«Ужель та самая Татьяна?» — размышлял Питер Зернов, обосновавшись на переднем сиденье, в то время как серебристая «хонда» вознамерилась, очевидно, навеки застрять в пробке возле Рижского вокзала., Сзади напирал двухъярусный автобус, полный японских или китайских туристов, одинаково черноголовых, точно арбузные зернышки, впереди коченел в транспортном параличе грузовик, несущий непонятную конструкцию, которая угрожающе болтала цепью в десяти сантиметрах от «хондиного» лобового стекла. На поверхности цепи различалась филигранная вязь ржавых шелушащихся трещин, в ней присутствовало что-то от тлена казематов, от исторического прошлого. Пушкинский дух продолжал, очевидно, витать над Питером, так как он представил, что такой цепью мог обматывать Скупой рыцарь свои сундуки, набитые драгоценностями, с которых еше не стерлись пот и кровь невинных жертв, вдов и сирот. Поразительный факт, но, если верить художественной литературе, раньше люди любили деньги, если можно так выразиться, чувственно. Осязательно, зрительно. Любили перебирать золотые монеты, всякие дублоны и луидоры, пересыпать их из ладони в ладонь, многократно пробовать на зуб, подтверждая подлинность сокровищ. Сейчас ценность денег измеряется количеством материальных благ, которые можно за них приобрести. Раньше монеты могли веками дремать под спудом, сейчас они должны непрерывно крутиться, работать. Редкому оригиналу взбредет в голову любоваться пачкой, да хотя бы целой горой, банкнот; скорее, это отрада для бандита или бедняка, отхватившего крупный выигрыш в лотерею, чем для серьезного бизнесмена. Бизнесмен имеет дело с деньгами в компьютере — символами, призраками денег, лишенными осязательной вещественности. Вот в чем штука! Теперешние деньги стали виртуальными настолько же, насколько виртуальным стал наш бедный мир.

Но убивают из-за денег точно так же, как и в прежние времена. И кровь от этого не перестала быть менее настоящей…

Питер взглянул на. часы. Время в запасе есть, хотя поторопиться не мешало бы.

В последнее время Питер подметил в себе склонность к философствованию и не мог решить, к добру это или к худу. Пожалуй, он подумывал о том, что журналистом хорошо быть до сорока лет, пока в жопе играет (эту русскую идиому Питер внутренне произнес не без молодечества) здоровое детство, мускулы крепки, а запас бесстрашия равняется только запасу нерастраченной глупости, полагающей, что умирают лишь другие, второстепенные персонажи, а лично он, главный герой, не умрет никогда. С возрастом первозданное бесстрашие сменяется разумной осмотрительностью, а жажда новых впечатлений — грустным, скептическим взглядом на мир, в котором слишком много дерьма и крови и людей, которые делают бизнес на дерьме и крови. Когда-то Питер собирался стать писателем… Какая чушь! В его ранних, незаконченных, романах отсутствовало подлинное знание жизни. А начни он писать прозу сейчас, знания жизни в ней было бы чересчур много: такая концентрированная правда взорвала бы лист бумаги, в нее бы просто не поверили. Так что в конечном счете лучше ему продолжать тянуть воз, в который впрягся. Журнал «Мир и страна» — вот его главный роман, захватывающий роман с продолжением. Но почему снова и снова возникает в его журналистских расследованиях Татьяна? Он считал ее подставной фигурой, жертвой хищного алчного мужа; неужели ошибался? Как досадно! К тому же эта пробка…

Сидевший за рулем «хонды» заместитель редактора журнала «Мир и страна» искоса наблюдал за начальником, которого вызвался подбросить до метро «Китай-город». Сначала Питер сидел с непроницаемым лицом, потом вдруг посмотрел на часы и попросил:

— Высади меня здесь, Леня.

— Да что ты, Петя, сейчас поедем. Обещал до «Китай-города» — значит, туда и доставлю.

— Спасибо, — «Рижская» тоже подходит. Несколько остановок на метро, и я на месте.

— Почему ты только не заведешь себе машину?

— Вот потому. — Зернов иронически, широким жестом, обвел запруженное автотранспортом шоссе. — Чтобы не опаздывать.

Свежий ветер, ударивший в лицо, стоило открыть боковую дверцу, отвлек Питера от мрачноватых мыслей. Хмурую пасмурность ноябрьской Москвы не делали веселей даже ярчайшие пятна рекламы: климат есть климат. Но, приукрасившись первым снежком, Москва похорошела. Иней на деревьях и проводах, бело-зеленые газоны, схваченная обледенением гладкость асфальта — кошмар владельцев личного транспорта, отрада детворы. В Москве проводятся тревожные поспешные торжества, связанные с очередной годовщиной октябрьского переворота, а в Америке такая погода соответствует Рождеству. «Jingle bells, jingle bells…» Став в России своим и усвоив массу бытовых идиом, повергших бы в обморок бедную маму, бабушку и преподавательницу Амалию Федоровну, питавших его наисубтильнейшим, возвышеннейшим вариантом русского языка, Питер не сумел привыкнуть к одному: тому, что главным зимним праздником у русских теперь считается не Рождество, а Новый год. Несмотря на то что семейство Зерновых блюло православие, во взрослой жизни Питер не отличался особенной религиозностью, однако в мерцающей таинственности Рождества, с волхвами и домашними животными, склонившимися над запеленутым младенцем — простодушной куколкой Бога, ему внятно улавливалось нечто трогательное, мешающее смириться с языческой советской подменой в виде облаченного в шубу здоровяка Деда Мороза и его длиннокосой спутницы Снегурочки… Кто она ему: дочка, внучка? Непонятные родственные отношения между двумя сказочными персонажами томили смутной непристойностью. Впрочем, в Америке тоже никто не помнит, что краснощекий Санта-Клаус первоначально был святым чудотворцем Николаем из азиатского городка Миры Ликийские. Все меняется: уверенность Запада в своей религиозной миссии размывается политкорректностью, в разъеденную атеизмом Россию возвращается православие… Питер верил в Россию — страну, которую уже привык считать своей.

Дом на Котельнической набережной, на фоне сумеречного синего неба, в воздушных снопах розовой подсветки, вид имел многообещающий, словно праздничный торт. Что до Питера, ему эта чудовищная высотка больше нравилась безо всякой подсветки, во влажной мгле, когда, впервые увидя ее в начале девяностых, он восхищенно воскликнул: «Dracula’s castle!» — и с удивлением услышал от сопровождавшего его московского аборигена, что именно так, «замком Дракулы», окрестили это здание студенты, будущие переводчики, завсегдатаи расположенной напротив Библиотеки иностранной литературы. Наверное, вследствие громоздкой зловещей внешности, ощетиненной готическими башенками, о доме на Котельниках распространялись досужие легенды: что под ним начинаются подземные ходы, охватывающие всю Москву, что при строительстве фундамента здесь завалило рабочих, а их товарищи по приказу НКВД, торопившего со сроками, залили завал цементом и продолжили возводить для партийной элиты замок на костях… В замурованных рабочих Питер не верил, а относительно пустот под зданием точно знал, что они там присутствуют. Порой и он, просыпаясь по ночам или выходя из ванной, когда прекратившийся шум воды обостряет восприятие безмолвия, улавливал колебание — нет, скорее след колебания, почти неслышный подземный гул. Высотка на Котельниках, с виду неколебимо-прочная, в любую минуту могла сложиться, как карточный домик, присоединив главного редактора «Мира и страны» к погребенным в фундаменте рабочим, мифические они или нет. Зернов отметал такую опасность как маловероятную. В конце концов, никто не живет вечно.

Поздоровавшись с консьержем, солидно кивнувшим в ответ на американскую улыбку, Питер поднялся к себе, на третий этаж, высотой равный стандартному шестому. Высоченные потолки, ковровые дорожки, в углах необъятной лестничной площадки разлапистые нецветущие растения, глянцевитым блеском производящие впечатление искусственных. Для потомка русских эмигрантов первой волны это напоминание о Большом Советском Стиле представлялось чуждой экзотикой, вроде античных развалин Греции или египетских пирамид. Два ключа последовательно повернулись в двух замках — с некоторым усилием… Что это, неужели испортились? Когда он уходил, дверь закрылась нормально… Питер не был трусом, но ношение с собой газового пистолета при его работе не было излишней предосторожностью. Ударом обутой в зимний ботинок ноги Питер распахнул дверь настежь и, одним рывком впрыгнув в прихожую, включил свет. «Jingle bells, jingle bells…» — настырно крутилась хрустальная мелодия в голове Питера, но слова подворачивались русские: «Кто-то здесь, кто-то здесь…»

Пустая квартира встретила жильца безмятежной тишиной. В просвет незадернутых штор следило за ним ночное небо. Дуло газового пистолета дергалось из стороны в сторону, не находя мишени. Питер обошел все три комнаты, проверил кухню, подсобку и ванную. Никаких изменений. Даже махровый полосатый халат, который он, уходя, повесил на сушку для полотенец, не соскользнул на кафельный пол. Питер свободнее перевел дыхание, присел на стул возле компьютера. Глупая подозрительность! Все замки на свете когда-нибудь выходят из строя. Вызвать слесаря и заменить. Это то, что предписывается двери. А себе он предписывает ранние подъемы, холодный душ и рациональное питание. Неплохо бы еще побегать трусцой, но, к сожалению, пятнадцатиминутный бег трусцой в пределах Садового кольца равен часовому вдыханию угольной пыли. Непременно надо выкроить время, чтобы выбраться за город. Не сейчас, лучше в начале декабря, как только сдаст в типографию очередной номер журнала. Когда окончательно ляжет снег, глубокий, пушистый снег… Вдвоем с ней: шалить, как дети, перебрасываться снежками… А если она откажет? Если скажет, что он ей не нужен? Все равно за город — зализывать раны в одиночестве, проваливаться в сугробы, по-буддистски созерцать голые черные ветви, склоненные под пышными шапками. Какая же это роскошь — русский снег…

Питер еще бормотал под нос что-то о снеге, когда зазвонил телефон в дальнем углу комнаты. Звонок словно пробудил его, сделал очертания окружающих предметов резкими, до предела обострил восприятие, и Питер отчетливо увидел доказательство того, что квартиру без него кто-то посещал. Доказательство валялось на полпути между компьютерным столом и кушеткой и выглядело невинно, как, в общем, и положено выглядеть заурядному бытовому предмету. Однако, несмотря на его мнимую заурядность, Питер отдавал себе отчет, что такого предмета в доме не было. И даже если допустить, что он завалялся где-то в подсобке, Питер не извлекал его на свет. Ни сегодня утром, ни накануне.

Телефон продолжал звонить. Надо взять трубку. Лежащий на полу предмет приковывал Питера к месту. Он еще успеет поразмыслить об этом предмете. Телефон разрывался от звона. Питер встал, чувствуя себя, как столетнее дерево, которое с корнями вырывают из земли. Никто не живет вечно. Питер улыбнулся и снял трубку.

— Я люблю тебя, — услышал он единственный в мире голос, который не ожидал больше услышать никогда, и успел расцвести, и восторжествовать, и краем, ненужно, подумать о ключах и замках, а может быть, и замках, до того как любимый голос свернулся в плотный огненный шар и ударил ему в ухо, разнося голову, и осколки черепа оказались стеклянными, в полете они вызванивали «Jingle bells, jingle bells…», и Питер удивился тому, что слышит песенку, когда у него не осталось ни ушей, ни головы, а звон нарастал до физической нестерпимости, сливаясь с предсмертным (да, теперь ясно, предсмертным) звонком телефона, и Питер постарался припомнить «Отче наш» и по ниточке этих вечных слов, затверженных во младенчестве, начал карабкаться куда-то ввысь…

Ноябрь — самый мрачный месяц в году. Время присутствия солнца над линией горизонту стремится ужаться до минимума, красные и желтые листья облетели, черное безобразие сучковатых деревьев, грязного асфальта и пасмурных сумерек, занимающих весь день и без четкой границы перетекающих в ночь, не смягчается даже снежной белизной. Возможно, в том, что расправившаяся с социализмом Россия сохранила в наследство обычай празднования седьмого ноября, есть заслуга погодных условий: отбросив идеологию, которую символизировали красные знамена, люди пожалели об их цвете — цвете необлетевших осенних листьев. А если проще, на излете затянувшейся осени хочется праздника, хочется яркого, пусть электрического, света, дружеских сборищ… хочется застолья, наконец!

Идя по коридору Генеральной прокуратуры, вызванный к заместителю генерального прокурора Константину Меркулову, следователь по особо важным делам Александр Борисович Турецкий с удовольствием вспоминал недавний праздник. В День примирения и согласия — так, кажется, его приказано величать? — семья Турецких проявила полное согласие: надо идти в гости! Даже Нинка, все свободное время проводившая со студенческими друзьями, не стала возражать против того, чтобы пойти к Грязновым, где огоньки люстры радужно отражаются в хрустальных затейливых бокалах, на белой скатерти испускают сдобный пар изделия неподражаемого кулинарного таланта Нины Галактионовны, где их ждут все свои. Особенно ждал Слава Грязнов. Седьмого ноября он любил побеседовать о судьбах погибшего советского государства, сопровождая размышления хорошим вином. В данном случае красным, потому что именно оно преобладало на столе: наверное, Нина Галактионовна решила, что к ее кулинарным изыскам особенно подойдет красное. Вячеслав Иванович в таких вопросах жене повиновался. Как, впрочем, и во многих других.

— Ведь мы, Санек, жили, как в детских яслях, — доказывал Слава. — Нам долдонили про борьбу трудящихся за свои права, про нищету, безграмотность, а мы ничему не верили. Ну, может, верили, но мимо ушей пропускали. Мы ведь не видели этого ничего! А теперь, когда каждый день сталкиваешься и с нищими, и с безработными, и с беспризорниками, которые шляются по улицам, вместо того чтобы учиться, начинаешь на некоторые вещи смотреть свежим взглядом. Ведь не случайно народ большевиков приветствовал, не потому, что он якобы с ума сошел!

— Революции, — возражал Турецкий, — делаются для того, чтобы жить лучше, а завершаются длинными муторными объяснениями, почему жить стало хуже. Короче, Слава, революции всегда несут новое угнетение.

— Но ведь угнетения и раньше было полно! И против него всегда боролись. Дай-ка я тебе прочитаю украинскую песню про одного народного мстителя…

Ну, если начистоту, выпил генерал Грязнов изрядно… Иначе, комментируя идеи борьбы бедняков против угнетателей, не достал бы сборник украинских песен, приобретенный в Каменец-Подольске во время недавнего поиска картин гениального авангардиста Бруно Шермана[1], и не попытался бы исполнить одну из них. Пение, впрочем, превратилось в декламацию, потому что мотива Вячеслав Иванович не знал, а в нотах не разбирался. Зато слова ему нравились. Народная баллада, посвященная историческому герою Западной Украины, начиналась: «Ой, попид гай зелененький ходит Довбуш молоденький…» Сначала слушали внимательно, пытаясь разобрать на слух, что же происходит в песне, потом от непонимания захихикали. Комический эффект нарастал.

— Довбуш плечи пидставляе, Штефан в Довбуша сгреляе… — Слава начинал сердиться, пытаясь донести до присутствующих содержание отчего-то очень важной для него песни.

— Пиф-паф, ой-ой-ой, умирает Довбуш мой, — под общий хохот завершила Нинка. — Дядя Слава, вы лучше расскажите своими словами, что в этой песне происходит, а то ничего не понятно.

— Довбуш приходит к Штефановой жене, та не хочет ему отпирать двери, Довбуш ломает двери, за дверью почему-то оказывается Штефан, который стреляет в Довбуша… — подключился к обсуждению Турецкий. — Криминалистический казус какой-то! Ты, Слава, давай опиши, как положено, состав преступления.

И Слава, пользуясь комментариями, помещенными в конце песенника, наложил исторические факты. Олексу Довбуша, благородного разбойника, защищавшего украинских крестьян от польских панов, неоднократно пытались убить по приказу угнетателей, которым он здорово мешал, но никому это не удавалось. Удалось это сделать совершенно постороннему человеку, крестьянину Штефану, в чью жену, Ксению, Довбуш был влюблен. Угрозами или лаской, Штефан принудил Ксению назначить знаменитому любовнику свидание, а сам спрятался за дверью с ружьем. В самый последний момент Ксения пожалела Довбуша и отказалась отпирать ему двери, но он, раздосадованный непонятным женским капризом, сам вломился в дом. Штефан застрелил его.

История не показалась Турецкому особенно примечательной: такого добра не счесть в фольклоре любого народа. Но, очевидно, Довбуш и Штефан продолжали вращаться в его голове, потому что на реплику Кости Меркулова «Убит американский журналист Питер Зернов» он отозвался:

— Его застрелили? Баллистическую экспертизу уже провели?

Костя воззрился на подчиненного с недоумением:

— Зернов не был застрелен. Его взорвали в собственной квартире. А что, ты располагаешь иными сведениями?

— Нет. Так, ерунда. Накануне отмечали праздники со Славой Грязновым.

— Так-так. Знаю я ваши отмечания, — заметил воздержанный в алкоголе Меркулов.

— Почему? Неплохо посидели, обменялись подарками. А вот от тебя подарок я получаю только сейчас. Надо полагать, ты меня хочешь осчастливить делом Зернова?

— Осчастливлю, Саша, всенепременнейше осчастливлю. Это большая честь — работать над таким заданием.

С юных лет Турецкий усвоил, что, когда начальство говорит о важности, нужности и благородстве того или иного дела, значит, собирается спихнуть на плечи подчиненного совсем уж невозможную гадость. Усвоил и то, что спорить в подобных случаях бесполезно.

— Да кто такой был этот Зернов? — сделал Турецкий слабую попытку отбиться, за что получил по полной программе:

— Питер Зернов? Неужели не слышал? Ну и ну! Главный редактор русского отделения американского журнала «Мир и страна»!

— Эмигрант?

— Внук эмигрантов. Его дедушка, белогвардейский генерал, сначала отбыл в Чехию, а потом, перед Второй мировой войной, в Америку: Впрочем, ты сам почитаешь.

И выложил на стол перед Турецким толстенную папку, при виде которой у следователя по особо важным делам защемило где-то в желудке — той области, которая чутче всего реагирует на неприятности.

— Надеюсь, тут не одни только дела давно минувших дней?

— Дела в основном сегодняшние. Я тут попросил разыскать некоторые предварительные материалы. Ознакомься. Думаю, у тебя сразу появятся несколько версий…

Ага. Как и следовало ожидать. Хреновы дела твои, Турецкий. Если версий много, значит, скорее всего, ни одна из них ни к чему не приведет. Что ж, ситуация обычная. Независимо от того, приведет к чему-то или нет, каждую линию надо тщательно раскапывать… Такова, как говаривал один давний знакомый, се ля ва. Впрочем, знакомый не был следователем по особо важным делам.

— Понял. Разрешите идти?

— Идите, генерал Турецкий, — позволил Костя. И тут же снизил официальный тон: — Да, чуть не забыл: с тобой должны связаться из американского посольства. Пресс-атташе Тимоти Аткинс был другом Зернова…

Миновать подъезд, где в прежние времена выстраивались толпы за визой на выезд в страну обетованную Америку из нищей тогда России, удалось легко. Следователя по особо важным делам принимали с должной учтивостью. На лице Тимоти Аткинса, пухловатом, без морщин, с на редкость чистой розовой кожей, Турецкий не прочел особенной скорби. Что ж, не по всем утраченным друзьям мы одинаково скорбим. В конце концов, и английское слово «friendship» значит не то же, что русское «дружба»: скорее, знакомство, приятельство, что ли…

— Присаживайтесь, пожалуйста, — пригласил Аткинс. — Александр…

— Борисович.

— Александр Борисович. Вы будете вести дело Питера?

Последовал некоторый обмен учтивыми, но малоинформативными фразами. Пресс-атташе удивительно хорошо, без акцента, говорил по-русски, и Турецкий не смог ему об этом не сказать.

— Это все Питер, — понял Тимоти. — Для практики я в студенческие годы много говорил с ним по-русски. Он же приохотил меня к вашей великой литературе.

«Вашей великой литературе» прозвучало уверенно, а вот употребляя редкий, с ореолом добротной устарелости, глагол «приохотить», американец улыбнулся, словно ступал по гладкому льду и заранее просил извинить, если поскользнется.

— Господин Аткинс, — не мог не задать вопрос Турецкий, — когда вы в последний раз видели Питера, он не производил впечатление угнетенного или встревоженного? Он ничего не рассказал вам о своих проблемах?

— Боюсь, даже если рассказал, мои сведения безнадежно устарели, — развел розовыми ладонями Тимоти Аткинс. — Мы с Питером в последний раз встречались год назад.

Вот тебе на. От Котельнической набережной до американского посольства — рукой подать. Чуть-чуть большее расстояние лежало между посольством и редакцией журнала, где работал Питер. Тем не менее двое друзей, достигших высот, каждый в своей профессиональной деятельности, не испытывали потребности почаще преодолевать это расстояние. Саша Турецкий и Слава Грязнов не смогли бы обойтись друг без друга целый год… Лишнее доказательства различия между дружбой и «фрэндшипом».

— И все же, — настаивал Турецкий, — он на что-нибудь жаловался? Или — на кого-нибудь?

— Питер не любил жаловаться. В нем соединялось несоединимое. Для всех журналист Зернов казался открытым, дружелюбным, рубаха-парнем, — вновь ощущение скольжения по тонкому льду, — но это камуфляж. Зернов, которого помню я, был закрытым, сложным человеком. Сложность психологии была у него чисто русская, как у героев Толстого, и это соединялось с американским «privacy» — это слово даже Питер не переводил, признавая, что в русском языке для него нет синонима. — Чувство охране… охранительности личной жизни. Мы не затрагивали вопросы личной жизни. Мы обсуждали политические события… вспоминали прошлое…

— Какие политические события вы обсуждали?

— Прежде всего угрозу современному цивилизованному миру со стороны ислама. Я придерживаюсь той позиции, что радикализм взглядов порождается бедностью и, экономически помогая мусульманским странам, мы можем способствовать снижению агрессивности фанатиков. Питер спорил со мной, доказывал, что агрессивность заложена в самой сущности ислама, и деньги, выделенные в помощь фанатикам, будут потрачены на выращивание новых убийц. Он считал, что заслоном на их пути должна стать Россия, которая сейчас, к сожалению, слишком слаба. Экономический рост — иллюзия: коррупция способна свести к нулю любой экономический рост.

— Он называл вам имена конкретных лиц, замешанных в коррупции?

— Мне? Господин Турецкий, он назвал их всему миру. Прочтите предпоследний номер «Мира и страны» за этот год и найдете в нем список ста богатейших людей Россия. Их состояние исчисляется не миллионами, а миллиардами! Конечно, я не могу вмешиваться, но это непорядок, когда такие деньги не тратятся на развитие производства или создание новых рабочих мест, а кладутся в карман частному лицу. Полагаю, каждый из этого «золотого» списка был способен затаить зло против Питера.

Сто подозреваемых? Да, Саша, ты влип.

— Но об этом вам может рассказать кто-то другой, — поймал себя за язык Аткинс, очевидно опасаясь, не переступил ли он границ дипломатической вежливости. — Я хотел представить вам несколько эпизодов из прошлого Питера, чтобы вы поняли, каким он был. Это был человек, взявший лучшее от двух своих родин — России и Америки-. От американцев — честность, равенство, открытость; от русских предков — силу, упорство, душевную устойчивость. Именно такие, как Питер Зернов, способствуют сближению наших народов…

Это была провинциальная школа, с ее запахом пропитанных мелом губок для стирания с доски, со шкафчиками для вещей, которые неплотно закрывались, и поэтому некоторые ученики приносили из дому замки, чтобы никто не мог обнаружить, что они там прячут. А еще — огороженная площадка для подвижных игр и сражений в бейсбол. А еще — кинотеатр «Рубин», куда они ходили втроем с Клиффом и Чаком, чтобы потратить несколько центов на сахарную вату или поп-корн, замирая, когда на берег Черной лагуны выползало морское слизистое чудовище или из летающей тарелки высаживался на техасское ранчо десант инопланетян. Повсюду говорили о русских космических спутниках и о русской угрозе, и от этого слияния образов большеглазые длинноголовые космические пришельцы приобретали русские черты. Он обожал смотреть старую фантастику в кинотеатре «Рубин», гордившемся стеклянным потолком и темно-вишневым занавесом. Для школьных друзей и учителей этот мальчик был Питером, и это было нормально.

Кроме школы был дом. Дома он был Петей. К отцу и матери он должен был обращаться по-русски, и это было тоже нормально. Как и то, что кроме английского и французского он должен был учить русский язык и читать русские книги. Книги делились на два разряда: старые и новые. Старые отличались от новых наличием букв, которые не читались, что сближало отмененную русскую грамматику с современной английской. В новых эти буквы не допускались, зато в них попадались непонятные слова: «открытка», «раскладушка»… Когда он спрашивал об их значении маму или приходящую по вторникам и пятницам Амалию Федоровну, те объясняли, но непременно прибавляли, что так говорить неприлично, вместо «раскладушка» следует употреблять два слова, «раскладная кровать», вместо «открытка» — «открытое письмо», и что не следует подражать большевикам, которые вместе с Россией изуродовали ее язык. Однажды Петя спросил папу: если язык, на котором написаны новые книги, изуродованный, почему ему дают их читать? Папа смешно пошевелил такими же светло-ржаными, как Петины, но гораздо более толстыми и кустистыми бровями и сказал, что любой язык меняется с течением времени, и если русский язык изменился не в лучшую сторону, то Петя не должен презирать людей, которые употребляют слова наподобие «открытка» и «раскладушка», — это не их вина, а их беда. А знать современный русский необходимо для того, чтобы разговаривать с русскими, когда мы поедем в Россию.

— А нас там большевики не убьют? — Петя был потрясен. Большевики чуть не убили дедушку-генерала, портрет которого висел на почетном месте в гостиной, и, несмотря на это, папа хочет ехать к ним?

— Все меняется, — задумчиво сказал папа. — Мы вернемся на родину, когда там не останется большевиков. Верю, что так будет. Можно обманывать некоторых людей недолгое время, но вечно обманывать великий народ нельзя.

Когда-то давным-давно Питеру взбрело на ум, что его папа — русский шпион, и он с трудом дышал, полураздавленный открывшейся истиной. Потом сам понял, что это глупость. Русские шпионы всегда скрывают, что они русские, а папа ни от кого ничего не скрывает. Русские шпионы стремятся внедриться в высокотехнологичное военное производство, а папа содержит аптеку. И еще (хотя это несерьезно): русских шпионов обычно играют артисты высокие и горбоносые, а папа, плотный и невысокий, со своим веснушчатым лицом и рыжеватыми волосами, похож скорее на шотландца. Но главное, шпионы вечно притворяются, а папа никогда не врет. А то, что соседи и сослуживцы называют папу Джорджем Зерноу, когда на самом деле он Георгий Зернов, так это просто потому, что «Джордж» — это по-английски «Георгий», так же как «Питер» — это «Петр», «Петя», и о чем здесь рассусоливать?

Мир в своей двуединости был понятен, целесообразен и прост. Трещины в нем возникли позже…

— Эй, Зерноу, а вы дома варите картошку в самоваре?

Этот Билл Хармон перевелся в их класс недавно, но вел себя слишком нагло для новичка: так, словно старался застолбить главенствующее положение. Он напрашивался на то, чтоб ему хорошенько всыпали. Сидя на бревне во дворе в ожидании следующего урока, Питер повернулся, глядя на Билла в упор. Хармон был, пожалуй, выше, зато Питер шире в плечах, и неизвестно было бы еще, кто кого. Просто Питер не желал попусту лезть в драку и поэтому терпеливо сказал:

— Картошку никто в самоваре не варит. Самовар — это такая штука для чая. У нас есть старинный самовар, но мы им не пользуемся, он стоит в маминой комнате для красоты.

— А по-моему, вы все-таки им пользуетесь. Ну скажи, пользуетесь, да? Разводите костер, а над ним вешаете самовар?

После такого нельзя было сдержаться, и Питер двинулся на Билла, но между ними вклинился Чак, беспокойно поглядывая то на нового друга, то на старого:

— Что это вы? Не надо! Помиритесь, пожалуйста, помиритесь! Билли, ведь ты пошутил, да?

Билл сделал шаг назад. Лицо у него сделалось скучающе-расслабленное, но в щелках прищуренных глаз затаилась наглость.

— Конечно, я пошутил. На что тут сердиться? Я же не знал, как обращаются с самоварами.

Питер злился из-за того, что Чак почему-то решил, что им теперь нужно дружить втроем с Биллом. Возможно, Чак знает о нем что-то хорошее, но это не значит, что Питер согласен терпеть его насмешки над всем русским. Питеру следовало потребовать, чтобы Билл попросил прощения, а Билл сказал бы, что он просто пошутил, прощения просить не за что, видно, в этом классе шуток не понимают, и тогда с легким сердцем можно было бы полезть в драку и как следует наподдать Биллу, пока не зазвенит звонок. Разумный и ясный план смазало явление Клиффа, который, словно не обращая внимания на то, что происходит между Биллом и Питером, завопил:

— А вы знаете, какой фильм идет вечером в «Рубине»? «Распутин — безумный монах»! Там женщин кнутом хлещут!

Снова русская тема! Впрочем, Питер отнесся к этому, как к досадному совпадению. Клифф не такой, чтобы поддеть его нарочно.

— Нас не пустят, — благоразумно заметил Чак. — Сколько иксов перед названием? Для не достигших семнадцати строго не рекомендуется…

— Моя сестра разносит сахарную вату во время сеанса, — зашептал Клифф. — Я с ней договорился, она нас пропустит на галерею. Оттуда все видно.

— Всех пропустит? — уточнил Чак. — Всех четверых?

— Я не пойду, — сказал Питер. Он сам не понимал, что заставило его произнести эти слова. Вдруг выскочило, обожгло, как предощущение: на экране скачут мерзкие, кривляющиеся, окровавленные русские, а он, Питер, корчится в галерее, стараясь сжаться, исчезнуть, не быть. Что из того, что он никогда не видел России, всю жизнь прожил в этом городке, который знает как свои пять пальцев? Все равно он русский, и этого не смыть… — Некогда. Завтра контрольная по математике, нужно подготовиться.

— Да что там контрольная, — великодушно сказал бестактный Клифф, — ты и так лучше всех напишешь. У тебя же полно математических способностей.

— А я-то думал, — наглые щелочки Билла превратились в широко раскрытые, мнимо наивные глаза, — что Питер обязательно пойдет с нами. И будет объяснять, что в этом фильме не так, что продюсер выбрал не те самовары…

Дальнейшее развитие событий прекратил долгожданный звонок. Во время занятий по литературе Питер был скован и даже не смог прочесть свое любимое стихотворение Эмили Дикинсон, которое читал вслух еще полгода назад, и мисс Блэк велела ему сесть и прийти в себя, но Питер не приходил в себя, он думал. И до следующего звонка пришел к окончательному выводу, что не имеет права не пойти. Иначе Билл подумает, что Питер трус. И даже если Питеру наплевать, что подумает о нем Билл, если не пойти, на душе останется ссадина, и потом уже ничего нельзя будет исправить. Это во-первых. А во-вторых, дворянин не может себе позволить быть трусом. Это Питер слышал от папы. В Америке нет дворян, и сын аптекаря, наверное, не имеет права носить дворянский титул, но дедушка, воевавший против большевиков, был дворянином, и из уважения к дедушке Питер должен пойти в кино на «Распутина». Правда, папа не одобрил бы того, что сын, в его возрасте, ходит на такие фильмы… Но папе он все объяснит позже. Он поймет. Когда речь идет о делах чести, при чем тут возраст?

Послеполуденная жара дремала на зелени их заурядной улицы под окнами родного дома. Папа наверняка задержится допоздна у себя в аптеке. Из маминой комнаты доносился двойной смех: наверняка она с подругой, миссис Лэниган, придумывает новые прически или обсуждает состав предстоящей вечеринки. Питер постучал. Мама открыла не сразу. Волосы у нее были стянуты махровой лентой в пучок, лицо жирно блестело. Питеру не нравилось, когда мама так выглядела, хотя такое состояние у нее и называлось «наводить красоту». Но сейчас наведение красоты было кстати.

— Мама, я сегодня задержусь. — Красноречие несло Питера по волнам лжи. — Пойду делать уроки вместе с Клиффом и Чаком. Завтра контрольная, нужно подготовиться…

— Энн! — позвала из глубины комнаты миссис Лэниган. — Ты только взгляни, какое…

— Ладно, иди, иди, — невнимательно бросила мама. — Только если будешь возвращаться поздно, попроси, чтобы кто-нибудь из взрослых проводил тебя. — Она поспешно поцеловала Питера в щеку, оставив приторно-клубничный запах того, чем было намазано ее лицо, и захлопнула дверь. Питер отер щеку, медленно спустился по лестнице и двинулся навстречу своей участи.

Ему совсем не хотелось смотреть этот фильм…

Галю Романову все ее подруги и знакомые студенты Ростовского юридического университета считали целеустремленной и ужасно пробивной. А главное качество, которое неизменно приписывалось ей, — трудолюбие. Слыша такие отзывы, Галя мысленно хохотала. Никто не знал, что больше всего на свете завзятая отличница любила лениться. Ей совершенно не хотелось вскакивать в предрассветную рань и, придав себе строгий вид, бежать сломя голову на лекции или на практику, а также засиживаться за учебниками до поздней ночи. Спору нет, существуют на свете искренние любители ранних подъемов и ледяного душа, но Галя к таким чудакам не принадлежит. Что до нее, она предпочла бы поспать эдак часиков десять, а потом поваляться в теплой постели еще часок, а после, непричесанной, в ночной рубашке, отправиться на кухню и навернуть прямо из кастрюли еще теплого, сваренного накануне мамой сытного украинского борща, с пропитанной розовым свекольным отваром картошечкой, с перцем, с лавровым листом и всем прочим, что полагается. Борщ приобретает подлинный вкус только после того, как отстоится, уж вы поверьте! Но, к ее величайшей досаде, единственным, что Галя могла себе позволить из этого списка невинных радостей, был борщ. Причем не в кастрюле, а в неглубокой тарелке: с наследственной предрасположенностью Романовых к полноте необходимо следить за весом! И сразу, непосредственно от обеденного стола, с легким, как полагается, чувством голода в неуспокоенном желудке Галя переходила к столу письменному, заваленному конспектами, учебниками, монографиями и рефератами. Потому что она умела быть к себе безжалостна в тех частых случаях, когда природная уютная лень вступала в противоречие с мечтой. А мечта ее требовала нешуточных усилий: Галя твердо намеревалась стать следователем. Работа неженская, но на этом нелегком пути Гале служила путеводной звездой покойная тетя, полковник Александра Ивановна Романова, многолетняя начальница МУРа. Была бы тетя жива, непременно помогла бы племяннице в чужой неприветливой Москве, поселила бы к себе, поддержала бы добрым советом… Но нет больше на свете веселой и строгой Шурочки Романовой[3]. Придется Гале действовать на свой страх и риск.

С улыбкой и жалостью Галя вспоминает маму, нагруженную сумками, содержавшими всякие необходимые в Москве предметы, а именно: шерстяные носки, чулки, платки, вязаные шапки, рейтузы, банки с разнообразными домашними вареньями и соленьями. Словно вихрь пронесясь по платформе вокзала Ростова-на-Дону, мама протаранила кучку пассажиров и провожающих и, пока Галя вручала проводнице билет, ворвалась в купе, мигом вытащила из железного ящика под нижней полкой свернутые рулоном матрасы с затиснутыми в сердцевине подушками и любовно пристроила туда сумки. Но и после этого все медлила, то суетливо поглядывала на часы и бормотала «Ухожу, ухожу, а то, не дай боже, уеду», то действительно выходила в коридор, но тут же возвращалась под предлогом каких-то напутствий, которые забыла дать в дорогу дочери.

— Ты ж, Галечка, только голодом себя не мори, — упрашивала мама, загородив пышными, туго обтянутыми трикотажем формами дверной проем купе, — ты ж только ешь, умоляю тебя, а то фигура фигурой, а наживешь язву, будешь же ж совсем дохлая. И носочки под сапожки обязательно поддевай, там же ж в той Москве морозы лютые, а носочки тепленькие, из козьей шерсти, баба Маня нарочно для тебя свою козу обскубла и носочки связала. И скажи тете Наде, пусть следит, чтоб ты обедала как следует, кушала первое и второе, я ж ей напишу и спрошу, как ты кушаешь…

Вещи, действительно необходимые Гале — те, которые она отбирала сама, — уместились в небольшой кожаный рюкзак. Галя стеснялась этих навязанных ей хозяйственных клетчатых сумищ, заполненных какой-то чепухой, и этих громогласных наставлений, и того, что соседи, по виду настоящие москвичи, не в состоянии войти в купе из-за мамы, которая закупоривает собою, вход, и раздраженно твердила:. «Мам, ну иди, что ты, в самом деле, поезд вот-вот тронется!» Но когда поезд на самом деле тронулся и она с той обостренностью чувств, которая дается лишь расставанием, увидела со стороны эту разлаписто бредущую по платформе коренастую простоватую женщину, такую одинокую без дочери и сумок, у Гали перехватило горло. Какой бы ни была эта женщина нелепой и смешной, но она единственная любила Галю, заботилась о ней, нежила, ласкала, готова была жизнь за нее отдать. Но все это было в Ростове-на-Дону… Галя уезжала в холодный неуютный мир, где ее никто не ждал.

Первой эту истину со всей откровенностью докатала Надежда Павловна, подруга маминых девичьих лет: у Гали, разумеется, язык не повернулся бы назвать эту худощавую молодящуюся платиновую блондинку тетей Надей. «Какая ты красавица, Галина, вылитая мать в юности!» — рассеянно сказала Надежда Павловна, но Галя ей не поверила, потому что в зеркале за ее спиной отражалась круглолицая брюнетка с испуганным выражением похожих на темные вишни глаз, в неуместно провинциальной курточке, обтягивающей слишком мощные округлые плечи. Покончив с комплиментами, Надежда Павловна перешла к деловым вопросам. Да, конечно, она получила письмо от Галиной мамы, да, конечно, она готова сдавать ей квартиру… Триста долларов в месяц Галю устроит? Галя мигом пересчитала в уме доллары на рубли, и ее маленький пухлый рот непроизвольно сложился в букву «О». Она еще не была уверена, что ее, несмотря на обещания, возьмут работать в МУР, а требовать зарплату, которая покрывала бы расходы на квартиру, — форменная наглость.

— Из уважения к твоей маме, — смягчилась Надежда Павловна, — я могла бы снизить до двухсот восьмидесяти. Но не ниже. Пойми, у меня тоже есть семья, я не имею права входить в убыток.

— Я подумаю, — убито промямлила Галя, — я подумаю.

— Думай, моя дорогая, только не слишком долго. У нас есть другие кандидаты в квартиранты.

Таким образом, подхватив мамины сумки, которые сделались еще тяжелее от рухнувшего на плечи груза забот, Галя прямиком от Надежды Павловны поехала в МУР. И, надо сказать, тут встреча выдалась не в пример сердечнее. В ней не искали сходства с мамой, которую никто не знал, и с тетей, которую знали слишком хорошо. Галин красный диплом и характеристики произвели благоприятное впечатление, а что до остального, то человек познается в деле.

— Ну вот что, Галина, — снизошел до нее сам генерал Грязнов, занимающий ту же должность, которую в течение долгих лет украшала собой Шурочка Романова, — работать придется сразу. И много.

Галя с готовностью закивала. Если все дело в работе, она выдержит.

— Следователь по особо важным делам Александр Борисович Турецкий ведет дело об убийстве американского журналиста Питера Зернова. Он попросил, чтобы нас, муровцев, выделили ему в помощь. Так что основная нагрузка ляжет на молодых оперов. Вот, знакомься: Владимир Яковлев, твой коллега. А вот это — Поремский, Елагин, Курбатов — следователи, подчиненные Александра Борисовича. Дело нелегкое, зато есть возможность проявить себя. Вопросы есть?

— Вячеслав Иванович, — нехорошо было начинать с личного, но куда деваться, — мне жить негде.

— Как «негде»? А где ты остановилась?

— Честное слово, нигде! Вот, видите, все мое принесла с собой. — Галя юмористически обвела руками сумки. — Может, если заключенных мало, хоть камеру свободную выделите?

— Чтоб мы молодых сотрудников сразу в тюрьму сажали? — нахмурил седые брови Вячеслав Иванович. — Да ни в жисть! Володя, позвони-ка Олифиренко, пусть выделит нашей гарной дивчине Гале комнату в общежитии. А ты, Рюрик, введи ее в курс дела Зернова.

Пока Рюрик вводил новую сотрудницу в курс дела, Володя Яковлев, вежливый и приветливый, успел вернуться и, чуть ли не кланяясь, точно японец, вручить Гале бумажку с написанным аккуратным почерком адресом.

— Сначала нужно будет заехать к коменданту на метро «Профсоюзная» и получить ключи, — объяснил он, — а потом отправляйтесь в общежитие. Может быть, хотите оставить здесь ваш багаж?

Галя согласилась на это любезное приглашение, но рассудила, что кроме рюкзака надо бы прихватить сумку, содержащую съестное: не искать же на ночь глядя, что поесть, к тому же при московских ценах! И подавленным вздохом подняла ношу, клеенчатая ручка которой привычно впилась в натертую за день ладонь…

Московская жизнь складывалась не так, как успела нафантазировать себе девочка из провинции, но все-таки складывалась. Так успокаивала себя Галя, сидя у окна автобуса, циркулирующего между метро «Выхино» и той Тмутараканью, где ей предстояло обитать. Под курточку, рассчитанную на теплые зимы Донщины, пробирался ноябрьский холодок: стекло обледенело, а топили в автобусе плоховато. В прижавшейся к ногам сумке при остановке что-то стукало Галю по правой голени, должно быть банка с очередными консервированными баклажанами. За окнами простиралась однообразная, темная, утыканная разноцветными оконными огоньками Москва бесконечных спальных районов, совсем не похожая на Москву фильмов и книг, Красной площади и Белого дома. Но Галя была рада и такой Москве, потому что верила: если как следует, засучив рукава, работать, то капризная столица примет ее как свою. И эта Москва, окраинная, и та, центральная. Никуда не денется, примет.

Гале прежде не приходилось посещать общежития. При слове «общежитие» ей рисовался дом, разделенный на отсеки, длинный коридор, куда выходят двери заполненных людьми комнат; шум, общие кастрюли, бельевые веревки… Но по указанному на клочке тетрадного листка адресу обнаружился вполне обычный дом: двенадцатиэтажный, длинный, многоквартирный. С третьей попытки набрав задубевшими от холода пальцами код на домофоне, Галя очутилась в стеклянном подъезде. Вдоль щербатой, выложенной желто-зеленым кафелем стены каскадом свисали почтовые ящики, похожие на искалеченный радиатор парового отопления; подход к лифту более или менее успешно перекрывали соединенные деревянными планками кресла с откидными сиденьями, добытые (сразу напрашивалось фантастическое предположение) из какого-то захолустного кинотеатра, где на них постоянно вымещали ярость за непонравившийся фильм. Из вспоротой обивки спинок кресел лезли поролоновые ошметки, на одном из сидений косым, угловатым, почти каллиграфическим, почерком было начертано слово из трех букв. Сердцем чуя, что нескоро она перестанет обращать внимание на это агрессивное убожество и тем более сочтет царящую в подъезде обстановку чем-то привычным и родным, Галя поднялась на шестой этаж по лестнице, делая долгие перерывы на площадках, непроглядно темных либо скудно освещенных лиловым люминесцентным светом. Она бы охотнее поднялась на лифте — ноги просто отваливались! — но двери лифта украшала картонная табличка с чернильной надписью «Ремонт». Случись такое в Ростове-на-Дону, Галя, с ее активной жизненной позицией, возмутилась бы, но сейчас осталась спокойна. Она как будто играла с Москвой в игру «кто кого переупрямит» и не собиралась так рано сдаваться.

Ключ легко повернулся в замке, но дверь не открылась. Галя подергала: заперто на защелку, изнутри. Позвонила.

— Кто там? — немедленно откликнулся хрипловатый женский голос совсем близко: очевидно, услышав звук ключа, скребущегося в замке, обитательница общежития подошла выяснить, что происходит.

— Это Галя… Галина Романова! — закричала Галя. — Новый опер из МУРа! Мне сказали, что я буду здесь жить!

Дверь открылась. За ней, в обычной квартирной прихожей, освещенной лампочкой, забранной в самый простой белый абажур, стояла девушка в очках, со светлыми волосами, выявляющими у корней свою естественную каштановость, в длинном халате леопардовой расцветки. Ровесница Гали, может быть, чуть постарше. Выражение лица — замкнутое, неприветливое.

— Входи, — сказала она. — Ты, значит, Галя? Меня зовут Ира. Так и предвидела, что недолго оставаться мне одной…

— А куда можно куртку повесить?

— Тише, — поморщилась Ира, — что ж ты так кричишь? У тебя всегда такой громкий голос? Вот вешалка, но ты, если верхняя одежда ценная, лучше повесь в своей комнате. Всякие люди сюда заходят… Пойдем, покажу тебе твою комнату.

Галя, смущенная замечанием о громкости голоса, не смела открыть рот, пока Ира показывала ей квартиру, почему-то называемую общежитием, и непрерывно давала ценные указания, напористо и безапелляционно:

— Туалетную бумагу покупай для себя сама. Вот эта вешалка — для твоих полотенец. Не забывай гасить свет. Душем не брызгайся, если нальешь воды на пол, сейчас же вытри, а то снизу придут ругаться. Завтракаю я рано, в пять утра, после вся кухня в твоем распоряжении. Зато после восьми вечера у меня могут быть гости, так что ужинай, пожалуйста, у себя. Все понятно?

Галя успела кивнуть, прежде чем захлопнувшаяся дверь отсекла от нее образ Иры. Сделав несколько шагов, присела на низкую скрипнувшую кровать — такие ставят в дешевых гостиницах. Голая лампочка, подвешенная на проводах, лила шестидесятисвечовый свет, пахло мокрыми газетами, затхлостью, временным жильем, которое никто не назовет домом. Желудок сигнализировал, что пора бы подкрепиться. Расстегнув сумку, Галя наугад, запустив руку, извлекла на белый свет банку — вероятно, ту самую, которая в автобусе била ее по голени. Предчувствие ее не подвело: это и впрямь оказались домашние консервированные баклажаны. В результате недолгих, но интенсивных поисков (побочным результатом которых явились легендарные бабы-Манины козьи носки) со дна сумки удалось добыть также консервный нож. С банкой на коленях, с консервным ножом в правой руке, Галя замерла, задумалась. Невеликое удовольствие — поглощать консервированные баклажаны просто так. Хоть бы кусочек хлеба! Хоть бы глоточек чая! Но хлеба она по дороге не купила — слишком устала, слишком тяжел был груз. А чтобы заварить чай в пакетике, требуется выйти на кухню, а там Ира, а у Иры могут быть гости…

И тут Галя сдалась. Временно прекратив свою игру в партизанскую стойкость, здесь, где ее никто увидеть не мог, она уткнулась лицом в колючие носки, пахнущие козьей шерстью, и зарыдала:

— Ой, мамочка моя родная! Мамочка ты ж моя родная!

Первая мысль, которая пришла в голову Турецкому при виде внутренности квартиры, где проживал покойный журналист Зернов, не отличалась возвышенностью и звучала примерно так:

«Да, не слабая была квартирка. Но теперь ее долго еще сдать не удастся…»

Целы остались стены, и перекрытия не пострадали. Зато в комнате, где произошло преступление, импортные стеклопакеты вынесло взрывной волной, от мебели остались фрагменты, похожие на почернелые обломки доисторических построек. В отличие от других комнат, где произошло убийство, в этой отсутствовал привычный белый силуэт, обозначающий тело погибшего: чтобы похоронить, Питера пришлось собирать по кусочкам, а частично и оттирать со стен. Хоронили в закрытом гробу… разумеется.

По комнате неторопливо бродили эксперты-взрывники, ведущие специалисты из НИИ криминалистики МВД и НИИ криминалистики ФСБ. Исполняя ритуальный танец профессионализма, подцепляли деревянными шпателями и укладывали в целлофановые пакеты какие-то интересующие их детали, перебрасывались специальными терминами. До Турецкого доносилось: «Тринитротолуол… пластит… эквиваленты тротила…» У восточной стены, в черном обгорелом эпицентре взрыва, специалисты заспорили. Точнее даже, судя по интонации, они ругались, но ругательствами служили не матерные слова, а числа. Насколько Турецкий в состоянии был проникнуть в суть, эксперты категорически расходились во мнениях относительно того, сколько взрывного вещества потребовалось, чтобы сотворить такое безобразие.

— Давайте сюда Бланка! — запальчиво выкрикнул один, и другие поддержали его:

— Где же Бланк? Пошлите машину за Бланком!

Это звучало как: «Приведите Вия! Ступайте за Вием!»

В результате двое специалистов удалились, остальные приняли позу равнодушного ожидания, словно явление неведомого Бланка должно было решить все вопросы.

— Что, ничего не понятно? — потихоньку осведомился Турецкий у директора НИИ криминалистики прокуратуры Алексея Михайловича Михайлова, с которым был немного знаком.

— Отчего же, — охотно отозвался Михайлов, высокий и полный, с широкой черной бородой, — общая картина ясна. Взрывное устройство было заложено в стационарный телефонный аппарат и сработало по звонку.

— Когда Зернов позвонил кому-нибудь?

— Нет, когда он снял трубку в ответ на чей-то звонок. Кто звонил, это уж ваша епархия.

— У вас есть сомнения?

— Относительно способа убийства сомнений нет. Речь идет всего лишь о некоторых технических деталях, которые могут оказаться важны. Подозреваю, окончательно вопрос об этих деталях способен решить только Бланк.

— А кто это — Бланк?

— Академик Бланк, Корней Моисеевич, — мечтательно прищурился Михайлов, — давно на пенсии, но в прошлом был легендой взрывного отдела КГБ. Изредка мы его приглашаем, учитывая его уникальный опыт. Он, разумеется, для проформы поворчит, сделает вид, будто недоволен тем, что мы отвлекли его от пенсионных дел, но поможет с радостью. Если станет выказывать недовольство, мы его поймаем на крючок французской поэзии. Второе его увлечение после взрывов — «проклятые поэты»: Бодлер, Рембо… Не брезгует и средневековой поэзией. Помнит уйму стихов на французском.

Турецкий понял, что ему хочется взглянуть на эту личность.

Минут через сорок его желание осуществилось: судя по шуму в прихожей, Бланка удалось все-таки оторвать от сидения на лавочке с томиком Рембо. Одетый в длиннополое болоньевое пальто человек меньше всего походил на академика или любителя французской поэзии. Скорее его можно было принять за пожилого сантехника-профессионала, который может и выпить, и покуражиться, но за бутылку водки заменит тебе трубы так, что будут стоять сто лет. А впрочем, может заменить и не за бутылку, если уважительно с ним поговорить, проявить человеческое отношение.

Турецкий подумал, что еврей-академик на Западе не редкость. Наверняка попадаются там и евреи, которые любят французскую поэзию. С евреями, занимающимися расследованием дел о взрывах, а также организацией самих взрывов, ему доводилось соприкасаться лично. Но еврей, сочетающий в себе эти черты, да в придачу к тому похожий на пожилого пьющего сантехника, наверняка типично русский феномен.

— Мой сын, — договаривал Корней Моисеевич сопровождающим его экспертам-взрывникам то, что не успел рассказать по дороге, — в религию ударился, пичкает библейской историей внучку… Здравствуйте, Леша. Здравствуйте, Боря. Здравствуйте, генерал, — это Турецкому. — А невестка, она у нас врач, знакомит ее с теорией эволюции и все такое. И вот представьте, какая каша у ребенка в голове! Приходят к нам гости, а внучка начинает вокруг них прыгать, вертеться. Те хвалят: «Какая ты, Машенька, гибкая, прыгучая!» А Машенька отвечает: «Да, это потому, что я еврейка, а евреи произошли от обезьян»…

Михайлов постарался изобразить на бородатом полном лице то умиленное выражение, которое полагается делать при рассказах о детских глупостях. Бланк не обратил, внимание на его усилия. Решительно отметая поползновения экспертов, напрасно добивавшихся, чтобы он немедленно разрешил их спор по поводу количества взрывного вещества, матросской цепкой походочкой обошел по периметру комнату, мурлыча под нос песенку по-французски. Насколько мог разобрать Турецкий, в песенке рифмовались «фемаль» и «шеваль». «Шеваль», как ему известно, «лошадь», а «фемаль»? «Женщина»? К знатокам французского Александр Борисович себя не относил. Немецкий еще туда-сюда…

— А вот э-это что? — Раздвинув полы плаща, академик Бланк присел на корточки возле какого-то малопримечательного с виду предмета. Форма, хотя и пострадавшая от взрыва, указывала на то, что недавно этот предмет имел право называться пассатижами. На ручках сохранились оплавленные следы красной пластмассы.

— Плоскогубцы, — присоединился к созерцанию исковерканных пассатижей эксперт, который громогласнее всех настаивал на том, чтобы пригласить Бланка.

— И откуда они здесь взялись? — с интонацией, не предвещавшей ничего доброго, вопросил Корней Моисеевич.

— Зернов что-нибудь чинил и оставил, — вслух предположил Турецкий. В такой логике не было ничего сверхъестественного: у себя дома Саша так и поступал. Если бы не Ирина Генриховна с ее стремлением к чистоте, у него эти пассатижи годами валялись бы на видном месте. Эксперты кивками подтвердили, что версию готовы принять.

— Нет, вы их только послушайте! — рыдающим голосом воззвал Корней Моисеевич. — Вам, генерал, простительно, ваше дело — не ремесло, а умствование, но они! Мои дорогие дети! Зачем я с вами возился? Чему я столько лет вас учил? Лешенька, хоть ты порадуй старого деда Корнея. Посмотри внимательно и скажи: что это за фрукт и с чем его едят?

Михайлов, несмотря на огромный живот, наклонился легко и изящно. Пальцами в резиновых, как у хирурга, перчатках взялся за оплавленные рукоятки, раздвинул железный зев пассатижей, оснащенный мелкими и крупными зубцами. Турецкий также нагнулся, любопытствуя. Даже на его неискушенный в технических тонкостях взгляд, пассатижи выглядели не совсем обычно, они напоминали пасть хищного животного: в передней части — плотно смыкающиеся, заходящие друг на друга «клыки», сзади — частые и короткие «коренные зубы». Демонстрируя возможности инструмента, Михайлов поднял с пола обрывок электрического провода и сомкнул на нем «клыки» пассатижей, которые, как оказалось, с легкостью могли его удержать или перекусить.

— Похоже, что это наши, — пробубнил Михайлов. В его голосе звенела досада, что сам он пассатижей не заметил, и торжество, что они все-таки обнаружились.

— Что значит «наши»? — уточнил Турецкий.

— То и значит, — громко, для всех, произнес Михайлов, — что такими пассатижами пользуются только эксперты и саперы из элитного подразделения московской ФСБ. Больше ни у кого их нет и быть не может.

— Что же получается: работал профессионал?

— При этом настолько непрофессиональный, что забыл важную улику на месте преступления.

Корней Моисеевич Бланк, задрав пальто, исполнил несколько па какого-то французского народного танца. Ему это простили.

Телефоны, телефоны, телефоны. Звонки, звонки, звонки… Мир одержим демоном связи. Связаться — всем со всеми. Немедленно. Отложенно. В любую точку пространства. Ночью. С утра пораньше. На совещании. На экзамене. На прогулке с собакой. Идея, комфортной связи требует, чтобы телефоны становились все мобильнее и все миниатюрнее. Если телефон нельзя упрятать в кармашек или носить на цепочке в целях всеобщего обозрения, это для нас теперь вроде бы и не техника.

При этом мы упускаем из виду такой надежный, имеющийся практически в каждом московском доме аппарат, как стационарный телефон. Он громоздок и немобилен, он давно уже не служит предметом гордости своего обладателя. Однако в каждом предмете можно открыть его неочевидную благую сторону. Раскрыть тайну убийства поможет обычная АТС.

Рюрик Елагин, которого оставшаяся в прошлом специальность историка приучила бережно относиться к документам, послал на Московскую городскую телефонную станцию запрос, суть которого, если опустить служебные реверансы, состояла в следующем: сообщите, плиз, с какого номера позвонили шестого ноября сего года, примерно в восемь вечера, на домашний номер квартиры гражданки Лосевой (такую фамилию носила квартиросдатчица, которая сейчас наверняка горевала над разрушениями или подсчитывала смету ремонта). Самого же Рюрика, рожденного от любви, зародившейся в Библиотеке имени Ленина, снова увлекли исторически-литературные ассоциации. Точнее даже было бы сказать, просто исторические, поскольку он, разочаровавшись в официальной хронологии античности и Средних веков, считал добрую половину вписанных в учебники фактов таким же вымыслом, как выдумки писателей. А если так, стоит ли жестко проводить водораздел между одним и другим?

Идея убийства на расстоянии издревле занимала лучшие умы преступного мира… Нет, речь идет не о магии вуду, а о самых простых, так сказать, подручных средствах, действующих дистанционно. Злая мачеха под видом старухи-нищенки приносит отравленное яблоко Белоснежке… Нет, пример не в тему: сама принесла, собственноручно всучила. Ближе другая литературная ассоциация: преступный врач присылает Шерлоку Холмсу шкатулку с секретом: открывая ее, невозможно не напороться на шип, инфицированный бациллами — возбудителями экзотической болезни. В наши дни: письма с белым порошком, вызывающим сибирскую язву. В чем преимущество этого дивного способа? Трудно вычислить отправителя: его спасает секретность, насколько она свойственна почтовой связи. Недостатки? Письмо может не дойти до адресата, если же дойдет, его способен вскрыть кто-нибудь другой. Письма с сибирской язвой подходили для раздувания массовой паники: чтобы убрать конкретное лицо, этот способ ненадежен. В случае, когда убить намереваются особо важную персону, коей стал в России Питер Зернов, выбирают нечто более весомое…

Примеры с телефоном? Тоже имеем, причем в ближайшее время, так что за достоверность можно ручаться. Крупный предприниматель Иван Кивелиди был убит на весьма экзотический манер: трубку его телефона намазали сильным ядом, испарения которого смертельны. Во время разговора дыхание Кивелиди оседало микроскопическими каплями на трубке, смешиваясь с ядом, И вот результат — жертва падает и умирает. Чистое тебе вуду. Способ смерти эксперты смогли раскусить не вдруг…

И что это нам дает в данном случае? Избирая такой сложный и громоздкий способ убийства на расстоянии, убийца наверняка должен был подстраховаться: приложить усилия, чтобы вместо Питера трубку не сняло постороннее лицо, коим могла оказаться гражданка Лосева, приходящая домработница или (смутился романтичный Елагин) какая-нибудь другая женщина — не требовать же от иностранного журналиста, чья жена осталась в Америке, чтобы он себе кое-что веревочкой завязал! Значит, убийца должен был позвонить по телефону. Или подговорить своего сообщника. В любом случае этот след ведет к нему.

Если Елагин, прославившийся среди друзей и коллег приступами ясновидения, окажется прав, для этих целей было бы проще всего воспользоваться мобильным телефоном.

Воспаленное воображение не позволяло Елагину усидеть на месте, и, вослед своему запросу, он сам отправился на МГТС.

К представителю прокуратуры там отнеслись не сказать чтобы ласково. Там ни к кому не относятся ласково. На заветный телефон тем не менее раскололись. Не удержавшись, Елагин сразу бросил взгляд на официальный бланк. Предчувствия его обманули: телефон, с которого позвонили Питеру ровно (обратите внимание, ровно!) в восемь вечера, был не мобильным и даже московским! Обманутые предчувствия вселили в Елагина радость: если бы телефон оказался мобильным, следователю пришлось бы попотеть. А убийца не слишком востер… Тьфу, тьфу, тьфу! Первая удача ничего не значит.

Ну-с, играем с интуицией дальше. Если она поклялась сегодня обманывать Рюрика (возможно, за то, что он изменил ей с литературно-историческими ассоциациями), заключим с ней пари, так сказать, от обратного. Вот спорим, что телефон принадлежит какой-нибудь конторе на сто тысяч человек или полуподпольной «нехорошей квартире», где постоянно сменяется население, где невозможно установить, кто именно и за каким чертом звонил по телефону ровно в восемь вечера шестого числа!

Рюрику едва удалось справиться с ликованием, когда, потратив совсем немного времени на московскую базу данных, он удостоверился, что вычисляемая по номеру квартира зарегистрирована на Князеву В., а с нею там проживают Князев В., Князев Г. и Князев Д. — не хватало только Князевых Е., Ж. и далее по алфавиту. Нормальная, по-видимому, московская семья, свившая себе гнездо на улице Ивана Сусанина: это неподалеку от метро «Петровско-Разумовская».

«Посмотрим, что за семейка, — бодро подумал Елагин. — Семейки бывают разные».

Приступив к расследованию дела Зернова, Александр Борисович Турецкий вплотную взялся за изучение того, чем занимался покойный при жизни. В этом ему помогло содержимое врученной Костей Меркуловым канцелярской папочки. Помощник заместителя генерального прокурора ел хлеб не зря: досье получилось хотя и не исчерпывающим, но весьма многообещающим.

Питер Зерноу, или Петр Зернов, как он представлялся всем своим русским знакомым, или Питер Зернов, как он был известен читателям, экономист по образованию и литератор по призванию, в 1983 году закончил университет в Беркли, а затем и Лондонскую школу экономики, где в 1984 году получил степень магистра. Докторская диссертация по теме: «Экономические тенденции развития России в 1905–1917 гг.». В 1989 году становится корреспондентом финансового журнала «Келли», занимающего в США второе место по числу подписчиков, а шесть лет спустя — старшим редактором. Специализировался в основном на темах, посвященных Советскому Союзу, впоследствии — странам СНГ. В России стал известен в конце 1996 года, когда опубликовал в «Келли» статью «Сицилиец у власти», в которой подробно рассказывал о теневых делах олигарха Альберта Корсунского и утверждал, что он фактически управляет российской властью. Корсунский подал на «Келли» в суд. Разбирательство тянулось много лет, после чего стороны пошли на мировую: Корсунский отозвал иск, а журнал поместил на своем интернет-сайте опровержение. За это время, однако, Зернов успел написать книгу, одноименную со скандальной статьей, которая была немедленно переведена на пять языков и получила шумную популярность. Благодаря сбору материала на Корсунского Питер завел много связей как в России, так и за ее пределами, среди экономистов, чиновников и представителей уголовного мира. Кстати, своими публикациями Зернов затронул русскую мафию — ту настоящую русскую мафию, представляющую собой сращение уголовного и властного мира, о которой написал первым, а другие западные издания лишь перепечатывали его публикации.

В 2002 году Питер Зернов провел несколько журналистских расследований об экономической ситуации в странах СНГ, в частности, опубликовал статью о сомнительной деятельности семейного клана главы непризнанной Приднестровской Республики. А после отдал все силы на создание русского «Келли». Выход этого журнала в России под названием «Мир и страна» был намечен еще год назад, однако возник, как это сейчас принято называть, спор хозяйствующих субъектов. Гендиректор компании «Росправо» Василий Чернушкин сам хотел издавать журнал «Мир и страна» и России и даже получил права на его издание. По жалобе американского владельца журнала патентное ведомство аннулировало российскую регистрацию, и препятствия к изданию отпали.

Некоторое время Зернов, казалось, не проводил никаких расследований, а занимался редакционной кухней. И вдруг — бомба! В июньском номере «Мира и страны» опубликован список ста самых богатых людей России. Были в нем имена тех, кто постоянно появляется на телевидении, и тех, кто предпочитал держаться в тени. Но всех фигурантов «Золотой сотни», или «Золотой орды», как успели окрестить список скорые на сенсацию газетчики, объединяло одно: никто из них не был доволен, что размеры его богатства стали достоянием общественности. Одни обвиняли Зернова в завышении цифр их миллиардов, другие, наоборот, в занижении. Никому не нравятся люди, заглядывающие в чужой карман, — это Костя сформулировал точно…

Чем дальше, тем отчетливее Турецкий находил в Зернове сходство с собой: Питер ведь и был, в некотором роде, следователем. Только, в отличие от Александра Борисовича, который по окончании расследования не только мог, но и обязан был передать дело в суд, журналист не имел возможности апеллировать к внешней силе. Его единственным орудием казни для людей, бессовестно расхищавших страну, было слово. А словом он пользоваться умел.

«Характерной чертой современного российского богатства, — писал Питер Зернов в комментарии к «золотому списку», — является то, что никто не может объяснить, откуда оно взялось, и это самая удивительная черта, поражающая в России американца. В США богатство создается трудом. Форд, чтобы добиться своих миллионов, создал потогонную конвейерную систему, но он же создал и автомобили, на которых ездила вся Америка. Но русские бывшие чиновники, бывшие научные работники, люди, возникшие неизвестно откуда, — откуда в одночасье взялись деньги у них? Ответ один: это та часть государственного пирога, которую им удалось урвать. Именно поэтому эти люди неспокойны. Они подчеркивают свое богатство так, как никогда не станет этого делать по-настоящему богатый человек».

По определению Зернова, классический российский богатей — «мужчина чуть более сорока лет, родившийся в провинции, приехавший в Москву и закончивший в Столице технический вуз, женатый во второй раз». Единственный богатей, не вписывающийся в эту схему, — Татьяна Плахова, жена губернатора Приволжской области и владелица компании «Пластик», и на строчке с ее именем взгляд Турецкого задержался дольше, чем на других. Зато ее муж, Глеб Захарович Плахов, данному Зерновым определению полностью соответствовал…

Лиза Плахова, как обычно после завтрака, сидела за компьютером. Она могла бы стать программистом: преподаватель программирования выделял ее из всей группы, хвалил ее математические способности и острый логический ум. Это не был пустой комплимент, которым она была обязана родительскому богатству: в той швейцарской школе, которую она недавно окончила, все девочки были из богатых, некоторые даже из аристократических семей. Лиза чувствовала, что ей действительно нравится заниматься компьютером, как «хардом», так и «софтом», что она многого могла бы достичь… Но дальше дело как-то не пошло. Вот уже почти полгода, как Лиза вернулась домой в Приволжск и ничем не может заняться. Ей ничего не хочется.

В Приволжске Лиза страдает без друзей. Она, разумеется, знакома с детьми чиновников папиного круга, но такого человека, которому она могла бы доверить свои мечты и тревоги, у нее нет. Раньше, до отъезда, была Викуша, Вика, Вичка… Ни к чему обманывать себя: их дружба прервалась не из-за того, что Лиза должна была уехать учиться за границу. Причиной послужил глупый эпизод, выходка детей, которые стремятся скорей ощутить себя взрослыми: они с Викой, тринадцатилетние обалдуйки, подражая мальчишкам, забрались на крышу. Напились пива, горланили, швыряли бутылки вниз… С крыши их сняли Лизины охранники. Лизу дома слегка пожурили, только и всего. Вике, должно быть, досталось горше: на следующий день она пришла в класс с покрасневшими глазами и заявила, что не желает дружить с избалованной Губернаторовой дочкой, которая считает, что ей все позволено. Лизу будто раскаленной проволокой, по сердцу хватило. Она что-то жалко лепетала, пытаясь оправдаться, но Вика высокомерно, мстя за домашнюю обиду, заявила, что все равно их дружбе конец, так что пусть Лиза мотает в свою Швейцарию, где перед ней никто не будет семенить на задних лапках, и, может, хоть там научится себя вести. Это в Приволжске ее папочка — фигура, а во всем мире он всего лишь чиновник, который наворовал у страны денег, чтобы тратить их на деток. После этого все было кончено. Лизе было противно даже не то, что Вика могла такое сказать, а то (не такая уж она была дура в тринадцать лет, чтобы не догадываться), что подруга наверняка повторяет то, что ей сказали вчера родители, отговаривая от дружбы с Лизой Плаховой. Ну и пожалуйста! Катитесь, если вы такие завистливые!

Папа не вор, он тяжело работает, а деньги свои получает по праву.

В швейцарской школе, знаменитом Вайсвальде, никто перед ней на задних лапках не бегал, но и папиными деньгами не попрекал. Порядки были суровые, но справедливые: никакого алкоголя. Никакого курения. Никакой громкой музыки. Выход за территорию чреват замечанием, а три замечания автоматически равняются исключению из школы. Подъем в пять утра, учеба весь день. Сперва было нелегко, потом втянулась. Хуже всего Лиза справлялась с необходимостью учиться и даже думать на чужом языке, но ее соседке по комнате, Амине из Сенегала, в этом плане приходилось еще трудней… Лиза все преодолела. И осталась собой довольна. Будто она не Лиза Плахова, маменькина-папенькина избалованная дочка, а совсем другая девушка.

Время учебы в Швейцарии вспоминается ей как напряженное, аскетичное, но насыщенное событиями и радостное. А здесь, в Приволжске, ничего не происходит, ничего не приходится преодолевать. С одной стороны, легко, а с другой — она почти физически чувствует, что ее засасывает болото. Едва возникает мысль заняться делом, следом приходит другая: «А зачем?» В школе все обучение было разбито на последовательные увлекательные этапы с ясными целями; здесь Лиза не видела цели. Может, она своей цели уже достигла? На всех торжественных приемах ей обеспечено место рядом с папой-губернатором, который не упускает случая упомянуть о ее дипломе и безупречном знании двух иностранных языков. Ну и куда дальше? В программисты? В переводчики? Что, в Приволжске?

Остается только Интернет, где она не дочка всесильного Плахова, а просто член всевозможных сообществ с полумужским ником «Tailor». Остается торчать денно и нощно в чатах, болтая с новым виртуальным другом под ником «Ranger», подбрасывать реплики на форумы, смотреть по компьютеру новые фильмы, слушать новые диски…

— Лизончик, — как всегда не постучавшись, пошла мама, — вечером у нас гости. Пожалуйста, прибарахлись.

Плахова-младшая любила свое царственное имя «Елизавета» и терпеть не могла унизительные сюсюкающие клички, в которые его переделывала мать. Это ж надо было такое изобрести — Лизончик! Музончик… вазончик… газончик… Но каждый раз, стоило Низе попросить, чтобы ее называли просто Лизой и больше никак, у матери кривился рот, голос становился резким и крикливым: «Уж и слова не скажи! Что у тебя, голова от ласкового слова отвалится? Я тебя люблю, а ты…» Лиза ощущала себя виноватой и поскорее сворачивала разговор. Ведь мама так по ней соскучилась за время учебы за границей, так стремится выразить свою любовь… Может, Лиза и вправду бесчувственная?

— Хорошо, мама, — обреченно ответила Лиза. — Только, пожалуйста, по крайней мере, при посторонних не называй меня всякими Лизончиками.

— Не буду, не буду, — улыбнулась Татьяна Плахова: Видимо, ей тоже не хотелось портить отношения с дочерью с утра пораньше. — Ты у нас девушка изысканная, элитная…

Лиза обреченно вздыхает. За право называться изысканной ей предстоит вечером выдержать очередную битву. Мама непременно будет настаивать, чтобы Лиза надела платье, которое она ей купила, и чтобы обязательно уложила волосы в пышную прическу, открывая уши, чтобы сверкали подаренные папой за окончание учебы серьги с бриллиантами. «Ма-ама, — мысленно ноет Лиза, — у нас же в Вайсвальде были курсы искусства одеваться, и там нас учили, что такие крупные бриллиантищи, в которых за километр угадывается выгодное вложение капитала, — дурной тон! И мне так идут распущенные по плечам волосы! И маленькое черное платье, которое выгодно облегает фигуру…»

Лизина узкая стремительная фигура пока безупречна, но в высокой груди уже угадывается наследственная женская мощь Татьяны Плаховой. Лиза, не оглядываясь, видит перед собой мать, с ее жестким, тонким, намазанным алой помадой ртом, обелокуренными и уложенными в кудряшки волосами, широкоплечую, широкобедрую, и боится, что когда-нибудь станет такой.

И знает, что, скорее всего, станет.

— Лизуша, — озабоченно спросила Татьяна Плахова, — тебе здесь скучно?

Лиза неопределенно дернула плечом. Только бы мама не принялась ее развлекать! Это уж будет полный кошмар.

— Потерпи, детка, в четверг мы поедем в Москву. Заведешь себе друзей, вольешься в общество, будешь ходить по клубам — сейчас это модно…

А что, идея ценная. Лиза очумела от Интернета, хотелось бы пообщаться с кем-нибудь в реале. Кстати, этот Рейнджер, который сразу раскусил, что она, «Tailor», не парень, а девушка, тоже из Москвы. Может, они встретятся, и что-то возникнет, и что-то получится? Это здесь она — изгой, из-за денег отца, а в Москве много богатых людей. По крайней мере, больше, чем в Приволжске…

— Егор, — сказала Валентина, — у Владика в школе собирают по двести рублей.

— Это еще на что? Недавно же платили…

— То были деньги за завтраки, — терпеливо разъяснила Валентина, ставя перед мужем тарелку, полную мяса, перемешанного с картошкой, — а это за охрану. Сейчас повсюду теракты, ты же знаешь, а террористы обожают школы захватывать.

Егор Князев, скривившись, погрузил ложку в дежурное блюдо — семьдесят процентов картошки, двадцать тушенки, десять воды, называется «рагу», от поговорки «ужин отдай врагу». Зачерпнул, отведал и, с набитым ртом, пробубнил:

— Лады, ничего страшного. Дам и двести, если надо. У меня, Валя, дела в последнее время ох как пошли…

— Что? — не расслышала Валентина. — Ох? Почему «ох»?

— Да нет, это я в смысле, что дела хорошие… Хорошо у меня все!

Валентина, присев рядом с мужем за стол, но не обращая внимания на свою тарелку, искоса изучала Егора Князева, знакомого и незнакомого. С Егором в последнее время что-то творилось: плохое или хорошее — не понять. Неделю назад ходил раздраженный, попыхивал от малейшего замечания, казалось, опять запьет. А теперь, так же внезапно и необъяснимо, успокоился, даже развеселился. Но веселье это агрессивное, с оттенком хмеля. Вроде и вином не пахнет, и не буянит, а что-то есть в нем пьяное. В спектре состояний Егора, изученного за десять лет брака насквозь, такое было новостью для привычной ко всему Валентины.

Одной рукой поднося ко рту ложку, другой Егор за талию притянул к себе жену — сильно и неожиданно, она чуть с табуретки не упала.

— Ты что, Егор… Что ты делаешь?

— А что я делаю? Я муж, а ты моя жена. Моя, поняла? Моя красивая жена!

Словно в шутку, а на самом деле цепко и больно, Егор схватил Валентину за волосы. Она вскрикнула. Упала на покрытый линолеумом пол пластмассовая заколка, пышные рыжевато-русые волосы растрепались.

— Что ты вытворяешь? Дети войдут!

Дети в соседней комнате с рычанием и воем изображали не то самолет, не то битву среди звезд. Поздний ужин родителей их не касался.

— Лады. — Егор остыл так же неожиданно, как возбудился. — Включи телик. Новости посмотреть хочу.

Большой телевизор с плоским экраном стоял на кухне как памятник первому серьезному заработку Егора. Сказал: «Хочу телевизор на кухню» — и купил.

Валентина промолчала и о сношенной детской обуви, и о собственном зимнем пальто с облысевшим мехом, понимала, как важно приучить мужа к тому, что много зарабатывать — хорошо. «Он перестанет жалеть о прежней работе, — надеялась она, — полюбит новую. Ну и что же, что он прежнюю так любил, ведь сам решил, что с двумя детьми этого заработка нам не хватит…» Он еще веселился, покупая телевизор, старался показать, что жизнь налаживается. Они оба старались показать, что жизнь налаживается… Валентина щелкнула красной кнопкой пульта. Экран засветился.

— Продолжается расследование убийства главного редактора журнала «Мир и страна», — ворвалась в их кухню диктор, с модной стрижкой и напористой англоязычной манерой, делавшими ее похожей на негритянку. Экран заполнила фотография, слегка размытая, как бывает при сильном увеличении: мужское лицо, открытое и ясное, с крупными чертами, рыжеватые волосы зачесаны назад, не скрывая намечающихся залысин; различаются даже веснушки на крыльях носа и на щеках.

— Красивый мужик, да? — с вызовом спросил Егор.

— Так себе, — ответила Валентина, — средне. Таких много.

— А по-моему, мужик что надо. Бабы на таких вешаются.

На заднем плане их разговора быстро журчали слова: «В качестве версии рассматриваются мотивы мести со стороны тех, кто стал объектом расследований Питера Зернова…»

— А по-моему, все просто, — закинув голову так, что выступила кадыкастая небритая шея, расхохотался Егор. — Мужики с такими носами — они всегда бабники, уж ты поверь. Нос и член у мужчин очень похожи. Если у мужика нос на семерых рос, одному достался, да еще если на конце такая вот шишкастая загогулина с подвыподвертом, будь уверена, что этот звономуд обожает член совать в любую дыру. А ведь в России это дело опасное. В один прекрасный момент, ежели совать и совать, можно и досоваться.

— Ты мне надоел, Герард. — Настоящее имя Егора, которым он давно уже пользовался только в официальных документах, обычно возвращало его в рамки вежливости. Но сегодня он был неуправляем.

— А тебе, Валька, такие носы нравятся? Нет, ты скажи, нравятся, да? Ты говори, не стесняйся.

— Ну отстань, Егор! Чего ты ко мне прилип со своим Зерновым?

— А-а, так, значит, я к тебе прилип со своим Зерновым? Ты считаешь, что это мой Зернов? А я тебе скажу, если хочешь, чей это Зернов…

— Если хочешь, говори, — позволила Валентина, замершая, словно деревянная.

— А я вот возьму и скажу, — куражился Егор, растягивая удовольствие. В выражении его глаз и дыхании не было ни капли алкоголя, и от этого становилось еще противнее. Валентина терпеть не могла пьяного мужа, но муж, который играет роль пьяного, был невыносим. Что-то новое вспыхнуло в душе. Она его… она его… ненавидит?

— Говори! — Валентина подскочила с табурета, развернулась лицом к Егору и встала, покачиваясь, как кобра, которая собирается напасть, тугая и безжалостная. Егор опешил. — Говори, чей был Питер Зернов?

— Н… не знаю… — Демонстрация силы жены, обычно тихой и подавленной, вынудила Егора сбавить тон.

— Нет, знаешь. Ну так чей же он был?

— Не знаю, Валечка, не знаю! — Отодвигаясь от наступающей на него Валентины вместе с табуретом, Егор прижал руки к груди. Вот уже спина прижалась к стене: дальше не отодвинуться. — Это следователь знает… а нам-то с тобой откуда…

«Ма-ам!» — донесся из комнаты истошный двухголосый рев: мальчишки опять что-то не поделили. Валентина тряхнула головой с рассыпавшимися волосами, словно опомнилась, и, бросив последний уничтожающий взгляд на мужа, выбежала из кухни. Егор остался сидеть, прислонясь к стене. То он ухмылялся, то чесал в затылке, то тихонько бормотал: «А ну его! А, пусть!» Привычки разговаривать с собой у него раньше не отмечалось…

Вбежав в детскую, все еще с тяжело бьющимся сердцем, Валентина увидела две зареванные мордочки, обращенные к ней. Каждый из сыновей доказывал свое, но злоба их была одинакова. Сыновья были редкостно похожи на отца, словно отпочковались от Егора, а Валентина не принимала никакого участия в их появлении на свет. Несмотря на внешнее сходство, на мальчиках лежал скорее отпечаток личности Валентины: отец фактически не занимался их воспитанием, а мать постоянно была рядом, когда они в ней нуждались, болела их неприятностями, вникала в их игры. Они привыкли, что это всегда бывает так… Но сегодня вышло иначе. Не слушая того, что ей кричали дети, Валентина подхватила за шиворот старшего, Владика, и отпустила ему несколько крепких затрещин пониже спины. Та же участь постигла и младшего, Даню. Мальчишки заревели снова, но теперь для их слез имелся весомый повод.

— Одного побила за то, что начал, — сухо объяснила Валентина, — а другого за то, что не уступил. И чтоб я вас больше не слышала.

Когда Валентина, торопливо застегнув пальто, дергала застрявшую «молнию» на сапоге, Егор сделал попытку удержать жену, которая, по его мнению, сорвалась с цепи и невесть чего натворить может. Он загородил дверь:

— Валя, ты чего? Ты зачем это? Ты куда?

— Подышу свежим воздухом. — Валентина независимо отодвинула его с дороги так, что, несмотря на превосходящую силу, сопротивляться он не посмел, и уже с лестничной площадки гулко, родив трагическое эхо, бросила:

— Надоели вы все!

Вот так, экстравагантно, непредсказуемо, она ускользнула, оставив своих троих мужчин в тревоге.

Каждый приписывал себе нервный срыв Валентины. Каждый был прав — и неправ.

Стремительным шагом Валентина шла по ночной, освещенной голубоватыми и желтыми огнями магистрали. Ветер трепал и набрасывал на лицо волосы, которые она не позаботилась прибрать. Заколка осталась дома, на полу кухни… Черт с ней, с заколкой! Черт с ней, со всей ее жизнью! Валентине не привыкать: она любила поздние прогулки еще в те далекие дни, когда в порядке вещей были для нее вот такие растрепанные прически. И растрепанные волосы, и возвышенные чувства, и желание любви…

Двадцатидвухлетняя студентка Историко-архивного Валя Князева отчаянно веселилась на вечеринке в честь дня рождения подруги Оли, служащей налоговой инспекции. Тоненькая, гибкая, с волной рыжеватых волос, поднятых дыбом при помощи лака, Валя весь вечер была в центре внимания: надувала воздушные шарики и разбрасывала их над головами гостей, рассказывала анекдоты, танцевала то с одним, то с другим. Она стремилась насытиться весельем, прежде чем настанет время возвращаться в их с мамой двухкомнатную квартиру, полную книг, тишины, комнатных растений и одиночества. После того как Валина мама развелась с ее отцом, который беспробудно пил, она Так и не вышла замуж. Когда подрастающая дочь начинала спрашивать ее о семейной жизни, о любви, мама пугалась и отвечала со смущенной улыбкой: «Ну, тебе это рано… Погуляй, пока молодая». Валю смешило такое отношение. Конечно, обжегшись на молоке, дуешь на воду, но ведь у Вали все будет по-другому! Она-то уж никогда не выйдет замуж за алкоголика. Но на самом деле пусть мама понапрасну не дрожит: Валя пока не собирается замуж. Просто она любит иногда потанцевать.

Один партнер по танцам прижимал ее нежнее и как-то отчетливее других. Он был постарше Вали и намного выше, с лицом некрасивым, широким, но мужественным, которое не портили даже втянутые следы, наверное, от юношеских угрей. Вале всегда нравились подчеркнуто мужские лица. Руки у него тоже были широкие — и крепкие…

— А Егор на тебя запал, — сообщила шепотом Оля, когда они вдвоем подправляли косметику у зеркала. Валя, по обыкновению, рассмеялась. Но Оля была совершенно серьезна. — Ты не смейся, он парень основательный. Не из тех, кому нужна подруга на одну ночь, если ты уловила.

— А кто он?

— У него жутко сложная и опасная профессия. Что-то связанное со спецслужбами. Зато и получает будь здоров. Но ты смотри, конечно, если заранее боишься, лучше не связывайся…

«Не боюсь», — подумала Валя и обменялась телефонами с Егором.

Потом у них было самое лучшее время, когда он за ней ухаживал, он ведь очень красиво ухаживал, он мог быть вежливым и ласковым, когда хотел. Даже мама растаяла от его забот и мелких выражений внимания к будущей теще. Егор не скрывал, что видит Валентину своей женой. «Мне не нужны временные подруги, — высказывался он, подтверждая Олино мнение, — мне нужен прочный семейный тыл». Какая редкость в наше время! Валю трогала его отчаянная жажда семейного уюта, хотя тогда она не понимала, откуда эта жажда взялась.

Поняла чуть позже — и для нее равнялось землетрясению, когда Егор познакомил ее со своей семьей. Она давно настаивала, но он под разными предлогами отказывал, пока не вынужден был согласиться. Его семейное гнездо помещалось на первом этаже кирпичного хрущевского дома, рядом с техническим отсеком, полным таинственных и грязных проводов. По квартире с черными от грязи занавесками, среди мебели, выглядевшей так, словно ее неоднократно крушили топором, бродила полная женщина в засаленном халате, подозрительно следящая за мужем, краснолицым, фиолетовоносым, опустившимся и при этом поразительно похожим на Егора. Мужчина, несмотря на надзор, все-таки улучил возможность тяпнуть стакан беленькой из-под скатерти, и вот тогда-то он и поведал Вале страшную тайну. Оказывается, он, отец, назвал старшего сына красивым заграничным именем Герард. Но жена, то есть мать, и ее родственники, люди отсталые и тупые, не оценили добрых намерений и с раннего детства, постоянно окликая, перекрестили парнишку в Егора. Теперь он и сам стесняется имени, представляется Егором. Говорит, с его фамилией быть Герардом смешно. А чего смешного, фамилия у них не хуже других, наследственная…

Егор уволок оттуда Валю почти насильно.

— Вот теперь ты видела, какие они, — уже на улице бросил ей с надменностью отчаяния, и желваки перекатывались в его напряженных щеках. — Теперь ты меня бросишь?

— Глупенький, — искренне сказала Валентина, — какое это имеет значение? Если хочешь знать, у нас с тобой одно несчастье: я тоже дочь алкоголика. Да, мой отец страшно пил, буянил. Разница только в том, что моя мама вовремя опомнилась, забрала меня и ушла. При чем здесь родители? Ведь я люблю не их, а тебя. Ты же не пьешь!

Это правда, Егор совсем не пил. Даже в дружеских компаниях к вину не прикасался. Валентина решила, что отцовский пример на всю жизнь отвратил его от выпивки; это даже хорошо — отрицательный пример.

Маме она рассказала о Егоровой семье завуалированно, маскируя покровом юмора неприглядную суть, но мама все равно насторожилась:

— Доченька, ты как следует подумай. А если…

— Никакого «если» не будет. Я так сказала.

— Я не хочу лезть в твою жизнь, но, пожалуйста, будь осмотрительна! У меня сердце болит при мысли, что ты повторишь мою судьбу.

На свадьбе Егор едва пригубил шампанское; лучшим бокалом для него были губы невесты. Двухкомнатную квартиру ему, поднапрягшись, по усиленным просьбам выделило начальство, и отныне можно было не опасаться, что отсутствие шалаша подорвет семейный рай. Год прошел, как в сказке: он зарабатывал достаточно, чтобы она училась, они постоянно целовались, съездили на юг, где на берегу моря по-настоящему познали тайну тел друг друга. Через год Валентина забеременела. Госэкзамены сдавала досрочно, гордо неся впереди себя живот, в котором сидел будущий наследник. Когда родился Владик, кое-что из прежних излишеств они себе позволить уже не могли, но в общем и целом денег по-прежнему хватало: помогала мама, согласившаяся сидеть с ребенком, да и Егор, под предлогом долга отца семейства, прекратил финансирование родительского оплота, где все закономерно пропивалось. Валя пошла работать — не по специальности, секретарем, но работа ее устраивала. Они с Егором молчаливо решили, что одного ребенка с них хватит. Однако через пять лет Валя перепутала сроки, в результате чего у Владика появился братик Данечка… Тут супругам пришлось задуматься о дальнейших перспективах. Владик подрастал, требуя все больших затрат, а о памперсах, сосках и комбинезон чиках для младшего и говорить нечего. Егор подвигал желваками, которые проступали у него на лице в критических ситуациях, и сказал свое веское мужское слово:

— Надо мне, Валя, работу менять. Меня давно друзья зовут в охранную фирму. Снова будем жить, как короли.

— Но ведь ты так любишь свою работу… — начала Валентина и осеклась, заглянув в лицо мужу. Тот не стал возражать, а лаконично бросил:

— Все равно. Делать нечего.

Неизвестно, что творилось в его душе, но, расставаясь с работой, Егор был весел. Твердил, что начинает новую жизнь. Неизвестно, для того ли, чтобы подчеркнуть разрыв со старой жизнью, или по какой-либо другой причине, он сменил фамилию и стал Князевым, как Валентина. Герард Князев — красивое сочетание, не то что прежнее. А Валентина так в замужестве и оставалась Князевой. Прежняя фамилия Егора была все-таки чересчур смешной.

Так в доме появились деньги. Появился широкоэкранный телевизор для кухни. А совсем немного времени спустя появились пивные бутылки: три-четыре за вечер после работы — это стало нормой. Вот когда сбылись мамины опасения! Валентина протестовала, напоминала ему об отце — это вызывало ярость и приводило к возрастанию дозы спиртного. Пиво сменилось водкой, употребление которой приводило к дебошам, из-за которых к ним стучали и звонили соседи. Плакали дети, всхлипывала втихомолку Валентина. Жизнь понемногу, но неуклонно скатывалась в ад. Место ласковых слов, когда-то достававшихся Егору, заняли слова «скотина», «свинья», «пьяная харя» и другие, которые не стоит даже вспоминать.

«Я тоже виновата, — приходила изредка мысль, от которой хотелось повеситься, — это я заставила его сменить работу. Позарилась на эти деньги! Но, с другой стороны, как же без денег? Ведь Владик и Даня — это сыновья не только мои, но и Егора, он обязан их обеспечивать! Но если все продолжится вот так, по нарастающей, скоро все деньги улетят в прорву пьянства, потом Егора уволят, а потом… Страшно подумать, что случится потом. Нет, этого не должно случиться! Я найду какой-нибудь выход. Я сильная».

Валентина действительно была сильной. И умной. Она не стала полагаться на житейские советы матери и подружек, противоречащие один другому, от «брось его» до «терпи все ради детей», а нашла дипломированного психолога, дававшего консультации по семейным вопросам. Психолог, с длинными волосами и в мятой рубашке, выглядел несолидно, но располагающе. С ним хотелось поделиться трудностями. Может, хотя бы мужчина подскажет что-то дельное? Бабьи рекомендации не помогли… И Валентина дала себе волю, делясь наболевшим.

— Главная проблема, — огорошил ее психолог, — не в муже, а в вас. Есть такой термин «жена алкоголика». Откуда берутся жены алкоголиков? Как правило, они вырастают из дочерей алкоголиков. Ведь ваш отец пил? И мать ему за это закатывала скандалы?

Вот-вот. Вы подобрали себе мужа, похожего на отца, и неосознанно повторяете поведение своей матери.

— Но мои родители развелись, когда мне было всего пять лет!

— Неважно. Сценарии родительского поведения закладываются в подсознании в том возрасте, когда человек не способен их критически оценить; в этом-то и заключается их опасность.

— Что же получается, — обиделась Валентина, — пьет мой муж, а виновата я?

— Никто вас не обвиняет, но стереотипы действия вам нужно пересмотреть. Дело в том, что вы с мужем, по выражению американского психотерапевта Эрика Берна, играете в алкоголика: он куражится для того, чтобы обратить на себя ваше внимание, вы его за это ругаете. Видите ли, дорогая Валентина, мы, мужчины, как дети. Если ребенка игнорировать, он станет хулиганить; по его мнению, пусть лучше его накажут, чем относятся к нему, как к пустому месту.

— Значит, по-вашему, я уделяю Егору недостаточно внимания? — запальчиво спросила Валентина.

— По-моему, да. — Психолог был безжалостен. — За время нашего разговора вы больше всего говорили о своих сыновьях, во вторую очередь — о финансовых трудностях, которые несет с собой пьянство, и меньше всего — о человеке, которого вы когда-то любили, если вышли за него замуж, которого, предполагаю, вы и сейчас любите, иначе бы ко мне не пришли. Что происходит у него на душе? Что его волнует? Каким образом вы можете его поддержать?

Валентина сидела с видом школьницы, которой сейчас поставят «двойку».

— На его новой работе принято много пить? — вывел ее из смущения психолог.

— Нет. Он даже получает замечания, когда выходит на работу непротрезвевший.

— Это хорошо… Нет, конечно, не то, что он получает замечания, а то, что не принято пить. Когда служебное пьянство превращается в стиль жизни, переломить эту тенденцию практически невозможно. Но были виноваты семейные затруднения, дорогая Валентина, то все в ваших руках!

Егор был безмерно удивлен, когда жена встретила его не руганью и попреками, не сообщением об очередных неприятностях с детьми, а несколькими бутылками пива. Это тоже входило в число советов психолога: выставлять спиртное самой, чтобы оно не мыло запретным плодом. Стараясь быть с мужем приметливой и ласковой, Валентина подавляла дрожь: она ненавидела сам вид и запах алкогольной продукции, ей казалось, что, заполучив в руки первую бутылку, Егор неминуемо наберется до зеленых чертей. Получилось по-другому. Да, Егор набрался в тот раз крепко, и одним пивом дело не ограничилось, но не был агрессивен, не бил посуду, не поднимал руку на жену. Удостоверясь, что психологическая наука действует, Валентина взялась выполнять ее рекомендации со скопившимся за время ожидания рвением. Она запоем читала книги по психологии и психотерапии, какие-то рекомендации отбрасывая, какие-то успешно отбирая для себя. Она беседовала с мужем. Она обуздала свою сумасшедшую материнскую любовь, вернув в их с Егором совместную жизнь кое-что из их первого, самого счастливого, года. Она изучила своего мужа и порой сама удивлялась, как у нее ловко получается манипулировать его настроением. Припадки алкогольного безумия пошли на убыль, чтобы в скором времени исчезнуть совсем. Егор стал пить регулярно, но мирно и даже скучно. Максимум, что он себе теперь позволял, — ругань по отношению русских футболистов, когда питье пива происходило у телевизора.

Но успехи имели и оборотную сторону. Насквозь изученный Егор показался существом… ну не то чтобы совсем примитивным, но значительно уступающим в душевной сложности ей, Валентине. Не пройдя вместе с ней тернистого пути познания, оставаясь пассивным объектом психологических процедур, он как будто бы резко потерял в цене. Хотя, по мнению посторонних дам, с прекращением пьянства цена Егора Князева, крепкого добытчика и красивого мускулистого мужчины, наоборот, повысилась. Егор даже поведал жене со смехом, как одна вахтерша на работе пыталась его соблазнить… Валентина поразилась, что этот эпизод не вызвал у нее ни малейшего волнения.

Она сохранила мужа себе и отца детям. Она выиграла битву с пьянством Егора. Могла ли она представить, что эта выстраданная победа окажется ей не нужна?

Постепенно обживаясь на новом месте, Гадя каждый день утаскивала в общежитие что-нибудь из рейтузов, платков или свитеров, наполнявших клетчатые сумки, которые по-прежнему стояли в МУРе. Мамины кулинарные диковинки она утаскивать раздумала: они как нельзя более способствовали установлению дружеских отношений с новыми сотрудниками.

— Володя, — вот и сейчас окликнула она Яковлева, стараясь, чтобы голос звучал естественно, и отчаянно подавляя ростовское певучее произношение, — будешь пить чай с айвовым вареньем?

Володя Яковлев производил на Галю впечатление особенно выраженной столичной штучки, и она перед ним робела, но именно это и заставляло ее из кожи вон лезть, чтобы обратить на себя его внимание. Когда же он обращал на нее внимание, она начинала тревожиться из-за своей совершенно немосковской внешности, из-за южного акцента и недостаточной служебной грамотности и старалась как можно скорее выскользнуть из его поля зрения… Короче, нет в жизни счастья!

— Я бы с удовольствием, — ответил вежливый Яковлев, — но, к сожалению, не могу. Должен срочно ехать в редакцию «Мира и страны».

Володя Яковлев не подозревал о Галиных страданиях. Он принимал как данность и ее пышноватую для европеизированной столицы фигуру, и ее акцент. Он вообще о ней не думал. К тому же варенье больше всего любил вишневое. Возможно, если бы Галя извлекла из сумки банку с вишневым вареньем, Яковлев и задержался бы: маловероятно, что за то время, пока он попьет чайку с вареньем, редакция «Мира и страны» прекратит свое существование. Однако Гале под руку подвернулось именно айвовое, которое как раз она предпочитала всем остальным сортам… Воистину, нет в жизни счастья!

Редакция русского «Келли» занимала отсек третьего этажа в здании, нафаршированном в основном не редакциями, а фирмами и фирмочками торгового характера. Чтобы достигнуть цели, Володе Яковлеву пришлось потратить уйму времени на возню с пропуском и охранные кордоны. Охранники так бдительно всматривались в его паспорт, словно Володина фотография украшала каждый стенд «Их разыскивает милиция». Забранная матовым стеклом дверь с солидной, украшенной узорами «под орех» ручкой не несла на себе никаких опознавательных знаков. Зато внутри Володя сразу понял, что не ошибся, потому что первое, что бросилось ему в глаза со стены напротив, был портрет Питера Зернова в рамке, перечеркнутый скромной черной лентой. Точно такую же фотографию Володя видел в деле.

Заместитель Зернова Леонид Лопатин, после смерти главного редактора временно, до решения мистера Келли, возглавлявший «Мир и страну», сидел за компьютером, на экране которого как раз горел текст некролога. Лопатин поднялся навстречу Яковлеву и обменялся с ним радушным рукопожатием. Этот блеклый, выцветший пятидесятилетий дядечка с редкими белоснежными волосами, время от времени надевающий толстенные, отливающие радугой и указывающие на старческую дальнозоркость очки, попросил называть его запросто, Леонидом. То ли такова была его журналистская привычка, то ли в редакции «Мира и страны» отчества, на зарубежный манер, вообще игнорировались.

— Нас не запугать! — громко озвучил Лопатин фразу из некролога. — Несмотря на подлое убийство, русская версия «Келли» продолжит выходить с прежней периодичностью. Если они думали, что физическое устранение главного редактора решит их проблемы, они крупно просчитались.

— Кто такие «они»? — с милицейской прямотой спросил Яковлев.

Вместо ответа Лопатин широко обвел рукой стенд, на котором красовались, очевидно, самые удачные номера «Мира и страны»:

— Читайте, Володя, читайте! Любой упомянутый на наших страницах герой имел основания быть недовольным. Все они вместе и каждый в отдельности. Зернов всем мешал.

— Разве за это убивают?

— В Америке — нет. Здесь — да. Россия — самая опасная страна для журналистов, проводящих свои расследования.

— Какие расследования вел Зернов перед тем, как его убили?

— Он не любил распространяться об очередном расследовании прежде, чем оно будет закончено. Черта профессионала: терпеть не мог обнародовать незавершенную работу. Но вся редакция подозревала, что после опубликования списка «Золотой орды» Петя — мы звали его Петром или Петей — займется выяснением источников их богатств. Рискованное занятие, крайне рискованное…

— Могу я попросить вас припомнить в подробностях день убийства?

— Можете. Но, увы, речь может идти только о вечере убийства. С утра Пети не было в редакции: он приехал только часа в четыре и сразу же принялся звонить…

— В вашем редакционном телефоне есть функция записи звонков?

— Да. Я предусмотрел, что вам это понадобится.

Перед Яковлевым легла на стол крохотная магнитофонная кассета, остановленная на середине пленки. Володя взял ее так осторожно, словно на ней сохранились пальцевые отпечатки убийцы, хотя, трезво рассуждая, никаких отпечатков, кроме лопатинских и самого Питера Зернова, там быть не могло.

— Что же было потом?

— Честно говоря, мы за главным редактором не следили. Звонил он, звонили ему… После семи часов он спохватился, посмотрел на часы и попросил меня подбросить его до метро «Китай-город», так как жил на Котельнической набережной. Я согласился.

— Почему он попросил вас, а не поехал сам? Что-то случилось с его машиной?

— У Пети не было машины. С его доходами он легко мог позволить себе личный автомобиль, и растущие расходы на бензин его не пугали, но он предпочитал пользоваться метро: говорил, что метро — самый удобный вид транспорта в Москве, который позволяет ему никуда не опаздывать. Но в тот вечер он очень спешил.

— Почему? Важная встреча?

— Звонок. Кто-то должен был позвонить ему домой ровно в восемь вечера.

— Он не сказал, кто это мог быть?

— Нет. Но могу предположить, что ни с одним его расследованием это связано не было. Когда Петя обронил, что ждет звонка, лицо у него было не деловое, не напряженное, а… скорее, радостное. Я решил, что ему должен звонить старый друг.

— А может, женщина? — Володя сам не ожидал от себя такой реплики. И тотчас получил наказание:

— Как вам такое в голову пришло? Питер был женат, у него было двое детей… Он собирался в ближайшем времени перевезти семью в Москву, и вот, такое несчастье… Безутешная вдова, сироты! Он постоянно носил в бумажнике Норину фотографию!

— Извините, Леонид, что нечаянно нарушил светлый образ покойного, но я обязан был спросить.

Однако то ли Володя прикоснулся к больному месту, то ли заместитель питал к начальнику слишком большое благоговение, только Лопатин замкнулся, и ничего, кроме простых односложных ответов, из него больше выудить не удалось. Разочарованный и слегка злой, Яковлев покинул редакцию «Мира и страны», изъяв на прощание кроме пленки ежедневник покойного, который тот всегда держал на рабочем столе. Чтобы выйти, пришлось проделывать обратную эволюцию с пропуском, и Володя задумался о том, как невесело было здесь работать Зернову. Впрочем, может быть, для него повышенные степени секретности были в порядке вещей?

С трудом откопав наручные часы из-под трех рукавов — пальто, пиджака и свитера, — Володя Яковлев взглянул на циферблат. Время примерно соответствовало тому, в которое Питер Зернов выехал к метро «Китай-город» в машине своего заместителя. Куда теперь: домой или в МУР? В МУРе ждало айвовое варенье, зато дома — полноценный ужин, возможность расслабиться и посмотреть вечерние новости. Изъятые пленка и записная книжка несколько царапали его служебную совесть, но он утешил себя тем, что отвезет и оформит их завтра же с утра.

Папа, генерал-майор милиции Владимир Михайлович Яковлев, уже расслаблялся на кухне в тренировочных штанах, байковой рубахе и любимых клетчатых тапочках. Тапочки прорвались, из них высовывались большие пальцы, но, с точки зрения генерал-майора Яковлева, это не являлось веской причиной для смены обуви. Так ему было вольготней, и даже в новых тапках он иногда проделывал дырки для больших пальцев, ускользнув от контроля жены, которая, если ей удавалось поймать мужа на этом сомнительном деле, принималась ругать его за порчу хороших вещей.

— А, Володька, — крикнул с кухни папа, — как дела?

— Пока неясно, — лунатически ответил Володя.

— Иди есть, я котлеты с картошкой разогреваю.

— Сейчас, переоденусь и приду.

У себя в комнате, с удовольствием сбросив с себя надоевшую за день одежду и оставшись в одних трусах, Володя первым делом достал диктофон, позволявший вести запись на миниатюрную магнитную ленту, само собой, как и прослушивать ее. После недолгого шипения комнату заполонил диалог, точнее, несколько диалогов подряд: Питер Зернов проводил среди российских финансовых боссов опрос на тему меры безнравственности в бизнесе. Вопрос звучал так: если бы во имя экономического процветания вашей фирмы потребовалось бы пойти на преступление, совершили бы вы этот шаг? Большинство опрошенных, и подтверждение нравственной репутации российского бизнеса, гордо ответили, что преступление недопустимо, какими бы высокими соображениями оно ми оправдывалось. Двое признались, что преступление или не преступление, но на некоторые мелкие нарушения законности большинству российских предпринимателей время от времени приходится идти, поскольку отечественное законодательство сковывает частную инициативу… Володя впервые слышал голос человека, которого больше нет. Питер Зернов говорил гладко, связно, остроумно. Если бы не определенная напористость, мало свойственная русским, и не подъем интонации в конце фразы, Володя ни за что не поверил бы, что эта безукоризненная речь принадлежит американцу. Ну да сейчас и по-русски многие так говорят — с английским уклоном…

— Володь, — постучал в дверь папа, — ну ты идешь?

Володя нажал на кнопку «Стоп». Яковлев-старший приоткрыл дверь:

— Шевелись поживее! Котлеты стынут!

— Сейчас, — сказал Володя, — только брюки надену.

— Ладно тебе с брюками! Кто мы, по-твоему, лорды? Ты бы еще фрак с манишкой нацепил!

Поглощать в кухонном тепле котлеты, примостясь за столом как есть, в семейных трусах, было приятно. Собственно, это и было настоящим отдыхом, заслуженным после долгого трудового дня. Но — Володя не подозревал в себе такого трудолюбия — этот отдых хотелось поскорее прервать, чтобы вернуться к диктофону и пленке. А вдруг там остались более важные сообщения? И даже если нет, стоит прослушать все до конца и вернуться к началу. Проанализировать. Осмыслить. Сравнить…

Генерал Яковлев смотрел на сына, который с отсутствующим видом поглощал котлеты, и не мог удержаться от добродушной улыбки. Володька по уши сидит в расследовании, видно невооруженным глазом. Сейчас бесполезно его расспрашивать, все равно ничего толком не сможет рассказать. Он сам был такой в молодости, ну и сейчас не любитель трепаться. Что он, что сын — порода одна. Жена жалуется, что из обоих Владимиров слова клещами не вытащишь, но разве это такой уж страшный недостаток? На их службе — даже преимущество. «Болтун — находка для шпиона», видели такой плакат? Эх, Володька-Володька, а из тебя получается дельный опер!

— Шпасибо, — невнятно поблагодарил Володя и, дожевывая котлетный ком, поднялся из-за стола. Согласно заведенному в семье порядку, помыл посуду. Мысленно он пребывал в редакции «Мира и страны», в день убийства Питера.

После интервью на тему преступления во имя бизнеса — небольшой перерыв молчания. Далее шел клочок разговора на английском языке, как если бы Питер спохватился, что пишет то, что не следует, и выключил запись. Все же и уцелевший клочок позволял определить, что Питер разговаривал с каким-то незнакомцем, который его за что-то ругал, а Питер сперва оправдывался, а затем, спохватившись, нажал на «Стоп». Это могло представлять интерес — вот только Володиных знаний английского языка было недостаточно для расшифровки… После непонятных разбирательств по-английски следовали еще два интервью. Потом какой-то серый, непримечательный голос с места в карьер, не представившись, начал на все корки ругать Зернова:

— И что ж вы делаете, Петр Георгиевич? Мы, заинтересованные читатели, не забыли вашу талантливую книгу о глобальном мошеннике Корсунском. Да-а, ваша книга «Сицилиец у власти» служила интересам России. Определенно, да. А вот последние публикации о состояниях, как вы это называете, «Золотой сотни», извините за прямоту, искажают имидж российского государства в глазах иностранцев. А они, между прочим, отказываются вкладывать инвестиции…

Так он нудил, наверное, минуты две. Питер слушал, не перебивал.

«Бывают же такие нудные читатели, особенно пенсионеры», — подумал Володя.

И вдруг — грубый баритон с типично бандитским шиком! Так запугивают друг друга матерые уголовники — уголовники низшего звена, которые не успели приобрести хороших манер, или высшего звена, которые на время отбрасывают эти манеры, чтобы тряхнуть стариной:

— Чего ты, Петька, возбухаешь, ну — чего хочешь доказать? Тебя предупреждали, что тобой недовольны? Сейчас предупреждаю, понял? Публикуешь всякую хреномурдию, иностранный бизнес от России отпугиваешь. Про Корсунского ты писал, так это да, а ты после этого решил, что тебе позволено все? Тоже какой Раскольников гребаный откопался! Ты про кого надо пиши в своей заграничной цидульке, а про кого не надо, уж ты завяжись. Есть люди, за которыми стоят серьезные люди. Понял? Последнее предупреждение тебе делаем, Петя, последнее.

Яковлев неоднократно видел и слышал тех, для кого такая лексика и манера разговора естественна, и здесь не было ничего, что могло бы его поразить. Поражало другое: неизвестный «доброжелатель» разговаривал с Питером, как с давним знакомым. Конечно, это могло быть позой, дополнительным инструментом воздействия, когда оскорбляемого низводят на непривычный ему уровень, унижают до себя. А если нет? Если они действительно знакомы? Американский Робин Гуд российской журналистики, Питер Зернов имел разнообразнейшие связи не только в фешенебельных кругах. Но постойте, разве обычный уголовник стал бы упрекать Питера за то, что тот своими публикациями отпугивает иностранный бизнес от России? Наверняка обладателя грубого баритона использовали высокопоставленные лица… Не зря, нет, не зря Питер пожелал сохранить на пленке этот наглый наезд!

По сравнению с цветистым предупреждением неизвестного тональность следующего телефонного диалога производила впечатление до бесцветности служебной и скучной. Что, однако, не означало, будто диалог можно не принимать во внимание. На этот раз звонили не Питеру, звонил он сам.

— Могу я говорить с господином Берендеевым? — спросил Питер.

— Минуточку, — отозвался писклявый девичий голосок, который через несколько секунд сменился высоким тенором, в котором улавливалось что-то старческое:

— Адвокат Берендеев слушает.

— Радий Кузьмич? С вами говорит Петр Зернов…

— Как же, как же, узнал. Так вот, Петр, вашу просьбу я выполнил. Нужная папочка отыскалась. Не за девяностый год, как вы сказали, а за восемьдесят девятый, но я ее нашел. Приезжайте… когда бы?., скажем, пятнадцатого числа, обсудим условия.

— Разве мы еще обсудили не все?

— Помочь торжеству истины — дело благородное. Но, Петр, поймите и меня. Пусть я не самая важная птица на земле, и, вероятно, случись что, никто по мне не забьется в рыданиях, а жить всякой твари охота.

— Постараюсь, чтобы вы получили все гарантии безопасности, Радий Кузьмич, — после непродолжительного размышления ответил Питер. — Пятнадцатого ноября, в шестнадцать часов. Вас устраивает?

— Безусловно. Буду вас ждать. Всех благ.

— До свидания, Радий Кузьмич.

После прощания диктофон не воспроизвел ни звука. Володя, склонясь над черным ящичком, подмигивающим красным глазом, слушал его шипение, пока пленка не кончилась. После этого опер Яковлев раскрыл ежедневник Зернова. Питер вел свои записи с англосаксонской педантичностью. Все правильно, встреча с адвокатом Берендеевым назначена 15.11. на 16.00. Отыскать среди московских адвокатов одного, с приметной фамилией, не сулило особых затруднений, но, чтобы избежать лишней работы, Володя продолжил прочесывать записную книжку. В ее алфавитном разделе на букву «Б» аккуратно значились два берендеевских телефона: служебный и домашний.

Володя был молод и горяч. Кроме того, он был опером до мозга костей, который готов носом землю рыть ради скорейшего получения результата. Недолго думая, он прихватил ежедневник, раскрытый на нужной странице, и пошел в коридор, где у них на особой полочке, по старому московскому образцу, красовался телефон. Судя по времени, пожилой человек, которым представлялся ему Радий Кузьмич, должен уже быть дома. Володя позвонил ему домой, но никто не взял трубку. Адвокат, по-видимому, жил один. Тогда Володя набрал служебный телефон, однако и здесь его ждала неудача, что легко было предусмотреть: ни одна нотариальная контора не работает до десяти часов вечера. Слегка ругнувшись, опер Яковлев попытался снова разыскать адвоката в его доме, и снова безуспешно.

Куда пропал адвокат Берендеев?

Этот запутанный, извилистый, слегка освещенный редкими желтоватыми лампами коридор, по ощущению Турецкого, тянулся под землей на протяжении многих километров. Из стен, закрашенных до половины зеленой краской, выступали переплетения водопроводных, газовых и, не исключено, иных труб, на периферии оставались наглухо запертые железные двери. Впереди маячил в развевающемся, похожем на парус, плаще Корней Моисеевич Бланк, точно «Летучий голландец», неутомимый и призрачный. За ним насилу поспевали эксперты-взрывники.

— Пассатижи — это не так просто, как могло бы вам показаться, — вещал нечто несусветное академик Бланк. — Сама по себе эта деталь является банальной уликой, которая способна изобличить преступника, но если ее рассматривать в свете общей деградации профессиональной совести отдельных работников ФСБ, она становится мрачна, словно ночной булыжник в свете прожектора. Пассатижи свидетельствуют о том, что в наши ряды проник предатель…

Обнаружение красноречивых пассатижей заставило Корнея Моисеевича временно отбросить неотложные пенсионные дела и вернуться в стан специалистов, защищающих от взрывов мирных жителей. Сейчас все они вместе со следователем по особо важным делам спешили туда, где только и водится подобное пассатижам высокоспециализированное оборудование — на склад саперно-взрывной продукции ФСБ.

Очутившись возле очередной железной двери, которую, очевидно, узнал по местоположению (с точки зрения Турецкого, она была во всем подобна предыдущим дверям, которые они миновали), Михайлов нажал рядом с ней белую пупырчатую кнопку звонка. Звонка они не услышали, зато в двери минуты через две растворилось оконце, в которое попыталась изнутри просунуться широкая красная физиономия и, не просунувшись, только понапрасну помяв щеки, доложила:

— Капитан Малов слушает. Что надо? Ох, это вы, Алексей Михайлович…

— Открывай, Тарас, — потребовал Михайлов. — Надо поговорить.

Черная борода и суровый тон Михайлова произвели на заведующего складом Тараса Малова столь неотразимое впечатление, что он стремительно впустил всех пришедших в свои владения. Склад представлял собой уходящие в подвальную мрачноватую перспективу многоярусные полки; на ближайших громоздились какие-то ящики. Возле двери помещалось нечто вроде служебного поста, со столом, стулом, настенной заабажуренной лампой и припрятанной в нише тахтой. На столе издавал низкие сердитые звуки готовый закипеть электрочайник: на службе, как, наверное, и мне службы, Тарас Малов предпочитал комфорт… Количество высоких лиц, свалившихся на его голову, заставило капитана мелко засуетиться.

— Алексей Михайлович… Корней Моисеевич… Да вы проходите, присаживайтесь… Может, чайку?

— Некогда, Тарас, — пробасил Михайлов. — Мы буквально на минуту, по делу. Со склада у тебя в последнее время ничего не пропадало?

— Ничего. — В крохотных глазах Тараса, воздетых на начальство, светилась голубая искренность доброго служаки, честно исполняющего свои обязанности. — Хотите, накладные принесу?

— Накладные нам ни к чему. — Потянувшись к розетке, Михайлов выдернул чайник из сети, и он наконец заглох. — Никто тебя не допрашивает, хотя сейчас среди нас присутствует следователь по особо важным делам. Мы просто разговариваем. Понял, Тарас? Пока мы просто разговариваем.

По верхней губе Малова, сизой, как бывает у брюнетов от бритья, поползла капелька пота. Он слизнул ее быстрым розовым языком.

— У нас есть основания утверждать, — напористо продолжал Михайлов, — что со склада все-таки что-то пропало. Подумай, не торопись. Может быть, это пропажа не ближайшего времени. То, что ты ее своевременно не отразил в документах — это служебная ошибка, но не преступление. А вот если человек помогает преступнику, это должно соответствующим образом отразиться на его судьбе… Так что не торопись, Тарас. Обмозгуй ситуацию как следует. Оживи память.

Тарас Малов переминался с ноги на ногу. Если сначала он выглядел человеком лет сорока — пятидесяти, то сейчас выражение лица, смущенно-растерянное, превратило его в мальчишку. Нашкодившего мальчишку.

— Это не иначе Феофанов скоммуниздил… — признался он наконец с отчаянной надеждой, что откровенность избавляет от наказания.

— Какой еще Феофанов?

Оказывается, вот уж скоро как полгода полковник ФСБ Никита Александрович Варенцов повадился бывать у Тараса на складе, вспоминая минувшие дни и битвы, где вместе рубились они… ну рубились, допустим, это для красного словца, но и Тарас Малов не всегда был складской крысой. Пообщаться с полковником запросто, накоротке, всегда почитал за честь. В один из визитов Варенцов познакомил Малова со своим другом Феофановым, порекомендовав оказывать всяческий почет и уважение. Малов, оправдывая оказанное доверие, сразу же попытался наладить контакт с Феофановым, но натолкнулся на сопротивление. Феофанов, сухощавый и молчаливый, о себе не рассказывал ничего, разговор на нейтральные темы поддерживал скупо, и беседовать с ним было все равно что обращаться к безразличной, только что побеленной и не несущей даже ругательств стене. Что-то в нем есть отталкивающее. Особенно для Тараса, который любит общаться с интересными людьми, что при его работе довольно трудно.

Около месяца назад полковник в сопровождении Феофанова снова зашел к Малову на рабочее место. Говорил о том о сем, а больше ни о чем, в то время как Феофанов перемещался туда-сюда, бродил между полками. Тарас собирался сделать ему замечание, но постеснялся Варенцова. А зря… При очередной проверке на складе обнаружилась пропажа взрывчатки, проводов и пассатижей. Точно ли виноват Феофанов, сказать не может, но… больше некому!

— Замечательно, — погрузившись в мысли, произнес Михайлов. Малов стоял навытяжку рядом с ним, ожидая свершения своей невеселой участи. — Доложить об исчезновении сразу было нельзя?

— Но тут же замешан Варенцов, поймите! — трагически вскрикнул Тарас. — Разве вы не помните, что это он обезвредил группировку грузинских террористов, тех, что готовили взрывы в метро? Я-то знаю, чего ему это стоило… И сейчас, думаю, может быть, это не просто так. Может, секретное задание…

— Леша, — вмешался Корней Моисеевич, — не нудь жесток. Что тебе надо: довести его до слез? Так нам это все равно ни с какой стороны не поможет. По, капитан, вы уверены, что в числе пропавших вещей были пассатижи?

— Уверен, — подтвердил Тарас Малов. — С пластмассовыми рукоятками. Как сейчас помню.

Адвокат с техническим именем Радий и со сказочной фамилией Берендеев сидел в кресле под торшером, погрузившись в чтение возобновившего регулярный выпуск журнала «Наука и жизнь». Кресло было в меру жестким и способствовало правильному положению позвоночника, а вследствие этого и полноценному отдыху, торшер освещал страницу с нужной стороны. Все в однокомнатной квартире Радия Кузьмича было устроено наилучшим функциональным образом, с максимумом комфорта и минимумом беспорядка. В доме № 14 по Водопроводному проезду его однокомнатная квартира была хотя и не самой богатой, зато самой чистой и наиболее рационально оформленной. За ее пределами властвовал хаос. На лестничной площадке царил аромат мусоропровода. На общественных балконах устраивали подозрительные сборища подростки. С балконов индивидуальных приличные на первый взгляд жильцы сбрасывали громоздкие ненужные предметы. А сосед из квартиры, расположенной через стену от берендеевской, сменил замки, привыкнуть к ним не может и, что ни вечер, ломится к себе в квартиру, словно в посторонний дом, со скрежетом, стуком и руганью…

Опустив журнал, Берендеев прислушался. Так и есть, сосед снова таранит дверь. На сей раз получалось так громко, словно ключами орудуют у него в прихожей… Конечно, такое могло только померещиться, но Радий Кузьмич уже привстал, чтобы идти разбираться, что там стряслось. Зависнув на несколько секунд в этом неудобном положении, опустился обратно и снова принялся за статью из журнала, нить которой он за жилищными передрягами упустил.

Как-то раз, наскучив одинокой жизнью, он сделал попытку завести домашнее животное… Черно-белый, в стиле немого кино, котенок оставлял на полу вонючие лужицы, срывал когтями обои, расплескивал из блюдечка молоко, а когда подрос, отправился в бессрочную прогулку. По правде говоря, Радий Кузьмич мало сожалел об этой потере. Женщины и кошки не уживались с ним. Возможно, он не умел их приручать, поэтому остался один… А ведь раньше сопротивлялся, прилагал усилия, чтобы избежать наманикюренных коготков хищных и гибких соискательниц, желающих присвоить опытного, хорошо зарабатывающего адвоката. В придачу к своим заработкам, Радий Берендеев был высок, в меру широкоплеч, спортивен и непьющ. Голос вот только подкачал: дребезжащий тенор, в котором смолоду пробивалось что-то досадливо-старческое. Но, учитывая длинный список достоинств, голос можно было простить. За последний год к недостаткам (скрытым; да, скрытым) прибавилось то, что, подойдя к унитазу за малой нуждой, Радий Кузьмич простаивал возле него по полминуты и дольше. Затруднения мочеиспускания свидетельствуют об увеличении простаты, как говорит уролог… Но это никого не касается.

Читая статью о новейшем открытии в области астрофизики, Берендеев не мог отбросить мысли о том иностранном журналисте, который сперва добивался встречи, а потом на нее не пришел. Почему не пришел? Бог его ведает. Не исключено, что забыл. Журналисты так непостоянны! Хуже кошек и женщин, вместе взятых. Приятнее думать так. Зачем же сразу предполагать худшее?

Радий Кузьмич не любил смотреть телевизор, включал его редко, только если видел в программе, что по каналу «Культура», где нет раздражающей рекламы, собираются показать какой-нибудь мировой шедевр. Новости он избегал смотреть, чтобы не расстраиваться; все нужные новости, как представлялось ему, доходили через постановления и газеты. В связи с этим ни один диктор не мог донести до Радия Кузьмича весть о гибели Питера Зернова. Однако Берендеев был слишком опытным адвокатом, чтобы не заподозрить, что просто так даже журналисты от встреч не отказываются. Особенно журналисты…

Радий Кузьмич резко наклонился вперед и замер в настороженной позе: тело отреагировало раньше, чем отозвался мозг. Где-то в глубине покоящейся во мгле квартиры — то ли на кухне, то ли в коридоре — ему послышался шорох. Послышался или почудился? Барахлящая простата, первый признак старческих немощей, заставляла Радия Кузьмича сомневаться в данных органов чувств, но профессионализм заставлял обращать внимание на мелочи, особенно те, что грозят опасностью. Кожа головы под редкими, но мало затронутыми сединой волосами рефлекторно покрылась холодным потом, напряглись, будто готовясь к обороне, мускулы. Толстый номер «Науки и жизни» сполз с колен; Берендеев перехватил его в сантиметре от пола, словно опасаясь, что звук падения журнала выдаст его. Это было глупо. Независимо от звуков, в однокомнатной квартире его легко найти. Если тот, кто скрывался сейчас в темноте, пришел за ним. Если тот, кто скрывался, на самом деле существовал.

Это было опасное дело, то, о котором заставил его вспомнить настырный журналист. Точнее, оно стало по-настоящему опасным только сейчас. Папка, которую достал Берендеев, фактически содержала документы, имеющие непосредственное отношение к одному убийству — очень давнему, всеми забытому, но в том-то и штука, что убийство, как ему подсказывала более чем тридцатилетняя адвокатская практика, невозможно скрыть. Бывают особенные дела: вы думаете, что похоронили его навеки и тем решили все проблемы, а оно воскресает из мертвых и становится еще жизнеспособнее. Какой же ты дурак, Радий Кузьмич! До седых волос дожил, а ума не нажил. Не надо было соглашаться на встречу, не надо было вообще разговаривать с журналистом. Надо было разорвать материалы, содержащиеся в папке, сжечь их, а пепел утопить. И еще не поздно. Завтра с утра, придя в свою контору, он так и поступит…

Если настанет это «завтра». Шорох, слишком настойчивый для того, чтобы оказаться случайным, повторился. Теперь он напоминал звук соприкосновения рифленой подошвы с линолеумом, которым был выстлан пол в коридоре. Как всякий разумный человек, имеющий основания чего-либо опасаться в наше беспокойное время, Радий Кузьмич завел пистолет. Пистолет стрелял резиновыми пулями, но даже резиновые пули способны вывести нападающего из строя, причинить серьезные повреждения, а при выстреле в лицо — убить. Только где же он, спасительный пистолет? В кармане коричневого пиджака, который преспокойно висит в шкафу на вешалке. Радий Кузьмич впервые пожалел о своей педантичной аккуратности: если бы он, раздеваясь, небрежно бросил пиджак на спинку кресла, вместо того чтобы вешать его в шкаф, оружие оказалось бы под рукой — сейчас, в тот единственный и неповторимый миг, когда он по-настоящему нуждался в нем!

Чтобы дойти до шкафа и распахнуть дверцу, понадобилось бы пять секунд. Достать из кармана пиджака пистолет — еще две секунды. Но даже такого ничтожного запаса времени у адвоката Берендеева не осталось…

Окаменев в любимом кресле, под торшером, мягкое освещение которого какую-то минуту назад навевало успокоительные мысли, Радий Кузьмич уставился на шагнувшего в комнату человека с длинным, матово поблескивающим пистолетом, стараясь заглянуть убийце в глаза. Убийца не смотрел в глаза Радию Кузьмичу; он деловито смотрел на его грудь, выбирая наиболее удобную точку прицела. Напряженная сцена длилась, казалось, века, но на самом деле заняла едва ли три секунды, а потом адвоката Берендеева отбросило выстрелом и приплюснуло к спинке кресла. Струи крови выбрызнулись избыточной алостью на обтянутые домашними брюками костлявые колени, паркетный пол и недавно вышедший номер журнала «Наука и жизнь».

Функциональное, выгодное для позвоночника кресло было безнадежно испорчено. Но сожалеть о нем отныне было некому.

Версию под условным названием «Спор хозяйствующих субъектов» Александр Борисович Турецкий решил расследовать собственноруч… то есть единолично… то есть, тьфу ты, самолично! Не ожидая от молодых подчиненных умения разбираться в сложных хозяйственных делах, он повлекся в организацию «Росправо», которая едва было не закрыла «Келли» путь в Россию. Название «Росправо» звучало до смешного похоже на «расправа»… Способен ли гендиректор компании «Росправо» Василий Чернушкин расправиться с журналистом, который перешел ему дорогу? Убивают и за меньшее… Многолетний практический опыт сигнализировал, что убивают и умирают люди по самым различным, порой на посторонний взгляд нелепым, причинам.

«Росправо» обосновалось на Мясницкой улице, между магазином музыкальных инструментов и бутиком, набитым экстравагантными женскими тряпками. Такое соседство показалось Турецкому настолько же эффектным, насколько и неприличным. Компания, которая выбрасывает деньги на местоположение, обязана быть очень, очень богатой… Судя по прочим параметрам, она таковой и являлась. Войдя в подъезд, где наверх вела устланная парадной красной дорожкой лестница, Саша с оторопью взирал, задирая голову, на люстры, не то церковные, не то театральные, и искренне шарахнулся от мраморной обнаженной статуи какого-то греческого атлета, который, как ему померещилось, неожиданно выступил из-за стены. Главной защитой от этого навязчивого великолепия Турецкому представлялись «корочки», которые он совал в нос каждому встречному-поперечному, не исключая мраморного атлета, и в конце концов предъявил секретарше в предбаннике кабинета Чернушкина, до которого, после метаний по лифтам и лестницам, все-таки добрался.

Секретарша разительно выпадала из обстановки: полнотелесая, с грудью матери-героини или завуча — грозы хулиганов, с белокурым шаром сверкающей от лака прически, она сохраняла неприступно-советский вид.

— Василий Григорьевич занят, — сообщил^ она, едва соизволив оторваться от компьютера, по клавиатуре которого она настукивала толстыми пальцами со скоростью тридцать знаков в минуту.

— Я из прокуратуры, — кратко сообщил Турецкий, поднеся удостоверение едва ли не к самому ее лицу. После этого секретарша стала немного посговорчивее.

— Я доложу Василию Григорьевичу, — смилостивилась она, расщедрившись на некое подобие улыбки. Встала из-за компьютера, обнаружив похожие на опрокинутые бутылки ноги, которыми подсеменила к массивной дубовой двери, постучала в нее и оповестила: — Василий Григорьевич, к вам из прокуратуры.

— Подождите, — незамедлительно отреагировал из-за двери тот, кто никем, кроме Чернушкина, не мог оказаться. Услышав корябанье ключом в замке, Турецкий ожидал, что Василий Григорьевич, который по какой-то личной причине заперся у себя в кабинете посреди рабочего дня, отопрет и впустит его. Но дверь осталась неподвижна. Никаких звуков больше не доносилось с другой стороны. Подумав, что ее заклинило, Турецкий, желая помочь Василию Григорьевичу, подергал ручку. Дверь не открывалась. Выявился подозрительный факт: оказывается, услышав о том, что к нему пришли из прокуратуры, Чернушкин предпочел запереться!

— Василий Григорьевич! — повысил голос Турецкий.

В кабинете раздались скрежет и звон.

— Что это? — обратился Турецкий к побледневшей секретарше.

— У него на столе… письменный прибор… ваза… цветами… красный антуриум… подарили на юбилей… — Секретарша прикрыла ладонью рот, словно вдруг обнаружила, что несет околесицу. — Что же это? Что все это значит?

— А я знаю? — зло спросил Турецкий. Происходящее крепко ему не нравилось. Он ударил в дверь плечом. Бесполезно. — Василий Григорьевич! — взвыл он на пару с секретаршей.

— Подождите, — долетело до них так слабо, словно говоривший стоял на другом конце комнаты. — Не трогайте меня. Я сейчас. Я сам…

— Второй ключ есть? — спросил Турецкий секретаршу, возобновляя тщетные попытки высадить дверь.

— Второй… что? — На секретаршу за считанные секунды стало жалко смотреть. Она разговаривала так, словно боялась, что у нее выпадет челюсть. — А-а, ключ! — В мгновение ока бросившись к письменному столу, она выдвинула средний ящик и, взметнув вихрь из многочисленных и, вероятно, нужных документов, извлекла картонную коробочку с нарисованными на ней скрепками. Из коробочки посыпались ластики, стержни, пластмассовые фигурные магниты, к одному из которых действительно прицепился плоский желтый ключ.

В кабинете послышался звон стекла. Турецкий ощутил, как в щель между дверью и косяком до него донеслось могучее дуновение холодного ноябрьского ветра.

— Скорее!

Секретарша трясущимися руками никак не могла вставить ключ в замок.

— Василий Григорьевич! — воззвал Турецкий. — Не делайте глупостей!

— Поздно, — услышал он приблизительно и размыто, точно вздох. — Я не перенесу. Я сам…

Они вломились в кабинет.

Кабинет гендиректора «Росправа» выглядел растерзанно, будто сквозь него пронесся умеренной силы тайфун. Опрокинутые стулья, разлетевшиеся бумажные листки, на полу — осколки хрустальной вазы и цветы со сломанными стеблями в луже воды. Но все это замечалось задним числом. В тот миг, когда Турецкий очутился в кабинете, он не видел ничего, кроме распахнутого настежь окна и окутанного белой кисейной занавеской человека. Очевидно, Василий Григорьевич запутался в занавеске и бился, силясь из нее освободиться, чтобы совершить свой решительный шаг с подоконника четвертого этажа. Учитывая высоту дореволюционных этажей, шаг мог оказаться последним.

В два гигантских прыжка Александр Борисович пересек немалую площадь кабинета и обхватил все еще запеленутого Василия Григорьевича. Тот кричал, вырывался, толкал своего спасителя в грудь, и у Турецкого, должно быть благодаря белой кисее, возникло нелепое ощущение, будто он старается поцеловать сквозь фату сильную и строптивую невесту. Борьбе положил финал обрушившийся на них карниз для занавески. Он не причинил особенных разрушений и лишь слегка задел Чернушкина, но Василий Григорьевич, изнемогший от попытки самоубийства, обмяк.

Турецкий раскутал гендиректора «Росправа». Чернушкин дышал, сердце билось. Глаза закрыты — без сознания или притворяется? С пристальным интересом Александр Борисович вглядывался в лицо человека, только что пытавшегося избавиться от жизни. Для такого поступка лицо производило впечатление слишком незначительного: дрябловатые щеки, недавно, должно быть, румяные, а сейчас бледно-желтые, вздернутый нос, усики щеточкой. Банальное лицо. Впрочем, а с какой стати оно должно быть каким-нибудь выдающимся? Самоубийство — не слишком выдающийся поступок, по крайней мере, особенной мудрости в нем нет.

— Почему он на это пошел? — Секретарша, незаметно приблизившаяся сзади, сметала потертым служебным веником на картонку осколки вазы и искалеченные цветы. — Он в чем-нибудь виноват?

— Скоро узнаем, — пообещал Турецкий. — А пока вызовите, пожалуйста, «скорую».

Москва для Лизы Плаховой не была в новинку. Можно даже сказать, что в прежней, до Вайсвальда, жизни она проводила едва ли не треть года в Москве: ее возили туда на все школьные каникулы, время от времени — когда папе приходилось отбывать в столицу по делам, и вдобавок тогда, когда она капризничала. Но это было давно… Лизе казалось, что теперь она взглянет на столицу России новыми глазами. Однако то ли глаза у нее остались прежними, то ли за эти четыре года ничто не изменилось, только Лизе показалось, что Москва абсолютно такая же, какой и была. Ну выросли вдоль шоссе новые дома, с островерхими крышами и вьющимися по фасаду декоративными лестницами и ложными колоннами, под старину, но крашенные бежевой современной краской; ну, допустим, больше стало рекламных щитов… Но в целом ничего не изменилось. И Лизе снова стало скучно, как в Приволжске. С чего мама взяла, будто в Москве ей будет весело? Одна радость — в главной московской квартире Плаховых тоже есть компьютер с выходом в Интернет; пусть не самый совершенный — тот комп, что остался в Приволжске, Лиза переоборудовала под свои потребности, — но тоже современный… Ну вот! Стоило куда-то ехать, чтобы на новом месте опять по уши влезть в Интернет!

В том, что мама облюбовала на сей раз московскую квартиру, было нечто непредвиденное: есть же у них прекрасный дом под Москвой, всего сорок километров от МКАД, и, как правило, Плаховы останавливались именно там. Лиза в том доме обладала прекрасной студией — залом, совмещенным с верандой, откуда открывался бесподобный вид на излучину реки и дальнюю темную полоску леса… Хотя, наверное, мама права: ноябрь — не то время, когда стоит любоваться загородными закатами. Поздней осенью уютнее и удобнее в городе. И не в центре, где у них есть еще одна квартира, а именно здесь — в нешумном уголке шумной столицы…

Лиза прошлась по комнатам, узнавая знакомые черты обстановки, отмечая новые. Провела чуткой ладонью по китайской напольной вазе с изображением флейтистки, в которой обосновалась икебана из высушенных колосьев и гладиолусов, поздоровалась с галереей портретов восемнадцатого века, в который раз восхитившись изысканностью и многослойностью давно исчезнувших лиц. Мельком заглянув в кабинет матери, сейчас пустой, отметила стоящую на столе пишущую машинку «Оптима» и улыбнулась: бедная мама, она так и не освоила компьютер! Интересно, что она печатала: уж не вернулась ли к занятиям химией? Как все-таки приятно оказаться дома… Предстояло, однако, событие, которое Лизу радовало настолько же, насколько в детстве — визит к зубному врачу: к родителям непременно заявится Лизин брат Борис, старше ее на пять лет и давно живущий отдельно. Придется поддерживать видимость вежливости — вот гадость! До чего она это терпеть не переносит, кто бы знал!

Боренька и Лизонька Плаховы, наследные принц и принцесса, вопреки стараниям отца, матери и гувернеров, находились в контрах с самого нежного возраста. Борис беззастенчиво признавался, что возненавидел сестру, как только эту маленькую нахальную узурпаторшу принесли завернутую в розовое одеяльце и она своими воплями поставила на уши весь дом. Когда она чуть-чуть подросла, для Бори не было отраднее развлечения, чем подсунуть сестрице собачью какашку в обертке из-под шоколадной конфеты или навести шариковой ручкой на глупые резиновые мордочки ее любимиц кукол несмываемые лиловые усы. Лиза отвечала тем, что портила его коллекцию значков, отламывая от них булавки. Война велась затяжная, без перемирий, в ней использовались все средства, за исключением разве что членовредительства… впрочем, насчет последнего Лиза не уверена. Она по сей день сомневается, что Борька не был замешан в том жутком случае, когда трое сытых шестнадцатилетних парней, отпрыски приволжской элиты, на праздновании Лининого дня рождения (ей как раз исполнялось тринадцать) затащили ее в одну из дальних комнат, куда не заглядывала даже прислуга, и, возбужденно гогоча, принялись стаскивать с нее брюки и блузку. Изнасилование — это что, не членовредительство, по-вашему? И хотя испугавшиеся парни потом уверяли, что хотели «только посмотреть», Лиза уверена по сей день: если бы не охранник дядя Федя, неизвестно, чем бы это кончилось. Правда, с другой стороны, нет худа без добра: именно после этого происшествия родители отправили ее в Вайсвальд.

Лиза поморщилась: после путешествия на машине у нее болела голова, а острый мамин голос, точно неотвязный болт, ввинчивался в висок. Ну зачем, спрашивается, только приехали, и сразу кого-то ругать?

Татьяна Плахова хозяйственно бродила по восьми московским, законно ей принадлежащим комнатам. Она любила неожиданно появляться то здесь, то там, чтобы обнаружить какой-нибудь непорядок и сделать втык нерадивой прислуге. Бесспорно, квартира к приезду хозяев была приведена в порядок, воздух свеж, техника исправна, постели чистые и приятно теплые, но Татьяна глазом ястреба умела подметить и севшую на полированную поверхность пылинку, и косо лежащий ковер. За свои кровные деньги она желала получать все самое лучшее. Она всегда стремилась к лучшему, особенно сейчас, когда они с мужем получили все, чего достойны. Раньше, это же смешно вспомнить, какая бедность была! Из первой своей заграничной поездки, еще в советское время, Татьяна привезла целую сумку мелких баночек и бутылочек с водкой, коньяком и недоступной тогда у них кока-колой. Переводчик, мелкий идиот в очках, еще не позволял брать, говорил, что сгребать все бутылочки неприлично, стыдно перед принимающей стороной… А чего там стыдно! Ей хотелось — она сгребла. Надо было переводчику знать: Татьяна всегда получает, чего захочет. А хотелось ей всегда самого лучшего.

Стеснение, неприличие и прочие невещественные штуки — это для тех, кто не смеет взять. Хочется человеку и колется, вот он и выдумывает себе в оправдание, что, мол, неловко ему… Татьяне никогда не было неловко! Даже в те годы, когда она, юная и дерзко хорошенькая сотрудница приволжского райкома комсомола, положила глаз на восходящего по ступеням служебной лестницы Глеба Плахова. Женатого… Тоже твердили ей тогда бабушки-соседки: мол, как же тебе, Танька, не совестно, совсем, что ли, стыд потеряла, у живой жены мужа отнимать? Говорили еще: карьеру ему погубишь, партия не поощряет разведенных. Танька в ответ только хохотала: плевать ей на соседок! Ну и кто оказался прав? Допустим, из-за развода притормозили следующее Глебушкино повышение, а после-то разве не благодаря Татьяне он пошел в рост, добравшись до поста хозяина всей Приволжской области? Альбина ему не соответствовала, не сумела бы она исполнять обязанности жены человека такого ранга. Во-первых, по характеру — чересчур нервная, изломанная, с выкрутасами. Во-вторых, внешне — глиста глистой. На треугольном Альбинином личике выделяются темно-красные губищи и карие, с избытком ресниц, глаза, выпученные, словно увеличенные сильными очками от дальнозоркости, хоть никаких очков на Альбине нет. Где-нибудь во Франции, наверно, считалась бы в самый раз, но у нас, в России, такую внешность народ не залюбит. То ли дело Татьяна: когда показывается на торжественных мероприятиях рядом с Глебом Захаровичем, потом самой приятно взглянуть по телевизору. Он — настоящий богатырь: высокий, полный, косая сажень в плечах, с благодушной широкой улыбкой и огненными черными глазами: в роду Глеба затесались кубанские казаки, и присутствие южной, возможно не без туретчинки, крови придает ему особенный шарм. Она — хлебосольная хозяйка, мать семейства: высокая грудь, крутые бедра, гордая посадка головы, одета и причесана всегда так, что не стыдно на людях появиться. Плаховы — красивая пара, что бы ни писали о них во всяких паскудных желтых листках завистники…

Звонок в дверь прервал ее приятные размышления. Конечно, в доме, полном прислуги, откроют и без нее, однако Татьяна Плахова, прервав разнос очередной дуры-горничной, бросилась в прихожую, шириной не уступающую парадной комнате типовой квартиры. Заколотилось в груди материнское сердце: ведь это наверняка Боренька! Боренька, кровиночка, наследник всего плаховского царства, не пошел сегодня в институт на учебу, первым делом поспешил повидаться с матерью и отцом… Увидев, кто в действительности осчастливил ее посещением, Татьяна невольно отступила на шаг. Она распорядилась бы не впускать, но было поздно.

— Здравствуй, Таня, — церемонно поклонился нежеланный гость, обдав ее кислым нездоровым дыханием. Татьяна демонстративно отстранилась.

— Здравствуй, Витя, — сухо ответила она. — Что ж ты оделся так… не по сезону?

Костюм гостя московской резиденции Плаховых действительно странновато смотрелся в середине ноября: на нем был длинный, светло-желтый, со множеством карманов и пряжек, когда-то безумно дорогой плащ и светлые, насколько можно было разглядеть из-за слоя покрывавшей их осенней грязи, летние ботинки. Из-под плаща на ботинки небрежно спадали полосатые брюки, судя по некоторым признакам пижамные.

Татьяна сосредоточила внимание на одежде, чтобы не смотреть в лицо пришельца. Ей не доставляло удовольствия лишний раз видеть эту небритую морду, чей идеально прямой римский нос и подбородок с ямочкой издевательски напоминали ее собственные, драгоценные, лелеемые с помощью эксклюзивной косметики и плацентарных кремов черты лица.

— Дашь денег — куплю то, что по сезону, — ответил гость с откровенностью человека, безвозвратно утерявшего чувство самоуважения.

Татьяна взяла его за плечо и, крепко придерживая, словно боясь, что он вырвется и учинит дебош, повела в дальнюю комнату…

Изнемогая от борьбы с головной болью, Лиза решила все-таки принять таблетку темпалгина. Самостоятельно найти и принять: не хватало еще впутывать в это дело горничных! Аптечка в их московской квартире, как в американских домах, помещалась в ванной за отодвигающимся зеркалом. Проходя мимо маминой комнаты, Лиза услышала клочок жаркой беседы. Остановилась, прислушалась. Второй голос был ей знаком, хотя она давно не встречала его обладателя и полагала, что он вообще как-то исчез из плаховской жизни. Но почему мама волнуется? Так необычно… Только бы очередная горничная не вывернула из-за поворота коридора! Лиза приникла ухом к щели между дверью и косяком.

— А ко мне тут на той неделе журналисты забегали, — громко втолковывал маме посетитель — чересчур громко для такого банального сообщения. — Разыскали меня…

— Да? — ахнула мама.

— Ты не пугайся, Таня: я все понимаю. Если хочешь знать, я с ними даже слова не сказал: спустил с лестницы, вот и весь разговор. А теперь думаю, и так и подмывает меня: что, если бы я рассказал о свете? — куражился посетитель.

— Прекрати, Витя. — Властный голос мамы дрожал от волнения, и это было так необычно, что никакие силы не оторвали бы сейчас Лизу Плахову от дверного косяка. — Никому не нужен твой свет.

— Нет, а ты представь, какой бы получился эффект!

— Тебе-то что за польза, Витя? Зачем тебе это говорить?

— Незачем. И не скажу. Ты забыла о свете, и я забыл. Дай денег, добром прошу! Сама видишь, хожу, как нищий…

«Свет? — размышляла над необычностью услышанного Лиза ночью, ворочаясь с боку на бок. — Что ш ерунда, какой свет? И почему мама так боится упоминаний о каком-то свете? Может, это женское имя, «Света»? Нет, я же отчетливо слышала, в мужском роде, именно «свет»…»

Когда Лиза Плахова наконец заснула, ей приснился свет. Густой и зеленоватый, лучами, похожими на щупальца, он проникал в щель между дверью Лизиной спальни и косяком и тянулся к голой Лизиной ступне, а Лиза во сне все отодвигалась и отодвигалась и знала, что ей не увернуться.

В эти беспокойные сутки Володя Яковлев получил наглядное подтверждение того, что тяжкий труд оперативника не прекращается ни днем, ни ночью. Тотчас после того, как ему удалось заснуть, обещав себе наутро прояснить судьбу адвоката Берендеева, в квартире Яковлевых раздались пронзительные трели звонка. «Ошиблись номером», — подумал Володя, несясь к телефону, который звонил не умолкая. Но вдруг это его срочно призывают на службу, которая и опасна, и трудна?

— Да, слушаю, — сказал он в трубку тоном, на который только и способен разбуженный человек.

— Володя? Добрый вечер, с вами говорит Леонид.

«Какой Леонид?» — чуть было не спросил Яковлев, однако нарисовавшийся за этим хрипатым голосом облик седого дядечки в радужных очках сделал вопрос ненужным. Позвонивший уточнил:

— Лопатин, редактор «Келли», заместитель и друг Питера. Володя, я не все успел сказать днем — понимаете, работа! — но мне представляется, вечер — подходящее время для беседы…

То ли Лопатин слегка поддал в память о погибшем, то ли понятие «вечер» растягивалось у него до двух часов ночи.

— Незадолго до смерти Питер рассказывал мне об одном эпизоде из своего прошлого. Это было в тот год, когда он ездил по всей стране, собирая компромат на Валентина Корсунского. Как будто бы ничего важного в его рассказе нет, но без него, мне кажется, вы не поймете, что за человек был Питер и как он относился к России. А насколько я понимаю, для следователя важно представить особенности характера убитого?

Больная девочка

Дорога от Антонио до Москвы все тянулась и тянулась, давая основание вообразить, что в двадцати четырех дорожных часах уместилось вдвое большее, чем положено, количество минут. Обычно Питер любил ездить по России поездом, предпочитая железнодорожное сообщение авиации: мимо окна тянутся сменяющие друг друга пейзажи, соседи по вагону, вырванные из привычной среды обитания, склонны к общению. Порой за стаканом чая, облеченным в прихотливый подстаканник, уцелевший от советского быта, пассажир готов раскрыть случайному попутчику такие тайны, которые под угрозой расстрела не выдаст ни отцу с матерью, ни жене, ни священнику, ни психоаналитику… Стоп, Питер, ты напутал: психоаналитик как постоянная жилетка для слез — черта западного образа жизни, которая не проникла в Россию и, видимо, долго еще не проникнет. Зачем русскому профессиональное исследование души, если он имеет возможность поговорить по душам с приятелем, собутыльником или, как в поезде, совершенно чужим, но доброжелательным человеком? О, русские поезда! Здесь вам выдадут сырое дырявое белье с намертво въевшимися угольными частицами, здесь вас напоят жиденьким чаем, в который, ради показушного коричневого цвета, добавлена сода, здесь в холодное время года тянет сквозняками изо всех щелей, а летом парит густейшая духота из-за невозможности открыть хоть одно окно, но здесь свободно открываются сердца, а Питер, сохранивший в себе частицу писателя, ценил это превыше всех материальных благ.

На этот раз дорога для Питера, как и для остальных пассажиров двенадцатого плацкартного вагона, была подпорчена печальным обстоятельством: в середине вагона боковое место у окна занимала мать с больным ребенком. Девочку лет пяти везли в Москву, очевидно, чтобы показать врачам-дерматологам: туловище малышки под платьицем туго охватывали бинты, под которыми скрывались обширные мокнущие язвы. Каждые четыре часа разыгрывалась бьющая по нервам сцена: мать, чтобы сменить повязку, отдирала присохшую марлю и вату, которые спеклись в кровавую кору. Кислый дрожжевой запах волнами распространялся по вагону. «Больно! Мама! Больно!» — крики ребенка бередили совесть людей, заставляя невольно чувствовать себя виноватыми, хотя, рассуждая трезво, за неведомую болезнь маленькой страдалицы никто ответственности не нес. В остальное время девочка постоянно хныкала, капризничала; мать старалась занять ее книжками и игрушками, но добивалась лишь переменного успеха. Когда по-настоящему плохо и больно, людям, даже маленьким, не до игры.

— Мамаша, утихомирьте дочку, — ворчливо попросил полный человек в бархатном красном халате, с редкими седыми волосами, через которые просвечивала кожа, испещренная пигментными пятнами. Лучше бы он этого не делал! Взведенная несчастьями до состояния тугой струны, женщина вскочила со своей боковой полки, одернула на себе растянутую, обесцвеченную бесчисленными стирками кофту и двинулась на штурм:

— Вам, значит, не нравится, что моя дочка плачет? А жить в Москве вам нравится? Вы москвич?

— Допустим, москвич, но что…

— А то, — не позволила ему договорить мать больной девочки, — что это вы, москвичи, нас съели! Вы Ельцина этого поганого к власти привели, дерьмократов, чтоб они все сдохли, которые нас обворовывают. Нет, вы подумайте: моя девочка разве просто так плачет? Она плачет потому, что в районной больнице нет лекарств, нет шприцев, лечить ее нечем, врачам самим есть нечего, вот направили нас в Москву, девочку еще, может, в больницу возьмут, а мне куда деваться прикажете? На улицах побираться? Денег-то в обрез, на дорогу туда и обратно вот только и наскребли… И вы мне — утихомиривать? Утихомирил один такой, вот я тебя сейчас утихомирю!

Женщина замахнулась, но бессильно уронила руку, разжав костлявый кулачок. Сразу несколько пассажиров бросилось ее успокаивать. Пожилой человек в вызывающе богатом халате оправдывался, что-то предлагал, кажется, устроить ребенка в отличную клинику — Питер, не слышал. С внезапным спазмом в горле он обернулся к окну, мимо которого проносилась перекособоченные серые стога, накрытые сверху целлофаном, белым, словно свежевыпавший снег, хотя до заморозков оставалось не меньше месяца. Питер не видел стогов, перед его взглядом проплывали другие картины — неприглядные виды города, в котором он побывал.

Город Антонио, названный в честь подзабытого итальянского коммуниста, вначале большого друга, а затем и гражданина Страны Советов, выделялся не только экзотичным для русского слуха несклоняемым именем, но и уникальным местом в отечественной промышленности. Коммунист был отличным инженером и, в отличие от своих собратьев, перебиравшихся под крыло ленинской партии для житья на дармовых хлебах в обмен на демонстрацию достижений социалистического образа жизни, старался дать все, что можно, приютившей его стране. Это он спроектировал и поставил посреди болот и неосвоенной Казюльской пустоши Казюльский автомобильный завод (КАЗ), вокруг которого позднее разросся город; это он, позаимствовав в качестве основы воистину народный автомобиль «форд», разработал марку симпатичной, компактной и недорогой машинки, бойко забегавшей по русским просторам. СССР праздновал триумф! Шли годы, на растленном Западе автомобили совершенствовались, при этом становясь все дешевле по себестоимости, а отечественные «малютки» и «бриги» оставались такими же, как и были. А какими же еще им быть, когда КАЗ со времен деловитого Антонио ни механизации, ни автоматизации в глаза не видел? Компьютеры, о которых с приходом к власти Горбачева твердили на каждом углу, оставались несбыточной мечтой сумасшедшего ежика. Основным орудием производства для казовцев было чудо технической мысли каменного века — кувалда. Кувалдой сбивали каркас, закрепляли двери, подправляли обшивку; мало того, кувалдой умудрялись вставлять лобовое стекло, да так, что на нем не оставалось ни трещинки. Голь на выдумки хитра!

Несмотря на техническую отсталость и высокую себестоимость, продукция КАЗа расхватывалась, что называется, на корню, даже в те годы, когда на рынок проникли иномарки. Как ни крути, отечественное дешевле импортного. А запчасти? Поди раздобудь подвески к «хонде» или «ауди» — с ума спятишь! Так что за рынок сбыта казовцы могли не беспокоиться. Однако всем, от директора до чернорабочего, было очевидно, что долго на прежних ресурсах не продержишься: надо что-то менять.

Человек, способный что-то изменить, появился на заводе в один из апрельских дней 1990 года. Возможно, это случилось первого апреля — кто теперь вспомнит! Посетитель, невысокий, толстенький, горбоносый и черноволосый, производил солидное впечатление, что подтверждалось степенью доктора физико-математических наук. Валентин Янкелевич Корсунский — это имя еще не стало печально знаменитым — приступил к жаждущим перемен казовцам с предложением: частная компания готова поставить заводу программное обеспечение для компьютеров. Руководители завода на спешно собранном совете обсудили предложение и решили, что дело перспективное. Компьютеризация производства сулила обильные прибыли и, как следствие, повышение зарплат. Не откладывая дело в долгий ящик, расторопный Валентин Янкелевич соорудил компанию «Логос-Авто», в которую помимо него самого и его доверенных лиц вошли отдельные управляющие концерна «АвтоКАЗ», наделенные коммерческой жилкой. Радужный сон уже дурманил головы работяг, про себя прикидывающих, что капитализм, оказывается, не так уж плох, как его малюют. Отчего же, пусть будет и капитализм, мы согласны, если он приносит заводу капитал.

Капитала они, впрочем, не увидели. Как не увидели и компьютеров. Вместо технических новинок на КАЗе и в его окрестностях появилось большое количество молодых, поигрывающих мускулами мужчин с решительными лицами. Говорили, что они охраняют порядок, но какой, спрашивается, порядок, и от чего его надо охранять? Загадка вскоре разъяснилась: оказывается, «Логос-Авто», вместо назревшего обновления технической базы, занялся продажей казовских автомобилей. Мускулистые пареньки носили заграничное название дилеров, хотя по-русски для таких, как они, имеется другое, более крепкое слово. Функция дилеров заключалась в том, чтобы забирать готовую машину прямо с конвейера и тут же класть себе в карман половину отпускной цены «АвтоКАЗа». Если же независимый дилер хотел приобрести машину в обход сложившейся бандитской структуры, в девяноста процентах случаев он получал автомобиль с перекошенными дверьми, выбитыми стеклами, кривыми колесами или с другими повреждениями, которые нетрудно нанести все той же волшебницей кувалдой. Оставшиеся десять процентов сулили наивному постороннему, который осмелился сунуться в это осиное гнездо, что не машину, а его самого, точнее, его бренное тело обнаружат равнодушные милиционеры в одной из антониевских канав.

— Уж лучше была бы власть советская, чем власть бандитская, — перешептывались те представители начальства, кому не достался кусок логосовского пирога. Вслух произносить боялись: Валентин Янкелевич, даром что доктор наук, оказался невообразимо крут. Говорили, что на него в Москве работают даже чеченцы, с которыми ни царь, ни Сталин не смогли управиться… А Корсунский — смог! По-своему, он вызывал восхищение: мозги у него работали будь здоров, и а повышении своего благосостояния он выказывал умопомрачительную сообразительность. Взять хотя бы схему «реэкспорт»: по документам, машины КАЗа экспортировались за рубеж, а потом снова ввозились в Россию, что позволяло оплачивать сделку в течение более длительного времени и подразумевало еще более низкую цену, чем на внутреннем рынке. Естественно, автомобили все это время не покидали пределов завода…

Рост благосостояния Корсунского никак не затронул КАЗ. Валентин Янкелевич использовал его как корову, которую выдаивал до последней капли, но не холил, не чистил, кормил залежалым сеном, и то ровно столько, чтоб с голодухи копыта не отбросила. Дилеры сколачивали миллионные состояния — завод погрязал в долгах. Его не закрывали лишь потому, что он являлся крупнейшим в своей отрасли предприятием. Но и желающих поддерживать существование этого автомобильного доходяги денежными вложениями, на пользу тому же Корсунскому, не находилось: бескорыстные благотворители нынче перевелись! По-прежнему главной приметой казовского интерьера и фундаментом благосостояния «Логос-Авто» оставался рабочий с кувалдой. Только теперь это был истощенный рабочий с ржавой кувалдой. Но деваться ему все равно было некуда: завод оставался в Антонио единственным источником рабочих мест.

Это была не первая и не последняя история разорения советского наследия, запечатленная в памяти Питера. Все растаскивалось, разворовывалось, крохи, отобранные у одних, становились основой фантастического богатства других, избранных, немногих — слишком немногих… Вспышки холеры и тифа, небывалая распространенность венерических болезней, падение продолжительности жизни — все указывало на катастрофу. Но в чем же причина катастрофы? В том, на что отец и дед Зерновы уповали, как на манну небесную: в падении коммунистов. Дворяне-эмигранты считали, что коммунистический режим — единственное, что сдерживает богатырские силы русского народа… Да полно, не ошибались ли они? Впервые Питер усомнился в одном из принципов, что вели его вперед, вдохновляя на творчество.

Питер успел застать кусочек советской эпохи — на излете, на исходе сил и все-таки жизнеспособной, обеспечивающей жизнь своих граждан. Да, начало советской власти базировалось на преступлении, идеалы революции были самоубийственно-антинациональны, и сохрани русские верность этим идеалам, к тридцатым годам двадцатого века с Россией было бы покончено. Однако здравый смысл понемногу взял свое, и постепенно скопище революционных самоубийц на одной шестой части суши трансформировалось в обычное государство. В последние годы перед горбачевским крушением это было государство скорее тяжеловесное, чем агрессивное; его человеческий каркас составляли чиновники, а не маньяки. Его разрушили — во имя чего? Частная собственность, свободный рынок — твердят новые революционеры, точно заклинание; но частная собственность и свободный рынок — не панацея от всех бед. Они есть и в беднейших странах, но там нет здорового государства и здорового общества, составляющих основу цивилизованной жизни. Если русские (отрешенно подумал Питер, выводя себя за скобки национальности, которую привык считать своей) хотели что-то изменить, почему бы им было не начать с основ? Возрождать самостоятельность на местах, восстанавливать общественные организации, подмятые и сокрушенные советской властью, помогать церкви, укреплять семью… Сначала эти необходимые меры — свободный рынок потом! Но нет, снова сбросили, уронили государственный колосс, не добившись ничего, кроме тотальной нищеты и нигилизма. Чернейшего нигилизма, который вступает в свои права, когда нечего больше терять. Нет, право же, поневоле подумаешь, что в русской натуре заложена страсть к разрушению: как только у русского появляется шанс выбраться на поверхность, он немедленно старается себя утопить, да поглубже, чтобы остаться на дне.

Снова Распутин? Только сейчас, с точки зрения взрослого оценивая свой брезгливый ужас, вызванный фильмом о Распутине, Питер непреложно осознал, что это был ужас перед иррациональностью, хаотичностью русского начала. Об этой иррациональности отец ему не сказал: то ли постыдился, то ли, со своей аптечной склонностью к точным дозировкам и формулировкам, никогда в нее не верил. А ведь она — не выдумка врагов, не фикция! Захлестнутый с головой русским хаосом, Питер уперся лбом в холодящее вагонное стекло. На боковой полке хныкала больная девочка, выпрашивая у матери какое-то лакомство, противопоказанное ей из-за аллергии.

«Россию представляют в образе высокой, могучей, полногрудой женщины, — пронеслась у Питера мысль, порожденная слиянием вагонных и антониевских впечатлений, — даже штамп речевой существует: «Родина-мать»… А на самом деле, может быть, современная Россия — не мать, а дитя. Больной ребенок, которому плохо, поэтому он непрерывно хнычет и срывает повязки с лекарствами, но помочь себе не в силах».

Мать больной девочки, прижав к себе и машинально поглаживая по голове дочку, пустым взглядом уставилась в окно. Что стояло за этим взглядом: привычка к рабской покорности или вызревающее желание бунта?

Василий Григорьевич отлеживался на полу, дожидаясь прибытия «скорой». У него ничего не болело, он чувствовал себя как нельзя лучше, однако глаз предпочитал не открывать: мнимая потеря чувств несколько оттягивала момент наступления неприятностей, которые, рано или поздно, все равно произойдут, так лучше поздно, чем рано. На самом деле гендиректор «Росправа» Чернушкин не собирался кончать с собой. Невольная игра в самоубийство стала результатом непритворной паники. Вот уже год он ждал визита лиц, облеченных властью. Визит все откладывался и откладывался, постепенно его возможность становилась уж совсем нереальной. Чернушкин полагал, что, если даже подобный случай произойдет, он морально к нему подготовился и встретит этот миг во всеоружии. Но слово «прокуратура», произнесенное его секретаршей Ираидой Ивановной, выявило, что, вопреки самоуверенности, ни к чему он не подготовился, потому что подготовиться к такому нельзя.

Он сам виноват… Впрочем, может, не так уж и виноват, как сам думает. Василий Григорьевич порой любил посмотреть по кабельному каналу трансляцию состязаний в экстремальных видах спорта. С одной стороны, он находил утешение в той мысли, что ему, по крайней мере, не грозит опасность переломов рук и ног, но, с другой стороны, он понимал, что его занятие еще опаснее, потому что грозит переломом репутации и, в целом, привычной жизни. Он не ездил по горам на мотоцикле, он совершал куда более непредсказуемое родео, оседлав цифру, по финансовым полям. А здесь немало народу сложили буйны головы.

Василий Григорьевич думал, что удастся выкрутиться… Зачем же сразу в прокуратуру, он бы все объяснил! Но нет, исчезли трезвые мысли, оставив одно слепое, всепоглощающее желание: бежать! Справа от его кабинета по наружной стене проходила пожарная лестница, и Чернушкин рассчитывал, что с подоконника сумеет до нее допрыгнуть. Помешал сильный встречный поток воздуха из распахнувшегося окна. К тому же и занавеска окутала его, запутала… Словом, произошло то, что произошло. Возвращенный в пределы родного кабинета усилиями следователя Генпрокуратуры, Василий Григорьевич Чернушкин лежал на полу, и ему было стыдно.

— Василий Григорьевич, — тряс пострадавшего за плечо Турецкий, отказавшись от мысли делать ему искусственное дыхание по методу «рот в рот», — вставайте, с вами все в порядке. Да вставайте же! Вы монете объяснить, что здесь происходит?

— Я могу, — донесся со стороны двери равнодушный женский голос. За широкой спиной секретарши Ираиды Ивановны маячила мелкая пигалица в мини-юбке, с красивыми вьющимися волосами и несимпатичным, грубым пористым лицом. Впрочем, относительно несимпатичности Александр Борисович, возможно, погорячился: выражение отчаяния и злости, слитых в одно разрушительное чувство, не красит ни одно женское личико… — Вы из МУРа? А я Юлия Рейнград, главный бухгалтер этого богоугодного заведения. И если этот пакостник надумал из окна бросаться, то мне, наверно, остается только утопиться. Москва-река под окнами не протекает, пойду наполню раковину. Но сначала, уж извините, все расскажу.

— Что вы расскажете? — с явным интересом спросил Турецкий в то время, как секретарша, поеживаясь, со стекольным звоном закрыла окно.

Ираида Ивановна крутилась в кабинете, находя себе мелкие занятия, главное, чтобы вблизи от великих событий. Это был пик ее удовлетворенного любопытства, это был ее звездный час!

— Пойдемте, — предложила бухгалтер, — в моем компьютере все записано. Сколько стоили статуи, которые вы наверняка видели в вестибюле, сколько — люстра с висюльками. Сколько раз Василий Григорьевич ездил на Мальту, якобы по обмену опытом. Но это еще так, цветочки. А вот поселок на Клязьме, возведенный непонятно из каких денег, с нарушением санитарных требований, и счета в швейцарских банках — так это, извините, крупные ягодки. Если хотите, опишу, каких махинаций все это потребовало…

— Ты-то опишешь! — Неожиданное нападение главбуха воскресило Чернушкина быстрее, чем могла бы это сделать медицинская помощь, и он, позабыв про плохое физическое состояние, которое с успехом изображал, перешел из лежачего положения в сидячее. — Ягодки, говоришь? Развесистая клюква! Воровала, теперь пытаешься свалить на меня…

— На вас свалишь, Василь Григория! — Лицо Юлии Рейнград пошло пятнами, стало не просто некрасивым — отталкивающим, как у разъяренной базарной бабы. — В одном я только виновата: надо было сразу из «Росправа» уйти!

Что-то загрохотало в приемной, и дверной проем заполнили две могучие личности в белых халатах. Один из них тащил в вертикальном положении брезентовые сложенные носилки.

— «Скорую» вызывали? — спросил обладатель носилок, ошарашенно глядя на людей, ни один из которых, с его точки зрения, не являлся достаточно больным. Пожалуй, самым больным из собравшихся выглядел Турецкий, который сморщился так, словно надкусил гнилым зубом что-то кислое.

Его не волновали финансовые нарушения «Росправа». Конечно, их необходимо проверить, но Турецкий руку на отсечение дает, что ни одной нити, ведущей к смерти Зернова, там не обнаружится. Если верить бухгалтеру Рейнград, у Василия Чернушкина в последнее время было достаточно собственной головной боли, чтобы тратить время на месть главному редактору «Мира и страны», о котором он, по-видимому, давно забыл.

Печальный, потертый нелегким бытом, скромно одетый человек сидел на скамейке Екатерининского парка — своего излюбленного места отдыха. Человек давно обитал в районе новостроек, но родился и вырос он здесь, в одном из деревянных домишек, безжалостно снесенных во имя строительства спорткомплекса «Олимпийский». Сюда, в Екатерининский, тогда называвшийся парком ЦДСА, по аббревиатуре Центрального Дома Советской Армии, его возила гулять в коляске мама, здесь он с восторгом тянулся ручонками к плавающим в пруду уткам… Дома снесли, парк переименовали, утки улетели. Последнее из трех событий было лишено оттенка безнадежности: утки, обитающие на острове посреди пруда, всегда улетают на зиму, чтобы вернуться весной. Но увидит ли он их снова? Он ввязался в слишком опасное дело, чтобы надеяться дожить до весны. На дворе ноябрь, а для него даже перспектива дожить до нового года кажется проблематичной.

Фамилия человека была Феофанов. Но разве это имеет значение?

Раньше это имело значение. В те времена, легендарные, советские, когда был славен в КГБ другой Феофанов — его отец. Мать, легкомысленная хохотушка-блондинка, бросила их вскоре после рождения сына; мать не играет никакой роли. Отец — вот главное! Отец воспитал в сыне любовь к великой родине, поднявшей на одной шестой части суши красный флаг, защитнице слабых, противнице злобного капитала, который стремится уничтожить человечество, развязав ядерную войну. За это сражался отец, за это сражался дед, и он, когда подрастет, должен за это дело сражаться. Отец во все это беззаветно верил, а он, младший отпрыск древа Феофановых, возражал, спорил с ним… Дурак! Жизнь доказала, что отец даже несколько идеализировал капитализм: то, что настало в России, подменившей собой СССР, было гораздо хуже нарисованного им варианта. Страна, потерявшая свои лучшие, плодороднейшие территории, отодвинутая к вечной мерзлоте. Криминальный разгул. Изуродованный всеобщей безграмотностью и матом русский язык. Не в силах перенести крушения дела своей жизни, которая, получается, оказалась прожита напрасно, генерал Феофанов умер от инфаркта на пятнистом рваном белье поганой больницы, куда «скорая» отвезла его с сердечным приступом после телепередачи, посвященной размещению частей НАТО в странах СНГ. Сын не успел последний раз увидеть его в живых, чтобы попросить прощения за то, в чем так заблуждался.

Ничего, теперь он попросит прощения иным образом. Неизвестно, существует ли загробный мир, но если отец может видеть его сейчас, то поймет, что сын пытается спасти от разрушения то, что еще уцелело, и это будет лучшей для него наградой.

Осознав, что за внушаемыми сверху либеральными иллюзиями крылось идеологическое оружие, с помощью которого США одержали верх в «холодной войне», Феофанов — еще недавно Феофанов-младший, а сейчас первый и единственный — съехал с катушек. Бросил прежнюю работу — кругом одни предатели! — и превратился в посетителя открытых собраний различных мелких партий более или менее патриотической ориентации, а немного спустя — в завсегдатая сборищ возле Исторического музея. Здесь, в донных слоях общества, помимо ила и разнообразной мути можно было почерпнуть любопытные идеи; здесь плавали крупные, порой зубастые рыбины… Феофанов возвращался в свою холостяцкую окраинную конуру полный свежих чувств и великих замыслов. Он преобразился, словно бы помолодел, хотя его образ жизни не способствовал здоровью. Вокруг него образовалась группка друзей-единомышленников; большинство из них откровенно бедствовали, кое-кто из них приспособился к новым условиям, но и такие считали, что в стране все идет не так, как надо. Попадались колоритные личности: чего стоил один Митя Прыгунок, народный оратор и знаток обоих матерных загибов, по-богатырски отбивавшийся костылем от десятка ментов! И все же встречи их конспиративного общества носили характер дружеских посиделок, на которых они изливали свое недовольство окружающей средой. В принципе они были бы не прочь изменить эту окружающую среду, вот только не знали как.

Феофанов здесь доказал свое лидерство тем, что, задействовав старые связи, вышел на Никиту Варенцова. И дело пошло! Ожило, завертелось! Так завертелось, аж боязно… Нет-нет да и подумаешь: хорошо было раньше, когда все ограничивалось разговорами. Но Феофанов, считавший подобные мысли проявлением трусости, ловил себя на них и ходу им не давал.

Никита Варенцов похож на отца. Похож не буквально: между отцом, склонным к полноте, низеньким, лысоватым, и Баренцевым, подтянутым и худым, львиной, зачесанной назад гривой, мало общих внешних черт… Скорее, так становятся похожи сильные мужчины, занятые одним делом. Феофанов заметил это, когда Варенцов заговорил с ним, опровергая некоторые распространенные глупости, на которых основывают свои доказательства либералы, убеждающие, что Россия должна объединиться с так называемым цивилизованным миром и другого пути у нее нет.

— Автаркия больших пространств, — умно щурил глаза полковник Варенцов. — Россия, при ее природных богатствах, способна прожить самостоятельно. Не объединяться мы должны с этим миром, который нас ненавидит на протяжении всей истории и постоянно стремится если не подчинить русских целиком, то, на худой конец, оторвать от наших территорий куски! Наоборот, наше спасение в том, чтобы отъединиться. Закрыть границы, отозвать представителей из всех международных организаций. Именно в то время, когда Россию отгородили железным занавесом, она была по-настоящему сильна. Не будем повторять прежних ошибок.

— Но как это сделать? — спрашивал Феофанов. — Государственный переворот?

Варенцов хмыкал, показывая всем видом, что не исключает подобного развития событий, но заранее оглашать его не следует.

— Во власти есть здравые элементы, — продолжал он так, будто феофановской скороспелой реплики не было произнесено. — Здравые элементы есть повсюду. Не нужно отталкивать от себя людей, кем бы они ни были, чем бы ни занимались. Например, среди многих представителей уголовного мира я замечаю патриотические тенденции. Они могут быть полезны для нас. Они отважны и могущественны. В их числе попадаются настоящие современные рыцари, благородные разбойники…

Соображения касательно уголовников Феофанову не понравились: к этой публике он привык относиться с инстинктивным презрением. Но он тут же упрекнул себя в чистоплюйстве. Во-первых, ни один мало-мальски серьезный политический шаг не осуществляется людьми, ни в чем не запятнанными. Во-вторых, сам Сталин называл уголовников «социально близким элементом», в отличие от враждебно настроенной интеллигенции. Все случается! Должно быть, Феофанов еще многого не понимает. Варенцов разбирается в политике лучше.

Нравственность в политике — вещь относительная. Наш противник не стесняется в средствах, не будем же стесняться и мы! Мы слабее, нам позволено применять даже суровые меры. Даже, на слюнявый, либеральный взгляд, жестокие… Ведь, в конце концов, мы жестоки и к себе. Мы — племя героев.

Правда, Феофанов не забыл, как он себя чувствовал, когда пришлось похищать оборудование для взрыва. Хотя Варенцов подробно описал ему расположение нужных компонентов на складе, и дал тысячу инструкций, и уверил, что в случае провала Феофанову лично не грозит ничего, тем не менее при одном вступлении на складскую территорию феофановские внутренности скрутились в один ледяной спазмированный ком, а в голове тоненько зазвенела высоковольтная линия. Откровенно признаваясь, он чуть не сбежал. Но ведь он преодолел страх? Да, преодолел. Герой не тот, кто не боится, а тот, кто побеждает вопреки боязни.

Здесь, на берегу пруда, в предночной час, когда мысль обретает алмазную ясность и остроту, Феофанову открылось величие варенцовского замысла. Да, взрыв! Именно взрыв способен затронуть косный покой несправедливого общества! Кого-то он оглушит, но кого-то пробудит от спячки. Современная Россия держится на соединении двух ненавистных для Феофанова китов: ельцинской коррупции и брежневской пропаганды, убаюкивающей обывателя сладкими россказнями о том, как у нас все хорошо. Начнем со второго кита: взрыв, показывающий, что до благополучия России далеко, не в силах замолчать даже продажные средства массовой информации. А там и по коррупции доберемся.

В сумерках Екатерининского парка противоположный берег пруда рисовался темным, мохнатым, монолитным. В очистившееся от туч нёбо взобралась необычно огромная и розовая, по осеннему времени, пуна, обещая потепление. Феофанов встал и меланхолично побрел по аллее.

— По-моему, политика!

— Нет, а по-моему, типичная уголовщина!

Вячеслав Иванович Грязнов и Александр Борисович Турецкий спорили во все горло, будто сошлись в схватке завзятые враги. Посторонний человек так и подумал бы. Он не знал, что повышение голоса у давних друзей и соратников способствует наилучшей обкатке проблемных версий и что каждый из них не так уж рьяно отстаивает именно свою гипотезу. Просто-напросто, чтобы прийти к согласию, иногда не вредно хорошенько размежеваться.

Минут пятнадцать назад Слава Грязнов ввалился в кабинет Турецкого без предупреждения, на ходу постучав костяшками пальцев о косяк. Славино улыбчивое лицо рассиялось так, словно за плечами у него висел мешок с подарками.

— Здравствуй, Дедушка Мороз, — вздохнул Турецкий, успевший только что получить втык от Кости Меркулова за неосторожное обращение с подозреваемыми: кляузник Чернушкин, стремясь уменьшить неприятности, наябедничал, что следователь прокуратуры испугал его вплоть до попытки выпрыгнуть из окна. — Где ж твоя борода из ваты?

— С бородой обождешь до зимы, — торжественно провозгласил Грязнов, — а сюрприз у меня для тебя имеется. Один мой способный человечек, опер Володя Яковлев…

— Сын того самого Яковлева?

— Ну да. К тому же и тезка. Но дело не в том… Словом, изъял он пленку из служебного телефона Питера Зернова и вчера вечером дома прослушал. Сегодня прибежал ко мне в полной горячке: говорит, это срочно должно попасть на стол следователю из Генпрокуратуры…

— А где ж он сам, твой Володя?

— Унесся спасать какого-то адвоката Берендеева. Да, вот тут записи какие-то у него. Сопроводительные. То есть разъяснительные.

Пакетик с изъятой пленкой в самом деле сопровождал тетрадный лист. Начертанные округлым школьным почерком, по нему плясали хаотические слова:

И, на отдельной строке, заглавными буквами:

— Хм, — сказал Турецкий, которого по-прежнему ничто не радовало, — разъяснил, нечего сказать. Шифр какой-то. Слава, этот Володя у тебя вообще… ну, словом, как он? Как вы друг друга понимаете?

— Да говорю же тебе, отличный опер! Только уж больно старательный. Пытается везде успеть, вот и спешит не в меру. Главное, он пытается привлечь наше внимание к бандиту, который Питеру угрожал.

— Да? А меня вот больше занимают старые папочки и забинтованные девочки. Мне отродясь такого не встречалось. Давай, генерал, сядем и прослушаем все по порядку. Володя наверняка самое важное упустил.

— Володька ничего не упускает, — для проформы пробурчал Грязнов, который конечно же согласился.

Прослушивание пленки, породившей торопливые заметки опера Яковлева, и привело к громогласному столкновению двух старых друзей.

— Питера убили из-за раскрытия политических и экономических тайн, — настаивал Турецкий. — А политика — продолжение экономики иными средствами.

— Какой философ это сказал?

— Я сказал! Смотри: как только Питер взялся за тему преступлении во имя богатства…

— А бандитские угрозы? Бандиты, они, по-твоему, богатеют честным путем?

— …И по-английски неспроста болтали об инвестициях. Я не знаток английского, но то, что собеседник Питера всю дорогу повторял «investment», «investment», даже я способен разобрать. Кстати, голосок англоязычного собеседника мне знаком…

— Да как же тут отделить политику с экономикой от бандитизма, — завопил Слава Грязнов, напрягая горло до побагровения, — когда у нас в стране они никак не отделяются!

Турецкий осел на свой служебный стул. Его азарт улетучился.

— Слава, — устало молвил он, — ты изрек превосходный афоризм.

— Никакой он не превосходный, — так же устало ответил Грязнов. — Мы с тобой из кожи должны лезть, чтобы этого не было.

— Да, кстати, о забинтованной девочке на пленке ничего не записано. Приснилось Яковлеву, что ли?

— А что ты, Саша, сказал насчет собеседника, голосок которого тебе знаком? А, Саша?

Турецкий уперся взглядом в какую-то точку над Славиной головой.

— А, да так, — равнодушно ответил он. — Посол это… американский… то есть пресс-атташе…

На самом деле Тимоти Аткинс, чьи бранчливые интонации запечатлела пленка, в данную минуту отступил для Турецкого на второй план. Ему буквально ввинчивался в мозг другой голос, серый и невыразительный, который отчитывал Питера за последние публикации и ставил, ему в пример его же книгу о Корсунском. Володя Яковлев не обратил внимания на этот фрагмент записи, поскольку плавал в водах отечественных властных структур мелко и недолго. А следователю по особо важным делам был отлично знаком и этот голос, и этот человек. Он не представился — стало быть, и Питер узнавал его с единого слова.

Да-а, вот уж кого Турецкий никак не ожидал услышать в такой ситуации…

Не дозвонившись адвокату Берендееву ни по рабочему, ни по домашнему телефону, Володя Яковлев заподозрил самое худшее. К сожалению, одна из особенностей нашей жизни заключается в том, что дурные предчувствия имеют тенденцию сбываться, а надежды на лучшее не сбываются почти никогда. Осведомленный об этом мировом свинстве Володя, придя на работу на следующий день, около десяти утра позвонил в контору, где работал Берендеев.

— Радий Кузьмич еще не пришел, — проворковал в трубку голосок, который Володя ранее слышал в записи.

— А когда он придет? Ему звонят из Московского уголовного розыска.

— Правда? — Голосок стал менее воркующим. — Как необычно… А он сегодня что-то задерживается. Обычно приходит в половине девятого, раньше всех.

— Он предупреждал накануне, что задержится? Может быть, звонил?

— Нет. Нет! Ничего подобного! А вы думаете, что…

— Дайте, пожалуйста, его домашний адрес, — попросил Володя Яковлев.

— Водопроводный проезд, дом четырнадцать, корпус один, подъезд тоже один, квартира двадцать два.

«Невесело, должно быть, обитать в Водопроводном проезде, — философски отметил Володя. — Хуже — только в Канализационном тупике…»

Опер Яковлев с тоской уставился за окно, где серой унылой стеной стоял не подобающий середине ноября дождь: для Водопроводного проезда погодка самая что ни на есть подходящая! Мысль о том, что придется покидать кабинет, вселяла недовольство судьбой… Нет, не то чтобы Яковлев ненавидел дожди: Володя солидаризировался с англичанами, считающими, что нет плохой погоды, есть плохая одежда. Настоящую проблему представляла не погода, а зонт. Этим дивным зонтом Володю облагодетельствовала матушка, купившая его за сто рублей на какой-то распродаже. «Носи, Володенька, вещь фирменная, крепкая…» В сложенном виде предмет коварно прикидывался обычным черным мужским зонтом, но стоило его раскрыть, отец и сын Яковлевы конфузливо хихикнули: на просвете полупрозрачного купола проступили очертания причудливых звезд, кругов и цифр. Выбирать не приходилось по той причине, что предыдущий Володин зонт переломал спицы в неравной битве с июльским ливнем, и Володя принял подарок, дав себе слово как можно скорее купить что-то более пристойное. Но, подобно большинству нормальных мужчин, Володя терпеть не мог делать покупки, и как-то так получалось, что каждый очередной дождь, случающийся, как известно, не по расписанию, заставал его с прежним зонтом, и вот как вышло, что опер Яковлев развеселил сослуживцев, прыгая через лужи к служебной машине под куполом из звезд и цифр, словно Гарри Поттер.

Предназначенная на снос пятиэтажка с унылым желтоватым фасадом, по которому стекали струи косого дождя, напоминающие потоки мочи, не имела лифта.

— У меня ноги не казенные, — пожаловался жирноватый, тяжело дышащий судмедэксперт из следственной бригады, которую готовый к худшему Володя потащил за собой. — После такого марш-броска непременно начнется тромбоз…

— Стыдись, Валера, — ответил ему неунывающий опер Прокофьев, — где твой трудовой энтузиазм? Еще один этаж, и мы у цели.

Яковлев, опережая их на целый лестничный пролет, взлетел по лестнице, вспугнув старушку в платочке, которая высунулась было на лестничную площадку, однако, задетая по лицу рукавом развевающегося пальто Володи, панически выставила перед собой, как щит, помойное ведро. Бегло извинившись, Володя подумал, что соседям предстоят еще немалые волнения, если придется ломать дверь, производя скрежет, грохот и нецензурные слова. Дверь ломать не пришлось: она, незапертая, приоткрывалась недвусмысленно и очевидно. Осторожно, чтобы не стереть возможные пальцевые отпечатки, Володя вступил в полутемную прихожую с запахом старых затхлых пальто, на полосатый коврик. Обои со следами кошачьих когтей. Черные осенние ботинки на коврике свидетельствуют о том, что хозяин из квартиры не выходил, если только не был любителем ноябрьских прогулок в тапочках.

— Радий Кузьмич! — позвал Володя, рассчитывая услышать хотя бы стон, но не услышал ничего, кроме громкого журчания воды в трубах. И когда он вошел в комнату, которую в однокомнатной квартире просто нельзя было пропустить, он увидел, что его миссия пока закончена и дальше в игру вступает судмедэксперт. Потому что живой человек не может лежать лицом вниз на твердом паркете, в расплывшейся под его торсом луже крови, которая уже почернела и загустела, как деготь.

В общем, даже данные судмедэкспертизы не могли ничего сказать о мотивах убийства. Гораздо большего в этом плане следовало ожидать от нотариальной конторы, куда позвонил Берендееву Питер Зернов, прося назначить встречу… Зачем?

— Он волновался, — забавно округлила глаза девушка в пушистом розовом свитере, та самая, что ворковала по телефону. Звали ее Ася Перова, в конторе она была новенькой и поэтому все принимала близко к сердцу. — Но почему, нам не сказал…

— Он извлекал какие-нибудь старые дела из архива?

— Ой, ведь и правда! — обрадовалась Ася. — Извлек одно дело… сказал, перестроечных времен. Постойте, оно должно храниться у нас в шкафу.

Минут пять Ася ходила за ключами, потом минуты две отпирала железный шкаф, крашенный в темно-коричневый цвет и представлявший собой что-то среднее между сейфом и тюремной камерой. А открыв, задумчиво перебрала лежащие на средней полке скоросшиватели и сказала:

— Ой, как необычно… Тут его нет. Может, он взял его к себе домой?

— Поищите еще, — предложил Яковлев, безнадежно уверенный, что дело пропало. И в этом случае нехорошие предчувствия сбылись! На Асю было жаль смотреть: девушка так расстроилась, будто была лично виновата в пропаже дела.

— Сосредоточьтесь, Ася! Где у вас хранятся ключи от шкафа?

— На вахте.

— Это секретно?

— Не очень. Их кто хочет, тот и берет.

— А вы не помните, о чем шла речь в деле, которое достал из архива Радий Кузьмич?

— Да я же его и не читала! — возмутилась Ася. — Он так трясся над ним, что я так и думала, заберет с собой, чтобы быть совершенно уверенным, что с ним ничего не случится. Единственное, что я запомнила — это «Свет».

— Какой свет? — не понял Володя Яковлев. — Что и где засветилось?

— На обложке скоросшивателя фиолетовыми чернилами было написано «Свет». Я удивилась: обычно там пишут фамилию. А Радий Кузьмич объяснил, что «Свет» — это и есть такая необычная фамилия. И еще какой-то патент… технический… нет, химический… Вот видите, какая я дурочка, ничего не помню!

«Вы лжете, мистер Тимоти Аткинс!»

Эту эффектную, в духе романов девятнадцатою века, фразу Турецкий произнес не вслух, но все-таки произнес, когда, установив, что относительно убийства Питера Зернова Василий Чернушкин чист, а финансовыми нарушениями «Росправа» должны заниматься другие отделы, переключился на другие линии расследования. Сдержаться сил не было! Пресс-атташе американского посольства, в его присутствии сожалевший о том, что давно потерял связь со своим навеки незабвенным другом Питером, оказывается, разговаривал с ним в день, непосредственно предшествовавший смерти. Запись переговоров по служебному телефону «Мира и страны» однозначно об этом свидетельствовала. Диалог скорее напоминал именно деловые переговоры, чем блаженный, затрагивающий то да се треп старых друзей. Во всяком случае, в голосе мистера Аткинса сквозь профессиональную вежливость пробивались стальные нотки начальника, который отчитывает подчиненного. К сожалению, они располагали только началом диалога, но и этого было достаточно, чтобы понять, что речь шла о каких-то инвестициях и о вложениях в какие-то общественные фонды. Турецкий дал задание своим подчиненным раздобыть сведения, какие инвестиции мог иметь в виду Аткинс. Не прошло и суток, как Поремский положил на стол следователю по особо важным делам лист ксерокопии, начинавшейся со слов: «Мир» поможет американцам купить Россию»…

Именно так называлась статья, перевод которой держал сейчас в руках Александр Борисович Турецкий: оригинал был по-английски, и о содействии пришлось просить молодых сотрудников. Обычная статья, опубликованная в открытых источниках, а проще говоря, в одном из еженедельных журналов США, предназначенных для экономически развитого потребителя, желающего на отдыхе почитать нечто познавательное. В ней утверждалось, что журнал «Мир и страна», который недавно начал выходить в России под руководством Зернова, воспитывает новое поколение лояльных по отношению к Америке бизнесменов и политиков. Для экономики двух стран это принесет ощутимую пользу в будущем, а для отдельных лиц окажется полезным уже сейчас. Миллиардер Келли, на чьи деньги Зернов издает журнал, рассчитывает с помощью инвестиций в российский сырьевой сектор обезопасить от обесценивания свои капиталы на родине.

Статья как статья. Но откуда этот наглый, наступательный тон? «Купить Россию…» Слова, как никакие другие, показывающие, что нет мира между крупными державами. Ядерные боеголовки дремлют, оставив мечты о гала-концерте с уничтожением человечества, но экономическое оружие не менее действенно, чем боевое. Крупный капитал — не единственная, но значительная сила в развитых странах. Иными словами, по-русски: кто платит, тот и музыку заказывает.

С общественными организациями, о которых вечно твердил в своих статьях Питер, уповая на то, что они помогут русским возродить истинное самоуправление, тоже не все гладко. В современной России такие организации — что они не особенно скрывают — существуют на деньги благотворителей с Запада, вроде печально известного Сороса, и, соответственно, проводят политику, которая угодна им. При чем же здесь Россия и русскость? Натуральный тебе, товарищ, зарубежный шпионаж! Да, именно шпионаж…

Ах, мистер Аткинс, мистер Аткинс! В самом факте разговора по-английски не было ничего криминального. Разве американский гражданин не имеет права поговорить с соотечественником на языке родной страны? Однако любопытный расклад получается… Сразу после беседы с пресс-атташе американского посольства Зернову позвонил сам Андрей Викентьевич Пантелеев, шеф всемогущего Министерства федеральной безопасности (ФСБ — СВР). В разговоре Пантелеев укорял Зернова в том, что если раньше его книга о глобальном мошеннике Корсунском «Сицилиец у власти» служила интересам России, то последние публикации о состояниях «Золотой сотни» искажают имидж российского государства в глазах иностранцев, которые не хотят делать инвестиции.

Что же это за человек, который, с одной стороны, выступал на стороне крупного американского капитала, который смеет указывать даже американскому правительству, а с другой — выполнял задания ФСБ? Неужели двойной агент? Любовь к Америке — и любовь к России… С одной стороны, проясняются некоторые неясности, с другой — все запутывается: убить его могли и те, и другие. Александру Борисовичу совершенно не хотелось влезать в шпионские хитросплетения, но, кажется, без этого не обойтись. И он дал себе слово непременно расспросить старого знакомого Питера Реддвея. Глава Антитеррористического центра и, что важнее, бывший заместитель директора ЦРУ и способен просветить Турецкого насчет того, был ли Питер Зернов связан с этой грозной конторой!

Ранние пробуждения никогда не были принадлежностью любимого образа жизни Гали Романовой. Но сегодня утром, когда в кромешной тьме в ее сны, скорее напоминавшие теплое беспамятство, ворвалось безапелляционно нарастающее «пи-и… ПИ-и-и… ПИ-И-И-И» кварцевого будильника, ей показалось, что лучше было бы не просыпаться. Совсем. Никогда. С отвращением придавив рычажок будильника, Галя поняла, что в Москве гораздо хуже, чем в Ростове-на-Дону. Жизнь не радовала, не веселила. Ненавистная ноябрьская тьма! Ненавистное общежитие! Вчера Иркины гости допоздна шумели на кухне, куда Галя не смеет и носа показать, орали пьяными голосами, без конца крутили на магнитофоне одну и ту же популярную песню, которая Гале поначалу нравилась, а теперь ее тошнит от этого пошлого мотивчика, от этих примитивных слов. «Раз таракан, два таракан. Здесь таракан, там такаран…» Кто только такую чушь в эфир пускает? Злость помогла Гале разлепить глаза. По домашней ростовской привычке, она едва не вывалила в коридор в ночной рубашке, но, вовремя сообразив, что находится не дома, накинула поверх ночнушки халат и только тогда побрела в ванную, спотыкаясь и наталкиваясь на стены, дезориентированная, как неудачно оживленный зомби. В ванной полно пара, зеркало, все в белых веснушках зубной пасты, запотело, на полу лужи, к раковине прилип обелокуренный волос… И эта неряха Ирка еще смеет жизни учить? Зальет соседей снизу, а отвечать заставит Галю. Вот погодите, Галя ей все выскажет, все…

Но Ирки поблизости не было, а теплый душ с ароматным мылом в виде арбузной дольки (это гигиеническое излишество Галя приобрела вчера, чтобы хоть чем-то себя подбодрить) помог прийти в хорошее настроение. Честно говоря, Галя не умела долго злиться: она девушка горячая, но отходчивая. А впереди ждет утренний чай с сырными крекерами на кухне, которая полностью в ее распоряжении, потому что Ирка ушла на работу еще раньше, а после ждет работа, ужасно сложная, но интересная, которую Галя полюбила заранее и к которой начинает понемногу привыкать. И, уже трясясь в полуподвешенном состоянии в набитом по-утреннему салоне автобуса, глядя в окно, за которым над быстро пробегающими мимо домами занимался рассвет, опер Романова оптимистично подумала, что все-таки жизнь хороша, несмотря на будильники.

На работе, в МУРе, ее ждали. Здесь уже успели оценить и ее хлебосольство, благодаря которому сотрудники питались домашними ростовскими консервами, и ее трудолюбие, не позволяющее отказываться от любой, самой неблагодарной работы.

— А у нас для тебя, Галочка, сюрприз, — одарил начинающего опера начальственной улыбкой сам Вячеслав Иванович Грязнов. — Надо допросить по делу Зернова неких Князевых, из квартиры которых звонили Питеру в вечер убийства. Ниточка толстая, основательная. Канат, можно сказать, а не ниточка. Действуй.

Допрос еще в годы университетской учебы был одной из сильных сторон профессионализма Гали Романовой. Ее склонность к полноте, карие глаза с коровьей поволокой и манера выслушивать человека так внимательно, словно перед ней находился ее родственник или любимый, производили неотразимое впечатление на самых нервных свидетелей. А те, кто были действительно виновны, расслаблялись, думая, что такой дуре можно скормить любое фуфло, и вовсю ораторствовали, забывая о естественной осторожности, и вот тут-то внешне безобидная Галя проявляла свою цепкую хватку, ловя их на противоречиях почище «детектора лжи», потому что, как выше было сказано, она действительно умела внимательно слушать, Галя набрала номер телефона, с которого был сделан роковой для Питера Зернова звонок, предполагая, что в такое время дома никого не застанешь, все но работе. Но трубку тотчас взяли. Откликнулся женский голос:

— Але?

— Здравствуйте, с вами говорят из Московского уголовного розыска. — Галя попыталась, насколько возможно, подавить украинское «гыканье» и прибавить строгости в интонации. — С вашего телефона позвонили…

— Ма-ам! — истошно завопили в трубке, и Галя сообразила, что ошиблась, приняв голос детский, возможно, мальчика-школьника, за женский. — Ма-а-ам, подойди сюда, тебе из милиции звонят!

Не выдержав собственного крика, ребенок закашлялся и никак не мог остановиться.

— Что за глупости, какая тебе милиция, — нарастая, пробился к Галиному слуху другой голос, приближаясь издалека. — Алло, Валентина Князева слушает!

— Здравствуйте, Валентина! — После того как женщина представилась, дело пошло на лад. — Меня зовут Галина Романова, я работник МУРа. — Может быть, следовало сказать «сотрудник», а не «работник»? А, как уж сказала, так тому и быть! — С вашего номера был произведен звонок иностранному журналисту Питеру Зернову, который стал причиной… это… его смерти…

— Я понимаю, — лихорадочно перебила Галю невидимая и неведомая Валентина Князева. — Я, наверное, должна приехать к вам и все рассказать. Я обязательно это сделаю. Только не сейчас. Мой старший сын болен, может быть, это воспаление легких, я вызвала врача. Когда врач придет…

— Вам удобно, — спросила Галя, — чтобы я приехала к вам домой?

— Да… Конечно. Если вы не боитесь заразиться.

Галя не боялась заразиться детскими болезнями, она боялась только одного: что ей не удастся услышать от Валентины Князевой ничего полезного. Валентина согласна поговорить, и это хороший признак, но то, что она расскажет, может не иметь с убийством ничего общего…

Так сложилось, что в этот день служебная судьба мотала Галю по окраинам. Из общежития на Петровку, 38, с Петровки на «Петровско-Разумовскую», откуда пришлось добираться маршруткой до указанной Валентиной улицы. Примостившись на крайнем кресле, где ей оттаптывали ноги все входящие и выходящие (Галя не привыкла к московскому транспорту и все боялась пропустить нужную остановку, подозревая, что водитель проигнорирует ее и вовремя не затормозит), она искаженно видела через стекло кабины водителя и боковую дверцу жилые дома — серые, без балконов, с трубами, оставляющими ржавые следы по фасаду, и однообразными окнами, похожими на старческие непроглядные мутные зрачки. Может быть, на нее повлияло неудачное пробуждение и глухой ноябрьский день, но Гале пессимистически подумалось, что в таких домах должно происходить много убийств на бытовой почве. Вот так подкатит у жильца такого района что-то к сердцу, и воткнет он кухонный нож в горло жены, ребенка или соседа, а потом только головой сокрушенно покачает: «И что на меня нашло-то? Сам в толк не возьму…» А просто все сошлось — нож, район и ноябрь.

Дом, где проживала Валентина Князева, выглядел чуть привлекательнее — крашенный в редкий фиолетовый цвет. Коридор, куда выходят двери квартир, здесь был отгорожен запертой дверью; даже для наивной ростовчанки Гали это уже не показалось новостью. В ответ на упорное надавливание кнопки звонка под номером Валентининой квартиры не сразу донеслись справа по коридору легкие шаги, и узнаваемый, с певческими нотами, женский голос спросил:

— Вы из поликлиники?

— Нет, я… — Галя замялась. — Оттуда, откуда вам утром звонили.

Это прозвучало коряво, но для Валентины оказалось достаточно, и она открыла дверь. Перед Галей стояла женщина лет тридцати, не выглядящая моложе своих лет, но в своей красоте значительная так, как не бывают значительны двадцатилетние. Галя поймала себя на том, что в свои тридцать (если доживет, мысленно вздохнула она) хотела бы выглядеть так же. Пушащиеся рыжизной в свете тусклой коридорной лампочки волосы, ухоженные, благородной формы руки, лицо — умудренное и как бы смеющееся над своей умудренностью. Одета в домашнее платье, скромное, однако именно платье, а не бесформенный истертый халат. За подолом ее платья приплясывал шустрый мальчик лет восьми.

— Будьте добры, проходите… Владик, а ты что здесь делаешь? Быстро в постель!

— Мам, ну почему «в постель»? У меня же нет никакой температуры, я просто кашляю!

— Вот сейчас прохватит тебя ледяным ветром, так и правда температура подымется. Пойдем, Владик, пойдем.

Крепко взяв сына за руку, Валентина отвела его в одну из двух комнат, составлявших ее скромную квартиру, и заперла дверь на ключ. Слегка поныв за дверью, мальчик, очевидно, смирился со своей участью, и из комнаты донеслись звуки, свидетельствующие, что он увлекся электронной игрой. Галя тем временем оглядывала квартиру. Квартира выглядела чистенькой, обои в коридоре и видимая в конце коридора кухонная мебель подобрана со вкусом. Единственное, что можно было поставить в упрек, а может быть, и в заслугу обитавшим здесь людям, — отсутствие мелочей, придающих жилью индивидуальность. Ни картины на стене, ни настольного календаря, ни какого-нибудь замысловатого чайничка, отрады хозяйки, любящей украшать свое гнездышко. Впрочем, вдруг Галини представления об уюте безнадежно провинциальны, а отсутствие этих мещанских подробностей — новый столичный стиль?

На кухне было хорошо. Восьмой этаж скрадывал безобразие района, и открывающее перспективу вдаль и вширь окно радовало максимумом света, возможного в это печальное время года.

— Присаживайтесь, — пригласила Валентина. — Хотите чаю?

— Нет, спасибо, — сожалеюще ответила Галя. В плетеной вазочке на столе, такой же светлой и безликой, как вся кухня, красовалось сдобное печенье «курабье». Если пить чай, Галя не удержится, чтоб не попробовать этой вкуснятины, а ведь надо худеть!

— Вас не смущает, что мы будем разговаривать на кухне? — продолжала Валентина, не обидевшись, что предложенный чай был отвергнут. — Просто это самое уединенное место в доме. Ребенок нас не слышит, соседи тоже, к тому же они днем на работе. А мне есть что скрывать… У вас диктофон? Или вы будете вести протокол? Доставайте все, что нужно, записывайте. Итак, с Питером Зерновым я познакомилась в музее…

Егор, избавившись от пьянства, стал нормальным добытчиком и отличным семьянином, дети росли умненькими и здоровенькими, словом, все было отлично, и только Валентина, потратившая уйму сил, чтобы добиться этой семейной идиллии, подкачала. Ей все стало безразлично, она не чувствовала вкуса жизни, и ей даже не хотелось открывать глаза, просыпаясь по утрам. «Это депрессия», — дружно указывали авторы книг по психологии, но некогда любимые Берн, Фрейд и Ольга Арнольд больше не влекли Валентину, и, сказать по правде, ей было наплевать даже на собственную депрессию. Со стороны происходящие с ней перемены не были заметны: от мамы и подружек она даже слышала, что похорошела. Наверное, это объяснялось объективными причинами: раньше пьяные дебоши Егора убивали ее красоту, придавали глазам напряженное, тревожное выражение. Сейчас Валентинины правильные черты лица гармонировали с холодным равнодушием, которое пронизывало всю ее. Снежная королева! В равнодушии была своеобразна» прелесть, ему хотелось подчиниться, все, что нарушило покой, казалось лишним, ненужным. Особенно работа… Валентина бросила работу; говорила, что ищет новую, но не особенно-то утруждалась: на кухонном подоконнике у нее пылилась целая гора «Из рук а руки» и «Работа&Зарплата». Егор как будто бы не препятствовал ее сидению дома, вслух одобряя то, что она уделяет больше внимания детям, но Валентина осознавала, что рано или поздно начнется нехватка денег, потом попреки, так что работу все равно придется найти… Потом. А сейчас она отдохнет.

В безработном безделье Валентина возобновила привычку, утраченную было в семейной жизни: она снова полюбила гулять по Москве. Заходила в музеи, в магазины; иногда покупала что-то нужное, но больше присматривалась. А то еще, бывало, садилась на первый попавшийся вид транспорта, сходила на первой же приглянувшейся остановке, иногда просто проезжала весь круг маршрута, в одну и в другую сторону, бездумно созерцая мелочи заоконной жизни, отдаваясь каким-то странным чувствам, которые не сумела бы перевести в слова, зная только, что они лечили прежнюю Валентину, спрятанную сейчас под ледяной коркой. Кажется, над этими чувствами преобладало ожидание… Ожидание чего?

Однажды бесцельные блуждания привели ее к метро «Цветной бульвар». Медлительно двигаясь от него в направлении проспекта Мира, Валентина обратила внимание на не исследованную пока в ее странствиях крутую горку по ту сторону Садового кольца: Зеленеющий склон горки приманчиво светился одуванчиками — дело было в мае, — а увенчивала ее старинная церковь с недавно, по-видимому, отреставрированным золотым куполом, придающим, как показалось, весеннему небу особенную синеву. Поодаль от церкви стоял симпатичный деревянный комик, приземистый на фоне окружающих его многоэтажных зданий, но такой радостно-желтый, точно одуванчик, сорванный ребенком, точно леденцовый петушок на палочке. И Валентина устремилась через порогу с оживленным движением к этому домику, еще но зная, так ли он хорош вблизи, как издали, и можно ни в него войти.

Войти, как оказалось, можно: в домике располагался музей Мещанской слободы — района между теперешними метро «Цветной бульвар», «Проспект Мира» и «Сухаревская». Музей, пустынный в это время дня, разочаровал Валентину. Подлинные предметы девятнадцатого века, вид Мещанской слободы в разные эпохи — все это ничего ей не говорило, было так чуждо, далеко! Экскурсовода, немолодую хрупкую женщину в ажурной белой шали, похожую на постаревшую тургеневскую девушку, все это музейное хозяйство явно увлекало, но восторг, с которым она показывала экспозицию случайной посетительнице, не заражал Валентину, а вселял в нее чувство вины. Зачем, спрашивается, она сюда заявилась, отвлекла от дела занятых людей? Бежать, немедленно! Однако прервать восторженную экскурсоводшу было все равно что ударить маленькую девочку по лицу, и Валентина послушно перемещалась вслед за белой шалью, наклоняясь к совершенно не трогающим ее экспонатам, подавляя зевоту и тяготясь.

— Присоединяйтесь к нам, — вдруг приветливо обратилась тургеневская престарелая барышня к кому-то за спиной Валентины, — а после я покажу вам часть экспозиции, которую вы еще не осматривали.

Валентина невольно обернулась: за ней, оказывается, стоял высокий длинноносый мужчина в деловом костюме серо-серебряного цвета. Волосы рыжеватые, как у нее, на макушке чуть потертые: еще не ранняя лысина, однако ощутимый намек на нее. Под глазами и на носу — веснушки. Валентина подивилась совпадению: надо же было случиться, чтобы в один день и час непопулярный музей, лежащий в стороне от туристических маршрутов, посетили двое рыжих!

— Прошу вас, не беспокойтесь. — Услышав это, Валентина сразу догадалась, что перед ней иностранец: не из-за акцента (никакого акцента у него нс было), а из-за книжного оборота «Прошу вас». Русские так не говорят… по крайней мере, в жизни Валентины никогда не. попадались русские ее возраста, которые бы так говорили. — Мне приятно созерцать вновь многие предметы, которые окружали меня в детстве.

Строение фразы тоже было какое-то нерусское, но Валентине это неожиданно понравилось. В том, как изъяснялся этот случайно встреченный человек, чувствовалось нечто открытое и беззащитное, словно, говоря о детстве, он на минуту превратился в ребенка.

— Моя прабабушка вывезла из России в эмиграцию такие в точности коробочки из-под конфет «Ландрин», полные швейных принадлежностей. Машинку «Зингер» она купила в Германии, откуда они с прадедушкой отправились в Америку, но мне всегда чудилось в очертаниях этой машинки что-то русское, особенно когда прабабушка шила в свете лампы, по вечерам… Простите, я некстати вас перебил. Продолжайте вести экскурсию, прошу вас, я больше не буду.

— Что вы! — всплеснула сухонькими ручками тургеневская женщина-экскурсовод. — Ведь это так интересно! Значит, вы сын русских эмигрантов в Америке?

— Не сын, а внук. Меня зовут Петр…

Оба смущенно посмотрели на Валентину: экскурсия совсем расстроилась! Но Валентина была рада. Ей было гораздо интереснее послушать о жизни русских эмигрантов в Америке, чем об археологии Мещанской слободы.

Зеленел крутой, пересеченный белеющей на солнце лестницей склон горки. Пахло близким летом, первой уличной пылью, одуванчиками, расцветающими на солнце надеждами. Питер провожал Валентину до метро. Валентина не строила никаких планов в отношении Питера, не пыталась его обольстить, ей просто было весело. Незамысловато, безоблачно весело. Впервые за целый год. Они болтали о чем придется, как давние, встретившиеся после долгой разлуки друзья, переходя от швейных принадлежностей к изменению русской психологии в результате революции 1917 года, от первых воспоминаний к литературным новинкам. Валентина успела много прочесть за время своего свободного от работы бездействия, но привыкла считать свою страсть к чтению за недостаток, потому что Егор, увидев ее за книгой или толстым журналом, принимался ворчать: «Чем глаза портить, лучше бы полы помыла», «А кто суп разогреет?» А вот, оказывается, есть на свете человек, который разделяет ее увлечение и даже некоторые ее мнения по поводу прочитанного. Перес-Реверте пишет увлекательно, но интеллектуализма, который ему приписывают критики, в его произведениях нет. Сорокин — содержание гадкое, однако безукоризненная стилизация то под советскую прозу, то под великую русскую классику доказывает, что он талантлив… Миновав красные арки «Цветного бульвара», они шли по Бульварному кольцу, сами не зная, где остановятся.

— Я замужем, — в момент какого-то суетливого бытового пробуждения от весеннего сна предупредила Валентина.

— А я женат, — ответил Питер.

— У меня двое детей. Сыновья.

— У меня тоже двое. Сын и дочь.

И больше- эта тема не поднималась.

В тот бесконечный просторный весенний день Валентина Князева и помыслить не могла, что встретилась с Питером Зерновым, имя которого, конечно, слышала, но оно для нее представляло пустой звук. Вроде бы это какой-то особый, очень важный журналист, а люди такого ранга никогда не соприкасаются с простыми смертными. У них конечно же есть свои машины, и они никогда не ездят на метро. И не заходят в отдаленные от классического московского центра музеи, чтобы встретить женщину с такими же, как у него, рыжеватыми волосами. Просто так, невзначай…

Несколько встреч спустя Питер ненавязчиво выведал у Валентины ее проблемы с работой и согласился, что женщине с тонким художественным вкусом и независимым мышлением грешно погибать в секретаршах. Печатать на компьютере можно научить каждую, а с литературным вкусом нужно родиться, научить этому нельзя. Похвалы Питера не воспринимались как комплименты, может быть, потому, что он произносил эти слова серьезно, с деловым настроем. Как посмотрит Валя на то, что Питер порекомендует ее в редакцию одного журнала, где требуется корректор? Услышав название журнала, Валя вспыхнула — название было громким, кроме того, ей нравились публикуемые там рассказы и повести. Но справится ли она? Не получится ли так, что ее возьмут по протекции и будут держать из милости? Питер рассеял ее сомнения: редакция не станет держать сотрудника, который не справляется со своими обязанностями, но Валентинины способности выше того, что требуется для этого скромного места. В дальнейшем не исключена возможность служебного роста… Отчего бы не попробовать?

Только спустя неделю в редакции, где Валентина сразу же ощутила себя на своем месте и прижилась, ее спросили:

— А ты кем приходишься Питеру Зернову? Родственница, дворянка?

У пораженной Валентины глаза распахнулись сами собой.

— Питеру Зер-но-ву? А почему вы спрашиваете?

— Ну как же! Ведь он тебя к нам привел!

Валентина стиснула зубы, пережидая первый приступ волнения и ощущая, как на щеки вползает краснота. Потом изобразила нейтральную улыбку и сказала:

— Так, никто. Просто случайная знакомая. Мы встретились в музее и разговорились о литературе.

Самое примечательное, что, отвечая так, она не лгала. Они на самом деле оставались просто знакомыми, и литература составляла главный предмет их продолжавшихся разговоров. Встречи стали редки: Валентина была занята новой работой, Питер тоже то и дело уезжал по служебной надобности. Случайная встреча в музее отступила в прошлое, и Валентине казалось, что все это было всего лишь прелюдией к ее поступлению в редакцию.

Это случилось поздней осенью, примерно год назад. Начало ноября? Нет, конец октября… Перед этим Питер уехал по заданию в одну из исламских стран, о чем предпочитал не распространяться. От Валентины он, однако, не скрыл, что задание опасное. Он может никогда не вернуться назад… Когда Валентина об этом задумывалась, то застывала, точно статуя, как была — с корректурой, поварешкой или детскими колготками в руках. Почему-то раньше она не сознавала, насколько близок ей стал Питер. И когда его не было в ее жизни, она смутно тосковала о нем, но теперь, когда он появился, из мечты стал реальностью, до чего же страшно потерять такого друга!

Вернувшись с задания, Питер впервые пригласил ее к себе, в сталинский дом на Котельнической набережной, где он снимал квартиру. Он бродил по этой чудовищно величественной и нежилой, похожей на офис, квартире, взволнованный, с перевязанным предплечьем, обтянутым грязноватым сетчатым бинтом. Авантюрист, сильный мужчина, он казался совсем другим, чем тот скромный Петя, который на Цветном бульваре вспоминал швейную машинку бабушки. Они чуть-чуть выпили за его возвращение — хорошего вина, совсем немного, всего по два неполных бокала, но, как ни странно, на Питера спиртное подействовало сильней, чем на Валентину. А может, причина заключалась в долгой разлуке, в близости смерти на протяжении почти месяца, и не стоит обвинять вино… Во всей квартире Валентина не увидела ни одной фотографии жены и детей Питера. Возможно, он нарочно их снял. Чтобы облегчить им обоим то, что рано или поздно должно было случиться.

Этот первый опыт супружеской измены Валентина вспоминает словно со стороны. Они с Питером были деликатны и вежливы, как посторонние люди, которые, выполняя учтивый ритуал, боятся сделать больно один другому. Как ни парадоксально, Валентина не страдала от того, что изменяет мужу и что Питер изменяет Норе с ней. Она как бы заменила на посту Нору, которая по какой-то важной причине не могла исполнить свои обязанности. Когда мужчина приходит домой после важного задания, его должна ждать женщина, и так ли важно, кто из женщин это будет? О, женская солидарность! Валентина была бы довольна, если бы Егор в похожем случае не остался одинок… То, что происходило между ней и Питером, сопровождалось с ее стороны внутренними размышлениями, сравнениями, оценками. Ничего похожего на их с Егором постельные столкновения, сопровождающиеся смехом, интимными, непонятными другим, шуточками, откровенными, порой грубыми, ласками, от которых она угорала, улетала в никуда. Как странно. Получается, близость духовная и телесная могут не соприкасаться? Из литературы Валентине было это известно, но то, что познаешь на собственном опыте, кажется далеким от книг, кажется принадлежащим тебе, и только тебе, словно ни с кем на свете до сих пор не случалось ничего подобного.

Начиная с того вечера секс с Питером стал неотъемлемым атрибутом Валентининой жизни… Только ли секс? А может, любовь? Да, она любила Питера, она не могла обходиться без его внимательной ласковости, с которой он исполнял все ее, впрочем скромные, желания, без их интеллектуальных бесед, когда они взахлеб обсуждали все на свете, без их совместных посещений театра и кино. И в то же время она не прекращала любить Егора и также не могла обходиться без его мужской напористости, без их совместных ужинов, когда у нее сердце радовалось при виде того, как основательно он поедает приготовленные ею простые блюда, без рожденных от него и так похожих на него детей. Наверное, такие чувства испытывают только плохие женщины? Развращенные женщины? Валентина не ощущала, что то, чем она занимается, плохо: она делила свою жизнь на часть, принадлежащую Питеру, и часть, принадлежащую Егору, так же, как раньше делила ее по схеме «работа — дом». В некотором роде, она восприняла усложнение жизненных обязанностей как новую разновидность работы. Валентине пришлось отчасти превратиться в разведчицу, резидентшу, чтобы случайным словом или жестом не дать Егору заподозрить, что у нее есть другой мужчина. Еще один мужчина.

Ее другой мужчина, как ей казалось, не претендовал на то, чтобы стать единственным. Ведь все, что ему нужно, он от Валентины получал, не так ли? Она тоже не претендовала на то, чтобы занять место Норы. Предельно банальная история: встретились заезжий конквистадор и туземная женщина. Рано или поздно он вернется на родину, и Валентина никогда больше его не увидит. Останется только вспоминать время, проведенное с ним, как сказку. Печально, но успокоительно. Так думала Валентина, рассчитывая, что Питер солидарен с нею. Однако в чужую голову не залезешь, и Питер, которого она, представлялось, узнала насквозь, отколол штуку, которая ее поразила.

— Валя, я делаю тебе предложение, — сказал Питер. Они обнимались на кровати в его обширной спальне, голые, вспотевшие и удовлетворенные; июльский ветер задувал в раскрытое окно, трепал занавески, колыхал ее небрежно брошенное на спинку стула летнее платье.

— Делай, — мурлыкнула Валентина. По ее мнению, предложение могло касаться только журнальной деятельности; она и сама понимала, что, начав с корректора, значительно выросла и накопила опыт.

— И ты согласишься? — расцвел Питер, сохраняя при этом на веснушчатом лице тень неуверенности. Возможно, на него влияла летняя жара: иначе непонятно, с чего бы это он так распереживался.

— Смотря что ты предложишь.

— Но как же… Валя, я люблю тебя. И предлагаю тебе стать моей женой.

Валентина не произнесла ни слова, но инстинктивно отодвинулась. А Питер, не обращая внимания на это красноречивое движение, продолжал раскрывать ей свои сокровенные мысли:

— Видишь ли, тогда, в октябре, я был негодяем. Война и зрелище смерти делают людей негодяями, только те, кто никогда не были на войне, могут толковать о ее благородстве. Когда человек ощущает кожей, что вот-вот его разнесет в клочья мина, разметав по окружающему пейзажу его кишки, или его бьющееся сердце пропорет нож десантника, или враги захватят его и заставят съесть, пардоне муа, собственные яйца, — критерии оценки окружающего становятся несколько иными… совсем иными. О том, что будет после смерти, совсем не думается, думаешь только об утерянных возможностях жизни; о том, сколько ты не сделал, не написал, не прочитал, недолюбил. О том, сколько не смог себе позволить из-за того, что был скован моральными нормами. Мне вспоминалась ты, вспоминалась ты вся, до последнего мизинчика на ноге, вспоминалось твое обнаженное тело, которого я ни разу не видел. И я дал себе слово: если вернусь, добьюсь, чтобы у нас с тобой все свершилось. Не в мечтах, а наяву. Наяву все было лучше, чем в мечтах… лучше, чем я заслуживал. Я так тебе благодарен…

Валентина не могла себя заставить смотреть в лицо Питеру: взгляд ее был устремлен максимально далеко — на его ноги. Ноги были волосатые, но светлая рыжизна этого леса перепутанных волос казалась наивной, почти немужской. На миг Валентина припомнила, как ее, еще девственницу, испугала и едва не оттолкнула зверовидная черная растительность, покрывающая переднюю часть туловища и ноги Егора. Это потом она приучилась находить удовольствие в его волосатости и вонючести — он часто брал ее, едва войдя в дом, прежде ужина, а душ перед сексом вообще считал баловством, ведь все равно потом вспотеешь, снова мыться придется.

— Но сейчас я переосмыслил себя, — продолжал Питер. — Я еще негодяй, но понемногу излечиваюсь. Я отдаю себе отчет в том, что обманывать твоего мужа и Нору — это грех.

— Грех? — Это слово в лексиконе Валентины отсутствовало. В нем имелись слова «измена», «развращенность», «непорядочность», но «грех»? Ее мама была атеисткой, хотя верила в приметы и гороскопы, сама Валентина никогда всерьез не задумывалась о религии. Правда, и существования Бога не отрицала, но он всегда был где-то вдали, на периферии. Что такое «грех»? Если «измена», «развращенность», «непорядочность» — слова для людей, то, скорее всего, «грех» — то, как все вышеперечисленное называется с точки зрения Бога. Вот новости! На секунду ей представилось, как они с Питером, голые, в совместном поту, лежат здесь на кровати, видимые с невероятно отдаленной высокой точки (с неба), и ей стало смешно, противно и жаль чего-то. Такие скользкие, беспомощные розовые червячки с ручками и ножками, с пахучими половыми органами. Стоит ли на них обрушивать тяжелый раздавливающий камень под названием «грех»? Они виноваты, но ведь они уже наказаны тем, что такие жалкие!

— Да или нет? — настойчиво требовал ответа Питер. — Валя, ты согласна? Как только ты скажешь «да», я немедленно подам документы на развод. Со стороны Норы препятствий не будет: она привыкла видеть меня раз в два года, а то и реже. Конечно, ее адвокаты обдерут меня как липку, но я не против: меня глодала бы совесть, если бы я не обеспечил бывшую жену и детей.

— А мои дети? — Впервые Валентина заговорила о сыновьях. — Ты о них подумал?

— Если они захотят остаться с отцом, ты будешь часто с ними видеться. Если ты захочешь забрать их, я постараюсь стать им надежным старшим другом. Поверь, Валя, все не так страшно. В Америке я встречал многих разведенных супругов, каждый из которых создал новую семью. Все они были счастливы и даже проводили вместе летний отдых. Цивилизованные люди способны договориться и прийти к правильному решению…

— Извини, Питер. — Валентина стремительно села на кровати и сорвала со спинки стула платье. — Боюсь, у нас, в отличие от Америки, люди нецивилизованные. Для нас любовь — обладание. Русский отдает любимой не кусочек, а всего себя целиком, с тем чтобы и она всю себя отдала. Ты вроде бы русский, но ты не понимаешь. Можно отдать вещь, которая взята на время, но как отдать то, что приросло?

— Валя, — Питер смотрел на нее из постели растерянными глазами, — я действительно не понимаю… Ты же интересовалась психологией…

— Я сама себя не понимаю. Может, это и не нужно объяснять. Потому что все равно не объяснить.

Отношения Валентины и Питера продолжались, но теперь они мучили друг друга. Питер был ласков, но непреклонен, Валентина то уступала, чувствуя, что готова бросить все и спрыгнуть с ним с обрыва в неизведанное, то спохватывалась и брала свои слова обратно. Это было трудно перенести, это неминуемо должно было чем-то закончиться. К тому же наступила осень — время, ненавидимое Валентиной со школьных времен, и проблема выбора, который летом казался до такой степени невероятным, что не заслуживал серьезного осмысления, осенью приобрела остроту скальпеля. Скальпеля, который резал ее по живому, открамсывая от нее… кого, Егора или Питера? Это она и сама хотела бы понять.

Осенние капли нудного непрерывного дождя брызгали на серые стекла, когда они с Питером сидели в кафе — сидели, как после оказалось, в последний раз, Валентина допускала такую возможность, хотя и не могла предположить, что все закончится так, как закончилось. Посетители окружали их, тесно сидели за соседними столиками, толпились у стойки, место было бойкое — возле метро «Тургеневская», но у всех были свои заботы, никто не обращал внимания на мужчину и женщину, которые вполголоса обсуждали свои взаимоотношения, зашедшие в тупик. Мало ли у людей собственных тупиков, и к чему им интересоваться чужими?

— Валя, я не могу без тебя.

— Хватит! — в отчаянии воскликнула Валентина — так, что на нее обернулась даже буфетчица, нацеживающая пиво в пластмассовый поллитровый стакан. Заметив реакцию, Валентина продолжила тише: — Дай мне время. Я хочу взвесить свои чувства, и хочу обдумать все в тишине. Давай не встречаться… некоторое время. А потом я сообщу тебе свое решение.

— Хорошо. Даю тебе неделю. — Питер тоже начинал раздражаться, его чувствительная, как у рыжеволосых, кожа покрылась красными пятнами. Валентина знала и за собой такую черту, и наличие ее у Питера раздражало, но, с другой стороны, делало его таким родным, что дыхание перехватывало. Не хватало еще разреветься в тот самый момент, когда она так нуждается в стойкости! Чтобы отвлечься, Валентина открыла сумочку и долго искала в боковом кармане, полном всякой ерунды, наподобие помады, зеркальца и носового платка, вещь, которая должна ей помочь. Это был глянцевый календарик.

— Вот, смотри. — Валентина положила календарик перед Питером на аккуратно протертый перед этим тряпкой стол. — Крайний срок — шестое ноября. — Она обвела фатальную дату шариковой ручкой; чернила, вопреки нажиму, не оставили следа на глянцевой поверхности, но сдавили дату белесоватой петлей. — Шестого ноября, в восемь часов вечера, жди дома у телефона. Я тебе позвоню. До этого — никакого общения, никаких встреч.

— А если меня не будет дома? Может, созвонимся по мобильному?

— Нет, — отвергла компромисс Валентина. — Ты будешь ждать меня у домашнего телефона. В восемь вечера шестого ноября. Иначе мы никогда не созвонимся.

По мере приближения к шестому ноября она становилась все спокойнее, с удивлением открывая новые черты действительности. Оказывается, Питер делал для нее терпимыми недостатки Егора; без его уравновешивающего влияния, по контрасту, Егор казался примитивным и грубым, его дети (его! — словно уже и не совсем ее…) — бессердечными озорниками, думающими только о себе. Правда, в этом остывающем семейном очаге еще сохранялось достаточно тепла, чтобы согреть сердце, — ну что ж, разве они с Питером не сумеют согреть друг друга? А иногда она мечтала, что от разрыва всем станет лучше: Егор найдет себе добрую простушку, подходящую ему по уровню развития, Владик и Даня пойдут учиться в американский колледж, потом в американский университет, и все устроится…

За несколько дней до шестого ноября Валентина начала складывать вещи. Она подарила подруге редкие цветы розаны, за которыми, она знала, никто, кроме нее, не станет следить, убрала подальше дорогие для нее предметы, которые намеревалась взять с собой. У нее так и не хватило силы воли вернуть все на прежние места, когда она узнала о Том, что случилось с Питером: это до сих пор кажется кощунством, предательством памяти покойного. Так и живет, словно на чемоданах.

В назначенный срок Валентина набрала нужный номер на своем домашнем телефоне. В доме она была одна: муж еще не пришел с работы, дети играли во дворе.

— Алло? — услышала она голос Питера.

— Я люблю тебя, — договаривала она уже сквозь короткие гудки. После «алло» связь прервалась.

Что случилось? Питер бросил трубку? Валентина не могла в это поверить! Она снова набрала его номер — на сей раз ей достались только длинные гудки. Потрясенная и растерянная, она вскочила со стула, не рассуждая, бросилась в прихожую и рванула пальто с вешалки, когда услышала звонок в дверь. Может быть, оттого, что она волей случая оказалась прямо под дверью, звонок прозвучал особенно громко. На пороге стоял Егор.

— Собралась куда-нибудь? — спросил он таким обычным голосом вернувшегося с работы мужа. На папе висли, как обезьянки, их дорогие мальчики. К Валентине вернулось ее резидентское самообладание.

— Собралась звать этих красавцев ужинать, — ответила она так естественно, как только могла, — а ты их уже привел. Идите мойте руки.

Сама же поспешила на кухню, где в быстром темпе выворотила на сковороду содержимое трех консервных банок с болгарскими голубцами. Женщина, которая собиралась бросить семью, конечно, не подумала об ужине…

Из выпуска новостей Валентина Князева узнала о трагической участи Питера. С тех пор она была готова к визиту сотрудников МУРа, а то и ФСБ. И вот, дождалась…

— Большое спасибо, Валентина! — поблагодарила Галя Романова, заканчивая протокол. Валентина рассказала ей все, исключая самые интимные подробности, в которых уголовный розыск не нуждался. — Как вы считаете, кто мог знать о том, что вы позвоните Питеру ровно в восемь шестого ноября?

— Никто, — твердо ответила Валентина. — Я сама постоянно об этом думаю… Никто из знакомых мне людей. Правда, может быть, в кафе, когда я назначала встречу, нас подслушали?

— Очень может быть, — согласилась Галя. Ее тяготил какой-то очень важный, забытый вопрос, который она упустила, не успела задать, и со своей всегдашней добросовестностью опер Романова терзала память, пока на свет не выплыло необходимое: — А ключи? Питер дал вам ключи от квартиры на Котельнической набережной?

— Да, ключи у меня были. И сейчас есть.

На минуту отлучившись, Валентина принесла и вручила Гале темно-коричневый кожаный мешочек, содержавший улику.

— Они хорошо открывали дверь? — уточнила Галя, помня о том, что, по данным экспертизы, дверь была открыта именно ключами, а не отмычкой, но ключами, которые очень плохо прилегали и оставили на замке царапины.

— Да, идеально, — подтвердила ничего не подозревавшая Валентина. — Мы с Питером изготовили их в мастерской, использующей компьютерную технику.

В конце концов, подумала Галя, легко будет проверить, те ключи или не те. А в остальном она все, что надо, выяснила…

— Пожалуйста, распишитесь.

— Вы позволите мне узнать результаты расследования?

Взглянув в это красивое, усталое от собственной и чужой лжи лицо, Галя воздержалась от пустых обещаний.

Уже приехав обратно на Петровку, Галя обдумывала со всех сторон, что можно выжать из этой любовной истории, попивая чаек с айвовым вареньем. Запах варенья, напоминающего дом, еще недавно ввергал ее в ностальгию, но сейчас, по уши в работе, она была свободна от прежних чувств. Из погруженности в расследование Галю вывел только рыжий таракан, который, будучи привлечен запахом варенья, уставился на нее, шевеля членистыми, похожими на микроскопический бамбук усами. Очень осторожно, еле двигаясь, Галя взяла канцелярскую подшивку, нацелясь на незваного гостя, но он, чувствительный к колебаниям воздуха, встрепенулся и ускользнул. Подшивка бесполезно шарахнула по столу, подняв облачко архивной пыли, припорошившей Галин чай, словно плавающая на поверхности заварка.

— Раз таракан, — сказала Галя и рассмеялась.

Вова Поремский любил наружное наблюдение.

Нет, говоря начистоту, не всегда он пылал такой благородной страстью к исполнению грязной черновой оперативной работы, которой, как ни крути, в его звании не избежать. Просто с течением времени наружное наблюдение стало у него чем-то вроде хобби; он втянулся, вошел во вкус. Так человек, которому подарили спиннинг, постепенно втягивается в такое на первый взгляд скучное, а на самом деле медитативное занятие, как рыбалка. Было и еще одно обстоятельство: Поремскому нравилось влезать в шкуру того, за кем он наблюдал. Это было вроде как у актера, создающего образ на сцене, только герой слежки существовал в действительности, и от того, насколько Поремский разгадал его характер и намерения, зависело то, насколько удачным будет результат слежки.

По предварительным данным, объект наблюдения не сулил особенных трудностей, но имел в голове довольно оригинальные прибабахи. Лев Кондратьевич Феофанов, тридцати шести лет, сын генерала КГБ Кондратия Львовича Феофанова, некоторое время занимал в той же структуре, сменившей свое название, некрупную должность, но с очередной реорганизацией подал заявление об увольнении, и чем он с тех пор занимался, один черт разберет. Насколько можно судить по партийным спискам, состоял то в одной, то в другой партии радикального направления (иногда, для разнообразия, умудрялся записываться в две или в три сразу), параллельно участвовал в бизнес-проектах, которые — не без его содействия — разрушительно прогорали. Публиковал в мелкотиражных газетах, наподобие «Советской Родины», небольшие статейки, полные недоговоренностей и разоблачительных намеков — порой на лидеров той же радикальной оппозиции, к которой он как будто бы принадлежал. После того как один из оскорбленных феофановскими намеками подал на него в суд, публиковаться перестал, в результате чего судебное дело удалось уладить миром. Уязвленный в своих творческих замыслах, Феофанов залег на дно.

«Пьет небось, бродяга, — предположил Поремский. — Если есть на что пить».

Однако появившийся из подъезда многоэтажного дома в районе Борисовских прудов стройный подтянутый человек, которого Поремский легко узнал по фотографии из служебного удостоверения, пьющим не выглядел. Сравнительно с фотографией, его лицо слегка одрябло, покрылось ранними морщинами, но сохраняло достойный вид — скорее всего, благодаря тому, что его освещали глаза. О, какие это были необыкновенные органы зрения! По стосвечовой лампочке в каждом. Такие глаза могут быть только у человека, который накануне обнаружил, что потерял цель жизни, и вот какие-то доброжелатели нашли эту цель и принесли ему обратно, перевязав розовой ленточкой.

Дав Феофанову фору, чтобы он по асфальтовой дорожке между двумя грязноватыми, но зелеными газонами (зимостойкая трава «Канада грин», которой засеяли все газоны в столице, перестала вызывать у москвичей какие-либо эмоции) достиг остановки, где его вместе с толпой обитателей ближайших домов подобрал автобус, Поремский неспешно тронулся следом за автобусом, вместе с ним простаивая в неизбежных пробках. Служебная машинка, маленькая, да удаленькая, сочетавшая непритязательную внешность с приличным мотором, не вызывала подозрений и отлично слушалась руля. Поремский подумал, что надо все-таки быть поосторожнее: как бывший сотрудник органов, Феофанов не до такой степени первозданно туп, чтобы не различить за собой слежки.

Автобус благополучно дотряс пассажиров до метро «Каширская». Там Поремский оставил машину на стоянке и смешался с устремляющейся в метро толпой. Феофанов не подозревал о слежке и не старался ускользнуть; его белое, в мелкую черную клетку пальто и толстая бежевая кепка с козырьком обладали приметностью светофора. На эскалаторе Поремского и Феофанова разделяли всего три ступеньки и массивная туша тетеньки средних лет с моложаво-красными полосами. В вагоне метро Феофанов рассеянно занял освободившееся место между двумя пожилыми дамами, одна из которых осуждающе на него покосилась; Поремский остался стоять. Пару раз сияющие глаза Феофанова останавливались на том, кто вел за ним наблюдение, но, судя по исходящему от них свету, не способны были исполнять такую будничную функцию, как зрение. Свойство замечать подозрительные подробности можно было автоматически вычеркнуть из списка того, на что способны феофановские гляделки. Поремский решил, что это может быть ловкий маневр, и на всякий случай укрылся за спинами вошедших на станции «Автозаводская».

Пересев на многолюдной «Новокузнецкой» на желтую линию метро, Феофанов так же целеустремленно, с тем же лицом, сияющим и непреклонным, точно у героя советского фильма, идущего на казнь, оказался на станции «Октябрьская». На секунду Поремский сумасбродно заподозрил, что Феофанов захотел посетить памятник Ленину, от которого в недавние годы начинались краснознаменные шествия с лозунгами, проклинающими антинародный режим, однако Лев Кондратьевич, по всей вероятности, лелеял иные намерения. Не задерживаясь под грандиозной, отдающей чем-то Мавританским, аркой выхода из метро, свернул направо и за углом погрузился в подземный переход, по которому побрел не спеша, рассматривая витрины длинного торгового ряда. Навстречу ему, так же неторопливо, перемещался человек примерно его же, феофановских, лет. Толстые очки в роговой оправе делали незнакомца скромным, интеллигентным и слегка беззащитным; первому впечатлению противоречили могучие мускулы, которых не мог скрыть даже мешковатый неподпоясанный плащ. Поремский отметил и мускулы, и профессионализм, с которым этот новый объект наблюдения сосканировал обстановку, обдав пространство цепким взглядом, — опер замер, притворяясь, что страшно увлечен товарами, продающимися в «Лавке здоровья». У киоска с компьютерной литературой Феофанов и мускулистый очкарик встретились и обменялись короткими, с безразличной интонацией, фразами; со стороны могло показаться, что один спрашивает, как пройти к метро, а другой ему объясняет, или один интересуется компьютерной литературой, а другой выдает информацию, где еще ее можно приобрести, или… что-то столь же нейтральное.

Наблюдение еще не было закончено. Но оно уже принесло свои плоды, которыми Поремский имел основание гордиться. Встречавшийся с Феофановым человек, который прятал под широким плащом тугое накачанное тело, а под роговыми, недавно вынырнувшими в современную моду из пятидесятых годов очками — лицо, далекое от интеллигентности, был подручным могущественного Саввы Сретенского, босса центральной московской уголовной группировки. Очки не являлись необходимостью — бандит, на счету которого насчитывалось как минимум двенадцать трупов, мог похвастаться острым, как у степного орла, зрением, — они были фирменным штрихом, благодаря которому он получил кликуху Водолаз. Ну вспомните детскую дразнилку: «У кого четыре глаза, тот похож на водолаза…» При случае Водолаз не колеблясь разрешал возникшие проблемы при помощи оружия, но, в целом, был не так уж прост: в своем арсенале он числил не только физические, но и финансовые методы устранения соперника. Непрост был и Савва, чью широкую, но умную физиономию вы можете иногда увидеть на телеэкране, где-то среди Очень Важных Персон представителей нашей власти. Вы даже имеете право спросить: «Кто это такой?» — правда, вряд ли получите откровенный ответ…

Поремский вспомнил, как Александр Борисович Турецкий, проводя оперативное совещание, на днях упомянул, что своими публикациями Зернов затронул русскую мафию — ту настоящую русскую мафию, о которой первым написал именно он, в то время как другие западные издания лишь перепечатывали его публикации. То, что уголовники имели основания его убрать, было всего лишь закономерно. Если прибавить к этому грубые угрозы, которые получил Питер буквально в день смерти, картина приобретает полноту.

Вдохновленный результатами Поремский проявил досадную для оперативника невнимательность. В то время как он засек идиллическую сцену беседы Феофанова с Водолазом, некто другой, с чисто выбритым лицом без выраженных опознавательных признаков, запечатлел эту сцену с помощью Микроскопической фототехники.

В оправдание Поремского надо сказать, что владелец фототехнического приспособления действовал с идеальной ловкостью. В этом заключалось его ремесло.

Итак, Володя Яковлев, который упорно рыл землю, расследуя линию убитого адвоката Берендеева, располагал следующими данными. Убили Берендеева из-за какого-то давнего дела, которое бесследно исчезло. О деле не известно ничего, кроме того, что героем его был некий изобретатель, носивший редкую фамилию Свет. Свет хотел получить патент на что-то… на что? Возможно, здесь заключается разгадка?

В Москве на улице Тверской, по соседству с памятником Юрию Долгорукому, есть старинное здание, крашенное в красный цвет. Если вы, пройдя через ажурные чугунные ворота, зайдете сюда, то попадете в учреждение, где сохраняются сведения обо всех патентах на изобретения, выданных — вначале в СССР, потом в России. Физика и химия, медицина и биология, психология и педагогика — все подотчетно здешним специалистам. Ничто не исчезает бесследно.

Ветхозаветный вахтер, который, судя по синему халату, седым зачесанным височкам и видимому отсутствию оружия, сохранялся в качестве реликвии позднебрежневских времен, посмотрел на Володю пронизывающим взглядом, как на пионера, который собрался проникнуть в кино на фильм категории «Детям до шестнадцати». Только удостоверение сотрудника МУРа помогло смягчить старика, но, судя по тому, каким взглядом он проводил Яковлева, переубедить его не удалось.

— Вам на третий этаж и направо, — соблаговолил он все же выдать нужную информацию. — Комната номер триста семь.

Поднявшись на третий этаж по мраморной лестнице, сохранявшей налет былого парадного величия, Володя Яковлев отыскал триста седьмую комнату без труда: он прямо-таки уткнулся в нее взглядом. Володя потянул вниз дверную ручку, и тут случилось нечто неожиданное. На пороге он был застигнут шквалом сокрушительного женского хохота и застыл, обливаясь холодным потом при мысли, вдруг у него брюки расстегнуты или случилась еще худшая катастрофа, о которой он ведать не ведает… До какой все же степени люди боятся показаться смешными!

— Мы не над вами, не над вами смеемся! — моментально утешила его одна из сотрудниц патентного бюро, чей стол стоял прямо напротив двери; бросались в глаза ее крашенные в красный цвет длинные крючковатые ногти. «Как у вампира», — подумал вконец деморализованный Володя: не родился еще мужчина, на которого такие ногти в сочетании с громогласным хохотом не нагнали бы страх. — Проходите, пожалуйста, присаживайтесь. — Кажется, вежливостью она хотела извиниться за неуместное поведение — свое и всего своего отдела. — Что вы хотите?

Изложить свою просьбу для Володи было минутным делом. Еще не дослушав, сотрудница, оказавшаяся, в общем, неплохой девицей; забегала вампирными ногтями по клавиатуре. Через экран поплыли, сменяя друг друга, белые строчки на синем фоне.

— К сожалению, Света нет, — оповестила она спустя несколько секунд.

— Что, пробки перегорели? — хихикнула за соседним столиком толстушка в фиолетовом свитере, которая, очевидно, никак не могла угомониться. Обладательница вампирных ногтей обдала ее суровым взглядом и обратилась к Володе Яковлеву:

— В нашу базу данных введены сведения о патентах, выданных начиная с тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Наверное, интересующий вас патент оказался выдан раньше….

— Ну так я же вам и говорю, — попытался вставить свое веское слово Яковлев, но красный ноготь уже неумолимо уперся в толстушку:

— Наташа, будь добра, сбегай в архив. Поищи там в картотеке фамилию «Свет», годы… какие, вы говорите, годы?

— Восьмидесятые, может быть, начало девяностых.

— Наташа, слышала? Сбегай, золотко, и без патента не возвращайся.

— Вечно как что, так сразу Наташа, — посетовала Наташа, но, не тратя понапрасну слов на возражения, поднялась из-за стола и с недовольными стонами пошла куда-то — видимо, в архив. Неизвестно, была ли девица с красными ногтями здесь начальницей, но, во всяком случае, с ней считались.

— А вы пока почитайте, над чем мы тут со смеху покатывались, когда вы вошли, — любезно предложили Володе. — Это нам принесли рекламную листовку какой-то китайской фирмы. Ничего подобного мы в жизни не видели!

Володя, не привыкший на работе отвлекаться на какие-то китайские рекламные листовки, начал читать невнимательно, без особого энтузиазма. Внезапно притормозил, словно автомобилист перед неизвестным дорожным знаком, вчитался внимательнее. Пошевелил бровями, хмыкнул. Еще раз хмыкнул. И потом уже расхохотался, не стесняясь, от всей души.

На типографском листочке значилось следующее:

Пока Володя наслаждался знакомством с предлагаемой продукцией наших возможных деловых партнеров — китайцев, среди которой выделялись «свиная и конная щетина, шерсть зайца и разные пухи», а сотрудницы отдела в судорогах сползали под столы, переживая вместе с ним заново эти великие открытия, вернулась Наташа. И не с пустыми руками!

— Нашла! — застенчиво улыбнулась она. — Один из соавторов — Свет Григорий Иванович. Специальность — химия. Открыл новый способ производства пластмасс…

— Огромное вам спасибо, Наташа!

— Не за что, — кокетливо покраснела Наташа, — такая у нас работа.

Володя принял из ее потных ладошек мутноватую ксерокопию, где было отмечено: «изобретение номер… Описание технологического процесса… Практическая ценность: высокая… Авторы: Плахова Татьяна Сергеевна и Свет Григорий Иванович…»

Загадочное слово «свет», которое в пылу спора повторяла мама, исчезло у Лизы из памяти, как исчезает из памяти человека все, с чем он не в силах справиться, что не в состоянии переварить. Единственное, что она помнит: было что-то непонятное и, должно быть, нехорошее в этом споре. На своем крошечном опыте она испытала, что ссоры между близкими людьми бывают так безжалостны и разрушительны, что заклятые враги могут к этому только стремиться. Посетитель, навестивший квартиру Плаховых сразу после их приезда в Москву, не был для нее чужим: это ее дядя, мамин брат, Виктор Сергеевич Милютин. Лиза не забыла, как в былые годы, давным-давно, когда она была маленькая, а Боря ходил в начальную школу, мама возила их в гости к дяде, который обитал в двухкомнатной квартире старого, с величественной аркой, дома на Первомайской улице. Тогда щевелюра дяди Вити еще не вытерлась, не поредела. Дядя был красивый, огромный, шумный, затевал с приволжскими племяшами игры, в процессе которых непременно что-нибудь падало, сдвигалось с места, порой даже разбивалось, но он совсем не сердился. Что с ним сталось за эти годы? И мама — почему она с ним так грубо разговаривала? Ведь она же любила брата, она, казалось Лизе, затем и возила к нему своих недружных детей, чтобы показать на примере, какие могут быть отношения между братом и сестрой — добрые, теплые, воистину родственные! Да-а, пока Лизы не было, между Татьяной и Виктором разбилось что-то куда более ценное, чем фарфоровая тарелка или даже хрустальная ваза…

Лиза тряхнула головой так, что на лицо упали волосы. Семейные разборки ее не касаются. Ссорьтесь вы, Плаховы-Милютины, как хотите, она — сама по себе.

Сама по себе? Вот именно. Не из-за своей ли семьи Лиза со времени приезда из Вайсвальда остается сама по себе? Те, кого подсовывала ей в знакомые мама, Лизе не нравились. Единственные ее друзья — во всемирной сети, где общение анонимно и безлично, и, наверное, потому там обращают внимание на ее личность. Только там. Здесь, «в реале», как выражаются завсегдатаи Интернета, Лизиной личности мешает проявиться фамилия. Мама обещала, что в Москве у Низы появится много друзей, но пока никакого результата их светские вылазки не принесли.

Вот вчера, например, скучнейшая была парти! Ну что за экземпляры на нее собрались? Откуда только откопали таких фриков? Чего стоит одна эта накрашенная и декольтированная старуха, которая всю дорогу сюсюкала: «Мой мальчик не устал? Мой мальчик не хочет пи-пи? Если захочешь пи-пи, скажи своей мамочке!» А «мальчик» — раскормленный бульдог в костюмчике из твида за четыреста долларов — флегматично ронял слюни на изузоренный паркет. Лизу чуть не стошнило — и от этих собачьих нежностей, и от выпуклых, коричневых, похожих на пуговицы родинок, которыми была усыпана тощая, глубоко открытая непристойным для такого возраста красным платьем грудь старухи. Те, кто помоложе, по крайней мере, выглядели прилично, по-европейски, и умели себя вести. Но от них-то Лиза и получила самый сильный удар.

— Мисс Плахова, — осведомился один из них, одетый в серый костюм-тройку и весь какой-то гладкий, холодный, — как вашему отцу удалось выпутаться из истории с Полом Пеппером?

— Это имя мне ни о чем не говорит, — ответила Лиза.

— Как, неужели не знаете? — прищурился собеседник. — Пол Пеппер, лихой такой предприниматель из Техаса, настоящий ковбой. Он еще построил в Приволжске гостиницу мирового класса, «Волга Форевер». Доходное место, как выражаются в пьесах русского классика Островского… Гостиница-то по-прежнему стоит на волжском берегу?

— Да, стоит. — Приятели гладкого обступили их и прислушивались. — Но при чем тут мой отец?

— При том, что «Волга Форевер» принадлежит теперь ему, не так ли? Гостиница стоит, а Пола Пеппера застрелили. Вашего отца ведь допрашивали в связи с этим делом?

— Допрашивали, — подтвердил один парень со стороны; если бы не ситуация, Лизе он мог бы понравиться. — И ничего не нашли.

— Если ничего не нашли, значит, ничего и не было, — отрезала Лиза и повернулась, чтобы уйти от этого сборища. Вслед ей раздавался смех — не слишком обидный, с добродушными интонациями, как бы говорящими: «Да ладно тебе, брось выеживаться, здесь все свои!» Но Лиза чувствовала себя так, словно ее насильно заставили проглотить что-то горькое, и сегодня утром проснулась с сознанием, что родиться Плаховой — это ужасно.

А что такого ужасного в том, чтобы родиться Плаховой? Нужно, в конце концов, взглянуть горгоне Медузе общественного мнения в ее гадкие слизистые глаза и детально выяснить, в чем обвиняют Лизиных отца и мать. Наверняка это такие глупости, что опровергнуть их Лизе будет нетрудно. И потом, если снова встанет вопрос о том, что она Плахова, Лиза откровенно спросит: «А что вы имеете против моего отца?» Если это что-то личное, тогда ничего не попишешь, скатертью дорога, разбежимся в разные стороны, как вежливые люди. Но если предубеждение против Плаховых основано на журналистских выдумках, тогда Лиза станет их опровергать. Хладнокровно, доказательно, имея на руках факты. Ее родители — разумные в целом люди и в Приволжской области отлично наладили хозяйство, но силы общественного мнения они недооценивают. Быть может, именно Лизе, воспитанной в Вайсвальде, предназначено изменить имидж Плаховых в глазах России? Решено: она возьмет на себя общение с прессой. Но для начала не мешает узнать, что о них пишут.

Для того чтобы составить картину высказываний прессы о Плаховых, Лизе ни к чему было бежать к придорожному киоску за газетой. Московский ее компьютер, подобно приволжскому, бодрствовал денно и нощно, сигнализируя о том желтым огоньком кнопки включения монитора. Лиза тронула «мышку» — желтый огонек сменился зеленым, системный блок загудел, посылая сигнал о полной боевой готовности. Круглосуточное подключение к Интернету также было обеспечено… Войдя в русскоязычную поисковую систему «Рамблер», которую обычно не слишком любил а за притаскиваемые ею горы ненужного хлама, Низа набрала «Плахов» и стала ждать результата. Результат не замедлил себя ждать: верных двадцать страниц, и это еще не предел, судя по двойной стрелочке после числа «20».

Как и положено, парад материалов открывался официальными сведениями. Плахов Глеб Захарович, губернатор Приволжской области, родился в трудном 1953 году, из рабоче-крестьянской семьи… работал на заводе, заочно учился в институте, много лет и сил отдал химической промышленности… совершил восхождение по административной линии… Сама не отдавая себе отчета зачем, Лиза сохранила эти файлы в отдельную директорию, которую назвала «СЕМЬЯ». Конечно, она могла бы расспросить родителей, те с охотой поведали бы дочери свою биографию, но так будет официальней. Смешно — узнавать из Интернета о собственных родителях! Ничего плохого пока не сообщалось, одно хорошее: наладил хозяйство в Приволжске… область разбогатела… любовь и уважение сограждан…

«Убийство Питера Зернова», — выскочило вдруг перед ней на экран монитора. А при чем здесь убийство журналиста, о котором Лиза в своих заграницах краем уха слышала и знала о нем только то, что он разоблачает преступных олигархов, наподобие Корсунского? Содержание статьи «Известий», в которой говорилось об убийстве Зернова, она в подробностях читать не захотела, но ей необходимо было уточнить, при чем тут папа… Папа оказался, в общем, ни при чем: просто-напросто статью завершал длинный перечень фамилий, которые, по данным Зернова, составляли сотню самых богатых людей России. Среди них Плахов Глеб и Плахова Татьяна… Всего-то навсего!

«Ах, все понятно! — воспылала негодованием Лиза. — Типичный журналистский прием: пишут о каком-нибудь громком нераскрытом преступлении и рядом упоминают невинных людей, и получается, будто и они запачканы, однако этого пока никто нс может доказать… А вы докажите! Докажите, прежде чем поливать грязью! Да, мой папа — не нищий из подворотни, ну так что же? Из-за этого его нужно убийцей обзывать? Нет, вы покажите, кто из-за него пострадал. Никто? Значит, это все ваши фантазии, а в цивилизованной стране на вас подали бы в суд».

Вернувшись на страницу поиска, Лиза нажала заголовок следующей статьи, которая называлась, по ее мнению, с дешевой вычурностью: «Мертвый дом властителя Приволжска». Положив холодные пальцы на веки усталых глаз, Лиза ненадолго отвернулась от монитора, пока компьютер грузил очередную страницу с картинками, а когда повернулась, чуть не шарахнулась. С экрана на нее таращилось самое безумное, какое можно только вообразить, лицо, с перекошенным черным ртом, с глазами, в остекленелости которых читалось не то долгое страдание, не то всемирная злоба. «Клевета! — заранее решила Лиза. — Видят, что нормальные люди ничего плохого о Глебе Плахове не говорят, поэтому вытаскивают всяких ненормальных». Так она подумала… и начала жадно пожирать строчки заведомой клеветы. В названии и лице с фотографии было что-то неотразимо гадостное, то, что притягивает, как… как свет. При чем тут свет, какой свет, откуда он выплыл? Если речь идет о гадости, скорее, нужно было сказать «как тьма». Лиза темноту не любила, она ее с детства боялась. В темноте могло скрываться все, что угодно, и Лиза слабо верила взрослым, которые твердили как заведенные, что все мирно, спокойно и никаких чудовищ за шкафом нет.

«Когда я шел туда добровольно, то надеялся, что меня, как обещали, излечат от моего страшного пристрастия, — читала Лиза. — Я мечтал о том, как пере-стану приносить близким страдания; превращусь в нормального полноценного человека. Но, пройдя приволжский концлагерь, я полностью утратил человеческое, что во мне было. Я не знаю, жив ли я еще, потому что как может считать себя живым тот, кто побывал в аду?»

Статья, подписанная унисексовой фамилией Шаповал, в мрачных тонах повествовала о принудительном излечении наркоманов в рамках отдельно взятой Приволжской области. По утверждению доверенного лица губернатора Валерия Ягупова, лишение нарко-гиков в сочетании с трудотерапией и радостным мировосприятием творят чудеса, позволяя добиваться девяностапятипроцентного исцеления — результат, который не снился ни одной специализированной клинике в мире! Губернатор приглашал зарубежных гостей, показывал им чистые светлые домики на природе, счастливых обитателей, которые спешили поделиться вестью о том, какими безнадежными наркоманами они были раньше и какие великие изменения к лучшему с ними произошли под чутким руководством Ягупова, которого все запросто звали Валерой. Они молчали только о том, что не могут рассчитывать когда-либо выйти за пределы этого рая, потому что их рабский труд успешно использовался на тяжелых опасных работах. Если кто-то сваливался и умирал от напряжения, которое могло бы стать смертельным не только для изнуренного больного организма, его заменял следующий, взятый по разнарядке. Людям, никогда в наркомании не замеченным, подбрасывали наркотики только для того, чтобы пополнялась бесплатная рабочая сила! А если кто-то смел написать письмо на волю или откровенно поговорить с постоянно посещавшими «клинику будущего» журналистами, он мог стопроцентно ожидать пыточного подвала, помещавшегося в цокольном этаже каждого уютного домика. В подвале связывали, помещая голову между ногами, избивали резиновыми палками, «ставили ежа», втыкая сотни шприцев в ягодицы и оставляя так на сутки и дольше… Впрочем, «ежа» могли ставить и просто так, ради удовольствия охранников, весело гоготавших: «Ну что, будешь еще колоться? То-то! Не говорите, что вас здесь не лечат!» Вот на таком страшном фундаменте зиждилось благополучие Приволжской области.

— Папа, — прошептала Лиза. — Папочка, миленький, папочка! — как заблудившаяся пятилетняя девочка, повторила она.

Зажмурив глаза, она представила себе отца, каким привыкла представлять его себе вдали от дома, когда тосковала по родным. Для мамы главным светом в окошке был Боря, а Лиза всегда считалась папиной дочкой, обожала виснуть на нем, когда он приходил домой, любила его сильные, но с женственной мягкой пухлостью руки, любила его просторные домашние байковые рубашки, в которых он выглядел таким уютным и родным. От этого человека могло исходить только добро. Он всегда был для нее чутким, отзывчивым, готовым помочь…

Открыла глаза. В нее, дочку Глеба Плахова, настойчиво вглядывалось искаженное страдальческое лицо с фотографии.

«Эта статья — заказная дешевка, — отчаянно ущипнула себя за руку Лиза. — Как они могли опубликовать такой кошмар?»

Да, и впрямь кошмар. Но только чей?

Небольшое оперативное совещание в стенах МУРа вот-вот намеревалось начаться. В ожидании этого события молодые оперы избрали себе разные виды бездельной деятельности. Елагин перетасовывал визитки в карманной визитнице. Поремский с глубокомысленным видом заштриховывал каждую клеточку листка записной книжки в разном направлении, так что листок скоро превратился в подобие мозаики. Володя Яковлев настраивал диктофон. Одна Галя Романова, казалось, ничем не занята, но это только внешне. На самом деле Галя совершала серьезную внутреннюю роботу по изгнанию неправильных южных ударений из своей речи. «Надо говорить не «поняла», а «поняла», — внушала она себе, впадая в самогипноз. — Поняла, поняла, поняла… Ты поняла, чучундра хохлацкая?»

В комнату стремительной побежкой ворвался Турецкий. Началось!

Турецкий, по многолетней привычке, не любил делиться сложившейся версией с окружающими. Как ни доверяй самым близким, самым проверенным людям, каждый способен подвести — один нечаянно, другой сознательно. В памяти навсегда свежей раной осталось предательство Олега, любимого сына Шурочки Романовой, которая из-за него покончила с собой. Но сейчас на оперативном совещании собрались его подчиненные, его сотрудники, которым он обязан дать задание и которые, ради того чтобы выполнить задание наилучшим образом, должны иметь представление не только о тактике, но и о стратегии этого нелегкого расследования.

Обобщая полученные от них же данные, Турецкий рисовал перед ними, молодыми, внимающими ему с разинутыми ртами, общую картину. Эта картина могла в любой момент взорваться, разлететься на мелкие кусочки, которые скомбинируются между собой новым, непредвиденным образом, но на данный момент она именно такова, какой представляет ее следователь по особо важным делам, поскольку каждый кусочек стоит на своем месте.

— Итак, — ораторствовал Турецкий, — Питер Зернов представлял угрозу разоблачения для некоторых представителей нашей мафии. Что такое мафия? Это сращение крупного капитала, уголовного мира и властных структур. Савва Сретенский — типичный ее представитель, но сам по себе он слишком одиозен, чтобы пойти на осуществление подобного замысла. За ним стоит кто-то во власти… кто конкретно, нам еще предстоит узнать. Эти люди охотно пользуются фанатиками, каков Лев Феофанов и, возможно, Никита Варенцов. Схема действий была такова: Савва Сретенский по заданию вышестоящего господина нанимает Никиту Варенцова, тот, пользуясь услугами Феофанова, крадет со склада оборудование, нужное для взрыва. Феофанов ставит взрывное устройство в стационарный телефон на квартире Зернова… Чего тебе, Галя? — доброжелательно спросил Турецкий, заметив, что опер Романова по-ученически тянет руку.

— Александр Борисович, я не поняла, — ах ты, чучундра, — то есть я не поняла, а как же любовная история? — Галя улыбнулась, показывая смущенной улыбкой, что это звучит крайне наивно, но по-другому не скажешь. — Валентина позвонила ровно в восемь вечера, а взрывное устройство вот-вот перед этим установили…

— Во-первых, насколько я помню, Валентина сама оговорила, что назначила дату и время звонка в многолюдном кафе, где ее могли подслушивать. Во-вторых, не исключено, что это явилось совпадением. Питер жил в квартире один, рано или поздно он снял бы телефонную трубку.

— А все-таки, — упрямо набычилась Галя, — по-моему, никакое это не случайное совпадение.

— Хорошо, ты права. Не исключается убийство из ревности. Хотя — откуда у обычного гражданина столько возможностей по подготовке взрыва? Маловероятно, но проверь… Володя Яковлев, а у тебя какие вопросы?

— Примерно такие же, как у Гали, только по своей версии. Как быть с убийством адвоката Берендеева? Похоже, убили его потому, что кому-то очень не хотелось, чтобы люди узнали о патенте, где соавтором Григория Света значится Татьяна Плахова…

— Кому-то — значит, Плаховым, — подчеркнул Турецкий. — Но почему им это невыгодно? С какой стати? Татьяна Плахова действительно занималась химической промышленностью и производством пластмасс, в середине восьмидесятых, если не ошибаюсь, стала кандидатом химических наук. Что в нем такого, в этом патенте? Что они совместно изобрели: универ-сильный растворитель или философский камень какой-нибудь? Как применялся патент на практике?

Володя наклонил голову под градом вопросов.

— Я тебя не опровергаю, Володя, — смягчился Турецкий. — Но разберись доскональнее. Все должно быть точно.

— Пока я всего этого не знаю, — согласился Володя. — Но буду знать.

— Интересное кино, ребята? — проявляя заботливость доброго начальника, спросил генерал Грязнов, проходя мимо кабинета, где подмигивало зеленоватым огоньком видео.

— Интереснее некуда, Вячеслав Иванович! — с готовностью отозвался Вова Поремский. — Крутой боевик.

На самом деле Рюрик Елагин вдвоем со старым приятелем Поремским изучал некую видеокассету, которая могла бы удовлетворить вкус изысканного ценителя авторского кино. Пленка начиналась кадрами размытыми и непонятными. Чьи-то резиновые сапоги, ступающие по лужам жидкости, которые расплываются по бетонному полу. Все неестественного цвета, в синих тонах. Общий план широкого, с низким потолком, помещения. Группа взволнованных чем-то людей; женщина в белом халате наклонилась, зажимая рот — сдерживает рвоту. Повсюду разбросаны кучи мусора, кажется, старой грязной одежды — все синее, с неожиданными проблесками белизны. Изображение то валится набок, то переворачивается вверх ногами — у того, кто снимает, трясутся руки. Внезапно экран заполняет забинтованное лицо с разверстым неопрятным ртом, в котором вибрирует язык, на белизне марли — ссохшиеся пятна там, где должны быть глаза. Снова общий план того же помещения. Камера наплывом приближается к одной из куч мусора, и теперь до рези очевидно, что непонятное ранее белое пятно — вывернутая в судороге человеческая рука. Все становится на свои места: то, что выглядело кучами, — трупы, а синий цвет луж соответствует свернувшейся крови.

Затем по экрану телевизора «Сони» побежали полосы, сопровождаемые шипеньем, и картинка сменилась. Теперь здесь давал ответы невидимому собеседнику, державшему камеру, мужчина с широким неглупым лицом, чья полнота не позволяла с точностью определить возраст. Если бы несведущего человека, выключив звук, попросили предположить род занятий запечатленного на пленке героя, в перечне вероятных профессий фигурировали бы инженер, бизнесмен, обеспеченный вследствие досконального знания своего дела ремесленник, на худой конец, склонный к философствованию крестьянин и даже отменно законспирировавшийся шпион. Бандита со стажем и хладнокровного убийцу заподозрить в нем было трудновато. Препятствовало добродушие, изливавшееся с этого широкого лица таким полноводным потоком, что грозило захлестнуть собеседника с головой. Оно было тем поразительнее, что (включим для читателя звук) речь шла о бойне, учиненной 29 апреля 1995 года неизвестными лицами на складе компании «Росводо-прибор», в результате которого двенадцать человек были мгновенно изрешечены автоматными очередями, а еще четверо попали в больницу в тяжелом и крайне тяжелом состоянии. По данным МУРа, все пострадавшие принадлежали к чеченской преступной группировке «Лазанья».

Человек на экране был Саввой Сретенским.

— Приношу свои соболезнования, — сменив полуулыбку на подобающее случаю скорбное выражение, но не изменив своему добродушию, сказал Савва, — только ничего я об этом не знаю и посодействовать не могу. Только разве посочувствовать…

— Савва Максимович, — собеседнику, очевидно, надоели эти игры в вежливость и увертки, — мы располагаем видеозаписью с места происшествия. Вы там присутствовали лично и отдавали приказы…

Лицо Саввы изменилось так внезапно, словно на нем расстегнулась невидимая «молния» и из благопристойной человеческой оболочки выскочило совершенно другое, уродливое и опасное существо.

— Слушай сюда, ты, сучий ососок, — Савва только чуть-чуть повысил голос, но с его низким внушительным баритоном это у него было страшнее, чем у другого — крик, — если ты мне будешь всякую хреномурдию воротить, серьезные люди тебя нарежут на такие кусочки, что ни один лепила обратно не сошьет, маме своей голову с канцелярским номером выдадут, чтоб она ее…

Поремский нажал на пульте видео кнопку «PАUSЕ».

— Можно прослушать снова запись из редакции «Мира и страны», — удовлетворенно прокомментировал он, — но, по-моему, и так ясно, что накануне смерти Зернову звонил и угрожал Савва Сретенский, и никто другой. Кстати, что это за слово «хреномурдия»? Саввино изобретение? Или это только я, такой отсталый, отродясь им не ругался?

— Надо бы еще направить на голосовую экспертизу.

— Направим. Чтобы уж и комар носа не подточил.

— Да, — посочувствовал Рюрик Елагин боссу центральной московской группировки, — не везет Сретенскому с записями! В прошлый раз видео, сейчас аудио… Техника против криминала!

Научно-исследовательский институт новых технологий искусственных материалов занимал неподалеку от станции метро «Алексеевская» чуть ли не гектар территории, обнесенной стрельчатой чугунной решеткой и застроенной зданиями прихотливой архитектуры. Первая ассоциация, которая посетила Володю Яковлева при виде этих краснокирпичных не то замков, не то пряничных домиков, с их узкими высокими окнами, крашенными в полинялый от непогоды и давно не обновлявшийся белый цвет ложными арками, видимыми сквозь стекла нависающими сводчатыми потолками, заключалась в довольно-таки произвольном слове «готика». Настоящих готических замков Володя никогда не видел, однако из прочитанных в бестолковом отрочестве романов вынес впечатление о чем-то сводчатом, длинном и узком. Второй, более близкой архитектурной ассоциацией была Остроумовская больница, куда он недавно ездил, чтобы присутствовать на вскрытии: в Остроумовской тоже все из красного кирпича. Больница или замок — в любом случае подобный вид зданий никак не соединялся в Володином воображении с новыми технологиями искусственных материалов. И с изобретателем по имени Григорий Свет…

Судя по патенту, Свет трудился в институте в начале девяностых. С тех пор утекло много воды, много технологий и много денег. Не исключено, перспективный химик Свет в данный момент приносит пользу промышленности Америки, Германии или, на худой конец, Австралии. Однако научно-исследовательский институт новых технологий искусственных материалов был единственной зацепкой, позволяющей что-то о нем разузнать.

Обойдя по касательной торчащую из пожухлой клумбы чашу неработающего фонтана, такую пожелтелую и щербатую, словно в лучшие ее годы из нее били струи не воды, а серной кислоты, Володя Яковлев вступил под готические своды административного корпуса. Шесть мраморных серых ступеней вели от входа на первый этаж, приподнятый над уровнем почвы; гулкий пол, вымощенный в шахматном порядке желтой и красной плиткой, в сочетании с неопознаваемым, но, кажется, техническим и весьма въедливым запашком отклоняли стрелку оценочной шкалы от рыцарского замка к моргу. Впрочем, Володя немедленно упрекнул себя в чистоплюйстве: чем же, спрашивается, должно пахнуть в химическом институте, как не химией?

«В административном корпусе? — подначил далее он сам себя и сам же себе ответил: — Наверно, сюда приносят образцы продукции, проводят всякие экспертизы… Напряженно, в общем, работают люди».

Как ни странно, Григория Света в НИИ новых технологий искусственных материалов не забыли.

— Как же, незабвенный Григорий Иванович! — театрально всплеснул руками длинноволосый худой старик — директор НИИ. Пальцы у старика пожелтели, комнату заполнял сизый табачный дым, на столе перед ним между стопками административных распоряжений бронзовела пепельница с зажигалкой, изображавшая след ступни снежного человека, с горкой загруженная докуренными до самого фильтра останками сигарет. — Он был так талантлив, но, к сожалению, неуживчив… Разрешите курить? Уж извините вредную привычку! Знаю, сейчас это почитается распущенностью, потаканием своей слабости, но молодость, проведенная на вредном производстве, уж извините, сказывается. Да, так о чем я говорил? Григорий Иванович имел неуживчивый характер, но это было простительно и объяснялось трудностями жизни. Свет проживал в подмосковном поселке городского типа, ежедневно затрачивал на дорогу туда и обратно два часа. Кроме того, жена его бросила, не позволяла ему видеться с ребенком…

— Простите, — Володя не без труда вклинился в директорский поток сознания, — вы сказали «незабвенный»? Значит, Григорий Свет умер?

— Да, и давненько, давненько скончался. Если вы из милиции, об этом лучше знать вам. Несчастный случай — ведь это в вашей компетенции.

— Какой несчастный случай? — Володю посетило предчувствие удачи.

— Я сейчас не помню, — уклонился от ответа директор, — у нас работает его друг Олег Петрович Чемерицын, он вам все расскажет, если он в курсе… Алло!

Рядом с пепельницей в виде следа йети неожиданно издал переливчатую трель полускрытый бумагами телефон, вынудив директора схватить трубку. Володя Яковлев терпеливо пережидал, когда беседа на повышенных тонах (по крайней мере, с директорской стороны) о каких-то недопоставках кончится. Хотелось скорее бежать к Олегу Чемерицыну и добывать у него сведения о несчастном случае, который мог оказаться хотя вполне для Света несчастным, но совершенно нс случайным. Однако сотрудник МУРа еще намеревался получить от директора информацию о внешней составляющей жизни Григория Света: годы рождения и смерти, какой вуз окончил, ученые степени, почетные грамоты и прочая дребедень, которая после смерти, казалось бы, не имеет значения — или, точнее, имеет значение лишь в том неприятном случае, когда за смертью тянется темный хвост, намекающий, что с ней не все чисто.

Опустив трубку на рычаг, директор откинулся на спинку кресла на вращающейся куриной ноге и примерно с полминуты пребывал в прострации, даже не потянувшись за сигаретой, хотя перед этим прикуривал одну от другой. Когда Володя наконец решился вернуть его к активной деятельности, он встряхнулся и резко встал из-за стола.

— Вот, — сказал директор, — посмотрите. Вдруг вам поможет?

Володя не стал спрашивать, кому принадлежит это продолговатое худощавое лицо с черно-белой фотографии, которую директор вынул с книжной полки из-за застекленной створки шкафа. И так очевидно: Григорий Свет. Неизвестно, что видел в этой фотографии директор, для которого она была овеяна воспоминаниями; Володя увидел человека лет пятидесяти, очевидно, усталого, возможно, нездорового, истощенного семейными неурядицами и профессиональными вредностями. Морщины, мешочки, выпирающие хрящеватости, щеки, впалые от отсутствия коренных зубов. Сведенные в одну черту над глазами и переносицей черные брови придавали смотрящему с фотографии человеку нечто повелительное, даже породистое, позволяющее предупредить неуместную Жалость. В директорский кабинет пробралась тишина, напоминающая минуту молчания.

— К Новому году, — нарушил молчание директор, — я отдал приказ сделать фотографии всех сотрудников. Григорий Иванович страшно не любил фотографироваться, даже для публикаций в научных журналах, и если бы я не настоял… да… ну это уже неважно. Советую вам побеседовать с Чемерицыным. Он работает в восьмом корпусе, от нас направо и к забору. Стойте, погодите, я вам выпишу пропуск! Знаю, знаю, удостоверение при вас, но с пропуском, поверьте, надежнее…

Володя взял пропуск и недовольно покосился в потемневшее от дождя окно. Если ДО ВОСЬМОГО корпуса далеко, придется раскрывать зонтик со звездами и цифрами, вызывая со стороны химиков нездоровый интерес… А, где наша не пропадала! «И так добегу», — решил он.

Восьмой корпус не удивил ничем новеньким. Готические своды, крашенные гладкой салатной краской. Лампы дневного света — сияющая пунктирная линия вдоль бесконечно тянущейся слева стены. Справа тянулись параллельно, стене двери, одни наглухо закрытые, другие приотворенные и выпускающие наружу запахи, наподобие того, что витал в административном корпусе. «Зав. отделом пластмасс, доктор химических наук О. П. Чемерицын», — прочел Володя и постучал, успев припомнить: «Чемерица — это ведь, кажется, какое-то ядовитое растение? Или сок этого растения… В общем, то, чем травят».

Доктор наук Чемерицын О. П. не курил, но вид имел даже более прокуренный, чем директор. Останавливала внимание желтизна кожи сморщенного, как у пожилого африканскою пигмея, личика и белков глаз — острых, подвижных, проницательных. Запросто поздоровавшись с Володей за руку и представясь: «Олег Петрович», он прямо спросил о цели визита и, услышав, что речь идет о его покойном друге, жестом пригласил присесть.

— Только ненадолго. Я сейчас по лабораториям пойду.

Очевидно, Олег Петрович не любил засиживаться на месте. Малорослый, шустрый, он постоянно пребывал в движении. То он вертел шариковую ручку между изящными пальцами прирожденного экспериментатора, то теребил полу белого, прожженного коричневыми пятнами халата, а в особо патетических местах воздевал руки к потолку, и просторные рукава халата, сдвигаясь, обнажали предплечья — как у ребенка, почти без волос.

— Наконец-то! — начал он с обвиняющей экспрессивностью. — Столько лет упустили и только сейчас начали улики искать?

— Какие улики?

— Люди просто так с поездов не падают, если они не больные и не алкоголики. А Гриша не был алкоголиком. Выпивали мы с ним вместе, бывало иногда, по большим рабочим праздникам, но алкоголиком он не был. У нас, кто в молодости работал на химическом производстве, печень и так не выдерживает. Смотрите! Видите? — Олег Петрович придвинулся вплотную к невольно отшатнувшемуся Яковлеву и оттянул нижнее веко. — Как по-вашему, можно с такой печенкой злоупотреблять спиртным?

Володя был далек от медицины и никакого признака, свидетельствующего о болезни печени, в чемерицынском глазу не приметил. Вот разве что, в целом, глаз производил неприятное впечатление. Чересчур подвижный, беспокойный какой-то глаз.

— Смотрели фильм «Еще раз про любовь»? — возобновил нападки Чемерицын. — Там, где Доронина и Ефремов играют? Так весь смысл там в чем: из них двоих погибает она, стюардесса, хотя должен был погибнуть он, физик. В те годы, когда снимался фильм, физики были смертниками, потому что от радиации не умели защищаться… Так я вам, товарищ милиционер, о чем толкую? Если бы Гриша умер от цирроза печени, можно было бы погоревать, и все, смерть естественная, ничего не попишешь. Но чтобы человек, который придумал новый способ производства пластмассы, попал под поезд сразу после того, как оформил патент? А бывшая жена и сын его чтобы сразу после смерти Гриши погибли в автокатастрофе? Извините, такое стечение обстоятельств признать естественным не в состоянии. И если милиция признала его естественным, извините, только потому, что кто-то замазал им глаза американской зеленью… Надо называть кто?

— Не надо. Я видел фамилию в патенте.

Чемерицын расслабился, помягчел. Исчезло напряжение, и он улыбнулся Володе — сдержанно, чуть-чуть издевательски, но по-другому, со своей постоянной желчностью, просто не мог.

— Володя ходил к адвокату, — заговорил Олег Петрович плавно, словно рассказывая сказку. — Сразу после того, как изобретение было сделано. Хотел защитить права, чтобы обеспечивать сына. Ведь это ж какие деньжищи, он не мог не понимать! А еще кроме него это понимали всякие дамочки. Для дамочек кандидатские диссертации писали другие. Муж кандидата наук, крайне высокопоставленный (надо называть фамилию? Ага, значит, уже не надо) нашел, кому заплатить. Он же обещал Грише содействие, если тот включит в авторы патента его жену. Разворачивал радужные перспективы, хвалил высоту научного поиска… С позволения сказать, дамочки не нуждались в научных достижениях, они нуждались в том, чтобы зарабатывать миллиарды. И заработали. Фирма «Пластик» — слыхали? Все чисто. Два соавтора — доктор и кандидат наук. Кандидат наук имеет счет в Швейцарии и катается на Канары, доктор гниет в могиле, только и всего. А ведь Гриша только начинал разворачиваться! Он был из поздних: учился так себе, институт окончил на «троечки», только по профилирующему предмету были «пятерки», но вот кандидатскую с блеском защитил. И дальше постепенно стало у него все получаться. Откуда талант взялся, Гриша сам понять не мог. Талант-то, наверное, всегда был, просто за ум он взялся, вот что. А к полсотлетнему юбилею видишь какое открытие… Мировое открытие! Процесс производства пластмассы удешевляется вдвое. А что такое сейчас пластмасса? Пластмасса — это все! Она везде, в науке и на производстве, мягче пуха и тверже стали, в ней полощут белье и кипятят чай…

— Олег Петрович, — Володя Яковлев столкнул доктора наук Чемерицына с профессиональных рельсов, — у вас есть какие-нибудь доказательства, что Света убили?

Внезапно потухнув, Олег Петрович устало махнул рукой:

— Какие вам нужны доказательства? Козе понятно.

— Козе, может быть, и понятно, — упрямо продолжал Володя, — но нам нужно, чтобы понятно стало суду. А для этого требуются несомненные улики.

— Съездите в Калиткино. После развода Гриша там жил.

Валентин Янкелевич Корсунский, обладатель столь же громкой, сколь и зловещей славы «человека, распродавшего Россию», считал себя привлекательным мужчиной — и, как ни смешно, имел для этого все основания. Вопреки тому, что уж чем-чем, а красотой Корсунский не отличался. Его округлое, как яблоко-симиренка, брюшко на тонких кривоватых ногах, актерские брови-треугольники, горбатый висячий нос, искривленные брюзгливые губы, тугие щеки жгучего брюнета, которые через два часа после бритья уже пробивала рябизна неудержимо растущей щетины, придавали ему вид пародийного Мефистофеля или мефистофелевских собратьев с антисемитских карикатур. Да, характерной внешностью и наглыми, эпатирующими замашками Корсунский вызвал бы острый приступ антисемитизма у самого Ариэля Шарона. И при этом — да не покажется это вам парадоксом — Валентин Янкелевич действительно был привлекателен! То была привлекательность отрицательного персонажа, который удался автору лучше, чем главные, положительные, герои, лишенные его живости и выразительности. Рождая неприязнь своим обликом и манерами, он как бы давал понять: «Вот, полюбуйтесь, какая я сволочь, нет, ну какая же я сочная дрянь!» — и тем завораживал. Точно на бегущую воду и на пляшущий в печке огонь, на Корсунского МОЖНО было смотреть бесконечно.

Относительно продажи России Корсунский соглашался: да, я ее распродал. Не из ненависти, просто я расторопнее всех подыскал покупателей. Он распространял (порой рождал) самые дурные слухи о себе — отчасти для поддержания публичного интереса к своей персоне, отчасти для того, чтобы в неправдоподобии этих слухов утонули кое-какие истинные сведения о нем, действительно представляющие для него опасность. Но в целом истинное и ложное в этом человеке переплетались так тесно, что, отделив одно от другого, вы убили бы Корсунского. Он был и тем, и не тем, за кого себя выдавал, при том что самые очевидные его приметы при ближайшем рассмотрении оказывались фикцией. Он не был бизнесменом, так как беспардонное присваивание того, что человеку нс принадлежит, не имеет никакого отношения к бизнесу. Строго говоря, он даже не был евреем, так как, согласно железному правилу иудаизма, евреем считается только тот, чья мать была еврейкой, а Корсунский этим похвастаться не мог.

Удивительное это племя — дети евреев-отцов и русских матерей! Для русских — евреи, для евреев — русские, в поисках почвы под ногами, которая другим дана изначально, а для них всегда светится недостижимостью, точно в пустыне — обетованная земля, они с младых ногтей вырабатывают в себе предприимчивость и упорство. Раннее понимание иллюзорности принадлежности к тому или иному народу рождает понимание того, насколько вообще хрупка грань между правдой и иллюзией и как часто одно подменяет собой другое. Поэтому, возмужав, представители этого племени нередко берутся за осуществление целей, которые обывательскому сознанию представляются иллюзорными, — естественно, под хохот окружающих. Постепенно, однако, хохот стихает, вчерашние насмешники озадаченно почесывают в затылках: смотри-ка ты, а ведь он добился, чего хотел…

Ничего удивительного. Такие, как Корсунский, всегда добиваются.

Когда-то он не был ни карикатурен, ни толст. Он был худеньким гибким мальчиком с карими глазами трепетной лани и выдающимися математическими способностями. Способности помогли ему сразу после окончания спецшколы попасть в Лесхоз — засекреченное учебное заведение, выпускающее специалистов для работы на космос. Из Лесхоза лежала прямая дорога на мехмат МГУ. Там Корсунский всех поразил, избрав для разработки такую малоперспективную тему, как внедрение электронно-вычислительной техники в промышленность. Электронно-вычислительные машины эпохи начала славных дел Корейского мало напоминали позднейшие компьютеры: это были нафаршированные лампами гробы, занимающие целую комнату, общались с которыми посредством продырявленных картонных табличек. Бесконечно далеки они были и от народа, и от советской промышленности, привыкшей иметь дело с лопатой да с молотком. Корсунский не пугался несоответствия средств и целей; Корсунский действовал. И победил… На Западе компьютеризация шла полным ходом; волны ее докатились и до СССР. Валентин Янкелевич, обладатель докторской степени, попал в Академию наук. Его компьютерные разработки имели ценность!

Откровенно говоря, если бы горбачевские реформы бережно сохранили то, что было лучшего в Советском Союзе, мягко переводя страну на новые, рыночные рельсы, Валентин Янкелевич превратился бы не в демона, которым журналисты пугают мирного российского обывателя, а в ангела — ангела промышленной компьютеризации. Как знать: возможно, в таких условиях он спас бы промышленность страны, вместо того чтобы ее губить, и его имя сопровождалось бы массовыми благодарностями, а не проклятиями… Но, увы, случилось то, что случилось. Своим острым взглядом академик Корсунский не мог не заметить, что реформы пробуксовывают, столкновение идеологий — коммунистической, националистической, либеральной и бог знает каких еще — грозит развалом страны. Недалек момент, когда все затрещит по швам, и то, что представлялось еще вчера несомненной истиной, отойдет в область иллюзий. А значит, надо действовать нахраписто и нагло, надо в это смутное время сколотить себе состояние, и чем крупнее, тем лучше. Ведь совесть, патриотизм и прочие красивые слова — это тоже всего лишь иллюзии, иллюзии, иллюзии…

Позавтракав в своем лондонском особняке и отложив салфетку (почему-то в Лондоне он считал необходимым завтракать, затыкая салфетку за воротник — уступка представлению о хороших манерах, впитанному из исторических романов), Корсунский откинулся на спинку стула восемнадцатого галантного века, нежа насытившееся брюшко, и перешел к. утреннему разбору корреспонденции. Помимо газет, содержавших в основном разгромные статьи о нем (Корсунский любил позабавиться), сегодня обнаружилось одно письмо, в официальном белом конверте с напечатанным адресом. Читал его Валентин Янкелевич внимательно, слегка шевеля губами, по которым, однако, нельзя было разобрать слов: просто привычка. Точно так же в школе он грыз шариковую ручку, обдумывая сложную задачу… И письмо, и сегодняшние газеты, точно сговорившись, обсуждали одно и то же. За фразами, то острыми, то обтекаемыми, маячил, точно начертанный огненными буквами, вопрос:

«Корсунский, это вы убили Питера Зернова?»

Валентин Янкелевич свел брови, которые из треугольников превратились в две прямые, соприкасающиеся под тупым углом. Вокруг углов суховато изогнутого рта нарисовались две глубокие морщины, презрительные и саркастические. Казалось, он готов рассмеяться. А смеялся Корсунский страшно, вмиг лишаясь выработанной на протяжении долгих лет карикатурности. В его перекатывающемся, словно дробь по железной крыше, хохотке чувствовалось что-то невеселое, усталое, идущее из глубины веков. Так мог бы смеяться типичный трикстер — персонаж, ответственный в большинстве мифологий за разрушение и подрыв основ мироздания.

Петя Зернов, ну конечно же! Какой же из него Питер, когда он просто Петя? И на обложке клеветнической книги «Сицилиец у власти» значилось по русски: «Петр Зернов»… Корсунский победил Питера один раз, подав на него в суд за статью в «Келли», первую из разоблачительных статей о нем, и выиграл процесс. Зернов не смог убедительно доказать положения своей статьи, потому что она базировалась не только на доступных на всех опубликованных годовых отчетах, регистрационных документах, банковском анализе инвестиций, но также на протоколах заседаний правления нескольких компаний, на записях телефонных переговоров, на закрытых правительственных распоряжениях, мало того — на показаниях уволенных из Кремля людей, которые ни за что не стали бы подтверждать сказанное и тем более раскрывать свое инкогнито. Корсунский прекрасно знал, что все, написанное в статье, — правда, однако рассчитывал, что решение суда успокоит этого американо-русского правдоискателя. Но Зернов не успокоился, продолжая портить жизнь Валентину Янкелевичу. Сначала он переделал статью в книгу — толстую, дотошную и с выраженным художественным элементом… писатель! А теперь, за гробом, он еще претендует на то, чтобы стать одним из тех, в чьей смерти винят Корсунского.

«Интересно, зачем мне было его убивать? — мысленно вопросил Корсунский. Даже наедине с собой он не мог не актерствовать, разыгрывая двух лиц: обвинителя и обвиняемого. — Зачем убивать журналиста, который написал обо мне такую подробную, замечательную книгу, который, в общем, сделал меня героем?»

И в самом деле, Питер Зернов точно определил характер поступков своего главного, пусть отвратительного, героя. Он, подытоживая перечень уголовно-финансовых преступлений Корсунского, подметил: Корсунский разворовывает Россию демонстративно. Ему мало украсть, ему нужно украсть так, чтобы все об этом знали. Да-а, Питер не был лишен проницательности… Взращенный в засекреченном Лесхозе, обреченный на закулисное существование узким математическим талантом, Корсунский в годы своего скандального расцвета наслаждался вниманием публики. Это подразумеваемое внимание толкало его на некоторые особенно головоломные мошеннические комбинации. В конце концов, как несправедливо, что наилучшим образом задуманные и осуществленные преступления остаются неизвестными!

Чем плоха, скажите, была афера с «АВТО»? И подите докажите, что это была именно афера, а не благие намерения, которым помешала осуществиться сложная экономическая ситуация. Ведь идея поистине благородна: выпуск «народного автомобиля», доступного гражданину России среднего достатка! Завод, который Корсунский готов построить в дополнение к морально устаревшему КАЗу, должен стать первым крупным промышленным объектом, работающим на деньги граждан. С этими целями был осуществлен проект «АВТО»: к нему, по словам Корсунского, обещал присоединиться «Дженерал моторе». Народ бойко покупал сертификаты «АВТО», разрекламированные как бессрочные: как только завод будет построен, их можно будет обменять на акции или наличные деньги. Объявлялось, что держатели акций могут участвовать в лотерее, призами которой станут тысячи новых «казовских» автомобилей…

Впоследствии не получившие автомобилей, без надежды вернуть хотя бы свое владельцы сертификатов, превратившихся в бумажки, возмущались: Корсунский нас обобрал! Он украл наши деньги! О-о, зачем же так разъяряться, уважаемые граждане? Разве Корсунский — всемогущий волшебник, разве он виноват, что собранных средств не хватило даже на то, чтобы начать строительство завода? И, кстати, если вас и в самом деле обокрали, не пора ли привыкнуть? Разве не обкрадывало вас еще советское правительство, насильно навязывая облигации государственного займа, да и сами-то вы разве так уж чисты, неужели никогда в жизни не тащили с родного предприятия то, что плохо лежит? Советская власть отучила людей отличать свое имущество от чужого, свои деньги от чужих, а что касается Корсунского, он всего лишь воспользовался ее завоеваниями. За то, что Зернов откровенно об этом поведал миру, Корсунский не держит на него зла.

И, честное слово, было бы досадно, если бы никто никогда не узнал о легкости, с которой Валентин Янкелевич прибирал к рукам компании — крупнейшие экспортеры российских нефти и газа. Почти даром. Изящество, натиск, быстрота! В этом ему помогла идея залоговых аукционов, на которых выставлялись акции лучших предприятий. Схема действий была накатанной. Перед самым аукционом основной соперник Корсунского или его подставного лица внезапно забирал свою заявку, фактически сдаваясь без боя. Зачем он так поступал, хотя в случае победы на аукционе мог бы получить миллиарды долларов? Ну, соперник обычно обладал адекватным восприятием ситуации, и, когда ему накануне аукциона делали «предложение, от которого он не мог отказаться», он смекал, что лучше быть бедным, но живым. А то ведь находились упорные тупицы, которым в качестве средства убеждения приходилось доставлять на дом голову любимой пропавшей собачки… Вы скажете, отдает киношными ассоциациями? Что ж, Корсунский — эрудит. Фрэнсис Форд Коппола — один из любимых его режиссеров, и саге «Крестный отец» нельзя не отдать должное. Тот, кто назвал Корсунского «сицилийцем у власти», сделал ему комплимент.

Корсунский поморщился. Кое-кто винил залоговые аукционы в том, что, позволив скупить собственность государственной важности людям, которые не заботились о развитии промышленности, они вызвали дефолт 1998 года… Ну это бабушка надвое сказала. По крайней мере, клеветники не могут не признать, что в самой идее аукционов был заложен принцип законности. Нынешние властители России пренебрегают даже видимостью законов бизнеса и, беспардонно отбирая нефтяные компании у их владельцев или перекупая их через никому не известные нищие фирмочки, ведут себя хуже Корсункого, пусть он, как всем известно, отпетый мафиозо и слова доброго не стоит. Кто знает, возможно, впоследствии книга Зернова, наполненная достоверными фактами, поможет обелить образ Валентина Янкелевича? Все может быть…

И, учитывая это все, скажите на милость, зачем Корсунскому было бы убивать Питера Зернова?

«Из мести, — внутри мозга гулко прозвучал ответ обвиняемого, — за то, что Зернов выставил тебя в смешном виде».

Корсунский поморщился. Выглядеть злодеем — одно дело, а выглядеть шутом — извините, совсем другое. Перечисления финансовых махинаций, раскрытие закулисных интриг — против этого он ничего не имел. Но зачем острый писательский глаз подметил подробности, о которых Валентин Янкелевич ничего не знал, потому что ему о том не говорили? Корсунский привык видеть свое отражение в зеркале, перед которым подтягивал животик, принимал величественный вид; а Питер Зернов прокрутил перед ним пленку, заснятую скрытой камерой, и на ней Корсунский с какой-то телесной оторопью, с испепеляющим стыдом увидел маленького человечка, который на миг замирает перед дверью кабинета первого президента России, точно готовясь войти к стоматологу, затем, собравшись с духом, скребется, как мышь, и, получив разрешение войти, просачивается сквозь дверную щелку и семенит, выставив перед собой портфель. Зачем, спрашивается, предавать огласке такие мелочи жизни? И чего ради Зернов так напирает на то, что он вступил в элитный теннисный клуб, где состояли ближайшие друзья и дочь президента, и при этом ненавидел физкультуру и спорт? Да, если хотите, он отродясь не занимался физкультурой, он даже утреннюю гимнастику, никогда не делал, ну так что же? Ему не нужен теннис, он играет в иные игры. Одна из них носила кодовое название «Книга Президента»…

На этого молодого человека, одетого с бомжеватой неопрятностью в потертые джинсы, ободранные кроссовки и просторные рубахи с жилетками, нехорошо косился обслуживающий персонал. Вадим Юдин — так звался журналист, косивший под бомжа, — не обращал на косые взгляды внимания. Должность у него была такая, что сам черт не брат: литературный обработчик мемуаров президента. Обязанности заключались в том, чтобы под шорох диктофона задавать наводящие вопросы и слушать ответы президента, а потом соорудить из них нечто внятное и занимательное. Юдинским творением президент остался доволен. Однако на плохо умытом лице Юдина читался демонстративный скептицизм. Он довел до сведения президента, что за издание такой книги в России никто не возьмется: выдающегося дохода она не сулит, а в наше время каждый генеральный директор заранее подсчитывает убытки и прибыли… Если президент пожелает, Юдин договорится с одним издательством в Финляндии. Но на это потребуются деньги… Президент согласился. Он еще надеялся получить доходы от своей книги — они были бы для него не лишними. Как ни покажется кому-то смешным, президент, вопреки тому, что о нем говорили, сохранял кристальную честность — по крайней мере, в начале своего президентства. Жил на одну зарплату, взяток не брал, даже завуалированных.

Президент так и не узнал, что не одно и не два издательства России руками и ногами ухватились бы за возможность выпустить его мемуары, причем сразу же готовы были выплатить изрядный гонорар. Не обратил он внимания и на ту красноречивую деталь, что Юдин работал заместителем главного редактора в журнале, размещавшем рекламу «АВТО». Практически, журнал существовал на эту рекламу, и Корсунский потребовал от заместителя главного редактора ответных услуг. Он их получил: все деньги, которые якобы ушли в Финляндию, были переведены на счет Корсунского. Время от времени Юдин информировал президента, что финнам требуются новые суммы: то на бумагу, то на компьютерную верстку, то на прочие мелочи…

В конце концов книга вышла под маркой журнала, где трудился Юдин. Президент что-то заподозрил. Тогда, чтобы усыпить его бдительность и на корню отсечь идею возмещения ущерба, нажившийся Корсунский стал переводить некоторые суммы на счет президента — якобы доходы от продаж. Зато Юдин познакомил его с президентом, чье могучее государственное крыло не раз прикрывало Валентина Янкелевича от мелких и крупных превратностей судьбы. Тогда-то Корсунского и приняли в теннисный клуб. Приходилось, источая обильный пот, скакать козликом по корту, терпя насмешки некоторых приближенных президента. Ну и что, подумаешь! Поскакал чуть-чуть, не переломился. Зато — где сейчас они, чересчур смешливые? Вот то-то… А Корсунский — в Лондоне.

Валентин Янкелевич поерзал на стуле и выудил из кармана брюк дамское зеркальце. Размером с пудреницу, в позолоченной оправе, оно имело шокирующе гламурный вид, особенно в сочетании с отражающимся в нем лицом — треугольные мефистофельские брови, горбатый нос, губы, которые сейчас искривила обида… Постепенно черты выравнивались, губы распрямлялись — Корсунский возвращался к состоянию довольства собой. Он примерял на себя заново переживаемые детали, вычитанные из книги Зернова, и находил, что все не так плохо. Семенил, прыгал, просачивался в щели — ну так что же? Он применял некрасивые средства во имя победы, но он победил. Все знают, что на его совести много трупов. А трупом больше, трупом меньше, какая разница?

Привычный к смешению правды и лжи, Корсунский стоял выше того, чтобы опровергать приписанную ему причастность к смерти Питера Зернова. Мало ли что ему приписывали и припишут еще! Все это маски, которые моментально прилипают к лицу. Вместо того, чтобы терпеть боль, отдирая маску от кожи, лучше полюбить приданный ему облик. И этот облик, и другой, и третий…

Корсунский не мог прекратить актерствовать даже наедине с собой. И в роли убийцы Питера Зернова он себе нравился.

— Ир, может, ты есть хочешь? У меня пирог поспел…

Этой фразе, радикально изменившей неприязненные отношения двух соседок, предшествовала цепь событий. Начать хотя бы с того, что Гале захотелось пирогов. Не тех гадких, с осклизлой начинкой из удушенных котят, что продаются во всех придорожных киосках, а настоящих, которые ее выучили печь мама с бабушкой. В Москве, в общежитии, Галя ощущала такой неуют и постоянный стресс, что позволила себе временно наплевать на стройную фигуру и дать волю кулинарному увлечению. С самого раннего утра, как только Ира отбыла на работу, Галя стремительно замесила тесто в синей эмалированной кастрюле, которую приобрела в целях обзаведения первоначальным хозяйством, обернула кастрюлю всеми имеющимися в наличии теплыми вещами и, взглянув на часы, ринулась к автобусной остановке, чуть-чуть опаздывающая, но довольная. Вечером будет пить чай с пирогами. А днем, возможно, судьба преподнесет ей сюрприз в виде фактов о причастности мужа Валентины Князевой к убийству Питера Зернова…

«Стой! — одернула себя Галя. — Тебе что, сильно приятно будет, если у Валентины не то что любовника — и плохонького мужа не станет? Тю! Такая милая женщина…»

Человеческие чувства делали из Гали альтруистку. Но профессионализм опера Романовой толкал ее к жажде крови. Если Егор Князев виноват, жена там или не жена, пусть расплачивается.

Профессиональная кровожадность осталась неудовлетворенной: на запрос о том, работал ли Егор Князев, 1968 года рождения, в специальном взрывном отделе ФСБ, ответ пришел отрицательный. Для очистки совести Галя попросила дать ей просмотреть эти списки и сидела над ними, вооружась остро заточенным карандашом, но тщетно: Князевы избегали служить во взрывниках. Служили там Ивановы, Петровы, Кузнецовы и даже некий Г. Печенкин — как в насмешку, именно 1968 года рождения. В остальном никаких ценных сведений Романова не получила. Вернувшись домой, обнаружила, что тесто из кастрюли уползло, вследствие чего всем шерстяным вещам, обматывавшим его, придется учинять внеочередную стирку.

«Ничего, — успокоила себя Галя, — переживем».

Вечерние пироги казались единственной отдушиной за весь долгий бестолковый день. Но стоило их слепить (начинкой послужила вчерашняя вареная картошка) и поставить в грязную, черную, но работающую духовку кухонной плиты, в коридоре общежития раздался скрежет ключа и вслед за тем — стук каблуков Иры, отряхивающей сапоги, прежде чем войти. Галя немедленно ретировалась, предоставляя соседке, как всегда, право на безраздельное владение кухней, если ей того хочется, и надеясь, что к тому времени, как придет время вынимать пироги из духовки, Ирино пребывание в этой части квартиры закончится. Не тут-то было! Владение кухней Ира понимала именно как безраздельное, компромиссов она не признавала и обосновалась на кухне, она прикрыла кухонную, матовым стеклом забранную дверь за собой и какие-то звуки там издавала, вроде как бы певуче сама с собой разговаривала. Изредка монолог становился отчетливее, в нем вырисовывалось что-то близкое к «Сережа, Сережа, как же так, как же так»… А время не стояло на месте, и в Галину комнату начинал уже заползать сытный теплый запашок, становящийся все настойчивее и гуще, грозящий вот-вот перейти в горелый чад, и прощай тогда тесто, прощай вчерашняя картошка, годная для съедения, и Галя осмелилась совершить решительный шаг. Этот шаг она сделала на кухню, распахнув дверь, и остановилась от изумления и неловкости. Ира, ее неуживчивая, скандальная соседка, вздрагивала, низко склонясь над столом. По сморщенному красному лицу катились слезы, на покрывавшей стол клетчатой клеенке образовалась заметная лужица.

— Чего надо? — сердито вскрикнула Ира, вытирая кулаком правый глаз, в то время как левый уперся в Галю с пламенным негодованием. — А тебе-то чего от меня надо?

Галя обычно болезненно воспринимала любую грубость, особенно от этой чужой и безразличной девушки, но сейчас обижаться, если бы она и захотела, не получилось бы. Плачущее лицо приобрело жалобную некрасивость, у белых волос проступали черные корни, на плече яркого малинового свитера образовалась невидимая Ире, но замеченная сейчас Галей дырочка — все такое беззащитное, уязвимое… Галя спокойно подошла к плите, выключила духовку (точно успела!) и обернулась к Ире:

— Ир, может, ты есть хочешь? У меня пироги поспели…

— Пироги! — с первобытным отчаянием выкрикнула Ира. — У человека жизнь рушится, а ему пироги предлагают! Всякие дуры толстые, приезжие!

— Ты ж сама приезжая, — спокойно, не повышая голоса, указала на очевидность Галя. — Мы с тобой обе приезжие. Что ж мы будем друг на друга орать?

Теперь Ира протерла оба глаза кулаками от слез, после чего уставилась на Галю — с удивлением и каким-то новым, ранее не отмеченным чувством.

— Да, — признала она. — Ты права. Обе мы дуры приезжие. Сами виноваты. Понаехали зачем-то в Москву. Думали, в поисках счастья, а оказывается, затем, чтоб москвичи тут о нас нош вытирали.

— Ир, тебя кто-то обидел?

— Вроде того. Хотя нет… наверное, сама виновата… а в общем… Галь, а пироги — это ты серьезно предлагала? Тогда знаешь что: давай я поставлю чай. Или кофе растворимый у меня есть, «Нескафе», хочешь?

Пирога удались в самый раз, правда, корочка чересчур затвердела, но домашний теплый дух с лихвой возместил такие мелочи, и под хорошо пропеченное тесто с картофельной начинкой и под растворимый кофе замечательно пошла история Ириных московских терзаний.

Еще с первого дня своего пребывания в муровском общежитии Галя втихомолку ломала голову: как связана Ира с милицией? Оказалось, связь весьма косвенная и прихотливая: Ира — бывшая жена приезжего милиционера, который пошел на повышение и по пути служебного роста подобрал себе новую подругу. Прежнюю подругу милицейской жизни из общежития, едва не ставшего их семейным гнездышком, не вытурили, но предупредили, что с января следующего года придется съезжать. Регистрация тоже кончается; а на той работе в торговле, которой она сейчас занимается, неизвестно, продлят ли. И домой возвращаться не хочется, и остаться в Москве возможности нет. Разъяренная мужским предательством и работой, приносящей копейки, Ира решила: как со мной, так и я! Пыталась подцепить богатого женишка. Авантюра обернулась хуже некуда: любовник, сын строгих московских родителей, водил в милицейское общежитие своих приятелей, устраивал пьянки и дебоши, так что на Иру уже дважды жаловались коменданту. Ира все терпела — не из-за квартиры и прописки, потому что чем дальше, тем отчетливее понимала, что московские родители ее не примут; просто привязалась к этому Сереже никчемушному… если хотите, полюбила. А он ей сказал, что она корыстная, что она обманом хотела забеременеть, чтобы он женился на ней… Сережа! Сережа! Ну и кто ты после этого, как не скотина?

— Не расстраивайся, Ирка! — просила ее Галя. — Ты думаешь, москвичи счастливо живут? Я тебе, если хочешь, расскажу анекдот из жизни про одну москвичку. И красивая она, и умная, и образованная, и все у нее, казалось бы, есть: квартира, двое детенышей, муж для тела и любовник для души. А так получалось, что чем больше у нее всего было, тем меньше у нее было счастья…

И, поддерживая наметившиеся добрососедские отношения, поведала печальную историю Валентины, преодолевая подспудный скулеж собственной совести: «Не полагается, Галина, ох не полагается следователям рассказывать о подследственных. Профессиональная этика не велит».

«Но я же косвенно, — легко оправдалась перед совестью Галя. — Не называя имен. А если не называя, тогда корректно».

После пирогов с чаем на радостях пошли в Ирину комнату, смотреть телевизор, который ей оставил муж.

— Сегодня Сергей Свечников был назначен президентом нефтяной компании «Российская нефть», — объявили по телевизору…

Питер Реддвей только что покинул бассейн на своей вилле и вытирал жестким белым полотенцем необъятную спину и отвисающую, как у женщины, грудь, поросшую седыми волосами. Бывший заместитель директора ЦРУ самодовольно полагал, что сохраняет отличную физическую форму. Правда, справедливости ради, он признает, что по сравнению с временем ухода на пенсию прибавил килограммов пять, причем не за счет мышц… Питер любовно и критически погладил выпуклый живот, нависающий над резинкой красных плавок. Что ж, когда-нибудь это должно было случиться. Нет на земле человека, который посмел бы сделать ему замечание по этому поводу: он больше не принадлежит Конторе. Он принадлежит дочерям, внукам и, конечно, Марсии, которая любит его вне зависимости от толщины подкожножирового слоя вокруг пупка. Марсия утверждает, что ее возлюбленный остался точно таким же, как в молодости: круглое, излучающее приветливость лицо, маленькие глаза, глядящие на мир с выражением легкой иронии, сияющая белозубая улыбка. Между двумя верхними передними зубами — щель, так и не подвергшаяся влиянию стоматологов, придававшая улыбке ранимость. Эта внешность вводила в заблуждение многих; различие между внешним добродушием, как бы говорящим, что экспансивного толстяка Реддвея нельзя принимать всерьез, и жестким напористым способом ведения дел было столь разительным, что многих субъектов, не проявивших должной проницательности, лишало дара речи… Но для Марсии суть и маска совпадали. В кругу семьи Питер Реддвей позвонил себе быть таким, каким казался: добродушным, милым, ранимым. Ведь на самом деле (и в этом заключался еще один секрет) именно такова была его суть. А жесткость и напористость — всего лишь знаки профессии. Теперь, на пенсии, с ними можно расстаться. Прощай, ЦРУ!

Питер Реддвей распрощался со своей профессией, но она не распрощалась с ним. Два часа назад ему звонил старый друг из России, спрашивал о том, что имело отношение к его прежней деятельности. О человеке, с которым Питер некоторое время работал… Питер попросил дать ему время, якобы для того, чтобы собрать сведения, на самом деле — для того, чтобы собраться с мыслями. Чтобы избрать верную линию и решить, что говорить можно, а что — нельзя.

Реддвей помнил так отчетливо, словно это было вчера: он в своем рабочем кабинете, за столом заместителя директора ЦРУ. Разгар страшной августовской жары, от которой плавятся чипы компьютеров, вентилятор, мерно вращающий с гудением свои коричневые лопасти под потолком, не освежает воздух, а скорее нагнетает пессимистическую атмосферу. Отделенный барьером стола, на стуле напротив — молодой человек с длинным носом и отросшими, беспорядочно вьющимися рыжеватыми волосами. Волосы, сами собой укладывающиеся в локоны, делают посетителя похожим не на хиппи, а, скорее, на персонажа исторического фильма — флибустьера, аристократа, искателя приключений… Питеру приходит в голову, что этого типа, должно быть, очень ценят на службе, если игнорируют его прическу.

— Вы перспективный экономист, мистер Зерноу.

— Я давно уже не экономист. Я пишу об экономике.

— Чтобы писать об экономике так, как это делаете вы, необходимо разбираться в ней лучше, чем это доступно специалисту в одной узкой области.

Питер наклоняет длинный подбородок к груди, безмолвно принимая слова, которые, он отдает себе отчет, соответствуют истине. Питер Реддвей, добродушно чернея щелочкой между передних зубов, пододвигает к противоположному от себя краю стола простую бронзовую пепельницу:

— Курите.

— Спасибо, я не курю.

— Мы информированы о том, что вы два с половиной дня назад бросили курить. Однако продолжаете носить с собой пачку «Лаки страйк». Если вам это поможет расслабиться, курите, это средство подходит лучше всего.

Зерноу воздевает на Питера удивленно распахнутые глаза: как, он еще не успел поделиться с женой намерением бросить курить, а здесь уже известны подробности его сложных взаимоотношений с никотином? Неужели ФБР и ЦРУ действительно все про всех в Америке знают?

«Ну нет, — усмехается про себя Питер Реддвей, — это предположение несколько преувеличено. Отслеживающего все и вся Большого Брата в Америке еще долго не будет. Но мы знаем все, что надо знать. Про тебя, голубчик, я в настоящее время знаю то, что ты не шпион и шпионом никогда не станешь. Ты не умеешь держать удар, тебя легко расколоть. Если к своему возрасту ты не научился выдержке, поздно учиться».

Однако в его лице и биографии присутствовало что-то многообещающее, ради чего над этим материалом стоило работать.

— Итак, мистер Зерноу, вы талантливый экономист, — задумчиво, словно пробуя слова на вкус, произнес Питер Реддвей. — Насколько талантливый из вас литератор, судить не могу, так как всегда был при-скорбно туп в области искусства, но отзывы разбирающихся людей о вас — благоприятные. Полагаю, вы сможете помочь своей родине… обеим своим родинам. Не стесняйтесь, я лишен предрассудков в отношении американских граждан русского происхождения. Я соприкасался с русскими — нашими, американскими русскими — и считаю их людьми, для которых совесть и честь — прежде всего. Русские очень чувствительны в отношении морали…

За этими словами кроется нечто большее, чем способен в эту минуту уловить Питер: кое-что о личной жизни мистера Зерноу, чего не знает мистер Зерноу. Возможно, Питер Реддвей никогда ему эту информацию не сообщит. Если не потребуется… А вообще, Питер не любитель грязных уловок. Он отличный семьянин. Для чего ему понадобилось бы разрушать чужую супружескую жизнь?

— Мистер Зерноу, вас, наверное, не нужно ставить в известность относительно того, какое влияние оказывает Иран на цены на нефть? Мне всегда было досадно, когда настолько коррумпированные государства держат в запятнанных кровью и грязными деньгами руках мировую экономику. Исламские лидеры провозглашают святость и бескорыстие своих намерений, а при этом перераспределяют мошенничеством денежные потоки, чтобы их жадные семейки могли купаться в золоте. По-моему, достойная тема для вашего острого пера!

— У меня мало информации. Я никогда не занимался темой ислама.

— Так будете! Все не так сложно и страшно, как представляется со стороны. Главное в подобных делах — каналы связи. При надежности каналов — а у нас они действительно надежны — за свою безопасность можете не беспокоиться.

Питер Зерноу засунул руку в карман брюк, чтобы извлечь что-то на белый свет. Еще до того, как предмет появился из кармана, Питер Реддвей заключил сам с собой пари, что это будет красно-белая пачка «Лаки страйк», и не проиграл.

Это хороший молодой человек — Питер не считал себя старым и сейчас не считает, руководствуясь поговоркой, что мужчине столько лет, на сколько он себя чувствует, но по сравнению с ним Питер был зеленым юнцом. Действительно, хороший молодой американец. О его безопасности позаботятся те, кому следует. И даже в случае необходимости, если Питер откажется от сотрудничества, Питер Реддвей постарается, чтобы информация о красивой женщине, фотографию которой мистер Зерноу носит у себя в бумажнике, не выплыла на всеобщее обозрение. В сущности, кому какое дело до того, что миссис Зерноу втайне от мужа посетила специализированную клинику, где мисс и миссис избавляют от нежелательного плода любовных сношений? В семье Зерноу аборт был чем-то выходящим за рамки естественной жизни. О таком не говорят. Такие женщины не выходят замуж. А что вы скажете о замужней женщине, которая избавляется от ребенка, зачатого с мужем… или не с ним? Ведь в этом так часто нет уверенности.

Сидя на краю бассейна, Питер Реддвей зажмурился против солнца. До чего солнечный день… Пусть ночи ваши не будут омрачены бессонницей, вдова Питера Зерноу, красивая Нора. Информация о ваших маленьких любовных приключениях не потребовалась.

Реддвей примерно знал, что ответит, когда Алекс Турецки свяжется с ним в следующий раз. Причем, как ни удивительно, врать ему не придется:

— Питер Зерноу был связан с ЦРУ, однако смею вас заверить: против вашей страны Питер никогда не шпионил, когда занимался расследованием преступлений исламских лидеров. Постепенно он перешел на обвинение всего ислама, который считал злом. Об этом повествует его книга «Назад в темные века». Не читали? Ознакомьтесь обязательно. У его вдовы, Норы, должна была остаться видеозапись цикла интервью с Исмаилом Бегаевым, более известным как Израил; эти интервью легли в основу книги. Я попрошу переслать кассету вам, если это необходимо следствию.

Нора Зерноу положила ментоловую сигарету на край блюдца, мечтательно щурясь за окно. Блюдце было фарфоровым, погода — солнечной, сигарета — восхитительным дополнением к отдыху. Нора снова закурила после смерти Питера. Не то чтобы Питер запрещал ей курить, но она женским чутьем догадывалась, что упадет в его глазах, если станет при нем курить. Питер был деликатен, по крайней мере, считал себя таким, но он давал почувствовать свое недовольство… Нора подняла сигарету и затянулась, вобрав вкус и запах, от которого успела отвыкнуть, всей носоглоткой. Сейчас в моде здоровый образ жизни, но вдова имеет право курить.

В том, чтобы выкурить время от времени легкую ментоловую сигарету, нет ничего противоестественного или порочного. Подумать только, насколько долго Нора была этого лишена! «Ты даешь Питеру поработить себя», — говорили подруги — и были правы. Почему она их раньше не слушала? Если разобраться, Питер был настоящий русский поработитель. Нора сама на одну треть русская, но ее кровь не влияет на ее поведение. Это каждый подтвердит: Нора отлично вписывается в современное цивилизованное общество, принимает все его законы и правила игры. Она, что называется, женщина передовых взглядов. Она просто нормальная, нормальная, понимаете? Зачем только она поддалась Питеру?

Лучше им, наверное, было бы не встречаться, но куда денешься, если очутилась на этом собрании? Землячество — так это, кажется, полагается именовать? А может, русачество, ну неважно. В ней ведь самой на треть течет русская аристократическая кровь, ее самые отдаленные предки были боярами и носили шубы, а она пришла в пиджаке с меховыми манжетами и страдала, дура, ужасно: октябрь выдался на редкость теплый. Она чувствовала себя неловко, потому что совсем позабыла русский, даже то, что недавно учила, и зачем русский язык менеджеру по продаже предметов ухода за больными, может, в России больных приканчивают сразу, чтоб не мучились, но с языком, на удивление, все обошлось, никто не заставлял Нору говорить по-русски, все преспокойно болтали по-английски, как у себя дома. И танцы в конце вечера танцевали обычные, не какую-то «Калинку-малинку», или как ее там. Нора пользовалась успехом, ее постоянно приглашали танцевать. Питер не пригласил ни разу. Он только смотрел на нее и пытался с ней о чем-то говорить. Год спустя после свадьбы Нора высказала предположение, что Питер заметил ее благодаря меховым манжетам, а он сказал, что в глаза не видел эти манжеты, вообще редко обращал внимание, во что одеты женщины: его привлекло ее движение, когда она уронила на пол вилку и полусклонилась над ней, не в силах решить, поднимать вилку или нет, прилично это или неприлично, растерянная, вдруг покрасневшая, как девочка викторианской эпохи, которую гувернантка слишком строго учит хорошим манерам. Благодаря этому движению Питер понял, что у этой незнакомки такие синие глаза! Высказывание относительно синевы своих глаз Нора могла принять только за комплимент, все вокруг считали, что у нее в лучшем случае серые глаза, но это было приятно, даже если не совсем правда, насчет синих глаз и викторианской девочки, это все очень литературно. Питер одно время хотел быть писателем. Не получилось. Жаль. Он бы сидел у себя дома за пишущей машинкой с возвышенным челом, недоступный бог критиков, ему не приходилось бы носиться, как сумасшедшему, в поисках свеженькой журналистской информации, а их семейные отношения рухнули именно из-за его поездок.

Хотя, возможно, Нора ошибается: если бы не эти его поездки, их семейным отношениям еще раньше настал бы конец. Питер слишком любил поговорить.

Он считал, что, когда супруги вместе, это повод для непрерывных разговоров. Нора тоже считает, что муж и жена должны разговаривать, чтобы обсуждать вещи, важные для них двоих: семейный бюджет, или воспитание детей, или летний отдых, или сексуальность. Но дело в том, что Питер помимо этого обожал говорить обо всем, что видел во время своих журналистских расследований, или о том, что его волновало, или о том, что ему приходило в голову. Он вытаскивал старье из прабабушкиных сундуков детских воспоминаний, или подмечал лимонный оттенок на небе, или сочинял детализированную, как настоящий роман, историю о том искалеченном бродяге, который попался им на дороге возле мусорного бака: при каких обстоятельствах этот тип потерял три пальца на правой руке, ну а после ему уже ничего не оставалось, как скрыться от своей семьи и удариться в бродяжничество. Он охотно подавал бродягам — не на благотворительные нужды, вы понимаете, а прямо в грязные руки; не брезговал с ними вступать в долгие корявые диалоги. Странные у него водились приятели! Фермеры и непризнанные рок-певцы, поэты, автомеханики, программисты и наркоманы, и еще эта старуха, делающая кукол с известных политических деятелей, и еще тот парнишка, подпиливший клыки, чтобы стать похожим на вампира, и всерьез уверяющий, что недавно открыл в себе способность к полету. Некоторых из этих странных субъектов дети полюбили, они буквально висли на них, что, конечно, не шло на пользу воспитанию. Нора оправдывала мужа тем, что он журналист, а журналисты общаются с кем угодно, тренируя навыки общения, но в глубине души отказывалась это понимать.

Отказывалась она понимать и другое — непримиримость Питера в тех вещах, которые представлялись ей непринципиальными. Ох, до чего же он все-таки умел быть невыносим! Споры, переходящие в ссоры, разыгрывались буквально на ровном месте, возникали из ничего. Взять хотя бы тот телефильм, как он назывался? Кажется, «Что случилось со Сьюзен». В тот вечер телевизор включила Нора, и она же, щелкам пультом, наткнулась на этот фильм, едва начавшийся, и принялась смотреть, потому что она обожает житейские телефильмы (и ненавидит политические ток шоу). Питер, не любитель телевидения, присоединил ся к ней позже, но он так и впился глазами в теле экран, и шея его под отросшими локонами рыжевато-русых волос побагровела. В фильме речь шла о девочке, двенадцатилетней школьнице по имени Сьюзен, которую регулярно насиловал отец. Сьюзен мучилась, не отваживаясь поделиться ни с кем своим несчастьем, пока постыдную тайну ее семьи не раскрыла школьный психолог. После этого всю семью направили на лечение: у Сьюзен снимали стресс, в то время как отец и мать должны были под руководством аналитиков разобраться в своих отношениях, чтобы возобновить нормальную сексуальную жизнь. Заключительные титры плыли на фоне картинки, изображающей счастливую, воссоединившуюся благодаря успехам современной психологии семью, все беды которой остались позади. Питер выключил телевизор.

— Что за мерзость, — скорее не обвиняюще, а недоуменно произнес он.

— Конечно, мерзость, — рассудительно согласилась Нора, — что такие вещи иногда скрываются за благополучным фасадом…

— Нет, не то! — перебил ее Питер. — Ведь это инцест — самое запретное из нарушений сексуальных норм. Даже у тех народов, у которых в древности предписывалась проституция, инцест Вызывал ужас. Когда Эдип узнал, что по неведению — подчеркиваю, по неведению — спал со своей матерью, он выколол себе глаза, лишил себя царства и отправился нищенствовать. А у нас, в современной Америке, все просто и мило. Добрый доктор вылечил нас, мы снова довольны и счастливы.

— А тебе что нужно, — сердито спросила Нора, — трагедию?

— Как ты проницательна! Да, если хочешь, мне нужна трагедия. Отсутствие трагедии убивает культуру.

— Почему обязательно убивает?

— Да потому! Хотя бы потому, что «Царь Эдип» Софокла — гениальная трагедия. А «Что случилось со Сьюзен» — слащавая ремесленная поделка.

— Вот поэтому ты так обожаешь русских, — заметила Нора. — Русские, вместо того чтобы жить нормальной порядочной жизнью, вечно делают из своей истории трагедию. Наверное, затем, чтобы выращивать на ней свою культуру.

— Знаешь, может, ты в чем-то права… В детстве я ненавидел большевиков, но сейчас, побывав в современной России и сравнив ее с Америкой, склонен отчасти их простить. Возможно, они именно хотели законсервировать ощущение трагедии, чтобы спасти Россию от благодушного обывательского самодовольства? Из самодовольства рождается ощущение, что главное — ничем себя не тревожить, а значит, ни во что не верить, потому что любая вера несет в себе тревогу и конфликт, хотя бы внутренний. А из тяги к бесконфликтности проистекает политкорректность. В России много безобразного, много страшного, много острых углов, но в ней — пока что — очень мало политкорректности. И тем она мне нравится.

— Ну если тебе не нравится политкорректность, давай, что же ты! Переходи на сторону мусульман, с которыми ты так воюешь. Зачем было с ними полемизировать до такой степени, что- тебя обвинили в расизме…

— Нора, — он один умел так подчеркнуто произносить каждую гласную ее имени, что оно превращалось в оскорбление: «Н-О-Р-А», — при всех недостатках нашей цивилизации, я считаю, что достоинств у нее больше — даже когда она сама от них отрекается. Здесь я готов отстаивать свою позицию, и расизм здесь ни при чем.

— Если будешь продолжать в том же духе, — нелогично, но обоснованно ответила Нора, — дождешься, что тебя уволят. На тебя подадут в суд… Прилетом тратить уйму денег на адвокатов…

— Так вот что тебя волнует! Угроза благополучию?

— Меня волнует мой муж! Моя семья! — вскрикивала Нора и начинала рыдать. Питер утешал, гладил ее, как маленькую, по голове, и продолжал… Продол жал поступать в том же духе. Продолжал быть Питером.

Самое обидное, что Нора его по-своему любили, Нет, правда. По крайней мере, когда они только что поженились и обследовали тела друг друга с дотошностью почти медицинской, якобы лишенной эротического компонента, на самом деле — бесконечно возбуждающей. Горячие денечки! Нора вся текла и вибрировала, стоило мужу просто взять ее за руку — просто подержать ее руку в своих… Оказалось, что Питер слишком необуздан, настоящий дикарь, пришлось долго приучать его к вежливости в постели, к тому, чтобы он, наступив на свою жажду удовлетворения, доставлял удовольствие партнерше. Честно говоря, и потом, много лет спустя, Питер оставался для нее соблазнителен. Но будем откровенны: секс — еще не все. У них разные интересы. Вне постели им совершенно не о чем говорить.

Так могло продолжаться сколько угодно долго — живут же другие супружеские пары, постоянно препираясь и даже находя в ссорах непонятный для других терпкий вкус. Логическую точку поставило это происшествие, которое Нора про себя называет то «избавлением», то «несчастным случаем», и, разумеется, пришлось обо всем договариваться в обход Питера, он был снова в России, на него навалили груз выпуска русского «Келли», и в конце концов она осталась совсем одна. Дети учились в элитной школе, откуда отпускают только на каникулы, все сложилось удачно, нет, конечно, неудачно, если пришлось избавляться. Сейчас есть хорошие клиники. Превосходные анонимные клиники. Вся процедура проходит за день, и с наркозом никаких проблем. Почему это ужасает? Косные люди, косное общество. «Нора, мы же христиане!» — сказал бы Питер. Да, у них был превосходно красивый обряд венчания в православной церкви. Но после венчания жизнь вступает в свои права, и приходится иметь дело с тем, что само по себе некрасиво. Нора не хотела еще одних родов. Она не чувствовала и себе силы растить и обеспечивать еще одно живое существо. Если бы точно знать, по крайней мере, что это существо будет принадлежать ей, и только ей! Дети обожали Питера, который редко посещал свой дом, и были равнодушны к матери, которая вечно с ними возилась… конечно, пока они не в школе.

Когда Нора лежала на этом столе с растопыренными ногами, ожидая, чтобы вплотную приблизилась маска, из которой тянуло холодом и забвением, ей пришла в голову забавная мысль: сейчас из нее выскребут Питера. Не плод, зародившийся в ней из семени Питера, а самого Питера Зерноу, наскучившего ей со своими авантюрами, и со своими нравоучениями, и со всем своим внешним и внутренним видом.

— Но мы же христиане! — возмутился Питер, когда узнал. Каким образом он добыл сведения, спрашивать было бесполезно: настоящие высококлассные журналисты не раскрывают своих источников. — Как ты могла убить ребенка?

Питер редко сердился, но в этом своем состоянии был просто пугающ. Лучшим средством против его гнева были слезы, но Нора была плохой актрисой и не умела заплакать по заказу, поэтому принялась возражать:

— Питер, но это же еще не был ребенок. Это было просто скопление клеток.

— Это скопление клеток было нашим ребенком!

— Не кричи, пожалуйста! Разве я не имею права распоряжаться своим телом?

— Это не было твое тело, Н-О-Р-А. Это было тело отдельного от тебя человека, которого ты не пустила в жизнь. На то, чтобы жить, он имел все права.

— Но я бы не любила его! Я заранее чувствую, что я бы его не любила! Я бы не уделяла ему достаточно внимания…

— Можно подумать, ты уделяла достаточно внимания старшим детям. Сперва — элитный детский сад, потом — элитные школы… Дети росли, как сироты!

— Кто же в этом виноват? Ты первый бросил наших детей! Ты всегда бросал детей и меня, чтобы погрузиться в свою журналистику. Вот и в этот раз ты уехал, и я не знала, вернешься ли ты, и оставил меня беременной, и я подумала: чем ребенку расти без отца, ему лучше вообще не быть, и так получилось, что… что… ребенок…

Норе удалось наконец вызвать слезы. Питер смущенно погладил ее по голове. Прикосновение не доставило Норе удовольствия. Собственно, неудовольствия оно тоже не вызвало. Муж не стал ей противен, он просто был где-то там, далеко-далеко, за океаном… возможно, в России, не признающей политкорректности.

Призрак Рино[4] возник на семейном горизонте. Но как делить имущество, заработанное преимущественно Питером? Подумать страшно! Условия их брачного контракта недостаточно справедливы к Норе, которая была богатой наследницей, в отличие от предприимчивого, но вечно нуждающегося Питера. Все меняется. Вступая в брак, думаешь, что счастье будет длиться вечно; когда же трезво понимаешь, что вечности человеческим замыслам не дано, начинаешь видеть, что богатство — тоже вариант счастья, по крайней мере, его необходимый компонент… Питер, конечно, не урежет расходы на детей, которым предстоит еще долгое образование, но посчитает несправедливым содержать жену, привыкшую к высокому уровню трат. Значит, предстоит долгая возня с адвокатами. Бракоразводный процесс — затяжное и само по себе дорогое удовольствие.

Ментоловая сигарета кончилась, как кончается все хорошее. Но день был солнечным, и блюдце было фарфоровым, и Питер был мертв… Да, ее муж лежит в могиле, и его похоронили по высшему разряду, с подобающей скорбью и произнесением речей над запечатанным свинцовым гробом, потому что — бедняжка, бедняжка Питер! — кашицу, которая так недавно была его телом, пришлось отскребать со стен и потолка какой-то русской квартиры.

Нора улыбнулась — внутренней улыбкой, без участия губ: после тридцати лет она ограничила мимику, чтобы подольше обходиться без пластической операции. Как замечательно, что это произошло в России! Если бы такая гибель настигла Питера в Америке, какой-нибудь шустрый полицейский мог бы заподозрить, что его убила жена. И сейчас, варясь в черных мыслях, так контрастирующих с необычным для декабря сиянием солнца, Нора подозревала, что шустрый полицейский был бы в некотором смысле прав.

Исмаил Бегаев, избравший своим боевым прозвищем, а проще — кличкой, имя ангела смерти в исламской мифологии, Азраил, разительно отличался от расхожего представления о чеченце. Он был голубоглаз и белокур, с нежной, никогда не загорающей, бело-розовой кожей, как у пышной кустодиевской красавицы, с вьющейся светлой бородкой. Подтянутая мускулистая фигура и худощавость молодят Бегаева: вопреки примеси седины в его белокурости, ему ни за что не дашь его пятидесяти лет. Единственное в его внешности, что наводило на мысль об исламе, — зеленая повязка вокруг бритой головы. В остальном — вылитый викинг. Ничего романтически-возвышенного, кстати, в таком сравнении нет: кто же такие были викинги, как не разбойники, грабившие мирное приморское население?

Интервьюера не было видно. Перед глазом кинокамеры неотрывно находится герой, Азраил. Профессиональный герой, каковым он считает себя сам, и герой видеозаписи материала, позднее вошедшего в книгу «Назад в темные века». Азраил скрещивает руки на груди, многозначительно кладет на колени автомат «узи».

— А разрешено ли воину ислама пользоваться автоматом, изготовленным во враждебном государстве Израиль? — подначивает Исмаила Бегаева собеседник, в котором по мягкому старинному, истинно русскому, произношению нетрудно угадать Питера Зернова. За время пребывания в России Зернов поднаторел в современной великорусской лексике, но произношение ему не удалось сменить.

Азраил пожимает плечами, рисуясь крепкими мышцами, обозначившимися под формой цвета хаки. Военного цвета. Исмаил признает цвет хаки своим цветом — ведь есть в нем и зелень ислама, и грязная примесь тяжелого труда войны…

— Наши враги, это, нарочно нас выставляют темными, вроде технически безграмотными. Это все неправда. Технику мы берем любую, какая нам подходит. Вот религию и идеологию перенимать не станем, это у нас все будет свое. Мы несем слово Аллаха, сидя за рулем бэтээров. Раньше это делали верхом на арабских скакунах. Ну и что? Время такое просто, что нужен бэтээр. К сути это не относится.

— А если Аллах так всемогущ, разве он нуждается в бэтээрах?

— В Коране сказано, — разъясняет Бегаев, — что если ты открыл неверному слово Аллаха, а он не обратился, то можешь его убить, потому что жить ему больше незачем. Он сделал свой выбор. Он уже в аду.

Турецкий остановил пленку. В глазах резало от напряжения более чем трехчасового просмотра. А ведь еще есть книга! В своей документальной книге «Назад в темные века» Питер Зернов оказался более увлекателен для читателя, чем умеют быть некоторые беллетристы. Питер умел на диво точно подбирать героев. Судьба Исмаила Бегаева, одного из чеченских полевых командиров, так же как судьба героя книги «Сицилиец у власти» Валентина Корсунского, была и исключительна, и типична.

…В начале шестидесятых годов истекшего жестокого века белокурый ангелочек Исмаил сидел за одной партой с черноволосыми и плосколицыми сверстниками — в Казахстане, куда его родителей депортировали по сталинскому приказу, вместе со всем народом, осужденным за сотрудничество с гитлеровцами. Голубые глаза Исмаила были прозрачны и устремлены в мечтательную даль. Рожденный на казахской земле мальчик никогда не видел Чечни, но, вдохновленный родительскими рассказами, которые от тоски по родине превращались в поэмы и песни, он писал на оборотной стороне последней страницы тонкой ученической тетрадки в клеточку: «Чеченское сопротивление. Чеченское нападение».

Рядом с надписями — выведенные детской рукой картинки. Это была его игра, которой он ни с кем не делился: совершать воинские подвиги в воображаемом мире: верхом на арабском белом скакуне нападать на дома вот этих сытых равнодушных казахов, забирать добычу — ковры, оружие, игрушки. А если будут сопротивляться — голова с плеч. Так поступали герои сказаний его родины. Так поступали настоящие герои. Все они забирали в набегах драгоценности и домашнюю утварь, но никто не снисходил до того, чтобы сделать собственными руками какой-нибудь предмет, за исключением верной сабли; все они угоняли отары овец, но никто овец не пас. Пасти овец — занятие рабов. В рабов нужно обращать неверных: они единственно и годятся на то, чтобы работать. В семье Бегаевых не принято было совершать намаз, так что слово «неверный» выступало скорее в качестве фигуры речи — малопонятного, но явного оскорбления. Поэтому проповеди учительницы о пользе и величии труда маленький Исмаил выслушивал с осознанным не по годам презрением.

Чего, кроме презрения, заслуживала училка? Говорит о том, какую пользу приносит учеба, а сама, окончив институт, сидит в этой глуши, учит глупую ребятню. У нее нет мужа, нет детей, хотя ей уже за двадцать — по меркам чеченских семей, перестарок.

Она ходит на танцы и подпирает там стенку, в своей накрахмаленной юбке, и вздрагивает, когда в ослепи тельной улыбке на нее сверкнет белоснежными зуба ми кто-нибудь из старших братьев Исмаила. У молодых парней-чеченцев — своя компания, которую все боятся, и русские, и казахи. Вырастет Исмаил — непременно будет в такой компании вожаком. А может, тогда они уедут в Чечню, и что-нибудь изменится, и сбудутся его заветные мечты.

А учительница, дочь ссыльнопоселенцев, которой пострадавшие родители внушили жалость ко всем угнетаемым и обиженным, не в силах проникнуть за фасад этих голубых глаз, этого ясного мальчишеского лба. Она растроганно думает о том, что Бегаев — ребенок трудный, но умненький: когда сосредоточится, щелкает примеры по арифметике, как семечки. И при этом — полное отсутствие стимулов учиться! Чем его привлечь к учебе: честолюбием, открытием перспектив, которые дает образование в Советской стране?

Эта педагогическая задача оказалась не под силу учительнице начальных классов. Но к восьмому классу с Бегаевым произошло чудо: он всерьез взялся за ум и, обгоняя отличников, выбился в лучшие ученики. Что с ним стряслось? Он резко повзрослел — в практическом смысле. Он вдруг увидел, что братья, за исключением конфликтов с милицией, ничего не достигли и им не светит ни вырваться из этой степной дыры, которую он ненавидел всей душой, ни возвыситься до местных хотя бы партийных начальников — царьков районного масштаба. Чтобы добиться чего-нибудь путного, надо было мотать отсюда подальше, а возможность мотать отсюда подальше давал «пятерочный» аттестат. Детскую мечту корректировали обстоятельства: Исмаил Бегаев, получив аттестат и паспорт, вступал во взрослую жизнь как добропорядочный гражданин.

В Москве Исмаил Бегаев объявился как абитуриент, а позднее — как студент юридического факультета. Диплома он так и не получил: проучился недолго, однако достаточно для того, чтобы ознакомиться с преступным миром. Его структурой. Его методами действия. Его связями… Беспристрастное наблюдение окружающей действительности подтверждало, что для получения места в жизни честным путем нужно долго и тщательно вкалывать, и не факт, что, когда ты ценой лишений доберешься до цели, тебя не ототрет кто-то другой, менее прилежный и талантливый, но с крупной волосатой лапой в верхах. А в уголовном мире можно рискнуть — и выиграть. Воображенный Исмаилом в детстве образ джигита, живущего войной и грабежом, начал приобретать современное воплощение.

Отважный и ловкий чеченец также не остался в преступном мире Москвы без внимания. Его взяла под крылышко нарождающаяся преступная группировка выходцев с Кавказа… Относительно роли Бегаева в уголовном мире Москвы восьмидесятых годов мнения биографов расходятся: представители общества, которое позднее получило название чеченской мафии, воспевают его смелость, которая помогла ему достичь такого влияния, что он на равных конкурировал с самим Отари Квантришвили. Уголовники других национальностей настроены скептически: «Кто, Бега? Дак он к Старику близко подойти не смел, не то что ручкаться… Много о себе понимает!» Суровое прозвище Азраил еще не вошло в обиход, и Бегаеву приходилось довольствоваться полуоскорбительным Бега, которое соединялось с русским словом «бегать» и другими малогероическими ассоциациями. Хотя от опасности Исмаил не бегал! Тому свидетельство — две ходки в зону, что по российским уголовным меркам вызывает уважение. Не привились, нет, не привились еще на отечественной почве, пропитанной насквозь Достоевской максимой «пострадать надо», американские мерки, согласно которым преступник успешен настолько, насколько ловко ему удается улизнуть от наказания! Но это так, к слову, для доказательства того факта, что в некоторых отношениях чеченец Исмаил Бегаев, пребывавший в Москве более десяти лет, был абсолютно русским.

Все изменил 1991 год. Крушение Советского Союза поколебало единство самой крупной из оставшихся его частей — Российской Федерации, и генерал Дудаев, приносивший присягу верности СССР, счел себя свободным от клятвы. Рассчитывая добиться независимости Чечни, он сзывал под свои знамена чеченцев, «мирных» и «немирных», пользуясь терминологией давнего их усмирителя, генерала Ермолова. И Бегаев, которому после выхода из тюрьмы хотелось отведать в жизни чего-нибудь новенького, подался в Чечню.

Свою историческую, так сказать, родину Бегаем видел в советское время всего однажды, мельком, и на новую, дудаевскую Чечню глядел во все удивленные глаза. Впечатление — непрерывный пляс. Плясали, собственно, только старики, исполняя зикр — священный танец войны, но казалось, что все непрерывно движется в головокружительном круговращении, непонятное и втайне исполненное смысла, как фигуры народного танца. Русских выкидывали из домов, им небезопасно становилось ходить по улицам, где торговали чеканкой с изображением богатырей вайнахского эпоса, родо-племенные отношения, которые никогда здесь не угасали, получали права закона. И над обморачивающим пряным безумием пляски реяло знамя — полная луна и лежащий волк.

Из уст в уста передавали некие неблагонадежные личности, что Дудаев, в надежде упрочить свое самовольное президентство, посетил поэта, чьи стихи в Чечне звучат наравне с народными песнями. Поэт, смолоду парализованный, принял его лежа, и Дудаев, склонясь над его кроватью, делился замыслами относительно будущего великой Ичкерии, когда она, многострадальная, наконец-то освободится от русского гнета. Просил о поддержке: «Сегодня для чеченцев особенно важно ваше веское слово!» Когда президент закончил, поэт некоторое время лежал, одеревенело вытянувшись под расшитым узорами плотным одеялом, с неподвижной белой бородой, прикрыв глаза, так что Дудаев с испугом прислушался, не прекратил ли он дышать.

— Сколько мечетей ты построил за время своего правления? — вынырнув из старческой медитации, спросил поэт.

Дудаев назвал точную цифру.

— Хорошо, — одобрил поэт. — Ну а сколько школ?

Дудаеву нечего было ответить.

— Музеев? Университетов? Театров? Библиотек? — продолжал безжалостно допрашивать поэт, и голова президента склонялась все ниже и ниже.

— Это успеется, — пытался он перетянуть на свою сторону неподатливого собеседника. — Сперва мы должны заложить основы…

— Прочь от меня! — повысил голос патриарх чеченской поэзии. — Ты разрушаешь, а не закладываешь основы, и тебя проклянет твой народ.

Выслушав эту нравоучительную историю, Исмаил Бегаев равнодушно пожал плечами. Для него, выросшего вне родины, вне религии, вне культуры, оставались одинаково чужды и университет, и мечеть. Наоборот, он с опаской думал, как бы Дудаев не обязал всех своих сотрудников совершать намаз пять раз в день: вот морока! К счастью, президент Ичкерии сам иногда путал намаз и рамадан, а значит, с ним Бегаеву было легче работать, чем с фанатиком ислама. А работы предстоял непочатый край. Политика, экономика… Экономика свободной Ичкерии была сложна и запутанна, питавшие ее каналы — неочевидны, но если приглядеться, суть ее составляло все то же, от века существовавшее и так обворожившее его когда-то: налететь, захватить, отнять, попользоваться.

Взять хотя бы комбинацию с фальшивыми авизо, простую, как все гениальное. Открывались две компании, обычно — банки. Первый банк, используя коды, полученные от Центрального банка, пересылал второму авизо на перевод определенной суммы; представитель второго шел с этой бумажкой в отдел выплат Центробанка, где получал указанную сумму наличными. Провернув аферу, оба банка исчезали.

Но это так, мелочи, по сравнению с основным источником дохода — нефтью. Чечня выступала в роли важного звена российских нефтепроводов: через нее текла каспийская нефть из Баку, через нее же западносибирскую нефть доставляли в Новороссийск. Сидеть на таком богатстве — да чтоб не попользоваться? Президент Дудаев, а также бандиты, державшие под контролем чеченское правительство, продавали российскую нефть на мировых рынках, а на все полученные от продаж деньги покупали оружие у российских командиров. Русская армия, униженная и затравленная, убеждаемая со всех сторон, что стремление защищать свою страну — отрыжка имперского сознания, была достаточно для этого деморализована. Моральный же дух чеченцев — живого укора русскому имперскому сознанию, объекта заботы правозащитников — взмывал ввысь…

Об этом можно петь песни и слагать поэмы и все же не затронуть и десятой части фактического материала. Если поначалу Дудаев делился процентом от неправедных доходов с покровителями в правительстве, то вскоре он почувствовал, что достаточно силен, чтобы показать им кукиш. Оскорбленные покровители решили вернуть мальчишку-шалуна на его истинное место при помощи армии. Началась война. Исмаил Бегаев, ставший незаменимым винтиком сложной ичкерийской механики, ощутил, что война — то, что ему на самом деле по нраву. Под его началом состояли отменные ребята, прошедшие боевую тренировку в Абхазии, куда их посылало российское правительство, не предвидя, что готовят боевую силу против себя… Кровь. Молодечество. Окрыляющее сознание своего могущества, власти над этими слабыми пассивными русскими и европейцами, попадающими в плен. Их можно было убить — красиво, страшно, со съемками на пленку; но выгодней было отпустить на свободу в обмен на крупный выкуп. За некоторых платил Корсунский — давний знакомец Бегаева по прошлой, московской жизни: ему нравилось выглядеть благодетелем. Другим, которые безрассудно отказывались платить, приходилось рубить пальцы перед кинокамерой: сегодня один палец, завтра — второй, послезавтра — левое ухо… Тогда-то бывший Бега удостоился нового, отныне единственного прозвища — Азраил. За его плечами — черные крылья, вокруг него — смерть и кровь. Снова и снова — чужая кровь.

И своя. Нося имя ангела, Азраил не был духом и в своей телесной сущности был уязвим. Как его ранили, он не помнит, хотя потом доложили, что возле него взорвался русский снаряд. Исмаил Бегаев потерял сознание, кратко выпал из жизни. Пришел в себя на белой постели, под распахнутым окном, через которое единой масляной волной текли ароматы южных цветов и голос муэдзина. Бегаев сразу сообразил, что он не в России, и точно: оказалось, в Турции. Его лечили, выхаживали, исполняли все его пожелания — за исключением одного… Помимо процедур и диагностических исследований неминуемым компонентом распорядка дня стали беседы с чернобородым человеком средних лет — знатоком и ярым приверженцем ислама. А еще провозглашают, что Турция — светское государство! От этих разъяснительно-агитационных лекций отвертеться не удалось, как Бегаев ни старался, ссылаясь на плохое самочувствие и застарелый атеизм. Смирившись с их неизбежностью, Бегаев стал находить в этом развлечении умственное удовольствие, разнообразившее белую скудость больничного режима. Постепенно начал втягиваться, задавать вопросы, на которые получал строгий четкий ответ. Ответы укладывались в стройную систему, подобие которой Бегаев встречал разве что в «Моральном кодексе строителя коммунизма». Только «моральный кодекс» вызывал отвращение: в нем Исмаил не находил ничего сходного с собой. А чернобородый человек убедительно показывал на примерах, что Исмаил Бегаев — готовый воин джихада. Надо понять это, подчиниться Аллаху, и все пойдет на лад.

Разве это так уж трудно?

Мусульманину не нужны искусства, так как грех подражать Творцу, создавая подобия людей и животных, в которых человек не в силах вдохнуть жизнь. Мусульманин вправе убивать, осуществляя личную месть, так как Аллах снисходителен к человеческим слабостям. А убивать во имя Аллаха — дело святое, это называется «джихад». Большим джихадом именуется борьба внутри человеческого сердца, борьба с собственными грехами, но для тех, кто не святой, малый джихад — война за утверждение ислама на всей земле — благое дело. Кто не примет ислам, будет убит. Если воин джихада берет имущество неверных, в этом нет предосудительного.

Таковы отныне были взгляды Азраила. Их-то он и высказывал Питеру с потрясающей откровенностью, со сверхъестественной, почти ангелической, простотой…

Александр Борисович черкнул в своем подручном блокноте для заметок: «Что случилось с Азраилом?»

Нет, и вправду: тот, кто был так откровенен с западным журналистом и косвенно вызвал волну анти-исламских настроений в массовом сознании не только Америки, но даже Англии, любящей хвалиться своей толерантностью и защищающей права чеченских «повстанцев», — на что может рассчитывать такой человек? Вряд ли за это члены родного бандформирования, а также их покровители за рубежом погладят его по головке. А озлобясь, он и сам мог отомстить Зернову, устроив взрыв. Благо военной квалификации на это у полевого командира хватало…

Пессимистическое предвидение адвоката Берендеева оправдалось: не нашлось живой души, человеческой или кошачьей, которая осталась бы вечно скорбеть по нему. Однако его могло бы чуть-чуть утешить то соображение, что смерть его не прошла незамеченной, а нашла свое отражение во множестве официальных бумаг. Правда, не было пышных некрологов и газетах; были милицейский протокол осмотра места происшествия, протокол судебно-медицинского покрытия, заключение баллистической экспертизы и прочая, и прочая.

Относительно способа смерти выводы судебных медиков ничего не добавили к тому, что своими глазами узрел Володя Яковлев, посетив квартиру в Водопроводном проезде: смерть наступила в результате огнестрельного ранения органов грудной полости. Пуля, пробив несколько реберных хрящей и сердце, застряла в одном из грудных позвонков. Она в точности соответствовала обнаруженному на месте происшествия патрону 9 на 19 «парабеллум». Никаких следов подгонки к стволу на них не было, следовательно, патрон подходил к оружию, которым, предположительно, мог стать австрийский пистолет «глок-17» или итальянская «беретта». Оружие не особенно выдающееся, где можно приобрести с рук, если знать Где. Длинная винтообразная царапина указывала на производственный. дефект ствола, дающий хорошие шансы на идентификацию орудия убийства, когда оно будет обнаружено… Конечно, сперва его надо было обнаружить!

Держа в голове убийство Питера Зернова, Володя обратил внимание на дверь квартиры Берендеева, предполагая общий почерк. Тут его также постигло разочарование: если сейфовую дверь квартиры на Котельнической набережной открыли не совсем подходящими к ней ключами, исцарапавшими замок, то чахлую берендеевскую дверку, снабженную замками, не менявшимися с перестроечных времен, элементарно одолели с помощью отмычки. Оставалось дивиться легкомыслию Радия Кузьмича, который навел в своей однокомнатной норке идеальный порядок, но не позаботился о том, чтобы защитить ее от внешнего мира… который бывает весьма агрессивен. Особенно к адвокатам, вечно сующим длинный нос куда не следует.

Следов, точнее, отпечатков подошв, столь любимых детективами девятнадцатого века, убийца не оставил, а может быть, и вытер. Пальцевые отпечатки принадлежали исключительно хозяину квартиры, который гостеприимством не отличался, надо полагать. Способ убийства просматривался отчетливо: неизвестный открыл дверь отмычкой, вошел, застрелил хозяина и удалился. Проникнуть в дом № 14 в Водопроводном проезде ему было нетрудно: консьержки здесь нет, а код — небольшое препятствие, если в подъезд входит какой-нибудь местный обитатель. Жильцы современных домов редко знают друг друга в лицо.

Совершено ли это убийство и убийство Питера Зернова одним или разными людьми? Вот вопрос, на который следует ответить! И, как ни стремился Володя, с его привычкой к железной и несколько школьной логике, привести оба случая к одному знаменателю, он честно отвечал себе: почерк разный. Совершенно разный. В первом случае действовал профессионал в области взрывной техники, не имеющий никакой практики в уголовном ремесле. Во втором — профессиональный убийца, по всей видимости уголовник. А может быть, Володя ошибается и эти два дела никак не связаны между собой?

Единственный способ ответить на этот вопрос — раскопать заказчика убийства Света. Как исчерпывающе выразился Чемерицын, люди просто так с поездов не падают.

Простите, а было ли убийство? Не безумный ли это плод чемерицынского мозга, пропитанного химическими испарениями? Если потребовалось второе убийство, значит, первое предполагалось само собой, и все же в нем не мешало бы удостовериться, прежде чем лезть на рожон.

Ни одна насильственная смерть не растворяется в безвестности. Если, говоря о Григории Свете, так безапелляционно поминали несчастный случай на железной дороге, стало быть, сведения о нем не могли пройти мимо внимания милиции. Скорее всего, областной, так как несчастный случай произошел за городом…

Компьютеризация преступлений, произошедших по 2000 года, явно хромала, поэтому пришлось иметь пело с бумагами. Бумаг было много. Однако Володя, проявив скорее терпение, чем недюжинную смекалку, извлек дело Григория Света из архива. В нем содержалось немного по-настоящему ценных сведений. Протокол милиции, сухо отражавший, что Свет Григорий в присутствии двух свидетелей, Махоткина и Вьюркова, проживающих в поселке городского типа Калиткино, выпрыгнул на полном ходу из вагона пригородного поезда и попал под следующий параллельными рельсами междугородный состав, следствием чего явились множественные ранения, несовместимые с жизнью. Свидетели оставили свои подписи и адреса. Протокол судебно-медицинского исследования также подтверждал, что смерть наступила в результате транспортной (железнодорожной) травмы; никаких посторонних ранений, могущих явиться ее причиной, на трупе обнаружено не было. Так-так, полоса давления — отпечаток на коже давящей поверхности колеса на начальном этапе соприкосновения с телом… разделение туловища и расчленение конечностей… грубое разрушение и перемещение органов грудной и брюшной полости… кожа лица загрязнена смазочными маслами… «Даже если были следы предшествующего убийства, найти их на изуродованном трупе очень трудно, — подосадовал Володя. — Так, что там у нас дальше?» Дальше шли следы протаскивания тела по железнодорожному полотну… Стоп-стоп-стоп, кто и куда тащил мертвого Света? А-а, это поезд его три с лишним метра протащил… Безнадега. Полная безнадега. Анализ крови? А вот тут что-то ценное: алкоголя в крови не обнаружено. С какого перепугу трезвый изобретатель, человек в годах, сиганул под колеса? Между прочим, для этого ему пришлось раздвинуть плотно сомкнутые во время движения состава вагонные двери. Если это самоубийство, то какое-то невероятное. «С отягчающими обстоятельствами», — усмехнулся Володя. Одна надежда — на свидетелей происшествия, Вьюркова и Махоткина.

Если они до сих пор живы и проживают по прежним адресам.

И все-таки вопрос исполнителя убийства адвоката Берендеева должен быть разрешен: Даром, что ли, в компьютерах Петровки, 38, заложено такое количество данных о преступниках всех мастей? Среди них есть и убийцы, и домушники… и убийцы-домушники должны отыскаться. Вперед, за дело!

Много сведений… даже слишком много…

— Над чем задумался, детина? — приветливо обратился к Володе Яковлеву Вячеслав Иванович Грязнов, обнаружив «детину», который, в полной прострации, лежал грудью на письменном столе, среди груд архивных документов, гипнотизируя отсутствующим взором экран компьютера.

Володя откровенно признался. Пусть его выругают за бестолковость, лишь бы помогли.

— Проспект Мира, пять, — бросил загадочную реплику Вячеслав Иванович. Володя хотел переспросить, уточнить, но генерал Грязнов уже обратил к нему широкую начальственную спину.

Какая-никакая, а это была подсказка. После введения указанною адреса в поисковую строку компьютер, пожужжав электронными мозгами, выдал кучу информации. Володя впился глазами в имя, главенствующее над этой кучей: «Баскаков Михаил Мухтарович».

Согласно оперативной информации, Баскаков Михаил Мухтарович два года назад совершил в квартире 24 дома № 5 по проспекту Мира убийство в своем излюбленном стиле: проникнув в квартиру с помощью отмычки, застрелил предпринимателя Лысых В. А. и его жену. Задержан вблизи места преступления благодаря сыну убитых, вернувшемуся домой в неурочный час и немедленно вызвавшему милицию. Этот случай, вместе с предыдущими пятью заказными убийствами, совершенными Баскаковым М. М., повлек за собой суровый приговор: пожизненное заключение. Из мест заключения бежал. Находится в розыске…

Погоняло Баскакова, под которым его знали в преступном мире от Брянска до Камчатки, звучало со скрытой грозной силой: Мурза. Случалось кой-кому по оборзению обозвать его Мурзиком, но неизменно либо он сам, либо доброжелатель со стороны поправлял: Мурза. И оборзение прекращалось. Мурза два раза поправлять не станет. Одному, больно языкатому, который посетовал на причуды генетики, благодаря которым отец носил кличку собачью, а сын взял кошачью, он объяснил, что почем. После этого никто и никогда не напрашивался на его объяснения: слухи бежали впереди него.

Откуда погоняло? Оттуда же, откуда отчество: от татаро-монгольского ига. Историю Баскаков в школе учил не слишком прилежно, однако в его памяти краешком, криво, удержалось, что баскаки и мурзы вроде как были ханскими служащими, взимавшими дань с русских городов. Наверное, прадед Баскакова и впрямь этим рэкетом занимался. А отец, не причастный ни к уголовщине, ни к взиманию налогов, которое порой приближается к уголовщине, жил честным нелегким трудом рук своих. Руки у него были золотые: хоть дом построить, хоть канализацию или электропроводку провести, хоть огород вскопать — пара пустяков. Он даже шить умел — лучше жены, которая тоже была вечно в трудах, вечно в домашних хлопотах. Мухтар и Зинаида Баскаковы народили, как в сказке, семерых детей. Согласно сказочному распорядку, младшенькому сыну полагалось стать самым лучшим, самым удачливым, самым добрым и сильным. Да только соврала, видать, сказка, или время у нас несказочное… Младший, Миша, вырос моральным уродом, не похожим ни на родителей, ни на братьев и сестер, которые звезд с неба не хватают, а все же как-никак нормальные люди: выучились, зарабатывают, как полагается, и у всех свои дома, свои дети. А у него — смертный приговор. Ну пожизненное, потому что в России сейчас не казнят.

Единственное, что перепало Мурзе от положения седьмого ребенка, — баснословная, хоть и прихотливая, удача. И то не разобрать, к добру она или к худу, Может, если бы не его распроклятая удача, не оказался бы Мурза в той поганой яме, куда свалился.

Дело-то плевое! Учился тогда Миха Баскаков на первом курсе ПТУ, по какой специальности — уж и забыл: скучно… Подошли двое сокурсников: «Пойдем грабанем квартиру! Ты маленький, тебе сподручнее». От скуки сказал: «Пошли». Первый раз стремно было: как же так — чужие деньги взять? В их семье было принято из магазина приносить сдачу родителям до копеечки. А оказалось, как-как — да очень просто. Легкий, щуплый, поднялся по пожарной лестнице, пролез в незакрытое окно на четвертом этаже. Добыча оказалась богатая — в квартире на четвертом этаже обитал дипломат. Больше всего Миху (еще не Мурзу) поразили даже не взятые деньги и вещи, а разделявшая две комнаты, вместо двери, шелковая занавеска с изображением красного, будто сложенного из языков пламени, дракона. Милиция на след воришек не напала, и подельники сказали: «Это потому, что Миха был с нами. Новичкам везет». Повезло и во второй раз. И в третий, когда Баскаков попал в более взрослую компанию. ПТУ он продолжал посещать по инерции, учился более занимательным и полезным вещам: как открыть хитроумный замок, как взломать дверь, как не оставить отпечатки пальцев… Жил Миха в пэтэушном общежитии, к родителям за город ездил исключительно на выходные — если хотел. Мать жаловалась, что ее мальчик стал нечутким, сыплет нехорошими словами, отец, чуть что, стукал по столу кулаком, так что дома Михе тоже не нравилось.

А потом стрясся тот случай. Дело было верное, квартира днем оставалась пустая, проверяли: хозяева, муж и жена, на работе, двое дочерей в школе. Миха, не таясь, прошел в большую комнату — залу, где у одной стены стояло пианино, у другой темнел диван с неаккуратно, мятой горой, брошенным на него пледом. Раздался шорох. Миха огляделся, но никого не увидел. «Соседи за стеной», — подумал Миха и полез в комод, когда сзади донесся сдавленный вопль:

— Грабят!

На диване, отбросив плед, сидела старуха в ночной рубашке и тянула вверх шею, тоненькую и пупырчатую, как у ощипанной курицы. Голова старухи, то ли по болезни, то ли от старости, была совершенно лишена волос: череп обвивали дождевые черви синеватой венозной сети. С другой стороны пледа торчали распухшие ноги в нитяных чулках. На комоде стояла тяжелая бронзовая статуэтка — кудрявый мальчишка… Кровь Миха вытирать не стал. А вот об отпечатках пальцев позаботился: обтер статуэтку рукавом.

Основной вывод, который сделал Миха, — убить человека очень легко. Страдания Раскольникова, прикончившего старушку, были ему недоступны. А уйти из квартиры, где осталось валяться рядом с диваном тяжеловесное тело с неприлично разбросанными руками и ногами, удалось — и даже с золотыми цацками, захваченными из ящика комода. Вот уж везение так везение!

Везение оказалось не абсолютным и покинуло Миху в самый неподходящий момент: когда он сбывал золотишко. Впрочем, владельцы обворованной квартиры не так высоко ценили имущество, заработанное упорным трудом, как жизнь старой больной женщины — обожаемой матери и бабушки… Первый суд, первая ходка в зону. Откровением для Баскакова стало то, что, несмотря на предосторожность, «пальчики» он разбросал в самых неподходящих местах… И еще многое пришлось для себя открыть! Без преувеличения, зону он должен назвать своими университетами: оттуда Миха вышел Мурзой. И даже слезы старшей сестры, Дины, неизменно ездившей к брату на свидания и убеждавшей, что неудачный старт можно зачеркнуть, что Михаил способен стать порядочным человеком, воспринимались как нудный надоедливый осенний дождь. Что мне до твоих поучений, сестренка? Ты на одном берегу, я на другом, и тебе не докричаться до меня. Что бы ты понимала в моей житухе?

А все-таки задумчивую Дину Мурза любил больше других сестер и братьев. Позднее, когда ему предложили взорвать те самые дома, из-за которых поднялся международный шум, он колебался, требовал списки жильцов, пока не удостоверился, что Дина, переехавшая к мужу в Москву, обитает совсем в другом спальном районе…

Ну, до взрывов предстояло еще дожить. А поначалу, досрочно покинув тюрьму благодаря юному возрасту, примерному поведению и амнистии в честь, как у них шутили, девяностапятилетия лошади Буденного, Мурза очутился на свободе и тотчас нашел применение своим талантам и навыкам. Срастив навыки домушника с ремеслом убийцы, он ловко проникал в квартиры намеченных жертв и приканчивал их стремительно и бесшумно. Слава его росла, заказы — в эпоху войны бандитов против бизнесменов, бизнесменов против бизнесменов и всех против всех — так и сыпались. Казалось, так будет всегда. Впрочем, Мурза не спрашивал, долго ли продлится его фартовое благополучие, так же как не задавал себе вопроса относительно нравственности своего занятия, благоразумно вынося его за скобки. Жил по инерции: как жилось, так и жил, не вопрошая о будущем. Птица удачи покамест несла его на сияющих крыльях, но не нужно было особой проницательности, чтобы предсказать: когда рухнешь наземь, мягкой посадки, дружок, не жди.

Так оно и обернулось. Мурза погорел в квартире на проспекте Мира. Кстати, если бы ему заранее показали подробный план квартиры, отказался бы: расположение комнат и меблировка до испуга напоминали ту давнюю квартиру со старухой. И фамилия, вы только вникните: Лысых! Один к одному, дрожь бьет… Ну знал бы, где упал, соломки бы подстелил. До всех убитых, что числились на совести Мурзы, следствие не докопалось, но и раскрытого материала оказалось достаточно для высшей меры социальной защиты… в наше время — пожизненного заключения.

И снова удача Мурзы явила себя во всей красе.

Сказано ж: она у него прихотливая. То швыряет в грязь, то вытягивает оттуда за уши. Еще находясь под следствием, затиснутый в общую камеру, Мурза получил предложение, переданное через пахана: ему устроят побег с условием дальнейшей работы на своих спасителей. Он принял предложение так же пассивно и бездумно, как совершал, в общем, все свои важные поступки. Один товарищ по прежнему месту заключения, постоянно задиравший голову так, что небритый кадык выступал вперед, как коряга, и в сумасшедших квадратных очках отражалось электричество, назвал эту черту Мурзы «восточным фатализмом». И еще добавил про судьбу… что же он сказал про судьбу? Неутешительно, но, пожалуй, правильно… А, ну да: «Согласного она ведет, несогласного тащит». Какой смысл трепыхаться, если, хочешь не хочешь, конвой судьбы схватит и поведет?

Отныне терять Мурзе было нечего. Спрос на него взлетел до небес, потому что из-за этой бесшабашности, отчаянности работа удавалась ему лучше, чем прежде. Словно призрак, возникал он перед намеченной жертвой и, не позволив ей долго удивляться, прекращал ее земное существование. Сохраняя внешнюю независимость, он, однако, не мог быть свободен от тех людей, которые его вытащили из бессрочного ада, дали приют. Некоторые из них были чернобороды и разговаривали с кавказским акцентом, другие ничем не отличались от типичного московского прохожего, однако носили мусульманские имена. Отчество Мурзы впервые снискало одобрение, хотя особой радости ему это не принесло. Пришлось исполнять обязанности, за которые он не взялся бы по доброй воле… раньше. Теперь он вроде как на положении покойника, а коли уж склеил тапочки, нечего терять.

Что из того, что его отец носил татарское имя Мухтар? Они с Мурзой ничуть не похожи. Отец строил дома, сын их взрывал. В причастности к тому, что жилые дома спальных районов взлетали на воздух, сея панику пополам с возмущением и возбуждая дикие слухи, подозревали подставные коммерческие структуры, которые возникали и таинственно исчезали, оставляя начиненные тротилом мешки в подвальных этажах. А не пошли бы вы? Мурза делал все без под ставных лиц, на совесть: его квалификации на это хватало. Правда, кое-кто из жильцов его заметил, но надо знать этих лохов: ни один Мурзу достоверно не описал. Одни вспоминали, что подозрительный субъект, который крутился возле подъезда, был низеньким и узкоглазым, как вьетнамец, другие приписывали ему типично славянскую внешность, третьи не находили в нем никаких особых примет, но приписывали убийце наружность, с которой ему оставалось только играть в фильмах ужасов без грима. Ни один фоторобот, который развесили по всей Москве, не напоминал сбежавшего пожизненника, и Мурза с облегчением перевел дух.

После того как Мурза сделал то, что требовалось, его оставили в покое, предоставив право искать самому, на кого работать и где скрываться. Из этой ситуации он выкрутился, пойдя в услужение к Савве Сретенскому, который за время скитаний Мурзы вошел в большую силу. У Саввы он исполнял разовые поручения. Но не отказывался и от других предложений, которые так и перли к нему.

Вот и недавно, если хотите знать, дал он себя втравить в одно дельце. Заказ ему, само собой, делали через третье лицо, но заказчика он все же вычислил. Не так-то прост Мурза! Заказчик, точнее, заказчица — женщина. И, между нами, отменная бабенка!

Виктор Сергеевич Милютин не слишком любил свой район Москвы, но не променял бы его ни на какой другой, самый фешенебельный или благоустроенный. Точнее, скажем так: он вообще не слишком любил Москву, оставшись в душе провинциалом, но окраина, где он проводил свои заполненные напряженнейшим ничегонеделанием дни, напоминала ему провинцию в наибольшей степени. Окраина ему досталась старинная, солидная, заросшая не вековыми, но достаточно старыми деревьями, которые летом и весной призывно шелестели, приглашая погулять. Здесь не ликвидировали ради застройки турецкими новоделами тихие скверы и маленькие площади с никому не интересными, но создающими особую атмосферу гипсовыми скульптурами, изображающими пионеров, летчиков и маленьких Лениных, да, правда, невеликого росточка — должно быть, в натуральную величину. Не найдется здесь одинаковых, наспех сляпанных, белых блочных коробок, одинаковых, точно поставленные на попа силикатные кирпичи; никаких признаков агрессивной архитектурной среды, которая, по мнению психологов, провоцирует депрессию и асоциальное поведение: дома сталинских времен, крашенные в светло-желтый или бежевый цвет, с их ложноклассическими фасадами, арочными чердачными окнами и лепными завитушками, приобретшими от времени налет благородной старины и сладких детских воспоминаний. А также, что немаловажно (и здесь мы из области лирики перебрасываемся к презренной прозе), продукты здесь, по сравнению с фешенебельными районами, стоили пока еще баснословно дешево. Виктор не привык задумываться о деньгах — надо будет, Танька раскошелится! — но необходимость платить за батон колбасы или бутылку водки вдвое дороже, чем они того стоили, делала из него дурака. А он не любил оставаться в дураках. В прошлом он такое допускал, но больше ничего подобного в его жизни не будет.

Упоминание бутылки водки не означает, что она входила в ежедневный милютинский рацион. Татьяна Плахова ошибалась, полагая, что, если блудный брат явился к ней пьяным, значит, он постоянно пьет, не делая исключения даже для времени родственных визитов. Совсем нет! Зависимость, скорее, обратная: если бы Виктор не напился, он бы не осмелился к ней прийти. Одна мысль о том, чтобы встречаться с сестрой, нагоняла такую тоску, что выпить настоятельно требовалось. А сегодня выпить требовалось по той причине, что неотступно вспоминалась встреча с сестрой, и, если не отогнать воспоминания, к ночи станет совсем худо. Потому что день не задался с самого утра.

В мутном ноябрьском сумраке, делающем утро неотличимым от вечера, Виктор оторвал голову от подушки с превеликим трудом. Снилась ему тоже какая-то муть: не то он кого-то в собственной ванне топил, не то его топили… Нашарив наручные часы среди хлама на прикроватном столике, многократно залитом спиртным, но еще сохранившем благородный краснодеревный вид, обнаружил, что уже двенадцать часов дня — точнее, десять минут первого. Открытие резануло по сердцу: Виктор Милютин давно не ходил на работу, и никаких занятий, предполагающих раннее вставание, у него не было, однако он ненавидел долго спать. Сон — смерть в миниатюре: пока спишь, ты не сознаешь себя, тело твое превращается в неподвижную колоду, а лишенная разума душа блуждает по неведомым (топким?) полям, где легко заблудиться… Д жизнь-то уходит, граждане дорогие, уходит! Отбросив одеяло, которое для постороннего нюха отдавало покойницкой, поскольку его ни разу не стирали и не чистили, Виктор сбросил пижаму и так стремительно вскочил в трусы и брюки, словно работал пожарным или опаздывал на поезд-экспресс. От резкого подъема отвыкшее от физических нагрузок тело повалилось обратно, вынудив отлеживаться, пока не отойдет томительный звон под черепной коробкой и мельтешение мушек в глазах. В этот момент явилась мысль: «Танька меня засунула на самое дно».

Мысль не имела веских оснований: в том, что Виктор Милютин очутился на дне московского бытия, был виноват Виктор Милютин, и никто другой. Ну, если вникать, невозможно не признать вины его беспокойной совести… Однако обжигающее чувство, поднимающееся откуда-то из нижних слоев психической магмы, безапелляционно утверждало: это все Танька! Надо сходить к ней еще раз и спросить: «Что же ты со мной, сестренка, сделала?» Она не ответит, конечно, на такие вопросы ответа нет, но хоть стыдно ей станет… Нет, не станет. Ей никогда не бывает стыдно. Если Танька чего-то хочет, она этого добьется, и ей не помешает такое свойственное вообще-то людям чувство, как стыд. Виктор обвел свинцовым предзанойным взглядом комнату, знававшую лучшие времена, зачем-то возвел глаза к потолку с лепным плафоном, покрытому мелкими трещинами и пятнами от протечек, и ему стало настолько невыносимо, что впору было прилаживать петлю к спускающемуся из центра плафона крюку, с которого косо свисала люстра в виде цветка лотоса. Если до мысли о петле без водки еще можно, было как-то перекантоваться, то сейчас эта потребность стала настоятельной. Без водки ему сегодня — как сердечнику без нитроглицерина. И, не противясь неизбежному, Виктор полез пересчитывать наличность в кошельке. Десяток и сотенных бумажек было много. Это радовало. Тысячи он хранил для более серьезных случаев. Пятисотки его раздражали, он старался поскорее их разменять.

Как только Виктор отпустил за собой железную дверь подъезда, захлопнувшуюся с могильным скрежетом, ветер швырнул ему в лицо и беззащитную шею порцию колючей снежной крупы с пылью и облетевшими листьями. Неприятно обнаружить, что погода сделала очередной финт, и позавчерашняя теплынь сменилась еще не зимним, но ощутимым холодом. Не вернуться ли, чтобы надеть шарф, перчатки и — вместо куртки — пальто? Потоптавшись у подъезда, Виктор передумал возвращаться. Во-первых, внешние неприятности отвлекают от внутренних. Во-вторых, чем сильней замерзнешь, тем отраднее будет потом согреваться. В-третьих, до магазина двести метров: пересечешь квадратное, ставшее вдруг скользким, пространство двора, потом через дорогу — и вон он, на углу. Поплотнее прижимая подбородком распахивающийся воротник куртки к груди, Виктор зарысил к подворотне. Из окна первого этажа ему издевательски высунул красный язык сидячий медведь, покрытый неопрятной, свалявшейся, длинной желтой шерстью.

«Это кто же такие игрушки детям дарит? — неприязненно подумал Виктор. — Такое чудище медвежиное только в белой горячке показывать».

Красно-белая вывеска магазина «Продукты» радушно сияла посреди ноябрьского морока, точно бумажный фонарик на задворках Йокогамы, сулящий чистые и не совсем чистые радости. Преодолевая сопротивление ветра, Виктор ринулся к ней под носом у едва успевшей притормозить иномарки и, не прислушиваясь к ругани водителя, потянул на себя красную ручку застекленной двери. Внутри был оазис: тепло, тихо, горы съестного, ряды спиртного. В раздумье, что бы предпочесть, Виктор застыл. Продавщица уже его знала и не торопила с выбором.

Спустя каких-нибудь пятнадцать минут ему в глотку польется огненная жидкость. Пусть ее будет столько, чтобы можно было заполнить целую ванну. Ну, если даже и не столько, это не играет существенной роли, потому что, сколько бы ее ни было, он найдет способ в ней утонуть. Он — это его беспокойное «я», которое даже не называется Виктором Милютиным. Как бы он хотел быть не Виктором Милютиным, а кем-нибудь другим! А лучше всего никак не называться. Во сне он никак не называется, утрачивает нелюбимое имя. Странно, что при этом он так ненавидит спать…

— Три бутылки «Чайковского», крекеры с луком и кетчуп «Чили», — приказал он продавщице. Вспомнив, что забыл хозяйственную сумку, добавил: — И пакет. Попрочнее, будьте добры.

Пакет попался такой же красно-белый, как и вывеска, только на нем было написано не «Продукты», a «Lucky Strike». Совпадение цветов отплывающее сознание Виктора сочло закономерным, словно он опьянел прежде употребления водки.

Возвращение выдалось не в пример веселее отбытию: и ветер дул в спину, и увесистый пакет в левой руке не тяготил, а словно бы придавал устойчивости. Даже желтый медведь в окне первого этажа, казалось, улыбался, а не дразнился красным суконным языком. «Ничего-ничего, — утешал себя Виктор, потому что был единственным родным человеком для себя, а следовательно, кроме него самого, утешить его было некому, — сейчас мы с тобой придем домой, напустим ванну… э нет, стой, с какой стати ванну… сядем за стол… или, лучше, ляжем за стол… и вот тогда-то все и начнется…»

— Дядя Витя!

У подъезда словно сконденсировалось из ноябрьской метели изящное создание: развевающееся черное пальто, длинный белый шарф, мечущиеся по ветру, как облако, темно-русые волосы. Кто-нибудь посторонний мог бы удивиться, каким образом эту породистую девушку занесло в район метро «Первомайская», но Виктора Милютина было на подобные штучки не взять. Он-то, с его прежним, не утратившим зоркости глазом, моментально раскусил, что, несмотря на дорогие и, не исключено, заграничные шмотки, порода в девушке отечественная, милютинская. Повернула в полупрофиль голову — ну точь-в-точь Танька молодая! Правда, волосы Танька не распускала, она их всю дорогу на бигуди крутила. И красилась. Жалела, тварь, что блондинкой не родилась!

— Лиза, это ты?

— Я, дядя Витечка! Вы меня узнали?

— Узнал, узнал. Вали отсюда!

Родственничков ему не хватало! Желание выпить вспыхнуло с обостренной силой, подступая к горлу, сдавливая голову. С какой стати он обязан нянчиться с Танькиной дочкой?

— Дядя Витя, я только хотела спросить…

— Нечего тебе спрашивать. У своей матери спрашивай.

— Мама не скажет.

— А я и подавно не скажу. Я сейчас никому ничего не скажу. Поняла? Лиза, ты меня хорошо поняла? Тогда вали к папе с мамой.

Изящное создание пустило на щеки мокрые полоски слезинок. Как театрально! Метель снова защипала шею, закоченела рука, сжимающая ручку пакета. Лиза сползла взглядом к пакету, просканировала его содержимое и новым, сокрушительным тоном твердо сказала:

— Дядя Витя, я вас понимаю. Поверьте, мне тоже очень плохо сейчас. Давайте напьемся вместе.

Вот теперь — истинная дочь Таньки! Стоит Таньке чего-то захотеть по-настоящему, все преграды рушатся перед ней. Виктор Милютин испытывал двойственное чувство к этой совсем взрослой, знакомой и незнакомой девушке: с одной стороны, он ненавидел в ней свою сестру, с другой стороны, ему было лестно, что хотя бы один-единственный человек на этом свете прилагает такие старания, чтобы прорваться в его никому не нужную сейчас судьбу. Оттолкнуть ее? И что, никого другого больше сегодня не будет? И он молча напьется, пробавляясь невидимыми собутыльниками, большей части которых никогда не существовало?

Виктор нажал металлические кнопки кода и распахнул дверь:

— Входи.

С Мусой Талбоевым Турецкий встречался не в Чечне и не где-нибудь на конспиративной квартире, а в его светлом офисе, обставленном в соответствии с неписаными бизнес-стандартами. Будучи давним знакомцем Бегаева, Талбоев официально не считался причастным к уголовщине и к воинствующему исламу — по крайней мере, данные, согласно которым его можно было бы привлечь к ответственности по этим пунктам, отсутствовали. Талбоев возглавлял крупный общественный фонд, финансируемый как гражданами, так и государством, и неприятности, связанные с чеченским происхождением, были нужны ему, как акуле гарпун в бок. Этим объяснялось стремление к откровенности с правоохранительными органами. В общем, такого человека не вредно иметь про запас в наше время терроризма.

Турецкого предупредительно вышла встретить в подъезд фонда секретарша Талбоева — миловидная стройная женщина лет двадцати пяти, которая представилась Линой. «Чеченка или нет?» — гадал Турецкий, спеша по выложенному ковролином коридору вслед за секретаршей. Макси-юбка до щиколоток и полупрозрачная кофточка, плотно облегающая грудь и талию; русые, подстриженные в «каре» волосы; карие глаза с поволокой, благодаря которым Лина выглядела чуть ли не сестрой Гали Романовой…. Нет, скорее все-таки русская или украинка. Лина… Как ее полностью: Алина, Ангелина? Может быть, Алевтина?

— Залина, два кофе, — поприветствовав следователя по особо важным делам и выяснив, что он будет пить, обратился к секретарше Талбоев, и та, без восточных поклонов, но с почтительной улыбкой, покинула кабинет, предоставив Турецкому материал для этнографических размышлений. В этот материал превосходно вписывался и хозяин кабинета, крепкий сорокалетний мужчина с такими же русыми, как у секретарши, волосами, кажущимися светлей из-за ранней седины. Лицо белокожее, преждевременно постаревшее; складка губ выдает замкнутость и хитрость. Заставь его отрастить бороду и дай в руки автомат — получишь типичного чеченского боевика из выпуска новостей. Но здесь, в своем офисе, он выглядел типичным бизнесменом, а бизнесмены — такое уж международное племя, что придется очень потрудиться, чтобы отличить дядю Васю от дяди Мусы.

«Мы, русские и чеченцы, очень похожи, — забрела в голову Турецкого историко-мифологическая, приличествующая скорее Елагину мысль. — Одни православные, другие мусульмане, одни обитают на равнинах, другие в горах, а вот похожи, как братья, хоть тресни! И страсть к партизанщине нас роднит… Должно быть, вследствие похожести и страдаем из-за кровавых затяжных конфликтов. Только одноименные заряды отталкиваются, только братья способны враждовать по-настоящему. Это доказала Великая Отечественная война, когда два сходных режима, два народа, переплетенных культурными связями, старались сровнять один другого с землей и в результате лишились лучшего генофонда. Печально все это…»

К вопросу о Бегаеве Талбоев оказался подготовлен.

— Если вы думаете, что он причастен к взрыву в квартире Зернова, — усмехнулся информированный Муса Иналович, — скажите подчиненным, чтобы они отдохнули и переключились на другие версии. Знаменитого Беги в Москве уже давненько нету. Бега ударился в бега.

— Вы зовете его Бега, — отметил Турецкий. — В кругах, где вы с ним встречались, это было обычное для него наименование?

— Скорее нет, — ускользнул Талбоев. — В глаза его так никто не называл, а от третьих лиц я не раз слышал: прозвище Бегаева — просто Бега. Что уж он там о себе придумал, Азраил он или нет, это серьезных людей касаться не должно.

— А кто это такие — серьезные люди? — продолжал уточнять Турецкий.

— Лучшие люди чеченской диаспоры в Москве, — спокойно ответил Талбоев. — Нам ни к чему посторонний шум, мы работаем открыто. Работаем на пользу России. Мусульмане издревле привыкли к торговле, а без торговли сейчас не обойтись. Иной раз, вы понимаете, приходится пускать деньги не в оборот, а на текущие нужды — попросту говоря, откупаться. Ведь мы живем меж двух огней: то нас прижимает московское правительство, то — соотечественники, оставшиеся в Чечне. Приходится балансировать… Но Бега, — губы Мусы Иналовича стали жесткими, — не из тех, кто балансирует. Он из тех, кто нарушает баланс. Напакостить, а после смотаться на Запад — вот его стиль.

— Вы располагаете информацией, что Бегаев уехал на Запад?

— На Западе ему делать нечего, я имею в виду — сейчас нечего. А ведь питал большие надежды… Еще располагая немалой частью чеченского нефтяного пирога, он наводил мосты. Сделал одно скромное предложение Жаку Аттали — вам говорит о чем-нибудь это имя?

Турецкий кивнул. Имя Жака Аттали — первого президента Европейского банка реконструкции и развития, при этом завзятого недруга России — наводило не меньше дум, чем вечерний звон.

— Ну вот, значит, Бега предлагал Аттали создать Свободный кавказский рынок — международную компанию, которая позволяла бы качать нефть в страны ЕЭС — разумеется, за огромные деньги…

— Российскую ворованную нефть за чужие деньги, — уточнил Турецкий. Талбоев кивком согласился с ним, хотя глаза прищурил, выдавая, что реплика ему не слишком понравилась. Возможно, в своей деятельности он, наподобие Бегаева, придерживался мнения, что «все вокруг российское, все вокруг мое», только не афишировал это.

— Ну вот, — продолжил Талбоев, — а когда российское правительство стало прибирать утраченное к своим рукам и таким образом наступило на горло лучшей песне честолюбивого Беги, Жак Аттали раздумал с ним кооперироваться. Потому что кроме нефти единственный Бегин товар — заложники и наркотики, а с этим не сунешься в приличное место. Поэтому Бега, отбыв за границу, вряд ли поехал в Брюссель, Лондон или Вену. Скорее всего, те, кто называют себя истинными мусульманами, а на деле поступают хуже идолопоклонников, переправили его по своим каналам в Турцию, а может быть, в Палестину… Скорее, в Палестину. Ищите его поблизости от Израиля.

Турецкий поблагодарил гостеприимного хозяина за информацию, прикидывая, кто может знать о дальнейшей судьбе Азраила-Беги. Наиболее вероятно, что получишь точные сведения, обратившись к Лейблу Макаревичу, руководителю разведки Израиля.

Володя Яковлев начинал подозревать, что небесное ведомство, занимающееся погодой, серьезно его невзлюбило. Или, возможно, дело Григория Света, которым он занимался, вызывало недовольство высших сил? На убийство адвоката Берендеева пришлось выезжать в ливень. Научно-исследовательский институт новых технологий искусственных материалов посещал в дождь. А когда опер Яковлев собрался за город, чтобы расспросить и, вероятно, допросить тех, кто мог что-то знать о давнем железнодорожном происшествии, его, в дивном соответствии с двадцатыми числами ноября, накрыло снегопадом. «Вот и зима настала», — думал Володя, прыгая на платформе Павелецкого вокзала в ожидании пригородного поезда, стараясь согреть озябшие в несолидных осенних ботинках ноги и удивляясь, почему его в детстве так радовали мороз и снег. Единственное, что утешало его в этой ситуации, — то, что зимой гаррипоттерный зонтик не понадобится. А до весны он обязательно купит другой. Непременно. Простой черный или, на худой конец, серый в мелкую клетку.

Поселок городского типа Калиткино, где коротал свои дни замечательный изобретатель мирового уровня, представлял какой-то совершенно новый для Володи Яковлева вид человеческих поселений. Это была гремучая («Нет, скорее ползучая», — поправил себя Володя, учитывая общий распластанный рельеф местности) смесь архитектурных направлений за последние сто лет. Преобладающий стиль — барочный… э-э, простите, барачный. Посреди заснеженного русского поля (наличие асфальта под снежным покровом Володя определил только по отчетливому стуку собственных подошв) чернели хаотически разбросанные двух- и трехэтажные, приземистые, зато очень длинные, похожие на сараи или на доки дома. Бараки перемежались белыми блочными зданиями, во внешнем виде которых, как считалось в брежневское время, преобладает конструктивность и простота. По периферии, вдали от станции, громоздились устрашающие продукты новорусской фантазии, с теремными башенками и чугунными литыми флюгерами. Один поселок — три эпохи русского бытия. Совершенно стемнело, в окнах повсеместно горели огни — когда буря мглою небо кроет, это дело естественное.

Игнорируя новомодные архитектурные строения, Володя углубился в барачную часть Калиткина — туда, где, в соответствии с сохранившимся адресом, проживали двое свидетелей самоубий… то есть, до выяснения всех обстоятельств, смерти Григория Света. Вьюрков и Махотхин. А какие еще, по-вашему, фамилии могут иметь обитатели ПГТ Калиткино?

Внутри строение барачного типа больше, чем снаружи, напоминало городской дом. Здесь замечалось подобие подъезда, с красным плиточным полом и круто уводящей вверх лестницей. Без малейшего напряжения одолев дверь, украшенную кодовым замком (три нужные клавиши на нем так блестели, отполированные прикосновениями жильцов, что ткнуть куда-либо еще было бы нелогично), Володя поднялся по лестнице и позвонил в шестьдесят третью квартиру.

— Махоткины здесь живут? — спросил он в приоткрывшуюся щель, где над цепочкой блеснули выпуклые очки, полные старческой подозрительности.

— Спит Димочка. Из ночной смены пришел, — отрезала пожилая женщина и предприняла попытку захлопнуть дверь, в ответ на что Володя едва успел показать свое удостоверение. Надо полагать, с милицейским удостоверением здесь были отменно знакомы, потому что немедленно зазвенела снимаемая цепочка и дверь распахнулась во всю ширь. Свет желтоватой лампочки, падающий с лестничной площадки, обрисовал для Володи собеседницу: вылитая баба-яга в очках и китайском халате с красными драконами. Где же и проживать прибарахлившейся бабе-яге, как не в ПГТ Калиткино?

— Что он еще натворил? — прежде чем сотрудник МУРа успел раскрыть рот, баба-яга приступила к допросу, вынудив Володю обороняться:

— Что вы, ничего не натворил. Я хочу побеседовать с ним об одном его друге. Очень давнем…

— Не о Грише ли Свете?

Перед напором такой проницательности Володя собрался с мыслями:

— Почему вы так решили?

Баба-яга с китайскими драконами не успела ответить. В коридоре очень узкой, но длинной, насколько можно было судить, квартиры засветилась верхним лампа и нарисовался Димочка Махоткин: косая сижень в плечах, растянутая майка и пузырястые тренировочные штаны, физиономия небритая и опухшая — то ли от сна в неположенное время, то ли от чего-либо еще.

— С чего это милиция за Гришку взялась? — лениво спросил Махоткин. — Давно это было…

— Дак ведь и я о том, что дело давнее…

— Вы отойдите, мамаша! Гришка в каком году с поезда спрыгнул? В восемьдесят седьмом, или я чего-то путаю?

— А вы уверены, что он спрыгнул с поезда? — Володя убедился, что приглашать в дом и располагать к долгой беседе его не собираются.

— А это при мне было. — Димочка почесал проступавший под майкой литой живот. — Мы втроем ехали: я, Гриша и еще один Дима, Вьюрков. В электричке Москва — Домодедово. Ну поддали маленько… Не доехали до нашей станции, как Григорий говорит: «Мне надо выходить». Мы ему: «Постой ты, чумовой, куда выходить? Погоди, сейчас приедем, дверь откроется, и ты, как все, выйдешь». А он уперся: «Мне тут удобнее, и все тут!» Сколько мы его ни удерживали, почапал наш Гриша в тамбур, раздвинул двери и выпрыгнул. А тут, как на грех, по встречному пути поезд шел. Экспресс дальнего следования. Тут нашего Гришу и раздавило. Ну чего вам еще надо?

— Говорите, перед этим, поддали?

— Было. Ты, что ли, трезвенник?

— Господин Махоткин, судебно-медицинская экспертиза показала, что в крови Григория Света не содержалось алкоголя.

Володя полуобернулся на щелчок захлопнувшейся двери: это мамаша Махоткина ее закрыла. Вид при этом у старухи был, как у крысы, которую собираются ошпарить кипятком, и она мечется, желая избежать такой прискорбной участи.

— А я знаю, чего она там показала? — нагловато бормотнул Махоткин, оттягивая маечку на груди. — Плохо смотрели, вот у них и не показала. А милиционеры подтвердили, что от него вином пахло.

— Какие милиционеры?

— Какие-какие! Ваши! Которые с нами в тамбуре стояли!

— Как это «в тамбуре стояли»? — наседал на Махоткина Володя. — Что же, они видели, что человек собирается прыгать с поезда, и не помогли вам его остановить? Четыре здоровых мужика не справились с одним? А Григорий Свет не был тяжеловесом, он Рыл худощавым, заработал массу болезней на своем химическом производстве!

— Оговорился я! — рявкнул Махоткин. — Я то есть хотел сказать, что они потом в тамбур зашли. Осмотрели тело и к нам в тамбур зашли, мы с Димой Вьюрковым все еще в тамбуре стояли. Ну и они говорят, от Гриши вином попахивает.

— Они знали, что его зовут Гриша?

— Да мы, мы им это сказали! Им же протокол надо было составлять? Надо! Чего пристал, думаешь, я все обязан помнить? Через столько лет, да? Ты знаешь, сколько лет мне кошмары снились? Человек, на части разорванный. Кишки наружу, говно веером. Я обязан это вспоминать?

— Не обязан, Димочка, — торопливо сказала мамаша — баба-яга. — Ничего ты ему не обязан.

По всей видимости, реплика матери вернула Махоткина на твердую почву.

— Ты вот что мне скажи: у нас допрос официальный или неофициальный?

— Никто никого не допрашивает, — ответил Володя. — Мы просто разговариваем. Пока.

— А чего ж так плохо? — Махоткин напирал на Володю потной глыбищей. — Вызывай и допрашивай. А я повторю только то, что сказал. Потому что ничего другого не видел и не знаю. Ну, что еще интересует?

— Интересуют те милиционеры, которые стояли вместе с вами в тамбуре. Что это были за милиционеры?

— Слушай, чего ты прилип? «Что за милиционеры»! Ваши! Ваши были милиционеры, у них и спроси Мамаша, дверь открывайте!

С этими словами Махоткин деликатно, насколько умела такая глыбища, вытолкал представителя милиции, с которой находился в неизвестных, но несомненных контрах, за пределы своей квартиры. И поделать с этим Володя ничего не смог.

С окончанием рабочего дня напряжение деловой активности в кабинете следователя по особо важным делам спадало не сразу: оно утекало, как горячая плотная жидкость, в то время как откуда-то сверху, из-под молчащего, крашенного белой краской потолка, взамен изливались стылые воды тишины и одиночества. Водянистая луна в разрыве неподвижных пухлых облаков косо прилепилась к черноте оконного проема, не прикрытого белыми, состоящими из сдвижных полосок, шторами. Где-то в отдалении перепутанных коридоров гремела ведром неизменная уборщица. И хотя Турецкий давно привык считать место работы домом родным (по обстоятельствам, и впрямь более родным, чем квартира по адресу прописки, полная Ирининого нервничанья и Нинкиных капризов), но сегодня вечером ему отчего-то хотелось побыстрее отсюда убраться. Да и что тут делать, спрашивается? Александр Борисович Турецкий сегодня сделал все, что намеревался. Он мог быть спокоен хотя бы за два направления расследования убийства Зернова: по его приказу Савва Максимов оказался под контролем наблюдателей, а Лейблу Макаревичу отправлен запрос о судьбе Азраила, след которого после ряда неудач его группировки в Чечне затерялся где-то в непроницаемых для взгляда европейцев странах исламского мира. Довольно с тебя, Саша, на сегодня!

Пока Турецкий сидел в кабинете, снегу навалило выше щиколоток. Мельком отметив, что для московских коммунальных служб каждый снегопад является таким неожиданным стихийным бедствием, словно Москва находится в Африке, следователь кое-как до-орался до своей машины, привычно устроился у руля и, ежась от выстуженности салона, принялся разогревать мотор. «Дворники» задвигались в ритме метронома, сметая снежные холмики, уплотнившиеся в наледь. Свет Турецкий не включил, пребывая в полутьме, разжиженной желтоватым мерцанием ближайших фонарей. Он еще варился в мыслях, относящихся к взаимоотношениям Питера Зернова с исламским миром, когда плотная тень на миг затемнила салон, словно кто-то стремительно проскользнул между лобовым стеклом и фонарями, в направлении Петровки. Машинально Турецкий повернул голову, чтобы рассмотреть, кто это был, но не увидел ни признака человеческой фигуры. Дернув на себя рычаг, он выскочил из передней двери, на всякий случай нащупав оружие, — тщетно! В окружности машины не было никаких следов, кроме его собственных.

«Померещилось», — возникла мысль, на которой Турецкий сам себя одернул: если мерещится, надо бросать работу и ложиться в дурку. Эту не задержавшуюся в мозге мысль сменила другая, словесно отточенная, но абсолютно фантастическая по содержанию: «Это прошло предчувствие».

Какое предчувствие и куда оно прошло, оставалось скрыто в тумане, еще более густом, чем свежевыпавший снег. Однако просто так предчувствия не шастают, это Сашка Турецкий вызубрил на основании многолетнего следовательского опыта, в котором интуиция всегда оказывалась не лишней. Интуиция вопит: «Не ходи туда!» — и действительно, если пойдешь, обязательно тебя подстрелят, а преступнику удастся скрыться; и наоборот: совершаешь ход, который не можешь себе и другим логически объяснить, просто знаешь, что так надо, — и тебя поджидает удача. В поисках теоретического обоснования этих непонятностей Турецкий как-то раз наткнулся на газетную статью, в которой говорилось, что количество пассажиров рейсов, угодивших в катастрофу, всегда оказывается меньше ожидаемого. Некоторые из этих счастливчиков опаздывают на поезд или самолет по разным причинам: кто-то теряет билет, у кого-то не звонит заведенный накануне будильник, у кого-то ребенок настойчиво начинает проситься в туалет за минуту до того, как посадка на рейс будет закончена… А другие просто говорят, что у них возникло нехорошее предчувствие, и они решили не выходить из дому в роковой день. И оказывается, что они правы. Предчувствие — это не зря. Что уж говорить о таком предчувствии, которое черной тенью проходит прямо перед лобовым стеклом, словно перекрывая путь?

Что делать: бросить машину и поехать на метро? Турецкий все же не до такой степени уважал свои предчувствия. Он просто пообещал себе быть осторожнее на скользкой дороге и нажал педаль газа — тем более что мотор уже разогрелся.

Предсказание насчет скользкой дороги не оправдалось: зимние шины (хорошо, что накануне сменил) доказывали свои высокие амортизирующие свойства. Вечерняя заснеженная Москва утешала хрусткой, румяной, елочной красотой. Турецкий старался быть сверхдисциплинированным водителем: тормозил на переходах, даже если привычные к нарушению правил сограждане рвались перейти дорогу на красный свет, развивал скорость не выше шестидесяти километров в час, а уж дорожные знаки были для него святы, как Уголовный кодекс. Откуда вынырнет опасность? Явится она в виде пешехода, с куриной бестолковостью кидающегося под колеса, или в виде сотрудника ГАИ, который потребует очередную мзду, лелея другие (какие?) намерения, или лихача, который на летней, к тому же еще и лысой, резине отправился кататься посреди резко наступившей зимы? Турецкий не знал — и не собирался гадать. Он обещал быть осторожным и исполнял обещание.

Даже если бы его чувства не были обострены полученным несколько минут назад предупреждением, Турецкий обратил бы внимание на этот фиолетовый «ауди». Возникнув как точка в зеркале заднего вида, машина приближалась с нехорошей стремительностью, грозя превратиться в артиллерийский снаряд.

Обгон на этой узкой улочке был запрещен. «Какой-то Михач куражится», — досадливо подумал Турецкий и прибавил газу. Гаишников, как обычно, когда они по-настоящему нужны, поблизости не отмечалось. Владелец фиолетового «ауди», пижонски сверкающего, точно сорвавшийся с новогодней елки и не достигший земли стеклянный шар, явно намеревался поравняться с Турецким. Интуиция молчала. Послав неясное предупреждение, она решила, что ее роль на сегодня сыграна. Принимать решение оставалось самому, в трезвом уме и твердой памяти. Исходя из соображений, что не стоит рисковать жизнью из-за копеечной гордости, Александр Борисович подумал: пусть обгоняет на здоровье! И сбавил скорость…

Фиолетовый «ауди», совершив крутой вираж и хромоного вывернув колеса, заехал на тротуар. В это остановившееся, но далеко не прекрасное мгновение Турецкий успел заметить все: и то, что боковое стекло, невзирая на морозную погоду, оказалось опущено; и что лицо водителя — заурядное, с чуть приплюснутым лбом, характерным именно для таких вот квадратных черепных коробок, и глубоко запрятанными глазами, взблескивающими, как беспокойные канцелярские кнопки, полно ожесточения, которое человек нагнетает в себе, когда собирается убить другого человека: даже если это занятие становится частью профессии, обихода, распорядка дня, оно никогда не становится привычным и естественным, потому что неестественно по своей сути; и что это лицо находится в полном согласии с глядящим поверх опущенного стекла дулом оружия: ствол укорочен, по-видимому обрез… Об этом и о многом другом успел хаотично, не фиксируясь, поразмыслить Турецкий, в то время как тренированное его тело, независимо от мозга, выполняло Единственно нужные действия: раз — пригнуться, два — достать пистолет… До счета «три» не дошло. Человек с приплюснутым лбом, набравшийся уже ожесточения и до отказа накачавший себя опытом убийства, успел выстрелить первым. И все предчувствия, обещания и сомнения растворились в яркой вспышке огня. «Москва взорвалась», — возникла напоследок совершенно нелогичная мысль, но и ее слизал огонь, превращаясь во тьму, и ничего не осталось,

Савва Максимович Максимов, более известный под именем Саввы Сретенского, не любил проигрывать. То есть, как и всякому другому уголовнику, вступившему на тернистый путь противостояния закону, ему приходилось знавать и проигрыши, и провалы, и временные отступления. Но он никогда не сомневался, что в конечном счете победа останется за ним. Настырный, он поднимался, отряхивался и снова стоял на своем, навязывал судьбе свою точку зрения, пока она не сдавалась и не возвращала Савве то, что перед этим отняла.

В чем-то он был схож с неунывающим Питером Реддвеем: тип сильного толстого мужчины. Однако на объеме талии сходство кончалось. Округлый, приятный, масленый Реддвей напоминал продукт западной цивилизации — любимый им гамбургер. Из причудистого, занозистого Саввы вечно выпирали мешающие другим отростки, точно из клубня картофеля — основного в России блюда. Если учитывать грязную среду, в которой Савва проводил свои дни, уподобление картошке заиграет дополнительными оттенками смысла.

Уж такой он, Савва! Другие долго закаляют подкожножировой слой, вырабатывая антиударность, а он с ней, считай, родился. Новый удар — не трагедия. Это — вызов, на который у него найдется достойный ответ. Так его жизнь выучила. И родитель, которому Савва теперь благодарен. Своеобычный человек был этот Максим Максимов, назвавший сына Саввой — «неволей», пророча и регулируя его судьбу!

В детстве Савва уже был толст, и над ним смеялись. Придя со двора старой Сретенки, где его опять не приняли в игру и к тому же снова тыкали самодельными палками, как борова, проверяя величину жирового слоя, он утыкался в мамин фартук и выплакивал душевную боль и негодование: «Почему-у-у они меня дразнят толстым? Ну почему-у-у я то-о-олстый?» Драться он не мог: мама и бабушка строго запрещали отвечать обидчикам, говорили, что только плохие мальчики дерутся, а их Саввочка не такой. «Ты совсем не толстый, деточка, — утешала мама, — у тебя широкая кость, ты уродился в дедушку…» Утешения не помогали: в них отсутствовал конструктивный момент. Допустим, вернется Савва во двор и скажет мальчишкам: «А я совсем не толстый, у меня широкая кость, я в дедушку уродился…» Что, они после этого заявления извинятся и начнут с ним играть? Еще громче заорут: «Толстяй, жирдяй, жиртрест!» Мама авторитет утратила, и тогда Савва обратился к папе, который лежал на диване, спиной к окружающим, лицом к стене, косо приплюснув к ней ладонью газету, и поделился неприятностями — уже без истерики, без слез, по-мужски. Папа не соизволил повернуться. Глаза его остались устремлены в газету, когда он дал поистине конструктивный совет: «Мало ли что толстый? Зато сильный! Выйди и насажай им всем пенделей. И чтоб не вздумали смеяться, везде свою силу показывай. Понял? Чуть что, ради того, чтоб всех поставить на место, — бей в скулу!»

Те, кто свели знакомство уже со взрослым Саввой Максимовым, иногда задавали риторический, по их мнению, вопрос: «Откуда такие только берутся?» Знаете, откуда на самом деле берутся такие люди? Из битых, которые вдруг осознали, что сами могут бить. И сильно бить!

Эта особенность поведения, выработанная в нежном возрасте, помогла ему в местах заключения: не успевший особенно ничем проявить себя на воле, молодой Савва, который присвоил себе необременительное и пристойное погоняло Сретенский, ухитрился построить всех сосидельцев, установив ровные уважительные отношения с ворами в законе, на которых, оценив соотношение сил, не решился наезжать, а тех, кто оказался слабее, физически или морально, подмял, причем так оперативно, что они сами едва успели понять, каким образом по доброй воле стали отрывам. Сретенскому долю от передач и стирать ему носки Такая прыть не осталась незамеченной, и в один серый, как зоновское одеяло, день Савву отконвоировали в комнату социалистического перевоспитании, где ждал его ранее не виденный, в штатской одежде, но с военной осанкой, тип. «Следователь», — предположил Савва и ошибся. Тип тряхнул головой, откинув назад внушительную волну густых волос, и с белозубой улыбкой доброго дядюшки, явившегося из Чикаго, чтобы облагодетельствовать племянника, подсунул заграничные сигареты. «Ого, «голуазы», крепкие!» — распознал Савва и отказался. «А я рассчитывал, тебе понравится, — сощурился «чикагский дядюшка». — Ты ведь у нас, Савва, парень крепкий». Савва без трепа ожидал продолжения. «На волю хочешь?» Савва неопределенно пожал плечами. Кто ж туда не хочет; вот только цена, которую придется заплатить за выход на волю, может быть слишком велика… Оценив сдержанность Саввы, «чикагский дядюшка» кивнул, словно подтверждая, что в нем не ошибся. И отвернулся, задумчиво глядя в окно, где ничего интересного не было: всего лишь припорошенный снегом плац внутреннего двора в обрамлении колючей проволоки. Не было даже- клочка неба — единственной детали пейзажа, которая должна быть доступна заключенному: и такой ничтожной малости Савву лишал необъятный, затмевающий всю вселенную забор. «А условия?» — не вынесло вольнолюбивое сердце Саввы Максимова. «Безо всяких условий», — невозможный ответ донесся в обратной проекции, отраженный оконным стеклом. «Э нет, — сообразил умный Савва, — это для меня круто. Я на такое не подписываюсь». «Молодец, — «дядюшка» больше не улыбался, — понимаешь, что бесплатный сыр бывает только… где? Ладно. Условия мы тебе сообщим».

Условия и в самом деле проявились, стоило Савве вдохнуть вольный воздух. Оказывается, пока он сидел, в Москве расплодились чеченские бандиты, с которыми советской власти справиться не под силу. У КГБ, откуда, по всем приметам, явился Саввин благодетель, возник план: обуздать чеченскую преступность при помощи русской. Кому, как не бандитам, знать бандитские методы борьбы? Конечно, Савва будет не один: ему дадут подручных. Ребята надежные, проверенные. Кое-кто из них тоже сидел… Так что не дрейфь, казак: прорвемся! Специально под Савву была создана организация с ничего не говорящим названием, на банковский счет которой сразу поступил не слабый начальный капитал. Откуда взялись деньги, спрашивать было нечего: пьяному ежику понятно, что КГБ в предвидении крупных и неприятных перемен распихивает деньги коммунистической партии по коммерческим структурам. Уголовникам они доверяли больше, чем некоторым соратникам.

Савва отнесся к своему поручению серьезно. Прежде всего, заявил, что людей у него маловато, но пусть покровители из КГБ не волнуются: он сам подберет, кого надо. Оживив старые связи, и впрямь набрал, кого и сколько требовалось. Новичков, само собой, необходимо проверить в деле, и люди Саввы совершили несколько вооруженных нападений на кооперативы — так, если кто помнит, назывались единственные разрешенные Горбачевым бизнес-организации. Охваченные, вниманием кооператоры выразили мощное желание поделиться с Саввой своими доходами; глядя на них, и кое-кто из посторонних попросился под крышу к Савве. За всеми организационными хлопотами незаметно распался Советский Союз. Савву это мало трогало: чеченцы-то остались! И теперь он и его ребята были кровно заинтересованы в том, чтобы вытеснить чечей из Москвы: после ухода коммунистов бизнес здесь распустился, расцвел махровым цветом. «С русских должны собирать дань русские!» — выдвинул Савва патриотический лозунг. Как все великие идеологи, он лукавил: группировке, названной по лидеру, сретенской, пришлось бороться за зоны влияния с конкурентами без различия национальностей. Часто попадались среди них армяне, украинцы, евреи, ну и, конечно, русские. Образ жизни сделал их похожими даже внешне. Между прочим, и в сретенской группировке те, кто первоначально был сотрудниками КГБ, уже ничем не отличались от тех, кто не имел столь приметного пункта в биографии; ну это так, к слову. Ребята мужали на глазах. Поневоле: чеченцы действовали жесткими методами. Забили с ними стрелку в ресторане, а они явились превосходящим количеством сил и всех перестреляли. Потом-то Савва втянулся. Они нам взрыв — и мы им взрыв; они нам отрезанную голову (естественно, не свиную) в целлофановом пакете — и мы им то же самое. Работал иногда с опережением, чем завоевал почет у противника. Чечи, они ведь какие? Понимают только грубую силу. Что до Саввы, ему это представлялось нормальным. Он и сам такой.

Эх, горячее было времечко! Делили Москву с шумом, с громом, с иллюминацией. Какой-то деятель искусства, наследник Пахмутовой и Добронравова — любителей социальной темы, даже песню настрочил. Слова там были душевные: «Братва, не стреляйте друг в друга!» Незамысловатой песней возмущались интеллигенты по радио и телику: «Что хотел сказать автор? Неужели пусть лучше братва стреляет в нас?» Савва тогда не имел общественного веса, а то он бы намекнул тем, кто за телерадиобазар отвечает, что возмущаться нечего: братва стреляет в кого надо. Честные предприниматели редко попадают под дуло бандитского «калаша». Если поискать в прошлом убитого бизнесмена, наверняка обнаружится, что когда-то в чем-то он был замазан. А что иной раз глотает пулю всякая мелочь пузатая — «шестерки», жены, дети, случайные прохожие — так ведь дело живое, за всем не уследишь.

Постепенно устаканилось. Чеченцев Савва из Москвы не выбил, но заставил себя уважать. Разделил, выражаясь дипломатическим языком, сферы влияния. Первоначальная гульба вливалась в законное русло, стрелять направо-налево так безнаказанно, как вначале, уже было нельзя. К тому же московский покровитель чечей — между прочим, академик, доктор наук, Корсунский, не к ночи будь помянут, — в то время как раз вошел в силу. И Савва Сретенский удовольствовался своим нынешним положением, которое его устраивало. Центральная московская группировка — не хухры-мухры! Широкие возможности. Это касается в первую очередь финансов и оружия, но также и перевалочных баз, временной или постоянной жилплощади, где можно зависнуть или осесть. Одна из таких баз — здесь, на метро «Кропоткинская». Теперь ее надо покинуть. Надолго; возможно, навсегда. Что ж, спасибо этому дому, пойдем к другому.

Тихая квартира возле Пречистенки по всем спискам проходила как ожидающая расселения коммуналка. Что в ней творится в действительности, ни один инспектор очередной жилконторы, возникшей на грибнице предыдущих, не любопытствовал узнать. И то — ведь жилищное ведомство крайне редко пересекается с уголовным розыском… Вот муровцы оказались бы довольны, разведав, под чьими тяжелыми шагами поскрипывает ветхий дореволюционный паркет выморочной четырехкомнатной квартирищи, кто тут меж стен с выцветшими, кое-где свисающими клочьями обоями складывает в чемодан необходимые вещи. Вещей немного: «Голому одеться — только подпоясаться» — всегда любил шутить Савва. К чему тащить с собой груду ненужного барахла, которое обожают навьючивать на себя русские туристы? В теплых цивилизованных краях, куда ведет его маршрут, ему без труда предоставят и мыло, и зубную щетку, и полотенце. Куда важней другие предметы: например, безупречно оформленный загранпаспорт; имя и фамилия там не его, но фотография Саввина, разумеется. Не менее важна, чем загранпаспорт, коробочка, полная маленьких, но уникальных штучек. Внешне они точь-в-точь как ролики от шарикоподшипников, и в таможенной декларации Савва их запишет именно так. Пусть проверяют, пусть просвечивают рентгеном: ничего, кроме шариков, они не увидят. Для того чтобы определить ценность этих шариков, нужны иные возможности. Ими сполна располагает синьор Мандзони, называющий себя родственником знаменитом) писателя, которого Савва, впрочем, не читал и потому всю последующую жизнь, встретив где-нибудь фамилию Мандзони, он представит себе не книгу и не ее несуществующих персонажей, а крохотные, но очень тяжелые шарики. Сгустки металлической реальности, конкретной, как деньги, власть и бабы, — то, ради чего стоит жить.

Савва Сретенский не забывает своего благодетеля, так же как он — его. Время от времени он оказывал «чикагскому дядюшке», ныне полковнику ФСБ, кое-какие услуги, требующие сноровки, влияния и умения держать язык за зубами. Это бывало сопряжено с трудностями, но Савва терпел: выгоды от поддержания давнего знакомства перевешивали неприятности. И дождался момента, когда соглашение принесло обоюдную выгоду. Оказывается, у «чикагского дядюшки* завалялся еще один племянник. То есть таких «племяшей», как Савва, у него пруд пруди, но этот племянник, кажется, действительно был родственником полковника. Не сынок, это точно: фамилии-то у них разные, да и мордой лица не похож… Словом, этот более или менее подлинный племянник возглавлял банк «ЭММА», реклама которого втыкалась в перерывы любого уважающего себя художественного сериала, но внезапно исчезла. Выяснилось, что под финансовой эгидой «ЭММЫ» ловкие и сообразительные люди вовсю торговали с западными капиталистами особо хитрожопым способом. Суть тут вот в чем: объявляя, что в стране существует свободный рынок, правительство продолжало на внутреннем рынке контролировать цены, но только на особо важные товары: газ, нефть, уголь, алюминий, лес, удобрения… Внутренние цены на перечисленные категории составляли крохотную часть от них же на мировых товарных рынках. Ну и ушлые соотечественники, раскусив комбинацию, под прикрытием фирмочек-однодневок покупали российский лес и алюминий по внутренним ценам, а гнали их за рубеж по внешним. Чтобы избежать налогов, пользовались фальшивыми счетами по импортно-экспортным операциям, где отборный лес, скажем, регистрировался как низкокачественный… Раз дают, грешно не брать! Но, пользуясь другой народной поговоркой, надо сказать: не все коту масленица. Великий пост грозил «ЭММЕ» — конечно, с конфискацией имущества. Здесь и вступал в дело Савва, спасая то, что еще можно спасти, то, что дядюшкин племянник должен был передать ему. В руки. Лично.

Явившись в уродливое современное здание, где базировался банк «ЭММА», Савва Сретенский обнаружил, что племянник страдает манией преследования. Иначе зачем ему потребовалось заточать себя в хитромудрой коробочке, обнесенной дверьми с многочисленными кодовыми замками? Набрав сообщенный заранее код на наружном дисплее, Савва с эскортом сообщили, что они прибыли к Самому, и были пропущены в вестибюль, отделанный серым мрамором, где их внимательно осмотрели, буквально обыскали взглядами, прежде чем допустить к следующей двери и следующему коду. Всего было три барьера, три двери, три кордона. С каждым новым препятствием Савва все сильнее раскалялся и пыхтел, как самовар. Он, можно сказать, сделал милость, пришел всего с двумя оруженосцами, а в етитской «ЭММЕ», вместо того чтобы завопить во всю ивановскую: «Отворяй, честной народ, Савва Сретенский идет!», пялятся на Савву, как зоолог — на лягушку. Лягушка в банке. Какие черти его понесли в этот гадский банк?

Четвертого кордона нежная душа Саввы не перенесла. Когда в предбаннике банкирова кабинета к посетителям привязались затянутые в хаки телохранители, требуя предъявить паспорт и еще какую-то фигню, чуть ли не верительные грамоты, Савва сделал знак своим ребятишкам, и они без лишнего напряжения сил пошвыряли на пол этих хаконосцев, которые накачали мускулы на тренажерах и возомнили о себе, будто они крутые сомы, тогда как они попросту рыбий корм.

На шум из кабинета выбежал племянник. Савва его сразу узнал, потому что эта вытянутая белесая физия засветилась в рекламе, однако откровением для него стало то, что племянник, оказывается, такой низенький — по плечо ему. Тридцатилетний юнец (назвать его мужчиной язык не поворачивается), с длинными волосами, которые сосульками свисают на белый воротничок. Ногти обгрызены до живого бугристого мяса.

— Что происходит? — взвизгнул племянник.

— Вот, поучил их гостеприимству самую малость, — приветливо улыбнулся Савва, вернувший себе чувство самоуважения. — А я, между прочим, Савва Сретенский.

— Ах да, я не успел предупредить охрану. — Племянник то ли был начисто лишен способности извиняться, то ли считал, что извиниться должны перед ним. Не дождавшись извинений, представился на одном торопливом дыхании: — Здравствуйте, будем знакомы, Герман. Предложить вам чего-нибудь: чаю, кофе?

— Лучше предложи то, за чем я пришел.

— Ах да, ах да… — От нервности племянник сунул в рот указательный палец с явным намерением начать грызть ноготь, и Савве стало противно. Сам не ожидал от себя такого приступа брезгливости. «Уж лучше б ты пернул», — подумал Савва. Но племянник, очевидно, поймал себя на этом бессознательном движении, а может, пришел к выводу, что ногтя не осталось, следовательно, обгрызть его не удастся. В общем, так или иначе, он вынул палец изо рта, к великому Саввиному облегчению, и пригласил Савву в свой кабинет и запер за ним дверь. Кабинет был оголенный с горами расшвырянных тут и там, испечатанных цифрами листов, скоросшивателей, со стульями, сгрудившимися в углу, как испуганные овцы. Главной деталью интерьера был небольшой сейф, который племянник открыл ради Саввы. Его содержимое, перешедшее в карман Саввы, босс центральной московской группировки помнит так отчетливо, что хоть сейчас составляй опись. Но к чему? Дело прошлое, он все. вернул. Брюлики и прочие музейные ювелирные побрякушки вернул в первую очередь. А вот тяжелые шарики… так сложились обстоятельства, что шариков с него никто не потребовал. Похоже, вездесущий дядюшка и тот ничего о них не знал, по крайней мере, не подразумевал их в числе ценностей. Савва долго держал их при себе, любовался маслянистым металлическим блеском, удивлялся невероятной, при их ничтожных размерах, тяжести. Зачем они, на что могут пригодиться? Вдруг испугавшись, отдал один из них на химическую экспертизу: что, если радиоактивные? Химик оказался испуган не меньше него, но не радиацией: никакой радиации дозиметр не зафиксировал. Покрываясь смертельной бледностью, химик пролепетал, что он не совсем уверен, какое место этот металл занимает в таблице Менделеева; если Савва Максимович потребует, можно повторить спектральный анализ… Савва Максимович не потребовал. Меньше знать — крепче спать.

А потом объявился синьор Мандзони, и Савва только тут понял, какой судьбоносный подарок преподнес ему «чикагский дядюшка» в виде тяжелых шариков. Синьору Мандзони было превосходно известно, что из себя представляют шарики; правда, о назначении их он не распространялся. Соизволил, правда, объясниться, что уже почти заключил сделку, но как раз в это время «ЭММА» приказала долго жить. Когда Савва узнал, за какую суммищу племянник собирался уступить синьору Мандзони тяжелые шарики, он в изнеможении закрыл глаза и увидел небо в алмазах. Причем значительно крупнее и искристее тех, что племянник извлек из сейфа, где хранились материальные свидетельства поганых тайн банка «ЭММА».

Окна, лишенные занавесок, вбирали в себя черноту неба и слабо доносящееся снизу северное сияние ночных огней. Крупные города в мире капитала не отходят ко сну долго — как минимум до полуночи… Савва подошел к окну и, опершись на широкий (дореволюционный!) подоконник массивными лапищами, пригнув жирноватую спину, разделенную посередине долиной позвоночника на два холма, вгляделся в небо. После дневного снегопада небо очистилось, в него высунулась несмелая луна, один край которой расплывался. Растет или убывает? Как это определяется? А, черт с ней!

Растущая или убывающая, луна не представляла для Саввы Максимова ни малейшей ценности. Гораздо большее значение имело то, что сейчас где-то в Москве, под этой самой луной, умирает человек. Человек не был личным Саввиным врагом, он перешел ему дорогу, и этого достаточно. Водолаз сообщил, что за ним следят, а Савва Сретенский таких сообщений мимо ушей не пропускает. Если хвост обнаружен, то выяснить, откуда он растет, пара пустяков. Для Саввы Сретенского, у которого свои человечки есть всюду, даже высоко… ох высоко! Нелегкая участь — постоянно быть под присмотром власти, как бы, образно выражаясь, постоянно на сцене, в свете прожекторов, однако и преимущества в том находятся. Мальчишка, который пас Водолаза, — из прокуратуры, из группы следователя по особо важным делам. Савве доложили его имя: Владимир Поремский. Так что из того? Живи, Вова! Мальчишка ни при чем, если справедливо рассудить. Что Савва, зверь — обижать маленьких? Если рубить хвост, так уж по-крупному.

Не ко времени, ох не ко времени затеялся этот кавардак. Крупные глыбы информации ворочал, вникал в технологические хитрости, без сапог ступал по кровавой каше, вкалывал как проклятый, рассчитывал, что все спланированное покатится ровно по плану. И вдруг в колесо угодил мелкий, но острый камешек, и все рухнуло. Верные карты легли наперекосяк. Камешек мелкий, а отвлекает на себя внимание. Не этим, ох не этим надо бы заниматься… Металлические, очень плотные шарики. Камешек против шарика… Бред какой-то. В Италию — и конец.

Следака по особо важным кто-то, видать, предупредил: слишком рано он убрался из своего кабинета в Генпрокуратуре. Ну да ничего: на этот счет, для особенно бдительных, прибережен запасной вариант. Одним вариантом мудрый Савва никогда не ограничивался. Конечно, Мурза подозрителен, мухлюет итого, но он идеален для таких гиблых дел. Пусть Савве твердит кто хочет, дескать, время грубой силы прошло, он знает одно: если убрать говно, оно вонять не будет. За одной кучей говна может, правда, возникнуть следующая, так что же: если тоже развоняется, уберем и ее. А те, кто химичат, строят головоломные комбинации, остаются ни с чем. Проще надо быть, проще! «Будь проще, и к тебе потянутся люди», — говаривал папаня незабвенный, Максим Максимов, чтоб его!

Полковник ФСБ Никита Александрович Варенцов обладал чеканным, точно с древнеримской монеты, профилем и густыми, тщательно зачесанными назад волосами. Все в целом придавало ему вид преуспевающего политического деятеля, маститого художника или телевизионного диктора семидесятых годов. Многим казалось странно, почему этот немолодой опытный сотрудник задержался в звании полковника, а те, которым становилось известно, чем занимался Никита Варенцов, просто немели от удивления. Но Варенцов не стремился к высотам восхождения по служебной лестнице; в жизни, как и в ФСБ, он шел своим путем. Он подпадал под определение сразу нескольких штампов, но полностью не вписывался ни в один. Бывают «черные полковники», бывают «серые кардиналы», а персонально для Никиты Александровича стоило придумать новое теневое звание «серый полковник».

Первое, что делал полковник Варенцов, приходя домой, — мыл руки. Оттирал душистым мылом под струей горячей воды, уделяя особое внимание ногтям, словно стараясь смыть всю ту пакость, которая прилипла к рукам во время работы, за пределами теплого домашнего мирка. Доведя пальцы до ему одному внятной степени чистоты, переодевался. В махровом полосатом халате, в мягких домашних брюках, лишенный официальности, заглядывал в спальню и, улыбаясь, словно преподносил сюрприз, провозглашал:

— Аленький, сейчас я поставлю чайник. Попьем чайку, а?

Аленка оборачивалась на его голос, но не откликалась. Варенцов давно не ждал ответа, однако прекратить заговаривать с нею не мог. На дне сознания брезжила иллюзия (может быть, спасительная для их отношений, без иллюзий оставалось повеситься), что по-своему Аленка отвечает ему. Ушами этого не услышишь. Это улавливаешь антенной души… А его еще считают бессердечной сволочью! Кто знает, вдруг он такой и есть? Во всем, что не касается Аленки.

Полковник Варенцов повидал на своем веку столько кровавых событий, что кинокадры из этой хроники могли бы менее крепкого человека лишить сна. К своему счастью, Варенцов не был ни впечатлителен, ни склонен к рефлексии (во всем, что не касается Аленки…). Принцип его поведения звучал роботоподобно: «Я служу!» Он не менялся, менялись цели, которым он служил. Первоначально от него требовали распространения коммунизма во всем мире. Затем перебросили на обслуживание внутренних нужд, потребовав сохранения коммунистической власти в СССР. Когда стало ясно, что СССР обречен, Баренцеву дали понять: пусть падет коммунизм, лишь бы сохранилась власть правящей элиты. И так получилось, что последней цели он служил с наибольшим рвением. Злые языки намекали на то, что немалая часть денег советской компартии, вокруг наследия которой кипели дебаты, утекла в коммерческие структуры, которые «крышевал» Никита Александрович — лично или через посредников. Бог им судья! Им не приходилось освидетельствовать тело старого друга Николаши, который — вот беда! — среди бела дня выпал из окна собственного кабинета. По странному совпадению, Николай, обладатель поэтичной украинской фамилии, по своей должности ведал собственностью ЦК КПСС…

При этом Никита Варенцов слыл заядлым сталинистом, неоднократно пугавшим и смущавшим начальство своими декларациями. Сталина он не застал, но пришедший из глубин нерассуждающего детства образ пожилого, медлительного Отца Народов с трубкой, готовой выпустить клубы густого дыма, служил для него символом стабильности и заботы. Так заботится курица о своих цыплятах, тюкая клювом каждого, кто, не рассчитав силенок, копошится, пытаясь выбраться из теплого гнезда. Наедине с собой Никита Варенцов признавал, что эти представления — дань ушедшему романтизму. Впрочем, за что ругать Сталина? За то, что его средства были жестоки, грубы и грязны? Но, на памяти Варенцова, когда они были благородны? А когда они на самом деле бывали благородны, получалось хуже для всех.

Взять хотя бы Горбачева — ведь только хорошего хотел человек! Хотел понемногу, постепенно развивать частный бизнес — и создал кооперативы. Хотел избавить русский народ от пьянства — и ввел антиалкогольную кампанию. А что получилось? Народ, о чьем здоровье так пекся первый и последний президент Советского Союза, начал массово умирать из-за того, что травился всякой неподходящей для питья дрянью. Те, кто травиться не желал, обращались к поставщикам самодельных спиртных напитков, то есть, попросту говоря, к самогонщикам. Те сколачивали целые состояния, которые инвестировали — куда? — правильно, в кооперативы. Так закладывался фундамент современного преступного капитала. Самогонная мафия оплела всю страну и для лоббирования своих интересов начала покупать чиновников. Правительство, которое, по идее, должно противостоять коррупции, гнило от нее.

Иронически покхмыкивая своим мыслям, Варенцов отправился на кухню заваривать чай. Считая «сухой закон» проявлением государственной глупости, Варенцов не был склонен к употреблению алкоголя: если приходилось, пил за компанию, для пользы дела, а для себя предпочитал чай. Заваренный в миниатюрном чайнике, предварительно ошпаренном изнутри кипятком, с соблюдением разных китайским священнодействий. Баловаться под чашку чая печеньем или конфетами не любил: это для профаном, Истинному ценителю достаточно букета самого напитка. А для него — гурмана высшей пробы — лучшим дополнением к чаепитию был бы Аленкин взгляд. Такой, как прежде. Один лишь взгляд…

Напрасно подозревают его в корысти. Нищим он не был, это правда, но не обзавелся и миллиардным капиталом, как некоторые. Он был псом, охраняющим чужие деньги. Что делал Никита Варенцов? Служил. Высказывал свои взгляды, иной раз демонстративно диссидентничал (это он мог себе позволить), однако служил. Он нуждался в своей службе, но ведь и в нем нуждались. Он оставался одним и тем же, но умел вести себя по-разному в зависимости от ситуации. А ситуации, как известно, вариабельны… Таким людям, как Феофанов, предстоит вскоре это испытать.

Лицо полковника Никиты Варенцова не изменилось, когда он рассматривал фотографии, на которых Феофанов был запечатлен с Водолазом — подручным Саввы Сретенского. Он получил то, что желал. Такова служебная необходимость.

Сзади легким шагом приблизилась Аленка. Ее походка осталась прежней — как у эльфа, как у стрекозы… Заглянула через плечо. Фотографии такого рода нельзя показывать никому из посторонних, даже близким, но Аленка — особый случай. Ей можно показывать все. Никита Александрович не уверен, что она различает изображение на бумаге. И если да, то что она видит своими трогательно распахнутыми, но пустыми глазами?

Когда Варенцов, в свои пятьдесят, сошелся с двадцатитрехлетней студенткой кожевенно-обувного техникума, его бывшая жена произнесла приговор: ненадолго. Никита скоро бросит эту свистушку. Подумаешь, кадр: подмосковная сиротка из Мытищ, мать умерла, отца отродясь не было. Он и зовет-то ее не как любовницу, а как внучку — Аленка. По паспорту ее имя было — Алла, но так роскошно это смешливое веснушчатое создание с косичками не называл никто. Косы пришлось остричь, потому что она разучилась их заплетать, да, но это все после несчастья. А до несчастья они упивались друг другом, Аленка так и имела на нем, и, чтобы компенсировать свою вечную занятость, краткие дни и часы отдыха он проводил с нею, повсюду брал ее с собой. Знал бы, чем это грозит — засадил бы в бронированную камеру! Хватит себя терзать, от судьбы не уйдешь.

В тот ресторан она впервые надела вечернее платье и жутко волновалась, привычная к джинсам и свитеру, и была так обворожительна в своем экзаменационном волнении, что Никита расцеловал бы ее при всех, при официанте, который принес вишневый коктейль, когда пижонски одетый тип, подергиваясь лицом, засунул руку за пазуху, и полковник Варенцов успел швырнуть Аленку на пол и навалиться на нее, прежде чем останки их столика вместе с двумя соседними разметало по всему залу. Возле Аленкиного виска краснела лужица; «Кровь», — машинально отметил Никита, прежде чем успел заметить вишенку, позволявшую распознать в лужице коктейль.

Целью покушения был Варенцов, жертвой стала ни в чем не повинная Аленка. На ее теле не осталось ни единой царапины, но в голове что-то непоправимо сдвинулось: Аленка утратила дар речи, не узнавала окружающих, пассивно-равнодушная, как кукла в человеческий рост. Если ее вели, она шла, если кормили, ела, но, предоставленная себе, умерла бы от голода. А может, просто забыла бы дышать… «Реактивное состояние, — сказали врачи, — пройдет». Но оно не проходило. Варенцов без пользы тратил деньги на нейрохирургов и невропатологов, пока один модный психоаналитик не сказал ему, что дело не во взрыве, который послужил всего лишь детонатором психоза: дело во всей предшествующей жизни. Известны ли Никите Александровичу какие-либо травматические для пациентки факторы?

Факторов не счесть. Травматические? Значит, травмирована вся страна. Нищее полуголодное детство. Мать, надрывавшаяся, чтобы прокормить себя и дочь, и умершая от какой-то хвори, подцепленной но время челночного рейса. Наркоман, среди бела дни отнявший у девочки деньги, которые она несла в булочную. Старшеклассники-подонки, что всей компанией лишили Аленку девственности только потому, что купили презервативы, торопясь расписаться и своей мужественности… Аленка ничего не утаила от своего возлюбленного, признаваясь в самых тягостных вещах с вечной улыбкой, киношной, сияющей и молодой: мол, мне это по фигу, я сильная! Какая же бездна отчаяния скрывалась за ее готовностью улыбнуться?

Не должен ли Никита Варенцов ради Аленкиного несчастного детства пощадить Феофанова? А вдруг — хотя это бессмысленная фантазия, — если Феофанов будет спасен, Аленка вернется к Варенцову?

Служба есть служба. И она не допускает никакого «вдруг».

Покидать подмосковное Калиткино без результата было бы слишком досадно, и, невзирая на то что ноги в непригодных для зимы ботиночках уже онемели и перестали подавать признаки жизни, Володя Яковлев направился по адресу второго свидетеля железнодорожной смерти Григория Света — Вьюркова. Тоже Димы.

К счастью для расследования, этот Дима отличался от Димы Махоткина, как небо от земли. Даже внешне. Махоткин дебелый, заматерелый и хулиганистый — Вьюрков тощий, стройный и вежливый. У Махоткина в доме одна пожилая мамаша — Вьюрков, сию минуту пришедший с работы и застрявший в прихожей, еще не сняв пальто, встретил Володю в окружении толпы детей разных возрастов, от школьников до мелких карапузов. Преобладали мальчики, но, впрочем, Володя мог и ошибиться, так как все дети были одинаково коротко стрижены. Самого крохотного вынесла на руках женщина с морщинками вокруг теплых карих глаз и в девчоночьем, испещренном бестолковыми цветочками халатике, высоко распахивающемся на толстых ямчатых бедрах. При виде такой полносемейной встречи Володя оробел: эта орава, похожая на цыганский табор, способна была выставить его на лестницу еще эффективней, чем это удалось двум представителям клана Махоткиных. Сыграл на руку оперу Яковлеву его продрогший, посиневший, несчастный вид. От покрепчавшего к ночи мороза его трясло так, что он не в силах был даже извлечь красные «корочки», — и, возможно, это оказалось к лучшему. В состоянии окоченения добрые Вьюрковы всем гомонящим табором освободили его от пальто, превратившегося в подобие куска фанеры, вытряхнули из задубевшей обуви, вставили ногами в широкие тапки для гостей и потащили на кухню, кормить горячими щами. Когда же их усилиями накормленный и отогретый Володя признался, что он из МУРа, он был им уже вроде как родной, выставить его ни с чем было бы неловко, и оставалось только выслушать и сказать ему то, что он хочет, чтобы убрался подобру-поздорову.

— Мне известно, что в тамбуре пригородного поезда, где вы ехали с Махоткиным и Светом, находились какие-то люди в милицейской форме, — минуя долгие полустанки наводящих вопросов, Володя приступил непосредственно к самому главному и тревожному. — Что это были за люди и что на самом деле случилось в тамбуре?

Дмитрий Вьюрков замычал, подыскивая слова и, по всей видимости, вспоминая то, что написано в протоколе. Опередила его жена:

— А что, разве Гришино дело не закрыто?

— Из-за него продолжают умирать люди. Вы предотвратите новые смерти, если скажете, как все было.

— Мы люди маленькие, смирные, — заколебался Вьюрков. — А тут большущие деньжищи замешаны.

— Деньги, которые могли бы принадлежать изобретателю, химику Григорию Свету, — напомнил Володя, — а также его сыну…

Про сына — это зря, спохватился Яковлев. Если те, кто покушались на патент дешевого производства пластмасс, не пожалели одного ребенка, где гарантия, что пожалеют вьюрковский выводок в случае шантажа? И супруги Вьюрковы скуксились, словно отодвинулись в тень.

— Не волнуйтесь, — твердо пообещал Володя. — Возможно, ваши показания не понадобятся. Для того чтобы обвинить тех людей, которые во всем виноваты, достаточно дел сегодняшних дней. Но если вдруг так получится, что они понадобятся, вас защитят.

— Гришу вот почему-то не защитили…

— Сейчас все по-другому. Готовится закон о защите свидетелей… Но даже если не закон, мы вас защитим. Лично я защищать буду, если потребуется!

Приступая к разговору, Володя Яковлев рассчитывал, что Вьюркова, может, и удастся расколоть на дачу показаний, а вот жена станет препятствием. Женщины, как правило, боятся за семью и детей, вообще боятся, как бы чего не вышло, как бы дуновение холодного ветра извне не нарушило равновесия их теплого кухонного мирка, и поэтому все на свете женщины, став женами и матерями, удерживают мужей и сыновей от решительных, мужественных поступков. Разве не так? Но эта Вьюркова, в ее девчоночьем халатике из ситца и с морщинками вокруг карих глаз, обычно, должно быть, добрых и веселых, поступала наперекор всем своим сестрам по слабому полу. Она сказала:

— Дим, чего ты маешься? Я ведь на твою маету уже нагляделась, мне поперек горла стоит, как ты из памяти не можешь выбросить, что с Гришей стало. Сколько раз ты говорил, что предал Гришу? Предательство — это навсегда. А вот сейчас можешь все поправить. К тебе на дом пришли, добром расспрашивают… Ответь, и все в порядке будет.

— А точно защитите? — уточнил Дима и, не дожидаясь новых заверений, махнул рукой: — Так уж тому и быть. Только ты, Катя, значит, чего, ты уведи ораву нашу, дай с мужиком потолковать. Да что ж такое, есть в этом доме место, где укрыться человеку?

Им отвели тесное место между шкафом и двуспальной детской кроватью; со стены свешивался, подвернув внутрь усталые лапы, плоский плюшевый тигр. То, что Катя Вьюркова не подпускала к ним близко детей, создавало некоторую иллюзию уединения.

— Милиционеры были, это ты прав. И не люди в милицейской форме, как ты сказал, а милиция наша родная, самая натуральная. Их же потом и железнодорожники признали, когда они удостоверение предъявили…

— Когда «потом»?

— Да ты меня не сбивай, я и сам собьюсь! Там такое страшное будет, что собьюсь обязательно. «Потом» — это значит, когда Гришу растерзанного за скорым поездом проволокло и отшвырнуло. А вначале мы вчетвером ехали в одном вагоне из Москвы. Поздно, за окном чернота кромешная, скамейки стоят сплошь желтые, пустые. Ну и вот, значит, нас трое — Гриша Свет, Махоткин и я — и их двое… Только они, во-первых, милиция, а во-вторых, уж очень ужасно, как бы тебе сказать, были здоровенные. Но мы на это до поры до времени внимания не обращали. Ни к чему нам было: ну едут в одном вагоне и едут, мало ли кто едет. Вы, может, удивляетесь, что у нас с Гришей было общего: он же как-никак ученый, доктор наук или кандидат, не помню, в общем, химик, а мы совсем простые: я на заводе работаю, а Махоткин даже сидел. Так я объясню: моим другом сначала был Махоткин, а они с Гришей были соседями, вот через него мы и подружились. Мне с ним было интересно, он мне книги подсовывал для общего развития, те, которые на лотке не купишь и в библиотеке не всякой возьмешь. Он мудрый, Гриша-то, был, я по его советам отношения с Катей наладил, у нас тогда временно как бы все растрескалось. Я позднее не раз удивлялся: что же он с собственной женой ужиться не смог? Значит, такая была баба… Ну я не о том. Я скорее о том, почему я вот сейчас, столько лет спустя, решился заговорить во имя Гришиной памяти. Чтобы тем, значит, кто его убил, наконец настало возмездие…

Виктор Милютин, впустив племянницу в дом, не позаботился даже о том, чтобы запереть дверь, — это сделала Лиза, нажав на рычажок замка.

— Ну, дядя, вы даете! — восхитилась она. — Ворон не опасаетесь?

— Кого? — недослышал Милютин.

— Ну воров… убийц, грабителей…

— Никого не опасаюсь, — стоял перед ней, покачиваясь, Милютин, — ко мне никто не заходит. Тараканы и те от меня ушли. Крысы сбежали, как от чумного. А я был бы рад. Любой твари божьей был бы рад. И убийце… Только кому это нужно — поднимать руку на такую падаль? Наверно, уверены, что я сам по себе уже сдох.

— Но ведь я же к вам пришла, — тихо сказала Лиза.

Виктор Сергеевич поднял на нее угнетенный недоверчивый взгляд, словно этот очевидный факт нуждался в подтверждении. Лиза стояла перед ним, не собираясь превращаться в галлюцинацию; на белом шарфе пятно, которое она, по всей видимости, посадила только что в подъезде, снежинки остро, сверкающе тают в темно-русых волосах — вся отчетливая, свежая и безгранично живая.

— Ты-то пришла, — смирился он наконец с очевидностью. — Но ты не в счет. Мы с тобой как-никак родственные души… или нет, просто родственные… родствен-ни-ки… — Чтобы подтвердить родственные связи, он коротко и нелепо взмахнул рукой, в которой все еще оставалась зажата ручка красно-белого целлофанового пакета; ощутив его забытую скользящую тяжесть, вскрикнул, словно мать, едва не причинившая по неосторожности вреда младенцу.

— И души тоже родственные, — сделала Лиза заявку на будущее. — Вы скоро убедитесь. Дядя, не трясите так сумку, разобьете. Давайте я накрою на стол.

Войдя в комнату, Лиза протянула что-то наподобие «О, блин!» — вульгарно, но действенно, когда хочешь справиться с внезапно нахлынувшим недоумением. Прежде чем накрывать на стол, его надо было найти, а найти стол среди хаоса, составлявшего главную черту дизайна милютинской квартиры, было под силу разве что лучшей служебно-розыскной овчарке. Виктора Милютина от верной смерти спасало лишь то, что у комнаты в доме постройки сороковых годов были высокие потолки: иначе беспорядочное наслоение вещей накрыло бы его с головой. Потоп предметов — примерно так это выглядело. Из полуоткрытых дверец шкафа, несшего вахту вдоль одной стены, высовывались бесчисленные трусы, носки, рубашки, рукава курток, ушки подушек — все замызганное, старое и скрученное. На деревянных полках, украшавших другую стену, теснились спортивные кубки, горшки с растениями неопределимого рода и вида, павшими смертью храбрых в борьбе с вечной засухой, какие-то дряхлые сувениры союзных республик, коробки из-под сигарет (а быть может, и с сигаретами), отжившие свой век зажигалки, фигурные пепельницы; археологический слой пыли обволакивал эти бренные останки. Особенно сильное впечатление производили почти новенькие, не слишком запыленные телевизор и видеомагнитофон, торчащие, подобно снежным горным вершинам, среди холмов, образованных картонными коробками и нестираным постельным бельем. Осененная догадкой Лиза смела на пол один такой холм, подозрительно возвышавшийся возле кровати, и оказалась права: под ним обнаружился журнальный трехногий столик, некогда полированный, но и в теперешнем состоянии пригодный для того, чтобы ставить на него водку и закуску.

— Рюмки, я сейчас рюмки, — засуетился Виктор Сергеевич. Он извлек откуда-то со средней правой полки две хрустальные изысканные рюмочки, узорчатые не то согласно замыслу изготовителя, не то благодаря насохшим на их стенках слоям прошлых спиртных напитков, и отправился мыть их на кухню. Увидев глазами племянницы не самую худшую часть своей квартиры, допустить Лизу на кухню он постыдился бы. О состоянии канализации свидетельствовал всепроникающий запашок фекалий, уловив который Лиза обеспокоилась, не придется ли ей в случае физиологической нужды убегать из дома гостеприимного дяди и торопливо искать общественный туалет за десять копеек… или за пятьдесят рублей… сколько стоит посещение общественного туалета в Москве? Впрочем, эта мысль ненадолго задержалась в ее сознании. Ей было о чем беспокоиться помимо таких низменных тем. Сколько сил ей стоило отвертеться от телохранителя, убедить папу, что мир не перевернется от того, что она опробует новую машину, самостоятельно промчавшись по городу! Но это папа, а мама, пожалуй, что-то заподозрит. Ей не понравится, что Лиза поехала к дяде Вите. Спрашивается: почему? Сейчас узнаем. Плеск воды доносился в комнату уже целую минуту — наверное, отмыть рюмки оказалось нелегко.

В данный момент снедавшее Лизу беспокойство чуть-чуть утихло. Скорее даже, захламленная, изуродованная неряшливым бытом квартира парадоксальным образом успокаивала младшего отпрыска могущественной династии Плаховых. После знакомства с тем, какова была деятельность отца в Приволжске, Лизе трудно было вести прежнее беззаботное существование в роскошной квартире или загородном доме, где каждая подробность спрашивала: «На какие деньги меня приобрели?» В ожидании дяди Лиза то рассматривала окружавший ее кавардак, дивясь, каково должно быть внутреннее состояние человека, чтобы так отражаться на внешней среде, то останавливала взгляд на бутылке водки, в маслянистой прозрачности которой чудилось нечто от магического кристалла, способного открыть истину.

Новую истину… точнее, новую грань истины. Лиза не испугается. Она достаточно много узнала за последние дни, чтобы открыть: мир не таков, каким до тих пор представлялся.

Рюмки поставлены на покоробленную столешницу. После мытья обнаружилось, что их узор напоминает звезды, а может быть, лучистые цветы, расцветающие где-то на хрустальных морозных лугах. Свет и комнате не включали, и сходство со звездами увеличилось, едва по узору рюмок ударил закатный луч, который с какой-то стати решил устроить пасмурному дню триумфальные похороны.

— Ну что, родственная душа, дернем?

— Дернем! — Лиза отважно приняла предложение, но не протянула руки к рюмке.

Заметив это, Виктор Милютин скорбно и понимающе усмехнулся:

— Не бойся, Лиза. Ты упрекаешь меня за то, что я пью? Я правильно поступаю, что пью. Почему — сейчас узнаешь. Лучше и тебе сегодня напиться. Когда протрезвеешь, имеешь право себе сказать: дядя никаких ужасов не рассказывал, это мне в пьяном бреду прислышалось. А лучше, если все забудешь. Я тебе знаешь что покажу? Вот, держи. Это моя фотография. И не угадаешь, который из этих здоровяков твой дядька, правда? На первом месте, на пьедестале почета, — это я. Когда-то, Лиза, и мне довелось постоять на первом месте…

Ну и улыбка была у Витьки Милютина! Сияла, точно праздничная иллюминация. Парни с такими улыбками рождаются редко, а уж если родился, торный путь вперед и выше обеспечен. Конечно, Юра Гагарин — исключительный случай, но и пониже космоса, в нашей земной атмосфере, достойные цели есть. В приволжской школе Витю постоянно выдвигали в числе главных на смотры и пионерские праздники, хотя отличной учебой он не блистал. Больше упирал на общественную работу и спорт — занимался художественной гимнастикой. Правда, когда пришло время выбирать жизненный путь, на гимнастику все же не понадеялся: избрал нелегкую стезю охраны общественного порядка.

А рядом с ним росла его сестра, Татьяна. Не умевшая так неотразимо улыбаться, зато наделенная редким для женщины, да и для мужчины, упорством. «Витька светленький, Танька темненькая», — судачили родственники и знакомые, и замечание относилось не к цвету волос: брат и сестра уродились оба русые, в одну масть… Но темная природа Татьяниного упорства Виктора до поры до времени не заботила. О чем волноваться, если сестрино упорство обращалось исключительно ему на пользу? Опережая его в общественной работе, поощряемой партией и правительством, круто вспрыгнув вверх по служебной лестнице благодаря выгодному замужеству, во имя которого ей пришлось развалить предыдущий брак своего избранника Глеба, Татьяна всю пробивную силу, в сотню раз превышающую силу средневекового стенобитного орудия, обращала на пользу родным. Ну, конечно, в первую очередь себе, но и родным тоже. Не ее разве стараниями родители Милютины, сразу после того, как дочь сменила фамилию на «Плахова», прибавили к своему садово-огородному участку давно желанные сотки? Какие стимулы заставили владельца этих соток практически бесплатно с ними расстаться — песня особая… Не Татьяниными разве усилиями Витька, с его весьма средним аттестатом, обошел более достойных абитуриентов и стал студентом местной Академии права? Это счастье — иметь такую сестру!

Виктор сестру любил. Но за счастье почитал держать ее на расстоянии. Получив диплом, уехал в Москву, там работал в милиции. Держали там его не из милости, не из уважения к заслугам зятя, Глеба Захаровича, а потому, что по-настоящему ценили. Значит, было за что. Ощущая себя состоявшимся человеком, Виктор Милютин радостно принимал у себя в квартире сестру с племянниками во время их московских визитов… ну да что долго объяснять, Лиза и так все помнит. Ведь помнит? Ведь он, Виктор, тогда был не таким, как сейчас?

Татьяна и тогда пыталась руководить его жизнью. Оторвав брата от шумных игр с Борей и Лизой, уводила его в коридор или на кухню и там шипела: «Ты женишься когда-нибудь? Смотри, пройдет твое времечко, никто на тебя не польстится!» «Успею, Таня! Мужик как коньяк — с возрастом только крепче», — отшучивался он. «Ну смотри, крепкий мужик, шевели мозгами, а то я тебе подыщу выгодную невесту…» Татьяна постоянно навязывала свои услуги. Часть из них Виктор принимал, а часть отвергал. Но чем дальше, тем сильнее крепло убеждение, что за принятые от сестры подарки рано или поздно придется расплачиваться. Не обязательно деньгами… И роковой час пробил.

В тот день Татьяна явилась к нему без детей. В чем-то широком, разлетающемся, украшенном перьями. Элегантный наряд плохо соответствовал и раздавшейся коренастой фигуре, и внутреннему напряжению, более подходящему для тяжелой работы: Татьяна выглядела в этих перьях мускулистым страусом, который, вопреки пышному хвосту, не может взлететь. Духами от нее воняло так интенсивно, что острый запах выявлял свою спиртовую основу. Ему в первый миг, когда она выступила из-за двери, даже померещилось, будто сестра пьяна… Сам Виктор тогда если и употреблял, то самую каплю, по праздникам и в компании.

— Давно приехала, Таня? — спросил Виктор, отступая, как всегда, перед напором ее энергии. — Глеб тоже в Москве?

— Глеб у себя в Приволжске, я одна… Впусти меня, Витя, у меня к тебе основательный деловой разговор.

Примостясь в углу дивана, терзая пальцами валик, как кошка; которая старается сорвать мешающий коготь, Таня заговорила сухо и деловито. Есть один промышленный проект, который поможет им обогатиться. Там миллионы, миллиарды, и не рублей, Витя, не рублей! Фактически, все уже у нее в кармане, препятствием является один человек. Этого человека надо кончить. Если это сделает Виктор — собственноручно или через верных ему сотрудников — может твердо рассчитывать на один процент акций их компании.

— Что значит «кончить»? — оторопел Виктор.

— Убить, — спокойно перевела Татьяна. — А когда дело будет сделано, я тебе гарантирую один процент. Это очень много.

Между близкими родственниками не приняты денежные расчеты. Но это не значит, что оплата в другой валюте не принимается. Платят временем, нервами, слезами, кровью… И хорошо, если только своей кровью.

Виктор ударился в панику: пытался отговорить сестру от уголовщины, убеждал, что преступления редко бывают успешными, а если даже и так, то их плоды никогда не приносят преступникам счастья. То, что он на убийство не пойдет, было для него настолько же очевидным, как то, что солнце встает на востоке, а заходит на западе. Но Татьяна была необорима, как капля, долбящая камень, как резиновая стена, как древнегреческий рок. Игнорируя его разумные доводы и эмоциональные заклинания, она твердила только о том, какую пользу принесет это убийство, как легко его осуществить с Глебовыми деньгами и Викторовыми возможностями. Виктор попытался ее выставить — она не ушла, она когтисто вцепилась в валик этого самого дивана, который Милютин так и не сменил, хотя не раз порывался, и гнула свое. А Виктор хватался за голову, призывал, заклинал, наконец устал и замолчал. Лишенному голоса, ему оставалось только слушать. И постепенно в помраченной его башке солнце взошло с запада…

Убивал не собственными руками: Татьяна и не требовала от брата такой самоотверженности, которая в случае провала могла ее серьезно подставить. Но исполнителей подобрал лично. Фролов и Панасенко — неглупые, непьющие, регулярно представлявшиеся к следующему званию и за деньги готовые совершенно на все. Для начала они проследили маршрут Григория Света, ежедневно, кроме субботы и воскресенья, совершавшего изнурительные поездки на электричке Москва — Домодедово. По четвергам возвращался поздно, часов в десять вечера, когда основной людской поток успевал отхлынуть. Вникнув во все обстоятельства, Виктор Милютин предложил наиболее простой и совершенный способ убийства. Фролов и Панасенко садятся на электричку вместе с Григорием Светом в Москве. Выбрав момент, когда он выйдет покурить в тамбур, сбросить его под поезд и дернуть стоп-кран. Они, двое, — сотрудники милиции и свидетели. Сами составят протокол, сами распишутся. Все.

Было холодно — тогда тоже было холодно, когда Григорий Свет ехал на электричке, не догадываясь, что направляется не домой, а в смерть. Поземка мела… Правда, не ноябрь, а ранняя весна — начало марта. В России большая часть года холодная, поэтому убивают большей частью в то время, когда холодно. По весне, когда растает снег, ждущие опознания трупы показываются на поверхность земли, за что получили от судебных медиков иронически-ласковое название — «подснежники»… Ну это из раздела милицейской лирики. А нас ждет грубая проза. Григорий Свет ехал не один, а с двумя друзьями. Первый друг, худой и с тихим голосом, не представлял угрозы, зато второй, мощный, как борец в тяжелом весе, заставлял призадуматься. Реализацию плана можно было отложить, но Фролов и Панасенко не из тех, кто боится трудностей. Тем более задаток они уже получили.

Электричка медленно ползет, подолгу задерживается, пропуская встречные составы. За длинным рядом окон — темнота, в которой подвешены на невидимых нитях разноцветные огни станций и домов. Но для тех, кто досконально изучил движение на этом участке пути, темнота не является непроницаемой. Красным пунктиром горит в ней участок перегона, наиболее подходящий для лишения человека жизни.

Григорий Свет курил в тамбуре. Длинное, вытянутое жизненными неурядицами лицо. Морщины, неприкаянность, глубоко запрятанная человеческая теплота. Закуривал, защищая огонек спички от ветра, хлещущего из-за разбитого стекла двери. Поднял голову, когда двое в милицейской форме вошли в тамбур. Улыбнулся:

— Ребята, вам чего?

Ребята подготовились лихо. Пока один раздвигал двери, другой толкал Света в зияющий, скрежещущий, черный, пышущий острым белым снегом проем, за который изобретатель цеплялся худыми пальцами с нездоровыми ногтями, слоистыми и пожелтевшими от никотина, повторяя: «Ребята, вы что? Я же вам ничего не сделал», надеясь, что это не те, нападения кого он ждал, когда обращался к нотариусу с просьбой о защите, что это дорожное хулиганство со стороны куражащихся ментов… Не утратив огонек этой надежды в глазах, он отпал от дверей, когда не смогли его больше держать переломанные ударом сапога пальцы, и полетел вниз, под встречный локомотив. Закричать Свет успел так, что стоп-кран дернули в другом вагоне, до которого прежде докатился этот вопль — человеческий, растерянный в первую секунду, стремительно выросший до рева животного, чью размозженную плоть накручивает на себя колесо судьбы.

Относительно спутников Григория Света Фролов и Панасенко не проявили должной проницательности. Струсил как раз тот из них, который был мускулист и огромен: он застыл, не решаясь войти в тамбур, где кипела борьба. Зато второй, тощий, не раздумывая, бросился на выручку, вцепился в рукав Фролова, как маленькая, но отважная собачонка, и, как знать, возможно, изменил бы соотношение сил, но с Григорием Светом уже было покончено, он был уже не жилец, падая под колеса поезда, и его предсмертный крик парализовал тощего световского приятеля. Вся его храбрость улетучилась в один миг.

— Хочешь, мы и тебя туда же? — припер его к грязной тамбурной стенке Фролов, стремясь разобраться с этой непредвиденной помехой, пока не набежал народ. — Не сейчас, а позже! Если вякнешь не то, что следует!

— Не надо… у меня дети…

— Вот то-то, что дети! Показания напишешь, какие попросим.

— Напишу…

Всей этой растянутой пронзительной сцены Виктор Милютин не наблюдал, однако живо восстановил ее по рассказу своих подчиненных. Они еще ждали дополнительного материального поощрения за то, что так ловко вышли из ситуации с нежелательными свидетелями, на основании показаний которых был составлен безукоризненный протокол, и очень удивились, когда начальник обругал их бестолочами: свидетель — все равно свидетель! Но убрать, в дополнение к Свету, Вьюркова и Махоткина не приказал. Слишком много трупов — подозрительно. И материальное поощрение, в довесок к обещанному, выдал. Не из своего кармана платит. Хотя, наверное, теперь из своего. Концерн «Пластик» теперь и его концерн…

Из художественной литературы известно, что убийцам частенько мерещатся убитые. Виктору Милютину неизвестно, что там творится в дебрях заскорузлой психики Фролова и Панасенко, но ему ни разу не являлся Григорий Свет, которого он не видел ни до, ни после смерти. С ним произошло нечто худшее, не нашедшее достойного отражения на страницах книг: потеря интереса к жизни. Ему не нужны были ни деньги, ради которых, хотя бы формально, он решился на преступление, ни продвижение по службе, которую он бросил в начале июля того черного, завьюженного убийством года; не нужно было совсем ничего. Татьяна, испуганная тем, что творится с братом, и упрекая его в отсутствии силы воли (она-то, в отличие от него, слабая женщина, не впадает в депрессию и спит спокойно), постаралась подсластить пилюлю одним процентом акций, которые, согласно ее обещанию, совсем скоро начнут приносить верный доход. Обещания не обманули, только никакого счастья Виктору Милютину это не принесло. Оказалось, что кое-что его все же способно интересовать: спиртное. Как облегчение, как утешение? Нет, просто так, само по себе. Виктор запил со страстью, которой сим от себя не ждал. Пил и высококачественные марочные вина, и всякую дрянь: его хватало на все. Татьян» собиралась вести его к модному психиатру, но, в опасениях, чтобы под гипнозом брат не сболтнул лишнего, ограничилась полумерой: отобрала его один процент акций, пообещав переводить на сберкнижку прожиточный минимум, исключающий беспробудное пьянство. Виктор был в то время настолько пассивен, что согласился глазом не моргнув. Моргать глазами ему было бы тогда трудновато, потому что глаза днем и ночью были у него заплывшие. Он чувствовал, что гибнет, а гибнуть он не хотел. Почему? Вот вопрос! Он не хотел гибнуть, но навсегда утопил в вине свою светлую улыбку, которая вела его к вершинам и спасала от всех неприятностей.

Теперь Виктор пьет редко, а что касается прочего, ощущает себя в том же полуподвешенном состоянии. Ему незачем жить, но он боится смерти. А еще пуще смерти боится, что убийство раскроется. Его посадят в тюрьму… Будет ли ему в тюрьме хуже, чем сейчас? Физически — да, морально — бабушка надвое сказала. Но пробовать он не хочет. Почему? Вот второй вопрос! Не однажды он — как-никак крещеный! — собирался пойти в церковь и открыться священнику на исповеди, но каждый раз что-то удерживало его. Не донесет ли поп, ведь про них в газетах пишут разное? А если не донесет, а — того страшнее! — скажет: «Не простится тебе твой грех, пока сам в нем властям не признаешься»? На такой шаг Виктор не осмелится никогда. Вот и ходит среди людей лунатиком, точно леди Макбет с ее окровавленными руками. Не удивляйся, Лиза: твой дядя, хоть и пьющий, не такой уж необразованный, а так как сейчас заняться ему нечем, много книг прочитал…

Эта пригвожденная к позорному столбу Шекспиром леди Макбет — так себе, слабенькая бабешка. Одно название, что леди. Слишком у них, в средневековой Шотландии, люди были совестливые. Через убийство добиться, чего хотела, — и из-за этого ночами бродить? До Таньки Плаховой ей далеко. Вот кто настоящая злая леди!

Во время обстоятельного, сопровождавшегося чинным опрокидыванием рюмочки рассказа Виктора Милютина в комнате окончательно стемнело. Исчез из видимости и стол с бутылкой и закуской, и Лиза, которая забилась в дальний угол дивана, не подавая реплик, и даже дыхание ее перестало слышаться. Леденящая фантазия подкосила Виктора: а может, Лиза незаметно встала и ушла? А может, никакой Лизы не было, и это он, для удобства вообразив собеседницу, в тысяча первый раз все это говорит себе сам? Чтобы удостовериться, он резко выбросил руку в сторону предполагаемой Лизы. Мягкая шерстяная кофточка, скользящее тепло, которое погасило удар, — все это доказывало, что предполагаемой Лиза не была. Попутно удар сразил не до конца опорожненную бутылку, которая со звоном покатилась по столу, выбрызгивая на участников застолья остатки пахнущего спиртом содержимого. И как будто напряжение, копившееся во время рассказа, разрядилось, вспыхнуло — у Виктора криком и руганью, у Лизы слезами.

— Ты чего затаилась, а, чего ты затаилась? Испугалась? А сама напрашивалась, тудыть твою, чего тогда напрашивалась?

— Дядя, миленький, голубчик, я все понимаю, мне тебя жалко, только не дотрагивайся так до меня, ПО-ЖАЛУЙСТА-А-А!

Полная темнота. Нет, не совсем так: впечатление полной темноты с всплывающими откуда-то снизу радужными, тающими, как сигаретный дым, клубами. К этому добавляется боль: трудно сказать, что и где болит, но это болит. Очень сильно. Боль и несвобода, внешнее физическое стеснение. Кто или что на него давит, если вокруг не просматривается ничего, кроме темноты?

— Перекладывайте его, — командует безразличный деловитый голос. — На одеяле. Раз-два!

— Капельница запуталась. Поправь.

— Что, никак в себя не придет?

— Приходит! Вон, смотрите, глаза открыл!

Кто открыл глаза? Я открыл глаза? Я — местоимение, которое не нуждается в комментариях, личностное начало, которое существует вне зависимости от того, может ли оно определить, каково его место во внешнем мире. Я пришел в себя, я открыл глаза… А если я открыл глаза, почему я ничего не вижу? На секунду расплывчатые пятна сливаются, образовывая цельную картинку: белый кафель, на его фоне забавно вытянутые фигуры в зеленых халатах, с головами-огурцами, как инопланетяне-мутанты из авангардного мультфильма, а потом все снова тонет в темноте.

— Ну вот, опять закрыл.

— Ему свет глаза режет.

— А ты его позови.

— А как его зовут?

— Сейчас, погоди, в истории посмотрю. А, вот: Александр Борисович.

— Александр Борисович! — Сперва легкое, потом все более настойчивое похлопывание по щеке. — Александр Борисович, вы меня слышите?

Ага, теперь он знает, как его зовут. Конечно же я — Александр Борисович! Радость вместе с болью рвется из груди, когда он пытается выдавить хоть слово, сказать, что слышит, что вспомнил, что ничего не забыл. Только почему тот, огурцеголовый, который приказал поправить капельницу, посмотрел его имя в истории? Разве он уже вписан в историю? Как Олекса Довбуш… Или он и есть Довбуш? Нет, его фамилия Турецкий. А Довбуш — это другой, с рыжеватыми волосами, длинным носом и длинным подбородком. Как же болит грудь! Ну я и попал!

— Не пытайтесь говорить, вам вредно. — Инопланетянин прекращает колебаться, сжимается, утолщается, и вот уже из-под зеленой врачебной шапочки смотрит не мутантное, а обычное человеческое, суровое и усталое лицо. — Если вы нас слышите, моргните два раза.

Турецкий исполнил просьбу врача. Это потребовало серьезных мускульных усилий. На третий раз веки сомкнулись окончательно, и он снова растворился в темноте.

Вторично Турецкий пришел в себя там, где не было белого кафеля, а были крашеные бежевые стены. Узкая, но высокая комната мягко освещалась крепящимся к стене ночником; повернув голову, можно было наслаждаться видом голого, без занавесок, черного окна, на фоне которого в недосягаемой вышине краснел подвешенный за крючок на капельнице прозрачный пакет с кровью. Расширять границы обзора Турецкий не осмелился, опасаясь разозлить боль, которая придавливала его грудную клетку, как мешок с горячими острыми камнями. Обнаружив, что пациент вернулся в сознание, над ним склонился новый врач… Должно быть, сознание возвращалось по частям, потому что в человеке, облаченном во врачебный белый халат, следователь по особо важным делам не сразу узнал своего подчиненного Рюрика Елагина.

— Наконец-то, Александр Борисович, — осклабился Рюрик. — Мы вас тут заждались. Ирина Генриховна только что отлучилась, считайте, я вместо нее.

Турецкий хотел спросить, что с ним случилось и как он сюда попал, но Елагин опередил его:

— Молчите, вам нельзя много говорить. Я вам сам все расскажу, а вы, если что-то непонятно, спросите.

И Рюрик рассказал о покушении. Турецкий слушал с отстраненным любопытством, будто речь шла о ком-нибудь другом. Никак не получалось представить, что эти факты, которые его память силилась и не могла наполнить живым конкретным содержанием, расцветить зрительными впечатлениями, звуками и чувствами, выступают достоянием биографии не какого-то абстрактного следователя из учебника по праву, а именно его, Александра Борисовича Турецкого, который смирно лежит сейчас под капельницей. Не помнил Турецкий и того, что нападавшего он все-таки застрелил, и это тоже казалось посторонним, лишним: убить человека, к которому он не испытывает ненависти, которого не в состоянии даже вообразить. Странная штука — амнезия! Какая-то расхолаживающая. А может быть, утешающая?

— Тот, кто на вас покушался, опознан, — монотонно вел свой доклад Елагин. — Это знаменитый Мурза, убийца, осужденный на пожизненное заключение. Вот оно как бывает… Савва Сретенский пропал, объявлен во всероссийский розыск. В вашей палате выставлена круглосуточная охрана. Охранник вот отошел на минутку, пока я его замещаю…

— Погоди, Рюрик, погоди. — Набросилось, пронизало насквозь воспоминание: черное небо, морозный вечерок, розовый вечерний снег Петровки. — Когда же вы столько успели? Сколько часов прошло с тех пор, как меня… это самое?

Голос Турецкого оказался слаб и вырывался из горла, сопровождаемый примесью механического шипения, как у головы профессора Доуэля. Отдельные слова звучали невнятно даже в его собственных ушах. Но Елагин, как выяснилось, прекрасно все уловил и разобрал и жизнерадостно ответил:

— Каких там «часов», Александр Борисович! Третьи Сутки пошли, как вы в больнице.

Турецкий снова прикрыл глаза, пытаясь вызвать из памяти еще хоть что-нибудь, что помогло бы ему вернуть на место эти сорок восемь пренеприятнейших и все же принадлежащих ему часов, но воспоминания окончательно улетучились. Под закрытыми веками плясал полнейший хаос. Вспыхивали и погасали мультипликационные инопланетяне, шлепали тапочки и шуршал накрахмаленный халат спешащей по коридору медсестры. На дне памяти осел чернейший ил, в котором что-то шевелилось, силилось всплыть на поверхность. Вошел в историю… Довбуш… Довбуш? Откуда он взялся? Ах да, из народной украинской песни, которую все, порывался исполнить подвыпивший Слава Грязнов… Турецкий открыл глаза.

— Александр Борисович, вам плохо? — обеспокоился Рюрик Елагин. — Позвать врача? Может, хотите пить?

— Спасибо, не хочу. — Мало-помалу голос лишился шипения, начал лучше слушаться. — Рюрик, ты ведь на историка учился. Не дашь мне консультацию по одной исторической личности?

— Смотря по какой, — осторожно ответил Елагин. — Всех, кто жил на земле, в учебники не засунешь. Кроме того, многие факты искажены: либо намеренно, в целях обелить или очернить того или иного деятеля, либо из-за того, что у людей очень короткая память…

— Погоди, погоди, — остановил его Турецкий, предчувствуя, что Рюрик готов свернуть на свою излюбленную тропинку новой хронологии, — может, ты хотя бы скажешь: Довбуш — лицо историческое или вымышленное?

— Историческое, — не колеблясь, ответил Рюрик. — Авантюрист восемнадцатого века.

— Авантюрист? А разве не народный герой?

— Ну это советские историки зачислили его в украинские народные герои и мстители за крестьянские обиды. А на самом деле все не так гладко. Во-первых, он был, собственно, не украинец, а гуцул — представитель маленькой карпатской народности, а сам себя называл, видимо, русином. Во-вторых, грабил он не только панов, но и крестьян. Иногда бывал неоправданно жесток: однажды сжег дом вместе со всеми обитателями, в том числе с малолетними детьми. Три государства пытались использовать его, чтобы в случае крестьянского восстания под его предводительством оттяпать часть спорных карпатских территорий. В действительности он использовал их… Но до поры до времени. Когда выяснилось, изъясняясь современным языком, что он всех своих работодателей подставил, дни его были сочтены.

— Убил его Штефан тоже, надо полагать, не из ревности?

— Какой Штефан? Я что-то плохо помню, чем там дело закончилось.

— Если верить народной песне, муж Ксени — любовницы Довбуша — заставил ее заманить его в ловушку и там застрелил.

Рюрик потер наморщенный лоб:

— Может, этому самому — Штефану, говорите? — значит, Штефану заплатили, чтобы он убил Довбуша. А могли сделать проще: сообщили об измене жены и ждали развития событий.

— Сообщили, говоришь? Ну а если предположить такой вариант: не только сообщили, но и подсказали, как угробить соперника?

— Могло быть и такое. А почему вы так вдруг увлеклись Довбушем, Александр Борисович?

— Считай, что Александр Борисович временно спятил в результате ранения, — кротко сообщил Турецкий. — Или, если удобнее, считай, что ты развлекаешь больного. Побазарил тут с тобой на исторические темы, вроде и о боли забыл.

— Сейчас медсестра придет, — жалостливо обнадежил начальника Елагин, — обезболивающий укол сделает… Вот, слышу, уже идет.

По гулкому коридору простучали настойчивые каблуки, приближаясь к палате со всей несомненностью. Распахнулась дверь, и на пороге… Только это была не медсестра. Узнанная издали, еще от двери, по запаху духов, по ощущению, которым опознают друг друга на расстоянии близкие люди, Ирина Генриховна в три стремительных шага очутилась рядом с койкой и с высоты своего вертикального положения обожгла мужа взглядом, в котором сочеталось сочувственное «Ну как ты здесь, милый?» с укоризненным «Конечно, о нас с Нинкой ты не подумал, когда дал себя подстрелить!»

— Ира, — попытался оправдаться Турецкий, — я не виноват. Я не мог предусмотреть, покушение есть покушение…

Не обращая внимания на его жалкий лепет, Ирина деловито наклонилась, попробовав губами горячий лоб.

— Температуру мерили? А где у нас градусник? Медсестра без меня заходила? А-а, не заходила? Так я и думала!

Именно такого потока возмущенного сознания можно было ожидать от Ирины. Турецкий ощутил, что жизнь вступает в свои права…

— Подите отдохните, Рюрик, — по-королевски спровадила следователя Ирина Генриховна.

Рюрик послушно заспешил прочь. У самой двери, однако, он обернулся, чтобы бросить:

— Да, кстати, Александр Борисович, главного подарка вам я и не сделал! «Беретта», изъятая у Мурзы, — та самая, с поцарапанным стволом, из которой застрелили адвоката Берендеева. Концы с концами начинают сходиться!

Объявление о посадке на самолет компании «Алиталия» застало Савву Максимовича Максимова в туалете. Не то чтобы ему так вдруг приспичило облегчиться: на худой конец, он мог бы сходить в туалет в салоне самолета. Но дело в том, что он оккупировал кабинку совсем не потому, что ощутил срочную потребность в унитазе. На унитазе Савва сидел не спуская брюк и предавался размышлениям. В первую очередь о том сомнительном типе, который несколько метров семенил за Саввой, мучительно в него вглядываясь. Тип был хлипкий, тонкошеий, с крупными печальными глазищами, физически принадлежащий к породе людей, которые как будто бы долго выбирали, родиться им мужчинами или женщинами, и даже сделав выбор, продолжили в нем сомневаться. Был ли это неопасный псих? Или он действительно узнал Савву по расклеенным на стендах фотографиям? Или — самый убойный вариант — Савва сделал ему какую-нибудь подлянку в прошлом? Савва Сретенский всегда был аккуратен в работе: хвостов не оставлял, намертво подчищал свидетелей. Ну а вдруг? У убитых часто остаются неучтенные родственники, незаконные дети, гражданские мужья и жены, скорбящие племянники и племянницы. За всеми не уследишь. Вот и трясись, как бобик без будки на сорокаградусном морозе.

Посадка — дело опасное. О том, что Савва объявлен во всероссийский розыск, ему своевременно донесли, и фигурять лишний час в международном аэропорту перед нескончаемым людским потоком, в который наверняка затесались сотрудники правоохранительных органов, как при форме, так и без, грозило серьезными неприятностями. Тот сморчок с огромными, как у Чебурашки, глазенапами так неотступно следовал за ним, что у Саввы, если честно, с мандражу и впрямь живот прихватило. Но едва добрался до туалета, отлегло. Мандраж первичен, дрисня вторична: первый марксистско-ленинский постулат для незаконно покидающих родину. В туалете чувствуется просачивающееся через воздушный барьер заграничное влияние: на стене голубеет едва початый рулон бумаги, на полу нет луж, и пахнет не гадостно, а каким-то освежителем — морским, что ли, хрен его знает… Без вооруженного сопровождения Савва чувствовал себя голым, как моллюск, вытащенный из раковины, но тянуть с собой за границу даже самых доверенных охранников было рискованно: слишком о многом пришлось бы заботиться, слишком многое им объяснять. А ну как потребуют свою долю? Ни на кого нельзя положиться. Стервятники… Один, один, всегда один!

В местах отправления естественных надобностей человека охватывает, как правило, философский стих: как-то сразу тянет поразмышлять о судьбах вселенной и собственной судьбе. Савва Сретенский не был исключением.

«У меня паспорт на чужое имя, — примерно так начинался его внутренний монолог, — однако с моей фотографией. Пока еще с моей. Очень скоро, за границей, пластические хирурги слепят мне новую морду лица, а это повлечет смену фотографий. Сверхтяжелые шарики сработают, благодаря синьору Мадзони, а значит, денег хватит, но я не о том… Если дела склеятся так, что возвращение в Россию станет невозможно, мое место в отечественной пирамиде займут другие. А я буду не в России, с новой мордой и с новым именем. Получается, я сменю себя самого на нового себя. Так что же останется от прежнего Саввы Максимыча? Воспоминания? Ну их в жопу! Умение обделывать неприятные кровавые делишки? Таким умением не один я обладаю… Это что же, граждане дорогие, получается: на самоубийство я иду, что ли?»

Перед Саввой разверзлась голубая звенящая бездна, в которой не отмечались даже облака, и шагнуть в нее было страшно до отчаяния, как прыгнуть из самолета без парашюта.

«Парашют-то у меня как раз есть, — обнадежил себя Савва. — Зелененькие — они во всех рейсах самый надежный парашют».

Прыгать с самолета компании «Алиталия» Савву никто не просил. А вот на посадку настойчиво приглашали: его, как и других пассажиров, которые по тем или иным причинам собрались из Москвы на Апеннинский полуостров. И Максимов не без вздоха покинул гостеприимное сиденье унитаза, не выпуская из рук маленький клетчатый чемодан. Сделать это пришлось не без усилия: Савва боялся. Страх не означал возможность провала, но испытывать страх было отвратительно. Савва ощущал это чувство, как истекающую от него материальную субстанцию: холодную, липкую и желтого цвета. Почему-то обязательно желтого.

Таможню удалось пройти легко: Савва не вез с собой ничего, входящего в общедоступный список запрещенных предметов. Правда, шарики из черного металла не могли не вызвать со стороны таможенников интереса по причине своей явной нелогичности, однако, чтобы определить, чем на самом деле являются эти маленькие, но необычно тяжелые предметы, у тружеников Шереметьева-2 недоставало оборудования. Удовлетворясь тем, что это не золото и не наркотики, багаж Саввы пропустили. Босс центральной московской группировки насилу сдержал вздох облегчения и удалился, сопровождаемый ненавидящим взглядом желто-коричневых глаз опытной служебной овчарки. Собака, съевшая клыки на таможенной службе, чувствовала исходящий от Саввы запах адреналина — запах волнения, запах человека, которому есть что скрывать.

Почти у цели. Шарики беспрепятственно пропущены. Один чемодан, клетчатый, в руке, другой, из плотной черной кожи, плывет по конвейеру, исчезая в разрезах резиновых лент. А там, вдали, уже разверзается небо. Бесконечно желанное небо, в котором длинноногие стюардессы разносят пассажирам миниатюрные чашки, полные коктейля из свободы и безопасности.

Плюгавенький тип с глазами обуреваемого мировой скорбью лемура снова возник перед Саввой. Коротенькие бесцветные волосенки бобриком, линялые джинсы, ботинки на толстой подошве, куртка «унисекс». Теперь в его бледных тоненьких пальчиках была затиснута бумажная многокрасочная упаковка со свернутым в фунтик тонким блином, из надкуса на котором лезло что-то липкое, желтое, отвратительное. Пищевая дрисня. Нечто цвета дрисни. «Он питается моим страхом», — возникла дурацкая мысль. Из головы смятенного Саввы улетучился всякий намек на логику, осталось одно желание: поскорей бы все это кончилось! Демонстративно отвернувшись от плюгавого Чебурашки стиля «унисекс», Савва пошел совсем в другую сторону, чем должен был идти… Но на этом пути его поджидало новое лицо. Чеканное, службистское. Носителя такого лица не обманешь и со следа не собьешь.

— Гражданин, стойте!

Надо ж было такому случиться, что, убегая от безобидного типа, вся вина которого состояла в слишком пристальном взгляде и в пристрастии к жеванию фастфудовской еды, Савва попал в руки человека, который во внезапном повороте из профиля в анфас распознал со всей несомненностью преступника, чей портрет держал в руках не далее чем час назад!

— Господин Максимов, — скорее заявил, чем спросил чеканный службист.

— Нет, вы обознались, — ответил Савва. Мысль осталась прежней, правда, обрела печальные интонации: «Поскорее бы все это кончилось…»

Чемодан отягощал руку. Незаметно выбросить его Савва уже не мог. Судьба тяжелых шариков оставалась проблематичной, но то, что синьор Мадзони под пальмой на своей вилле будет напрасно ждать их, можно было утверждать со всей несомненностью.

Человек с глазами печального Чебурашки, развернув многоцветный кулек, доедал заморское лакомство под названием «буррито», и липкая желтизна пачкала его круглую невеселую мордочку.

Одетая по-домашнему — бордовый халат, поверх него шаль, на ногах, наполняющихся к вечеру стеклянистым отеком, уютные махровые тапочки, — Татьяна стояла у окна. Из московской квартиры Плаховых открывался изумительный вид: круговая панорама, переплетение городских огней, выхватывающих из мрака то микроскопический лоскут двора с миниатюрной скамеечкой, то дерево не больше колпачка шариковой ручки, снопы подсветки, заставляющие радужно сиять башни сталинских замков… Все-таки правильно Лизка выбрала этот высокий этаж, когда элитный дом улучшенной планировки только еще строился. Они с Глебом предпочли бы что-нибудь пониже, не выше шестого этажа, а дочь, в те дни малолетняя писюха (много она, спрашивается, понимала?), едва вышла на балкон, ахнула: «Мама, папа, вы только посмотрите, красота какая!» Поддались, купили квартиру, которая так понравилась Лизе, понимающей толк в красоте. Татьяна всю жизнь знать не знала, что такое эта красота, о которой все твердят. «Прилично», «роскошно», «шикарно», «как у всех», «ни у кого такого нет» — это было ей доступно, а «красота» — слово не из ее словаря. А вот сейчас стоит у окна, смотрит на всю эту, Иначе не выразишься, красоту, и душа радуется. Права была Лиза! Ощущать себя выше всех — это по-нашему, это по-плаховски. И как бы ни копали под них завистники, Плаховы устоят — с гордо поднятой головой. Надо бы похвалить дочь за удачный выбор, поделиться своим счастьем…

Охранник Лизы уже пятнадцать минут стоял столбом за спиной у Татьяны Плаховой, не решаясь окликнуть ее, не решаясь признаться, что Плахова-младшая от него ускользнула: Получив приказание, оставить ее в покое, охранник — лицо подневольное — схватил машину (мало ли их в плаховском гараже?) и следовал за Лизиным красным спортивным автомобильчиком, пока тот непостижимым образом не оторвался от него, вопреки правилам дорожного движения свернув в переулок на Сретенке. Свернул бы и охранник, но маневр, который счастливо получился у Лизы, не удался ему: был остановлен ГАИ, последовали долгие объяснения и богатый штраф, за время выдачи которого Лиза скрылась. И где она сейчас, неизвестно… Возможно, теряет девственность с мальчишкой не плаховского круга. Возможно, ее похитили террористы. Охранник ожидал справедливой казни. В некотором смысле, он был уже казнен.

— Лизушенька! — не оборачиваясь, позвала Татьяна Плахова. Зычный голос ее — настоящий голос хозяйки, привыкшей к прислуге, — родил эхо в самых отдаленных закоулках многокомнатной квартиры.

— А Лизы нет, Татьяна Сергеевна. — Охранник твердо ступил под дула расстрельных орудий.

Жесткое, отчетливое слово «нет» перебила трель звонка.

— Что-что? — не расслышала, а может, не захотела расслышать Татьяна. — Валерий, так где Лиза?

Зазвонивший, торопясь, сам открыл дверь собственными ключами. Через холл и коридор прозвучали торопливые и решительные шаги — словно пронесли раненого, словно огромные капли крови или слез выбили дробь по ковролину.

— Лизы нет, — растерянно повторил охранник, в то время как сзади него раздалось отчетливое:

— Как же нет, Валера, когда вот она я! Мама, пусть Валера выйдет. Мне надо срочно с тобой поговорить.

— А я тоже хотела с тобой поговорить, Лизик, — благодушно и расслабленно запахиваясь в шаль, промолвила Татьяна. — Смотрю, представляешь, на этот роскошный вид и вспоминаю, как ты в шестом классе…

— Мама! — вскрикнула Лиза, точно ее ткнули ножом, но тотчас же овладела собой. — Мама, у нас будет серьезный разговор. Ты меня понимаешь? Серьезный.

По знаку полной руки Татьяны Валерий вышел, счастлив до небес, что на этом все кончилось, и пообещав себе никогда больше не выпускать из-под контроля ту, кого мысленно обругал взбалмошной девчонкой. Очевидно, такого же мнения о своей дочери придерживалась и Татьяна Плахова, потому что, не желая слушать, с каким разговором пришла к ней Лиза, продолжала удерживать инициативу:

— Серьезный так серьезный, Лизочка, но и ты веди себя серьезно. Тебя словно подменили в твоем Вайсвальде. Как приехала, пошли выбрыки, капризы, какие-то секреты, тайны от родных! Я так и сказала папе: незачем было посылать дитя так далеко, нам его там подменили…

— Мама, ты можешь меня хоть раз в жизни выслушать?

— Да слушаю я тебя, слушаю! Ты же сама ничего мне не говоришь, только ругаешься!

— Мама, речь идет об убийстве.

— Об убийстве? — всполошилась Татьяна. — Лиза, ты кого-нибудь убила? Что же ты сразу не сказала? Сбила на машине, да? Пустяки, ты только не волнуйся. Сейчас пошлю Валерия, он все уладит…

«Пустяки, — повторила внутри себя Лиза. Вдруг стало пусто и холодно, словно она впустила в сердце конец ноября. — Человеческая жизнь — пустяки, главное, чтобы шито-крыто. Дядя сказал правду…»

— Ну, что же ты, Лиза? Говори скорей: куда ехать, к кому обращаться. Где ты оставила труп?

— Какой труп? Ты ошиблась, мама: никакого трупа нет. В отличие от тебя, я пока никого не убила.

Увидела побелевшие глаза матери на ставшем вдруг неопрятно рыхлом лице и повернула нож в ране еще раз:

— Не надо делать страшные глаза. Ты отлично знаешь, о каком убийстве идет речь. И я теперь это знаю. Я могу понять’ когда убивают в состоянии аффекта, под влиянием порыва, но ради выгоды, чужими руками… это мерзко, отвратительно!

Лиза ожидала взрыва негодования, ожидала, что мать закричит ей: «Выгода тебе, сучонке, не нравится? Брезгуешь? А на какие деньги тебя в Вайсвальде обучали? На какие деньги тебя одевают? На какие деньги у тебя Интернет круглосуточно работает?» — и вцепится дочери в волосы. Но получилось то, что не могло бы привидеться Лизе и в самом неправдоподобном кошмаре: мать улыбнулась. Все шире и шире расползалась улыбка по разрыхленному лицу, словно краска, которую плеснули на кусок марли.

— Лизочка, — Татьяна Плахова заныла-запела необычайно сладким голосом, от которого у Лизы ослабели колени, — выслушай маму. Сначала выслушай, а потом обвиняй.

Отступив к модному пуфу из плотного, как резина, розового материала, Лиза села, почти повалилась на него. Думала, что, когда присядет, станет легче, но не стало. Ноябрьский холод постепенно утекал из нее, зато взамен голову заполняло горячее марево.

— Я… обвиняю, мама? Я не обвиняю. Я просто знаю. Знаю, и все. И что теперь с этим поделать?

— А что с этим поделать? Всегда есть что-то, с чем нужно что-то делать. Ты у нас росла в холе и неге, жизни не знала, а в жизни, Лизончик, столько злых людей! И каждый смотрит, как бы кусок из чужого рта урвать. Сколько сил в нашей поганой стране надо приложить, пока на ноги встанешь! А как на ноги встанешь, каждый норовит тебя с ног сбить, чтоб за твой счет возвыситься. Вот и приходится защищаться. А нам с отцом кроме себя приходилось защищать тебя и Бореньку. Сколько труда нам стоило скопить денежек, чтобы не только себе на жизнь, чтобы еще было что детям оставить…

— Мама, — перебила Лиза, — что ты, как нищенка, прибедняешься? Разве вы с отцом были такие уж бедные, разве с хлеба на воду перебивались?

— Человек, Лиза, — поучительно произнесла Татьяна Плахова, — рожден для счастья, как птица для полета. Каждому хочется, чтобы еще роскошнее и еще больше.

— Не все такие, мама. — Лиза вдруг ощутила неподъемную усталость.

— Все! — припечатала Татьяна. — Просто есть те, у кого получилось, а есть те, у кого не получилось. Кто не пытался, кто не смел. А кто смел, — засмеялась она грудным женственным смехом, который так выручал ее в телепередачах, — тот и съел.

Смех у нее был рассыпчатый, крупный. И зубы между румяных от помады губ — крупные, белые, пригодные для того, чтобы сокрушать, перемалывать мясо и жилы. Такие челюсти и кость перекусят — не остановятся.

— Ради кого я это делаю? — завелась Татьяна, ощутив вдруг себя обиженной, задетой. — Ради вас, детей! Все ради детей! Вот ты упрекаешь меня за смерть того журналиста, а ведь это ради тебя, доченька любимая, ради тебя… Он бы не успокоился, пока не облил нас грязью, а тогда тебе в России не подыщешь приличного мужа. С теми, кто грязный, сразу дружба врозь: боятся, гады, запачкаться. Журналист тоже фрукт хороший. Приехал из Америки, чтобы Россию рушить. Сколько он карьер сломал, сколько людей до отчаяния довел! Не бойся, Лизончик: больше он нас не потревожит.

«Какой журналист?» — хотела спросить Лиза, но задавила в себе вопрос: догадалась какой. Кроме Григория Света Питер Зернов… И сколько еще тех, безымянных, кто остался вне списка? Усталость нарастала, мешала мыслить, мешала говорить.

«Ведь я любила тебя, мама. Я, кажется, и сейчас тебя люблю — именно сейчас, когда понимаю, что мы стремительно удаляемся в разные стороны и ничто нас не сблизит. Когда мы перестали быть близки? А может, никогда и не были? Мысли путаются. Для ребенка его родители — самые лучшие люди на земле. Что бы ни менялось, образы отца и матери должны оставаться светлыми, ведь так? Потому что это люди, которые привели тебя в этот огромный прекрасный мир, которые тебя заботливо растили и воспитывали, делали все ради тебя… Ради меня? Да для меня в тысячу раз лучше было бы, если бы мы жили на простую чиновничью зарплату отца, без этих афер, наркоманов, крови… Если все это ради меня, с этим невозможно жить. Рано или поздно, кровь свое потребует. Лучше рано. Я не хочу таких жертв. Я не хочу, чтобы у меня были дети, ради которых придется приносить жертвы».

— Я все поняла, мама, — четко произнесла Лиза, поднимаясь с розового пуфика. Ноги еще проявляли остаточную слабость в коленях, но, по крайней мере, вернулась способность передвигаться. — Я пойду приму ванну, хорошо?

— Давай, Лизок. Только не очень долго: придет папа, вместе поужинаем.

Джакузи бойко заполнялась водой, кипящей мелкими стремительными пузырьками. «Веселящий газ», — пришло на ум неуместное словосочетание. В ее ситуации не хватало только веселиться! Что такое «веселящий газ»? Неважно. Лиза этого уже не узнает, да и ни к чему ей узнавать. Холодная вода. Кажется, так полагается, только холодная. Бр-р-р! Лиза хладнокровно вскрыла новенькую пачку с бритвенными лезвиями, достала одно, сняла внешнюю, бумажную, упаковку, потом внутреннюю, из папиросной бумаги.

Папиросная бумага на ощупь совсем как шелушинки от шишек, которые собирали они с братом Борей в детстве, в парке, просвеченном солнцем… Какой долгий день. И как хочется прилечь и отдохнуть. В джакузи… Джакузи — совсем не подходящая для этих целей ванна, но что поделать, если другой нет? Ледяная вода. Словно невзначай, словно играя лезвием, Лиза протянула им вдоль пухлой возвышенности основания большого пальца. Вначале никакого следа, потом по всей длине проступила кровь и заструилась по запястью, по предплечью. Боль тоненькая, волосяная, въедливая, а в общем, переносимая. Несравненно больше, чем металлическая острота лезвия, ее пугал ожог от холодной воды. Не пустить ли напоследок тепленькой? Едкий волосок все еще раздражал основание большого пальца, но боль ощущалась как терпимая, почти утешающая. После изнурительного дня — лечь и уснуть. И не заметить своего исчезновения.

Капая на пол кровью из рассеченной руки и не обращая на это внимания, Лиза ломала голову над одной проблемой: теплая вода или холодная?

Только одно это еще ее волновало. Только одно…

Савва Сретенский был умнее и опытнее Татьяны Плаховой. В дни своей бурной юности он зазубрил наизусть: если тебя спрашивают об убийстве, непременно задай контрвопрос: «Какое убийство?» Не для того, чтобы потянуть время, и не затем, что собираешься уходить в глухую несознанку, а просто — пусть сами скажут! В послужном списке человека со стажем убийство не бывает одним, и если признаваться в тех, о которых следователь еще не знает, можно попасть по-крупному.

На сей раз он избежал необходимости в контрвопросе. Ему предельно ясно дали понять, что следствие интересуют его отношения с Питером Зерновым, чье убийство навело в Америке и в России великого шороху. Того, что отношения были, Савва не отрицал.

Ну просветил заморского журналюгу относительно некоторых особенностей современного русского блатного мира, привел в пример некоторых прежних товарищей, фамилии которых охотно назовет. Им безразлично, они все по тюрьмам да по лагерям…

— С какой целью угрожали Зернову?

— А я угрожал? — сделал Савва недоуменные глаза.

От навязчивого дежа вю зазвенело в висках: надо же, ведь что-то похожее уже было, словно тень прошлого, которое он забыл… Нет, не забыл, помнит отлично. Май девяносто пятого. Он так же недоумевал по поводу того, кому понадобилось устраивать, разборку на складе компании «Росводоприбор», а его ошарашили заявлением, что располагают видеозаписью этой разборки, где он, Савва, играет главную роль. Тогда он сорвался, выдал себя, а видеозапись, потом выяснилось, была мутная, неясная, то ли он на ней, то ли кто другой… Теперь он такой ошибки не сделает. Не подловишь!

Заявление, что следствие располагает пленкой, на которой Савва изрыгает Зернову угрозы по служебному телефону, босс центральной московской группировки встретил во всеоружии.

— Давайте вместе прослушаем пленочку, — повел густой бровью он.

Собственный голос, отчетливо выговаривающий слова разной степени грязноватости, Савва выслушал все с тем же видом вежливого недоумения.

— Ты про кого надо пиши в своей заграничной цидульке, а про кого не надо, уж ты завяжись. Есть люди, за которыми стоят серьезные люди, — вслух процитировал Савву следователь. — Что же это за серьезные люди, по заданию которых вы сделали Питеру Зернову последнее предупреждение? И ведь смотрите, как получается: действительно, оно оказалось последним…

— А никаких серьезных людей нет, — вяло откинулся Савва на спинку железного, намертво прикованного к полу стула — элемент, сохранившийся, должно быть, в современном уголовном розыске от средневековых судилищ. — Я хотел придать себе важности, а главное, воспрепятствовать Петру написать обо мне не то, что надо.

— «Не то, что надо» — это как?

— Ну я же признался, мы с ним беседовали о том о сем… На словоохотливость меня повело, наболтал лишнего.

— Про русский бизнес, от которого Питер Отпугивал инвестиции своими публикациями?

— И про это тоже. Но это мое мнение. Исключительно мое.

Савва слегка расслабился. В данный момент за ним стояли действительно серьезные люди, он чувствовал их дыхание своей толстой спиной. Все зависело от его поведения: поведешь себя умно — спасут, глупо — сдадут. Накануне допроса, в камере, он обдумывал стратегию и тактику, чтобы вести себя умно, но, не зная, в чем его обвиняют, не мог состряпать ничего дельного, кроме того, чтобы действовать по обстоятельствам, придерживать язык и чутко прислушиваться к направлению ветра. Если пленка — это все, что у них наработано, Савва считай что на свободе.

Но свобода — капризная дама… Умозаключив по Саввиному долгому молчанию и скупым ответам, что уязвить его имеющимися данными не получается, следователь, игнорируя его, поднял телефонную трубку и набрал номер.

— Здравствуй, Толян! — невольно слушал Савва. — Как там экспертиза поживает? Ну да, ну да… Шарики. Интересненькие такие шарики, слишком тяжеленькие для железных. Какой-какой металл? А что это такое? Ну сделай запрос на оборонное предприятие… Говоришь, проект секретного оружия? В стадии разработки? Спасибо, Толян, уважил! Акт пришлешь сейчас или потом? Мне бы лучше поскорей. Если не трудно. А то подследственный тут у меня сидит, прямо жаром из ноздрей пышет — так ждет акта экспертизы. Со сведениями из секретного НИИ.

Внутри Саввы что-то окаменело. Следователь блефует: слишком гладко течет его речь, обращенная к выдуманному, быть может, Толяну. Но в глубине души Савва отдавал себе отчет: только такой и может оказаться разгадка тяжеленьких шариков, которые срочно потребовались настырному синьору, родственнику писателя. «ЭММА» продавала за рубеж стратегическое сырье — спецметаллы, которые СССР держал на случай ядерной войны. Грызущий ногти племянник Герман встал перед глазами, как живой, и Савва с трудом подавил приступ тошноты. Ногти Германа тут были ни при чем: его тошнило от отвращения к ситуации, которой ему так долго и успешно удавалось избегать.

Теперь настала очередь следователю откидываться на спинку стула. Прицельно наводя на Савву взгляд из-под припухших век, следователь спросил:

— Так кому же это мы собираемся продавать военные тайны России, а, гражданин Максимов?

Гражданин Максимов сидел сгорбясь. На обтянутой шерстяной брючиной ляжке он чертил пальцем что-то замысловатое — насколько удавалось уловить, очертания Апеннинского полуострова. Оторвавшись от своего занятия, спросил:

— Добровольную помощь следствию запишете?

— Смотря чем поможешь, — пообещал следователь.

И Савва начал излагать то, что знал…

Широченный амфитеатр кинозала, построенного, как большинство кинозалов в мире, по образцу древнеримского Колизея, был заполнен весьма скудно. Собственно, в век торжества цифровой техники маловато становится преданных зрителей, которые готовы заплатить тысячу за двухчасовое зрелище, которое можно получить в безраздельное владение с правом без конца его прокручивать за каких-нибудь двести — четыреста рублей. Но сегодняшние зрители были зрителями особыми. Их банковским счетам, отечественным и зарубежным, не нанесли бы ущерба даже ежедневные походы в кинотеатр. Их костюмы, часы, запонки, броши отличались простотой, стоившей не меньше бюджета небольшой российской области. Их примелькавшиеся телезрителям программ «Новостей» лица с трудом скрывали — у кого жадное любопытство, у кого страх, у кого восторг, с которым ребенок встречает Деда Мороза. Потому что — и это главный секрет, который не скрыт лишь от избранных, — собравшиеся сегодня в арендованный на весь вечер кинотеатр «Полет» намеревались быть не зрителями, а участниками представления.

Режиссеры представления сидели на сцене, в президиуме, за покрытым красной скатертью — традиции! — столом. Их лица не растиражированы проституирующей аляповатостью телеэкрана, их опасаются затрагивать пестрые таблоиды. Изредка какой-нибудь из этих теневых персонажей внезапно оказывается на виду, рождая вихрь смятения, и о нем спрашивают: «Кто это?» — и, получив ответ, обычно тем более темный, чем более информативный, захлопывают рот или впадают в истерику. Но, в целом, такие люди не стремятся к дешевой публичности. Савва охарактеризовал их исчерпывающе: Очень Серьезные Люди.

Один Очень Серьезный Человек только что легкой пробежкой очутился на трибуне. Откашлялся перед микрофоном, переставил стакан с водой. Темно-серый его костюм-тройка с черным галстуком соответствовал его нынешнему положению: он только что перешел из тени в свет («перелетел», как гласила давно похороненная реклама финансовой пирамиды), и теневой налет не до конца с него стерся. Но перелетел он, надо отдать должное, на вершину. Зам главы президентской администрации Сергей Свечников отличался безукоризненным произношением и умением четко определять назревшие нарывы. Вскрывал их тоже безукоризненно — одним движением ножа.

— Глубокоуважаемые гости! — обратился он так, словно собравшиеся на самом деле были его гостями, что рядом не лежало с истиной: зал арендовался другими участниками через подставных лиц; умение присваивать чужие заслуги было одной из самых ценных деловых черт Сергея Геннадьевича. — Всех нас собрала здесь тревога о судьбе нашего общего государства, и поэтому я решаюсь говорить с предельной откровенностью. Всего два дня назад я вернулся из Германии, где находился с официальным визитом. Я разговаривал с канцлером…

Зал вежливо слушал, лишь дуновение эмоций время от времени рябью пробегало по этому спокойному пруду.

— Речь шла об инвестициях, в которых наша родина так нуждается сейчас. Я прямо спросил: «Герхард, почему немецкий капитал упорно отказывается вкладывать деньги в русский бизнес?» И получил в ответ: «Сергей, я призываю их делать это, но от всех слышу: имеет ли смысл вкладывать наши деньги, когда их отберет президент и растащат его приближенные, в то время как на нужды промышленности не пойдет ни гроша». Естественно, я не мог не спросить, каким образом у него сложился до такой степени непривлекательный образ России как поля инвестиций. И что бы вы думали? — Сергей Геннадьевич выдержал ораторски грамотную паузу — не паузу даже, а как бы сожалеющий вздох о тех, кто посягает на образ России. — Оказывается, здесь вина журналистов, причем в первую очередь иностранных. К моему прискорбию, таким оказался небезызвестный Питер Зернов. Вначале после своего прибытия, как вам известно, он сотрудничал с нами, результатом чего явилась нужная и своевременная книга «Сицилиец у власти», но теперь он раскрыл свое истинное лицо. Прикрываясь русским эмигрантским происхождением, втираясь в доверие облеченных властью людей, Зернов опубликовал ряд статей, представляющих российское государство в искаженном, непривлекательном свете. Стоит ли далёко ходить за примерами, когда я сам, — смущенно-доверительный смешок, — оповещен, что в случае моего назначения президентом нефтяной компании «Российская нефть» я должен буду ждать разоблачительного материала о моих доходах и биографин. Вы сами понимаете, глубокоуважаемые гости, что в моем положении может очутиться каждый из вас, пока по российской земле — нашей земле! — разгуливают Зерновы.

Под аплодисменты сойдя с трибуны, Свечников, на висках которого выступил пот, наклонился к Савве: — Максимыч, останься. Надо переговорить…

— И вы организовали взрыв?

— Никакого взрыва! — Савва клятвенно прижал обе ладони туда, где в его пухлой груди должно было биться сердце. — Мне велели только припугнуть. Только припугнуть!

— А как же взрывное оборудование, пропавшее со склада? Специальные пассатижи?

— Не видел я никаких пассатижей!

— И Феофанова, выходит, в глаза не видели?

— Феофанова? Видел, — неожиданно утихомирился Савва. — По-моему, он по фазе сдвинутый. Идейный сдвинутый, что еще хуже. Вот его и допрашивайте. Может, он Зернова по собственной инициативе пришиб. С него станется.

Все раны на земле заживают. Все страсти угасают, рано или поздно. Что же дальше? Спокойствие. Зима — синоним спокойствия. Белые стены, белая заснеженная равнина за окном в белой раме. Рамы кажутся легкими, пластмассовыми, представляется, их можно открыть одним пальцем, но они начисто лишены ручек, в точности как двери. Стекла — антиударные: скорее размозжишь о них голову, чем разобьешь стекло. Кровать и стулья — неподъемно-тяжелые. Стандартное оборудование палаты для психически больных с наклонностью к суициду. Единственное, что выбивалось из общего ряда, — компьютер. Это было первое, о чем попросила Лиза Плахова, когда наконец-то начала заговаривать с окружающими. И несмотря на то что один из суетившихся вокруг нее врачей был против, потому что искренне считал, будто Лиза психически заболела и пыталась покончить с собой по причине чрезмерного увлечения виртуальной реальностью, другой удовлетворил просьбу, так как был безмерно рад, что больная высказала хоть какое-то общественно приемлемое желание. До этого она только упрекала окружающих в том, что ее спасли. Но гуманность общества не простирается так далеко, чтобы приканчивать тех, кто по тем или иным причинам не сумел завершить самоубийство, а потому, чтобы утешить Лизу, пришлось ограничиться компьютером. Правда, кажется, она утеряла прежний напряженный интерес к нему. Вместо того чтобы сидеть за компьютером или листать регулярно приносимые газеты и журналы, больная предпочитает часами лежать, уставясь за окно или в потолок и размышляя… о чем, непонятно.

Что представляет собой это заведение, в котором оказалась Лиза Плахова, много ли в нем содержится пациентов, чем они больны и находится оно в Москве или за городом, она не имеет ни малейшего представления. Когда Лизу везли, а потом несли сюда, все раздражители внешнего мира доносились в ее приглушенное, точно обложенное ватой, сознание искаженно, с великим множеством помех. Единственное, что, она видела, — звенящий коридор, нет, скорее тоннель, круглый, как труба изнутри, ужасно длинный, который завершался нестерпимо сияющей и подрагивающей точкой. Она чувствовала, как невидимые руки бинтуют ей запястья, которых она не могла больше разглядеть, ощущала уколы игл, но воспринимала медицинские усилия как тщетные. Тоннель — это все. Это конец. Путь на тот свет. Все умирающие видят тоннель — так сказано в книге «Жизнь после смерти». Лиза не боялась, ей даже не было интересно, что случится дальше, когда она войдет в сияющую точку. Встретит ли она там Бога, чертей, ангелов или каких-то других существ? Однако она не узрела ни одного представителя разряда тех, кого принято относить к сверхъестественным и потусторонним. Наоборот, по мере того как растворы сильных лекарств вливались ей под кожу и в вены, тоннель оквадратился и превратился в стены обычного длинного коридора, потусторонний свет, как оказалось, исходил из прямоугольных ламп на потолке… Дверь захлопнулась. Что же дальше? Палата, откуда нет выхода, похожая на коробку для куклы, в которую не играют. За окнами плоское заснеженное пространство обнесенного высоким забором сада; летом, наверное, тут хорошо, а зимой торчат одни только голые палки. И треугольные синие ели. Господи, треугольные, и тут какая-то навязчивая геометрия! И скука, скука, скука!

Лиза лежала на боку, равнодушно прислушиваясь к тонкому свиристению декабрьского ветра за окнами, когда в комнату вошла медсестра с эмалированным лотком, в котором перекатывался тонкий пластмассовый шприц. Пришлось повернуться на живот и приспустить пижамные брюки — с внешним спокойствием, с яростью в душе, предвидя, что ждет ее через несколько минут. Уколы отбивали способность мыслить, навевали безразличие и сонливость, от них голова становилась, будто отсиженная нога, разве только мурашки не бегают. От таблеток наступал тот же эффект, но с таблетками Лиза навострилась справляться, задерживая их между языком и щекой, а потом выплевывая в унитаз. От шприца не увернешься… Значит, надо как-то бороться с последствиями.

— Спасибо, — привычно сказала Лиза, прижимая ватку к месту укола.

— На здоровье, — ответила, уходя, медсестра.

При чем тут здоровье! Все окружающие делают вид, что беспокоятся о Лизином драгоценном здоровье, а на самом деле хотят одного: чтобы она все забыла и ни о чем не думала. Если человек задумывается о том, на какие деньги живет он сам и те, кто его окружает, значит, он опасен. Для других и в первую очередь для себя. Наглядное свидетельство — забинтованные запястья. Порезы от бритвы зажили и больше не нуждаются в марле и мазях, но Лиза продолжает самостоятельно их бинтовать. На вопрос врача (кто они тут, в этом милом заведении: психиатры? психологи? словом, какие-то «психи») она ответила, что ей страшно смотреть на свои исполосованные руки. Психоврач глубокомысленно покивал и продолжал расспросы, на основании которых, наверное, поставил диагноз. Лиза ему соврала. Она ничуть не боится этих корявых, схватившихся плотными корочками порезов; на самом деле ей стыдно на них смотреть. Стыдно вспоминать чувства, толкнувшие ее на этот шаг. Какой же надо быть дурой, чтобы резать вены! Даже и не дурой, а ребенком, для которого родители — лучшие в мире люди. Где-то в мире существуют воры и убийцы, а вот родители непременно лучшие в мире люди, хотя, по статистике, у воров и убийц тоже бывают дети… Лиза помнит, как, приставив лезвие бритвы к левому запястью, она плакала. Сейчас слез нет. Отплакалась, хватит! Не осталось ни отчаяния, ни разочарования, ничего, кроме злости на людей, которые так подло ее обманывали.

«А в чем они тебя обманывали? — возникает из глубин сознания отвергнутый инфантильный голосок. — Они давали тебе все самое лучшее, они тебя любили. А как они зарабатывают деньги на твои развлечения и образование, это исключительно их дело. Раньше ты об этом не спрашивала — и превосходно жила. О чем печалиться? Ты же лично никого не убивала и не обкрадывала… Забудь! Ты влезла в эти расследования и расспросы только из любопытства. Еще не поздно отбросить все, что узнала, как дурной сон».

Сон? Ну нет! Это раньше Лиза спала, теперь проснулась. Наяву все грязно, отчетливо, бесприютно, но это лучше успокаивающей радужности сонного миража. Что нужно сделать, чтобы проснуться? Приобрести болезненные воспоминания, которые мешают спать.

Когда глубоко, по-настоящему глубоко, проводишь бритвой по запястью, первое впечатление — никакой боли нет, и думаешь, может быть, у тебя ничего не получилось, нужно попробовать еще глубже. Но вслед за тем рана раскрывает свой постепенно заполняющийся кровью длинный зев, и боль брызжет в мозг, и уже ничего невозможно остановить. Вода быстро становится красной, нет, пурпурной, и эти кипящие пузырьки в джакузи — прямо иллюминация! Слезы в момент высохли, и стало не страшно, тем более, что ж, главное сделано, пути назад нет, остается только лежать и наблюдать за пузырьками сквозь пелену меркнущего сознания, поражаясь тому, что в человеке столько крови. Зато после начался кошмар — это когда взломали дверь и охранник насильственно, грубо и больно вытаскивал из ванны ее голое, искромсанное, зияющее, девственное тело, а мама раззявила в крике свой длинный красный, словно раны на запястьях, рот и плевала в Лизу непристойной кровью своих ругательств и проклятий, перечисляла, сколько сил она затратила на воспитание дочери, сколько денег угрохала на ее содержание… Ее собственность пыталась убежать от нее, тайком ускользнуть в небытие, а у собственности нет этого права, нет и не будет. Собственность насильно спасут, и зашьют запястья, и накачают антидепрессантами, и выставят на ярмарку невест во имя престижа семейства Плаховых. Как смешно! До такой степени смешно, что даже не трагично…

Воспламеняя себя злостью, Лиза чувствовала, как в голове проясняется, как отступает лекарственная одурь, в которую вверг ее укол. Так, хорошо! Не спать, не спать! Думать! Главное — думать своей головой, а не то живо опять провалишься в сон, и тобой снова будут манипулировать, как куклой, самые родные люди, которые в одночасье стали самыми чужими. Думай, Лиза! Если побег на тот свет не, удался, в чем смысл твоего присутствия здесь, на этой земле?

Лиза никого не убивала, но убийства совершались отчасти и ради нее, во имя ее благополучия. Она больше не боится потерять свое благополучие. Убийцы должны получить свое.

Россия, конечно, не такая законопослушная страна, как Швейцария, но и здесь есть законы. И хотя Лиза мало знакома с российскими законами, она уверена, что просто так, за здорово живешь, убивать людей и здесь не позволяется. А убийство такого знаменитого журналиста, как Питер Зернов, и подавно не могло не вызвать шума. Судя по тому, что ее родителей даже не приглашали на допрос, никто не догадывается, что они имеют отношение к этой смерти. Тут Лиза даст сто очков вперед следователю, ведущему дело Зернова: ей-то известно, кто его заказал и почему. Уж она-то не станет скрывать!

Но каким образом она откроет эту тайну? И — кому? Следователю в прокуратуре? Даже когда она выйдет из больницы, ее не пустят в прокуратуру. Ее вообще никуда теперь не пустят. Только, с охранником и только с санкции родителей. В спальне и то видеонаблюдение наладят. Мыться — под присмотром горничной. Вот чего она добилась!

Тихое отчаяние и безразличие снова захватывают Лизу в свои сети. Если так, то незачем и пытаться. Ей никогда отсюда не сбежать, а если и сбежишь, как добраться до следователя? Все равно не пропустят… остановят…

«Думай, Лиза, думай!»

Лиза вскакивает, принимается кругами стремительно ходить по палате. Как тигр в клетке; учитывая полосатую расцветку пижамы, сходство полное. Ей не разбить антиударные стекла, не взломать двери, не убежать от охраны, не перепрыгнуть каменный забор. Она не Никита из фильма, она просто девочка Лиза, маленькая и слабая. Но в распоряжении маленькой слабенькой Лизы есть могучее оружие. О нем никто не догадывается. Враги сами предоставили его в распоряжение Лизы, так пусть пеняют на себя.

Прекратив свои беспорядочные метания по палате, Лиза садится за компьютер, собранная и напряженная, точно космонавт за пультом управления звездолета. Всего-то и дел — щелкнуть клавишей питания, а потом включить монитор и системный блок, а почему-то ей это так же трудно, как сорвать повязки и растравить зажившие раны. Но у Лизы сильный характер. Она справится. Ну, вперед!

— Что там у нас поделывает господин Феофанов? Волнуется?

— Ничуть. Играет в карманные шахматы.

— С кем?

— Сам с собой. Любит, наверное, выигрывать.

— А может, он, наоборот, скрытый мазохист. Ведь если посмотреть с другой стороны, играя сам с собой, обрекаешь себя на вечный проигрыш…

Феофанов не мог подслушать диалог Елагина с Поремским, но если бы мог, не согласился бы ни с тем, ни с другим. Он бы сказал, пожалуй (сопровождая слова улыбкой, которая со времени ареста не покидала его похолодевшее лицо), что дело тут не в выигрыше и проигрыше, а в процессе игры, в игре как таковой. Комбинации, возникающие на пространстве шестидесяти четырех клеток, в морочащем мельтешении черного и белого, позволяли временно забыть о том, что его игра во внешнем пространстве завершена. По крайней мере, на некий неопределенный срок. Передвигая пластмассовые фигурки, такие человеческие по своим действиям — участие в борьбе — и такие далекие от человека, он позволял себе забыть, что точно так же — на другом уровне — кто-то играет в него. Играет ли? Или, что вероятнее, для тех, кто остался во внешнем мире, Феофанов — не более чем съеденная пешка, отданная на размен?

Как ни удивительно, с ним обращались вежливо. Не запугивали. Гладили по шерстке. Только зря все это: Феофанов ни на запугивания, ни на ласку не поддается.

— Вы похожи на своего отца, — сказал ему Поремский, видевший фотографии Феофанова-старшего.

— Совершенно не похож, — возразил ради справедливости Феофанов. — Мой отец действовал во имя русского государства, а я — против государства. Мое оправдание в том, что государство сейчас антинародное и направляет свою волю против народа.

— А Питер Зернов? Он, по-вашему, тоже проводил антинародную политику?

— А кто это — Питер Зернов? — с голубоглазой наивностью поинтересовался Феофанов.

— Не прикидывайтесь, гражданин Феофанов! Вы обвиняетесь в том, что похитили со склада ФСБ взрывное оборудование, с помощью которого уничтожили журналиста Петра Георгиевича Зернова.

Все с той же наивной твердостью гражданин Феофанов заявил, что в глаза не видел и уж подавно не взрывал Петра Георгиевича Зернова. И вообще, журналиста он взрывать бы не стал, поскольку труженик слова имеет право на собственную позицию. Феофанов, если хотите знать, тоже баловался журналистикой…

— Значит, оборудование вы не похищали?

Феофанов рассеянно улыбнулся. Он не видел ни следователей, ни сумрачной комнаты, в которой среди ненастного дня горела тусклая лампа. Перед ним черные и белые фигуры разыгрывали свою партию на невидимой, но всеобъемлющей доске. Доске жизни и смерти, власти и безвластия.

— Хорошо. Тогда пригласим гражданина Малова. Тарас Малов — вам о чем-нибудь говорит это имя?

— Ни о чем. — Шах! Правда, до мата еще далеко, но все зависит от квалификации противника.

— А вот он вас, я уверен, сразу узнает. Капитан Малов, прошу!

За месяц, истекший с момента, когда эксперты-взрывники вместе со следователем Турецким навестили его склад, Тарас Малов сдал с лица. Опали его щеки, так недавно цветом и округлостью напоминавшие высококачественные томаты в собственном соку; бледная, испещренная жилками нездорового румянца физиономия стала похожа на едва созревшую, белорозовую редиску. Завскладом даже похудел, насколько это было возможно при его сидячей работе и привычке к обильному, растянутому на весь день приему пищи. Не жизнелюбивый Тарас Малов, а изнуренная адским пламенем внутренних терзаний тень отца Гамлета осторожненько опустилась на предложенный стул, придерживая сиденье руками из опасения, что во время таких повальных бедствий даже неодушевленный предмет способен предать и подвести. На его фоне Феофанов имел вид несгибаемого памятника пионеру-герою. Очная ставка не несла ни тому, ни другому ничего хорошего.

— Капитан Малов, вы узнаете этого человека?

— У… узнаю, — бесцветно отозвался Тарас Малов. — Это Феофанов… знакомый полковника ФСБ Никиты Варенцова.

— При каких обстоятельствах и где вы познакомились?

— Он приходил ко мне на склад… на рабочее место… в августе… и мы говорили с полковником Баренцевым, а Феофанов ходил по складу… свободно… в общем, он перемещался, значит, туда-сюда, туда-сюда… и брал что хотел.

— У вас что-нибудь пропало после этого посещения?

Тарас Малов несколько раз сглотнул, возвел глаза к потолку. Сглотнул снова — и уставился на Поремского, как беззащитный первоклашка смотрит на учительницу, обнаружив, что не помнит ни слова из стихотворения, которое зубрил накануне.

— Ну не волнуйтесь вы так, — поощрил его Поремский.

Едва не впав от этих простых слов в каталепсию, Тарас похлопал себя по карманам брюк. В правом кармане захрустела бумага. Отразив на еще более побледневшем лице облегчение, капитан Малов извлек на белый свет длинную шпаргалку и начал вслух читать:

— Пассатижи специальные — одна штука…

Феофанов устало махнул рукой:

— Если вам так приспичило получить назад эти несчастные пассатижи, езжайте, ко мне домой и берите. И пассатижи, и взрывчатка — все там лежит. В целости и сохранности. Государство не обеднело.

— Постойте, — не мог не вмешаться Поремский, — пассатижи были обнаружены на месте взрыва, что засвидетельствовал наш славный академик, Корней Моисеевич Бланк. Они обгорели так, что остались только частицы пластмассовой оболочки рукояток…

Поремский замер, догадавшись, что говорит что-то не то.

— Послушай, Тарас, — дружески обратился он к приунывшему Малову, — ты случайно не помнишь, какого цвета были рукоятки у пропавших пассатижей?

— Помню, — обрадовался готовый услужить Тарас, — зеленые. У нас целая партия таких была. Они и пропали.

— Зеленые, — согласно присоединился к нему Феофанов, — поезжайте и возьмите.

Многое можно было забыть. Но не то, что исковерканные взрывом пассатижи в квартире на Котельнической набережной сохраняли внятные остатки красной пластмассы… Словом, друзья-товарищи, очередная, представлявшаяся супернадежной, версия убийства Зернова завела в тупик.

Пока Поремский трепал нервы Малову и Феофанову, в соседней комнате за толстой звуконепроницаемой стеной Рюрик Елагин вел нелегкий диалог с полковником ФСБ Никитой Александровичем Варенцовым.

— Вы не имеете права меня допрашивать. — Варенцов тряхнул головой, откидывая назад каштановую, пронизанную нитями седины гриву. — Позовите вашего начальника.

— Мой начальник находится в больнице после ранения грудной клетки, — отозвался, мобилизовав все запасы терпения, Елагин. — Между прочим, его ранил подручный вашего любимчика Саввы Сретенского, которого вы в восьмидесятые годы вытащили из тюрьмы и помогли создать преступное сообщество, позднее превратившееся, — с мнимо легкомысленным видом Елагин принялся рисовать на лежавшем перед ним листе бумаги чертиков и сердечки, — превратившееся в центральную московскую группировку. Как видите, Никита Александрович, я в курсе дела, так что меня вы можете не стесняться. Отвечайте на вопросы, а ваши ответы я своему начальнику передам. У меня нарочно и диктофончик приготовлен.

— Прежде чем отвечать на вопросы, я должен вам объяснить назначение своих действий. Все они обусловлены служебной необходимостью.

— Объясняйте, Никита Александрович. Не забудете также объяснить назначение действий Феофанова Льва Кондратьевича. По-моему, сам он этого назначения не понимает.

— В этом пункте вы правы. — Варенцов расслабился. — Видите ли, молодой человек…

— Рюрик. — Варенцов склонялся к неофициальному тону, и Елагин не собирался ему препятствовать в этом начинании.

— Рюрик? Красивое скандинавское имя. Видите ли, Рюрик, то, чем я занимаюсь в ФСБ, — контроль и разоблачение подпольных политических организаций как праворадикального, так и леворадикального толка…

Это скандальное происшествие, которое случилось весной 2001 года, пострадавшие и сейчас вспоминают с недоумением и болью. Один из крупных рынков на окраине Москвы стремительно, за каких-то несколько минут, затопили мощные парни в возрасте примерно от шестнадцати до двадцати двух лет. Всех отличал ежик коротко стриженных волос и нерассуждающе-упорный взгляд, который людям дает привычка к повиновению; все держали в руках тяжелые предметы — железные прутья, палки, монтировки. Миг — и орудия взлетели в воздух, чтобы обрушиться на тех торговцев, которые оттенком кожи, разрезом глаз или цветом волос позволяли заподозрить их в нерусском происхождении. Позднее, уже в больницах, куда были доставлены пострадавшие, выяснилось, что под горячую руку бритоголовым попались не только вьетнамцы, китайцы, азербайджанцы и дагестанцы, но и самые что ни на есть русачки, которым гены подозрительной внешности достались в наследство от татаро-монгольского прадедушки или цыганской прабабушки — велик и разнообразен русский народ! Участникам акции устрашения не было дела до причуд наследственности: били не по паспортам, а по головам. Трещали черепа, кровь лилась на перевернутые прилавки с разбросанным по земле товаром. Украдено ничего не было. Акция объяснялась не желанием пограбить рынок, а идейными соображениями. Торговая нечисть, сосущая кровь из русского народа, — вон с нашей земли! Так, по крайней мере, вербализировали свои мотивы организаторы побоища — на суде, состоявшемся полтора года спустя. Кстати, суд постоянно откладывался за недоказанностью состава преступления…

Истинные мотивы, побудившие бритоголовых разгромить рынок, ведал лишь полковник Никита Варенцов. Да еще его начальство, которое предупредило: в Москву прибывает с визитом группа отчаянных левых радикалов — антиглобалистов. Обеспечьте достойную встречу, господин Варенцов! Для господина Варенцова было пустяковой комбинацией использовать против заграничных «леваков» отечественных праворадикалов — давно прикормленных им бритоголовых. Составляющая бритоголовое воинство городская шпана, пэтэушники, отбившиеся от рук старшеклассники, к счастью, легко управляемы… Вышла, однако, недоработка: в назначенный день и час подлые антиглобалисты не приехали. А бритоголовая толпа уже была разогрета, жаждала действия. Чтобы выпустить пар, пришлось обратить ее ярость против удобного объекта — рыночных торговцев: кто ж не знает, что на московских рынках стоят одни приезжие! Досадно, что все получилось не так, как задумано, но Варенцов внакладе не остался: под шумок ему удалось инспирировать в прессе широкомасштабную кампанию против русского национализма и под предлогом причастности к погрому арестовать некоторых умных праворадикалов, которые, в отличие от аморфной бритоголовой массы, серьезно его беспокоили.

Подобные многоходовки Варенцов разыгрывал чуть ли не ежемесячно и до того в них поднаторел, что, приступая к очередной политической мистификации, чувствовал себя композитором, сочиняющим новую симфонию, ноктюрн или этюд. Дело группы Феофанова, которое так неосмотрительно сорвали сотрудники Генпрокуратуры в тандеме с муровцами, должно было прозвучать ораторией. Так получилось (и Варенцов в том неповинен), что вокруг Феофанова собрались люди, на редкость точно выражающие то, что тревожит россиян, и предъявляющие, в общем, справедливый счет власти, которая их разорила и после этого продолжает ужесточать материальные условия существования. Чтобы показать, до чего доводят подобные взгляды, и дискредитировать их раз и навсегда, феофановский подпольный кружок был избран для того, чтобы их руками устроить взрыв возле самых дверей Госдумы, а после соорудить грандиозный процесс в целях их обвинения. Связи с людьми печально известного Саввы Сретенского позволят пришить к политическим мотивам никогда не лишнюю уголовщинку. Демонстративное обвинение феофановской партии (ни программы, ни членских взносов Феофанов не вводил, но «партия» звучит солиднее, чем «группировка» или «кружок») позволит принять жесткий закон против экстремистских движений, который давно тормозится парламентской оппозицией. Ради такой цели использованные Варенцовым средства не кажутся слишком грязными. Для пользы дела должен кто-то записаться и в ассенизаторы…

Не все, что поведано на этой странице, открыл Варенцов Елагину, однако сказано было достаточно, чтобы настроение Рюрика омрачилось. Это сказалось на характере его живописи: если вначале по листу бумаги скакали веселые бесенята с закрученными, как у поросят, хвостиками, то по мере варенцовских откровений чертики становились все черней и мрачней. Вот они уже трансформировались в дьяволов с острыми рогами и налитыми кровью глазами, способными устрашить завзятого сатаниста… Мерно шипел диктофон, накручивая на пленку бесценные сантиметры признаний полковника ФСБ.

— Все, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказу и для блага государства, — по памяти процитировал Елагин.

— Вы точно сформулировали, Рюрик!

— Спасибо. Вообще-то я процитировал «Трех мушкетеров»: там кардинал Ришелье выдал миледи такую индульгенцию на будущее. Но труженики политического сыска, видно, в индульгенциях не нуждаются, сами себе грехи отпускают… Никита Александрович, а вы не боялись, что на суде Феофанов затрепыхается, огласит вашу истинную роль?

— Нет, не боялся. Если бы он узнал, что я не арестован, он никогда не выдал бы меня. Видите ли, Феофанов — человек абсолютной личной порядочности.

«А вы, Никита Александрович?» Невысказанный колючий вопрос застрял у Елагина в горле, и Рюрик сглотнул его с усилием, словно рыбью кость. «Для блага государства…» Рюрику, с его историческим образованием, нетрудно вспомнить коллекцию человеческих глупостей и гадостей, которые якобы шли на пользу государству, а на самом деле — непоправимо вредили ему!

— Никита Александрович, — сказал Елагин совсем не то, что собирался, — вы знаете, я ведь раньше был историком…

— В самом деле? И почему же бросили?

— Да просто убедился, что история никого ничему не учит. И сейчас не устаю убеждаться. Знаете, царская охранка внедряла своих людей в русское революционное движение, подкармливала его денежно: тоже воображала, что таким образом держит все под контролем. Но оказалось, что таким образом охранка поставила под смертельный удар и царскую власть, и себя самое. По-моему, как бы ФСБ, играя в такие игры, не подготовила новую революцию…

«И, глядя на вас, Никита Александрович, я с грустью думаю, что в чем-то она будет справедлива», — хотел добавить духовный потомок русских аристократов Рюрик Елагин, но сдержался. В конце концов, он тоже состоит на службе у государства Российского.

После вечера, посвященного Галиным пирогам и несчастливой Иркиной любовной истории, в общежитии для иногородних сотрудников МУРа не было ни одного скандала по поводу воды, набрызганной на полу ванной комнаты. Все равно ведь от этого не убережешься, правда? Ну то есть когда принимаешь не ванну, а обычный ежедневный душ, невозможно не набрызгать на пол. Так вот, оказалось, что скандалить из-за этого совсем не обязательно, а нужно взять тряпку и вытереть с пола. Вместо хилой тряпочки, которая употреблялась раньше для этой цели, Ира пожертвовала свой протершийся до дыр махровый халат, и соседи снизу больше никогда не приходили жаловаться, что на них протекло. Вечерние чаепития вошли в обычай, и консервным банкам с вареньями, которые не зря же Галя Романова приволокла с чудовищными усилиями — страшно сказать откуда! — из самого Ростова-на-Дону, скоро придет конец. А еще в первых числах декабря, поддавшись витрине, с которой приветливо растопыривал бороду круглый, как два мячика (верхний изображал голову), Дед Мороз, Галя приобрела со своей свеженькой, только что полученной зарплаты набор стеклянных елочных игрушек, среди которых выделялись невероятные фиолетовые лисы и нежно-салатные гномы, а Ирка посулила добыть елку, и с этой стороны тоже все было в порядке, то есть если иметь в виду, что приезжие они в Москве или не приезжие, общежитие тут или не общежитие, а Новый год есть Новый год.

Ирка с чисто женским любопытством отнеслась к пересказанному Галей роману между американцем и обыкновенной русской женщиной и просила держать ее в курсе расследования. Ее очень огорчило, когда Галя сказала, что веских доказательств причастности любовницы к смерти американца не найдено и версия признана бесперспективной.

— А по-моему, — не соглашалась Ира, — все просто. Твои сотрудники — ну они ж мужики, много они понимают! — путаются в трех соснах. Им, конечно, хочется, чтоб все было сложно: коррупция там, манипуляции в правительстве, иностранная разведка… В их мозги не входит, что, когда женщине мужчина не нравится, но преследует ее своей любовью или, наоборот, очень нравится, но она не может остаться с ним, она очень даже способна его убить.

— Так не доставайся ж ты никому! — воскликнула Галя, взмахнув поварешкой. Обсуждение убийства происходило на кухне, где Галя варила щи из капусты, чтобы им с соседкой по общежитию было чем питаться всю следующую неделю. Обязанности распределились так: Ира покупала продукты, Галя кулинарничала, и каждая считала, что хорошо устроилась.

— Это мужик сказал, — поправила Ира. — Карандышев из «Бесприданницы». Но ты права, с женщинами тоже такое бывает. А на худой конец, у нас еще есть ревнивый муж…

— Проверяла я мужа, — не согласилась Галя, помешивая кипящее варево, в котором то и дело всплывали на поверхность то куски нашинкованной капусты, то зернышки черного перца. — Ревнивый там или не ревнивый, но он чист. Во взрывниках не служил. Каких там только фамилий, в списках ФСБ, нет, даже, как сейчас помню, Печенкин какой-то затесался, только нашего мужа фамилии не обнаружилось. А если не служил, откуда бы он, спрашивается, добыл взрывчатку и пассатижи? Над этими пассатижами вся прокуратура голову сушит…

— Что за пассатижи? — наморщила Ира лоб под волосами, которые, если начистоту, пора бы ей уже было подкрасить и подстричь.

Галя добросовестно постаралась осветить вопрос, какая каша заварилась вокруг пассатижей с рукоятками зеленого, а не красного цвета, то есть те, которые обнаружились на месте взрыва, как раз были красные, а если нашлись совсем целые и зеленые, значит, это совершеннейшее не то. Ира добросовестно слушала.

— Галь, а ты спрашивала свою роковую красавицу насчет пассатижей? Не замечала ли она у себя дома такие? Может, орехи ими колола, может, просто валялись среди инструментов? Мало ли что у людей дома валяется…

— Нет, не спрашивала.

— А ты поди и спроси! — настаивала Ира.

— С какого перепугу? Мы эту версию уже забросили!

— А ты за свой счет сходи! — Иру обуял сыскной азарт. — Интересно же!

— Так и быть, — пообещала Галя, — поеду и спрошу… Ну что, по-моему, наши щи готовы. Налить тебе тарелочку?

Галя бросила обещание не всерьез: так, чтобы отделаться от темы, которая начинала ей надоедать, вызывая дурные мысли, что вот, ей вручили разработку версии, а она не справилась, недотянула… На остаток вечера она забыла о Герарде и Валентине Князевых. Но на следующий день, с утра, когда голова не замусорена, предложение Иры показалось ей здравым. Даже если не удастся установить ничего определенного, все-таки Галина совесть будет чиста: все, что могла, она сделала. «She did her best» — так, кажется, выражаются англичане?

«Для бешеной собаки семь верст не крюк», — приободрила себя Галя народной мудростью, после утомительного рабочего дня вываливаясь в толпе шуб, драповых пальто и пуховых курток из зева станции «Петровско-Разумовская». В зимней Москве, такое впечатление, на транспорте ездит только теплая одежда, содержащая в сердцевине своих жалких стиснутых обладателей; в Ростове-на-Дону все выглядит человечнее, там зимы теплее… Расположенные в три линии автобусные остановки чернели толпой, словно здесь происходила зимняя демонстрация, и Галя, пробираясь через вздыбленный чужими ногами снег, не могла удержаться, чтоб не ругнуть служебное рвение, потащившее ее в такую погоду черт знает куда. Время от времени, приманчиво сияя через обледенелые стекла пустым нутром, к остановке подкатывал автобус; после короткого, но свирепого штурма нутро заполнялось до такой степени, что прекращало сиять, и нагруженный транспорт отчаливал; толпа редела — ненадолго… Галя едва успела выбрать нужный номер, как в автобус ее внесли и зажали в полуподвешенном состоянии.

— Билеты покупаем! — придушенно пискнула откуда-то из середины людского завихрения контролерша.

— Вот еще! За такую поездку пассажирам должны доплачивать! — грянул в ответ густой бас.

С Гали никто денег не потребовал: даже если бы требовали, она не в состоянии была бы засунуть руку в сумку за кошельком. Больше всего она боялась пропустить нужную остановку: в заоконной ночи все дома казались неотличимы друг от друга. К счастью, магнитофонная запись из кабины водителя заранее предупреждала об остановках свежим чирикающим девичьим голоском, отчетливо и слегка надменно, словно разговаривая с дебилом, которому нужно все повторять по два раза. Определенное издевательство заключалось в том, что девушки с такими голосками обычно избегают поездок в переполненном транспорте. Впрочем, можно было увидеть в этом утешение, намек на то, что, как знать, возможно, и вы, сегодняшние пленницы переполненного автобуса, когда-нибудь станете ездить с комфортом и разговаривать надменными чирикающими голосками… А вероятней всего, никто из пассажиров и пассажирок не обратил внимания на это несоответствие. Это Галя, не до конца оббитая московской жизнью, пустилась в долгие рассуждения, коротая время до своей остановки.

Очутившись на остановке, Галя натянула на оба уха сбившуюся набок шерстяную шапочку. Пересчитала руки, ноги и зубы — весь физиологический комплект был в наличии. Даже ни одной пуговицы не пропало, потому что зимнее Галино пальто, приобретенное на вьетнамском рынке, застегивалось на «молнию», безо всяких пуговиц. Какое счастье — выбраться из битком набитого автобуса без потерь!

Второе счастье ожидало ее буквально через несколько метров у подъезда Валентининого дома. В мальчике, который без шапки, несмотря на шестиградусный мороз, хохотал возле фонаря с приятелями-ровесниками, она узнала старшего сына Князевых… Как же его зовут? Володя? Вадик? Ну до чего же они, мальчишки, беспечные: снял шапку и смеется! Хотя Гале это на руку: неизвестно, разглядела бы она под шапкой знакомое лицо или нет.

— Вадик! Ты почему без шапки? — по-родительски напустилась на него Галя. — Снова кашлять хочешь?

Ее реплика вызвала среди приятелей непонятное злорадство.

— Гы-гы! Печень, к тебе пришли! О твоем кашле волнуются!

— Во-первых, — деловито ответил мальчик, сразу изменив тон, — я не Вадик, а Владик. А во-вторых, вы не моя мама, чтоб командовать.

Но Гале показалось, что в его голосе прозвучало облегчение, как если бы посторонняя тетя своим вмешательством нарушила надоевшую, вызывающую беспокойство игру.

— Серый, — сказал кто-то вполголоса, — хорош развлекаться, отдай ему шапку.

Передаваемая по рукам, из середины мальчишеской кучки появилась бурая, из курчавой шерсти, ушанка, которую Владик нахлобучил по самые брови. И сразу перестал быть похожим на себя, домашнего, каким он выбежал из квартиры в первую встречу с Галей. Извалянная в снегу пухлая синяя куртка делала его толще.

— Вы опять к маме? — спросил Владик. — А она еще на работе.

— Ничего, я подожду.

Мальчишки, лишившись какого-то не совсем ясного Гале развлечения (возможно, они собирались развлекаться за счет Владика, а она его невольно спасла), зашагали прочь. Под фонарем, рядом с заснеженной, едва различимой скамейкой, на которую Галя поставила сумку, остались они вдвоем.

— А вы из милиции? — спросил Владик.

— Да, — честно сказала Галя. — А почему тебя дразнят так странно — Печень?

Владик не обиделся.

— Это они не дразнят, — объяснил он, — это мое старое прозвище. От фамилии — Печенкин.

— Какой еще Печенкин? Разве ты не Князев?

— Князева — это моя мама. А папа был Печенкин. Он недавно только мамину фамилию взял. А мы с Данькой — это мой брат — так и остались Печенкины. А от Печенкина уменьшительное — Печень. Совсем не обидно. Вот Серегу, который мою шапку зажал, дразнят Дохлятиной — это, я понимаю, обидно. Он всегда сердится на Дохлятину и дерется.

Все раны на земле затягиваются, и одни затягиваются даже быстрее, чем другие. Профессиональные раны, полученные при исполнении служебных обязанностей, и заживать обязаны с профессиональной быстротой. Эй, не залеживаться! Операция, таблетки, уколы, капельницы — и снова в строй.

Палата Александра Борисовича Турецкого, едва он вынырнул из наркозного отупения первых дней, превратилась в подобие оперативного штаба. Здесь, устрашая, в отсутствие возможных злоумышленников, ни в чем не повинный медперсонал, несли вахту двое охранников, сюда стекались молодые и не очень молодые сотрудники Генпрокуратуры и МУРа, а мобильный телефон трезвонил, не переставая. Турецкий его чуть ли не в перевязочную с собой прихватывал, смеша и возмущая хирургов.

— Саша, Саша, — риторически восклицала Ирина Генриховна, всплескивая руками в закатанных рукавах, — до чего тебя довела твоя работа? Мало того что ты ранен, так вдобавок ко всему дорогие друзья-однополчане и выздороветь как следует не дадут…

— Наоборот, Ира, — возражал Турецкий, — они мне помогают выздороветь. Представляешь, до чего бы я дошел, если бы валялся, гадая, что там без меня творится с делом Зернова? Да я бы спятил! Если хочешь знать, они меня поддерживают на плаву…

Ирина испускала глубокий вздох, свидетельствующий о том, что все следователи ненормальные, спорить с ними — себе дороже. Турецкий, мысленно извиняясь за то, что да, ничего не попишешь, он такой, погладил ее по спине, по бедру, куда только сумел дотянуться из своего неисправимо горизонтального положения. Жена в роли сиделки умиляла его: в белом халате со старомодными завязочками сзади, в белой косынке поверх смятых волос, с усталыми губами, в складках которых задержались линии слизанной помады, она выглядела старше и уязвимее и в то же время более доступной и родной. Пожалуй, Александр Борисович был бы не прочь разделить с ней свое горизонтальное положение… он даже уверен, что его здоровью это пошло бы на пользу… однако облеплявшая грудь и спину повязка, торчащие из самых неудобных мест трубки, отводящие из его тела кровь и разную дрянь, а также опасность вторжения сотрудников или медиков охлаждали порыв. Сублимируя по методу Фрейда, Турецкий обращал свое возбуждение в область мыслительной деятельности.

Александр Борисович мог гордиться тем, что пулю в грудь получил не напрасно: растревожив Савву Сретенского, он в некотором роде спас отечественный военно-промышленный комплекс, а кроме того, удостоверился, что на самом властном верху были и остаются люди, которым мешает бесстрашная и честная журналистика. Попутно он раскрыл кое-какие аспекты взаимодействия ФСБ и ЦРУ, ну а кроме того — так сказать, на закуску, — ознакомился с идеологией и методами исламского фундаментализма. И что же из этого следует? А ровным счетом ничего, почтеннейший Александр Борисович. Все политические и финансовое хитросплетения, вместе взятые, не помогли ему приблизиться к разгадке убийства Питера Зернова. На редкость сложное дело! А может, наоборот, Турецкий не может с ним справиться, потому что все проще, чем ему представляется? Гораздо проще! И искать следует не на государственном уровне, а на частном, в переплетении личных интересов, неприязней и подавляемых страстей, которые, вспыхивая, способны уничтожить все и вся.

Не потому ли в бреду, когда подвластное трезвой логике сознание затемнено, подсознание воспользовалось случаем, чтобы подать ему знак: «Не там ищешь!» В роли знака выступила, конечно, история Довбуша. Его деятельность вызвала общественный резонанс, его искали могущественнейшие державы, но потребовался ревнивый муж неверной любовницы, чтобы осуществить то, что не смогли сделать спецслужбы восемнадцатого века. Подтверждение старой мудрости: ищите женщину!

«Во всем виноваты деньги и женщины, — спонтанно родилось у Турецкого изречение, смахивающее на афоризм. — Деньги — потому что их вечно не хватает, а женщины — потому что их слишком много».

Турецкий испытывал вдохновение. Он парил над всеми версиями дела Зернова, охватывая их взглядом с высоты птичьего полета. На краткий миг его посетила уверенность, что он способен уже сейчас сказать, кто убил Зернова, не требуя дополнительных фактов. Увы, миг был краток… Его очарование развеял зазвонивший мобильник, звуки которого стали в последнее время основательно раздражать Александра Борисовича, сподвигнув его заменить надоевшую мелодию «Турецкою марша» полонезом Огинского. Полонез приелся еще быстрее, стало быть, дело не в мелодии, а в том, что (права Ирина!) наличие мобильника и усердие сотрудников сделали для следователя по особо важным делам недостижимой возможность побыть наедине с собой.

— Турецкий слушает, — рявкнул в трубку Александр Борисович и закашлялся: рана мстила, растревоженная командным ревом.

— Александр Борисович, — зажурчавший из трубки женский голос отличался такой южной напевностью, что больше подходил не для служебных докладов, а для народных причитаний, — это Галя Романова вас беспокоит!

— Здравствуй, Галочка, — откашливаясь и поперхиваясь, поспешил ответить Турецкий, пытаясь ласковостью сгладить интонацию первоначального командного рыка. — Ты меня ничуть не беспокоишь. Наоборот, радуешь. Что нового?

— Много нового, — слегка сбилась Галя. — Самое новое, что Князев совсем не Князев, а Печенкин, и дети их Печенкины, Владик тоже, и он только недавно стал Князевым, с какой целью, непонятно…

Прикрыв глаза, Турецкий терпеливо ждал, пока Галя выберется из дебрей Печенкиных и Князевых и скажет наконец то важное, ради чего позвонила. Все-таки женщин слишком много, во всех областях деятельности. И они часто бывают бестолковыми. Особенно пока не привыкнут к службе.

— Так, значит, — перевел Турецкий Галины причитания на деловой язык, когда девушка иссякла и затихла, — Егор Князев был Герардом Печенкиным? И под фамилией Печенкин служил сапером в элитном подразделении московской ФСБ? Ты проверила? Запрос подтвердили?

Мобильная телефонная связь пока не позволяет видеть, что происходит с собеседником (впрочем, возможно, и до этого недалеко), однако Турецкий зрел Галю словно воочию: вот она приютилась возле служебного телефона, в карих глазах — выражение старательного щенка, ждущего, чтобы его похвалил хозяин; старательно кивает, словно ее кивки дойдут до Турецкого по какому-то иному виду связи — телепатическому, может быть.

— Все подтвердилось, Александр Борисович, родненький! — радостно взвизгнула Галя, на сей раз вполне по-московски, без малейшего оттенка украинских заплачек. — Вы ж только лежите спокойно, выздоравливайте, а мы тут за Герарда как следует возьмемся. Как. насядем на него, не отвертится!

Что позволяет примириться с женской бестолковостью? Только женские старательность и дотошность.

Подожди наседать, Галя, — осадил ее Турецкий. — То, что он служил сапером, еще не доказательство. Надо выяснить, каким образом он проник в дом на Котельнической набережной, как он открыл дверь. Покажи его фотографию жильцам высотки. В общем, работы еще пруд пруди.

Наградив Галю еще кое-какими соображениями и указаниями, Турецкий нажал кнопку отключения телефонной связи и неподвижно вытянулся на кровати.

— Что, Саша, — сочувственно спросила Ирина, входя в палату с чистым судном в руке, — опять требуют твоей помощи?

— Наоборот, обошлись без меня.

— А тебе уже и жаль, что ты не такой незаменимый, как сам о себе думал? — Ирина Генриховна проявила проницательность.

— Совсем нет. Мы натолкнулись на одно и то же объяснение убийства: я — путем размышления, Галя Романова — опытным путем. Значит, здесь крупная и лохматая собака зарыта… И кроме Того, Ира: ну разве не радует сознание, что удается нам, опытным следователям, воспитывать молодую смену?

Вялость и расслабленность покинули Лизу. Оказывается, они объяснялись не столько действием лекарств, которыми ее пичкали, сколько нежеланием жить, отсутствием ответа на вопрос: «А есть ли вообще цель, ради которой стоит тащить на своих плечах тягостное здешнее существование?» Как только цель обрисовалась, Лиза с жаром вернулась к прежде любимой, хотя и подзабытой, работе и, покинув кровать, постельное белье которой изрядно вздыбила своими боками, села за компьютер.

Ах, значит, журналисты вам не нравятся, дорогие родители? Вы боитесь публичности? Ну так вы получите такую публичность, которая вам и в самом триллерном кошмаре не снилась. Не зря веб-дизайнерство значилось в перечне предметов, которые Лиза в Вайсвальде выбрала профилирующими!

Будущий сайт, волей-неволей, обещал быть бесплатным: запертая в элитной психушке принцесса династии Плаховых не могла рассчитывать на наличные деньги, а если раскрутка сайта пройдет успешно, она должна распрощаться с надеждами на какое-либо финансирование со стороны родителей. Пусть! Если так нужно, пусть хотя бы это послужит частичным искуплением общей плаховской вины. Бесплатные странички предоставлялись на русских серверах, таких, как halyava.ru, chat.ru, narod.ru, однако Лиза слабо доверяла русскоязычному Интернету: папа, с его влиянием, мог добраться и до narod.ru и как следует надавить, чтобы информацию о том, каким путем было нажито состояние Плаховых, никто никогда не увидел. Адреса, оканчивающиеся на com, обладали большей надежностью, поэтому Лиза понеслась прямым ходом на www.geocities.com. Приняв, не читая, условия размещения информации и пройдя нудную череду ответов на вопросы, необходимых для регистрации, Лиза притормозила перед пунктом «Доменное имя». В самом деле, какое имя должен иметь в сети ее сайт? Имя, отражающее суть проблемы, намертво врезающееся в память… Лиза вскочила со стула и снова нервно заходила по комнате. Если она борется, выступает против чего-либо, в названии должна содержаться приставка «анти». В память контрабандой пробралось слово «антиглобализм» вместе с телевизионной картинкой: митингующие толпы, разгневанные молодые лица… Вернувшись к компьютеру, но не присаживаясь к нему, словно украдкой, Лиза впечатала: antiplahov.

Теперь предстояло самое трудное: собственно говоря, создать сайт. Пятьдесят процентов привлекательности сайта создается за счет картинок, и Лиза кровожадно посетовала, что не располагает возможностью разместить на главной странице фотографию изуродованного поездом тела Григория Света с подписью наподобие: «Вот к чему приводит плаховизм!» Впервые со времени открытия страшных семейных тайн Лиза рассмеялась. Не надо доводить до абсурда! Фотографии можно скачать с других интернет-страничек, например той, где живописались условия и нравы наркоманского концлагеря в Приволжске. Или поместить ссылки на эти статьи… Нет, страничка ссылок на ее сайте будет непременно. Но пока ее главная задача — текст. Минимум эмоций, никаких соплей, одни аргументы…

Услышав смех в комнате, где изолировалась Лиза Плахова, дежурный врач не поверил своим ушам. Честно говоря, он был уверен, что Лиза не засмеется больше никогда, а через некоторое время, стоит ее выпустить из-под контроля, предпримет вторичную попытку самоубийства. Не верьте, что люди, которые один раз неудачно совершали самоубийство, получают противоядие от этого печального опыта. Каждый психиатр, работавший с суицидниками, знает, что среди них полным-полно личностей, которые пытаются уйти из жизни повторно, причем избирая более надежные (и следовательно, более зверские) способы, добиваясь успеха… правда, что в таких случаях означает слово «успех»? На этом сумрачном фоне Лизино веселье выглядело так непривычно, что обеспокоенный врач отправился в комнату, откуда осуществлялось видеонаблюдение за всеми палатами, и нажал нужную кнопку, стремясь удостовериться, что причиной смеха не была радость от свежеизобретенного метода стопроцентно удачного самоубийства. Но Лиза сидела за компьютером, и врач удовлетворился догадкой, что она бродит по сайтам анекдотов (сам врач тоже не страдал интернетной девственностью, предпочитая крутую порнушку). Рассмотреть, что там такое на экране, он не пытался: все равно в видеоизображении получались сплошные полосы. В конце концов, даже суицидники имеют право на личную жизнь, и, если они не пытаются снова покончить с собой или сбежать из больницы, его это не касается.

Вытянув ноги, врач откинулся на спинку стула. Сколько их прошло перед его глазами, детишек богатых высокопоставленных родителей! Депрессии, алкоголизм, наркомании… Образованные, богатые, имеющие все, что ни пожелают, они ни с того ни с сего начинают желать только сорваться в пропасть, выпрыгнуть из папиного «линкольна» на полном ходу.

А Лиза увлеченно стучала бойкими пальчиками по клавиатуре. Лицо у нее раскраснелось, вид был прилежный и увлеченный, как у первоклассницы, только что освоившей написание палочек.

«Кто стучится в дверь ко мне, с толстой сумкой на ремне?» Нет, проиграли: никакой не почтальон, и уж тем более не ленинградский. Это всего лишь Владимир Поремский, с маниакальным упорством звонящий во все двери высотки на Котельнической набережной и предъявляющий фотографию Герарда Князева, бывшего Печенкина, отличившегося службой во взрывниках ФСБ. Занятие необходимое, но неблагодарное, учитывая то, что могучая высотка простирает орлиные крылья своих корпусов на целый квартал (в процессе похода начинает казаться, что на целый микрорайон), кроме того, часть жильцов на работе, часть не горит желанием с тобой разговаривать, принимая за жулика или поставщика никому не нужных товаров, а часть не может понять, о чем идет речь. Однако — жалобы побоку! Перед Поремским поставлена задача опросить всех жильцов, и он ее во что бы то ни стало выполнит.

Для выполнения задачи необходимо всего лишь два предмета: удостоверение и фотография. Зачем же Поремскому понадобилась сумка, да еще и на ремне? Так, на всякий случай. Или ради того, чтобы поддержать сходство с героем популярного стихотворения для детей.

Почему Поремский? Потому, что его белокурые волосы юного пионера и уцелевшая от флотского прошлого безукоризненная выправка обычно нравятся пожилым женщинам, а пенсионерки, которым не остается ничего другого, как сидеть дома, вспоминать минувшее и бдеть за соседями, — важный резерв сыскного ремесла. Обычно бывает так, но жизнь содержит в себе нераскрытые залежи сюрпризов. В данном случае помощь следствию оказали не бабушки, а девушки.

Одна из них распахнула дверь в ответ на звонок Поремского — не приоткрыла на цепочку, а распахнула во всю ширь, ничего не опасаясь, потому что люди с такими улыбками никогда ничего не опасаются, они бесстрашны, как покорители Антарктиды. «Рот до ушей, хоть завязочки пришей», — подумал Поремский, но подумал не осуждающе: просто констатация факта. Рот был крупный и красивый, уши тоже красивые, маленькие и аккуратные. Джинсы и свитер в вязаных узорах, волосы стянуты над ушами в два хвостика, усаженных разноцветными резинками. Одной рукой молодая хозяйка квартиры придерживала толстую растрепанную книженцию, откуда сыпались размашисто надписанные закладки.

— Ну кто там, Элка? — донеслось из глубины квартиры?

— Из прокуратуры! Идите сюда! — призывно завопила Элка.

Призыв не остался без внимания: дверной проем заполнила целая орава девиц примерно одного возраста, следующих в основном Элкиному стилю одежды, но без книг: очевидно, Элка утащила с собой единственный учебник.

— А мы тут к экзамену готовимся, — подтвердила сложившееся у Поремского впечатление Элка.

— А часто вы тут собираетесь, девушки? — пошел в наступление он.

— То здесь, — охотно объяснили ему, — то не здесь… Когда сессия, тогда и собираемся.

— Как будто бы рановато для сессии.

— А у нас дифзачеты!

Каждая реплика сопровождалась такими взрывами веселья, будто не было на свете предметов смешней, чем экзамены, дифзачеты и сборища в гостях. Не надеясь на девичью память, Поремский все же предъявил гурьбе студенток фотографию.

— Симпатичный, — оценила Элка. — Кожа только не в порядке, но это поправимо современными средствами. Гражданин милиционер, а вы не считаете, что мужчина имеет право следить за состоянием кожи?

— Это особая примета — щеки, ну, такие изрытые? — спросила одна из подружек, с черной гладкой прической, похожей на древнеегипетский парик.

— А по-моему, страшненький папик, — изрекла свое мнение другая.

— Да ты что? Вылитый Бэтмен!

И взрывы веселья после каждого слова.

— Девушки, — взмолился Поремский, — вы просто посмотрите внимательно на фотографию и скажите, видели в этом доме такого человека или нет.

На Элку, очевидно единственную из всех обитательницу высотки на Котельнической набережной, Поремский возлагал особые надежды. Сведя выщипанные и наведенные карандашом бровки к безмятежной переносице, Элка изучила каждый сантиметр фотоизображения Герардова лица, чтобы мотнуть головой:

— Нет. Не знаю я. Никогда не видела.

— А я видела, — вступила в разговор древняя египтянка, приложив к сощуренным глазам очки.

— Когда и где, не помните?

— Помню. В этом самом подъезде, накануне ноябрьских праздников…

— А тогда что было, — пошутил Поремский, — сессия или дифзачеты?

— Ни того, ни другого, — отвергла шутку та, — собрались погулять или расслабиться на праздники.

— Каждый дополнительный выходной для нас праздник, — подтвердила Элка. — Я всех пригласила.

У нас большая квартира, мы тут не мешаем родителям, знаете ли…

Смешная она была все-таки, эта Элка: говорила быстро, почти тараторила, но время от времени словно задумывалась, не слишком ли быстро она говорит, и для замедления речи вставляла ненужные обороты, наподобие этого тяжеловесного и совсем не идущего к ее большому рту и детским хвостикам «знаете ли».

— Как раз вошли в подъезд, — заговорили все хором, но слаженно, перебрасывая эстафету друг другу.

— А он вошел!

— С вот таким чемоданчиком!

— Черным!

— Нет, коричневым!

— А его консьержка как спросит: «Вы к кому?»

— А он: «Я на шестой этаж!»

— Может, не на шестой, а вроде!

— Вы уверены, девушки? — простонал погребенный под этой лавиной откликов Поремский. — Посмотрите еще раз, чтобы не ошибиться.

Но, не глядя на фотографию, студентки продолжали утверждать, что не ошиблись, и вообще, у них глаз алмаз (их слегка притормозило рассогласование множественного числа этих слов, и они позабыли о Князеве, силясь пригнать друг к другу «глаза» и «алмазы», и успокоились лишь на том, что верный глаз у них один на всех, так сказать, коллективно-безошибочный орган зрения), и расспрашивать дальше было бессмысленно, тем более что Поремский, в общем, добился своего.

Лейбл Макаревич не привык скучать: на посту главы израильской разведки он был обеспечен работой выше головы. Свою работу он знал и любил, и ее детали, обременительные для всякого другого, ему не докучали. Докучали ему энтузиасты из общественных организаций, всякие европейские наблюдатели, борцы за гуманизм во всем мире и права человека.

Записные гуманисты, как обычно, не дают себе труда осознать, что, если человек встал на путь массового убийства других людей, во имя мести, идеи или иных соображений, тем самым он лишил себя всех прав, и гуманность по отношению к нему обернется отсутствием гуманности по отношению к миллионам мирных граждан. Горбоносый, курчавый и смуглый, типично семитской внешности, Макаревич вывез при себе на историческую родину из советского прошлого атеистический багаж: иудаизм, как и прочие религии, казался ему балластом, созданным специально для того, чтобы отягощать нормальным людям жизнь, и если он соблюдал субботу, то лишь для того, чтобы не выделяться и не оскорблять религиозные чувства сограждан, которых он как-никак согласно своей должности защищал. Из сказанного должно быть ясно, что его неприязнь к мусульманам не имела под собой религиозно-идеологических оснований. Ислам был для Лейбла Макаревича всего лишь одной из отвлеченных умопостигаемых концепций, которую лично он не мог ни опровергнуть, ни доказать; но, по его мнению, только слепой мог не видеть, что приверженцы этой концепции чаще других становятся на путь террора и не гнушаются ради достижения своих целей особенно гнусными методами. Непередаваемо гнусными. Он на их последствия насмотрелся… В любую минуту он может вызвать у себя перед глазами резиновый бок разорванного на клочки разноцветного мячика, серорозовая кашица на котором оказалась детским мозгом. Когда дети, это самое худшее. Похожи на переломанных кукол. Безжалостно выставленные напоказ косточки, сосуды И органы, которые природа заботливо творила во чреве матери на протяжении девяти месяцев, которые росли и развивались, готовясь к цели взрослой жизни, которая так и не осуществилась. Скомканный лист бумаги, на котором никто ничего не напишет, ведущая к солнцу песчаная дорога, на которой никто не оставит следов. И это — во имя религии? Макаревичу также представлялись довольно неаппетитными рассказы о святых, принимавших пищу раз в неделю, годами не мывшихся и отдававших свои тела насекомым, но, по крайней мере, эти люди так поступали со своими телами. Но терзать тела других — он полагал, ни одна религия не дает на это права. Извините, это — нет.

С людьми, которые преспокойно идут на такие вещи, нужно разговаривать их языком. Языком силы. Другого они не понимают. В цивилизованности они видят слабость и думают, что никогда не получат адекватного ответа. Лейбл Макаревич отвечает адекватно. Что бы там ни сюсюкали горе-наблюдатели из лагеря общечеловеческих гуманистов.

Запрос из Москвы не поставил его в тупик: с проделками Азраила (высоко себя ставит, наглец, узурпировав полномочия самой смерти!) Макаревич был хорошо знаком. Бывшего московского уголовника принял под свое крылышко ближайший родственник иранского аятоллы и сделал из ужаса Чечни террориста мирового масштаба. Всюду, где лилась кровь во имя ислама или во имя денег, а скорее всего, во имя нефтяных денег, которые во все возрастающих количествах требовались лидерам ислама, возникал Азраил. По его приказу боевиков тренировали и наставляли; он подавал пример, организовывал. При крепких нервах, которые наверняка должны быть у человека, ответственного за такое количество смертей, в некоторых аспектах был чувствителен, как девушка. В частности, он был недоволен, если его религию выставляли напоказ в искаженном, как он говорил, виде. Поэтому и решился дать эти интервью Питеру Зернову. За книгу «Назад в темные века», основанную на беседах с Азраилом, его, насколько известно Макаревичу, никто из соратников не упрекал. Он все сказал как есть, сказал правильно. А какие выводы сделал из этого неверный, так это его дело, пусть глумится как хочет, на то он и неверный. Они все заодно против воинов ислама, но воин ислама должен быть тверд в исполнении повелений пророка.

Азраил не стал бы мстить Зернову после того, как дело было сделано. Книга придала ему популярности.

Тысячи молодых идиотов, поэтизирующих кровь и смерть, прочли его слова, отбрасывая комментарии Зернова, слишком разумные, трезвые и цивилизованные, доказывающие, что кровь и смерть — это в первую очередь грязь, в особенности когда за ними стоят колоссальные деньги, и что такие горе-герои, как Азраил, при всеобщем попустительстве стараются разрушить цивилизованный мир, паразитируя за его счет. «Захватить и отнять» — вот вся их немудреная философия. Что же здесь поэтизировать? Грабеж, воровство и убийство? Но идиоты всегда слышат только то, что хотят слышать. Пока их привычный теплый мирок не затрещит по швам… Их бы всех сюда, в Израиль, где взрываются автобусы, частные машины, жилые дома — благодаря усердию разведки, взрываются реже, чем прежде. Может, поняли бы что-то.

Ко взрыву автобуса седьмого ноября был причастен Азраил. К несостоявшемуся взрыву. Макаревича лично предупредил один из самых надежных его информаторов, ловкий парнишка, предпочитающий в одежде сочетания черного и красного. Ловкий парнишка, Альберт Шнеерзон. Среди мусульман — Али. С первого взгляда — малоуспешный студент, такие-то и умеют лавировать, обводя окружающих вокруг пальца. Али (Алик) получил надежные сведения, что в крупнейшем торговом центре Петах-Тиквы готовится теракт. Почему седьмое ноября, памятный для выходцев из России праздник, Лейбл Макаревич так и не узнал, наверняка очередная дурацкая символика людей, мнящих себя революционерами, или что-то еще. Его дело — предотвратить. По возможности, взять с поличным. К счастью, израильтян приучили сдавать сумки у входа в магазин, но за всеми не уследишь, особенно за женщинами, а ведь львиную долю покупателей составляют женщины. Ох, этот слабый пол! Их-то что заставляет взрывать себя с криком «Аллах акбар», если по мусульманскому вероучению после смерти им все равно ничего хорошего не светит? Рай, джанна, только для мужчин, это их там ублажают тридцатилетние прелестницы-гурии с постоянно возобновляемой девственной плевой… Ну да ладно, не будем лезть в дебри. Тем более седьмого ноября службе безопасности не пришлось иметь дело с женщинами, обмотанными взрывчаткой. Взрыв готовили мужчины, и оборудование проверяли в кабинке мужского туалета. Там их и захватили. Весьма некрасиво, но ничего не поделаешь: если бы не решительные действия спецподразделения, от торгового центра осталась бы дымящаяся воронка размером с приличный марсианский кратер, а так разрушения ограничились двумя унитазами и лопнувшей трубой, дерьмо из которой начисто привело в негодность коллекцию бутика на втором этаже. Надо будет — отстирают. Не это Главное. Главное, что должно интересовать московских друзей: Азраил был там, на месте. Хотел лично полюбоваться делом рук своих? Его белокурую голову нордического типа сделали приметной распространяемые повсюду фотографии. Надо было не дать ему ускользнуть, но в жизни не всегда происходит то, что надо. Двое израильских спецназовцев были ранены, а это большой процент. В жизни ранение — не то что в кинобоевике, к тому же если разрывной пулей… Но московских друзей эти временные трудности не, должны интересовать. Для них важно вот что: если Азраил не умеет раздваиваться, он не может быть причастен к убийству журналиста Питера Зернова.

А убийство изобретательное, задумался многоопытный Макаревич. И впрямь смахивает на исламский след. Кого же так раздразнил бедняга Зернов? Заранее можно сказать, что здесь замешаны либо пламенные чувства, либо колоссальные деньги. Если не то и другое сразу…

Глеб Захарович Плахов считал себя очень хорошим человеком. Нет, конечно, не лишенным отдельных недостатков — ну так все не ангелы! Ему бы побольше твердости характера, а то добрый слишком. Но зато всегда радел о народном благе. Сведения о хищениях народных средств его не смущали: если брал, то не больше, чем другие. Даже меньше. Говорить об этом вслух ни к чему, так ведь и другие не говорят. А если и пришлось дать согласие на отдельные убийства, так ведь убивал только кого надо, попусту кровь не лил. А в целом Глеб Захарович — замечательный губернатор. Побольше бы нам таких чиновников! Как бы это ни показалось странным или смешным, губернатор Приволжска по-детски верил тому образу, который создавала для него собственная пропаганда.

Из вышесказанного следует, что очередной злопыхательский сайт в Интернете, о котором ему доложили в понедельник с утра, не вызвал у него яркой реакции. Пусть клевещут! Собака лает — караван идет. У него другие заботы: необходимо выбить средства на постройку скоростного шоссе Москва — Приволжск. Из суперсовременных материалов, способных противостоять разрушительному действию русских морозов и слякоти. В перспективе такая дорога не только быстро окупится, но и принесет государству много денег. О том, сколько средств вначале попадет в карман самому Глебу Захаровичу, губернатор Плахов дипломатически умалчивал. В нашем правительстве тоже не дураки сидят, на два делить умеют. Правда, чтобы получить эти средства, необходимо провернуть одну комбинацию…

— Глеб Захарович, — согнувшись рядом с ним крючком, пресс-секретарь не отставал. До чего настойчивый! — Глеб Захарович, по-моему, вам необходимо лично ознакомиться с содержанием этого сайта. По-моему, у вас появился новый, неизвестный нам противник.

Плахов поморщился:

— Паша, а может, не сейчас? Сам знаешь, дочка у меня заболела… — Умолчание о причине болезни дочки повисло между ними до такой степени ощутимо, что Глеб Захарович первым не выдержал: — Ну ладно, так и быть, давай сюда свой сайт. Только в распечатанном виде! Сам знаешь, на экран пялиться не терплю, в глазах рябит.

Изгиб спины пресс-секретаря сделался еще подобострастнее, так как ему пришлось спрятать улыбку. Компьютерную безграмотность губернатора Приволжска можно было сравнить только с его же нежеланием учиться чему-то новому. На своей должности Плахов оказался за счет прежнего багажа — подковерных игр, своевременного признания существующей ныне власти и вовремя наворованных средств; но Павлу Антоновичу Серапионову, которого передергивало от начальственного «Паша» (точно крепостного подзывает!), доктору наук в тридцать пять лет, читающему на четырех языках и досконально изучившему тенденции развития экономики, порой грело душу сознание, что за границей Плахов не продержался бы на посту губернатора и двух месяцев… да куда там, просто выпал бы из предвыборной гонки на ранних этапах! Внешне похожий на самого тоненького из гоголевских чиновников, пресс-секретарь Серапионов лелеял в себе бунтаря. Откровенно признаться, он симпатизировал неизвестному автору сайта antiplahov.com: сайт профессионально сделан, легко грузится, оформлен в не отягощающей глаза цветовой гамме. А уж содержание! Однако лучшим ценителем содержания, несомненно, станет губернатор Приволжска.

Глеб Захарович внимательно уставился на первую страницу из стопки распечатанных листов. Читал подробно, едва не шевеля губами. По мере чтения его прочная чугунная шея начала багроветь. Багровость поднималась выше и выше, распространялась по лицу, захватывала лоб. Павел Антонович был не в силах отвести глаза, наслаждаясь редким зрелищем. Постепенно, однако, багровость ударилась в лиловатый оттенок, затем лицо и шея стали откровенно фиолетовыми. Серапионов встревожился: при всей неприязни к начальнику, угробить Плахова не входило в его цели. Не задавая лишних вопросов, он выбежал и вернулся со стаканом воды и серебристой упаковкой, нафаршированной белыми капсулами.

— Что это, Паша? — оторвав оторопелый взгляд от бумаги, простонал Глеб Захарович. Не будучи уверен, относится ли вопрос к сайту или к лекарству, Серапионов решительно вылущил из упаковки одну капсулу и привычно вложил ее начальнику под язык. Тот раскрыл рот, как птенец, также по привычке не сопротивляясь.

— Вот так, сейчас пройдет, сейчас все пройдет, — приговаривал при этом Серапионов тоном доброй нянюшки. — Что вы, Глеб Захарыч, можно ли так волноваться, с вашим-то давлением?

Мертвенный, цвета трупных пятен, фиолетовый цвет побледнел, как ночное небо перед рассветом. Кровь, перераспределившись, живее заструилась по телу. Задвигались, точно на тугих шарнирах, полные руки. Зашевелился во рту язык:

— Танька. Жена моя, Танька, наболтала кому-то. А может, братец ее. Предатели. Как пить дать. Сплошные предатели. Из семьи это исходит. Как, Паша, жить, когда вокруг одни предатели?

— Вы должны ответить, Глеб Захарович, — сказал Серапионов. — Дать объяснения. Опровергнуть. Это серьезно.

Глеб Захарович не отозвался. Он слегка покачивал головой, как китайский болванчик, и сам не замечал и, следовательно, не мог прекратить этих монотонных движений.

— Об источниках благосостояния фирмы «Пластик», принадлежащей вашей жене, — чуть жестче спросил Павел Антонович, — это правда?

Покачивание головой сделалось интенсивнее. При отсутствии словесных подтверждений это следовало растолковать как кивок.

— Тогда ответить следует обязательно.

Егора Князева забрали рано утром. Его забрали, оставив Валентине пустой, белый, непомерно увеличенный в размерах день. Словно сию минуту радио приглушенно мурлыкало новости этого часа, за окном моргали слипающимися ресницами фонари, Данька капризничал, пытаясь прикинуться, что он заболел, чтобы не идти в детский сад, Владик вопил, что младший братец увел ручку у него из пенала, Егор раздевался, сидя на постели — вернулся с ночной смены… И тут раздался звонок. Валентина побежала открывать, уверенная, что это принесли бумажку о повышении квартплаты. Почему так рано? Чтобы застать наверняка, чтобы она не могла отвертеться, что не получала. Увидев милицейскую форму, ни слова не вымолвила, просто онемела, лишь посторонилась, чтобы они прошли. Удостоверения рассматривала, ничего не соображая. Почему-то удивилась, что среди ворвавшихся в ее дом нет той милой девушки с украинским певучим выговором, которой она так откровенно рассказала о Питере, навлекая на себя беду.

Не только на себя… Когда они вошли в спальню, Егор сидел на кровати в расстегнутой на груди рубахе, по счастью, в брюках и в одном носке: другой носок он держал в руках. С ним говорили очень вежливо, попросили проехать с ними, чтобы помочь выяснить некоторые обстоятельства. Один из пришедших тщетно показывал документы Егору, который в бумажки не смотрел, предпочитая созерцать, словно впервые увиденную редкость, свой носок. Второй начал методично перетряхивать квартиру, и Валентина, просыпаясь от своего временного бесчувствия, осознала, что одним из предъявленных документов был ордер на обыск. Проверила — точно, он и оказался. Владика отпустили в школу; он разом забыл и о пенале, и о потерянной ручке и. только все оборачивался, будто потерянной ручкой был он сам и остался лежать где-то в дебрях этой враз очужевшей, вздыбленной квартиры. Даня перестал скулить, боясь отвлекать взрослых: происходит что-то опасное и по-взрослому непонятное, где всем не до него, а значит, надо сжаться и терпеть, когда оно закончится и прояснится. Уголком застывшего сердца Валентина испытала благодарность к младшему: стойкий растет человечек!

Егор тем временем все так и сидел, словно на него перекинулось Валентинино оцепенение. Он никого ни о чем не просил, никого не проклинал. Хотя, если честно, имел на это право… Ледяная корка, которая сковала Валентину, пошла глубокими черными трещинами, словно уже наступила весна, из трещин хлынула горячая вода, почему-то соленая, и оказалось, что это слезы. Заливаясь слезами, Валентина опустилась на колени перед Егором, и вынула из рук злосчастный носок, и принялась натягивать его на безжизненную, холодную и волосатую ступню с желтыми обломанными ногтями, и сокрушалась, что у нее не нашлось времени позаботиться, последить, стрижет ли муж ногти, и слезы капали на эти ноги и на носок. Егор заскрипел зубами, словно она стригла ему ногти и вдруг порезала, и свирепо вскочил, наступив ей на руку, и ринулся со слепым бешенством непонятно куда — то ли убегать через все еще раскрытую дверь, то ли прыгать с балкона, и его подхватили, и удержали, и заломили руку. Валентине стало окончательно ясно, что Егора арестовали и сейчас поведут в тюрьму. И вот тогда-то она отбросила свои глупости с носками, и вытерла слезы, и пошла собирать ему теплые вещи, потому что так всегда поступает русская женщина в соответствующей ситуации, потому что она знает, как поступать, когда мужа арестовывают: знает от матери, от бабки, из художественной литературы… просто знает, и все.

После того как Егора увели, в доме воцарилось глумливое спокойствие — спокойствие аквариума, из которого выкачали воду, и на дне осталась трепыхаться единственная рыбка по имени Валентина. Валентина не проводила мужа на улицу; честно говоря, она не стремилась даже выглянуть из окна, хотя в синей утренней мутности было трудно что-либо отчетливо разобрать. Наступила оттепель, термометр показывал плюс четыре градуса, но погода, ради прогноза которой она включила радио, утратила всякое значение. Заторможенно фантазируя на тему, что скажет Владик в школе, когда учительница спросит, почему он опоздал, Валентина выключила радио (на протяжении всего пребывания представителей органов власти в доме оно продолжало мурлыкать, вскрикивать и бормотать, наигранной жизнерадостностью придавая сцене ареста Егора подкладку абсурда) и села за кухонный стол. Рукавом смахнула крошки на пол. Непонятно, что ей делать здесь, за столом: есть не хотелось, хотя она за всеми заботами так и не успела позавтракать. Телесные желания отпали, словно Валентина незаметно для себя умерла: должно быть, это стряслось в промежутке между тем, как Егор рванулся к балкону, и поисками теплого белья в нижнем отделении шкафа. Надо было позвонить на работу и предупредить, что она сегодня не придет, но рука замирала на полпути к телефонной трубке. Во-первых, придется объяснять причину, а это тяжело. Во-вторых, Валентина не была до конца уверена, что не придет в редакцию: чем же она будет заниматься, как же она проведет этот день? Долгий, бессмысленный, полный саднящей боли день… Совсем рассвело, посветлело — то есть ровно настолько, насколько может посветлеть в пасмурном декабре.

— Мама, а в садик я сегодня не пойду?

Младший детеныш, забытый за всеми передрягами, стоял на пороге кухни босиком, в посеревших от многочисленных стирок трусиках и маечке с головой Микки-Мауса на пузе. Не понимая, что происходит, он с эгоизмом существа, не приучившегося к сочувствию, радовался тому, что на сегодня будет избавлен от детсадовской манной каши, этой гадкой ненавидимой размазни, коллективного сидения на горшках, придирок воспитательницы, подножек хулиганов из старшей группы, и в то же время ощущал, что его мир переменился — настолько переменился, что мама сидит какая-то чужая, и страшно к ней подойти. И уж совсем он оказался сбит с толку, когда мама, взлетев с табуретки, подхватила его на руки, обняла, стиснула до того, что стало трудно дышать, уткнулась лицом в его живот. До боли…

— Мам! Ты что?

Первую часть жизни, до замужества, Валентина провела среди женщин: мама, подруги мамы, Валины школьные и институтские подруги. Во второй части главными стали мужчины. Егор. Сыновья, Питер. Ее дорогие мужчины, смысл ее стремлений, средоточие ее помыслов. Как бы она хотела, чтобы им было хорошо! Как старалась она, чтобы каждый получал от нее то, в чем нуждался, как боялась кого-то обидеть, нарушить существующее между ними равновесие… И чего, спрашивается, добилась? Егор убил Питера. Сыновья лишатся отца: в лучшем случае, если Егору не дадут пожизненное, он вернется только спустя много лет, когда Владик и Даня станут взрослыми. По ее вине. Ни один психолог не предупредил ее о такой возможности.

— Мам, ты плачешь, что ли?

— Нет, маленький, не плачу. — Валентина оторвала от животика сына свое лицо: красное, с отпечатком складок майки, но сухое. — Знаешь что, Данилка? Если в сад мы сегодня не добрались, пойдем-ка погуляем.

— Давай! — Тревоги Дани улетучились в преддверии блистающей перспективы. — Давай, мама, поедем в «Детский мир»… нет, лучше в зоопарк, смотреть на енотов с длинными хвостами…

— Куда скажешь, туда и поедем, роднулик. Только погоди, мама должна позвонить на работу, предупредить, что сегодня не придет.

Встряхнувшись, Валентина обрела в себе силы набрать номер редакции..

— Алло!

— Алло, Валя, это вы? — зашумела трубка. — Где вы? У нас номер пора сдавать в типографию! Валечка, как вы могли нас бросить в такую минуту? Вы заболели?

— Эмма Анатольевна, — голос Валентины не сорвался, но звучал для нее самой словно издалека, — сегодня я приехать не смогу. С мужем случилось несчастье.

— Хорошо… то есть, что я говорю! Мы безмерно сочувствуем… Валя, вы меня слышите?

— Да, Эмма Анатольевна. — Надо держаться: в ближайшие годы Валентинина зарплата — единственное, на что семья может рассчитывать. — Завтра я обязательно выйду на работу. До свидания.

Енотов они с Даней в тот день не увидели: еноты были не то на зимних квартирах, не то на карантине. Слишком тепло, не по погоде, одетые, бродили мать и сын по аллеям вокруг прудов зоопарка по асфальтовым оттаявшим дорожкам. Валентина крепко сжимала ладошку ребенка, сразу по выходе из дома избавившегося от варежек (подобно всем детям, он предпочитал скорее замерзнуть, чем перегреться), и размышляла о том, что у многих женщин мужья сидят в тюрьме. Жены заключенных не умирают и не впадают поминутно в истерики, а стойко переносят свою несчастливую судьбу: готовят передачи, ездят на свидания, вяжут теплые носки. И казалось, ей бы полегчало, будь приговор уже объявлен: дрожь миротрясения сменилась бы заботой о таких вот мелочах. Намного легче, когда ничего уже нельзя исправить.

Но может быть, Егор не убивал Питера? Может быть, в Великих Карательных Инстанциях, куда его увели, разберутся и отпустят? Может быть, они с Данечкой вернутся домой, а Егор — там? Чтобы эта надежда подольше не развеивалась или, может быть, чтобы дать ей время осуществиться, Валентина все бродила и бродила по зоопарку. Купила Дане два воздушных шарика, заворачивала то в дельфинарий, то в кафе, тратя деньги, точно они имели смысл искупительной жертвы.

И, страстно желая вернуть Егора, при этом она — что за двоемужница! — безумно жалела, что Питер мертв. Он присутствует на свете только в Валентининой памяти, видимый с таких неожиданных сторон, с каких, она уверена, не открывался никому: ни официальной жене, ни сотрудникам, ни героям его книг. Померкнут ее воспоминания — окончательно развеется прах его следов на нашей земле. В стремлении удержать любовника, замедлить распад его образа, Валентина, держа за руку мальчика — сына Питерова соперника, — вспоминала и вспоминала тот послед-ний раз, когда она видела Питера. Наверное, это были не простые воспоминания, потому что себя она представляла с точки зрения Питера, как бы со стороны…

«Этим утром я принял решение»

— Мелкий дождь бьет в окно, мне теперь все равно, и тебя рядом нет, рядом нет, — заливалась блюзовым голосом певица начала девяностых, знать не знавшая, что незамысловатая песенка в ее исполнении навевает смертельную тоску на некоего американскою журналиста с русскими корнями. Радио в кафе было настроено на станцию «Европа плюс», пахло разлитым пивом, по фарфоровой пепельнице был размазан окурок сигареты предыдущего посетителя, мелкий дождь и в самом деле бил в окно… На этом сходство с песней кончалось. Питер, в отличие от лирической героини, не изнывал от одиночества: рядом сидела его любимая, полная дождевой свежести и печали осеннего листа. И ему было не все равно, что случится дальше: от того, что скажет эта женщина, зависела его последующая жизнь. Примет ли Валя его предложение?

«Соглашайся, пожалуйста, соглашайся! — внутренне молил Питер. — Мы будем счастливы, весь мир откроется перед нами. Каждый из нас сделал в свое время ошибку, лишь потому, что мы поздно встретились, но других ошибок мы избежим. Ты ведь не станешь выгонять из дома моих друзей? Не превратишь нашу семейную жизнь в ряд обязательных ритуальных действий, рассчитанных на внешнее благополучие? Не сделаешь аборт? Не надо сейчас про аборт…»

Валентина медлила. Чего-то она ждала от Питера. Или в чем-то не решалась признаться?

«Преисполненная тайны русская женщина! Я познал тебя — в библейском ветхозаветном смысле, как познает муж жену свою; но чтобы узнать тебя, строй твоих мыслей, код твоих поступков, не хватит целой жизни… Как с Норой? Нет, не как с Норой! Ты для меня вся — созвучие; Нора — диссонанс. Прислушиваясь к тебе, я узнаю возможности собственного звучания. Какая мелодия сложится из нас?»

— Знаешь, Валя, — нарушил Питер молчание, которое начинало становиться нестерпимым, — независимо от того, что ты сейчас скажешь, я принял решение.

— Неужели? — откликнулась Валентина. В приглушенном освещении кафе, в рефлексах скользящих по стеклам дождевых струй, она казалась видима словно сквозь матовое стекло; ее рыжеватые волосы отплывали в невозвратное. — И, конечно, не далее как этим утром?

— Да, после бессонной ночи… Чему ты смеешься?

— Ничего. — Просто это слова старой песни. Речитатив: «Этим утром я принял решение, принял решение». Из советского фильма про моряков-подводников, уходящих в героическое плавание.

— Значит, опять песня? Я ждал чего-то похожего. И относительно моряков ты права. Правда, не уверен, будет ли мое плавание героическим, или я бесславно кану в пучину вод… Не стану утомлять тебя загадочными метафорами, скажу прямо: я решил остаться в России. Совсем. Переселиться в Москву, или даже не обязательно в Москву, принять российское гражданство.

Валентина смотрела на Питера широко раскрытыми глазами. То ли не одобряла его решения, то ли просчитывала последствия.

— Видишь ли, Валя, что касается моей, как это принято называть, самоидентификации, я всегда колебался между двумя национальностями, двумя культурами… Нет, вру! На самом деле, несмотря на русскую фамилию и уважение к дворянским предкам, я вырос типичным американцем. И вот теперь, словно Колумб, наоборот, пристал к берегу Старого Света… Валя, я открыл Россию! Причем надеялся, дурак, что смогу в любой момент ее закрыть, как перевернутую страницу надоевшей книги. Что поделать, у меня — две родины. Кого-нибудь другого открытие всей правды о современной России — тягостной, неприглядной правды — заставило бы сделать выбор в пользу Америки. Со мной получилось наоборот. Что сильнее заставляет нуждаться в родных: благополучие или несчастье? Россия в нужде, в беде, она призывает родных по крови и духу, чтобы они защитили ее от трех врагов.

Первый враг прикрывается чалмой и вооружен полумесяцем, напоминающим серп, который срезает все на своем пути. Куда, упадет тень полумесяца, там не растет искусство, нет места для свободы. Все несогласное отсекается под корень. Россия и Америка полны мечетей, но найдите мне православный или католический храм в Саудовской Аравии! Музеи достижений исламской цивилизации пестрят изделиями рук завоеванных народов, но где образцы искусства с родины пророка, из Аравии? Захватить, отнять, покорить весь мир — вот психология воинствующего ислама. Слабое звено мирового порядка — Россия: она находится в наибольшей опасности.

Второй враг не подступает извне: он всегда гнездился в России, но в кризисные эпохи становится особенно страшен. Казнокрадство, взяточничество, продажность чиновников, тотальное воровство разъедают даже сильный государственный организм. Но когда защитные силы организма подорваны, мафия может стать для него соломинкой, сломавшей спину верблюду… извини, я снова выражаю свою мысль, как американец.

Наконец, третий враг — совсем недавно я стоял на его стороне — это мой мир, гордо называющий себя цивилизованным: Америка и Западная Европа. С недоумением взирает он на это уменьшившиеся, но все еще гигантские пространства, заселенные непонятно кем. Россия для него — кривое зеркало, все в ней не так: и климат, и религия, и история. Ему кажется, станет лучше, если Россия исчезнет, аннигилируется, вернется к состоянию феодальной раздробленности, удельных княжеств. Недальновидные политики, которые стремятся к этому, не отдают себе отчета в том, что в случае ликвидации России на Запад навалятся два тяжеловеса: исламский мир и Китай. И если одному противнику справиться с ним проблематично, то двое прикончат его наверняка.

Как одолеть врагов России? Есть много рецептов, и я предлагал свои… Но сейчас вижу, что главное, без чего самый лучший рецепт не сработает, — это любовь к России. Ее надо любить и нежить, как женщину, как слабое драгоценное существо. Постоянно. И потому я остаюсь.

Валентина сидела опустив лицо.

— А что это за рецепты? — спросила она.

— О них — как-нибудь в другой раз. А сейчас ты должна ответить: мы поженимся? Валя, я не могу без тебя.

И Валентина ответила. С тех пор она продолжает слышать эти жестокие слова, каждый раз, как вспомнит о Питере, — о, миллион сто тысяч раз!

— Дай мне время. Я хочу взвесить свои чувства, я хочу обдумать все в тишине. Давай не встречаться… некоторое время. А потом я сообщу тебе свое решение.

И после она терзала ручкой календарик, назначая Питеру день смерти. В это время радио грянуло старую добрую дурацкую песенку группы «Воnеу М» о Распутине: «Ra, Ra, Rasputin, russian crazy love mashine» — и Питер неожиданно расхохотался, облегченно и радостно, как человек, сбросивший с плеч тяжелый груз.

— Над чем ты смеешься?

— Я расскажу тебе об этом, когда мы в следующий раз встретимся. Если встретимся…

Больше она никогда не узнает: над чем он смеялся?

Палата, где скучал Турецкий, была прелестный уголок… в общем, выбирать не приходилось, но эта одноместная комнатушка его действительно всем устраивала — и своими высокими потолками, создающими впечатление, избытка свежего воздуха, и кнопкой включения ночника, до которой было легко дотянуться, и функциональной кроватью, позволяющей принимать полусидячее положение. Присутствовала в палате и тайна: антресоли, чьи вечно запертые дверцы, замазанные масляной краской в несколько слоев до неразличимости щели между ними, располагались как раз над входной дверью. О том, что скрывается на антресолях, выдвигались разные предположения. Рюрик Елагин с пылом бывшего археолога настаивал на том, что там находится небольшой склад оружия, забытый в годы Второй мировой войны, когда больница служила военным госпиталем. Ирина Генриховна, основываясь на том, что в хирургическом отделении обучают студентов, высказывалась в том духе, что в палатах на всякий случай должны храниться учебные таблицы и муляжи. Охранник Леша горой стоял за предметы противопожарной безопасности. Сам Александр Борисович придерживался совсем уж макабрической версии: будто бы на этих антресолях, тянущихся вдоль всего отделения, рядами выстроились банки с заформалиненными в них частями тела, которые отчекрыживают почем зря местные хирурги. Подтвердить то или иное предположение не представлялось возможным, так как дверцы были замурованы наглухо. Раззадоренный Леша как-то раз, пользуясь двухметровым ростом, влез на стул и пытался просунуть в щель лезвие ножа. Но безрезультатно: антресоли умели не выдавать доверенные им секреты.

Зато в один прекрасный день, сразу после перевязки, на которой самый главный специалист подтвердил, что раненый следователь скоро сможет вернуться к разгребанию скопившихся за время его отсутствия служебных дел, в палате Турецкого появилась сестра-хозяйка. По мановению ее указательного пальца, украшенного сразу двумя серебряными перстнями, санитар с невозмутимым лицом внес и подставил прямо под антресоли небольшую лестницу-стремянку, и сестра-хозяйка, лихо подобрав халат и юбку выше колен, начала преодолевать крутой подъем.

— Леша, — скомандовал Турецкий в предвкушении разгадки, — зови Ирину Генриховну.

Но Ирина, привлеченная суетой, уже спешила к месту развития событий. Пробравшись рядом со стремянкой, для чего пришлось поджать живот, она заняла удобный пункт наблюдения, у изголовья кровати. Леша приоткрыл рот. Турецкий надел очки, которыми обычно не пользовался. Словом, все живое замерло в ожидании.

Понятия не имея о своей исторической миссии, сестра-хозяйка добралась до верхней площадки переносной лестницы, пошарила в кармане и вытащила связку ключей, массивных и старомодных, точно из фильма о Буратино, только не золотых, а никелированных. Ключик пощелкал в замочной скважине, и волшебная дверца отворилась. Настала тишина. В тишине зародилось смущенное прысканье и бульканье, в течение секунды переросшее в откровенный смех.

— Что такое? — не оборачиваясь, строго спросила сестра-хозяйка, на всякий случай одергивая юбку.

На антресолях громоздились в несколько ярусов подкладные эмалированные судна, и сестра-хозяйка, доставая их по одному, передавала вниз, санитару, который строил у себя на руках пирамиду из суден все с тем же невозмутимым лицом. Ирина прикрыла рот ладонями, плечи у нее тряслись, как от рыданий; Леша согнулся в три погибели, Турецкий схватился за свои швы, опасаясь, что они разойдутся от хохота…

Извините, здесь лежит Александр Борисович Турецкий?

Вакханалия смеха лопнула, как воздушный шарик: что-то вопиюще несмешное, противоречащее самой мысли о веселье, вошло в палату вместе с этой девушкой, настолько тонкой, что стремянку она обогнула, даже не задев. Белый халат, на два размера больше, чем нужно, свисал с плеч жалко и перекошено, точно переломанные в стиральной машине и неотглаженные крылья. Под халатом — черный свитер и черная юбка, сливающиеся в одно сплошное непроницаемое пятно. Лицо казалось очень узким из-за свисающих на него по обе стороны не слишком чистых русых волос. Руки незнакомка держала подчеркнуто на весу, ни до чего не дотрагиваясь, словно боясь заразиться.

«Она ранена», — почему-то подумал Турецкий, хотя никаких внешних признаков повреждения на девушке не было. Но разве только физические раны заставляют страдать? Психические бывают опаснее, иных особо чувствительных личностей они в гроб вгоняют вернее пули и ножа!

— Хорошую эпитафию вы мне составили, — улыбнулся Турецкий, — «здесь лежит Александр Борисович Турецкий»…

— Извините, — вспыхнула девушка.

Турецкий смутился, что задел ее неуместной иронией, хотя, если вникнуть, что особенного он сказал? Юная недотрога подняла руки и вытянула их, почему-то ладонями вверх, стремительно и резко — Ирина прямо вздрогнула. На запястьях розовели довольно свежие, стянутые поросячьей кожицей, следы от бритвы.

— Я тоже совсем недавно лежала в больнице, — призналась необычная посетительница так, будто это все объясняло. — В психушке. Сразу предупреждаю, потому что вам потом будут говорить, что я все выдумала, что у меня это бред, потому что я ненормальная. Но вы, пожалуйста, не верьте. Может, я сейчас и не совсем нормальная, но это только потому, что слишком много узнала.

Сестра-хозяйка, завершив отбор суден, замкнув волшебные дверцы антресолей и спустившись по лестнице, не торопилась покидать палату, подозрительно выпучив глаза на посетительницу. В Ирине Генриховне и Леще тоже чувствовалась боевая готовность номер один, на случай, если клиентка психушки вытащит из-под халата бритву и с самурайским визгом примется кромсать Турецкого. Разгадав настроения окружающих, девушка скромно пододвинула к кровати стул и, ровно держа спину, как эталон школьницы, присела рядом. Руки она положила на колени, на манер египетских статуй, вниз ладонями, ко всеобщему облегчению скрыв вопиющие о беде рубцы на запястьях.

— Я Лиза Плахова, — сказала она. — Паспорт показать?

— Не надо, — остановил ее Турецкий, как только она потянула из скрытой под правой полой халата миниатюрной сумочки краснокожую паспортину. Он вспомнил (фотографическая память, совмещающая живого человека с его изображением), что именно эту совсем молоденькую красавицу еще недавно любили запечатлевать фото- и телекамеры в составе блестящего плаховского семейства. Она очень изменилась… Лиза. Плахова, что с тобой стряслось?

— Вы бы все равно меня вызвали, — продолжала Лиза, — как только обнаружили, кто сделал антиплаховский сайт. Но я не могу ждать, когда вызовут: может быть, тогда меня лекарствами напрочь обработают, и я не сумею говорить откровенно, совсем не сумею ничего сказать. Я ненадолго вырвалась, благодаря одному моему другу, с которым мы полгода чатились… то есть встречались в чате… в общем, не буду его выдавать, это ни к чему. Я хочу вам открыть, как все получилось…

Успокоенная присутствием Леши сестра-хозяйка все-таки вышла из палаты, плотно притворив за собой дверь, и Лиза начала свой рассказ. О причинах, побудивших ее начать собственное расследование семейных тайн, о плодах этого расследования, о том, как ее мать косвенно призналась в убийстве Питера Зернова, и о том, что довело Лизу до попытки самоубийства. Рассказывала полно и откровенно, не стараясь выставить себя в благородном свете, не скрывая неприятных подробностей, которые как будто бы следователю пригодиться не могли, наподобие обстановки в дядиной квартире или режима психиатрической больницы. Когда она замолчала, некоторое время все ожидали продолжения. Но его не последовало.

— Девочка, — мягко спросила преисполнившаяся сочувствия Ирина Генриховна, — чего же ты хочешь?

Лиза проигнорировала вопрос. Сидела ровная, напряженная, как натянутая струна: тронь — и порвется.

— Понимаешь, Лиза, — рассудительно сказал Турецкий, — твои показания, конечно, важны: они указывают нам, где искать. Откровенно говоря, мы по уши завязли в деле Зернова…

— Мне надо дать показания? — явно обрадовалась Лиза. — Вы их запишете? Составите протокол?

— Но твои слова, — закончил мысль Турецкий, — ничего не решают.

— А мой дядя?

— А ты уверена, что он станет разговаривать с милицией?

— Но мне-то он признался!

— Это не доказательство. Любой адвокат посадит нас в лужу, докажет, что ты не слышала никаких признаний, что ты просто неуравновешенная девочка-подросток, которая поссорилась с родителями…

— Но это же неправда!

— Мы с тобой знаем, что правда, а что неправда, — Турецкий был терпелив, — но другие-то откуда это узнают? Для суда нужны четкие доказательства.

«И доказательства мы вскоре получим», — едва не добавил, он, удерживая в уме Герарда Князева. Но проявил осторожность: откуда ему известно, зачем пришла к нему младшая Плахова и насколько правдива рассказанная ею история? «Не болтай», — гласит старый, но в некоторых областях человеческой деятельности по-прежнему актуальный плакат. Между ним и Лизой воздвигся стеклянный барьер, и, ощутив, что ее отторгают, Лиза вскинула подбородок.

— Что же это значит, — надменно проговорила Лиза, — по-вашему, они не должны получить, что заслужили, из-за того, что доказательств нет? По-вашему, мы не можем… ну, подбросить доказательства? Это будет справедливо!

Александр Борисович и Ирина Генриховна не находили слов, глядя на это едва начинающее жить создание, готовое на любые поступки, вплоть до фабрикации улик, ради страшной цели: посадить отца и мать. Преступные дети, восстающие против преступных родителей. Современная комедия нравов по мотивам античных трагедий.

«Хорошо, что наша Нинка не такая!» — с облегчением подумали Турецкие.

Лиза словно раздумывала, что бы еще им сказать, надувала губы, сводила тонкие брови. Вдруг лицо ее прояснилось:

— Не хотите подброшенных улик? Есть и настоящие. Моя мать в последнее время надолго уезжала в Москву. Когда мы приехали на этот раз, на столе в ее кабинете стояла пишущая машинка «Оптима». Выясните, что она на ней печатала и зачем.

После этого повернулась и, придерживая на груди разлетающийся халат, бросилась прочь из палаты с криком:

— Рейнджер! Рейнджер! Пошли отсюда! Нам здесь больше делать нечего!

«Самое большое несчастье для человека — невозможность остаться наедине с собой». Это странное изречение, которое однажды процитировала Валя, неизвестно откуда его позаимствовав, всплыло в сознании Егора, когда ему не осталось ничего другого, кроме как оставаться наедине с собой. Кругом на разные лады сопели и храпели случайные товарищи по камере предварительного заключения, подмигивала тусклая ночная лампочка, в коридоре гулко разносились чьи-то начальственные шаги — Егор был окружен многочисленными признаками человеческого присутствия, и при всем при том он был один. Всеми отвергнут и покинут. Сон не шел, и то, что завтра всех заключенных, и его в том числе, поднимут с утра пораньше, ничего не меняло. Вместо того чтобы спать, мозг совершал тщетную работу, единственную, на которую он способен, оставаясь наедине с собой: бесконечно перебирать образы прошлого. Без анализа, с минимумом эмоций, с редкими, но болезненными уколами сожалений. Егор проехал ту станцию, на которой он проклинал жену, и ту, на которой он упрекал себя; остались только несколько слов, которые то и дело выскакивали, заставляя произносить себя шепотом, полные укора и удивления: «Какой же я был дурак! Ну как я мог быть таким дураком?»

И самое удивительное заключалось в том, что у этого дурака оказалось достаточно сообразительности, чтобы во всех подробностях продумать и осуществить без сучка без задоринки свой дурацкий план!

Началось все с письма… нет, тьфу ты! Началось раньше письма. Пару лет назад, а может, и раньше. Он, конечно, тоже не подарок: он прежде сильно пил. Но потом ведь нашел в себе силы бросить! А когда бросил, жена стала такая добрая, приветливая, и думалось, все у них еще наладится, сыновья растут, и заживут они все вместе душа в душу. Но ведь пойми этих женщин! Увлеклась какой-то психологической дурью, покупала тонны этих популярных книжонок, все в доме было устлано ими. Егор предупреждал ее: «Брось! Зачем тебе это надо? Такие книги пишут старые девы, чтобы сбивать ими с толку нормальных женщин, у которых есть мужики». Одно время казалось, что Валя послушалась, по крайней мере, книжонок при нем в руки не брала. Но втайне, наверно, читать их не отвыкла. Знает Егор, что там пропагандируется: женская самостоятельность и независимость, а попросту говоря, блядство. Самое натуральное блядство. Он всегда это знал, но, как последний идиот, надеялся, что Валька — она же умная баба, и увлечения ее останутся на уровне воздушных мечтаний — словом, на уровне головы. Не перейдут ниже пояса. Значит, ошибался.

Как они решились переслать письмо по почте, чтобы оно оказалось в почтовом ящике семьи Князевых, с риском, что Валентина первой прочтет и порвет? Должно быть, изучили характер его жены: Вальке не откажешь в благородстве, адресованное ему письмо она никогда не прочла бы… Письмо было как письмо: в стандартном конверте, графы «Куда» и «Кому» заполнены на пишущей машинке. Егор его чуть было не выбросил сразу, подумал, что реклама, но, не отдавая себе отчета, почему и зачем, все-таки надорвал. И тем открыл череду своих терзаний. Из конверта на него выпрыгнул черт… выпрыгнула голая Валентина. С каким-то незнакомым мужиком — если только степень знакоместа можно установить по затылку, спине и заднице. Он брал Валентину сверху, и ее лицо высовывалось из-за его плеча — лицо, оргазмирующее каждой клеточкой, распахнутыми глазами, полуоткрытым влажным ртом. Его сладострастно фиксировал фотоаппарат, расположенный, судя по точке съемки, где-то на потолке. Лицо жены Егора, матери его сыновей, едрит твою переедрит!

Сначала Егор ни о чем не успел подумать: его прохватило до печенок нерассуждающей болью, насквозь обожгло. Восстановив способность рассуждать, он трезво сказал себе: «Неправда. Этого не может быть. Наверняка фотомонтаж. Взяли порнографическую фотку и прилепили бляди голову Валентины». Но Егор знал, что это не так. Во-первых, такое выражение лица невозможно сфотографировать случайно, когда Валя, допустим, идет по улице; Егору ли не знать, что таким ее лицо бывает только в совершенно определенный жизненный момент! Ну, а во-вторых, чтобы окончательно развеять наклюнувшиеся сомнения, из-под бедра незнакомого мужика высовывалось округлое женское колено, на котором отчетливо запечатлелся извилистый черный шрам. Егор отлично помнит, как он учил Валю кататься на велосипеде, в то лето, когда они еще не были женаты, и попытка одновременно держать равновесие и крутить педали закончилась падением в некстати находившуюся поблизости кучу угля. Угольные частицы так и остались, их невозможно вывести, похоже, будто под кожей по коленной чашечке ползет пиявка… Чувство, что этот шрам, и то лето, и их общие воспоминания, и их любовь переданы другому, заставило Егора заскрипеть зубами. Он все еще стоял возле почтовых ящиков, словно могло случиться что-то еще более страшное, если он сдвинется с места. Девочка лет двенадцати, которая вошла в подъезд, ведя на поводке пышную, колышущуюся, как шуба, черно-бурую колли, посмотрела на непонятного дяденьку с подозрением и на всякий случай прижалась к стенке, стремясь поскорее его миновать. Егор поспешно повернул фотографию так, чтобы девочка не могла увидеть, что вытворяет в постели ею жена. Он оберегал те клочки интимной неприкосновенности, которые у него остались.

Помимо фото конверт содержал еще и записку, которая выпала и приклеилась к натоптанному полу. Егор поднял ее, ожидая комментариев: имени Ванькиного любовника, места их встреч… Но наткнулся на две строчки:

«Не совершай лишних движений.

Месть — это блюдо, которое едят холодным».

Что-то в нарочитой лаконичности записки напоминало Валентинину манеру в раздражении выражаться вот так же издевательски афористично. Егору померещилось, что жена все это нарочно подстроила, чтобы посмеяться над ним… или чтобы заставить его ревновать. Как хорошо, если бы так оно и оказалось! Конечно, ревность — глупый способ, подходящий скорее, чтобы разрушить, а не освежить супружескую любовь. Но если бы Валентина решилась на измену только по этой причине, если бы она открыто призналась: «Ты в последнее время перестал обращать на меня внимание, утонул с головой в зарабатывании денег, а я живая женщина, мне все это нужно, и вот я со злости легла под первого попавшегося мужика…» Егор бы здорово на нее разозлился, да, уж это точно. Может быть, съездил бы разок по наглой красивой роже — только так, чтобы не выбить зубы, на что ему жена беззубая? Но, уж это точно, убивать никого не захотел бы. Ни ее, ни его. Поссорились и помирились, какие проблемы?

Зло заключалось в том, что Валентина признаваться не собиралась. В тот первый вечер, отравленный для Егора мерзейшей фотографией, он не столько ужинал, сколько наблюдал за женой. Полнейшая, нетревожимая безмятежность. Никаких признаков, что она знает о письме. Никаких признаков, что она показывает чужим мужикам (где один, там и двое, и трое, и неизвестно сколько еще) свой шрам, похожий на ползущую пиявку, и свою смугловатую янтарную раковинку в окружении курчавых, более темных, чем на голове, волос, для которой Егор подбирал столько смешных и ласковых слов, а теперь вот захотелось припечатать ее по-матерному… Он действительно выругался — вслух, витиевато, от всей души. Валентина аж подскочила.

— Ты что? При детях?

— А пускай при детях! Пошли в койку!

Егор изучил ревность насквозь: она — великая захватчица. Все гребет под себя, все присваивает, все перетолковывает в угодном для себя духе. Если бы Валентина начала сопротивляться, он подумал бы: «Сегодня ее отжарили на все корки, потому ей больше не хочется». Когда же она, пассивно повинуясь, позволила увлечь себя в спальню, он подумал: «Боится, чтобы я не заподозрил, что у нее есть хахаль, вот и прикидывается покорной женой».

Тот сеанс отчаянного секса, за которым по-прежнему буйствовала и истязалась любовь, принес ему горькое удовлетворение. Егор опасался, что у него не встанет, что явные или мнимые следы хозяйничанья в теле жены постороннего мужчины напрочь его охладят, но вышло по-другому: его разгоряченный красный дружок оказался неутомим. Мерзопакостнейшая фотка маячила перед глазами, доводя до звериного ража. Егор (вот влияние Вальки с ее психологией!) краешком подумал, уж не извращенец ли он, если его возбуждает возможность делить свою женщину с кем-то еще. У эскимосов, что ли, есть такой обычай: жену гостю подкладывать… Нет, Егор — нормальный мужчина. А тем, что он так неистово брал Валентину, два раза подряд с перерывом в час, происходило от желания взять реванш и застолбить свое право. Он тоже по-своему психолог, как видите.

Удовлетворенный Егор обычно становился расслаблен, отваливался на боковую и часто засыпал.

Валя не раз пеняла ему за это: у нее еще там внутри чего-то пылало и вспыхивало, она требовала дополнительной ласки, а тут муж, точно бревно, валяется! Преодолевая сонливость, Егор пытался соответствовать ее требованиям. Но в тот раз он не стал преодолевать себя: сон позволял отменить то, что произошло, сделать бывшее небывшим. Временно. А может, и навсегда. По крайней мере, половое удовлетворение позволяло надеяться, что так оно и будет. Посреди ночи Егор проснулся, достал из кармана брюк сбитые в один ком письмо, конверт и фотографию, не разворачивая, сходил к мусоропроводу и, разорвав в мельчайшие клочья, отправил все вниз, в могучую помойную утробу. Летите, голуби!

Как выяснилось, выбросил Егор не все. Воспоминания — они вроде бумеранга: чем сильнее их отбрасываешь прочь, тем настойчивее они возвращаются, чтобы огорошить тебя по лбу. Егор продолжал любить Валентину. Но он был нормальный мужик. А нормальные мужики, если они русские мужики, а не какие-то северные эскимосы с их придурочным гостеприимством, женами не делятся. Каждый раз, когда Егор смотрел на Валентину, в его воображении выскакивала та самая голая задница. Задница неизвестного мужика, который пользуется его женой.

Доказательства измены множились. Часть из них была нематериального характера, часть — вполне вещественной. К первым относилось, как ни удивительно, то, что характер жены стал более ровным; исчезла вспыльчивость, Валя стала ласковее. То ли прикидывалась в целях маскировки, то ли (мысль об этом вызывала гадливость и боль) хахаль ее лучше удовлетворяет. Ко вторым — новая работа… Как он мог быть таким дебилом, чтобы поверить, что на хорошую должность можно у нас попасть благодаря деловым качествам и стечению обстоятельств? Через постель, исключительно через постель!

Второе письмо пришло две недели спустя, также надписанное на машинке; при виде знакомых букв (размазанное «н», выскакивающее вверх из строки «е») сердце заколотилось в предчувствии новых натуралистических мерзостей. Но письмо содержало лишь рекомендацию завести абонентский ящик номер такой-то для получения дальнейшей информации. Так и сказано: «дальнейшей информации». Предполагая, стало быть, что отношения Вальки с неизвестным (со многими неизвестными? Математика, ха-ха!) будут развиваться, заходя все дальше и дальше.

Егор осатанел. Едва не запил, но удержался, скрутив нервы в кулак: не стоит давать козырь сопернику. Взял неделю за свой счет, увез Вальку в подмосковный пансионат. Денег истратил кучу. Совершенно зря, если вдуматься. Ну ладно, неделя прошла отменно, а дальше-то? Бросать работу, караулить жену с берданкой? Или откровенно поговорить? Егор рассчитывал откровенно поговорить как раз в эту неделю, но не решился. Побоялся невинного взгляда: «Егор, ты о чем? Как ты мог подумать?» Или, еще хуже (и вероятнее): «Хорошо, что ты первым начал этот разговор. Я давно собиралась сказать, что люблю другого, а с тобой хочу развестись. Дети останутся со мной, алименты мне не нужны, потому что мой любимый обещает нас обеспечивать». Этого он бы не вынес — даже в воображении. Неделя в пансионате убедила Егора в том, что Валентина ему нужна. И детей он не собирается лишаться. Чтобы его парни звали папой того типа с голой задницей — этого не будет! Костьми ляжет, но не допустит.

Подспудно, медленно в голове Егора вызревала мысль о том, что единственный способ вернуть все на круги своя — избавиться от соперника. Вначале стояла задача узнать, кто это такой, но Егор был уверен, что неизвестный доброжелатель посодействует, подскажет. Пришлет, как было раньше, фотографию, только вид спереди, а не сзади. По задницам, тем более бесштанным, и впрямь трудновато распознавать людей.

Новый конверт, пришедший уже на его абонентский ящик, Егора не потряс. Там действительно содержалась «дальнейшая» информация, похожая на шпионские шифровки: «Эпоха Арт 2001 № 8 стр. 13». Юстас — Алексу… «Эпоха Арт» было названием журнала, в редакции которого работала теперь Валя. «Понятненько, служебный роман, а в указанном номере напечатана статья этого типа», — проявил сообразительность Егор и почти попал в точку. Почти! Этот тип, статья которого начиналась на нужной странице, в редакции не работал: список редколлегии Егор изучил. Сочетание «Питер Зернов» показалось знакомым, может быть, даже Валька упоминала. Увидев имя и фамилию, Егор сначала закрыл журнал, почувствовав, что его затошнило, но через некоторое время овладел собой. Надо быть мужчиной, надо столкнуться лицом к лицу с соперником, чтобы узнать, чем он дышит. Внутри образовалась сосущая пустота, и, чтобы заполнить ее прорву, Егор начал читать. И, на удивление, втянулся! Ясным слогом, на отличном русском языке, без лишних рассусоливаний статья рассказывала о судьбе бывшего имущества КПСС, о том, как под предлогом установления демократии разворовывалась Россия. Такие статьи часто публикуются в левопатриотической прессе, которую Егор почитывал, но в них обычно автор отягощал изложение ненужными соплями и слюнями или заканчивал нелепыми выводами, сводившими на нет всю статью. У Питера Зернова все было доказательно и по делу. Егор его, ни разу не видя, зауважал — по крайней мере, за эту статью.

И моментально рухнул в чернейшее унижение. Он-то, Егор, писать не умеет! Он и говорить-то не горазд! Сын алкоголика, армейская кирза, работяга — что с него взять! Он не то что некоторые появившиеся на свет в Америке внуки белоэмигрантских аристократов (набранная мелким шрифтом колонка слева кратко выдавала биографические данные Зернова), которым все дано от рождения, которым остается лишь пользоваться тем, что наработали за них другие. Вот Егор — другое дело: он создал себя сам. Из грязи — в Князевы! И если бы Валентина всмотрелась в него получше, она бы поняла: чтобы достичь своего нынешнего положения, Егору пришлось приложить больше сил и способностей, чем Питеру — чтобы достичь своего. Положение у них разное, но разве усилия не должны окупаться? Валентина этого не видит, не ценит. Ее прельщает говорливость, известность, аристократическое происхождение и прочие побрякушки. Умнее прочих баб, а все равно глупа!

«Оно тебе надо? — перехватил мысль внутренний рациональный голосок. — Глупа, развратна, так и отпусти ее, пусть катится к своему Питеру, хоть в Америку, хоть в «Эпоху Арт». Младший сынишка пусть остается с ней, так уж и быть, а старшего, Владика, можно отобрать по суду. Парень что надо: папку своего любит и никогда не предаст. А там — разве я косой, кривой или горбатый? Найдется и мне баба хорошая. Еще лучше подберу: и красивее, и без претензий, чтобы не воображала много о себе».

Но в ответ на этот голос разума накатила такая иррациональная тоска, что Егор чуть журнал не порвал. «Хорошая баба без претензий» парила где-то в стороне на выдуманных крылышках, лишенная плоти и крови, а он, ступающий твердо обеими ногами по земле, на этой твердой почве мог любить только Валентину. Он сам удивился: сколько женщин перепробовал, а мыслил себя лишь с этой женой, с этими детьми — обоими, компромиссом он не удовлетворится.

Естественный ход мысли — во всем виноват Питер Зернов. Устранить его, и все наладится. Понятное дело, не сразу. Надо выследить, все продумать, обмозговать…

«Месть — это блюдо, которое едят холодным».

Тот, кто отправил по почте эти слова Егору, хорошо его изучил.

Егор не был бы Егором, прошедшим выучку ФСБ, пусть и во взрывниках, если бы не задался вопросом, кто этот таинственный доброжелатель, подсовывающий Егору улики, а сам остающийся за рамками действия, и какие он преследует интересы. Может, это давний Егоров враг, который хочет погубить его, толкнув на убийство из ревности? А может, здесь разыгрывается сложная комбинация, и ревность Егора — только звено в цепи, о назначении которой он понятия не имеет? Эти соображения тревожили его едва ли не больше, чем реальные возможности убрать с дороги Питера Зернова так, чтобы никто ничего не заподозрил, потому что убивать в состоянии аффекта Егор не хотел. Да человека, который пил кофе с главарями священного джихада, на которого точат зубы российские богатеи, в состоянии аффекта и не убьешь: так просто его не взять. Но сначала нужно убедиться, что убивать его стоит. Возможно, это подтасовка, и человек на первом фото совсем не Питер Зернов. Возможно также, что она перепихнулась с ним всего раз, для получения работы в редакции, о которой и мечтать не могла; тогда он не представляет для Егора опасности. В любом случае следовало удостовериться, не полагаясь на чужое мнение, что любовник Валентины — именно Питер Зернов и что их отношения продолжаются.

Егор подготовил для себя базу: предупредил Валентину, что в течение следующего месяца будет пахать практически без выходных. Сам же, вместо того чтобы вкалывать полную неделю, в свои законные дни отдыха уходил на работу, где переодевался, чтобы вернуться и наблюдать за женой. Пришлось купить в секонд-хенде потертое вспученное пальто, которое увеличивало его объем вдвое, меняя до неузнаваемости. Очки с простыми стеклами и кроссовки довершали маскарад. Приближаясь к зеркалу, сам себя не узнал: можно было подумать, что из дверного проема прется ему навстречу незнакомый толстый лох. Подумать только, какая глупость, а ведь действовало! Не учившийся наружному наблюдению Егор порой оказывался совсем близко от Валентины. Своей Валентины, выходящей из редакции. Садящейся в чужую машину. Смеющейся, кокетничающей и счастливой. Когда Егор убедился, что любовник у Вали был один и что это именно Питер Зернов, он сказал себе: «Ну так что ж!» — и ему стало легче. Питер был отныне обречен.

Обреченным ощутил себя и Егор — на то, чтобы физически устранить его со своего пути.

Замысел, как именно устранить, начал зреть еще при взгляде на ту самую порнушечную фотографию и окончательно кристаллизовался при осмотре собственных возможностей для убийства. Как еще может убить взрывник, если не взорвать? С давно отлетевших времен, покидая свою опасную и не слишком в те годы денежную службу, Егор припрятал кое-какое оборудование: думал использовать на расчистке дачного участка, который они с Валей так и не купили и не купят уже никогда. Планировали, мечтали — детям нужна дача, свежий воздух… То, на что решился Егор, он тоже сделает ради детей. Больше дачи детям необходимы отец и мать. У Егора были отец и мать, полный комплект родителей. Пусть не слишком удачные — каких Бог дал! — но, по крайней мере, ему не пришлось вымучивать из себя «папа» или «мама» для отчима или мачехи. Как в сказке, жили вместе с молодых лет и умерли в один день — когда отец, в очередной раз приняв на грудь, позабыл закрыть кран газа. Людей, наградивших его жизнью и не слишком удачным именем Герард, он вспоминает с сентиментальностью и, как ни удивительно, с завистью. Они были бедны, они постоянно ссорились, но что-то прочное, как стальной трос, удерживало их вместе. А другие, элегантные и обеспеченные, не имея такой связи, разбегаются, меняют партнеров, их количеством пытаясь возместить неспособность к супружеству, к жизни вдвоем. В Егоре присутствует это здоровое семейное начало, перенятое от родителей. Они с Валентиной были счастливы; пришел Питер Зернов и все разрушил. Значит, его надо убить.

Самым трудным было проникнуть в дом на Котельнической набережной, точнее, стать там своим человеком. Егор проделал колоссальную работу, сначала выслеживая жильцов высотки, а затем пытаясь, словно невзначай, заводить знакомства, которые, как правило, оканчивались ничем: контингенту, обитающему в таком фешенебельном месте, доверия он не внушал. На счастье, обнаружилось одно полузнакомое лицо: с этим парнем Егор служил в одной роте. Конечно, тот давно уже не парень: заматерел, растолстел, морду приобрел наглую. А ведь был такой худенький, интеллигентный, застенчивый, угодивший прямо из своего обеспеченного дома в армию, отмазаться от которой семейная традиция не позволяла… Егор вспомнил даже фамилию, такую и через много лет не забудешь: Лесничий. «Лесничий! Кирилл!» — наудачу ринулся с распростертыми объятиями. Лесничего, выяснилось, звали не Кириллом, а Костей, но он тоже был рад повстречать старого товарища. Приглашение в гости стало вопросом времени…

Тем временем тайный доброжелатель сопровождал ревнивца, регулярно направляя на абонентский ящик даты встреч Валентины и Питера. Егор так усовершенствовался в искусстве наружного наблюдения, что мог бы сдать экзамен. Он присутствовал и в том кафе, где Питер Зернов назначил… фактически, назначил дату своей смерти. Табачный дым восходил волнами к темноватому потолку, локти прилипали к столу из-за пролитого пива. Егор сидел, опустив голову на руки, изображая человека, страдающего от глубокого похмелья: слушать это ему не мешало. А впрочем, он действительно страдал. Фантазии грозили превратиться в явь. Такого случая, который предоставлял ему Питер, больше могло и не подвернуться: требовалось действовать быстро и решительно. Стать, высокопарно выражаясь, хладнокровным убийцей.

Хладнокровный убийца…, Существуют ли такие? Во всяком случае, Егор шел на убийство не хладнокровно. Его всего трясло, когда он заходил в подъезд, небрежно здороваясь со знакомой вахтершей. Руку оттягивал портфель, в котором уместилось взрывное оборудование. Вместо того чтобы подняться на шестой этаж, в квартиру Лесничего, он завернул на третий. Копии ключей, вытащенных из сумочки у Валентины, оказались не слишком удачны, а может быть, просто у него дрожали руки, и он изрядно поцарапал замок, прежде чем открыл. Очутившись в пустой квартире, вдохнул всей грудью и резко выдохнул, чтобы успокоить расходившиеся нервы: откуда-то взялось подозрение — нет, уверенность! — что Зернов здесь. Но квартира осталась тиха, и спокойствие восстановилось. Оказалось, что руки не забыли обращение со взрывчаткой. Работал Егор скоро, чисто: работал для себя…

Но как ни старался, он допустил какой-то промах. Сам не знает какой, но допустил: иначе они не поймали бы его. Иначе он не очутился бы здесь, без Валентины и детей, вынужденный слушать чужое смраднее дыхание и видеть мигающую ночную лампочку.

Надолго? Может быть, навсегда? Самое, может быть, страшное — то, что это его не пугает. Что-то перегорело в нем, когда его забирали, и Валентина плакала, и, поняв, что игра окончена, он рванулся бежать или погибнуть. Это было короткое замыкание, вспышка огня, пожар, не оставивший даже пепла от того, что его раньше мучило и трясло. Дурак, да и только! Нужен был ему Питер Зернов, как же! Нужна была Валентина! Сейчас ему не нужно ничего. Он гол и первоначален и только сейчас, возможно, начинает подбираться к себе подлинному. Все, что казалось свойственным ему, и только ему, стало чужим. Даже сыновья — вроде насквозь свои, рожденные из его теплой малофейки, но другие, отдельные от него люди. На тюремных нарах Егора осенила великая и странная истина: нет ничего вне человека, что человек имеет право назвать своим. Подлинное имущество человека — то, что внутри него.

«Даже деньги, — рассуждал Егор, — которые я считал своими, на самом деле чужие. Деньги, ради которых я вкалывал как проклятый! Где они? Ими были заткнуты дыры совместного с Валентиной хозяйства, они были потрачены на хлебушек, молочишко, колготки, ковры, щетки-тряпки, блин, разные… И что мне-то теперь в них? Я лежу, протянувшись на нарах, и мне имущественные нужды до лампочки, как позавчерашние сопли на выброшенном носовом платке. Думал — утверждаю и продолжаю себя в своем хозяйстве, своей жене, своих детях… А где все это? При мне, у меня? Нет. И меня вроде бы как нету. Как же рано я перестал существовать — прежде смерти! А столько мнил о себе. Тратил себя и заработанное на ерунду… Да найдется ли в моей памяти такой случай, когда бы я потратил деньги с толком?»

Егор сомкнул глаза, чтобы не щипал их тюремный неусыпный свет, и в воспоминании, отплывающем в дремоту, к нему вплотную придвинулись трепещущие под ветром, просвеченные золотистой весной кроны лип, суматоха солнца и теней на розоватом песке аллеи. Получив первую в своей жизни зарплату, не горя желанием возвращаться в пьяный бардак родительского дома, он брел по парку. Остановился у ряда киосков: в одном купил мороженое, в другом — сборник анекдотов, в третьем — пачку сигарет. Скромно, но ведь и зарплата не такая была, чтоб швырять направо-налево. А все равно сердце билось теплее: заработанное, свое… Присев на скамейку, еще холодную, не разогретую солнцем, он ел мороженое и хохотал во все горло над анекдотами, а пачку сигарет отложил на потом, ибо в той пачке заключалось будущее с его запретными удовольствиями: настоящая мужская работа, уважение равных, длинноногие красавицы, которые его полюбят… Все это он получил — не сразу, но получил. А вот диво: ничего из того, что получил, с ним не осталось. Осталась — до слез, до стеснения в груди — та скамейка на той аллее, где он был так счастлив и так пронзительно несчастлив, что, может статься, только в те минуты он и жил.

Ведь, если разобраться, в каждой биографии насчитывается не так уж много минут неподдельной, чеканной, полновесной жизни. И деньги здесь ни при чем.

— Так тебя можно поздравить с окончанием дела, Саша?

— Можно, Костя. Только, пожалуйста, не поздравляй.

Хмурое настроение в последние дни сопутствовало Турецкому, несмотря на успех. Благодаря самоотверженному труду его молодых помощников, благодаря удаче, благодаря, как ни парадоксально, даже своему ранению он сумел выйти на убийцу Питера Зернова. Попутно распуталось дело адвоката Берендеева. Оба преступника — в руках правосудия. Вещественные доказательства? Полным-полно. Что же его терзает? Может, не до конца восстановленное после покушения здоровье, подкошенное пулей, прошедшей в полутора сантиметрах от сердца? Может, возвращается старый друг депресняк? Да нет, физиологические объяснения оставьте для своей покойной бабушки, Александр Борисович. Такого профессионала, как он, волнует то, обезопасил ли он общество от преступников, а с этим не все в порядке.

Убийцы понесут заслуженное наказание? Как ни прискорбно, понесут наказание исполнители. Даже Егор Князев, у которого имеется весомый мотив — ревность, действовал не по своей воле, а по чужому наущению. Что же до главной движущей фигуры, Татьяны Плаховой, прямых улик против нее нет. Письма, подстрекавшие к убийству, Егор уничтожал, а значит, суд не примет их во внимание. Поди докажи, что они существовали! Поди докажи, что они были напечатаны на той машинке «Оптима», которую так и не выбросила госпожа Плахова. Мурза убит, и от него не осталось никаких документов, удостоверяющих преступный сговор. Реанимация архивного дела об убийстве изобретателя Григория Света сулила, если скаламбурить, какой-то свет в конце тоннеля. И опять же: слишком многое зависело от показаний Дмитрия Вьюркова. А у Вьюркова — дети… Свидетель есть свидетель. Его можно запугать, искалечить, попросту убить. А следователю остается только печально наблюдать, разводить руками и уповать на то, что лет эдак через десяточек до нашей страны допрет неисправимо либеральная идея о законе, защищающем свидетеля.

Даже если все сработает, неужели стоит рассчитывать, что госпожа Плахова сядет в тюрьму? Организуется широкомасштабное общественное негодование, туча газетных статей, за которой не разглядеть, кто был прав, кто виноват. Губернатор Плахов своей внушительной фигурой и патриотическими заявлениями снискал любовь избирателей, и арест ею жены воспримут как подкоп под него. Возможно, уступая натиску улик, ее ненадолго посадят — в очень комфортные условия, которых большинство российских граждан не имеет и на свободе, — а потом, тихой сапой, выпустят. И она победным шагом пойдет вперед, осененная ореолом мученицы. По трупам пойдет, как привыкла.

Посадить Савву Сретенского? Это кое-что. И тяжелые шарики не уплыли из страны — это мило. Но ведь Савва — отыгранная фигура, герой вчерашнего дня. Его — на нары, а его работодателя, занимающего иную ступень в мафиозной иерархии, — на высокий пост? И это, по-вашему, торжество закона, защита мирных граждан? Были бы заказчики, а исполнители найдутся.

Пожалуй, единственный мирный гражданин, которого Турецкий и его сотрудники по-настоящему спасли, — это Лев Кондратьевич Феофанов, не успевший устроить взрыв возле здания Госдумы. Но с какими мыслями и чувствами выйдет из этой передряги Феофанов? Поверит ли, что такие змеи-искусители, как Никита Варенцов, составляют ничтожную часть ФСБ, а большая часть этой структуры — Турецкий наблюдал собственными глазами — состоит из таких же честных трудяг, каким был феофановский отец? Поверит ли когда-нибудь, что власть стремится его защитить, а не извести с бела света? Поверит, пожалуй, в одно: в то, что откровенно высказывать свои мысли так же небезопасно в наше время, как и шестьдесят лет назад.

С чем же тут поздравлять-то? И скучно, и грустно, и некому морду набить…

В Израиле наступила типичная новогодняя погода: плюс пять градусов. Фруктовый рынок, как обычно, восхищал пестротой и разнообразием ассортимента: здесь был даже дуриан, справедливо называемый «королем фруктов» — распространяющий зловоние на многие километры, непередаваемо прекрасный на вкус.

— Дуриан не желаете? Только ешьте на природе: в гостиницу с ним не пустят!

Этого белокурого, с примесью седины, статного мужчину все принимают за туриста из скандинавских стран. Впрочем, светловолосые евреи тоже не редкость. А кроме того, бродит еще по пустыне племя кочевников-бедуинов, сплошь светло-русых и с голубыми глазами — потомки занесенных сюда Великим переселением народов скифов-алан… Так что напрасный труд — определять по внешности человека его национальность! А тем паче его религию, убеждения и способ существования…

Исмаил Бегаев заломил на затылок кепочку с длинным козырьком, делающую его похожим на приезжего. Сливаться с туземным населением и не входит в его интересы. Среди палестинцев он все равно свой… Его здесь чтут. У него легкая рука. Он и вправду точно ангел смерти: кого заденет своим крылом, тому не жить.

Всего лишь тенью крыла осенил Азраил того американского журналиста, и готово: только сегодня дошла до него весть, что Зернов погиб. Израильское солнце забиралось под кепочку, заставляя сощуриться. Несмотря на многолетний ратный труд во славу ислама, несмотря даже на курс психологически-религиозной обработки в Турции, Исмаил Бегаев не мог себя, положа руку на сердце, назвать глубоко верующим человеком, но тут и он признавал очевидное: произошло чудо. Неверный глумился над воинами Аллаха — и вот неверный мертв. Азраил желал его смерти, но это произошло без участия Азраила, как бы для того, чтобы показать ему: вот как ты силен! Ты рожден для того, чтобы расправиться с этой гнусной западной цивилизацией, похожей на фрукт дуриан: вкус, от которого невозможно оторваться, и омерзительная вонь, точно от трупа собаки, брошенного на солцепек. Теперь ничто не свернет Азраила с пути служения своей миссии.

Опустив в плотный пластиковый пакет дуриан, напоминающий футбольный мяч в иглах дикобраза, Исмаил Бегаев развернулся и, не торопясь, пошел прочь с базара. Впервые за долгие месяцы он был абсолютно счастлив.

См. роман Ф. Незнанского «Бубновый валет».

Калифорнийский университет.

Обстоятельства гибели Шурочки Романовой, описаны в романе Ф. Незнанского «Контрольный выстрел».

Город в США с упрощенной процедурой развода.