Он осторожно приподнял голову и прислушался: ветер стих. Было, вообще, на удивление тихо. Лес был мертв. Не шелестела умиротворяюще листва на абсолютно голых ветвях, и в мертвых кронах не суетились бестолковые птицы.
Он поспешно выбрался из оврага и вновь упрямо пошел вперед. Необходимо было не мешкая идти до следующего ближайшего укрытия, чтобы рационально использовать непродолжительную, периодически предоставляемую, господствующими в этих краях ветрами, передышку.
Пару раз ветер уже заставал его на открытом пространстве. Удовольствие, чего греха таить, ниже среднего… Одно ребро, так и срослось у него с тех пор неправильно. Не ломать же его теперь опять!
Он шел быстро стараясь не смотреть вперед и не загадывать заранее подвернется ли впереди надежное укрытие…
Однажды он просидел в какой-то трубе целых пять дней и понял, что если на шестой у него не хватит мужества уйти, эта труба — станет его могилой. Но он ушел… Вот тогда-то его первый раз и прихватил ветер в «чистом поле», и неудачно сросшееся ребро он сломал именно тогда…
Но в следующий период затишья, он все же встал и пошел вперед…
И шел пока не свалился… А в следующий период, снова встал и снова пошел вперед. А когда опять упал, то полз пока не потерял сознание.
Но ребра — бог с ними — они хоть как-то срастаются, а вот обувь… Обувь, действительно, была его слабым местом.
Первый порыв ветра качнул мертвые деревья.
Надо спешить — скоро ветер заявит о своих правах во весь голос…
Ему повезло: в этот раз он набрел на город. Набрел в самый последний момент, когда идти стало уже совсем невозможно. От ветра перехватывало дыхание, слезились глаза.
Последние метры он уже полз на ощупь…
Наткнувшись на дом, он сначала заполз с подветренной стороны, но понял, что долго не выдержит: ветер крепчал и даже с подветренной стороны умудрялся закручиваться в спираль, образуя небольшие мощные торнадо, засасывающие мелкие предметы и всякий мусор.
Он пополз вокруг дома, ощупью пытаясь определить где находится дверь. Неожиданно он скорее почуял, чем понял, что в плотной монолитной стене, где-то слева, образовалась щель. Из последних сил он втиснул в отверстие свое истерзанное тело и потерял сознание…
Момент беспамятства, по-видимому, был не долгим. Очнувшись, он увидел прямо перед глазами огромные добротные ботинки из грубой черной кожи и понял, что все еще лежит на земле, но теперь ветер завывал и бесновался где-то далеко за добротными, как эти ботинки, стенами.
Он с трудом улыбнулся и попытался встать. Ему никто не помог, поэтому, удалось это не сразу. Но он встал и… снова улыбнулся, а потом, близоруко щурясь, огляделся вокруг.
В большом тускло освещенном помещении без окон находились кроме него еще пятеро: трое мужчин, удивительно похожих, и на вид приблизительно одного, достаточно неопределенного возраста; и две женщины — одна молодая и наверно красивая, а вторая — настолько блеклая и невыразительная, что отвернувшись, о ней нельзя было сказать ни слова.
Он пошатнулся, но устоял и не переставая спокойно улыбаться тихо произнес:
— Здравствуйте!
— Еще один блаженный! — прозвучал хриплый надтреснутый голос, принадлежащий мужчине, который казался несколько моложе остальных.
— Заткнись, — беззлобно буркнул обладатель ботинок, равнодушно разглядывая улыбающегося пришельца. — Как тебя зовут?
— Разве это имеет значение? — спросил он не переставая улыбаться.
— Пожалуй, что нет…
— Да, что ты с ним возишься, батя? — опять «проскрипел» молодой. Вышвырнуть его надо туда, откуда пришел!!!
— Я тебе сказал заткнись, — почти так же сухо, без выражения произнес «батя», но что-то в его голосе прозвучало такое, от чего молодой втянул голову в плечи и затих.
— Может гость… — попыталась вмешаться бесцветная женщина.
— Я понять хочу, — не обращая внимания на реплику женщины раздраженно сказал «батя», складывая на могучей груди огромные волосатые руки. — Чего вам не хватает?!! Что вас гонит по свету?
— Ветер, наверное, — устало сказал он, прислоняясь спиной к косяку и невольно переводя взгляд на королевские ботинки: в таких, наверное, можно было целый год идти и горя не знать.
— Вы пока перед ним тут соловьем заливаетесь, а он-то глаз на ваши ботиночки уже положил, — злорадно объявил третий, до сих пор молчавший мужчина. — Уведет, как пить дать!
«Батя» с подозрением покосился на собственные ботинки и презрительно хмыкнул:
— Ну нет, зятек, они даже этого не умеют, не то что ты у нас! Они ведь все такие, такие… одно слово — безвредные. Ты ведь безвредный, парень, а?
Он молча кивнул и улыбка на его губах на мгновение угасла, но он поймал настороженный взгляд молодой женщины и вновь обезоруживающе улыбнулся.
— Я же говорил: блаженный! — злобно проворчал самый младший из мужчин.
— Гость наверное устал, — робко сказала бесцветная женщина.
— Может вы его еще и кормить собираетесь? — заворчал «зятек». — Самим жрать нечего… — Но поймав взгляд обладателя ботинок сбился и замолчал.
В комнате повисла гнетущая тишина, оттеняемая жутким воем ветра снаружи.
— Ладно, мать, дай ему что нибудь перекусить, — сказал «батя», обращаясь к бесцветной женщине.
— Я не голоден, — сказал он.
— Бери дурак, раз дают, — злобно проворчал «зятек».
— Но спать будешь здесь, — как всегда не обращая ни на кого внимания сказал «батя». — Чтобы на верху духу твоего не было! А как ветер утихнет и здесь тоже.
Он кивнул и вновь поймал на себе напряженный взгляд молодой женщины.
Больше не сказав ни слова хозяин развернулся и, тяжело ступая своими роскошными ботинками, пошел вглубь комнаты к винтовой лестнице, ведущей на второй этаж.
За «батей» молча потянулись остальные. Когда они гуськом подымались по лестнице, то молодая женщина еще раз пристально посмотрела на него, и хотя он не смотрел в ее сторону, он кожей почувствовал этот взгляд.
В комнате кроме него осталась только бесцветная женщина, которая суетливо постелила в углу какое-то драное одеяло и поставила рядом на пол миску с хлебом и кружку с молоком.
— Спасибо, — сказал он.
Она посмотрела на него удивленно и слегка испуганно и молча юркнула вслед за всеми.
Оставшись один он сел на одеяло, с наслаждением вытянув усталые ноги и привалившись спиной к прочной стене, за которой ветер в бессильной злобе выл и стонал, словно сознавая, что добыча и на этот раз от него ускользнула. Потом не спеша он съел хлеб, запивая его молоком и впервые за много дней спокойно лег навзничь, вытянувшись всем многострадальным телом и широко раскинув разбитые исцарапанные руки…
Разъяренный вой ветра за стеной лишь усиливал чувство, пусть временной, но защищенности. Обыденное для него состояние извечной неудовлетворенности и неприкаянности мягко отступило в тень. Незаметно для себя он впервые за много-много дней спокойно уснул…
Проснулся он оттого, что, несмотря на неутихающий вой ветра за стеной, услышал какой-то посторонний звук. Звук повторился, и он понял что это едва уловимый вздох. Он открыл глаза и скорее угадал, чем увидел, в кромешной тьме женский силуэт.
— Ты ждал, что я приду? — едва слышно спросила женщина, и хотя голос у нее был чуть хрипловатый и достаточно низкий, он понял что она еще очень молода. — Муж спит. Он всегда уже спит в это время. И все уже спят. Здесь все спят даже когда бодрствуют…
— Ты напрасно это сделала, — сказал он.
— Много ты понимаешь, — шепнула она.
— Ты завтра будешь жалеть об этом.
— У нас здесь — не бывает завтра, у нас здесь всегда — сплошное вчера.
— Ты молодая и красивая, — грустно сказал он, — ты не должна так говорить.
— Кому здесь нужна моя красота!
У нее были горячие сухие руки и мокрое от слез лицо.
— Завтра, когда стихнет ветер, я уйду, — едва слышно произнес он.
— Я знаю, — шепнула она, — поцелуй меня…
— Так будет еще хуже… Все еще больше запутается… Ты будешь жалеть что…
— Глупый.
— Да, я знаю… Наверное ты права, я действительно глупый, но я должен…
— Ты хочешь, чтобы я ушла?
— Нет.
— Тогда обними меня… Обними не бойся… Я сильная… И я умею любить… Я могу любить… Я хочу…
— Напрасно мы так, — печально сказал он.
— Ты жалеешь? — спросила она.
— Нет, — ответил он. — Если и жалею, то только о том, что все это не случилось раньше… Давным-давно… А теперь, когда стихнет ветер, я должен буду идти.
— Это будет завтра, а пока еще — сегодня… и оно еще не стало «вчера»… Это завтра оно станет вчера. Завтра опять все станет — вчера. И не о чем вновь будет жалеть… Ведь жалеть и желать можно только то, что сегодня!
— Может быть ты и права, — он лег навзничь и стал разглядывать тьму нависающую со всех сторон.
Ветер за стенами продолжал завывать и бесноваться, но уже не столь яростно.
— Я скоро уйду.
— Ты не вернешься?
— Нет.
— Но ты ведь не жалеешь?
— Нет, — он закрыл глаза и вздохнул.
Она провела рукой по его лицу и медленно встала:
— До свидания…
— Прощай.
— Нет-нет, я буду надеяться… пока дует ветер.
— Как хочешь.
— Ты меня будешь вспоминать?
— Не знаю…
— Будешь! Пока дует ветер.
Она неслышно скользнула к винтовой лестнице…
Через час ветер стих.
Нужно было спешить. Слишком краткими стали в последнее время периоды затишья, а до того как ветер вновь станет единовластным хозяином, облеченным беспрекословным правом карать и миловать, нужно было дойти до следующего мало-мальски пригодного укрытия. Еще раз быть застигнутым ветром на открытом пространстве — слишком большая роскошь, которую он не мог себе позволить.
Город еще спал. Приземистые обрюзглые дома, похожие на торговок в цветочном ряду, словно прыщи грудились вокруг пустынной центральной площади. Ветер дочиста вымел улицы, отполировал мостовую. Шаги гулко раздавались в непривычной тишине, заставляя испуганно пригибать голову и ускорять шаг. Дома без окон равнодушно глушили эхо. Город был слеп, глух и нем. И ему было на все наплевать…
Он ускорил шаги, черт с ним с городом! Нужно идти вперед. Идти всегда, пока дует ветер…
Когда до границы города оставалось пройти совсем немного, он вдруг услышал тяжелый топот и надсадное астматическое дыхание.
Так топать могли только чудесные ботинки из грубой черной кожи.
— Эй!!!
«Вот уж никак не ожидал, что Немезида примет именно это обличье», он невольно замедлил шаг и не спеша развернулся лицом к неожиданному преследователю, все еще чуть улыбаясь легко и загадочно…
Выстрел прозвучал сухо и отрывисто, словно глухой надсадный лай уставшей от бесконечных сторожевых забот преданной дворняги.
Его тело, ощутив толчок, а затем жгучую боль отпрянуло и забилось в бессилии, кровью пачкая отполированные камни мостовой…
— Дурачок, — шепнул он мгновенно пересохшими губами, явственно ощущая как вслед за телом разум тоже начинает медленное падение в бездонный черный провал, на дне которого его ждало избавление…
— Спасибо, — словно слабый шелест начинающегося ветра сорвалось единственное слово с его побелевших губ и поспешно умерло преданно стараясь опередить своего создателя. — Спаси…
— Заткнись!!! — злобно взвизгнул новый хозяин чудесных ботинок, страдальчески морща свое крошечное бледное личико, выглядевшее сейчас более старым, чем у его отца. Казалось вот-вот появятся слезы, но глаза у убийцы оставались сухими и злыми.
— Теперь ты не будешь бесцельно шататься по свету, перестанешь понапрасну будоражить нормальных людей, — хрипло и торжествующе зашептал юный старец, завороженно следя за тем, как расползается кровавая лужа под телом, беспомощно распластавшимся у его ног. — Теперь ты никуда не сможешь идти! И вечно будешь гнить здесь — на окраине этого паршивого городка… пока ветер не высушит твоего тела и не развеет даже память о тебе!!!
Край багряной лужи достиг одного из королевских ботинок и их обладатель в ужасе отпрянул в сторону.
Тело жертвы напряженно изогнулось и рот на последнем выдохе вытолкнул на волю слова:
— Пока… дует… ветер…
— Что?!! — зарычал убийца. — Что ты этим хотел сказать?
Но отвечать на вопрос было уже некому…
И убийца неуверенно побрел прочь. Ноги, обутые в великолепные ботинки, сами вынесли его за пределы города и погнали его пустынной дороге, заставляя при этом четко печатать шаг…
Начинался ветер… Скоро он станет здесь полновластным хозяином. Необходимо было во чтобы не стало добраться до ближайшего мало-мальски пригодного укрытия. А потом… Потом надо будет встать и снова идти… А потом… снова идти! И так всегда!!!
ПОКА ДУЕТ ВЕТЕР!