— Ставлю на черное, — лениво говорит Прайс, — как обычно.

— Тогда я вынужден поставить на красное, — откликается Виктор, — из уважения к складывающимся традициям.

— На семьдесят семь! — улыбаясь Дитриху, говорит Лиз. — А вы, Дитрих?

— Я — пас.

— Ну, Дитрих, не стройте из себя паиньку, — миролюбиво ворчит толстый Макс. — Не отрывайтесь от коллектива! Берите пример с меня: на красное, на тринадцать и на… скажем… сорок девять.

— Если так стоит вопрос, — пожимает плечами Дитрих, — тогда… я ставлю… на тройку!

— Вот и прекрасно! А вы, Каролайн? — толстый Макс, прищурившись от дыма неизменной сигары, торчащей в правом уголке его рта, вопросительно смотрит на Каролайн.

— Что вы сказали? — слегка испуганно переспрашивает Каролайн, беспомощно глядя то на Макса, то на Виктора.

«Дура! Боже мой, какая дура!» — раздраженно думает Виктор. — «Большим дураком мог быть только тот, кого угораздило жениться на ней.»

— Керри, милая, — говорит Лиз таким голосом, словно общается с душевнобольной. — Мы играем в рулетку. На что ты ставишь?

— Я… наверное… на Виктора, то есть я хотела сказать, как Виктор на красное, — Каролайн неуверенно улыбается и неожиданно твердо добавляет:

— И еще на четверку.

— А ты, Эрих? — спрашивает Лиз, не глядя на мужа.

— На нечетное, — нехотя отвечает Эрих, думая при этом:

«Она строит глазки, как самая дешевая потаскуха. А он даже не смотрит на нее. Сколько я должен терпеть ее выходки? Теперь вот на горизонте возник этот Дитрих… Ну почему такому дураку, как Виктор, так везет? Если бы Лиз, хотя бы раз глянула на меня так, как Каролайн смотрит на этого напыщенного хлыща…»

— Я ставлю на четное, — заявляет Харди, холодно улыбаясь, но не адресуя улыбки кому-либо конкретно. — Ставки сделаны! Бросаю шарик…

ШАРИК: «А, черт! Опять вперед. Опять крутись, как дрессированная обезьяна. Опять по мановению чьей-то руки жизнь превращается в безумное чертово колесо. Все кувырком. Голова-ноги, ноги-голова… Где начало, где конец? И все во имя чего? А, черт!»

— ЧЕРНОЕ! — объявляет Харди.

Дитрих вздрагивает, а Виктор с досадой констатирует:

— Вам везет, Прайс.

— Как обычно, — откликается Прайс, и в голосе его сквозит скука…

Сырой промозглый туман заползает змеей за воротник и ползет дольше вниз по позвоночнику. Прайс поеживается и осторожно рукавом плаща смахивает водяные капли с блестящего черного ствола. Автомат приятно оттягивает плечо и внушает уверенность. А что особенно приятно — молчит. Спутник же Прайса, суетливый, мелкий и невыносимо нудный, молчания просто боится.

— Нет, правда, не то чтобы он сильно мешал… Вы понимаете меня? А так, в общем… Просто его время прошло… Он вроде, как балласт, а от балласта, рано или поздно, жизнь вынуждает избавляться. Вы понимаете меня?

Прайс понимает и от этого ему скучно вдвойне.

— Я думаю, что и для него это будет лучший выход… Вы понимаете меня? Только боюсь, он этого не понимает. И даже более того, он, по моему, начал что-то подозревать. А может… Вы понимаете меня?

— Это он? — негромко спрашивает Прайс, но прежде чем успевает выслушать ответ, видит короткие яростные вспышки…

И лишь потом приходит звук автоматной очереди. Чужой автоматной очереди…

На груди Прайса расплывается огромное ЧЕРНОЕ пятно.

— Кажется, в этот раз мне не повезло, — бормочет Прайс, но все равно в его голосе сквозит скука.

Теперь уже можно разобрать, что пятно не ЧЕРНОЕ, а КРАСНОЕ.

— Ставки сделаны! — объявляет Харди и бросает шарик на вертящееся колесо рулетки.

ШАРИК: «Игра! Жизнь! Суета… А цели? А средства?! Всевластие случая, или волюнтаризм закономерности? Господи, как мне все это надоело!!!»

— КРАСНОЕ! — мрачно говорит Харди, глядя на непомерно возбужденного Виктора.

— Кажется, в этот раз, мне не повезло, — бормочет Прайс, но все равно в его голосе сквозит скука.

— Вам и так слишком часто везет, Прайс, — усмехается толстый Макс, украдкой поглядывая на Каролайн.

— Я выиграл! — радостно хохочет Виктор, и Каролайн заметно вздрагивает, не в силах отвести глаз от красного поля.

— А это не больно? — инфантильно сложив большие КРАСНЫЕ губы бантиком спрашивает Виктор.

— Ну, что вы? — усмехается Макс. — Вы даже не заметите.

В белом халате Макс кажется еще толще.

Каролайн нервно покусывает губы.

«Я его ненавижу!» — вдруг думает она, глядя на плаксивое выражения лица Виктора. — «И кажется, ненавижу очень давно».

— А какие гарантии дает ваша фирма, доктор? — тихо спрашивает Каролайн.

«Дура! Беспросветная дура. И это дурацкое КРАСНОЕ платье…» — думает Виктор. — «Ну ничего, скоро это кончится.»

Макс улыбается, но от этой улыбки Виктору становится не по себе.

— Ни единой претензии к нам до сих пор от клиентов не поступало. Но в крайнем тяжелом и запущенном случае процедуру можно повторить. Прошу! Макс указывает на странную пару кресел повернутых спинками друг к другу.

Каролайн и Виктор садятся.

— А?.. — успевает сказать Виктор, но яркая вспышка сбивает его с мысли.

— Операция окончена, — громко объявляет Макс, с холодной профессиональной заинтересованностью изучая клиентов.

— Спасибо, — говорит Виктор и встает из кресла. Рядом стоит незнакомая молодая женщина.

«Жаль, что не в моем вкусе, а то можно было и…»

«Симпатичный, но какой-то… слащавый. Наверняка бабник. Где-то я его уже видела?.. Нет, показалось», — Каролайн улыбается толстому Максу. — Я могу идти, доктор?

— Да, конечно. Вы свободны. Теперь вы окончательно свободны.

Макс провожает клиентов к выходу и некоторое время смотрит, как два человека идут по улице, затем на перекрестке один поворачивает налево, а второй — направо.

Макс возвращается к столу и делает пометки в историях болезни: на одной, в большой КРАСНЫЙ квадрат он вписывает цифру ТРИ, а на второй…

— Ставки сделаны, господа! — голос Харди торжественен, как у профессионального распорядителя похорон.

«Сейчас выпадет тройка», — думает Дитрих, стараясь не замечать косого взгляда Эриха.

— Ставки сделаны, — повторяет Харди и бросает шарик.

ШАРИК: «Что есть жизнь? Какой глобальный вопрос. Жаль, что подумать над ним абсолютно нет времени. Вперед! Жизнь это движение!!! Раздумья остановка. Остановка это… Раз! Два! ТРИ!»

— ТРИ! — возвещает Харди.

«Я так и знал», — испуганно думает Дитрих.

«Три — НЕЧЕТНОЕ!» — Эрих зло улыбается и в упор смотрит на Лиз.

«Раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два, три! Три точки, три тире, три точки. Раз — два — три! Раз — два — три — ритм вальса. Господи, это безумие, о чем я думаю?! Зачем я думаю? «Говорят вы, модный писатель?» Кто говорит? Просто у меня больная душа, я — душевнобольной. Попытки выплеснуть больную душу на лист бумаги, это и есть то, чем я собственно занимаюсь. А что есть я? Как соотнести мир во мне и мир вокруг меня? И откуда такая самоуверенность? Почему я не думаю, что это скорей все-таки я вокруг мира, а верней в нем. Или внутри того, что внутри меня. Самозамкнутая рекурсия вложенных миров. Кому может быть интересна самозамкнутая рекурсия? Разве что отдельным эстетизирующим индивидам, но перед этим обязательно необходимо пришпилить образец булавкой к стенду, как экзотическую мерзкую букашку в музее, и чтобы обязательно была табличка: мол, ареал распространения такой-то, ценности с точки зрения экономики не представляет. А также обязательно указать возможность разведения в неволе, чрезвычайно, кстати, животрепещущий вопрос: размножается ли в неволе? И какое дает потомство? Или вот еще…» — Дитрих тяжело разбегается и, расправив огромные черные крылья, взмывает в отстраненно холодное ночное небо. Левое крыло, как всегда подворачивается, и Дитрих падает грудью на грязный заплеванный асфальт. Не так больно, как обидно…

— Ну что, падший ангел? Небось опять нализался? — сочувственно спрашивает голос за спиной. — Крылышки-то совсем не держат…

— Вы бог? — спрашивает Дитрих, явственно чувствуя под щекой остывший к ночи асфальт.

— Какой к дьяволу бог, — раздраженно «фыркает» голос. — Скорей ассенизатор.

— Я, кажется, тоже, — слабо улыбается Дитрих и безуспешно пробует подняться.

— Это ты? — теперь голос не бесплотен, теперь Дитрих видит кому он принадлежит. — Эрих?!

— Вот уж кого я хотел видеть меньше всего, — цедит Эрих сквозь зубы. — Но раз уж мы встретились…

Эрих коротко, без размаха, но вкладывая в удар всю ненависть, бьет Дитриха по лицу.

Неуклюже подпрыгнув, Дитрих начинает падать, но в последний момент, чиркнув крыльями по асфальту, он взмывает в черное ничто, манящее своей вечной недосказанностью. Теперь крылья «держат» хорошо.

«Неужели, для того чтобы взлететь, я обязательно должен был получить по морде?» — думает Дитрих, медленно поднимаясь над ночным городом, замершим во тьме, словно свернувшаяся в клубок, пригревшаяся змея.

Эрих смотрит вслед медленно отдаляющемуся Дитриху. Эрих знает, что смог бы легко его настичь, но огромные сильные крылья остаются сложенными за спиной, как горб — тяжелыми и бесполезными.

«Может я бог?» — с сомнением думает Эрих. — «Тогда какое я имею право… Ну, крылья, ну и что? И крылья и горб — это только внешние атрибуты, а суть гораздо сложней, неожиданно банальней и бесконечно противоречивей. Суть — это и есть само противоречие, абсолютно нестабильное, но, тем ни менее невероятно существующее, как ангел наделенный семью смертными грехами. Грехов — СЕМЬ, а ангел так одинок…

— Ставки сделаны, — невозмутимо извещает Харди и не на кого не глядя негромко добавляет:

— Ну, а теперь — шарик…

ШАРИК: «О-ла-ла!!! Поехали… Красное-черное, чет — нечет, циферки, циферки, циферки… Все равно, как ни гадай, а не угадаешь! Зато сколько возможностей, сколько дорог! А путь все равно — один. Парадокс!!! Путь один, а отмерить надо сколько раз? Правильно. СЕМЬ. Ну, а семью семь, сколько будет? Вот и не верно! Вот и не верно! Это в математике, а в жизни — СЕМЬДЕСЯТ СЕМЬ.»

— СЕМЬДЕСЯТ СЕМЬ, — говорит Харди. — Поздравляю, Лиз!

«СЕМЬДЕСЯТ СЕМЬ — тоже НЕЧЕТНОЕ», — думает Эрих и пристально смотрит на Харди. — «И этот туда же!» — Эрих вдруг чувствует, что ему уже на все наплевать. Он хочет теперь только одного — покоя. Он хочет, наконец, остаться один. Сейчас и навсегда. И это ясно как дважды два. Или как семью семь. Кстати, сколько это будет? Неужели СЕМЬДЕСЯТ СЕМЬ? А все равно, главное, НЕЧЕТНОЕ!

— Ты не знаешь куда я положила счет от…

— Не знаю! — Эрих прищурившись смотрит на Лиз, но она не обращая на него внимания тщательно изучает потолок, беззвучно шевеля красивыми ярко накрашенными губами, словно молиться в исступлении.

— Я обязательно, когда-нибудь, тебя ударю, — говорит Эрих устало.

— Попробуй, — спокойно откликается Лиз, не отрывая заинтересованного взгляда от потолка. — Ах, да вот же он!!!

— Кто? — вздрагивает Эрих.

— Счет.

«Противник в глубоком нокауте. Рефери открыл счет: один… два… СЕМЬ! Господи, что за дурацкие мысли приходят в голову», — Эрих, упрямо набычившись, едва слышно говорит:

— Я, кажется, поранил крыло…

— Сходи к врачу: Макс давно предлагал. У них, там в институте, появилось что-то новенькое… Кстати, ты помнишь, что мы приглашены на вечер к…

— Лиз!

— Что?

— Мне больно!

— Съешь таблетку, есть чудесное средство — мне Дитрих порекомендовал…

— Лиз!!!

— Ну, что еще?!!

— Между нами все кончено?

— А ты разве этого еще не понял?

— Я думал… — растерянно шепчет Эрих.

— Ах, он видите ли думал! — вдруг злобно шипит Лиз. — Мы, оказывается, вот чем на досуге занимаемся: мы — думаем! Хобби у нас такое… Мы вечно думаем, вместо того, чтобы просто жить самому, и не мешать жить другим. Мы думаем то, что мы думаем — сам факт, это одно, уже должно внушать благоговейный трепет окружающим, — голос Лиз срывается на визг, красивое лицо искажается, последние слова она просто шипит:

— Ублюдок… крылатый!!!

Эрих, еще окончательно не осознавая, что делает бьет Лиз ладонью по лицу.

Белая, с тонкими голубыми прожилками, словно каррарский мрамор, кожа мгновенно покрывается… трещинами и, распавшись на множество крохотных осколков, с мягким шелестом осыпается… обнажая… монтажную плату, со множеством микросхем.

— Фарфоровая кукла, — отстраненно произносит Эрих, тупо глядя на осколки.

— УБЛЮ… — силятся сказать ярко накрашенные губы, а может это, так искаженно звучит слово… люблю.

Эрих круто разворачивается и деревянным шагом идет к выходу. В прихожей из тайника он достает автомат. Вороненая сталь многозначительно поблескивает в полумраке. Эрих медленно идет, сам не зная куда. Непомерная тяжесть гнет его к земле, и лишь через какое-то время он осознает, что это сложенные за спиной, такие огромные и совершенно бесполезные крылья…

Когда впереди, из тумана выныривают две фигуры, Эрих стреляет первым, не раздумывая.

— Кажется, в этот раз мне не повезло. — Успевает услышать Эрих, и в этот миг выходит из строя блок питания, обеспечивающий функционирование нейроструктур модели «ЭРИХ».

Последний импульс еще несет в себе информацию, но уже эмоционально не окрашенную:

«А все таки: дважды два — ЧЕТЫРЕ!»

— Ставки сделаны, — Харди невозмутим. — Внимание, господа, теперь шарик…

ШАРИК: «Ну-ну! А чтобы там не говорили, но ставки-то на меня ставят. Впрочем я их понимаю, а вот понимают ли они меня? Это еще вопрос! Ну да ладно, бог с ними. Каждый живет — как может. Каждый живет — как хочет. Каждый живет, если может! Каждый живет, если хочет!!! Вперед!!! Кажется, все-таки, я немного устал… Ну, вот и финиш. ЧЕТЫРЕ.»

— ЧЕТЫРЕ, ЧЕТНОЕ, — объявляет Харди, торжествующе оглядываясь вокруг, похоже ему тоже не чужды простые человеческие эмоции.

Прайс пристально смотрит на Эриха, но тот безучастно глядит в пространство.

Лиз нервно покусывает красивые губы и напряженно молчит.

Виктор растерянно оглядывается вокруг, словно не понимает: как и зачем он сюда попал и что здесь собственно происходит.

Толстый Макс улыбается, но от едкого сигарного дыма глаза его прищурены, как бойницы средневековой крепости, приготовившейся к осаде.

Дитрих тоже пытается улыбнуться, но улыбка получается неуверенной и фальшивой.

И только Каролайн выглядит спокойной и естественной, словно совершенно не интересуется ИГРОЙ, но именно это воспринимается, как нечто совершенно неестественное.

«Кажется у каких-то народов цифра ЧЕТЫРЕ ассоциируется со смертью», спокойно думает Каролайн. — «Странно, но похоже, что в этом что-то есть…»

— ЧЕТЫРЕ! — громко повторяет Харди, но теперь по выражению его лица уже не о чем нельзя судить с прежней уверенностью.

— Это мои владения, — просто и спокойно говорит Харди, широким приглашающим жестом описывая полукруг. — А это… мои… клиенты.

Каролайн спокойно наблюдает за Харди.

— Сегодня их ЧЕТВЕРО. Обычно, я уже не занимаюсь ЭТИМ. Лишь изредка, так… чтобы поддержать форму… Как видите, здесь все у нас компьютеризировано. Имена потенциальных клиентов содержаться в соответствующей базе данных, ежесекундно обновляемой. По компьютерной сети из многочисленных филиалов к нам поступают имена новых клиентов. Здесь же они только сортируются и уже тогда, с использованием последних достижений в исследовании по теории вероятности, происходит выборка кандидатов.

— Это происходит совершенно случайно? — тихо спрашивает Каролайн.

— Конечно, — снисходительно улыбается Харди. — Только…

Каролайн заинтересованно смотрит на Харди, похоже что тот в первый раз несколько смущен.

— Видите ли, — вкрадчиво мурлычет Харди, — все ЭТО похоже на игру, например рулетку. Знаете шарик бежит по волшебному разноцветному кругу… Мелькают цвета, ЧЕРНЫЙ-КРАСНЫЙ, КРАСНЫЙ-ЧЕРНЫЙ, цифры: ЧЕТ-НЕЧЕТ, а шарик все бежит…

— Напрасно вы разговариваете со мной как с маленькой, — Каролайн улыбается ему в ответ, но глаза у нее остаются холодными. — Ведь я пришла к вам… по собственной воле.

Несколько мгновений она и Харди изучают друг друга, потом Харди довольно сухо говорит:

— Шарик, который мечется в колесе рулетки тоже думает, что он делает это по собственной воле и влетая в лунку, наверняка, горд выбором.

— Вы хотите сказать…

— Ничего я не хочу! Если бы я хотел, то давно уже сменил эту работу. Это вы…

— Не правда! Как раз я — уж точно ничего больше не хочу. Ничего! У меня осталось только ОДНО желание, иначе я бы не пришла к вам.

— Ошибаетесь, — голос Харди вновь стал мягким убаюкивающим, — если бы вы ничего не хотели, то не пришли сюда. Лишь огромное желание, неудовлетворенное желание — толкает к нам…

— Это спорный вопрос, — Каролайн упрямо встряхивает головой, словно отгоняет назойливые мысли. — Очевидно мы так и не успеем выяснить кто из нас прав, но… могу ли я сначала посмотреть как все ЭТО происходит?

— О, конечно! Кстати, большинство клиентов приходит к нам с аналогичными мыслями, поэтому все, что должно произойти, для них фактически уже произошло. Нам остается лишь чуть помочь им… Да вот, полюбуйтесь! Клиент под номером ЧЕТЫРЕ — Аллан Прайс. Наверняка он тоже думал, что выбирает Свою Судьбу сам. Но вот выпал его номер, произошло взаимопроникновения следствия и причины, и теперь трудно уже сказать что же на самом деле было первичным: то ли выбор нашего компьютера, то ли желание Прайса… умереть.

Профессионально-вежливая улыбка медленно сползла с лица Харди, и на Каролайн повеяло холодом.

— Прайс! Вы слышите меня, Прайс?! — Голос Харди стал властным и жестким.

Мутные глаза Прайса на мгновение просветлели, и он чуть слышно произнес:

— Да, я слышу вас… Но… очень хочу, чтобы вы меня оставили в покое…

— Прекрасно. Я просто помогу вам. Слушайте меня, Прайс! «Держитесь» за мой голос! ВЫ УСТАЛИ. ВЫ АДСКИ УСТАЛИ! ВАШЕ ТЕЛО СТАЛО ВАМ ОМЕРЗИТЕЛЬНЫМ. ВАШ МОЗГ ОПУСТОШЕН. ВСЕ ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ ВЫ ЧУВСТВОВАЛИ СЕБЯ ВЫПОТРОШЕННОЙ ТРЯПИЧНОЙ КУКЛОЙ. ВСЕ ЧТО СВЯЗЫВАЛО ВАС С ЭТИМ МИРОМ УЖЕ УМЕРЛО! ВСЕ УМЕРЛО. А ВСЕ, КТО БЫЛ ВАМ КОГДА-ТО ДОРОГ, ПРЕВРАТИЛИСЬ В ПРАХ!!! МИР ВОКРУГ ВАС УЖЕ ДАВНО ПЕРЕСТАЛ СУЩЕСТВОВАТЬ. ВЫ ОДИН, ОДИН СРЕДИ МРАКА! ЖАЛКОЕ БЕССМЫСЛЕННОЕ АБСУРДНОЕ ТЕЛО БЕЗЖАЛОСТНЫМ ЯКОРЕМ ПЫТАЕТСЯ ВАС УДЕРЖАТЬ НА ГРАНИ, ЗА КОТОРОЙ ВАС ЖДЕТ ПОКОЙ. ВЫ ДОЛЖНЫ УБИТЬ СВОЕ ТЕЛО!!! ЕЩЕ ОДНО, ПОСЛЕДНЕЕ УСИЛИЕ И ВЫ СВОБОДНЫ! НУ ЖЕ, ЛИШЬ ТОНКАЯ НИТЬ СВЯЗЫВАЕТ ВАС С ОПОСТЫЛЕВШЕЙ ЖИЗНЬЮ! УБЕЙ СЕБЯ, ПРАЙС!!! УБЕЙ!!! И ТЫ СВОБОДЕН. КРУШИ ЭТИ ЖАЛКИЕ НЕЙРОНЫ! РВИ СВЯЗИ! ТОПЧИ НЕРВНЫЕ ОКОНЧАНИЯ!!! ЕЩЕ НЕМНОГО И ТЫ СВОБОДЕН! НУ ЖЕ!!! ПРОЩАЙ. Прощай, Прайс. Вот и все.

— Так просто? — Каролайн судорожно вздохнула.

— Вы забываете, что я ему лишь помог, основную работу он проделал сам… Вот еще клиент под номером ТРИ — Эрих. Сейчас…

— Нет-нет, достаточно!

— Вы передумали?

— Нет — я готова.

— Ну что же, тогда ваш номер будет — ТРИНАДЦАТЬ…

Каролайн спокойно смотрит в глаза Харди и кивает.

— Ставки сделаны, — как ни в чем не бывало извещает Харди. — Шарик…

ШАРИК: «Поехали… Красное-черное, чет — нечет… Когда же конец? Сколько еще можно бежать? И куда? И зачем? Говорят, что бег удлиняет жизнь… Врут ведь, наверняка — укорачивает! А впрочем, чем черт не шутит. Лишь бы знать куда бежать! Лишь бы цель хоть немного оправдывала затраченные средства… Вперед! Цель уже близка! Но та ли эта цель? Обидно будет, если не та. Средств похоже совсем не осталось… ТРИНАДЦАТЬ! Проклятие! Могло бы под занавес выпасть что-нибудь и более заковыристое…»

— ТРИНАДЦАТЬ, — Харди обводит всех внимательным взглядом и вызывающе-ослепительно улыбается. — НЕЧЕТНОЕ!

«Я одинок. Я всегда был одинок. Одинок среди людей. Одинок наедине с собой. Тень одиночества неслышно скользит за мной по руслу моей непутевой судьбы, неотвратимая как возмездие. Одиночество это моя профессия. Крылья? Ха! Крылья — бесполезный аксессуар. Если ты все равно один, то зачем куда-то лететь? Крылья это мой горб — только еще более усиливающий мое гипертрофированное одиночество. Взлелеянное и… ненавистное. ОДИНОЧЕСТВО. И все-таки одиночество это свобода, а я… покорный РАБ этой свободы. Но крылья! Ах, крылья!!! Эх, крылья…» — Толстый Макс с сомнением разглядывает свое отражение в огромной зеркальной витрине. — «Да крылья! Крылья!!! Черт бы их побрал…»

Макс замечает тень за своей спиной. Это Эрих. В призрачном свете уличных фонарей лицо его кажется неестественно плоским, как блеклая карнавальная маска. Навстречу ему, с таким же неестественно безжизненным лицом, идет Лиз. У нее неуверенная походка, словно асфальт под ней стал зыбким. Встреча кажется неизбежной… Но Лиз проходит мимо, а Эрих остается стоять, глядя невидящими глазами в черное беззвездное небо. Макс подходит ближе и понимает, что Эрих мертв, и мертв очень давно. Именно поэтому его лицо напоминает маску — лицо мумии.

Вдруг один из манекенов в витрине подмигивает Максу:

— Это же надо было умудриться быть таким дураком? — говорит манекен голосом Виктора.

Макс хочет ответить, но не успевает: огромная крылатая тень врезается в стекло витрины. Виктор взвизгивает и убегает. Крылатая тень слабо бьется на хрустальном ковре, пачкая осколки кровью.

— Ведь я летел, правда? Ведь летел? Я долго летел. Я бы еще мог долго летать… Просто крыло подвернулось… — хрипит Дитрих.

— Теперь подохнет, — говорит Прайс с холодным равнодушием взирая на истекающего кровью Дитриха.

— Выживет, — неуверенно возражает Макс. — Они, писатели — живучие. А впрочем…

Мимо проходит Каролайн.

— А эта до сих пор жива… Странно, — Прайс провожает Каролайн задумчивым взглядом и поправляет на плече автомат.

— У нее тринадцатый номер, — говорит бесшумно возникший из мрака Харди и вопросительно смотрит на Макса.

— СОРОК ДЕВЯТЫЙ, — спокойно отвечает Макс на немой вопрос.

— Прекрасно! — кивает Харди, и легко подпрыгнув, взмывает в ночное небо, спокойно и уверенно работая огромными крыльями.

Автоматная очередь разбивает тишину на множество несуразных осколков.

— Напрасно, вы так, — укоризненно говорит Прайсу Макс, глядя как медленно заваливаясь на левое крыло начинает падать Харди.

— Для него так будет лучше, — спокойно говорит Прайс, любовно поглаживая ствол автомата.

«Игра в ОДИНОЧЕСТВО. Бег по заколдованному кругу. Бег до изнеможения До смерти. ОДИНОЧЕСТВО!» — Макс тяжело разбегается и неуклюже взмахнув пару раз крыльями, совершенно вялыми и атрофировавшимися, неожиданно для самого себя начинает подниматься. Рядом иронически ухмыляясь летит Прайс.

— А теперь профессор, делайте как я! — яростно выкрикивает Прайс и сложив крылья камнем падает на булыжную мостовую. Под ним появляется огромное ЧЕРНОЕ пятно. Пятно начинает медленно расползаться, захватывая все больше и больше пространства вокруг. И когда пятно становится уже совершенно беззастенчиво бесстыжим и всеобъемлющим, Макс складывает крылья…

И подступает мрак. ЧЕРНОЕ.

— ЧЕРНОЕ! — объявляет Харди.

Дитрих вздрагивает («Какая нелепая ИГРА!»), а Виктор с досадой констатирует:

— Вам везет, Прайс.

— Как обычно, — откликается Прайс, и в голосе его сквозит скука.

А шарик все катится…