались, что, естественно, укорачивало маршрут.
«Эскадрилья № 1 „Свободной Франции“».
«Курсант прогрессировал крайне медленно, но дополнительные занятия позволили ему достичь приемлемого уровня. Вероятно, будет чувствовать себя увереннее во французском подразделении». Исторический архив военно-воздушных сил (Венсенн), личное дело лейтенанта Романа Касева (военный псевдоним Гари де Касев).
«Знает свою работу и делает ее хорошо».
Офицер разведки.
Чашка чая.
Кусок торта.
Пьер Мендес-Франс — французский политический и государственный деятель.
Бомбы пошли!
«Два-два-пять, два-два-ноль, два-два-пять… левее… левее…»
«Но я всегда слышу за спиной / Летящую колесницу времени».
«Умоляю Вас, возвращайтесь, я вас люблю, искренне люблю».
«Скучаю по Вас, мисс». (В оригинале — игра слов).
Вечеринки.
Лавлейс, «Лукасте, отправляясь на войну»: «Милая, я не мог бы любить тебя так, как люблю / Если не любил бы еще больше Честь».
Я обожаю его!
Так в дипломатических кругах называли Министерство иностранных дел.
<…> If you are one day through with it I do keep for you always the same and violent attachment made both with sex and heart.
Арабская лютня грушевидной формы, с туго натянутыми струнами, прямая предшественница европейской лютни. «Аль-уд» по-арабски означает «ветка».
В то время Тунис был французской колонией.
Вади — сухое русло реки, заполняемое во время ливней.
Согласительный орган, учрежденный для рассмотрения трудовых конфликтов.
Книга месяца.
Евгения, императрица Франции.
В России эта книга вышла под названием «Слепящая тьма».
«Одетта, рассчитайте садовника! Это какой-то азиат-убийца!»
«Вы же не станете беспокоить малышей!»
Рисунки из: Collection Oliver et Yves Agid D. R.
Синибальди — один из боевых товарищей Ромена Гари по эскадрилье «Лотарингия».
Раввин Лозе бен Бецалель (1520–1609) известен как Магарал из Праги.
Магарал — сокращение от «морену-га-рав-Леиб»(«наш господин раввин Лоэв»),
Голем — бесформенная материя. Это слово упоминается в одном месте в Библии, где обозначает бесформенную массу, нечто в зародышевом состоянии, а также в Мишне, где големом назван уже человек — невежественный и недалекий.
Жюльет Греко — популярная французская эстрадная певица и киноактриса.
— О! Позвольте сказать это снова, сказать дважды!
Полная средняя школа.
Голливудский актер, погибший в возрасте 24 лет.
National Association for the Advancement of Colored People (Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения).
«Маршаллтаун приветствует тебя!»
Мышь, которая рычала.
Не позволяйте мужчине писать мне эпитафию.
Хмура — еврейская фамилия.
«Первая любовь».
Сумма указана в дореформенных франках (в 1960 году во Франция была проведена деноминация национальной валюты: новый франк обменивался на сто старых).
«В этом случае вряд ли есть смысл в разводе».
«Для меня жизнь началась и закончится с Роменом».
Сумма указана в дореформенных франках.
«Писатель ищет секретаря для литературной работы на неполный рабочий день. Ромен Гари. Вавилон. 3293».
«Мистер Гари, я звоню по объявлению в газете „Трибюн“».
«Вы можете печатать под диктовку?»
«Пожалуйста, дайте мне шанс!»
«Хорошо».
«Чего он хочет?»
«По-моему, он хочет, чтобы вы рассказали ему сказку».
«Пей, пей, милочка… наслаждайся… толстей, толстей, ТОЛСТЕЙ!»
«Добрый день, Марджи! Вы будете жить не здесь. Я забронировал вам номер в гостинице неподалеку».
«Сегодня ничего не выходит».
Испанцы так называют дикую лошадь.
«Как дела?»
Schikse
Das Geist
«Власть чернокожим!»
На самом деле это были войска стран Варшавского договора, что, конечно, сути дела не меняет.
«Ты, белая шлюха».
Слово вошло в американский вариант английского языка из идиша (на иврите — takhat).
Power — власть, сила. Первая часть досье ФБР на Джин Сиберг, подготовленного Марджей Крамер.
Стай — уменьшительное от Станислава.
Речной трамвай в островной Венеции.
Kill — убей.
Французская деревня, население которой было полностью уничтожено эсэсовцами.
Северо-западный пригород Парижа на Сене.
«Дорогому Ромену Гари, большому писателю и человеку благородной души — его самый большой поклонник, восхищенный почитатель и самый верный спутник».
Во Франции под общим названием Les nuits ukrainiennes («Украинские ночи») вышли два цикла повестей: «Вечера на хуторе близ Диканьки» (1831–1832) и «Миргород» (1835).
Жак Шабан-Дельмас — французский политический и государственный деятель. Участник движения Сопротивления, в 1958–1969 гг. — председатель Национального собрания, в 1969–1972 гг. — премьер-министр, в 1973 году — генеральный инспектор финансов.
После захода солнца.
Популярная французская игра в шары, сочетающая элементы боулинга, бильярда, гольфа и керлинга.
Jaded — изнуренный, пресытившийся.
Дом Гари в Каньяк-дю-Кос.
Клаус Барбье по прозвищу «лионский мясник» — эсэсовец, шеф гестапо в Лионе, дважды приговорен к смертной казни (1952 и 1954 гг.). В феврале 1983 года выдан Боливией французским властям.
«Большая красная единица».
«Китайские ворота» (в российский прокат фильм вышел как «Месть и закон-2»).
«История деревни Шамбон, или Как добродетель снизошла сюда».
«Воздушные змеи: благородное искусство высокого полета».
Выхода нет.
Морис Шуман — французский политический и государственный деятель, член Французской академии.
«Ох, Лесли, я поставил не на ту карту!»
Менора — светильник с семью или восемью ветвями, находившийся в Ковчеге Завета и в Храме в Иерусалиме и ставший одним из основных символов иудаизма. В книге Исход Господь дает Моисею подробные указания по изготовлению меноры: «И сделай светильник из золота чистого; чеканный должен быть сей светильник; стебель его, ветви его, чашечки его, яблоки его и цветы его должны выходить из боков его: три ветви светильника из одного бока его и три ветви светильника из другого бока его». Разрушив Иерусалимский храм в 70 г. н. э., римляне выставили менору в Риме: ее изображение можно увидеть на триумфальной арке Тита, возведенной по случаю победоносного окончания войны с Иудеей. Сейчас менора является эмблемой Израиля.
Ромен Гари утверждал в разговоре с автором этой книги, что менору, стоявшую у него в спальне, ему вручили на одном из приемов как «самому привлекательному мужчине года».
В файле — Часть I, глава 2, «То, что в „Европейском воспитании“ описывается как…» —
Preuves, март 1957 года. Этот журнал публиковался при поддержке Конгресса защиты свободы культуры, основанного в Берлине в 1950 году. Его почетным председателем был Карл Ясперс.
«Обещание на рассвете».
Вильно по-польски, Вильна по-немецки и по-русски, Вильнюс по-литовски, Вильне на идиш.
В 1815 году завершился Венский конгресс, по которому к Австрии переходила Галиция, Пруссии оставили Познанское великое княжество, а Россия получила Королевство Польское (Царство Польское) — центральную и западную часть Польши. Литва, Белоруссия, Украина, ранее принадлежавшие Польше, оставались в составе Российской империи. Царство Польское пользовалось известной автономией. Российский император одновременно носил титул «царь Польский» и был представлен в Польше вице-королем. Вплоть до восстания 1863 г. у масти стояла шляхта, принятые царские указы действовать не начинали. После восстания административным языком и языком правосудия в Литве стал русский. (François Guesnet, Cahiers du monde russe, 41/4, октябрь — ноябрь 2000 г. Aperçus sur le monde juif, Editions EHESS, Paris, 2001, pp. 505–518).
Выписка из книги записей актов гражданского состояния. Фонд 728, ведомость 4, папка 241, листы 133–134, запись № 233.
Ритуальное иудейское обрезание состоит в полном удалении крайней плоти со взятием небольшого количества крови. Обрезание выполняется специалистом (могелем) на восьмой день жизни младенца мужского пола в соответствии с божественной заповедью, в знак завета Бога потомству Авраама. (Приводится по: Dictionnaire encyclopédique du judaïsme, Bouquins/Cerf/Robert Laffont).
«Трок» на идиш, «троки» по-польски, «тракай» по-литовски. (Тракай, до 1917 г. Троки — город на юго-востоке Литвы, в 27 км от Вильнюса).
В переводе с иврита «шрага» означает «светильник, свет». Согласно отдельным источникам, имя Файвуш происходит от греческого phoibos («лучезарный»), заимствованного в свою очередь из иврита.
Правильное произнесение этой фамилии — Кацев.
Мина, дочь Иосифа. Поскольку свидетельство предназначалось для российских властей, оно было переведено с иврита на русский, автор перевода — Альберт Гершкович. (Перевод для французского издания книги выполнила Франсуаза Навай).
Популярная израильская газета.
Иосель на идиш, Иосиф на иврите, Ёсель в польской транскрипции.
Все документы, касающиеся родственников Ромена Гари, были подготовлены Генрихом Аграновским и Галиной Барановой (Государственный исторический архив Литвы). Свидетельство о рождении Лейба Касева, фонд 728–3,1883 г., шифр 1065.99/232.
Семья Брегштейнов была родом из Панемуна (на идиш — Понимон), пригорода Ковно (Каунаса) на берегу Немана.
По иудейскому календарю — 1 число месяца Тамуза. Лейб Касев, как и полагается по обычаю, был обрезан через неделю после рождения, 1 июля (8 месяца Тамуза) могелем Липманом Поляком.
В некоторых документах вместо Kowarska ошибочно написано Kowalska.
Свинцан на идиш, Свенчионис по-литовски.
Имя Мина в полном варианте звучит как Миниция.
На идиш Коварск, по-литовски Каварскас, расположен на правом берегу реки Свентои, в 24 км от Вилкомира. Первое упоминание о Коварске относится к середине XV века. С 1975 по 1915 год Коварск входил в состав Вильно, в 1843 г. был присоединен к округу Ковно. Евреи поселились в Коварске в начале XVIII века, они основали народный банк, занимались торговлей, в том числе тканями, сплавляли лес по реке, продавали за границу фрукты и гусятину. После погрома 1915 года их выслали. Возможно, именно об этом погроме Гари неоднократно упоминает в своих произведениях, в частности в «Псевдо». 22 июня 1941 года фашисты расстреляли евреев — жителей Коварска в лесу у Пибони. Погибли все до единого. Еврейское население Коварска в 1847 году составляло 342 человека, в 1897-м — 979 (63 %), в 1923-м — 436 (42 %). (Источник: институт Yad Vashem, Pinkas Hakepilot, Дов Левин, перевод с иврита выполнил Далит Лахав).
У бабки Ромена Гари по материнской линии Гитель был брат, Иосиф Израиль Коварский, который женился на Элзбиете (Злате) Голанд. У одного из братьев Мины, Эльяса Овчинского, хранилась ее фотография. После отъезда из Курска в связи с революцией и Гражданской войной Коварские где только не жили: в Санкт-Петербурге, Вильно, Свечанах, Варшаве (на улице Выспольной, потом на Торговой), Конске (в сотне километров к югу от столицы). Один из членов семьи работал там плотником. (Источник: The Kielce — Radom Journal, vol. 6, № 1. A journal of Jewish Genealogy published quarterly, covering the Gubernias of Kielce and Radom of the Kingdom of Poland as defined by the boundaries as they existed 1867–1917. Winter 2002, Warren Blatt, Editor, ISSN № 1092–8006. Материалы предоставлены Историческим музеем иудаизма, Варшава).
Ривка Злата (род. 1858), Файвуш-Давид (род. 1851).
Невесте было двадцать три года, жениху — тридцать. Фонд 728, ведомость 3,1881 г., дело 1093, лист 104. Перевод с иврита выполнен Альбертом Гершковичем; с русскими текстами работала Франсуаза Навай.
Брак был зарегистрирован в 4-м округе Вильно.
Государственный исторический архив Литвы, фонд 728, ведомость 3, 1887 г., дело 1174, листы 117–204. Отдельная благодарность — Альберту Гершковичу, который разъяснил мне значение фамилии Кац.
Kacev, Kaceff, Kacef, Katzev и т. д.
По-литовски — Паневежис.
По-литовски — Каунас.
Фашисты специально открыли для солдат публичный дом по адресу: Субоч Гас, 9.
Перечень жителей Вильно, в домах которых установлен телефон, сектор VIII.
Lesley Blanch, Romain, un regard particulier, traduit de l’anglais par jean Lambert, actes Sud, 1998, p. 19–20.
В 1674 году евреи создали свои гильдии, профессиональные объединения купцов и ремесленников (на идиш они назывались «хеврами») в противовес уже существовавшим купеческим гильдиям, которые обвиняли их в том, что они торгуют не только в своих лавках, но и на рынке, били, портили товар, и всё это несмотря на особое покровительство властей еврейским гильдиям. Чтобы вступить в хевру, нужно было пять лет прослужить подмастерьем, а затем два года отработать у мастера. В Вильно и его предместьях насчитывалось более двадцати хевр: мясников, меховщиков, портных, сапожников, ткачей, кожевников, фуражечников. В Литве жили белорусы и поляки, прибалтийские народы составляли здесь меньшинство. После Венского конгресса к Российской империи отошли многие территории, на которых проживали польские евреи (в то время они составляли две трети евреев всего мира), и Николай I не скрывал своего негативного к ним отношения. (Источник: Atlas des diasporas, Gérard Chaliand et Jean-Pierre Rageau, Odile Jacob, 1991.) В 1815 г. он приказал выслать евреев из крупных российских городов, а в 1925-м запретил им селиться восточнее Киева. В 1827 г. была введена так называемая рекрутчина: в двенадцатилетнем возрасте еврейских мальчиков забирали от семьи и помещали в специально отведенные казармы, а когда им исполнялось восемнадцать — отправляли на военную службу, которая продолжалась двадцать пять лет. Но и по истечении этого срока им обычно не разрешалось возвращаться домой.
Эмиграция российских евреев в Польшу началась в 1881 г., когда по югу империи прокатилась волна погромов. За этими событиями в 1891 г. последовала высылка тех евреев, которым раньше удавалось добиться разрешения на проживание в Москве. В первую очередь еврейские эмигранты направлялись в Лодзь, центр текстильного производства, и Варшаву. Чем дальше, тем больше было обвинений в ритуальных убийствах и погромов, учиненных полицией, а по закону, принятому в мае 1882 г., евреям запрещалось основывать новые поселения даже в пределах черты оседлости (была установлена Екатериной II в 1791 г.). Им был закрыт доступ в Москву, Санкт-Петербург, Харьков, Калугу, Тулу, Орел и Курск (Ромен Гари несколько раз утверждал, что родился именно в этом городе). В 1778 г. Екатерина II разделила Россию на губернии, внутри которых действовал имущественный ценз. В 1780 и 1790 годах состоятельным евреям-коммерсантам, проживавшим на присоединенных к империи территориях, было разрешено вступать в гильдии. Благодаря этому разрешению отец Гари получил паспорт, который позволял ему при необходимости выезжать за пределы черты оседлости. До возвращения прав польским евреям, евреи Российской империи не могли покидать черту оседлости без паспорта.
Иосиф был обрезан Шевелем Шабадом 28 августа (19 месяца Элула), Иаков Липманом Поляком, Борух Мордехаем Рабиновичем 3 ноября (12 месяца Кислева). Государственный исторический архив Литвы, фонд 728, ведомость 3,1885 г., дело 1167, листы 210–571; фонд 728, ведомость 3, 1884 г., дело 1166, листы 119–335; фонд 728, ведомость 3, 1885 г., дело 1423, листы 145–456; фонд 728, ведомость 3,1887 г., дело 1887, дело 1174, листы 104–117; фонд 728,1890 г., дело 1438, листы 94–103.
Иосиф родился 21 августа 1884 г. (12 месяца Элула), Яков — 14 декабря 1885 г. (14 месяца Тебефа), Борух — 27 октября 1888 г. (5 месяца Кислева), Берта — 7 декабря 1887 г. (17 месяца Ава), Рахиль — 30 июня 1890 г. (24 месяца Тамуза).
А. И. Солженицын «Двести лет вместе. 1795–1995».
Michaël R. Marrus, Les Exclus. Les réfugiés eureupéens au XXe sciècle, Calmann-Lévy, 1986.
Я благодарю Шулима Розенберга, который по моей просьбе сделал запись текста «Книги памяти еврейской общины Свечан», опубликованной в 1965 г. в Тель-Авиве, перевод с идиш автора.
Все фрагменты на иврите, в том числе текст субботней молитвы, переданы Гари согласно транскрипции, принятой у евреев-ашкенази. Следует также отметить, что произношение русифицировано. Так, вместо «хаарец» («земля Израиля») персонажи романа произносят «гурец». Повторы отдельных стихов заставляют предположить, что молитва воспроизведена в том виде, в каком ее поют в синагогах. (Я благодарю Мишеля Злотовски, автора текста субботней молитвы на современном иврите, за перевод на французский язык).
Leonid Grossman, Confessions d’un Juif, Editions Phébus, 2001.
Семен Дубнов (1860–1941). Историк и политолог, преподавал в Народном еврейском университете. Один из основателей Еврейского историко-этнографического общества. Автор «Всемирной истории еврейского народа» в десяти томах. После погромов в Кишиневе (1903 г.) призвал евреев к созданию групп самообороны. Был убит фашистами в рижском гетто. (Приводится по: Dictionnaire encyclopédique du judaïsme, op. cit.).
Семен Дубнов, «Книга моей жизни».
Праздник Пурим отмечается в честь царицы Эсфирь, спасшей еврейский народ от уничтожения персами.
Беседа с Робертом Ланцем, Нью-Йорк, март 1999 г.
Строительство величественной главной синагоги Вильно со всеми примыкающими к ней строениями, в которых располагались религиозные учреждения, было начато в 1573 г. вокруг молельного дома (он существует и сейчас) и завершено в 1642 г., в стиле Возрождения. Здания располагались углом. К синагоге вели две улицы: Дайче Гас и улица Жидовска, на которой стоит большой кованый портал с фонарями на каменных опорах по углам. Входить приходилось через низкую дверцу, спустившись по ступенькам: дело в том, что синагоги не дозволялось строить выше христианских церквей. Поэтому их возводили в глубоком котловане, так что только находясь внутри синагоги, можно было увидеть, насколько она высока. Вокруг главного здания располагались молельные дома, училища, бет-дин (суд), колодец, из которого поступала вода в миквех (купальню), тюрьма и знаменитая библиотека Страшун. Альте Клойц и библиотека Страшун были сожжены фашистами.
Во время войны библиотека Страшун была разграблена фашистами. Поль, планируя основать во Франкфурте «музей исчезнувшей расы», сформировал из представителей еврейской интеллигенции Вильно «бригаду по документам», которая должна была отобрать книги для отправки в Германию. Среди отобранных изданий были труды таких крупных авторов, как Авром Суцкевер и Хаим Качергинский. Им также удалось спасти часть библиотечного фонда, закопав наиболее ценные книги в землю. В настоящее время они находятся в институте YIVO (Нью-Йорк).
«Институт исследований по еврейскому вопросу», который предполагалось поставить под контроль Высшей школы NSAP (Национал-социалистической партии), так и не был создан.
1817–1885.
Я благодарю Франсуазу Навай, которая 30 июля 2002 г. побывала в Государственном архиве военной истории России в Москве, чтобы показать фотографию Арье-Лейба Касева специалистам. Невозможно разыскать какую-либо информацию о простом солдате или унтер-офицере по одному только имени.
Koch, Fred С., The Volga Germans in Russia and the Americans from 1763 to the Present, University Park, Pennsylvania, 1977, p. 244.
Идиш близок по строю к немецкому языку, но использует буквы древнееврейского алфавита. Поэтому русские органы безопасности не могли прочесть письма евреев, шедшие через линии фронта, и обвиняли авторов писем в том, что они якобы передают сведения немцам.
Maurice Paléologue, La Russie des Tsars pendant la Grande Guerre, 3 volumes, Paris, 1921–1922, 1, p. 355.
Ромен Гари пишет в «Псевдо», что Эльяс, другой брат его матери, фотографировался «в форме капитана пожарной части Курска». Такое фото действительно существует. На ней мы видим молодого человека с длинными усами на бледном лице, в форме с аксельбантом и медалями; на голове у него ярко-красная каска. Внизу по-французски указано название фотосалона,
Я благодарю Франсуазу Навай, которая просмотрела программы выступлений Французского театра в Санкт-Петербурге и сообщила мне о воспоминаниях Виктора Тиссо.
Вольтер, «Рассказы о царе Петре Великом».
Родился в Полтаве в 1879 г. Основатель Социал-демократической партии Украины (1905 г.). В июле 1917 г. — глава первого правительства независимой Украины. Немцы, посадившие в Киеве свое правительство, возглавляемое генералом Скоропадским, покинули Украину в ноябре 1918 г., после чего к власти пришли националисты-петлюровцы (13 ноября 1918 г.). Началось смутное время, когда контроль над Киевом брали то красноармейцы, то белогвардейцы, то партизаны Махно, то петлюровцы, которым оказывала поддержку Франция. В результате погромов, организованных петлюровцами, пострадали тысячи человек. В феврале 1919 г. Красная армия разбила петлюровцев, заняла Киев, а Петлюра тем временем перебрался в Винницу и объединился с поляками, которые 25 апреля 1920 г. заняли не только этот город, но и Житомир и Бердичев. В 1921 г. Петлюра эмигрировал во Францию и в 1926 г. был убит в Париже молодым евреем с Украины Шварцбардом. На суде Шварцбард был оправдан.
Особая благодарность Дале Эпштейн, которая по моей просьбе работала с документами, хранящимися в архиве Государственного музея иудаизма в Вильнюсе.
А. Н. Островский (1823–1886).
David Bellos, «Ce que Momo veut dire, la mémoire de la Shoah dans La vie devant soi de Romain Gary» in Perspectives, revue de l’université hebraïque de Jérusalem, № 6,1999, p. 55–66. Герман Зудерман (1857, Матциккен — 1928, Берлин) был весьма известным писателем и драматургом. В годы, на которые пришлось детство Гари, его пьесы ставились во всем мире, в том числе в России и Польше.
Документы о деятельности «ди-бинов» в Вильно и близлежащих населенных пунктах предоставлены институтом YIVO (Нью-Йорк). Их перевел с идиш Шулим Розенберг.
Шлойме Блюмгартен, Иегоаш (Варжболове/Вирбальн, 1870 — Нью-Йорк, 1927). Великий еврейский поэт. Отец Иегоша состоял в рядах сионистской организации «Ховевей Цион» («Возлюбленные Сиона»), а мать держала скобяную лавку. Иегоаш изучал Библию дома, с отцом, и в начальной школе (хедере). Когда ему исполнилось тринадцать, он продолжил обучение в иешиве, но под влиянием сестры оставил религиозное образование и занялся изучением литературы и иностранных языков в Варшаве. Первые стихотворные опыты Иегоаша относятся к 1889 г.; он давал их читать Ицхаку Лейбушу Перецу. Какое-то время он работал репетитором в богатых польских семьях, но потом эмигрировал в США, чтобы избежать призыва в царскую армию. На время Иегоаш порвал с литературой и занялся совсем другим делом: ему довелось побывать учителем, портным, библиотекарем при стекольном заводе. Под влиянием молодого писателя Израиля Дэвидсона он снова начал писать. В 1900 г. Иегоаш заболел туберкулезом и семь лет провел в клинике в Денвере (штат Колорадо). В 1903 г. он женился, а в 1908 г. отправился в долгое путешествие по США. В 1909 г., вернувшись в Нью-Йорк, Иегоаш очень много писал и активно участвовал в культурной жизни страны, а также совместно с Хаимом Спиваком работал над словарем заимствований из древнееврейского и арамейского языков в идиш. В 1914 г. Иегоаш с женой и дочерью эмигрировали в Палестину и некоторое время жили в Реховоте. Иегоаш изучал арабский язык, Коран, арабскую литературу. Несколько месяцев он жил в пустыне под Каиром, но в 1915 г. вернулся в Нью-Йорк. Он печатался во многих газетах и журналах, писал на иврите и идиш. Иегоаш — автор переводов стихов Байрона и псалмов Давида. Его произведения в свою очередь были переведены на русский, английский, польский, французский, немецкий языки. Начиная с 1909 г. и вплоть до смерти он переводил на идиш различные фрагменты Библии: Экклезиаст, Песнь песней, Книгу Иова, Книгу пророка Исаии, Притчи Соломона, выдающийся еврейский поэт Авром Суцкевер посвятил ему стихотворение «Иегоаш»; оно было написано в виленском гетто 6 апреля 1943 г. (Источник: Itsik Goldenberg, Khayem-Leyb Fuks, Leksikon fun der nayer yiddisher literatur, New York, Congress for Jewish Culture, 1961, vol. 6, col. 233–244. Sol Luptzin, The History of Yiddish Literatures Charles Madison, Yiddish Literature — Its Scope and Major Writers).
Берл Борохов (1881–1917). Родился на Украине. Вождь сионистского рабочего движения Poale Zion, пытался примирить марксизм и еврейский национализм. Был выслан из России в 1907 г. и эмигрировал в США. Специалист по идиш. Умер в Киеве на съезде своей партии.
Я благодарю Блюму Кац, которой удалось разыскать в Свечанах фотографию ди-бинов. Фотография не датирована, но на ней имеется надпись: «„Пчела“, групповое фото: кружок „Иегоаш“ на экскурсии, в сопровождении оркестра».
Цемах Шабад (1864–1935). Врач, ученый, политик. Глава демократической партии, был также сенатором и членом муниципального совета Вильно. По его инициативе создавались школы и летние лагеря для еврейских детей.
Erza Mendelsohn, The Jews of East Europe Between the World Wars, Bloomington, Indiana, 1983, p. 40.
Государственный исторический архив Литвы, фонд 64, ведомость 6, дело 8107, листы 9–10, 1921 г; дело 8108, листы 17–18,1925 г. Эти документы были обработаны сотрудником Государственного музея иудаизма Генрихом Аграновским и Галиной Барановой (Государственный исторический архив Литвы). С русским текстом работала Франсуаза Навай, перевод с иврита сделан Альбертом Гершковичем.
Ср. дневник Элен Опно.
Синагога Тогорат Хакодеш — единственная синагога Вильно, которая не была сожжена фашистами, потому что огонь мог бы перекинуться на стоящую рядом христианскую церковь. Над входом в синагогу написано: «Да будет дом твой домом каждого».
«Обещание на рассвете».
Беседы с Александром Магатом, 24 февраля 2001 г. и 16 октября 2001 г.
У Розы Хволес, одной из главных модниц Вильно, была подруга Федецка Барбара Брюнер. Когда советские войска заняли город, муж Розы Хволес, инженер-радиотехник, был депортирован и умер в лагере. Восемнадцатилетнюю дочь Хволесов фашисты взяли прямо на улице и расстреляли в Понарах уже в первые дни оккупации. Узнав о том, что Розу Хволес переселили в гетто, Федецка Брюнер попыталась ее спасти: она сумела уговорить немца, охранявшего вход, пропустить ее якобы для того, чтобы она могла забрать у швеи Розы Хволес готовое платье. На самом деле она принесла подруге поддельные документы, благодаря которым Розе удалось выбраться в «арийскую зону». Выдавая себя за жену мобилизованного польского офицера, она проработала там до конца оккупации.
Henri Minczeles, Vilna, Wilno, Vilnius, la Jérusalem de Lituanie, Le Découverte, 1999.
См. примечание к гл. 2 /В файле — комментарии № 36–37 —
Фашисты обратились за консультацией в Научный институт иудаизма в Вильно (YIVO). Чтобы спасти караимов от уничтожения, Калманович заявил, что они по происхождению татары, а не семиты. Караимы представили немцам перепись своей общины, а потому евреи уже не могли выдавать себя за них.
Lesley Blanch, Romain, un regard particulier, op. cit.
Фото из семейного архива Анни и Поля Павловичей.
Карл Май (1842–1912). Немецкий писатель, автор знаменитой в Германии саги «Приключения белого охотника Олда Шаттерхэнда и его индейского друга Виннету». Эта книга не раз упоминается в первой главе «Европейского воспитания».
Майн Рид (1818–1883). Английский писатель, автор таких приключенческих романов, как «Охотник за скальпами» (1851) и «Всадник без головы» (1886).
«Леди Л.».
«Обещание на рассвете».
«Ицкор Бух» на иврите, «Ицкер Бух» на идиш.
Yiddisher Visnshaftlekher Institut. В годы Второй мировой войны часть архива удалось спасти и вывезти в Нью-Йорк. Бумаги, спрятанные в земле под домами Виленского гетто, также были извлечены и доставлены в Нью-Йорк, где в 1956 г. Yiddisher Visnshaftlekher Institut начал существовать под новым названием — YIVO Institute for Jewish Research.
Так определяли YIVO его создатели.
Iroushalaïm Litè, публикация «Wilno Album Committe», by Leyzer Ran, Jackson Heights, New York, 1974. The Laureate Press, Egg Harbor City, New Jersey. Library of Congress, № 73–90918.
Выражение «ицкер-бух» («книга памяти») появилось в идиш после Второй мировой войны. Оно представляет собой сочетание заимствованного из немецкого языка слова «бух» (книга) и древнееврейского «ицкор» (память о мертвых). Именно с него называется и начинается молитва за усопших: «Да воспомнит Господь Бог наш в милости Своей об усопшем рабе Своем Х. <…> и да примет Он мою жертву, принесенную за Х. И да пребудет душа Х. <…> в жизни вечной с нашими патриархами Авраамом, Исааком и Иаковом и матерями Саррой, Ревеккой, Рахилью и Лией и всеми праведниками, вкушающими вечное блаженство».
Хотя эти книги и принадлежат светской литературе, они приобретают священное значение. Они становятся мемориалом, заупокойной службой для тех, кто умер без погребения. Сразу же после освобождения лагерей смерти в лагерях для перемещенных лиц начали работать различные исторические комиссии, которые ставили своей целью собрать свидетельства оставшихся в живых и восстановить хронику событий. Эта хроника плавно перетекает в жизнь до геноцида. (Les Livres du souvenir. Mémoriaux juifc de Pologne, preéenté par Annette Wiewiorka et Itzhok Niborski, Gallimard/Julliard, 1983, collection «Archives»).
Другие две книги — «История еврейского народа» Сесила Рота на английском языке и «История марранов Майорки» также на английском.
Анела Войцехович (родители Езеф и Каролина Войцеховичи) родилась 1888 г. в г. Черкосы. (Государственный исторический архив Литвы, материалы предоставлены Генрихом Аграновским и Галиной Барановой.) Из списка жильцов видно, что в 1921 г. Анела Войцехович проживала в одной квартире (№ 4) с Миной и Роменом Касевыми. Документы с польского переведены Софией Эдельман; с документами на русском языке работала Франсуаза Навай.
Союз еврейского трудового народа России, Польши и Литвы (Algemayner Bund fun di yiddische Arberter fun Russland, Poyl’n un Lite) был основан в октябре 1897 г. в Вильно. Бунд был одновременно партийной и профсоюзной организацией, весьма влиятельной: в частности, в 1898 г. он участвовал в формировании социал-демократической партии России. Бунд издавал газеты, основал несколько учреждений культуры, боролся за создание еврейской автономии внутри Российской империи.
Беседа с Софией Гаевской, Варшава, 27 марта 2001 г. Ее муж, Станислав Гаевский, был приятелем Ромена Гари. Беседа с Жаном Стиммом, Лион, 5 августа 2001 г.
Казимеж Брандыс (1916, Лодзь — 2000, Нантер). Польский писатель, эссеист. С 1946 г. состоял в коммунистической партии. Выступил в 1946 г. с повестью «Деревянный конь», имевшей успех. В последующих своих книгах Брандыс придерживается принципов соцреализма («Непокоренный город» (1947), тетралогия «Между войнами» (1948–1951), по которой Анджей Вайда в 1954 г. снял фильм «Граждане». Впрочем, после смерти Сталина Брандыс порвал с коммунистической идеологией и отрекся от ряда своих предыдущих произведений, о чем свидетельствуют «Защита Гранады» (1956), «Мать королей» (1957), «Рыночная площадь» (1968), «В Польше, то есть нигде больше» (1978), «Дневник. Варшава, 1978–1981» (1981), «Дневник. Париж — Нью-Йорк — Париж, 1981–1985» (1985). «Дневник. Париж, 1985–1987» (1987), «Рондо» (1989), «Гостиница „Эльзас“ и другие адреса» (1992), «Искусство быть любимым» (1993), «Третий Генрих» (1995). В 1966 г. Брандыс вышел из партии, и на родине на его произведения был наложен запрет. С приходом к власти генерала Ярузельского (1981 г.) окончательно эмигрировал во Францию.
Александр Ватт (1.05.1900, Варшава — 1968). Польский писатель и поэт. Маяковский называл его «прирожденным футуристом». В тридцатые годы вел марксистский журнал «Месеч-ик литерацки», оппозиционный авторитарному режиму Пилсудского. Во время войны он побывал в сталинских тюрьмах и был одним из немногих представителей интеллигенции, открыто выступивших против новой власти. В 1958 г. Ватт, будучи уже тяжелобольным, эмигрировал во Францию, где десять лет спустя покончил с собой. Одна из его книг вышла и во Франции: это автобиография в виде бесед с поэтом Чеславом Милошем (Editions de Fallois, I’Age d’homme, 1989).
Беседа с Лесли Бланш, 9 января 1999 г.
23 месяца Тишри.
Из архива еврейской общины Вильно. Государственный исторический архив Литвы, фонд 1817, ведомость 1, дело 397, листы 203–404. С русским текстом работала Франсуаза Навай, перевод с иврита сделан Альбертом Гершковичем.
«Белый дьявол», 1930 г. Иван Мозжухин исполнял в этой картине роль черкеса.
Я благодарю за помощь Франсуазу Навай, которая нашла возможным, находясь в Москве, обратиться к полному архиву Ивана Мозжухина и сообщить мне о результатах своего исследования.
Начало гл. XX.
Беседа с Мишелем Мором, ноябрь 2002 г., Париж.
Интервью Каролин Монне «Двадцать вопросов Ромену Гари» (Librairie Jules Taillandier, Cercle du Nouveau Livre, 1978). «Заряд души», специальное издание.
Lesley Blanch, Romain, un regard particulier, op. cit.
«Обещание на рассвете», гл. XVI.
Государственный исторический архив Литвы, фонд 64, ведомость 6, дело 8108, листы 18–19,1925 г. Перевод на русский язык выполнила Франсуаза Навай.
В мае 2000 г. рукопись этого рассказа была предоставлена в распоряжение автора этой книги Одеттой Венедикте, секретарем Ромена Гари в те годы, когда он находился на посту консула Франции в Лос-Анджелесе.
В 1880 г. Свечаны насчитывали 6790 жителей, в том числе 4850 евреев.
Интервью с Блюмом Кацем, Свечаны, 23 мая 2001 год.
В 1939 г. Борис/Болеслав жил в Варшаве по адресу: улица Познанска, 22. После войны он перебрался в Краков, где поселился сначала на улице Страдонска, 25, а потом переехал на улицу Вегтова, 3/19.
Список евреев — жителей Свечан, хранящийся у Блюмы Кац. Беседа с Блюмой Кац, Свечаны, май 2001 г.
Paul Pawlovitch, L’Homme que l’on croyait, Fayard, 1981, p. 225–226.
Белла Клячкина родилась 20 или 23 августа 1879 г. в Свечанах.
Ithak Arad, Ghetto in Flames, The Struggle and Destruction of the Jews in Vilna in the Holocaust, Holocaust Library, New York, 1982.
Я благодарю Блюму Кац, которая в мае 2001 г. показала мне так называемые Полигоны — место массовых расстрелов евреев из Свечан. Список жертв переведен с идиш Стивеном Вайсом. 500 квалифицированных рабочих, а также 2300 евреев из близлежащих населенных пунктов остались в гетто.
В марте и июле 1942 г. в районе Свечан проходили массовые убийства. Кроме того, фашисты уничтожили 95 тысяч евреев под Барановичами, неподалеку от Вилии.
Рукопись «Псевдо», под первоначальным названием «Псевдо-псевдо», на отдельных листах (лист № 13), Институт исследований современного книгоиздательства (IMEC).
«Обещание на рассвете».
Там же.
Под лагерем смерти в Биркенау, неподалеку от кремационных печей, были обнаружены дневники пяти членов зондеркоманды: в феврале 1945 г. — записи Хаима Германа, на французском языке; в марте 1945 — дневник Цальмена Градовиского, на идиш; в апреле того же года — свидетельства Лейба Лангфуса, также на идиш. Пять лет спустя из земли был извлечен еще один документ; он не подписан, но предположительно принадлежит также Лангфусу. В июле 1961 г. исследователи обнаружили под Биркенау первую часть записок Цальмена Левенсона, а в октябре следующего года — вторую часть. Наконец в октябре 1980 г. был найден дневник Марселя Надсари, написанный на греческом языке. 10–11 мая 1945 г. в Кракове следователем Яном Сеном, членом советской комиссии по расследованию преступлений, совершенных фашистами в Освенциме, были допрошены трое членов зондеркоманды: Шлома Драгон, Генрик Таубер и Альтер Файнзильбер; при допросе присутствовали член комиссии, заместитель прокурора краковского суда Эдуард Пехальский и эксперт Ян Зигмунд Робель. Год спустя еще один человек, переживший ужасы Холокоста, греческий еврей Яков Габбай, перебравшийся в Израиль, подтвердил, что несколько его единоверцев — членов зондеркоманды Биркенау остались в живых: братья Венеци, Моше Венкранц с братом, Яков и Дарио Габбаи, Моше, Мордехай и Яков Мока, Авраам и Шломо Драгоны, братья Яхон, Берко и Ицель Тапер, Волвол и Моше Фукс, братья Гоик, Айвиш, Левет Герш Корник. (Источники: «Des voix sous la cendre», Revue d’histoire de la Shoah и Le Monde juif. Manuscrits des Sonderkommandos d’Auschwitz-Birkenau, Современный архив иудейских материалов (директор Жорж Бенсуссан), март 2001 г.).
Возможно, Гари позаимствовал фамилию своего героя у писателя А. Т. Твардовского (1910–1971).
Из архива Франсуа Бонди.
Родителями Фриды были Озер Боярский и его супруга Шейна (родилась в Вильно в 1896 г.).
4 месяца Нисана.
Павлу было сделано обрезание 26 марта (11 месяца Нисана) неким Пеклером.
Из архива еврейской общины Вильно. Государственный исторический архив Литвы, фонд 1817, 1926 г., шифр 384–721-73–143. В соответствии с заповедью «не прелюбодействуй» по иудейскому закону супружеская измена — преступление, тяжкий грех перед Богом. В библейские времена прелюбодеев побивали камнями; Талмуд, впрочем, предпочитает удушение как более человечное наказание. Однако обвинение в измене должно быть подтверждено как минимум двумя свидетелями. Мужчина может развестись с женой, если он убежден, что она ему неверна, но разведенная женщина не может выйти замуж за своего любовника. Всякий ребенок, который был зачат вне брака, — мамзер, незаконнорожденный. Когда он вырастет, то может вступить в брак лишь с другим мамзером.
Годы спустя Ромен Гари рассказывал Аки Леман о том, что у него был брат в Польше. Беседа с Аки Леман, 1999 г.
13 месяца Тишри.
Государственный исторический архив Литвы, фонд 1817, ведомость 1, дело 398, лист 26, № 37.
Супруги, решившие расторгнуть свой брак, должны подготовить должным образом составленное соглашение, которое определяет, с кем остается жить ребенок. По Моисееву закону право разводиться принадлежит исключительно мужу — впрочем, при согласии жены. В этом случае он передает ей разводное письмо в присутствии судьи и двоих свидетелей, после чего она уходит обратно в дом родителей. Разведенная женщина должна хранить «гет», потому что именно этот документ дает ей право повторно выйти замуж.
Перевод с иврита свидетельства о разводе Мины и Арье-Лейба Касевых сделан Альбертом Гершковичем. Франсуаза Навай работала с русским переводом этого документа.
Субоч Гас на идиш. У отца Фриды был телефон, номер 1339.
Шавлер Гас на идиш. Vilnius Ghetto, Lists of Prisoners, vol. 1, опубликован в 1996 г. в Вильно Государственным музеем иудаизма в приложении к альманаху
Из архива Государственного музея иудаизма (Вильно). Директор Галина Баранова, архивный работник Генрих Аграновский. Vilnius Ghetto, Lists of Prisoners, vol. 1, Vilnius, 1996.
На этом этапе ликвидации партизаны призывали евреев бежать. «Не давайтесь живыми! — кричал Моше Фрумки. — Бегите на улицы!» Тех, кто не желал покоряться ударам бича и дубинки и, не страшась выстрелов, отрывался от колонны, фашисты убивали на месте. Остальных, а затем и попавших под облаву 1 декабря расстреляли в Понарах. В результате этих двух aktion погибли 7000 человек.
Herman Kruk, Last Days of the Jerusalem of Lithuania. Chronicles from the Vilna Ghetto and the camps, 1939–1940, Edited and Introduced by Benjam Harshav. Translated by Barbara Harshav, Yale university Press, New Haven and London, 2000, а также: Ghetto in Flames, The Struggle and Destruction of the Jews in Vilna in the Holocaust, Holocaust Library, 1982.
Венский еврей Оскар Глик, перебравшийся в надежде укрыться от преследований в Вильно, как-то встретил своего бывшего одноклассника, немца. Тот помог ему устроиться на предприятие «Кайлис». Глик выправил себе документы чистокровного немца (Volksdeutsche) и убедил майора Глаусера, ответственного за снабжение в армии, назначить его директором. Он даже добился того, чтобы рабочих поселили в специально отведенном и охраняемом месте. Но в январе 1942 г. на предприятии произошел пожар, и полиция, проводя расследование, узнала попутно, что Глик еврей. Он и его супруга были незамедлительно арестованы и расстреляны.
В 1941–1942 гг. были проведены еще несколько aktion: против тех обладателей разрешения на работу, которые достигли пожилого возраста или были признаны больными (2367 жертв), против вновь получивших разрешение на работу (1533 жертвы), против евреев, сотрудничавших с гестапо, и обладателей так называемых «розовых» разрешений на работу (1341 жертва). В июле 1942 г. в Вильно оставалось, по официальным данным, еще 19 560 евреев, а 33 500 были убиты на разных этапах. В марте 1943 г. еще 10 115 евреев получили удостоверение личности и разрешение на работу. Их тоже не пощадили.
Macha Rolnikaite, Le journal de Macha, Editions Liana Lévy, 2003. Оригинальное название — Ich muss erzählen. Mein Tagebuch 1941–1945, перевод с идиш на немецкий язык выполнен Доротеей феве. Впервые опубликован на идиш в 1965 г. в Москве и Варшаве с сокращениями.
Организация Todt занималась организацией общественных работ в пользу Третьего рейха.
NI-15392, in Raul Hilberg, La destruction des Juife d’Europe, Fayard, 1985. Последние евреи из виленского гетто, кому удалось избежать массовых расстрелов в Понарах, были депортированы 23 сентября 1943 г. Большинство из восьмисот детей и подростков, доставленных в прибалтийские лагеря, погибли в газовых камерах польских лагерей смерти в середине февраля 1944 г.
19 сентября часть оставшихся в живых узников были морем переправлены в лагерь Штутхоф в Западной Пруссии в ужасных условиях.
Источник: Государственный архив Эстонии, Элле Аллкиви.
Источник: И. Эренбург, В. Гроссман. «Черная книга».
Ср. беседы с Франсуа Бонди.
Станислав Пенковский (1875–1944), польский журналист и литературный критик, близкий к национал-демократам (Endecja).
Daniel Toilet, Histoire des Juife en Pologne, PUF.
Чеслав Милош, родился в 1911 г. в Жетейне (Литва).
«Грустные клоуны».
Pierre-Jean Deschodt et François Huguenin, La République xénophobe. 1917–1939. De la machine d’Etat au «crime de bureau»: les révélations des archives, J.-C. Lattès, 2001.
Louis-Ferdinand Ceéine, Bagatelles pour un massacre, 1937.
Janine Ponty, Polonais méconnus, Publications de la Sorbonne, 1990.
Цитируется Пьером-Жаном Дешо и Франсуа Югененом. Marie-Claire Laval-Reviglio, «Parlementaires xénophobes et antisémitisme sous la III République». in Le Driot antisémite de Vichy, Seuil, 1996, p. 89.
Цитируется Пьером-Жаном Дешо и Франсуа Югененом. Министерство иностранных дел, нота управления по экономике и торговле в канцелярию и юридический отдел от 21 марта 1931 г., А. Е., С/259.
Цитируется Пьером-Жаном Дешо и Франсуа Югененом. Georges Mauco, Les Etrangers en France. Leur rôle dans l’activité économique, Armand Colin, 1932, p. 32.
Didier Epelbaum, Les enfants de papier. Les Juifs de Pologne jusqu’en 1940. Grasset, 2002.
Беседа с Флоранс Баумгартнер, сентябрь 2002 г.
18 месяца Ияр по иудейскому календарю. Свидетелями были Авраам Эфрон и Лейб Бройдо. Болеславу и его супруге Мириам, которая в Варшаве стала называть себя Марией, после разрыва германо-советского пакта удалось выехать из Польши в СССР.
Она была дочерью его деда по материнской линии.
Беседа с Жаном Стиммом, 24 июля 2001 г. Одно из полотен, натюрморт с букетом сирени, сейчас находится в собственности Жана Стимма.
В Варшаве Болеслав Овчинский принимал своих клиентов по адресу: улица Длуга, 47.
У супругов Эрнестины и Герца Овчинских были в собственности два ювелирных магазина на улице Маршалковской, 60 и 108. Брат Мины Эльяс, который позже переедет в Вильно, а затем эмигрирует во Францию, в Ниццу, в 1910 г. тоже держал ювелирную лавку (улица Сенаторска, 22). Нам известно также о портном Моше Овчинском (улица Лешно, 16 — в самом центре еврейского квартала), Лейбе Овчинском (улица Медова, 4), инженере Александре Овчинском (улица Лешно, 8), часовщике и ювелире Юлиане Овчинском (улица Сенаторска, 26).
Беседа с Софией Гаевской, Варшава, 26 апреля 2001 г.
В 1921–1922 гг. в польских школах учились 49 тысяч евреев. Они составляли 23,7 % учеников. Источник: Didier Epelbaum, 99 Les Enfants de papier, op. cit.
Беседа с Барбарой Пшоняк, Париж, 2002 г.
В первом варианте это вторая глава.
«Страхи царя Соломона».
Там же.
«Европейское воспитание».
Didier Epelbaum, Les Enfants de papier, op. cit.
В 1928 г. евреи составляли 25 % польских эмигрантов во Франции.
Пьеру-Жану Дешо удалось найти в Центре современных архивов (Фонтенбло) карточки иностранных граждан Мины Касев, Эльяса и Беллы Овчинских.
Центр современных архивов, Фонтенбло, дело № 116050.
«Псевдо».
Архивы еврейской общины Ниццы были сожжены немцами у синагоги в 1943 г., после того как город покинули итальянцы. Источник: Жерар Эльбас, консистория Ниццы.
Центр современных архивов (Фонтенбло), дело № 107591.
Центр современных архивов (Фонтенбло), дело № 107591, материалы, касающиеся Эльяса и Беллы Овчинских.
Паспорт гражданина Польши Эльяса Овчинского был выдан 1 декабря 1927 г. в Вильно, № 28.802 Виза консула Франции в Варшаве выдана 5 декабря 1927 г.
Паспорт гражданки Польши Беллы Овчинской был выдан 30 марта 1926 г. в Вильно, № 34.621. Виза консула Франции в Варшаве выдана 31 июля 1926.
Пьеру-Жану Дешо удалось найти в Центре современных архивов в Фонтенбло дело Дины Овчинской: дело № 619X48, шифр 19780031/56.
Василий Смесов, в прошлом киевский адвокат, эмигрировав во Францию, занялся торговлей.
В 1939 г. Поль Павлович вступил добровольцем в ряды французской армии. С 13 сентября 1942 г. — член организации «Радио Патри», активный участник движения Сопротивления.
21 января 1943 г. он был задержан итальянскими полицаями (Организацией по наблюдению и подавлению антифашизма) и помещен в концентрационный лагерь Соспель.
10 сентября 1943 г., после капитуляции Италии, Павлович был освобожден, но был вынужден скрываться вплоть до высадки союзных войск.
Поль Павлович оказывал содействие американским и английским солдатам, за что ему были выданы благодарственные грамоты вооруженных сил США и Великобритании.
Его сестра Полина была расстреляна немцами в Греции 14 мая 1944 г.
После войны Поль Павлович состоял в Национальной федерации заключенных — участников Сопротивления (источник: Центр современных архивов, Фонтенбло).
Лесли Бланш вспоминает о таком случае: вся семья собралась в Ницце за праздничным столом, как вдруг между Гари и Полем Павловичем-старшим вспыхнула бурная ссора, так что дело дошло до кулаков. Несколько раз ударив противника, Гари приказал жене встать из-за стола, и они уехали.
Округ Сент-Джордж, Ганновер-сквер. Свидетелями были У. Винсент и У. Л. Певер Кроусон. Брак был зарегистрирован Харви Гамильтоном и У. Г. Ликли.
Многочисленные беседы автора с Роже Ажидом, Ницца, 1999–2001 гг.
Настоящее, шведское имя Сильвии Ажид — Силлан. Именно так она называет себя в переписке с Кристель.
Запись интервью, взятых Варьети Можински при подготовке документального фильма о Ромене Гари. Когда началась работа над этой книгой, Рене и Сильвии Ажид уже не было в живых.
В книге также использована переписка супругов Ажид с Роменом Гари, которую любезно предоставили их дети — Ив и Оливье.
Pierre-Jean Deschodt et Jean-François Huguenin, Le République xénophobe, op. cit.
Georges Mauco, Les Etrangers en France: leur rôle dans l’activité économique, Paris, 1932, p. 598.
Цитируется Патриком Велем в: La France et ses étrangers, Calmann-Lévy, 1991, Folio, pp. 69–71.
Zeev Sternhell et Gilbert Michelin, Aucun intérêt du point de vue national, Albin Michel, 2001.
Patrick Weil, Qu’est-ce qu’un Français? Histoire de la nationalité française depuis la Révolution, Grasset, 2002.
Львов по-русски и по-польски, Львив по-украински, Лемберг по-немецки.
Александр Ажид родился в 1875 г. и умер в 1951 г. Его супруга Эстер Эмон родилась в 1888 г. и скончалась в 1969 г.
Здесь отдыхали, в частности, магараджи Капуртхала и Барода.
Беседы с Роже и Мишель Ажидами, Сюзанной Шйерму, Анни Паскини, Оливье и Ивом Ажидами. Запись интервью с Рене и Сильвией Ажидами, сделанная Вэрайети Мозжински при подготовке документального фильма о Ромене Гари.
После смерти Александра Ажида его дело перешло к его сыновьям Жоржу, Андре и Роже. В их собственности находились гостиницы «Атлантик», «Парк-отель», «Плаза» в Ницце, «Гранд-отель» в Лионе, «Нувель-отель» в Шательгийоне.
Беседы с Роменом Гари, 1977–1978 гг.
«Обещание на рассвете».
Беседа с Роменом Гари, 1977 г.
Гари часто повторял автору этой книги: ему, чтобы заинтересовать как можно более широкий круг читателей, приходится подменять реальные факты некоторыми беспроигрышными ходами. («Бесполезно говорить правду. Им нас не понять. Я пробовал, и у меня ничего не вышло», — жаловался он мне, имея в виду провал «Тюльпана» и «Пляски Чингиз-Хаима».) Он настаивал, что литература не имеет ничего общего с реальностью.
«Обещание на рассвете».
Александр Вертинский (1889, Киев — 1957).
Аньес Петерсен, которая жила с Иваном Мозжухиным в 1928–1930 гг., упоминает о Вертинском в письме, отправленном из Ниццы в марте 1928 г. В 1934 г. Александр Вертинский уехал из Франции в США, 5 марта 1935 г. дал концерт в Нью-Йорке, пытался сделать карьеру в Голливуде, но, по-видимому, в этом не преуспел, поскольку в том же году отправился из Сан-Франциско на Гавайи. В дальнейшем Вертинский побывал в Японии и Китае, где в Шанхае жило немало русских. В 1943 г. он вернулся в Советский Союз, где продолжал выступать, хотя и с меньшим успехом.
«Обещание на рассвете».
La vie d’Henri Brulard, Editions Glénat, 1989. Под этим псевдонимом Стендаль повествует о своем детстве и юности.
Владимир Набоков, «Николай Гоголь». С русскоязычными источниками работала Франсуаза Навай, автор исследования «Ромен Гари и Россия», участник конференции о Ромене Гари, проходившей в Сорбонне 26–27 мая 2000 г.
Servir, № 49, 6 декабря 1945 г. В этом номере был также перепечатан рассказ Гари «Гражданин Голубь».
Беседы с Александром Кардо Сысоевым, Лондон, 1999, 2000, 2001 гг.
Кроме того, иногда он останавливался в гостинице «Парк» (которая впоследствии была выкуплена Роже Ажидом и стала называться «Парк-отель») или в ныне не существующем «Люксембурге».
Беседа с Александром Кардо Сысоевым, 12 января 2002 г.
Грузия вошла в состав СССР в 1936 г.
2 января по старому стилю.
Александр Кардо Сысоев родился 22 августа 1914 г. в Москве.
Беседа с Кристель Криланд, июнь 1999 г. Интервью Варьети Можински с Сильвией Ажид.
Интервью Варьети Можински с Рене Ажидом.
Борух и Ривка поженились 9 октября 1914 г. (2 месяца Мархешван) в Вильно перед лицом двоих свидетелей: Мордехая Ливета и Озера Сарахата. Церемонию проводил раввин Рубинштейн, который уже соединил судьбы нескольких членов семьи.
Центр современных архивов, Фонтенбло, дело № 189074.
Pierre-Jean Deschodt et Jean-François Huguenin, La République xénophobe, op. cit.
Беседа с Роже Ажидом.
Die Zeitschrift der Kultur. Du. Heft nr. 10. Oktober 1998. Fritz, Francois et Luc Bondy, Clan des Dramas und der Lettern.
Беседы с Франсуа и Лилиан Бонди, Цюрих, декабрь 1999 г.
Интервью Варьети Можински с Рене Ажидом.
Приводится Микаэлем Маррусом и Робертом Пэкстоном в: Vichy et le sjuifc, Editions Calmann-Lévy, 1981, p. 60.
Pierre Péan, François Mittérand., op. cit., p. 59.
Центр современных архивов, Фонтенбло, дело № 16153X35. В 1935 г. лишь 548 евреям — эмигрантам из Польши удалось получить французское гражданство. Источник: Didier Epelbaum, Les Enfants de papier, op. cit.
Lesley Blanch, Romain, un regard particulier, op. cit., p. 49.
La Patrie, № 1. Приводится по: J. Lubetzki, op. cit., p. 19. Michael R. Marrus et Robert O. Paxton, Vichy et lesjuifc, op. cit.
Op. cit., гл. II.
Из семейного архива Ажидов.
Письмо Ромена Гари Кристель Содерлунд, написанное по-немецки на бланке пансиона «Мермон» и датированное 22 мая 1938 г.
Копии писем Ромена Гари Кристель Содерлунд были любезно предоставлены в распоряжение автора их адресатом в 1999 г. в Стокгольме. Многие письма не датированы, на некоторых дата указана не полностью.
Беседа с Кристель Криланд, Стокгольм, июнь 1999 г., а также переписка с нею.
Я благодарю Оливье и Ива Ажидов, которые любезно предоставили мне объемистую переписку Кристель и их матери Сильвии Ажид. Отдельная благодарность — Анне Шарлотте Остман, автору статьи о Ромене Гари «Утопия и ирония» (Stockholm Studies in History of Literature, № 33), за перевод всех этих писем со шведского языка.
Филипп Малявин (1869–1940). Закончил Петербургскую академию художеств, где учился с 1892 по 1899 г. в классе И. Е. Репина. Участвовал в Международной выставке 1900 г., проходившей в Париже. В 1922 г. Малявин эмигрировал во Францию, поселился в Париже, а позже переехал в Ниццу, где и прожил до самой смерти. Похоронен на местном кладбище Кокад.
Середина XVIII века была ознаменована в Вильно необычной и трагической историей. Во время поездки в Амстердам вместе со своим другом Зарембой князь Валентин Потоцкий принял иудаизм (ему было дано имя Авраам бен Авраам), за что и был приговорен церковниками к смертной казни. Вернувшись в Польшу как «гер цедек» (праведным новообращенным), Потоцкий был задержан и в кандалах отвезен в Вильно. Его долго держали в темнице, пытали, а 24 мая 1749 г., на второй день Пятидесятницы, сожгли на костре. Виленский еврей Лейзер Жискес собрал пепел, оставшийся от мученика, и захоронил его на еврейском кладбище. На этом месте выросло раскидистое дерево, напоминавшее человеческую фигуру. С тех пор сюда со всей Литвы приходили паломники. Что касается Зарембы, то он вернулся в Польшу и женился на богатой девушке из шляхты, которая тоже стала иудейкой.
Эти письма Кристель сначала были помечены 1938 годом, но позже датировка была исправлена на 1937 г.
Ромен Гари и Сигурд Норберг сохранили дружеские отношения и после войны. Сигурд Норберг стал председателем Торговой палаты Франции в Стокгольме.
«Ночь будет спокойной».
В 1977–1978 гг. Ромен Гари неоднократно говорил об этом автору этой книги. По его словам, он специально ездил в Антверпен, где находилась клиника, в которую была помещена Илона, но бывшая возлюбленная его не узнала.
Lesley Blanch, Romain, un regard particulier, op. cit., pp. 15, 17.
«Ночь будет спокойной».
Беседа с Катрин Рети, 4 декабря 2000 г.
Она подтвердила ему, что Илона еще с конца войны находится в психиатрической клинике при монастыре и что нет никакой надежды на излечение. Несколько месяцев спустя Гари получил от Катрин поздравительную открытку по случаю Нового года, на которую вместо благодарности ответил раздраженным, злым письмом. На это Катрин заметила, что нехорошо осыпать оскорблениями человека только за то, что он поздравил вас с праздником. Тогда Гари позвонил ей и примирительно-ворчливо сказал в трубку: «Ну ладно, ладно, давайте пообедаем в ресторане „Липп“». Но в назначенный день Катрин из-за пробок на дорогах на пять минут опоздала на встречу: войдя в ресторан, она увидела за столом Гари, перед которым уже стояла полная тарелка. Он жестом предложил ей сесть и молча продолжал хлебать суп.
Письмо Ромена Гари Кларе Р.; перевод с английского выполнен автором этой книги.
Святой Норберт (1080–1118). Он добровольно оставил светскую жизнь и в 1115 г. принял священнический сан. В 1118 г. Норберт стал бродячим проповедником во Фландрии, а в 1120 г. основал в предместьях Лаона орден премонстрантов, или «белых каноников».
Я благодарю начальника Исторического архива военно-воздушных сил (Венсенн) генерала Сильвестра де Саси и начальника архива Аньес Бело за предоставление личного дела Ромена Гари.
Беседа с Робером-Анри Бимоном, 1999 г. Дневник Робера-Анри Бимона.
Нота директора летного училища в Аворе 770-I/е от 29 марта 1939 г.
Жан Жироду, «Полномочия».
Michael R. Marrus et Robert О. Paxton, Vichy et les Juifs, op. cit., p. 49.
Там же.
«Обещание на рассвете».
«Обещание на рассвете», гл. XXVIII.
Беседы с Роже Ажидом и Сюзанной Гийерму, 1999–2001 гг.
Michaël R. Marrus et Robert О. Paxton, Vichy et les Juifc, op. cit., p. 26.
Приводится по: Robert Badinter, allocution d’ouverture in Serge Klarsfeld, il y a cinquante ans: Le Statut des juifs de Vichy, p. 12.
Anne Grynberg, Les Camps de la honte, les interneé juifs des camps fran?çis 1939–1945, La Découverte, 1991. Le monde juif, CDJC Revue d’histoire de la Shoah.
Дело о натурализации Романа Касева значится под номером 161X35.
Законодательство Франции под оккупацией. Recueil des lois, décrets, ordonnances, arrêtés et circulaires des Autorités allemandes et françaises, promulgués depuis l’Occupation, tome I, mai-septembre 1940, Journal Officiel, p. 4567.
Anne Grynberg, Les Camps de la honte., op. cit.
Serge Klarsfeld, Vichy-Auschwitz, le rôle de Vichy dans la solution finale de la question juive en france. 1942, Fayard, 1983.
Центр современных архивов (Фонтенбло).
Там же.
Там же.
Там же.
Мы не знаем официального адреса Мины во время войны. Перепись евреев в оккупированной зоне была проведена по приказу германского командования в 1940 г. (картотека Тюлара). Перепись евреев в свободной зоне проводилась вишистским правительством в июне 1941 г.
Письмо предоставлено Диего Гари.
Charles de Gaulle, Mémoires, Gallimard, La Pléiade, 2000.
Перевод письма с русского языка выполнили Анна-Виктория и Юрий Почтарь.
Это повеление несколько раз звучит в Библии: в первый раз оно появляется во Второзаконии (31,7; 31,23), а в дальнейшем мы находим его в книге Иисуса Навина (1,6–7; 1,9).
В наши дни новобранцы израильской армии дают клятву быть твердыми и мужественными, произнося слова стиха 23 главы 31 Второзакония и стихов 6–7 главы 1 книги Иисуса Навина.
Второзаконие, 31,23: «И заповедал Господь Иисусу, сыну Навину, и сказал ему: будь тверд и мужествен, ибо ты введешь сыном Израилевых в землю, о которой Я клялся им, и Я буду с тобою». Книга Иисуса Навина, 1,6–7: «Будь тверд и мужествен; ибо ты народу сему передашь во владение землю, которую Я клялся отцам их дать им; только будь тверд и очень мужествен, и тщательно храни и исполняй весь закон, который завещал тебе Моисей, раб Мой; не уклоняйся от него ни направо, ни налево, дабы поступать благоразумно во всех предприятиях твоих». Книга Иисуса Навина, 1,9: «Вот Я повелеваю тебе: будь тверд и мужествен, не страшись и не ужасайся; ибо с тобою Господь Бог твой везде, куда ни пойдешь».
«Обещание на рассвете».
Там же.
Дело Ромена Касева, предоставленное Историческим архивом военно-воздушных сил (Венсенн).
Souvenirs d’un français libre 1940–1944; Icare, Revue de l’aviation française; Les forces aériennes françaises libres, tome 7:1940–1945, Le groupe
Ромен Гари пишет в «Обещании на рассвете», что добрался до польского судна вплавь, что не соответствует действительности. Однако подобный эпизод на самом деле имел место: подполковник Грийе, выпускник летного училища в Салон-де-Прованс, в одних трусах и с ножом в зубах доплыл до миноносца «Виллокс», стоявшего на рейде в Пор-Вандр.
Эта статья была изначально написана на английском языке, а затем переведена на французский Полем Оди. «The man who stayed lonely to save France», Life Magazine, 8 декабря 1958 г., vol. 45, № 23, с. 144–158. Ode à l’homme qui fut la France, suivi de Marlaux conquérant de l’impossible, textes présentés par Paul Audi, Calmann-Lévy/Folio, 1997.
Jacques Soufflet, Un étrange itinéraire, Londres, Vichy, Londres, 1940–1944, Plon, 1984. Интервью Эдит Маршу с полковником Суфле.
Книга 124, роль ВВС «Свободной Франции» во Второй мировой войне. Из архива ВВС «Свободной Франции».
Я благодарю Робера Бимона, который любезно предоставил в мое распоряжение дневник, который вел, сражаясь в рядах «Свободной Франции».
«A mon Général: adieu, avec affection et colère (mai 1969)», in Romain Gary, Ode à l’homme qui fut la France, Calmann-Lévy, 1997, p. 97.
Данное подразделение было сформировано 2 сентября того же года на базе в Рейяке под Дамаском по приказу командующего Корнильон-Молинье и получило 21 машину
Боевая группа № 1 была расформирована 20 ноября 1940 г., а ее составные части распределены следующим образом: истребители направлены на Ближний Восток, где под командованием лейтенанта Дени был образован так называемый
(Источник: бортовой журнал эскадрильи «Лотарингия», Исторический архив военно-воз-душных сил, Венсенн).
Учебные подразделения британских ВВС в 1940 г.: ITW: Initial Training Wing, EFTS: Elementary Flying Training School, CFTS: Complementary Flying Training School, OTU: Operational Training Unit.
Edith Marchou, Le Groupe Lorraine. Quelques aspects de la vie d’une unité des Forces aériennes françaises libres pendant la seconde guerre mondiale.
По материалам интервью с: генералом Ивом Гегеном, Робером-Анри Бимоном, Уолтером Левино, Анри Ловфоном, Анной Кольканап (сестрой погибшего 1 ноября 1943 г. во время тренировочного полета двадцатилетнего Робера Кольканапа, памяти которого При посвятил «Европейское воспитание»).
«А mon Général: adieu, avec affection et colère», in Romain Gary, Ode à Ilhomme qui fut la France, Folio, p. 59.
Walter Lewino, Cabin-Boy, Editions de Fallois, 1991, p. 141.
Paul Morand, Journal inutile, 16 juillet 1968, Gallimard, 2001, p. 30–31.
«Подвиг», 1932 г. Переиздано на английском языке под названием Glory. В первом советском издании название повести звучало как «Романтический век».
Беседа с Сюзанной Салмановиц, Женева, май 1999 г.
Интервью Робера-Анри Бимона, Henri Bimont, «Lorraine 2», Icare, № 167,2 октября 1998 г.
Дневник Робера-Анри Бимона.
Это письмо было обнаружено Филиппом Брено между страниц приобретенной им рукописи «Вино мертвых».
Беседы с Сюзанной Ажид, 1999, 2001 гг. Переписка Сильвии Ажид и Кристель Криланд в 1950–1989 гг.
Интервью Вэрайети Мозжински с Бернаром Берко.
Беседа с Робером Бимоном, 1999 г.
Эскадрилья «Нанси» — вторая эскадрилья отряда «Лотарингия».
Два письма Ромена Гари, написанные от руки и адресованные Мишель Мишель: от 22 января 1980 г. и 28 ноября 1980 г.
Исторический архив военно-воздушных сил (Венсенн). Бортовой журнал эскадрильи «Лотарингия».
Беседа с Марселем Буазо, 1999 г.
По воспоминаниям Бернара Берко.
Сюзанна Рокер-Салмановиц вместе с мужем стала героиней трагической одиссеи «Эмпресс оф Кэнада». Пассажиры затонувшего судна провели три дня и три ночи, цепляясь за обломки, прежде чем были подобраны британским корветом «Петуния»; лишь пятерым удалось спастись. Сюзанну Рокер, которую сильно покусали барракуды, подняли на палубу и начали оттирать скипидаром, потому что она вся была выпачкана мазутом. Сюзанна три месяца провела в больнице во Фритауне. По возвращении в Лондон она долгое время работала в британской разведке благодаря тому, что владела английским языком как родным французским.
Журнал французской авиации Icare. Les Forces aériennes françiases libres, tome 7:1940–1945. Le groupe Lorraine et le GRB1, 2ème partie.
Беседа с Сюзанной Салмановиц, Женева, 1999 г.
Машина была оснащена семью пулеметами «Викерс» и «Браунинг» калибра 7,7 мм, его дальность автономного полета составляла 1650 км, на борту он мог нести до 905 кг бомб.
Р. М. Lambermont, Videz vos poches, Histoire du groupe Lorraine, La table ronde, 1954. Беседа с генералом Гегеном, Париж, зима 1999 г.
«Лотарингии» было присвоено название 342-й эскадрильи 2-й тактической группы ВВС Великобритании в составе 137-й части, куда уже входили 88-я и 226-я эскадрильи.
Сейчас Блэкеш.
Général Martial Valin et François Sommer, Les sans-culottes de l’air. Histoire du groupe Lorraine, Robert Laffont, 1954.
«Ящик» — обычное боевое построение Королевских ВВС: три самолета «гусем» составляют т. н. vie; два vie, летящие один над другим с небольшим промежутком, образуют «ящик».
Германская ПВО.
Pierre Mendès France, Œvres complètes, S’engager, 1922–1943, Gallimard, 1984, pp. 658.
François Broche, Les Bombardiers de la France libre —
Les sans-culottes de l’air, op. cit., p. 116.
Les Bombardiers de la France libre, op.cit., а также P. M. Lambermont, Videz vos poches, op. cit.
Videz vos poches, op. cit.
Выписка из медицинской карты Гари: «проникающее ранение брюшной стенки в области правой подвздошной ямки».
Опасаясь, что его семью будут преследовать, Мишель Фурке в качестве военного псевдонима взял имя баскского бандита Горри.
К Ланже вернулось зрение, и через несколько месяцев он даже был признан годным к летной службе. После войны он стал главным пилотом на линии в авиакомпании UAT, но вскоре погиб в Форт-Лами при приземлении.
Тем же приказом к награде были представлены Жан Морис, Ив Эззано, Бернар Фюк, Жак Матис, Робер Губи, Мишель Будье, Жан Фурнье, Марсель Ланже, Жорж Гойшман, Поль Ибос, Морис Патюро, Эдмон Жан, Мари Розуа, Анри Лафон и Марсель Русло.
По рассказам Бернара Берко.
По рассказам Мориса Патюро. Материал предоставлен Вэрайети Мозжински.
Дело Ромена Касева, предоставленное Историческим архивом военно-воздушных сил (Венсенн).
Lesley Blanch, Romain, un regard particulier, op. cit.
Journey into the Mind’s Eye, Sickle Moon Books, 2001. Первое издание — Collins. 1968. Voyage au coeur de l’esprit, Denoël, 2003.
«Леди Л.», гл. XII.
Оливье Уормсер, посол Франции в СССР, а впоследствии — управляющий «Банк де Франс».
Королевский Приют (Royal Hospital) был основан в 1682 г. Карлом II для отставников королевской армии старше 65 лет. В его просторных помещениях могут разместиться до 400 человек. Как и в XVIII веке, все они носят одинаковую форму — летом красную, зимой синюю. Роскошный парк, окружающий приют, выходит в том числе и на Сент-Леонард-Террас.
Беседа с Лесли Бланш, 25 июня 2001 г.
Mother Goose’s Nursery Rhymes, edited by L. Edna Walter, with twelve plates in colour and many illustrations in the text by Charles Folkard, London, Adam and Charles Black, 4, 5, 6 Soho Square W1, 1924.
Raymond Aron, Mémoires, Julliard, 1983, p. 173.
Мария Закревская-Будберг (1892–1974).
Основателями журнала «Свободная Франция» были г-жа Лекутр (еврейка из Варшавы), Станислав Шиманчик, по прозвищу Старо (поляк), Андре Лабарт и Раймон Арон; последний стал главным редактором издания. Первый номер сошел с типографского станка издательства
Жан-Поль Сартр опубликовал в газете «Комба» хвалебную статью о журнале: «„Свободная Франция“ дает читателю наиболее взвешенный и спокойный взгляд на происходящее. Ее материалы пишутся в живом огне действительности, которая настолько изменчива, что невозможно предсказать даже динамику этих изменений, а потому „Свободная Франция“ всегда позволяет посмотреть на исторические события со стороны».
Источник: Raymond Aron, Mémoires, op. cit., pp. 172–173.
Nicolas Baverez, Raymond Aron, Champs Flammarion, 1993. Raymond Aron, Mémoires, op. cit. Раймон Арон пишет в своих «Воспоминаниях»: «В литературной части, которая часто бывала слабовата, мы печатали произведения Жюля Руа, Альбера Коэна. Сартр, читая одно из творений последнего, с первой же страницы возненавидел его манеру письма и резко спросил у меня: „Что это еще за Альбер Коэн?“».
Forest of Anger, by Romain Gary, Translated from the French by Viola Gerard Garvin, London, The Cresset Press.
Разрешение № 296/SPM/3-RS. Источник: исторический архив военно-воздушных сил (Венсенн). Свидетельство о браке № D/1–395212, выдано регистрационным бюро Челси.
Lesley Blanch, Romain, un regard particulier, op. cit., а также беседы с Лесли Бланш.
Радиограммы № 32/SPM/3 от 6 июня 1945 г. и 7956/CH/FAGB от 11 июня 1945 г. Источник: исторический архив военно-воздушных сил (Венсенн).
Ромен Гари был награжден военной медалью, крестом за боевые заслуги с бронзовым пальмовым листом, медалью раненых, колониальной медалью с аграфами (Куфра, Эритрея), крестом Освобождения. 20 ноября 1944 ему было присвоено звание «Товарища освобождения».
Le Groupe Lorraine, op. cit. Исторический архив военно-воздушных сил (Венсенн). Бортовой журнал эскадрильи «Лотарингия».
Там же.
В 1946 г. в издательстве
Paul Lambremont, Videz vos poches, op. cit., p. 105.
Беседа с Анной Кольканап, Париж, 2000 г.
Я благодарю Жана-Этьена Коэна Сита за предоставление мне документов из архива издательства «Кальман-Леви», касающихся Ромена Гари.
Письмо Ромена Гари Раймону Арону от 8 августа 1945 г., Лондон. Из личного архива Раймона Арона. Приводится по: Nicolas Baverez, Raymond Aron, op. cit., p. 209.
Жозеф Кессель, «Люди».
Preuves, март 1957 г.
23 января 1942 г. на чердаке одного из домов по улице Рудницкой прошел сбор представителей различных группировок, на котором были заложены основы Единой партизанской организации (Faraïnigte Partisanen Jrganizatiè, FPO), верхушка которой состояла из коммунистов и сионистов (в частности, Hashomer Hatzaïr, Hanoar Hatzioni). Были созданы специальные отряды: разведывательные, подрывные. В феврале 1942 г. партизаны распространяли среди населения Вильно листовки, вверху которых значилось: «Организация борьбы с германской оккупацией». Вот текст этой листовки:
«Не дадим резать себя, как овец! Молодые евреи, не верьте лжецам! Из восьмидесяти тысяч виленских евреев в живых остались лишь двадцать тысяч. У нас на глазах уводили наших отцов и матерей, братьев и сестер. Где сотни людей, которых городская полиция задержала якобы для того, чтобы отправить на работу? Где женщины и дети, которых полуголыми увели из домов в страшную ночь первого расстрела? Где те иудеи, которых забрали из синагог на праздник Йом Киппур? Всякий, кого вывели из гетто, уже не вернется, потому что с тех пор, как появилось гестапо, все дороги ведут в Понары, а Понары — это смерть. Понары — это не лагерь. Там расстреливают всех. Гитлер решил истребить всех евреев, которые живут в Европе. Мы его первые жертвы. Так не дадим же резать себя, как овец! Да, мы слабы и не можем рассчитывать на какую-либо помощь извне, но есть лишь один достойный ответ врагу, и это — сопротивление. Братья! Лучше погибнуть свободными, на поле боя, чем жить в рабстве, ожидая милости от палачей!
Raymond Aron, Mémoires, op. cit., p. 208.
Там же, с. 716.
Письмо Гастона Галлимара Ромену Гари от 31 августа 1945 г. из архива издательства «Галлимар».
Из архива издательства «Галлимар».
«Европейское воспитание» вышло в переводах в Дании, Швеции, Норвегии, Финляндии, Германии, Австрии, США, Бразилии, Аргентине, Греции, Голландии, Португалии, Польше, Чехословакии, Италии, Румынии, Венгрии, Швейцарии.
Роман «Женевьева и отступления от темы» был опубликован издательством «Галлимар» в 1945 г.
Перед войной Жорж Бидо занял первое место в конкурсе по распределению преподавателей и был принят на работу в престижный парижский лицей Луи-ле-Гран. Одновременно он состоял в христианско-демократической партии и являлся главным редактором газеты «Об». Жан Мулен назначил Бидо директором Бюро информации прессы — тайного пресс-агентства, которое выполняло роль посредника между Лондоном и Францией, занимаясь передачей данных, пропагандой, распространением информации, прошедшей в союзной прессе; кроме того, на нем лежала задача информировать Лондон «о настроениях в обществе, особенно в среде работников умственного труда, положении в социальной сфере, проводимой политике». (Приводится по: Charles de Gaulle, Mémoires, op. cit.).
Histoire de l’administration française. Les Affaires étrangeres et le corps diplomatique français, tome II, 1870–1980, Paris, CNRS-Editions, 1984, p. 590.
Номер дипломатического паспорта Гари — 2591.
Беседа с Лесли Бланш.
Из личного дела Ромена Гари, предоставленного архивом МИДа Франции.
Генеральный секретарь Коммунистической партии Болгарии, впоследствии (1935–1943) секретарь Коммунистического Интернационала. С 1946 г. — председатель Совета министров Болгарии.
Hanna Arendt, Eichmann à Jérusalem, Gallimard, 2002, p. 1199.
«Европейское воспитание» печаталось частями в газете «Народно земеделско знаме».
Из архива Министерства иностранных дел Франции. Серия Z, Европа (1944–1949), Болгария 2, «Отчет по Болгарии за 1946 г.» (Rapport Bulgarie 1946), с. 42.
Беседа с супругой Пьера Рува Соней Рув, 2000 г., а также предоставленные ею документы.
Пьер Жуве дал мне разрешение просмотреть письма Ромена Гари, адресованные его отцу, которые хранятся ныне в библиотеке имени Жака Дусе, и использовать их при написании этой книги.
«Тюльпан».
Там же.
Jean Blanzat, Le Figaro littéraire, 26 февраля 1949 г.
Luc Estang, La Croix, 14 марта 1949 г.
Just Gary O’Brien, The New York Times Book Review, 16 апреля 1950 г.
Ben Ray Redman, Sturday Review of Literature, 3 июня 1950 r.
Из бесед автора этой книги с Лесли Бланш.
Я благодарю Михаила Вильсона, а также директора библиотеки имени Жака Дусе, любезно предоставивших в мое полное распоряжение дневник Элен Опно, который является весьма ценным документом.
Алексис Леже — настоящее имя поэта Сен-Жона Перса.
Colette Barbier, Henri Hoppenot, diplomate (25 octobre 1891 — 10 août 1977), Архивное управление Министерства иностранных дел Франции, 1999 г.
Henri Hoppenot, Hommage à Camille Dreyfus, 1897–1966, Le Croyant, saisons d’Alsace, лето 1968 г., № 27. Colette Barbier, Henri Hoppenot, diplomate, op. cit.
Эльяс Овчинский скончался в Ницце 25 января 1945 г., а его жена Белла — 28 октября 1968 г.
Беседы с Лесли Бланш, 1999–2002 гг.
Советник Министерства иностранных дел 2-го класса, родился 25 апреля 1918 г. С 1956 по 1958 г. работал в правительстве.
Советник МИДа 2-го класса Маркот де Сент-Мари, родился 5 августа 1902 г.
Полномочный посланник Раймон Буске, родился 29 ноября 1899 г.
Центр современных архивов (Фонтенбло).
Я благодарю дочь Иды д’Агостен Мирей за продолжительную беседу, любезно предоставленные мне документы и экскурсию по Рокбрюну (2000 г.).
Беседа с Сюзанной Салмановиц и Мадлен Мальро, 2000 г.
Знаменитый актер Жан Вилар.
«Большой гардероб» был переведен на английский язык Джозефом Барнсом и вышел под названием
Беседа с Жераром Гауссеном, 1999 г. Жерар Гауссен родился 17 марта 1918 г. окончил Высшую школу политических наук. Участник движения Сопротивления. 15 ноября 1945 прошел по конкурсу на пост атташе консульства. Вице-консул Франции в Монтевидео, а затем в Буэнос-Айресе. В 1950–1956 гг. — консул Франции в Венеции.
Дневник Элен Опно.
По свидетельству Филиппа Жоба, работника посольства Франции в Швейцарии после ухода Гари. Лето 2001 г.
Мозаика на паперти относится к 1776 г. Памятник — работа скульпторов Симона Бюсси и Л. П. Сезий — был открыт в 1923 г.
Lesley Blanch, Romain, un regard particulier, op. cit., p. 91.
Беседы с Мирей д’Агостен, Рокбрюн, Ницца, Ментона, 11–12 марта 2000 г.
«Цвета дня» были переведены на английский язык Стивеном Беккером и в 1953 г. вышли в издательстве
Письмо Анны Мецгер Роберу Галлимару от 20 октября 1950 г.
Беседы с Жаком Тине, 2000, 2004 гг.
Hupi Kachina Dolls, with a Key to their Identification, by Harold S. Colton, color photographs by Jack Breed, The University of New Mexico Press, Albuquerque. 1949, 1959. — Это книга из библиотеки Гари, опись которой я составляла лично. Индейцы хопи — потомки доисторических людей, живших на севере Аризоны и Нью-Мексико 15 тысяч лет назад. В наши дни индейцы хопи и цуни (иначе называемых пуэбло) живут в долине Рио-Гранде, неподалеку от Альбукерке и Санта-Фе, а также в нескольких высокогорных деревнях. На определенные церемонии индейцы хопи надевают маски под названием «кахина». Кахина — это сверхъестественное существо, которое, согласно легенде, живет высоко в горах Сан-Франциско под Флагстаффом (штат Аризона) и выглядит как человек в маске.
Lesley Blanch, Romain, un regard particulier, op.cit., а также мои многочисленные беседы с Лесли Бланш.
Беседа с Мэгги Мюррей, Лос-Анджелес, апрель 2000 г. Мэгги Мюррей выкупила здание, в котором на протяжении многих лет располагалось консульство Франции.
Отдел культурных связей Министерства иностранных дел занимался внешней политикой Франции в области культуры. После войны Шарль де Голль переложил эти обязанности на специально созданный Комитет по вопросам культуры.
Lesley Blanch, The Wilder Shores of Love, Carroll & Graf, 1954.
Время написания рассказа «Так завершается солнечный день», который был впервые опубликован в 1954 г. в журнале «Табль ронд» и переиздан в 1962 г. под названием «Лютня», неизвестно.
Comptes rendus de le troisième conféernce internationale pour le Protection de la faune et de la flore en Afrique, Bukavu, Congo beige, 26–31 октября 1953 г. Этот отчет был подготовлен Управлением сельского и лесного хозяйства колониального ведомства в Брюсселе совместно с Международной организацией охраны природы.
Elephants. A Short account of their natural history, evolution and influence on mankind. With illustrations by Maurice Wilson and others, Richard carrington, Basic Books, Inc., New York, 1959.
Heinrich Oberjohann, Komoon! Capturing the Clad Elephants. Translated by Rhoda de Terra, Pantheon, 1952.
Peter Molloy, The Cry of the Fish Eagle, Michael Joseph, 1957.
Heinrich Oberjohann, Mes éléphants du Tchad, traduit de l’allemand par Henri Daussy, Arthaud, 1952.
J. A Hunter, Hunter, Harpers Brothers Publishers, New York, 1952.
Гари отрицал, что Матта стал прототипом его героя, и уверял, что ему просто удалось предугадать реальные события. В статье, напечатанной в «Пари-Матч» от 7 мая 1960 г., он заявлял, что написал роман «Корни неба» еще до истории с Маттой. Однако переписка Гари с издателем и с Рене Ажидом показывает, что он начал писать «Корни неба», когда Жан Шовель помешал его назначению на пост пресс-атташе в посольстве Франции в Великобритании. По словам Гари, историю Матты он узнал от журналиста Жака Гийома.
«Mort pour les éléphants», Dominique Lapierre, Paris-Match, 27 марта 1959 г.
Romain Gary, «Matta a donné sa vie pour les éléphants, j’y crois», art. cit., p. 116.
Там же.
«Lettre à l’éléphant», Le Figaro littéraire, 4 марта 1968.
«New Introduction to The Roots of Heaven», by Romain Gary, Time Reading Program, Time Life Books, 1964, p. XV–XVI.
Эта статья вышла во французском переводе, выполненном Полем Оди, в: L’Europe et son fantôme, Editions Léo Scheer, 2003, p. 50.
Ромен Гари сменил на этом посту Рауля Бертрана.
Arthur Koestler, La lie de la terre, Calmann-Lévy, 1947, приводится в: Geneviève Dreyfus-Armand, op. cit., p. 70.
Elizabeth Jane Howard, Slipstream. A Memoir, Mac Millan, 2002.
Lesley Blanch, Romain, un regard particulier, op. cit.
The Sabres of Paradise, Vinking Penguin, Inc., 1960.
Беседа с Шарлоттой Хайд, Лос-Анджелес, 24 мая 2000 г.
Беседы с Одеттой де Бенедиктис, Лос-Анджелес, 22 мая — 1 июня 2000 г.
Южная Калифорния включает в себя тринадцать округов: Моно, Индио, Кингз, Керн, Обиспо, Ориндж, Санта-Барбара, Вентура, Сан-Бернардино, Сан-Луис, Риверсайд, Империал, Лос-Анджелес.
Джордж Дьюи Кьюкор (1899, Нью-Йорк — 1983, Лос-Анджелес) родился в состоятельной интеллигентной семье эмигрантов из Венгрии. Он начинал в театре, а в кинематограф пришел как сценарист. Сотрудничал с режиссерами немого кино, пытавшимися приспособиться к новым условиям. Снял множество известных фильмов, работал непосредственно со сценаристами и техническим персоналом, обращая внимание на малейшие детали. У него снимались такие знаменитости, как Грета Гарбо, Кэтрин Хепберн, Ава Гарднер, Лана Тернер, Мэрилин Монро, Джоан Кроуфорд, Одри Хепберн, Лоуренс Оливье, Стюарт Цэенджер, Кэри Грант, Роберт Тейлор, Спенсер Трейси, Шарль Буайе, Лесли Говард, Рональд Колман и другие. Джордж Кьюкор — создатель фильмов по пьесам Сомерсета Моэма, Бернарда Шоу, Шекспира, а также экранизации «Дэвида Копперфилда» и «Дамы с камелиями».
Беседы с Лесли Бланш и Лесли Кэрон.
Беседа с Одеттой Бенедиктис, Лос-Анджелес, апрель 2000 г.
Lesley Blanch, Romain, un regard particulier, op. cit.
Cinéma-Mémos, Ramsay Poche Cinéma 1984, p. 383. Письмо Дэвида О. Селзника Ромену Гари от 2 июня 1958 г.
«Ночь будет спокойной».
«Европейское воспитание».
Из архива издательства «Галлимар».
Жак Лемаршан, литературный критик и консультант, ответственный за выпуск одной из серий в издательстве «Галлимар».
11 июля 1956 г. издательствам «Галлимар» и «Кальман-Леви» удалось прийти к соглашению относительно контракта с Роменом Гари. «Кальман-Леви» вернул писателю права на его первые две книги, «Европейское воспитание» и «Тюльпан», которые затем повторно вышли в издательстве «Галлимар». В письме от 2 августа Гари благодарил Робера Кальман-Леви и утверждал, что Галлимар «ссудил ему миллион в 1948 году», когда он, живя в Париже, «был вынужден побираться». «Мне жаль, что я не стал Вашим новым Бальзаком, Франсом или Лоти, но, как говорится, кишка была тонка. В сущности, я ухожу от Вас потому, что во мне недостаточно таланта». (Источник: архив издательства «Кальман-Леви».)
В 1956 г. «Галлимар» переиздал «Европейское воспитание» в новом, дополненном варианте. Текст подвергся некоторым изменениям; были добавлены отдельные фразы и даже целые главы (III и XXXIII).
В издательстве «Галлимар» был также переиздан «Тюльпан», в 1970 г.
Из архива издательства «Галлимар».
Книга содержит 1 080 000 знаков. Гастон Галлимар отказался печатать ее под названием «Дело человека», на его взгляд, исключительно неудачным. Его автором был Кюре Рокбрюн. Телеграмма от 14 июня 1956 г.
Эвелин-Принцесса Абделькадер, жена Разека Абделькадера, старшего внука алжирского эмира Абделькадера (1807, Маскара — 1883, Дамаск).
Paris-Match, 29 февраля 1957 г.
Из архива супругов Ажид, предоставленных в мое распоряжение их сыновьями Оливье и Ивом.
Arts, декабрь 1956 г.
Le Monde, 24 октября 1956 г.
«Le démon de la justice», Nouvelle Revue Française, декабрь 1956 г., с. 1067–1068.
Les Lettres nouvelles, 4 февраля 1957 г.
Приводится по: Pierre de Boisdeffre, «L’inadmissible Romain Gary», Les Nouvelles littéraires, 11 сентября 1967, c. 6.
France-Dimanche, 30 ноября 1956 r.
Paris-Presse-L’Intransigeant, 1 декабря 1956 г.
Arts, 5 февраля 1958 г.
Arts, 11 марта 1958 г.
Осип Мандельштам, «Путешествие в Армению», «Замоскворечье».
Приводится по: Lettre des résistants et déporteé juife, № 57, июнь — июль 2002 г.
Интервью Клода Леру с Роменом Гари, Paris-Presse, 15 декабря 1956 г.
«Ривароль», без даты.
Беседа с Елизаветой Кувшиновой, Москва, 2 мая 1993 г. Приводится по: Lilly Marcou, Elsa Triolet, Plon, 1993.
Elsa Triolet, «Préface au mal du pays», in Le rendez-vous des étrangers, Œuvres romanesques croisées d’Elsa Triolet et Aragon, tome 27, p.2 7, Robert Laffont, 1973.
По многочисленным разговорам автора этой книги с Роже Гренье.
Письмо Сильвии Ажид Кристель. «Вечером 11 января 1957 года в „Оазисе“».
Беседы с Роми Хильдой Баррьера, апрель — май 2002 г. Роми пришлось перенести несколько операций. Излечившись окончательно, она вышла замуж за одного из хирургов.
Там же.
«Ночь будет спокойной».
Я благодарю супругу Пьера Рува Соню, которая согласилась предоставить мне копию договора, составленного Гари.
Из архива издательства «Галлимар».
Формат 47x741/16.
Письмо Ромена Гари Клоду Галлимару от 30 октября 1957 г. Из архива издательства «Галлимар».
Клод Эттье де Буаламбер сел на теплоход в Бресте вместе с канадцами еще до воззвания де Голля, о котором узнал, уже прибыв в Лондон. Он стал первым офицером, вступившим в ряды «Свободной Франции», — это произошло 28 мая 1940 г. Де Голль направил его в Камерун к генералу Леклерку, поскольку де Буаламбер хорошо знал Африку. На борту «Люсьоля» он вылетел из Дакара на задание: ему было поручено передать письмо де Голля лично в руки наместнику Буассона, но по приказу последнего был задержан. Он и его шесть товарищей были заключены в дакарскую тюрьму, в кандалах, с гирей на ноге. В июне 1941 г. во Франции де Буаламберу был вынесен смертный приговор, но высшую меру наказания ему заменили на каторжные работы. 1 декабря 1942 г. де Буаламберу и Антуану Биссанье с помощью Жана Сентени удалось бежать в Лондон. В дальнейшем он будет руководить из штаба связными операциями, вплоть до высадки американских войск в Нормандии.
Claude Hettier de Boislambert, Les Fers de l’espoir, Plon, 1978, гл. XXXVII, с. 517–527.
My Wicked, Wicked Ways, Errol Flynn, Pan Books, London, 1961, p. 380.
«Обещание на рассвете» завершается на пляже Биг-Сур. ftри так любил эти места, что перед отъездом из Лос-Анджелеса купил фотоальбом с Not a Man Apart, Lines from Robinson Jeffers. Photographs of the Big Sur Coast, by Ansej Adams, Moreley Baer, Wynn Bullock, Steve Crocuh, William E. Garnett, Philip Hyde, Eliot Porter, Cole Weston, Don Worth, Cedric Wrightn and others. Edited by David Brower, Sierra Club-San Francisco, 1964.
Роман Жоржа Дюамеля «Полнощная исповедь».
Роман «Леди Л.» был опубликован в 1958 г. в Нью-Йорке, издательство
Исторические персонажи «Леди Л.»: Гракх Бабёф (1760–1797), Луи Блан (1811–1882), Михаил Бакунин (1814–1876), Петр Кропоткин (1842–1921), Франсуа Клодиус Равашоль (1859–1892), Декан, Дардар; Карл Маркс (1818–1883), Владимир Ленин (1870–1924), Александр Герцен (1812–1870). Последний долгое время жил в Ницце и похоронен на русском кладбище города. С 1912 по 1938 г. в Ницце существовала русская библиотека имени Герцена, которая в дальнейшем была поглощена парижской библиотекой Тургенева.
Кроме того, писатель Габриэль Д’Анунцио (1863–1938), уже упоминавшийся в «Обещании на рассвете», драматург и архитектор сэр Джон Ванбру (1664–1726); художники Джон-Совьер Сарджент (1858–1925), Томас Лоуренс (1769–1830), Жан Болдини (1845–1931), Джеймс Уистлер Эббот Макнил (1834–1903), Эдвард Лир (1812–1888).
Исторические личности: король Италии Умберто I (убит в 1900 г.), императрица Елизавета де Виттельсбах (убита в 1898 г. итальянским анархистом), принц Уэльский, будущий король Англии Эдуард VII (1841–1910), Александр Керенский (1881–1970), королева Виктория (1837–1901).
Кафе «Тортини» действительно существовало в 1804–1894 гг. на пересечении бульвара Итальянцев и улицы Тетбу.
Вставленное в книгу стихотворение взято из сборника стихов Альфонса Алле «Лесами джинна». Жан Спанос переложил его на музыку, и оно звучало в исполнении Жюльет Греко.
Я благодарю Франсуазу Навай за помощь, оказанную мне в анализе «Леди Л.» на предмет того, как Гари комбинирует реальные исторические факты с вымышленными. Вот несколько примеров.
Кенигштейн, больше известный как Равашоль (девичья фамилия его матери), спланировал со своими сообщниками Деканом и Дардаром подрыв дома, в котором жил судья Бенуа, председательствовавший на первом во Франции процессе против анархистов.
Гл. III. Декан и Дардар не могли заложить бомбу в дом Бенуа, потому что на тот момент находились в тюрьме. Далее, нам неизвестно ни о террористическом акте в банке Жюльена, что на улице Итальянцев, ни о теракте в Булонском лесу на скачках 25 мая 1885 г.
Король Италии Умберто I был убит не братьями Маротти, а анархистом Бресчи.
Императрица Елизавета (не Елизавета Австрийская) стала жертвой террористов не в 1902, а в 1898 г. Мы не знаем ни о бомбе, якобы подложенной в кафе «Тортини», ни о бомбистах, напавших на жандармов прямо у президентской резиденции.
Гл. IV. Пианист Антон Краевский, дирижер Серафино, Альфонс Лекёр — вымышленные персонажи.
В Болгарии никогда не было правителя по имени Михаил.
Гл. VI. Дино Скавикан Ковальски, Вилинов, Наполеон Росетти, Шариков, сэр Бертрам Мур — вымышленные персонажи. Знаменитая мелодия О
Гл. VII. Вопреки тому, что сказано в романе, при подавлении демонстрации в Клиши 1 мая 1891 г. были раненые. Декан получил несколько сабельных ударов, не считая того, что был избит, равно как и Дардар и Левейе. Именно поэтому следователь не смог допросить их немедленно.
Гл. VIII. Взрыв в казармах Лобо произошел в ночь с 14 на 15 мая 1892 г., а не 18 марта
1891 г. А дом на бульваре Сен-Жермен, в котором жил Бенуа, взлетел на воздух 11 марта 1892 г.
«Ода человечности» Альфонса Алле (1854–1905) посвящена Джейн Авриль, а не Яне Авриль.
Фраза «Как услышу от обывателя слово „культура“, впору схватиться за пистолет» отсылает нас к Геббельсу, который произнесет нечто подобное тридцать три года спустя. На самом деле это цитата из пьесы Ганса Йоста (1890–1978)
Интервью с Роменом Гари «Момент истины», Preuves, март 1957 г., op. cit., с. 3–7.
Письмо Сильвии Ажид Кристель Криланд от 22 января 1960 г.
Приводится по: Pierre Boisdeffre, «L’inadmissible Romain Gary», Les nouvelles littéraires, art cit.
Там же.
Lesley Blanch, Romain, un regard, op.cit., pp. 126–127. Лесли Бланш опубликовала еще пять книг, в том числе замечательную биографию Пьера Лоти (1983 г.) и роман
Там же., р. 131.
Там же., pp. 129, 144. Многочисленные беседы с Лесли Бланш.
Мексиканский алкогольный напиток из сока агавы.
Небольшая емкость с длинной ручкой для приготовления кофе на открытом огне.
Жак Фук-Дюпарк, филолог, доктор права, выпускник Высшей школы политических наук, посол Франции в Италии.
Письмо Ромена Гари Рене Ажиду. Дата не дописана, вероятно, 11 июля 1959 г.
Эту квартиру до мая 1958 г. снимали супруги Леман, друзья Ажидов.
Жорж Помпиду.
Документальный фильм Даниэля Костеля «Премьера де Голля». 1975 г., 48 мин.
Там же.
L’homme qui connut la solitude pour sauver la France, op. cit.
По архивным материалам Министерства иностранных дел Франции.
Письмо Ромена Гари Жаку Вимону от 1 июля 1959 г. Из архива Жака Вимона, приводится по: Fabrice Larrat, Romain Gary, un itinéraire européen, Georg Editions, coll.
Письмо Ромена Гари Гастону и Клоду Галлимарам от 11 июля 1958 г. Из архива издательства «Галлимар».
Charles de Gaulle, Memoires, op. cit., pp. 893–910.
Там же, pp. 894–895.
Там же, p. 917.
Там же, p. 939.
Там же, р. 940.
По словам Фабриса Ларра (Fabrice Larrat, Romain Gary, un itinéraire européen, op. cit., p. 115).
По архивным материалам МИДа Франции. Личное дело Ромена Гари.
Джин Сиберг родилась в клинике Св. Томаса.
В 1948 г. Ингрид Бергман снялась в роли Жанны д’Арк.
David Richards, Played out, The Jean Seberg Story. Playboy Paperbacks, 1981.
«Пожиратели звезд». Беседа с Роменом Гари.
Письмо Ромена Гари Сильвии Ажид от 31 мая 1960 г.
Письмо Сильвии Ажид Кристель от 30 апреля 1960 г.
Le Figaro Littéraire, 30 июля 1960 г.
Интервью Вэрайети Мозжински с Рене Ажидом.
В оригинале телеграмма, направленная Ажидам для Лесли, выглядела таю
Из семейного архива Ажидов.
Этот фильм вышел в США под названием
Письмо Ромена Гари Сильвии Ажид от 22 июня 1960 г.
Там же.
«Пожиратели звезд» были посвящены Александру Кардо Сысоеву. В английском переводе книга вышла как
Письмо Ромена Гари Сильвии Ажид от 18 августа 1960 г.
Там же.
В английском переводе:
В английском переводе:
Письмо от 2 декабря 1960 г.
Nothing Important Ever Dies, by Romain Gary, London, The Gresset Presse, 1960.
An European Education, by Romain Gary, New York, Simon & Schuster, 1960.
Les différentes versions d’«Education européenne» de Romain Gary («Варианты „Европейского воспитания“ Ромена Гари»), David Bellos, Princeton University, 21 декабря 2002 г.
Les différentes versions d’«Education européenne» de Romain Gary, op. cit.
Письмо Ромена Гари Клоду Галлимару от 29 декабря 1960 г. Из архивов издательства «Галлимар».
Education européenne, Romain Gary, Club des Libraires associés de France. Окончательное издание, исправленное автором и дополненное в соответствии с англоязычными изданиями.
Приложение: документы о движении Сопротивления в Польше. © Librairie Gallimard, 1956.
Генеральный комиссар Литвы, гауляйтер фон Рентельн. la destruction des juife d’Europe, Paul Hilberg, 1985; французское издание — libraire Arthème Fayard, 1988. Число евреев, проживавших на территории Литвы и уничтоженных зондергруппами А и В зимой 1941–1942 гг., — соответственно 136 241 и 126 195.
Avrom Sutzkever, Wilner Ghetto, Shavi, Tel-Aviv, 1947.
Chaïm Kaczerginski, Partizaner geyen! Oyf der vakh, Munich, 1947; Hurb’n Wilnè, Tisko, New York, 1948; Ikh bin geven a partisan, chronique du ghetto de Wilno, Die grine leguende, Buenos Aires, 1952.
Joseph Tenenbaum, Underground, New York, 1952.
Aba Kovner, Nyssayon Rishon le-Haggid, Yalkut Moreshet, № 16.
Интервью Франс Рош с Роменом Гари («Франс-Суар»).
Revue de Paris, январь 1962 г.
Le Figaro littéraire, 29 сентября 1962 г.
Le Figaro, 19 октября 1962 г.
Le Parisien libéré 19 октября 1962 г.
Libération, 19 октября 1962 г.
Одна из пьес Ромена Гари, «Добрая половина», трагикомедия по мотивам «Большого гардероба», вышла в издательстве «Галлимар» в 1979 г. Остальные его драматургические произведения, как правило, также написанные на основе романов, хранятся в рукописях в архиве Института исследований современного книгоиздательства (IMEC).
В 1973 г. Франсуа Трюффо использовал декорации к «Леди Л.» для постановки «Американской ночи».
«Рю дю Бак», дом и мастерская Бальтара, рю дю Бак, 110. Вернер Шамбьен, Комитет по содержанию архитектурных памятников Парижа, 1990 г.
В частности, гостиницы «Мускетер гри», «Сепор», «Фейяд», «Коммай», «Вентимий», а на противоположной стороне улицы — «Монперу», «Робер де Кот», «Линьи», «Ле Ребур», «Николай», «Вальбель», «Вавер», «Жак-Самюэль-Бернар», «Дийон», «Таларю», «Шале», а также гостиница иностранных представительств.
«Рю дю Бак», Комитет по содержанию архитектурных памятников Парижа, Историко-археологическое общество седьмого округа, 1990 г.
Беседы с Роже и Мишель Ажидами, 1999–2002 гг.
В будущем Заир, а в наши дни — Демократическая Республика Конго.
Promise at Dawn, Harper & Brothers, 1961.
Изначально Гари предполагал опубликовать эти рассказы под общим названием «Истории со свистом», о чем писал Клоду Галлимару 29 августа 1961 г.
Письмо Ромена Гари Клоду Галлимару от 4 апреля 1961 г. Из архива издательства «Галлимар».
Беседа Вэрайети Мозжински с Бернаром Берко.
Письмо Ромена Гари Сильвии Ажид от 7 декабря 1961 г.
Перевод этой книги на французский язык выполнил зять Андре Жида — Жан Ламбер.
Беседы с Роже и Мишель Ажидами, 1999–2002 гг.
У доктора Анри Розанова, принимавшего пациентов в Ницце по адресу: бульвар Виктора Гюго, 38, с января по март 1922 г. лечился от брюшного тифа Иван Мозжухин.
В 1961 г. «Пальмовая ветвь» была присуждена фильму «Данное слово» Ансельмо Дуарте. Кроме того, были отмечены режиссерские работы Робера Бессона («Жанна д’Арк»), Майкла Какояниса («Электра») и Пьетро Джерми («Развод по-итальянски»).
На основе семейного архива Ажидов и дневника Элен Опно.
Личное дело Ромена Гари, из архива Министерства иностранных дел Франции.
Должно быть, это письмо, приведенное Гари в книге «Ночь будет спокойной», если оно действительно существует, носило личный характер, поскольку его нет в его личном деле в МИДе.
Телефонные разговоры с Андре Россфелдер, полковником Антуаном Аргу, Шарлем Лашруа.
Soma Morgenstern, Errance en France, Editions Liana Levi, pp. 364–365.
Bulletin de la NRF,№ 174.
Письмо Ромена Гари Клоду Галлимару от 17 декабря 1962 г. Из архива издательства «Галлимар».
Джозеф Маккарти, сенатор-республиканец, представитель штата Висконсин. В 1947 г. проводил кампанию против коммунистов и их предполагаемых союзников, получившую название «охота на ведьм».
В 1961 г. после попытки противников режима Фиделя Кастро высадиться при поддержке Америки на берег Кубы кубинский лидер дал разрешение на размещение советских ракет на территории страны, однако в итоге президенту США Кеннеди удалось добиться от Хрущева вывода вооружений с Кубы.
Архитектурный институт в Веймаре, созданный в 1919 г. Уолтером Гропиусом на основе Института изящных искусств и Института декоративных искусств и ставший оплотом социалистических идеалов.
Г-ну Робино.
Интервью, взятое автором этой книги у мэра Саррола-Каркопино, генерального советника Ноэля Сарролы в 1999 г. Беседа с г-жой Феврие, май 2002 г.
«Объединение за новую Республику». Было основано в октябре 1958 г. как реакция на события мая того же года в Алжире. У истоков этого движения стояли Жак Сустель, Мишель Дебре, Эдмон Мишле, Роже Фрей и Жак Шабан-Дельмас.
Из архива издательства «Галлимар». Письмо написано от руки, приводится по переводу, выполненному автором книги.
Там же.
Harper & Brothers.
18 декабря 1964 г.
«Белая собака», гл. XXV.
Цитата из романа Алена Роб-Грийе «Моментальные снимки».
Esprit, № 7–8, 1958 г.
Натали Саррот, «Эра подозрения». Эта книга была в библиотеке Ромена Гари, равно как и «Новый роман» Жана Рикарду.
Теоретик «нового романа», там же.
Jean-Louis Bory, «Saint Gary oiùles parapluies de Lima», Le Nouvel Observateur, 27 октября 1965 г.
Le Monde, 3 ноября 1965 г.
Письмо Джин Сиберг Сильвии Ажид от 12 июля 1963 г. Из семейного архива Ажидов.
Беседа с Коста-Гаврасом, 20 января 2003 г.
Письмо Клода Галлимара Ромену Гари от 28 февраля 1962 г. Из архива издательства «Галлимар».
Из архивных материалов издательства «Галлимар».
Письмо Ромена Гари Клоду Галлимару, отправленное из Барселоны 14 марта 1964 г. Из архива издательства «Галлимар».
Беседа с Марджори Брэндон, Нью-Йорк, 1999.
(Mon docteur le vin, texte de Gaston Derys, aquarelles de Raoul Dufy, typographic de A. M. Cassandre, Draeger Frères, Paris, 1936).
За эту роль Джин получила гонорар в 125 тысяч долларов.
Беседа с Педро Оцупом (1918–2001), Пуэрто-Андре, июль 2000 г.
Беседа с Питером Устиновым, Бюрсен (Швейцария), 2000 г.
Интервью Ромена Гари Клодин Жарден («Фигаро»).
Иосиф Бродский, «Вдали от Византии. Муза плачет».
«Пляска Чингиз-Хаима» — вторая часть трилогии «Брат Океан», предисловием к которой стало эссе «За Сганареля».
Интервью с Роменом Гари, Livres de France, № 3, март 1967.
Le Figaro, 4 июля 1967 г.
Из личного архива Ромена Гари. «Рукопись предисловия к переизданию „Пляски Чингиз-Хаима“». Отдельные листы.
Узник, доведенный до состояния крайнего физического и душевного истощения.
Офицер СС Молль жил в Освенциме с женой и двумя детьми. Le Monde Juif (Исторический журнал Шоа), Des vois sous la cendre, Manuscrits des Sonderkommandos d’Auschwitz-Birkenau, март 2001 г., с. 264–265.
Франсуазе Навай, помогавшей автору этой книги в поиске русскоязычных источников, не удалось найти эту цитату, якобы принадлежащую Максиму Горькому.
Письмо Ромена Гари Клоду Галлимару от 31 августа 1968 г. Из архива издательства «Галлимар».
Выделено Роменом Гари.
Выделено Роменом Гари.
«Ночь будет спокойной».
Там же.
L’Humanité, 22 июня 1968 г.
Le Nouveau Journal, 22 июня 1968 г., статья Пьера Маркабрю.
Aux Ecoutes, 2 июня 1968 г., статья Анри Шапье.
Le Monde, 23–24 июня 1968 г., статья Жана де Баронселли.
Le Figaro, 2 июля 1968 г., статья Луи Шове.
Gauguin in the South Seas, George Allen & Unwin Ltd, London, 1964. Перевод со шведского Реджинальда Спинка. Из библиотеки Ромена Гари.
«Повинная голова», гл. XXXII.
Архивные материалы ФБР в мое распоряжение любезно предоставила Маржа Кремер, автор двух брошюр по этому делу: Essential Documents the FBI File on Jean Seberg. Part I; Essential Documents the FBI File on Jean Seberg. Part II.
«Белая собака».
Там же.
Малкольм Литтл, известный под именем Малкольм X (1925, Огама — 1965, Нью-Йорк). Один из лидеров движения чернокожих, сын баптистского пастора, члена Всемирной ассоциации по улучшению положения чернокожих (Universal Negro Improvement Association). У его матери Луизы была светлая кожа, унаследованная от отца; она двадцать шесть лет провела в стенах психиатрической клиники. У Малкольма была бурная юность, ему приходилось даже отбывать наказание в тюрьме. Под влиянием Элайджи Мухаммеда Малкольм Литтл обратился в ислам, в 1948 г. создал организацию «Исламская нация» (Nation of Islam — NOI), призывал к созданию внутри США государства чернокожих. Малкольм X был убит на митинге в 1965 г. При жизни он был убежден, что белые — исчадия ада.
Diana Athill, Make Believe. A true Story, Steeforth Press, South Royalton, Vermont, 1993.
Cointelpro — Counterintelligence program (Программа контрразведки), разработанная ФБР для борьбы с коммунистической партией США (CPUSA).
По материалам Cointelpro.
David Richards, Played Out, op. cit., p. 206.
Ромен Гари, Mes Beatniks («Мои битники»), Le Magazine Littéraire, № 30, июнь 1969 г., с. 29.
«Головы Стефани», гл. VI.
Мартин Лютер Кинг (1929, Атланта — 1968, Мемфис). Лауреат Нобелевской премии мира 1964 г.
David Richard, Played out The Jean Seberg Story, Play Boy Paperbacks, 1981.
Одним из агентов ФБР в рядах «черных пантер» был, например, Эрл Энтони.
«Белая собака».
Там же, гл. XXI.
Ромен Гари,
«Белая собака», гл. XXIV.
Джеймс Артур Болдуин (1924–1987) родился в Гарлеме, в Нью-Йорке. Его мать служила поденщицей, а имени отца он не знал. У Джеймса было тяжелое детство: его отчим отличался буйным нравом и в 1943 г. был помещен в психиатрическую лечебницу. В 1948 г. Джеймс Болдуин приехал во Францию: жил в Провансе, потом перебрался в Париж, но по-прежнему часто ездил в Нью-Йорк. Он одним из первых поднял в своих книгах проблему гомосексуализма.
По копиям документов ФБР, собранным Марджей Кремер.
Престижный иудаистский университет, основанный в 1948 г. рядом с колледжем Веллесли, под Бостоном (штат Массачусетс).
Беседа с Клодом Виже, Париж, 2002 г.
Claude Vigée, Délivrance du souffle, Flammarion, 1977, p. 194.
Тим, он же Луи Мительберг (1919, Калюжин, Польша — 2002, Париж). Это была первая карикатура, опубликованная в газете «Монд».
Le Figaro Littéraire, 9–15 марта 1970 г.
Там же.
Raymond Aron, Mémoires, Julliard, 1983, p. 512.
Там же, p. 34.
Raymond Aron, De Gaulle, Israel et les Juifs, Plon, 1968, p. 7.
Там же, p. 18.
Цитируется Раймоном Ароном в книге
Там же, p. 45.
Там же, p. 516.
Mes beatniks, art. cit.
Письмо Ромена Гари Клоду Галлимару от 24 октября 1969 г. Из архива издательства «Галлимар».
Питер Устинов упоминает своего чернокожего предка в книге
Письмо Ромена Гари Клоду Галлимару от 16 октября 1971 г. Из архива издательства «Галлимар».
В настоящее время все материалы ФБР о Джин Сиберг находятся в свободном доступе, в том числе в Интернете.
Беседы с Мабель и Марисоль Муньос-Лакаста, Париж и Барселона.
Беседа с Ги-Пьером Женеем.
Эта архивная запись ФБР также доступна всем желающим.
Свидетельство о рождении № 2445, свидетельство о смерти № 1454, выданы бюро записи актов гражданского состояния Женевы.
France-Soir, 28 августа 1970 г., с. 4.
Беседа с Ги-Пьером Женеем, а также: Jean, та star assassinée, Editions № 1, 1995.
Беседа с Ги-Пьером Женеем.
Diana Athill, Make Believe. A True Story; David Richards, Played our, op. cit. Беседа с Деннисом Берри.
Marquise de la Falaise, Les Années magnifiques, Editions № 1, 1986.
Беседа с Софией Гаевской, Варшава, апрель 2001 г.
Беседа с Мартиной Карре, август 2000 г.
Беседа с Эдмоном Торном, Париж, 2001 г.
Kenneth Moore, Those of the Street. The Catholic-Jews of Mallorca, University of Notre Dame Press, London, 1976.
«Европейское воспитание».
Интервью Франсуа Бонди с Роменом Гари.
«Ночь будет спокойной».
«Европейское воспитание».
Merveilles des palais italiens, préface de Jean Giono, Hachette, coll. Réalités, 1968.
Перевод с английского Поля Оди.
Беседа с Роже и Николь Гренье.
L’Express, 5 мая 1972 г., с. 125–126.
Paul Audi, L’Europe et son fantôme, Paris, Editions Leé Scheer, 2003, pp. 88–90.
France-Soir, 26 мая 1972 г., с. 11.
Письмо Ромена Гари Роберу Галлимару, Женева, 15 ноября 1972 г.
Беседа с Элизабет де Фарси, Париж, 2001 г.
Письмо Ромена Гари Роберу Галлимару, Париж, 15 января 1973 г. Их архива издательства «Галлимар».
В «Меркюри» показ проходил на языке оригинала, в ABC, «Клюни-Палас», «Деламбр» и «Клиши-Пате» — в дублированном варианте.
Combat, 25 января 1972 г.
Джин Сиберг имеет в виду статью в «Фигаро» от 25 января, в которой утверждалось, что фильм принес большие кассовые сборы, впрочем, не во Франции, а в Италии.
Письмо Джин Сиберг Ромену Гари, датированное 22 января 1972 г. Из архива Диего Гари.
Приводится по переводу, выполненному автором настоящей книги.
Беседа с Имельхильд Калиски, 2000 г.
Беседы с Роменом Гари.
Графство Кларк-Невада.
Знаменитый ночной клуб на улице Пренсес.
Paul Morand, Journal Inutile, 1973–1976, Gallimard, 2001, p. 840. Ниже (на с. 843) находим еще одно высказывание антисемитского характера о Леви-Строссе: «Безобразный пожилой еврей. Глаза как у совы, напуганной светом фар в тумане».
Приказ от 26 апреля 1944 г.
Из архива издательства «Галлимар», а также по материалам бесед с Робером Галлимаром.
Там же.
Ромену Гари был присвоен номер 275.614. Перед церемонией посвящения и официальным приемом он написал верховному канцлеру Ордена письмо следующего содержания:
С настоящим направляю Вам надлежащим образом составленный протокол присвоения мне звания командора Ордена. Довожу до Вашего сведения, что моя официальная фамилия — Гари, а не Касев, как ошибочно указано в бюллетене „Журналь Офисьель“ от 8 августа 1971 г., в котором сообщается о присвоении мне звания командора ордена Почетного легиона. Моя фамилия по отцу, Касев, была постановлением правительства от 9 октября 1951 г. („Журналь Офисьель“ от 16 октября 1951 г.) заменена на военный псевдоним, Гари, который со дня подписания указанного постановления является моей единственной законной фамилией.
Беседы с Деннисом Берри, Роже Гренье, Анной де ла Бом.
Рукопись «Чародеев» была передана Диего Гари в Институт исследований современного книгоиздательства (IMEC).
Orientamenti della scenografla, a cura di
В сборе информации о русскоязычных источниках автору помогала Франсуаза Навай.
Елизавета Петровна (1741–1761).
«Чародеи» вышли в Великобритании в 1975 г. в издательстве
Жаклин Пиатье, редактор «Монд де ливр».
Письмо Ромена Гари Роберу Галлимару, 11 июня 1973 г. Из архива издательства «Галлимар».
Jacqueline Piatier, Rouerie et fraîcheur au service de l’imaginaire. Romain Gary et Maurice Schumann («Вымысел и нешаблонность на службе у художественного творчества. Ромен Гари и Морис Шуман»), Le Monde, 7 июня 1973 г.
Le Figaro Littéraire, 7 июля 1973 г., с. 13.
Из архива издательства «Галлимар».
Norman Sherry, Conrad and his World, Witg, 142 illustrations, Thames and Hudson, 1972.
Рукописи Ромена Гари хранятся в Институте исследований современного книгоиздательства (IМЕС).
L’Express, 27 мая 1974 г., с. 120.
La Revue des Deux Mondes, сентябрь 1974 г., с. 402–406.
Cosmopolitan, август 1974 г.
Письмо Ромена Гари Роберу Галлимару от 19 июня 1974 года. Из архива издательства «Галлимар».
Там же.
«Чародеи».
Беседа с Катрин Панколь, Париж, 2001 г.
Беседа с Анной де ла Бом, Париж, 1999 г.
Беседа с Анной Прюкналь, Париж, 2001 г.
Заключение доктора Грогожа, 22 октября 1975 г.
Les aventures de la liberté, Grasset, 1991, p. 54.
«Псевдо».
Из архива издательства «Меркюр де Франс».
Письмо Симоны Галлимар Пьеру Мишо от 5 ноября 1974 г. Из архива издательства «Галлимар».
Le Nouvel Observateur, 30 сентября 1974 г.
Le Point, 30 сентября 1974 г.
Le Parisien, 29 октября 1974 г.
Le Figaro, 28 октября 1974 г.
Le Monde, 27 сентября 1974 г.
Из семейного архива Ажидов.
France-Soir, 4 октября 1974 г.
Генрик Ибсен (1828–1860), «Дикая утка» (1884).
Беседа с Диего Гари, Марисоль Муньос-Лакаста и Мабель Муньос-Лакаста.
Первые наброски романа «Нежность камней», который станет известен читателю как «Вся жизнь впереди», носили заглавие «Ничто».
Paul Pavlowitch, L’Homme que l’on croyait, Fayard, 1981, pp. 74–75.
Из архива писателя, любезно предоставленного в распоряжение автора Диего Гари.
Переписка и личная беседа с Мишелем Курно.
Там же.
Передача «Литературное утро» на канале «Франс Кюльтюр» (ведущий Роже Вриньи), 12 июня 1975 г.
Почтовая карточка, 9 апреля 1975. Из архива издательства «Галлимар».
David Bellos,
Из архива издательства «Меркюр де Франс».
Беседа с Мишелем Курно, 1998 и 2000 гг.
Nouvel Observateur, 22 сентября 1975 г.
L’Express, 1–7 декабря 1975 г.
Разрозненные черновики «Псевдо». Лист 13.
Лист 12.
Лист 9.
Листы 7–11.
Лист 7.
Лист 5.
Лист 14.
Лист без нумерации.
«Вся жизнь впереди».
Ouest-France, 9 октября 1975 г., статья Шарля Ле Кентрека. Фотография «Эмиля Ажара» была напечатана также в швейцарской газете «24 Эбдо»
L’Homme que l’on croyait, op. cit., p. 108–109.
Даниэль Морген последовательно занимал должность главного редактора изданий «Пари-Пресс», «Пари-Жур» и «Франс-Суар».
Беседа с Шарлем-Андре Жюно, Женева, 1999 г.
Беседа с Ивонной Баби, Париж, 1999 и 2002.
Le Monde, 10 октября 1975 г., интервью Ивонны Баби с Эмилем Ажаром.
L’Homme que l’on croyait, op. cit., p. 126.
Беседа с Мальси Озанна, Париж, 1999.
«Апостроф», «Интимные отношения глазами мужчин», июнь 1975 г.
Le Monde, 15–16 июня 1975 г.
France-Soir, 26 сентября 1975 г.
Le Journal du dimanche, 5 октября 1975 г.
«Жизнь и смерть Эмиля Ажара».
Там же.
По выражению самого Ромена Гари.
Из архива издательства «Меркюр де Франс».
Беседа с Жаком Бузераном, Париж, 2001 г.
L’Homme que l’on croyait, op. cit., p. 152.
Беседа с Элизабет де Фарси, Париж, 2001 г., и с Флоранс Баумгартнер, Париж, 2002 г.
Интервью Вэрайети Мозжински с Рене Ажидом. Автор выражает Вэрайети Мозжински свою признательность за предоставление записей, произведенных для документального фильма о Ромене Гари.
Мартен Мальви был родственником Жака Бузерана. Отец последнего, профессиональный фотограф Леон Бузеран (1902–1972; в 1925 г. проходил обучение в Париже), открыл в Каоре собственный фотосалон, одновременно сотрудничал в местном отделении «Депеш дю Миди»; он автор двух фотоальбомов, выпущенных ассоциацией «Витес Лимите».
Le Monde, 21 ноября 1975 г. Le Figaro, 21 ноября 1975 г.
L’Homme que l’on croyait, op. cit., p. 170.
Там же, с. 172, а также по материалам беседы с Линдой Ноэль, Сент-Уэн, 1978.
Беседа с Жаклин Пиатье, Париж, октябрь 1999 г.
Автор благодарит Гислен Дамас, которой удалось разыскать точную ссылку.
Рукописное письмо Ромена Гари Симоне Галлимар.
Беседа с Ивонной Баби, а также с Жаклин Пиатье.
Беседа с Флоранс Баумгартнер, октябрь — ноябрь 2002 г.
«Жизнь и смерть Эмиля Ажара».
Там же.
Рукописное письмо Ромена Гари Симоне Галлимар от 22 декабря 1975 г. Из архива издательства «Меркюр де Франс».
L’Homme que l’on croyait, op. cit., p. 193.
Беседа с Моше Мизрахи, Иерусалим, 2000 и 2002 гг.
Она отказалась также от роли Бубулины в фильме Майкла Какояниса «Грек Зорба»; вместо нее с успехом сыграла Лила Кедрова.
Roger Grenier, Les Larmes d’Ulysse, Gallimard, 1998, pp. 38–39.
«Псевдо».
Беседа с Роже Гренье, Париж, 2002 и 2003 гг.
Le Monde, 16 ноября 1976 г.
Le Nouvel Observateur, 27 декабря 1976 г.
«Свет женщины» был начат 7 апреля 1976 г. и завершен 27 августа того же года.
Из архива издательства «Галлимар».
Беседа с Одеттой Легль, ноябрь 2002 г.
Les Echos, 4 февраля 1977 г.
Le Monde des livres, 4 марта 1977 г.
Беседа с Беатрис Клерк Бастид, Париж, 2000 и 2002 гг.
Из архива Диего Гари.
По воспоминаниям автора книги.
Беседа с Беатрис Клерк Бастид, Париж, 2000 и 2002 гг.
Когда роман появился во Франции на прилавках, Гари обнаружил, что во французском издании по сравнению с американским не хватает двух глав, и потребовал восстановить их для переиздания в серии
Через два дня Гари сообщил Клоду Галлимару, что готовит окончательный вариант книги «Брат Океан», в частности, занимается переработкой «Повинной головы», в первом французском издании которой не хватало нескольких страниц по сравнению с английской версией. Он поручил переводчику Андре Буше, делавшему подстрочник
Кроме того, Гари думал и об изменении названия романа: в частности, в письме Клоду Галлимару он предлагает заменить «Повинную голову» на «Повинный пир» (по-французски игра слов —
France-Soir., 15 января 1978 г.
Эта книга также пользовалась определенным успехом: на 30 ноября 1979 г. было распродано 18 700 экз. Данные приводятся по архивным материалам издательства «Галлимар».
Le Canard enchaîné, 11 января 1978 г.
Роже Гренье (письмо не датировано) проинформировал все службы о требовании Ромена Гари: «Заряд души» ни в коем случае не должен быть представлен как часть трилогии «Брат Океан». По материалам издательства «Галлимар».
Рукописное письмо Ромена Гари от 31 декабря 1977 г., адресованное Роберу Галлимару. Из архива издательства «Галлимар».
Рукописное письмо Клода Галлимара Ромену Гари, ошибочно датированное 1 января 1977 г.: на самом деле оно было отправлено 21 января 1978 г.
Из архива издательства «Меркюр де Франс».
Беседа с Жеромом Камийи, Париж, 2000 г., а также по материалам издательства «Галлимар».
Письмо Ромена Гари Клоду Галлимару от 17 ноября 1978 г. Из архива издательства «Галлимар».
По архивным материалам издательства «Галлимар».
Ромен Гари передал автору этой книги, в те годы определенным образом связанной с театром, рукопись пьесы «Добрая половина».
Беседа с Мишелем Курно.
Беседа с Робером Галлимаром.
Беседа с Коста-Гаврасом, 20 января 2003 г.
Les Nouvelles littéraires, 6–13 сентября 1979 г; Le Canard enchaîné, 5 сентября 1979 г.; статья Жанны Фолли в Matin de Paris от 8–9 сентября 1979 г.
Беседа с Уильямом Стайроном, Роксбери (штат Коннектикут), 2000 г.
Face aux ténèbres, chronique d’une folie, traduit de l’anglais par Marc Rambaud, Gallimard, 1990.
Там же, с. 42.
Беседа с Роже Гренье.
Беседа с Ивом Ажидом, Париж, 2000 г.
Перевод Барбары Райт.
В США Роман Полански преследовался в судебном порядке за совращение малолетней.
Сэмюэл Фуллер утвердил на роли в фильме
L’Homme que l’on croyait, op. cit., p. 235.
Там же, с. 295.
Там же, с. 297.
Беседа с Шарлем-Андре Жюно. Из материалов, связанных с Эмилем Ажаром, которые любезно были предоставлены автору Диего Гари.
Из архива Диего Гари.
Из архива издательства «Галлимар».
France-Soir, 4 июля 1979 г.
Максимилиан-Оскар Бирхер-Беннер родился 22 августа 1867 г. в Аарау в семье нотариуса и скончался 24 января 1939 г. в Цюрихе. Обучался медицине в Цюрихе и Берлине (1885–1891 гг.) В 1897 г. защитил докторскую диссертацию, но в 1900 г. был исключен из цюрихской Ассоциации медиков за пропаганду «лечения правильным питанием». Бирхер-Беннер работал терапевтом в Ауссерсиле, а в 1904 г. открыл в Цюрихе собственную клинику, которая функционировала вплоть до 1995 г.
В 1971 г. иерусалимский институт «Яд Вашем» (архивный институт памяти Шоа) признал пастора Андре Токмэ Праведником мира; в 1984 г. этой чести удостоилась и его супруга Магда.
Harper & Row, 1979.
Беседа с Полем Бокюзом, Лион, 2000 г.
Kites: The Gentle Art of High Flying, written and illustrated by Susan Tyrrell, Dolphin Books, Doublesay & Company, Inc., Garden City, New York, 1978.
Беседа с Рафаэль Бальм, Париж, 1999 г.
В 1978 г. Ромен Гари дал автору этой книги прочитать два своих романа: «Пляска Чингиз-Хаима» и «Прощай, Гари Купер», а через несколько дней поинтересовался впечатлениями. Я уже встречалась у него дома с Полем Павловичем и теперь не могла выразить свое недоумение тем, что Гари закрывает глаза на плагиат. Он ответил мне с крайне самодовольным видом: «Да не обращай ты внимания на этого дурачка!» и повторил свой вопрос по поводу «Пляски Чингиз-Хаима». Я заверила его, что книга гениальная, но позволила себе заметить, что в тексте попадаются ошибки в идише, и предложила свою помощь в их исправлении для последующих тиражей. Гари возмутился, заявив, что знает идиш в сто раз лучше меня, но я продолжала настаивать: во-первых, идиш — мой родной язык, во-вторых, я изучала его в университете. В конце концов нам все-таки удалось прийти к компромиссу: если книга будет переиздаваться, мы проконсультируемся по этому поводу с моим преподавателем Рашель Эртель.
Беседа с Рене Ажидом, а также с Луи Бертанья.
Беседа и Робером Галлимаром и Лораном Буайе.
«Псевдо».
Беседа с Лесли Бланш, 9 февраля 2003.
Абделькадер Хамади родился 18 января 1944 г. в Касабланке.
Бульвар Мажента, 153.
Беседы с Андре Ассео, Виржини Соленн, Жоржем Бувье, Лейлой Шеллаби.
Жанна Мари Генриетта Маргерит Сериа.
Жор Бувье родился 26 февраля 1921 г. в г. Тяньцзинь (Китай). Родители: Луи-Феликс Бувье и Мари Боннардо.
Op. cit., с. 308.
Из архива Диего Гари.
Письмо Ромена Гари Клоду Галлимару от 5 апреля 1980 г. Из архива издательства «Галлимар».
V. S. D., 5–11 июня 1980 г., с. 50.
Гари знал, что ничем не рискует, делая такое заявление: его современникам вряд ли могло быть известно, что Польша входила в состав Российской империи. Таким образом, его отец, хотя и жил в Польше, считался российским подданным.
В 1982 г. Беатрис Клерк вышла замуж за Франсуа-Режи Бастида.
Это свидетельство подтверждается воспоминаниями автора настоящей книги: мне дважды случалось наблюдать Ромена Гари в подобном состоянии. Я видела и револьвер — на столе в гостиной.
Paul Morand, Journal Inutile, 1973–1976, Gallimard, 2001, p. 195.
Там же, с. 429.
Там же, с. 470.
Там же, с. 541.
Там же, с. 607.
Там же, с. 673.
Там же, с. 799–800.
Поль Моран входил в число «писателей-дипломатов» наряду с такими персоналиями, как Филипп Бертело, Поль Клодель, Жан Жироду, Алексис Леже (Сен-Жон Перс).
В «Бесполезном дневнике» Поль Моран сообщает, что выступил против принятия Ромена Гари в члены Французской академии.
Марплан является ингибитором моноаминоксидазы (МАО-А) — энзима, отвечающего за расщепление моноаминов. Моноаминоксидаза присутствует в нервной системе человека и играет важную роль в расщеплении эндогенных аминов (норадреналина). Ингибиторы моноаминоксидазы (IMAO), такие как амфетамины, депренил, клоргилин, применяются в качестве антидепрессантов. Марплан был заменен препаратом орорикс.
Профессор Рене Ажид был специалистом в области обменных процессов у животных, впадающих в зимнюю спячку. Он возглавлял Институт физиологии и занимал должность декана медицинского факультета университета в Тулузе. На пенсию он вышел в возрасте 69 лет, поскольку во время войны был лишен возможности заниматься профессиональной деятельностью.
Интервью Каролин Монне с Роменом Гари,
Это завещание Ромен Гари передал своему нотариусу г-ну Робино.
Интервью Варьети Можински с Роменом Гари.
Guillemette de Sairigné, Mon illustre inconnu, Fayard, 1998, pp. 19–20.
Интервью Гийеметг де Серинье с Роменом Гари, Le Matin de Paris, 8 декабря 1980 г., с. 26–27.
Подполковник Иностранного легиона Габриэль Серинье был одним из первых, кто вступил в ряды «Свободной Франции». Получил почетное звание «Товарища освобождения» и был награжден за боевые заслуги под Бир-Хакеймом. Погиб в возрасте тридцати пяти лет на поле боя в Индокитае.
«Псевдо».
Бродский о Цветаевой. — Диалог с Соломоном Волковым. Эссе о Марине Цветаевой, изд. «Независимая газета», Москва, 1997, с. 35.
Завершающие строки стихотворения «О слезы на глазах!», входящего в цикл из одиннадцати стихотворений под общим названием «Март». Все они были написаны в промежутке 15 марта — 11 мая, во время оккупации Чехословакии гитлеровскими войсками.
Из семейного архива Ажидов. Переписка Сильвии Ажид с Кристель Криланд.
Беседа с Шарлем-Андре Жюно, Женева, 2000 г.
Письмо Раймона Арона Ромену Гари от 20 ноября 1980 г., из личного архива Ромена Гари.
Письмо Сильвии Ажид Кристель Криланд, из семейного архива Ажидов.
Беседа с Флоранс де Лавалетт, Нью-Йорк, 2000 и 2001 гг.
Беседа с Бернаром де Лавалетт, Париж, 2000 г.
Рапорт комиссара судебной полиции комиссариата Сен-Тома-д’Акен Анни Орегар, № 679, реестр 276680. Любезно предоставлен прокурором Бернаром Пажесом и Диего Гари.
Частная клиника Мишеля Делярю, 7-й округ Парижа, авеню Мотт-Пике, 19.
Жан Даниэль, Gary l’Immigré («Эмигрант Гари»). Nouvel Observateur, 8–14 декабря 1980 г.
Автор выражает благодарность Франсуазе Навай за подбор биографических сведений об Александре Вертинском.
Жозиана Савиньо, Le Monde, 11 декабря 1980 г., с. 27.
Беседа с Клодом Дюраном, Париж, 2001 г.
Беседа с Бернаром Пиво, Париж, 2002 г.
L’Express, 10 июля 1981 г.
Quotidien de Paris, 3 июля 1981 г.
Le Monde, 10 июля 1981 г.
«Обещание на рассвете».