Вот уже несколько дней он знал, что его могут убить. Он столько раз представлял себе, как это произойдет, что совсем перестал бояться смерти. Он просчитал все обстоятельства, все места, где может произойти убийство, и старался избегать их, он был подготовлен. И все же смерть застала его врасплох.

Ни место, ни время суток не соответствовали его представлениям, да и сам облик смерти оказался нелепым и страшным. Она его перехитрила, переиграла.

В школе, где он работал почти всю свою жизнь, он чувствовал себя в безопасности — смерть оставалась за воротами и терпеливо его дожидалась, не рискуя войти вслед за ним в школьный двор. Здесь ей было не по себе — столько света, шума и жизни… Да и охранника у дверей, этого привратника в царство живых, не стоило сбрасывать со счетов. Даже сейчас, когда закончился учебный год и бдительность охранника несколько притупилась, школа все равно оставалась самым безопасным местом, абсолютно неподходящим для убийства.

В понедельник, в восемь пятнадцать, он, как обычно, вошел в кабинет директора. И тут на месте человека, хорошо ему знакомого, почти родного, увидел убийцу. Это было так невозможно, что в первый момент он даже не поверил очевидному. Убийца направил на него пистолет и прицелился. Он в ответ растерянно улыбнулся, продолжая не верить. По коридору прошли быстрые шаги, за окном шумело летнее утро. Как просто позвать на помощь, как невозможно вот так умереть. Невидимая синичка где-то на дереве в школьном дворе выводила первый такт «К Элизе», да все сбивалась, дальше продвинуться не могла и начинала сначала. Убийца выстрелил — плечо взорвалось болью, но смерть с разбегу промахнула мимо. Падая, он ударился затылком о край стола и подумал, что ведь в его убийстве обвинят невинного человека. В школьном дворе запустили петарду. И тут, словно эхо, прозвучал второй выстрел. Боль затопила его, боль была такой невыносимой, что на какой-то момент вытеснила остальные ощущения: удивление, страх, отчаянье. Свет резал глаза. Такой пронзительный, такой мучительно бессмысленный. От него невозможно укрыться, невозможно сбежать. Человек, затерявшийся в лабиринте боли и света.

Когда боль немного утихла, а свет наконец погас, он попытался вспомнить, что с ним случилось и почему он сейчас умирает. Но из тех несвязных обрывков воспоминаний не составлялось единой картины. Было чудесное горное озеро, и была женщина, которую он любил, и было что-то еще… А потом прогремел выстрел.

Озеро, женщина, выстрел. Он должен спасти невиновного, он должен все объяснить. А потом встретиться с той, которую так любил, на берегу этого сказочного озера. Вот в чем состоит смысл его смерти — встретиться с ней.

Он открыл глаза и увидел, что стоит на вершине горы, вниз, к озеру, спускается тропинка — по ней и нужно идти. Но сначала…

Боль разрасталась, мысли путались. И потому, когда он увидел Полину, слепую ясновидящую девушку, не сразу смог вспомнить, о чем хотел ей сказать. Он только знал, что она поможет, возьмет на себя его тяжкий груз, погасит последний счет жизни, и тогда, освободившись, он наконец встретится со своей любимой. Но что он должен сказать?..

Ах, да! Оправдать.

— Он не убийца, — медленно проговорил мужчина. Оказалось, что слова ему уже почти не даются, а имени невиновного он вообще вспомнить не смог.

— Его обвинят, но не он убийца. Все выглядит, будто… — предпринял он новую попытку, но так и не смог закончить. Мысль его окончательно запуталась, время вышло. Он пытался еще что-то сказать, судорожно подыскивая нужные слова, но тут прогремел новый выстрел.

Девушку-ясновидящую заволокло туманом, а еще через мгновенье она совсем пропала. Но он понял, что она поможет, что она узнает правду.

Вздохнув с облегчением, он повернулся и пошел вниз по тропинке к берегу озера. Теперь он знал, что обязательно встретит ту, которую так любил.

Выстрел прозвучал оглушительно громко, будто пистолет приставили к виску. Темнота, в которой она пребывала, рассеялась, и Полина увидела человека с искаженным болью лицом. Он смотрел на нее с надеждой, он силился что-то сказать, но мысли путались, слова не давались.

— Он не убийца, — медленно, с трудом, словно разбитым ртом, наконец произнес мужчина. — Его обвинят, но не он убийца. Все выглядит, будто…

Мысль его окончательно сбивается, уходит, он хочет что-то еще сказать, но вдруг раздается новый выстрел, такой же оглушительно громкий, как первый. Глаза мужчины заволакивает смертная муть, он больше не видит Полину, не слышит и ни на что не надеется. Он ушел окончательно, все, что осталось в жизни, его больше не касается.

Возвращается темнота, ставшая для Полины давно привычной. Она слышит, как Виктор, ее муж, размешивает сахар в чашке кофе.

— Твое молчание расценивается как согласие, — будничным утренним голосом говорит он. — Итак, решено, едем в Анталию!

Кажется, он ничего не заметил. Или сделал вид? Как жаль, что она не может увидеть его лица.

— Отличные пляжи, море, солнце. В начале июня там еще не слишком жарко, — продолжает Виктор расписывать прелести турецкого отдыха. Его бодрый голос ненарочито бодр, его энтузиазм естественен. Да, не заметил. И хорошо. Полина не хочет рассказывать о том, что только что видела. Ее видение оказалось совершенно бессмысленным — Полина не смогла помочь этому человеку, не смогла спасти. Так зачем же расстраивать Виктора? Но надо как-то поддержать разговор. Спросить о чем-нибудь нейтральном таким же естественно бодрым голосом.

— Который час? — спрашивает Полина — слова даются с трудом, язык еле-еле ворочается, совсем как у того, которого она не смогла спасти.

— Восемь двадцать, — все так же бодро, не замечая ее косноязычности, отвечает Виктор. — У нас еще куча времени. Успеем заскочить в турагентство перед работой.

— В турагентство? — рассеянно переспрашивает Полина, совершенно забыв, о чем они говорили до того, как возникло видение. Возвращение в реальность происходит не сразу. Но наконец она вспоминает, что через неделю они собирались отправиться в отпуск. — Нет, давай не сегодня.

— Почему? — обиженно спрашивает Виктор. — Мы же договаривались… мы же собирались… Зачем же было вставать в такую рань?

Она чувствует, что он смотрит на нее в упор, старается придать своему лицу нейтральное выражение, но мышцы сводит, ничего не получается.

— Что-то случилось? — настораживается Виктор. — Ты что-то…

— Нет! — сердито отвечает Полина, окончательно провалив свою роль.

Виктор, расстроенный, уходит в комнату. А она остается на кухне, делая вид — больше перед собой, — что у нее здесь куча дел. Моет посуду (две чашки от кофе), протирает плиту (губка издает предательский «скрип чистоты», уличая в обмане), запускает стирку… Но любое, самое простое действие вызывает ненужные ассоциации. В навязчивом видении, от которого невозможно избавиться, ей снова и снова является человек, которого не удалось спасти. Все произошло слишком быстро. Она даже не успела узнать, как его зовут, ничего не успела! Его искаженное болью лицо стоит перед глазами, его голос звучит, не отпускает: «Он не убийца. Его обвинят, но он не убийца…» О ком говорил этот человек, что имел в виду? Он смотрел на нее с такой надеждой, а она ничем помочь ему не смогла. Зачем же тогда возникло это бесполезное видение?

Иногда свой дар Полина воспринимала как проклятие.

Способность видеть людей между жизнью и смертью, проникать в их мысли и сны пришла к ней года два назад, после страшной аварии, в которую она попала. Потеряла зрение и обрела этот странный дар, в котором не сразу смогла разобраться. Сначала Полине казалось, что это что-то вроде галлюцинаций, фантомных обрывков утраченной способности видеть. Как человек, которому ампутировали ногу, временами ощущает боль в своей несуществующей конечности, так и она видит то, что видеть в принципе не может. Но потом поняла, что ее видения совсем из другой области. И только спустя довольно долгое время научилась применять свой дар к делу, смогла им «пользоваться».

У Полины и Виктора было свое частное детективное агентство. Раскрыть мотивы преступника, воспроизвести картину случившегося часто удавалась именно благодаря дару Полины. Несколько раз они буквально спасали людей в коме, о месте нахождения которых никто не знал. Собственно, эти люди сами обращались к Полине за помощью через видения. Но сегодня был явно не тот случай. Сегодняшнее видение казалось Полине абсолютно бесполезным: она не спасла этого человека, да и не могла бы спасти — второй, смертельный, выстрел последовал почти сразу за первым. А вернее, не так, поняла вдруг Полина: было три выстрела. Первый она услышать вообще не могла, потому что ощущать, видеть и слышать этого человека стала только после того, как он был тяжело ранен. Первым выстрелом.

Хозяйственные дела на кухне совсем не смогли ее отвлечь. Стерев напоследок несуществующую пыль с поверхностей, Полина пошла в комнату.

Виктор смотрел телевизор, местный канал «Новостей» — она узнала голос репортера.

— О чем идет речь? — спросила Полина, придавая своему тону беззаботность.

— Тише! — прикрикнул на нее всегда такой деликатный, такой вежливый Виктор.

Обидевшись, она села в кресло в другом конце комнаты, подальше от мужа, и попыталась понять, что его могло до такой степени заинтересовать в местных новостях. Но так как начало репортажа не слышала, понять было трудно. Речь шла о какой-то школе, почему-то ее оцепили полицейские.

— Неужели теракт? — не выдержала Полина, забыв, что решила не разговаривать с мужем.

— Подожди! — снова прикрикнул на нее Виктор.

Нет, теракт вряд ли. Сегодня 2 июня, занятия закончились. Кому придет в голову устраивать теракт в практически пустой школе? Что же тогда?

«Новости» завершились, Виктор выключил телевизор. Полина повернулась к нему и ждала объяснений, но он почему-то молчал.

— Ну, так что там? — снова не выдержала она. — Что случилось?

— Совершенно невозможная вещь! — проговорил Виктор, скорее, отвечая на свои мысли, чем на ее вопрос. — Убили учителя информатики. Прямо в школе в кабинете директора. В убийстве подозревают Хавронина… В это невозможно поверить! Да этого просто не может быть! Чудовищное подозрение, а у полиции, кажется, и сомнений в его виновности никаких.

— Подозревают Хавронина? — переспросила Полина, припоминая, где и когда уже слышала эту фамилию. Ею овладело то смешанное чувство тревоги, удовлетворения и чего-то еще, сродни вдохновенью, которое возникало каждый раз, когда видения начинали подтверждаться.

— Да, это директор школы, в которой я учился и где сегодня произошло убийство.

— Ах, ну конечно! Вспомнила. Владимир Тимофеевич Хавронин. Месяца три назад мы его встретили на улице, он был с женой… Так это его обвиняют в убийстве? Странно.

— Не странно, а просто чудовищно! Владимир Тимофеевич — прекрасный человек, спокойный, абсолютно уравновешенный, он даже голоса никогда ни на кого повысить не мог… Его все любили. Кандидат физических наук, умный, интеллигентный. Он по определению не может быть убийцей. А они говорят такие вещи, что слушать противно. Видите ли, Владимир Тимофеевич убил учителя информатики, застрелил прямо в своем кабинете. Чушь какая! Да у него и пистолета никакого не могло быть. Это просто не вяжется с обликом Хавронина, он…

— Он не убийца, — подхватила Полина, — этот человек мне так и сказал, что обвинят не того, кто в него выстрелил. Все правильно, все сходится.

— Что сходится? — Голос Виктора стал напряженным. — Ты что-то видела?

— Может быть. Во сколько произошло убийство?

— В восемь семнадцать.

— Ну да, и время совпадает. Было три выстрела?

— Три. Но почему ты мне ничего не сказала?

— Как выглядел этот учитель? — проигнорировав его вопрос, спросила Полина.

— Не знаю. Он пришел в эту школу уже после того, как я ее окончил. А в «Новостях» его не показали. Только Хавронина, охранника и секретаршу из всего коллектива школы. Но этих двоих я тоже не знаю. Секретарша и обнаружила убитого. Она сегодня опоздала на работу. Я так и не понял почему — лопотала что-то невразумительное. Пришла, мол, в половине девятого, вошла в кабинет директора, а там убитый Федор Ривилис — учитель информатики. А директора нашли в школьном дворе, сидел на скамейке в невменяемом состоянии, ни на какие вопросы не отвечал. Пистолет на столе в кабинете лежал. Получается, Владимир Тимофеевич убил этого Ривилиса, положил пистолет на стол и пошел себе подышать свежим воздухом. — Виктор поднялся, открыл окно, наверное, ему самому стало душно — подсознательная ассоциация. — Подозрительна мне эта секретарша, — снова заговорил он через минуту. — И охранник тоже подозрителен. Он слышал выстрелы, но, говорит, не придал им в тот момент значения, подумал, детишки петарды пускают. Они, мол, все утро их пускали в школьном дворе. И на часы посмотрел — благодаря его показаниям и установили точное время убийства — 8:17. Ерунда! Не мог охранник, человек, знакомый с оружием, принять выстрелы за разрывы петард. Я займусь этим делом, Хавронина просто грубо подставили. Ты мне поможешь, Полина?

— Конечно, помогу, — она немного помолчала. — Судя по всему, я видела этого учителя, Ривилиса. Сегодня утром, когда мы завтракали. Он не сразу умер, жил еще несколько минут, потому-то я и смогла его увидеть. Он сказал, что человек, которого обвинят в убийстве, — на самом деле не виноват. Наверное, имел в виду Хавронина.

— А кто в него выстрелил, не сказал?

— Нет.

— Странно это все, — задумчиво проговорил Виктор. — Очень странно. Откуда Ривилис мог знать, что обвинят не того, кто в него стрелял? И почему не назвал убийцу?

— Ну, не все так просто, — стала объяснять Полина, сердясь на то, что он не понимает таких очевидных вещей. — Умирающий не может четко и ясно выражать свои мысли. Да и времени было мало.

— Но что может быть проще, чем назвать имя убийцы? — тоже слегка недовольно возразил Виктор. — Зачем тут какие-то сложные логические построения? Можно просто сказать: стрелял в меня тот-то. Я думаю, здесь дело в чем-то другом.

— В чем в другом?

— Не знаю пока. Но мне кажется, если мы сможем это понять, выйдем и на убийцу. Возможно, Ривилис знал, что его собираются убить, и понимал, что подставят Хавронина. — Виктор в задумчивости снова подошел к окну — стукнула рама. — Нужно собрать всю информацию об этом учителе: его знакомства, родственные связи и вообще, что он за человек. Но прежде всего следует разобраться с этими двумя — секретаршей и охранником. Подозрительны они мне оба. Сделаем так. — Виктор повернулся к Полине — она поняла это по тому, что его голос стал звучать более направленно. — Я завезу тебя в офис, а сам поеду в школу. Собирайся скорей, уже почти одиннадцать, и так откроемся сегодня с опозданием.

Полину всегда удивляло, что Виктор так безоговорочно верит ее видениям. Люди, находящиеся между жизнью и смертью, по его мнению, не могут обмануть, их правда — истина, не подлежащая сомнению. Отчасти это действительно было так, но лишь отчасти. Вот и сегодня слова человека из ее видения стали для Виктора безоговорочным оправданием Хавронина. А ведь Полина даже не была до конца уверена, Ривилиса ли видела. Да, некоторые моменты совпадали: время убийства, обстоятельства смерти, но полной уверенности у нее не было, ведь она не знала, как выглядит Ривилис. И имени он ей своего не назвал. У Виктора же никаких сомнений не возникло. Если он и до этого не верил, что Хавронин не мог быть убийцей, то после того, как Полина рассказала о своем видении, стал воспринимать это как непреложный факт. Владимир Тимофеевич не убийца, потому что, во-первых, он в принципе убийцей стать не может, во-вторых, потому, что человек из видения Полины его оправдал.

На самом деле с ее видениями все обстояло гораздо сложнее. В них было немало «мусора». Зачастую до нее «долетали» несвязные обрывки воспоминаний людей, находящихся в коме, которым ее помощь была не нужна. Но и «полезные» видения не всегда просто было расшифровать. Ее «клиенты» часто не понимали, что с ними произошло, не знали, где находятся, думали, что продолжают жить обычной жизнью. Их пугали несоответствия реальности, их мир разрушался, но они не могли объяснить причин. Полина хорошо знала, как это происходит, потому что сама пережила клиническую смерть. Людям, находящимся между жизнью и смертью — уже не здесь, но еще и не там, — очень трудно выразить свою мысль. Она путается, рвется, блуждает, теряется во множестве ассоциаций. И понять их тоже бывает трудно. Их слова никакой непреложной истиной быть не могут. И не потому, что они намеренно хотят обмануть, а потому, что сами могут сделать неверные выводы, сложить неправильные узоры из тех кусочков рассыпавшейся реальности, которые видят.

Она много раз пыталась объяснить это Виктору, но, кажется, так и не смогла. Он слишком конкретно продолжает воспринимать факты, которые возникают в ее видениях. Впрочем, в то, что Хавронин, директор школы, психически нормальный, уравновешенный человек, убил учителя в своем кабинете, и она поверить не могла. Ситуация абсурдная, абсолютно невозможная.

Уже часа три Полина сидела без дела в пустом офисе детективного агентства в полной неизвестности. От Виктора не было ни слуху ни духу, а сама звонить ему она не хотела, чтобы не помешать. Он мог разговаривать с персоналом школы, или со следователем, или… Да мало ли где он сейчас мог находиться?

Офис располагался в центре города, на оживленной улице, окна из-за жары были открыты, и потому стоял жуткий шум. Вообще-то Полина к нему привыкла, но сегодня он вдруг стал ее раздражать. Ей почему-то казалось, что из-за уличного гула она не услышит звонок Виктора. Полина придвинула поближе телефон, достала из сумки мобильник и положила рядом с ним. И тут вдруг шум совершенно стих, словно жизнь города остановилась. Это продолжалось всего несколько секунд, может, минуту, но ей стало как-то неуютно. Представилось, что вот-вот произойдет нечто страшное, нечто вроде вселенской катастрофы, а эта внезапно возникшая тишина — преддверие конца.

В тишине послышались осторожные, какие-то нерешительные шаги — кто-то поднимался по ступенькам офиса. Шаги остановились, замерли на мгновенье и продолжили восхождение. Дверь офиса открылась одновременно с возобновившимся уличным шумом.

— Здравствуйте, — уверенным голосом, не соответствующим робости шагов на крыльце, сказала посетительница. Непонятно, почему Полина представила ее высокой элегантной дамой с несколько устаревшей прической — волосы, собранные в узел. — Я бы хотела поговорить с Виктором… — Дама на секунду сбилась и снова заговорила решительно и уверенно: — С Виктором Евгеньевичем.

— Его сейчас нет, — ответила Полина, — и до вечера, наверное, не будет.

— Очень жаль! — сказала посетительница, но по ее голосу совсем не чувствовалось, что это обстоятельство ее расстраивает. — А вы, очевидно, Полина? — спросила она и, не дав Полине ответить, продолжила: — Я много о вас читала и слышала. Кстати, возле ступенек вашего крыльца я нашла браслет. Это не вы потеряли?

Полина машинально похлопала себя по руке, хоть никогда никаких браслетов не носила.

— Нет.

— Ну, все равно. Пусть останется у вас — вы скорее сможете разыскать владельца, все-таки детективное агентство. — Полина услышала, как с легким стуком браслет опустился на ее стол. — Очень красивая вещь и, наверное, недешевая. Значит, Виктор Евгеньевич до вечера не появится? — уточнила женщина, но тон ее неуловимо изменился: она явно отчего-то смутилась. — Простите, Полина, — тихо и виновато сказала она, — я вас обманула, я знала, что его здесь нет. Собственно, я пришла, чтобы поговорить с вами. При Вите… при Викторе Евгеньевиче мне было бы трудно… Разговор этот крайне деликатного свойства. Я никогда еще не была в подобной ситуации.

Полине стало очень неуютно. Она представить не могла, о чем пойдет речь и кто эта дама.

— Меня зовут Мария Ильинична Хавронина, я жена Владимира Тимофеевича, — запоздало представилась посетительница.

— Ах, вот оно что! — Полина почувствовала невероятное облегчение. — Присаживайтесь, пожалуйста.

— Спасибо. — Скрипнуло «посетительское» кресло — женщина села. — Я знаю, что Виктор занимается делом моего мужа. В школе сказали. Я тоже работаю там, веду историю. А потом увидела его в полиции, но не стала к нему подходить, потому что… Потому что хотела поговорить сначала с вами. Я знаю о ваших способностях и… Видите ли, следователь мне сказал, что Федор Ривилис умер не сразу, первые два выстрела не были смертельными, а третий последовал через несколько минут. Был короткий промежуток, когда Федор находился между жизнью и смертью, в том состоянии, в котором вы обычно видите людей. Так вот, я хотела бы у вас спросить… Понимаю, что такие видения у вас происходят далеко не всегда и надежды почти никакой, но все же… Вы случайно его не видели, я имею в виду Федора?

Полина не знала, что ей ответить. Уверенности, что видела именно того человека, о котором она спрашивает, у нее не было.

— Понимаете, для меня это очень важно, — продолжала Мария Ильинична. — Федор видел своего убийцу, и если вы… Мне нужно точно знать, кто в него выстрелил, я должна быть уверена, что это не… не мой муж.

— А разве вы в этом не уверены?

— Все улики против него. Отпечатки пальцев на пистолете, следы пороха на руках и на его одежде, да все, все! И Василий, наш охранник, говорит, что посторонних в школе не было, и… я бы очень хотела верить, очень! Но это так трудно! Я знаю, что мой муж неспособен на убийство, и не понимаю, откуда взялся этот злосчастный пистолет. И все же… Может, я всю жизнь только думала, что знаю своего мужа, а он оказался совсем не таким, каким я его представляла? И вот теперь мне нужна правда, какой бы она ни была. А этой правдой располагает лишь один человек — Федор Ривилис. Следствие может ошибаться, я могу ошибаться, весь наш коллектив может ошибаться — никто не верит, что Владимир Тимофеевич убийца, — но Федор точно ошибиться не может. И вот я подумала, что если вы его видели…

Мария Ильинична замолчала. Полина чувствовала на себе ее взгляд. Женщина ждала от нее ответа, а она так и не знала, что ей сказать.

— Как он выглядел? — наконец спросила Полина, раздражаясь и на Марию Ильиничну, и на себя, и почему-то на Виктора.

— О, у Федора колоритная внешность! — По голосу Марии Ильиничны Полина поняла, что она улыбается. — Невысокого роста, довольно полный, густые черные волосы, борода, выразительные, большие, всегда печальные глаза. Он очень хорошим был человеком, но очень несчастным. Не представляю, кому понадобилось его убивать!.. — Мария Ильинична осеклась и испуганно замолчала. — Так вы его видели?

— Думаю, да. — Сомнений, что сегодня утром она видела именно его, у Полины почти не осталось — описание совершенно совпадало.

— Федор назвал имя убийцы?

— Нет, не назвал.

— Ах, ну тогда… — В голосе Марии Ильиничны послышалось такое разочарование, такая тоска, что Полине стало ее очень жалко, и раздражение совершенно прошло.

— Федор, а я почти уверена, что это был он, не назвал имени человека, который в него выстрелил. Но сказал, что тот, кого обвинят, — не убийца. Наверное, он имел в виду вашего мужа.

— О, я в этом уверена! — Ее голос снова ожил. — Да я и не сомневалась сначала, это следователь меня сбил, уликами придавил. Вы не представляете, что мне сегодня довелось пережить! Мне позвонили из школы, утром. Я мыла окно. Подумала, что это какая-то шутка. Выстрелил из пистолета в своем кабинете. Дикость какая-то! Откуда, скажите, у него пистолет? И потом, Федор был ему почти как родной, он знал его с детства, всегда помогал, немного опекал даже. И вдруг убил? За что? Почему? Как такое вообще возможно? А в полиции говорят, что все улики против него.

— А что говорит сам Владимир Тимофеевич? — спросила Полина и подумала: почему ей с самого начала не пришло в голову об этом спросить.

— Ничего, — Мария Ильинична тяжело вздохнула. — Молчит. Да у него шок, поймите! Знаете, я думаю, вот как все произошло, — опять оживилась Мария Ильинична. — Владимир Тимофеевич утром вошел в свой кабинет и увидел убитого Федора. У него случился нервный срыв, неосознанным движением он поднял пистолет, который был на полу возле тела, положил его на стол и вышел из кабинета. Отсюда и улики. А убийца был в перчатках и потому своих отпечатков не оставил.

— Да, скорее всего, так и было, — согласилась Полина.

Версия Марии Ильиничны звучала вполне убедительно. А впрочем, эта версия лежала на поверхности, любой бы до нее додумался. Кроме полиции, конечно, — в случае если им никакая версия невиновности Хавронина и не требовалась. Не трудно просчитать действия человека, оказавшегося в такой ситуации. Очевидно, просчитал их и убийца, он понимал, что Хавронин почти наверняка поступит именно так и оставит улики. Все логично, все просто. И все же… Некоторые моменты в эту логику и простоту не вписываются. И прежде всего — место действия. Не так-то просто незамеченным пробраться в школу, проникнуть в кабинет директора, выгадать момент, когда его там не будет, а жертва, напротив, окажется в полном распоряжении убийцы, выстрелить, причем трижды, с довольно значительными интервалами, скрыться с места преступления… К чему устраивать все эти сложности? Почему было не выбрать другое место? Например, убить Ривилиса в его квартире, или в подъезде, или на улице. Потому, вероятно, что главной целью этого преступления было подставить Хавронина. А Ривилис, возможно, случайная жертва… Нет, и тут не сходится. Ривилис знал, что подставят Хавронина — обвинят в убийстве. Почему же он его не предупредил? Или узнал об этом накануне и не успел? Пришел к нему в кабинет, чтобы поговорить, а тут-то его и убили? Но как убийца смог все так точно рассчитать, до минуты, до секунды? Проникнуть в кабинет именно в тот момент, когда директор вышел, а Ривилис, наоборот, вошел? Следил за тем и другим? Следил и при этом остался незамеченным? Посторонний человек не мог всего этого проделать, на него бы сразу обратили внимание, тем более что школа была почти пустой. Значит, убийца — кто-то из своих.

— Жаль, что мы теперь не узнаем, зачем Федор заходил в кабинет к Владимиру Тимофеевичу, — сказала Полина, не заметив, что размышляет вслух.

— Это-то как раз известно, — со вздохом сказала Мария Ильинична. — Каждый понедельник утром, в восемь пятнадцать Федор проводил полную диагностику его компьютера.

— Каждый понедельник? А зачем?

— О, Федор был очень ответственным человеком, у него был график диагностики школьных компьютеров — раз в неделю проверялся каждый. А понедельник был «директорским» днем. В восемь пятнадцать Федор приходил в кабинет к Володе… к Владимиру Тимофеевичу и ставил его компьютер на проверку.

— Ровно в восемь пятнадцать? — уточнила Полина. — Всегда именно в это время?

— Конечно. В отношении работы Федор был настоящим педантом.

— А кто об этом знал?

— Все, наверное, весь наш коллектив.

— В восемь пятнадцать Ривилис заходит в кабинет, — продолжала размышлять вслух Полина, — а в восемь семнадцать его убивают. Убийца либо вошел следом за ним, либо уже ждал в кабинете, зная, что в ближайшие пять минут Владимир Тимофеевич там не появится. Кстати, во сколько он обычно приходит на работу?

— В восемь. Владимир Тимофеевич тоже очень точный человек и никогда не опаздывает.

— Интересно, зачем он мог выйти из своего кабинета, если только пришел на работу?

— Не знаю.

— Все так точно сработано, прямо тютелька в тютельку. Минутой раньше или позже — и ничего бы не вышло. Убийце либо очень благоприятствовали обстоятельства, либо он до нюанса знал распорядок дня и привычки Федора и Владимира Тимофеевича. Пришел, трижды выстрелил, вышел… Просто удивительно! — Полина немного помолчала. — Ладно, попробуем зайти с другого конца. У Владимира Тимофеевича были враги? Простите за такой стандартный вопрос.

— Нет, врагов у него не было, — уверенно проговорила Мария Ильинична. — Я все утро думала об этом, перебирала всех его знакомых — не было среди них никого, кто мог бы пожелать ему зла.

— А у Федора враги были?

— У Федора? Ну, какие же у него враги! Он был таким мягким, таким добрым, таким хорошим человеком. Беззащитным, наивным во многом, неустроенным каким-то. В квартире у него был жуткий беспорядок. По тому, как он жил, трудно было предположить, что Федор может быть таким дисциплинированным работником. Но к нему все хорошо относились, а дети его просто обожали, хоть и немного подсмеивались. Но не зло, нет, не зло. Любимый учитель! Он ведь и сам был как ребенок. — Мария Ильинична грустно рассмеялась. — Большой ребенок, тридцати шести лет. Нет, у Федора не было и не могло быть никаких врагов.

— А с женщинами как у него складывались отношения? — продолжала Полина вынужденный допрос.

— Никак не складывались, если вы имеете в виду его личную жизнь. Давно, много лет назад, Федор пережил страшную трагедию. Он любил одну женщину, а она… — Мария Ильинична вздохнула. — С тех пор никаких женщин в его жизни не было. Федор страшно переживал, для него это стало концом всего. Личная жизнь у Федора так и не сложилась.

— Я просто пытаюсь понять, кто мог быть виноват в его смерти, найти хоть какую-нибудь зацепку, — объяснила Полина.

— Да, конечно, я понимаю, — тяжело вздохнув, сказала Мария Ильинична, — но если вы думаете, что здесь может быть замешана женщина, вы ошибаетесь. Не было в его жизни женщин. По существу Федор был очень одиноким человеком. Все к нему хорошо относились, но не было близких друзей. Разве что Володя… Владимир Тимофеевич. Но тот ведь намного старше Федора, он ему помогал, опекал, поддерживал, можно сказать, заменил отца, но был ли другом? Не знаю. Между друзьями должно быть равноправие.

— И все же Владимир Тимофеевич был самым близким ему человеком? — уточнила Полина. — Возможно, потому-то его и подставили. Будь Федор состоятельным человеком, подставили бы кого-нибудь из ближайших родственников…

— У него нет здесь никаких родственников. Отец умер, когда Федору было четырнадцать лет, мать вышла замуж и уехала в Германию. Ни братьев, ни сестер у него нет.

— Ну вот. И женщины нет, и друзей тоже. Кроме Владимира Тимофеевича. Получается, ваш муж — самая удобная фигура. Полиция в первую очередь подозревает близких, так проще найти мотив.

— Да нет у Владимира Тимофеевича никакого мотива!

— Конечно. Но ведь любую незначительную ссору, любые разногласия, о которых теперь, когда идет следствие, станет известно, можно превратить в мотив.

— Вы меня пугаете, Полина!

— Нет, я только хочу объяснить, почему подставили Владимира Тимофеевича. Вы ведь и сами, когда в полиции вам объяснили, что все улики против него, стали сомневаться в невиновности своего мужа. Тоже, наверное, вспомнили о чем-то, что в момент допроса превратилось для вас в возможный мотив.

— Ну… В общем, да.

— Вот и убийца на это рассчитывал. Видите ли, я никак не могла понять, кто здесь главная жертва — Федор Ривилис или ваш муж? Какова была главная цель преступника — избавиться от Ривилиса или подставить Владимира Тимофеевича? Или он преследовал обе цели одновременно? Но вы сказали, что врагов ни у того, ни у другого не было. Во всяком случае, явных, о которых бы знали вы. Значит, здесь есть какая-то тайна. И тайна эта — скорее всего, со стороны Федора, ведь жизнь Владимира Тимофеевича проходит на ваших глазах: и дома, и на работе вы вместе.

— Да, вместе, мы всегда, всю жизнь вместе, — рассеянно проговорила Мария Ильинична и надолго замолчала. — Так вы думаете, что Владимира Тимофеевича подставили? — снова заговорила она — голос ее звучал потерянно, кажется, она опять начала сомневаться. — Вы в этом уверены?

— Если опираться на факты, то… — Полина развела руками.

— На факты! Но факт ведь только один — слова Федора. Я сначала думала, что он — безусловное оправдание, а теперь… Можно ли до конца верить Федору? Он мог сказать так просто для того, чтобы меня утешить.

— Но ведь Федор говорил это не вам, а мне, — возразила Полина, но Мария Ильинична ее не услышала.

— Он понимал, как мне будет трудно, — продолжала она. — Мне действительно очень трудно. И так стыдно! Особенно перед учениками, настоящими и бывшими. Когда я узнала, что Виктор взялся за это дело, вы не представляете, что я почувствовала. Понимаю, что он из самых добрых, самых благородных побуждений… что по-другому и поступить не мог, и все же подумала, что лучше бы он не помогал. Потому-то я и хотела сначала поговорить с вами, без Виктора, наедине. И… мне нужно точно знать, виноват мой муж или нет.

— Владимир Тимофеевич сам скоро расскажет вам. Его-то словам вы поверите?

— Не знаю, расскажет ли. Может, он вообще больше никогда не заговорит, — совершенно отчаявшимся голосом сказала Мария Ильинична и поднялась — снова скрипнуло посетительское кресло. — Извините, Полина, что напрасно побеспокоила вас. До свидания. — И она так быстро вышла из офиса, что Полина не успела ее остановить.

Визит этой женщины плохо подействовал на Полину: она не смогла ей помочь, не смогла успокоить, точно так же, как не смогла помочь Федору Ривилису. Да и сама Мария Ильинична, откровенно говоря, ей не понравилась, остался какой-то неприятный осадок. И Виктор все не звонит и не приходит. Интересно, удалось ему хоть что-нибудь узнать, сделать хоть что-нибудь полезное за сегодняшний такой бессмысленный, бесполезный день? Или у него тоже ничего не получается, потому и не звонит, не хочет ее расстраивать?

Ей стало так непереносимо одиноко, что она решила позвонить ему сама. Потянулась за телефоном, но рука ее наткнулась на браслет, оставленный Марией Ильиничной. Она о нем совсем забыла. Осторожно, чтобы случайно не столкнуть со стола, Полина взяла браслет за цепочку и положила себе на ладонь. Цепочка была сделана из какого-то довольно легкого металла — может быть, серебра, а пять продолговатых, крупных камней ей показались, наоборот, слишком тяжелыми. Интересно, подумала Полина, как выглядит женщина, которая потеряла этот браслет, наверное, она… Но додумать мысль до конца не успела, потому что возникло новое видение.

Улица, на которой вдруг оказалась Полина, была ей совершенно незнакома. Она огляделась: чужой, неизвестный район где-то на краю города. Старые, покосившиеся, преимущественно деревянные дома, асфальт весь в выбоинах, и ни одного человека вокруг. В какую сторону двигаться, она не знала, поэтому просто пошла вперед, надеясь на то, что либо улица ее куда-нибудь приведет, либо видение закончится. Улица привела ее к полуразрушенному дому, мрачному, страшному — даже в этом странном, будто вымершем районе он выделялся своей необыкновенной запущенностью. Полина вошла в подъезд и стала подниматься по деревянной грязной лестнице со сломанными перилами. На третьем, последнем, этаже дверь одной из квартир оказалась приоткрыта. Немного подумав, Полина вошла в эту дверь.

В квартире было две комнаты — одна из другой. Первая оказалась пустой: грязные клочья обоев свисали с закопченных стен, а из второй слышался монотонный женский голос. Полина прислушалась, но слов разобрать не смогла. Женщина все говорила и говорила, но ей никто не отвечал, никто не прерывал ее бесконечного монолога.

Неожиданно Полина ощутила жуткий страх. Ей захотелось повернуться и убежать из этого дома, ей захотелось «выскочить» из своего видения, но вместо этого она решительно подошла к двери второй комнаты, толкнула ее, увидела женщину, раненую, лежащую на полу, и… замерла на пороге. Войти внутрь она не смогла — какая-то невидимая, но совершенно непреодолимая преграда не пускала ее в эту комнату.

Глаза женщины были закрыты, губы не шевелились, но ее бесконечный монолог продолжался. Впрочем, он оставался таким же неразборчивым, слова не выделялись из общего потока, словно женщина говорила на чужом языке.

— Послушайте, — сказала Полина, пытаясь привлечь к себе ее внимание — голос прозвучал так глухо, что она сама испугалась. Женщина никак не отреагировала. Кажется, она ее просто не услышала. — Послушайте! — предприняла Полина новую попытку. — Пожалуйста, откройте глаза, посмотрите на меня. — Никакого эффекта. Невидимая преграда, которая не пускала Полину в комнату, не давала женщине ее услышать. — Как вас зовут? — напрягая все силы, отчаянно закричала Полина. Тот же результат, а вернее, никакого результата: бормотание женщины не прекратилось, даже веки не дрогнули — она ее не слышала.

Полина снова попыталась вслушаться в этот неразборчивый речевой поток, и тут наконец поняла, в чем дело: поток не речевой, а мыслительный, где слова переплетаются с образами. Образы — «звучат», а слова обретают цвет, вкус и запах. Это бессвязное бормотание — мысли умирающей. Но ведь Полина и раньше могла проникать в воспоминания и сны людей, находящихся между жизнью и смертью — их мысли текли свободно, она просто вступала в этот поток, он подхватывал ее и нес, как лист по реке. Почему же теперь ей так трудно расшифровать то, о чем думает эта женщина?

Возможно, потому, что связь всегда была двусторонней, а теперь женщина ее не слышит, не обращает свои мысли к ней, не преобразует мыслительные символы в понятные другому человеку слова. Но что же ей делать? Как помочь этой женщине? Полина не сможет ее спасти, если не узнает, как ее зовут, где, в каком месте она находится, и что с ней произошло. Нужно во что бы то ни стало получить хоть какую-нибудь информацию.

Судорожным движением Полина сжала руку в кулак — что-то больно впилось в ладонь. Цепочка браслета, сообразила Полина. Перед тем как возникло видение, она взяла браслет со стола. Он так и остался у нее в руке. И тут она заметила, что у женщины на руке точно такой же браслет: серебряная цепочка, соединяющая несколько довольно крупных камней. Опалы. Точнее, благородные опалы. Нет, не точно такой же, а тот самый. Значит, этот браслет принадлежит этой женщине. Но как же тогда объяснить такое раздвоение? Если бы женщина его потеряла, то сейчас бы на ней браслета не было. Может ли это как-то помочь Полине понять мысли и образы…

Не понимая до конца, зачем это делает, а только чувствуя, что сделать это совершенно необходимо, Полина надела браслет на руку. Любое движение ей сейчас давалось с огромным трудом, но все же она справилась. И тут поток прояснился. Образы стали видимы и понятны, слова наконец обрели значение, но мысленная «речь» женщины звучала так быстро, что получить связную картину Полина все равно не могла. Это было похоже на мелькание кадров, когда перематываешь фильм, один кадр мгновенно сменялся другим: девочка лет шести, пожилая женщина, загородный дом, бушующая толпа, зал кинотеатра, огромный, бесконечный супермаркет, пустынное озеро, темная, страшная, какая-то нереальная в своей безлюдности улица, та самая, по которой Полина пришла сюда, лицо человека, смутно знакомого, другое человеческое лицо, пугающее своим абсолютным спокойствием… И все это усугублялось энергетикой отчаянья женщины, ее паникой: она умирает, вот-вот умрет и, значит, преступления продолжатся, ее никто не услышит, она не успеет предупредить, и потому погибнет огромное множество невинных людей.

Отчаянье женщины с каждым мгновеньем становилось все сильнее, все безнадежнее, все материальней, оно окутывало Полину, как едкий дым, не давало дышать. Усилием воли Полина оторвала взгляд от лица женщины, повернула голову — и тут увидела его, человека с абсолютно спокойным лицом, бесстрастного убийцу-аналитика. Он стоял в углу комнаты, он больше не был промелькнувшим кадром, случайной картинкой воспоминаний. Реальный человек в реальном пространстве. В правой руке он держал пистолет, в левой — толстую, довольно потрепанную тетрадь. На этой улице материализуются мысли, подумала Полина, сны и видения становятся явью. Человек посмотрел сквозь Полину и направил пистолет туда, где она стояла…

Школа, в которой учился Виктор, совсем не изменилась со времени его детства. Добротное, но несколько громоздкое здание, построенное в начале прошлого века, было окрашено в тот же мутно-розовый цвет, чугунные старинные ворота — гордость всех поколений директоров — содержались в безупречном порядке, небольшой двор в форме идеального прямоугольника, по всему периметру обсаженный деревьями, был аккуратным, тенистым, но по-военному строгим. Внутри здание тоже изменилось мало. Единственным несомненным нововведением был охранник в холле. К этому нововведению Виктор прежде всего и направился.

Следственная бригада уехала минут двадцать назад. Наверное, поэтому охранник выглядел таким обескураженно хмурым — он все еще не отошел от допросов. А тут на его голову свалилась новая напасть в лице частного детектива. Он окинул Виктора таким взглядом, что тому следовало бы тут же стушеваться, покинуть здание школы и больше никогда не переступать его порога. Но на Виктора такие вещи не действовали, он и сам мог… окинуть взглядом. Охранник это понял, обреченно вздохнул и голосом приговоренного к расстрелу представился:

— Василий Петрович Шевелев.

Подумал немного и протянул руку. Виктор удивился, но руку пожал, представившись в свою очередь по полной программе:

— Виктор Евгеньевич Соколов, частное детективное агентство «Шанс».

Разговора сначала совсем не получилось. Василий Петрович упорно стоял на своем: никаких посторонних в школе не было, выстрелы он слышал, но принял за взрывы петард — кто-то из детей действительно пускал их сегодня все утро, — время смерти записали с его слов, он случайно посмотрел на часы, когда прозвучал третий выстрел. Эту версию Виктор уже знал из «Новостей» местного канала, но принять ее категорически не мог. Охраннику он ну совершенно не верил. Да, рассказ его звучал гладко, но было что-то и в поведении охранника, и в самом этом рассказе не то. Что-то такое мелькнуло, но он не смог ухватить. Пообещав, что вернется позже и разговор этот они продолжат, Виктор отправился на поиски секретарши, второго подозрительного лица, снова и снова прокручивая в голове разговор с Шевелевым, пытаясь понять, что ему показалось странным, неправильным.

Секретарша Нина Зверева, как ни странно, оказалась на своем рабочем месте — в предбаннике директорского кабинета. Это неприятно подействовало на Виктора: сидит тут, как будто ничего не случилось. В отличие от охранника на контакт она пошла охотно. Даже чересчур, замучила Виктора своей непрерывной болтовней о том, какой выгодный телефонный тариф ей сегодня удалось приобрести, совала ему под нос чек — доказательство, что в момент убийства она была в салоне сотовой связи.

— Хотела положить деньги на телефон, — в третий раз начала она объяснять, почему опоздала на работу, — а тут оказалась невообразимая очередь. Никогда в нашем салоне такого не было. Я прохожу мимо каждый день, он как раз расположен между моим домом и остановкой, очень удобно. Всегда там пусто, а сегодня… прямо какое-то светопреставление. Очень выгодный тариф ввели, я его тоже оформила. Представляете: звонишь на любой номер больше десяти минут, второй в течение часа — бесплатно. Вы можете тоже себе такой взять, очень рекомендую. Такая экономия! Но из-за этого и возникла очередь. Меня там чуть не затоптали. И вот, на работу я опоздала, пришла в половине девятого. Вхожу в кабинет Владимира Тимофеевича, думаю, он меня убьет, а тут… — На этом месте рассказа Нина слегка побледнела, закатила глаза и прикрыла ладонью рот, будто ей сделалось дурно. Такое бурное выражение чувств она продемонстрировала уже в третий раз. Все это делало ее искренность сомнительной. Виктор и ей не поверил. Несмотря на то, что чек выглядел настоящим и, по идее, действительно должен был являться безупречным алиби.

— Где находится этот салон сотовой связи? — напрямую, нисколько не скрывая своей подозрительности, спросил Виктор. Нина не обиделась, даже, наоборот, как будто обрадовалась. И, честно глядя ему в глаза: мол, сами увидите, что я не лгу, — объяснила, как туда добраться.

— Только там с часу до двух перерыв, — предупредила Нина.

Виктор посмотрел на часы, прикидывая, успеет ли попасть до обеда, шагнул к двери и тут наконец понял, что кольнуло его в разговоре с охранником. Часы! Охранник утверждал, что посмотрел на часы, а между тем никаких часов на руке у него не было. Но дело даже не в том. Рассказывая об этом, Вадим машинально взглянул на стену напротив, Виктор, вслед за ним, тоже машинально, перевел туда взгляд — там не было никаких часов. Вообще, насколько он помнил, в холле на первом этаже, где сидел охранник, никогда никаких часов не было. Часы висели на втором и… в кабинете директора. Над его столом.

— Нина, — он повернулся к секретарше — та посмотрела на него чуть ли не влюбленным взглядом, демонстрируя полную готовность к сотрудничеству, — скажите, в кабинете Владимира Тимофеевича все еще висят часы?

— Часы? — Она удивилась, пожала плечами и почему-то надолго задумалась. — Вы имеете в виду какие часы?

— На стене, — не очень понятно пояснил Виктор.

— Ах, эти! Ну да, висят.

— Над столом?

— Над столом. Всем, кто заходит в кабинет, сразу видно время.

— Вот-вот. До свидания.

Виктор быстро вышел из «предбанника» секретарши, боясь, что Нина опомнится, начнет задавать вопросы и своей болтовней спугнет картинку, которая выстраивалась в его голове, он пропустит какую-нибудь деталь и тогда придется начинать сначала.

Итак. Охранник сидит в холле, его позиция самая удобная: он может следить за всеми, не вызывая ничьих подозрений. С его места прекрасно виден вход и дверь кабинета Хавронина. Он может подняться, пройтись по коридору и снова вернуться на свой пост — никто не подумает, что тут что-то не так. Шевелев видит, как директор выходит из своего кабинета. Через несколько минут туда заходит Ривилис. Он идет следом за ним, производит три выстрела и, имея в виду дальнейшую цель, смотрит на часы, висящие над столом, запоминает время. А потом, рассказывая свою лживую историю, непроизвольно воспроизводит это движение: поднимает голову на уровень циферблата. Но в холле, где происходит их разговор, никаких часов нет. На таких вот мелочах обычно и прокалываются.

Виктор зло усмехнулся и решительно направился к охраннику. В его виновности он больше не сомневался, а раз так, признания он у него добьется. Чего бы это ни стоило.

Признания Виктор действительно добился. Причем довольно легко. Правда, признание это было совсем не то, какого он ожидал.

— Да, Виктор, подловил ты меня на часах! — добродушно рассмеялся Василий, когда детектив изложил ему свою версию с последующими выводами. Охранник вдруг совершенно изменил тон, стал обращаться к Виктору просто по имени и на «ты», проникнувшись к нему дружеским расположением. — Но, видишь ли, какое дело, убить Ривилиса я просто физически не мог, потому что… ну да, тут я малость ввел и тебя, и тех, — он кивнул почему-то на дверь, имея в виду полицию, — в заблуждение. В момент убийства меня в школе не было.

— А где же вы были? — не желая принимать дружбы главного своего подозреваемого, официальным тоном спросил Виктор.

— В кафе. Тут, напротив школы, кафе «Карамель». Вот там я в тот момент и сидел. Хотел утаить сей факт, думал, с работы попрут за то, что покинул, так сказать, боевой пост. Да еще в такой момент. Но ведь про момент-то я тогда не знал.

— И часто вы так… покидаете пост? — Виктор упорно не желал перенимать шевелевское «ты».

— Да первый раз в жизни, честное слово. Понимаешь, мне вдруг захотелось… Ну, не знаю, как объяснить. — Василий замолчал и как-то жалобно, смущенно посмотрел на Виктора. — Не поверишь, — снова заговорил он, понизив голос, словно собирался рассказать какой-то постыдный о себе факт, — мне вдруг до смерти захотелось апельсинового сока.

— То есть жажда одолела, — усмехнулся Виктор, — ну понятно, понедельник. Сушит после вчерашнего?

— Да нет, я не пью. То есть вообще непьющий. Тут другое. Мне не пить захотелось, а именно апельсинового сока. И до того, что, кажется, умер бы, если бы не выпил.

— Апельсинового сока? — переспросил Виктор. — Ну, знаете ли, в это действительно трудно поверить. Могу понять, когда пьющему человеку нестерпимо захочется водки, или курящему — покурить, или там наркоману — уколоться. А апельсинового сока — нет, в это я поверить не могу.

— Ну и ладно, не верь, — беззаботно махнув рукой, легко согласился Шевелев, — но проверить, что я был в той кафешке, легко. Можешь спросить бармена, он меня должен помнить. Да у них там камера есть, можно по записи проверить.

— Да, кстати, о камере. В школе ведь тоже видеонаблюдение имеется.

— Имеется, но на лето мы камеры отключаем.

— Как все у вас гладко получается! — Виктор насмешливо посмотрел на охранника. — Ладно, вы хотите сказать, что у вас алиби на момент убийства? — уточнил он. — Я смотрю, с чем-чем, а с алиби в вашем коллективе полный порядок. Но вот по поводу часов вы мне так и не объяснили…

— Объясню. Я к тому и веду. Часы эти на стене — в той кафешке. Я на них посмотрел, когда грохнула петарда. Не знаю, как объяснить. С соком что-то вроде затмения на меня нашло, ничего подобного раньше не было. А тут, как петарда грохнула, я будто очнулся. Посмотрел на часы, понял, что свалял дурака, и поспешил в школу.

— Ну, то есть и в этом пункте вы ввели следствие в заблуждение.

— В каком пункте? — не понял Василий.

— Время смерти записали с ваших слов. А теперь получается, что вы посмотрели на часы, когда и в самом деле всего лишь взорвалась петарда.

— Да нет, время примерно точное, так и выходит.

— Примерно точное, — передразнил его Виктор. — О том, о чем вы мне рассказали, вам придется рассказать в полиции.

— Да знаю, — Шевелев вздохнул, — теперь уж придется. И про апельсиновый сок, и про всю эту лабудень. Стыда не оберешься. И неприятностей. Черт возьми! Да я и так бы, наверное, рассказал. Хавронина, честно говоря, я не очень люблю, но все же… Нужно, чтобы и у него был шанс.

— Не очень любите? — подхватил Виктор. — Интересно, за что?

— Да так. Не всех же любить, — уклончиво ответил Василий. — Нет, не подумай чего. Просто.

Новое объяснение Шевелева не только не убедило Виктора в его невиновности, но, наоборот, вызвало еще больше сомнений. Но понимая, что настоящего признания от него сейчас не добиться, он оставил охраннику свою визитку, попрощался, вышел из школы и направился к «Карамели». Виктор не сомневался в причастности Шевелева к убийству, но его алиби все же стоило проверить.

Алиби охранника подтвердилось. Но доказывало это лишь то, что сам Шевелев выстрелить в Хавронина не мог. А вот его невиновность все еще вызывала серьезные сомнения. Очень вовремя он покинул свой пост, создав тем самым убийце свободный проход в кабинет директора. И при этом хорошо подстраховался, словно точно знал, в какой момент произойдет убийство.

Виктор машинально посмотрел на часы — они висели на стене как раз напротив того столика, где он сидел. Возможно, и Василий сидел на этом месте. Отсюда хорошо просматриваются школьный двор и главный вход в здание, да и часы напротив… Вот для чего Шевелев посмотрел на часы — чтобы знать, что можно уже возвращаться, убийство свершилось, преступник успел уйти, и он с ним не столкнется.

Но почему Шевелев сразу не рассказал о своем алиби, если специально его подготовил? И почему умолчал об этом, когда приезжала следственная группа?

Скорее всего, это был запасной вариант, на случай, если станут его подозревать в убийстве. А никто, кроме Виктора, подозревать его и не подумал. Полиция сразу обвинила Хавронина, проглотив наживку преступника: все произошло в кабинете директора, значит, он и убил. Все понятно и просто, зачем отрабатывать какие-то другие версии?

Нет, подтверждение алиби Шевелева нисколько не убедило Виктора. Точно так же, как и алиби Зверевой, которое еще предстояло подтвердить. Оба наверняка связаны с этим убийством. Вот только не до конца понятна их роль: убийца вышел на них и сумел договориться или это они вышли на убийцу и договорились с ним. В любом случае алиби они подготовили специально, зная, где и когда произойдет убийство. Правда, объяснения обоих выглядят, мягко говоря, странно. Одному уж так захотелось апельсинового сока, что он решил пренебречь своими служебными обязанностями и отправиться в кафе. Другой приспичило как раз в это утро приобрести новый тариф, а тут, как на грех, выстроилась очередь. Придумали бы уж что-нибудь поумнее. Но может, умнее они не могли. А может…

Мысль, которая ему пришла в голову, поразила Виктора. Не в силах оставаться на одном месте, он подошел к стойке, заказал апельсиновый сок, залпом, с жадностью выпил стакан и почти бегом вышел из кафе.

Что, если охранник и секретарша говорили правду? Правда часто выглядит не так гладко, как вымысел. Но тогда получается…

«Ничего не получается! — прикрикнул он на себя. — Нужно сначала все до конца выяснить, потом уже делать выводы».

Виктор сел в машину, резко, словно у опасного преследователя перед носом, захлопнул дверцу и поехал в отделение полиции, в которое увезли Хавронина, разузнать, что и как.

Следователь, которого назначили вести дело Хавронина, — дело сразу передали в прокуратуру, — оказался однокурсником Виктора. Он воспринял это как добрый знак, подумал, что ему повезло: с Серегой Битовым они были когда-то в хороших, почти дружеских отношениях, мужик он толковый, честный, понимающий, с ним можно нормально поговорить, уж он-то не станет упираться рогом в эту нелепую версию. А Виктор постарается его убедить, что Владимир Тимофеевич Хавронин просто по определению не может быть убийцей. Но везение, не успев начаться, закончилось. Ни в чем Битова убедить он не смог. Наоборот, это Битов почти убедил Виктора — в безусловной виновности Хавронина.

Все улики были против Владимира Тимофеевича. И ладно еще — отпечатки пальцев на пистолете, это можно было бы как-то объяснить (у Виктора сразу возникло несколько версий). Но следы пороха на одежде… Их объяснить нельзя было ничем, кроме того, что сам Владимир Тимофеевич и произвел эти выстрелы. Усугубляло положение то, что Хавронин замкнулся в молчании. С момента ареста он не произнес ни слова.

Мог бы хоть что-нибудь объяснить, злился на Хавронина Виктор, а то молчит, как пень. Что с ним такое произошло? Сошел с ума, убил этого несчастного Ривилиса и…

Нет! Не мог он никого убить. Вот и Полина говорит, что Ривилис его оправдал. Что же тогда?

Подставили, просто грамотно подставили, вот и все. Но следы пороха на одежде…

При желании и их можно объяснить. Виктор представил, как убийца заставляет Хавронина снять одежду, надевает ее на себя, стреляет. Ну да, и все это время Ривилис спокойно стоит в уголке кабинета, дожидаясь, когда все будет готово для его убийства. Чушь!

Окончательно разозлившись на Хавронина, Виктор вышел из отделения и поехал в салон сотовой связи, в котором раздобыла свое алиби Зверева.

Там, как он и ожидал, было пусто и тихо — никакой очереди, никакого столпотворения. Двое операторов скучали за стойкой, девушка-кассир читала какую-то книгу за стеклянной перегородкой.

Вот сейчас, госпожа Зверева, мы вас и выведем на чистую воду, злорадно подумал Виктор и направился к операторам.

— Говорят, у вас ввели сегодня интересный тариф? — решил он начать издалека.

Операторы как-то тревожно переглянулись. Девушка за стойкой отложила книгу и испуганно посмотрела на Виктора.

— А что, об этом уже говорят? — осторожно спросил один из операторов, Андрей, если судить по бейджику.

— Ну… — Виктор развел руками и улыбнулся. — В самом деле такой выгодный тариф?

— Да тариф как тариф! — неожиданно взорвался второй оператор, Алексей. — Не лучше, не хуже других. У нас каждые две недели вводится новый тариф — и ничего. А этот… И название-то идиотское — «Эстафетная палочка»! Вы что, хотите его оформить? — На последней фразе лицо Алексея прямо-таки исказилось от отвращения, а в голосе зазвучала явная враждебность.

— Опять начинается! — в непонятном страхе вскрикнула девушка-кассир.

Странное поведение маленького коллектива салона сотовой связи удивило Виктора.

— Давайте ваш паспорт, — обреченно проговорил оператор Андрей.

— Да нет, вы меня не поняли, — Виктор улыбнулся каждому члену этого, непонятно чем потрясенного коллектива, — я частный детектив, мне бы хотелось…

— Частный детектив?! — воскликнули они все трое одновременно, но с разной интонацией: Алексей — явно враждебно, девушка — испуганно, Андрей — с надеждой и облегчением.

— Мы тут совершенно ни при чем… — начал Алексей — Виктор почувствовал, что того прямо-таки затрясло от злости, — но Андрей его перебил:

— Да подожди ты, Леха! — И, повернувшись к Виктору, спросил, спокойно и доброжелательно: — Вы по поводу сегодняшнего происшествия?

— Возможно, — уклончиво ответил Виктор. — Расскажите, что у вас случилось.

История, которую ему рассказали операторы, выходила за рамки всякого здравого смысла. С сегодняшнего дня в их системе сотовой связи вводился новый тариф. Плакат, возвещающий об этом, они вывесили вчера вечером перед закрытием. Утром, когда они пришли на работу, возле салона их встретила нервная толпа клиентов — всем им не терпелось поскорее оформить новый тариф. Дальше стало еще хуже: клиенты все прибывали, их нервозность превратилась в настоящую одержимость, очередь выросла в жуткий хвост, заполонила всю улицу. Операторы работали так быстро, как только могли, но справиться с таким наплывом им было не под силу.

— Нам чуть стойку не снесли, — пожаловался Алексей. — Создавалось ощущение, что выпустили на волю сумасшедший дом. Они были просто невменяемые какие-то.

А потом все внезапно закончилось. Очередь рассосалась, салон опустел, жизнь вернулась в свою колею.

— И что самое странное, — таинственно понизив голос, сказал Андрей, — я звонил потом в другие салоны нашей системы — нигде ничего подобного не наблюдалось. Только нам так «повезло». Не знаю, чем был вызван такой сумасшедший ажиотаж. Сколько здесь работаю, никогда ничего подобного не видел. И тариф-то самый обычный, и все, как всегда. Понять невозможно!

— Да-а, — задумчиво протянул Виктор, — непонятно. — Он огляделся по сторонам, высматривая что-то. Андрей проследил за его взглядом и понимающе улыбнулся.

— Вы камеры ищете? Правильно, все это лучше увидеть. Вот, идите сюда, — он включил запись.

Это действительно стоило увидеть самому. Никакими словами передать то, что происходило в салоне, было невозможно. Толпа — не очередь, а именно оголтелая толпа буквально штурмовала салон. Люди были одержимы одним желанием: во что бы то ни стало заполучить этот счастливый тариф. Создавалось ощущение, что для них это вопрос жизни и смерти. Лица, искаженные яростью и каким-то неприличным вожделением, уже не походили на человеческие. Вот и школьная секретарша Зверева появилась в кадре. Ее едва можно было узнать — разве что по одежде, по фигуре и по прическе. Ее простенькое, но довольно миловидное лицо превратилось в маску восторженного идиота. До вожделенной цели оставалось всего несколько шагов, секретарша, изо всех сил работая локтями, прорывалась к стойке. Еще немного — и она пробьется, обретет, урвет свой кусок счастья. Но тут в ее плечо мертвой хваткой вцепился пожилой мужчина, не желая пропускать ее вперед. С немыслимым остервенением она ударила его кулаком по лицу и все же прорвалась к стойке. Протянула паспорт оператору Андрею и торжествующим взглядом окинула толпу.

Толпа продолжала бушевать. Ярость набирала обороты, очередь все росла…

Андрей перемотал вперед.

— Где же это? А, вот: 9:07. Тут лучше посмотреть с уличной камеры.

Внезапно очередь начала ломаться. Лица людей обретали нормальное, человеческое выражение. Желание приобрести вожделенный тариф разом у всех совершенно пропало. Недавние безумцы, эти одержимые, для которых еще пару минут назад главной целью жизни было любой ценой добыть этот новый тариф, вдруг утратили к нему всякий интерес. Смотрели на часы, понимали, что безнадежно опоздали, доставали телефоны, звонили куда-то и быстро шли к остановке или к своим машинам.

— Вот так, — подытожил Андрей и выключил запись.

В салон вошел посетитель, спокойно направился к кассе, пополнил телефонный баланс и вышел из салона. Операторы и Виктор молча, с настороженным любопытством наблюдали за ним, ожидая от него подвоха. Но ничего не произошло.

— Ух! — выдохнула девушка-кассир. — Обошлось!

— Так что скажете? — Андрей ждал от Виктора объяснений.

— Ничего. Пока ничего. Зайду через пару дней, когда что-нибудь прояснится.

Он повернулся и, ничего больше не добавив, забыв попрощаться, направился к выходу. На то, что когда-нибудь что-нибудь прояснится, он совсем не надеялся. Вся эта ситуация потрясла его до глубины души. Алиби Зверевой подтвердилось, и никакой надежды не осталось.

Да и могла ли остаться какая-нибудь надежда, когда люди, обычные нормальные люди, вмиг могут превратиться в таких вот одержимых безумцев?

Доковыляв до своей машины, он рухнул на сиденье. Владимир Тимофеевич — убийца. Принять это невозможно. Принять это придется. Нужно позвонить Полине и сказать, что дело закрыто.

Виктор достал телефон, но заставить себя позвонить так и не смог. И поехать он тоже заставить себя не мог. Долго сидел, в каком-то полузабытьи. Если бы он не был взрослым мужчиной, если бы он не сидел посреди улицы… Если бы он мог куда-нибудь забиться. Он разрыдался бы, громко, навзрыд, как когда-то в детстве. Владимир Тимофеевич, человек, которого он уважал, которого любил… убийца.

Телефон зазвонил сам, но это была не Полина. С отвращением Виктор взял трубку с сиденья, огромным усилием, словно это был тяжелый груз, а не маленький, легкий современный аппарат, поднес его к уху.

— Слушаю, — еле-еле выталкивая из себя слова, сказал Виктор.

— Это Виктор Евгеньевич? — спросил незнакомый женский голос.

— Да, — сказал он. Сил на разговор с незнакомкой не было.

— Ваш номер мне дал Василий, — проговорила женщина. Виктор не помнил никакого Василия. — Я работаю в школе, где… куда вы сегодня приходили. Библиотекарем.

— Ну и что?

— Нам нужно срочно с вами встретиться.

— Нет, извините, я сейчас не могу. Давайте завтра, дело в том, что…

— Нет, это очень важно, — перебила незнакомка, не пожелав выслушать его объяснений, почему он не может немедленно с ней встретиться. — Дело в том, что я видела убийцу.

Самым страшным был его взгляд — ничего не выражающий, абсолютно бесстрастный. Убийца смотрел сквозь нее, словно не видел Полины вовсе. Она попыталась отступить назад — ничего не вышло: комната не впускала, но и не выпускала ее. И тут послышался невыносимый грохот, Полина поняла, что это ломают входную дверь, но ведь она хорошо помнила, что дверь была открыта. Значит, ловушка захлопнулась, и отступать в любом случае некуда, даже если бы она и смогла. Грохот усилился. По лицу убийцы пробежала тень. Он сделал шаг к Полине, направил на нее пистолет и прицелился. Полина зажмурилась, ожидая выстрела, но ничего не произошло. Она долго не решалась открыть глаза, но когда наконец их открыла, увидела, что в комнате ничего не изменилось. Убийца так и стоял с пистолетом в руке, женщина была еще жива, образы ее воспоминаний, как кадры фильма, продолжали прокручиваться в голове. Вот только воспоминания эти перестали быть для Полины чужими, превратились в ее собственные. И жизнь этой умирающей женщины стала ее собственной жизнью. «Она» — сделалось «я». Оставалось лишь упорядочить кадры, понять, с чего все началось и когда, в какой момент подошло к катастрофе.

Все началось здесь, на этой улице. Нет, улица возникла позже. Все началось так обыденно…

Все началось с интервью. Один крупный бизнесмен, владелец сети супермаркетов «Купи» заказал его нашей газете. Собственно, это была самая настоящая имиджевая реклама. На задание с каких-то пряников послали меня. Главный сообщил об этом в такой форме, что любые возражения с моей стороны прозвучали бы неуместно. Я оскорбилась до глубины души и возражать все-таки стала.

— У меня материал по маньяку горит. Пошлите Васю Смирнитского, пошлите Леночку. Неужели в редакции народу уже не осталось?

— Что, — рассмеялся Главный, — не царское это дело — имиджевую статью писать? Да я тебя понимаю. Действительно не царское. Использовать тебя на таком задании — что из пушек по воробьям стрелять. Но видишь ли, тут какое дело. Клиент заказал именно тебя. А клиент, как известно, всегда прав. Тут уж кто деньги платит, тот и музыку заказывает.

— Да не один ему черт, — возмутилась я, — кто напишет о том, какой он весь из себя супер и какие замечательные у него магазины?

— Видимо, не один. Во всяком случае, выбрал он именно тебя.

— Но я криминальный журналист…

— Я пытался ему это объяснить, но он и слушать не захотел, поставил вполне определенное условие: либо ты, либо никого не надо, обратится в другую газету.

— Ну и обращался бы, — запальчиво начала я, но Главный посмотрел на меня таким взглядом, что я поняла: не мог он допустить этого, клиент платил сверх расценок.

— Но я вообще не умею писать рекламу, — предприняла я последнюю попытку.

— Ну что ты! — Главный подхалимски хихикнул. — Ты все умеешь, моя милая. Вот, просмотри, — он протянул мне скрепленные степлером листки, — тут кое-какой материал по нашему клиенту: биографические сведения, этапы его становления в бизнесе. Пригодится. Впрочем, на месте сама разберешься. Но помни: написать ты должна так, чтобы это не только не выглядело рекламой, но и создавалось впечатление, что нашей газете посчастливилось взять эксклюзивное интервью у такого человека, а другие остались с носом. Ты уж постарайся.

— Постараюсь, — злясь, сквозь зубы проговорила я и направилась к двери.

— Интервью пойдет в завтрашний номер, так что на столе у меня оно должно оказаться сегодня, — крикнул мне вслед Главный.

— Ясно! — уже не сдерживая бешенства, бросила я и вылетела из кабинета.

Бизнесмен жил в элитном поселке «Лесной массив», у черта на куличках. Добиралась я почти два часа. Пробки, жара. Я жутко вспотела, жутко раздражилась. Отросшая челка все время падала на глаза, закрывая видимость, и доводила меня до белого каления. Давно нужно было пойти в парикмахерскую, да все времени нет. Материал я бегло просмотрела в редакции и теперь, готовясь к интервью, всей душой ненавидела этого бизнесмена и желала на его голову всяческих напастей. Судя по тому, с какой неправдоподобной скоростью раскрутился его бизнес, секрет успеха был вполне очевиден: финансовую основу его дела составили грязные деньги. Но он, конечно, в этом не признается, начнет втирать, какой он талантливый предприниматель, какое у него невероятное чутье на торговлю и какой он вообще удачливый парень. И при этом будет прямо-таки светиться самодовольством. Мне представлялась этакая бандитская рожа, качок лет двадцати восьми с ограниченными умственными способностями.

Я ошиблась по всем статьям. Борис Сергеевич Кирюхин оказался вполне интеллигентным немолодым мужчиной, худощавым, невысоким, с какой-то совсем не славянской скорбью в глазах, и вообще мне очень понравился. На удачливого бизнесмена он нисколько не походил. Из всех многочисленных форм моего имени он выбрал самую неприемлемую — Нюрочка, объяснив, что так звали его покойную жену. Но даже это почему-то не вывело меня из себя. В его устах это звучало нежно и как-то трагически невесомо.

Он провел меня в небольшую комнату, назначение которой определить было трудно: ни на гостиную, ни на кабинет она совсем не походила. Мебели было немного: два кресла, обитых натуральной кремовой кожей, небольшой столик между ними, бар и диван. Мы устроились в креслах, напротив друг друга. Разговор прошел легко и непринужденно: я задавала обычные в таких случаях вопросы, Борис Сергеевич давал толковые простые ответы. Но меня не покидало ощущение, что интервью — не главное, интервью — это только повод для встречи, а на самом деле ему нужно от меня что-то другое, да только он все не решается об этом прямо сказать.

Когда я собралась уходить, Борис Сергеевич вдруг предложил выпить с ним коньяку.

— Нет, спасибо, я за рулем, — пришлось отказаться, хотя я с удовольствием бы с ним выпила. Не знаю почему, мне его было жалко.

— Ах, ну да, конечно. А я, с вашего позволения, налью себе немного.

Он достал из бара бутылку, бокал и тарелку с нарезанным киви, отступая и в этом от всех традиций.

— Вам приходилось бывать в каком-нибудь из моих супермаркетов? — спросил Борис Сергеевич, наливая себе коньяк.

— Не знаю, — я пожала плечами. — Может быть. Не помню. Вообще-то я не очень обращаю внимание на названия магазинов…

— Значит, не были, — он с какой-то грустной усмешкой покачал головой. — Иначе, вы бы и обратили внимание, и запомнили.

— А что, там какой-то особый дизайн или…

— Да нет, дизайн самый обыкновенный, дело не в этом. Жаль, вам было бы легче понять. А, впрочем, это не важно, поймете и так, когда все увидите.

— Что увижу?

Он странно на меня посмотрел. Встал, потом снова сел, явно на что-то решаясь, но никак не в силах решиться. Налил себе еще коньяку, залпом выпил, не торопясь закусил кружочком киви.

— Ну ладно. — Борис Сергеевич снова и на этот раз уже решительно поднялся, подошел к декоративной панели в стене, повозился с ней немного. Панель оказалась замаскированной дверцей сейфа. Набрал код, достал диск в пластиковом конверте и протянул его мне.

— Вот, посмотрите дома. Если вас заинтересует, позвоните, и мы договоримся о новой встрече.

— Что это? — Я понимала, что ему что-то от меня нужно, помимо интервью, но ожидала не этого. — Компромат на ваших конкурентов? — Борис Сергеевич моментально перестал мне нравиться.

— Ну что вы! — Он потянулся за диском, желая забрать его у меня — кажется, и я перестала ему нравиться. — Как вы могли подумать?

— Простите, — смутилась я. — Не хотела вас обидеть.

Он сел на свое место и снова выпил коньяка. Настроение и у него, и у меня окончательно испортилось.

Я откинула со лба челку и попыталась ему улыбнуться. Но улыбка вышла какой-то неискренней.

— Если бы у меня был другой выход! Если бы у меня было хоть немного времени… Но у меня нет ни того, ни другого. Поэтому мне придется довериться вам. Вслепую. Почти вслепую. — Слово «почти» он намеренно выделил, словно извиняясь за бестактность, и посмотрел на меня с откровенной тоской. — Я читал ваши статьи. И только на основании их сделал вывод, что вы толковый журналист и неплохой человек. Но ведь я могу и ошибаться. Здесь, на этом диске, содержится такая информация, что вам ничего не стоит… А впрочем, увидите сами. Если не захотите этим заниматься, я не обижусь, пойму, но… Все это очень страшно. Страшно и опасно.

— Для кого опасно? — спросила я, сгоняя со лба, как надоедливую муху, челку.

— Для всех. И потому у меня просьба. Вы должны обещать, что никому не расскажете до поры до времени о содержании диска. И о нашем разговоре тоже.

— Хорошо, обещаю. Я никому не скажу и не покажу…

— Вот-вот, главное — не показывайте. Посмотрите дома, и… еще одно. Пожалуйста, не делайте копий. Если вас все это заинтересует и вы решите взяться за журналистское расследование, просто позвоните мне, мы договоримся о встрече. Но по телефону, прошу, воздержитесь от любых комментариев.

— Договорились.

Я положила диск в сумку и направилась к выходу. Все это меня до крайности заинтриговало, но посмотреть диск возможность появилась только глубокой ночью. От Бориса Сергеевича я прямиком поехала в редакцию. Спешно писала интервью, потом доделывала статью о маньяке. Домой попала уже в начале двенадцатого. Хорошо еще, что Маша с мамой все лето живут на даче, хоть о ребенке беспокоиться не приходится.

Наскоро поужинав, я вставила диск в дисковод и приготовилась к просмотру, предвкушая сенсацию.

На диске было три видеосюжета, снятых в разное время. Первые два представляли собой скорее некий казус, а третий по-настоящему меня испугал. Но все три были объединены общей идеей — безумие. Немного передохнув, я вернулась к началу.

20 июля позапрошлого года. Летний жаркий день, ослепительно светит солнце, отражаясь в витрине магазина, в окнах домов, заливая всю улицу. Огромная очередь выстраивается возле палатки, торгующей женскими шубами и мужскими дубленками. От одного вида этого жаркого, душного меха мне становится дурно. Отросшая челка липнет ко лбу, все тело мое покрывается потом. И кому пришло в голову продавать столь зимний товар в такой невыносимо знойный день? Но люди, выстроившиеся в очередь, кажется, думают иначе. Им не терпится поскорее заполучить эти шубы. Женщины примеряют их прямо на летние платья, вертятся перед запотевшим от жарких тел зеркалом, нетерпеливо заполняют какие-то бланки и, совершенно счастливые, отходят от палатки. Мужчины хватают дубленки без всякой примерки… Но вот товар заканчивается. Люди приходят в отчаянье, начинается настоящая паника. Разочарованные покупатели готовы снести палатку. Внезапно безумие прекращается, словно нажали на кнопку. Люди смущенно переглядываются, не понимая, что это на них нашло, и спокойно расходятся.

Следующий сюжет был снят 12 августа того же года. Большой галантерейный магазин. В отделе зонтиков идет оживленная торговля. Пожилой мужчина пересчитывает деньги в своем кошельке и, удовлетворенный, становится в очередь. Его взгляд блуждает по витрине, в которой выставлены зонты. Но вдруг лицо его искажается яростью. Он расталкивает людей, стоящих в очереди впереди него, бросается к витрине, разбивает ее ударом кулака, выхватывает один из выставленных там зонтиков и в бешенстве ломает его.

Последний видеосюжет, так испугавший меня, был сделан совсем недавно. Пару дней назад у нас выступала одна известная рок-группа. Музыканты начинали в нашем городе, но очень быстро раскрутились и переехали в столицу. Родину свою они, однако, не забывали и время от времени заканчивали свой гастрольный тур у нас. Принимали группу всегда очень хорошо. Вот и в этот раз, несмотря на то, что выступали они на центральном стадионе, билеты достать было непросто. Я хотела пойти, да поздно спохватилась и попасть уже не смогла. Зато там побывал мой друг Федя Ривилис, ярый поклонник группы. Он даже захотел написать большую статью с множеством фотографий, но в конце концов ограничился лишь маленькой сухой заметкой. О том, что там произошло, не пожелал мне рассказать, замкнулся в себе и вообще после посещения концерта очень изменился. Об этом выступлении ходили разные слухи, но никакой конкретной информации почему-то получить оказалось невозможно. Молчали музыканты, молчали зрители, молчали даже органы правопорядка, которым пришлось вмешаться и утихомиривать публику. Я никак не могла понять почему, а теперь поняла. То, что там произошло, было настолько ужасно, что все участники событий поскорей постарались об этом забыть.

Все начиналось как обычно. Зрители — создавалось впечатление, что все они сплошные фанаты, — прекрасно принимали группу. Вот музыканты начали свою первую композицию — известный хит «Алмазный слон» — и публика просто зашлась от восторга. Затем последовала нежная лирическая песня «Заоблачная любовь» — наступила тишина, публика слушала в каком-то прямо-таки священном молчании. Но не успели музыканты исполнить песню до конца, как настроение зрителей резко изменилось. Восторг на лицах мгновенно сменяется выражением ненависти. Камера съезжает вниз, слышится негромкий удар, несколько секунд ничего рассмотреть невозможно. Потом изображение появляется вновь. Но то, что снимает камера, не поддается никакому объяснению. Разъяренная толпа людей устремляется к помосту, где выступают музыканты, в едином порыве их уничтожить, забить до смерти, растерзать. С разных концов стадиона появляются представители правопорядка. Но вместо того чтобы утихомирить публику, они тоже бросаются к помосту. Их лица, как и у зрителей, выражают одно лишь чувство — ненависть к музыкантам. Вот один из них выхватывает из кобуры пистолет и стреляет. Но пуля попадает не в музыканта, а в одного из зрителей, тот, раненый, падает. Толпа, словно не замечая, пробегает по нему.

Камера разворачивается, меняется ракурс. Пустые ряды, лишь один человек спокойно сидит на своем месте. Он наблюдает за обезумевшей толпой, лицо его абсолютно бесстрастно. Но вдруг, вероятно что-то почувствовав, он поворачивается к камере. Раздается добродушный и чем-то пугающий, неестественный какой-то, клокочущий смех. Но не этого человека, а, очевидно, того, кто снимает. Камера снова меняет ракурс. Толпа уже не бушует внизу, зрители, словно очнувшись, потихоньку возвращаются на свои места. Музыканты собирают разбросанные повсюду сломанные инструменты. К счастью, никто из них серьезно не пострадал.

Камера разворачивается на 180 градусов, в кадре появляется улыбающееся лицо мальчика лет 15–18. Впрочем, определить его возраст трудно — у мальчика явно выраженный синдром Дауна. Слышны шорох, шарканье и топот множества ног, людская разноголосица.

— Папа! — радостно кричит мальчик, и изображение гаснет.

Я опять перекрутила на начало, но просматривать в третий раз не стала, поняла, что с меня довольно, больше этого не выдержу. Вытащила диск, выключила компьютер и пошла спать. Ни думать, ни анализировать увиденное у меня просто не было сил. Завтра позвоню Кирюхину — сегодня все равно уже поздно, — а там будет видно, стану ли вообще этим заниматься.

Проснулась я около одиннадцати. С утра в редакцию мне было не нужно, весь материал сдала вчера вечером, поэтому и будильник ставить не стала. Не спеша приняла душ, выпила кофе, настроение было благодушно-расслабленное. Люблю такие утра, когда никуда не надо торопиться. И тут вспомнила вчерашние события: интервью с бизнесменом, диск, который он мне передал… Настроение сразу испортилось. Нужно звонить, нужно объясняться, отказываться или соглашаться продолжать работу. В первом случае предстоит неприятный разговор — отказывать человеку в подобной просьбе очень трудно. Во втором случае… да нет, не будет никакого второго случая, не возьмусь я за это дело. Ни за что не возьмусь! Разом утратив все свое благодушие, проклиная редактора, пославшего меня брать интервью, прельстившись высокой оплатой, и этого чертового бизнесмена, взвалившего на меня эту дикую информацию, потащилась в прихожую. В папке среди сведений о Борисе Сергеевиче Кирюхине, которую вчера мне вручил Главный, была и визитка бизнесмена с номерами телефонов.

Мобильный оказался недоступен. Обрадовавшись, — я не виновата, просто не смогла дозвониться, — для очистки совести набрала домашний. По этому номеру тоже долго не отвечали, но, когда я уже совсем воспрянула духом, трубку все-таки взяли. Ответил начальник охраны Кирюхина. Надеясь, что Бориса Сергеевича не окажется дома, я начала объяснять, кто я такая и почему мне нужен его хозяин (журналистка, брала вчера интервью, нужно уточнить кое-какие детали — грубое вранье, газету с интервью сегодня утром уже отпечатали). Но начальник охраны вдруг прервал мой утомительный поток объяснений.

— Борис Сергеевич погиб, — рубанул он без всякой подготовки, — вчера вечером, в автомобильной катастрофе. — И, не дав мне опомниться и начать задавать вопросы, повесил трубку.

Это кошмарное известие я переваривала долго. В голове вертелась глупая и совершенно эгоистическая фраза: что же мне теперь делать, он погиб, а мне-то что теперь делать? Ее сменила другая, не менее идиотская: во всем виноват коньяк, зря он пил вчера коньяк.

Я приказала себе перестать истерить, взять себя в руки и начать думать. Конечно, коньяк тут совсем ни при чем, а при чем диск, вернее, то, что на нем записано. Мне вспомнилась фраза Бориса Сергеевича: «Если бы у меня был другой выход… Если бы у меня было хоть немного времени… Но у меня нет ни того, ни другого». Оказалось, что времени у него было даже меньше, чем он думал. Он передал мне диск и в тот же вечер его убили — подстроили эту автокатастрофу. Ведь ее подстроили, в этом можно даже не сомневаться. И это значит, что мне тоже грозит опасность. А это, в свою очередь, означает, что и у меня нет времени и нет другого выхода, кроме как немедленно начать журналистское расследование, хочу я того или нет.

Я заварила себе крепкий кофе и позвонила Сане Шереметьеву, знакомому майору из пресс-службы. Прежде всего нужно было уточнить обстоятельства гибели Бориса Сергеевича. Он обещал помочь, договорились созвониться через час. Потом позвонила Главному, отпросилась с работы на весь сегодняшний день. Он был еще не в курсе того, что погиб Кирюхин, и стал неприлично убиваться, что вот, мол, интервью вышло, а человека нет уже в живых, но отпустил меня без проблем.

С большой кружкой кофе и телефоном я отправилась в комнату. Включила компьютер и, пересилив приступ тошноты, вставила диск. Первые два видеосюжета пересматривать не стала, а третий, с рок-концерта, прокрутила трижды, внимательно всматриваясь в каждую деталь. Оказалось, что вчера я очень многое пропустила. Прежде всего первая половина съемки и вторая (камера скользнула вниз, ударилась обо что-то, а потом резко поднялась вверх) отличаются по качеству и стилю. Очевидно, снимали два человека. Первый, поддавшийся всеобщему безумию, камеру бросил, а второй, на которого это безумие почему-то не распространилось, поднял и продолжил съемку. Но если первый снимал целенаправленно и как-то со знанием дела, то второй просто беспорядочно наводил объектив то на одно, то на другое, выхватывал кадры. Кроме того, вчера я не заметила в толпе безумствующих Бориса Сергеевича. А между тем в кадр он попадал трижды: первый раз сбоку — сбегает по лестнице с искаженным от ярости лицом, второй — со спины, в самом низу, у помоста с музыкантами, а третий — совсем близко к камере — черты лица почти до неузнаваемости расплылись. Просмотрев ролик в четвертый раз, я поняла, что он-то и был тем, кто снимал вначале. А вторым человеком был мальчик-даун. Судя по всему, его сын. Это Борису Сергеевичу он прокричал: «Папа!» — когда тот забрал у него камеру, случайно повернув ее на мальчика.

То, что произошло на этом концерте, объяснить было невозможно. Зрителями ни с того ни с сего овладело какое-то массовое безумие. Но распространилось оно не на всех. По крайней мере, два человека оказались ему не подвержены — сын Кирюхина и мужчина, спокойно наблюдающий за беснующейся толпой. Это так же не поддавалось объяснению.

Где-то я когда-то читала, что «Битлз» на одном из своих концертов использовали собачий свисток, и все окрестные псы прямо-таки взбесились. Может, и наша группа что-то такое придумала? Но зачем, ведь, кроме агрессии, направленной непосредственно на музыкантов, никакого эффекта не было? И почему это что-то не подействовало на этих двоих? Или не музыканты, а эти двое чем-то воздействовали на зрителей? Но чем? И как смогли себя обезопасить? Применили массовый гипноз? Трудно представить, чтобы ребенок с синдромом Дауна владел гипнозом. Да и этот мужчина на гипнотизера во время работы не был похож. Он просто наблюдал за толпой, лицо его было спокойным и каким-то изучающе бесстрастным. Он не радовался тому, что происходило, его не пугало всеобщее безумие, он наблюдал, словно со стороны, как наблюдает ученый за поведением подопытных крыс. Кто он такой? И какова роль в этом сына Кирюхина? Что имел в виду Кирюхин, когда передал мне диск? И кто был виноват в его смерти? Тот, кто и устроил этот кошмар на концерте? Один из этих двоих? Но не собственный же сын, к тому же страдающий такой болезнью, подстроил автокатастрофу? По-моему, это нереально. Значит, второй — Наблюдатель? Но может быть, его смерть совсем не связана с тем, что произошло во время концерта?

Я чуть не упустила из виду одну вещь. Воздействию не подверглись не только эти двое, но и рок-группа. Агрессия публики была направлена на музыкантов, но сами они оставались психически адекватными. Музыканты были испуганы, растеряны, не понимали, что происходит — реакция вполне естественная. Но на публику ведь они не бросились. И кстати, публика тоже не стала драться между собой. Значит, если действительно было применено какое-то воздействие, оно было направлено только против группы. Зачем? Чтобы ее уничтожить? Но почему тогда дело не было доведено до конца — к счастью, конечно, но все же это странно?

Одни вопросы и никаких ответов. И не с кем посоветоваться. В милицию с этим не пойдешь, даже своему знакомому майору Сане я не смогу довериться. Одно дело — узнать у него обстоятельства смерти погибшего бизнесмена, совсем другое дело — показать этот диск.

Зазвонил телефон. Я думала, что это Саня, легок на помине, а оказалось, звонил Федя, мой лучший друг. Мне вдруг сразу стало легко и спокойно. На этого человека я могу положиться в любом случае. Я решила попросить у него помощи. Но, конечно, ни показывать диск, ни рассказывать о своем разговоре с Борисом Сергеевичем, я Феде не стану. И не потому, что не доверяю ему, а исключительно чтобы уберечь его от опасности. Он был на этом концерте, я попрошу его рассказать, что же там произошло на самом деле. Понимаю, что ему не то что говорить, вспоминать об этом не хочется, но если он поймет, что это для меня действительно важно, не откажет. И к тому же Федя может мне реально помочь еще в одном деле: он классный компьютерщик и тайный хакер — настолько тайный, что об этой стороне его жизни никто, кроме меня, не знает. Да и я обнаружила это недавно, и то совершенно случайно. Федя человек довольно замкнутый, ни о своих достижениях, ни о своих неудачах распространяться не любит.

— Ты сможешь ко мне сегодня приехать? — спросила я, прерывая свои размышления и Федину болтовню — он рассказывал о том, что их директор собирается открыть конную школу.

— Конечно, — с какой-то радостной готовностью согласился Федя. — У меня в летнем кружке последнее занятие, как только закончится, сразу приеду.

Значит, в моем распоряжении примерно час. От школы, где работает Федя, до моего дома две трамвайные остановки. За это время хорошо бы переговорить с Саней и подготовить материал Федору. Прежде всего вырезать кадр, где лицо Наблюдателя наиболее четко видно, а место действия, наоборот, плохо просматривается — я не хотела, чтобы Федя связал этого человека с событиями на рок-концерте. От Федора мне нужно было, чтобы он пробил личность этого человека.

С «фотографией» Наблюдателя я провозилась дольше, чем ожидала. Подходящего кадра не было: либо лицо видно недостаточно четко, либо стадион хорошо просматривается. В конце концов пришлось наложить другой фон. Наблюдатель расположился на скамейке в парке. Теперь связать его с теми жуткими событиями было невозможно. Просто отдыхает человек и наблюдает за кем-то, кто не попал в кадр: может быть, за играющими детьми, может, за любимой девушкой, которая спешит к нему на свидание. В этой новой обстановке взгляд его словно изменился, подобрел, приобрел другое значение. Он мне стал даже симпатичен. И чем дольше я всматривалась в его лицо, тем больше он мне начинал нравиться. Я представила себя на месте той девушки, что спешит к нему. Невольным движением поправила волосы, подумала, что все-таки стоит выбрать время и сходить подстричься. И не знаю, что бы еще навоображала, но тут, к счастью, снова зазвонил телефон и отвлек меня от глупых фантазий.

Это был Саня Шереметьев. Я стряхнула с себя нелепое наваждение и ответила на его деловое приветствие так же по-деловому. У Сани была одна немного смешная особенность: излагал события он так, словно они были написаны на бумаге. При этом говорил каким-то монотонно-нудным голосом, таким обычно скучающий учитель диктует скучающему классу скучный диктант.

— Смерть бизнесмена не вызвала у правоохранительных органов никаких вопросов, — делился информацией Саня. — Даже дела заводить не стали. Обычная авария, несчастный случай, никакого криминала. Борис Сергеевич Кирюхин вчера, впрочем, как каждый вечер, поехал навестить сына. Петя Кирюхин два раза в год проходит курс лечения в реабилитационном центре «Солнышко» для детей с синдромом Дауна. На повороте с основной трассы к центру, машина врезалась в бетонный столб. Свидетелей аварии нет, но и так все ясно: водитель не справился с управлением. В крови Кирюхина обнаружен алкоголь…

— Да, — перебила я Саню, — Борис Сергеевич пил коньяк. Так, может быть, в этом все дело? — У меня снова родилась надежда, что виновен коньяк, а диск ни при чем, но Саня задушил ее в самом зародыше.

— За рулем был его шофер, абсолютно трезвый. Он тоже погиб.

— Понятно, — упавшим голосом пробормотала я — не знаю почему, смерть шофера меня очень расстроила, чуть ли не больше, чем смерть Бориса Сергеевича, хотя водителя я в глаза не видела. — Слушай, а ты уверен, что здесь нет криминала?

— Я не был на месте аварии, поэтому ни в чем не могу быть уверен, но согласно протоколу с места происшествия… — снова занудил Саня, но мне пришлось его прервать, потому что в дверь позвонили.

— Ладно, спасибо, я все поняла.

Быстро попрощавшись, я повесила трубку.

Федя принес набор пирожных в красивой подарочной коробке. Мы сели пить чай, но тут вдруг выяснилось, что мой бедный друг умирает от голода. Я разогрела вчерашние котлеты, нарезала салат. Пока я готовила этот немудреный обед, Федя опять стал рассказывать о том, как их директор решил организовать конную школу.

— Место просто шикарное, правда, далековато от города. Это совсем рядом с вашей дачей. Но зато там все есть: конюшни, административный корпус. Конечно, предстоит большой ремонт — все это находится в плачевном состоянии, но мы справимся. Общими, так сказать, силами. Организуем старшеклассников, родителей. Дети просто в восторге, готовы работать все лето. Все горят, все полны энтузиазма.

Я с улыбкой смотрела на Федю. В этот момент он сам был похож на ребенка. Мне вдруг представилось, что это мой сын, вернувшийся из школы, — я кормлю его обедом, а он рассказывает о своих детских планах. Он вообще был каким-то маленьким, ненамного старше моей шестилетней Машки. Хотя мы с ним почти ровесники.

— А где вы возьмете лошадей? — спросила я, продолжая улыбаться материнской улыбкой.

— Спонсоры обещали подарить двух жеребят — мальчика и девочку.

— Этого недостаточно для конной школы. И потом, пока они еще вырастут.

— Главное начать, — не согласился с моим пессимизмом Федя. — Найдем еще спонсоров, да и родители некоторых наших учеников очень небедные люди.

Я поставила перед Федей салат и котлеты.

— У этих небедных родителей наверняка совсем другие планы на то, как потратить свои денежки.

— Мы их заставим эти планы пересмотреть, — Федя довольно рассмеялся и воткнул вилку в котлету. Он и за столом вел себя совсем как ребенок. — Их собственных отпрысков на них натравим, — добавил он уже с набитым ртом.

Я не удержалась и погладила его по голове.

— А еще мы рассчитываем на вашу газету. То есть я рассчитываю. На тебя. Тисни заметку о наших прекрасных начинаниях.

— Вообще-то это не мой профиль. Ладно, посмотрим. Кстати, к слову о газете. Я сейчас пишу одну статью о немотивированной агрессии подростков, — начала я сочинять на ходу, подступаясь к разговору о концерте. Федор настороженно на меня посмотрел.

— Но ведь это тоже не твой профиль. Подростковая тема? — Он с сомнением покачал головой.

— Ну… почему? Все близко. «Из подростков созидаются поколения», — с натянутым смешком, процитировала я. — В общем, пока собираю материал. Ты сам недавно стал свидетелем массовой агрессии. Так вот, ты не мог бы рассказать о том концерте…

Я даже не успела закончить фразу, он вдруг бросил вилку, оттолкнул от себя тарелку и выскочил из-за стола. Удивившись такой бурной реакции, я немного задержалась на кухне, чтобы дать ему время прийти в себя, и только потом пошла за ним. В большой комнате Федора не оказалось, в моей тоже. Обнаружился он в детской. Федя сидел, слегка покачиваясь, на маленьком диванчике, обхватив двумя руками Машкиного мехового гнома. Он был так похож на несправедливо обиженного ребенка, а еще больше на этого гнома, что я, не удержалась от смеха.

— Феденька, пойдем пить чай, — позвала я его. — Хватит дуться. Не хочешь рассказывать про концерт, не надо. Хотя мне это могло очень помочь.

— Ты не понимаешь! Ты ничего не понимаешь! — выкрикнул он с какой-то невыносимой тоской. — Я не хочу, я не могу. И писать об этом не надо!

— Хорошо, не буду. Да я ведь об этом и не собиралась. Подростковая агрессия…

— Там были не подростки! Вернее, не только подростки. Там были разные люди. И я… Нет, ты не сможешь этого понять!

Он еще долго не мог успокоиться. Я уже жалела, что вообще завела разговор о концерте. Из Машкиной комнаты я его вызволяла, наверное, час. А потом еще, по крайней мере, полчаса уговаривала забыть, проехать, наплевать и успокоиться. Пришлось даже прибегнуть к его новому коньку — конной школе, вместе помечтать о том, как там будет здорово, когда все обустроится. И только когда мы окончательно помирились, смогла подступиться с фотографией Наблюдателя.

Непонятно почему, у него опять испортилось настроение. Федор долго, дотошно выспрашивал, зачем мне понадобилось выяснять его личность и не имеет ли этот человек какого-то отношения ко мне лично.

— Ну какое он может иметь ко мне отношение, Феденька? — устав от перемен его настроения, спросила я.

— Ну, не знаю. Может, у вас роман. Может, ты собираешься за него замуж.

— В таком случае я и так бы о нем все знала. Нет. Замуж я за него не собираюсь.

— Бывают разные случаи, — упрямо бурчал Федор. — Может, ты влюбилась, а у него темное прошлое, вот ты и не знаешь, продолжать отношения или нет.

— Влюбилась? Темное прошлое? Ну, что ты выдумываешь? Он мне нужен исключительно по работе. Начинаю журналистское расследование, — я решила подпустить немного правды — чистая ложь у меня плохо получалась. — Вчера я брала интервью у одного бизнесмена, Кирюхина, слышал о таком?

— Откуда? — хмуро спросил Федя. — Не знаю я никаких бизнесменов. И знать не хочу! — совсем уж мрачно добавил он.

— Так вот. Вчера я брала у него интервью, а сегодня узнала, что он погиб. Через пару часов после нашего разговора. В автомобильной катастрофе. Я думаю, что этот человек может быть причастен к гибели бизнесмена.

Федя долго молчал, переваривая мои объяснения.

— Ладно, — наконец проговорил он, сграбастав со стола распечатку со снимком, — пробью я тебе этого.

Федя позвонил вечером. За это время я успела побывать на месте аварии, съездить в реабилитационный центр, познакомиться с сыном Бориса Сергеевича, Петей. Мальчик ничего не знал о смерти отца, и наладить контакт с ним оказалось на удивление легко. Я даже не ожидала! Говорил он очень хорошо для ребенка с таким диагнозом, немного картаво, но вполне связно. Петя поведал, что мечтает стать режиссером и музыкантом, любит снимать на камеру разные сюжеты и играет на флейте. И микрофильмы и игру он тут же и продемонстрировал. Вообще, Петя произвел на меня самое светлое впечатление, и я устыдилась своих глупых мыслей и нелепых предположений относительно этого мальчика. Нет, никак он не мог быть причастен к тем событиям на стадионе во время концерта. И, уж тем более, к смерти своего отца.

— Привет! — весело поздоровался Федя — от его дурного настроения не осталось и следа. — Я сделал то, что ты просила.

— И что?

— Ничего! — Федя совсем развеселился. — Его нет ни в паспортной, ни в милицейской базе. Его нигде нет!

— То есть как это? — удивилась я, совсем не разделяя радости Федора.

— А так! Человека с таким лицом нет ни в одной базе. Его попросту не существует.

— Не может его не существовать. Если есть фотография…

— Фотография существует, а его нет! — Федя жизнерадостно рассмеялся. — Может, он результат фотошопа, может, плод твоей мечты, может, просто человек-призрак. Не знаю, тебе виднее. Это ведь была шутка, да?

— Да, — согласилась я, понимая, что Федя помочь здесь ничем не может. — Просто хотела проверить, какой ты хакер.

— Я так и понял.

За эту «шутку» Федя совсем на меня не обиделся. Наоборот, мы попрощались, окончательно помирившись. А через несколько дней я встретила на улице этого несуществующего человека, призрак, результат фантазии. Я выходила из торгового центра, нагруженная покупками — был вечер пятницы, наутро я собиралась поехать на дачу к своим. Так, с пакетами в обеих руках, я двинулась за ним по улице, не представляя, что делать дальше: окликнуть, заговорить, проследить до дома?

Шли мы довольно долго. В конце концов оказались в каком-то совершенно безлюдном районе. Начало стремительно темнеть. Я чувствовала себя полной дурой, руки оттягивали тяжелые пакеты. Он шел, не оглядываясь, но мне почему-то стало казаться, что этот человек знает, что я за ним иду, знает, кто я такая, и заманивает в ловушку. Но я не повернула назад, а продолжала упрямо за ним идти. Совсем стемнело, фонари в этой части города почему-то не горели, и не светились окна домов. С большим трудом мне удалось рассмотреть название улицы, по которой мы шли. Но вот Наблюдатель, этот несуществующий в реальности человек-призрак, остановился у подъезда одного из домов. Дверь скрипнула, еле слышно, и он вошел внутрь. Проклиная себя за идиотское безрассудство, я посмотрела на номер дома и нырнула в кромешную темноту вслед за ним.

С библиотекарем Галиной Семеновной Стаховой Виктор договорился встретиться во дворе школы. Она уже ждала его на скамейке, худенькая, черноволосая женщина лет тридцати пяти с болезненно бледным лицом. Виктору представилось, что у нее очень болит голова. Словно подтверждая его мысли, Галина Семеновна потерла виски и смущенно улыбнулась.

— Виктор Евгеньевич? — спросила она, поднимаясь со скамейки.

Виктор кивнул и в свою очередь уточнил:

— Галина Семеновна?

— Да, это я вам звонила. Василий, наш охранник, дал ваш номер и посоветовал с вами связаться. Я была в полиции, меня послали в прокуратуру, но там… — Женщина поморщилась и снова прикоснулась к вискам — видимо, у нее действительно сильно болела голова. — Они, конечно, записали мои показания, но мне думается, только для проформы. Они мне совсем не поверили, решили, что я просто выгораживаю Владимира Тимофеевича и выдумываю, будто видела убийцу. А я ничего не выдумываю, я и в самом деле его видела.

— Расскажите все по порядку, с самого начала, — попросил Виктор.

— Хорошо. — Галина Семеновна немного помолчала, собираясь с мыслями. — Я шла по коридору в столовую, не успела дома позавтракать. Хотела купить какую-нибудь булочку, а кофе захватила из дома, в термосе. Когда проходила мимо кабинета Владимира Тимофеевича, я услышала выстрел. Вернее, услышала громкий хлопок и подумала, что звук похож на выстрел. В тот момент я и представить себе не могла, что это действительно могут стрелять. Да и кто бы на моем месте мог такое представить? В кабинете директора, средь ясного утра? И все же я решила войти и узнать, в чем дело, но тут… — Галина Семеновна опять замолчала и теперь уже надолго. Она смотрела прямо перед собой расширившимися от ужаса глазами и, казалось, впала в какой-то ступор.

— И что же произошло дальше? — не выдержав ее затянувшегося молчания, Виктор тронул ее за плечо. Женщина вздрогнула и перевела непонимающий взгляд на него, будто забыла о его присутствии.

— Дальше? — Галина Семеновна опять тронула пальцами виски. — Это трудно объяснить. В прокуратуре мне не поверили, стали задавать совсем не те вопросы, когда я попыталась рассказать. Не знаю, как вы…

— Я постараюсь поверить. — Виктор ей улыбнулся. — Рассказывайте.

— Я испугалась… — Галина Семеновна жалобно посмотрела него.

— Испугались чего? Того, что вас могут убить?

— Нет, я ведь и не поняла в тот момент, что этот звук — выстрел. Я испугалась совсем другого. Не знаю чего. Просто мною овладел дикий, неконтролируемый ужас. Я бросилась бежать, прочь, прочь от кабинета директора. Мне было страшно, а чего именно я испугалась, объяснить не могу. Это как в ночном кошмаре, когда… Нет, объяснить невозможно.

— А потом? Что было потом? Когда вы увидели убийцу, и почему решили, что он убийца?

— А что я еще могла решить? — Галина Семеновна горько усмехнулась. — Но, к сожалению, решила-то я это слишком поздно. Ладно, буду рассказывать по порядку. Я добежала до столовой. Там, прямо по коридору, у нас столовая и небольшой холл…

— Знаю, я сам учился в этой школе.

— Правда? — Галина Семеновна почему-то этому очень обрадовалась. — Значит, вы знаете Владимира Тимофеевича? Это хорошо. О, это так хорошо! Вы ведь понимаете, что он не мог убить. А эти… из прокуратуры… Им все равно, а вам не может быть все равно. Вы будете его по-настоящему, от всей, так сказать, души защищать.

— Я ведь не адвокат, — пробормотал Виктор.

— Да, понимаю. Я имела в виду не это. Вы найдете убийцу, теперь я в этом не сомневаюсь. Вы сможете доказать, что Владимир Тимофеевич не убивал Федора.

— Постараюсь, очень постараюсь. Но рассказывайте дальше.

— Так вот, там, в холле, возле столовой стоят стулья. Я вдруг почувствовала страшное головокружение и опустилась на стул. Мне стало так плохо! Мне и сейчас еще нехорошо. Голова ужасно болит, — призналась Галина Семеновна.

— В машине в аптечке у меня есть анальгин. Принести? — предложил Виктор.

— Нет, спасибо, не стоит. Я уже выпила две таблетки. Не помогает. Не знаю, что со мной такое. И надо же, чтобы это произошло именно сегодня. Из-за этого все и вышло. Мне пришлось уйти с работы и… Но я опять отклонилась в сторону. Так вот, когда я сидела возле столовой, снова услышала звук, похожий на выстрел, а через некоторое время еще один. Потом из кабинета директора вышел мужчина, незнакомый, я его никогда раньше не видела. Кабинет прекрасно просматривался с того места, где я сидела. Уверена, что он и убил Федора. Но тогда ничего такого я не подумала. Минуты через две из кабинета вышел и Владимир Тимофеевич. Я поднялась и подошла к нему, чтобы отпроситься с работы. Он ничего не ответил. Ему и самому было очень плохо, но все это я поняла позже, потом, когда услышала в новостях по телевизору о том, что случилось.

— В десятичасовых новостях по местному каналу?

— По местному, но в час дня. Приехав домой, я легла спать и проспала довольно долго. А когда встала, включила телевизор. У меня привычка такая: как только просыпаюсь, телевизор включаю. Я ведь живу одна, а так вроде иллюзия живого присутствия, — Галина Семеновна невесело рассмеялась. — Ну вот. Узнав из новостей, что произошло, я сразу бросилась в полицию, потом в прокуратуру, все им рассказала, но, кажется, мне совсем не поверили. Ни единому моему слову. И вопросами ненужными замучили.

— Простите, — Виктор улыбнулся, — мне тоже придется немного вас помучить вопросами. Почему вы решили, что мужчина, которого вы видели, — убийца?

— Потому что кто же тогда? — запальчиво проговорила Галина Семеновна. — Ведь не Владимир же Тимофеевич? Неужели вы можете подумать, что это он выстрелил в Федора? Это просто невозможно! Вы говорили, что учились в этой школе, — Галина Семеновна махнула рукой в сторону здания, на крыльце маячила фигура охранника Василия. — Говорили, что знаете Владимира Тимофеевича, а ведете себя как эти, из прокуратуры. Да как вам не стыдно?

— Тише, успокойтесь, — Виктор слегка дотронулся до ее руки, успокаивая. — Я не думаю, что Владимир Тимофеевич способен на убийство, но посудите сами: эта ситуация выглядит, мягко говоря, странно. Получается, Хавронин тоже находился в кабинете во время убийства.

— Ну и что! Это ничего не доказывает! Убийца мог его запугать, наставить на него пистолет.

— На пистолете отпечатки пальцев только Владимира Тимофеевича.

— Ну и что! — повторила она. — И это ничего не доказывает. Вот вы сыщик, вы и разберитесь, почему так произошло.

— Да нет, отпечатки как раз многое доказывают, — возразил Виктор. Женщина окинула его таким враждебным взглядом, что ему стало не по себе.

— Значит, вы тоже считаете, что виноват Владимир Тимофеевич, и не собираетесь его защищать?

— Защищать — дело адвоката, — устало проговорил Виктор. — А я собираюсь разобраться, кто же настоящий убийца.

— Да чего тут разбираться?! Он, этот мужчина, которого я видела.

— Вы можете его описать? — Виктор решил с ней больше не спорить.

— Разумеется. Хоть и чувствовала я себя в тот момент плохо, но прекрасно его запомнила. Среднего роста, пониже вас, не полный, но и не слишком худой, светло-русые волосы, одет был в серую футболку и синие джинсы. Но главное не это. Взгляд. У него был такой взгляд… — Галина Семеновна пощелкала пальцами, подбирая слова: — Не знаю, как объяснить. Он как будто привык убивать, и ему все равно — такой вот взгляд у него был.

— Взгляд профессионального убийцы? — подсказал Виктор.

— Н… нет. Не совсем. Я, конечно, не знаю, какой взгляд должен быть у профессионального убийцы, но, мне кажется, не такой. Удовлетворение от выполненной работы, сосредоточенность на том, чтобы скрыться с места преступления незамеченным. А у этого человека… Он был настолько уверен, что его не остановят, не поймают, что ему не грозит разоблачение, что его в принципе невозможно поймать.

— То есть, вы хотите сказать, что он был спокоен.

— Не просто спокоен. Абсолютно, не по-человечески бесстрастен. Словно он и не человек, а… какой-то монстр из другого мира.

— Инопланетянин, что ли? — Виктор усмехнулся.

— Зачем вы смеетесь? — обиделась Галина Семеновна. — Видели бы вы его! Он будто пришел из другого мира, чтобы изучить нас, чтобы понять, как мы умираем и что чувствует свидетель убийства. Владимир Тимофеевич, он расскажет, как только сможет говорить. Уверена, он все это подтвердит. Не представляю, что ему пришлось пережить, а его еще и арестовали. Мне его так жалко, так жалко, просто передать не могу! — Галина Семеновна всхлипнула и полезла в сумочку за платком.

Разговор нужно было закруглять. Да и стоило ли его вообще начинать? Никакой полезной информации получить ему не удалось. То, что сообщила Галина Семеновна, походило на какой-то не слишком умный вымысел. Недаром в прокуратуре ей не поверили. А ведь у него после ее звонка появилась надежда, подумал, что она действительно что-то знает. Только время зря потерял. Виктор очень досадовал на себя, что согласился на эту встречу.

— Ну хорошо, — Виктор поднялся со скамейки, — вот вам моя визитка, если вспомните что-нибудь важное, позвоните. — Он протянул ей визитку, очень надеясь, что Галина Семеновна никогда ему не позвонит.

— Что ж, — со вздохом сказала она, тоже поднимаясь, — значит, и вас мне не удалось убедить. — И вдруг, с откровенным вызовом посмотрев на него, спросила: — Вы ведь юридический кончали, да? А потом работали в органах? До того, как стать частным детективом?

— Закончил я юридический, но в органах не работал, только практику проходил в милиции, — не понимая, к чему она клонит, объяснил Виктор.

— Только практику? Видимо, этого оказалось достаточно! — зло усмехнувшись, проговорила она и раздраженным рывком вскинула на плечо сумку. — Вы такой же, как эти!

«Сумасшедшая какая-то!» — подумал Виктор и с подчеркнутым спокойствием с ней попрощался:

— До свидания, Галина Семеновна.

Она ничего не ответила, только нервно дернула плечом и прошагала мимо. Виктор удивленно посмотрел ей вслед и совсем уже собрался уходить с территории школы, как его окликнул охранник.

— Виктор! Подожди!

Ах, ну да, они ведь перешли на «ты», он успел об этом забыть. Раздосадованный, что его никак не оставят в покое, Виктор остановился и повернулся к охраннику.

— Только у меня очень мало времени, — предупредил он.

— А это много времени и не займет, — улыбаясь, как старому другу, которого неожиданно встретил в толпе чужого города, проговорил Шевелев. — Я вот тут вспомнил одну деталь. Не знаю, правда, важная она или нет, но решил на всякий случай сказать. Утром у меня на столе возле монитора лежал рекламный буклет, а теперь его нет. Я все вокруг обыскал, всех спрашивал, никто ничего не видел.

— Ну и что? — не понял Виктор.

— Так ведь буклет рекламировал как раз тот апельсиновый сок, которого мне захотелось. А теперь его нигде нет. Я думаю, это убийца мне его утром специально подсунул, чтобы раздразнить жажду. Вот ты предположил, что у меня был сушняк, потому что сегодня понедельник. Убийца тоже мог так подумать, он ведь не знал, что я не пьющий и сушить меня не может. Он хотел меня так выманить, понимаешь? А потом рекламку забрал, потому что на ней могли остаться его пальчики.

— Все может быть, — натужно улыбаясь, сквозь зубы пробормотал Виктор. — Ладно, до встречи. — Он махнул рукой обиженному Василию, которому очень хотелось продолжить свои дедуктивные выкладки, и, повернувшись, быстро пошел к парковке. Нет, он ошибался, думая, что школа за годы его отсутствия не изменилась. Изменилась, да еще как! За это время она прямо-таки наводнилась сумасшедшими и идиотами.

Он резко взял с места: ему не терпелось поскорее уехать из этого дурдома. Отъехав на довольно значительное расстояние от школы, Виктор позвонил Полине, но ее мобильный не отвечал. Тогда он набрал номер их офиса — результат оказался тот же. Она не отвечала по мобильному и не подходила к рабочему телефону.

Ничего страшного, стал он уговаривать себя, просто вышла куда-нибудь, а мобильник забыла. Но с каждым новым безнадежным, безответным гудком он начинал волноваться все сильнее. На бешеной скорости, пренебрегая всеми правилами дорожного движения, Виктор подъехал к офису.

Дверь была открыта. Полина лежала на полу в глубоком обмороке. В руке она сжимала какой-то незнакомый браслет.

Сначала темнота показалась мне полной, совершенно непроницаемой, абсолютной. И не было слышно ни звука. Я чувствовала, что здесь одна. Но куда же делся Наблюдатель? Растворился в этой абсолютной темноте? Стал ее частью? Человек-призрак, фантом, как глупо было думать, что я смогу догнать его, войти с ним в контакт!

Но вот глаза понемногу начали привыкать, в темноте появились прорехи. Я начала различать смутные силуэты: окно подъезда, фрагмент перил, две верхние ступеньки в конце пролета. Осторожно, прислушиваясь к каждому своему шагу, я начала подниматься по лестнице. О чем я думала? На что рассчитывала? Неужели все еще надеялась догнать тень, этот неуловимый призрак? Чистое безрассудство! Но я упрямо поднималась вверх, считая пролеты.

Дверь одной из квартир на третьем этаже была приоткрыта, и оттуда пробивался слабый свет. Я подумала, что, если Наблюдатель хоть немного, хоть отчасти человек телесный, спрятаться он может только там — и вошла в квартиру. Свет — лунный, потому что на этой улице фонари не горели, — пробивался сквозь мутное стекло окна комнаты. Первой, следующей сразу за крошечной, условной прихожей. Но была еще вторая комната. Дверь в нее была плотно закрыта, и войти туда мне было почему-то страшно. Я остановилась, не решаясь войти. Из-за двери послышалось бормотание. Бросаясь, как в омут, я толкнула дверь и вошла в эту комнату.

Бормотание стало громче, отчетливей, но слов разобрать все равно я не смогла. Наблюдатель был здесь, я не ошиблась. Он стоял в углу комнаты, сжимая в руке пистолет. На полу лежала раненая женщина… Анна. Я теперь знала ее имя, потому что она — это я. Что-то до боли сдавило мне руку, ладонь разжалась, с негромким стуком на пол упал какой-то предмет. Нет, я — лишь участница ее воспоминаний, я… Я и она… Комната погрузилась в темноту, теперь уже в полную, непроницаемую, абсолютную — Полина открыла глаза.

— Господи! Полина! — Виктор прижал ее к себе и разрыдался. Она понимала, что это Виктор, ее муж, что он страшно напуган, что ему нужно объяснить, что с ней все в порядке, утешить, но никак не могла заговорить. Ей казалось, что если она заговорит, то заговорит голосом Анны, о которой Виктору пока еще ничего не известно, и это еще больше напугает его. Осторожно высвободившись из его объятий, Полина поднялась, нащупала рукой кресло, села, нетерпеливым движением откинула со лба отросшую челку, вспомнила, что никакой челки у нее нет, поняла, что все еще не до конца выбралась из образа этой женщины и, значит, говорить пока рано.

— Полина! — Виктор слегка тряхнул ее за плечо. — Ну не молчи, пожалуйста!

Чтобы вернуться в себя, нужно вспомнить свой характерный жест. А еще лучше, чтобы этот характерный жест вспомнило само ее тело. Пытаясь расслабиться, освободиться от всех мыслей и дать телу самому понять, что нужно сделать, Полина закрыла глаза, запрокинула голову и крутанулась в кресле. Голова чуть-чуть закружилась, мысли поплыли по кругу, следуя за движением тела. Полина с облегчением рассмеялась — это и был тот самый характерный жест, та самая ее личная привычка.

— Бородинская, дом сто тридцать пять, — сказала Полина. — Пожалуйста, запиши адрес, пока мы его не забыли.

— Как ты себя чувствуешь? — Виктор склонился над ней, Полина почувствовала на щеке его дыхание.

— Нормально. Хорошо, — нетерпеливо проговорила она. — Это совершенно не важно. Запиши адрес и посмотри по карте, где это находится, мы туда едем, прямо сейчас. По дороге я все объясню. Да! Возьми пистолет.

— Полина…

— У нас нет ни секунды времени. Может быть, мы еще успеем ее спасти. Или хотя бы задержать убийцу.

— Полина! Какого убийцу? Куда ты?

Она решительно поднялась и пошла к выходу.

— И захвати фонарик, там кромешная темнота. Мне все равно, — она усмехнулась, — а тебе пригодится.

…Дома номер сто тридцать пять на Бородинской улице не оказалось. Да и сама улица выглядела совсем не так, как описала ее Полина: никаких ветхих деревянных домов, вполне современные здания, никакого растрескавшегося асфальта — все пристойно и цивилизованно.

— Ничего не понимаю! — проговорил Виктор, когда они во второй раз спустились по Бородинской вниз. — Последний номер — девяносто седьмой, а дальше ничего — поле.

— Значит, поехали по полю. Должен быть этот дом, я же его видела.

— Да как мы тут проедем? У меня же не джип!

Но Полина настаивала. Они обогнули поле по периметру, съехали на проселочную дорогу.

— Деревня Бугры, — прочитал Виктор указатель. — Все, хватит! Поехали домой. Ничего мы здесь больше не найдем.

В подавленном настроении они вернулись в город. Остановились у супермаркета. Виктор пошел купить продуктов, Полина осталась в машине. Второе ее видение оказалось таким же бесполезным, как первое — они не смогли спасти ни Федора Ривилиса, ни Анну. И убийца разгуливает на свободе, неизвестно еще, кто станет его новой жертвой.

Вернулся Виктор, поставил пакеты на заднее сиденье. В молчании они поехали дальше. В молчании потом вместе готовили ужин. И только когда сели за стол, Полина рассказала о визите в агентство Марии Ильиничны Хаврониной и о своем видении.

— Все было не так, как обычно. Не Анна пришла ко мне, а я к ней. Она меня вообще не слышала и не видела, это я пережила часть ее жизни, вбирая воспоминания. И состояние какое-то странное, все никак не могу до конца прийти в себя. И дома, где я видела Анну, не оказалось. Знаешь, о чем я подумала? Может, это было вовсе не видение?

— То есть как не видение? — не понял Виктор. — А что тогда?

— Не знаю. Может, действительно просто глубокий обморок. Обморок со сновидениями. Я с утра чувствовала себя не очень, раздражали громкие звуки, было душно и… как-то так, — Полина неопределенно повела рукой. — А перед тем, как пришла Мария Ильинична, мне вообще представилась странная вещь — что мир вот-вот рухнет и полетит в тартарары. Что-то похожее, говорят, бывает перед эпилептическим припадком. Может, у меня эпилепсия начинается? С моей травмой все возможно, — Полина горько усмехнулась.

— Завтра же запишу тебя к врачу. Но…

— Да нет, не нужно, — отмахнулась Полина. — И все эти события, которые якобы со мной происходили… Нереально, так в жизни не бывает. Этот диск… Сумасшедший концерт, эти люди, покупающие среди лета шубы, этот беспокойный старичок — ненавистник зонтиков…

— Так вот, — перебил ее Виктор, — именно эти события и доказывают, что это был не сон, а самое настоящее видение. Все это очень похоже на то, что происходило сегодня в салоне сотовой связи. А теперь я совсем по-другому стал относиться и к странной жажде охранника, и к рассказу этой школьной библиотекарши. — И Виктор поведал свои приключения сегодняшнего дня.

Больше всего Полину поразило описание человека, которого Галина Семеновна приняла за убийцу — оно совершенно совпадало с образом Наблюдателя из воспоминаний Анны.

— Этого человека мы сегодня искали в том несуществующем доме, — сказала она. — Думаю, Галина Семеновна абсолютно права — он и есть убийца Федора.

— Да? А я ей совсем не поверил.

— Напрасно.

— А что ты скажешь насчет салона?

— Действительно все это похоже на то, что было записано на диске, который передал бизнесмен Анне, — согласилась Полина. — В любом случае это явно из одной оперы. Кто-то для чего-то производит какое-то воздействие на людей. Вот только вопрос: для чего? Анна говорила, что готовится какое-то страшное преступление, погибнет множество людей. Но я так и не поняла, какое, не дошла в ее воспоминаниях до этого. Ты меня слишком рано разбудил. Не вовремя ты появился.

— Не вовремя?! — возмутился Виктор. — Да я вообще подумал, что ты умерла. Нет, появился я как раз вовремя. А если бы еще чуть-чуть припозднился, неизвестно, чем бы все закончилось.

— Вот именно, неизвестно. Теперь нам ничего не известно, а могли бы узнать.

— Ну, знаешь, Полина!

Виктор рассердился всерьез, но Полина, задумавшись, этого даже не заметила. Он убрал со стола, вымыл посуду. А она все сидела, не шевелясь, ни на что не реагируя, прокручивая снова и снова в голове воспоминания Анны.

— Слишком мало названий и имен, — проговорила она наконец.

— О чем ты? — Виктор вытер последнюю чашку и поставил ее в шкаф. — Каких имен и названий?

— В воспоминаниях Анны. Понятно, почему так произошло: она не рассказывала, а вспоминала, говорила сама с собой, а я скользила по ее воспоминаниям, переживала ее жизнь. Тогда мне было понятно, о чем идет речь, ведь я сама была Анной. А теперь поняла, что информации у нас очень мало. Мы даже не знаем, как ее фамилия, в какой газете она работает, как называется эта рок-группа.

— Ну, с рок-группой как раз не проблема. Пробью в Интернете, кто у нас выступал на центральном стадионе в последнее время, и все. Опросим очевидцев.

— Не получится, молчат очевидцы, — язвительно проговорила Полина. — Не хотят ничего рассказывать.

— Ничего, разговорятся, — заверил Виктор, радуясь, что с Полиной они вроде как помирились, успев забыть, что обиделся-то он сам.

— Но это даже не так важно. Главное — мы не знаем, где и как искать саму Анну. Да и поздно ее уже искать, — еле слышно прибавила она.

— Если исходить из того, что ты рассказала, Анна — близкая знакомая Федора. Можно спросить у Марии Ильиничны о ней.

— Мария Ильинична, скорее всего, о ней ничего не скажет. Она говорила, что Федор очень одинокий, ни друзей, ни родственников у него нет. Единственным близким человеком был для него Владимир Тимофеевич.

— Ну, может, про Анну она просто забыла рассказать? Я спрошу…

— Или для чего-то умышленно умолчала. Она почему-то особенно настаивала на том, что с женщинами у Федора не было никаких отношений. И вообще что-то с ней не так.

— Что не так? — немного обиженно спросил Виктор. — Я ее знаю, Мария Ильинична у нас историю вела. Прекрасный человек.

— Да у тебя все люди прекрасные! — вспылила Полина. — А я ей не верю. Мне она с самого начала показалась какой-то фальшивой. Пришла в агентство, зная, что тебя там нет, а сама: «Я бы хотела поговорить с Виктором Евгеньевичем», — Полина так точно передала характерные интонации Марии Ильиничны, что Виктор не выдержал и рассмеялся.

— Перестань, — делая вид, что сердится, нарочито строго сказал Виктор. — У нее горе, понять ее можно, даже если и вела она себя немного неестественно.

— Горе? Конечно, горе! Испорченная репутация — вот какое у нее горе. Ей, видите ли, стыдно. Она больше заботится о том, что теперь о ней подумают ученики и коллеги, чем об участи своего мужа. И все расспрашивала, что сказал мне Федор. Она была уверена, что я видела Федора. Почему? Откуда ей это могло быть известно? Есть в ней что-то… зловещее. И то, как она вошла… Нет, я ей не верю! — Полина немного помолчала. — Но главное не это. Главное — браслет. Она принесла браслет Анны. Нашла якобы на крыльце. Нет, не верю я ей! Кстати, куда ты его дел?

— Браслет? — Виктор задумался. — Кажется, на стол положил. Не помню. В тот момент мне было не до него. Я вытащил у тебя его из руки, когда ты была в обмороке, и… Нет, не помню.

— Вытащил из руки? — переспросила Полина. — А мне казалось, что я надела его. Хотя… Как я могла его надеть, у него ведь застежка сломана? Нужно его найти.

— Найдем, все равно он где-то в офисе, что с ним может случиться? — Он присел на табуретку рядом с Полиной и положил руку ей на плечо.

Она осторожно убрала руку Виктора со своего плеча, поднялась, хотела налить себе чаю, но передумала и снова села на место.

— И все-таки странно, как браслет оказался у Марии Ильиничны.

— Но, может, Анна действительно потеряла его.

— Прямо на крыльце нашего офиса? Тебе не кажется странным такое совпадение?

— Ужасно хочется курить, — вместо ответа признался Виктор.

— Ну так кури, — сердясь, что он ушел от ответа, раздраженно сказала Полина.

— Не хотелось бы тебя прокуривать, — виновато улыбаясь, сказал Виктор, но все-таки поднялся, открыл окно, взял с холодильника пачку сигарет и закурил. — То, что браслет Анна потеряла на нашем крыльце, может, вовсе и не совпадение, — проговорил Виктор, обустроившись. — Вот представь такой вариант: Анна шла в наше агентство, и тут на нее напали, затолкнули в машину и увезли. В процессе борьбы сломалась застежка на браслете, и он упал с ее руки.

— В таком случае это должно было произойти, когда я уже находилась в офисе, иначе ты бы увидел браслет раньше. Но никаких звуков борьбы я не слышала. Хотя… было очень шумно. Да, предположим не услышать, как напали на Анну, я могла. Но все равно тут слишком много странных совпадений. И потом, в воспоминаниях Анны не было нашего агентства, она вообще не собиралась обращаться к частным детективам. Анна проводила независимое журналистское расследование, сама никому, даже своему другу Ривилису, не хотела ни о чем рассказывать.

— Но ведь ты увидела только часть ее жизни, самое начало расследования. Мы не знаем, что она делала потом.

— Очень жаль, что не знаем.

По интонации, с какой она произнесла это, Виктор понял, что Полина все еще на него сердится за то, что он прервал ее «сеанс» связи с Анной.

— Может, позже Анна показала диск Ривилису, — продолжал он, сделав вид, что не заметил обвинений Полины. — В любом случае связь гибели Федора и… того, что случилось с Анной, очевидна. Да и Хавронин мог быть в курсе дела, и потому… Хотя… Нет, не знаю. С Хаврониным больше всего неясностей. Если Галина Семеновна, школьный библиотекарь, рассказала правду, получается, что он был в кабинете вместе с убийцей. Мне очень трудно представить, что Владимир Тимофеевич — сообщник убийцы, а тем более — сам убийца, но… С ним по любому что-то не так. Если Анну и Ривилиса хотели устранить из-за той информации, которой они располагали, а Хавронин тоже был в курсе чего-то, то его бы не подставили, а попросту убили. Убийца не мог рассчитывать на то, что он вдруг замолчит от стресса. Не стал бы он так рисковать. И тем более опасно было «отдавать» его в руки полиции.

Виктор затушил сигарету, выбросил окурок и пепел в специальную баночку, тщательно завинтил крышку, так же тщательно вымыл пепельницу. Много раз он пытался бросить курить — главным образом из-за Полины, — но так пока и не мог избавиться от своей пагубной привычки.

— Давай посмотрим, что мы имеем, — заговорил Виктор, закончив свои манипуляции. — Сегодня утром убивают Федора Ривилиса. По подозрению в его убийстве задерживают Хавронина. Галина Семеновна утверждает, что видела, как из кабинета директора вышел посторонний человек, похожий по описанию на твоего Наблюдателя. Через пару часов похищают Анну возле нашего офиса…

— Ну, это твоя версия, — возразила Полина. — Лично я считаю…

— Будем придерживаться пока моей версии, — перебил ее Виктор. — Так вот, Анну похищают, увозят в какой-то заброшенный дом и… Ну, будем надеяться, что она еще жива и нам удастся ее спасти.

— Вряд ли. Убийца остался там, с ней.

— И все-таки не нужно терять надежды. Мало ли что…

— Да мы даже не знаем, где находится этот дом! — возмутилась Полина. — Не могу понять, почему адрес оказался не тот. Запомнила я его, что ли, неправильно? Или Анна запомнила его неправильно? Все это странно.

— Ну, Полина, ты же сама говорила, что у человека в коме сознание спутанное. Этот адрес у нее в голове мог наложиться на другой.

— Я не совсем это имела в виду, говоря о спутанности сознания. Хотя, возможно, ты прав.

— Ладно, не будем уходить в сторону. Итак, Ривилиса убили, Хавронина арестовали, Анну похитили и ранили. И в это же время происходят странные события: непонятный ажиотаж вокруг нового телефонного тарифа, причем только в одном салоне сотовой связи, внезапная непреодолимая жажда охранника, необъяснимый испуг библиотекарши. События, похожие на те, что записаны на диске у Анны.

— На диске, — подхватила Полина, — который ей передал бизнесмен, погибший в тот же день.

— Да, и к тому же… Подожди! — Виктор вдруг замолчал, пораженный какой-то мыслью. — Какие же мы идиоты! Как нам это раньше не пришло в голову? Устали и потому соображаем плохо. Анна брала у него интервью, и значит, стоит нам только хорошенько порыться в городских газетах, и мы все о ней узнаем: фамилию, где работала, а потом адрес и все, все. Да я прямо сейчас посмотрю в Интернете. Как ты говоришь, зовут этого бизнесмена?

— Кирюхин Борис Сергеевич. Сеть супермаркетов «Купи».

— Ну, прекрасно! Сейчас я тебе всю информацию по Анне на блюдечке выложу!

Виктор вскочил и ринулся в комнату. Полина почему-то его энтузиазма совсем не разделила и уныло поплелась за ним. Села в кресло, включила плеер, надела наушники и отгородилась от мира.

Билли Холидей всегда действовала на нее успокаивающе, но сегодня навевала лишь тоску. Послушав минут двадцать, Полина выключила плеер и подошла к Виктору.

— Ну, как у тебя дела? — спросила она, дотрагиваясь до его плеча.

— Надежда пока не умерла, — он невесело усмехнулся, — поиски продолжаются, но вообще не очень успешно. Сети магазинов «Купи» в нашем городе нет. Опять в воспоминания Анны закралась какая-то ошибочка. И интервью с Кирюхиным пока найти не могу. Некрологов, кстати, тоже. Жаль, что ее зовут Анна. Была бы какая-нибудь Жоржетта, это бы облегчило нашу задачу. Рано или поздно я натолкнулся бы на ее статью и узнал фамилию. Да и редакции можно было бы обзвонить, спросить: не работает ли у вас журналистка Жоржетта. А так этих Анн пруд пруди.

— Будь она Жоржеттой, не попала бы в такую историю, работала бы в каком-нибудь глянцевом журнале и все дела.

— Тоже верно, — Виктор оторвался от монитора и посмотрел на Полину. У нее был такой убитый вид, что он забеспокоился. — Ну, чего ты, Полинка? Не переживай, найдем мы твою Анну.

— Конечно, в конце концов найдем, только помочь ей уже ничем не сможем. И знаешь, — она понизила голос и сжала плечо Виктора, — мне все кажется, что это я лежу там, в этом заброшенном доме, что это меня ищут и не могут найти. Убийца наставляет на меня пистолет, вот-вот выстрелит… Никак не могу отделаться от этого ощущения.

— Ах, что ты, Полиночка! — Виктор обнял ее и крепко-крепко прижал к себе. — Выброси эти глупости из головы. Просто это видение тебя измучило, ты слишком глубоко погрузилась в Анну. Не думай, успокойся. Ложись лучше спать. Давай я тебе постелю.

— Спать? Нет. Я сейчас ни за что не усну. Я посижу здесь с тобой, ладно? Принесу стул и сяду рядом. Может, тебе все-таки что-нибудь удастся найти.

— Я сам тебе принесу стул.

Виктор поставил стул рядом с компьютерным креслом, усадил Полину и снова погрузился в недра Интернета.

Полина слышала, как Виктор щелкает мышкой, переходя с сайта на сайт, со ссылки на ссылку. Временами она проваливалась в дремоту и в этом состоянии полусна-полуяви ощущала себя курсором, который движется по замкнутому лабиринту таких запутанных, таких фантастических воспоминаний Анны. Усилием воли заставляла себя проснуться, на несколько минут выныривала из дремы, мучительно пыталась вспомнить, что же она упустила, что забыла из той жизни, когда была Анной. Виктор щелкал и щелкал мышкой, словно пистолет раз за разом давал осечку.

— Поленька, ну почему ты меня не послушалась? Ты же почти спишь. Мне, может, всю ночь придется сидеть. — Виктор вздохнул. — Ничего не понимаю! Ни один факт не подтверждается, ни одного имени, ни одного названия найти не могу. Интервью нет, сети супермаркетов «Купи» вообще не существует, больших рок-концертов в нашем городе давно не проводили, реабилитационного центра «Солнышко» и того не смог обнаружить. И о гибели бизнесмена Кирюхина ни слова. Не могла же Анна вообще все перепутать. Или придумать. Спутанность сознания, но не до такой же степени! Просто мистика какая-то! Или… Или кто-то очень тщательно зачистил все следы. Уничтожил всю информацию. Но в таком случае этот кто-то должен быть суперпрофессионалом, прямо-таки компьютерным гением.

— Компьютерным гением? — встрепенулась Полина — сон как рукой сняло. — Хакером?

— Вот-вот.

— Хакером был Федор Ривилис. Но… зачем… Зачем ему было подчищать всю эту информацию? Да он и не знал ничего, Анна диск ему не показывала и ничего не рассказывала. Я не понимаю.

— Ты говорила, что Ривилис был на том рок-концерте. А потом, когда Анна стала расспрашивать его о нем, повел себя странно. Так, может, он и устроил весь этот бедлам?

— Но зачем?

— Ривилис — поклонник группы, фанат. От фанатов никогда не знаешь, чего ожидать.

— То есть ты хочешь сказать, что он главный злодей во всей этой истории? — уточнила Полина. — Ну нет! Не похож он на злодея! И потом, не забывай, что Федор — сам жертва. Его убили. Да и… Ну хорошо, предположим, Федор обладает способностью воздействовать на людей. Допустим даже, что эту способность он применил на концерте — потому что фанат, и бог знает, что пришло ему в голову. Но как его можно связать с той ситуацией с продажей шуб среди лета или с внезапным безумием старичка, ломающего зонтик? Зачем ему это было нужно?

— Не знаю, может, зачем-то и нужно. Что мы о нем вообще знаем?

— И что, по-твоему, в салоне сотовой связи весь этот тарарам тоже он устроил? Да в него в это время стреляли. Он физически не мог присутствовать в тот момент в салоне.

— Не мог, — согласился Виктор и надолго замолчал. — И все-таки мне кажется, — заговорил он снова, — что Ривилис как-то со всем этим связан.

— Конечно, связан! Но не он, а его смерть. Возможно, Анна потом ему обо всем рассказала, а, может, он сам что-то узнал. Мы же не в курсе того, как развивались события дальше, — с укором в голосе добавила Полина.

— Не в курсе, — обиженно проговорил Виктор, — потому что я, свинья этакая, не дал тебе последовать за этими ребятами. Ты, кстати, была уже близка. Опоздай я на пару минут — и дело было бы сделано.

— По крайней мере, я бы узнала, что было дальше, — огрызнулась Полина.

— Ага, но мне-то ты ничего бы не сказала. Я не умею общаться с мертвыми.

— Я тоже не умею. К сожалению.

Полина надулась и пересела в кресло, подальше от Виктора. Тот, тоже обидевшись, вернулся к своей работе. Снова защелкала мышка, застучали клавиши клавиатуры. В этих звуках было что-то оскорбительное. Бесчувственная работа, сухой расчет. Ее видения он воспринимает практически, пытается выстроить из тех невыразимых словами ощущений реальную картину. Из полутонов, полунамеков на оттенки воспроизвести конкретный цвет. И она, наверное, никогда не сможет ему объяснить, что видения — это такая тонкая, такая хрупкая вещь, которая не поддается грубому анализу, из которой невозможно сделать логические выводы. Зачем она сказала Виктору, что Федор Ривилис — хакер? Теперь он повесит на него все грехи, тем более что не знал Федора лично. Виктор ужасный практик, невыносимо конкретный человек. Для того чтобы понимать, любить, сочувствовать, ему непременно нужно знать человека лично. Он легко проникается симпатией к людям, только если эти люди живые, осязаемые. А бедный Федор… Ну да, он был хакером и легко мог бы уничтожить любую информацию в Интернете. Но пошел бы на этот шаг он лишь для того, чтобы помочь Анне. А для Виктора хакер — все равно что преступник. И, раз здесь смог преступить закон, значит, и в остальном способен его нарушить. Например, устроить побоище на рок-концерте любимой группы. Преступник, злодей… Нет, Федор совершенно не похож на злодея.

Полина вспомнила потерянное, такое трогательно обиженное лицо Федора, когда Анна обнаружила его в комнате дочки. Он не хотел, чтобы она видела его испуг, его боль, его слезы, потому и сбежал от нее. Взрослый мужчина, так и оставшийся маленьким, ранимым мальчиком с наивными, смешными мечтами. Взрослый мужчина, по-детски безнадежно влюбленный в Анну. А ведь она об этом даже не догадывалась, подумала Полина. Странно! Обычно женщины чувствуют, что в них влюблены. Ему хотелось, чтобы она относилась к нему серьезно, как к мужчине, а она с материнской нежностью гладила его по голове, снисходительно слушала его смешные, наивные планы об устройстве конной школы.

Но одно можно сказать точно: этот вечный ребенок на роль злодея совсем не подходит. Но как объяснить это Виктору?

— Ладно, ничего у меня сегодня не получается. — Полина услышала, как Виктор выключает компьютер. — Попробую завтра другие способы — менее современные, зато более надежные.

— Что ты имеешь в виду?

— Телефонные звонки, что же еще. Информацию можно удалить из Интернета, но память людей стереть невозможно. Позвоню в концертную кассу, в газеты. А сейчас пошли-ка спать.

С самого утра, как только они приехали в офис, Виктор засел за телефон. Полина терпеть не могла находиться рядом, когда кто-то разговаривал по телефону — ей все казалось, что она подслушивает, даже если звонки были сугубо деловые. Поэтому она решила занять себя чем-нибудь. Ушла за перегородку, включила электрический чайник, достала из мини-холодильника масло, колбасу и сыр и стала делать бутерброды. Дома они не позавтракали, только выпили кофе — легли спать уже глубокой ночью и сегодня чуть не проспали на работу. Когда чайник закипел, Полина заварила чай и перенесла тарелки и чашки на свой рабочий стол. А Виктор все продолжал разговаривать.

Делать было больше нечего. Чтобы чем-то себя занять и не вслушиваться в разговор, Полина передвинула сахарницу поближе к чайнику, подумала немного и поменяла их местами. И тут ее рука задела за что-то. Этот невидимый ей предмет с негромким стуком упал на пол. Она присела на корточки, гадая, что это может быть, провела ладонью по поверхности пола — предмет, легонько звякнув, отлетел к ножке стола. Браслет Анны, поняла Полина, нащупав наконец этот неуловимый предмет.

Она подняла браслет, села за стол. И тут ей вспомнилась одна недодуманная мысль: в ее видении на Анне был этот браслет, как же это может быть, если она его потеряла? Но и теперь додумать эту мысль она не успела, потому что внезапно темнота, в которой она пребывала в реальности, рассеялась, и Полина поняла, что опять оказалась в том заброшенном доме.

Со вчерашнего дня здесь ничего не изменилось: умирающая Анна лежала на полу, Наблюдатель-убийца стоял над ней с пистолетом в руке. Картинка словно застыла, законсервировалась во времени. Это было странно, очень странно. Но и об этом Полина сейчас размышлять не стала, чтобы не тратить даром драгоценные секунды — в любой момент видение могло прерваться.

Мысленные образы Анны сегодня были Полине ясны и понятны. Вслушиваясь в бормотание умирающей, она легко узнавала знакомые уже места воспоминаний: интервью, видеоролики с диска, подавленный Федор, сидящий в детской в обнимку с меховым гномом. Словно страницы книги, Полина пролистывала уже «прочитанные» воспоминания, стараясь найти то место, на котором остановилась вчера.

Дверь одной из квартир на третьем этаже была приоткрыта, и оттуда пробивался слабый свет. Да, вот оно! Полина прикрыла глаза, сосредотачиваясь на ощущениях Анны, и легко вступила в этот поток. «Я» и «Она» сегодня без всяких усилий соединились.

Дверь одной из квартир на третьем этаже была приоткрыта, и оттуда пробивался слабый свет. Я подумала, что, если Наблюдатель хоть немного, хоть отчасти человек телесный, спрятаться он может только там. Но его в этой квартире не оказалось.

Не оказалось его нигде. Я обошла весь дом, освещая себе путь фонариком на телефоне. Вспомнила, правда, о нем не сразу и довольно долго сначала блуждала в темноте, рискуя сломать шею. Дом был пуст, давно необитаем и жуток. Наблюдателя в нем не было. Да и заходил ли он сюда вообще? Может, Федор прав и его не существует, он — лишь моя нездоровая фантазия? От этой мысли мне стало страшно, представилось, что и дома этого на самом деле нет, он существует только в моем больном воображении. Что-то произошло со мной, когда я смотрела ролики с диска — Троянская программа безумия толпы проникла в мой мозг. Мною овладел такой ужас, что я еле сдержалась, чтобы не закричать. Опрометью бросилась по лестнице вниз, вылетела из подъезда.

На улице мне стало немного лучше, но ненадолго. Темные дома, как монстры из фильма ужасов, обступали меня со всех сторон. Ни одного фонаря не горело на этой необитаемой, созданной, вероятно, больным моим мозгом, улице. Я бежала, не зная куда, сжимая в руках пакеты с продуктами, умоляя не Бога, а почему-то Федора, спасти меня, вывести отсюда.

Но вот наконец впереди забрезжил свет — я вышла в знакомую часть города.

Моя машина, родная, такая прекрасная в своей вещественной осязаемости, спокойно дожидалась меня у торгового центра. Забросив на заднее сиденье пакеты, я рванула с места и уже минут через десять входила в свою квартиру.

Позвонила Федору, поболтала с ним немного, пожелала спокойной ночи — на самом деле я просто хотела поблагодарить его за спасение.

Всю ночь шел дождь, и была жуткая гроза. Уснуть мне удалось только под утро. Спала я часа три, не больше, но проснулась бодрой и абсолютно здоровой. Кошмары остались во вчерашнем дне.

Утро было чудесным, необыкновенно солнечным, чисто умытым. Наскоро позавтракав, я собралась и поехала на дачу к маме с Машкой. Наша дача была довольно далеко от города — в двух часах езды — но зато располагалась в экологически чистом месте. Поблизости ни одного завода, ни одной вредоносной фабрики. Лес, речка, все прелести загородной жизни.

Мама с Машкой вышли встречать меня к мосту. Машка за эту неделю очень загорела, стала черной, как чертенок. На ней был весьма экстравагантный наряд: трусики, кепка и резиновые сапоги. Мама в одежде придерживалась имиджа истинной дачницы: ходила в широкополой соломенной шляпе и сарафане «деревенского» покроя.

— У Белки с Барбосом родились щенята, а у тети-Любиной Мани скоро козлята будут, — затараторила Машка, запрыгивая в машину. — А еще мы собирали клубнику и кормили курочек у тети Наташи, — снова начала выдавать новости недели Машка, как только устроилась.

Едва я поставила машину, Машка потащила меня смотреть на щенков дачной беспризорной пары. Собачье семейство проживало под навесом, сделанным для сушки сена.

— Вот, смотри, какие миленькие! — Машка, смешно изогнувшись, локтем (помня о строгом запрете показывать пальцем) ткнула в сторону семьи. Щенки спали на сене, сгрудившись вокруг жутко огрудастившейся Белки. Пузатые, довольно уродливые (родители их тоже красотой не отличались), неимоверно блохастые, умилять они могли разве что мою шестилетнюю дочь.

— Да, — согласилась я, покривив душой, — миленькие.

— Давай возьмем одного домой, в город, когда они немного подрастут, — предложила Машка. — А лучше двух, чтобы им не было скучно.

Я поняла, что стала жертвой собственного лицемерия, и не знала, как выпутаться из этой ситуации. К счастью, подошла мама и спасла положение.

— Нет, что ты, Машенька, они будут скучать по своим маме и папе, братикам и сестричкам, нельзя их разлучать. — И, не дав Маше осознать крушение надежд, быстро прибавила: — Мама привезла шикарный торт, пойдемте пить чай.

После чая Маша, собрав с тарелок крошки от торта, унеслась к соседке кормить курочек.

— А сначала она их боялась, близко подходить не хотела, — сказала мама, когда дочка ушла. — Деревенская жизнь идет ребенку на пользу. Во всех отношениях.

— Да, — согласилась я, рассеянно посмотрев на маму: вчерашний ужас, когда я бродила в темноте по заброшенному дому, вернулся. Мне представилось, что там очень скоро произойдет что-то страшное. — Она здорово загорела.

— Загорела, но я имела в виду не это, — тоном, каким разговаривала со мной в детстве, когда за что-то сердилась, сказала мама. — Ты выглядишь больной и измученной. Взяла бы хоть на недельку отпуск, пожила бы немного с нами.

— Не могу, мамочка, сейчас никак не получится, честное слово. Я бы с радостью.

— Неужели ты и в среду не приедешь?

— В среду? — не поняла я. — А что будет в среду?

— Твое двадцатисемилетие! — рассердилась мама. — Неужели ты забыла о собственном дне рождения? Ну нельзя же так, Анюта.

Я действительно об этом забыла, но признаваться маме не стала.

— Нет, я помню, конечно. Но в среду приехать никак не смогу. Приеду в субботу, как обычно, тогда и отпразднуем.

Вернулась Маша, сообщила, что земля «вся, вся уже высохла» и можно идти на речку.

…Выходные прошли быстро. Я растворилась в дачной жизни, прониклась простыми деревенскими заботами и радостями, и только когда пришло время уезжать, тревога и страх снова охватили меня. Видимо, эти ощущения передались маме с Машей. Машка заплакала, вцепилась в меня и ни за что не хотела отпускать. Раньше такого никогда не случалось. Мама смотрела на меня с такой тоской, будто не надеялась больше увидеть.

Я не знала, как их успокоить, как объяснить, что не могу все бросить и жить на даче. Сцена душераздирающего прощания затягивалась. Челка лезла в глаза и дико меня раздражала. И тут я поняла, что хотя бы от одной проблемы могу избавиться. Захлопнув дверцу машины, я быстро прошла в дом, взяла с полки ножницы и, даже не посмотрев в зеркало, на ощупь, обрезала свою кошмарную челку, вернулась к застывшим от удивления дочке и маме, поцеловала их на прощанье и села в машину.

— Плохая примета, — убитым голосом сказала мама. Но я не стала ее слушать, махнула рукой и уехала.

Дорога заняла почти три часа — на въезде в город образовалась жуткая пробка: народ возвращался с выходных. Я простояла на самом солнцепеке прорву времени, домой приехала распаренная и злая, мечтая лишь об одном: поскорее залезть под прохладный душ, но оказалось, что воду отключили. Всю — и холодную, и горячую. Взвыв от отчаянья, я кое-как умылась из чайника и включила компьютер. Хотела проверить электронную почту и еще раз посмотреть диск. Не знаю почему, у меня вдруг возникла надежда, что вот вставлю я диск, а на нем ничего не окажется, и тогда все мои страхи, тревоги, все мои неясные предчувствия мигом исчезнут. Пока загружался компьютер, я пошла на кухню сварить себе кофе на остатках воды — от этой жары разболелась голова.

Кофе не помог, наоборот — стало еще хуже. Вернулась в комнату, села за компьютер — и тут поняла, что мне не хуже, а вообще худо. Заставка на рабочем столе — фотография трехлетней Маши верхом на пони — исчезла, а вместо нее появилась другая, чужая, незнакомая, не моя: горное озеро в осенний пасмурный день. От нее веяло такой безнадежностью и тоской! Я бы никогда не поставила на компьютер такую унылую картинку. Но чем дольше я в нее всматривалась, тем сильнее она меня завораживала. Мне вдруг захотелось из этого жаркого, душного вечера перенестись туда, в осеннюю прохладу. А в следующий момент я поняла, что иду по горной тропинке, спускаюсь к озеру. Накрапывает дождь, в воздухе пахнет сыростью, вялой травой и еще чем-то приятно осенним. Там, на берегу, меня ждет человек, которого я люблю больше всего на свете. Мне нужно торопиться, потому что вдруг он, не дождавшись, уйдет. Я убыстряю шаги, я уже вижу его силуэт: мой любимый, ссутулившись, стоит на другом берегу. Я бегу, но у самой кромки озера, поскальзываюсь, нога моя съезжает в воду. Ледяная вода отрезвляет меня, возвращая к действительности, в жаркий, невыносимо душный вечер. Я сижу за компьютером, в своей квартире, Машка, верхом на пони, улыбается мне с экрана монитора.

Жара во всем виновата и головная боль, говорю я себе. Вероятно, со мной случилось что-то вроде теплового удара. Все это, если разобраться, вполне объяснимо.

Но эти объяснения совсем меня не убеждают. Остаются ощущения, от которых невозможно избавиться. В носу стоит запах осенней листвы, волосы, влажные от дождя, липнут к лицу, ноги заледенели. Я помню, как хлюпала вода в промокших кроссовках, как хлопал на ветру капюшон ветровки, когда я бежала к озеру. Я уверена, что в прихожей обнаружу всю эту одежду и обувь, в которой бродила там. Она так и лежит, сваленная в кучу, как я ее оставила, впопыхах раздеваясь, торопясь вернуться к компьютеру. Вернуться и сделать вид, что не было этой осенней прогулки, что жизнь моя нисколько не изменилась, все идет своим чередом. Никто не ждет меня на берегу озера, потому что ждать некому.

Поспорив немного с самой собой и даже слегка поссорившись, я вышла в прихожую. Куртка висела в шкафу, кроссовки стояли на полке. Разочаровавшись? Обрадовавшись? — я решила довести проверку до конца. Ощупала куртку — и не смогла определить, влажная она или нет, сунула руку в кроссовку — и тоже не определила. Так понять невозможно, сказала я себе и быстро, вороватыми, неловкими движениями, будто совершаю нечто постыдное, оделась.

В кроссовках и куртке прошла в комнату…

Дождь усилился, начало смеркаться. Надев капюшон, напряженно всматриваясь в сгущающийся сумрак, побежала по горной тропинке к озеру.

Я опоздала. Он меня не дождался. Побрела по берегу, ощущая невыносимое одиночество, не зная, куда иду и зачем. Поднялся ветер, окончательно стемнело. Стараясь ступать осторожно, чтобы снова не соскользнуть в воду, я долго шла без всякой цели. Но вот ветер донес до меня обрывок какой-то хорошо знакомой, но забытой песни — что-то из детства. Потом еще и еще. Мелодия то возникала, то пропадала, словно дразнила меня. Я никак не могла ее уловить. Впереди засверкали огни, я ускорила шаг и через некоторое время ощутила, что под ногами не каменистая поверхность, поросшая жесткой, жухлой травой, а деревянный настил. Еще через пару шагов поняла, куда вышла. К плавучему бару «Нептун». Это оттуда доносилась музыка. Звучала «Джулия» «Битлз». Он, конечно, ждет меня здесь, подумала я и вошла.

В баре было много народу, но из-за приглушенного освещения лица расплывались бледными пятнами. Поискав его глазами, я села за столик с краю у входа. Дерево состарилось, потемнело, кое-где на поверхности стола навечно остались следы от кружек. Подошел официант, поставил передо мной чашку кофе. Не помню, когда я сделала заказ. Размешав сахар, сделала глоток и отставила чашку — кофе оказался слишком горячим.

Долгая прогулка под дождем по берегу озера меня утомила. Я почувствовала усталость и почти непреодолимое желание лечь щекою на стол, ощутить тепло этого старого дерева, закрыть глаза и уснуть.

Наверное, на какой-то момент я действительно провалилась в сон. Голос человека, так хорошо знакомого, внезапно возникший словно из ниоткуда, показался мне чужим и жутким.

— Что случилось? — спросил Федор.

Я посмотрела на него, с трудом узнавая. Как и почему он здесь оказался? Я не слышала, когда он сел за мой столик, и, кажется, ждала совсем не его. С появлением Федора все вокруг изменилось: плавучее кафе из моего детства превратилось в самый заурядный бар. Я захожу сюда иногда, когда настроение становится особенно паршивым.

— А что могло случиться? — Я недоуменно пожала плечами.

— Ты позвонила, просила сюда прийти, — оправдывая свое неуместное присутствие, стал объяснять Федор. — Я подумал, что-то произошло.

Позвонила? Попросила прийти? Не было этого! Я сидела перед компьютером, хотела проверить почту и сделать что-то еще… А потом бродила по озеру.

Я внимательнее посмотрела на Федора — он с непонятной тревогой пытался заглянуть мне в глаза.

— Ты плохо выглядишь, — сказал наконец Федор.

— Плохо выгляжу? — переспросила я с напускным легкомысленным смешком. — Ну, спасибо!

— Бледная какая-то, осунувшаяся и одета странно, — не заметив моего смеха, продолжал он. — И… что у тебя с волосами?

Я привычным жестом попыталась откинуть со лба челку.

— Ах, вот ты о чем. Постриглась малость. — Я опять рассмеялась. — В парикмахерскую все времени не было сходить, так я сама…

— Сама? — потрясенно спросил Федор. — Раньше ты так не делала. Что случилось, Аня?

— Да ничего! — Меня начали раздражать его расспросы, тем более что я совсем не знала, что на них отвечать. Я словно очнулась от тяжелого, угарного сна. С удивлением оглядела себя — одета действительно странно, мягко сказать, не по сезону. Эта куртка, плотные джинсы, кроссовки, когда на улице жара страшная. Ну да, я бродила по озеру… О боже мой, да не могла я бродить ни по какому озеру!

— Так зачем ты звонила?

Это был, пожалуй, самый трудный вопрос. Я ну совершенно не помнила, как, когда и зачем ему позвонила. Эта духота сыграла со мной злую шутку. Но нужно было что-то ему объяснить.

— Действовала в состоянии аффекта, — пошутила я и вдруг поняла, что это правда. Наверное, в какой-то момент, не отдавая себе отчета в своих действиях, я набрала его номер и попросила приехать. А впрочем, все правильно: кому еще я и могла позвонить, как не Федору, самому надежному человеку на свете, лучшему другу? И чего я на него так разозлилась? — А если серьезно, мне нужна твоя помощь. — Я это сказала, не подумав, просто так, но вдруг опять поняла, что и это правда. Еще вчера вечером у меня мелькнула мысль попросить Федора съездить со мной в этот заброшенный дом. Я хотела просто проверить, существует ли он в действительности.

— А что случилось? — в десятый раз спросил Федор, и я опять почувствовала, как поднимается во мне раздражение. — Маша заболела? Мама?

— Да нет, с чего ты решил? — возмутилась я. — Я только что от них, все в порядке. Просто хотела тебя попросить съездить по одному адресу.

— Зачем?

Нет, он точно сведет меня с ума. Если я сама еще с него сойти не успела.

— Нужно кое-что проверить. Один парень, — начала я сочинять на ходу, но фантазия моя отчего-то дала сбой, придумать ничего не получилось. — В общем, это нужно для работы.

Он посмотрел на меня с такой тоской, что я не выдержала и отвела взгляд.

— Но это терпит, а пока давай возьмем по коктейльчику. От этого кофе меня уже мутит. — Я кивнула на свою раскаленную чашку.

— Хорошо, — сказал Федор, обреченно вздохнув, — сейчас закажу. Тебе. Я за рулем.

— Так ты на машине! — обрадовалась я. — Здорово! А я думала, придется ко мне тащиться, свою я оставила во дворе. Тогда не надо никакого коктейля, поехали прямо сейчас.

Мы вышли из бара. Жара начала спадать, но все-таки в куртке моей было просто невыносимо. Я дернула молнию. Под курткой оказалась домашняя футболка, старая, полинявшая, кое-где порванная по швам — я любила ее за то, что она такая легкая и просторная. По существу ее давно пора было выбросить. Застеснявшись своего затрапезного вида, я быстро нырнула в машину.

— Куда едем? — хмуро спросил Федя.

— Бородинская, сто тридцать пять, — назвала я адрес. Федя задумался, вытащил из бардачка карту, долго водил по ней пальцем, что-то пробормотал, и мы наконец поехали.

На Бородинской, как и в тот вечер, в пятницу, фонари не горели, и окна домов не светились. Правда, было еще довольно рано, половина десятого, только-только начало смеркаться. Федя остановился у сто тридцать пятого дома, с сомнением посмотрел на меня.

— Твой парень живет в этом доме? — уточнил он и покачал головой.

— Кто говорит, что здесь живет мой парень? — со смехом спросила я.

— Ты говорила.

— Неправда! — быстро открестилась я. — Ничего подобного я сказать не могла. Подожди меня здесь.

Федор не ответил, но в машине остался, не потащился за мной, как я опасалась. Оглянувшись на странно пустынную улицу, вошла в подъезд. Здесь было все так же темно, но на этот раз я сразу включила фонарик на телефоне. Обошла весь дом, заглядывая в каждую дверь, никого не обнаружила, но в квартире на третьем этаже явно кто-то жил. Или, во всяком случае, часто бывал. Здесь было две комнаты: первая — побольше, вторая — поменьше, но гораздо чище и уютней. Во второй комнате даже имелась кое-какая мебель: кровать с подушкой и одеялом, стол, стул, кресло. В кресле лежала газета, довольно свежая на вид. Я машинально взяла ее и развернула. Газета оказалась наша, номер с моим интервью с Кирюхиным. Конечно, Наблюдатель оставил ее здесь специально, понимая, что я вернусь. Это было что-то вроде записки: «Я все знаю!» Желание дальше обследовать комнату у меня моментально пропало.

Я быстро вышла из квартиры, сбежала по лестнице вниз, вылетела из подъезда и бросилась к спасительной машине. Федора на месте не оказалось. Не зная, что думать, я снова пошла к дому. И тут Федя вынырнул из-за угла.

— Где ты был? — набросилась я на него. — Просила же ждать.

— Тебя не было слишком долго, — принялся оправдываться он. — Я забеспокоился, решил зайти с черного хода… Ну, извини, если…

— Так тут есть черный ход? — перебила я его. Все вставало на свои места, все находило реальные объяснения. Наблюдатель вышел через черный ход, заметив, что я его преследую. Только и всего! А я-то бог знает что насочиняла. Может, и моим прогулкам по озеру найдутся такие же простые объяснения? Я с благодарностью посмотрела на Федора. — Феденька, ты гений!

— Я всегда это знал, — с наигранной скромностью произнес Федя. — И надеялся, что когда-нибудь ты оценишь меня по достоинству. Поймешь, что без меня тебе не прожить.

Он, конечно, шутил, но я подумала, что мне ведь действительно без него не обойтись. Одной, без помощи, с этим странным делом не разобраться. Что, если все ему рассказать, показать диск? Федор сможет взглянуть на это свежим, незамыленным взглядом. Вдвоем мы скорее поймем, что к чему.

— Куда теперь? — Федя тронул машину с места.

Взвесив еще раз все «за» и «против», я решилась.

— Поехали ко мне. Хочу показать тебе одну вещь и… испросить совета.

— Что, еще одну фотографию? — хмуро спросил Федор.

— Нет, скорее один небольшой, но очень увлекательный фильм. Вернее, три увлекательных фильма.

— Три мы не успеем, — хмуро рассмеявшись, проговорил Федя, — одиннадцатый час, сама ведь начнешь говорить, что завтра рано вставать.

— Успеем. Они короткие.

Мне вдруг стало легко-легко, и голова совершенно прошла. Мы выехали в знакомую часть города. И тут у меня зазвонил телефон — пришло сообщение. Я нажала на «ОК», чтобы его получить…

Головная боль моментально вернулась, в висках застучало. Сообщение было от погибшего бизнесмена Кирюхина. «Не стоит впутывать посторонних, — прочитала я — твердая почва окончательно уходила из-под ног. — Встретимся через час в…»

Машину тряхнуло, телефон вылетел из руки, упал на пол и завертелся волчком. Яркие огни супермаркета, мимо которого мы проезжали, напоследок осветили салон машины, и все погрузилось в полную темноту.

— Да очнись же ты! — услышала Полина искаженный отчаянием голос Виктора.

Она открыла глаза — полная темнота, никакого просвета — видение кончилось. Виктор рядом озабоченно сопел.

— Ну, слава богу! Как ты меня испугала!

От того, что ситуация полностью повторялась, ей стало не по себе и возникло предчувствие, что теперь, с этой минуты повторения будут возникать вновь и вновь. Привычным для Анны жестом Полина поправила челку, вспомнила, что постриглась и никакой больше челки нет, вспомнила, что жест этот чужой. И опять все было в точности, как в прошлый раз. Тогда она избавилась от Анниных привычек и жестов, перебив их своими. Сейчас, назло повторениям, ничего такого она делать не будет.

— Со мной все в порядке, — сердито пробормотала она. — Ты опять перебил меня на самом интересном месте. Представляешь, Кирюхин послал ей сообщение.

— Кирюхин? — рассеянно переспросил Виктор, думая о чем-то своем и слегка позванивая чем-то — цепочкой браслета, догадалась Полина.

— Дай мне, — она протянула руку, но Виктор вдруг вскрикнул и отскочил.

— Нет!

— Почему? — не поняла Полина. Голова все еще была как в тумане, звуки доносились до нее, словно сквозь ватное одеяло.

— Я понял, в чем дело! Все дело в нем, в этом браслете! Ты впадаешь в эти ужасные обмороки, когда соприкасаешься с ним. Но больше этого не будет!

Полина услышала, как Виктор открывает сейф, швыряет браслет и захлопывает железную дверцу.

— Все! — удовлетворенно проговорил он.

— Глупо! — возмутилась Полина. — С чего ты взял, что браслет — проводник моих видений?

— С того, что и в прошлый раз, и сейчас ты держала его в руке, а когда я его у тебя забирал, сразу же приходила в себя.

— Ну… не знаю, — неуверенно сказала Полина, — раньше такого не было. Видения никогда не приходили через предмет. Хотя… Может, ты и прав. Все происходит не так, как обычно.

— Вот именно! Не так! Раньше никаких обмороков с тобой не случалось. И теперь больше не будет!

— Но как же мы станем вести наше расследование? — обиженно спросила Полина.

— Как все нормальные детективы. Опираясь на реальные факты, а не на видения…

— Раньше ты совсем по-другому относился к моим видениям, раньше ты им верил. Раньше…

— Раньше никаких обмороков не было. Ты просто не видишь, как это выглядит со стороны…

— Ты, наверное, забыл, — сдерживая гнев, спокойно проговорила Полина, — что ни со стороны, никак я видеть ничего не могу!

— Ну, Полина…

— И только, когда приходят видения, — перебила она его, — я становлюсь нормальным человеком.

— Прости, я не хотел тебя обидеть! Но так нельзя! — Он попытался ее обнять, но она его оттолкнула. Некоторое время они молчали, обиженные друг на друга. Полина услышала, как Виктор прошел к окну, резким движением распахнул раму, чиркнул зажигалкой, почувствовала запах дыма и почему-то рассердилась на него еще больше. В сущности, он никогда ее не понимал, да и не мог понять, этот, до мозга костей реалист, прагматик. Да, наверное, никогда и не любил, только думал, что любит, придумал себе эту любовь. Они совершенно разные люди… Да, он о ней заботился, старался сделать ее ущербную жизнь по возможности комфортной. Но заботиться и любить — вещи разные. Вот если бы с ней не случилось этого несчастья, если бы она не попала тогда в аварию, оставалась бы той, прежней, здоровой, нормальной, без всяких видений, тогда, возможно, он и смог бы ее полюбить по-настоящему, а в таком состоянии для него она непосильная обуза. И этот его чертов дым ужасно раздражает. И сам Виктор ее просто бесит. И никогда у них ничего не получится. И…

— Ну, что, выпьем чаю? — весело спросил Виктор — этот раздражающий ее сигаретный дым смог его успокоить. А она и забыла, что накрыла на стол. Это было так давно…

— Чаю? — переспросила Полина, машинально придвинула к себе чашку и сделала глоток. Чай был очень горячим. Как странно! Она успела прожить целые сутки жизнью Анны, а чай так и не остыл.

— Не зря же ты все так красиво приготовила? — ласковым тоном сказал Виктор и придвинулся ближе к столу — Полина услышала, как скрипнули ножки стула, проехав по полу. Он разговаривает с ней, как с ребенком, как Анна разговаривала с Федором. Ужасно неприятно! Ладно, Федор, тот действительно вечный ребенок, но она-то вполне взрослый человек! — Ну хватит дуться, Полинка!

Полина ничего не ответила, взяла бутерброд с тарелки и молча начала его жевать. Обида на мужа никак не желала проходить. А он, поняв, что растормошить ее не сможет, сделал вид, что все в порядке, — заговорил о деле.

— Представляешь, я так ничего и не смог узнать. Обзвонил все, что возможно, ни один факт не подтвердился. Получается, что никакая рок-группа у нас ни в прошлом месяце, ни в этом на центральном стадионе не выступала, об интервью с бизнесменом Кирюхиным в газетах слыхом не слыхивали, сотрудницы их не пропадали, все Анны, а также Жанны, Марианны и прочие журналистки на месте или в отпуске, реабилитационного центра «Солнышко» в городе не существует, так же, как сети магазинов «Купи». О гибели бизнесмена Кирюхина ГИБДД ничего не известно.

— Да! — встрепенулась Полина. — Судя по всему, Кирюхин не погиб. Он послал Анне сообщение. Я же тебе говорила. Но, — она в задумчивости отложила бутерброд, передвинула опустевшую тарелку на середину стола, — по ГИБДД проходить должен был. То есть точно проходил. Анна звонила одному своему знакомому из пресс-службы, чтобы узнать подробности аварии.

— Ну, не знаю. У меня тоже есть в этой системе кое-какие связи. Так вот, связи мои об этой аварии не слышали. Значит, ее не было.

— Была. Связи твои ошибаются. Анна…

— Но может быть, это Анна твоя ошибается?

— Анна, — проигнорировав его замечание, с нажимом продолжала Полина, — узнала об этой аварии из двух совершенно различных источников: от начальника охраны Бориса Сергеевича и от своего знакомого из пресс-службы. Кроме того, она сама ездила на место аварии.

— И что?

— Ну… — Полина на секунду растерялась: в воспоминаниях Анны этот эпизод был как-то неясен, она не ездила с Анной, а вернее, в качестве Анны, на место аварии, не видела следов трагедии. — Если есть место аварии, значит, была и сама авария, — сердито сказала она. — Но суть не в этом. Кирюхин, которого считают погибшим, послал Анне эсэмэс-сообщение. Он жив, понимаешь? Анна думала, что его убили, подстроив аварию, но получается, что это он что-то подстроил.

— Если, конечно, вообще существовал на свете, — не удержался Виктор. — Странно, что о нем, кроме твоей Анны, никто ничего не знает. Впрочем, как и обо всем остальном. Ни один факт из ее воспоминаний не подтвердился, ни одно название.

— Да нет. Одно название мне хорошо знакомо, да и тебе тоже. Плавучее кафе «Нептун». Его все знают. Анна там встречалась… — Полина немного помолчала, обдумывая какую-то мысль: — Вероятно, она там встречалась с Федором Ривилисом, когда-то осенью, и эта встреча для нее чем-то была важна. Но потом, — она опять помолчала. — Потом эта встреча и другая, более поздняя, в ее воспоминаниях соединились в одну.

Полина рассказала Виктору о своем последнем «путешествии», хоть все еще была на него обижена. Сначала говорила словно через силу, потом увлеклась собственным рассказом, переживая воспоминания Анны заново. Он слушал внимательно, не перебивая, но его молчаливое внимание Полина воспринимала как недоверие и то и дело начинала что-то доказывать, будто он возражал.

— Ну да, в ее воспоминаниях постоянная путаница. Сидела за компьютером, смотрела на картинку с видом на озеро, и вдруг оказалось, что она уже гуляет там. Согласна, это выглядит странно.

— Странно, — подтвердил Виктор и, не удержавшись, хмыкнул.

— Тут важно понять, когда у нее возникла эта путаница: во время событий или потом, позже, в ее предсмертных воспоминаниях. А я пока понять не могу. Просто это очень разные вещи. Если при жизни, ну то есть во время событий, у нее возникали такие странности восприятия, — значит, с ней самой было тогда что-то не так. А если путаница возникла в сознании умирающей, — это совсем другое. У людей в таком состоянии часто происходят накладки. Они не могут понять, как и почему оказались в том или ином месте, что с ними происходит, думают, что продолжают жить обычной жизнью, и пугаются, когда замечают, что все не так. Но одно я знаю точно: лишних, ненужных воспоминаний между жизнью и смертью не бывает, все они очень важны.

— Ну что ж, — Виктор все-таки обнял ее, и Полина его не оттолкнула, — в таком случае, едем в это кафе «Нептун». Выбирать нам все равно не из чего. Раз это единственное подтвержденное воспоминание, то его и используем.

— Да нет, в «Нептуне» ничего важного не происходило. Ехать нам туда незачем.

— Ну хоть пообедаем, — Виктор рассмеялся и поцеловал Полину в щеку.

— Мы же только что пили чай с бутербродами! — в шутку возмутилась она. Обида на Виктора начала проходить. — Да и обеденный перерыв у нас растянется часа на два, это же далеко.

— Ничего, мы сами себе хозяева: захотим — перерыв растянем, захотим — вообще в отпуск уйдем раньше времени. Просто я подумал, что там ты сможешь что-то почувствовать, что-то понять.

— Сам ведь только что был против моих видений.

— Да я не против видений. Я против того напряжения, которое ты испытываешь, когда полностью в Анну погружаешься. А такая легкая, необременительная прогулка на свежем воздухе пойдет нам обоим только на пользу.

Полина вздрогнула. «Деревенская жизнь идет ребенку на пользу», — вспомнились ей слова матери Анны, и нахлынуло ощущение тревоги, дурного предчувствия. Темный дом, в котором очень скоро произойдет что-то страшное… Это страшное произошло, а они с Виктором ничего не могут с этим сделать, даже дом найти не смогли. А теперь теряют зря время — отправляются в это плавучее кафе, вместо того чтобы…

— Вместо чего? — спросил Виктор — оказывается, последнюю фразу она проговорила вслух.

— Ни вместо чего! — Полина нервно дернула плечом и повернула голову в сторону сейфа.

— Нет, нет, даже не думай! Я тебе его все равно не отдам, — он обхватил ее за плечи и почти насильно вывел из офиса.

Плавучее кафе «Нептун» располагалось на одном из трех озер самого большого в городе парка. Парк так и назывался — Долина озер и представлял собой огромную зону отдыха, протянувшуюся не на один километр. Кроме двухэтажного «Нептуна» (на первом — бар для взрослых, на втором — детское кафе) здесь было два ресторана, несколько детских площадок, карусели, множество различных аттракционов, пляжи и даже небольшой, но настоящий сосновый бор, в котором росли грибы — в основном сыроежки. Когда Полина была маленькой, она завидовала людям, которые жили в домах по соседству с парком: они могли хоть каждый день гулять здесь, кататься на каруселях, ходить в это необыкновенное кафе в виде корабля, а летом купаться в озерах. Возможно, Анна была одной из этих счастливчиков. В ее воспоминаниях «Нептун» обозначалось как «кафе из детства». Ей вдруг ярко представилась маленькая девочка Аня (точная копия Маши), поедающая мороженое на террасе кафе. Отросшая челка лезет в глаза, она откидывает ее нетерпеливым жестом. Ее мама (точная копия взрослой Анны) рассказывает о горных озерах Швейцарии, в которой ей посчастливилось побывать, о ледяной воде горных ручьев, от которой стынут зубы, о хрупких, ненастоящих — они бывают только на картинках в календарях — цветах эдельвейсах. Так легко все это представить: от мороженого, как от швейцарской воды, ломит зубы, фиолетовый цветок неизвестной породы в вазе на столике — он вполне может быть эдельвейсом — трепещет всеми лепестками на ветру, холм вдалеке преображается в горную цепь. Все это закрепляется в памяти маленькой Ани, чтобы потом однажды всплыть в воспоминаниях взрослой Анны. Аппликация ассоциаций в мозгу умирающей. Но только ли умирающей? Когда в ее голове сплелся этот причудливый узор? Или действительно духота и жара виновата — в тот вечер у Анны случился тепловой удар? Обморок со странными сновидениями, неосознанные действия в дальнейшем. Не осознавая, что делает, она позвонила Федору и назначила встречу в ближайшем от ее дома кафе…

— Ну как, что-нибудь почувствовала? — спросил Виктор, бесцеремонно перебивая ее мысли. А ведь что-то начало проклевываться, до чего-то она вот-вот должна была дойти.

— Нет, — Полина сердито тряхнула головой. — Я с тобой разведусь, честное слово!

— Почему? — раздражающе весело и беззаботно спросил Виктор. — Я что-то опять перебил? Помешал ощущенческому процессу? Ну, прости.

— Ладно, не важно.

Они шли по берегу озера пешком, машину оставили на стоянке, солнце немилосердно пекло, вода почему-то совсем не давала никакой прохлады. Полина попыталась представить осенний дождливый вечер и не смогла.

Они подошли к деревянной пристани «Нептуна». Виктор помог ей подняться по сходням, войти на нижнюю палубу «корабля», где располагался бар.

Музыка, звучавшая в баре, неприятно поразила Полину новым повторением. Это опять была песня из «Белого альбома» «Битлз». Правда, звучала теперь не «Джулия», а «Дорогая моя Марта».

— Странно, — пробормотала она, — опять Битлы. И когда Анна была здесь, тоже они звучали.

— Ничего странного! — Виктор отодвинул стул, усадил Полину, сел сам напротив. — Здесь всегда так. Помню, лет десять назад, мы с ребятами сюда частенько наведывались: в этом баре было самое свежее разливное чешское пиво. Так вот и тогда крутили только Битлов, никакой другой музыки никогда не было. Наверное, хозяин — фанат этой группы, не знаю.

Фанат этой группы. Фраза царапнула, вызывая какие-то неясные ассоциации, но нужного воспоминания не возникло.

— Какое постоянство во вкусе! — рассеянно проговорила она, пытаясь ухватить недающуюся мысль.

— Хорошее постоянство. Приятно, когда что-то остается неизменным. Интересно, а пиво у них такое же свежее, как было раньше?

— Возьми и проверь, — усмехнулась Полина.

— Не могу. Я за рулем. А тебе, если хочешь, закажу.

— Нет… не надо… подожди! Это близко.

— Что близко? — не понял Виктор, но Полина нетерпеливо махнула рукой.

— Не мешай. Сейчас. Кажется…

«Битлз», фанат группы, «я за рулем». Анна и Федор сидят в баре. Он ее ужасно раздражает. Может, и она сегодня постоянно раздражается на Виктора, из-за того, что никак не может до конца выйти из образа Анны? Проецирует на себя ее состояние… Нет, не то, но это где-то рядом.

Заиграла новая композиция «Битлз».

— А это совсем из другого концерта, — обиженно проговорил Виктор. — Раньше песни здесь шли альбомами.

Полина щелкнула пальцами и рассмеялась.

— Вспомнила! Концерт!

— Что концерт? — Виктор недоуменно на нее посмотрел. — Я хотел сказать, что раньше…

— Концерт на стадионе! — перебила его Полина. — Я еще тогда хотела тебя спросить, но отвлеклась, а потом все не могла вспомнить.

— Ну, так спрашивай скорее, пока опять не забыла.

— Я хотела спросить тебя об одном концерте «Битлз». Я когда-то где-то читала… То есть Анна когда-то где-то читала, — смутившись, поправилась Полина. — Ну я тоже об этом слышала, — сердито прибавила она. — В общем, на одном из концертов «Битлз» устроили такую штуку: использовали собачий свисток. Псы со всей округи ринулись на стадион. Зрители не могли понять, в чем дело, человеческому слуху ведь этот звук недоступен. Вот я и подумала, ну, то есть Анна подумала, что на том концерте, который был записан на диск, тоже что-то такое использовали. Не совсем такое, но наподобие. Что-нибудь, что действует на психику, только в данном случае не на собачью, а на человеческую.

— Не знаю, возможно. Но насчет Битлов информация твоя не совсем точная.

— Ну так просвети меня, раз ты такой специалист по легендарной четверке, — Полина насмешливо хмыкнула.

— Вот именно, что по легендарной, — Виктор в шутку самодовольно усмехнулся, оставляя «специалиста» за собой. — Вокруг них ходило много легенд. Скорее всего то, о чем ты говоришь, — тоже очередная легенда. Только звучит она немного иначе. Все это происходило не на концерте и ни на каком не на стадионе, а было записано на пластинке, выпущенной небольшим тиражом. По слухам, в одну из композиций был «вставлен» собачий свисток. Собаки и в самом деле места себе не находили, когда начинала звучать эта песня, а хозяева недоумевали, что это творится с их любимцами. Но так это было или нет, сказать не могу.

— Но как ты думаешь, возможна была бы подобная штука на большом стадионе?

— Понятия не имею. Я не в курсе, каков диапазон действия собачьего свистка.

— Да нет, я не о свистке. Вообще, возможно ли воздействовать на огромную толпу народа каким-нибудь таким способом?

— Не знаю. Раньше я бы сказал, что это что-то из области фантастики, а теперь… — Виктор развел руками. — После того что я увидел в салоне сотовой связи, ничего утверждать не возьмусь.

Подошел официант, Виктор заказал по двойной порции угря гриль, объясняя — то ли официанту, то ли Полине, — что всю юность мечтал попробовать это блюдо, но приходилось довольствоваться солеными орешками.

— Что будете пить? — надменно осведомился официант, сочтя, очевидно, лирические объяснения Виктора о бедной юности недостойными заведения, в котором работал.

— Чешское, разливное, — сказал Виктор, — две кружки, — и опять пустился в «недостойные» объяснения: — С одной несчастной кружки не закосею, а если захотим повторить, вызовем такси.

— Какое именно чешское? — презрение работника бара возрастало с каждой новой репликой Виктора.

Возникла небольшая заминка, а потом Виктор громогласно расхохотался.

— Нет, я был не прав! Изменения налицо. И хорошие, и плохие. К Битлам стали относиться без должного уважения, зато в выборе пива наблюдается явный прогресс. Раньше скажешь: чешское разливное — и всем все ясно, а теперь, я так понимаю, появилось множество вариантов.

— У нас пять сортов разливного чешского пива. — Официант гордо стал перечислять сорта.

— «Золотой фазан», светлое, — довольно бесцеремонно прервал его Виктор.

Наконец заказ был сделан, и официант удалился. Полину все это утомило, ей хотелось поскорее вернуться к прерванному разговору.

— Одного не могу понять, — заговорила она, как только они остались вдвоем, — зачем все это делалось?

— Ты имеешь в виду, зачем на людей оказывали воздействие? — уточнил Виктор. — Насчет охранника и салона сотовой связи у меня есть кое-какие соображения. Все это произошло в момент убийства Ривилиса. Значит, для этого и делалось. Секретарша попалась на удочку нового тарифа и опоздала на работу, охранник, внезапно возжелавший апельсинового сока, покинул свой пост. Они оба больше всего мешали убийце осуществить свой план, потому оба и были нейтрализованы. И все было бы шито-крыто, если бы случайно по коридору в этот момент не проходила библиотекарша. Ее появления убийца учесть не мог. Откуда ему было знать, что она не успела дома позавтракать и решила пойти в столовую?

— Нет, тут не сходится. По коридору мог пройти кто угодно. Какая-нибудь учительница, завхоз, уборщица.

— Мог, конечно, но риск был очень мал: в школе сейчас почти никого не осталось — каникулы, большинство персонала в отпусках.

— И все-таки риск был. Но я вот о чем подумала, — начала Полина, но ей пришлось прерваться — подошел официант, стал не спеша расставлять тарелки и кружки. — Так вот, — продолжила она, когда он ушел, — какое-то воздействие испытала на себе и эта Стахова, школьный библиотекарь. Вспомни, она говорила, что почувствовала необъяснимый страх, а потом ей стало нехорошо.

— Возможно, — согласился Виктор.

— Так в том-то и дело, что это невозможно! — возмутилась Полина его непонятливости. — Как могло осуществиться какое-то воздействие не на конкретного человека? Убийца не на эту данную женщину должен был воздействовать, а вообще на любого, кто окажется в опасной близости от кабинета директора. Тем более что в коридоре его в тот момент не было.

— Вот-вот, — Виктор в задумчивости постучал вилкой по краю тарелки, — и в салоне сотовой связи его тем более быть не могло, потому что находился убийца в тот момент совсем в другом месте. Ерунда какая-то получается! — Он машинально подцепил на вилку кусочек угря, так же машинально, не чувствуя вкуса, прожевал. — Значит, у него есть сообщник.

— Думала! — нетерпеливо проговорила Полина. — И даже кандидата на эту роль подобрала — этого внезапно воскресшего бизнесмена Кирюхина. Но вся суть заключается в том, какого рода воздействие оказывалось на людей. Первое, что приходит в голову, — гипноз.

— Почему бы и нет?

— Нет, потому что, во-первых, опять-таки нужен для этого непосредственный контакт, а наша библиотекарша находилась в коридоре одна. Во-вторых, в этом случае получается, что и убийца, и его сообщник — оба владеют гипнозом, причем очень мощным. А это уже маловероятно. И потом, если все дело в гипнозе, непонятно, зачем Кирюхин передал мне… то есть Анне этот диск.

— Да с этим диском вообще все непонятно.

— Но ведь не просто же он его передал, была у него какая-то цель. И, как Анна поняла, он хотел предать этот материал гласности, надеялся, что она проведет независимое журналистское расследование и выведет на чистую воду. Но кого? Если убийца Ривилиса и Наблюдатель — одно и то же лицо — а по всему выходит, что так, — и если Борис Сергеевич хотел именно его и вывести на чистую воду, как тогда это сочетается с его ролью сообщника? Значит, дело в чем-то другом. Либо он вовсе не хотел никакого расследования, а передал диск Анне для каких-то других, возможно, противоположных целей. Либо он не сообщник.

— Для каких-то других целей? Что ты имеешь в виду?

— У Анны промелькнула мысль, что все странности, которые с ней стали происходить, начались после просмотра диска, ну, то есть диск на нее так подействовал. Может, действительно что-то такое в нем заключено?

— Не знаю, — Виктор отхлебнул пива и, уже осознанно, съел кусочек угря. — Потрясающе! Не зря я всю юность мечтал об этом! Попробуй, очень вкусно. И пиво у них не испортилось, даже стало лучше.

Полина послушно, чтобы не обидеть Виктора, попробовала и того, и другого.

— Действительно вкусно, — согласилась она. — Так что ты думаешь по поводу диска?

— Не представляю, как это может быть. Допустим, на Анну диск мог как-то воздействовать, но на тех людей на стадионе как? Подожди! — Он внимательно посмотрел на Полину. — Ты хочешь сказать, что не было никакого концерта и этой странной распродажи мехов среди лета, а была лишь какая-то запись с воздействием, после которого Анне стало казаться…

— Во всяком случае это объясняет, почему почти все, что она говорила, не подтверждается фактами.

— Ну да, точно! — Виктор сделал большой глоток пива. — Не было концерта, не было меховой распродажи, не было этого обезумевшего старичка с зонтиком, не было этой осенней прогулки у горного озера, не было всех этих сумасшедших событий. А был один только диск. Не представляю, правда, сам механизм воздействия, но пока об этом не будем. И все становится на свои места, необъяснимым событиям находится объяснение. — Виктор опять отхлебнул пива из кружки. — Но, подожди, а как же Ривилис! Он ведь был на этом концерте и…

— Ну, о том, что он был на концерте, мы знаем только по воспоминаниям Анны, с ее, так сказать, слов.

— Да, действительно. — Виктор задумчиво поковырял в тарелке вилкой. — Нет, опять ничего не сходится! В эту схему не вписываются ни школьный охранник, ни люди из салона сотовой связи.

— Не вписываются, — согласилась Полина, — пока не вписываются, но, может, со временем и эти события объяснятся каким-нибудь подобным же образом.

— Каким, например?

— Ну… О том, что было в салоне, ты знаешь по записи, которую тебе показали. Происходили ли эти события на самом деле, неизвестно.

— Ты хочешь сказать, что на меня тоже было произведено какое-то воздействие при помощи… ну своего рода диска? Но я же… — начал Виктор в запальчивости, но, вдруг отчего-то расстроившись, почти жалобно закончил: — все это было очень реально. — И уже совсем безнадежным тоном спросил: — А как же охранник? С ним-то я разговаривал до того, как посетил салон?

— Охранник мог свою историю просто придумать, — возразила Полина. — Да ведь ты и сам сначала ему не поверил.

— Не поверил, — еле слышным эхом повторил Виктор. Мысль, что на него оказали какое-то воздействие, очень его расстроила, да что там, расстроила — совершенно выбила из колеи. — Своего рода собачий свисток, только на диске. Ну да, понимаю.

— Вот-вот.

Виктор, задумавшись о чем-то, замолчал. В молчании доел свою порцию угря, допил пиво, щелкнул зажигалкой, закурил.

— Разве здесь можно курить? — недовольно спросила Полина.

— Раньше было можно, — рассеянно сказал Виктор. — А как сейчас… Да нет, и сейчас, наверное, можно, пепельница-то стоит на столе. Причем вполне приличная, такая вся из себя керамическая, с Нептуном. Вот раньше, помню, просто гнутые банки из-под пива вместо пепельниц были…

— Раньше, раньше, — передразнила Полина — сигаретный дым ее раздражал. Но она тут же опять устыдилась своего раздражения на Виктора, которое почему-то сегодня весь день на нее накатывало. — Ладно уж, кури, — великодушно разрешила она и, чтобы окончательно его утешить, принялась нахваливать угря. Но, кажется, ее всерьез обиженный муж утешаться не хотел: на все похвалы блюду мечты его бедной юности никак не реагировал, ничего не отвечал, вновь замкнувшись в молчании. Надо было как-то его расшевелить, что-то придумать, но ничего подходящего в голову не приходило.

— Нет, — проговорил вдруг Виктор, — Я не чувствую на себе никакого воздействия. Реальность воспринимаю реально, не совершаю никаких немыслимых прогулок, у меня не возникает несвойственных мне желаний, ничего такого.

— Несвойственных желаний? — Полине вдруг в голову пришла одна идея, как его развеселить. — А у меня одно несвойственное желание возникло. Подожди минутку!

Полина поднялась из-за столика и, сориентировавшись по звукам, пошла к стойке бара.

— Ты куда? — испуганно закричал ей вслед Виктор и вскочил со своего места, чтобы ее удержать.

— Не надо, я сама, — Полина повернулась, весело подмигнула и улыбнулась ему так тепло и значительно, что он мог поклясться, что она его видит. У Виктора часто возникало такое ощущение.

Зазвучала «Джулия». Полина рассмеялась и, невольно двигаясь в такт музыке, пошла назад. Но вдруг остановилась у одного из столиков, за которым сидели трое молодых людей лет двадцати, взяла одного из них за руку, приглашая на танец.

Полина то и дело его удивляла, но этот танец его просто поразил. Она двигалась так естественно, так осмысленно, так непринужденно, что у Виктора возникла шальная мысль: все эти годы эта хитрая бестия водила его за нос, для того чтобы в один прекрасный день осчастливить признанием: нет никакой слепоты, я все прекрасно вижу.

Песня закончилась. Полина проводила своего обалдевшего партнера на место — в истории «Нептуна» это, пожалуй, был первый танец, — прошла к стойке, заказала два коктейля «Кровавая Мэри».

— Вот так-то! — весело сказала она, поставив стаканы с коктейлями на стол. Виктор взял ее за руку, помог усесться, хотя никакой помощи ей не требовалось, Полина прекрасно справлялась сама, что только что и продемонстрировала.

— «Кровавая Мэри»? — Виктор усмехнулся. — Почему именно «Кровавая Мэри»? Это песня тебя навела на такую жесткую ассоциацию?

Она немного помолчала, соображая, что он имеет в виду.

— О боже! — воскликнула Полина. — Нет, конечно! Как тебе вообще такое в голову пришло? — Она рассмеялась и, приподняв свой стакан, будто собираясь произнести тост, сказала: — Нет, нет, моя ассоциация вполне невинна, вполне романтична и очень лирична. Четыре года назад, ровно день в день, мы пили с тобой «Кровавую Мэри», и вот сейчас я хочу выпить за то же.

— А за что мы тогда пили? — Виктор тоже приподнял свой стакан, чтобы с ней чокнуться.

— Балда! Неужели ты забыл? За открытие нашего агентства.

— Вот черт! — Виктор хлопнул себя по лбу. — Действительно! Мы вышли из администрации города, с кипой документов, и двинули к магазину, чтобы отметить событие.

— Ага! — Полина рассмеялась. — Я изъявила желание пить «Кровавую Мэри».

— Потому что шампанское — это пошлость, — подхватил Виктор, — а пиво — слишком заурядно для такого события. Ты потребовала чего-нибудь этакого, особенного. Я стал предлагать разные вина, но ты захотела «Кровавую Мэри».

— С одним условием, что делать мы ее будем сами, дома, причем так, чтобы не чувствовался спирт. Мы купили бутылку водки и три литра томатного сока. А потом, помнишь, чем все кончилось?

— Еще бы не помнить! — Виктор опять рассмеялся. — Мы дули томатный сок, почти не разбавленный водкой, а ты все приговаривала: «Главное — чтобы не чувствовался спирт». Часа через два поняли, что сок в нас больше не лезет: животы раздулись, а опьянения ни в одном глазу.

— И переключились на чистую водку. А еще я купила дурацкий диск в том же магазине. Какой-то сборник рок-музыки. Тот вечер вообще не задался. Так что предлагаю его перепить.

— За открытие нашего агентства! — поддержал Виктор. Они чокнулись и выпили.

Полина закашлялась и со стуком поставила свой стакан на стол.

— Вот тут спирт чувствуется, да еще как! — прокашлявшись, сказала она. — Зато я кое-что вспомнила. На том диске звучала одна песня. «Алмазный слон». Помнишь?

— «Алмазный слон»? — Виктор задумался. — Да, что-то начинаю припоминать. Это была единственная нормальная песня на всем диске.

— А кто ее пел? Какая группа?

— Не помню. А что?

— В воспоминаниях Анны «Алмазный слон» звучал на том злосчастном рок-концерте. Именно после него и началась вся эта заваруха. Хотя нет, потом еще была какая-то лирическая композиция. Но все равно.

— Но ведь мы уже установили, что никакого концерта не было.

— Ничего мы не установили! — возразила Полина. — Мы лишь предположили, что его могло и не быть. Потому что, кроме этого бара, — Полина постучала по столику, — ничто в ее воспоминаниях не подтвердилось. Но ведь песня «Алмазный слон» — еще одно реальное название. Нужно вспомнить название группы и снова все перепроверить.

На этот раз Виктор думал долго и очень старательно, но вспомнить название группы все равно не смог.

— Ладно, — решил он, — давай заедем домой, найдем этот диск и посмотрим.

Поиски диска отняли массу времени, сил и нервов. Несколько раз Виктор уже готов был бросить это, как ему казалось, совершенно бесперспективное занятие. Старые диски, которые они давно не слушали, были свалены в большую коробку. Часть из них не имела конвертов, а некоторые даже не были подписаны. Эти он просто откладывал в сторону, едва взглянув на них. Скоро возле него образовалась довольно внушительная, расползающаяся во все стороны с неприятным поскрипыванием куча.

Нужный диск оказался на самом дне, как всегда в таких случаях и бывает.

— Нашел! — с облегчением выдохнул Виктор, поднялся с пола и стал всматриваться в названия групп и песен, напечатанные самым мелким из всех существующих на свете шрифтов. — Ага! Вот наш «Алмазный слон»! Ну что, послушаем?

— Потом! — нетерпеливо сказала Полина. — Как называется группа?

— «Последний этаж». Название хронического самоубийцы. Но что-то такое я начинаю припоминать. — Виктор в задумчивости почесал подбородок. — Кажется, они действительно начинали в нашем городе. Но это было так давно. Ладно, попробую что-нибудь о них узнать. — Он подсел к компьютеру, вошел в Интернет.

Информации о группе «Последний этаж» оказалось очень немного. А ту, что удалось найти, не только ничего не могла прояснить в их расследовании, но, наоборот, все только еще сильнее запутывала. Группа распалась пять лет назад в связи с трагической гибелью ее лидера. А в их городе не выступала за много лет до распада.

— Так что, Анна опять все перепутала, — подытожил Виктор. — На ее показания рассчитывать не приходится, — насмешливо добавил он. — Впредь будем опираться только на реальные факты, взятые из компетентных источников, и больше не идти у нее на поводу. — Он был раздосадован такой бессмысленной потерей времени.

Полина ничего не ответила. Новая неудача ее, конечно, тоже расстроила, но она не считала, что Анну пора сбрасывать со счетов. Нужно узнать всю историю, потом уже делать какие-то выводы, думала Полина, но спорить с мужем не стала, понимая, что сейчас это совершенно бессмысленно.

Виктор сердито набирал какой-то номер — раздавалось характерное попискиванье его мобильника. Чтобы не слушать разговор, Полина взяла со стола диск, вставила в плеер, надела наушники и села в кресло.

Песня «Алмазный слон» произвела на нее довольно сильное впечатление. Тогда, четыре года назад, они не особо вслушивались в слова, только отметили, что среди всей этой серой массы бездарных песен она выделяется неплохой мелодией. Диск им не понравился, с того вечера они его больше не слушали, задвинули куда-то в угол, а потом он вообще перекочевал в коробку со старьем. Теперь же песня ее поразила странными, необычными, но какими-то нездоровыми образами. Суть сводилась к тому, что человеку снится один и тот же сон: по глухому, заснеженному лесу пробирается огромный ледяной слон, он тяжело ступает, его массивные ноги вязнут в снегу. Человека это страшно пугает, он хочет сбежать из этого белого кошмара, но не может сдвинуться с места. Снег не пускает его. Хорошо еще, что слон идет так медленно. Ведь когда он приблизится, произойдет катастрофа. Поднимается солнце. Все вокруг сияет ослепительным блеском. Ледяной слон — Алмазный слон — лишь отражение в глазах человека. И он уже не знает, что реальность, что сон. И все это усугублялось такой же странной, нагнетающей отчаяние, безнадежность музыкой.

«Автор песни — просто сумасшедший какой-то», возмущенно подумала Полина и выключила плеер. Виктор все еще разговаривал по телефону. Делать было нечего, вздохнув, она снова включила плеер. Но тут поймала себя на мысли, что обманывает себя, разговор Виктора — только повод, а ее нетерпеливый вздох — сплошное притворство, на самом деле ей нестерпимо хочется опять услышать эту песню.

Она прослушала ее еще три раза. С каждым разом впечатление только усиливалось. Она погружалась в песню все глубже и глубже. Нет, не так. Она погружалась в сон безумца. Это она не могла вырваться из снежного плена, ее ноги утопали в сугробах, ее глаза в ужасе следили за надвигающейся на нее ледяной громадой. Шаг за шагом этот алмазный, сверкающий ужас приближался к ней. Еще мгновенье — и он поглотит ее, она превратится лишь в отражение…

Музыка внезапно исчезла. Голос, спокойный, реальный, такой родной, такой любимый, спокойно проговорил:

— Ты что, уснула?

— Да, — улыбаясь так, словно действительно только что проснулась, сказала Полина. — Вернее… Знаешь, — она тряхнула головой, отгоняя остатки этого навязанного музыкой чужого, безумного сна, — я вот о чем подумала. Пока ты звонил, я слушала песню этой группы, очень внимательно вслушиваясь в каждое слово, — о погружении и своих не вполне здоровых ощущениях, навеянных песней, она решила умолчать. — Это очень странная группа. Даже без применения каких-то специальных средств их музыка прямо-таки давит на психику. Так, может, то, что произошло на концерте, объясняется просто? На зрителей так подействовала эта музыка? Только сама музыка, сами слова — и никаких спецэффектов? Ты должен обязательно послушать. — Полина сняла плеер и протянула его Виктору.

— Послушаю, потом, — он положил плеер на стол. — Мы же договорились: никакого концерта не было, — вкрадчиво, словно внушая здравую мысль сумасшедшей, проговорил Виктор.

— И нужно скачать все, что они написали.

— Зачем? Какой в этом смысл? Хотя… если тебе понравились их песни. Хорошо, но только вечером, сейчас совершенно нет времени. Я должен уехать. Как назло, машину оставили у этого чертового парка, теперь придется опять вызывать такси.

— Что-нибудь случилось? — забеспокоилась Полина.

— Да, случилось. — Виктор понизил голос. — Сердечный приступ. Этого и следовало ожидать! Я должен был подумать об этом раньше и…

— У Владимира Тимофеевича? — спросила Полина, представляя Хавронина почему-то в одиночной камере, хотя знала, что это не так: глубокая ночь, он пытается позвать на помощь, но не может сказать ни слова. Если бы были соседи…

— Нет, — перебил ее размышления Виктор, — у его жены, у Марии Ильиничны.

— Ах, вот как! — Полина почувствовала облегчение, но тут же его устыдилась. Мария Ильинична не виновата в том, что ей не понравилась, показалась неискренней, какой-то фальшивой. В конце концов, на ее счет она вполне могла ошибаться.

— Сегодня ночью Марию Ильиничну увезли в больницу. Она в двенадцатой городской, в кардиологическом отделении. Я должен поехать.

— А «Скорую» кто вызвал?

— Не знаю, сама, наверное. Я звонил Битову, следователю, который ведет дело Хавронина, он мне и сказал.

— А с Владимиром Тимофеевичем что?

— Ничего. Там все без изменений. Он так и не заговорил. Все еще пребывает в состоянии шока. И… Не думаю, что он самостоятельно сможет из него выйти. После того, что произошло… Надо бы похлопотать, чтобы его перевели в больницу.

— Да, ты прав. — Полина вздохнула. — Значит, «Скорую» Мария Ильинична вызвала себе сама? — уточнила она язвительно — ей так и не удалось до конца отделаться от ощущения, что со стороны жены Хавронина все это лишь какое-то притворство. Она никак не могла заставить себя ей посочувствовать.

— Наверное. Кто же еще мог вызвать «Скорую», если сейчас Мария Ильинична осталась совершенно одна?

— Ну да, конечно, — не стала спорить Полина.

— Сейчас позвоню в такси. Завезем тебя в агентство — наш обеденный перерыв растянулся и так уже на три часа, — а потом поеду в больницу.

Палата Марии Ильиничны находилась напротив поста медсестры. Из-за этого возникли непредвиденные осложнения. Дежурная медсестра Светлана — имя Виктор узнал по бейджику, приколотому к ее весьма обширной груди, — стояла насмерть и ни за что не желала его пропустить. Никакие разумные доводы на нее не действовали.

— Больная Хавронина в тяжелом состоянии, — твердила Светлана, — ее только в девять утра перевели из палаты интенсивной терапии. Ни о каких посещениях сегодня не может быть речи.

Виктор попробовал изменить тактику, спустился вниз, купил букет самых лучших роз, вручил их Светлане, наговорил кучу комплиментов, даже сделал вид, что успел слегка ею увлечься как женщиной, но и это не помогло. Медсестра была просто непробиваема.

Но должен же быть к ней подход, думал в отчаянье Виктор, так не бывает, чтобы у человека, а тем более женщины, совсем не было слабого места. Он окинул Светлану внимательным, изучающим взглядом, пытаясь найти эту слабину. И понял, что надежды нет никакой — у этого монолита, у этого воплощения нечеловеческой непреклонности слабых мест по определению быть не может.

— Вашего коллегу я сегодня тоже не пустила, — заговорила вдруг Светлана. В ее голосе Виктор уловил оттенок неприкрытой гордости и мысленно возликовал. Да ведь это и есть ее слабое место — непреклонность. Она ею гордится, лелеет и холит ее в себе.

— Моего коллегу? — переспросил он, как бы не понимая, о чем она говорит.

— Да. Вы ведь из полиции, — не спросила, а утвердила она.

А вот и еще одна слабость: Светлана думает, что прямо-таки убийственно проницательна. На этих ее слабостях и нужно играть.

— В проницательности вам не откажешь, — восхищенно проговорил он. Светлана благосклонно кивнула, принимая комплимент. — Только в моем случае вы несколько ошибаетесь. Я не из полиции, я частный детектив, а наняла меня Мария Ильинична. Так что я представляю ее интересы. Я не вражеская, а дружеская сторона, как, например, адвокат. Да к тому же — бывший ученик Марии Ильиничны. У нас она вела историю. Прекрасный педагог, удивительная женщина! История была моим любимым предметом. — Виктор немного помолчал, как бы уносясь в воспоминания детства. — Ну, ладно, если вы считаете, что беспокоить Марию Ильиничну сегодня не стоит, зайду завтра. Наверное, вы правы. — Он сделал вид, что собирается уходить.

— Подождите! — остановила его Светлана. — Если ненадолго, то можете к ней зайти. Я ведь думала, что вы… А бывший ученик и личный частный детектив — это совсем другое дело. Ей сейчас так нужны положительные эмоции, лучше всяких лекарств. Такое несчастье свалилось на бедную женщину — муж под следствием — страшно представить! Только обещайте, что не станете ее расстраивать и не задержитесь.

— Обещаю! — с чувством проговорил Виктор, открывая дверь палаты.

Больница, куда привезли Марию Ильиничну, была совсем новой, очень современной и считалась в городе лучшей. Все палаты были не больше чем на трех человек, с туалетом и душем. Мария Ильинична лежала в двухместной. Ее соседка спала. Стараясь двигаться как можно тише, Виктор прошел к кровати своей бывшей учительницы.

Глаза Марии Ильиничны были полуприкрыты, губы подергивались, словно в нервном тике. Его поразило и испугало, до какой степени она изменилась. Не так давно, месяца два или три назад, они с Полиной встретили на улице Владимира Тимофеевича с Марией Ильиничной, и он тогда подумал, что есть люди, которых возраст нисколько не портит, наоборот, годы накладывают на них отпечаток благородства и мудрости, делают их красивее, сильнее и жизнерадостней. А теперь перед ним лежала страшно измученная, несчастная, беспомощная старуха. Создавалось впечатление, что это совсем другой человек, абсолютно ему незнакомый. У Виктора даже промелькнула мысль, что медсестра по ошибке пустила его в чужую палату. Он хотел уже повернуться и поскорее уйти, но тут женщина открыла глаза, увидела его, улыбнулась — той, прежней, такой знакомой улыбкой.

— Здравствуй, Витя, — сказала Мария Ильинична. — Ты пришел… Я так рада! Присаживайся. Там, кажется, был стул у окна, принеси его сюда и садись.

Виктор послушно сел. Он был подавлен и никак не мог начать разговор.

— Ты по делу пришел или просто навестить? — спросила Мария Ильинична.

По делу? Навестить? Он и сам не мог бы ответить. Скорее, по порыву. Узнал, что Мария Ильинична попала в больницу, и поехал. Но ведь ему действительно необходимо задать ей несколько чисто деловых вопросов. Вот только каких? Все из головы вылетело.

— Как вы себя чувствуете? — вместо ответа спросил Виктор.

— Лучше, — с непонятной интонацией проговорила Мария Ильинична. — Не беспокойся, мне уже гораздо лучше.

— Вот и прекрасно! — с наигранным воодушевлением воскликнул Виктор. — Я вам бананов и абрикосов принес. — Он вытащил из сумки пакет и положил на тумбочку рядом с кроватью. — Вам очень полезно для здоровья. Сейчас для вас самое важное…

— Спасибо, Витя. — Мария Ильинична вымученно улыбнулась. — Сейчас для меня самое важное — это мой муж. Витя, — она посмотрела на него отчаянным взглядом — он понял, что Мария Ильинична собирается спросить его о чем-то очень важном, но вопрос этот задать ей очень трудно. — Витя, скажи мне честно… Мне нужен только откровенный ответ. Ты веришь, что Володя… Владимир Тимофеевич убил Федора?

— Нет, не верю, — твердо проговорил Виктор. — И никогда не смогу в это поверить.

Он знал, что просто обязан сейчас убедить ее в невиновности мужа. Впрочем, он и сам был с самого начала в этом убежден. Несмотря на неопровержимые улики против Хавронина.

— Владимир Тимофеевич не может быть убийцей.

— Спасибо, Витя. — Мария Ильинична вздохнула, нервная судорога опять пробежала по ее губам. — Ты не можешь себе представить, как сейчас для меня это важно — твой такой несомневающийся ответ. Потому что… потому что сама-то я как раз сомневаюсь.

— Но почему? — пораженно вскричал Виктор и испуганно покосился на соседку Марии Ильиничны — кажется, она не проснулась. — Почему вы в этом сомневаетесь? — повторил он, понизив голос.

— Факты, Витенька, факты. — Мария Ильинична тяжело, с какими-то мучительными всхлипами, закашлялась. — И этот следователь… Он ведь совсем не сомневается в виновности моего мужа. И знаешь, — заговорила она очень тихо, Виктор едва мог ее расслышать, — у меня создалось впечатление, что он, этот следователь, и меня в чем-то подозревает.

— Вас? Ну нет! Этого не может быть! Вам, наверное, показалось. Я хорошо знаю Сергея Битова, мы учились с ним вместе. Он очень неглупый человек.

— Неглупый! — Мария Ильинична горько усмехнулась. — Это я заметила. И все равно. Его вопросы, бесконечные вопросы… Он все время пытается меня на чем-то подловить.

— Вам так показалось.

— Да? — Она улыбнулась и тяжело перевела дух, вдохнув и осторожно выдохнув воздух. — Может, ты и прав. Я стала такой мнительной! Мне постоянно кажется, что все — все, все, даже моя соседка по палате — смотрят на меня с жалостью и отвращением. Жена убийцы! Что тут скажешь?

— Владимир Тимофеевич не убийца, — убежденно проговорил Виктор. — И я приложу все силы, чтобы это доказать. Но вы должны мне помочь.

— Как, Витя?

— Верить в невиновность Владимира Тимофеевича, верить и выздороветь. А пока… Мне придется задать вам пару вопросов.

— Хорошо. Задавай. Я постараюсь на них ответить.

Виктор понимал, что времени у него мало — в любой момент могла явиться медсестра и прервать разговор. И сил у Марии Ильиничны тоже очень мало, а важных вопросов хоть отбавляй. Он задумался, выбирая самые важные. Таких оказалось два.

— Мария Ильинична, — начал Виктор, — среди знакомых Владимира Тимофеевича или Федора нет ли человека, который бы подходил под следующее описание. — Он постарался в точности вспомнить, что говорили ему школьный библиотекарь Галина Семеновна Стахова и Полина. — Среднего роста, среднего телосложения, то есть не полный и не худой, со светло-русыми волосами.

— Ну… — Она немного подумала, — так трудно сказать. Под это описание может подойти несколько человек, очень уж усредненное оно какое-то. Может, есть какие-то более характерные черты?

— Более характерные? — переспросил Виктор и вдруг вспомнил: — Да, есть. Взгляд. Абсолютно бесстрастный, отрешенный, но вместе с тем будто постоянно наблюдающий.

— За кем наблюдающий? — немного побледнев — вероятно, от мыслительного напряжения, спросила Мария Ильинична.

— За тем, на кого смотрит, за тем, что происходит.

— А кто он такой?

Виктор немного поколебался, говорить или нет, и решил, что лучше сказать: повредить это ничему не может, но в любом случае вселит в нее надежду.

— Этот человек — мой главный подозреваемый. Я думаю, что именно он убил Федора.

— Вот как! — Бледность Марии Ильиничны усилилась, у губ и носа переходя в синеву. Она тяжело задышала.

«Дурак! — обругал себя Виктор. — Не стоило все же ей этого говорить». И он поспешил задать следующий вопрос, на его взгляд, совершенно безобидный.

— Скажите, Мария Ильинична, у Федора Ривилиса есть знакомая по имени Анна? Она журналистка…

Договорить он не успел — реакция, которая последовала за этим вполне невинным вопросом, так его поразила, что он даже не сразу сообразил, что делать. Лицо Марии Ильиничны посинело, рот открылся, словно она хотела закричать, но не могла, рука судорожно шарила по стене. Но вот рука нащупала кнопку вызова, нажала, и Мария Ильинична потеряла сознание.

В палату вбежала медсестра Светлана. Вмиг оценив обстановку, она вызвала бригаду реаниматоров и только после этого напустилась на Виктора:

— Уходите сейчас же! Это вы ее довели! Вы… Уходите и никогда здесь больше не появляйтесь!

Пораженный, растерянный, он молча вышел из палаты, не понимая, почему такой простой вопрос мог спровоцировать тяжелый сердечный приступ.

Несмотря на все неувязки, Полина считала, что Анну не только не стоит сбрасывать со счетов, но и, наоборот, именно сейчас нужно повнимательнее к ней прислушаться. Только пройдя весь путь воспоминаний до конца вместе с Анной, она сможет найти ответы. Реальные факты, на которые привык опираться Виктор, для Полины значили не больше, чем сны, рассказанные утром. Их всегда можно подделать, невольно переиначить на тот лад, какой в данный момент устраивает. А воспоминания, которые возникают у человека между жизнью и смертью, сколь бы зыбкими и подчас запутанными они ни казались, не могут возникать просто так. У умирающего слишком мало времени для того, чтобы просто бесцельно фантазировать. К тому же самой Анне требовалась срочная помощь. Она, тяжело раненная, лежит неизвестно где, в каком-то заброшенном доме, возможно, ее еще можно спасти — надежда, конечно, очень мала, но все же, — а Виктор совершенно перестал ее воспринимать, как живого, реального человека. Для него Анна стала чем-то абстрактным, помехой, мешающей расследованию, вредной для рассудка игрой, в которую Полине вздумалось поиграть. Он ни за что не позволил бы снова окунуться в воспоминания Анны — близко не подпустил бы к браслету.

Но обстоятельства его переиграли. Поспешив в больницу к Марии Ильиничне, Виктор просто завез Полину в офис, совершенно не подумав о том, что предоставляет ей полную свободу действий. Он был слишком отвлечен для этого.

Конечно, она понимала, насколько опасно ее «путешествие»: если Виктор задержится надолго в больнице и не сможет вовремя вернуть ее, неизвестно, чем все может закончиться. Но другой возможности может и не представиться. Сейчас, когда он в таком настроении, договориться с Виктором не получится. Браслет он ей добровольно не даст. А так все могло бы быть гораздо проще: он просто бы сидел рядом и контролировал ее состояние, как только понял бы, что пора возвращаться, взял бы из ее руки браслет и все.

Он сам виноват, сам обрек ее на такой рискованный поступок, ощущая себя непослушным ребенком, которому строго-настрого запретили родители трогать спички, подумала Полина, открывая сейф.

Федя на меня смертельно обиделся. Я так была обескуражена сообщением Кирюхина, что даже не смогла придумать нормального объяснения, почему изменились вдруг наши общие планы. Просто попросила довезти меня до дома, попрощалась и вышла из машины. Оскорбленно мигнув фарами, Федор уехал. А я не стала даже подниматься к себе, чтобы не тратить зря время. Встреча была назначена в фойе ночного кинотеатра «Орион», довольно далеко от моего дома. Сеанс начинался в одиннадцать, а было уже без двадцати.

Меня удивило, почему Борис Сергеевич назначил встречу в таком многолюдном месте. Не в его интересах сейчас светиться. Ведь если Кирюхин жив, значит, он подстроил эту аварию и кто-то погиб вместо него. Завтра же с самого утра узнаю все подробности у Саши из пресс-службы: обезображен ли труп предполагаемого Кирюхина, делалась ли экспертиза? С чего вообще они решили, что погиб именно он?

На встречу я опоздала, дорога заняла даже больше времени, чем мне представлялось. К «Ориону» подъехала уже в начале двенадцатого. Хорошо еще, что с билетами не возникло проблемы. Сеанс уже начался, в фойе бизнесмена не было. Я прошла в зал.

Глаза долго привыкали к темноте, несколько минут я была как слепая. Но даже когда обрела способность видеть, не смогла понять, здесь ли Кирюхин — зрители оживленными призраками заполняли зал, лиц рассмотреть было невозможно. Я отыскала свободное место с краю и села.

Фильм этот я уже смотрела, причем дважды — первый раз с Федором, второй — с мамой. Он мне не очень понравился: легковесная комедия, внезапно превращающаяся в тяжелую драму. Главные герои — влюбленная пара — то и дело попадают в нелепые ситуации, не переставая шутят, ни слова не могут сказать друг другу серьезно, а под конец девушка погибает. Смотреть в третий раз этот фильм у меня не было никакого желания, но делать нечего: придется ждать конца сеанса, когда включат свет, найти бизнесмена в такой темноте просто нереально. Посетовав, что трачу зря время, уставилась на экран.

Комедия была в полном разгаре. Простофиля полицейский принимает девушку — невиннейшее создание — за известную мошенницу, но недоразумение тут же разъясняется. Главный герой остроумно рассказывает всей честной компании о том, как однажды разыграл двух своих приятелей. Это действительно смешно. Помню, когда мы ходили в кино с Федей, он просто покатывался со смеху в этом месте, а потом еще долго цитировал наиболее забавные фразы. Настроение у меня улучшается, я уже не жалею о потраченном впустую времени и на экран смотрю с интересом.

За моей спиной раздался громкий, какой-то оглушительный хохот. В голове одновременно возникли две мысли: я подумала, что напрасно стеснялась Федора, когда он вот так же громко смеялся в кинотеатре, и мне почему-то представилось, что это Кирюхин. Смех моего соседа сзади, словно по эстафете, передался всему залу, да и сама я, заразившись всеобщим весельем, еле-еле сдерживала рвущийся наружу хохот. Сердясь на себя и на этих глупых зрителей, обернулась. Мужчина за моей спиной оказался совсем не Кирюхиным. Ничего похожего! Молодой, огромного роста — гора мышц и полное отсутствие интеллекта. Я сердито уставилась на него, показывая всем своим видом, что поведение его просто возмутительно, но мужчина не обратил на меня никакого внимания, продолжал заливаться идиотским смехом. Но вдруг смех оборвался, и вовсе не из-за моего взгляда. И не из-за сюжета — герой на экране как раз подошел к самому смешному месту. По лицу мужчины пробежала тень, черты исказились в гримасу плача, и он, так же громко и неудержимо, как до этого смеялся, внезапно разрыдался. И опять, словно по эстафете, следом за ним начал всхлипывать весь зал. Не понимая, в чем дело, я повернулась к экрану — может, что-то забыла, может, перепутала действие и трагедия уже началась?

Красавчик-герой с забавными ужимками продолжал свой смешной рассказ, девушка, его возлюбленная, вставляла остроумные реплики. Нет, ничего я не перепутала. Но…

— О господи! Как же это ужасно! — всхлипывая, проговорила женщина, сидящая рядом со мной. — Я так и знала, что этим все кончится, так и знала!

— Пустите меня к нему, пустите! — страшным голосом закричала другая женщина, вскочила, мужчина, сидящий рядом, очевидно, ее муж, стал удерживать ее, уговаривать не ходить, не смотреть, сам сотрясаясь от слез.

Почему она кричит? Почему он ее не пускает? Почему они все плачут? Какое им дело? Это не их горе! Пусть немедленно перестанут! И почему все это происходит на экране? Почему показывают в кино самый страшный эпизод моей жизни? Этот человек на экране… этот человек за столиком в кафе… нет, в больничной палате не имеет к ним никакого отношения. Это мой отец, и он скоро умрет. Четвертая стадия, сказал врач, ядовитым своим языком разбивая в прах все наши надежды. В бледно-голубой рубашке папа сидел на кушетке в ожидании приговора, который должна была произнести мама. Из лжегуманизма диагноз сообщали родственникам, и уж они становились посланцами смерти или фальшивой надежды, в которую все равно больной поверить не мог. Мы ничего не сказали, не смогли. Отец все понял и так и… Не мы его поддерживали все это время, не мы его утешали. Он нас. Шутил, рассказывал забавные случаи, этот красавчик-герой, своей возлюбленной, моей маме, своему будущему ребенку — вполне взрослой дочери — мне. Мы смеялись, изо всех сил смеялись, представляя, что Машка… что никогда, никогда они не пойдут вместе на каток, в зоопарк, слово «дедушка» вообще не войдет в ее лексикон — к тому моменту, когда она заговорит, никакого дедушки у нее уже не будет. И смех невыносимо болезненным комом застревал в груди.

Я всхлипнула и испуганно, по старой привычке, зажала ладонью рот, всматриваясь в любимые черты на экране. Эта светло-голубая рубашка так идет к его загорелому лицу, как хорошо, что мы решили совершить напоследок это путешествие. Поездка на юг может повредить, сказал злодей-доктор, но если он хочет… положительные эмоции, а впрочем… На юг мы поехали. Папа умер не в больничной палате, а вон за тем столиком, и не от рака, мучительно, медленно, а от сердечного приступа. Такого поворота доктор не ожидал, такого поворота и мы совсем не ожидали. И этот красавчик-герой на экране, этот чужой человек никак не ожидал, что события примут вдруг такой смешной поворот. Его девушка… Нехорошо, конечно, так говорить, но… его девушка… мои губы неудержимо расползаются в улыбку… его девушка на его глазах сорвалась в пропасть, и это самое лучшее, что с ней могло произойти. Смех рвется из меня. Счастливый безудержный смех. Мы все обманули судьбу, мы все избежали… всех возможных несчастий, подстерегающих человека на пути жизни. Я больше не могу сдерживаться, выпускаю свой смех на свободу, включаясь в общий, такой стройный хор коллективного хохота. Мы смеемся, смеемся жизнеутверждающим смехом.

Фильм заканчивается, звучит траурная музыка, но никого она не может теперь обмануть. Мы, зрители, разом, как по команде, поднимаемся со своих мест, переглядываемся, улыбаемся друг другу улыбками посвященных в главное таинство — какое, мы уже и не помним, но это совершенно не важно, — и дружно выходим из зала.

Опустошенная, изнемогшая от сильных эмоций, я иду по улице, долго иду, вновь и вновь пробуя на вкус пережитое счастье. В чем оно состояло? Пытаюсь вспомнить, но в голове просто вакуум какой-то, ни одной мысли. Да и какая разница? Лучшее, что могло со мной случиться, случилось.

Лучшее… Да нет, просто я посмотрела хороший фильм, только и всего. Способность думать и помнить потихоньку возвращается ко мне. Странно, что в прошлый и позапрошлый раз этот фильм не произвел на меня такого сильного впечатления, показался довольно пустым, а под конец неприятным и тяжелым… Нет, странно не это, странно другое. Я ведь не фильм так воспринимала, а переживала эпизод своей жизни, самый трагический, самый невозможный… Смотрела фильм, а проживала заново последние месяцы жизни моего отца, его болезнь, его смерть. Так почему же я испытывала при этом такое невероятное счастье?

Мы тогда с мамой в прямом смысле слова сходили с ума. Только родилась Машка, я развелась с Ильей. Папа давно чувствовал по утрам неприятное жжение в желудке, а после моего развода — ему с самого начала категорически не нравился Илья, но его уход он воспринял как страшное предательство, — отцу стало хуже. Пошел в поликлинику, сдал анализы. Его положили в онкологию на более углубленное обследование — и тут нас шибануло диагнозом: рак в четвертой стадии, метастазы, операция невозможна. Кстати, Илья в той ситуации повел себя совсем не как предатель, а как добрый, надежный друг. У него были какие-то связи, он смог добиться, чтобы папу перевели в лучшую в нашем городе клинику, сделали новое обследование, назначили лечение. Но мы все понимали, что это бессмысленно. И тогда маме пришла в голову счастливая мысль — убежать. Да, мы ведь действительно сбежали тогда в отпуск, и были, пусть очень недолго — всего восемь дней, по-настоящему счастливы…

Нет, и тогда мы просто себя обманывали, не были мы счастливы, нисколько! Мы ни на минуту не забывали, что отцу осталось жить считаные дни — может, пару недель, может, пару месяцев. И о том, какие ему предстоят невыносимые мучения, тоже не могли забыть ни на минуту.

Мучений, правда, удалось избежать — отец умер от сердечного приступа, почти мгновенно. Мы сидели в приморском кафе на террасе. Я отошла заказать еще кофе, а когда вернулась, отца уже не стало.

Но при чем здесь этот фильм? Такой заурядный, такой никакой? Почему он навеял все эти воспоминания? Да нет, не навеял — я заново, словно наяву, все это пережила. И герой, он совсем не похож на моего отца, да и по возрасту скорее ему в сыновья годится, а когда я смотрела фильм, видела в нем папу. Совершенно ясно, и даже не сомневалась, что это он. Глупость какая-то!

Глупость и гадость! И это необъяснимое, неприличное счастье, которое я испытала в конце. Не знаю, что на меня нашло.

Нашло не только на меня — весь зал, все зрители испытывали, судя по всему, нечто подобное. Абсолютно неадекватная реакция, массовый психоз какой-то!

Но как меня занесло в этот кинотеатр? Почему мне вдруг на ночь глядя взбрела в голову дурная мысль отправиться к черту на кулички смотреть фильм, который никогда не нравился? Кажется, на этот вечер у меня были совсем другие планы. Ну да, я собиралась показать Федору диск и посоветоваться… Теперь я все вспомнила, окончательно вспомнила. Пришло сообщение от Кирюхина, я должна была с ним встретиться в фойе кинотеатра и… И не встретилась. Потому что опоздала, а потом совершенно забыла о встрече.

Я резко повернулась и пошла назад, надеясь, что не все зрители вышли из зала и я смогу его отыскать. Но тут запищал мой телефон — пришло новое сообщение. Оно было опять от Кирюхина. В цветистых выражениях он просил прощения за то, что не смог прийти на эту встречу. Так что же это получается? Его в зале не было? Зачем же я тогда его ждала, зачем смотрела этот дурацкий фильм?

Жутко разозлившись, я решила ему позвонить сама, не понимая, почему мне это раньше не пришло в голову. Номер Кирюхина не отвечал, механический голос абстрактной барышни сообщил, что абонент временно недоступен. Разозлившись еще больше, я села в машину и поехала домой.

Несколько раз еще пыталась дозвониться, но номер стабильно не отвечал. Спать легла в самом дурном настроении. Долго не могла уснуть, но как только начала наконец погружаться в сон, позвонили в дверь.

Этот звонок напугал меня до полусмерти. Я вскочила с постели, схватила халат и, прижав его в груди, замерла посреди комнаты. Кто мог прийти ко мне среди ночи? Мне разом представились какие-то нереальные, мистические ужасы из дешевых бездарных фильмов: человек без лица, девушка с окровавленными руками, черный сгусток, вобравший в себя зло мира… Но тут сообразив, что уже не ночь, а раннее утро — все предметы в комнате были отчетливо видны, — я немного успокоилась, накинула халат и пошла открывать.

На пороге стояла девочка. На пороге стояла моя дочь Маша. Одна. И это было страшнее всех ужасов, вообразившихся мне. Случилось нечто такое, что поправить уже невозможно, новая беда ворвалась в мой дом, и теперь…

— Где бабушка? — закричала я не своим голосом. Маша ничего не ответила, неопределенно мотнула головой — черные длинные волосы рассыпались по ее плечам от этого движения, — грязноватые, слипшиеся, ну да, на даче нет горячей воды, приходится греть… — Где бабушка? — повторила я свой отчаянный крик. Маша опять не ответила, протянула пакет — небольшой пластиковый пакет с розами и сердечками, такие дают в парфюмерных магазинах. Неужели тут все ее вещи? — Ну скажи что-нибудь, Машенька! — Я обхватила ее руками, крепко-крепко прижала к себе и разрыдалась. Пакет выпал из рук моего ребенка, что-то громко стукнуло, какой-то тяжелый предмет… От пережитого горя Маша повела себя странно, начала вырываться, кричать и вдруг с необыкновенной силой ударила меня по голове кулаком. — Машенька!..

Маша вырвалась и бросилась вниз по лестнице. Я побежала за ней. Электронный замок подъездной двери на мгновенье ее задержал, я подумала, что сейчас ее догоню, остановлю, но не успела — Маша выскочила на улицу.

Мы неслись по городу, как в каком-то кошмаре. Я звала ее, она никак не реагировала — не останавливаясь, не оборачиваясь даже, все бежала и бежала вперед. Это длилось так долго, так невыносимо, так нереально долго, что мне начало уже казаться, будто все действительно происходит во сне. Но вот улица, по которой мы бежали, внезапно расширилась, превратившись в площадь. Перед нами выросло здание железнодорожного вокзала. Маша поднялась по ступенькам центрального входа, широким, мраморным, скользким, я совершенно не представляла, как смогу их преодолеть. На крыльце стояла пестрая галдящая толпа цыган. Маша нырнула в эту толпу и пропала.

Наваждение кончилось. Внезапно я поняла, что девочка, которую я пыталась догнать, — вовсе не моя дочь. Маленькая цыганка-нищенка, дитя этой толпы. Как я могла принять ее за свою Машку? Но еще минуту назад я нисколько не сомневалась, что это она. Я ее ощущала своим ребенком. И меня нисколько не сбивали грубейшие несоответствия. Эта девочка старше моей дочери года на два, не меньше, и гораздо выше ростом — Маша не смогла бы дотянуться до звонка, — у нее черные длинные волосы, чужая одежда. Да и как ранним утром Машка могла бы оказаться здесь? На чем бы она добралась с дачи, одна? Да нет, нет, я говорю самой себе глупости, дело не в этом, дело совсем не в этом…

Я повернулась и пошла прочь от вокзала. Цыганка из толпы прокричала мне вслед что-то злое и грубое — наверное, прокляла меня. Глупая, глупая, что уж теперь меня проклинать, я и так проклята кем-то. Я не знаю, что со мной происходит. Этому нет никаких объяснений. Принять чужого ребенка за своего? Это уже не просто безумие, это какое-то душевное предательство. От отчаянья мне хотелось завыть. Нужно что-то с собой сделать, чтобы прекратилось все это, срочно сделать…

Прежде всего нужно вернуться домой. Укрыться от всех, спрятаться, забиться в свою норку. Господи, как же я хочу домой. Там так хорошо, так тепло, так уютно, такие родные, привычные вещи, такой упоительно родной запах. Дома мне сразу станет легче. Но, осмотрев себя, я поняла, что и это маленькое, такое простое желание практически неосуществимо. До моего дома от вокзала три троллейбусных остановки, но о том, чтобы сесть в троллейбус, не может быть и речи. Во-первых, у меня нет денег, а во-вторых, в таком виде ни в какой троллейбус сесть невозможно. Халат, наброшенный на ночную рубашку, босые, сбитые в кровь ноги… Как же я теперь доберусь домой? Что же мне делать?

Без сил я рухнула на скамейку, закрыла глаза и очень захотела умереть. Но посидев так немного, поднялась — домой попасть все-таки надо. Я пошла пешком — другого ничего не оставалось, — еле-еле передвигая ноги. Прохожие — к счастью, редкие, утро было раннее, — провожали меня удивленными взглядами, но я так устала, что мне было уже почти наплевать. Домой добиралась невыносимо мучительно и долго, но все-таки добралась. Вошла в подъезд, поднялась на свой этаж, и тут вдруг выяснилось, что мучения еще не закончились — дверь моей квартиры закрыта. Я вспомнила: она захлопнулась, когда я бросилась за Машей… О боже, нет! Когда я бросилась за этой чужой цыганской девочкой. Мысленно взвыв, я позвонила в квартиру соседки. Мы у нее оставляем запасные ключи на всякий случай (например, вот на такой!).

Соседка Ирина долго не открывала. Малыш, ее скандальный, совершенно невменяемый шпиц, заливался визгливым лаем. «Неужели ее нет дома», — в отчаянии подумала я, и в этот самый момент дверь наконец открылась. Заспанная Ирина испуганно выглядывала в щель. Ну да, я ее понимаю! Когда к тебе приходят незваные гости ни свет ни заря, это очень нервирует.

— Ах, это ты?! — с явным облегчением проговорила Ирина, узнав меня, и открыла дверь шире.

Я объяснила, что выносила мусор, забыла ключи, получила запасную связку и наконец вошла в свою квартиру. Мне страшно хотелось позвонить поскорее маме с Машкой, мне страшно хотелось в душ, мне страшно хотелось залезть под одеяло, уснуть, а потом посчитать, что эта бешеная, безумная пробежка на рассвете просто приснилась. Но моя босая нога наступила на что-то твердое, холодное, несовместимое с мирными мыслями, при входе в прихожую. Пакет, который принесла девочка-цыганка, — я сразу поняла, на что наступила моя нога. Никакого «приснилось» теперь не получится, этот материальный предмет разрушит любой утешительный самообман. И с душем придется повременить, и Машке позвонить не получится, пока не узнаю, что там, пока не разберусь со своим рассудком и моей вставшей на дыбы жизнью.

Мысленно перекрестившись, я открыла пакет. В нем оказался газетный сверток, довольно тяжелый для своего размера. Я нетерпеливо сорвала обертку — и чуть не выронила предмет. Это был пистолет. Самый настоящий. Я, конечно, плохо разбиралась в оружии, но моих скудных познаний все же хватило на то, чтобы понять: это немецкий пистолет марки «Вальтер», он заряжен и вполне пригоден к использованию. Оставалось лишь приставить его к виску, нажать на курок и решить таким образом все проблемы.

Не знаю, как бы я поступила, возможно, и поддалась бы порыву. Нет, скорее всего, нет. Но так или иначе, времени на размышления мне не дали — мой неугомонный лжепокойник Кирюхин послал новое сообщение. «Включите компьютер» — вот, что он на этот раз написал и никаких пояснений не дал. С пистолетом в руке я потащилась в свою комнату выполнять приказание навязавшегося клиента.

На рабочем столе опять было горное озеро, то самое, унылое, осеннее. Но после того, что со мной случилось, это меня совсем не удивило, не расстроило, не испугало — не вызвало ровным счетом никаких чувств. Я тупо смотрела на картинку, ожидая дальнейших распоряжений, но телефон молчал. Смотрела долго, пока не заслезились глаза. Стояла, смотрела в одну точку на скале, освещенную лучом заходящего солнца. А я и не заметила, что дождь перестал, выглянуло солнце, и ветер угомонился. Сразу стало теплее. Я оторвалась наконец от созерцания скалы, расстегнула молнию на куртке и пошла по тропинке вниз, к берегу озера, туда, где меня ждет мой самый любимый на свете человек.

Сегодня я здесь оказалась раньше, по крайней мере на полчаса. В прошлый раз уже совсем смеркалось, я опоздала, он меня не дождался — слишком холодно стоять на ветру у воды. Но это горное озеро — единственное место на земле, где может произойти наша встреча.

Я ускорила шаг, но поскользнулась на мокрой жухлой траве и чуть не упала. Торопиться нельзя, точно так же, как слишком медлить. К счастью, не стоит бежать — его так легко спугнуть: одно неловкое движение — и опять окажешься в каком-нибудь фантастическом месте: дома за компьютером или в дурацком кафе с чужим, нелюбимым человеком. Но и опоздать очень страшно. А вдруг он опять меня не дождется? Нужно найти некое равновесие между «быстро» и «медленно», идти осторожно, но ни в коем случае не задерживаться в пути. Это так трудно, но я постараюсь, я сделаю все, чтобы с ним встретиться и остаться здесь навсегда.

Ветер донес обрывок мелодии. Я ее не узнала, но сумела подстроить свои шаги под ритм. Все правильно, именно так и можно создать то нужное равновесие — попасть в такт этой музыке, ее медленно-размеренный, но уверенный ритм как нельзя лучше подходит к моей задаче. Моя узкая, скользкая тропинка, круто спускающаяся к берегу, — как канат эквилибриста. Музыка — шест, а моя любовь к тому, кто ждет на берегу, — талисман удачи. Я должна думать о нем, представлять его, осторожно нести свое хрупкое счастье.

Я не знаю о нем ничего, но это не важно. Ведь главное мне известно: я люблю его больше жизни. Он так чист, так наивен, так по-детски смотрит на мир. Он очень раним, мой любимый, абсолютно лишен защитной оболочки. Он мой ровесник, но я его гораздо старше, по сравнению с ним я — древняя старуха. Иногда мне нестерпимо хочется прижать его к себе и утешить.

Я старше, а он мудрее. Его мир — мир сказочных фантазий и легкого, искреннего смеха, он чист и прозрачен, как вода в этом озере. Я уже вижу его силуэт. Чуть-чуть, играя шестом, чтобы удержать равновесие, ускоряю шаг.

Я ничего не знаю о нем, мы никогда не встречались, мне еще ни разу не удалось дойти и не опоздать. Но сейчас я дойду обязательно. Он поднял руку, машет мне — сегодня он меня дождется.

Новый обрывок мелодии, принесенный ветром, подбадривает меня, уверяет, что все получится. Что мой любимый мне скажет, когда мы наконец встретимся? Что я скажу ему, когда наконец до него дойду. Ведь я совсем его не знаю…

Не важно! Я просто возьму его за руку и никогда не отпущу. Я просто прижму его к себе и утешу. Мы будем вместе, и его одиночество навсегда закончится. Ему не понадобится больше сочинять себе сказки — сказкой станет вся наша жизнь. Ему не придется больше выдумывать смешных, детских занятий вроде взлома чужих компьютеров или конной школы — нашим общим занятием будет любовь друг к другу…

Тропинка кончилась, я вышла к берегу. Остается обогнуть по кромке озеро — и встреча наконец состоится. Но сейчас нужно двигаться особенно осторожно.

Он смотрит, как я приближаюсь. Я, не отрываясь, смотрю на него. Его лицо, любимое, знакомое до последней черточки, поражает меня открытием: мой любимый — Наблюдатель с рок-концерта на стадионе, мой любимый — тот человек на скамейке в парке, наблюдающий за играющими детьми. Нет, ожидающий приближения девушки, спешащей к нему на свидание. Эта девушка — я. Он за мной наблюдает. Я не знаю о нем ничего. Я люблю, люблю его без памяти.

Под ногой хрустнула ветка, громко, как звук выстрела, — я вздрогнула, пошатнулась, музыка стихла, рука моя, лишившись шеста, взлетела в воздухе, чтобы удержать равновесие. И тут я сделала ошибку — оторвала от любимого взгляд, посмотрела на свою руку.

В руке моей был пистолет. Понимая, что уже ничего не исправить, я направила пистолет на любимого…

Внезапно наступила ночь, непроницаемо-черная, без звезд, без просвета. Темнота затопила все вокруг. Я больше не видела его лица, я… Она больше ничего не видела. Голос женщины, хорошо знакомый, родной отчаянно звал ее. Она не хотела на него реагировать, ей нужно было остаться здесь и узнать… Но голос был неумолим и настойчив. Нисколько не считаясь с ее желаниями, он подхватил ее и вытащил на поверхность.

— Ривилиса убила Анна, — сообщила Полина, то ли себе, то ли этому голосу, как только открыла глаза.

— Поленька! — в этом знакомом, родном голосе было столько боли, любви, облегчения, радости, что Полине стало стыдно.

— Мама?! — Она приподнялась и села — движения еще ей давались с трудом. — Как ты здесь оказалась?

— Да просто была неподалеку, решила зайти, навестить. Как ты? Уже получше? Может, позвонить в «Скорую»?

— Нет, нет! Не надо! Все хорошо. — Полина улыбнулась, показывая, что все действительно хорошо: она окончательно пришла в себя и беспокоиться не о чем. Пересела в кресло.

— Тебе нужно обязательно показаться врачу. Такие обмороки — дело серьезное, а учитывая твою травму… В последнее время я очень беспокоюсь за тебя, сердце не на месте.

«Ну, допустим, — подумала Полина, — сердце не на месте у нее не в последнее время». Так было всегда, а после того, как Полина попала в аварию, все еще больше усугубилось. Мама постоянно боялась, что от нее что-то скрывают, все не так хорошо, как Полина пытается показать, и пускалась на различные хитрости, чтобы узнать, подсмотреть это что-то. Главной хитростью было вот так внезапно появляться, без предупреждения, без звонка, чтобы застать, так сказать, врасплох, увидеть убегающую тень несчастья. И сегодня ей это наконец удалось. Раиса Сергеевна, войдя в офис, обнаружила свою дочь на полу без сознания и страшно перепугалась.

Полина чувствовала на себе ее испуганный, напряженный взгляд. Очень жалела мать, понимала, что нужно ее срочно утешить, успокоить, сделать что-то такое, чтобы она опять поверила, что все хорошо, но вместе с тем не могла отделаться от досады: этот внезапный заход мамы разрушил все ее планы. Так удачно все складывалось: Виктор завез ее в офис и уехал в больницу, у нее появилась возможность «досмотреть» до конца историю Анны, а тут…

— Я прекрасно себя чувствую, честное слово, — стараясь скрыть недовольство, мягко проговорила Полина.

— Ты очень бледная, — не желала успокаиваться Раиса Сергеевна, — выглядишь просто ужасно! И часто с тобой такие обмороки?

— Да нет, нет, — нетерпеливо сказала Полина. Ей хотелось сейчас одного: чтобы визит матери поскорее закончился и она смогла вернуться к Анне. — Тут был браслет. Ты не видела?

— Браслет? Я положила его на стол. Это Виктор тебе подарил? Очень красивая вещь! Вот только застежку ты умудрилась уже сломать. Нужно отдать его в мастерскую. Хочешь, я отнесу?

— Не нужно. Это не мой браслет. Кто-то его потерял, а нам принесли, — объяснила Полина, не вдаваясь в подробности.

— Ну хорошо, — повеселевшим голосом сказала Раиса Сергеевна и поднялась. Полина подумала, что мать собралась уходить, но ошиблась. — Заварю-ка я нам чайку, ты не против? Я купила пирожных, когда шла к вам. А где, кстати, Виктор?

— Уехал в больницу. Одной нашей клиентке стало плохо.

— Стало плохо? Где, прямо здесь?

— Нет, дома. У нее случился сердечный приступ.

— А кто такая Анна?

— Анна? — поразившись осведомленности матери, переспросила Полина. — Откуда ты о ней знаешь?

— Ну… ты ведь сама сказала, когда пришла в себя, что Ривилиса убила Анна. Ривилис — это тот учитель, которого вчера застрелили? Я слышала, в новостях передавали. Вы взялись за это дело?

— Да, в общем, — пробормотала Полина: она не любила обсуждать с матерью их детективные дела.

— Так кто такая Анна? — не отставала Раиса Сергеевна. — И почему ты думаешь, что она убила? В новостях передавали, что арестовали директора школы по подозрению в убийстве. Я думала, это он и застрелил учителя.

— Анна — никто, обморочный сон, — Полина натянуто рассмеялась. — А чай я могу заварить и сама. — Ей хотелось отвести разговор от Анны и продемонстрировать матери лишний раз свою абсолютную бытовую самостоятельность.

— Нет, ты посиди лучше, — Раиса Сергеевна положила руку на плечо Полины и слегка сжала — застенчивая ласка, в которой смешались тревога, боль, и страх обидеть опекой и слишком бурными проявлениями любви. Полине опять стало стыдно за свою досаду на мать. — А врачу показаться все же стоит.

Чай, заваренный Раисой Сергеевной, был необыкновенно вкусным — она знала какую-то хитрость. Под ее руками любой, даже какой-нибудь «Липтон» в пакетиках, начинал «звучать» по-другому. Пирожные тоже попались удачные: воздушные и легкие, не слишком сладкие и не чрезмерно жирные. Они пили чай, разговаривали о всяких простых житейских делах, и Анна уходила от Полины все дальше и дальше. А когда приехал Виктор и Раиса Сергеевна, сдав с рук на руки дочь мужу, ушла, никакой убежденности в том, что убийца Ривилиса — Анна, у Полины не осталось.

Спокойно, даже почти равнодушно, Полина рассказала, что все-таки взяла браслет из сейфа и опять «путешествовала». Передала суть видений и таким же равнодушным тоном стала объяснять, почему подумала, что Федора могла убить Анна.

— К Федору у нее очень странное отношение. Судя по всему, она его любит, но почему-то не хочет этого признать. Анна словно запрещает себе проявлять это чувство по отношению к нему и переносит его на другого. А этот другой, Наблюдатель, — преступник. По ее мнению — да и по моему тоже — именно он виноват в том, что произошло на концерте. Этот человек способен на убийство и даже на массовое уничтожение людей. Следовательно, его нужно остановить, уничтожить. Но образ Федора Ривилиса и Наблюдателя накладываются в ее мозгу друг на друга. У нее вообще в голове страшная путаница. Прошлое и настоящее совершенно смешивается, чужих, посторонних людей она принимает за близких, совершает какие-то нелепые поступки. Вот я и подумала, что и Ривилиса в какой-то момент Анна могла принять за другого человека, за этого Наблюдателя, и убить. Тем более этот Наблюдатель был, по словам Стаховой, в тот момент в кабинете. — Полина замолчала. Как только она высказала вслух все эти доводы, они показались ей еще менее убедительными, совершенно притянутыми за уши. — Хотя нет. Все это глупости!

— Ну почему? — не согласился Виктор. — Психологически это вполне возможно. Практически, правда, трудновато осуществить убийство так, как оно было осуществлено. В школе, в кабинете директора, утром… А потом незаметно скрыться. Но в принципе и это возможно. Анна явно не в себе, а сумасшедшие часто хитры и изобретательны. А то, что в ее голове путаница, я давно понял. Смущает, правда, одно: как она могла удалить свидетелей. Ладно, охранник, может, он действительно просто попить захотел, но Зверева? Как Анна могла организовать весь этот бум в салоне сотовой связи? Хотя, — Виктор усмехнулся, — честно говоря, я все-таки не понимаю, как его кто-то другой мог организовать. Если отбросить все эти фантастические предположения, то получается, что Анне — ну, или не Анне, — убийце просто удивительно благоприятствовали обстоятельства. А насчет Анны ты не права — никакая это не глупость. Она явно играет в этом деле не последнюю роль и убить вполне могла.

— Да, но не следует забывать, что ее саму тяжело ранили. Вряд ли она до сих пор жива. Хотя, наверное, жива, раз я все еще могу входить в ее воспоминания, пусть и только посредством браслета… Нет, не знаю. Я сама совсем запуталась. Но то, что Анна убила Ривилиса — это действительно глупость.

— Может, и глупость, а может, и нет. Знаешь, как Мария Ильинична прореагировала на одно только упоминание ее имени? — Виктор подробно рассказал о том, что произошло в больнице. — Я думаю, что она тоже подозревает Анну в убийстве Федора.

— Не… знаю, — задумчиво проговорила Полина. — Мне кажется, здесь дело в чем-то другом. Если бы Мария Ильинична подозревала Анну в убийстве, она бы так и сказала. Зачем ей это скрывать? Кто такая эта Анна? В любом случае чужой ей человек. А тут муж. Марии Ильиничне выгодно, чтобы подозревали кого угодно, только не Владимира Тимофеевича. А Анна…

— Да! Кто такая эта Анна? — подхватил Виктор. — Вот это и есть ключевой вопрос. Нам о ней почти ничего не известно, а Мария Ильинична явно что-то знает и скрывает. Почему? И эта ее странная реакция, когда я спросил об Анне. И то, что рассказываешь ты. Одни неувязки и какие-то несуразности! Совершенно ясно, что с психикой у Анны нелады, а от сумасшедшей всего можно ожидать. И, знаешь, что меня еще смущает? То, как лихо она определила марку пистолета, смогла понять, что он заряжен. Вот ты, например, смогла бы с ходу в нем разобраться?

— Да нет, пожалуй. Но я — это еще не самый удачный пример. А вот мне сейчас представилось, как моя мама бы отреагировала, если бы где-нибудь в своей квартире вдруг обнаружила пистолет. — Полина рассмеялась. — Она бы к нему и прикоснуться-то побоялась. Стояла бы, парализованная ужасом, боясь пошевелиться, пока папа не пришел. И старалась бы даже на пистолет не смотреть, опасаясь, что от одного взгляда он может выстрелить.

— Ну вот, нормальная реакция нормальной женщины на оружие. Все правильно, — согласился Виктор. — А Анна спокойненько берет его в руки, определяет марку, проверяет, заряжен ли. Все это может проделать человек, знакомый с оружием. Значит в принципе выстрелить в Федора она могла, а уж по каким причинам, вопрос второй. Так что твоя версия вовсе не глупая.

— Может быть. Только непонятно, почему для убийства Ривилиса она выбрала такое неподходящее место — кабинет директора школы.

— Ну как для чего? Для того чтобы убийство списали на Хавронина. Анна его подставила.

— Не сходится! — Полина усмехнулась. — Если следовать моей версии, у Анны с головой полная несуразица, она не ведает, что творит. Значит, действовать так расчетливо не может. Сумасшедшие действительно зачастую хитры и изворотливы, ты это верно заметил, но такой выстроенный план им не по силам. Они действуют по порыву. Да и что-то слишком много народу собралось в этот ранний утренний час в кабинете директора: сам Хавронин, Ривилис, Наблюдатель и Анна. И никто из школьного коллектива это сборище не заметил? Не может такого быть! А что происходит потом? Анну похищает Наблюдатель, завозит в какой-то выселенный дом и стреляет в нее? Полная ерунда!

— Да, действительно, — немного подумав, согласился Виктор. — А жаль! Мне эта версия с Анной нравилась.

— И в Ривилиса, и в Анну стрелял Наблюдатель, это же очевидно!

— А вот эта версия мне совсем не нравится. О Наблюдателе мы вообще ничего не знаем. И потом, этот Наблюдатель, как ни крути, связан с воскресшим Кирюхиным, о котором нам тоже не удалось собрать никаких сведений.

— Есть простой способ их всех прояснить.

— Это какой же? — Виктор в неподдельном удивлении посмотрел на Полину — она почувствовала на себе его взгляд.

— Ну это же элементарно! — Она рассмеялась. — Ты просто даешь мне возможность пройти весь путь воспоминаний Анны до конца.

— Об этом не может быть и речи! — твердо проговорил Виктор.

— Ну почему…

— Нет! — Он немного помолчал. — Лучше давай сделаем вот что. Обобщим всю имеющуюся у нас информацию и попытаемся еще раз выстроить удобоваримую версию.

— Обобщай, — обиженно сказала Полина, — выстраивай.

— Итак, — бодро начал Виктор, не обращая внимания на ее обиду, — в кабинете директора школы Хавронина в начале девятого утра тремя выстрелами убивают учителя информатики Федора Ривилиса. Хавронина арестовывают по подозрению в убийстве. Все улики против него. Но Федор, который появляется у тебя в видении, утверждает, что убийца не тот, кого в этом обвинят, а другой человек. Потом…

— Подожди минутку, — прервала его Полина, — мне сейчас в голову пришла одна вещь. Федор, когда я его видела, был на берегу того самого озера, по которому Анна совершала свои странные прогулки и где наставила на Наблюдателя пистолет. Я тогда не обратила на это внимания, но, наверное, подсознательно что-то такое почувствовала, потому и подумала, что Анна выстрелила в Федора.

— Да? — заинтересовался Виктор. — Это очень важная деталь. То, что ты встретила Ривилиса именно там, должно что-то означать. Не понимаю, правда, пока, что.

— У нас слишком мало информации, — тут же подхватила Полина. — Я же тебе говорю, мне нужно…

— Ладно, об этом потом, — перебил Виктор, тема Полининых путешествий действовала на него угнетающе. — Так вот, в Ривилиса стреляют, Хавронина арестовывают. Убийство тщательно подготовлено и хорошо спланировано. Два человека, которые могли помешать преступлению или увидеть убийцу, как раз в этот момент отсутствовали. У охранника внезапно возникла какая-то непреодолимая жажда, секретарша задержалась в очереди в салоне сотовой связи, потому что там, по необъяснимым причинам, возник какой-то неправдоподобный ажиотаж вокруг нового тарифа. Вывод? Свидетелей попросту нейтрализовали: одного завлекли в кафе, другую — в салон. Но каким образом убийца смог все это осуществить, остается непонятным. Потому что, как мы посмотрели, гипноз в данном случае невозможен. Для этого нужно по меньшей мере присутствие самого гипнотизера, а быть в трех местах одновременно он просто физически не мог.

— У него могли быть сообщники, — вяло проговорила Полина, — этот анализ событий казался ей совершенно бесполезным.

— Могли быть. Но эту версию мы с тобой тоже отвергли.

— Да, да, я помню, — она нетерпеливо махнула рукой.

— Этим же утром, — продолжал Виктор, — похищают Анну, и, вероятно, в тот момент, когда она собирается зайти к нам в агентство, в процессе борьбы ломается застежка браслета, Мария Ильинична находит его на ступеньках и приносит тебе.

— Ну, это твоя версия, — возразила Полина.

— И она, безусловно, верна, — с шутливым самодовольством сказал Виктор. — Анну увозят в какой-то выселенный дом и тяжело ранят. Все это ты видишь, когда берешь в руки браслет…

— Ничего подобного! — возмутилась Полина. — Я не видела, как ее похищали и увозили в этот выселенный дом, я только…

— Не важно, — снова перебил ее Виктор. — Все это логически вытекает из того, что ты смогла узнать. А кроме того, и это главное — ты видела убийцу Анны. Судя по описанию, это тот самый человек, который выходил из кабинета Хавронина сразу после убийства Ривилиса. Вывод, лежащий на поверхности, — и в Ривилиса, и в Анну стрелял он. Но в твоих видениях возникает странная картина: Анна направляет пистолет на этого самого Наблюдателя-убийцу, которого почему-то принимает за своего возлюбленного. Эта картина из воспоминаний умирающей Анны, а, как ты сама все время повторяешь, лишних воспоминаний у умирающих не бывает. И какая теперь выстраивается версия?

— Да все та же, которую мы до этого опровергли: все четверо были в кабинете, убила Ривилиса Анна, представляя, что стреляет в Наблюдателя. Бред!

— В общем, да. Но в этом бреде есть какое-то рациональное зерно.

— Если ты исходишь из ощущений Анны, то там вообще никакого рационального зерна нет. Да Анна вся нерациональна! Ее воспоминания нельзя рассматривать как какой-то кладезь информации: зашел в ее жизнь, как в Интернет, и получил все нужные сведения.

— Тогда почему ты так упорно стремишься вернуться в ее воспоминания?

— Потому что только Анна и может дать все ответы. Но не прямо. Я должна прожить ее жизнь до конца и понять. Мне кажется, я все время что-то упускаю, какую-то деталь, которая очень важна. Я никак не могу ее поймать. А если мне это удастся, все встанет на свои места. Слушай, не будь занудой, дай мне браслет, — Полина заискивающе улыбнулась.

— Не дам! — сердито сказал Виктор, но по неуловимой интонации она поняла, что он готов сдаться. Ничего больше не прибавив, он поднялся, прошелся по комнате, открыл окно. Запахло дымом — Виктор закурил. Он курил и молчал. Полина тоже не решалась ничего говорить, чтобы не спугнуть назревающую в нем решимость. Потом она услышала, как открывается сейф. С легким стуком на стол перед нею опустился браслет. — Ладно, возьми. Я подумал… Только буду тебя контролировать, сяду рядом и, как только пойдет что-то не так, как только замечу, что тебе стало плохо, все прерву.

— Спасибо, мой милый! — Полина вскочила, подбежала к Виктору, обогнув стол, поцеловала его, вернулась на место и взяла в руку браслет.

Горы подхватили звук выстрела, эхом отдаваясь в моей голове. Все было кончено. Я убила его, разрушила свою любовь. Жуткая боль затопила меня. Но это длилось всего мгновенье — в следующую секунду я поняла, что никакого убийства не было. И тут же, словно дотронулись до вибрирующей струны, успокоилось эхо. Мне просто нужно поскорее вернуться назад и начать все сначала.

Луч заходящего солнца переместился чуть в сторону. Я оторвалась от созерцания скалы и повернулась к окну. Так я всегда делаю, когда глаза устают от работы. Утро окончательно укрепилось, утро просвечивало сквозь плотные шторы. Пора собираться на работу — принимать душ, варить кофе, но сначала… Я посмотрела на компьютерные часы — 7:45. Как хорошо, у меня еще есть время. Нужно все записать, чтобы не повторить ошибки.

Я открыла дневник, который начала вчера после первого несостоявшегося свидания. Не помню, почему мне пришла в голову мысль его завести, раньше я никаких дневников не вела. Ах да, я получила письмо от неизвестного адресата, он-то мне и посоветовал записывать все, что со мной происходит.

А происходило со мной счастье, высшее счастье, любовь, которой я не знала раньше. Я это поняла, как только начала писать. Чувства переполняли меня, пальцы едва поспевали за мыслями, в которые я пыталась все это облечь. Я писала, как сильно его люблю, я описывала все наши необыкновенные свидания, такие наивно-трогательные и при этом пронизанные страстью. Я рассказала всю нашу жизнь, от первой случайной встречи, произошедшей еще в детстве, когда нам было по десять лет, до сегодняшней замечательной прогулки по горному озеру. Получилась целая история любви. Но когда я ее перечитала, с удивлением обнаружила, что посвящена она совсем другому человеку. Федору Ривилису. Ну нет, он здесь совершенно ни при чем! Как вообще он мог просочиться в мой дневник?

Я перечитала свою историю еще раз и поняла, что в ней нет ни слова правды. Не было никогда всех этих удивительных свиданий, не было ничего. А когда писала, мне казалось, что было.

Я закрыла файл и поскорее выключила компьютер. К Федору я испытывала сейчас настоящую ненависть. А тут он мне как раз и позвонил.

— Привет! — каким-то трагическим голосом поздоровался Федя.

— Привет! — ответила я, подавляя в себе раздражение.

— Я, наверное, тебе помешал, — проявил сообразительность Федя, но я почувствовала, что хочет он спросить о чем-то другом, о чем-то для него важном. Ну и спрашивал бы поскорей, мне пора собираться на работу.

Решиться он не мог утомительно долго, сопел в трубку и задавал какие-то идиотские вопросы, потом опять завел свою волынку о конной школе. И когда я уже хотела прервать разговор, вдруг брякнул:

— Ты не одна?

Он так меня удивил, что в первый момент я не нашлась, что ответить. А во второй момент жутко на него разозлилась: как он смеет за мной шпионить? Какое его дело, с кем и как я провожу свои ночи? Я еле-еле сдержалась, чтобы ему не нагрубить.

— Почему ты так решил, Феденька? — лживым голосом ласково спросила я. — Совершенно одна. — И тут спохватилась, что говорю ему чистую правду. Как странно! На какой-то момент у меня возникло ощущение, что эту ночь я провела с любимым мужчиной. Да я до сих пор чувствую вкус его губ, его прикосновения, аромат его тела. Я тряхнула головой, чтобы прогнать наваждение. Этой ночью я его убила. Мы познакомились, когда нам было по десять лет, мы всегда были вместе и всегда любили друг друга, а на последнем свидании…

— Ну ладно, можешь не говорить, но я же знаю, что сегодня у тебя было свидание.

— Что за чушь?! — возмутилась я уже вполне искренне: наваждение прошло, никакого свидания — ни первого, ни последнего, ни счастливого, ни трагического у меня не было. Человек, которого я приняла за любимого, — самый настоящий преступник. Я должна его разыскать — в реальности, а не виртуально — и вывести на чистую воду.

Быстро закончив разговор с Федором, я стала собираться на работу. Мне хотелось сделать еще одну вещь — уничтожить мой лживый дневник, этот непонятный след внезапно охватившего меня безумия, — но включать компьютер, ждать, пока он загрузится, сейчас не было времени. Я и так уже слегка опаздывала.

Душ я устроила себе не просто контрастный, а прямо-таки садистский: почти крутой кипяток перемежала ледяной, как из проруби, водой. Кофе заварила такой крепкий, что едва смогла его допить. Но зато после всех этих издевательств над собой голова стала ясной, готовой к работе, все нездоровые фантазии из нее начисто выветрились. В редакцию я приехала абсолютно трезвой и даже какой-то не в меру энергичной. Моя чрезмерная энергия требовала выхода. И потому когда меня к себе вызвал наш Главный, обрадовалась, предвкушая трудное, интересное задание — на простых он меня почти никогда не использовал.

— Вот что, моя дорогая, срочно отправляйся в парк Пушкина, — без всяких предисловий, с ходу начал редактор. Вид у него был какой-то странный, смотрел в сторону, явно избегая встречаться со мной взглядом.

— А что там, в парке Пушкина? — пытаясь все же поймать его взгляд, спросила я.

— Да, судя по всему, случай массового самоубийства. — Он опять посмотрел в сторону. — Может, секта какая-то. Люди взобрались на крышу художественной галереи. В общем, разберешься на месте. И давай, поторопись.

— Поторопиться присоединиться к ним? — пошутила я, но Главного почему-то моя шутка совсем не развеселила. Он наконец посмотрел на меня, но так испуганно и смущенно, словно в самом деле толкал на какой-то необдуманный шаг. Ему что-то было известно, чего он не хотел мне говорить. Ну и ладно, действительно разберусь на месте.

От нашей редакции до парка Пушкина путь был неблизкий, а, учитывая время суток — деловое утро с его оживленным движением, — добираться пришлось почти час. Все это время пыталась представить эту невообразимую картину: масса людей на крыше художественной галереи, в едином порыве бросающаяся вниз. Ужасно! Что могло их подвигнуть на такой безумный поступок? Непонятно, как они смогли взобраться на крышу? Через галерею? Вряд ли. Охрана бы их не пустила. А снаружи это просто немыслимо. Галерея расположена в бывшем кафедральном соборе, по непонятной причине так и не возвращенном в собственность церкви. Крыша там куполом с небольшой площадкой и очень высоко, стены отвесные. Лестницы они с собой, что ли, принесли? Может, Главный и прав: это какая-то секта. Мог бы поподробнее рассказать, что там происходит.

У парка собралось множество служебных машин: «Скорые», пожарные, милицейские и такая же толпа народу. Я еле нашла место, чтобы втиснуть свою миниатюрную «Пежо». Было здесь уже и телевидение, и мои коллеги из других газет. Я поспешила к галерее.

Всю площадку вокруг купола заполонили люди. Они были страшно напуганы и явно раздумали совершать самоубийство. Создавалось впечатление, что эти люди вообще не понимают, как там оказались. Самое странное, что среди этих несостоявшихся самоубийц были и люди в форме, и даже пожарные. И тут я увидела на крыше своего знакомого с четвертого канала Вадика Майера. Он отчаянно размахивал руками и требовал, чтобы его немедленно сняли. А у тех, кто стоял внизу, вид был совершенно обескураженный.

— Привет! — Ко мне подошел Игорь Савицкий с областного канала. Вообще-то мы с ним не очень ладили, но теперь он смотрел на меня так, будто мы единственные спасшиеся на необитаемом острове. — Ты хоть что-нибудь понимаешь?

— Ни черта! — призналась я и тоже тепло взглянула на Игоря. — Ты давно здесь околачиваешься?

— Да минут пятнадцать.

— В таком случае должен понимать больше. Я вообще только подъехала. Ты пробовал с кем-нибудь поговорить? — Я обвела рукой стоящую внизу толпу.

— Пробовал, — Игорь безнадежно махнул рукой. — Бесполезно. Очевидцев происшествия нет, есть либо непосредственные участники, которым просто не удалось туда взобраться, — он кивнул в сторону крыши, — либо те, кто, как мы, появился здесь позже.

— Но кто же тогда нашей братии передал информацию?

— Не знаю. — Игорь пожал плечами. — Нашей группе ничего толком не объяснили, когда сюда посылали.

— Мне тоже. Ладно, попробую взять хоть у кого-нибудь интервью.

— Попробуй, только вряд ли будет польза. Я уже пытался. — Игорь странно на меня посмотрел и поежился. — Вообще не советую.

— Ну, писать-то о чем-то надо.

Я отошла от Игоря, нацелившись на одну пожилую женщину, в глазах которой хоть и просматривался ужас, но взгляд был вполне осмысленный. Но в этот момент подъехала пожарная машина, выдвинули лестницу и стали снимать перепуганных насмерть людей с крыши. Первому удалось обрести твердую почву под ногами Вадику Майеру. Мы с Игорем Савицким поспешили к нему.

— Что там было? Как ты спасся? — издевательски пропел Игорь, нисколько не желая считаться с состоянием представителя конкурирующего канала.

Вадик ничего не ответил, лишь жестом попросил закурить — повел себя в полном соответствии с образом героя известной песни. Его так трясло, что даже если бы он и хотел хоть что-то сказать, то не смог. Игорь, окончательно развеселившись, сунул ему в рот зажженную сигарету.

Мы довели Вадика, еле переставляющего ноги, до ближайшей скамейки. Игорь ушел снимать спасение несостоявшихся самоубийц, а я осталась с пострадавшим коллегой. Способность членораздельно произносить слова он обрел лишь минут через десять, а когда наконец заговорил, рассказал кошмарную историю. Особенно для меня кошмарную, потому что совсем недавно я с подобным уже сталкивалась. На диске, который передал мне бизнесмен Кирюхин.

— Мы приехали с Виталиком Агеевым, оператором, когда вся эта хренотень была в самом разгаре, — рассказывал Вадик, испуганно на меня посматривая, — еще, идиоты, радовались, что первыми подоспели. Народ просто с катушек съехал, лез на галерею, падал, снова лез. Просто ужас какой-то! И рожи такие у всех страшные! Виталик стал снимать издалека, медленно продвигаясь вперед, я начал репортаж. Думали сделать на постепенное приближение. Но как только дошли до фонтана… — Виталик замолчал, сидел с выпученными глазами, заново переживая ужас. — Анька, у тебя нет сигаретки? — жалобно спросил он.

— Я же не курю. Да у тебя пачка из кармана рубашки торчит.

— Точно! — Он, ужасно обрадовавшись, хлопнул себя по груди. Достал сигарету, прикурил и, немного приободрившись, продолжил свой невеселый рассказ. — Как только мы дошли до фонтана, с нами случилось что-то непонятное. Во всяком случае со мной… Да нет, с Виталькой тоже. Я почувствовал непреодолимое желание забраться на крышу. Бросился к галерее, а дальше уже совсем перестал соображать. Мне хотелось одного: оказаться на крыше…

— Для чего? Ты хотел сброситься вниз?

— Нет… Не знаю… Может быть. В тот момент я об этом не думал. Просто лез по стене. Это очень трудно, там ведь практически никаких выступов, никаких карнизов. Окна высоко, да и видишь, какие они большие. А еще народ со всех сторон напирал. Не понимаю, как мне вообще удалось забраться. Но когда я туда все же залез, чуть не обделался от страха. Я вообще высоты боюсь.

— А что потом?

— Ничего, стоял на этой узкой площадке на крыше и подыхал от ужаса, пока меня не сняли.

— А где Виталик?

— Виталику повезло. Из-за камеры он не смог забраться. Но тоже пытался. Там такой мат стоял, ты бы слышала! У него никак не получалось. Хорошо, что он не догадался камеру бросить, а то тоже бы, как я, на этой верхотуре куковал.

— А пожарники и представители нашей доблестной, они как там оказались? Спасать вас залезли на крышу? — спросила я невинным тоном. Тут я, конечно, лукавила. Мне ли было не знать, как и почему оказались службы на крыше вместе с рядовыми гражданами и представителями СМИ! Видела, видела я уже однажды подобный психоз. Когда яростная толпа рвется вперед, сметая все на своем пути, когда представители власти, вместо того чтобы толпу успокоить, заражаются всеобщим безумием, когда в лицах людей не остается ничего человеческого.

Вадик прикурил новую сигарету от старой и на несколько секунд прикрыл глаза. Черты лица его застыли. Кажется, он опять стал погружаться в пережитый кошмар.

— Вадюш! — Я легонько потрясла его за плечо. — Ты как?

— Нормально. — Вадик открыл глаза и встряхнулся всем телом, как мокрая собака. Сделал несколько судорожных затяжек, щелчком отбросил сигарету и криво усмехнулся. — Пожарники и эти, будь они неладны, хреновы представители никого спасать и не подумали. Сами, как… — Тут Вадик загнул такое, что даже я, слышавшая всякое, смутилась. — Короче, перли вперед, расталкивая всех. Особенно пожарники преуспели. Подготовленные сволочи! — Вадик сплюнул. — Скалолазы! Они, наверное, нормативы сдают, чтобы по отвесным стенам ползать. А один мент мне чуть руку не сломал, когда я за раму уцепился. Спасатели хреновы! Никого они и не думали спасать.

— Понятно. — Я с сочувствием посмотрела на Вадика. — Зато у вас эксклюзив! — преувеличенно весело сказала я, чтобы его утешить. — Вы ведь с Виталиком первыми на месте оказались, успели кое-что снять. В отличие от остальной братии.

— Эксклюзив?! — непонятно с чего взвился Майер. — Да пошел он, этот эксклюзив, знаешь куда?

— Знаю, знаю, — поспешила я согласиться, опасаясь, что он опять загнет нечто совершенно неприличное. — И все же репортаж нужно как-то закончить. Я вот тоже думаю…

— Не будет никакого репортажа!

— То есть как это не будет?

— А вот так! Не будет и все!

— Но ведь это такой материал!

— Да хрен с ним, с этим материалом! — с неожиданной яростью закричал Вадик. — Сейчас найду Виталика, дернем отсюда, завалимся в какой-нибудь кабак и напьемся до собачьих чертей.

Вадик снова закурил, уж не знаю какую по счету сигарету, руки у него тряслись. Вдруг он замер, к чему-то прислушиваясь, лицо его исказилось от злости.

— А этот, как играл, так и играет, — с непонятной ненавистью в голосе проговорил он.

Я тоже прислушалась. Сквозь невообразимый шум спасателей и спасаемых различила звуки гитары.

— Что это?

— Да урод один! Я его с крыши все время видел. Тут народ с ума сходил, лбы себе расшибал, конечности терял, а этот сидел себе и на гитарке наигрывал. Вон, смотри, там, на фонтане!

Я посмотрела в сторону, куда показывал Вадик, — на краю фонтана действительно сидел гитарист. Лица его отсюда мне было не видно, но что-то во всем его облике было необъяснимо тревожное.

— Совсем шизанутым стал, — сердито проговорил Вадик.

— Стал? А ты что, его знаешь? — Прищурившись, я изо всех сил старалась рассмотреть лицо гитариста, но он был слишком далеко, и солнце мешало, слепило глаза.

— Знаю, представь себе! Вернее, раньше знал, когда они только начинали. Мой брат с ними тусовался, ну и меня иногда брал, мне тогда было лет тринадцать. Так вот, этот шизик — основатель группы «Последний этаж» Аркаша Шайтан, кликуха у него была такая.

— Почему?

— Просто то, что он писал, на трезвую голову не поймешь. И по мозгам бьет. Сначала их это прикалывало, а потом они его из группы турнули. Он стал просто невменяемым. Мог запросто посреди концерта развернуться и уйти, а мог и вообще не явиться. Ну а теперь совсем съехал. Кажется, бомжует где-то. А при всем при том главный хит группы «Алмазный слон» — это его песня. И музыка, и слова. Но об этом почти никто не знает.

Какое-то необъяснимое чувство, которое возникло у меня, как только Вадик начал рассказывать о гитаристе, разрослось и стало почти непереносимым. Смесь тревоги, радости, щекотного ужаса, как когда взлетаешь на качелях на невозможную высоту, и эйфорического счастья. Мне стало дурно, и трудно дышать, и жутко билось сердце.

— Что с тобой, Анька? — встревоженно спросил Вадик.

— Все нормально, — еле-еле смогла выговорить я, поднялась со скамейки и пошла к музыканту.

Музыку заглушали крики людей, она доносилась волнами, как при порывах ветра, и у меня создалось ощущение, что все это уже было когда-то. Я шла по горной тропинке, спускалась к озеру. Я шла по парковой дорожке, приближаясь к фонтану. Шум толпы, порывы ветра ужасно мешали понять, какая звучит песня. Я пыталась соединить в единое целое эту расчлененную мелодию, но мне это никак не удавалось. Но вот наконец дошла, музыка зазвучала в полную силу, у нее появились слова… Лицо музыканта, родное, любимое, самое прекрасное на свете лицо повернулось ко мне. Не прерывая песни, он посмотрел на меня — так, словно видел впервые, равнодушным взглядом постороннего, страшным взглядом неразделенной любви. Ну да, он ведь еще ничего не знает. Нужно поскорее ему все рассказать. Но с чего начать? С первой случайной встречи, когда нам было по десять лет? Или с тех необыкновенных свиданий на горном озере в восхитительно осенние, дождливые дни?

— Анька, я нашел Виталика. Давай с нами! — раздался чей-то чуждо веселый голос у меня за спиной — я чуть не соскользнула в воду, чуть опять не выскочила из своего счастья. Тряхнув головой, как рассерженная лошадь, я отогнала этот докучливый голос. Он не стал настаивать, сказав еще что-то, такое же бессмысленно веселое, удалился.

Пел мой любимый, равнодушно глядя на меня. Я никогда не слышала этой песни, я знала ее до последнего слова.

— Аркадий! — осторожно, пробуя на вкус его имя, позвала я. Он пел и смотрел, все так же не узнавая. — Озеро, горы, — предприняла я новую попытку, но никакой реакции не последовало. Песня закончилась, он начал другую, меня переполняли любовь и отчаянье. Что будет, когда в его репертуаре иссякнут все песни? Что будет, если он меня так и не узнает? Испугавшись, что он встанет и уйдет, я стала рассказывать ему всю нашу историю. Он пел и играл, не знаю, услышал ли он хоть слово. Но вдруг, оборвав песню на недопетом куплете, он отложил гитару, схватил мою руку и поцеловал.

Это было так неожиданно, что в первый момент я испугалась. Выражение лица при этом у него оставалось все таким же бесстрастным, но голос, когда он наконец заговорил, был нежным и каким-то надломленным.

— Приходите ко мне в гости, — сказал мне любимый, — я спою вам все свои песни. Многие я уже не помню, но у меня все записано.

Я положила руку ему на плечо — все это время мне невыносимо хотелось к нему прикоснуться. Но кажется, его плечо совсем ничего не ощутило.

— Вы ведь знаете, где я живу? — спросил любимый своим надломленно нежным голосом.

— На улице, где не горят фонари, — в восторге, еле сдерживая подступающие рыдания, проговорила я.

— Да, — он отстраненно кивнул, соглашаясь не со мной, а с какой-то своей мыслью. — На улице, где не горят фонари. Неплохо. — Он немного помолчал. — Я посвящу ее вам, мою новую песню. А может, это будет только стихотворение, не знаю. На улице, где не горят фонари… Трудно подобрать подходящую музыку, слишком сама строчка ритмична. Приходите. У меня совсем не бывает гостей. Буду рад. — Он поднял гитару с бордюра фонтана, положил ее в футляр и, не обращая больше на меня никакого внимания, ушел.

Проводив его взглядом, я повернулась и пошла по дорожке, назад, к пустой скамейке. Вадик уехал, не дождавшись меня. По пожарной лестнице спускались последние жертвы безумия. Я рухнула на скамейку и с наслаждением разрыдалась.

— Ну, ну, ну, успокойтесь, не плачьте, все закончилось, — пожилая женщина, та самая, с осмысленным взглядом, у которой я собиралась взять интервью, опустилась рядом со мной на скамейку. — Не стоит так расстраиваться, все прошло, никто серьезно не пострадал — и слава богу.

Как же она ошибалась, эта милая женщина, утверждая, что никто серьезно не пострадал! Пострадали все, кто поддался безумию, а больше всех я. Он меня не узнал, мой любимый, потому что не знал никогда. Он пригласил меня в гости, но я совсем не уверена, что смогу прийти, что найду этот дом, эту улицу, где не горят фонари, что она существует в реальности. Наша последняя встреча, как всегда, окончилась ничем — я так и не смогла до него дойти — мы так и не встретились. И хоть я и помню каждое слово каждой песни, которые он сейчас пел, это ничего не меняет. Да, она ошибается, эта женщина. Она и сама пострадала. Это видно по ее лицу. В ее осмысленном, даже мудром взгляде проглядывает искра безумия, и она останется там навсегда. И эти скорбные складки у губ тоже останутся. А в парк, который она, вероятно, любила, эта женщина больше не придет никогда. Она ошибалась… И очень мешала мне: слезы приносили облегчение, уносили мучительные чувства, которых было так много, но не могла же я при ней плакать. Она ошибалась, мешала, расстраивала своей грядущей судьбой и все же смогла меня утешить. Я достала платок из сумки, вытерла слезы, улыбнулась ей и огляделась вокруг. Толпа поредела, люди потихоньку начали расходиться, уехали пожарные, следственная бригада приступила к своей бессмысленной работе (им никогда не понять, что же произошло, а я, единственная, кто понимает, никогда не скажу). Часы на триумфальной арке пробили полдень. Пора было приступать к работе и мне. Я повернулась к женщине:

— Расскажите, пожалуйста, что вы почувствовали, когда пришли сегодня утром в парк?

Взгляд ее добрых, мудрых глаз мгновенно потух, ласковый голос стал сдержанным и неприязненным:

— А, так вы журналистка? — разочарованно глядя на меня, спросила она.

Я представилась, назвала газету, включила диктофон и повела интервью.

Женщина отвечала скупо и сухо, никаких теплых чувств по отношению ко мне больше не выражая. Она рассказала, что приходит в парк каждый день, и никогда ничего подобного здесь не случалось.

— А что же произошло сегодня? — спросила я, улыбаясь ей бодрой репортерской улыбкой.

— Что произошло, не знаю, — холодно проговорила она, — но мною овладело странное желание забраться на крышу.

— Зачем?

— Я не задавала себе никаких вопросов, я просто хотела там оказаться. И все люди, которые были здесь, захотели того же. Внезапное непреодолимое желание. Как это объяснить, не знаю. Мы бросились к зданию. Кто посильнее и помоложе — свое желание смог осуществить. А я вот не смогла, как ни старалась.

— Вам было страшно?

— Да нет, — женщина удивленно пожала плечами, — почему же? Я просто очень хотела попасть на крышу. Кроме этого желания, у меня не было никаких чувств. Потом, когда все закончилось, а закончилось все внезапно, как и началось, я испугалась, а тогда — нет.

Женщина окинула меня неприязненным взглядом — я опять ей бодро улыбнулась, поблагодарила за помощь, и мы к обоюдному удовольствию расстались. Сменив в диктофоне кассету, я направилась к представителям наших доблестных органов. Мне, конечно, в комментариях отказали, но я и не рассчитывала, что что-то узнаю, подошла просто так, для очистки профессиональной совести. Теперь со спокойной душой можно было возвращаться в редакцию. На прощание, чтобы все хорошо зафиксировать в памяти, окинула взглядом площадку у галереи. В поредевшей толпе зевак и пострадавших мелькнуло лицо Федора. Или мне показалось? Да нет, мы даже на секунду встретились с ним глазами. Я повернулась и быстро пошла из парка к моей оставленной на парковке машине. Вслед доносились звуки гитары, но я не стала в них вслушиваться, твердо решив не поддаваться больше этому мороку — я знала, что музыкант ушел и никакая гитара здесь звучать не может.

Все эти события меня жутко вымотали, как я ни бодрилась. Я это поняла, как только села в машину. Сил не осталось ни на что. А мне предстояло еще писать статью и выдержать долгий разговор с Главным. Я откинулась в кресле и закрыла глаза, чтобы дать себе небольшую передышку. Мой старый, проверенный способ: отключиться на несколько минут от всего — и силы восстанавливаются сами.

Резкий, неприятный звук грубо выдернул меня из моей нирваны — по стеклу постучали каким-то металлическим предметом. Я открыла глаза, содрогнувшись всей душой. У машины, согнувшись, стоял Федор и заглядывал в окно. На голове у него была какая-то совершенно идиотская ярко-зеленая бейсболка.

— Боже мой, как ты меня напугал! — выдохнула я, открывая дверцу машины. — Как ты здесь оказался?

— Да так, — Федор неприятно усмехнулся, — гулял. А почему ты от меня сбежала?

— Сбежала? — Я сделала вид, что не понимаю, о чем он. — Это когда?

— Только что. — Федор опять неприятно усмехнулся. Его дикая кепка действовала мне на нервы.

— Не знаю, я тебя не видела, — раздраженно сказала я.

— Да как же не видела, если посмотрела прямо на меня?!

Ну вот, теперь начнется! Он наверняка видел, как мы разговаривали с Аркадием, и теперь занудит на час, изведет своими ревнивыми вопросами: кто он, что, из каковских?

— Откуда у тебя эта бейсболка? — спросила я, чтобы перевести разговор.

Федор довольно улыбнулся и сдвинул козырек набок.

— Нравится? Хочешь, подарю?

— Нет-нет, спасибо, — поспешно отказалась я.

— Ну и ладно. Вообще-то мне ее Владимир Тимофеевич подарил, а подарки не передаривают. — Федор похлопал себя по макушке — кепка примялась и стала выглядеть еще нелепее. — Ты куда сейчас?

— В редакцию, куда же еще?

— Вот и прекрасно! — неизвестно чему обрадовался Федор, обогнул машину и бесцеремонно забрался на переднее пассажирское сиденье. — Значит, нам по пути. Подвезете, мадам?

— А ты разве не на машине?

— Н… нет, — он неестественно рассмеялся.

Непонятное чувство тревоги, возникшее, как только я увидела Федора, все нарастало. И, что самое странное, связано оно было именно с ним. Я как будто его боялась. Глупость какая-то! С чего мне бояться Федора, которого я знаю почти всю свою жизнь? Я украдкой посмотрела на него сбоку и содрогнулась — в профиль в этой бейсболке он выглядел просто зловеще. Никогда раньше не замечала, что у него такие страшные, такие черные глаза и такие неприятно крупные, какие-то людоедские зубы. А эти пухлые красные, мокрые губы в обрамлении черной густой бороды…

— Ну и чего мы стоим? — Федор опять неестественно рассмеялся, оскалив зубастый рот.

Я осторожно вывела машину с парковки, но проехав пару метров, натолкнулась на новую странность: на противоположной стороне дороги стояли «Жигули» Федора. Он перехватил мой взгляд и, слегка растерявшись, стал объяснять, почему обманул — сбивчиво и совершенно неубедительно:

— Хотел проводить тебя до редакции. В последнее время мы так редко видимся.

Ничего и не редко! Вчера только виделись, в баре возле моего дома. Я позвонила, и он тут же прискакал… Нет, не так! Это Федор сказал, что позвонила и попросила приехать, но я-то этого не помню.

Не звонила я ему!

— Почему ты не на работе? — спросила я — голос дрожал, руки на руле тоже дрожали.

— Отпуск у меня. С сегодняшнего дня, — Федор расхохотался своим неприятным, жутким смехом. — Специально подгадал к твоему дню рождения. В среду вместе поедем на дачу к твоим, там и отпразднуем.

— Никуда мы не поедем, у меня с работой завал.

— Да? — Он причмокнул. — Жаль. Машка расстроится. А Раиса Сергеевна тебе этого не простит. Думал, пикничок устроим на берегу реки…

— Не получится, — сердито отрезала я. Боковым зрением я все время видела его профиль — зеленая кепка качалась туда-сюда, когда Федор смеялся, и вызывала тошноту, как при морской болезни. — А что ты делал в парке?

— Гулял, — быстро ответил Федор, даже не успев придумать нормального объяснения. — Хорошая погода, а у меня отпуск.

Ну да, гулял и попал как раз в гущу событий. Как и тогда, на концерте. Не много ли совпадений? И в том, заброшенном доме, где живет мой люби… где живет Аркадий, он знал, что есть черный ход.

От всех этих мыслей мне стало дурно, а Федор теперь не просто пугал, а вызывал настоящий ужас.

— Во сколько ты пришел в парк? — сдерживаясь, чтобы не закричать и не наброситься на Федора первой, по возможности спокойно спросила я.

— Ну… — Он замялся, — не знаю, я на часы не смотрел.

— Хоть примерно ты должен знать. В десять? В одиннадцать?

Я чувствовала, что еще немного и все же не выдержу. Руки тряслись так, что я еле могла удерживать руль.

— Когда я туда приехал, все уже кончилось, — с какой-то мрачной значительностью проговорил Федор.

Мы подъезжали к мосту, но на въезде возникла пробка. Первый раз в жизни я ей обрадовалась: появилась небольшая передышка, сейчас я просто физически не могла вести машину.

— Так что в этом психозе не участвовал, — добавил он спустя некоторое время. — Странные дела творятся в нашем городе, не находишь?

— Нахожу, — писклявым голосом, потому что изо всех сил сдерживалась, чтобы не сорваться на крик, сказала я.

— Все дело в экологии. Ты знаешь, что наш город по загрязненности окружающей среды занимает пятое место в России? Скоро мы вообще все с ума посходим.

— Значит, по-твоему, все дело в экологии? — переспросила я и истерически расхохоталась. — Ну да, конечно.

— Зря смеешься, — обиделся Федор. — Этот завод, который недавно открылся, страшно вредный. А они из экономии все время фильтры отключают.

Он повернулся ко мне — мы все еще стояли в пробке — и впился своим невыносимо черным взглядом.

— Ань, ты должна этим заняться.

— Чем заняться? — Я в ужасе отшатнулась от него, но Федор взял меня за руки и придвинулся ко мне вплотную. Меня затрясло, я стала вырывать у него руки, но он не отпустил, наоборот, сжал крепче. Он сводил меня с ума. Его взгляд сводил с ума. Его кошмарная кепка сводила меня с ума…

— Ты должна написать статью об экологической обстановке в городе.

Сзади истерически засигналили — пробка наконец рассосалась. Он отпустил мои руки, я резко нажала на газ. Машину тряхнуло, Федор повалился на меня, козырек его бейсболки попал мне в глаз. От резкой боли, ужаса, отвращения я просто взбесилась. Заорав на Федора, сорвала с его головы эту дурацкую кепку и швырнула на заднее сиденье.

И сразу мне стало легче. Приступ ярости, которому я поддалась, дал выход эмоциям. Выброс адреналина совершенно опустошил и обессилил меня. Я виновато улыбнулась Федору, потерла глаз, преувеличивая боль, чтобы оправдать свое внезапное бешенство.

— Прости, я не хотела тебя обидеть.

Но он обиделся. Смертельно. Так, как еще никогда в жизни не обижался. Посмотрев на меня растерянным детским взглядом, он попросил остановить машину и вышел прямо на мосту.

Я поехала дальше, стыдясь и страшно раскаиваясь. Не понимаю, что на меня нашло? Бедный Федя не сделал ничего плохого, а я его так обидела. Он, наверное, меня никогда не простит. Возможно, сегодня я потеряла своего лучшего друга. И чего я на него напустилась? И что непонятнее всего, почему я его испугалась? Ведь это же просто смешно! Зловещий Федя — анекдот какой-то!

Анекдот с бородой, злорадно хихикнув, добавила я. Несмотря на искреннее раскаянье, раздражение на Федора, оказывается, до конца не прошло.

Ну да, все правильно, — раздражение. Вот оно, верное определение моего отношения к Федору. В последнее время он меня постоянно раздражает и в общем-то понятно почему. Он мне мешает. Я полюбила другого человека и чувствую вину перед Федором за свою незаконную влюбленность. А чувствуя вину, на него же и злюсь. А злясь, невольно ищу оправдания и потому приписываю бедному Феде дурные черты, пытаюсь перекинуть свою вину на него.

Приехав в редакцию, я сразу засела за статью. В нашем кабинете — редкий счастливый случай — никого не было: все разбежались, разъехались по заданиям. Думала, удастся спокойно поработать, но ничего не вышло. Не успела я написать врезку, как явилась Оксана, секретарша Главного. Непонятно, откуда она узнала, что я вернулась? В окно меня высматривала, что ли?

Главный дотошно начал выспрашивать подробности происшествия и с нездоровым любопытством взирал на меня, словно я побывала в потустороннем мире или была похищена инопланетянами и он пытается найти некий таинственный знак. Я послушно отвечала на его вопросы, а сама думала: если бы Главный не был таким идиотом, я бы рассказала ему о диске, который передал мне Кирюхин. Вместе мы бы наметили план действий, он дал бы мне в помощь кого-нибудь, журналистское расследование обрело бы цель и смысл, а так… В одиночку с этим не справиться. В одиночку кончится тем, что я просто сойду с ума. А происшествие в парке придется описывать как некий казус, никакого интереса, никакой пользы из этого не выйдет. А ведь все эти события, безусловно взаимосвязанные, — только прелюдия к чему-то по-настоящему страшному. Надвигается что-то… я физически ощущаю, как оно надвигается. Погибнут люди, огромное множество людей, мир изменится. Но как это предотвратить?

— И что было потом? — с интонацией старой сплетницы на лавочке у подъезда спросил Главный, грубо вырывая меня из моих благих мыслей. Нет, нельзя ему ничего рассказывать о диске.

— Потом я приехала в редакцию, — ответила я невпопад.

— Нет, я имею в виду, с этими людьми. Неужели никто, ни один человек так и не сбросился с крыши?

— Да они и не собирались никуда сбрасываться, — сердито пробормотала я. — Они просто хотели взобраться на крышу.

— Ну тогда, — Главный посмотрел на меня так, будто я не оправдала главную надежду его жизни, — тогда, — он постучал ручкой по столу, — тогда не нужно никакой статьи, напиши информацию, слов, скажем, в пятьсот, и все.

— Понятно, — я саркастически усмехнулась, — народ не погиб, значит, сенсация отменяется.

— А ты как думала? — возмутился редактор. — Конечно. Ладно, иди работать.

Спорить с ним не имело никакого смысла. Я повернулась и пошла из кабинета. Но тут мне пришла в голову одна мысль, которую нужно было срочно проверить.

— Скажите, — спросила я, оборачиваясь к Главному, — откуда вы узнали о происшествии в парке?

— Мне позвонили, — сказал Главный, уставившись в монитор компьютера, — у него опять возникла эта странная фобия — боязнь встретиться со мной взглядом.

— Кто позвонил?

— Какой-то человек, — редактор щелкнул мышкой. — Сказал, что проезжал мимо парка в троллейбусе и видел из окна, как люди пытаются забраться на крышу художественной галереи.

— Ни из какого окна троллейбуса он этого видеть не мог! — второй раз за сегодняшний день взорвалась я. — Галерея находится почти в самом центре парка.

— Ну почему не мог? — Главный пожал плечами. — Я помню, как-то, проезжая мимо, умудрился даже рассмотреть растяжку над галереей: Благотворительная рождественская выставка. Не помню точно, что-то в таком роде. И послал кого-то, кажется, Лену Самойлову, написать о ней.

— Рождественская выставка?! — взвилась я. — Так то было зимой. Зимой вы из троллейбуса могли увидеть все что угодно. А сейчас лето!

— Ну и что? — Главный наконец оторвался от монитора и озадаченно посмотрел на меня. — Какая разница?

— Очень большая! Зимой деревья голые, и парк прекрасно просматривается, а сейчас из-за листвы там совсем ничего не видно.

— Действительно! — удивленно проговорил Главный и почесал висок. — Я не подумал.

— Какой голос был у человека, который вам позвонил?

— Обычный, мужской. Никаких характерных черт.

— А возраст?

— Да какой угодно! Не мальчик, но и не старик. Ему могло быть лет двадцать, а могло и за сорок перевалить. Но к чему все эти вопросы? Какая теперь разница, кто сообщил нам о происшествии, если…

— Если никто не погиб и сенсации на этом не сделаешь? — язвительно уточнила я, переходя всякие границы субординации. — А разница такая. Сообщить о происшествии мог только участник. Участник, на которого в отличие от всех остальных не подействовало… — с жаром начала я объяснять и тут прикусила язык. Не знаю почему, когда затевала этот разговор, думала, что звонил Федор. Но теперь мне стало ясно, что звонить мог совсем другой человек. Аркадий. Ведь именно на него и не произошло воздействия. Вадик Майер рассказывал, что все это время, пока народ бесновался, он спокойно сидел внизу и играл на гитаре. И эта женщина, у которой я взяла интервью, Седых, говорила… что испугалась взгляда, бесстрастного, изучающего. Она испугалась взгляда Наблюдателя! Но ведь я и сама сначала, когда просматривала диск с записью этого злосчастного концерта, испугалась его взгляда. Почему же потом…

— Ну, ну, продолжай, — проговорил Главный заинтересованным тоном: кажется, моя теория ему понравилась — из нее можно было выжать ту самую сенсацию, о которой он возмечтал с утра. — Что же ты замолчала?

— Нет, ничего, все это ерунда, — поспешно стала я открещиваться от своей опасной теории. — Пойду работать.

И быстро, чтобы не дать опомниться Главному и попытаться меня остановить, вышмыгнула из кабинета.

К счастью, у нас все так же было пусто — никто с задания не вернулся. Я сделала себе кофе и начала писать информацию о происшествии в парке. Мне хотелось поскорее от нее отделаться — журналистского интереса она больше для меня не представляла. Я яростно лупила по клавишам, сухо излагая события: такого-то числа, такого-то месяца, там-то и там-то произошло то-то и то-то. Даже прослушивать запись на диктофоне не стала. Зачем? Никому не сдались тут ощущения очевидицы, никого не чешет, что чувствуют люди, попавшие в этот дьявольский круг. А уж кто в этом виноват, тем более неинтересно. Никто ведь не погиб. С информацией справилась в мгновение ока, даже кофе не успела допить. Переслала Главному — встречаться с ним лично у меня сейчас не было никакого желания, — и, посчитав, что поработала достаточно, с меня на сегодня хватит, дезертировала из редакции.

Мне нужно было срочно встретиться с Аркадием. Мне необходимо было понять, что он за человек и какую роль играет во всех этих событиях. И потому я решила нагрянуть к нему в гости, воспользовавшись приглашением. У меня не было конкретного плана, как я стану действовать. Да и возможен ли вообще какой-то конкретный план в отношении такого человека, как Аркадий? Больше всего на данный момент меня интересовал вопрос: он позвонил в редакцию или не он? Если он — значит, Аркадий не просто наблюдатель, он — тот человек, который создает все эти ситуации. Иначе и быть не может. Но мог ли Аркадий позвонить? Вадик Майер говорит, что с крыши галереи видел и слышал его все время. Получается, Аркадий никуда не уходил, оставался на своем месте в момент событий? Автоматы находятся довольно далеко от фонтана, ему понадобилось бы не меньше семи минут, чтобы дойти до них и позвонить. А такого длительного отсутствия вряд ли Вадик мог не заметить. Конечно, есть еще один вариант — мобильник. Но вряд ли он имеется у Аркадия, нищего поэта.

Мобильник, и даже совсем неплохой, есть у Федора. Да и возможностей отойти к автоматам у него было сколько угодно. Но у Федора очень характерный голос, и с Главным по телефону и лично он разговаривал не раз. Федя давний внештатник нашей газеты. Да нет, звонил не он. Мне вспомнилось, как Федя по-детски обиженно выходил из машины, и стало стыдно за свои нелепые подозрения, и жалко его, и захотелось немедленно позвонить ему и извиниться. Но не знаю почему, я делать этого не стала. А села в машину и поехала в сторону Бородинской, в сторону улицы, где по вечерам не горят фонари, где живет мой любимый человек… Стоп, стоп! Я поехала продолжать свое главное в жизни журналистское расследование. Вот доеду и спрошу его, звонил он в редакцию или нет. Вот доеду и все узнаю.

«Бей в барабан, мой шаман», — внезапно всплыла строчка из его песни. Он — никакой не любимый, он, конечно, тот самый шаман, что бьет в барабан, вынуждая людей совершать все эти дикие поступки. Дикие, безумные и абсолютно бессмысленные. Зачем ему это нужно? Зачем, например, пробуждать у людей желание забраться на крышу художественной галереи? Неужели лишь за тем, чтобы наблюдать, как обычные, вполне нормальные люди вмиг превращаются в безумцев? Странное, какое-то дьявольское развлечение — наблюдать за разрушением человеческой личности. Или это еще один вариант спора с Богом? Дьявол пытается доказать Богу, что творение Его ничего не стоит?

Какой-то теологический бред! Кажется, меня занесло совсем не туда. Но тут мне вспомнился его взгляд — пугающий и завораживающий одновременно, и я подумала, что, возможно, все это не такой уж и бред. Так человек обычный смотреть не может. Так смотрит посторонний, которого не касаются наши дела, наши чувства. Так смотрит тот, кто почему-то имеет право так смотреть. Его взгляд похож на гладкую поверхность озера, если смотреть сверху, спускаясь по горной тропинке в осенний дождливый день. Кажется, что вода за тобой наблюдает, видит тебя насквозь, знает все твои секреты, но ни за что не выдаст свои. Она может обмануть, а может одарить высшим счастьем. И вот ты уже видишь на противоположном берегу того, кого любишь больше всего на свете, к кому стремишься всю свою жизнь.

Я подъехала к супермаркету, возле которого первый раз встретила Аркадия, и остановилась. Мне нужно было сделать передышку, собраться с мыслями. Чувствовала я себя как-то странно.

Чувствовала я себя так, словно действительно была влюблена и ехала на свидание. Это было неправильно. Это было очень опасно. Я не должна поддаваться глупым, непонятно откуда взявшимся чувствам. Я совсем не знаю этого человека, я еду к нему навстречу лишь для того, чтобы понять: преступник он или просто не от мира сего, он виноват в том, что с какого-то момента стало происходить в нашем городе, или не он.

Чтобы развеяться, отвлечься от ненужных мыслей, я зашла в супермаркет. Мой холодильник был пуст, все, что я купила в пятницу, увезла на дачу. Но когда из магазина я вышла с двумя объемными пакетами, поняла, что тот набор продуктов, который я приобрела, единственно для чего подходит, так это для продолжительного романтического ужина. Бутылка вина, разнообразные фрукты, нарезка бастурмы, нарезка «Пармезана», коробка конфет, пирожные и все в таком роде. Я даже свечи купила, идиотка!

В злости пнув колесо моей ни в чем не повинной малышки «Пежо», я распахнула дверцу, чтобы положить дурацкие пакеты на заднее сиденье. И тут наткнулась на бейсболку Федора. Она неуклюже распласталась на полу, пузатая, отвратительно ярко-зеленая, как какая-нибудь ядовитая жаба. Мне было неприятно до нее дотронуться, словно эта нелепая кепка была живым существом. С трудом пересилив себя, я подняла ее с пола, отряхнула, хотела положить рядом с пакетами и замерла, застыла, ощутив невыразимое отвращение и почему-то страх. Мне показалось, что кто-то смотрит на меня сзади, и в этом взгляде столько злобы и ненависти! Наверное, так чувствует себя человек, ощутивший, что к его затылку вдруг приставили пистолет. Я хотела обернуться, но не смогла.

Глупости! Никто на меня не смотрит! Нужно спокойно обойти машину, сесть за руль и продолжить свой путь. Я собиралась поехать в гости к Аркадию. Нет… я собиралась…

Какое все же неприятное у Федора лицо, и эти красные, мокрые губы в обрамлении бороды, и эти глаза чуть навыкате, и это вечно обиженное на весь свет лицо разочарованного в жизни гнома. Обиженный, злой черный гном, таящий в глубине своих глаз ненависть ко всему человечеству. Эти короткие, толстые пальцы вполне способны нажать на курок. Я была не права, когда думала, что эта ужасная зеленая бейсболка ему не идет. Да она словно специально сшита для него на заказ — как нельзя лучше дополняет его облик.

Облик гнома-убийцы. Он хотел их убить, этих людей сегодня в парке, но что-то ему помешало, что-то у него не срослось. Как и тогда, на концерте. Почему же я сразу этого не поняла? Ведь это же ясно! И конечно, редактору звонил он. Ему так легко изменить голос с помощью специальной компьютерной программы. Изменил и позвонил. Для того чтобы выманить меня — он понимал, что Главный, соблазнившись сенсацией, никого другого и не пошлет. Именно мне он и хотел продемонстрировать свою силу. Злой, неудовлетворенный жизнью гном, безответно влюбленный в меня. Как же я его ненавижу. Ненавижу и… боюсь.

Но как, как он может все это делать, этот ничтожный человек? Как может заставить толпу подчиняться его воле? Он не обладает никакими особыми способностями, насколько я знаю.

Насколько я знаю! А насколько я знаю его? То, что мы с ним знакомы целую чертову вечность, еще не значит, что я знаю его. Он хитрый, он скрытный, он себе на уме. У него такой обманчивый вид, что не то что я, никто никогда не воспринимал его всерьез. Никто не мог ожидать от этого бородатого пупса никакого подвоха. Его увлечениям я не придавала никакого значения, воспринимала их как детские игры. А между тем…

Я вспомнила об этом только сейчас. Года два назад Федор внезапно увлекся парапсихологией и, кажется, были попытки заняться гипнозом. Но тогда я только над ним посмеялась. Напрасно, напрасно! Теперь-то над нами всеми смеется он. Смеется и мстит, за то, что когда-то всерьез его не воспринимали. Обиженный человек способен на многое. Именно у таких вот обиженных развивается мания величия. Именно такие обиженные становятся злодеями без тормозов.

Его нужно остановить, и сделать это должна я. Потому что, во-первых, во многом из-за меня он стал таким, а во-вторых, только я его раскусила, только мне пока известен его секрет. Да, его нужно остановить, пока он не сделал чего-то по-настоящему ужасного и непоправимого. Вот только как?

Пистолет. У меня есть пистолет. Сегодня утром его мне принесла эта цыганская девочка. Вот, оказывается, для чего он нужен. Чтобы остановить зло. Я…

— Ань! — Голос самого страшного на свете человека окликнул меня. Рука убийцы легла мне на плечо. Я опоздала, Федор меня опередил. Не я его остановлю, а он — меня. С трудом разжав руки, вцепившиеся в его кошмарную бейсболку, я повернулась к нему лицом, ожидая выстрела. Он улыбнулся — и растворился в темноте.

Полина глубоко вздохнула, возвращаясь к собственной жизни.

— Прости, я не мог больше выдержать, — Виктор, словно сдерживая приступ сильнейшей боли, сжал ее руку. — Это выглядит так страшно! Мне кажется, для тебя эти видения проходят мучительно.

— Да нет, — Полина провела рукой по лицу, — больше всего это напоминает глубокий сон с яркими сновидениями. Ничего страшного со мной не происходит. Не беспокойся.

— Как же я могу не беспокоиться? Знаешь, я жалею, что согласился на эту авантюру, — он тяжело перевел дух, словно это он, а не Полина, только что вышел из транса. — Ужасно! Ты будто умираешь.

— Да нет, нет, — нетерпеливо проговорила она, — там я как раз живу более полно. Я — вижу, а для меня это очень много. Только трудно перестраиваться. Я потом еще долго не могу отделаться от ощущений и привычек Анны. В этом тоже нет ничего страшного, просто немного мешает быть собой. Это что-то вроде легкого раздвоения личности. — Полина улыбнулась. — Небольшая такая шизофренийка. Но, в конце концов, у кого ее нет?

— Хоть что-то полезное узнать удалось? — Виктор опять тяжело вздохнул. — Я просто боюсь, что все твои мучения абсолютно бессмысленны.

— Не бойся! — Полина весело рассмеялась и похлопала Виктора по плечу. — А насчет того, удалось ли узнать что-то полезное… Не знаю. Честно говоря, теперь я вообще ничего не понимаю.

— Ну, вот видишь! — окончательно расстроился Виктор. — Не нужно было все это затевать.

— Да нет, — поспешила успокоить его Полина. — Один важный факт я все же узнала. Не уверена, правда, поможет ли он нам. Я узнала имя Наблюдателя, человека, который стрелял в Анну и скорее всего — в Федора Ривилиса. Его зовут Аркадий.

— Аркадий? — Виктор невесело рассмеялся. — Этот факт нам, конечно, очень поможет. Аркадий — такое редкое имя, что мы сразу…

— Да подожди ты! — перебила его Полина. — Иронизировать будешь после. Этот Аркадий, по прозвищу Аркаша Шайтан…

— Почему Шайтан?

— Не перебивай! Так вот, этот Аркаша Шайтан, наш Наблюдатель Аркадий, — основатель группы «Последний этаж».

— Интересно!

— Да. Причем отвергнутый и изгнанный группой. — И Полина подробно рассказала Виктору все, о чем поведал Вадик Майер Анне.

— Ну, так вот и мотив! — обрадовался Виктор. — Во всяком случае — мотив устроить весь этот тарарам на концерте. Он хотел им отомстить, вот и натравил толпу на музыкантов.

— Вопрос, каким образом.

— Ну… не знаю, — немного растерялся Виктор. — Может, гипнозом владеет.

— А Анна считает, что гипнозом владеет Ривилис, — возразила Полина и рассказала вторую половину своих видений.

— Действительно все совершенно запуталось, — согласился Виктор, когда она закончила. — Кто кого и за что, теперь совсем непонятно. Ривилис стреляет в Анну? Новая версия событий.

— Это Анна подумала, что он в нее может выстрелить, — горячо запротестовала Полина. — Лично я уверена, что это просто невозможно. Он ее любит, по-настоящему любит. Нет, не мог он в нее стрелять! Но овладеть гипнозом в принципе мог. Но… — Полина замолчала, задумавшись, Виктор терпеливо ждал. — Нет, — убежденно проговорила она, — это не он.

— Что — не он?

— Не он виновник всех этих событий. Не такой он человек. Федор… Он добрый, наивный, и нет у него никаких комплексов. Просто Анна запуталась, влюбилась в человека недостойного, сама это понимает и потому на Федора злится. Она знает, что он ее любит. Раньше я думала, что не знает. А теперь увидела: знает — промелькнула у нее одна такая мысль. — Полина опять замолчала, нахмурившись. — Никак не могу понять одной штуки. В воспоминаниях Анны что-то не сходится.

— Да там все не сходится! — воскликнул Виктор — он никак не мог удержаться от того, чтобы уличить в очередной раз Анну и показать бесполезность блужданий по ее воспоминаниям.

— Все, — согласилась Полина. — И что-то еще. Мелкие какие-то детали, которые очень важны. Мне кажется, если я смогу их расставить на свои места, то и все остальное сойдется. Вот только у меня никак не получается, — жалобным голосом прибавила она и опять замолчала.

На этот раз молчание ее затянулось на добрых десять минут. И было это молчание почти таким же мучительным, как ее видения. Во всяком случае, так показалось Виктору. Он напряженно ждал, когда закончится этот болезненный процесс размышлений, и пытался на нее не смотреть, старательно отводил взгляд, чтобы не мешать, зная, как чутко она реагирует на это.

— Первое детальное несоответствие, — заговорила наконец Полина, — это месяц. Сегодня у нас четвертое июня, Анну похитили два дня назад, следовательно, события, предшествующие этому, должны были происходить не позднее конца мая. А в воспоминаниях Анны разгар лета — что-то ближе к июлю. Маша, ее дочка, говорила, что они с бабушкой собирали клубнику, давно и стойко стоит жара и… не знаю, что-то с днем рождения Анны не так, никак не могу понять, что. Второе несоответствие — у Анны кассетный диктофон. Третье — все вокруг почему-то говорят «милиция». И ладно бы кто-то из них пару раз оговорился, так нет, постоянно. Четвертое — все, и сам город, и этот парк выглядит как-то не совсем привычно. Все какое-то слегка устаревшее, как в документальном фильме, снятом несколько лет назад. А с другой стороны — факты, которые не подтверждались, когда мы пытались их прояснить. Нет ни сети супермаркетов «Купи», ни реабилитационного центра для детей-даунов, ничего. Нет, но может, все это было когда-то? Раньше, несколько лет назад?

— То есть ты хочешь сказать, что Анна вспоминает отдаленное прошлое?

— Да, но это отдаленное прошлое напрямую связано с тем, что с ней произошло позавчера. Витенька, миленький, я должна досмотреть до конца ее воспоминания.

— Нет! — Виктор вскочил и так сильно замахал рукой, протестуя, что Полина ощутила сквозняк. — И не проси!

Она услышала его нервные быстрые шаги, звук открывающегося сейфа, поняла, что он прячет с глаз долой браслет Анны, демонстрируя свой категорический отказ.

— Вот и все! — Виктор отряхнул руки. — Лучше сделаем вот что. Попробуем еще раз проверить твою Анну на вшивость. Пробьем этого Аркадия Шайтана на предмет его причастности к группе «Последний этаж».

Виктор сел за компьютер — и началась обычная игра, которая в последнее время так раздражала Полину: хруст клавиш, щелканье мышки, тяжелые вздохи, неясное бормотание — и снова по кругу. Она и сейчас почему-то была уверена, что ничего Виктор в Интернете не найдет. Не хватает какой-то детали. Но вот какой? День рождения Анны. Эта деталь связана с ним. День рождения Анны…

— Ничего! — Виктор в досаде хлопнул по столу ладонью. — Аркадий твой в связи с группой даже не упоминается, у песни «Алмазный слон» не указано авторство, а сама группа, как я уже говорил, распалась пять лет назад. Ладно, поехали домой, девятый час уже, пора закрывать нашу шарашкину контору.

— Поехали, — согласилась Полина, продолжая перекатывать в голове свою навязчивую мысль. Снова и снова она прокручивала ситуацию, когда упоминался день рождения Анны. Это было на даче. Мать Анны говорила, что она выглядит больной и измученной и уговаривала взять отпуск. Анна отказывалась, ссылаясь на занятость, а потом…

— Неужели ты и в среду не приедешь? — спросила мать Анны.

— В среду? А что будет в среду? — не поняла Анна, забыв о своем дне рождения.

— Твое двадцатисемилетие! — рассердилась мать.

Двадцатисемилетие, день рождения, среда — нет, никак не выстраивается.

Они вызвали такси — у Виктора не было времени забрать машину со стоянки, — вышли из офиса. Воспоминания продолжали прокручиваться в голове Полины — без всякого толка. Может, нужно продвинуться в воспоминаниях дальше? Или наоборот — вернуться немного назад?

Подъехало такси, они сели в машину. У Виктора зазвонил телефон. Озабоченно любезно, даже как-то почти подобострастно, что ему было совершенно не свойственно, он с кем-то коротко переговорил, отключил телефон и взял Полину за руку.

— Звонила Мария Ильинична, — осторожно, будто боясь ее ранить словом, сказал Виктор, — ей немного получше. Она хочет завтра с тобой встретиться.

— Хорошо, — Полина кивнула, ощутив какую-то щекотку в мозгу — предчувствие близости разгадки. Мария Ильинична, двадцатисемилетие, Федор. Да, вот оно, близко. Мария Ильинична говорила о Федоре: ребенок тридцати шести лет. Анна о нем же: настоящий ребенок, хотя мы почти ровесники. Двадцатисемилетие…

— События, которые вспоминает Анна, происходили десять лет назад! — закричала Полина так внезапно и громко, что водитель испуганно оглянулся. — Вот теперь должно все срастись.

Едва они переступили порог квартиры, Полина отправила Виктора к компьютеру, а сама пошла на кухню готовить ужин. Почистила и поставила вариться картошку, достала из морозильника бифштексы, чтобы потом сунуть их в микроволновку, хотела еще нарезать салат, но не выдержала, решила сначала проведать мужа, узнать, как продвигаются у него дела.

Дела продвигались прекрасно. Недостающая деталь наконец отыскалась — и мозаика сложилась. Все, о чем говорила Анна, подтвердилось.

— Сеть супермаркетов «Купи» действительно была в нашем городе, но просуществовала недолго, — вдохновенно начал рассказывать Виктор. — Сразу после трагической гибели владельца, Кирюхина Бориса Сергеевича, магазины закрылись. О гибели бизнесмена я нашел несколько заметок в разных городских газетах. Он погиб вместе со своим шофером, когда ехал навестить сына, который в тот момент находился в детском реабилитационном центре «Солнышко». Правда, о его дальнейшем воскрешении ни слова. Но самое главное — я нашел интервью Анны с ним. Оно напечатано в газете «Городское обозрение», которая, кстати, существует и сейчас, за подписью Анна Дубровина. Мы теперь знаем ее фамилию и место работы, понимаешь?!

— Да, это здорово! Если, конечно, Анна не перешла за это время в другую газету.

— Будем надеяться, что не перешла. Но в любом случае теперь выйти на ее след мы сможем. Завтра с самого утра я позвоню в «Городское обозрение» и все выясню. Важно знать, чем она занималась сейчас и как те старые события связаны с настоящим. Таким образом, мы сможем понять, почему ее похитили и…

— Подожди, — перебила его Полина. — Пробей-ка ты еще одну вещь. Тот дом, на Бородинской. Я вот о чем подумала. Весь этот район был тогда, десять лет назад, выселен и явно приготовлен под снос. Сейчас там современные здания, но тогда…

— Вообще-то это нужно узнавать в БТИ или в архитектурном отделе администрации, в Интернете вряд ли я смогу найти такую информацию, да и зачем она? Ну был тогда этот дом, но сейчас-то его все равно нет. Значит, Анна находится не в нем, а где-то еще, в похожем месте, просто у нее по обыкновению что-то смешалось в голове.

— Да ничего у нее не смешалось, ты сам видел. Как только мы поняли, что эти события — десятилетней давности, все стало подтверждаться. Вот и тут, я думаю, что-то может проясниться. Ты просто набери адрес и укажи год, — попросила Полина. Виктор пожал плечами, нехотя застучал по клавишам, но буквально через пару минут изумленно присвистнул:

— Вот это да! — выдохнул он. — Вот это поворот! Могли ли мы ожидать такое! — И он замолчал, томя Полину в неизвестности.

— Ну, что там? — Она нетерпеливо дернула его за плечо. — Что ты нашел?

— Да, понимаешь, — потрясенно проговорил Виктор, — Анна погибла, тогда, десять лет назад.

— Погибла?! — переспросила Полина. — Десять лет назад? Этого не может быть! Как? Почему?

— Ее убили в этом выселенном доме, на Бородинской, двумя выстрелами. Вернее, смертельно ранили, умерла Анна по дороге в больницу, в сознание не приходила, — стал пересказывать своими словами Виктор статью в Интернете. — Убийца, человек без определенного места жительства, Аркадий Курапов, был взят на месте преступления. Собственно, все, как ты и говорила.

— Я ничего не говорила о его аресте, — возразила Полина. — Но дело не в том. Я не понимаю…

— Чего?

— Как я могла увидеть события десятилетней давности? Ты ведь знаешь, что я вижу только то, что происходит в данный момент с человеком, находящимся между жизнью и смертью. Но если Анны давно нет в живых… то как?

— Браслет, — сказал Виктор — он произнес это слово, словно какое-то грязное ругательство. — Твои видения начинались, когда ты брала в руки этот чертов браслет, и общаться с Анной могла только посредством него.

— Да я ведь и не общалась — связь была односторонней, — Полина вздохнула. — Как-то все это не укладывается в голове. Раньше видения не приходили через предмет, и я думала…

— Раньше ты просто не пробовала видеть через предмет. Так получилось, что никаких предметов жертв тебе не попадалось, и ты просто не знала, что можешь видеть и таким образом. Мария Ильинична открыла в тебе новый дар.

— Мария Ильинична, — зло повторила Полина. — Мне с самого начала казалось, что с ней что-то нечисто. Не верила я ей нисколько. Лживая, фальшивая насквозь особа! И эта ее реакция, когда ты упомянул Анну. И с этим браслетом… Вот скажи, откуда у нее мог взяться Анин браслет?

— Ну… — Виктор растерянно помолчал, пытаясь придумать оправдания своей любимой учительнице, но так ничего и не придумал, — она сказала, что нашла его на ступеньках нашего офиса.

— Вот именно, — возмущенно фыркнула Полина. — И из этого мы, как два идиота, выстроили версию, будто Анна шла к нам и возле агентства ее похитили. А она была уже десять лет, как мертва. Из-за твоей Марии Ильиничны мы только время зря теряли.

— Если бы не Мария Ильинична, мы бы вообще ничего об Анне не узнали, — с нажимом проговорил Виктор. — И в деле с Ривилисом не продвинулись бы ни на шаг. Ведь ясно же, что оба этих убийства связаны. Теперь у нас есть портрет убийцы Анны Дубровиной, я его сейчас распечатаю, а завтра покажу Зверевой, библиотекарю, которая видела выходящего из кабинета Хавронина убийцу. Уверен, она его опознает. Уверен, что это он, Аркадий Курапов. Сколько ему там дали? Наверняка лет семь, из тюрьмы он всяко уже вышел. — Виктор пощелкал мышкой. — Тут еще несколько ссылок, сейчас посмотрю.

Ссылки направляли к подобным статьям в различных газетах и ничего нового не дали. Но одна оказалась полезной — видеоролик с репортажем Вадима Майера.

Высоким, знакомым Полине мальчишеским голосом Майер, словно с разбегу, начал свой репортаж. Казалось, что он с трудом сдерживается, чтобы не разрыдаться.

— Сегодня, тридцатого июня, в двенадцать тридцать здесь, в доме номер сто тридцать пять по улице Бородинской, было совершено жестокое нападение на журналистку Анну Дубровину. Не приходя в сознание, она скончалась в машине «Скорой помощи».

Заиграла траурная музыка, голос журналиста сорвался на крик:

— Убийца был задержан на месте преступления…

Полина так ярко представляла себе лицо Вадима, что ей казалось, будто она его видит: вот он стоит возле страшного дома, в дрожащей руке микрофон, лицо, искаженное горем… Ей нестерпимо захотелось перенестись туда, погладить, как тогда, в парке, его по плечу, успокоить, утешить.

— …им оказался Аркадий Курапов. — Вадим на секунду запнулся, но взял себя в руки и продолжил репортаж. — Не многие знают, что Курапов был основателем любимой в нашем городе рок-группы «Последний этаж». Правда, очень быстро пути их разошлись, Курапов ушел из коллектива. В последнее время он играл в парке Пушкина. Жители города часто могли его там видеть. Этот обычный уличный музыкант совсем не производил впечатления человека, способного на убийство. И вот теперь он его совершил. — Вадим опять запнулся, не в силах говорить дальше. Полина отчетливо увидела, как он сжимает руку в кулак, борясь с охватившими его эмоциями, не давая им вырваться наружу: — Убийство журналистки Анны Дубровиной мы, ее коллеги, связываем с ее профессиональной деятельностью. У следствия, правда, другая версия. — Последнюю фразу Майер проговорил громко и очень отчетливо, словно хотел бросить вызов всей несовершенной следственной системе несовершенного государства. — Анна была честным, не способным ни на какие компромиссы журналистом, ее разоблачительные статьи могли не понравиться многим. А последнее журналистское расследование, которое она проводила, оказалось для нее роковым…

Репортаж Вадима Майера внезапно оборвался, словно журналист не смог справиться со своей болью и больше не в силах был продолжать.

Полина долго молчала, переваривая услышанное, Виктор замер у компьютера, он больше ничего не пытался найти — информации они и так получили с избытком.

— Ну, видишь, — первым прервал молчание Виктор, — все подтвердилось. Ты была права… — И вдруг замер, с силой втянул в себя воздух и закричал: — Полина! Картошка!

Его крик был таким неожиданным, таким неоправданно отчаянным, что в первый момент она не поняла смысла слов, но тут и до нее дошел запах гари. Они оба почти синхронно вскочили и бросились на кухню.

Картошка, которую Полина поставила варить, сгорела полностью, от нее остались одни угли. Кухня была наполнена дымом. Кастрюля безвозвратно погибла. Но это, в общем, неприятное происшествие, отвлекло их, помогло справиться с тем тягостным настроением, которое возникло после репортажа Майера.

Они поужинали бифштексами и салатом. Виктор позвонил следователю Битову, договорился с ним о встрече, и они легли спать. Все обсуждения и построения новых версий перенесли на завтра. День и так выдался насыщенным и тяжелым.

Но утром ни на обсуждения, ни тем более на построение новых версий времени не оказалось. Они безнадежно проспали. Виктор проснулся первым, бросил взгляд на часы и обнаружил, что уже половина девятого. Это была настоящая катастрофа. С Сергеем Битовым они договорились встретиться в одиннадцать. А перед этим нужно еще взять машину со стоянки, заехать в школу, чтобы показать библиотекарю Стаховой фотографию Курапова. Еще вопрос, опознает ли она в нем того таинственного человека с необычным, отстраненным взглядом, так напугавшим ее, который вышел из кабинета Хавронина сразу после убийства Федора. Вчера Виктор был совершенно уверен, что опознает, а сегодня стал сомневаться. А все из-за того, что они проспали. Почему-то это обстоятельство совершенно выбило Виктора из колеи. Он не любил опаздывать, он терпеть не мог спешки. И надо было, чтобы они проспали именно сегодня!

Виктор разбудил Полину, вызвал такси, и минут через десять они уже стояли возле подъезда своего дома, готовые ехать. Ни на душ, ни на утренний кофе, а тем более на полноценный завтрак времени не было.

Уже в такси они разработали мало-мальский совместный план действий на сегодняшний день: по пути на стоянку забросят Полину в офис, около двенадцати, в крайнем случае — в полпервого, Виктор освободится, и тогда они вместе поедут в больницу к Марии Ильиничне.

До офиса они доехали довольно быстро, но потом такси намертво застряло в пробке. Так что, когда Виктор наконец оказался за рулем своей почти на сутки покинутой машины, было уже десять. До встречи с Битовым оставался час, на разговор с библиотекаршей времени просто не было, но и без этого разговора появиться у следователя Виктор не мог: ему необходим был подтвержденный факт, а не некое голословное заявление. Виктор молил бога, чтобы не попасть больше в пробку и чтобы Стахова оказалась на месте.

Бог услышал его молитвы. Дороги разгрузились, до школы он доехал быстро. В двадцать минут одиннадцатого, промчавшись мимо обалдевшего охранника, Виктор влетел в библиотеку.

Галина Семеновна Стахова была на месте — тут ему опять повезло. Но такое стремительное его появление ее не на шутку напугало. Она как раз приготовилась выпить кофе — вероятно, опять не успела дома позавтракать. Кружка дрогнула в ее руке, на белоснежной блузке расплылось безобразное коричневое пятно, женщина вскрикнула от боли (судя по густо поднимающемуся над кружкой пару, кофе был раскаленным) и ужаса.

— Ах, это вы?! — воскликнула Стахова, немного театрально закатив глаза, хотя испуг ее был не наигранным, а вполне искренним.

— Какое счастье, что я вас застал, Галина Семеновна! — вместо приветствия, задыхаясь от страшной гонки, прокричал Виктор.

— Здравствуйте, — укоризненно глядя на него, всем своим видом показывая, что обижена его столь неучтивым внедрением на ее территорию, подчеркнуто вежливо поздоровалась она.

Виктор вспомнил, что расстались они в прошлую встречу не самым дружеским образом — Галина Семеновна на него обиделась. Обиделась за то, что он, как и «эти из прокуратуры», не поверил ее словам. Теперь было самое время исправить ошибку и подружиться с ней.

Он достал распечатанную фотографию Курапова и протянул Стаховой.

— Посмотрите, пожалуйста, повнимательней и скажите, видели ли вы когда-нибудь этого человека.

Галина Семеновна взяла фотографию. Реакция, которая моментально за этим последовала, удивила Виктора. Женщина вскрикнула, словно фотография ее обожгла, побледнела и схватилась за виски.

— Это он! — сдавленно проговорила она. — Мужчина, которого я видела в тот ужасный день. Убийца бедного Федора.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно! — Галина Семеновна потерла виски. — У меня даже голова заболела, как тогда. Это он, без сомнения! Только…

— Только? — насторожился Виктор.

— Выглядит здесь моложе.

— Все правильно! — Виктор с облегчением вздохнул. — Эта фотография была сделана десять лет назад. Значит, именно этот человек выходил из кабинета Владимира Тимофеевича в тот день?

— Да, именно этот, — уверенно подтвердила Стахова. — Так вы его нашли?

— Нет, еще нет, но найду обязательно, — пообещал Виктор и спрятал фотографию в сумку. — Галина Семеновна, вы сможете подтвердить свои показания в полиции?

— О, конечно! Ради того, чтобы Владимира Тимофеевича выпустили, я готова на что угодно. Я просто места себе не нахожу с тех пор, как его арестовали. Конечно, я подтвержу свои показания, можете не сомневаться, — заверила его Стахова и посмотрела на Виктора таким доверчивым и дружелюбным взглядом, что ему стало неловко. — Хотите кофе? — предложила она.

— Нет, спасибо, я очень тороплюсь, — с сожалением отказался Виктор — кофе ему хотелось до спазмов в желудке, да и обижать эту женщину, так уверенно подтвердившую его самую счастливую версию, он не хотел.

— Ну что ж, — Галина Семеновна дружелюбно ему улыбнулась, совсем не обидевшись. — Тогда до свидания. Удачи!

Тепло попрощавшись со Стаховой, Виктор быстро вышел из библиотеки — и прямиком угодил в лапы охранника. Тот явно его здесь поджидал, чтобы задержать, измучить новой дилетантской версией.

— Привет! — Охранник Василий расплылся в улыбке. — А я как раз хотел тебе звонить. Сегодня ночью мне пришло в голову…

— Извини, — не очень вежливо прервал его Виктор, — я страшно тороплюсь, поговорим в следующий раз. — И, не оглядываясь, бросился к выходу.

Он действительно уже опаздывал.

«Дело близится к развязке» — фраза возникла в его голове сама по себе, когда он подъехал к зданию прокуратуры. Посчитав это хорошим признаком, Виктор улыбнулся и прибавил уже от себя: «к счастливой развязке». Вот сейчас он войдет в кабинет Битова, выбросит на стол свой главный козырь — и вся эта ужасная история закончится: Владимира Тимофеевича выпустят, Мария Ильинична поправится (добрые вести — лучшее в таких случаях лекарство), и они с Полиной отправятся в отпуск.

Радостное нетерпение, от которого кружится голова и хочется беспричинно смеяться, овладевало им все сильнее по мере приближения к кабинету следователя. Он представлял этот разговор: Серега слушает — сначала с недоверием, скептически усмехается, требует подробностей, потом проникается его уверенностью и наконец разделяет с ним это очевидное счастье. Владимира Тимофеевича выпускают, Серега проникновенным голосом приносит ему извинения за такую вопиющую ошибку…

Но несмотря на нетерпение, спешку, предвкушение счастья, в кабинет Битова он вошел чинно, предварительно постучав в дверь. Почему-то ему вдруг подумалось, что Серега, как Стахова, пьет кофе и, если вот так же ворваться, он опрокинет его на себя. Глупо, конечно! Серега — само спокойствие, уравновешен, как слон, представить его вздрагивающим от неожиданности просто невозможно.

— Войдите, Виктор Евгеньевич, — так же чинно, будто и не знакомы они тыщу лет, пригласил его Битов.

Серега сидел за столом, заваленным кучей бумаг, с суровым видом, но не выдержал роли и рассмеялся.

— Как ты узнал, что это я? — спросил Виктор.

— Интуиция, друг мой. Без нее в нашем деле никак. — Он опять рассмеялся и кивнул на окно у себя за спиной. — Интуиция в сочетании с наблюдением. Я видел, как ты выскочил из машины с сумасшедшим видом. Так где у нас случилось?

— Да случилось все там же, в небезызвестной тебе школе, где обретается мой главный свидетель…

— Хочешь кофе? — перебил его Битов. — Я как раз собирался пить, перед тем как ты вошел.

— Вот как? — Виктор улыбнулся самодовольной улыбкой прорицателя. — Значит, я пришел раньше.

— Какое раньше?! — Сергей подчеркнуто посмотрел на часы. — Вы, мой уважаемый, опоздали ровно на семь минут.

— Всего лишь на семь, — не менее подчеркнуто проговорил Виктор. — Что такое каких-то несчастных семь минут в сравнении с вечностью?

— Вечность! — нарочито оскорбленно фыркнул Битов. — У нас каждая минута на счету, не то что у вас, людей свободной профессии. Нам о вечности думать некогда. — И словно опровергая свои философические слова, Битов неторопливо, скрупулезно отмеривая порции молотых зерен и дистиллированной воды, хранящейся у него в огромной бутыли, начал заваривать кофе. К этому процессу он всегда, сколько Виктор его помнил, относился очень серьезно. Впрочем, как и ко всему, что он делал.

Покончив с этой неспешной процедурой, требующей сосредоточенности и аккуратности, Серега расчистил уголок стола и пригласил Виктора присаживаться.

— Компьютеризация в действии? — усмехнулся Виктор, кивнув на кипу бумаг.

— Она, родимая, — согласился Битов. — Чем дальше мы углубляемся в виртуальный мир, тем больше накапливается вполне материальных бумаг. Такой вот парадокс! — Он бросил озабоченный взгляд на сложное сооружение собственного изобретения для приготовления кофе. — Кажется, настоялся! — Сергей разлил кофе по чашкам и поставил на расчищенный уголок стола.

Виктор с наслаждением сделал глоток.

— Все утро страшно хотелось кофе, — признался он, — и, веришь ли, не было никакой возможности его выпить.

— Верю, — Битов неторопливо размешал сахар. — Вид у тебя, словно ты все утро гонялся за собственной тенью. Так что произошло?

Виктор сделал еще глоток, достал распечатку фотографии Курапова и положил ее перед Битовым.

— Симпатичный парень! — иронически усмехнувшись, сказал Битов, бросив на нее взгляд.

— Ну, думаю, сейчас он уже не такой симпатичный, — сердито проговорил Виктор — ему не понравилась ирония Битова. — Но суть не в том. Этот симпатичный парень, как ты его назвал, — тот самый человек, которого видела Стахова, школьный библиотекарь…

— А, — Сергей с каким-то блаженным выражением лица кивнул, — таинственный незнакомец с дьявольским взором, — помню, помню. Она что-то такое говорила.

— Что значит, «что-то такое»? — возмутился Виктор. — Вы что, ее слова даже в протокол не занесли?

— Ну почему не занесли? — Сергей пожал плечами. — Занесли, конечно.

— Так вот, сегодня Стахова его опознала. Это он вышел тогда из кабинета Хавронина, сразу после третьего выстрела.

— Интересно, — равнодушно ироническим тоном протянул Битов. — И что?

— Как это что?! Этот человек — Аркадий Курапов — убийца Ривилиса. Это же очевидно. Десять лет назад он был осужден за убийство журналистки Анны Дубровиной. — И Виктор поведал Битову историю Анны, которую им с Полиной удалось узнать. Битов слушал внимательно, и, казалось, она его очень заинтересовала. — Эти два убийства — Дубровиной и Ривилиса — связаны. Тем более что Ривилис…

— …был главным свидетелем обвинения, — спокойно закончил за него фразу Битов.

— Главным свидетелем обвинения? Ты серьезно? Я этого не знал. Так ты что, его знаешь? — Виктор ткнул в фотографию.

— Лично? — Битов рассмеялся. — Нет. Но с тем прошлым делом немного знаком. Курапов вышел на свободу три месяца назад…

— Три месяца назад? — потрясенно переспросил Виктор.

— Да, ему дали десять лет, убийство было громким, журналисты подняли страшный крик, ну и вообще… Так вот, этого Курапова мы тоже отрабатывали. У нас были свидетельские показания, что за неделю до убийства Ривилиса и Курапова видели вместе, разговаривали они на повышенных тонах.

— Ну, вот видишь! — обрадовался Виктор. — А кто свидетель?

— Этого я тебе пока сказать не могу. Но со старым делом, так и быть, ознакомиться сможешь. Только не сегодня, времени у меня в самом деле дефицит, а тут в архив идти нужно. Давай договоримся, денька через два подбежишь. Я это дело и сам не смотрел подробно, не читал протокол, только в общих чертах ознакомился. Так вот, Федор Ривилис был главным свидетелем обвинения, он же и вызвал тогда милицию, услышав выстрел.

— Значит, тем более все сходится! — возликовал Виктор. — У Курапова был очевидный мотив убить Ривилиса — месть.

— Вот-вот, был мотив, — согласился Битов, — и не один, а целых два: по показаниям Ривилиса, Курапов убил Анну на почве ревности. Оба они были в нее влюблены. Так что…

— Так что, Хавронин не виновен и его нужно выпускать! — подытожил Виктор.

— Выпускать, говоришь? — Битов неприятно усмехнулся. — Это на основании чего, интересно?

— Как это на основании чего? — Виктор от возмущения даже задохнулся. — На основании его невиновности. У нас есть свидетельские показания Стаховой и мотив…

— Да, — Битов кивнул и печально посмотрел на Виктора. — Но есть еще кое-что. — Он разбудил компьютер, пощелкал мышкой, находя нужный файл, и пригласил Виктора придвинуться поближе. — Смотри, узнаешь эту запись?

Это была та самая запись с камер наблюдения в салоне сотовой связи. Виктор перевел удивленный взгляд на Сергея и снова уставился на экран.

— Откуда у тебя это?

— Ну, мы ведь тоже работаем. Оперативники проверяли алиби Зверевой, секретарши, как и ты, только на пару часов позже. Операторы салона, кстати, сказали, что ты там был до них.

— Это, в общем, не тайна, — подавленно пробормотал Виктор, почувствовав, что «счастливого конца» не будет, — только я не понимаю, что ты хочешь мне показать. Эту хренотень я уже видел, и желания второй раз смотреть у меня нет никакого.

— Смотрел, да судя по всему, не очень внимательно, иначе не прилетел бы сюда на крыльях детских, несбыточных грез. — Битов перемотал запись назад, нашел нужное место, пустил ее снова и ткнул в монитор. — Вот, видишь?

Виктор неохотно посмотрел на экран: беснующаяся толпа, лица, искаженные яростью, — ничего нового.

— Не туда смотришь, — проследив за его взглядом, сказал Сергей. — Обрати внимание на этого человека.

Теперь Виктор увидел этого человека, спокойно стоящего в стороне, бесстрастно наблюдающего за человеческим безумием. Он действительно изменился с того момента, когда была сделана фотография, которую он сегодня показывал Стаховой, но не узнать его было невозможно. Тот же взгляд, то же выражение дьявольского безразличия на лице.

— Это он, Курапов, — закричал Виктор. — Ну, вот и третье доказательство! Это он все устроил, не знаю как, но знаю зачем — для того чтобы нейтрализовать секретаршу. Точно так же Курапов и охранника…

— Подожди, подожди, — не разделил его энтузиазма Битов. — Ты лучше на время записи посмотри.

— Восемь двадцать три. И что?

— А то, дурья твоя голова, что убийство Ривилиса произошло в восемь семнадцать.

— Это я помню, — начал Виктор, но тут до него наконец дошло — Ты хочешь сказать, — потерянным голосом проговорил он, — что…

— Что у Курапова стопроцентное алиби! Не может человек находиться в двух местах одновременно.

— Не может, — эхом откликнулся Виктор, — если, конечно, он человек, — еле слышно закончил он. Вид у него был такой убитый, что Битову его стало жалко. — Но что он делал там, у салона?

— Думаю, оказался случайно, Курапов живет в соседнем доме. Пока он сидел, его мать умерла и оставила в наследство квартиру. Но есть и хорошая новость, — с сочувствием глядя на своего бывшего однокурсника, сказал Битов.

— Хорошая? Разве могут быть теперь хорошие новости?

— Ты хлопотал о переводе Хавронина в психиатрическую больницу. Так вот, сегодня утром его туда перевели. А я со своей стороны добился, чтобы его поместили в Соловьевы горы, там все-таки условия получше. Это, как ты знаешь, у нас самая крупная и самая современная психиатрическая больница.

— Спасибо, — мрачно поблагодарил Виктор — эта хорошая новость совсем его не обрадовала. — Как он вообще?

— Да все так же. Молчит. Выглядит неважно. Если хочешь, можешь его навестить, я договорюсь, чтобы тебя пропустили. Заодно увезешь ему все необходимое… там, мыло, зубную пасту, белье. Жена-то у него тоже в больнице.

— Да, точно! — обрадовался Виктор. — Спасибо тебе, Серега! Я тогда сразу и поеду. — Он вскочил, собираясь бежать, и тут же снова потерянно опустился на место. — У меня ведь нет ключей от квартиры, придется заезжать в больницу, у Марии Ильиничны просить. А чем я могу ее обрадовать? Какие новости принесу? Я-то думал… Ну, ладно! — Виктор поднялся и медленно, уже без всякого энтузиазма вышел из кабинета Битова.

Настроение у него было хуже некуда, а когда он вспомнил, что нужно еще заехать в офис за Полиной, расстроился еще больше: дурную новость придется прямо сейчас сообщить и ей. Он не был к этому готов. Он не был готов с кем бы то ни было вообще сейчас разговаривать.

Полина ни о чем не стала его расспрашивать, но у нее было такое сочувствующее лицо, что Виктор понял: она все знает, и подумал: неужели у нее открылся еще один дар — читать мысли. Но все оказалось проще.

— Звонил твой однокурсник, Сергей Битов, — объяснила она, — просил тебя поддержать. А я совсем не знаю, как это сделать. — Полина виновато улыбнулась и нежно и бережно погладила его по плечу. И ему сразу стало легче. Он обнял ее, прижал к себе. Они долго молчали — каждый думал о своем.

— Но почему, почему эта Стахова опознала его на фотографии?! — вскричал вдруг Виктор и с силой ударил кулаком по колену. — Как она могла его опознать, если он был возле этого чертового салона?

— Не знаю. — Полина обняла его и слегка потянула вверх: — Вставай, пойдем, у нас еще очень много дел. — Он послушно поднялся, и они вышли из офиса.

Оба были настолько растеряны и подавлены, что даже не сообразили заехать в какой-нибудь магазин, купить Марии Ильиничне фруктов.

— Пришли навестить больную с пустыми руками, — сказала Полина, когда они поднимались по лестнице, направляясь к кардиологии.

— Да, — вздохнул Виктор, — настоящее свинство.

В палату к Марии Ильиничне они прошли без всяких проблем. Дежурная медсестра сменилась, эта была не в пример приветливей и покладистей вчерашней. Да и больная сегодня чувствовала себя много лучше. Но когда они вошли, возникла неловкая заминка. Мария Ильинична ждала, что Полина придет к ней одна, без Виктора, очень смутилась и от смущения сказала страшную бестактность.

— Ах, да! Я все забываю, вы же не можете передвигаться по городу самостоятельно.

— Почему же не могу, могу! — вспыхнула Полина. — Просто так было удобнее.

Такое начало не предвещало ничего хорошего. Виктор с сожалением посмотрел на Полину: ему вдруг очень не захотелось ее здесь оставлять. «На растерзание этой старой курице», — неожиданно зло прибавил он про себя. Но обида на Марию Ильиничну помогла ему справиться со своей непростой задачей, которая до этого казалась ему почти непосильной. Спокойно, без лишних эмоций, он рассказал, что Владимира Тимофеевича перевели в психиатрическую больницу, что добиться освобождения пока не удалось, и попросил ключи от квартиры. Так же спокойно она его выслушала, продиктовала адрес, объяснила, как туда доехать, рассказала, где что лежит, и, перегнувшись через тумбочку у кровати, взяла с подоконника сумку, достала связку и протянула ее Виктору.

— Не забудь закрыть дверь на два замка, когда будешь уходить, — дала она ему последнее, покоробившее его напутствие.

Он посмотрел на Полину таким жалостливым взглядом, будто засылал ее в стан врага. Почувствовав его взгляд, она повернулась к нему и улыбнулась.

— Все хорошо, иди, — сказала она ему и неожиданно приветливо заговорила с Марией Ильиничной. Тяжело вздохнув, Виктор вышел из палаты.

Район, где жили Хавронины, состоял в основном из пятиэтажных хрущевок, но был зеленым и находился недалеко от центра. Все здесь было каким-то устоявшимся, сделанным раз и навсегда: никаких строек поблизости, никаких раскопанных траншей. Дом Виктор нашел быстро и без всяких проблем — он стоял в ряду точно таких же домов, да и Мария Ильинична очень толково и подробно объяснила, как до него доехать. Но почему-то это обстоятельство вдруг рассердило Виктора. Слишком толково и обстоятельно, с неприязнью подумал он, и эта ее фраза: «Не забудь закрыть дверь на два замка»! Как может она сейчас думать о таких пустых вещах? Ему стало грустно и очень обидно за Владимира Тимофеевича. И опять захотелось во что бы то ни стало защитить его, но уже не ради них двоих, а ради него одного. Он почувствовал жуткую вину перед ним и страшное раздражение на Марию Ильиничну.

Припарковавшись возле подъезда, Виктор долго не мог заставить себя выйти из машины. Настроение было такое, что впору повеситься. И Полину пришлось оставить наедине с этой… эгоистичной особой, которая способна думать лишь о своей репутации да о том, чтобы, не дай бог, не обчистили квартиру в их отсутствие. Странно, как она еще ключи ему доверила, в свой дом не побоялась впустить.

Виктор распалял себя все больше и больше, прекрасно понимая, что не прав и напрасно так взъелся на бедную женщину, но ничего с собой поделать не мог. И заставить себя подняться в квартиру тоже не мог. Он все продолжал сидеть в машине, а время уходило.

Да ведь это вполне понятно, стал он оправдываться перед собой. Проникнуть в отсутствие хозяев в их жилье — это все равно, что читать чужие письма, пусть и с позволения автора. Есть в этом что-то нечистоплотное, постыдное. Но все же сделать это необходимо. Владимиру Тимофеевичу понадобятся все эти вещи, а кроме него, никто их не сможет ему привезти.

Произведя над собой настоящее насилие, неуклюже, боком он наконец вышел из машины. Побрел к подъезду, моля бога, чтобы никто из соседей Хаврониных не встретился ему, поднялся на пятый этаж и замер у двери. Передохнул и продолжил свою «дурную» работу. Ощущая себя вором-взломщиком, вставил ключ в верхний замок, отметил, что дверь деревянная, таких уже почти ни у кого не осталось, и Мария Ильинична не зря беспокоится за сохранность имущества. Замок легко поддался, он вставил ключ в нижний и тоже без всяких усилий его открыл.

Обстановка в квартире вполне соответствовала и району, и дому, в котором жили Хавронины: все куплено давно, раз и навсегда, без всякой надежды на перемены. В квартире было две комнаты — одна из другой. Виктору нужно было пройти во вторую. Разувшись, чтобы не испачкать ковер, он пересек гостиную и оказался в спальне.

— Ну что ж, приступим в шмону, — зло усмехнувшись, сказал он вслух и вздрогнул от звука собственного голоса, глухо раздавшегося в этой чужой пустой квартире. Преодолевая тошно-щекотное чувство в душе, ощущая себя патологоанатомом, которому приходится раздевать труп, распахнул дверцы шифоньера. Предстояла самая невозможная часть операции — собрать белье.

Следуя указаниям Марии Ильиничны — третья полка сверху, — Виктор быстро, стараясь не особо всматриваться, снял аккуратную стопку с краю, быстро положил в приготовленный заранее пакет и поскорее захлопнул дверцу. Во втором отделении снял с «плечиков» спортивный костюм и тоже сунул в пакет.

— До чего довели, сволочи! — не выдержав такого надругательства над человеком, которого уважал всю жизнь, выкрикнул он в глухое пространство. — Директор школы, морально неприкосновенная личность, твою мать, а я ему трусы собираю.

Он в ярости рванул ящик письменного стола. Согласно инструкциям, данным Марией Ильиничной, там он должен был отыскать электробритву.

Искать ничего не пришлось, он увидел ее сразу — громоздкий пластмассовый футляр заблудившегося во времени «Харькова». Эта бритва стала последней каплей, эта старенькая, такая несовременная бритва чуть не довела его до слез. Прижав к груди футляр, Виктор медленно, пошатываясь и спотыкаясь о тонкий, собирающийся складками ковер, окончательно обессилев, вышел из спальни.

— И они еще обвиняют его в убийстве, — опустившись на диван в большой комнате, пробормотал он, — они смеют обвинять в убийстве человека, у которого такая бритва!

Он долго сидел, раздавленный горем, опустошенный, убитый. Нужно было торопиться, нужно было собрать остальные вещи и ехать дальше, чтобы не опоздать, но даже пошевелиться, подняться с дивана ему казалось немыслимым.

— Я куплю ему новую бритву, — сказал он и сразу почувствовал облегчение, как будто покупка новой бритвы могла что-то изменить, снять часть его вины, вычеркнуть это ужасное вторжение в личную жизнь Хавронина.

Он поднялся с дивана, положил футляр с «Харьковом» в пакет и пошел в ванную собирать умывальные принадлежности.

Покупку электробритвы пришлось отложить. Серега Битов позвонил ему и сказал, что договорился о его посещении на четыре часа, приехать нужно строго к этому времени. Сейчас было уже почти три, а до больницы в Соловьевых горах добираться не меньше часа. И то если повезет.

Ему повезло — дорога оказалась практически пустой. Соловьевы горы — небольшой поселок со столь поэтически абсурдным названием был знаменит двумя вещами: самой большой в регионе психиатрической больницей и ипподромом, который по нелепому стечению градостроительных обстоятельств с ней соседствовал. Виктор был в Соловьевых горах лишь раз, и то случайно. Однажды Мишка Горин, его знакомый из числа не самых приятных людей, затащил их с Полиной на ипподром. Это было два года назад перед самой аварией. Мишка не переставая шутил по поводу этого двусмысленного соседства, чем жутко раздражал Виктора.

— Полный сервис! — громогласно хохотал Горин. — Все предусмотрели! Поставил не на ту лошадку все, что нажито непосильным трудом, проиграл, слетел на этой почве с катушек — а тут тебе как раз ангелы-спасители в белых халатах. Все близко, все рядом. Наверное, у них с дуркой специальная договоренность. Умно придумано!

Виктору на ипподроме не понравилось, он даже ставку делать не стал. А Полина, наоборот, пришла в какой-то нездоровый восторг. По совету Горина поставила на лошадь под тринадцатым номером — и выиграла. Потом он узнал, что они с Мишкой ездили на ипподром еще трижды — и жутко возненавидел Горина. Признаться, что попросту ревновал, он в то время даже себе не мог бы — отношения с Полиной тогда у них были дружески-деловые, о том, что у них любовь, ни он, ни она не догадывались.

— Не знал, что ты такая азартная, — трагически глядя на Полину, говорил Виктор, пытаясь понять, только ли дело в азарте или есть еще что-то.

— А я и сама не знала! — смеялась она.

— Мишка — классный парень, — кривясь от отвращения, лгал он.

— Мишка? — делая вид, что не понимает, к чему он клонит, беззаботно весело переспрашивала она и смеялась, смеялась. Над ним? Виктор жутко обижался, уходил, но потом опять не выдерживал, возвращался к этому разговору.

Мог ли он тогда знать, что это было последнее «живое» увлечение Полины, что такой беззаботно веселой она больше не будет никогда? Что через несколько дней ее собьет машина, что вся их жизнь с этого момента расколется на две половины: до и после аварии? Что изменится все, что слово «видеть» обретет для нее совсем другое значение? Слепая ясновидящая — не слишком ли жестокая шутка!

К проходной больницы он приехал даже раньше времени, без пятнадцати четыре. Подумал, что мог бы так не торопиться, успел бы и электробритву купить и заехать в какой-нибудь супермаркет за фруктами. Получается, что за сегодняшний день он второй раз является к больному с пустыми руками. Виктор совсем расстроился, но тут на глаза ему попался небольшой магазинчик. Он подъехал к нему и решил, что здесь и оставит машину. На территорию больницы ее ведь не пропустят.

Ассортимент в магазинчике оказался на удивление богатым и разнообразным. Купить здесь можно было все: от сигарет до копченостей и сладостей. Виктор подумал, что Владимир Тимофеевич должен был за двое суток в камере страшно проголодаться. Вряд ли ему по вкусу пришлась тюремная баланда. Он взял нарезку сервелата, два вида сыра, маленькую буханку «Бородинского», с полкило помидоров и два огурца. Подумал немного и прибавил к этому еще и небольшой кусочек пастромы. Купил двухлитровую бутылку минералки, пакет сока, вышел из магазина и, посмотрев на часы — без пяти четыре, самое время, — направился к проходной.

Охранник, грозного вида амбал, смерил Виктора презрительным взглядом и совсем уже приготовился отказать, но тут детектив выбросил из рукава главный козырь — Битова. Перемена, произошедшая с охранником, была столь поразительной — из рассерженного мастодонта он моментально превратился в кроткого ягненка, — что Виктор, грешным делом, подумал, уж не находится ли и охранник под следствием. Он тут же кому-то позвонил и, едва взглянув на паспорт Виктора, пропустил его на территорию. Самым задушевным тоном, на какой был только способен, сказал, что больной Хавронин в девятом отделении, и подробно объяснил, как туда пройти. Виктору очень понравилось, что охранник назвал Хавронина «больной». Не подследственный, не как-то еще, а просто — «больной». Ведь это действительно так. То, что произошло с Владимиром Тимофеевичем, и можно назвать болезнью. Он пережил страшное потрясение. Никому не известно, что именно там случилось, но так или иначе на его глазах погиб близкий ему человек. Такого никто бы не выдержал. Но его состояние — явление временное, он обязательно поправится и сможет все рассказать. Больница для него сейчас — самое подходящее место, а если даже этот охранник относится к нему как к больному, то лучшего на данный момент и желать нечего.

Санитар, впустивший Виктора в отделение, показался ему братом-близнецом охранника, но потом он все-таки нашел некоторые отличия, главным из которых было то, что санитар с самого начала знал, что посетитель Хавронина пришел по ходатайству следователя Битова: ему не пришлось менять грозный тон на подобострастный — подобострастен он был с самого начала. Даже вещи, которые Виктор принес Владимиру Тимофеевичу, особо проверять не стал — просто для проформы заглянул в пакеты.

Хавронина поместили в отдельную палату с массивной стальной дверью, но никакой охраны не было. Санитар впустил детектива в палату и запер за ним дверь. Владимир Тимофеевич на его приход никак не отреагировал, даже головы не повернул: он сидел на кровати с отрешенным видом, уставившись в одну точку.

— Здравствуйте, Владимир Тимофеевич, — поздоровался Виктор, осторожно взял его руку и легонько тряхнул — рука безвольно упала, как только он ее выпустил, прикосновения явно не ощутив. Директор ничего не ответил, мертвый взгляд его нисколько не ожил. Он напоминал человека в коме, только не лежал, а сидел, и глаза были открыты. Полина рассказывала, что люди в коме часто продолжают вести активную жизнь, и она не ограничена только лишь их сознанием. Они способны свободно передвигаться в другом, неизвестном здоровым пространстве, встречаются с другими людьми — с медиумами, умершими и теми, кто в данный момент находится в таком же состоянии — пребывает в той же параллели. Где сейчас был Владимир Тимофеевич, какие картины проходили перед его глазами? Как вернуть его в настоящую жизнь?

Знакомые запахи, знакомые звуки, простые привычные действия могли бы помочь. Если, конечно, ты их ощущаешь и слышишь. Вряд ли в данном случае это могло сработать. И все же Виктор решил попробовать. Вытряхнул из пакета одежду Владимира Тимофеевича рядом с ним на кровать, вытащил из кучи куртку от спортивного костюма и накинул ему на плечи — ничего, Хавронин даже не шевельнулся. Достал бритву, хотел ее включить, но в палате не оказалось розетки. Открыл минеральную воду, налил в пластиковый стакан, который стоял на тумбочке, поднес к губам Хавронина, надеясь, что тот хочет пить и хотя бы на рефлекторном уровне возникнет какая-то реакция, — и опять ничего не добился.

— Не хотите ли перекусить? — бодрым тоном спросил Виктор. Ответа, конечно, не последовало, да Виктор на него и не рассчитывал. Сделал бутерброд и попытался накормить Владимира Тимофеевича — не вышло: бутерброд уткнулся в мертвые губы, словно в преграду. Виктору стало жутко, словно он хотел накормить труп. И больше для себя, чем для Хавронина, чтобы заполнить эту невыносимую тишину, стал рассказывать о том, как продвигается их с Полиной расследование. С самого начала, пункт за пунктом, по порядку, с того момента, как Полина увидела Федора. — Ривилис знал, что обвинят в его убийстве невиновного, вас. Но не назвал имя убийцы. В вашем кабинете в момент преступления находились три человека: вы, Федор и… кто был третьим? — Виктор заглянул в глаза Хавронина, но не увидел в них ничего, ни малейшего проблеска мысли. — Постарайтесь вспомнить, это очень важно. Ведь был там третий. Ну пожалуйста, Владимир Тимофеевич! — Он взял его за плечо и слегка потряс — тело директора качнулось, как сломанная игрушка. Виктор пришел в отчаянье. Когда-то он читал книгу о том, как следователь допрашивал парализованную женщину, которая к тому же была слепой и немой. Сообщаться с миром она могла лишь слабым движением указательного пальца на правой руке. Следователю приходилось формулировать вопросы таким образом, чтобы она могла на них отвечать, приподнимая палец. Но его задача была еще сложнее. Хавронин, кажется, вообще его не слышал. Но как, как вывести его из этого ступора, какой вопрос задать, чтобы пробиться сквозь слепоту, немоту, глухоту? Пусть даже причинить ему боль, любой ценой, но пробиться.

— Мария Ильинична попала в больницу с сердечным приступом, — жестко проговорил Виктор, внимательно наблюдая за лицом Хавронина — ничего в его лице не шевельнулось. — А вчера у нее было ухудшение. Кто был третьим, кто? — Он опять, и уже совершенно не церемонясь, с силой потряс его за плечо. — У вас нет детей, у Марии Ильиничны нет, кроме вас, никого. Неужели так трудно сосредоточиться и сказать, кто этот третий человек, кто убийца? — Виктор отпустил плечо Хавронина и в бессилии опустился на стул. — Удивительное упрямство! — чуть ли не с ненавистью сказал он. — Удивительная слабость и эгоизм! Кто, черт бы вас побрал, был этот третий? Какую роль во всем этом играет Аркадий Курапов? Вы ведь знаете Курапова, да? Не знаете? Но слышать-то о нем должны были, от Федора Ривилиса. Не может быть, чтобы он вам ничего никогда о нем не рассказывал!

Виктор поднялся, подошел к Хавронину, обхватил его лицо двумя руками, развернул к себе, долго смотрел в пустые глаза директора, и тут ему в голову пришла одна мысль, которая его поразила.

— Убийца — близкий вам человек? — потрясенно спросил он. Хавронин ничего не ответил, но Виктору показалось, что что-то дрогнуло, что-то неуловимо изменилось в его лице.

Больше он ни о чем не спрашивал, отошел к зарешеченному окну и стал дожидаться возвращения санитара. И чем дольше он ждал, чем дольше думал, тем правдоподобнее ему начинала казаться его страшная догадка.

Как только за Виктором закрылась дверь, Мария Ильинична взяла Полину за руку и потянула к себе.

— Простите, я не хотела вас обидеть, — шепотом сказала она. — Не знаю, почему, мне представилось, что вы придете одна. Этот разговор… Я хотела спросить… а при Викторе это невозможно.

— Ничего страшного, я совсем не обиделась! — Полина улыбнулась и почувствовала, как Мария Ильинична сжала ее руку. — О чем вы хотели со мной поговорить?

Мария Ильинична долго молчала — видимо, теперь, когда Виктор ушел, ей стала мешать соседка. Та то ли от непонимания, то ли из любопытства упорно оставалась в палате.

— Браслет, — еле слышно сказала она наконец, придвигаясь к Полине вплотную. — Когда Витя заговорил об Анне, я поняла, что сработало. Вы ведь знаете, что произошло с Анной? — утвердительным тоном спросила она.

— Ее убили, — сдержанно проговорила Полина.

— Кто убил? — Губы Марии Ильиничны коснулись ее уха, ей стало не по себе. — Вы видели, кто ее убил?

— Да. Аркадий Курапов. — Полина попыталась немного отодвинуться, но Хавронина властной рукой обняла ее за плечи.

— Значит, Курапов, — Мария Ильинична с облегчением вздохнула. — И вы в этом совершенно уверены? — В ее голосе проскользнула усмешка. Или это Полине только показалось?

— Уверена, — не очень уверенно сказала она. — Но давайте вернемся к браслету. Вы сказали, что нашли его на крыльце…

— Я вас обманула. Этот браслет я взяла у Федора, после того как его убили. У нас были запасные ключи от его квартиры.

— Но зачем? — испуганно спросила Полина и опять попыталась отодвинуться от Хаврониной, но та буквально впилась в ее плечи мертвой хваткой.

— Чтобы узнать правду, зачем же еще? — усмехнулась Мария Ильинична.

— Правду? Но разве не очевидно…

— Девочка моя, иногда самые очевидные вещи оказываются наиболее неочевидными.

Мария Ильинична пугала ее все больше, и даже присутствие соседки мало утешало. Ей казалось, что в любой момент эта старая заслуженная учительница может окончательно выйти из-под контроля. Да она ведь и так не в себе. Странно, как же они с Виктором сразу этого не заметили? И этот браслет… Зачем она обманула?

— Я знаю, — шептала ей в самое ухо Мария Ильинична, — что люди, подобные вам, могут взять в руки вещь и увидеть события, произошедшие с человеком, которому она принадлежала. А эта вещь должна была рассказать многое. Браслет был на руке Анны в тот момент, когда произошло убийство. Она видела убийцу, она знает… И вы теперь тоже знаете. Только вы, она и… убийца. Хотя с убийцей тут большая сложность. Вы ведь понимаете, о чем я?

— Нет, не понимаю.

— Но это и не важно. Важно лишь то, что вы видели. Так кого вы видели? Кто выстрелил в Анну?

— Я видела Курапова, — по возможности спокойно ответила Полина. — Но почему вы не рассказали об Анне с самого начала? Почему настаивали на том, что в гибели Федора не может быть замешана женщина?

— Я хотела сначала выслушать вас.

— И пустить по ложному следу? Мы ведь были уверены, что с Анной все это происходит в данный момент, что ее похитили.

— Этого я не могла предположить, — усмехнулась Хавронина. — Ни по какому ложному следу я вас не пускала. Это вышло неумышленно. Я только хотела знать, связаны ли эти два убийства. Потому что… потому что у меня были основания полагать, что убийца Анны и Федора — один и тот же человек.

— И кто, интересно, он, по-вашему?

— Гораздо интереснее, кто он — по-вашему? — Мария Ильинична рассмеялась громким, каким-то зловещим смехом. Полину передернуло, и даже соседка зашевелилась на своей кровати. — Так вы говорите, что видели, как в Анну стрелял Курапов? Это хорошо. Это очень хорошо. Это самое лучшее известие за долгие годы.

— Но в Ривилиса Курапов стрелять не мог. У него твердое алиби.

— Ах, да что такое алиби?! — отмахнулась Мария Ильинична. — У кого его нет?

— У вашего мужа, — резко проговорила Полина. — И по-моему, вас это совсем не беспокоит.

— А вы не замечали, что алиби чаще всего не бывает у невиновных?

Полина подумала, что она права, но ничего на это не ответила.

— Вы знаете, как Курапов воздействует на людей? — вместо этого спросила она.

— Не знаю, — рассеянно сказала Хавронина, о чем-то задумавшись.

— А застежка на браслете, почему она оказалась сломанной, ведь…

— Это я ее сломала. Чтобы казалось, будто браслет упал с руки, иначе пришлось бы многое объяснять, а в тот момент я к этому была не готова, — скороговоркой проговорила Мария Ильинична. — Вы говорили, что можете перемещаться по городу самостоятельно? — вдруг совсем другим тоном, враждебно-отчужденным, спросила она. — Знаете, я немного устала. Вам не трудно было бы вызвать такси и не дожидаться здесь Виктора?

— Совсем не трудно! — вспыхнула Полина, — Хавронина почти прямым текстом указывала ей на дверь, — поднялась и, стараясь двигаться уверенно, чтобы не дать поводов для жалости, быстро вышла из палаты.

Она страшно обиделась на Хавронину, злилась на себя, что не смогла ей противостоять, ничего толком у нее не спросила, а та, напротив, все у нее выведала, сердилась на Виктора, что оставил ее наедине с этой неприятной женщиной, и впервые за все время расследования по-настоящему пожалела Владимира Тимофеевича. Она его не знала лично, никогда не видела, лишь однажды, пару месяцев назад, они с Виктором случайно столкнулись с ним на улице и поговорили минут пять. Но сейчас почему-то вдруг испытала к Хавронину почти родственные чувства. Несчастный старик, запертый в темную комнату своего больного сознания. И это хуже тюрьмы, хуже закрытой психиатрической больницы. Оттуда они его, возможно, и вытащат, а из той, другой, тюрьмы, наверное, он уже не выйдет никогда.

Выйдя из кардиологического отделения, Полина вдруг почувствовала, что страшно устала. Все, что они делали с Виктором, оказалось совершенно бессмысленным. Хавронина им не спасти, Анна давным-давно умерла. А этот разговор с Марией Ильиничной ввел ее в еще большее уныние и окончательно лишил сил. Полина попробовала дозвониться Виктору, но его номер не отвечал — значит, он уже у Хавронина. Послала ему сообщение, что едет в офис, вызвала такси и стала спускаться вниз.

Виктор не перезвонил. Приехал он часа через три, когда Полина уже начала беспокоиться. Тяжело ступая, словно нес громоздкий предмет, он поднялся по ступенькам, толчком распахнул дверь и, ничего не сказав, не поздоровавшись, повалился на стул. Ей вдруг представилось, что это вовсе не Виктор, а какой-то чужой человек, и стало жутко. Он все сидел, молча, не шевелясь, нагнетая жуть. И Полина сидела, замерев, и молчала. С улицы доносились живые звуки, и, чтобы заглушить эту невыносимую тишину, она вскочила и распахнула окно.

— Спасибо, — сказал Виктор — к невероятному облегчению Полины, это оказался все же он, — и закурил.

Курил он долго и так же молча. Полина почувствовала, что Виктор готовится ей что-то сказать, но никак не может решиться. Неужели что-то произошло в больнице, непоправимое, страшное?

— Владимир Тимофеевич… — начала она и замолчала, боясь закончить фразу.

— Да, — зло сказал Виктор и как-то яростно, со всхлипом вздохнул, — живой труп. Видеть это невыносимо.

Живой труп. Полина вздохнула с облегчением. Слава богу, живой.

— Но самое страшное не это. Самое страшное… — Виктор поднялся со стула, зачем-то открыл сейф и своей тяжелой походкой, приобретенной сегодня, подошел к ней. — Мне придется тебя попросить… Я был против, ты знаешь, но сейчас… Видишь ли, Поленька, кажется, я знаю, кто убийца, но нужно проверить. А другого пути нет.

— Ты хочешь, чтобы я взяла браслет Анны? — догадалась Полина. — Но какой теперь в этом смысл?

— Там был третий в его кабинете, — пробормотал Виктор. — Я должен точно знать, кто был этот третий.

— В кабинете Хавронина? Но ведь…

— Этот третий — убийца Ривилиса. Этот человек был там, — Виктор тряхнул браслетом, Полина услышала слабый звон. — Ты должна досмотреть историю Анны до конца, ты должна вычислить этого человека.

Все перевернулось с ног на голову, грустно подумала Полина, она не хочет больше никаких путешествий, а Виктор настаивает.

— Ладно, давай, — сказала она, удобней устраиваясь в кресле и про себя отмечая, что раньше ей бы и в голову не пришло с комфортом устраиваться, — давай этот чертов браслет, попробую.

Федор мне улыбался. Никакого пистолета в его руке не было.

— Ань, ты чего? — он смотрел на меня испуганно, как ребенок смотрит на внезапно заболевшую мать.

— Ты меня напугал, — тяжело дыша, проговорила я. — Появился так неожиданно. — Я попыталась улыбнуться — ничего не вышло, губы не слушались, кривились в гримасу плача. От пережитого потрясения мною овладела невозможная слабость, ноги подкашивались. Мне хотелось уткнуться в плечо Федора и разрыдаться.

— Прости, — он прикоснулся к моему лицу, осторожно отвел со лба изуродованную челку. — Я не хотел тебя напугать. — Федор смотрел, все смотрел на меня своим невыносимо нежным, печальным, озабоченным взглядом.

— Да ладно, забудь! — сдерживая слезы, весело проговорила я. — Ты как здесь оказался?

— Просто оказался, — уныло сказал он, не успев придумать, а может, и не желая придумывать, никакого объяснения. Ясно — ехал за мной. Ждал у редакции, увидел, как я вышла, и двинул за моей «Пежо». Маленький, несчастный шпион! Все это сейчас до крайности некстати. — Ты домой? — без всякой надежды спросил Федор.

— Нет, у меня еще куча дел.

— Вот как? — Он наконец отлепился от моего лица и перевел взгляд на пакеты с продуктами — из одного предательски высовывалась бутылка вина, сквозь другой явственно просматривалась нарядная коробочка с «романтическими» свечами. — Понятно. — Он горестно вздохнул, нагнулся, поднял свою бейсболку, нахлобучил на голову — и опять стал до невозможности неприятен. Но тут, видимо, что-то почувствовав, сорвал кепку и швырнул ее в сторону.

— Ты зачем?! — испуганно вскрикнула я.

— Она же тебе не нравится, — Федор печально усмехнулся, повернулся и пошел прочь.

— Ты все неправильно понял! — отчаянно закричала я ему вслед. — У меня действительно деловое свидание!

Федя ничего не ответил, сел в свои «Жигули» и уехал. А я… я стала настраиваться на свое деловое свидание.

Я думала о том, что добьюсь у Аркадия признания: он звонил в редакцию или не он, он устраивает все эти ситуации или нет, а если он, то зачем. Добьюсь, чего бы мне это ни стоило. А потом напишу самую лучшую в своей жизни статью и уволюсь с работы. Я думала об этом всю дорогу, я думала об этом, на ощупь поднимаясь по темной лестнице, я думала об этом, даже когда входила в квартиру на третьем этаже — дверь была не закрыта. Но когда увидела Аркадия, все мои здравые мысли куда-то разом улетучились.

Он сидел на кровати и тихонько что-то наигрывал на гитаре. Рядом лежали потрепанная тетрадь и пластмассовая с обгрызенным концом ручка. Моего прихода, кажется, он не заметил — во всяком случае, наигрывать не перестал и не повернул головы.

— Здравствуйте, Аркадий! — громко сказала я. Он слегка кивнул, но на меня так и не посмотрел и играть не перестал.

Я поставила пакеты на стол, села на сомнительного вида кривоногий стул и стала дожидаться, когда он закончит, тайком наблюдая за ним. Лицо его находилось в тени, глаза были полуприкрыты, он сидел, сгорбившись и почти не шевелясь, только пальца тихонько, словно нехотя, перебирали струны. Но во всем его облике ощущалась какая-то притягательная обреченность — не знаю, как выразить иначе. Мне вдруг нестерпимо захотелось подойти к нему и обнять. Или лучше — сесть рядом на кровать, положить голову на его сутулое, такое дорогое плечо и замереть. Я поднялась, сделала шаг по направлению к Аркадию, но вовремя остановилась, откашлялась, пытаясь замять неловкость перед самой собой, и стала выкладывать на стол продукты из пакетов. Я так сосредоточилась на этом занятии, что не заметила, когда он перестал играть и подошел ко мне, и вздрогнула от внезапного звука его голоса.

— Вы пришли раньше, я не успел ее дописать, а теперь уже ничего не получится. Все сбилось, все смешалось, первоначальный образ погребен под вашим новым образом.

— Вы пригласили меня в гости, — робко улыбнулась я ему.

— Да, но сегодня я вас не ждал. — Аркадий увидел на столе коробку со свечами, взял ее в руки, раскрыл, заглянул внутрь и положил на место. — Это совсем не нужно, у меня есть свет, — серьезно, но с оттенком какой-то странной гордости сказал он, подошел к противоположной стене и щелкнул выключателем, демонстрируя удобства цивилизации. Под потолком загорелась тусклая лампочка на длинном голом проводе. Я не знала, что ему ответить, ведь свечи покупались не для того. Не для банального освещения они покупались…

Для чего они покупались? Я должна спросить у него, звонил он в редакцию или…

— Аркадий, — начала я, — скажите, у вас есть мобильник?

— И вина я не пью, — проигнорировав мой вопрос, сказал он. — Не люблю, когда затуманен мозг, голова должна быть всегда трезвой. Иначе ничего не получится, иначе мне не написать ни одной песни, а они и так в последнее время приходят редко. Вот и сегодня не вышло. Опять не вышло, а ведь я очень хотел написать для вас песню. Или хотя бы стихотворение. Но ничего не вышло. — Все это он проговорил каким-то измученным голосом, но, странно, взгляд его оставался таким же отрешенно спокойным. Как тогда, на концерте, как тогда в парке. Я должна была его о чем-то спросить. Не о вине и не о песнях мы должны говорить. Ну да, я хотела спросить его о звонке в редакцию. Я хотела узнать…

— Аркадий, — я несмело притронулась к его руке — как давно я хотела к нему притронуться! — Аркадий, нам нужно поговорить. Сядьте, пожалуйста.

— Но куда тогда сядете вы? — Он посмотрел на меня своим отрешенно бесстрастным взглядом. — У меня только один стул.

— Можно придвинуть стол к кровати, — сказала я совсем не то, что хотела.

Эта идея Аркадию понравилась — разрешалась проблема, которая поставила его в тупик.

— Да, так и сделаем, — радостно согласился он, никак не выражая глазами свою радость. — Я сяду на кровать, потому что мне нужно больше места, а вы — на стул напротив.

Вместе мы перенесли стол к кровати, Аркадий заботливо следил, чтобы не свалилась бутылка. А потом долго устраивались — я, пытаясь преодолеть неловкость и чувство нереальности, он — не знаю, что ощущая. Мне казалось, что Аркадий не вполне воспринимает меня как живого человека, зашедшего к нему в гости.

— Ко мне никогда сюда еще не приходили, — сказал он, улыбаясь растерянной улыбкой, опровергая — или, наоборот, подтверждая? — мои мысли. — Вы — первая. Так что, можно сказать, у меня новоселье.

— Не хотите немного вина? — спросила я, совсем забыв, что он не пьет.

— Можно, немного, — сказал он, тоже, вероятно, об этом забыв. — Но у меня только один стакан, и нет штопора. Как же открыть бутылку?

Он опять стал в тупик, опять растерялся. Но и я не сразу нашла выход из этого положения.

— Нож. У вас есть нож? Можно протолкнуть пробку внутрь.

— Можно. Нож у меня есть.

Аркадий поднялся, выбрался из-за стола — жалобно звякнула гитара — он случайно ее задел. Посмотрев на нее своим отрешенным взглядом, Аркадий осторожно придвинул гитару ближе к стене. Вышел из комнаты и долго не возвращался. Нереальность происходящего захлестнула меня с такой силой, что захотелось немедленно оказаться где-нибудь в обычном, самом заурядном месте — дома или в редакции. Я закрыла глаза, пытаясь представить такое обычное место, но возникла скорбная фигура Федора, удаляющаяся прочь. Я прогнала это ненужное, мешающее видение и начала сначала. Проще всего было представить свою комнату, стол, компьютер, ведь все мои нереальные путешествия в конце концов неизменно приводили туда. Но почему-то сейчас никак представить этого не могла. Может, попробовать зайти с другого конца? Я иду по горной тропинке, спускаюсь к озеру. На том берегу меня ждет самый любимый человек на све… Да нет, к чему эти фантастические представления, если самый любимый на свете человек здесь, рядом со мной. Я могу взять его за руку, могу коснуться его лица, могу поцеловать в губы, в его удивительно теплые, невероятные губы… Я протянула руку — и ощутила пустоту. Сразу стало холодно и страшно, я вспомнила, что там, на озере, при последнем свидании убила его.

— Нож и стакан, — сказал, воскресая, мой любимый человек. — Пить придется по очереди. А свечи и в самом деле можно зажечь. Не для освещения, а ради праздника.

Мы открыли бутылку и по очереди выпили. Я придвинула к нему нарезку колбасы, но Аркадий предпочел пирожное. Тогда я тоже взяла пирожное. Робкими, осторожными шагами, еле-еле соприкасаясь руками, мы пошли по нашей узкой счастливой тропинке.

Я встала, достала из коробки свечи, зажгла — у Аркадия нашлись спички — и поставила в центре стола. Аркадий серьезно наблюдал за моими манипуляциями, не вмешиваясь, не помогая. Мы оба знали, что в этом ритуале жрицей должна выступить я.

Как только я села на место, Аркадий взял гитару — теперь партию вел он — и запел ту самую песню, которую в тот последний день на озере я не могла разобрать. Видимо, ей тогда еще не пришло время.

Сколько времени мы потеряли зря, с горькой обидой подумала я. Любили друг друга всю жизнь, а по-настоящему встретились только сейчас.

запел Аркадий новый куплет и вдруг остановился, положил гитару на кровать и хмуро улыбнулся.

— Все это, впрочем, не так. Я опять обманулся. Эту песню я написал очень давно, но мне сейчас представилось, что посвящена она вам.

— Но ведь это так и есть! — закричала я. Мне стало ужасно больно, оттого что он перестал петь.

— Нет, — Аркадий покачал головой. — Мне еще никогда не удавалось тебя встретить.

— Мне тоже не удавалось, но теперь мы ведь встретились.

— Нет. Ты просто зашла ко мне в гости.

— Я не зашла, я пришла.

— Это не имеет значения. Ты все равно уйдешь.

— Мы знали друг друга всю жизнь, — отчаянно проговорила я и самой себе не поверила, — познакомились, когда нам было по десять лет, — продолжила потухшим голосом заученный текст, который непонятно откуда пришел и засел у меня в голове. Безнадежная скорбь Аркадия убивала мои чувства. Теперь они мне казались придуманными, фальшивыми. И этот человек, сидящий напротив на этой убогой кровати в этой кошмарной комнате, вдруг показался чужим. Что я делаю здесь?

Свою работу. Провожу журналистское расследование. Я пришла сюда, чтобы задать этому человеку вполне определенные вопросы. Я проникла к нему обманным путем под видом гостьи, чтобы вывести его на чистую воду.

— Вы звонили сегодня в редакцию? Это вы устроили весь этот кошмар в парке? Вы знакомы с бизнесменом Кирюхиным? — выдала залпом я свои вопросы.

Он ответил не сразу, сидел и смотрел на меня тем самым взглядом, каким наблюдал за безумной толпой на концерте. Выдержать этот взгляд было трудно, но я выдержала: не отвела глаз, не стала кричать и бесноваться, как те несчастные.

— С Борисом Сергеевичем, — наконец заговорил Аркадий, — я познакомился перед самой его смертью. Но встречались мы с ним только два раза: первый раз для знакомства, а второй — когда ездили в банк.

— В банк? — мне показалось, что я что-то не так услышала.

— В банк, — спокойно подтвердил он.

— Но зачем?

— Борис Сергеевич открыл на мое имя счет и перевел на него все свои деньги.

— Но зачем? — повторила я, совсем ничего не понимая.

— Для его сына. Борис Сергеевич боялся, что после его смерти закроется реабилитационный центр, в котором находится его сын. Я должен буду этот центр поддерживать.

— Вы? Это безумие какое-то!

— Борис Сергеевич так не считал, — надменно проговорил Аркадий.

— Но… — Эта информация не укладывалась у меня в голове, я даже не знала, о чем спросить. — Но, получается, вы теперь очень богатый человек. Вы можете купить любой дом в любой части света. Почему же вы живете здесь?

— Потому что это не мои деньги.

— Но счет…

— Он просто выписан на мое имя.

Я была раздавлена, убита, я просто не знала, что сказать. Мысли путались и не давались. Аркадий снова взял в руки гитару и хотел заиграть.

— Подождите! — закричала я на него. — Вы уверены, что Кирюхин мертв?

— Конечно, — Аркадий пожал плечами, — я был у него на похоронах. Прочитал о его гибели в газете.

Он запел новую песню, этот удивительный, этот потрясающий человек, и все мои подозрения на его счет рассеялись. Мне опять захотелось сесть с ним рядом, положить голову ему на плечо и остаться здесь навсегда, прожить так целую жизнь. В голове шевельнулась тревожная мысль, что ведь он не ответил на два самых главных вопроса: звонил ли в редакцию и виноват ли в происшествиях в городе, — но я поскорее ее отогнала. Это было последнее тревожное ощущение. А потом наступило безумное счастье.

Это произошло внезапно, сразу, без всякой подготовки. Я все же подошла к нему, села на кровать рядом и положила голову ему на плечо. Он убрал гитару и, нисколько не удивившись, обнял меня. И мы рухнули в обморок головокружительного наслаждения. В этом обмороке мы прожили целую жизнь, там было все, о чем обоюдно мечталось все эти долгие, долгие годы: озеро, горы, осенний дождь. А главное — там мы были вместе. Мы так долго блуждали по тропинкам в ожидании встречи, мы так долго искали друг друга, что, когда встретились, отыскали, чуть было не прошли мимо. Но, к счастью, этого не произошло.

По тихому, почти неслышному дыханию я поняла, что мой любимый спит. Я смотрела на его лицо, которое знала до мельчайших черточек и которое сегодня чуть было не приняла за чужое. Осторожно прикоснулась губами к его теплым, невероятно желанным губам, чтобы навсегда запомнить их вкус. Вкус первого поцелуя, который будет повторяться снова и снова, сколько бы их ни было в нашей жизни.

Свечи с тихим шипением догорели, обе одновременно. Ночь кончилась. Я поднялась, оделась и тихо-тихо вышла из комнаты, где спал мой любимый. Порыв ветра, налетевший неизвестно откуда, захлопнул за мной дверь — с резким стуком, предвещая несчастье. Но я не поверила предсказанию и, все продолжая пребывать в эйфории, стала спускаться вниз по деревянным ступенькам, по моей счастливой горной тропинке.

Тропинка вывела меня на улицу — в раннее летнее, необыкновенно чистое утро. Я села в машину и поехала домой.

Дома первым делом включила компьютер. Мне казалось, что я отсутствовала целый месяц, и за это время накопилось множество писем, которые необходимо срочно получить.

Письмо оказалось только одно. От того неизвестного адресата, который посоветовал начать вести дневник. Это было так давно… три тысячи лет назад, когда мой любимый был еще недостижимой мечтой. Я открыла письмо. Само оно оказалось до нелепости коротким и малопонятным: «В двенадцать там же». Ни подписи, ни здрасте, ни до свидания. Но в письме был прикрепленный файл.

Оказалось, что этот прикрепленный файл и есть собственно письмо. А вернее, послание. А еще вернее — манифест, некая программа, написанная сумасшедшим, перемежающаяся объяснениями в любви.

«Дорогая Аня!

За эти дни вы мне стали действительно дороги, и я окончательно убедился, что вы — тот самый человек, который мне нужен. Вы интересная, незаурядная личность, психически абсолютно здоровы, да к тому же потрясающе красивая женщина. Я знал вас давно, почти всю вашу жизнь, но если бы не этот несчастный случай, обернувшийся в итоге счастливым случаем, наши пути так бы и не пересеклись. Я имею в виду ваше интервью с Кирюхиным. Не знаю, почему этот болван выбрал именно вас, но потом я был ему за это благодарен. А сначала испугался. Сейчас смешно об этом вспоминать, но мною овладела настоящая паника, когда я узнал, что он передал вам диск. Проще всего было бы вас убить, но ведь я не убийца. Кстати, к гибели Кирюхина я не имею никакого отношения. Вы меня подозревали? Напрасно. В этой аварии никто не виноват. Водитель Кирюхина не справился с управлением — только и всего. Я был на месте аварии, ехал следом за ними, и потому могу за это ручаться. Простите за небольшую мистификацию, к которой мне пришлось прибегнуть, посылая сообщения с его телефона. Он мертв, в этом можете не сомневаться. Но возникла критическая ситуация, когда мне срочно нужно было действовать, чтобы отвлечь вас. В тот момент ничего другого мне не пришло в голову. Вы ведь чуть все не испортили, решив посвятить в наш с вами секрет постороннего. Но не будем уходить в сторону.

Итак, в ваших руках оказался диск. О чем вы подумали, посмотрев эти записи? Наверное, вам представилось, что человек, способный на такие манипуляции с людьми, — сущий дьявол? Возможно, вы правы. Но если я и дьявол, то с исключительно добрыми помыслами. Мое изобретение должно перевернуть жизнь всего человечества, по сути, изменить его природу, и все только для того, чтобы сделать людей счастливыми.

Мое открытие состоит в том, что при помощи электромагнитных волн определенной длины и направленности (техническую сторону я здесь опускаю) можно воздействовать на различные эмоции человека, а также на его фантазию. Это позволяет направлять желания людей в нужное русло, управлять эмоциональной сферой, а значит, и поведением. Человек перестанет испытывать страдания, совершать ненужные поступки, не будет действовать под влиянием внезапного порыва, вся его жизнь станет упорядоченной и счастливой. Как из атомов образуется молекула, так и жизнь складывается из различных эмоций. Человек может быть беспредельно счастлив, даже если для этого у него нет никаких объективных причин. Простой пример. У родителей погиб ребенок. Вся их жизнь обесценилась, сломалась. Но благодаря моему изобретению появляется возможность перенаправить их родительские чувства на чужого ребенка, сироту. Выигрывают и родители, и ребенок, которого они полюбят как родного, умершего. Они даже не заметят потери, забудут свое погибшее дитя. В мире не останется, таким образом, ни сирот, ни несчастных родителей. Таких примеров можно привести огромное множество.

Но к своей «Формуле абсолютного счастья» я пришел не сразу и, в общем, случайно. Первое мое изобретение носило чисто коммерческий характер. Это была «формула» успеха, «формула» безусловных продаж. Я назвал ее «Купи». Она «наносилась» в виде штрих-кода непосредственно на товар. С этим своим изобретением я и пришел к Кирюхину. Он тогда только начал заниматься бизнесом. Бывший учитель математики, он мог понять, как формула «работает», а потому не стал прогонять меня с первых же слов, как какого-нибудь сумасшедшего приставалу. Так и вышло. Изобретением Кирюхин заинтересовался, а когда мы провели первый эксперимент и он увидел мою «формулу» в действии, пришел в настоящий восторг. Впрочем, я и сам не ожидал, что это будет действовать так мощно. Для чистоты эксперимента я выбрал самое коммерчески проигрышное положение: распродать партию залежавшейся зимней одежды — в основном шубы и дубленки, — причем, заметьте, тогда стояла середина июля. Выставили палатку на улице возле магазина Кирюхина. Что было дальше? Вы это видели сами. Кирюхин тогда записывал все наши эксперименты, не зная еще, что готовит на меня досье.

Кирюхин купил изобретение на очень выгодных для меня и для себя условиях: с каждого товара я получал определенный процент. «Формула» работала, дело раскручивалось, но однажды произошел сбой. Штрих-код с «формулой» был нанесен на неровную поверхность и «сломался», то есть волны приобрели другую направленность, сместились. Эффект оказался неожиданный и странный. Один из покупателей разгромил витрину, в ярости набросился на ни в чем не повинный зонтик с испорченным кодом. Кирюхин чуть было не расторг наш договор, мне с большим трудом удалось его уговорить, объяснить, что все это лишь случайность и больше подобного не повторится. Обломки зонтика я забрал, пообещав, что разберусь с этой случайностью. Я и предположить не мог, что стою прямо на пороге главного открытия.

Оказалось, что «формулу» легко менять, стоит лишь перенаправить волны, изменить частоту и длину. Появляется множество вариантов: «возжелай» — «уничтожь», «полюби» — «возненавидь», «защити» — «убей» и так далее. Я стал над этим работать и понял, что возможности моего изобретения безграничны. Все мои «формулы» безотказно действуют. Впрочем, вы и сами, Аня, могли в этом убедиться. Вспомните хотя бы эту цыганскую девочку, которую вы в тот момент любили как свою дочь, видели в ней свою дочь, беспокоились о ней, как о собственной дочери. Или вспомните ситуацию в кинотеатре. В бездарном актере бездарного фильма вы увидели своего отца, перенеслись в тот трагический эпизод вашей жизни, заново пережили его и восприняли совсем по-другому: горе и безысходность заменились радостью. Я могу управлять эмоциями людей, заставить любить их друг друга, избавить от страданий, сделать общество совершенным. Вся наша жизнь — совокупность эмоций. Но отрицательных больше, чем положительных. Значит, отрицательные нужно просто «изъять» из употребления — и человек будет безгранично счастлив.

Почему написать я решил вам именно сегодня? Потому что вы находитесь на нужной волне, чтобы лучше понять меня, — вы влюблены, сегодняшней ночью вы достигли наивысшего счастья. А теперь отвлекитесь на минутку, на секундочку протрезвейте и посмотрите объективным взглядом. Кто он, человек, который сейчас вам дороже всего? Кого вы полюбили? Еще неделю назад вы о его существовании даже не подозревали, но смогли убедить себя — вернее, я смог убедить вас, — что знали его всю жизнь. Вы любите этого человека, любите и больше не сомневаетесь в нем, а теперь вспомните, с чего началось это знакомство. Вы считали его преступником, вы обвиняли его во всех мыслимых и немыслимых грехах. Я специально взял этот крайний вариант — тут как с шубами в знойный июльский день, — чтобы показать вам, насколько действенно мое изобретение.

Вам так идет быть влюбленной! Я знаю, что это произошло с вами впервые. Вы всегда были любимой, но сами полюбить не могли никогда. Милая моя Анечка, я тоже очень тебя люблю… Впрочем, мы опять отклоняемся в сторону.

С тех пор, как я понял, сколь неограниченны возможности моего изобретения, прошло почти два года. Все это время я продолжал работать над его усовершенствованием. Я смог окончательно «приручить» свои «формулы» и заключить их в наиболее удобные формы. Воздействие может происходить по-разному: в виде все того же кода, через компьютер, но главная моя гордость — прибор, который мне удалось создать. Он меньше и легче мобильного телефона, а мощность его поистине невероятна. Посредством этого прибора я могу воздействовать на огромную толпу. Да вы сами видели, что происходило на рок-концерте и в парке.

Вам, наверное, покажется странным, почему я, собираясь устроить общество счастливых людей с исключительно положительными эмоциями, воздействовал на их отрицательные стороны. Объясню. Все это были эксперименты, пока только эксперименты, мне нужно было проверить разные возможности. Общество будет счастливо, но для того, чтобы сохранить это всеобщее счастье, необходимо постоянно быть начеку. Ни одно государство, даже самое миролюбиво настроенное, не может существовать без армии. Моей армией, которая встанет на страже покоя и мира совершенного общества, будет эта возможность отрицательного воздействия.

А теперь я приступаю к главному. Рок-концерт, на котором я провел свой эксперимент, стал для меня настоящим триумфом, показал неограниченную силу моего изобретения, но именно там я вдруг столкнулся с неожиданным препятствием. Существует категория населения — психически неполноценные и умственно отсталые люди, на которых воздействовать невозможно. Их эмоции не поддаются контролю, их нельзя упорядочить. Этих людей не получится сделать счастливыми, и потому им не будет места в новом совершенном обществе. Вывод напрашивается сам собой — значит, от этих людей нужно общество избавить. Начать действовать я предполагаю в самое ближайшее время. У меня все подготовлено. Не хватало только вас, Анечка, — без помощника мне трудно справиться. В чем именно будет заключаться ваша миссия, мы обсудим позже. Я уверен, что вы встанете на мою сторону и не откажетесь помочь. Ведь вы разумный человек и не можете не видеть, что путь развития общества, предложенный мной, — единственно верный. Через три дня у меня намечена первая крупномасштабная акция по избавлению нового государства от ненужных, мешающих людей в самой большой психиатрической больнице региона. Я воздействую на медперсонал таким образом, что тот сам и уничтожит своих пациентов. Звучит жестоко, да? Согласен, немного жестоко. Но посмотрите на все это разумно, и вы поймете, что другого выхода нет.

Я жду вас сегодня в двенадцать. Вам нужно время, чтобы все осмыслить. Уверен, что вы сделаете правильный выбор. Во всяком случае, очень на это надеюсь. Приходите туда, где сегодня ночью вы были так счастливы».

Подписи не было. Как не было никакой необходимости подписываться. Мой адресат прекрасно сознавал, что я пойму, кто он. Да и придумать подходящую подпись теперь было бы затруднительно. Как бы он подписался? «Твой любимый»? Такого человека больше не существует. Предатель! Подонок! Мразь! Как же мне теперь жить?

Да разве я собираюсь жить? Разве имею право думать о собственной жизни? Моя личная боль, мое личное горе ничего не значат. Если я не уничтожу его, он убьет всех этих людей. Он убьет их только за то, что они не вписываются в его безумную систему. Их эмоции не поддаются контролю. Что ж, и мои эмоции больше его контролю не поддадутся.

Несмотря на бессонную ночь, несмотря… ни на что, голова работала удивительно четко. План действий возник сразу и был настолько ясным и безукоризненно выверенным, будто я давно его продумала. Я выключила компьютер, сняла жесткий диск, написала письмо Федору, присоединила к нему диск Кирюхина, взяла пистолет и вышла из дому. Спрятать диски с письмом я решила в заброшенном офисе конной школы. Найти все это там сможет только Федя, а сказать ему об этом я успею. Не сейчас, чтобы не подвергать его жизнь опасности, потом, позже, на тюремном свидании.

Конная школа находилась в километре от нашей дачи. На обратном пути я заехала попрощаться с мамой и Машкой. Конечно, я им не сказала, что прощаюсь, объяснила, что проезжала мимо, возвращаясь из командировки, но все равно сцена вышла ужасная. Мама, сдерживая слезы, поздравила меня с днем рождения заранее, ведь завтра я не приеду, подарила браслет и потребовала, чтобы я тут же надела его на руку. Машка опять, как в прошлый раз, вцепилась в меня с плачем и ни за что не желала отпускать. Кажется, они обе что-то такое почувствовали. Что касается меня, то я уже неспособна была испытывать ничего, никаких нормальных человеческих чувств. Я была настроена на убийство. На одно лишь убийство.

На въезде в город я позвонила Главному, предупредила, что ни сегодня, ни в ближайшие дни на работу не выйду, и отключила телефон. Завершив, таким образом, все земные дела, поехала на Бородинскую.

Я оказалась там раньше на целых пятнадцать минут, что было мне на руку. Я хотела застать его врасплох. Но вышло, что это он застал меня врасплох. Мы столкнулись на темной лестнице: он спускался вниз, я — поднималась. Пистолет у меня был в кармане куртки — специально надела куртку, хоть день был жарким, ради этого широкого, вместительного кармана, — но от неожиданности растерялась и не смогла убить его здесь. Он обнял меня за плечи и повел в свою квартиру. Закрыл дверь на ключ, и мы пошли в комнату.

Здесь все изменилось. Он убрал со стола и поставил его на прежнее место, заправил постель — не осталось никаких следов счастья. И хорошо, и правильно, так мне было бы сложнее его убить. Но почему он сам об этом не подумал? Совсем во мне не сомневался? Напрасно, напрасно.

— Садись, — он кивнул на стул, — нам нужно поговорить.

— В этом нет никакого смысла, — сказала я, вытащила из кармана пистолет и направила на него. Он совсем не испугался, даже не удивился — взгляд его дьявольских глаз остался все таким же бесстрастно спокойным.

Я сделала шаг вперед, потом еще и еще, я все приближалась к нему, боясь промахнуться, боясь выстрелить. В душе не было никаких чувств, в голове множились и гудели, как рой, назойливые мысли, но я их не слушала, я приближалась. Позади меня раздался какой-то звук, но и его я проигнорировала, сосредотачиваясь на выстреле. Еще полшага — и… Аркадий протянул руку и вдруг выхватил у меня пистолет. Направил его туда, на этот так и не определенный мною звук и выстрелил. Вскрикнул человек — не Аркадий, не я, кто-то другой, третий, кого не было и не могло быть здесь. Упало тяжелое тело, какой-то предмет ударился об пол и покатился. Я обернулась, но не успела увидеть, кто он, этот человек, потому что Аркадий резко развернул меня к себе лицом.

— Ну вот и все, — проговорил он и рассмеялся — невозможно было слышать этот смех, — больше нам никто и ничто не помешает. Теперь мы навсегда останемся вместе.

Я оттолкнула его и опять попыталась обернуться. Но опять ничего не вышло, Аркадий схватил меня за плечо. На глаза мне попался странный предмет: небольшая черная трубочка со светящимся тонким лучом, судя по всему, это она и покатилась по полу… Но и ее рассмотреть как следует я не успела, потому что вдруг с необыкновенной ясностью, больше похожей на прозрение, поняла, что мне нужно сейчас сделать. Осторожным, но быстрым движением я взяла руку Аркадия, в которой он держал пистолет, прижала дуло к своей груди и выстрелила. Пол качнулся, стены надвинулись на меня, на озере, где я была так счастлива, начался страшный шторм, волны подхватили кораблик моего детства, плавучее кафе «Нептун», завертели, закружили… Падая, я поняла, что совершила ужасную, непоправимую ошибку. Теперь преступления продолжатся, погибнет огромное множество невинных людей, события будут снова и снова повторяться, а я не смогу никого предупредить. Мама, Машенька, Федя… я больше не увижу их никогда. Какой жуткий грохот! Кажется, это ломают дверь, но ничего уже не исправить, они меня не услышат. Никто не услышит, никто не узнает.

Топот множества ног, голоса. Но я не смогу до них докричаться. Кто это плачет? Не плачь, не плачь. Я совершила ошибку… но ты не плачь, мы с тобой обязательно встретимся.

Тишина. Безграничная, абсолютная, безусловная, как бессмертие. Ветер стих, и дождь перестал. Последний, прощальный луч заходящего солнца освещает скалу. Отлепляю от нее взгляд, поворачиваюсь и иду по тропинке вниз, к озеру, к моему бессмертному счастью.

Голос звал ее, отчаянно, надрывно, с каждым новым выкриком теряя надежду. Полина понимала, что должна пойти на его зов, должна вернуться, но не могла заставить себя даже шевельнуться. Чужая смерть крепко-крепко обняла ее и ни за что не желала выпускать из своих объятий. Голос звал — смерть держала. Эти две силы так измучили ее, так утомили. Ей хотелось улечься щекой на этот прохладный и такой бархатистый на вид камень, покрытый мхом. Лечь и уснуть под нежные, едва различимые всплески волн озера. Но голос все звал и звал, мучая каким-то смутным воспоминанием. Она уже не помнила, кому он принадлежит, но еще знала, что должна идти на его зов. Напрягая все силы, она разжала объятия смерти и шагнула в темноту.

— Полина! — закричал голос, все еще не смея поверить, что самое страшное позади. — Полина! — повторил ее муж Виктор. Сильные живые руки обняли ее. — Как ты?

— Жива, — Полина попыталась улыбнуться. — Кажется.

— Прости меня! Я не должен был этого делать! Не должен был тебя туда отпускать. — Он схватил ее ледяную, еще не до конца ожившую руку и прижал к своим таким живым, таким горячим губам. — Я думал, что ты уже не вернешься.

— Я тоже так думала, но теперь все хорошо. Только я очень замерзла.

Неправда! Ничего хорошего не было. Он напоил ее горячим чаем, увез домой, уложил в постель, но смерть до конца так ее и не отпустила. Ее следы, как трупные пятна, распространились повсюду. Полина жила, но жизни совершенно не ощущала. Не было чувств, не было мыслей, не было ничего. Она даже любви к Виктору не могла ощутить. Так продолжалось долго, бесконечно долго, целых три дня. Лишь на четвертый день все изменилось.

Ей приснился счастливый сон, видимо, он-то ее и излечил. Проснулась Полина совершенно здоровой, но, как ни старалась, вспомнить свой сон так и не смогла, осталось лишь ощущение счастья. Она еще немного полежала, смакуя это счастливое послевкусие. Виктор уже встал. Прислушавшись, Полина поняла, что он на кухне, готовит завтрак. Все эти дни ее странной болезни он старался приготовить что-нибудь особенное, но у нее совсем не было аппетита, и его старания пропадали даром. А сейчас она вдруг почувствовала, что страшно хочет к мужу и страшно хочет есть.

— Привет! — весело поздоровалась она, появляясь на кухне. От неожиданности Виктор выронил ложку, которой мешал омлет на сковородке. — Пахнет потрясающе!

— Ну так садись за стол, все уже готово! — сказал он, так же весело, подстраиваясь под ее тон, когда наконец смог прийти в себя. А это был его счастливый сон наяву — вот такое внезапное появление Полины на кухне. Все эти дни она лежала в постели, почти не вставая, ни на что не реагировала, кормить ее приходилось насильно. — Приготовлено по особому старинному рецепту, — с шутливой важностью проговорил Виктор. — Садитесь, мадам!

Он так растерялся от радости, что не знал, что сказать, что сделать, даже шутки не получались. Накрыл на стол, разложил омлет по тарелкам, включил телевизор. Он даже есть не мог: сидел и смотрел на Полину с блаженной улыбкой. А она, наоборот, все ела и ела и никак не могла остановиться — у нее разыгрался просто зверский аппетит.

— Ну вот, — сказала она наконец, отодвигая тарелку. — Рассказывай.

— О чем? — не понял Виктор.

— О том, что тебе удалось узнать, пока я, так сказать, незримо отсутствовала. Как продвигается наше расследование?

— Как продвигается? Хреново оно продвигается! — Виктор рассмеялся. — Все окончательно запуталось. Мы с Серегой Битовым изучили дело Анны, ну и… — он развел руками, — там вообще одни странности. А что тебе удалось узнать из… — Виктор запнулся. — Прости, я не должен был тебя туда посылать и…

— Но все же послал, — Полина сделала вид, что все еще сердится, но, почувствовав, как расстроился Виктор, поспешила его успокоить. — Да ладно, чего там, прошло и прошло. Мне ведь и самой хотелось узнать, чем все закончилось. — И она подробно рассказала о своем последнем путешествии.

— Значит, это было самоубийство? — потрясенно переспросил Виктор. — Но почему?

— Сама не могу понять. До последнего момента Анна о самоубийстве не думала. Решение пришло внезапно. И как только она это сделала, тут же пожалела. Я думаю, ее заставили это сделать, подействовали на нее таким образом. Перед тем как в себя выстрелить, Анна увидела какой-то странный предмет — небольшую трубочку с лучом, ну, я же рассказывала. Так вот, это, наверное, и есть тот аппарат, который изобрел Курапов.

— Получается, по-любому, он ее убил.

— Ну да. Только не понимаю — зачем. Он ее любил, ему нужна была ее помощь, так зачем же было убивать?

— Логику сумасшедшего понять трудно, — Виктор пожал плечами.

— Но судили-то его не как сумасшедшего. Он отсидел свои десять лет на обычной зоне. Его должны были отправить на принудительное лечение в психиатрическую больницу.

— У нас и не такое случается. Меня больше другое удивляет. Курапов — вроде музыкант, поэт, человек сугубо гуманитарный. А тут эти электромагнитные волны… Как-то все это не вяжется одно с другим. — Виктор замолчал, о чем-то задумавшись. По телевизору заиграла музыкальная заставка местных новостей. — Ну а кто был этот третий, Анна так и не увидела?

— Не увидела. Но логически получается, что это Ривилис. Курапов, выстрелив в него, сказал Анне, что больше им никто не помешает, теперь они навсегда останутся вместе.

— Нет, Ривилиса в тот момент в квартире не было. Он вызвал милицию, когда услышал выстрел, дверь была заперта… Все это занесено в протокол. И, видишь ли, какая странность. Курапов в кого-то выстрелил — убил или ранил, — так выходит по твоему рассказу. И Ривилис слышал, что было два выстрела. И на месте преступления нашли две гильзы. Но ни трупа, ни раненого не было, и следов крови второго человека тоже. А Анна была ранена одним выстрелом. Куда же в таком случае он делся, этот третий человек?

— Не знаю.

— И главное — кто он? Знать бы хоть, мужчина это был или женщина?

— Женщина? — удивленно переспросила Полина. — А при чем здесь вообще женщина?.. — начала она, но вдруг замерла с напряженным лицом, к чему-то прислушиваясь. — Сделай погромче, — попросила Полина — по телевизору передавали экстренное сообщение из поселка Соловьевы горы. В психиатрической больнице начался пожар.

— Пламя вспыхнуло почти одновременно во всех корпусах, — рассказывал диктор, — это дает основание предполагать, что возгорание произошло не случайно. Пока информации о пострадавших нам не поступило. Пациентов больницы эвакуируют на территорию ипподрома.

— Ну вот и началось! — потрясенно проговорила Полина. — Он все-таки сделал это. Через десять лет. Дождался освобождения и…

— Господи, в этой больнице Владимир Тимофеевич! — закричал Виктор. — Он же в закрытой палате. Его могут в панике забыть, а самому оттуда ему не выбраться. Мы должны туда срочно ехать! — Виктор заметался по кухне, собирая телефон, сигареты, зажигалку.

— Да, — Полина тоже вскочила. — Звони Битову и поедем.

— Битову? Зачем?

— Неужели ты не понимаешь, что этот пожар — не цель, а способ загнать всех пациентов в закрытое пространство? Вспомни концерт на стадионе. Здесь та же схема, только на этот раз Курапов доведет все до конца. Анна об этом и предупреждала. Прошло десять лет, тогда осуществить свой замысел он не смог, потому что его посадили. А теперь у него все получится. Если мы ему не помешаем.

Звуки пожара и запах гари доходили и до центральной трибуны ипподрома, где стояли Полина и Виктор. Всех пациентов уже эвакуировали, и снизу, с поля, слышались испуганные крики.

— Бедные, бедные, — горестно сказала Полина, — они чувствуют, что с ними вот-вот произойдет нечто ужасное, но не понимают, откуда исходит опасность, а ведь это еще страшнее.

— Да, — рассеянно согласился Виктор. — Слушай, ты здесь постой, а я спущусь вниз, узнаю, что там с Хаврониным. Может, удастся разыскать кого-нибудь из персонала его отделения. Только никуда не уходи. Хорошо? Я быстро.

Полина услышала, как Виктор сбегает по ступенькам. Запах гари и страха усилился. Что-то она упустила, забыла о чем-то важном, и теперь это может привести к беде. Где же этот чертов Битов? Почему от него до сих пор ни слуху ни духу? Он должен был послать сюда группу, чтобы разыскать Курапова, пока еще не поздно. Но что же все-таки она упустила?..

Курапов где-то здесь. Может быть, совсем рядом. Может, уже через несколько минут все начнется, и тогда остановить это безумие не получится. Курапов направит свой дьявольский луч на этих несчастных внизу, и персонал… Персонал не справится с таким количеством больных, и Курапов не может этого не понимать. Значит, он придумал что-то еще. Но что?

Слишком мало времени, чтобы понять, слишком мало. И мысль, как сумасшедшая, в панике бьется: что же она упустила, что же она упустила? Бьется и отвлекает от других мыслей.

— Его нет нигде, — запыхавшись, сообщил вернувшийся Виктор. — Но санитар уверяет, что вывел его из здания. Куда же он потом подевался? Я жутко за него волнуюсь. Он был в таком состоянии… Совсем беспомощный. Если с ним что-то случится, даже не знаю. И Мария Ильинична этого точно не переживет.

Мария Ильинична… тоже была частью того, что она упустила. Частью, но не главным.

— А почему ты спросил тогда, женщину видела Анна или мужчину? Ты что, подозревал Марию Ильиничну?

— Подозревал, — Виктор тяжело вздохнул. — Потому и послал тебя туда. Из-за нее. Но сейчас это совершенно не важно. Не знаю, где его искать.

Нет, Мария Ильинична ни в одном, ни в другом убийстве не участвовала, дикая мысль! Но… но она что-то знает. Знает и скрывает. И чего-то боится. А вернее, не так: боялась, пока Полина не заверила ее в том, что Анну убил Курапов. Но ведь об этом она и так знала. Тогда чего боялась? Подозревала, что Анну мог убить кто-то другой, а Курапова осудили по ошибке? Мария Ильинична была уверена, что оба убийства совершил один и тот же человек. Если Анну убил Курапов, значит, и Ривилиса тоже. А если не Курапов, то… Кто, черт побери, был этим третьим?

— А вот и Серега! — обрадованно воскликнул Виктор. — Ну, что слышно? Есть какие-нибудь новости?

— Есть! — язвительно, как показалось Полине, проговорил Битов. — Есть одна новость, вот только не знаю, хорошая она или плохая. Я послал пару моих ребят на квартиру Курапова.

— На квартиру — зачем же? — возмущенно-обиженно спросил Виктор.

— А затем, что вся эта история, эта твоя сказочка, — уже не язвительно, а откровенно зло заговорил Битов, — показалась мне ну очень неправдоподобной. И я решил начать с простого — послать ребят на квартиру. И что? Я оказался абсолютно прав. А ты, Витек, облажался. Курапов преспокойненько сидел у себя дома. Ребята его на всякий случай задержали, но, думаю, к обеду выпустим. Не понимаю, чего ты к этому Курапову прицепился. Ну отсидел уже человек за свое, теперь-то он не при делах.

— Полин, — Виктор тронул ее за плечо, — так, может, это действительно просто пожар?

— Не пугайтесь, это просто пожар, — деревянным голосом, продолжая судорожно думать, процитировала Полина старый анекдот о сталинских временах.

Значит, не Курапов, а все-таки этот третий. Но кто, кто он, этот третий?

— Честно говоря, — тоном человека, освободившегося от тяжкого груза, заговорил Виктор, — с этим Кураповым с самого начала не все срасталось. И это его алиби, и его сугубая гуманитарность. Для того чтобы сделать такое открытие, нужны технический ум и глубокие познания в математике и физике.

Глубокие познания в математике и физике, алиби…

Крики на поле ипподрома вдруг стали громче и как-то определенней — это был уже не просто страх людей, которых согнали в незнакомое, чужое место для неясных для них целей, это были крики настоящего ужаса и… боли.

— Подождите, ребята! — воскликнул вдруг Битов. — Что за чертовщина! Там такое творится! Санитары бьют больных… мне нужно туда, — голос Битова вдруг до неузнаваемости изменился, в нем появилась какая-то дикая ярость, он дернулся, чтобы бежать вниз, но Полина схватила его за руку и резко развернула к себе.

— Не смотрите! Не смотрите туда! — закричала она. — Он начал воздействие! Виктор! Назад! Не смотреть! — Она и Виктора схватила за руку и потянула назад. — Здесь есть одно безопасное место. Вспомни, Витя. Мы были там с Гориным, это что-то вроде закрытой со всех сторон ниши, туда можно пройти через служебный вход.

— Да, я помню, идемте.

Виктор повел их, Полина закрывала обоих мужчин руками, защищая от опасных лучей, сама не сознавая этого и одновременно продолжая прокручивать в голове мысли.

Физика, алиби… кепка! Кепка, которая была на Ривилисе, тоже оказывала воздействие. Как только попадала в поле зрения Анны. Она не просто ее раздражала, она вызывала страх и ненависть. Анна начинала бояться Федора, приписывать ему все мыслимые и немыслимые пороки. Как же она раньше об этом не подумала? Да потому что Анна не подумала, вот почему! Ей вдруг отчетливо вспомнилась сцена, когда Ривилис в кепке постучал в стекло машины после событий в парке. Он сказал, что кепку эту подарил ему Владимир Тимофеевич! А подарить ее он мог только там, в парке, потому что накануне никакой кепки у Федора не было, и в школе в тот день он не появлялся, потому что вышел в отпуск. Владимир Тимофеевич Хавронин! Кандидат физических наук. Прекрасный специалист, как когда-то охарактеризовал его Виктор. А Мария Ильинична, очевидно, обеспечила ему алиби. Тогда, десять лет назад. Обеспечила алиби, фальшивое алиби, и потом десять лет сомневалась в его невиновности. Наверное, он что-то ей объяснил, но она продолжала сомневаться. А когда убили Ривилиса…

— Виктор! — закричала Полина, задыхаясь от быстрого бега — они поднимались по лестнице вверх. — Что ты принес в больницу Хавронину?

— Зачем об этом сейчас? — тоже, слегка задыхаясь, спросил он. — Личные вещи. Белье, туалетные принадлежности, бритву…

— Бритва! Прибор там!

— Ты что, подозреваешь Владимира Тимофеевича?

— Не подозреваю. Это он, точно он. И…

— Надо вызвать ОМОН, — резко останавливаясь и выхватывая из кармана телефон, проговорил вдруг Битов. — Вы бегите, я вас догоню.

ОМОН! Вот на что он рассчитывал! Ну конечно! Хавронин понимал, что, как только дело примет серьезный оборот, кто-нибудь, на кого не произойдет непосредственного воздействия, обязательно позвонит в полицию и сюда прибудет ОМОН. И тогда-то уж…

— Стойте! — отчаянно закричала Полина, одновременно выбивая телефон из руки Битова. — Нельзя вызывать ОМОН! Он на это как раз и рассчитывает. Я знаю, где он. На той самой площадке, закрытой со всех сторон, куда мы и бежали. Он тоже знает об этом месте: все поле просматривается, как на ладони, а его не видно. Он там, точно! Мы должны обезвредить его сами.

Оба безоговорочно, не сомневаясь больше, ни о чем не спрашивая, подчинились Полине. Все произошло мгновенно. Виктор с одного удара выбил хлипкую дверь, ведущую в это маленькое служебное помещение возле трибун, Сергей Битов бросился на Хавронина. Тот не успел не только ничего предпринять, но и понять.

Все закончилось. Пожар, который оказался совсем не таким опасным, как показалось вначале, потушили быстро. Спустя два часа больных вернули в больницу. А уже на следующий день на ипподроме по расписанию проходили скачки.

Встретиться с Серегой Битовым они договорились в «Нептуне». Оказалось, что Серега, как и Виктор, был в свое время постоянным посетителем этого бара и ярым поклонником «Битлз». Битлы звучали и сейчас, доказывая постоянство вкуса его владельца. Они сели за столик — тот самый, за которым сидела Анна в своих так и не ставших реальностью грезах. Впрочем, об этом знала только Полина. Она долго придирчиво выбирала столик, не объясняя ни Виктору, ни Битову, что именно ее не устраивает во всех остальных.

— Что будем пить? — по-деловому спросил Битов, когда они наконец уселись.

— «Кровавую Мэри», что же еще? — не сговариваясь, в один голос воскликнули Полина и Виктор.

— Мрачноватое у вас чувство юмора, ребята, — почему-то обидевшись, хмуро пробурчал Сергей.

— Да нет, это не юмор, а сплошная романтика, — рассмеявшись над его хмуростью, объяснила Полина. Впрочем, ей и самой было не весело, разговор предстоял тяжелый и совсем не радостный.

— Значит, я в вашу романтику не вписываюсь. Наверное, это что-то сугубо личное, — пробормотал Сергей себе под нос, отходя к стойке бара.

Вернулся он с двумя коктейлями для Полины и Виктора и кружкой разливного чешского для себя.

— Ну, рассказывай, не томи, — попросил Виктор, — по телефону ты сказал, что Хавронин во всем сознался.

— Сознался, — кивнул Сергей, припадая к кружке. — Хорошее пиво! Сознался, — повторил он. — И в убийстве Ривилиса, и в той старой истории с Анной Дубровиной. И вы знаете, он хоть и злодей, мне его стало по-человечески жалко. Умный, талантливый мужик, способный располагать к себе людей до такой степени, что даже я чуть было не поддался его обаянию, а такую жуть замутил. Хотя идейка его весьма остроумна! — Битов отхлебнул пива из кружки. — Ему не повезло. К счастью для человечества, конечно. Хавронина, противника случайностей, то и дело они преследовали. И хорошие и плохие, но больше плохих. Первой счастливой случайностью оказалась Анна. Он, хоть и заочно, хорошо ее знал — Ривилис, влюбленный в Дубровину с самого детства, постоянно о ней рассказывал. Хавронину было легче манипулировать человеком, о котором ему было все известно. И проникнуть в ее квартиру, чтобы поставить специальную программу в компьютер, тоже не составило труда — у Федора были ключи, несложно было сделать слепок, а по нему дубликат. Но началось все как раз с несчастливой случайности. На рок-концерт, на котором Хавронин решил провести свое главное масштабное испытание, пришел Кирюхин, да не один, а с сыном, страдающим синдромом Дауна. Мальчик, на которого, как оказалось, невозможно воздействовать, снял на камеру нападение на музыкантов обезумевших зрителей. Кирюхин, бывший коллега Хавронина (когда-то они работали в одной школе), математик, просчитал ход его мыслей и дальнейших действий, понял, что тот собирается совершить. И так же, как для Хавронина, для него стало очевидным, что «формула» не действует на людей с психическими отклонениями. Он испугался и тщательно подготовился. Разыскал Курапова, рассказал ему о своем сыне и перевел на него все свои деньги.

— Но как он мог довериться совершено незнакомому человеку? — спросил Виктор. — Он ужасно рисковал.

— Рисковал, конечно, — согласился Битов. — Но у него просто не было другого выхода. На Курапова, человека не от мира сего, этого прекрасного безумца, тоже не действовала «формула». Ход оригинальный, просчитать его трудно. Да к тому же сначала Кирюхин выяснил, что за человек этот Курапов, познакомился с ним. Кирюхин был хорошим математиком и бизнесменом, но еще лучшим психологом. Он понял, что Курапов исключительно бескорыстен и честен, копейки на себя не потратит. А история мальчика-дауна его очень тронула. Если бы Курапова тогда не посадили, будьте уверены, центр «Солнышко» существовал бы по сей день.

Вторым шагом Кирюхина было предать изобретение Хавронина гласности. Для этой цели он выбрал журналистку Анну Дубровину. Заметьте, ее он тоже до этого не знал лично. Интервью было просто способом с ней познакомиться, присмотреться. Кирюхин увидел, что Анна ему подходит, и передал ей диски. Но никаких объяснений дать не успел, потому что в тот же день погиб. И это была вторая несчастливая случайность для Хавронина. Он еще надеялся договориться с бизнесменом — на исполнение его плана нужны были деньги, а тут оказалось, что финансовый кислород полностью перекрыт. От начальника охраны Кирюхина Хавронин узнал, что накануне гибели бизнесмен встречался с журналисткой — так он вышел на Анну. Ну, историю Анны вы знаете лучше меня, — Битов улыбнулся Полине, — так что этот момент опущу. Остановлюсь лишь на ее смерти. Тут опять во всем виновата роковая случайность. По его плану Анна должна была выстрелить в Курапова.

— Но зачем ему это было нужно?

— Чтобы у нее уже не было пути назад, скрепить, так сказать, кровью их союз. Тут он был неоригинален. Но он понимал, что сама она этого не сделает, поэтому направил на него луч дьявольского прибора. Прибор был настроен на убийство. Но Курапов, выстрелив в плечо Хавронина, выбил прибор у него из рук, и луч перенаправился на Анну. Ее самоубийство было трагической случайностью.

Услышав выстрелы, Ривилис, который все это время ходил за Анной буквально по пятам, изнывая от ревности, вызвал милицию. К тому моменту, когда выбили дверь в квартиру, Хавронин успел скрыться. Кухня соединялась черным ходом с другой квартирой. В той суматохе это не сразу обнаружили. Да, думаю, не особо пытались. Курапова арестовали. Для всех было очевидно, что убийца он. На допросе следователю он рассказал, как было дело, ему не поверили, но на всякий случай проверили, где в тот момент находился Хавронин. Алиби ему обеспечила жена.

— А потом все десять лет мучилась подозрениями, — усмехнулась Полина. — А когда произошло убийство Федора и арестовали ее мужа, подозрения почти переросли в уверенность в его виновности. Но все же она еще на что-то надеялась и потому обратилась ко мне. Как, кстати, Мария Ильинична себя чувствует?

— Плохо. Ее опять перевели в реанимацию. Но будем надеяться… — Битов вздохнул.

— Ну, с Анной понятно, — заговорил Виктор, все это время молча слушавший Битова. — Но почему он убил Ривилиса? Он что, тоже хотел его перетянуть на свою сторону, а тот отказался и стал опасен?

— Стал опасен, — согласился Битов. — Но ни на какую свою сторону Хавронин и не думал его перетягивать. Тут опять роковую роль сыграла цепь случайностей. Ривилис встретил на улице Курапова, понял, что тот освободился, а буквально через несколько дней он стал свидетелем… да что там свидетелем! — жертвой одного происшествия. Возле торгового центра толпа народу, в числе которой оказался и он сам, вдруг ни с того ни с сего набросилась на стоящую на парковке машину и буквально разнесла ее вдребезги. Ощущения, которые он испытал в тот момент, были абсолютно такими же, как тогда, на рок-концерте. Вспомнил события прошлого и понял, что в этом странном безумии людей виноват Курапов. Десять лет ничего подобного не происходило, но вот Курапов вышел на свободу, и события возобновились. Тогда, десять лет назад, Ривилис был просто ослеплен ревностью и не видел очевидных вещей, но теперь он пришел к выводу, что Анну убили вовсе не из-за любовных отношений, а из-за того, что она узнала что-то очень опасное для убийцы. Ривилис хочет все выяснить. От матери Дубровиной он узнает, что Анна заезжала на дачу накануне своей гибели, возвращаясь из командировки. Но он прекрасно помнит все эти последние дни — ни в какую командировку Анна не ездила, и таким образом вычисляет, что она что-то спрятала на территории разрушенной конной школы. Там он действительно находит диски и письмо. В письме Анна просит его передать материал Вадиму Майеру и просит прощения за свои ошибки. Дома он подключает жесткий диск Анны к своему компьютеру. Теперь он владеет информацией полностью, но, как и Анна, считает злодеем Курапова. Он разыскивает его и назначает встречу в кафе. Ривилис уверен, что Курапов собирается осуществить свой ужасный замысел по уничтожению психически больных людей, который тогда, десять лет назад, сорвался. Но на встрече Аркадий Курапов пытается ему объяснить, как все на самом деле было и кто во всем этом виноват. Поверить, что Владимир Тимофеевич — преступник, Ривилис не может. Он считает, что Курапов очерняет его и, возможно, даже попытается впоследствии перекинуть на него свою вину. Он думает, что Хавронину грозит опасность, и предупреждает его об этом. В воскресенье поздно вечером Федор звонит ему домой и все рассказывает. Этот разговор отчасти слышит Мария Ильинична. Хавронин понимает, что Ривилис не остановится, поднимет шум и тогда его план опять не осуществится. Как признался Хавронин, мысль убить Ривилиса в школе в своем кабинете возникает у него утром следующего дня. Он выходит из дому гораздо раньше обычного, что впоследствии для его жены становится еще одним поводом для подозрений. Хавронин едет к салону сотовой связи и прикрепляет к окну, на котором висит плакат о новом телефонном тарифе, «формулу» с таймером, на полтора часа. Зверева, его секретарша, всегда на остановку идет мимо салона — другой дороги просто нет. Затем подбрасывает буклет, рекламирующий сок, охраннику. Таким образом оба нейтрализованы. Ривилис приходит к нему каждый понедельник ставить на проверку компьютер всегда ровно в одно и то же время. Как только он появляется в его кабинете, Хавронин устанавливает формулу с фотографией Курапова на своей двери. Его расчет прост: по коридору обязательно кто-нибудь за это время пройдет, в этом крыле находятся бухгалтерия, столовая и два учебных кабинета. Этот прошедший мимо человек и станет свидетелем его невиновности. В убийстве Ривилиса обвинят Курапова. У следствия не может даже сомнений по этому поводу возникнуть, ведь у того для убийства есть причина: Ривилис засадил его тогда за решетку. Все чисто и гладко. Но опять мешает случайность. У Курапова стопроцентное алиби: совершенно случайно он оказался у салона и засветился на камеру. Хавронин симулирует шоковое состояние, замыкается в молчании…

— А мы, идиоты, добиваемся перевода его в психушку, — подхватил Виктор. — Да, пустили козла в огород. А я еще и орудие преступления ему привез. Ведь хотел же купить ему новую бритву!

— Вот этого он бы тебе никогда не простил, — засмеялась Полина. — Но я не могу понять, почему Хавронин дожидался целых десять лет, чтобы продолжить свой замысел. Создается впечатление, что он ждал освобождения Курапова.

— Правильное впечатление у вас создается, — рассмеялся и Битов. — Так и есть, он ждал его освобождения. Хавронин остался совершено без средств, его прибор в той суматохе — ему ведь срочно пришлось уносить ноги — пропал. А когда Курапов уже сидел, Хавронин узнал от начальника охраны Кирюхина, что тот перевел свои деньги на Курапова. Той еще сволочью продажной оказался этот начальник охраны! Вот потому он выхода его и ждал, из-за денег.

— Но как же Хавронин мог завладеть деньгами, если они…

— А очень просто. — Битов, непонятно чему радуясь, потер руки. — Развести Курапова, человека до крайности непрактичного, было ему раз плюнуть. Кирюхин, когда переводил деньги на его счет, этого обстоятельства совсем не учел. Тогда у него была одна забота: найти подходящего человека, на которого невозможно было бы воздействовать «формулой». Но, конечно, в прямой контакт Хавронин с Аркадием вступать не стал, а вошел в сговор с заведующей реабилитационным центром «Солнышко». Заведующая-то к Курапову и подкатила. Объяснила, что центр давно закрыт, что Петя Кирюхин в интернате для инвалидов, свозила туда, показала, в каких он условиях живет. В общем, обработала по полной программе. На строительство нового центра «Солнечный город» — не только для детей, но и для взрослых с синдромом Дауна, — деньги у Курапова и вытянули.

— Понятно, — вздохнул Виктор. — Гнусно это все. Кто бы мог подумать, что Владимир Тимофеевич окажется такой сволочью? — Он пригубил свой коктейль и посмотрел на Полину. Почувствовав на себе его взгляд, она улыбнулась.

— Никто не мог, — сказала она, нащупала его руку и крепко сжала, утешая. — Бедный Федор этого не понял, даже когда Хавронин в него выстрелил. Опять не поверил очевидному, подумал, что его дорогой, обожаемый Владимир Тимофеевич зомбирован этим дьяволом Кураповым. А Курапов-то сам был жертвой.

— Да уж! Десять лет отсидел ни за что ни про что. Безумный поэт, чистая душа. Но как же следствие просмотрело, что он неадекватен?

— Случаются ошибки, — хмуро проговорил Битов. — Что ж, слюни не пускал, на людей не бросался, на вид вполне нормальный. Ну, немного не от мира сего. Ладно, ребята, мне пора. — Он быстро допил свое пиво и чуть не бегом двинулся к выходу — разговор о судебных ошибках ему явно не хотелось продолжать. Но, не дойдя до двери, вдруг вернулся.

— Да, совсем забыл сказать. Одна хорошая новость все-таки есть. Этот прибор, дьявольское изобретение Хавронина, уничтожен. Я лично присутствовал при его казни. Так что сатанинское семя не распространится по земле. Будем жить, как жили в старой доброй эпохе — со своими чувствами, со своими беспорядочными эмоциями.

— А не выпить ли нам по этому поводу?

— Нет, не выпить. Простите, ребята, я действительно тороплюсь.

Битов ушел. Заиграла «Джулия». Они рассмеялись и одновременно поднялись, приглашая друг друга на танец.

— Все закончилось, — сказала Полина. — Хоть сказка и оказалась с не совсем счастливым концом.

— Да, все закончилось, — подхватил Виктор, прижимая к себе Полину. — Завтра мы отправляемся в отпуск. С самого утра едем в турагентство.

— В турагентство? Но ведь как раз с этого все и началось.

— А мы не будем завтра включать телевизор, не станем слушать никаких новостей, а просто сразу отправимся в турагентство.