Мною овладело неодолимое желание побывать в психушке. Так называли это странное заведение те редкие крестьяне, что еще цеплялись за свой угол, затерявшийся где-то в Лозере, за чахлую землю, у которой с каждым годом оставалось все меньше хозяев, что грозило ей превратиться в настоящую пустыню, потому как покидала ее в основном молодежь.

Я выбрал Лозер после тяжелой болезни, изнурившей мои тело и дух, решив бежать из города в глушь, чтобы поправить здоровье в уединении, скрашенном разве двумя-тремя книгами, что я захватил с собой, да работой над рукописью романа. Я журналист, но порой журналистика нагоняет на меня смертную скуку, вот я и стал подумывать оставить это занятие, если мои литературные сочинения найдут своего читателя.

И здесь-то, в полупустыне, к величайшему удивлению местных жителей, перебивавшихся лишь тем, чем их одаривали жалкие угодья да тощая скотина, два с лишним года назад построили психиатрическую больницу. Я снимал комнату в старом, обветшалом домишке, на первом этаже которого размещался единственный в деревне кабачок, где иногда по вечерам собирались пастухи и крестьяне. Когда заходил разговор о больнице, они переходили на шепот, будто толковали о некой тайне, которую страшились постичь до конца. Всякий раз их беседы будили мое любопытство, но стоило мне обратиться к ним, как лица делались непроницаемыми и эти простодушные люди спешили заговорить о другом.

Я прожил там дня четыре-пять и наконец повстречал одного старичка, не обремененного трудами праведными и питавшего слабость к сухому винцу, и за стаканчик он согласился мне кое-что прояснить. Как я понял, мой новый знакомый некогда промышлял браконьерством. Ему не раз случалось бывать в психушке, он носил туда свою добычу — кроликов, однако теперь ему стало боязно казать туда нос, и своими страхами он охотно поделился со мной.

Больницей заведовал престранный субъект, очевидно, ученый; все величали его профессором. Но каких именно наук? Об этом мой новый знакомец не имел ни малейшего понятия. Вместе с профессором работала женщина, судя по всему, выполнявшая весьма важные обязанности, и он не раз слышал, как прислуга, обращаясь к ней, называла ее «доктор».

— Я так понял, сударь, там всем верховодит профессор. А докторша вроде как у него в помощницах. Видал я его только раз — в тот день я принес им пару зайцев; женщина была чем-то занята. Меня провели прямо к нему в кабинет, потому как — это он мне сам сказал, да эдак таинственно — ему нельзя было отвлекаться от очень важного опыта. За зверьков он рассчитался тут же, в кабинете, и, заметьте, не торговался. Но ежели б мой папаша, царство ему небесное, ненароком оказался на моем месте в профессорском кабинете, он уж точно заподозрил бы профессора в колдовстве.

— В колдовстве? — изумился я.

— Ей-Богу, сударь, хоть сам я в такие штучки не очень-то верю. Но этот кабинет! Там полно всяких бутылок, пузырьков, склянок, трубок — больше, чем в аптекарской лавке. Почти во всех до краев разноцветная жидкость, она так и пузырилась.

— Он, наверное, химик?

— А я думаю — этот… ну как его… физик, что ли. Стол его был завален книгами да бумагами. А позади стола — громадная черная доска, навроде школьной, исписана непонятными знаками и цифрами. Сразу видать, ученый, хоть сам я, знамо дело, ни черта в этом не смыслю.

— Странный кабинет и странные занятия для заведующего психбольницей, — заметил я, призадумавшись.

— Правда ваша, сударь. Но там еще столько чудного!

— Что же еще?

— Перво-наперво для своей психушки они выбрали чудное место — мы, тутошние, сразу удивились. Наша деревня к ним ближе всех — километров двадцать будет. Похоже, сударь, — тут старик понизил голос, — они нарочно искали место подальше от любопытных глаз и, может, даже ушей….

— Ушей? Вы хотите сказать, что оттуда доносится шум?

— Подозрительный стук. Знаете, сударь, кроме меня, думаю, мало кто его слышал. Удары, иной раз даже очень сильные, вроде кто потехи ради барабанил в стену просто так.

— Что же тут удивительного? Может, они что-то строили.

— Вот-вот, я так сперва и подумал. Только уж больно эти удары были громкие — голова прямо-таки лопалась. Потом, ежели на то пошло, каменщики и прочие строители во время работы обыкновенно посвистывают или напевают, а не стонут эдак жалобно.

— Как это стонут?!

— Вот именно что стонут. А то и кричат. Вы скажете, это, мол, больные, у них у всех вдруг случился припадок. Только у меня от всего этого мороз шел по коже,

Я молчал, размышляя над этими новыми подробностями.

— Я уже говорил, сударь, мы все удивлялись, чего ради их занесло в наши края. Они купили старую ферму-развалюху и превратили ее в крепость. Вернее, они ее не трогали, оставили в развалинах, а рядом отгрохали свои корпуса. И на кой черт сдалась им эта ферма! У нас о ней идет дурная молва. Никто не хотел там селиться, все обходили ее стороной. Давным-давно папаша рассказывал мне, там злодейски убили людей, как на знаменитом постоялом дворе в Пейребеле. А старухи твердят, мол, по ночам туда приходят духи.

— Неужели дом с привидениями?

— Насчет привидений не знаю. И все же, сударь! Вы только послушайте. Много лет назад молодожены, что все потешались над этими баснями, купили эту ферму вместе с клочком земли. А чем кончилось? Наслушались по ночам всякой жути и уже через несколько дней дали тягу. Женщина даже уверяла, будто видела привидение. Я это знаю лучше всех, потому как ее муж — один из моих племянников, а он малый не робкого десятка, и его, бьюсь об заклад, просто так на испуг не возьмешь.

— Но почему не испугались новые хозяева фермы? Может, они просто не знали, что у нее дурная слава?

— Нет, сударь, то-то и оно, что знали. Племянник мой — он все еще числился ее хозяином, — выложил им все как есть. Считал, это его долг, а ежели смолчать, на себя же навлечь беду. Но эти-то так и загорелись. Верно вам говорю. Племянник пересказывал разговор профессора с докторшей, когда они обсуждали купчую. «Место самое подходящее», — повторяла она. А профессор потирал руки от удовольствия. «Нам повезло, — отвечал он ей. — Это добрый знак».

— Престранный разговор, — пробормотал я.

— Вот именно. Я и сам так подумал… Стало быть, они купили дом и землю в придачу, пустили слух, что собираются лечить людей не совсем здоровых, и начали строить. А управились, сударь, месяцев за пять. Уму непостижимо, и ведь какие домищи отгрохали. Верно, профессор здорово спешил и на расходы не скупился. Без тугой мошны да без связей целую армию рабочих и машины, каких у нас отродясь не видывали, сюда не пригонишь. Я уже говорил — построили вроде как крепость. Два громадных корпуса — друг против друга, на окнах и вокруг зданий решетки, и еще кучу разных построек. Говорят, в корпусах живут их подопечные, в одном мальчики, в другом девочки.

— То есть их подопечные — дети?

— Совершенно верно, сударь, — подтвердил старик почти шепотом и покачал головой. — Мальчики и девочки, совсем зеленые. Так, от тринадцати до восемнадцати. А некоторым и того меньше. И это, скажу я вам, из ряда вон, ведь это не простая больница, а психушка.

Собеседник мой вдруг умолк, словно потерялся в мыслях, которые могли бы объяснить загадку. Я предложил ему еще стаканчик, и он продолжил рассказ с новым воодушевлением:

— Чуть погодя, сударь, я скажу про ребятишек, ежели вам интересно. Но самое чудное, доложу я вам, это электрическая линия; протянули ее довольно быстро, в то же время, когда построили психушку. Ну и громадина! Высоченные опоры, провода толщиной с руку, изоляторы с голову — да вы небось заметили. И все для одной крепости. Неспроста это.

— Эту линию могли соорудить разве только на частные средства. И тут наверняка не обошлось без ЭДФ.[1]

— Вот-вот, сударь. И работами руководил инженер из этой самой ЭДФ. Жил он по соседству, и здешний мэр даже просил его провести электричество в две или три деревни, где и по сей день нет света. Оно и понятно: обошлось бы это недорого, а молодежь не рвалась бы отсюда, а то что ни год, непременно кто-нибудь да уезжает.

— Понятно-то понятно. А что инженер?

— А инженер сказал, ничего, мол, не выйдет. Линия только для психушки, и отвести ее в сторону никак нельзя.

— Боже мой, но зачем им столько энергии? Сколько же их там, этих больных, — не сотня же тысяч?

— Что верно, то верно, сударь, но, думаю, около тысячи будет. Мальчиков и девочек, примерно поровну.

— Откуда, черт возьми, вы знаете?

— Есть у меня двоюродная сестра, таких любопытных, как она, свет не видывал. Что опять-таки удивительно, доложу я вам, их подопечные стали приезжать, как только построили корпуса. Сестра живет на самой окраине, дом прямо у дороги, что ведет в поселок, — там у нас единственная станция на всю округу. Так вот, грузовики и автобусы с ребятишками приезжали этим путем, по-другому до нас никак не доберешься. Сестра больно слаба, и единственная отрада для нее — торчать у окна да глазеть на дорогу. Одно время их привозили каждый день. И она составляла что-то вроде расписания — приездов и отъездов. Да-да, бывало, оттуда и уезжали. Правда, не так чтоб уж часто, особенно поначалу; после — все больше и больше, а последние месяцы и подавно. Сестра сказала, те, кто уезжал, с виду постарше. Я уже говорил, им примерно лет по тринадцать-восемнадцать — так вот, похоже, уезжали, как раз восемнадцатилетние… Выходит, ежели верить сестре, их там тысяча — мальчиков и девочек. Думаю, она навряд ли обсчиталась. Уж я-то ее знаю — хоть едва волочит ноги, а глаз у нее острый.

— Ладно, пусть будет тысяча, но ведь за ними нужен уход. Раз уж это заведение для ненормальных детей, значит, там должно быть много работников — медсестер, санитаров?

— Похоже, сударь, не так уж и много. По-моему, там почти всем заправляют профессор с докторшей. Медсестры? Санитары?.. Может, они и есть. Только те, кого я видал, больше смахивают на надзирателей, уборщиц да стряпух. Кроме них, есть еще человек десять-двенадцать — вроде как механиков или электриков. Они-то как раз, думаю, и занимаются линией. Некоторые из них захаживают сюда — купить то да се и заодно пропустить стаканчик-другой. Но они молчат как рыбы. Говорят, мол, детская психбольница, и все тут. А еще, сударь, коли вам угодно, они молчат потому, что им приказали.

— Хорошо, — рассуждал я. — Выходит, их там тысяча — детей, и обслуга — несколько человек. Но, как ни крути, все равно непонятно, зачем им такая мощная линия электропередачи. Нет, тут что-то нечисто.

— Вот-вот, сударь, я тоже так думаю. Еще инженер — ну тот, самый главный, — поразился размаху работ. А зачем — он, как и мы, ни сном ни духом. Единственно, ему сказали, это, мол, для опытов какого-то знаменитого ученого, кажись, физика, из этой самой ЭДФ. Он-то и заведует психушкой. А теперь скажите, сударь, что маститому ученому, тем паче из ЭДФ, понадобилось в психушке? Тут волей-неволей поверишь в басни старушек про колдовство.

— Я и сам себя об этом спрашиваю, — серьезно проговорил я. — А как зовут таинственного профессора?

— Фамилию я запомнил. Племянник видел ее на бумаге, когда они подписывали купчую; да инженер ее не раз называл. Профессора зовут Трувер.

Трувер! Я вскрикнул от изумления. Довольно редкая, необычная фамилия.[2]

Давным-давно я знавал одного Трувера, да-да, именно так его звали; помнится, над ним из-за нее подтрунивали ученики подготовительного класса Политехнической школы. Того Трувера считали на редкость одаренным, хотя и немного странным. Он обладал незаурядными способностями к математике, превосходно разбирался в сложнейших областях физики и при том проявлял полное невежество в других предметах. Но его интересовали вещи, не имеющие ни малейшего отношения к нашей программе, — к примеру, поэзия. Он даже написал сборник стихов и дал мне почитать — похоже, у него действительно был талант, хотя он решительно отвергал классические правила стихосложения.

В довершение всего он одно время самозабвенно увлекся астрологией и оккультизмом. О них он рассуждал серьезно и пылко. Эти пристрастия он, наверное, унаследовал от своей матери-шотландки, искренне верившей во всякий мистический вздор.

В его облике, помнится, не было ничего особенного: тонкий, загнутый книзу нос, рост выше среднего, едва уловимая сутулость, светлые волосы и ясные голубые глаза, которые, казалось, всегда были начеку, словно высматривали нечто новое и необычное. Мне вспомнилась его привычка потирать руки всякий раз — тем самым он выражал удовольствие, — если ему казалось, что он сделал какое-то открытие.

Я попросил старика описать, как выглядит профессор. Тот говорил слишком общо, и трудно было судить, насколько описание соответствует внешнему облику моего бывшего однокашника. Однако ореол тайны, окружавший странного заведующего психиатрической больницей, все больше убеждал меня, что профессор и приятель моей юности — одно и то же лицо.

Но, может, то был не он, а кто-то другой: с какой стати ученому, работающему в ЭДФ, обрекать себя на прозябание заведующего детской психиатрической больницей? Я пребывал в полном недоумении, как и мой собеседник. Я поблагодарил старика и оставил его допивать стаканчик в одиночестве. А сам поднялся к себе и принялся размышлять над услышанным. И решил завтра же хоть краешком глаза посмотреть на таинственную психиатрическую больницу профессора Трувера.

Остановив машину неподалеку от ограды незадолго до захода солнца, я отсоединил провода в двигателе, чтобы его нельзя было завести, закрыл капот, пару раз с силой нажал на стартер и направился к больнице.

Поначалу безрадостный, даже зловещий вид этого места, давящая атмосфера произвели на меня гнетущее впечатление. Ближние окрестности деревушки, где я жил, да и соседних, пленяли красотой и иногда привлекали туристов, а профессор Трувер, похоже, выбрал самое неприглядное место во всем департаменте. Оно лежало в низине, заросшей кустарником и чахлыми деревцами, сплошь изъеденными насекомыми. От пруда со стоячей водой исходил удушающий смрад; к ограде, опоясывающей территорию больницы, подступали непролазные заросли ежевики, готовые поглотить ее целиком.

Линия электропередачи с огромными, словно гигантские чудовища, опорами только подчеркивала неприглядность этого унылого места. Она заканчивалась трансформаторной подстанцией, примыкавшей к ограде. Изнутри доносилось ровное слабое гудение наподобие назойливого стрекота насекомого.

Я двинулся к ограде — высокой железобетонной стене с единственным входом; вместо ворот — решетка из толстых железных прутьев, точно в тюрьме. Сквозь нее нетронутые развалины старой фермы и новые постройки смотрелись одинаково тоскливо. От уродливых руин фермы тянуло гнилью. Два огромных корпуса походили на громадные железобетонные блоки, серые и угрюмые, как и стена ограды, с длинной чередой узких зарешеченных окон. Старик ничуть не преувеличивал: то, что открылось моему взору, являло собой подобие тюрьмы или крепости — обитель скорби и жути.

Мне стало жалко детей, оказавшихся в столь безотрадном месте. У ребятишек, может, и вправду не все в порядке с психикой, к собственному удивлению, рассуждал я шепотом, но только безумный мог заточить их в эту злосчастную дыру, где ни о каком восстановлении душевного здоровья нечего и думать.

Здешняя среда и на меня действовала подавляюще — некоторое время я стоял перед решеткой в полной нерешительности. И тут из чрева главных корпусов послышался странный гул, от которого мне сделалось не по себе. Он был похож на жалобный, полный горького отчаяния стон. Я прислушался. Нет, ошибки быть не могло. Время от времени непонятный шум заглушался пронзительным воем, подобным воплю человека, охваченного нестерпимой болью.

Потом все стихло, однако через мгновение-другое я услыхал сильные удары — раз, два, три… будто кто-то нещадно колотил в стену. Старик и тут был прав.

Я взял себя в руки и надавил на кнопку — мне показалось, что это звонок, но раздался протяжно-заунывный вой сирены, она ревела отовсюду — из парка, из больничных корпусов, пристроек, словно предвещая неминуемую беду.

Испытанию нескончаемым ревом сирены подверглись не только мои нервы. В сгустившихся сумерках я разглядел группу из четырех или пяти мальчиков, гулявших в парке. «Парк», в устах старика это звучало как насмешка. Ни газона, ни единого цветочка, лишь колючие кусты да крапива. Малыши двигались медленно и безмолвно, точно тени. Я заметил, что они подскочили на месте, встревоженные сиреной. Украдкой поглядели в сторону решетки — в глазах я прочел страх. Вымученно улыбнувшись, я приветливо махнул рукой, но они тотчас развернулись и быстро направились к одному из корпусов. Им всем было лет по тринадцать-четырнадцать.

Когда сирена наконец стихла, из сторожевой будки возник охранник или привратник и вежливо спросил, что мне угодно. Я поведал ему про поломку в машине, а поскольку надвигалась ночь и до ближайшей деревни было далековато, попросился переночевать. Мне сгодится любая койка, сказал я ему, или, на худой конец, обычное кресло.

Смерив меня суровым взглядом, он все же уступил моим настоятельным просьбам и сказал, что надо известить начальство. Осмотрев решетку и удостоверившись, что она наглухо заперта, он скрылся в домике неподалеку от больничных корпусов, а я так и остался стоять за оградой.

Он долго не возвращался, и у меня было время осмотреть пустынный парк и корпуса больницы, в сумерках выглядевшие ничуть не привлекательнее, чем днем. Когда же в парке решились наконец зажечь свет, я подумал, что в кромешной тьме было куда спокойнее: тут и там вдруг вспыхнули слабые огоньки, и в их мерцании по стенам поползли тени от кустов, похожие на пляшущие призраки.

У меня появилось смутное ощущение, что все здесь, начиная от выбора самого места до строительства и оборудования корпусов, было тщательно продумано: убийственная обстановка тревоги и страха — вот что было нужно профессору.

Я уже начал опасаться, что про меня забыли, как вдруг появился охранник и с ним какая-то женщина. Женщина распорядилась открыть решетку, и по ее властному тону я понял, что она не иначе, как сама «докторша», заместительница заведующего психушкой.

Действительно, это была она.

— Доктор Марта, врач-психиатр. Прошу прощения, что заставила вас так долго ждать за воротами. Были неотложные дела.

— Анри Венсен, журналист, — в свою очередь отрекомендовался я. — Нет, доктор, это вы должны извинить меня за неожиданное вторжение, но обстоятельства…

— Знаю. В нашем заведении не жалуют гостей. Не обижайтесь. Это плохо сказывается на пациентах, к тому же общение с ними не на пользу и гостям: ведь далеко не всякий чувствует себя легко в психиатрической больнице. Но ваш случай особый — мы не можем оставить вас ночью на холоде. Я говорила с профессором Трувером — он согласен вас принять. Однако мы заранее приносим извинения, если ваш покой время от времени будут нарушать необычные звуки…

— Уже слышал, — невольно вырвалось у меня.

— Это часть нашей повседневной работы, хотя я понимаю, постороннему нелегко привыкнуть к такому.

Пока доктор Марта говорила, я внимательно ее разглядывал. Явно не француженка. Безупречная речь, но сильный немецкий акцент. На вид лет сорок, нескладная фигура, улыбка, придающая некоторую миловидность невзрачному лицу. Голос ее звучал несколько равнодушно, но мне показалось, что мое появление не было для нее нежелательным — она, видно, подумала, что я привнесу хоть какое-то разнообразие в их жизнь.

Когда доктор Марта замолчала, я задал ей вопрос, занимавший меня больше всего:

— Не тот ли это профессор Трувер, который лет двадцать тому закончил Политехническую школу?

— Не могу сказать точно, когда именно, но закончил. Он вообще много чего закончил, блестяще защитил диссертацию и стал доктором естественных наук.

— Помнится, он интересовался многим — не только традиционными науками?

— Он и сейчас интересуется, не сомневайтесь. Таких в ученом мире раз-два и обчелся, уж я-то знаю. Вы, я вижу, наслышаны о нем.

Я предположил, что скорее всего он тот самый Трувер, которого я знал, когда мы были студентами. Она любезно улыбнулась.

— Хотелось бы, чтоб вы не ошиблись. Впрочем, скоро вы убедитесь, так это или нет, за ужином — профессор приглашает вас. А сейчас, простите, он занят. Так что обождите пока в библиотеке.

Должен сказать, что пока мы разговаривали у входа, я не раз слышал уже знакомые слабые стоны, от которых шел мороз по коже. Когда же входили в библиотеку, раздался пронзительный вопль, а вслед за тем — жуткие удары в стену.

Заметив, как я вздрогнул, доктор Марта снова натянуто улыбнулась, очевидно, надеясь меня ободрить.

— Этого-то я и опасалась, сударь. Ваши нервы не привыкли к подобным неожиданностям.

Я не выдержал и взволнованно произнес:

— Уважаемый… доктор, то, что вы называете неожиданностями, напоминает страдальческие крики людей, которых….

Доктор Марта, по-прежнему лучась улыбкой, вдруг громко рассмеялась, пытаясь, видимо, выразить искреннее недоумение.

— Которых мы мучаем! Вы это хотели сказать? Не волнуйтесь, сударь, здесь вам не остров доктора Моро[3] и не тюрьма с камерами пыток. Просто несколько наших пациентов немного перевозбуждены, ночами такое бывает: покричат-покричат да успокоятся.

— А стук, удары в стену? Это тоже они?

Мой вопрос, похоже, сильно ее смутил — она ответила уклончиво и не сразу:

— Мы делаем все, чтобы их успокоить, — сказала она просто. — Эти звуки мешают работать. Но благодаря особому курсу лечения мы уже многого добились: теперь больные шумят гораздо реже, хотя полного эффекта достичь пока не удалось.

Тут она умолкла — видно, смекнув, что едва не раскрыла то, что постороннему знать не следовало. Ее слова действительно сбили меня с толку: «мешают работать», «особый курс лечения»… Подозрительно взглянув ей в лицо, я воскликнул:

— Особый курс лечения, доктор?!

Некоторое время она молчала, а потом опять рассмеялась.

— Да успокойтесь же, сударь. Еще раз говорю — вы не на острове доктора Моро, я не доктор Гудрон, а профессор Трувер, клянусь, не имеет ничего общего с профессором Плюмом. То, что вас так встревожило, на самом деле самый действенный метод лечения, и притом самый безопасный.

— Простите, — сказал я, — если мои нелепые подозрения оскорбили вас. Но согласитесь, у вас здесь довольно странная обстановка даже для психиатрической больницы, не так ли? Хотя, раз ваши пациенты душевнобольные, значит, нет ничего предосудительного, чтобы лечить их по своей системе самыми современными методами, если, конечно, это им не во вред.

Доктор Марта, явно смутившись, хранила долгое молчание. Потом заговорила медленно, взвешивая каждое слово.

— Это не совсем так. Наши пациенты вовсе не душевнобольные, как вы, должно быть, решили. Они обыкновенные подростки, мальчики и девочки, в ранимом переходном возрасте, а неуравновешенность дело временное: повзрослеют — пройдет.

— Вот вы меня и успокоили, — бросил я. — Значит, ваша задача — помочь им поскорее преодолеть этот сложный, болезненный период?

— Как раз напротив! — вырвался у нее удивленный возглас. Вся зардевшись, доктор Марта досадливо сжала губы и смолкла на полуслове.

— Вы сказали: «Как раз напротив!», — произнес я, чеканя каждый слог.

Однако она живо овладела собой и уже спокойно продолжала:

— Выслушайте меня наконец и хорошенько поймите. Я не вправе рассказывать вам, чем мы тут занимаемся, какие методы опробуем. Я могу сказать лишь одно: мы испытываем гениальное изобретение профессора Трувера, о его значении пока что даже трудно говорить. Но для науки, поверьте, оно бесценно. И в недалеком будущем будет служить всему человечеству. И мне непонятно, почему вам стало жалко детей, мы же не делаем им ничего плохого! Наши опыты совершенно безопасны…

— Вы проводите опыты?

— Мы не причиняем им зла, и потом, они попадают сюда не на веки вечные. Если хотите знать, тех, у кого здоровье… идет на поправку, мы отправляем домой.

— Но почему, когда я заговорил о скорейшем выздоровлении, вы сказали: «Как раз напротив!»?

— У меня это вырвалось случайно. Повторяю, профессор сам обо всем вам расскажет, если сочтет возможным. А пока, с вашего позволения, я вас оставлю — мне еще нужно кое-что сделать. Пойду приготовлю вам комнату и через час вернусь. Потом мы поужинаем — прямо здесь. У нас немного тесновато, так что библиотека служит и баром, и столовой. Надеюсь, вы извините нас за меню, оно, как и вся здешняя обстановка, — аскетическое. Профессор Трувер весьма неприхотлив в еде, к тому же у меня совсем нет времени готовить. А прислуга…

Было очевидно: она говорит о всяких пустяках, чтобы уйти от моих вопросов. Я решил переключиться на другую тему.

— Какая чудесная библиотека, — заметил я, когда доктор Марта направилась было к двери.

— Тут много интересных книг, и мы даем их пациентам. А вот шкаф с фильмотекой. Поверьте, мы делаем все, чтобы детям не было скучно.

— Если позволите, я полистаю книги, пока вас не будет.

Доктор Марта явно колебалась с ответом, потом сказала:

— Как угодно. Однако не думаю, чтоб они вам понравились. Во всяком случае, бар в вашем полном распоряжении,

С этими словами она вышла и закрыла дверь на ключ, оставив меня наедине со своими мыслями. Любопытство мое разыгралось не на шутку, в голове роились вопросы, на которые я пока не мог дать ни одного более или менее вразумительного ответа.

Несмотря на ухищрения доктора Марты, старавшейся своим смехом отвлечь меня от подозрений, у меня не шел из головы рассказ Эдгара По о доверчивом путнике, попадающем в психиатрическую лечебницу, где сумасшедшие, захватив власть, подчинили себе всех — и заведующего, и обслугу. Чем больше я над этим думал, тем явственнее ощущал некое совпадение, в котором, возможно, таятся ответы на волновавшие меня вопросы. В конце концов я отбросил эту мысль — уж слишком маловероятной она казалась. Одной только линии электропередачи достаточно, чтобы напрочь опровергнуть мои предположения. Без ЭДФ их проект вряд ли бы удался. Но неужели это объединение могло довериться умалишенным и начать с ними сотрудничать? Чистое безумие!

Ждать становилось невыносимо. Я проверил: дверь в библиотеку действительно была заперта на ключ. Чтобы убить время, а заодно отделаться от навязчивых вопросов, я решил взглянуть на книги.

Довольно скоро я убедился, что библиотека здесь весьма своеобразна.

Я начал со стеллажа под названием «Общая литература», где, похоже, была представлена систематическая подборка самых впечатляющих изданий. Многие из них были своего рода шедеврами, однако ж для подростков с возрастными нарушениями психики, как утверждала доктор Марта, — от них мог быть один лишь вред. На этом стеллаже так называемые «проклятые» поэты соседствовали с писателями, одержимыми больным воображением, чей гений был способен порождать только ужасы. Большинство книг сопровождались иллюстрациями, бесспорно, талантливых художников — им удалось обогатить страшное, волнующее повествование еще более впечатляющими образами.

Призрак Эдгара По в самом деле не желал оставить меня в покое. Я тут же наткнулся на одно из самых великолепных его изданий. Думаю, не случайно. Я воспринял это уже как должное. Произведения гениального рассказчика были мне хорошо известны, и я обратил внимание главным образом на рисунки.

Одаренный художник даже превзошел самого великого создателя кошмаров. Пройдясь как бы вскользь по бесхитростным «странным» рассказам, он целиком сосредоточился на самых жутких. Взгляд мой остановился на «Падении дома Ашеров». Черно-белая иллюстрация к последней сцене ввергла меня в дрожь. Надпись под гравюрой была: «…там, за ними,[4] высокая, окутанная саваном, и вправду стояла леди Мэдилейн. На белом одеянии виднелись капли крови, на страшно исхудалом теле — следы жестокой борьбы».[5] Но воплощенный в рисунке образ истекающей кровью женщины с искаженным мертвенно-бледным лицом живо передавал смертные муки, что испытала героиня рассказа, заживо положенная в гроб.

Я перелистывал страницу за страницей, и повсюду мне попадались рисунки под стать первому. Художник, к примеру, не преминул изобразить черного кота на голове мертвеца, замурованного убийцей в подвальной стене вместе с трупом жены.

Не забыл он и «Беренику», со зловещей тонкостью выписав ослепленного жестокостью маньяка, вырывающего зубы изо рта мертвой возлюбленной. А с каким блеском воплотился его талант в «Колодце и маятнике»! С каким мастерством изобразил он адов колодец, который не дерзнул описать даже сам По, — ему хватило запечатлеть один только взгляд обреченного на лютую казнь, склонившего голову над краем бездны.

Но самым жутким рисунком была картина пробуждения месье Вальдемара,[6] тело которого разложилось после полугодового гипнотического сна на глазах у трех потрясенных очевидцев.

С трудом оторвав взгляд от завораживающе-страшной иллюстрации, я перешел к другим писателям, представленным в разделе «Общая литература». «Общая, да неужели!» — насмешливо проговорил я. «Своеобразная» — так было бы куда вернее. Тут были «Цветы зла» Бодлера, «Сквозь ад» и «Озарения» Рембо и «Обезьянья лапа» Джэкобса, многие рассказы Ловкрафта, где во всей своей жути проявилось его неистовое воображение, и множество других сборников в том же духе; мне нравится такая литература, и все же я не мог понять, с какой стати она оказалась в психиатрической больнице, где ей совсем не место. Быть может, в этом крылся некий умысел?

Придя немного в себя, я обратился к разделу «Философия и метафизика». Книги, составлявшие этот раздел, были посвящены исключительно оккультизму, спиритизму, истории привидений, реинкарнации и парапсихологии. Я мало что смыслю во всем этом, но мне показалось, что здесь были собраны труды далеко не одинакового достоинства. Единственное, пожалуй, что их объединяло, — это мысль о существовании некой сверхъестественной формы. Лживые измышления фанатиков соседствовали с серьезными изысканиями ученых или людей, имеющих то или иное отношение к науке.

«Дома с привидениями», «Тайна смерти», «После смерти» Камиля Фламмариона стояли рядом с трудами Сведенборга; книга Жака Бержье — с «Миром привидений» Даниеля Эммера и Алекса Рудена; «Общение с потусторонним миром» Брауна Розмари — с «Историей развития магии во Франции» Луи Повеля и Ги Бретона и какой-то книгой Алана Кардека. На полках этого раздела громоздились стопки бюллетеней спиритических обществ и, наконец, несметное количество брошюр известных и неизвестных авторов.

Я не задержался на этих книгах — подобное чтиво меня никогда не увлекало, — поскольку их авторы, слывшие знаменитостями, превозносили свои пресловутые научные методы, лично мне казавшиеся наивными и несостоятельными, — такое могли себе позволить либо невропаты, либо шарлатаны, но никак не серьезные ученые. А посему я перешел к соседнему разделу — «Эротическая литература».

На сей раз, как я смог убедиться, название раздела вполне себя оправдывало. Единственно, к нему следовало бы прибавить «порнографическая». В этом разделе — в детской-то библиотеке! — скопилась богатейшая подборка когда-либо написанного на эту тему — от древних авторов до современных. Здесь были книги, отличающиеся утонченным эротическим вкусом и откровенно непристойные. Рядом с произведениями Боккаччо и мастеров XVIII века стояли сочинения Сада. Человек, составивший эту подборку, очевидно, питал особое пристрастие к маркизу — перед моим взором предстало собрание его творений почти целиком: «Жюстина», «Жюльетта», «Философия в будуаре», «Преступная любовь». Окинув взглядом стеллаж, я увидел, что далеко не все выставленные здесь книги относились к категории запрещенных. Чуть поодаль я обнаружил «Любовника леди Чаттерли», добрую старую «Историю О.» и несколько иностранных романов: «Воспоминания сладострастницы» Джона Клиланда, прекрасную «Лолиту» Набокова и яркий реалистический «Корабль наслаждений» Ксавьера Холландера — иными словами, все то, что должно было «способствовать» умственному развитию и выздоровлению детей, мальчиков и девочек с психическими отклонениями.

Получив достаточно полное представление о содержании библиотеки, я решил заглянуть в фильмотеку — так, для очистки совести. Чутье и тут меня не подвело. В первом ящике размещалась целая коллекция фильмов ужасов: несколько киноверсий «Дракулы», «Франкенштейна», «Доктора Джекила и мистера Хайда», многие фильмы Хичкока и им подобные. В нижних отделениях я обнаружил богатейший репертуар эротических лент — от пошло-развратных до изощренно-порнографических.

Ко мне вернулось прежнее смутное ощущение, когда я стоял в нерешительности за решеткой ограды: все здесь, начиная от выбора самого места до строительства и оборудования корпусов, было тщательно рассчитано и продумано: убийственная обстановка тревоги и страха — вот что было нужно профессору. Теперь я был твердо убежден: книги и фильмы подобраны здесь не просто так, а с умыслом, чтобы определенным образом воздействовать на нервную систему пациентов, а выражаясь точнее — разрушать их психику. Этим-то и объяснялись опрометчивые слова доктора Марты: «Как раз напротив!»

Все это входило в общий план и являлось частью особого курса лечения — как сказала психиатр, — главное о котором мне еще предстояло узнать. Я в сотый раз задавался одним и тем же вопросом: какая могла быть связь между бедными детьми, на которых испытывали этот, мягко говоря, странный курс, и мощной линией электропередачи.

Я все еще размышлял над этой непостижимой загадкой, когда дверь в библиотеку отворилась и на пороге возник профессор Трувер в сопровождении своего верного коллеги — доктора Марты.

Я узнал его с первого взгляда — моего бывшего однокашника. Он ничуть не изменился: такой же высокий и сутуловатый, тронутые сединой белесые волосы, тот же неустанно рыщущий взгляд. Будь у меня хоть малейшее сомнение, его с головой выдала бы знакомая привычка потирать руки. И он не преминул это проделать, едва переступив порог библиотеки, что могло означать лишь одно: полное удовлетворение.

Он тоже узнал меня, однако, похоже, был занят только своими мыслями, в данную минуту представлявшими для него интерес, а что мы случайно встретились здесь, в лозерской глухомани, ему было совершенно все равно. Мы не виделись столько лет, а он просто пожал мне руку, как будто мы расстались вчера.

— Рад тебя видеть, — сказал он. — Как дела?

С его стороны то была первая и последняя любезность — даже не дав мне времени на ответ, он с жаром заговорил о своей работе.

— Ты попал сюда как нельзя кстати — это просто здорово! Станешь свидетелем грандиозного успеха, венца всех моих трудов!

— Доктор Марта упоминала о каком-то важном открытии, — сухо сказал я, раздосадованный его самодовольным тоном.

Он с негодованием воззрился на свою помощницу.

— Одно из наиважнейших! Милая Марта, да при чем тут одно из, речь идет о величайшем открытии во все времена! Это гигантский рывок вперед в познании сил природы и их использовании! На основе синтеза физики и метафизики. Теперь уже нет необходимости держать мое открытие в тайне — полный успех налицо… Видишь ли, — прибавил он с важностью, — только что я имел долгий телефонный разговор с Главным управлением ЭДФ, а после — с самим министром промышленности. У них там, наверху, дух перехватило от восхищения. Результаты утвердили и дали добро на их огласку через пару-тройку недель. Они верно смекнули: разве эдакое достижение утаишь!

— Открытие века? — усмехнулся я.

— Ты что, не веришь? Думаешь, мне пригрезилось? Тогда послушай, дорогой мой, что я тебе скажу. До сих пор изыскания, открытия и изобретения величайших умов науки имели отношение только к материи. Никто пока еще не дерзнул проникнуть в область духа.

Я стоял, не в силах проронить ни слова, а он все так же напыщенно продолжал:

— Я, Трувер, проник в область духа. Я, и только я, решился на это. Я построил мост и соединил дух с материей, связал одно с другим священными узами. Я, Трувер, открыл способ, как использовать эти узы во имя спасения человечества.

Он замолчал и поглядел на меня в упор, ожидая, когда я приду в изумление. Своей бурной речью, напоминавшей бред шизофреника, он буквально ошарашил меня, и я хотел попросить рассказать все толком. Но, не дав мне опомниться, он затараторил с упорством одержимого:

— Думаешь, я эгоист и хвастун?! Ничуть не бывало. Один я нипочем бы не справился. Своими успехами я обязан дорогой Марте, гениальной Марте, если угодно, ее поддержке, неустанной помощи и настойчивости. Это она навела меня на путь истинный. До встречи с нею я был всего лишь жалким подельщиком, опутанным паутиной мертвых формул, — я увяз в растреклятой материи, как в трясине. А она приобщила меня к духу и раскрыла его безграничные возможности.

Я попробовал остановить его:

— Говоришь, мост между духом и материей? Но что это значит, объясни!

Мне ответила Марта; с чувством явного преклонения перед профессором она сказала:

— Я внесла лишь скромную лепту. Я была катализатором, не больше. А подробности, что я сообщила вам, профессор, и материалы, которые легли в основу вашего гениального открытия, известны с незапамятных времен. Раньше я пробовала заинтересовать и других ученых, но без толку: никто из них даже представить не мог, как это можно осуществить, а вам, профессор, удалось. Для этого нужен был человек незаурядный.

— Верно! — воскликнул Трувер, опять потирая руки. — Верно! Нужен был незаурядный ум, точнее — гений, способный мыслить широко и по-новому… Марта, мы непременно должны отпраздновать этот великий день с нашим другом Венсеном, которого привела сюда счастливая звезда. Шампанского!.. Да, но каким ветром тебя все же к нам занесло? Чем ты занимаешься в жизни — вообще? — Немного успокоившись, он впервые снизошел до удивления нашей и впрямь необычной встречей.

Я вкратце поведал ему о себе: сказал, что я журналист и теперь отдыхаю после болезни и что, если б у меня не забарахлила машина, мы бы вряд ли встретились. Он слушал меня с безразличным видом. Пока Марта ходила за шампанским, я продолжал свои расспросы:

— Чтобы разделить твою радость, позволь сначала узнать, что за необыкновенное открытие ты сделал в этом заведении?

— Скоро узнаешь, — сказал он. — Уж коли наверху решили, значит, можно выкладывать все начистоту. Спешить некуда. КПД превосходный, так что мое присутствие на станции не обязательно.

— КПД? Станция? — удивился я. — До сего вечера я, как и все местные, считал, что это психиатрическая больница.

— И то, и другое, синтез одного с другим… Марта, надеюсь, дети без вас обойдутся?

— Думаю, да, профессор. У Аликс, правда, был серьезный сбой. Но вроде обошлось.

— Аликс? Сбой? — недоуменно произнес я. — Но почему вы все время говорите какими-то загадками?

— Слышал удары — стены так и ходили ходуном? Это все Аликс. К сожалению, у нее действительно бывают сбои — приходится бороться. У этой девочки просто феноменальные способности. Но она доставляет нам массу хлопот. Однако скоро все войдет в норму.

— Умоляю, пощади мое невежество. Говори яснее.

— Тогда за стол! — скомандовал профессор, захватив шампанское и бокалы. — Сегодня я голоден как волк.

Доктор Марта была совершенно права, назвав здешний рацион аскетическим, — холодный цыпленок, ветчина сомнительного цвета и салат явно не первой свежести. Если уж хозяева больницы так питаются, подумал я, что же достается несчастным пациентам? Единственным утешением была надежда, что шампанское и рассказ профессора восполнят скудность нашего ужина.

Профессор осушил залпом свой бокал, проглотил половину доброго ломтя ветчины и начал так:

— Прежде всего ответь, приходилось ли тебе раньше слышать о полтергейсте?

Полтергейст? Это чудное слово смутно напомнило мне одну книжицу, я листал ее недели две-три назад, в ней речь шла о непонятных явлениях: таинственных шумах, перемещении предметов, домах с привидениями — и доказывалось существование бесплотных духов. Потом это слово попалось мне опять — здесь, в одной из библиотечных книг.

— Когда ты сам увидишь мою установку, — сказал профессор, — тогда ты поймешь — это далеко не вздор и не бабушкины сказки… Марта, у вас, впрочем, это выйдет лучше, так что давайте-ка просветите нашего невежду. Растолкуйте ему, что к чему.

— Полтергейст, — покорно начала Марта, — это немецкое слово, состоящее из двух частей: «полтер», что означает «шум», и «гейст» — «дух». Таким образом, перевести его можно как «шумный дух»; этим словом обозначается сам феномен полтергейста, а носители его, люди, называются полтергейстерами, что очень важно, потому как при этом непременно присутствует посредник, связанный с проявлением данного феномена. Полтергейст наблюдали издревле, однако ж если в давние времена его существование зачастую подвергалось сомнению, то в наши дни многие ученые изучили его с помощью приборов, исключающих любой подлог или надувательство, и оно признано бесспорным. После двадцати пяти лет наблюдений и измерений великий Ж.Б. Райн заключил: «Дух действительно наделен силой, способной воздействовать на материю».

— Не стоит пока копать слишком глубоко, — перебил ее Трувер. — Нашему другу Венсену подавай только факты.

— Вот именно, только факты, — согласился я. — Не пойму, какая связь между полтергейстом, если он действительно существует, и психиатрической больницей?

— Скоро поймешь, дружище. Что ты скажешь насчет заявления, которое сделал один выдающийся физик? Смею полагать, ты не станешь оспаривать его заслуги в науке, поскольку в 1973 году он получил Нобелевскую премию. Я говорю о Брайане Джозефсоне, которому пришлось заниматься несколькими случаями полтергейста, как раз тем, от чего, по-твоему, тянет средневековым колдовством. Так вот, этот всемирно известный физик заявил в интервью «Дейли мейл», ты только послушай. — И он зачитал:

— Так-то вот! — торжествующе заключил он. — Зато я не упустил, да-да! Я ее не упустил. Теперь понимаешь?

— Ни единого слова.

— Экий ты непонятливый! Но ты же слышал! «На пороге, — сказал Брайан Джозефсон, — на пороге величайших открытий». Так вот, эти важнейшие открытия, точнее говоря, открытие уже сделано. И сделал его профессор Трувер. «И сила эта действует по своим законам». И эту силу укротил я. Для меня ее законы больше не секрет.

— Еще раз прошу тебя, — взмолился я, — соберись наконец с мыслями, рассказывай спокойно, толком и все по порядку.

— Да-да, разумеется.

Он довольно долго молчал, потом отправил в рот кусок жесткой цыплятины, тщательно, с задумчивым видом его прожевал и уже более спокойно продолжил:

— После Политеха я некоторое время работал на промышленном предприятии. Какая ж там была скучища! В этой дыре ни о каком полете мысли не могло быть и речи. Но нежданно-негаданно на меня свалилось наследство — деньги помогли мне бежать с этой ужасной каторги. Я тут же сел за докторскую. Потом защитился, однако моя диссертация не произвела впечатления. А называлась она «В поисках энергии». Болваны, входившие в состав диссертационной комиссии, не оценили новизну моих идей, не понравилось им и само название. А один осел даже сказал — она, мол, больше напоминает роман, нежели научный труд.

Затем я преподавал в провинциальном коллеже. Не позавидуешь! Правда, было одно преимущество — уйма свободного времени, вот я и занялся тем, о чем давно мечтал: теоретическими и прикладными исследованиями, благо в моем полном распоряжении была крохотная, хоть и плохонькая лаборатория. Там я провел несколько лет — в тиши и безвестности.

Следом за диссертацией я опубликовал — за свой счет — несколько работ по теме «Поиск новых видов энергии». До академических кругов они не дошли, зато на них обратили внимание другие. Обо мне, тогда еще мало кому известном исследователе, прознали в ЭДФ. В то время энергия считалась проблемой века. Миру нужны были новые источники, потому что все вдруг поняли — однажды ее может просто не хватить. ЭДФ выразила готовность рассмотреть любую интересную идею. Руководители ЭДФ предложили мне сотрудничество и обещали средства, какие не смог бы дать ни один университет. И я согласился — при условии полной свободы действий. Нелегкое решение, но, пораскинув мозгами, люди из ЭДФ его приняли.

Он опять ненадолго умолк и за это время успел опорожнить и тарелку, и бокал. Я же едва прикоснулся к еде. Мне казалось, что мало-помалу я начинаю различать слабые проблески света во тьме.

Трувер меж тем продолжал:

— За работу я взялся не мешкая и за это время получил массу прелюбопытнейших результатов. Я предложил, к примеру, использовать солнечную энергию и энергию приливных волн так, как до меня никому и в голову не приходило. Дело оказалось на редкость прибыльным, и ЭДФ во мне души не чаяла. После этого ни о каком контроле не могло быть и речи. Мне дали зеленый свет. Сказать по правде, я тогда был недоволен собой и чувствовал себя несчастным. Понимаешь? Я все чаще с горечью думал, что иду дорогами, по которым уже ходили. Мне же нужен был свой путь.

— Как всякому великому художнику, — чуть слышно съязвил я.

— Вот именно. Мне хотелось открыть нечто такое, чего до меня еще никогда не было. Это могло быть лишь открытие неизвестного источника энергии, о котором никто не дерзнул даже помыслить. Я воззвал к силе моего разума, творческого, — понимаешь? — только став творцом, я смог бы опередить своих собратьев по науке с их жалкими потугами дать миру что-то новое. Я знал — этот подвиг мне по плечу, но я долго не мог представить, в каком направлении идти. Я походил на слепца! Это было ужасно. Бессонными ночами, наверно, многим гениям приходилось испытывать такие муки.

Он долго буравил меня взглядом, желая, видно, убедиться, что я проникся жестокими терзаниями, выпавшими на долю гения. Потом с жаром заговорил:

— И вот, когда я повстречал Марту, и вспыхнула заветная искра. Вы сказали «скромная лепта», Марта? Полноте! Вы были светочем, сошедшим с небес. Я часто думал и теперь понял — вы мне ниспосланы самим Провидением, именно оно помогло вызвать к жизни дух, о существовании которого мы даже не подозреваем, хотя он витает вокруг нас, дух, который мне удалось покорить.

Почувствовав, что он опять отклоняется от темы, я снова попросил его придерживаться одних лишь фактов.

— Как тебе известно, когда-то давно я увлекался оккультными науками. Потом я был вынужден заняться материей, а все, что имеет отношение к области духа, пришлось оставить в стороне… Какой же я был глупец! Я тогда даже представить себе не мог, как тесно связаны между собой дух и материя!.. Итак, устав блуждать впотьмах и не найдя ничего, что утешило бы мое самолюбие, я от нечего делать решил вернуться к увлечениям юности. Я связался с английским Обществом психических исследований — у них во Франции немало корреспондентов, как и в других странах мира. Среди них-то я и встретил доктора Марту, дорогую Марту, несравненного знатока человеческой психики.

Покуда Трувер пел дифирамбы Марте, я внимательно наблюдал за нею. Душа ее, чувствовалось, была просто на седьмом небе.

— Марта рассказала мне о проявлениях полтергейста. Я слышал о нем и придавал ему значение не больше, чем другим необъяснимым явлениям. Она говорила, что феномен этот не редкий и значение его огромно. Она показала мне то самое интервью Брайана Джозефсона. Новый вид энергии! Представляешь? Его слова прозвучали тогда, точно гром среди ясного неба. Я как одержимый искал новые, совершенно неизвестные источники энергии… и вот нашел — в этих самых шумных духах. До сих пор никто не додумался, как можно использовать эту невероятную силищу; а для того, чтобы она заработала, нужен исходный материал — всего-то ничего.

— Исходный материал… всего-то ничего!

— Я имею в виду с финансовой точки зрения. Потребление… топлива, если угодно, — нулевое, или почти.

Видя, как он разгорячился, я вдруг снова подумал: уж не безумец ли он в самом деле?

— Дорогая Марта, — воскликнул Трувер, обратив взор к небу, — не сочтите за труд, откройте наконец ему глаза!

— Полтергейстеры, — безропотно заговорила Марта, — то есть люди, способные вызывать интересующие нас необычные явления, в общем-то, ничем не отличаются от других людей. Таких, как они, на свете сколько угодно, их необыкновенные способности наблюдались с незапамятных времен. Но лишь в конце XIX века их стали изучать серьезно. Раньше чудеса, которые они совершали, приписывали ангелам или демонам, а чуть позже — привидениям или бесплотным духам. В наши дни ученые полагают, что речь идет о еще неизвестном источнике энергии. А я, как и многие психологи, считаю, что этот источник — мозг живого человека, и тут я полностью согласна с психоаналитиком Нандором Фодором, который описал эффект полтергейста как действие пучка энергетических зарядов, вырабатываемых человеком, совершенно не сознающим, что у него есть такие способности.

— Точка зрения Фодора кажется мне самой разумной, — прервал ее Трувер, — тем не менее я не исключаю, что это может происходить под воздействием бесплотного духа, а человек лишь выполняет роль так называемого посредника.

Следом за тем Трувер с Мартой затеяли долгий научный спор. Спор был мне совершенно безынтересен, но из него я понял, что существование бесплотных духов допускали главным образом физики, а психологи и психиатры искали более естественное объяснение полтергейста.

Заметив в моих глазах равнодушие, Трувер заключил:

— Главное для нас — не поиск причин, вызывающих подобные феномены, а их непосредственное проявление, да-да! А теперь, Марта, расскажите про фактические наблюдения.

— Их много, и все они разные, — глубокомысленно заявила доктор. — Наиболее частым проявлением полтергейста являются самопроизвольные броски камней или аналогичных предметов — все это сопровождается ударами в стену и напоминает серию взрывов. Бесконечное множество случаев было отмечено не просто зеваками или любителями сенсаций, а людьми, заслуживающими доверия: жандармами, полицейскими (в 1846 году, например, такому обстрелу подвергся целый дом, при этом по воздуху самопроизвольно переместились начальник службы безопасности и шестеро его помощников), психологами и другими учеными. Они единогласно подтверждают — все это происходило наяву.

— Это интересно только с точки зрения величины энергии, — пояснил Трувер — Камни проделывают в стенах огромные дыры, выбивают оконные рамы, разбивают в щепки двери, мебель.

— А вот вам другие частые проявления: перемещение ножей, пепельниц, стаканов, цветочных горшков…

— Довольно, Марта. Все это пустяки.

— Тогда перейдем к случаям левитации — перемещению по воздуху стульев, кресел и куда более тяжелых предметов. Я лично видела, сударь, как кровать, весившая больше сотни килограммов, сама поднялась в воздух на метр с лишним.

— Вот тебе и энергия, дружище. Сто кило — нет слов!

— А самонагревание стен в помещении, где находится полтергейстер! Пожалуйста — юный Мэтью Мэнинг, прелюбопытнейший, случай. На стенах в школьной спальне, где находился мальчик, проступили яркие, светящиеся блики, стены так перегрелись, что директор думал, они вот-вот загорятся….

— Тепловая энергия, и еще какая! — опять прервал ее Трувер. — Представляешь, сколько нужно тепла, чтобы стена нагрелась до температуры, способной вызвать возгорание? Ты, наверно, напрочь позабыл физику. Но можешь мне поверить, я сам подсчитал и увидел, что для этого, даже при самых благоприятных условиях, понадобилось столько калорий, что, когда я перевел все в киловатт-часы, у меня волосы стали дыбом, а потом появилась надежда. Продолжайте, Марта.

— Наконец, сударь, как было неоднократно отмечено, полтергейст вызывал электрические эффекты.

— Электрические — слышишь! — подчеркнул Трувер, потирая руки.

— Я могу назвать по меньшей мере два случая, когда проявления этого феномена были самым тщательным образом исследованы выдающимися специалистами. Во-первых, случай с адвокатом Розенхеймом — когда с электрической сетью у него в конторе начала твориться какая-то чертовщина: электролампочки то гасли, то вспыхивали вновь, а люминесцентные просто-напросто взрывались; маркировальная машина вдруг ни с того ни с сего запрыгала, после чего пришла в полную негодность.

— Электрическая энергия — понимаешь! — обратил мое внимание Трувер. — Когда я узнал про это, в голове у меня тут же возникла идея будущего изобретения.

В дверь постучали. Вошла неприятная на вид женщина — должно быть, санитарка или надзирательница. И я снова услыхал поражавший меня шум — вздохи, стоны, а потом сильные удары. Мне показалось, что теперь шумели куда громче, чем когда я сюда приехал. Трувер насупился. Женщина подошла к Марте и что-то шепнула ей на ухо. Доктор встала.

— Пойду посмотрю, — сказала она. — Аликс опять принялась за старое.

— Я нужен? — спросил профессор.

— Думаю, ничего страшного. На станции отдача пока не ощущается. Я скоро вернусь.

— Опять Аликс, — пробормотал я, услышав это имя уже во второй раз.

— У этой девочки поразительные способности, я же рассказывал, много выше, нежели в среднем у полтергейстеров. Но ее всегда приходится направлять. Этим-то я и занимаюсь.

— Выходит, если я верно понял, все твои пациенты…

— Вот именно, полтергейстеры. А ты, я вижу, начинаешь улавливать суть моего изобретения.

Сказать по правде, изобретение профессора я представлял себе лишь в общих чертах, но сам никак не решался приблизиться к его сути. Я было собрался попросить разъяснений, но ему хотелось, чтобы я следил только за полетом его собственной мысли, и он вернулся к тому, на чем нас внезапно прервали.

— Ну что, продолжим дальше? Теперь тебе многое известно, и ты уже вполне можешь постичь суть моего проекта — я задумал его сразу же, как только представил, какие великие возможности заключены в этом источнике энергии.

— Я полагаю, профессор, мы забыли сказать о самом главном, прежде чем посвятить господина Венсена в суть дела.

Это произнесла Марта — она вернулась. Разговор надолго ушел в сторону.

— Все в порядке, — сказала доктор, разливая горячий жиденький кофе, — но Аликс пришлось дать успокоительного.

Трувер нахмурился и с досадой всплеснул руками.

— Успокоительное, — буркнул он — Я против этого. От транквилизаторов ей только вред — она теряет силу.

— Я была вынуждена. Сбой оказался серьезный — даже стены в спальне нагрелись. Ее поведение могло передаться остальным.

— Сбой?! — изумился я.

— Отклонение от нормы, — вздохнул профессор. — Сбои ведут к потерям полезной энергии. Это главная моя забота.

Махнув рукой, он вернулся к нашему разговору.

— Вы правы, Марта. О самом главном-то мы забыли. Так что вам карты в руки.

— Главное в полтергейсте, сударь, как отмечали ученые после всестороннего изучения этого феномена, вот что: его проявление непременно связано с присутствием подростка — девочки или мальчика переходного возраста.

— О! — прервал я доктора.

— Феномен полтергейста всегда проявляется в присутствии — близком или отдаленном — мальчиков и девочек подросткового возраста либо чуть постарше, или чуть помладше. Так-то вот. Наконец, источник энергии находится в том самом мозге, который управляет нашими мышцами и может оказывать значительное физическое воздействие на материю, — главным образом в сознании посредника. А самые лучшие посредники, которым под силу воздействовать на материальные предметы, — это дети, то есть подростки в возрасте от тринадцати до восемнадцати. Так что тебе теперь известно столько же, сколько и мне, когда я взялся разрабатывать свою идею и готовиться к первым опытам.

Его слова вызывали во мне самые противоречивые чувства: я не знал, то ли верить ему, то ли нет, — и он тотчас же прочел это по моему лицу.

— Выходит, ты все еще сомневаешься. Думаешь, это из области фантастики? Бред сумасшедшего? Утопия? Новаторские идеи испокон веков считались утопическими. Знай же: моя установка всего лишь прототип. Скоро я смогу давать несравнимо больше энергии — это будет энергия сознания, а источник ее — человеческий мозг; настоящая чистая энергия — никакого вреда для окружающей среды в отличие от угля и нефти; никакой опасности по сравнению с ядерной; вся ее мощь — в незримом, неосязаемом пучке зарядов, как вы верно подметили, Марта, следом за Нандором Фодором… Да, это величайшее научное открытие во все времена!

— Что? Твоя линия…

Я вдруг с изумлением понял предназначение этой странной линии. И тут меня охватил приступ нервного смеха, с которым я был просто не в силах совладать.

— Значит, — запинаясь, проговорил я, — эта линия не снабжает твою больницу энергией, как думают местные, а совсем наоборот — выкачивает?

— В том-то и фокус: линия с самого начала была задумана, чтобы передавать энергию, а не получать. Мощности ее хватит, чтобы освещать города, запускать заводы. И все это благодаря усилиям тысячи подростков, тщательно отобранных по степени психических отклонений, но и, что немаловажно, предрасположенных к полтергейсту.

— Эврика! — воскликнул я. — Теперь все ясно. Оказывается, твоя больница вовсе не больница, а электростанция, и детей здесь не лечат, а, напротив, калечат — усердно провоцируют заболевания. Нет слов, я просто поражаюсь тебе!

— Не лечат, говоришь, а провоцируют заболевания, — холодно произнес он. — Да, потому что так надо. Главное теперь — привести их в более или менее стабильное состояние, чтобы оно длилось как можно дольше, в разумных пределах, конечно. Стабильность — основной фактор, определяющий деятельность любого промышленного предприятия.

Мое удивление мало-помалу переросло в гнев: меня глубоко возмущала главным образом хладнокровность его рассуждений. На какой-то миг мне в душу закралось подозрение: если с головой у него все в порядке, значит, он меня держит за дурака? Нет, быть того не может. Разыгрывать других не в его характере.

Он даже не давал мне рта раскрыть, пустившись вспоминать, из чего складывался его успех.

— Как только я убедился, что новый мощный источник энергии существует и может проявляться в самых разных видах, я понял, что сумею не только укротить его, но и использовать. Однако чтобы проект получился доходный, реальный…

— Доходный, реальный… — проговорил я, подняв глаза к небу.

— Вот именно, реальный! А реальным он мог быть только при промышленной эксплуатации моего проекта. И на этом этапе размышлений я разработал постулат — он оказался точным и дал поразительные результаты.

— Постулат? — теперь я узнал в нем математика.

— Суть постулата заключалась в следующем: если один одаренный человек способен вызвать этот феномен, значит, при использовании десяти полтергейстеров его сила удесятеряется. Если работать со ста полтергейстерами, она возрастает в сто раз, ну и так далее. Однако я мог и ошибаться. Еще раз говорю — это был всего лишь постулат, хотя лично мне он казался правильным. Согласен?

— Возможно-возможно.

— Я думал, для первого опыта двенадцати человек будет вполне достаточно. Их собрали довольно быстро. Из огромного числа детей мне следовало выбрать шестерых девочек и шестерых мальчиков, наиболее ярко выраженных полтергейстеров. А родители, по-моему, даже были рады избавиться от своих неугомонных чад: ведь в доме от них все ходило ходуном, да и соседям приходилось несладко.

— Они, видно, надеялись, что ты вылечишь их детей?

— Может быть. Но это неважно.

— В первый же вечер, дружище, дюжина ребятишек дала эффект, по силе и мощности в двенадцать раз превосходящий возможности каждого из них в отдельности. Правда, к сожалению, работу пришлось на время приостановить — лаборатория выглядела как после артобстрела: всю мебель разнесло на куски, перегородки разбило в щепы, часть стен рухнула, прорвало трубопровод, перегорели лампочки, произошло короткое замыкание в электросети, и в довершение всего вспыхнул пожар — он уничтожил то, что уцелело. Так что мы едва унесли ноги. Детей пришлось вернуть родителям: в начальной стадии эксперимента, когда я и сам не все понимал до конца, продолжать работу было далеко не безопасно.

— И это ты называешь успехом?

— Да, успехом — с точки зрения количества. Далее нужно было как следует поработать над качеством.

— Сейчас, — сказал профессор Трувер, — ты все увидишь как на ладони. В лифте мы поднялись на площадку, возвышающуюся над двориком, разделявшим корпуса. Площадка находилась чуть выше последних этажей, и оттуда действительно все было видно как на ладони.

— Вот, что я называю сердцем, — продолжал он, обводя взглядом два огромных здания. — А-сердцем называется камера активной зоны реактора атомной станции. В моей же психоэнергетической станции здесь вырабатываются пучки энергетических зарядов, как их окрестили психиатры, — единственный мой источник энергии. Слева — корпус Д, там живут девочки, а справа — корпус М, он отведен для мальчиков. Это — два предсердия сердца.

— Поэт, — проговорил я, — проклятый поэт!

— Как видишь, корпуса разделяет двор. Тем не менее мы позаботились, чтобы обитатели могли видеть друг друга, общаться с помощью жестов и даже перекликаться. Порой, правда, они стонут и жалобно всхлипывают, как ты слыхал. Но энергопотери от этого небольшие.

Сказать по правде, меня до глубины души возмутила изощренная жестокость, с которой было продумано расположение зданий. Это в точности напоминало тюрьму с внутренним двором, шириной метров пятнадцать.

— Палаты девочек, — пояснил хозяин этих жутких владений, указывая на корпус Д, — выходят в коридор — видишь, вон, за решетками на окнах; пациенткам позволительно гулять там сколько душе угодно. Точно так же и у мальчиков.

То-то и оно, за решетками! Они казались довольно частыми — но сквозь них можно было более или менее ясно разглядеть головы, маячившие за такими же решетками в другом корпусе, и даже, просунув руку между прутьев, помахать ею. Трувер, следивший за моим взглядом, согласно кивнул.

— Да-да, это задумано специально. Здесь ничего не делалось просто так.

— Наверное, — предположил я, силясь подавить возмущение, — наверное, такое хитроумное расположение «способствует» успешной работе, усугубляя психические расстройства?

— Ты это верно подметил. Они не должны общаться между собой, или близко видеть друг друга, только издали — это помогает развивать воображение. В нашем деле важна любая мелочь. Все это — результат наших с Мартой кропотливых исследований.

— А на страдания детей, с без того повышенной возбудимостью, вам наплевать?

— Иной раз они действительно перевозбуждаются, но от этого отдача только увеличивается. Цель в том, чтобы сохранить у них состояние повышенной возбудимости как можно дольше. Многие ученые отмечали, что у обычных полтергейстеров их способности сохраняются недолго. Меня это не устраивало. У нас и так уходит уйма времени, чтобы направить их дар в нужное русло, а менять детей слишком часто мы не можем. К счастью, строгая система психической гигиены помогает сохранять способности в течение нескольких месяцев, а то и лет.

— Книги для библиотеки ты тоже подбирал с особой тщательностью, — сдержанно-сурово продолжал я. — А чтение опусов Сада и разглядывание кошмарных картинок к рассказам По, наверно, лучше всего помогают детям достичь нужного психического состояния?

Профессор, похоже, понял, что я осуждаю его методы.

— Да уясни ты себе наконец: разум — штука тонкая, особенная, тут нужен совершенно новый подход. Доктор Марта — крупный специалист, и я полностью ей доверяю. Она тщательно осматривает всех вновь прибывших детей и каждому назначает индивидуальный курс лечения. Она делает подборку книг и фильмов, так тебя взволновавших. Это не только огромный труд, но и вопрос профессиональной совести.

— Профессиональной совести, неужели?

— Конечно. На некоторых, скажем, описанные или изображенные на картинках жестокости просто не действуют или действуют отрицательно, и это мешает достижению цели. Весь вопрос в дозировке и в индивидуальных особенностях психики… И ты не думай, будто мы какие-то палачи! — с жаром продолжал Трувер. — Они получают превосходное лечение. За редким исключением, у всех прекрасное физическое здоровье.

— Физическое, — горько усмехнулся я. — А как насчет психического?

— У нас было только несколько попыток самоубийства, — заметил он равнодушным голосом. — Но мы их быстро пресекли.

От жестоких откровений профессора я долго не мог вымолвить ни слова.

— Твои глаза, наверно, уже привыкли к нашему освещению, — заметил он. — Что ты думаешь об этой игре света и тени?

Я был настолько потрясен объяснениями Трувера, что мне было совсем не до фокусов с освещением, которым он гордился. Оно и вправду менялось: полумрак, постепенно сгущавшийся в кромешную мглу, мало-помалу растворялся в потоках довольно яркого света невидимых прожекторов.

— Сейчас яркость максимальная, — произнес он. — Ты можешь разглядеть все до мельчайших подробностей.

Я внимательно огляделся. За решетками обоих корпусов я заметил зыбкие тени детей, пытавшихся просунуть руки сквозь прутья.

— Ты, наверно, уже привык к зрелищу шевелящихся рук?

— О, это еще пустяки! Сегодня они ведут себя тихо. И, кроме редких вздохов, ты ничего не услышишь. Наши подопечные уже спят. Правда, не все. Видишь тени в коридорах? И так каждую ночь. Даже у тех, кто спит, сознание обычно отключается не полностью.

— Как это — не полностью?

— А так. Чаще всего они спят неспокойно — им постоянно снятся кошмары, и мы даже иногда их провоцируем: то сирену включим, то еще что-нибудь эдакое… Потому что ночью, во сне, они иной раз вырабатывают энергии больше, чем днем. Правда, к подобным методам мы прибегаем, лишь когда падает полезная мощность. А сейчас все в норме… Но наблюдать за ними приходится круглые сутки.

Я уже его не слушал. Освещение медленно гасло, но было еще довольно светло, и на последнем этаже корпуса Д, в правом — по выражению Трувера — предсердии, я заметил одинокую тень, и это зрелище тронуло меня до глубины души. Тень просматривалась отчетливо, девочка так плотно прижалась к железной решетке, словно вросла в нее всем своим существом.

— Это Аликс, — взволнованно проговорил Трувер. — В ней вся моя надежда.

Утром мы завтракали с профессором вдвоем. Я еще раз убедился: все, что мне довелось увидеть вчера, происходило не во сне, а наяву. Психическая станция действительно существовала. Профессор попросил меня остаться на несколько дней. И я согласился.

Устранив мнимую неполадку в двигателе, я вернулся в деревню. Расплатившись по счету, отнес вещи в машину. Хозяину мое поведение показалось странным, и его мнение на мой счет резко изменилось к худшему. Я живо представил, как крестьяне, собравшись вечером в кабачке, примутся перемывать мне кости.

Подъехав к неприветливой ограде, я увидел у решетчатых ворот маленький красный автобус. Из него вышли мальчики, человек десять. Они построились в затылок друг другу, как школьники, и Трувер с доктором Мартой принялись их внимательно осматривать.

— Новая партия, — сказал мне профессор. — Теперь у нас полный комплект.

Я тоже изучающе оглядел ребятишек. Все они показались мне довольно маленькими. Самому старшему, на мой взгляд, было не больше четырнадцати лет.

— Значит, теперь ты забираешь их прямо из колыбели, — проговорил я почти шепотом — Смотри, вон тому, похоже, еще нет и двенадцати.

— Да, мы отбираем самых юных — конечно, при условии, если они уже достаточно развиты и имеют ярко выраженные способности к полтергейсту. Мы сможем их держать довольно долго.

Двое или трое ребятишек немного нервничали: они были еще слишком малы, а их оторвали от родителей и забросили в совершенно неведомый мир. Все они выглядели вполне нормальными, и я тщетно пытался разглядеть в них признаки невероятных способностей.

— Прекрасная партия, — подтвердил Трувер — Но один просто чудо, под стать Аликс. Я давно за ним наблюдаю. У меня на него целое досье.

— Досье?! — Я никак не мог привыкнуть к словечкам профессора.

— Ну, пожалуйста, биография, с полным перечислением его фокусов, а они впечатляют, — вдруг таинственно заговорил профессор. — Я обратил на него внимание, когда он был еще совсем дитя. В нем вся моя надежда. Но об этом пока рано говорить. Главное — то, что у нас теперь есть два чуда: он и Аликс. Когда он войдет в норму, я дам такую мощность!

— Покажи его, — тихонько попросил я.

Это был мальчуган лет тринадцати. Мне показалось, что в отличие от остальных он держится довольно смело.

— Ну, Марк, — обратился к нему Трувер, — ты доволен, что попал к нам? Мы постараемся, чтобы тебе не было скучно. Так что ничего не бойся.

— А я и не боюсь, — гордо возразил Марк. — Я хочу повидать Аликс. Мне сказали — она тоже тут.

— Повидаешь, когда немного пообвыкнешь, но только издали. Это все, что я пока могу тебе обещать. Согласно общим правилам мальчики у нас живут отдельно от девочек.

— Каким правилам?

Профессор нахмурился и уже более строго сказал:

— То есть законам. Ты пока еще мал, чтобы в это вникать.

— А почему вы все время говорите «пока»? Что это означает? Когда мне можно увидеться с ней и поговорить?

— А вот этого я тебе сказать не могу, — уклончиво ответил профессор. — Поживем — увидим. Если, разумеется, ты будешь беспрекословно следовать нашему распорядку.

Когда Трувер отвернулся, Марк пробубнил что-то вроде «я не люблю, когда мне тыкают». Он было собрался еще о чем-то спросить профессора, но Марта с помощником повели ребят за ограду и направились к зданию, стоявшему чуть поодаль. По поведению Марка я, к своему удовлетворению, понял, что этот мальчик еще покажет здешнему хозяину.

— Выходит, он знаком с Аликс? — удивился я.

— Знаком. Аликс — сирота, ее взяли к себе муж с женой из той же деревни, где жил Марк. Правда, она пробыла у них недолго — через несколько месяцев у нее начали проявляться способности к полтергейсту, и мы забрали девочку сюда, договорившись с приемными родителями. Какое-то время Аликс и Марк вместе играли. И, наверно, успели подружиться. Но Марк — это совсем другое. Способности к полтергейсту проявились у него лишь недавно. Они оба очень одаренные.

— Он отправится в корпус М прямо сегодня?

— Марк, как и остальные новички, сначала пройдет тщательное обследование у доктора Марты. Потом их отведут в изолятор.

— Изолятор?

Профессор, похоже, на мгновение смутился:

— Нужна предварительная обработка. На это обычно уходит два-три дня. А уж после мы включим их в цепь. Ближе к вечеру, если пожелаешь, мы сходим и осмотрим корпуса Д и М, ведь ты видел их только снаружи.

Я с готовностью согласился. Я был не прочь побыть один — привести в порядок разрозненные мысли и впечатления прошедшей ночи — до сих пор у меня на это просто не было времени. Я вернулся в отведенную мне комнату и принялся раскладывать свои нехитрые пожитки. Потом сел за стол и кратко записал все, что мне довелось увидеть и услышать. Я попробовал обобщить свои впечатления, но они казались мне настолько невероятными, что я решил излагать одни только факты, сухие и объективные.

— Если хочешь, можем начать с корпуса для девочек, — предложил Трувер.

Мы опять завтракали вдвоем. Марта была занята пополнением и попросила принести ей какой-нибудь сандвич в лабораторию. После обеда мы вышли с профессором во двор, виденный прошлой ночью с высоты смотровой площадки. Нам пришлось миновать несколько решетчатых дверей, и каждую из них профессор тщательно запирал за собой на ключ.

— А твои подопечные и вправду живут как в тюрьме, — укоризненно обронил я.

— Мы даем им погулять несколько часов в неделю в парке, — уклончиво ответил он. — Делаем все возможное. Разбиваем по группам — ведь они не должны общаться друг с другом.

— Только в парке?

— Разнообразие им только во вред. Сначала я отпускал их под присмотром в деревню. Но пошли сбои. Пришлось запретить.

— Тем не менее Марта нарушает твое правило о разделении полов. Она же часто общается с мальчиками?

— Марта? Доктор Марта! Неужели ты действительно думаешь, что доктор Марта может травмировать психику детей?

Возразить мне было нечем. Меж тем мы подошли к корпусу Д и остановились перед дверью. Массивная, обитая железом, она больше напоминала дверь в подвал с несгораемыми сейфами в каком-нибудь банке.

— Ты что, ждешь нападения Кинг-Конга или шайки вооруженных до зубов гангстеров?

— Предосторожность — штука, далеко не лишняя, — загадочно ответил профессор.

— Но это же смешно! Да будь эта дверь раз в десять тоньше, твоим девчонкам нипочем не сдвинуть ее с места, даже если они навалятся на нее все разом!

— Конечно, физически это им не удастся. А как насчет психических усилий? Не забывай, каждая из них полтергейстер и при желании может разрушить что угодно — например, расплавить металлический брусок в несколько сантиметров толщиной.

Пришлось оставить этот разговор. Прежде чем войти внутрь, профессор с математической точностью описал мне корпус.

— Здесь двенадцать этажей. В каждом по сорок две палаты, всего — пятьсот четыре. Каждая палата выходит в коридор с видом на двор и противоположный корпус. Такое расположение самое рациональное. Палаты не очень большие, чуть меньше трех метров в ширину, — но, как видишь, здесь довольно просторно. Расширяться мы пока не думаем — не хватает обслуги, смотрителей, есть и другие причины. Да и в слишком большом здании пришлось бы полностью менять внутреннее расположение — я просчитал.

— Итак, мы находимся в правом предсердии сердца, отделенном от левого двором; в левом живут мальчики — видишь, они ходят за решеткой.

— За двойной решеткой.

— Совершенно верно. Но заметь — девочки могут общаться между собой свободно, и не только на своем этаже.

Мы прошли коридором и по лестнице поднялись на второй этаж. Обстановка на всех этажах одинакова: перед каждой палатой — узкая веранда с креслами, доходящая до середины коридора. Профессор гордился таким расположением и считал его на редкость удобным.

— Как видишь, днем они могут дышать свежим воздухом сколько угодно, а если захотят, то и ночью.

Свежим воздухом? Да, двор действительно был открытым, но, стиснутый двенадцатиэтажными громадинами, он казался совсем крохотным, так что воздух, особенно для обитателей нижних этажей, никак нельзя было назвать свежим. Хотя искусственное освещение поддерживалось круглосуточно, днем оно было не столь жутким, как ночью, тем более что на верхних этажах оно как бы растворялось в свете дня. Трувер, заметив тоску на моем лице, попытался оправдать такое расположение:

— Лучшие палаты, конечно, находятся наверху. Поэтому мы установили смены. И каждую неделю девочки с нижних этажей переселяются на верхние, а жившие наверху перемещаются вниз. Права у всех одинаковы. И так всегда. — И, немного помолчав, он прибавил: — За исключением особо серьезных случаев.

— Что значит — серьезных?

— Да все тех же сбоев. Они результат неблагоприятного воздействия извне.

— И тогда, — воскликнул я, — их, наверно, неделями держат на первом этаже, где темно, как в погребе! А может, тут и карцер есть — для самых непокорных?

— Напрасно кипятишься, — усмехнулся профессор. — Провинившиеся остаются на несколько недель на первом этаже, и только. Но чтоб карцер или там «каменный мешок»! Тут уж, брат, ты хватил через край. А самых упрямых мы просто переводим в отдельное помещение, где первое время содержатся новички.

— В изолятор?

— А у тебя неплохая память.

— Ты мне покажешь его?

Профессор смутился и даже как будто расстроился.

— Во всяком случае, не сегодня. Тебе еще много чего предстоит увидеть. Сначала попривыкни, а там поглядим.

— Но, может, девочкам не нравятся эти еженедельные переезды с этажа на этаж?

— Желания пациентов в расчет не принимаются, — резко возразил профессор. — Во всяком случае, серьезных неудобств им это не причиняет. Обстановка и палаты на всех этажах почти одинаковы.

Мы бегло осмотрели две-три палаты, их обитательницы сидели в креслах на веранде и, по выражению профессора, дышали свежим воздухом. Ни у одной из девочек я не обнаружил ни малейшего признака беспокойства. Не видно было и рук, протиснутых сквозь решетку.

— Обычная картина в первые часы после полудня, — вздохнул Трувер — Тут уже ничего не поделаешь. Мощность, конечно, падает. Правда, ненамного. Потом мы восполняем потери.

Это зрелище, похоже, причиняло профессору даже физическую боль, как начальнику электростанции, когда стрелка ваттметра деление за делением ползет вниз. Его беспокойный взгляд был прикован к огромному циферблату, показывающему, что по сравнению с ночью мощность чуть ослабла. Следом послышался стук в стену, через равные промежутки времени, что еще больше усугубило страдания Трувера.

— Потери, опять потери… полезная мощность…

Я проследил за его взглядом, то и дело перескакивавшим с одного ваттметра на другой.

— Предстоит еще поработать, — вздохнул профессор. — Многое придется доделать. Сначала главной трудностью было определить, кто из пациентов повинен в сбоях, один или несколько. Пришлось даже придумать специальную детекторную систему на основе электронных схем!

Между тем стук мало-помалу прекратился. Стрелка индикатора полезной энергии медленно стала на прежнее место. Лицо моего Цицерона тут же просветлело, и мы двинулись дальше.

Девочка, сидевшая в кресле на веранде, завидев нас, спешно вскочила.

— Лиза, ты позволишь заглянуть к тебе в палату? Профессор произнес это с нарочитой вежливостью, однако по испуганному, затравленному взгляду Лизы я почувствовал, что искренности в его словах не было ни на грош. Даже при желании девочка просто не могла воспротивиться требованию директора.

— Конечно, господин директор.

Она отвела взгляд в сторону, словно боясь встретиться с глазами профессора, и посмотрела на меня. В глазах Лизы мелькнуло удивление и тревога. Потом они сверкнули, точно молния, — девочка, несмотря на любопытство, сильно смутилась, отчего и у меня на лице выступила краска. Заметив ее смущение, Трувер резким движением втолкнул меня в палату и закрыл дверь.

— Контакты с посторонними, особенно с мужчинами, им только во вред. Осмотри-ка лучше палату: наши пациентки не такие уж несчастные.

Палата являла собой нечто среднее между скромным гостиничным номером и монашеской кельей. Из мебели более или менее удобной была только широкая двуспальная кровать, занимавшая почти полкомнаты, едва оставляя место для ночного столика, стула и простого шкафа.

Нехитрая мебель, выкрашенная в серые тона, такого же цвета стены. На стенах — ничего, что скрашивало бы убогость обстановки, за исключением разве двух-трех гравюр, выполненных в игриво-непристойной манере, да распятие в изголовье кровати, резко выделяющееся на общем уныло-неприглядном фоне.

— Я понял, зачем здесь похабщина, — сказал я. — Это один из твоих пресловутых методов. Но при чем тут распятие?

— А при том, что на некоторых пациенток, в частности, на Лизу, распятие действует весьма благотворно. Но не на всех. Поэтому оно есть не в каждой палате. При переселении на другой этаж пациентки забирают его с собой.

В каждом углу палаты были закреплены светящиеся ваттметры, наподобие тех, что висели во дворе, только размером не больше будильника и расположенные таким образом, что в поле зрения всегда попадал хотя бы один из них, где бы ни находилась пациентка. Они показывали мощность, вырабатываемую каждой пациенткой в отдельности, объяснил Трувер.

— Кроме того, это одна из составных частей моей системы, чтобы они всегда сосредоточивались только на электричестве.

Об этом я тоже догадался. Освещение в палате было очень слабым — казалось, свет исходит только от мерцающих в углах приборов. В дальнем конце палаты — единственное узкое окошечко, выходившее, должно быть, в сад; оно было расположено слишком высоко — чтобы выглянуть наружу, девочке, наверно, приходилось приставлять стул и вставать на цыпочки. Окно, естественно, было забрано решеткой.

Трувер обратил мое внимание на занятный ночник в изголовье кровати. Включив его, я не удивился, что из него струится тускло-сиреневое, почти сумрачное мерцание — лампочка была покрыта тонким слоем синей краски. А в одной из стен зияло отверстие наподобие глазка, откуда, точно из крохотного прожектора, исходил тонкий, достаточно яркий луч света, выхватывающий из полумрака самую непристойную из гравюр, на ней была изображена сцена совокупления нимф и фавнов. Я подошел к кровати и, прислонив голову к подушке, обнаружил, что отсюда взгляд девочки должны приковывать прежде всего две вещи — непристойная картинка и расположенный рядом ваттметр, элемент пресловутой системы профессора Трувера.

— А ваша система и впрямь отработана на славу.

— Вот видишь! И лампа может гореть всю ночь — право выбора остается за ними — либо размышлять, либо спать, либо читать.

Профессор, не переставая, расхваливал преимущества такой обстановки. Еще он сказал, что любая пациентка, если пожелает, может послушать музыку, нажав на кнопку. Как и следовало ожидать, музыка также была тщательно продумана: она представляла собой какофонию, сплетенную из сладострастных напевчиков и мотивов, вызывающих тревогу, страх и даже ужас.

Мы вышли из палаты и отправились дальше — Лиза, провожала нас долгим пристальным взглядом.

— Как видишь, наши подопечные ни в чем не нуждаются, — самодовольно сказал Трувер.

— Ни в чем или почти ни в чем, — проговорил я. Тут он спохватился и, опередив меня, поправился:

— Я хочу сказать — из того, что не нарушает принятого здесь распорядка и не мешает нашей работе.

Я гостил у Трувера уже четыре дня, но поговорить с пациентами психушки смог лишь в присутствии профессора и доктора Марты; разговор всегда был коротким, и получить представление о состоянии их психики мне так и не удалось. Остальное же время я делал наброски для будущей статьи, только совсем не такой, как хотелось бы профессору.

Беседы с Трувером стали меня утомлять — его самовосхваление не знало пределов. И я решил, что впредь буду говорить только с Мартой. Хоть она и восхищалась профессором, тем не менее не всегда была согласна с его методами. Я даже предполагал, что в глубине сердца она все-таки жалеет несчастных ребятишек.

— Марта, — обратился я к ней, — разве вы не чувствуете, как страдают эти несчастные? Неужели вам их не жалко? Опомнитесь! Вас-то в детстве, наверно, так не мучили?

Взглянув на меня округлившимися глазами, она с искренним удивлением ответила:

— Меня — никогда!

Дальнейшие упреки и уговоры оказались бессмысленными. И я вдруг понял: наверняка ей знакомо чувство сострадания, но дети ее не интересуют, а значит, она не может понять их страданий. И сколько еще на свете таких психиатров!

В течение следующих нескольких дней на психоэнергетической станции кипела работа. Как полнейший профан, я ничего не смыслил в деталях, но главная цель ее была предельно ясна — максимально повысить мощность всего оборудования. И я не удивился, когда обнаружил, что ваттметры, возвышавшиеся над двором, были заменены на еще более крупные, и теперь предел их шкалы составлял сто мегаватт, хотя, считал профессор, стрелка приборов вряд ли достигнет этой отметки даже при самом невероятном выбросе энергии.

Покуда шла лихорадочная подготовка материальной части, в больничных корпусах, после того как Марка и Аликс выключили из цепи, царило относительное спокойствие. Световой цикл протекал плавно, то же самое, но в обратной фазе, происходило и на новых ваттметрах. Уже не видно было, как раньше, протянутых сквозь решетки рук, а стоны и вздохи лишь изредка нарушали тишину.

Палаты Марка и Аликс пустовали. Я знал, что сейчас они подвергаются принудительной обработке в пресловутом изоляторе, и от этой мысли у меня сжималось сердце. Однако из чего состоял этот интенсивный курс, мне не удалось получить ни малейшего разъяснения. Профессор запретил мне даже приблизиться к изолятору, уклончиво отвечая на се вопросы.

— Лечебный курс включает обычные психотерапевтические методы — они общеизвестны и применяются везде; действенно, у нас они более ускоренные и направлены главным образом на стимуляцию воображения: мы застанем пациентов регулярно повторять так называемые ключевые слова — это происходит днем, а иногда…

— А иногда, как я догадываюсь, и ночью, вместо сна?

— Когда это необходимо. Кроме того, они находятся под постоянным воздействием зрительных стимуляторов, и самое главное, тренируются сосредоточивать свои мысли в определенном направлении. Впрочем, подробности тебя вряд ли заинтересуют. К тому же это в некотором роде служебная тайна, и посторонним знать ее необязательно. Может, я когда-нибудь изложу наши методы в каком-нибудь научном журнале — для специалистов. Твоим же читателям этого не понять. Впрочем, я только разработал систему, всю ответственность за ее осуществление я целиком возложил на Марту.

Когда же я было обратился за разъяснениями к Марте, она наотрез отказалась допустить меня хотя бы на один из лечебных сеансов. Несмотря на мои неоднократные просьбы, Трувер с Мартой и слышать не хотели о том, чтобы показать мне изолятор.

Вряд ли стоит говорить, что их запреты только усугубляли мои тревоги, и я принялся ждать удобного случая, который помог бы мне проникнуть в тайну изолятора. И однажды такой случай подвернулся. В то утро Марту по телефону вызвали в санитарное отделение — успокоить ребенка, пытавшегося покончить с собой. Это была одна из тех редких попыток, о которых Трувер как-то равнодушно упомянул в разговоре со мной. Я в это время тоже оказался в санитарном отделении — зашел смазать царапину.

Я вышел в парк и, затаившись за кустом, подождал, пока Марта направилась к санитарам. То ли от волнения, то ли с досады она забыла запереть изолятор. Я незаметно проник туда и осторожно закрыл за собой тяжелую дверь.

Передо мной был длинный коридор с пронумерованными дверями, как в гостинице. Я тут же застыл на месте: меня поразил неприятный голос, назойливо произносящий нечто вроде заклинания, разносящийся через громкоговорители по всему зданию и отражавшийся от стен и бесчисленных перегородок: «Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-ТВО», «Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-ТВО». Это, несомненно, был один из методов интенсивного лечебного курса, разработанного Трувером; пациенты подвергались этой мучительной звуковой шокотерапии непрерывно — день и ночь.

Я остановился у первой двери. Она скорее напоминала дверь тюремной камеры, нежели больничной палаты. В дверь был врезан глазок — я заглянул в него.

Палата была переделана под маленький школьный класс с тремя рядами грубо сколоченных парт. За одной сидела девочка, ей было лет двенадцать, не больше. Прямо перед ней на небольшом возвышении стояла учительница, одна из так называемых санитарок. За ее спиной на стене висела доска, где ядовитой фосфорной краской по слогам, заглавными буквами было написано слово «Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-ТВО», одновременно с неумолимо-жестоким постоянством извергавшееся из невидимого громкоговорителя.

Указка учительницы двигалась в ритме звучавшего голоса и ударяла поочередно по каждому слогу, и девочка неустанно повторяла это слово, едва поспевая за заданным ритмом. Когда она сбивалась, а такое случалось, безжалостная указка отрывалась от доски и ритмично ударяла девочку то по левому плечу, то по правому. Все это происходило при ослепительно ярком освещении. Оторвавшись от глазка, взгляд мой остановился на табличке, висевшей над номером, гласившей: «НОРМАЛЬНЫЙ КУРС», — а ниже буквами помельче: «Назначается самым маленьким детям, особенно поддающимся внушению».

Мне захотелось ворваться в палату и прекратить эту изуверскую пытку, однако я сдержался. Раз уж это называется нормальным курсом, на что же тогда похожа интенсивная терапия? И я направился по коридору дальше.

Во второй палате, как я разглядел в глазок, не было ни души. И под безжалостный скрежет громкоговорителя я двинулся к следующей. Там кто-то был. На дверной табличке, помимо указания на «НОРМАЛЬНЫЙ КУРС», была приписка: «…назначается детям, поддающимся религиозно-мистическому воздействию с помощью молитв».

Припав к глазку, я увидел, что в палате находятся двое. Девочку я узнал сразу. Это была Лиза, чью палату с распятием над изголовьем кровати мне показывал Трувер. Лиза стояла, преклонив колени на скамеечке для молитв. Стены были увешаны образами. Комнату освещали только две свечи. Но это были не восковые свечи, а искусственные, с э-лек-три-чес-ки-ми лампочками.

Лицом к Лизе, так же преклонив колени, стояла другая помощница доктора Марты, облаченная в монашеское платье. Монашка нараспев читала самые обычные молитвы, обращенные к Всевышнему, Сыну его, Богоматери и всем святым небесным, однако в каждой фразе, в каждом стихе неизменно звучало заветное слово «Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-ТВО», на котором наставница всякий раз повышала голос. Лиза, не сводившая глаз с шевелящихся губ монашки, повторяла следом молитвы и так же чуть ли не выкрикивала это растреклятое слово.

Я не стал задерживаться, мне хотелось узнать, до каких пределов могла дойти чудовищная фантазия Трувера.

Я заглянул в четыре или пять палат по обе стороны коридора, и все они оказались пустыми. В следующей палате кто-то был: я понял это по исходившему изнутри монотонному гулу. Табличка на двери указывала, что и здесь применяется «НОРМАЛЬНЫЙ КУРС», который «…назначается детям, достигшим определенного уровня умственной зрелости и проявляющим интерес к политике».

По внутреннему убранству эта палата являла собой образчик беспредельной творческой фантазии. В палате находилась девочка года на два постарше тех, которых я уже видел; она сидела в кресле, в полном одиночестве, перед телевизором с огромным экраном. На нем происходило какое-то массовое шествие с плакатами и развевающимися на ветру флагами; демонстранты размахивали руками и выкрикивали один и тот же лозунг: «Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-ТВО!» Это же слово было начертано на вымпелах и транспарантах, заполнивших все пространство широкого проспекта, напоминающего бурную, полноводную реку.

Девочка, казалось, была заворожена этим шествием и вторила выкрикам толпы с не меньшим воодушевлением.

Мало-помалу это неистовое зрелище стало захватывать и меня, но я все же оторвался от него и устремился в конец коридора, к еще одной палате.

По обстановке она как две капли воды походила на предыдущую и больше напоминала салон. Там тоже находилась только одна девочка — судя по виду, уже подросток. И здесь применялся «НОРМАЛЬНЫЙ КУРС», который «…назначается девочкам, проявляющим повышенный интерес к рекламе».

Девочка сидела, уткнувшись в телевизор, беспрерывно показывавший рекламу самых разнообразных товаров, но все рекламные ролики неизменно заканчивались одним и тем же.

Скажем, ролик, рекламирующий электромассажер — эффективное средство против ожирения. Дикторша в ярком платье обвела рукой вокруг своей тонкой талии и, потрясая в воздухе электромассажером, торжественно провозгласила: «Для сохранения гибкости и стройности тела, здоровья, красоты и хорошего настроения пользуйтесь массажером — Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-КИМ!» И девочка так же убежденно и восторженно повторяла следом за нею, чеканя каждый слог: «Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-КИЙ!»

Я решил, что нагляделся на все предостаточно. Но еще не успел побывать там, куда поместили Аликс и Марка: ведь из-за них-то я и дерзнул вторгнуться в эту запретную зону.

Толкнув дверь — она оказалась незапертой, — я переступил ее порог, а когда закрыл ее за собой, поразился: скрежет громкоговорителей сюда не доносился. Стены были звуконепроницаемыми, и здесь царила мертвая тишина. Не знаю почему, но после недавнего шума это безмолвие, от которого я поначалу испытал облегчение, внезапно стало меня угнетать: я понял, что попал в отделение интенсивной терапии, о чем свидетельствовала и надпись, высвеченная крупными буквами на громадном табло, висевшем под самым потолком коридора.

Тишина!.. Какая страшная тайна скрывалась за ее покровом? Коридор был не столь длинный, как в соседнем отделении. По обе стороны я насчитал не больше четырех-пяти дверей. И обнаружил, что лишь за одной, самой последней, находилась живая душа. Несмотря на охватившее меня волнение, я приник к отверстию глазка.

И подскочил от ужаса.

Там, внутри, была Аликс, она сидела в кресле. Нет, ничего подобного… Чувствуя, что вот-вот лишусь рассудка, я забормотал бессвязную молитву: «Хоть бы бесы, живущие в преисподней, ангелы добра и зла, все боги и полубоги собрали воедино свои силы и разнесли эту проклятую богадельню к чертовой матери!..» Кресло? Ничуть не бывало. Это был, да-да, настоящий электрический стул. Безжалостное орудие пытки, придуманное безумцами, чтобы превратить страдания обреченного на смерть в самую жестокую муку.

Оказывается, истязание с помощью звука на иных просто не действует. Зато живое воплощение орудия пытки способно поразить до самой глубины души и заставить думать только об одном… Об электричестве!

Девочка смотрела в огромное зеркало перед ней, так что от ее взгляда не ускользала ни одна деталь ужасающей обстановки. Электричество! Аппаратура, размещенная в этой камере пыток, явно была под напряжением. Я различал слабое гудение и видел, как временами вспыхивали искры электрических зарядов вокруг электродов-браслетов, закрепленных у несчастной на запястьях и щиколотках, как искрились металлические пластинки на лбу, животе и на едва начавшей округляться груди, — казалось, что под напряжением находилась каждая клеточка ее хрупкого тела.

Я был до того ошеломлен этим кошмарным зрелищем, что даже не осмелился заглянуть в лицо Аликс. А когда набрался смелости, то был поражен и испытал некое облегчение: лицо было безмятежно. В ее широко раскрытых глазах, в каждой черточке лица угадывалось скорее не страдание, а какое-то странное напряжение. Казалось, что, несмотря на окружавшую ее зловещую обстановку, девочка просто старательно внимала наставлениям родителей или школьного учителя.

Сосредоточившись, старательно внимала — вот она, изуверская система Трувера. Судя по всему, действовала она безотказно. И результат ее действия — полное смирение, безропотная покорность. Аликс была сломлена. И вдруг все отчаяние и горечь, накопившиеся в ее сердце во время столь унизительной пытки разом выплеснулись наружу. В течение нескольких минут, показавшихся мне бесконечно долгими, царившая тишина сотрясалась то от безудержного смеха, то от безутешных рыданий девочки.

Профессор напоминал мне евнуха, толкующего о прелестях любовных утех; однако вразумить Трувера ничем невозможно, я укоризненно молчал, продолжая покорно выслушивать его самодовольные разглагольствования. Вскоре мы вышли из изолятора и пошли пройтись по парку.

— Кресло, которое помогает Аликс сосредоточиться, я решил сделать наподобие электрического стула. Однако ж форма сама по себе еще ничего не значит. А Марта напрасно тревожится. Она немного нервничает. Надо бы дать ей передохнуть… Но только не говори мне про изуверские методы, — внезапно переменил он тон. — Не забывай — поиски новых видов энергии испокон веков сопряжены с жертвами. Вспомни про взрывы метана в шахтах. А силикоз легких? Он, как и метан, продолжает убивать людей с тех пор, как начали добывать уголь. Так что по сравнению со всеми этими бедами мой метод — детская забава, и только.

У меня не было ни малейшего желания обсуждать с этим человеком подобные темы, но любопытство по-прежнему не давало мне покоя.

— Но как родилась идея самого метода? Это — плод абстрактных расчетов или результат лабораторных опытов?

Трувер охотно пустился в пространные объяснения:

— И то и другое. Сначала я шел как бы на ощупь… Я тогда и не думал, что когда-нибудь придется опробовать на моих пациентах действие электрических импульсов. Откуда мне было знать, что детей надо еще готовить — учить сосредоточиваться и направлять свои способности в нужное русло? Оказалось, что без шоковой электротерапии все мои грандиозные планы летят к черту.

— Грандиозные планы?.. — переспросил я.

— Да-да, грандиозные… — серьезно проговорил он. — Идею использовать электричество для развития определенного рефлекса, в данном случае у детей, я почерпнул из наблюдений некоего доктора Виттона. Доктор Виттон попросил нескольких человек, так называемых медиумов, ответить, случалось ли с ними в детстве нечто такое, что потом способствовало проявлению их удивительных способностей. Ответы показали, что многие из них в возрасте до десяти лет пережили одинаковый опыт — шок от электрического разряда. Так вот, приводя показания медиумов, он, однако, отмечает, что Мэтью Мэннинг, по его собственным словам, не помнит, чтобы с ним в детстве произошло что-то подобное. Тем не менее, опросив родителей мальчика, он узнал, что однажды его мать, беременную им, сильно ударило током… Теперь улавливаешь, на чем основан метод, определивший мои будущие планы?

— Я уже многое успел узнать о тебе, но твои планы продолжают оставаться для меня тайной за семью печатями.

— Ну ладно… Но сначала напомню, как безрадостно обстоят дела с энергией в мире и, в частности, во Франции, а также с перспективами на будущее. Нефть дорожает с каждым днем, через несколько десятков лет ее вовсе не станет. Добыча угля обходится слишком дорого, а источники иссякают прямо на глазах. И потом он нещадно загрязняет атмосферу. Уран? И его источники не вечны, к тому же против атомных станций протестует уже весь мир. У нас нет возможности хранить смертоносные отходы ядерного топлива сотни лет. Ядерно-водородный синтез? Исследования в этой области то и дело заходят в тупик и дадут положительный результат, может, через несколько столетий.

Трувер назвал и геотермальную энергию, и солнечную, и биологическую, всякий раз обращая мое внимание на недостаточную эффективность и ненадежность каждого из видов. Профессор уже не впервые поучал меня, но сегодня он делал это особенно вдохновенно, и вскоре я был убежден: его план — единственное спасение для человечества.

— Итак, — горделиво заключил он, — перед лицом столь безотрадных перспектив мне удалось убедить ЭДФ и некоторых государственных чиновников, посвященных в тайну моих экспериментов, в том, что единственный разумный и реальный — слышишь, реальный! — выход — это использовать психическую энергию, потому что человеческий разум и есть уникальный, неисчерпаемый источник энергии.

И я научился управлять им, начав с нескольких подростков, способных вырабатывать пучки энергетических зарядов. А в мире таких подростков даже больше, чем ты думаешь. Но их понадобится много больше. И они у нас будут. Но только при условии, если мы станем их готовить заблаговременно.

— То есть… с детства? — неуверенно предположил я, начиная постигать его планы в общих чертах.

— Причем с самого раннего, — твердо и убежденно проговорил он. — Надо уже сейчас заботиться о подготовке и количественном увеличении исходного материала. Я имею в виду полтергейстеров.

— Понимаю. Это — первейшая необходимость.

— Необходимость и в то же время долг, — горячо заявил он. — Мы не должны проявлять легкомыслие, как те, кто стоял у истоков нефтяной промышленности. Потомки нам этого не простят.

— Потомки? — переспросил я, пораженный его бесстыдством. — И в чем заключается твоя подготовка?

— В электрошоковой терапии — до десятилетнего возраста. Доктор Виттон всего лишь предположил, а я доказал: электрошок — самый эффективный метод подготовки полтергейстеров.

О моем методе пока никто не знает. И у меня нет пока официального разрешения применять его в широком масштабе — тем не менее несколько лет назад я создал в одном из неприметных уголков Франции лабораторию, и там мои верные ученики опробовали этот метод на малышах — их всего несколько человек, — у которых уже в раннем возрасте были обнаружены первые признаки повышенной нервозности. Эксперимент начался недавно. Родители не возражали. Им сказали — это, мол, профилактический курс и дети находятся под постоянным наблюдением врачей. Если захочешь, как-нибудь съездим туда.

— Премного тебе благодарен. Но, боюсь, ничего нового для себя не открою: должно быть, с малышами там обходятся не лучше, чем здесь с подростками.

— Твоя воля. Но уясни одно: некоторые из малышей стали подростками, и успех эксперимента уже превзошел все ожидания. Девяносто пять процентов — вот так!

— Неужели?

— Точно тебе говорю. И ты сам тому свидетель. Марк — один из них. Он успел побывать в моей лаборатории и несколько лет назад прошел полный предварительный курс. И результат — налицо: из него получился великолепный полтергейстер.

Тут я не удержался:

— А тебе не приходило в голову провести подобный опыт на беременных женщинах? Ведь один пример уже был — мать Мэтью Мэннинга.

— Ты за кого меня принимаешь? — возмущенно воскликнул он. — Конечно, я думал об этом. Но у меня до сих пор не было удобного случая… Нет, пусть этим займутся те, кто пойдет по моим стопам.

У меня уже не было сил сердиться. Я спросил:

— А Аликс… она тоже… э, как бы это лучше выразиться, прошла в детстве обработку, нет, подготовку?

— Нет. Аликс — полтергейстер от Бога. Но я все-таки подозреваю, что способности к полтергейсту — а у Аликс они не хуже, чем у Марка — появились у нее тоже после удара током — наверно, в раннем детстве и она просто забыла… Итак, возвращаясь к твоему вопросу о методе, я должен сказать вот что: идея использовать электрошок пришла ко мне, когда я понял, что электричество может благотворно воздействовать и на психику непослушных подростков, таких, как Аликс, — оно не только успокаивает их, но и помогает собраться с мыслями.

— Тогда позволь задать последний вопрос: какая разница между методом, применяемым к малышам, и тем, которым ты воздействуешь на психику непослушных подростков?

— Большая, — небрежным тоном ответил он. — Метод действия на Аликс, как ты сам мог убедиться, достаточно мягкий.

— Значит, тот, что ты применяешь к малышам… — дрожащим голосом начал было я и запнулся.

После короткого раздумья профессор махнул рукой, отметая прочь малейшее возражение, и сказал:

— Не такой мягкий. Но это необходимо. Дело в том, что подростки — уже вполне сформировавшиеся полтергейстеры, и мы только направляем их способности в нужное русло, чтобы пробудить в малышах способность к полтергейсту, приходится воздействовать на них мощным импульсом. А для этого, стало быть, необходим электрошок.

Мне так и не удалось узнать, в чем конкретно состоял принцип действия электрошока, необходимый по утверждению Трувера, для подготовки будущих полтергейстеров. Впрочем, сущность метода представить было несложно. Однако я уже успел потерять всякий интерес к изобретению профессора, хотя сам он, похоже, был готов говорить о нем бесконечно. Подсознательно я отнес изобретение Трувера к категории самых безумных творений человеческого разума, достойных не восхваления, а самого строгого осуждения.

После нашей последней беседы я думал лишь об одном — скорее бежать из этого проклятого места, где правит сумасшедший, злой гений, готовящий неминуемую гибель роду человеческому; бежать, чтобы своим скромным авторитетом журналиста всколыхнуть общественное мнение и во что бы то ни стало помешать осуществлению безумных планов. Единственно, что меня еще удерживало, — это чисто журналистское любопытство, желание получить новые доказательства замысленных злодеяний, тем паче что на другой день профессор сам пришел ко мне и ликующе объявил:

— Итак — завтра. Все готово. Это будет нечто грандиозное. Оба наших уникума в прекрасной форме. Аликс еще раз дала слово быть умницей. Марк — тоже. Я знаю — они сдержат обещание. И техника не должна подкачать. Аппаратура усилена настолько, что теперь станция может принять больше энергии, чем они могут дать.

Энергия, энергия психическая, энергия полезная… мощность, мегаватты — твердил он без умолку, и в его устах это звучало как величайшее достижение человеческого разума. Непомерное тщеславие — вот что заставило Трувера включить Аликс и Марка в свою чертову цепь, поместив их друг против друга на последних этажах корпусов Д и М в надежде получить какие-то умопомрачительные результаты.

Умопомрачительные — что правда, то правда! Очередной шаг профессора грозил обернуться последствиями, которые не мог предвидеть даже его неудержимый гений. И я, как невольный свидетель последующих событий, следивший за их развитием сначала с ужасом, а потом с восхищением и посвятивший изучению случившегося не один месяц, увидел в цепи всех событий определенную закономерность, берущую начало в странной, непостижимой и, быть может, даже сверхъестественной логике, существование которой на первый взгляд просто немыслимо, но тем не менее существующей. В этой закономерности я разгадал всего лишь несколько составляющих, означавших для меня своего рода вехи в ходе всех прошлых и грядущих событий. Иногда эта абстрактная закономерность представлялась мне в виде вполне конкретного образа — крепкого древа со множеством ответвлений, однако я далек от полного постижения глубокого смысла этого странного, но реального образа, ибо не знаю, можно ли вообще говорить о каком-то смысле и реальности случившегося вскоре.

Перед тем как поставить точку в моих неумелых умозрительных построениях и приступить к подробному описанию событий, ознаменовавших следующий день, я считаю своим долгом сказать следующее. Все, чему я стал свидетелем, произошло наяву. В этом я твердо убежден, особенно после долгих размышлений о случившейся трагедии, показавшейся сначала просто невероятной. Подтверждение тому я получил совсем недавно, в беседе с одним из государственных чиновников, занимающих высокий пост в промышленной сфере. Оказалось, что в свое время он имел прямое отношение к изобретению Трувера. Чиновник принадлежал к ограниченному числу людей, посвященных в этот эксперимент и давших добро на его осуществление.

В разговоре с ним я вскользь упомянул об открытии, сделанном одним моим старым приятелем. После короткого колебания чиновник признался, что знал его лично и считал великим ученым и самым видным советником ЭДФ, чье открытие должно было произвести переворот в промышленности. Поскольку мы беседовали в довольно многолюдном баре, мой новый знакомый поспешно увлек меня в сторону и попросил говорить как можно тише, видимо, не желая быть случайно подслушанным. Впрочем, неудивительно: из его слов я узнал, что профессор Трувер, как выяснилось, действительно стоял на грани преступления, лежащего за всеми мыслимыми пределами человеческой этики. И я был в совершенно здравом уме, называя затею профессора Трувера чистым безумием.

— Мощность растет прямо на глазах! — воскликнул Трувер, увидев меня.

Он не покидал свой пост с самого начала эксперимента. Причину его восторга понять было нетрудно. Ваттметры показывали пятьдесят мегаватт.

— Слышишь — пятьдесят! Я думал, это потолок, хотя и не был уверен. И есть все основания полагать, что это еще не конец.

В самом деле, до конца было еще далеко. Стрелки неумолимо ползли вверх — теперь это можно было заметить без особого труда. Почувствовав, что скоро должно случиться нечто необычайное, я решил остаться в ПУ. Бросив взгляд на большой экран, на котором, когда освещение сделалось ярче, Аликс и Марк показались сразу оба, я отчетливо разглядел, что теперь их лица не просто улыбались, а лучились торжествующей радостью. Они явно что-то задумали, однако, прежде чем приступить к осуществлению задуманного, им понадобилось какое-то время, чтобы зрительно и мысленно настроиться в нужный резонанс.

И еще я заметил, что тысячи рук, просунутых сквозь решетки, больше не извивались в тревоге, как прежде, а застыли, словно в мольбе и надежде. И вместо предчувствия у меня вдруг появилась твердая уверенность, что в сердце этого огромного психоэнергетического организма зарождается какая-то невероятная, непостижимая сила.

— Неслыханно! — возликовал Трувер. — Пятьдесят пять мегаватт. О таком я и не мечтал.

Мы оба не могли оторвать глаз от стрелок чудовищных ваттметров, продолжавших подниматься все выше и выше и с каждой секундой все быстрее и быстрее. Вот они достигли отметки шестьдесят и, похоже, намеревались ползти дальше. От радости Трувер даже вскрикнул, издав звук, похожий на кудахтанье.

В то же время заметно изменился и световой цикл. Теперь он развивался с невероятной скоростью, а сам свет сделался настолько ярким, что уже буквально слепил глаза. Пока все шло, как и неделю назад.

С той лишь разницей, причем весьма существенной, — и Трувер не преминул обратить на это мое внимание, — что сейчас не было страшной какофонии — грохота, взрывов, громовых раскатов. В обоих корпусах по-прежнему стояла непонятная тишина. И единственным признаком, что там, внутри, находились живые души, было непрерывное нарастание мощности электрической энергии. А человек, управлявший этим таинством, сидел как на иголках, взлохмаченный, в рубашке с расстегнутым воротом, и чуть ли не трясся в приступе безудержного восторга. Он то лихорадочно давил на кнопки, то в неистовом упоении потирал руки.

— Семьдесят мегаватт! — проорал он. — Аликс и Марк просто чудо. Ведут себя — лучше не придумаешь. Они сдержали слово — вся их энергия сосредоточена только на электричестве, исключительно на нем одном.

И вдруг царившую в корпусах тишину, будто в подтверждение его слов, нарушил странный гул, докатившийся эхом и до нас. Поначалу я решил, что мне просто послышалось. Но нет, ошибиться я не мог. Окинув взглядом экраны, я увидел, как губы тысячи маленьких обитателей психушки одновременно, словно по команде, зашевелились и дети принялись скандировать магическое слово «Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕС-ТВО» — сначала тихо и нараспев, как рефрен церковного гимна, а потом громко и резко, чеканя каждый слог и издавая при этом звук, похожий на знакомый мне скрежет громкоговорителей, так поразивший меня в изоляторе.

Я посмотрел на Трувера. Профессор немного угомонился. Его восторг теперь выражался иначе. Он сидел словно зачарованный, его губы, безмолвно шевелясь, повторили следом за детскими устами заветное заклинание, лицо озарилось блаженной улыбкой, а голова склонялась то влево, то вправо — в такт припеву.

— Какая великолепная слаженность! — пробормотал он. — Они все думают об одном и том же. Это Аликс с Марком их настроили. Молодцы, мальчики! Умницы, девочки!

В это мгновение мне даже показалось, что на глазах профессора выступили слезы умиления.

Однако немного спустя хор стих, и корпуса снова погрузились в тишину.

А мощность между тем продолжала расти все быстрее и быстрее. Стрелки, перевалив за отметку восемьдесят, поползли вверх, миновали отметку девяносто и наконец замерли на цифре сто, допустимом максимуме обоих циферблатов. Тем не менее двое электриков, находившихся в соседнем помещении, сообщавшемся с блоком преобразователя, явно не разделяли оптимизма своего начальника. Они оба с озабоченным видом склонились над измерительными приборами, в их жестах ощущалось заметное беспокойство, и они то и дело докладывали профессору о своих опасениях. С места, где я стоял, хорошо было видно, что стрелки измерительных приборов начали себя вести странно.

— Профессор, идет перегрев! — вдруг воскликнул один из них.

У меня также складывалось ощущение, будто творится что-то неладное. Температура постепенно, но заметно возрастала. Следом за тем из пульта Трувера вырвалась струйка дыма, легкого и прозрачного, как пар; в соседних отсеках происходило то же самое. Облако дыма сгустилось и над знаменитым преобразователем — установка, точно живой организм, не выдержавший чрезмерной нагрузки, задыхалась от перегрева.

И тогда я впервые увидел, как была поколеблена самоуверенность Трувера и его оптимизм уступил место тревоге. Профессор принялся нажимать на кнопки и дергать ручки, силясь приостановить неумолимый рост мощности.

На это у него ушло лишь несколько секунд, однако теперь события развивались с неудержимой быстротой — управлять процессом уже стало невозможно. Из чрева пультов, установленных в ПУ, поочередно повалили клубы дыма, стрелки приборов заходили ходуном, и в помещении станции запахло паленой резиной.

Мой взгляд лихорадочно метнулся в сторону корпусов, где висели ваттметры, и я с удивлением обнаружил, что они ведут себя совершенно по-разному. Стрелка одного из них, размерами поменьше, показывающего мощность психической энергии, достигла крайнего предела шкалы и застыла в полной неподвижности. Она прилипла к внутренней стенке прибора, словно стремясь слиться с нею. И опять, как неделю назад, у меня появилось ощущение, будто приборы ведут себя словно живые существа: стрелка этого ваттметра, отчаявшись бороться с возникшим на ее пути препятствием, замерла как бы в бессильном отчаянии.

Я стал наблюдать за поведением более крупного ваттметра, показывающего электрическую мощность, и у меня сложилось точно такое же впечатление — будто передо мной живое чудовище. Но этот прибор, как и в прошлый раз, буквально лихорадило, но только еще более яростно. Достигнув предельной отметки шкалы, его стрелка отскочила назад, словно чтобы взять разбег, после чего снова рванулась вперед и на всем ходу врезалась в металлическую обшивку прибора. Она проделывала это неоднократно, и с каждым разом все более ожесточенно. Я чувствовал, что долго перед таким натиском не сможет устоять ни один материал, сколь бы прочным он ни был. И предчувствия меня не обманули. После пяти или шести безуспешных попыток стрелки одолеть железную преграду ваттметр разлетелся на куски. Он взорвался со страшным грохотом, как бомба, разметая в ночи огромные искры наподобие гигантского фейерверка.

Равномерное чередование света и тени нарушилось — отныне все было озарено ярким сиянием, позволявшим до мельчайших деталей разглядеть происходившее в корпусах. Я увидел, как рядом с Аликс неожиданно возникла Марта — она тщетно пыталась увести ее от зарешеченного окна. Девочка, казалось, вросла в решетку и даже не шелохнулась; она не отрывала своего взора от Марка.

Эту картину я наблюдал всего лишь несколько секунд. Оторвавшись наконец от экранов, я обнаружил, что атмосфера внутри станции также накалилась. Все было окутано пеленой едкого дыма, сквозь которую еще можно было разглядеть стальной корпус преобразователя. От сильной температуры его обшивка приобрела красноватый оттенок, а шланги и трубки вдруг начали корчиться и извиваться, как клешни чудовищного омара, опущенного в гигантский котел с кипящей водой. И тут я услышал, как Трувер запричитал точно одержимый:

— Какая мощность! Какая энергия! Разве эдакую силищу теперь сдержишь? И кто мог подумать, что случится такое!

Профессор стоял, согнувшись над рычагом прибора, похожего на выключатель, очевидно, связанный с каким-то важным блоком установки. Он давил на рычаг обеими руками, но тот никак не поддавался.

— Помоги! — крикнул он мне.

Я не шелохнулся и остался стоять на месте как вкопанный — не от страха, мне уже не было страшно, а под парализующим действием странного, необъяснимого злорадства, охватившего меня в тот миг, когда я понял, что дьявольский, суливший небывалый успех эксперимент неминуемо должен обернуться катастрофой. Один из помощников Трувера, услышав его крик, бросился на выручку профессору и тоже попытался надавить на рычаг выключателя.

Но не успели его руки коснуться рычага, как случилось то, что я и предвидел. Поскольку профессор с помощником держались за железный предмет, на них внезапно со всех сторон посыпались снопы искр, и следом мощный электрический заряд прошел по их телам, и оба секунду-другую сверкали как бы изнутри. Вслед за тем к потолку взметнулись длинные языки пламени — оно разгоралось с молниеносной быстротой, пожирая все на своем пути. И тогда я увидел профессора Трувера в последний раз: он неподвижно лежал рядом с бездыханным телом своего помощника — их обоих убило током.

Другой помощник бросился наутек. Я последовал его примеру. Жар стал невыносимым. О том, чтобы извлечь тела Трувера и его напарника из этого пекла, не могло быть и речи. Впрочем, и сейчас я не испытывал к профессору ни малейшей жалости. Трагическая смерть создателя пыток была заслуженной карой, низвергнутой на его голову Провидением, чье обостренное чувство справедливости иной раз граничит с желанием потешиться над своей жертвой. Что же касается помощника Трувера, безропотного свидетеля многочисленных преступлений, совершенных у него на глазах, то он понес наказание как их соучастник.

Выйдя из станции, я увидел, что пожар перекинулся за ее пределы. На том месте, где совсем недавно стояла трансформаторная подстанция, дымились бесформенные руины. В тот самый миг, когда я выскочил наружу, раскалившиеся докрасна высоковольтные кабели вдруг побелели и рухнули наземь, превратившись в обрывки, извивающиеся, точно огненные змеи.

Таковы были первые последствия колоссальной энергетической перегрузки, ставшие, по моему твердому убеждению, результатом действия поистине феноменального дара Аликс и Марка; дав обещание своему премудрому мучителю сосредоточиться только на электричестве, они выполнили его с лихвой.

Я бросился к больничным корпусам, куда пожар, кажется, еще не успел добраться. По дороге я столкнулся с Мартой — доктор выглядела крайне взволнованной.

— Я как в воду глядела, — простонала она. — Они стали неуправляемы. И все из-за Аликс и Марка. Они как будто сговорились. Где же профессор? Почему он не может прекратить это бесчинство?

— Профессор больше ничего не сможет, — вырвалось у меня.

Я в двух словах поведал ей о пожаре на электроустановке и о смерти Трувера. Однако ж, несмотря на всегдашнее благоговение Марты перед профессором, его трагический конец, похоже, не очень огорчил ее. Сейчас доктором владел слепой страх, оказавшийся сильнее других чувств. Единственное, что, быть может, потрясло Марту не меньше, чем гибель профессора, — это пожар, уничтоживший электрическую установку. Заметив на моем лице недоумение, поскольку я так и не понял причину охватившего ее ужаса, Марта в отчаянии всплеснула руками и воскликнула:

— Неужели вы не догадываетесь, какая опасность нам угрожает? Мощность растет с каждой минутой — нетрудно предположить, что она уже давно перевалила за сто мегаватт, и мы даже не в состоянии предугадать, до каких пределов она может возрасти! Установка давала ей выход во внешнюю энергосеть. Электролинии тоже больше нет. Из-за отсутствия энергоотвода могут начаться непредсказуемые процессы. Энергозаряды будут выбрасываться в пустоту: больше им некуда деваться.

— Да разве же это трагедия? По-моему, как раз наоборот, — как ни в чем не бывало заметил я, так и не уловив смысла ее слов.

— Неужто вы и впрямь ничего не поняли? Великий Боже, да вы хоть представляете себе, в какой форме, в какой чудовищной форме может проявиться бесконтрольный выброс психической энергии и к каким последствиям приведет?

Не успел я сообразить, что к чему, как вдруг, словно в подтверждение ее страхов и тревог, странную тишину, доселе царившую в больничных корпусах, нарушил гул — слабый, приглушенный стук. Я прислушался, испугавшись, как бы он не перерос в грохот громовых раскатов: ведь неделю назад такое уже было. Но нет, все вроде обошлось: пока ничего страшного не произошло. Стук походил на отдаленный барабанный бой, какой можно услышать на военных парадах. Мы с Мартой стояли у входа в башню, на крыше которой находилась смотровая площадка. В первом этаже башни брезжил слабый свет. С испугу я совершенно не обратил внимания, что после пожара, уничтожившего электроустановку, освещение везде погасло. Однако, несмотря на это, тьма, окружавшая нас, не была кромешной. И вот теперь этот странный свет. Такое впечатление, будто он исходил от стен, от пола, от потолка и обдавал тусклым сиянием все вокруг; его неяркие блики отражались и на перепуганном, мертвенно-бледном лице доктора-психиатра.

— Что теперь будет? — запричитала она. — Что же делать, Венсен? Придумайте хоть что-нибудь, надо остановить этот кошмар, иначе мы оба погибнем!

Когда-то Марта говорила со мной совсем по-другому: рассказывая о полтергейсте и полтергейстерах, она взирала на меня свысока — как преподаватель на нерадивого студента. Теперь же, признавшись в своем полном бессилии, она уповала на то, что я, быть может, сумею найти выход из этой ужасной переделки. Похоже, она так до сих пор и не поняла истинной причины чрезмерного возбуждения ее маленьких пациентов и поэтому совершенно не представляла, как их усмирить. Но откуда мне-то знать, как это сделать! И все же рядом с ее растерянностью и беспомощностью я почувствовал себя много увереннее.

— Как остановить этот кошмар? — сказал я. — Кажется, я знаю, что надо делать.

— Так делайте же, чего вы мешкаете?! — взмолилась она. — Нельзя терять ни минуты.

— Ничего не бойтесь. Я уверен — выход есть. Только ради всего святого, дайте мне подумать — это просто необходимо.

Как ни удивительно, несмотря на все напасти нынешнего вечера, мысли у меня в голове забили ключом. И тут мне пришла в голову одна идея: я вдруг пока еще смутно понял, как остановить этот безумный хаос, грозивший уничтожить нас. Пока я размышлял, стараясь уловить контуры идеи, Марта смотрела на меня так, словно я был ее последней надеждой.

— У меня возникла неплохая мысль, — решился наконец я. — Но, прежде чем взяться за ее осуществление, давайте-ка сначала поглядим — может, полтергейстеры успокоятся сами по себе. Я и правда начинаю верить в неограниченные возможности Марка и Аликс… Пойдемте на смотровую площадку.

— Не хочу, — воспротивилась Марта — Это чистое безумие!

Я по-прежнему держался спокойно и твердо, и моя уверенность подействовала на нее. К тому же я сказал ей, что считаю ее сообщницей профессора и так же, как и он, она несет ответственность за случившуюся трагедию и просто обязана пережить ее до конца. Марта сдалась и покорно пошла за мной — совсем как ребенок.

О том, чтобы воспользоваться лифтом, не могло быть и речи: обесточенный, он стоял неподвижно на самом дне шахты. Я увлек Марту вверх по лестнице, ведущей на крышу башни. Пока мы поднимались, шум становился все громче, но был вполне выносим, хотя бы потому, что от него не дрожали стены.

Когда же мы, запыхавшись, поднялись на смотровую площадку, мне почудилось, будто шум понемногу стих. Взглянув на Марту, я понял, что столь неожиданный поворот поразил ее не меньше моего. Незримые барабаны словно грохотнули в последний раз — сейчас этот дробный стук у меня действительно ассоциировался с барабанным боем, который когда-то давно служил, к примеру, сигналом к началу военной атаки. Вскоре, после двух или трех одиночных ударов в обоих корпусах снова стало тихо. Теперь из них исходило странное, таинственное свечение, озарявшее бледным мерцанием территорию владений погибшего профессора Трувера. Но столь неожиданное безмолвие не только не успокоило Марту, но, напротив, даже встревожило.

— Что опять задумали эти бесенята? Наверное, решают, куда бы еще направить свою энергию, у них ее хоть отбавляй, — заговорила она уже как психиатр.

Тот же вопрос задал себе и я, но теперь у меня появилось предчувствие, что нам с Мартой действовать не придется.

— Глядите, — вдруг сказал я. — Они вовсе не бесенята, о, нет! И никакие не сумасшедшие! Аликс с Марком поняли, чем может обернуться этот безудержный разгул фантазии, и сами остановили его. Смотрите же, Марта. Неужели вы ничего не видите?

Она наконец открыла глаза — до этого ее веки, казалось, были намертво сомкнуты — и тут же воскликнула:

— Безумие! Да вы и сами сошли с ума!

Марта кинулась было бежать, но я силой удержал ее и заставил смотреть на сделанное полтергейстерами. Да, забыл сказать, когда мы поднялись на площадку, мальчики и девочки, просунув руки через решетки, словно тянулись друг к другу, и только Аликс с Марком стояли, как и прежде, неподвижно и безмолвно улыбались друг другу. Когда стих барабанный бой (а он определенно служил каким-то сигналом — в этом я был просто уверен), полтергейстеры, один за другим, зачарованные поведением двух основных героев, решили последовать их примеру. Все руки вдруг разом исчезли. И дети, опять-таки подражая Марку и Аликс, одновременно, как сговорившись, отпрянули от решеток к стенам палат.

Я тотчас сообразил, что это могло означать. Психическая энергия, энергия разума нашла себе новый выход, как бы подтверждая мои тайные надежды, лелеемые совсем недавно. Нет, это был не сон. И подтверждением тому был вскрик Марты. Нам обоим было хорошо видно, как прутья двойных решеток, установленных так, чтобы снаружи нельзя было разглядеть, что происходит внутри, сначала внезапно побурели, потом вдруг раскалились добела и начали медленно плавиться, превращаясь в капли жидкого металла, стекавшие во двор. То же самое произошло и с массивными железными рамами, к которым намертво были приварены прутья решеток. И теперь тысячи пар детских глаз могли смотреть друг на друга из корпусов Д и М, не встречая перед собой никаких препятствий.

Что же было потом? А потом свершилось чудо, непередаваемое словами, но я все же попытаюсь его описать, хотя закоренелые скептики, к числу которых когда-то принадлежал и я, мне просто не поверят, однако людей пытливых, привыкших объективно смотреть на явления, ошибочно называемые сверхъестественными, и кто, как и я теперь, верит в безграничные возможности человеческого разума, тех, думаю, рассказ мой ничуть не удивит.

Безграничные возможности человеческого разума! Иногда я думаю, что какой-то ангел-доброжелатель указал мне путь в эту психиатрическую больницу, дабы я своими собственными глазами увидел диво, не похожее ни на одно из известных чудес, что когда-то совершали полтергейстеры или некие таинственные духи.

Ни один человек из числа заслуживающих доверия людей, на чьи свидетельства я наткнулся в библиотеке: психологи, психиатры, биологи, физики, жандармы, полицейские — не стал бы оспаривать факт, что более или менее тяжелые вещи, от ножей до шкафов, не говоря уже о цветочных горшках и предметах кухонной утвари, могут самопроизвольно перемещаться в пространстве. У них на то имелись все основания, ибо они были свидетелями подобных явлений, и никто не смел упрекнуть их в нечестности, когда они утверждали, что видели «это» собственными глазами. Хотя их опыт сводился всего лишь к одному, вполне обычному примеру проявления полтергейста. Так неужели никто не поверит моим словам, если я скажу, что был свидетелем явления, в котором участвовала сразу тысяча незаурядных полтергейстеров, тщательно отобранных талантливым ученым, профессором Трувером, и спровоцированных к действию его бесчеловечным, так называемым научным методом, а также двумя юными сверстниками, обладавшими поистине невероятным даром?

А теперь послушайте мой чистосердечный рассказ о том, что я видел собственными глазами с высоты смотровой площадки; нет, это были не ножи и даже не тяжеленные шкафы, могущие свободно скользить по столу или по полу… а целые здания — корпус Д, отведенный для девочек, и корпус М, в котором прозорливый профессор Трувер поселил мальчиков. Два железобетонных монолита качнулись, сдвинулись с места и совершенно бесшумно поползли навстречу друг другу.

— Смотрите, хорошо смотрите, Марта, — твердил я как заведенный. — Ни вам, ни мне больше не видеть такого чуда.

Два огромных здания, высотой в двенадцать этажей и длиной сто тридцать метров, словно подталкиваемые волшебной силой, сближались, точно плывя по воздуху, а их обитатели, девочки и мальчики, протягивали друг другу руки.

Я не отрываясь наблюдал за детьми в течение нескольких минут, пока длилось это сближение. Но в основном взгляд мой был прикован к Аликс и Марку: на их лицах я прочел выражение отчаянной воли и полной, глубокой сосредоточенности, то самое выражение, которое я видел в глазах девочки, когда, сидя на электрическом стуле, она думала только об электричестве, однако на сей раз их несравненный дар был направлен совсем на другую, хоть и труднодостижимую, но исключительно благородную цель. На лицах обоих сияла торжествующая улыбка, хотя их зубы были стиснуты, а на лбу образовались глубокие складки, что говорило об их поистине сверхчеловеческих усилиях, дружно поддерживаемых остальными детьми, — следуя примеру Аликс и Марка, каждый из них вносил свою посильную лепту в общий поток энергии разума, направленной на осуществление одного общею желания.

И вот через каких-нибудь десять-пятнадцать минут оба здания с глухим стуком сблизились и тут же слились в одно, как бы образовав единый корпус ДМ, — все это произошло прямо на моих изумленных глазах и в присутствии ничего не понимающей Марты, доктора-психиатра.

Я был бесконечно горд тем, что Провидение сделало меня зрителем столь невероятного, фантастического действа, и радовался, что разыгравшаяся было ужасная трагедия получила благополучную развязку. Я догадался об этом по решительному и счастливому виду Аликс и Марка, но откуда мне было знать, что зрелище это будет похоже на чудесную, волшебную сказку! Я нисколько не жалел о том, что не поддался слепому порыву и не бросился освобождать детей из плена. Они сами освободили себя, и это было нечто потрясающее!

Итак, теперь мне оставалось только проверить, подтвердятся ли мои догадки и предположения. Поэтому я решил не покидать площадку, пока все не окончится, и заставил остаться и Марту. Впрочем, она не возражала, хотя никак не могла взять в толк, чего я еще жду. Но то, чего я ждал, казалось, должно было вот-вот случиться, и я нисколько не удивился, увидев, что мои надежды начинают сбываться.

— Глядите же, Марта, — вдруг воскликнул я. — Это еще не конец.

Теперь в обоих корпусах, поглотивших двор и слившихся воедино, мерцал мягкий свет, который мало-помалу становился все более слабым. И детей уже не было видно. Протянув руку вперед, я дрожащим от волнения пальцем указал Марте на ваттметр, определитель мощности психической энергии. В отличие от своего собрата, указателя электрической мощности, который разнесло вдребезги, этот остался целехонек и продолжал светиться, в то время как его стрелку по-прежнему заклинило на отметке сто мегаватт.

И вдруг эта стрелка поползла в обратном направлении. Я следил за ее ходом как зачарованный. Но сейчас она двигалась не плавно, а скачками, наподобие секундной, только с более продолжительными паузами. Расстояние от ста до пятидесяти мегаватт она преодолела за несколько минут — за это время свет почти погас и наступила темнота, вернее — сумерки.

И вот в образовавшемся полумраке случилось последнее из чудес, когда-либо происходивших в психиатрической больнице профессора Трувера. На сей раз оно выразилось в левитации, феномене не новом и довольно хорошо изученном, о котором писали многие: и ученые, и люди, далекие от науки, — те, кто более или менее глубоко проник в тайну так называемых сверхъестественных явлений.

От единого корпуса ДМ вдруг отделились два неясных силуэта, два хрупких детских тела и воспарили в воздухе, подобно ангелам. В последних проблесках света я узнал их: это были Аликс и Марк. Решив, наверно, что роли их сыграны, взявшись за руки, они вырвались наконец из ненавистной психушки. Я видел, как они перелетели через внешнюю ограду и исчезли из глаз, тихо-мирно приземлившись, как я думаю, где-нибудь подальше от этого зловещего места. Следом за тем стрелка ваттметра резко упала до нуля, и психиатрическая больница провалилась в ночь и тишину.

Доктор Марта по-прежнему стояла рядом, она уже немного успокоилась, но по ее потерянному виду я догадался, что она совершенно ничего не понимает в происходящем. Не знаю почему, но растерянность Марты огорчила меня даже больше, чем ее давешняя возбужденность. И я было собрался растолковать ей, что к чему, — мне очень хотелось, чтобы она хоть сейчас могла выслушать меня до конца. Но, поразмыслив немного, я отбросил эту затею. Марта осталась такой же, какой была — о психике детей она продолжала судить только по сведениям, почерпнутым из книг: ведь личного опыта у нее никогда не было. Для Марты весь вопрос заключался в «самопроизвольном выбросе энергетических зарядов», но это непонятное определение она тоже где-то вычитала, а потом зазубрила, так и не постигнув его истинный смысл.

В таком случае к чему было тратить впустую красноречие, хотя бы из самых чистых и возвышенных побуждений? И, отказавшись от роли случайного наставника, я просто решил ее утешить.

— Марта, дорогая Марта, — сказал я, не мудрствуя лукаво, — вам уже нечего бояться полтергейстеров. Они больше неопасны. Теперь они бессильны.