Молодой водяной по имени Степка сидел на берегу лесного болотца и болтал в воде своими тоненькими зелененькими лапками. Степка был занят весьма серьезным делом: он ловил пузырьки болотного газа.

Как-то раз, бултыхаясь в своей любимой теплой луже, где жил огромный жук-плавунец, Степка обратил внимание на эти пузырьки. Зарождаясь где-то в мрачных глубинах, они вырывались на поверхность с громким щелчком. Казалось, если что-то сможет удержать форму пузырьков и на воздухе, как она держится в воде, то пузырьки будут подниматься все выше и выше… А если к тому же таких пузырьков наберется много, то они поднимут и его, Степку.

Сшив мешок из старых разноцветных лоскутков и хорошенько его просмолив, Степка сидел теперь на берегу заветного болота и ловил таинственные пузырьки.

— Привет! — бодрый голос, прозвеневший в тишине, как звенит будильник ранним утром, едва не заставил Степку выронить драгоценный мешок. Это бесшумно подобрался очень лохматый и даже несколько экзотичный, с виду, леший Иннокентий (для друзей — просто Кеша). Степка как раз и был Кешиным другом.

— Привет! — буркнул Степка, безоглядно поглощенный своим необычным занятием. Кеша проводил очередной пузырек заинтересованным взглядом:

— Ну, а что потом?

— Полечу, — еще один пузырек.

— Как Змей Горыныч?

Степка решил обидеться на этот вопрос. Змей был известен всему окрестному лесу — несчастное животное, у которого, наверняка, было тяжелое детство. Горыныч вырос большим, зеленым и красивым, но невоспитанным, злым и грубым. Не было большего удовольствия у него, как тихонько, незаметно подлететь и дохнуть дымом прямо кому-нибудь в лицо, а то и полыхнуть огнем будто испорченная зажигалка. Горыныча не любили, но от этого, характер его только еще больше портился.

Но обидеться Степка не успел, потому что лоскутный шар, в котором уже собралось достаточно пузырьков, шевельнулся и стал потихоньку подниматься. И чем выше поднимался шар, тем ниже приседал от удивления Кеша.

Словно великан, который потихоньку встает, расправляя плечи, во весь свой великаний рост вздымался, раздуваясь, шар. Уже и Степкиных сил не хватало удерживать «новорожденного великана», уже и Кеша повис, уцепившись с противоположной стороны…

Неизвестно, чем бы кончилось это «надувательство», но в этот миг раздался ужасный рев, и все небо залил белый огонь. Кеша со Степкой выпустили из рук шар, который взлетев немного, перевернулся и, растеряв болотный газ, упал к их ногам цветной тряпочкой.

Белый свет не гас, рев не стихал.

— Горыныч?

Нет, конечно, это был не Горыныч. Куда там этому хулигану! По небу двигалось пульсирующее раскаленное солнце и гудело так, что с деревьев облетала листва.

Потом земля подпрыгнула под ногами и больно ударила по пяткам. Кеша со Степкой покатились в болото, а когда мокрые и перепуганные в конце-концов оттуда выбрались, над Лесом стояла тишина. После слепящего белого света было такое ощущение, будто не ко времени наступил вечер.

— Как ты думаешь, еще далеко? — Кеша, с ног до головы испачканный в болотной тине, стал больше похож на водяного, чем сам Степка (то есть больше чем сам водяной, ведь как раз Степка и был водяным).

— ОНО упало где-то недалеко, — задумчиво ответил Степка. Степка всегда успевал думать больше, чем Кеша: то ли вода, с которой он все время имел дело, располагала к размышлениям, то ли он, просто, был так воспитан, — гул и свет быстро прекратились, значит, ОНО где-то рядом.

Когда надо было действовать, в их компании обычно верховодил Кеша, а когда думать — он добровольно перекладывал эту почетную обязанность на Степку. Сейчас, кажется, наступил именно такой момент. Они уже целый час шли в том направлении, куда закатилось непонятное «солнце». Лес вокруг, такой знакомый и родной, выглядел совершенно непривычно: листья на деревьях и елочные иголки пожелтели, а кое где даже обуглились. Птицы, то ли перепуганные замолчали, то ли вообще разлетелись. Было пустынно, красиво, но как-то непривычно, а потому — жутковато.

Но вот впереди деревья расступились, забрезжил яркий свет. Кажется, добрались! На пути у Степки и Иннокентия пролегла поляна, а на поляне происходило что-то непонятное, даже невообразимое.

В центре поляны возвышалось на трех суставчатых ногах странное обгорелое сооружение, похожее на перевернутую суповую тарелку. В боку у тарелки зияла дыра, а вокруг сновали синие, как спелые баклажаны, неведомые существа. Их было около десятка, существ, обвешанных какими-то цепями, утыканных металлическими колючками. У каждого в руках был стержень с крючком на конце. Существа, ловко орудуя крючком, вырывали из земли растения, обрывали ветки с деревьев и ловили мелких животных, которые, не зная меры в своем любопытстве, подходили слишком близко.

Пойманную зверюшку существа окутывали тонкой металлической сеткой и бросали в кучу таких же, спеленутых сеткой, зверьков около черной дыры в боку тарелки.

Существа двигались быстро. Крючки так и мелькали в воздухе, колючки и цепи блестели на солнце и до Степки с Иннокентием доносился металлический лязг.

— Тьфу-ты, металлисты какие-то! — фыркнул сердито Степка.

В это время «металлисты» как раз зацепили крючком какого-то зайчонка, но он вырвался, оставив клок пуха на крюке и, жалобно вереща, кинулся в лес.

— Что же это за безобразие? — рассердился и Иннокентий.

— Они и Машку вот так же крючком поймали, — неожиданно раздался грустный голос.

Степка и Иннокентий стремительно обернулись. Это был, к счастью, не бесшумно подкравшийся металлист, а домовой Федор, который так долго жил в их лесу, что был уже скорее похож на лешего, чем на домового (Как однако обманчива внешность, леший похож на водяного, а домовой вот на лешего).

— Как Машку? — спросил Степка. Машка была их общим другом и соратником во многих авантюрных начинаниях, а кроме того, сама по себе она была молоденькой бабкой-ежкой.

— А так, — печально ответил Федор. — Она им цветы принесла, они ведь с неба прилетели на своей тарелке. Так они ее крючком и в сетку.

— Вперед! — завопил вдруг Иннокентий. — Спасай Машку!

— Куда уж нам, — остудил его пыл печальный Федор, — вон их сколько, и каждый с крючком, да еще весь шипами утыканный: ни подойти, ни схватить, ни толкнуть.

— А может, с ними можно по-человечески договориться? — задумчиво спросил Степка.

— Машка их цветами уже поприветствовала по-человечески, — вздохнул печальный Федор.

— Тогда придется идти за советом к философскому камню, — подытожил Степка.

— Вот это правильно! — обрадовался Федор. — Вы с Иннокентием идите, а я здесь покараулю, посмотрю, что эти металлисты еще выкинут.

Конечно, советы давал не сам философский камень, а древний и мудрый Кикимор, который сидел на нем. Потому собственно камень и назывался философским, что на нем сидел Кикимор и философствовал, то есть размышлял.

Кикимор был мудр и столь древен, что забыл уже и свое имя. Все его так просто и звали — Кикимор, ведь был он в сущности обыкновенной кикиморой, только уж очень древней. Зато Кикимор знал множество удивительных вещей: и что земля круглая, и что где-то за Лесом есть бескрайние озера, в которых вода соленая, как слезы, и что бывают такие высокие горы, куда не может взобраться весна, и там всегда лежит снег, и откуда падает этот снег зимой, и многое-многое другое, не менее удивительное…

Степка очень любил беседовать с Кикимором, а Иннокентий его немного побаивался.

Но все же и сам камень был не так прост. Камень притягивал металлические предметы. Поэтому он был покрыт своеобразной корой из железных пуговиц, сломанных вилок, ржавых гвоздей, гаек, винтиков, а в одном месте к нему прилипли даже очки, конечно же — в металлической оправе.

Кикимор же утверждал, что камень помогает думать. Вот и сейчас Кикимор сидел на вершине камня и думал. Иннокентий и Степка остановились около камня и стали ждать, когда Кикимор прервет думы и обратит свое внимание на них.

Федор, оставшийся в одиночестве в засаде у поляны с металлистами, не стал терять время даром. Первым делом он переместился поближе, заняв более удобную позицию для наблюдения.

На поляне тем временем произошли изменения. Шестеро металлистов углубились в лес, так как, наверное, переловили и распугали всю живность вокруг. Четверо оставшихся начали сортировать и грузить в свое «блюдо» отловленную и собранную «коллекцию».

Бабка-ежка Машка попыталась что-то сердито втолковать синеньким металлистам, но они, не обращая внимания на ее попытки контакта, подцепили сетку с Машкой своими крючьями и небрежно зашвырнули в открытый люк тарелки.

Федор понял, что сидеть в засаде он больше не в состоянии. Как только металлисты отвлеклись, борясь с каким-то особенно строптивым экспонатом своей коллекции, Федор подполз к тарелке. Еще миг и, подпрыгнув, Федор бесшумно исчез в открытом люке тарелки. Недаром он все-таки был домовым металлисты ничего не заметили.

Кикимор приоткрыл левый глаз и спросил:

— Чем заняты пришельцы?

— Какие пришельцы? — от неожиданности вопросом на вопрос испуганно ответил Иннокентий.

— Те что прилетели на летающей тарелке, разумеется — недовольно уточнил Кикимор.

Тогда вперед вышел Степка и, изредка перебиваемый Иннокентием, рассказал обо всем, что произошло на поляне, где расположились синенькие металлисты.

К концу рассказа Кикимор открыл и правый глаз, а потом глубоко задумался. Если бы не открытые глаза, Степка и Иннокентий решили бы, что Кикимор заснул. Наконец он открыл и рот:

— Придется пожертвовать моим философским камнем, — произнес Кикимор загадочную фразу.

Федор бесшумно, как и полагается домовому, скользил по полутемным коридорам летающей тарелки. Коридоры напоминали подпол старого дома, где когда-то давно жил Федор. Это было так давно, еще до того, как в доме сделали капитальный ремонт и засыпали мусором вентиляционную систему, из-за чего собственно Федор и переселился в лес. Да и какой домовой смог бы жить в таких условиях!

Глаза Федора даже лучше видели в таком полумраке, поэтому он быстро разыскал железный отсек, похожий на кубическую консервную банку, в котором сидела притихшая Машка. Бабка-ежка была печальна, но не напугана. Когда она заметила Федора, то от радости даже тихонько запищала, но Федор выразительно прижал указательный палец к губам.

А тем временем Степка, Иннокентий и Кикимор катили по лесу философский камень. Степка и Иннокентий так толком и не поняли, зачем это нужно, но, послушно выломав крепкие дубовые палки и используя их как рычаги, катили камень по направлению поляны, захваченной металлистами.

Тяжело переваливаясь с боку набок, поочередно открывая то покрытую мхом нижнюю сторону, то унизанные всякой всячиной остальные, философский камень выглядел великаном, спешившим вместе со всеми на помощь.

Федор и Машка, пробравшись к выходу притаились, поджидая удобный момент. Когда четверо металлистов на поляне повернулись к кораблю спиной, Федор шепотом скомандовал:

— Пошли! Но прежде, чем он успел помочь Машке выбраться из корабля, синенькие заметили их и, побросав все дела, устремились в атаку, выставив вперед свои страшные крючья.

— Беги! — крикнул Федор Машке, а сам повернулся к синеньким, чтобы принять бой.

Камень, с каждым шагом, становился все тяжелее и тяжелее. Степка водяной, вода его родная стихия, но пот так заливает глаза, что за этой пеленой он не видит ничего вокруг, а только катит и катит камень вперед. Рядом сердито пыхтит Иннокентий, который ничего не понял и потому ворчит:

— Куда? Зачем? Почему? — но старается вовсю.

А Кикимор, словно чувствуя, что на поляне металлистов творится неладное, позабыв о своих годах, трудится наравне со всеми, да еще успевает покрикивать:

— Веселей, ребята, навалитесь! Ну, металлисты, берегитесь!

Так, как металлисты спешили схватить Федора все четверо одновременно, они запутались крючьями, а тут еще Машка, которая, конечно, никуда не убежала, накинула на замешкавшихся синеньких их же металлическую сеть. И пока синенькие барахтались выбираясь на свободу, Федор и Машка успели добежать до опушки.

До спасения оставалось всего несколько шагов, но навстречу из леса начали выбегать один за другим те шестеро, которые недавно уходили на разведку. И надо было им вернуться именно сейчас!

— Все пропало, — прошептала Машка, и Федор понял, что осталось надеяться только на Степку и Иннокентия.

Но помощь пришла с совершенно неожиданной стороны.

Следом за выскочившими на поляну металлистами из леса вылетел Горыныч. На крыльях у него виднелись многочисленные глубокие царапины. Видно синенькие пытались пленить его своими крючками.

Рассвирепевший Горыныч плевался огнем и дымом, да так сильно, что металлисты, не обращая внимания на Федора и Машку, бросились к кораблю. И неизвестно, чем бы закончилась эта охота, если бы Горыныча не подвел ум, вернее, его нехватка. Увидев корабль и решив, очевидно, что это более достойный противник, Горыныч разогнался и со всего размаха таранил о летающую тарелку. Тарелка даже не покачнулась, а оглушенный Горыныч свалился прямо к ногам обрадованных металлистов, которые тут же придавили его своими крючьями и начали опутывать сетями.

— Надо помочь бедному животному! — закричала Машка, и Федор еле успел поймать ее за руку. А тут еще три синеньких отделились от общей свалки и устремились к ним. Федор молча потащил упирающуюся Машку к лесу. Синенькие припустили за ними.

За общим шумом и грохотом никто не обратил внимания, что уже давно в лесу раздавалось какое-то сопение, будто там заблудился маленький паровозик.

Наперерез металлистам, погнавшимся за Машкой и Федором, выкатился громадный камень. Это подоспели Степка, Иннокентий и Кикимор.

Философский камень, величественно направляемый усталыми руками, стал надвигаться на замерших металлистов.

Степка налег на рычаг из последних сил и вдруг почувствовал, что камень стал как бы легче и продолжал становиться все легче и легче. Вот тогда Степка все понял: не только камень притягивает железо, но и железо, особенно если его очень много, начинает притягивать этот философский камень, а корабль металлистов, наверняка, железный, да и сами они увешаны всякими металлическими побрякушками.

— Ура! — завопил Иннокентий, который, наконец, тоже понял безусловно гениальный план Кикимора.

А Федор и Машка, хоть ничего и не поняли, но тоже радовались, видя, что их друзья подоспели на помощь так вовремя.

На поляне происходило что-то уж совсем невообразимое. Металлисты, забыв про Горыныча, метались около своего корабля, пытаясь одновременно все вместе пролезть в узкий люк.

Камень, к которому прилипло по дороге три синеньких, притянутых за свои цепи и колючки, разогнавшись, так наподдал по одной из суставчатых ног, что она хрустнула, и корабль накренился на один бок и стал похож на обычный водоплавающий корабль, терпящий бедствие.

Теперь уже все металлисты, так и не успевшие втиснуться в люк, прилипли к философскому камню своими колючками и цепями.

Корабль покачивался. Видно было, что камень оказывает воздействие и на его корпус, но, прилипнув к лапе, камень больше не двигался, а норовил подтянуть к себе.

Первый раз за все время синие металлисты подали голос. Противные скрежещущие звуки!

Металлисты, прилипшие к камню, скрежетали и трепыхались как мухи, приклеившиеся к мухоловке, до тех пор, пока один, а затем и остальные не додумались сбросить с себя все металлические побрякушки.

Без своих железяк пришельцы еще сильней стали напоминать большущие баклажаны, причем совершенно не страшные. Если бы не их скверный характер, то металлистов можно было считать даже смешными.

Синие голые спины мелькнули на мгновение и исчезали в люке корабля.

Люк захлопнулся. Тарелка затряслась и заревела. Из нее повалил едкий дым и ударил в землю столб огня, не хуже чем у Горыныча. Потом раздался хруст — это оторвалась суставчатая нога к которой прилип философский камень. Корабль, набирая скорость, устремился прочь от того места где его бесцеремонные хозяева, может быть первый раз, получили по заслугам.

— Как пришельцы, так и ушельцы, — сказал мудрый Кикимор и полез на свой философский камень — думать.

Камень стал еще больше и красивее от приставших к нему железок разгромленных пришельцев да еще сбоку торчала как мачта оторванная у летающей тарелки нога.

— Когда — нибудь люди назовут эту битву — битвой у философского камня, — заметил Степка, который становился с каждым днем все мудрей и скоро, наверняка, сможет соперничать мудростью с самим Кикимором.

Иннокентий тоже хотел сказать что-нибудь мудрое, но не успел — его опередил Федор:

— А где же Машка?

Машка была рядом. Она сидела на поляне и гладила ушибленного Горыныча. Горыныч, на удивление, не плевался, не жег и не дымил, а наоборот, даже урчал, как целая стая котов у которых одновременно чешут за ухом.

Видно, он был не так уж глуп, если умел на добро отвечать добром.

Кстати, Степка все-таки сделал воздушный шар и даже изобрел потом летающую тарелку, но это уже совсем другая история…