Глупое чувство страх. Мутной пеной «закипает» оно где-то в районе желудка. Подкатывает к горлу. Лишает разума. Застилает пеленой глаза и заставляет сердце: то замирать малой птахой, то биться о ребра так, будто проломить грудную клетку его единственная задача и конечная цель жизнедеятельности всего организма.

Кровь злобными толчками несется по сосудам, тужась отогреть коченеющую «периферию».

Еще немного и система пойдет «в разнос»…

Но вот страх отступает. Сердце, бухнувшись еще пару раз, ворча забивается в дальний угол. И вместе с затихающими волнами горячей крови по телу кляксой расползается слабость.

Подрагивающий всеми членами индивид в этой фазе должен тихо осесть наземь.

Где я и нахожусь в данный момент в неординарной позе, для устойчивости опершись на все четыре конечности.

Индифферентное светило методично припекает мой лысый череп. Рядом в аналогично-живописных позах: «ищущий да обрящет» застыли мои боевые соратники. А сам командор лег ничком в придорожную пыль и, кажись, сомлел.

Всадника, как всегда, уже нет. Лишь зыбкое звуковое марево настороженно подрагивает, словно пес, готовое в любой момент сомневающихся опять «повергнуть во прах».

Кстати, насчет праха — из праха пора бы восстать. Вон и командор, придав лику мужественно-непреклонный вид, силится принять адекватную позу. Положение обязывает!

Мое положение обязывает — сделать вид, будто ничего не произошло и, почти не меняя позы, включиться в битву за урожай, благословенного тростника Цынь.

Цынь-циновки. Жаркое-Цынь. Настойка из корней Цынь — обоюдополезная как снаружи, так и изнутри. «элегантные Цынь — панамки, укрывающие от нещадно-палящих лучей гипотетическое вместилище разума. Опять таки штаны из мягчайших волокон обожаемого тростника Цынь. Штаны, которые по истечению гарантийного срока можно отварить и, полив соком свежескошенного тростника Цынь, съесть.

Изобилие граничащее с идиотизмом. И во имя этого изобилия, которое мне же вроде во благо, я должен «накосить» двадцать пять «обхватов» проклятого тростника Цынь до конца «Трудового Будня». Иначе я рискую быть подвергнутым остракизму, а проще говоря, Групповой Порке, что должно способствовать дальнейшему сплочению и нарастанию трудового энтузиазма.

К сожалению, порка хоть и групповая, пороть будут меня одного, зато всем коллективом, а командор непременно припомнит, что это у меня уже повторное мероприятие (будто он может помнить ЭТО лучше меня).

А посему, «невзирая на Всадника», сольемся в едином трудовом порыве, вливая свой безграничный энтузиазм в общий котел — питающий парами своими мощнейший двигатель прогресса нашей уникальной, по своей Уникальности, цивилизации, которая по структуре напоминает Кристалл, а по форме Великую Пирамиду… Уффф!!!..

Когда я понял, что уже «влил» все что мог влить, не оставив даже на черный день — Светило отсветило и наступил Час Всеобщих Сумерек.

Сумерки. Внезапно из-за горизонта, при совершенно чистом небосклоне, выползла гигантская причудливая тень. Сразу стало прохладно, тень вобрала в себя тепло, свет, день. Словно языки холодного, черного пламени потянулись, лизнули тростниковые плантации. Сумерки.

Незабвенное светило устало пялиться на наши поднадоевшие тела и дела, и стыдливо спряталось за циклопической спиной Города. А может просто нырнуло в городские лабиринты и будет там кутить до рассвета. Ведь не даром, в зыбком ночном мареве, со стороны Города, льется призрачный отсвет неведомой жизни, тревожа атрофирующийся разум и унося надежду и покой. Сумерки.

Неслышно подкравшийся край стремительно удлиняющейся тени, бешеным косматым зверем, неся на спине очертания Города, исчез вдали и затерялся в краю Вечной Ночи. Тьма и тоже Всеобщая…

— К-713, в чем дело? Вы маршируете не в ногу!

— Я задумался, Командор!

— В строю думать не положено!

— Так точно, не положено!

Ну вот, я снова попался Командору «на зуб», теперь еще одно замечание и завтра мне увеличат Норму. Тростничок ты мой разлюбезный…

«Ешь, что дают» — девиз всех Пунктов Питания, где мне приходилось есть, что давали. А после того, как вся округа была засажена исключительно тростником Цынь, я лишился и этого разнообразия.

Могу дать голову на отсечение, особенно если это будет голова Командора, что сегодня нас ждут вяленые стебельки обожаемого тростника Цынь. Чудесное блюдо, его можно будет еще долго жевать-пережевывать, даже когда ужин останется далеко позади.

Ну вот, я же говорил… Я всегда говорил, что я не так глуп как кажусь со стороны Командора…

Дожуем и баиньки…

— 713-й, ты спишь? Дурацкий вопрос предполагает дурацкий ответ:

— Сплю!

Зачем спрашивать о том, что тебя совершенно не интересует. Тем более что вопросы вообще не поощряются — можно и добавочную Норму схлопотать, а для особо любознательных — Групповая Порка. Вопросы, очевидно, гнездятся именно в «известном месте» (недаром так трудно усидеть на месте когда эти самые вопросы начинают одолевать), но после незабываемой, как для меня, например, процедуры вопросы отпадают вместе с клочьями шкуры на «известном месте».

— 713-й, я же вижу, что ты не спишь!

Вот привязался! Если обладаешь столь завидным зрением, что даже в Час всеобщей Тьмы можешь отличить спящего от… Впрочем, чем я скорее ему отвечу, тем скорее, быть может (а может и не быть) оставит меня в покое, а посему:

— Ну?

— 713-й, ты знаешь кем я был раньше?

Ооо! Похоже на провокацию. На это у нас заготовлен достойный ответ.

— Параграф 384-й, «Что должен знать Сборщик особо ценных сортов тростника Цынь». Пункт 1-й — Норму, пункт 2-й — своего командора, пункт 3-й…

— Перестань! Я ведь знаю, что ты не настолько глуп, как считает Командор и все это стадо баранов.

Баранов? Пробел! Кто такие, почему не знаю? Командора знаю. Всадника знаю, даже техника видел как-то… издали.

Но похвальная наблюдательность относительно моих умственных способностей должна быть вознаграждена:

— Ну!

— Я не подослан…

— Ну.

— До того как я стал Собирателем МК-685-м, я был Техником.

— Ну???

Техник! Не к ночи будь помянут… Но пора бы разнообразить набор издаваемых звуков, а то этот Тех… будь он не ладен, скоро начнет раскаиваться в своей несколько поспешной оценке моих интеллектуальных возможностей.

— Техники тростник не собирают!

Железная логика, а главное мысль очень свежая… Может, все-таки прав Командор?

— Дай руку!

— Зачем?

— Не бойся, я сыт…

— А я и не боюсь…

Господи! Это же КЛЮЧ! Он и в самом деле Техник. Но как? Как он его сохранил?

— Откуда у вас Ключ?

— Это долгая история. Не об этом сейчас речь… Я должен спешить…

Холод Ключа впился мне в ладонь, и я почувствовал Ужас. Даже Всадник не действовал на меня столь угнетающе.

Я — потомственный Собиратель тростника Цынь, приговоренный еще задолго до своего рождения стать этим самым Собирателем, я, держу в руках Ключ от Города — Ключ от Тайны.

— 713-й! Ты должен попасть в Город! Ты должен пройти все семь Уровней и достичь Вершины! 713-й, ты — последняя надежда!

Стоп! Не так стремительно. Какие уровни, какие вершины? Еще мгновение назад и тень Города нагоняла на меня гнусное желание лечь и накрыться с головой Цынь-цыновкой. Но Ключ? Ну и что Ключ? Ключ открывает вход в Город, а уровни и вершины? Войти я может и войду, а вот будет ли для меня оттуда выход? Вот в чем вопрос! Да и войти, даже подойти, разве что Командора попросить, чтобы проводил. Вот тогда мы похохочем…

Но спросил я, почему-то, совершенно о другом.

— Как я найду дорогу в Городе?

— Память подскажет.

Какая память? Чья? Моя что ли? Да у меня в голове, кроме тростника Цынь, одни сомнения…

— МК-713-й, с кем это вы шепчетесь?

Командор! Только его не хватало для полноты впечатления.

— Беседую сам с собой, мой Командор!

— О чем, 713-й?

— Обдумываю возможности дальнейшего совершенствования техники Собирания для увеличения количества Собранного…

— В Час Всеобщей Тьмы думать не положено!

— Так точно, не положено!

А 685-й — то исчез, будто и не было его вовсе… Но Ключ — вот он! Холодный и тяжелый. Тяжелый и холодный… Холодный…

Кажется, я засыпаю! Кажется, я уже сплю…

СОН.

Оглянись!

Ручьи каменных улиц стекают в черную впадину.

А там в тревожащем сумраке живут серые-серые тени.

Одинокий фонарь.

Стены из серого камня.

Тени скользят вдоль стен.

И вздымается Впадина черной, пустой Пирамидой.

И тянутся улицы — руки к Вершине.

Но там только Черное Ничто, черными потеками оплывающее навстречу застывшим в безмолвной мольбе рукам — улицам.

А у подножия Пирамиды крошечная точка и эта точка — Я.

Я разглядываю себя — маленького и жалкого, одновременно, глазами этого малыша, я вижу громаду черного монумента, вершина которого теряется в серой мгле и чувствую на себе свой собственный взгляд.

Взгляд.

Упорный, рвущий паутину сна и выуживающий меня наружу взгляд.

Кажется, я уже не сплю.

Рассвело.

Рядом стоит Командор и, буквально, грызет меня взглядом. Начало дня многообещающее…

— Доброе утро, Командор!

И улыбнуться пошире, он же все равно считает меня придурком.

— Лыбишься?

— Ага…

— Не положено!

— Так точно, не положено!

А 678-го нет! И на завтраке не было… Но КЛЮЧ есть!

Командор у меня взглядом скоро две дырки просверлит в спине. Надо «косить» и думать, пока есть чем…

— 713-й, вы опять задумались?

Вот пристал, как…

— Никак нет! Думать-то не положено!

— Я и без вас знаю, что кому положено.

— Разрешите влить свой трудовой порыв в общий праздник труда?

— Вливайте… А впрочем… что это у вас под комбинезоном? Так, кажется приехали…

— Осмелюсь доложить: под комбинезоном я, так сказать, в естественном виде!

— Ах, бедненький! Трудовой порыв, видно, боком выходит?

— ???!!!

— Это что? Грыжа?

Твердый командоровый палец уперся мне в живот, где, под тонкой тканью тростникового комбинезона, явственно выпирает проклятый Ключ.

Итак, у меня в запасе ровно две-три минуты вольной жизни беззаботного Собирателя тростника Цынь (будь он неладен), а затем, явный шанс узнать: где обитают те, которые хотят быть слишком умными и очень нестандартными.

Думать! Ведь должен же быть выход… Проглотить ключ и сказать что его и не было — глупо, Командор и так давно лелеет мечту: узнать, чем это я набит. Будет повод заглянуть.

Думать! Думать! Уже некогда. Надо отвечать…

— Это Ключ!

— Какой КЛЮЧ?

— От Города!

Вот это эффект. Челюсть аж на грудь упала. Еще укусит, ишь как пасть распахнул. А когда он ее закроет, время моей сумбурной жизнедеятельности истечет. Терять уже нечего:

— Командор, у вас справа зуб подпорчен!

Ну, теперь все, впору мужественно перегрызть себе горло, чтобы избавить себя и других от грядущих хлопот с моей дальнейшей судьбой.

Бедный Командор, он совсем посинел и почти не дышит, наверное, от злобы, и я тоже, кажется, синею… от страха…

От страха… Ой, как мерзко на душе. И коленки норовят стукнуть друг о дружку. А Командор-то, Командор, и впрямь смотри как скрутило, уже и на четвереньки осел, пятерни растопырил… Да и вон коллеги собиратели в пыль полегли, они-то с чего? Ой, как мерзко, ой, как противно, да что же это такое?…

Да это же Всадник!

Первый раз так кстати. Только бы не лечь рядом с Командором, то-то он порадуется когда очухается и увидит меня прикорнувшего рядышком.

Ой, как противно! В желудке будто тростник побеги пустил, и ноги ватные корнями в землю вросли…

ШАГ. ЕЩЕ ШАГ. За всадником в почетном эскорте… Только бы не упасть. Ну страшно мне… ШАГ. ЕЩЕ ШАГ. Но если останусь, меня же на удобрения пустят: за Ключ этот, который мне и видеть-то не положено (так точно, не положено…).

ЕЩЕ ШАГ. Равнение на Всадника. Ишь, как уважают, так землю носом и роют, так и роют… Залегли — окопались.

ШАГ. НЕ ОТСТАВАТЬ! Как мы вас, совместно со Всадником? И в пыль и во прах! Страшно? Всем страшно! Мне тоже страшно. Это вон Всаднику не страшно, на то он и Всадник.

ЕЩЕ ШАГ. Только бы не отстать. Так в едином строю, я и Всадник, этаким победным аллюром… Только бы не отстать. Соратники Командора, если очухаются, меня в пыль по полю разотрут. А так, в тени, так сказать, Всадника, я и до Города дотопаю. Вон и стены уже видны…

Господи, это же надо, я с виду не так уж велик, а сколько страха вмещаю.

НУ, ЕЩЕ ЧУТЬ-ЧУТЬ. Только бы не сомлеть, не порадовать Командора. Стены рядом. Неприступные черные стены… Сколько вы мне снились…

Все не могу больше, сейчас лягу и буду тихонько умирать от пропитавшего меня страха.

Холодная стена… Лбом упереться… Холод… Страх… Все… Все?

Все! Кажется все. Всадника НЕТ! Значит у меня есть минута — две форы. Фу! Никогда в жизни столько не потел…

Где же эта ДВЕРЬ? Ведь должна быть ДВЕРЬ раз есть КЛЮЧ. А время истекает, вон уже в поле радостное оживление: сейчас организуют погоню… А я, все еще, ищу дверь…

Еще немного и можно будет не искать. Так, вон уже и толпа бывших соратников на горизонте, а впереди, конечно, дядька Командор…

ДВЕРЬ? Если это не дверь, то дальнейшее развитие событий уже ясно можно прочесть в глазах приближающегося Командора.

АГА! А ЭТО ТАКИ ДВЕРЬ!

ОТКРЫЛАСЬ!

Ну, а теперь, надо отдать последний долг.

— Эй, Командор! А ведь теперь тебя, как минимум, выпорют!

И плечом на дверь, изнутри! Вот теперь все.

Ну и темнота, вот уж, воистину, Всеобщая Тьма.

Да, но все ли? Ох, кажется мне, что это только начало. Но я устал. Страх выпотрошил меня. Я пуст… Я одна оболочка… Я сон…

СОН.

Кривое Зеркало.

Перспектива, образуемая скрещенными клинками улиц.

Мой Путь.

В кривом Зеркале скрещенье трансформируется в тяжелый чугунный Крест.

Небо земля — взаимозаменяемая серая скорлупа.

Миг и небо под ногами, а Крест и вязкая земля надо мной.

Мой Путь.

Вверх.

В Зеркало.

Множатся взаимные отражения.

Мы.

А кто МЫ?

А кто ТАМ?

Но молчит пирамида — набухая, как паразит насосавшийся дармовой крови погребенных под расползающимся основанием.

В кривом Зеркале петляют уличные пути — свиваясь в ленту Мебиуса.

Замыкая пути.

Совмещая поверхности.

Уводя от Вершины Пирамиды.

Порождая сомнение и смятение.

И все тонет в кривых зеркалах.

И я один.

Я и мой Выбор.

Мой Путь.

И СОН.

Сон?

…Все такая же темень вокруг, но, кажется, в этой темноте я уже не одинок. Я столь интенсивно сопеть не умею…

Ну, что же, от Командора я ушел и вновь имею шанс показать на что я еще способен…

В комнате было сумрачно. В безраздельно царствующем полумраке стена с фотопейзажем казалась неожиданным продолжением затхлого бункера прямо в вечерний лес.

«Говорят, где-то в верхних этажах есть огромные залы в которых растут настоящие деревья.» — подумал Конрад.

Выпростав руку из-под форменного балахона, он коснулся золотистого ствола ближайшего дерева. Под пальцами холодом отозвалась сталь стенной переборки. Конрад брезгливо отдернул руку.

— Вы ознакомились с документом, соратник Конрад?

Редактор Пайк, обожавший эффекты, возник бесшумно и почти неожиданно.

Конрад чуть скосил глаза и бесстрастно ответил:

— Да, соратник Пайк.

— Вы понимаете, что этот человек представляет для Города опасность и не должен здесь находится.

Пайк потер свои вечно мерзнущие «крысиные лапки».

— Он у вас? — все так же бесстрастно спросил Конрад, стараясь не глядеть на омерзительно суетящиеся лапки Пайка.

— К сожалению, произошел некий казус, — редактор Пайк подобрался поближе и, заглядывая Конраду заискивающе снизу вверх в глаза, продолжил: — Младший Корректор, проводивший выборочную ментоскопию, конечно, обратил внимание на э… несколько необычный ход мыслей ментоскопируемого и срочно послал Техников из Управления Информационной Гигиены в тестируемый сектор. Там был обнаружен Техник Т-692321-ч из Управления Потоков Информации. Кстати, болван — каких мало…

— Кто? — вяло спросил Конрад, чтобы только сбить энтузиазм с неприятно оживившегося Пайка.

— Что, кто?

— Кто болван, Корректор?

— Оба! — радостно объявил несбиваемый Пайк:

— Оба и Корректор, и Техник. Но, естественно, Техник Т-692321-ч оказался ни при чем, если не считать того, что он задремал в этом злополучном отсеке. А обладатель необычной ментограммы исчез.

Конрад с безучастным видом разглядывал переносицу Пайка.

— Я должен его найти?

— И чем скорее — тем лучше. Это наш долг, Редактор Конрад.

— Хорошо, я понял. Я могу идти?

— Идите.

Пайк замолчал и в это мгновение в его глазах промелькнуло что-то такое, что Конрад понял: если он не найдет этого — с особенной ментограммой, то соратник Пайк сделает с ним — Конрадом то, что уже давно лелеет, сидя в своих сумрачных апартаментах и потирая свои мерзкие лапки.

Конрад, почти незаметно, ухмыльнулся и покинул отсек Старшего Редактора Пайка.

Мертвенный «дневной», то бишь, искусственный свет не давал теней. И от этого люди, изредка попадавшиеся навстречу, сами смахивали на тени. Сходство усиливала нездоровая блеклость кожи — выдающая пещерных жителей, выращенных в гигантской городской колбе. Если и не целиком искусственно, то на искусственных заменителях — это уж точно.

На искусственных заменителях: Света, Пищи, Земли, Неба.

Конрад спустился на лифте на свой 4-й Уровень. Пройдя по Линии 4/3 47, свернул на ту, где находился его личный отсек-бункер Т-4/3 48 366.

Дверь послушно отъехала в сторону, как только Конрад приложил указательный палец к электронному замку.

Бункер был совершенно стандартным и похожим на все другие личные отсеки-бункера, где Конраду приходилось бывать по долгу службы.

А служба Редактором в Управлении Объективной Информации забрасывала Конрада на почти все Уровни Города, за исключением 6-го и, конечно, 7-го.

Стандартные девять квадратных метров, из которых часть выкроена на сан-блок. Стена с фотопейзажем уводила на пустынный песчаный берег, едва видимого на горизонте моря. Песчаное однообразие нарушали редкие дюны.

Конрад зашел в сан-блок, сбросил форменный балахон и глянул в небольшое зеркало, висевшее на стене.

Лысый череп матово поблескивал. Из-под крупных, безбровых надбровных дуг глядели желтые колючие глаза. Профессия накладывала отпечаток.

Закончив осмотр, Конрад, в который раз хмыкнув, прошел в жилую часть бункера, лег и заставил себя уснуть…

Сон был тоже стандартным.

Бетонная лестница без перил упиралась в небо.

Упиралась в полном смысле этого слова — небо было твердым.

Конрад взбирался по лестнице, ударялся о жесткое небо и летел вниз…

И опять все с начала.

И только лестница, Конрад и небо, усыпанное сияющими звездами — на каждой из которых, был номер оканчивающийся цифрой 7.

Через два часа Конрад проснулся, слегка отупевший, но физически отдохнувший.

Жетон Редактора Управления Объективной Информации открывал почти все двери Города, кроме наружных и дверей лифта ведущих на 6-й и, естественно, 7-й Уровни.

Жетон собственно был периферийным устройством Главного Компьютера, и замки размыкались по сигналу из Центра.

Выйдя на 0-м Уровне, Конрад направился в отсек, где при выборочном контрольном ментоскопировании была зафиксирована пресловутая ментограмма.

Двери отсека послушно распахнулись. Конрад бегло окинул все пространство отстраненным взглядом и, вдруг, ощутил то особое состояние, которое сам же называл — собачьим инстинктом.

Так бывало всегда, когда Конрад нападал на след. Мысль, породившая состояние «собачьего инстинкта», была дикой, но логичной. Отсек имел Наружную дверь! То есть, в него можно было попасть из Вне Города!

Конечно, человек со столь необычной ментограммой не мог быть горожанином: его бы давно выявили при предыдущих плановых ментоскопических тестах. Правда, он не мог прийти из Вне, просто потому, что еще никто, никогда не приходил из Вне. Но и Техник тоже наружу более чем на пять минут не высунется. Всадник не даст! А значит… Ничего это не значит.

Конрад внимательно оглядел пол около двери и вздрогнул. Дверью был защемлен крохотный стебелек тростника Цынь.

— Кто здесь?

На пороге отсека, жмуря испуганные глаза, стоял Техник Т-692321-ч, как явствовало из нагрудного номера.

— Ага! Тот самый, — подумал Конрад и молча сунул Технику под нос жетон.

Несмотря на всю свою природную бледность, Техник заметно побледнел. Слава Управления, видимо, докатилась и до 0-го Уровня (И это только Управление Объективной Информации, а не зловещее Управление Информационной Гигиены).

Но ничего более примечательного, кроме бледности, Конраду из Техника выжать не удалось.

Техник каялся, бледнел до голубизны «дневного» света (так что Конрад начал боятся, что злосчастный Техник начнет светится) и снова каялся.

А стебелек тростника Цынь не давал покоя.

Конрад молча глянул на Техника и тот совершенно сник и стал почти прозрачным.

Портативный ментоскоп показывал, что на этот раз, Пайк был прав: Т-692321-ч был болван каких мало.

Оставив Т-692321-ч в стадии близкой к эфемерности, Конрад двинулся на поиски Главного Техника.

Главный Техник был толст, но энергичен. Видно было, что он в своих толстых пальцах держал все нити Управления Технической Информации. Поминутно переключая видеоканалы, он связывался с различными отсеками и бункерами. Давал команды. Что-то запрещал, что-то разрешал, просто приглядывал за своими подопечными.

— Я хотел бы ознакомится с видеозаписью из отсека обслуживаемого Т-692321-ч, — вклинился Конрад в одну из пауз.

Видеозапись, соответствующая времени ментоскопирования, отсутствовала. Это означало, что отсек был не освещен… Или же, свет включали и выключали достаточно быстро — не успевала срабатывать автоматика.

— Я хотел бы ознакомиться со списком Техников имевших право доступа к этому отсеку за последние пару месяцев.

Конрад и сам не знал — зачем ему это понадобилось?

Список, как и следовало ожидать, оказался достаточно внушителен.

Главный Техник угодливо застыл за спиной, уступив Конраду место за пультом.

Повинуясь тихому нашептыванию гласа «собачьего инстинкта» Конрад набрал запрос о местонахождении Техников в данный момент. Список на экране компьютера дополнился номерами отсеков. Но против одного номера зияла тьмой пустая строка.

Конрад вложил в гнездо контроля свой жетон и сделал спецзапрос по Технику МК-683.

Компьютер молчал.

Данные по МК-683 отсутствовали, чего быть не могло (раз был Техник должны быть и данные), а значит даже жетон Редактора Управления Объективной Информации не давал права доступа.

Это становилось уже интересным. Одно невероятное событие тянуло за собой другое, не менее невероятное.

— И часто у вас столь бесследно исчезают Техники? — полюбопытствовал Конрад чисто риторически, зная, что ответа не будет.

Действительно, главный Техник продемонстрировал виртуозное владение техникой цветового эволюционирования. Его лицо претерпело все цветовые метаморфозы с которыми Конрад уже имел возможность познакомиться во время беседы с Т-692321-ч, но не выдавил ни звука.

Поэтому, когда Главный Техник достиг стадии «восковой бледности», Конрад утратил к нему интерес и покинул стены Управления Технической Информации.

Версия выстраивалась сколь стройна, столь невероятна.

Но был в ней небольшой изъян…

Техник, исчезнувший из списков, мог (если допустить самое невероятное) войти в Город из Вне. Ежели он, будучи Техником, смог из него выйти. Но уйти с Нулевого Уровня и затеряться… Тут уж, быть Техником, явно недостаточно. А Нулевой Уровень был у Конрада на ладони. Сжав кулак можно было извлечь из Нулевого любого. Но, тот единственный просачивался сквозь пальцы. И Конрад ощущал, что хватает руками только воздух. Того, Единственного, на Нулевом не было.

Конрад, погруженный в мрачные размышления, незаметно добрался до Пятого Уровня. В своем отсеке он вновь обследовал собственное отражение в зеркале, традиционно хмыкнул и, лишь после этого, шагнул из санблока в жилую часть.

На фоне чуть подсвеченных песчаных барханов явственно виднелась человеческая фигура.

— Не включайте свет, Редактор Конрад!

Еще одно невероятное событие: Старший Редактор Пайк — собственной персоной начинает посещать своих сотрудников на дому.

— Я хотел бы вас предупредить, Редактор Конрад. Вам поручено найти обладателя необычной ментограммы, а не выяснять судьбы Техников… отклонившихся от Стандарта.

Конрад явственно услышал как Пайк зашелестел в полутьме своими «лапками».

Когда Конрад остался один, он лег и попытался расслабиться.

Сон подкрался незаметно.

Теперь в Стандарте наметились некоторые изменения.

Все так же, он — Конрад штурмовал лестницу, упирающуюся в Небесную Твердь.

Все так же, ударялся и падал.

Но.

Рядом скользили Непронумерованные Тени, которые беспрепятственно проникали сквозь преграду, непреодолимую для Конрада.

И все время мозолила глаза цифра 7.

После сна, Конрад еще долго лежал с закрытыми глазами. Ему все время казалось, что разгадка где-то рядом. И если он еще мгновение не станет открывать глаза, то ухватит ускользающую разгадку за хвост.

Пропавший Техник МК-683 мог быть связующим звеном. И, каким-либо образом, мог способствовать проникновению в Город Неуловимого Незнакомца. Но сам Н.Н.? Нет, это явно не Техник. Техник не затерялся бы в лабиринтах Города. Так кто же он, этот Н.Н.?

Аудиенция у Пайка опять началась с ожидания в комнате с фотолесом. Царивший здесь полумрак заставлял вновь и вновь возвращаться в потемки царившие в расследовании.

В полутьме терминал, стоявший в углу, призывно поблескивал, как бы подмигивая…

Сознавая, что если кто-либо войдет в данный момент, то с карьерой Редактора будет покончено, а может, он — Конрад пополнит списки бесследно исчезнувших, но подчиняясь взыгравшему чувству «собачьего инстинкта», Конрад все таки шагнул к терминалу.

Пальцы стремительно отстучали запрос.

И вот уже на экране высветился список имен, где против одного из них — Крон не стояло ни единого сообщения, кроме даты рождения.

Информация была явно изъята.

Конрад едва успел уничтожить следы своего любопытства, как в комнате возник Старший Редактор Пайк.

— Вы неоправданно затягиваете расследование, соратник Конрад, проскрипел Пайк, глядя куда-то в даль сквозь Конрада.

— Я хотел восстановить всю картину происходящего, — спокойно возразил Конрад.

— В этом нет необходимости…

— Объект на нижних Уровнях не обнаружен.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Пайк, и Конраду показалось, что он уловил волнение в голосе Старшего Редактора.

— Объект, скорей всего, вошел в Город из Вне и…

— Это не возможно… — неуверенно перебил Пайк.

Но Конрад спокойно продолжил:

— …и, в данный момент, находится на Шестом Уровне.

— Но… — Пайк так и не закончил свое очередное возражение.

Конрад выждал немного и размеренно отчеканил:

— Мне необходим допуск на Шестой Уровень, чтобы закончить расследование.

— Я подумаю. — Пайк отвернулся, давая понять, что аудиенция закончена.

Конрад внутренне хмыкнул и вышел.

Пайк задумчиво проводил его взглядом и проковылял в угол. Повозился с компьютером, и на экране дисплея замелькали запросы, сделанные Конрадом за последнее время. Пайк внимательно проглядел всю информацию, постоял и набрал личный запрос. На экране высветилась таблица, где в одной из строк — отсутствовала информация. Только вначале зловеще мерцало имя — Крон и дата.

Конрад не спал, поэтому почти неслышный щелчок электронного замка не застал его врасплох. Конрад давно ждал этого момента. Старший Редактор Пайк, рано или поздно, должен был до него добраться.

Конрад осторожно отступил в затемненный санблок.

Входная дверь стремительно распахнулась и на пороге личного отсека Конрада появились два человека в форме Младших Редакторов Управления Информационной Гигиены.

— Двое! — подумал Конрад и традиционно хмыкнул:

— Пайк, как всегда, меня недооценивает.

Как только оба пришельца переступили порог отсека и оказались спиной к санблоку, Конрад не спеша двинулся вперед…

Редакторы были достаточно молоды и неопытны. Лишь один успел сориентироваться и попытался что-либо предпринять, но в это время его напарник уже прилег «утомленно» в сторонке. А в одиночку с Конрадом справиться было невозможно.

Все так же не спеша и размеренно Конрад обыскал затихших Редакторов и, отобрав электронные жетоны, вышел в коридор. Заперев дверь своего отсека, Конрад направился к шахте лифта. Набрав код Шестого Уровня, вставил один из раздобытых жетонов в прорезь Контроллера. Лифт эту манипуляцию проигнорировал, видимо Редактор — владелец не имел доступа на Шестой Уровень.

Конрад мельком глянул на часы — в запасе была еще минута, потом можно будет не спешить.

Второй жетон мягко нырнул в щель Контроллера и лифт тронулся под аккомпанемент завывшей сирены.

Лифт плавно замедлил ход, а затем и вовсе остановился.

Конрад подобрался и стал похож на пружину, которую долго сжимали, а теперь должны были отпустить…

Он шел по следу. Он знал это и чувствовал, что след еще теплый. Все остальное его пока не волновало.

Двери начали медленно открываться…

Нежный предрассветный туман так натурально стелился по-над озером. Редактор Пайк уныло ткнул пальцем в зыбкое марево и больно ударился о металлическую переборку. Зато в противоположной стороне — даль была неподдельная. Охотничий зал был велик.

Из тумана вынырнул толстый и веселый Редактор Квадрус — шеф жутковатого, даже по меркам Города, Управления Информационной Гигиены.

— Пайк! Соратник Пайк, вот вы где притаились.

— Я не таюсь! — огрызнулся Пайк:

— Просто — терпеть не могу охоты.

— Странные антипатии, учитывая ту должность, что вы пока занимаете, захихикал Квадрус.

— О чем вы? — фальцетом взвизгнул Пайк.

— Устал ты, Пайк, — ласково и доверительно зашептал Квадрус:

— Устал — отдохнуть тебе надо, а может и работу сменить.

Пайк почувствовал, что почва под ним превращается в столь же зыбкий туман, как тот, что стелился вокруг.

— Это мнение Совета Редакторов? — пролепетал побелевший Пайк. — Или самого… Издателя?

— Нет! — спокойно, перестав дурацки хихикать, ответил Квадрус:

— Это — мое мнение, личное.

— Ах, личное… — успокаиваясь протянул Пайк.

— Если разыскиваемые будут множиться у вас с такой скоростью… Сначала тот — с ментограммой, теперь — этот ваш… как его… Конрад, что ли…

— Конрад ушел и от вас! — ехидно вставил Пайк.

— Ну от меня… — начал, ухмыляясь, Квадрус.

Грохнул выстрел и Квадрус не закончил свою речь. Оборвав себя на полуслове, Редактор Управления Информационной Гигиены отвернулся и стал смотреть, как в предрассветном тумане «проявляется» силуэт падающей птицы.

Птица вяло трепыхнулась и рухнула где-то совсем рядом.

Неслышно ступая по синтетической траве, Квадрус, а за ним еще не пришедший в себя Пайк, двинулись в ту сторону, где оборвалась последняя траектория птичьего полета.

Еще издали Пайк разглядел темное пятно в тумане.

Птица, неожиданно, показалась столь огромной…

Вдруг она шевельнулась и стала приподниматься — расти!

— Ох! — с ужасом выдохнул Пайк.

Из тумана, казалось прямо на Пайка, надвинулась человечья фигура огромная, черная.

— У вас и правда нервы нервы никуда не годятся, — спокойно заметил Квадрус.

Но Пайк, словно завороженный, не мог отвести взгляд от человеческой фигуры.

Теперь уже явно было видно, что это человек. Крупный и широкоплечий с застывшим бесстрастным лицом. У него в руках, беспомощной тряпкой, распласталась мертвая птица. Густая алая кровь сочилась сквозь пальцы.

— Это он! — взвизгнул Пайк.

— Кто? — невозмутимо спросил Квадрус.

— Конрад! Беглый Редактор Конрад!

Человек выпустил из рук мертвую птицу, бесформенным комом упавшую в траву. Руки его были в крови.

Пайк сжался и захрипел:

— Стреляйте, Квадрус! Стреляйте!

Конрад, а это был действительно Конрад, спокойно заглянул своими холодными глазами прямо в душу, совершенно утратившего контроль над собой, Редактора Пайка и, как призрак, отступив, растворился в тумане.

Грохнул выстрел, но Редактор Квадрус был далеко не уверен: достиг ли его выстрел цели, или вся эта сцена привиделась ему — в тяжелом и неприятном сне.

Взвыла сирена. Туман стал стремительно редеть, осев холодной росой.

Весь охотничий зал был теперь, как на ладони.

В дверях застыли, несокрушимыми серыми монументами, люди из Управления Квадруса. Десять остальных Старших Редакторов, застигнутые тревогой в живописных позах, по одиночке и группками «разбросанные» по охотничьему залу, непонимающе озирались.

Квадрус окинул всех беглым взглядом. Младший, но столь неуловимый, Редактор Конрад растаял вместе с туманом.

— Так! — проскрипел Квадрус. — Пора собирать Совет.

Когда Охотничий Зал опустел и погас гигантский светильник имитирующий солнце, воды озера подернулись рябью и из его недр поднялась призрачная фигура.

Конрад тяжело дышал, был мокр и грязен, но спокоен и неотвратим, как возмездие.

— Итак Редактор Пайк… — начал Квадрус.

— Старший Редактор, — вставил Пайк, который чувствовал, как вокруг сжимается враждебное кольцо отчуждения и от этого чувства, налившись перепуганной наглостью, слабо контролирующий слова и поступки.

Квадрус глянул спокойно на гордого своей смелостью Пайка (от чего тот сразу стал терять форму, съеживаясь, как сдувающийся шар) и не спеша закончил:

— …последствия вашей некомпетентности приобретают необратимый характер.

При этих словах, Пайк шкурой почувствовал, как весь Совет Старших Редакторов во главе с Квадрусом, одиннадцатью парами глаз испепеляет жалкого человечка, еще так недавно бывшего Старшим Редактором столь ответственного Управления Объективной Информации.

— Я наверстаю… исправлюсь… я…

Пайк был жалок.

— Не стоит, — ухмыльнулся Квадрус и по-домашнему закончил:

— Ты устал. Тебе надо отдохнуть.

Пайк дернулся, как от удара электрическим током.

— Кто за это предложение? — радостно «прочирикал» Квадрус.

Одиннадцать поднятых рук подытожили судьбу бывшего Старшего Редактора Пайка.

— Прекрасно. Решено. Санкция Издателя получена, — и Квадрус утратил интерес к тому, что недавно именовалось Пайком.

— Игра окончена… — успел подумать Пайк.

Фигура утратила занимаемую позицию и отброшена на Исходный Рубеж. Игра окончена. Игра продолжается…

Экран дисплея «мигнул» и таблица, высвеченная на экране, изменилась.

Теперь в строке против имени Пайка исчезла вся информация.

Строка зияла обреченной чернотой.

— Развлекаемся?

Конрад резко обернулся на голос. Жизнерадостный толстяк смотрел прищуренными глазками через плечо Конрада — на экран.

Конрад напрягся. Но толстяк, как ни в чем не бывало, прошел к дисплею и, сунув личный жетон в контроллер, набрал запрос.

На экране появилось имя Конрада. В след за тем, в графе — «должность, занимаемая в данный момент» возникла надпись — «Старший Редактор Управления Объективной Информации».

— Поздравляю Соратник Конрад! — радостно защебетал толстяк. Разрешите отрекомендоваться — Старший Редактор Квадрус, Управление Информационной Гигиены. Коллега, так сказать…

Конрад невольно вздрогнул — в Иерархии городских служб Управление Информационной Гигиены занимало главенствующую позицию, а Старший Редактор Квадрус, соответственно, был первым человеком… после Издателя конечно. Но Издатель был где-то далеко и высоко (хотя сейчас — на Шестом Уровне Конрад был к нему близок как никогда), а Квадрус — вот он, рядом.

— Молодец! — похвалил Квадрус:

— Нервы в наше деле — главное.

Конрад промолчал, выжидающе. Квадрус довольно хихикнул и продолжил:

— Король умер — да здравствует король! Пайк уступил свое место, но дело Пайка осталось. И теперь ты, дружок, сделаешь то, что этот олух Пайк не смог. Тот, с ментограммой, как ты думаешь, он где?

— Он не может быть ниже Шестого Уровня, — нехотя буркнул Конрад.

— Молодец! — «заржал» Квадрус. — Все Уровни, начиная с Нулевого и кончая Пятым, прозрачны как слеза бывшего Редактора Пайка. На Шестом такого контроля нет. Мы, Старшие Редакторы, конечно не доверяем друг другу, но тотальный контроль давно привел бы к тому, что мы друг — друга уже повывели. А вот живем. И не плохо, должен тебе признаться, живем. Но это ты скоро и сам узнаешь. А Издатель… Хотя, ты парень шустрый, сам разберешься… Ну, а тот — с ментограммой, он кто, как по твоему?

Квадрус резко оборвал себя вопросом и жестко глянул на Конрада.

— Скорей всего — один из бывших Редакторов… — Конрад, отвечая, чувствовал какое-то внутреннее сопротивление.

— Хорошо! — похвалил Квадрус и холодно хихикнув закончил:

— Ключ раздобыл бывший Техник, в Город проник — бывший Редактор… Но вот в чем загвоздка: не мог Редактор, пусть даже бывший, дойти до Города. Всадник не даст! Да и не было такого бывшего Редактора, не было и все! И пропавшего Собирателя тростника Цынь — тоже не было, не существовало! До тех пор пока он не пропал… Вот ведь парадокс. Ни в одном документе не было… пока не пропал, а пропал — объявился… Тьфу, пропасть!

— Я должен его найти?

— Должен, дружок, должен… Вот и Пайк был должен.

Конрад привычно хмыкнул, а Квадрус с интересом на него посмотрел.

— Ну, хорошо, — мрачно буркнул Квадрус. — Сейчас будет Совет Старших Редакторов, а потом небольшой праздничный обед — в честь вновь обретенного Брата — Старшего Редактора Конрада. Привыкай к здешним порядкам. Если появятся дополнительные соображения, посоветуйся со мной… не пожалеешь. Жить можешь в любом отсеке — бункере на 6-й Линии. Это Линия твоего Управления. Можешь идти, через двадцать минут встретимся на Совете.

Конрад молча развернулся и отправился искать 6-ю Линию.

После праздничного обеда, а может от столь головокружительной карьеры, Конрада подташнивало. Здешнее изобилие накладывало отпечаток ирреальности на происходящее.

Конрад добрался до облюбованного бункера на Шестой Линии, бывшего уменьшенной копией Охотничьего Зала. Немного поплавал в озере, а потом не одеваясь растянулся на синтетической траве.

Итак, при всей жестокости иерархической Системы Города, возможны феерические катаклизмы, когда ничего не значащая фигура, вдруг, проникает на более престижный Уровень или стремительно скатывается вниз. Как, например, Пайк или вот он — Конрад. Только Издатель… Издатель, чье имя произносят приглушенным до шепота голосом. Издатель не участвует в хороводе. Спокойный и всесильный, он взирает на всю эту возню со своего 7-го Уровня, держа или, по крайней мере, контролируя нити судеб: подтягивая ту или иную время от времени, или ослабляя, или вовсе обрывая.

Следовательно, объект, пересекший водораздел Города и окружающего Мира Собирателей, и так напугавший Институт Редакторов, подконтролен Издателю и не опасен. Иначе ему не удалось бы беспрепятственно подняться с 0-го Уровня на 6-й и оказаться в столь нежелательной близости от заповедного 7-го.

Если, конечно, саморазрушение не является целью «жизнедеятельности» Издателя или… таинственный объект с нестандартной ментограммой и есть сам Издатель.

Конрад стремительно вскочил. Натянул форменный балахон.

Выйдя из отсека, Конрад попытался сориентироваться. Затем, пройдя довольно извилистый путь, он оказался в тупике и стал внимательно изучать стены и пол.

— А ты действительно — шустрый!

Конрад, застигнутый стоящим на четвереньках, глянул снизу в верх на недобро скалящегося Квадруса.

Правя рука Квадруса, прикрытая рукавом балахона, чуть дрогнула, и из складок ткани, Конраду прямо в лицо, глянуло жерло портативного ментоскопа.

Конрад прыгнул…

Квадрус, несмотря на плотное телосложение, гулко «влип» в стену. Ментоскоп с грохотом покатился по коридору.

Конрад свечей взмыл вверх, вложив всю силу в удар. Битые стекла брызнули слепым дождем.

Свет погас.

Пока Квадрус возился с аварийным освещением — Конрад исчез.

Квадрус, кряхтя, опустился на четвереньки и дрожащими пальцами обшарил и простучал все стенки тупика. Звук был глухой, но нигде ни малейшего намека на стык.

Квадрус в ярости грохнул кулаком об пол.

Кровь и стекла брызнули на стены, но Конрада Квадрусу было уже не достать.

Звезды, словно пыль на бесконечной дороге ночного неба. Теплый ветер шепчет испуганно, заплутав в тяжелой, налитой жизнью листве. Травы дурманят голову несбыточными обещаниями. Ночь ладонью накрыла затихший Город.

Конрад распятый схлынувшим напряжением, бездумно опрокинувшись навзничь в траву (настоящую — живую), слушает ночь.

Небо как мечта — близкое и ускользающе недостижимое.

И Сон — подкрадывается как игривый котенок.

Сон.

Игра?

Вершина?

Или все сначала?

Зеркала.

Множатся и пропадают отражения.

Фас, профиль.

Цифра 7.

Время возвращается вспять.

Пирамида несокрушима.

Игра начинается.

Проходная пешка или загнанный зверь?

Игра.

Конрад проснулся внезапно, от ощущения, что кто-то на него смотрит.

— Здравствуйте, Конрад.

— Здравствуйте, Крон.

— Вы искали меня…

— Вы нарушили Стандарт.

— Ах, оставьте, все только и делают, что нарушают его. Это уже превратилось в стандарт.

— Но ментограмма…

— Да, конечно, ментограмма… а вы свою когда-нибудь видели?

— И все-таки: кто вы, Крон?

— Я — Собиратель номер К-713.

— Но вы смогли войти в Город, а это… невозможно. И вообще — такого собирателя не было!

— Кто когда-то вышел, тот сможет всегда и вернуться, а насчет не было… Не было Собирателя был кто-то иной. Кто-то должен был пройти, если Путь существует. Кто-то должен решить задачу, если она имеет Решение.

— Это все слишком сложно для простого Редактора.

— Старшего редактора!

— Хорошо, пусть Старшего Редактора, но все равно, я не в силах разобраться — кто вы, Крон?

Конрад протянул руку навстречу фигуре, едва видимой в безраздельно царящем полумраке.

Пальцы ощутили холод.

Конрад приблизился, силясь угадать, разглядеть лицо собеседника и… больно стукнулся лбом.

Перед ним было огромное зеркало.

Рассвет застал Конрада скрючившегося у подножия гигантского зеркала, врытого в землю прямо посреди огромного зала — леса.

Сейчас, при ярком дневном свете, можно было видеть, что весь седьмой уровень Города это бесконечная анфилада комнат-оранжерей. Неухоженных, одичавших. Крыша во многих местах прогнила и рухнула. В проемах бесстыже, как голое, блеклое тело, серыми пятнами было видно небо.

Вдоль стен, нарушая гармонию одичавшей природы и обветшалой архитектуры, тянулись стеллажи, уставленные электронной аппаратурой. Блоки с экранами и клавиатурой были снабжены табличками.

…6-й уровень. Старший Редактор Квадрус…

Пальцы Конрада привычно пробежали по клавишам. На экране возникло изображение Старшего Редактора Управления Информационной Гигиены.

Квадрус ползал на четвереньках в том самом месте, где Конрад несколько поспешно с ним простился.

Повинуясь бог знает каким призывам внутреннего голоса, Конрад невольно набрал на клавиатуре команду: «СТОП».

Квадрус замер.

Конрад не поверил своим глазам.

Заставил Квадруса попрыгать, тот послушно исполнил.

«…ЛОЖИСЬ! ПОЛЗИ!..»

И Квадрус пополз…

Конрад горько захохотал…

Потом он нашел блок с именем Пайка, и другие блоки со знакомыми именами, и блок поименованный:

«КОНРАД».

Конрад попятился, но больно ударился затылком, налетев на зеркало врытое посредине и этого зала — оранжереи.

Лишь на мгновение задержав взгляд на собственном отражении, Конрад с ужасом поймал себя на том, что из зеркала на него смотрит совершенно незнакомый — чужой человек.

Огромный лысый череп блестит вызывающе сквозь крохотные линзы пота обильно выступившие на его поверхности.

Саркастически перекошенный рот.

Глаза — загнанные и чужие.

— Кто ТЫ? — затравленно шепчет Конрад и пальцем стучит по стылому Зазеркалью.

— Я ИЗДАТЕЛЬ! — неожиданно слышится тихий печальный голос.

Конрад отшатнулся.

Говорило Зеркало.

— Я ИЗДАТЕЛЬ… теперь. А раньше был Собирателем К-713-м, а потом Редактором Управления Объективной Информации — Конрадом. Я это ТЫ!

— Нет! — прошептал Конрад пятясь.

Блок с именем Конрад манил, звал и отпугивал одновременно. Стараясь не глядеть на него, Конрад впился глазами в Зеркало.

Зеркало обрело сходство с экраном дисплея. Из его холодных глубин всплыли буквы, складывающиеся в обрывки фраз:

…ГОРОД — У

…Игра компьютерная, разработана фирмой…

…правила Игры…

…фигура, именуемая Проходной Пешкой…

…при выборе адекватной Стратегии…

…следующий Этап…

…отброшена на более низкую ступень Иерархии…

…гарантируемая Жесткой Структурой Модели Социума…

…ИЗДАТЕЛЬ может все…

— Ах ВСЕ! — выдохнул Конрад…

Почти без разбега, зажав голову между локтей Конрад прыгнул навстречу зеркальной Стене…

Зеркало не разбилось, а, вобрав в себя тело Конрада, выплюнуло на поверхность очередную порцию информации, которую уже некому было прочесть…

…разработанная защита делает почти нереальной Возможность разрушения Жесткой Структуры Модели, при Игре — Изнутри, а тем более Снаружи…

…фирма изготовитель гарантирует…

…но, все таки, возможно существование, не предусмотренного фирмой, выбора неортодоксальной Стратегии…

…может вызвать Реакцию Программы — Защиты, направленную на стабилизацию Структуры, но в экстраординарной Ситуации индуцирующей Разрушение Модели Социума, в виду жестокости Структуры, введенной для возможности более адекватной алгоритмизации процессов функционирования Модели и для удобства Пользователя.

В это случае, фирма обязуется бесплатно обеспечить Реставрацию и Реактивацию дестабилизированной Модели…

Зеркало померкло и некоторое время было черным и не блестящим.

Но вот на черном фоне, опять, проступили контуры букв.

«Скорей всего начать стоит так: Уважаемая Редакция!

Нет. Абсолютно имбецильное начало. Еще можно было написать только «Дорогая…» или, чего уж там греха таить, — «Любимая», а лучше «Обожаемая» или даже «Сексуально-притягательная». «Вожделенная», в конце-то концов!!!»

Марк скомкал листок, швырнул его в помойное ведро и конечно промазал. Бумажный ком злорадно протанцевал на кромке ведра победный танец сытого людоеда, и благополучно миновав, уготованную ему судьбой и Марком, печальную участь, подкатился к ногам. Ног было пять: две принадлежали Марку и три табурету, производства местного деревообрабатывающего комбината. Вообще-то табурет, потенциально, имел четыре ноги, но четвертая куда-то запропастилась, а у Марка все время руки не доходили… до этих ног.

На поверхности бумажного кома, покорно застывшего в ожидании неизвестно чего, можно было различить обрывок фразы:

«…емая…ция!»

Совершенно беззлобно Марк пнул ком ногой, и тот, стремительно проделав путь до ведра и обратно, представил взору другой бок, на котором можно было прочесть:

«Сексу… тягатель…»

Марк отвернулся, и на глаза попалась папка с рукописью. Папка была синяя, а рукопись — толстая, что, однако, не мешало ей быть притягательной, по крайней мере для Марка.

Но Уважаемая придерживалась несколько альтернативного мнения, то ли о рукописях вообще, то ли только о Марковой в частности. Может Дорогой импонировали худые, то бишь стройные рукописи, а может Любимая вообще была падка только на блондинок и абсолютно равнодушна к брюнеткам. Хотя Марку, как стороне заинтересованной, даже более того, непосредственно сопричастной, но опосредованно оскорбленной, порой казалось, что для все той же Ликообильной по нраву лишь розовые рукописи и даже отчасти голубые. Что конечно не соответствовало действительности, ибо у Алкаемой, скорее всего, была идиосинкразия к цвету. Цветовой параметр рукописи не играл существенной роли. Публикуемые рукописи концептуально охватывали всю цветовую палитру, от холодных и теплых, но броских цветов, до оголтело серых оттенков. Критерий «публикабельности» оставался загадкой, опять же, по крайней мере для Марка, и закрадывалось подозрение, что для самой Безответно Вожделенной не вполне ясен и осознаваем, но тем не менее Свято Блюдимый.

«Уважаемый автор, ваша рукопись написана вполне профессионально, а если иметь желание проследить как автор «одевает» историю в художественную форму (надо отметить довольно противоестественное желание, еще можно было понять, что хочется проследить, как автор раздевает…), то и занятно…»

Вся-то загвоздка оказывается только в этом: «Иметь Желание или Не Иметь». А если все-таки иметь? Как там у нас с возможностями?

«…то и занятно, НО…»

Вот ОНО! (Да простит меня Неуступчивая!) Система Вежливого Отказа изощренная казуистическая штучка с иезуитским акцентом, ловушка для Неискушенного на дороге, которая далеко не всегда приводит хотя бы куда-нибудь, а желательно, — в Литературу. Чаще всего это лишь вход в Лабиринт, где горе-автора уже давно поджидает его Минотавр. Минотавр ждет, а вот каждому ли дано быть Тесеем?

Марк взял в руки пухлую синюю папку и его вдруг захлестнула волна глухой ярости. Словно перчатку в лицо злейшему врагу, Марк швырнул рукопись вверх…

И сотня листов бумаги, стандартного формата А4, еще мгновение назад Единое Целое объединенное под эгидой мироосознания лично его Марка, распалась, превратившись в сотню белых птиц, с независимым видом воспаривших, в одно мгновение ставшем вдруг тесным, ограниченном пространстве стандартной однокомнатной квартиры, с совмещенным санузлом (спасибо, что не с кухней). Воспарили назло всем законам Ньютона одновременно, презирая законы гравитации, нарушая привычный ход времени…

Одна из белых птиц нехотя опустилась к ногам Марка, и на ее безвольно опавших крыльях он прочел:

«…опять это ощущение безысходной нереальности происходящего. Странное, ноющее, тупое. Словно ссадина на сердце… И этот унылый городской пейзаж за окном… Оконное стекло покрыто толстым слоем пыли, но протереть его нет ни сил, ни желания. Кажется что смахнув пыль, смахнешь и эти бессмысленные бетонные муравейники за окном, вмести с суетливо копошащимися в них существами, и мир мгновенно сузится до пределов одной комнаты. А так, есть иллюзия не ограниченного пространства, свободы воли и выбора. Иллюзия, что иллюзорность бытия это лишь очередная иллюзия, а жизнь, на самом деле, и банальней и проще. Да вот же она, за окном. Сотни маленьких средств, суетясь, стремятся оправдаться сотнями маленьких целей: целей, которые сливаясь вместе, инициируют одну — РЕЗУЛЬТИРУЮЩУЮ, общую цель, непознаваемую, но, тем не менее, зависимую от крохотных мини-целей, целей ближнего прицела и вовсе бесцельного существования. И все это — там за холодным равнодушным стеклом. А здесь? Наедине с собой? Оправдывает ли цель затрачиваемые средства, или такое существование можно считать бесцельным? И именно существование, а не жизнь. Какая же это жизнь? Вот пыль на стекле, она живет? Но ведь без сомнения существует. А зачем? И если пыль повторяет рельефы того, что норовит скрыть под своим серым непроницаемым ковром, приобретает ли она кроме формы еще и содержание, или даже форма это всего лишь иллюзия? И вытрешь пыль, а там… ничего.»

«Господи, ну и галиматья! И чего им неймется? Пишут и пишут, пишут и пишут… Если, хотя бы раз, заставить их все это прочесть, от начала и до конца!» — Владимир Федорович Брамс, вот уже тридцать лет честно служивший редактором молодежного журнала, в недавнем прошлом носившего громкое, ставшее в одночасье не модным, имя — «На все готов» (ныне спешно переименованного в более актуальное «Дебилдинг» (Перестройка), тяжело вздохнул и с ненавистью покосился на нагло развалившуюся на столе рукопись. Рукопись была пухлая и от этого еще более ненавистная, так как очень напоминала бывшую жену Владимира Федоровича — Маргариту.

«Кстати, надо будет ей позвонить: поинтересоваться как Людмила закончила четверть… Тоже еще… акселератка. Как они… эти… то ли пыль, то ли пудра, то ли пена. А может сливки? Нет, сливки бывают у общества, — те что сливают. Вроде сливянки. А может все таки пенки? Тьфу, черт! Ах, да! Вспомнил!!! Панки! На прошлой неделе эта панка такой фортель выкинула, — даже Маргариту слеза прошибла… Нет, лучше не звонить. Маргарита сама достанет, если ей понадоблюсь. Из-под земли достанет! А так, хоть пару дней поживу спокойно… в неведении.» — Владимир Федорович вновь покосился на рукопись, судорожно сглотнул и отвернулся.

«Господи, и дома от них покоя нет. Эти дураки англичане, тоже еще выдумали: мой дом, мол моя крепость! Хотя, впрочем, может у них дома не такие?»

Рукопись притягивала взор, и чтобы на нее не смотреть, Владимир Федорович отправился на кухню. Долго и мучительно рылся в полупустом холодильнике и, наконец выудив оттуда два яйца, решил приготовить себе ужин. Но объединенный процесс, приготовления и уничтожения, как ужина, так и его последствий, занял до обидного мало времени. А рукопись упорно ждала… Неотвратимая как могила. И Владимир Федорович понял, что ему от нее не уйти.

«…почему меня постоянно преследует ощущение театральности текущих событий, будто нелепый карнавал выплеснулся на улицы из болезненных тайников усталого мозга безумного режиссер. Масса бесполезных статистов выстроились в две шеренги вдоль дороги, по которой, меня гонит случайно доставшаяся роль в неизвестно чьем бенефисе. И быть может, это даже не я иду по дороге, а эти самые статисты создают иллюзию движения, целеустремленно маршируя в противоположном направлении. И быть может, это как раз я — статист, случайно затесавшийся на чужую премьеру, а уходящие в противоположную сторону шеренги, это как раз те, кто ясно различает цели, соизмеряя с ними наличествующие средства. А может… А может? А может?! Но хочет ли? Где тот рубеж, который надо перешагнуть, чтобы осознать пройденный путь? Осознать себя? Или он тоже иллюзия? А на самом деле, это лишь поворот кругом, лицом к пройденному пути, по дороге, которая Ниоткуда и ведет в Никуда. Вопросы… Ответы, которые порождают новые вопросы, на которые ответы часто столь просты, что, наверняка, — ложны. Но может других и не существует? Может на ложные вопросы и должны быть только ложные ответы. Тогда почему же я так хочу проломить эту декорацию и узнать, что делается там за кулисами? А может я обыкновенная взбесившаяся марионетка, как ошалевший от внезапной весны цепной пес, рвущаяся на волю. Но смогу ли я оборвав нить, существовать автономно, не отомстит ли мне таинственный кукловод, не востребует ли плату за обретенную самостоятельность, самосознание? Плату, — превышающую кредитоспособность моего разума. Так может лучше не пытаться вырваться из уготованных судьбой декораций и честно отыграть свою роль до конца?»

Марк вздрогнул и выронил листок из рук. Листок плавно скользнул и тут же затерялся среди своих, вольготно разметавшихся по всей квартире, собратьев. Телефон в прихожей, словно невинно оскорбленная лоточница, на весь мир визгливо объявлял о свое несогласии с существующим положением вещей. Марк осторожно снял трубку и услышал возбужденный голос Корнелия Шуберта, более известного в широких массах под псевдонимом — Зануда:

— Марк, ты знаешь, а он — помер?!

— Это конечно печально, но во-первых — здравствуй, а во-вторых, кто помер-то?

— Ну этот — классик. Представляешь? На прошлой неделе мы с ним вмести пили пиво, я твою рукопись ему отдал, для ознакомления, а он взял да помер. Представляешь? А мы пиво пили… на прошлой неделе…

— Пиво хоть свежее было?

— Да вроде свежее… Ты что, думаешь он от пива… того? Вроде свежее…

— Ты извини, ко мне тут, кажется, пришли, — поспешно выпалил Марк, я тебе позже перезвоню! — и не дожидаясь ответа положил трубку на рычаг. Потом долго стоял прислонившись лбом к прохладному дверному косяку, отрешенно наблюдая за слегка копошащимися, от тянущего по ногам сквозняка, страницами рукописи.

На ближайшем листке было написано:

«…конечно, проще всего не раздумывая идти напролом, потакая низменным животным страстям, сокрушая все на своем пути, сея Разрушение Неверие Страх и Смерть. Но ни чем не лучше и путь бессмысленного оголтелого созидания, возведения хрустальных куполов, предназначенных скрыть — растерянность, непонимание, беспомощность и бессилие. Эти бессмысленные хрустальные замки, на поверку, чаще всего оказываются из картона или в лучшем случае из фанеры. И возвышаются они фанерными обелисками, превращая мир в кладбище несбывшихся чаяний, в мемориал тщетности попусту растраченных усилий. В гигантский гиперболизированный Диснейленд, где главным аттракционом является — парад человеческих аллюзий…»

— Нет, это невыносимо! — простонал Владимир Федорович и, чтобы успокоиться, стал считать дни, а потом часы, оставшиеся до зарплаты.

Когда В.Ф. покончил с минутами, наступила фаза полного отупения, но именно в этой фазе к В.Ф. почему-то всегда на ум приходила Маргарита. Загадочная ассоциация… Нет, как человек, бывшая супруга Владимира Федоровича была «еще не худший вариант», но ее твердый характер, фанатичная целеустремленность, с годами стали вызывать у В.Ф. несомненную аллергию. Особенно неугомонный энтузиазм и неугасимое жизнелюбие. А больше всего энтузиазма у Маргариты, в свою очередь, вызывал тоже бывший, но ставший им несколько ранее, сослуживец В.Ф. поэт Тимур Приматов, который, неожиданно даже для самого себя, резко пошел в говору и, сделав на волне плюралистического демократизма исключительную политическую карьеру, из популярного поэта-песенника, творящего на ниве степного колорита нашей необъятной все еще родины, семимильными шагами незаметно эту гору перемахнув, одновременно перемахнув и священные рубежи нашей же необъятной, угодил на роль, казалось, ему абсолютно не предназначавшуюся. Короче, вольный степняк Тимур Приматов был сослан, то есть послан э-э-э… послом (или?.. нет, по-моему, все таки — так!) в какое-то мелкопоместное княжество, с трудом найденное им самим по контурной карте сына Аристарха лоботряса и идейного сподвижника Людмилы.

Но если в начале, это «Новое назначение» в семье Приматовых вызвало небольшой переполох, то потом, из единственного письма присланного на адрес редакции, Владимир Федорович узнал, что нездоровые ассоциации и не менее нездоровые настроения у Тимура провоцировало название княжества Лихтенштейн, который вольный степняк просто перепутал с «Пещерой Лихтвейса».

На самом деле, действительность превзошла все мыслимые ожидания. Но все равно, до В.Ф. доходили слухи, что вольный сын степей тоскует по бескрайним просторам, бесцельно слоняясь по ограниченному пространству пятнадцатикомнатного особняка, в чуждом урбанизированном мире. Глубокими лихтенштейнскими ночами, сидя у мерцающего в ласковом полумраке экрана японского телевизора, бывший вольный поэт-песенник негромко, но очень протяжно поет грустные степные песни, наводя суеверный ужас на лихтенштейнских обывателей. И уже дважды бедняга был оштрафован городскими властями, но за попытку в палисадничке приготовить на костре шашлык, из парной баранины, купленной в соседнем супермаркете.

Свою подержанную тойоту Тимур ностальгически ласково кличет — «Мой верный маленький конь», а сына Аристарха, попеременно, то жеребец, а то тойот, путая очевидно с койотом. Жену Изольду, суеверный Приматов и раньше опасался поминать всуе…

Ну да бог с ним, с Приматовым, как-нибудь пообвыкнет, обживется там в своих лихтенштейнских каменных джунглях. Но одно все же смущало Владимира Федоровича, это — лишенный корней поэтический дар опального акына. Не захиреет ли? Не погрязнет ли в легких соблазнах, доступных благах и отсутствии классовой борьбы в условиях развитого загнивающего капитализма?

В.Ф. и сам некогда пописывал, знатоки утверждали что даже не плохо. Но работа, семья, дела, заботы, развод, язва, дочь-лоботряска, дача, ответственные совещания, безответственные подчиненные, санаторий, начальственный ковер, зарплата, постоянные долги (моральные, материальные, сыновий, отцовий), и так до могилы (или может быть до пенсии), постоянно отвлекали, не давали сосредоточить усилия на творчестве. Но вот когда-то, накопив опыт знания и связи, он еще быть может утрет нос всем этим борзописным соплякам, из-за которых страна задыхается от нехватки бумаги, даже туалетной.

А пока: «огнем и мечом», каленым железом!!!

Владимир Федорович с ненавистью взглянул на рукопись и почувствовал, что эта ненависть распространяется и на ее автора, которого он никогда не видел и, даст бог, никогда не увидит, если автору повезет конечно.

«Писуны чертовы! Попадись вы мне…»

В.Ф. дрожащей рукой налил стопку водки, «хлопнул», занюхал рукописью и, как патологоанатом равнодушно препарирует тело неведомого, безликого, совершенно постороннего усопшего, расчленил рукопись на отдельные листы, а затем, с мазохистским наслаждением углубился в ускользающий смысл текста…

«…зеркала лгут. Вглядитесь пристальней в их обманчивую холодную глубину. Они лгут, что отражают наш мир, а не живут собственной потаенной жизнью. Отвернитесь на мгновение, и их мир оживет… И если стремительно оглянуться, то можно краем глаза уловить неясное движение, будто чья-то тень промелькнула там, в странном мире разместившемся между стеклом и слоем амальгамы. И скорей всего отражение — это я сам, услужливо заглядывающий в зеркало каждый раз, как только у моего двойника возникает желание побриться или прижечь одеколоном прыщик. И возможно…»

«Кстати, не мешало бы побриться», — вяло подумал В.Ф., косясь на заднюю зеркальную стенку серванта. — «Ну и рожа! Нет, Маргарита права: во мне никогда не было шарма, вылей я на голову хоть ведро французского одеколона. Все равно от меня за версту будет разить колбасой и очередью за внеочередным дефицитом… И если ли жизнь на каком-нибудь Плутоне, — меня, конечно, абсолютно не волнует, если этой жизни и здесь-то — почти уже не осталось. Кстати, о жизни: надо уплатить за телефон, а то эти… отключат, как пить дать. Одеколоном их всех намазать!»

«…когда я пристально гляжу в глаза своему зеркальному двойнику, он делает умный проницательный вид, пытаясь внушить мне иллюзию моей независимости. Чтобы мое сознание уверовало в ту будущность, в которой мне нет места. В тот чистый прохладный мир, где живет он. Живет давно, быть может уютно устроившись там, еще до моего рождения. Там за гранью. Но разве я виноват, что я родился по эту сторону грани? Где та грань, что разграничивает принадлежность к той или иной стороне, относительно грани? Грань… Звонкое слово, словно хрустальный колокольчик смеется над глупыми мыслями глупой куклы марионетки, пытающейся угадать: куда может привести нить за которую время от времени подергивают, не давая забыть, что марионетка всего лишь игрушка в чужих руках. Это только в сказках, — шут может вдруг оказаться королем. А сказки уходят вместе с детством… Куда? Может быть в Зазеркалье?..»

Марк отвернулся от растерзанной рукописи и посмотрел на себя в зеркало.

«Как после попойки… И глаза безумные. Пора завязывать. Пора все это послать подальше! Что мне больше всех надо, что ли? Словно нельзя просто и спокойно… Нет, чуть погодя… Я еще раз хотел позвонить, еще раз попытаться. Может быть последний… Ведь есть еще Он. Он — рассудит, Он подскажет, Он — объяснит!»

— Он умер.

— Как?!!

— Не смотря на всю трагичность ситуации, молодой человек, не могу удержаться, чтобы вам не ответить на ваш нетривиальный вопрос: совсем.

— И Он тоже… Но Он же обещал посмотреть мою рукопись?

— Ах вы из этих… из молодых… Ну-ну. Если бы вы Его поменьше «терзали», быть может Он — прожил подольше!

Марк вдруг почувствовал всю абсурдность ситуации и его неудержимо понесло:

— Простите, а с кем я имею, так сказать, честь?

— Я — секретарь.

— Электронный?

— Ценю юмор. Сам иногда балуюсь — шутю, но когда балуюсь — тогда и ценю. Так что молодое дарование, если отыщется ваш шедевр, его вам перешлют. Вот тогда и похохочем! Ну, а нет, — не обессудьте. У вас еще вся жизнь впереди: успеете накропать еще не один. А не станете кропать, я думаю: Мировая Литература не оскудеет!

— Как же вы можете судить, ведь вы мою рукопись даже не читали?!!

— Я даже больше скажу: я ее и в глаза-то не видел.

— Тем более!!!

— Более-менее… Но, Он видел — и умер, а я не видел, и я распорядитель на Его похоронах! Так что, молодой человек, если возникнет необходимость — обращайтесь: опыт есть. А хорошие распорядители нынче в цене. Менеджмент, так сказать…

— Вы, всего лишь, распорядитель при Его теле.

— При его или при вашем, не все ли равно. Но! Я-то живой, а Он… Кстати, а вы-то сами… еще живы?

— Не знаю, — спокойно сказал Марк и повесил трубку. На глаза попался очередной лист рукописи…

«…Мир Интроверта, это коллапсирующая система внешних эмоциональных связей, под действием массы внутренних интеллектуальных построений. Причем, внутренняя конструкция вовсе не обязательно должна быть очень сложной и запутанной, пропорционально интеллектуальному потенциалу Интроверта. К сожалению, слишком часто масса конструкции наращивается лишь за счет умножения примитивных блоков и банальных связей. Да и сам процесс коллапса не всегда заметно прогрессирует во времени, иногда до самого конца оставаясь лишь в виде некоторой отстраненности от внешних событий, эхо от которых должно сначала проникнуть сквозь линзу внутренней модели-интерпретатора внешних воздействий, адаптера, отсекающего факты, кажущиеся не существенными, с перекодировкой значимости некоторых событий, согласно тем критериям оценочного пространства, сформированного в глухих потемках души Интроверта, на которых, собственно, и зиждется вся эта хрупкая конструкция, называемая Внутренним Миром Интроверта…»

«Господи, да это же клинический случай! Их психов всегда тянуло к бумаге. «Записки сумасшедшего», «Палата N…» Черт! Какой же там был номер?» — В.Ф. отер дрожащей рукой пот со лба, налил себе «по второй», но выпить забыл и так и застыл с рюмкой в руке, по гусарски элегантно отставив локоток в сторону и по купечески оттопырив мизинец. Свободной левой рукой В.Ф. взял ручку и, на обороте одного из листов рукописи, вывел витиеватым почерком с игривыми завитушками:

«Уважаемый автор!

Ваша рукопись нами прочитана и мы с глубоким удовлетворение можем констатировать, что Она (рукопись), написана вполне профессионально, а если иметь желание…

Желание иметь… Иметь… иМеть ИмеТь… ТО!

НО!!!»

В.Ф. поднес ко рту рюмку, словно дуло пистолета. Принял «убийственный заряд», но даже этого не заметил, по тому как попытался повторить процедуру «самоубийства» еще раз, изначально.

С видом обманутого мужа, но которого обманули пока все таки только в первый раз, В.Ф. покосился на пустую рюмку, затем вывел на листке аккуратное большое «НО», подумал немного и поспешно дописал помельче: «…пасаран». И лишь после этого, с чувством глубокого морального и отчасти даже физиологического удовлетворения, перевернул листок рукописи.

На листке было написано:

Марк закрыл глаза. Еще несколько секунд перед его мысленным взором пляшущими человечками прыгали буквы, потом их безумный танец прекратился. Марк медленно открыл глаза. Прищурился от неожиданно яркого света. Спокойно подошел к окну, за которым занимался рассвет. Постоял минуту, прислонившись горячим лбом к стеклу и прислушиваясь к неясным ощущениям внутри и так же спокойно пошел в прихожую, где висело огромное зеркало.

Оглянувшись через плечо на беспорядочно разбросанные по всей квартире листки рукописи, Марк опять устало прикрыл глаза и шагнул прямо в зеркало.

Зеркало лишь на мгновение затуманилось и вновь стало зеркалом, отражая пустую стандартную однокомнатную квартиру, весь пол которой был устлан разрозненными листками, когда-то бывшими рукописью.

И некому было прочесть на листке лежавшем у самого подножия зеркала единственную фразу:

«Бессмысленный набор слов!!! Побесились они, что ли? Пути. Иллюзии. Интроверты. Экстраверты. Конверты. Концерты. Спектакли. Песни и пляски… Жрать в стране нечего, а они голову морочат психобреднями! Моя воля высек бы всех! Публично!!! Лопаты в руки и строем в поле, — навоз разбрасывать. И чтобы с песней, да такой, которая и строить и жить помогает, одновременно.» — В.Ф. аккуратно вывел на чистом листке случайно затесавшемся среди страниц рукописи:

«Уважаемый товарищ М.!

С интересом прочел вашу рукопись. Написана вполне профессионально, но…

…а так же…

…и вообще…

…а кроме того…

…да к тому же наша редакция завалена так называемой фантастикой…

…да и рукописями вообще!!!

…в данный момент опубликовать не можем…

…потом, по-видимому, тоже не сможем…

…в таком виде не можем…

…в ином виде не можем…

…а в таком она, даже вам, будет не нужна…

…пишите еще…

…чаще больше и лучше…

…но лучше не пишите вообще…

…или в крайнем случае, хотя бы не нам…

…есть специальные… по работе с такими как вы…

…желаю…

…дерзайте…

…в…

С искренним приветом и уважением В.Ф.»

«Все!» — злорадно усмехнулся В.Ф., любуясь проделанной работой. «Теперь — все! Наконец то, все. Долг выполнен, и совесть моя чиста. Но сегодня опять буду как весенняя муха. Вон уже рассвет за окном… Нет, это в последний раз! Здоровье прежде всего, особенно когда его уже и так почти не осталось!» — В.Ф. потянулся, прошел в ванную комнату, побрызгал теплой водой на лицо и вдруг поймал свой собственный взгляд в зеркале!

И еще, словно смутная тень промелькнула там, в глубине, в левом верхнем углу…

«Так и в ящик недолго сыграть!» — зло подумал В.Ф. и неожиданно для себя, вдруг со всей силы грохнул кулаком по зеркальному псевдомиру. Зеркало сорвалось с гвоздя, на котором безмятежно провисело со дня последнего капитального ремонта, ударилось о край раковины и разлетелось на множество мелких кусочков.

«Зеркало Снежной Королевы», — спокойно усмехнулся В.Ф. и посмотрел на то место, где сиротливо торчал ржавый гвоздь. Участок стены, что раньше прятался под зеркалом, оказался плохо выкрашенным, кое-где краска облупилась и явственно было видно, что стена сделана из низкосортного картона.

На мгновение В.Ф. показалось, что его роскошная, по местным меркам, трехкомнатная кооперативная квартира, обставленная импортной мебелью, купленной по большому блату и с не меньшей переплатой, — это всего лишь плохонькая декорация из провинциальной постановки какой-то бездарной пьесы…

НО!!!

Но, В.Ф. подобрал с пола фанерку, на которой еще не так давно крепилось зеркало, и торжественно водрузил на гвоздик, спрятав от постороннего нескромного взора, картонные проплешины, такой капитальной с виду стены, и спокойно стал собираться на работу.

В редакции его ждала целая гора не прочитанных пока рукописей.