Как председатель Федерации авиационного спорта СССР я часто встречался с автором этой книги на IV и V чемпионатах мира, на параде в Домодедово, на авиационных праздниках, на тренировках сборной команды.

Владимир Мартемьянов был человеком большой воли и мужества. Замечательный летчик, он четыре раза был абсолютным чемпионом Советского Союза по самолетному спорту. В 1966 году он первый из советских летчиков завоевал звание абсолютного чемпиона мира по высшему пилотажу. Это спортивный подвиг.

Самолетный спорт — один из самых сложных технических видов спорта, требующий от спортсмена не только отличных теоретических знаний, но и хорошей физической и волевой подготовки, и каждое соревнование — это предельное напряжение физических и духовных сил.

В Мартемьянове удачно сочетались постоянная требовательность к себе и трогательно-бережное отношение к товарищам по команде.

Всесторонне развитый человек, он был очень интересным собеседником, понимал и любил шутку и юмор. Нравился он мне и своим отношением к делу — всегда подтянутый, энергичный, готовый к действию. Такие люди запоминаются навсегда.

Он любил Родину, и Родина гордилась им.

Людям нашего поколения выпало на долю отстаивать свободу, честь и независимость нашей Родины в тяжелейшей из войн, которую когда-либо знала история человечества.

Летчики внесли огромный вклад в дело победы над врагом, завоевав полное господство в воздухе над хвалеными фашистскими асами. И здесь хочется подчеркнуть, что лишь тот летчик, внимание которого не поглощено процессом управления самолетом, может успешно бороться с врагом и побеждать в бою.

Именно занятия высшим пилотажем приводят к тому, что человек и машина сливаются воедино, действуют как одно целое. Поэтому партия и правительство уделяют много внимания развитию самолетного спорта в нашей стране. Им у нас занимаются сотни и тысячи юношей и девушек, и имя Владимира Мартемьянова является для них символом трудолюбия, мужества, любви к Родине.

Сейчас неспокойно в мире. Кое-кто не прочь попробовать еще раз испытать крепость советского строя. И я обращаюсь к нашей замечательной советской молодежи:

Любите небо, как любил его Владимир Мартемьянов, любите Родину, как любил ее он, коммунист и настоящий человек, и мы будем непобедимы!

Передо мною книга Владимира Мартемьянова, она прочитана, но я вновь перелистываю ее страницы. Мне приятно вспомнить свои первые шаги в авиации, свое первое знакомство с небом, а начиналось оно также в аэроклубе ДОСААФ (в то время Осоавиахиме). Книга познакомит читателя с высшим пилотажем как спортом, поведет его вместе с автором в кабину спортивного самолета, расскажет о людях, с которыми автор жил, боролся, побеждал. Изложение книги подкупает искренностью и свежестью восприятия жизни.

Книга будет очень полезна нашей молодежи. Она просто заражает любовью к небу. Мне хочется закончить словами ее автора:

Мы сидим с Димкой у костра и не мигая следим за фантастическим танцем огня, жадно пожирающего сухой валежник и смолистые сосновые ветки. На угли капает смола и сгорает, насыщая воздух неповторимым запахом тайги.

Вечерние сумерки, сгущаясь, опускают невидимый занавес на речные дали, каждую минуту все ближе и ближе подкрадываются к нам, словно хотят подслушать то сокровенное, о чем в такие минуты охотно говорят люди.

С Димкой я познакомился только сегодня. Произошло это так. После шумной, с играми и песнями, встречи с пионерами лагеря «Огонек» я не без скрытого удовольствия выслушивал комплименты Ирины Ароновны, организатора этой встречи:

— Признаться, я не ожидала услышать такой увлекательный рассказ о ваших товарищах... А ребята как довольны! Вы заметили, как у них блестели глаза? Уверена, что они сегодня все, как один, решили стать летчиками.

Я немного смущаюсь:

— Наверное, я был в ударе. Уж очень хорошо с этими славными ребятишками.

Ирина Ароновна вдруг засуетилась:

— Ой, совсем забыла! Я же вам, Владимир Давыдович, сюрприз приготовила... Лена, позови сюда Димку!

Через несколько минут, застенчиво улыбаясь, к нам нерешительно подошел ладно сложенный мальчуган лет одиннадцати-двенадцати. Короткая челка, курносый нос, на загорелых круглых щеках — ямочки. До чего же знакомая мордашка у тебя, Димка, хотя я не помню, где мы с тобой встречались...

Ирина Ароновна, затаив дыхание, наблюдает эту встречу.

— Ну как? Правда похож? — почему-то шепотом спрашивает она.

— Кто похож? — я еще не понимаю содержания «сюрприза».

— Да Димка же!.. Похож на вас, как будто вы родные братья, — с сердцем восклицает Ирина Ароновна. — И глаза, и нос, и губы, и ямочки на щеках у вас одинаковые.

— В самом деле? И ямочки? — растерянно спрашиваю я под дружный смех присутствующих и непроизвольно ощупываю свое обветренное лицо.

— Ну конечно же. И улыбаетесь вы одинаково.

Еще раз внимательно смотрю на вконец смущенного Димку — действительно, есть большое сходство с изображениями на моих детских фото. Неужели я был когда-то таким вот симпатичным мальчишкой?

Ирина Ароновна приглашает всех на ужин. Довольный Димка, не отстает от меня ни на шаг, вежливо молчит, хотя его так и подмывает поговорить со мной. Уж эти мне взрослые, не дают слово вставить, говорят о всяких пустяках: «Ребятишкам у нас хорошо, свежий воздух, калорийное питание», — наверное, передразнивает он про себя воспитательницу. Как будто у них нет более интересной темы для разговора.

Когда я стал прощаться, Димка так укоризненно зыркнул на меня карими глазами — «Уезжаешь, да? А со мной так и не поговорил?» — что я согласился остаться. Попросив разрешения у начальника лагеря, мы с ним, незаметно от остальной ребятни, удираем на берег Томи.

У костра по-домашнему уютно. Димка доверчиво привалился к моему плечу и изредка подбрасывает «интересные вопросы»:

— Дядя Володя, почему вы стали летчиком?

Я не могу ему сразу ответить. Слова «меня привлекает романтика неба», готовые сорваться с языка, показались мне высокопарными и неубедительными: летчики «со стажем» избегают красивых фраз. И все-таки, почему?

Почему, пробыв за 15 лет в воздухе более трех тысяч часов, я после небольшого перерыва в полетах с радостным волнением и нетерпением спешу к самолету, как когда-то спешил на свидание с девушкой?

Может быть, потому, что нашим парням и девушкам по душе управлять сложной машиной. Что может быть приятнее момента, когда красавец самолет становится послушным и покорным, когда достаточно лишь небольшого движения руки, чтобы стальная птица, сотрясая окрестности мощным рокотом двигателя, помчала тебя к вечно манящему поднебесью.

Может быть, потому, что у нас, летчиков, есть возможность увидеть с высоты свой родной город весь, целиком, сразу. Увидеть, как он растет, набирается сил, хорошеет; как просыпаются и оживают его улицы. Там, в синеве неба, мы первыми встречаем восход солнца и последними провожаем его вечером, когда город окутывают сумерки.

Может быть, потому, что мы можем вздыбить весь земной шар над головой и «бросить к себе под ноги» целое небо вместе с солнцем... или заставить и землю, и небо, и солнце кружиться в бешеном хороводе, когда выполняем фигуры высшего пилотажа.

Значит все-таки «романтика неба»?

— Видишь ли, Дима, я люблю небо, люблю самую умную и красивую из всех машин — самолет... и мне все время хочется летать.

Димка не по-детски серьезно и важно кивает головой: «Понятно». Потом следует сразу целая серия вопросов:

— Вы ведь не сразу стали летчиком?

Отвечаю, что не сразу.

— Вы ведь сначала были маленьким?

Отвечаю, что сначала был маленьким.

— Расскажите?

— А... что рассказать-то, Дима?

— Ну, каким вы были в моем возрасте?

— Ах, в твоем возрасте... Все было просто, Дима.

Обыкновенный сибирский город. Обыкновенные мальчишки с неизменными мальчишескими занятиями и заботами. Летом — футбол и постоянные конфликты с родителями из-за разбитых ботинок, купание в Томи до «гусиной кожи» и постоянное волнение матери, с трудом скрываемое шутливой репликой: «Вовка, утонешь — домой не приходи!» Зимой — лыжи. Старенькие, неопределенного цвета, с расколотыми и сбитыми куском жести задниками. Любимое занятие — стремительно скатиться с крутого искитимского берега и прыгнуть со снежного трамплина, построенного нами в явном несоответствии с расчетной траекторией полета. Оглушительно хлопают лыжи об утоптанный наст, и последующее движение осуществляется уже отдельно от лыж и палок. Длинные зимние вечера, часто бессонные ночи с уловками и ухищрениями (не разбудить бы отца) за книгой «Два капитана». Утром, невыспавшийся, но окрыленный мечтами и планами, как-то по-особенному значительно и уверенно печатаешь в морозном тумане свои шаги по дороге в школу...

Школа! Самое светлое, самое чистое связано с нею, многое впервые познанное, осмысленное, пережитое: первые знания, первая дружба, первая романтическая любовь. Наши учителя — великие труженики, вам привычна легковесность суждений, а порой и поступков ваших воспитанников, не постигших еще всей ответственности перед грядущим. Не унывайте, посаженное вами зерно еще даст благодатные всходы. Обязательно даст! Сколько их было у вас, учеников, сколько еще будет — и хороших, и трудных! И в каждом — кусочек вашего сердца. Какое большое оно у вас, сердце! И щедрое. В разных концах Родины живут и работают десятки ваших Димок, Мишек, Людмил и Маринок, пишут письма, отчеты, статьи, на минуту задумываются перед словом «искусство»: «Как же написать — с двумя или с одним «с»... Что бы сказала сейчас наша «русачка» Зоя Павловна, вот стыд-то». И невдомек им, что на этот раз не рассердилась бы их любимая учительница за незнание того, как написать это слово, ведь для нее главное, что ее взрослые «дети» знают искусство жизни, искусство быть Человеком. Оно рождается в кругу семьи, в школе, в детских играх и увлечениях, среди друзей, а главное — в труде.

— Дядя Володя, а друг у вас был? Ну такой, самый верный.

— Да, Дима. Это счастье, что есть друг, надежный и верный. Можно с ним поспорить, обидеться за минутную грубость, но если вас связывает глубокая дружба, основанная на общности взглядов и интересов, если вы с ним хорошо дополняете друг друга, делая жизнь интереснее и содержательнее — такая дружба делает доброе дело.

С Валькой Александровым, долговязым, редкозубым мальчишкой, я познакомился в третьем классе. Шел послевоенный 1947 год. Еще не хватало хлеба. Задолго до открытия магазина у входа выстраивались очереди. В них было много твоих сверстников, Дима. Нам хотелось во что бы то ни стало выполнить просьбу матери — принести хлеба, а силенок пробиться к прилавку не хватало. Как-то мне пришлось совсем худо, я окончательно выбился из сил, стиснутый крепкими мужскими спинами. Хотел выбраться назад, глотнуть свежего воздуха — не получается, заклинило. Что же делать? Вдруг слышу горячий шепот в самое ухо: «Ты меньше возись — это бесполезное дело, только напрасно тратишь силы. Согни руки в локтях перед грудью и старайся протиснуться среди самых здоровых парней — они тебя сами куда надо вынесут». Попробовал — помогло. Когда потные и запыхавшиеся от неимоверных усилий, но безмерно счастливые от прикосновения к ладоням теплого хлеба, мы выбрались из магазина, я чувствовал к этому парнишке горячую симпатию. Домой нам было по пути.

— Ты откуда такой взялся? — спрашиваю, невольно обратив внимание на полосатую тельняшку, видневшуюся в разрезе рубахи.

— Я, братишка, из Севастополя, — и, сделав многозначительную паузу, продолжает, ошеломив меня витиеватой фразой. — Участвовал на Черноморском театре военных действий против немецко-фашистских захватчиков... Били мы фрицев, знаешь как?! Есть такой пулемет «Шкас», скорострельность 1900 выстрелов в минуту... Слыхал? Так вот, братишка, патронов у нас было на-ва-а-лом — стреляли не жалели... я один этих гадов уложил больше сотни...

— Сколько же тебе лет было? — плохо скрывая сомнение, спросил я.

— Лет десять, не больше, но я был рослый пацан и мне давали все пятнадцать, — и с пытливой тревогой посмотрев, поверил ли я ему, начал торопливо рассказывать, как он служил юнгой на эсминце, как потом, сняв пушки и пулеметы, моряки сошли на сушу и дрались на Сапун-горе.

Он с легкостью опытного специалиста начал жонглировать такими правдоподобными картинами военной жизни и профессиональными выражениями, что мои первоначальные сомнения исчезли — я поверил ему. Однако Валька отчаянно врал. Точнее, фантазировал. С упоением, твердо веря сам в то, чего с ним не было, но чего он очень желал. Своим мальчишеским сердцем, пережившим тяжелое время войны, он жаждал борьбы с фашистами, он научился ненавидеть врагов и любить Родину.

Трудное у нас было детство, Дима. И все же прекрасное — своей животворной тягой к познанию, своей неуемной энергией, жаждой таинственного, необычного. Увлечения сменялись одно другим. Больше всего нам нравилось бродяжничать.

У Вальки была масса родственников и знакомых в деревнях, особенно вверх по реке Томи: в Шумихе, Смолине, Старых Червях. Я всегда поражался его способности вникать во все стороны деревенской жизни; он мог часами говорить на каком-то особом диалекте с древним и седым, как прибрежные камни, дедом Прохором, научившим нас по-своему любить суровую сибирскую природу. Так же, как сегодня, мы разжигали костер на берегу Томи и с раскрытыми ртами слушали в вечерних сумерках рассказы деда, в которых сказочное органически переплеталось с реальным: рыбак Митякин и русалка со Змеиного камня, солдатка Анна и домовой, бодливая корова Зорька и Бова-королевич. Детское воображение молниеносно рисовало сцены и образы дедовских рассказов, обостренное чувство ловило ночные шумы: ленивый всплеск воды — не русалка ли это, шорохи травы и кустов, запах выброшенных на берег водорослей и рыбы. Потом мы шли к ветхой избушке, с наслаждением подставив разгоряченные лица ласковому дыханию ветерка, теплого на возвышенных местах и прохладного в низинах. Баба Поля, жена деда Прохора, ставила перед нами глиняную миску с земляникой и молоком, раскладывала деревянные ложки и начинала ворковать со своим любимцем Валькой, называя его не иначе, как «светик ты мой». Я с удовольствием уплетал вкуснятину-землянику, рассеянно слушая про несушек-хохлаток и коровушку Зорьку, которая никак не хочет ходить в общее стадо; скользил взглядом по большой русской печи с горшками, чугунками, ухватами, по старым бревенчатым стенам, по которым комично прыгала бабкина тень. Где-то за печкой начинал свою ночную трель сверчок — добрая примета благополучия в деревенской избе, и мне казалось, что я много-много лет уже вижу все это.

Рисовать я начал раньше Вальки. Много копировал акварелью и карандашами. Труднее было достать дефицитные масляные краски — каждому тюбику мы радовались, как большой удаче. Солнечными осенними днями мы ходили писать золотые березы в питомник, самозабвенно спорили о картинах великих художников, музыке, книгах, кинофильмах. Валентин остался верен своему увлечению — после восьми классов он уехал в Кострому учиться на художника, у меня же появилось другое увлечение — самолеты.

Четырнадцатилетними мальчишками бегали мы на наш аэроклубовский аэродром: сначала издали наблюдали, как после короткого разбега между колесами самолета и горизонтом появлялся тоненький просвет, потом он все расширялся и расширялся — самолет набирал высоту. Завидовали счастливчикам, сидящим за штурвалами самолетов. Старались незаметно подойти ближе. Нас прогоняли, боясь, что мы попадем под прозрачный диск вращающегося винта. Но мы были терпеливы и настойчивы. К нам привыкли, беззлобно подтрунивали над нашими любопытными облупленными носами и, главное, уже не прогоняли. Потом стали доверять чистить самолеты смоченной в бензине ветошью: «А ну, молодцы, устраните-ка зазор между тряпкой и самолетом». Мы устраняли зазор — пыль и грязь — изо всех сил и были почти счастливы. Почти, потому что полным счастьем для нас были полеты.

И вот настал для меня этот великий день. Над золотистым от прошлогодней травы ковром летного поля, в теплых волнах воздуха ломается линия горизонта, от этого голубоватые вдали терриконники шахт кажутся повисшими в воздухе. Ясное-ясное небо. Сибирское, голубое, с которого щедро разливает весеннюю теплынь солнце. Радуясь вместе с нами весне и теплу, заливаются торопливыми переливами жаворонки. Распластав широкие крылья, полновластным хозяином этого «царства» проносится над нашими головами самолет. Я сижу на траве и завороженно слежу за полетом машины. И вдруг слышу: «Эй, парень, иди-ка сюда! Небось, прокатиться хочешь, а?.. Пожалуй, ты уже заработал это право... Ну, что ты молчишь? Закрой рот, а то ворону проглотишь», — с добродушной снисходительностью рокочет басом видавший виды летчик Косогов и, обернувшись к товарищу, говорит: «Совсем ошалел пацан от радости...» Потом мы садимся в старенький ПО-2, и... на всю жизнь пришла ко мне верная любовь к авиации.

Не заставили себя ждать и первые испытания. С восьмого класса начал я посещать занятия планерного отделения в аэроклубе. Закончил теоретический курс, сдал на «отлично» экзамен и, спотыкаясь по шпалам только укладываемого трамвайного пути, торопился я весенним утром на аэродром, чтобы полетать...

— Молод еще, — сказали мне суровые люди в летных шлемах, — годок подождать придется.

Жду «годок», еще раз заканчиваю теорию и уже на трамвае качу навстречу своему счастью.

— Не везет тебе, парень. Пришел приказ — моложе семнадцати к полетам не допускать.

Что делать? Нашел я на аэродроме укромное место и, озираясь по сторонам, всплакнул. Знать бы мне тогда, что стану чемпионом мира, может, и сдержался бы.

С тех пор прошло пятнадцать лет. Позади миллион километров воздушных дорог, жаркие спортивные схватки в разных городах и странах, больше сотни моих учеников «болеют авиацией»...

Наш костер догорает. Угли, только что светившиеся до рези в глазах ярко-красным рубином, тускнеют, покрываются пеплом. Мне вдруг стало почему-то немного грустно. Я замолчал.

— Дядя Володя, ну что же вы?

— Хватит, Дима. Уже поздно. Пора идти в лагерь.

Димка обиженно засопел носом.

— Ничего не поздно. Что я, маленький, что ли?

— Ну вот! Уже рассердился. О чем же тебе еще рассказать?

— Расскажите мне о таком... о взволнованном случае, ну... когда было опасно...

— Ты хотел сказать — о волнующем эпизоде в моей летной практике?

— Угу.

— За полтора десятка лет работы таких случаев было немало. Об одних вспоминаешь с юмором, о других — с грустью и болью. Расскажу о самом первом. Связан он с фигурой высшего пилотажа — «штопором»: снижением самолета по крутой винтовой траектории. По наклону продольной оси самолета к линии горизонта он подразделяется на крутой и плоский, как в прямом полете, так и в перевернутом, когда летчик висит в кабине на ремнях вниз головой. В свое время «штопор» был очень опасной фигурой и не раз приводил к печальным последствиям. Особенно плоский, так как самолет при этом попадал в неустойчивое положение и плохо слушался рулей, не выходя из вращения.

В 1954 году, летом, я заканчивал курс обучения в Кемеровском аэроклубе на старом, образца 1937 года, самолете УТ-2. Это была очень строгая машина, она легко входила в плоский «штопор» и поэтому требовала к себе отношения на «Вы». Однажды я полетел в качестве пассажира-наблюдателя в пилотажную зону. Самолетом управлял мой товарищ Борис Желонкин, наблюдателю же вмешиваться в управление категорически запрещалось. Борис набрал полторы тысячи метров и начал отрабатывать штопорные перевороты, однако с выводом у него ничего не получалось и мы раз за разом делали «бочку». Борис разозлился, и ему казалось, что я — причина всех неудач. УТ-2 не был радиофицирован и, чтобы объясниться, приходилось убирать газ и кричать, пересиливая свист воздуха и шум мотора. Слышу, Борис кричит мне из задней кабины:

— Какого черта вмешиваешься в управление!?

Зря, конечно, кричит — я и не думал вмешиваться и, чтобы показать, что я ему не мешаю, задрал ноги на приборную доску, а руки поднял вверх:

— На, смотри, как я тебе в таком положении буду мешать?

Борис в сердцах так резко дал рули на вывод, что самолет сделал сразу две «бочки» подряд и, бешено раскрутившись, вошел в плоский штопор. Мы быстро теряли высоту. Завертелась земля, катастрофически быстро падала высота. Перегрузка прижимала меня к сидению, мешая поставить ноги на педали. Я вдруг представил себе, во что мы превратимся через несколько секунд, и настроение мое упало ниже нуля.

Мой коллега бросил управление и занялся арифметикой, отсчитывая витки штопора: «7-8-9-10!». Видимо, вспомнил, что счет успокаивает. О том, что можно воспользоваться парашютами, мы с ним вообще как-то забыли. Наконец, поймав кое-как ногами педали, я дал рули на вывод, но... самолет продолжал штопорить. В чем же дело?! Лихорадочно вспоминаю наставления нашего инструктора Михаила Ивановича Яковлева, ругаю себя последними словами за то, что был невнимателен на занятиях, когда инструктор рассказывал нам о штопоре, — тогда я, помню, смотрел вверх и решал «научную» проблему, как садится муха на потолок — с «полубочки» или с «полупетли».

Мне удалось вывести самолет из штопора в ста пятидесяти метрах от земли — оставалось четыре секунды падения. Перевел я дыхание, осмотрелся вокруг, невольно отмечая про себя, что наш скромный городской пейзаж с его дымными заводскими трубами и не очень зелеными от пыли деревьями стал вдруг в тысячу раз милее и краше; развернул самолет на аэродром и, вспомнив, что мне запрещено вмешиваться в управление, «поболтал» ручкой влево-вправо — сигнал Борису взять управление. Самолет как-то бочком, кренясь с крыла на крыло, приближался к посадочным знакам. «Пора бы и на планирование переводить», — подумал я и невольно, вопреки своему желанию, одним только пальцем отжал ручку от себя. Мы начали снижаться, самолет рыскал влево-вправо, вверх-вниз, а я «незаметно» исправлял эти отклонения, ругая Бориса за растерянность. Вот уже осталось 10—7—5 метров. Помогаю выравнивать и думаю: «Уж тут-то я проявлю железную выдержку; пусть сам сажает, еще пожалуется инструктору, что я ему помогал».

Борис так ахнул самолет об землю, что от него с жалобным визгом отлетел хвостовой костыль. С горем пополам зарулили на «заправочную», трясущимися руками расстегнули привязные ремни, вылезаем из кабины, а Михаил Иванович уже тут как тут — нас поджидает. Набрал в свою могучую грудь побольше воздуха и вот-вот выразит нам свое «восхищение» за беспримерный полет, но, посмотрев на наши бледные физиономии и дрожащие ноги, медленно выдохнул, и ничего не сказав, повернулся и ушел. Борис наскочил на меня, заорал, заикаясь от пережитого страха:

— «Тт-оже Чч-ка-а-лов! Из «штопора» вывел, а-а по-о-садить са-амолет как следует н-н-не смог».

А я ему: «Ты что, говорю, зря на меня телегу катишь, я же тебе поболтал ручкой, чтобы ты взял управление».

Он мне отвечает:

— Н-не брал я н-никакого управления, д-думал т-ты сам управляешь...

Вот так и получилось — самолет-то у нас сам садился. Сейчас уже нет таких машин как УТ-2, но штопор нет-нет да и покажет свои «зубы».

Димка доволен исходом рассказа, суетится около догорающего костра: подобрал где-то на берегу кусок старой автомобильной покрышки, черпает из реки воду, заливает тлеющие угли. Стало совсем темно, от этого звезды в черной пропасти неба засияли еще ярче и торжественней.

Небо! Такое привычное, такое близкое. Каждый час, каждую минуту ты рядом. Смотри, любуйся, восхищайся восходами и закатами, неповторимыми узорами облаков, алмазной россыпью звезд, сказочной пляской сполохов.

Какое богатство цвета, движения! Какая чарующая красота! Сколько вдохновенных чувств и слов породило ты. Сколько поэтов находили в тебе источник вдохновения, воспевая утренние зори, и ночь, и звезды, и луну! Сколько ученых веками пытались познать твои сокровенные тайны!

Небо! Я тебя знаю с детства. Голубое и ласковое в ясный июльский день, ультрамариновой синью плещешься ты в глади рек и озер, рождая безоблачные мечты. Хочется верить в такие минуты, что не будет ненастных пасмурных дней и все мечты, одна другой светлее, сбудутся.

Но вот приходит поздняя осень. Небо становится серым, неуютным. Холодный северный ветер почти по самым вершинам деревьев волочит тяжелые свинцовые тучи. Испуганно вздрагивают обнаженные березки, тревожно шумит столетний сосновый бор, крепче держат штурвал самолета, пляшущего в шквальной болтанке, руки пилота.

Небо! Ты такое... всегда разное, и щедрое и жестокое. Ты подарило миру Чкалова и Гагарина, и ты же отняло их у нас. Как это несправедливо! Все самое дорогое, мечты, счастье и жизнь — связывает с тобой крылатое племя романтиков. Почему ты как магнитом притягиваешь их молодые сердца, зовешь в неизведанное, неиспытанное и вместе с тем невыразимо желанное и притягательное? Я знаю почему. Ты, как никто, заставляешь жить полнее и содержательнее, ты, как никто, даешь радость борьбы.

Спокойной ночи, Димка! Я-то знаю — сразу ты не уснешь. Будешь мечтать с каждым разом все больше и больше о небе и самолетах. А когда уснешь, обязательно будешь летать. Сколько раз мне снились такие сны! Я разбегался и прыгал с кручи вниз, вытягивался «в струнку», широко, подражая птицам, распластывал руки и замирал (обязательное для меня условие полета во сне), испытывая удивительное чувство парения в воздухе. Откуда бралось оно у меня в те детские годы, когда я еще ни разу не поднимался в воздух? Может быть, мы когда-то, давным-давно, были птицами, и от них осталось у нас едва уловимое чувство свободного полета. Мать объясняла просто: «Растешь, Вовка!»

Летай и ты, Димка, расти и мечтай, не стесняйся! Все добрые дела начинаются с мечты.

^{Небо! Я знаю тебя с детства... Все самое дорогое: мечты, счастье и жизнь — связывает с тобой крылатое племя романтиков...}

^{Ты, как никто, заставляешь жить полнее и содержательнее, ты, как никто, даешь радость борьбы.}

Яркий солнечный день. Синее-синее поднебесье. А в нем, деловито урча, легко и непринужденно выписывает замысловатые траектории легкокрылый спортивный самолет. Вот он, со свистом рассекая воздух, устремляется отвесно к земле... Все быстрее, быстрее... Ниже! Ниже! Затаив дыхание, останавливается случайный прохожий и тревожным взглядом следит за смельчаком. Ниже! Еще ниже! Еще мгновение — и... Но самолет вдруг резко изменил направление и, озорно брызнув солнечным зайчиком от стекла кабины, круто взмыл вверх.

Многие из вас не раз видели акробатические полеты спортсменов-летчиков, восхищались их мастерством и смелостью, но мало кто знает, что, кроме упоения скоростью и восторга от ощущения свободного полета, летчики испытывают колоссальные физические нагрузки, точнее говоря, перегрузки. При выполнении высшего пилотажа они достигают огромных величин.

Трудно объяснить сущность перегрузки: это явление встречается только в полете. При резком изменении направления полета вес летчика под воздействием инерционных сил возрастает в несколько раз! Подчас пилот при собственном весе в семьдесят килограммов становится «тяжеловесом» — весит уже более полутонны. Затрудняются движения рук и ног, следовательно, и управление самолетом, Труднее становится дышать, кровь, тяжелая, как ртуть, отливает от головы, вызывая временное потемнение в глазах. Это при положительной перегрузке, когда летчика нещадно вдавливает в сиденье.

При отрицательной — в перевернутом полете — создается впечатление, что тебя ухватили за шиворот сразу несколько Жаботинских и что есть силы тянут из кабины, и лишь крепкие привязные ремни надежно страхуют и не дают вывалиться из самолета. Кровь приливает к голове, до предела набивается в тысячи тончайших капилляров мозга — от этого в глазах начинают плавать красные круги. Мы так и называем отдельные фигуры пилотажа — «очи черные, очи красные».

Но это лишь физиологическая характеристика высшего пилотажа, или, лучше сказать, условия трудовой деятельности летчика в полете. Из чего же складывается сама трудовая деятельность? Если говорить коротко, то можно ответить так - из сотен динамических стереотипов, то есть навыков, выработанных в процессе длительных упражнений на земле и в воздухе. Причем, все операции очень многообразны и скоротечны. И если такой ответ вас не удовлетворит, — давайте вместе полетим в пилотажную зону, «крутнем» несколько фигур и — восвояси, на аэродром. Тогда будет понятнее. Сколько уйдет на это времени? Не более десяти минут. Я, с вашего разрешения, займу инструкторское сиденье с контрольным управлением, а вы садитесь в переднюю кабину — курсантскую. Итак, кто полетит первым? Ну конечно же, ты, Димка, то есть, простите — курсант Дмитрий Иванов! (Как вырос и возмужал он в свои 17 лет! Пять согретых мечтой об авиации лет не прошли даром).

— Товарищ инструктор, курсант Иванов к полету готов!

Осматриваю стоящего по команде «смирно» Димку. Парашют подогнан по росту, замок закрыт, кольцо в кармашке, ларинги не болтаются на крепкой загорелой шее... Так, что же еще?.. Еще... глаза? О, тут полный порядок! Сверкают черной смородиной и нетерпеливой решимостью...

— Садитесь в кабину, курсант Иванов!

Сильные, точные движения: правая рука — на левом борту задней кабины, правая нога — на центроплан, толчок — левой, левая рука на подвижную часть передней кабины. Так начались пока еще самые простые стереотипы. Осмотр кабины, подгонка сиденья и педалей по росту, затяжка привязными ремнями, проверка бортовых систем и подготовка к запуску двигателя — все это четко, быстро, в строгой последовательности. Ошибешься или пропустишь что-либо в своих действиях — пеняй на себя: в лучшем случае не сможешь двинуться с места, в худшем — поломаешь самолет.

Уже с земли: с запуска, с выруливания, с умения вести радиообмен — начинаются более сложные стереотипы. Десятки приборов, рычагов, вентилей, кранов, тумблеров, сигнальных лампочек — на все это несколько считанных секунд для контроля работы двигателя и бортовых систем. Требуется длительная кропотливая тренировка на земле, чтобы сразу все видеть с одного беглого взгляда.

— 06, зона номер 3. Взлетайте!

Димка привычно, за две-три секунды, еще раз осматривает приборы и арматуру кабины, переносит взгляд на ориентир вдоль капота мотора, левой рукой плавно двигает рычаг газа вперед, правой отпускает рычаг торможения колес. Взревел на полную мощность двигатель, замелькала пестрыми полосами земля.

— Держите направление, Иванов, поднимайте носовое колесо, сейчас будет отрыв! Взгляд — на землю! Высота — метр... два... три... пять. Переводите в набор, взгляд — на капот, следите за скоростью, кренами, направлением!

Димка ни на долю секунды не остается в покое: работают руки, ноги, глаза непрерывно следят за приборами — нужно успеть не просто посмотреть, а оценить обстановку и молниеносно принять решение — что делать дальше. В наушниках шлемофона привычное потрескивание вперемежку с командами руководителя полетов и моими инструкторскими указаниями. На них нужно вовремя и правильно реагировать. Да, что и говорить, работенка не из легких.

— Земля, я — 06. Зону три занял, высота — 1500, задание!

— 06, я — земля, выполняйте задание!

Теперь представьте себя на месте Димки.

Начнем с простейшей фигуры — с петли Нестерова.

— Разгоняйте скорость, взгляд на капот, следите за отсутствием кренов, за координацией в управлении самолетом, за работой двигателя...

Вы берете штурвал «на себя» — свинцовой тяжестью наливается тело, а ваше лицо сейчас, извините, мать родная не узнает: подбородок, губы, нижние веки отвисли, а верхние наплывают на зрачки, мешая видеть, как «ушла» куда-то под пол кабины земля, как вдруг стремительно покатилось по небосводу солнце... Затем вы видите землю у себя над головой, она все быстрей и быстрей надвигается на вас, поворачиваясь под самолет в исходное положение, и тут вы чувствуете бешеную скорость и легкое головокружение.

— Дважды два сколько будет? — спрашиваю я не без ехидства. Пройдет целая вечность — три или четыре секунды — прежде чем ваш обескровленный мозг решит эту «сложную» задачу.

А теперь представьте себе, что вам нужно выполнить не одну, самую простую, фигуру, а двадцать пять — самых сложных, в непрерывном комплексе. Приплюсуйте сюда безошибочное решение многочисленных сложных задач: строгую последовательность и качество выполнения фигур, правильное построение геометрического рисунка всевозможных «петель», «восьмерок», «бочек», «штопоров», «ретурниманов», «колоколов» и пр. пр., с точным вводом и выводом в заданном направлении, с точным соблюдением заданной высоты пилотирования и места относительно наземного ориентира, с учетом направления и силы ветра. Приплюсуйте сюда стартовое волнение и высокое чувство ответственности, испытываемое спортсменом на состязаниях, известную степень риска — и вы отчетливо представите себе, насколько сложны они, эти самые навыки, приобретенные изнурительными тренировками.

Интерес к спортивным достижениям на самолете возник с первых же шагов развития авиации и, едва овладев полетом, человек стал стремиться обогнать птиц в скорости и высоте полета.

С каждым годом высший пилотаж приобретал все большую популярность и массовость. Успехи спортсменов-авиаторов в совершенстве владения самолетом становились все более значительными.

Немалую лепту в развитие высшего пилотажа внес великий летчик нашего времени Валерий Павлович Чкалов. Он сам разработал целый ряд сложных фигур, не раз утверждал, что высший пилотаж воспитывает у летчика мужество и волю, быстроту реакции и выносливость, исключительную слитность в работе человека и машины, наконец, умение пойти на риск.

В 1905 году в Париже была создана Международная авиационная федерация — ФАИ, объединившая национальные аэроклубы всего мира в единую организацию, координирующую усилия многих стран в развитии воздухоплавания и авиации. С тех пор летчики всего мира принимают активное участие в различного рода авиационных праздниках, соревнованиях, показывая свое летное мастерство. Начиная с 1960 года, стало традицией раз в два года проводить чемпионат мира по высшему пилотажу, где соревнуются самые сильные воздушные акробаты планеты.

В августе 1960 года в Братиславе состоялся первый такой чемпионат, на который прибыли летчики девяти стран. Самую сильную и большую команду выставили организаторы соревнований. В чехословацкой команде были такие опытные асы, как Л. Требатицкий, Л. Безак, Ю. Шоуц и др. Наравне с мужчинами впервые участвовали в соревнованиях две девушки: Э. Крепчова и И. Локерова. Все чехословацкие летчики выступали на облегченном самолете отечественного производства типа «Тренер-226».

В команду Франции входили неоднократный победитель состязаний на кубок «Локхид» в Англии Леон Бьянкотто (трагически погибший на этом чемпионате при выполнении перевернутого штопора), Жерар Верет (погиб при испытании нового спортивного самолета в 1967 году) и М. Шарле.

Польская Народная Республика была представлена летчиками С. Каспериком, Т. Студенским и А. Акерманом (погиб при подготовке к V чемпионату мира).

От Швейцарии на самолете «юнгмайстер» выступали инструктор высшего пилотажа 52-летний А. Руш и его сын, военный летчик Г. Руш. Английские летчики Д. Эйрс и Л. Филипс выступали на самолете «Тайгер-Мот». США представлял профессиональный летчик, работавший в сельскохозяйственной авиации Ф. Прайс (сломал позвоночник при подготовке к Московскому чемпионату в 1966 году).

Спортивную честь нашей Родины защищали Борис Васенко и Владимир Воловень (Киев), А. Ковришко и А. Студенов (Минск), С. Жучков и Д. Климов (Центральный аэроклуб СССР им. В. П. Чкалова).

Васенко летал на первом экземпляре советского самолета ЯК-18П, остальные — на чехословацком типа «Тренер-326А».

В программу соревнований включались три упражнения: два из них обязательные, состоящие из фигур прямого и обратного пилотажа, и третье — произвольный комплекс, уже тогда считавшийся основным упражнением. Оно ограничивалось временем выполнения — 6 минут — и высотой — 800—1000 метров. При этом оценивались элементы оригинальности и слаженности фигур, их количество и разнообразие, красота всей комбинации, точность выполнения всего комплекса относительно центра зоны.

Тогда еще не было стройной системы судейства, и судьи оценивали качество пилотажа спортсмена, руководствуясь, главным образом, личными впечатлениями.

Как правило, все они были опытными авиаторами, но представляли различные школы воздушной акробатики, которые до этого существовали изолированно, независимо друг от друга, поэтому и в оценках нередко наблюдались большие расхождения.

Первым чемпионом мира по высшему пилотажу стал инженер Пражского завода сельхозмашин Ладислав Безак. Советский летчик Борис Васенко занял пятое место и был награжден кубком «Лучшему из иностранных летчиков чемпионата». Анатолий Студенов завоевал кубок «За лучший результат, показанный на чемпионате иностранным летчиком на самолете чехословацкого производства».

Организатором II чемпионата мира был венгерский национальный аэроклуб. Чемпионат состоялся летом 1962 года в Будапеште. Новичками на нем были летчики ГДР и Румынии. В команду Венгрии входили М. Фейер, Ш. Катона, И. Тот, З. Пал.

Сборная СССР была представлена Б. Васенко, В. Лойчиковым, В. Овсянкиным, Б. Орловым и В. Пискуновым.

Основная борьба с первых же стартов разгорелась между командами СССР, Венгрии и Чехословакии. В итоге полуфинала и двух упражнений финала советские спортсмены лидировали и оторвались от ближайших соперников — команды Венгрии — на 122,3 очка. В последнем, произвольном комплексе финала, нашим ребятам не повезло с жеребьевкой. Они летали в плохих метеоусловиях и выступили неудачно. Мощно финишировавшие венгры заняли первое место и стали первыми обладателями переходящего кубка им. П.Н. Нестерова, учрежденного в СССР в начале 1962 года. Абсолютным чемпионом мира стал тогда венгерский летчик И. Тот. Наша команда завоевала второе место, а В. Лойчиков стал серебряным призером.

Особенность второго чемпионата состояла в том, что перечень фигур, из которых летчики составляли свои произвольные комплексы, был определен специальным положением и правилами соревнования: каждая из них имела свой коэффициент трудности. Кроме того, спортсменам давалось право включать в комплекс новые фигуры, придуманные ими самими. В результате произвольные комплексы большинства летчиков были насыщены фигурами, трудными по выполнению и физической нагрузке.

Новинкой в авиационной технике, которую увидели зрители, были советские усовершенствованные самолеты ЯК-18П, надолго снискавшие себе славу лучших в мире пилотажных машин.

О последующих чемпионатах расскажу подробнее: они заняли в моей жизни очень много места.

Но сначала о людях, простых и разных людях авиации, с которыми столкнула меня судьба на трудном поприще инструктора-летчика.

Среди моих учеников особенно дорог мне этот. Лет десять назад, когда я работал в Томске, пришел к нам в летную группу невысокий черноглазый крепыш. Взгляд открытый, руки большие и сильные, держится просто и уверенно. Ребята стайкой так и крутятся возле него — чувствуется сильный характер. Читаю анкету. Студент четвертого курса политехнического института Валерий Шамов, увлекается лыжами, мотоциклом, шахматами, фотоделом... Далее следует перечень его разрядов по различным видам спорта.

Я, инструктор группы, остался доволен первым знакомством — сильный кандидат. И летал он здорово. Однако хлопот доставлял много — вечно что-то изобретал, придумывал новшества: то предлагал «детально разработанный план» побития всесоюзного рекорда на дальность полета, то выносил на обсуждение новый трюковый номер прыжка с парашютом. Выпуская Валерия самостоятельно в воздух, я каждый раз побаивался, что он придумает что-то такое, отчего самолет полетит хвостом вперед. Не раз я стоял перед суровым начальством, строго требующим от всех нас неукоснительного соблюдения установленных правил в полетах, и слушал отнюдь не хвалебные оды в адрес и учителя, и его «любимчика». В возрасте нас с Шамовым разделяли всего три года, поэтому мы быстро и как-то незаметно перешагнули через традиционную официальность во взаимоотношениях между инструктором и спортсменом. Я часто бывал у Валерия в студенческом общежитии, беседовал с его друзьями. Впрочем, беседовал — не то слово. Мы спорили до хрипоты обо всем: о смысле жизни, о работе, любви, искусстве... Мне очень нравились эти жадные до всего ребята...

Валеркиной энергии, фантазии и любознательности приходилось только удивляться. Везде он успевал — и в институте, и на аэродроме: он даже придумал «теорию антирежима», суть которой сводилась к следующему: если взять за исходные данные 8 часов сна из 24 в сутки, то за 90 лет жизни 30 лет человек будет находиться в преступном бездействии. Это парня не устраивало, и он решил обходиться четырьмя часами сна...

Он экономил время, как только мог, даже ел часто на ходу. Постоянно в его «антирежиме» дня была водная процедура: каждое утро, будь то летом или в тридцатиградусную зимнюю стужу, выбегал обнаженный по пояс во двор и просил облить его водой. Приятно было смотреть, как играли мускулы на широкой Валеркиной спине, когда он шумно плескался.

Иногда меня злила его торопливость. Припрыгает на аэродром на своем стареньком мотоцикле и — сразу: «Шеф, мне бы сегодня по маршруту сходить в сторону Колпашева: хочется посмотреть запасные площадки для планеров» (Валера любил планеризм).

Я был воспитан в лучших традициях авиаторов чкаловских лет, прочитал к этому времени от корки до корки капитальный труд Голубева «Вопросы методики летного обучения», увлекался авиационной психологией и считал себя прямым последователем Макаренко, только в области авиации. Поэтому, сделав возможно более строгий вид и переходя на «вы», принимался его воспитывать:

— Торопыга вы, Шамов. А в авиации поспешишь — людей насмешишь. Вы же знаете, что согласно оргметодическим указаниям я не имею права выпускать вас в полет, пока вы не пройдете предварительной и предполетной подготовки.

— Ясно, Воло.., то есть товарищ инструктор. Только знаешь, время идет, а столько еще хочется успеть сделать.

Летная площадка располагалась в живописном месте, в нескольких километрах от города, на берегу Томи. С одной стороны — зеленый, усыпанный цветами бархат летного поля теснил столетний сосновый бор, из которого выбегала холодная и болтливая речушка. С другой стороны виднелись озера вперемежку с кустарником и полями, а чуть дальше, за понтонным мостом, на высоком речном берегу темнели силуэты жилых кварталов города.

Служебных построек на аэродроме было немного. В одноэтажном бревенчатом доме, самом крупном сооружении в лагере, помещалась столовая. Над ней, на крепком высоком шесте — традиционная «колбаса». Несколько дощатых сарайчиков с выкрашенными зеленой краской дверями, на которых виднелись солидные надписи: «Санчасть», «Методкабинет». Ближе к песчаному озеру четкими рядами стояли два десятка палаток: там мир неунывающих курсантов. И у самой стены леса — шеренга учебных самолетов, металлические физиономии которых как будто выражали восхищение красотами окружающей природы. Впрочем, их чувства разделяли все труженики спортклуба. Уж кто-кто, а летчики и техники знали толк в тройной ухе, грибной солянке или тушеной уточке. И все это под рукой, бери — не хочу.

Одному лишь человеку не нравился этот пейзаж — нашему новому начальнику Петру Федоровичу Паниоте: «Эк меня угораздило приехать в такую дыру! Ни базы, ни средств, ни условий для нормальной работы. Летный состав — анархисты какие-то, не признающие элементарного порядка...»

— Дневальный! Ко мне!

На редкость неуклюже подходит дневальный, долговязый, нескладный курсант 17—18 лет.

У Паниоты бешено вращаются зрачки.

— Что за вид?! Вы — мокрая курица, а не курсант! Позовите мне инструктора-летчика Мартемьянова. После выполнения приказания два часа займетесь строевой подготовкой!

Громадного роста, в безукоризненно подогнанной форме, с тонкими, плотно сомкнутыми губами и пронизывающим взглядом стального отлива, Паниота приводил в невольный трепет любого. Свои шевретовые перчатки, независимо от времени года, он не снимал, даже здороваясь.

— Слушай, сынок, — «сынок» у Петра Федоровича звучит как «мальчик», — ты здесь не последняя скрипка, как-никак комсорг, — разгневанно обращается он уже ко мне, — да и летаешь, кажется, неплохо...

Он делает паузу, и я невольно вспоминаю вчерашний проверочный полет в зону на пилотаж. Попотел я изрядно, горя желанием показать новому начальнику, что мы здесь, в Сибири, тоже не лыком шиты. И мне казалось, что все было сделано как надо: «петли» были круглыми, как по циркулю, «бочки» получались «бочками», а не «кадушками», и «боевой разворот через плечо» был не менее, чем «королевским»...

Как бы между прочим Паниота взял управление на себя («Дай-ка, сынок, я разомнусь»), и... я был в восторге от его мастерства — «шарик» стоял точно в центре и не стучался, как у меня, в лонжерон, скорость выдерживалась до одного километра в час, крены — до одного градуса. Это был эталон академического полета!

— Так вот, сынок, летаешь ты неплохо, и любишь летать — это главное. Я из тебя сделаю первоклассного аса. Но я надеюсь, — голос Паниоты зазвенел металлом, — что и парторг, и ты, комсорг, будете поддерживать меня в установлении твердого порядка. Руководить должен один, остальные — исполнять. Только в этом случае я гарантирую успех в работе. Согласен ты со мной? Если нет — побеспокоюсь, чтобы у меня был другой комсорг.

Да, сложный и противоречивый человек — наш начальник. Вот он на старте, за пультом руководителя полетов: четкие команды, быстрая и правильная оценка воздушной обстановки, волевые решения — и закрутилась в образцовом порядке сложная машина, именуемая учебными полетами. А как он сам летает! Это же ас! Вот бы самому так овладеть самолетом... Безусловно, с его хваткой и опытом в летном деле наш аэроклуб расцветет.

Но на земле Паниота другой — властный, себялюбивый, не терпящий каких-либо возражений. Мнение коллектива для него — ничто, а дисциплину он видит в беспрекословном подчинении и механическом исполнении приказов.

Как-то начальник снова остановил меня:

— Вот что, комсорг. Не нравится мне наш профорг Горбатов: слишком много сует свой нос куда не надо, — нужно срочно его переизбрать. А тебе поручаю призвать к порядку крикунов из совета аэроклуба. Это твой там вчера кричал: «Где же спорт — планеризм, парашютизм?»

— Да, это один из наших лучших спортсменов — Шамов Валерий.

— Знаю, знаю, что вы с ним друзья. И все же передай ему мое предупреждение: будет болтать еще — выгоню!

Паниота рьяно претворял свои замыслы в жизнь, перетасовывал командные должности, засучив рукава, наводил в спортлагере внешний лоск и воинские порядки.

Теперь рабочий день начинался на 15 минут раньше общим построением-смотром. В четком строю замирали инструкторы-летчики, техники самолетов, шоферы, радисты, девушки из санчасти. Чертом подъезжал «газик» начальника. Паниота распрямлялся во весь свой двухметровый рост и, поскрипывая тщательно начищенными сапогами, шагал к нам. Оглушительно звучала команда: «Смир-р-но!». Паниота здоровался. Затем следовал беглый, но проницательный осмотр:

— Инструктор-летчик Кульгин! Вы снова не бриты! Даю вам десять минут. Выполняйте!

Паниота давал указания своим помощникам и командирам всех степеней, выказывая при этом незаурядные знания в хозяйственных и организационных вопросах.

И дела вроде шли на лад. Лагерь преобразился. У въезда появился шлагбаум, возле которого день и ночь стоял бравый дневальный. Вокруг палаток натруженные руки курсантов сняли лопатами дерн и посыпали дорожки мелким речным песком. Транспаранты пестрели призывами и руководящими указаниями. Штакетник в методическом городке и наши сарайчики-помещения регулярно белились, хотя, как и раньше, не укрывали нас от холода и комаров. Переднюю линейку стоянки самолетов выложили кирпичом, покрасили красной краской противопожарные ящики с песком. Но зимой техники по-прежнему делали регламентные работы самолету и двигателю на открытом воздухе, иногда при 30 градусах мороза. «Это и есть романтика трудностей», — любил говорить Петр Федорович. Он не торопился с постройкой ангара или хотя бы полутеплого капонира. Главное, чтобы были порядок и дисциплина.

Поднаторел наш начальник в вопросах ведения летной документации. А документов в авиации очень много: хронометраж и плановая таблица полетов, рабочие и летные книжки инструктора и курсанта, полетные листы, бортжурналы, барограммы.

Полет по кругу длится всего шесть минут, а чтобы зафиксировать его в перечисленных выше документах, требуется времени в несколько раз больше. Летали же мы в день по 4—5 часов. Придешь после полетов, с глубокой нежностью и тоской посмотришь на кровать: поваляться бы часок, чтобы прошел звенящий гул в голове, да нельзя, садишься заполнять каллиграфическим почерком документацию, тщательно подбирая оптимальные формулировки ошибок в действиях курсантов.

Эх, попрыгать бы сейчас с курсантами у волейбольной сетки, поплавать бы в Песчаном озере или почитать свежий номер журнала, да некогда: неумолимо бегут стрелки часов, безжалостно констатируя уходящее время.

Паниота во всем любил стандарт: и чтобы постели у летчиков и курсантов были заправлены одинаково, и в радиообмене не должно быть ни одного лишнего слова — уж если сказал начальник, что посадку надо запрашивать по радио вот так: «Стрела», я — 273, шасси выпустил, законтрил, зеленые горят, разрешите посадку!», то так оно и должно быть, раз и навсегда.

Конспекты и наглядные пособия для проведения занятий с курсантами у инструкторов должны быть одинаковые, стандартные, модели самолетов покрашены одной краской. И главное, чтобы нигде и ни в чем курсант не отклонился от имеющихся инструкций и наставлений и его, Паниоты, личных указаний.

— И никакой отсебятины, товарищи летчики! Ни-ка-кой!

Шло время. Крутилась машина. Каждый месяц выполнялся план полетов, прекратились аварии, аэроклуб по основным показателям становился одним из передовых в стране, о чем очень ярко и красочно свидетельствовали многочисленные графики, диаграммы и умело составленные сводки, которые регулярно шли в вышестоящие инстанции.

— Учитесь, как надо руководить. Пригодится, — частенько поучал нас Паниота. — Главное — не лезть на рожон: погода портится — немедленно на посадку. Сейчас уже мир лаптями не удивишь — летать надо культурно, без излишеств.

За любое отклонение от инструкций Петр Федорович строго наказывал. Не было, пожалуй, ни одного летчика, который не имел бы взысканий. Мы теперь привыкли на итоговых или посвященных какой-нибудь знаменательной дате собраниях слышать, что с инструктора-летчика такого-то, в качестве поощрения, снимается ранее наложенное взыскание.

Случалось, к нам приезжали комиссии с проверкой работы. Паниота всегда каким-то образом узнавал об этом заранее. Все оставшиеся дни были сплошным авралом: начальник не успокаивался до тех пор, пока все не блестело ослепительно, начиная со шлагбаума и кончая дутиками самолетов. Паниота умел предусмотреть все: что будут смотреть и делать члены комиссии и даже какие вопросы они будут задавать.

— Вы, товарищ Корсаков, подготовитесь теоретически, вы, товарищ Фролов, проведете показательную предварительную подготовку, ты, комсорг, слетаешь на проверку техники пилотирования.

Комиссию принимали с помпой, курсанты научились так свирепо и громогласно здороваться, что с противоположного конца озера ракетой взмывали вверх ошалевшие утки. Затем «сынки», не жалея новых сапог, старательно маршировали.

звенели мальчишеские голоса, и размагничивались суровые сердца членов комиссии, разглаживались лучики морщин на бронзовых лицах, тронутых улыбкой.

Паниота очень тактично и вовремя предлагал осмотреть именно те объекты, которые были запланированы для показа. Завершалась программа, как правило, грандиозной рыбалкой — «пусть московские товарищи немного отвлекутся от своих важных дел». Потом наступал ответственный момент — писалось заключение о состоянии дел. Кто-то из гостей не может скрыть своего восхищения:

— Ну и силен же, черт! — это о Паниоте. — И дисциплина у него, и порядок, летают без нарушений, методика на высоте, документация — комар носа не подточит. Вот разве что со спортом в аэроклубе не все благополучно. Планеристов явно зажимаешь, по маршруту летать не даешь, парение ограничиваешь...

— Помилуйте, товарищи, — сразу брал слово Паниота, — какие тут маршрутные полеты на планерах? Здесь же кругом тайга. А если сядет кто на «вынужденную»? Не убьется — так медведи сожрут, пока его найдешь. Да и парящих условий здесь нет. В нашей работе прежде всего — безопасность полетов.

Всесокрушающее слово «безопасность» работало безотказно. Петра Федоровича слегка журили за отставание в спортивной работе, на этом все и кончалось.

...Этот, один из немногих сибирских летних дней выдался на славу. О лучшем Валерка не мог и мечтать. К одиннадцати часам утра над полями, за Песчаным озером, стала образовываться гряда кучевых облаков. «Кучевка» — кто из планеристов не начинает взволнованно дышать при одном только упоминании о ней! К вылету Валерий готовился давно — для него он имел принципиальное значение. Получив разрешение командира звена, руководящего полетами, на длительное парение, Шамов стартовал в 11 часов утра. На высоте шестьсот метров отцепился от буксировщика и, не торопясь, направился на юг, вдоль Томи. Солнце, поднимаясь к зениту, все сильнее, прогревало поля, образуя мощные термики. Вместе с солнцем поднималась «кучевка», давая возможность набрать большой запас высоты. Легкий планер вздрагивал в потоках, как живой, стрелка вариометра колебалась выше нулевой отметки, показывая подъем 3—4 метра в секунду. На душе у Валерия было легко и радостно...

Прошло более четырех часов. Самолеты-буксировщики уже пришвартовали на стоянку планеры, разошлись на отдых спортсмены, пообедали летчики и техники. А Валерия все не было. Командир планерного звена убежденно доказывал Паниоте:

— Подождем. Я разрешил ему длительное парение. Шамов давно готовился к полету на рекордное время.

— Мне наплевать на ваши рекорды, товарищ командир звена, — безапелляционно рубил начальник. — Что это за самодеятельность?! Прошло уже шесть часов. Где сейчас Шамов, вы, конечно, не знаете. Может быть, давно разбился, а вы тут сидите, сложа руки...

— Шамову разрешен полет в районе крупных сел: Курлик, Варюхино, Зеледеево. Сядет там — сразу к телефону.

Закончило свою работу на старте самолетное звено, а Валерки все не было. Мы уже поужинали и выходили из столовой, оживленно обсуждая шамовский полет, строя всевозможные прогнозы. Так долго здесь, в Сибири, еще никто не парил.

— Сидит где-нибудь в болоте. Ну, братцы-планеристы, держитесь — всыплет вам Паниота по первое число, да и нам достанется — придется вытаскивать Шамова вместе с планером.

— Не придется, ребята! По-моему, летит... Точно, он! Смотрите — левее и выше вон той сосны...

И все мы бросаемся к месту предполагаемого приземления планера.

Широко распластав крылья, планер бесшумно соскользнул с вечернего поднебесья, долго несся, гася скорость, в полуметре от усыпанного цветами летного поля зашелестел по траве единственным колесом, остановился и мягко лег на крыло.

У Валерки лицо усталое, но черные глаза полыхают радостью. Смешно поднимает ноги — разминает. Обступаем его. Поздравляем. Расспрашиваем. Шутим.

— Валера, как же ты восемь часов терпел, а?

— Не беспокойтесь, — смеется Валерий, — все было предусмотрено: я утром съел бутерброд с икрой и стакан сметаны... А икра и сметана, как известно, усваиваются организмом почти на сто процентов.

Прибежал посыльный — Шамова к начальнику.

Валерка скрылся за дверью кабинета Паниоты. Добрых полчаса доносились возбужденные голоса. Наконец, появился Валерка — лицо в пятнах, на скулах играют желваки. Спрашиваю:

— Ну, что шеф?

— А что от него доброго услышишь?! «Пока, — говорит, я здесь начальник — никаких маршрутных полетов на планерах не будет». Одним словом, перестраховщик, он даже комиссию убедил, что на планерах здесь опасно летать.

— Что ты намерен делать дальше?

— Что делать? Летать, конечно.

— Ты, Валера, пожалуй, зря на Петра Федоровича напустился. Он ведь беспокоится за нас, порядка требует.

Мы не раз спорили на эту тему. Я, как комсорг, выступал на стороне начальника, что только добавляло масла в огонь.

— Эх ты, добренькая душа! Наш начальник больше думает о себе, ему наплевать и на спорт и на достижения.

Теперь уже начинаю кипятиться я:

— Аэроклуб под руководством Паниоты поднялся на ноги? Поднялся! Хоть одна авария была? Нет!.. Подумаешь, обиделся — на маршрут не пускает... Ну, допустим, ты доказал сегодня, что летать на юг, вдоль Томи, можно... Так это ведь все мелочь по сравнению со всеми нашими делами.

— Нет, Володя, далеко не мелочь. Наши планеристы из года в год проигрывают на международных соревнованиях. Почему? Да потому, что такие вот, как Паниота, боятся идти на риск, зажимают подготовку планеристов. Да и не только планеристов. Возьми, к примеру, себя. Сколько лет подряд ты занимаешь первые места на областных соревнованиях. А пробовал ты свои силы на всесоюзных или хотя бы зональных первенствах? Нет! Паниота не отпускает. Занимайся, говорит, «сынок», своей летной группой. Потому, что для него превыше всего план и покой. Вот и мнет нас всех, как глину. Ты погляди на ребят. Ведь это же не ремесленники, а мастера-спортсмены, да еще какие! И не давать им дорогу? Знаешь, как все это называется?

Валерка помолчал. Затем более спокойно:

— Согласен, что работать стали лучше, без аварий, но ведь это — заслуга всего коллектива, а не одного Паниоты. А какой ценой даются успехи?! Ты присмотрись — ведь люди перестали улыбаться. На собраниях молчат — боятся идти против Паниоты. Подавление творчества и инициативы — это, дорогой товарищ инструктор, идет вразрез с нашей моралью. И быть просто беспринципным наблюдателем я не хочу и не могу.

— Ну, это ты, загнул. Выходит — я хочу?

— Не обижайся, хочешь, не хочешь — а молчишь. Научился хорошо, по правилам, летать — и доволен...

Валеркин рекорд окрылил планеристов: значит, все-таки есть условия для парения, значит, можно летать по маршруту, готовиться и участвовать в крупных соревнованиях. На очередном отчетно-выборном собрании членов совета аэроклуба, проходившем на редкость бурно, планеристы потребовали от начальника в корне изменить отношение к планерному спорту. Явно вопреки желанию Паниоты Шамов был избран председателем совета аэроклуба. Конечно, решения совета не являлись законом для Паниоты, но и не считаться с ними он не мог — знал силу общественности. Это была первая победа энтузиастов авиационного спорта и не последнее поражение Паниоты.

Осенью, когда закончился сезон работы, проведенной на таком высоком уровне, что Томский аэроклуб занял второе место в стране, когда гордый и важный Паниота произносил в разных инстанциях патетические речи, — вдруг обнаружилось: многие работники аэроклуба не разделяют его оптимизма. Более того, одно за другим посыпались заявления об уходе по собственному желанию. Сначала Паниота хорохорился: мол, пусть уходят. Это все лодыри и бездельники, боящиеся трудностей. Но, когда стали увольняться летчики и техники, забегал, заволновался: «Парторг! Комсорг! Вы куда смотрите? Ведь мы так останемся без кадров!»

По нескольку раз в день он вызывал «неблагодарных» в свой кабинет, угрожал, уговаривал, обещал золотые горы — не помогало: опытные специалисты брали расчет.

Помню слова пожилого техника Будкевича:

— Уж больно ты, Петр Федорович, круто взял. Не любишь ты людей, не уважаешь! Двадцать пять лет я в авиации, много разных начальников видел. И худого слова не слышал. А от тебя — одни только взыскания. Ухожу я, не хочу работать за страх, хочу работать за совесть.

Отношения с коллективом стали все больше обостряться, на собраниях все чаще раздавались резкие голоса в адрес Паниоты. Долго приглядывались люди к методам и приемам его руководства, медленно накапливалась у них горечь и обида — и вот чаша переполнилась. А тут еще спортсмены подняли в газетах шум, дело дошло до областного руководства. Вызвали, поставили, как мальчишку, на ноги и целый час воспитывали. Паниота клятвенно заверил, что он устранит все недостатки. Начал с того, что удивил весь коллектив: попросил у него прощения.

Однако в душе Паниота остался прежним. Лихорадочно искал пути упрочения своего положения. Помог ему случай.

В 1962 году городские власти Томска приняли решение построить высоковольтную линию электропередачи, которая по проекту проходила в непосредственной близости от нашего аэродрома и перекрывала единственное рабочее направление взлета и захода самолетов на посадку. Паниота узнал об этом одним из первых. Узнал и не стал возражать.

Спортсмены во главе с Шамовым встревожились. Паниота поспешил заверить «крикливую молодежь», что ничего страшного не происходит: областное руководство ДОСААФ и он как начальник аэроклуба примут меры — и убедительно просил «паникеров» не вмешиваться.

Но могучие опоры одна за другой вставали у аэродрома. Поняв безнадежность положения, авиаторы собирали чемоданы.

Когда началась агония Томского аэроклуба, и мы с женой, тоже инструктором-летчиком, переехали в свой родной Кемерово.

Через два месяца, после настойчивых рапортов, Паниота был переведен начальником одного из украинских аэроклубов, оставив «расхлебывать кашу» своих помощников. Летом самолет ЯК-12 сделал последний полет с аэродрома — летное поле, еще хранящее следы от шасси самолетов, с выгоревшими от солярки пятачками, перепахали. Аэроклуб, вырастивший за полтора десятка лет многие сотни авиационных специалистов, прекратил свою жизнь.

А что же стало с Валеркой и его друзьями? На три года я потерял с ними связь: старые друзья по работе в Кемеровском аэроклубе, новые — по сборной команде страны, события и впечатления, связанные с выступлениями на международных соревнованиях, отодвинули на второй план воспоминания о бывшем Томском аэроклубе и его людях.

Знаешь ли ты, Дима, как красивы самолеты? Как птицы. Сколько сменилось форм и конструкций за сравнительно короткую историю авиации?! Не счесть! Схематичные, похожие на этажерки «ньюпоры» и «фарманы», тупоносые юркие бипланы, от полетов которых захватывало дух, современные стреловидные чудо-самолеты, которые и разглядеть-то толком не успеешь — так стремителен их полет. И, странное дело, каждый по-своему красив, хотя авиаторы никогда не приглашали в свои конструкторские бюро скульпторов и архитекторов, которым подвластны тайны красоты. Чистота линий, изящество форм, предельная точность пропорций, лаконизм, завершенность и... ничего лишнего — вот что такое самолет. Вкусы диктуются здесь эстетикой целесообразности — древней и мудрой, как сама мать-природа.

Именно таким красавцем был самолет ЯК-18П, созданный коллективом КБ под руководством Генерального конструктора А. С. Яковлева.

У нас, в Кемерове, этот самолет впервые поднялся в воздух весной 1963 года. Белые, как ствол молодой березки, фюзеляж и верхние панели крыльев, ярко-красные — нижние и белые, радующие взор обтекатели шасси (мы их называли «штанишками») — вызвали у меня чувство восторга. Я влюбился в машину «с первого взгляда».

Начались тренировочные полеты. Каждый из них был наслажденьем. В любую свободную минуту я чертил условными значками бесчисленные комбинации фигур. Потом облетывал вновь рожденные комплексы в зоне. Многое не получалось. Меня это злило. Снова и снова «набрасывался» я на непослушный «поворот на горке с двумя полубочками», зашкаливал указатель перегрузок до критического предела, насилуя себя и машину, — качество пилотажа нарастало обидно медленно.

— Разве можно так издеваться над собой? — ворчал комэск. — У тебя уже глаза от перегрузок, как у кролика, красные. Плохо все это кончится...

Я молча соглашался с ним, а на следующий день продолжал «гнуть свое».

В июле первая пилотажная пятерка Кузбасса: Евгений Мельников, Борис Петренко, Валерий Сащенко, Виктор Ананьев и я — вылетели в Омск на зональные соревнования.

Для меня первенство Сибири оказалось счастливым: меня «заметил» тренер сборной команды СССР Б. П. Порфиров, прибывший в Омск приглядеться к сибирякам.

После первого же вылета подошел ко мне:

— Любишь пилотаж?

— Да.

— Пьешь?

— Простите, не понял.

— Водку, говорю, пьешь?

— А-а... нет, — старательно мотаю я головой.

— Тогда вот что: какое бы ты здесь, в Омске, место ни занял — я вызову тебя на Всесоюзные соревнования в Куйбышев. Понял? Готовься! — и не ожидая, когда я закрою рот, ушел.

Наша команда заняла второе место. Я — третье личное. По условиям соревнований в первенстве СССР право имели участвовать только первые два призера. Я приуныл — не верилось, что Борис Петрович вызовет в Куйбышев.

На всякий случай дома усиленно тренировался.

Тренер сдержал свое слово — вызвал.

На чемпионате Союза мне снова повезло — дебютировал удачно. Три раза обладатель старенького, выцветшего свитера с надписью «Кузбасс» на груди поднимался на пьедестал почета и получил одну серебряную и две бронзовые медали. От радости крепко стискивал зубы, чтобы все время не улыбаться, делал вид, что зарабатывать сразу по три медали для нас, сибиряков, — дело привычное.

Весной 1964 года меня вызвали в Ессентуки на тренировочные сборы команды СССР, готовящейся к предстоящему чемпионату мира. Так я попал в большой спорт.

В коллективе сборной меня встретили вежливо, корректно и в то же время несколько настороженно: мол, поживем, увидим, что за фрукт этот сибиряк.

Я, в свою очередь, тоже приглядывался. Вот минчанин Вадим Овсянкин, высокий, осанистый, с хорошими манерами, изысканно одетый, всегда выдержанный, говорит остроумно и чуть-чуть снисходительно. Владимир Пискунов, автор феноменальной фигуры «абракадабры», сосредоточенный, целеустремленный. Витольд Почернин из Орла, несколько скрытный, немногословный, ревниво заботящийся о своем авторитете. Это наши фавориты в самолетном спорте. Уже тогда они имели на своем боевом счету много воздушных побед и обладали многими спортивными титулами.

Для меня и Леши Пименова из Новосибирска, с которым мы быстро сдружились, они были недосягаемыми вершинами, поэтому мы старались держаться скромно, много работали — «еще подумают, что отлыниваем», стремились скорее пройти школу мастерства в высшем пилотаже. И когда, наконец, мы с Лешей случайно услышали реплику Вадима: «...а Мартин с Леокадием, по-моему, — толковые парни», — то были несказанно рады этой оценке. Это было признанием нашего полноправного членства в коллективе сборной.

Пришла настоящая дружба: нам стали помогать, не скрывая секретов, давали ценные советы, по-мужски скупо, но очень трогательно заботились о нас.

Дни, похожие один на другой, бегут длинной цепочкой: подъем в 6 часов, усиленная физзарядка, душ, завтрак, полеты, обед и дневной сон, затем жаркие творческие споры на разборе полетов, спортивные игры, ужин, личное время. Узнали и изучили характер каждого до тонкостей, уже все рассказано друг другу, каждый свежий анекдот или веселая история — на вес золота.

На первых сборах в Ессентуках нас было 25. 25 лучших пилотажников страны готовились к ответственному состязанию, но лишь пятерым, самым лучшим из них, предстояло защищать честь советского самолетного спорта.

Мы работали, как одержимые, изучали теорию, много летали. Я покидал пилотажную зону лишь тогда, когда испытывал полное изнеможение. Одно за другим проходили отборочные соревнования. После каждого двое-трое наших ребят собирали свои чемоданы и, тщетно пытаясь улыбнуться на прощание, уезжали... В эти минуты было очень грустно, любой мог оказаться среди них.

В напряженном труде прошло все лето. И вот нас осталось шесть человек — основная пятерка и один запасной. Кто им будет? Шестым оказался Леша Пименов. Жалко было смотреть на него, когда он узнал, что не полетит на чемпионат мира. Он не жаловался на судьбу, не требовал справедливости (по нашему мнению, шестым должен был быть Константинов из Москвы), незнакомый человек и не догадался бы, что творится в его душе — сибиряки умеют сдерживать свои чувства. Но я-то знал, как ему было тяжело. Он молчал, но в его подозрительно повлажневших глазах я читал невысказанное: «Да что же это, братцы, получается! Неужели я хуже других?!»

— Леша, ты зря так расстраиваешься, — успокаивал я его, — дыши глубже, ведь главное для нас с тобой не соревнования — наивно рассчитывать на успех с нашим опытом... Главное, что мы прошли такую школу, которой позавидует любой пилотажник, школу Шумилова.

— Ты прав, конечно.

— И эту школу, брат, у тебя никто не отнимет, она останется при тебе и рано или поздно пригодится.

— Может быть, — Леша немного приободрился, «задышал глубже» и ровнее.

Владимир Евгеньевич Шумилов, старший тренер сборной страны, сыграл в жизни каждого из нас огромную роль. Замечательный человек, чуткий педагог, опытнейший летчик, он был очень требовательным на полетах и умел находить у спортсмена самые сильные его движущие силы, все скрытые их запасы.

Требовательность Шумилова была бескомпромиссной. Она всегда сочеталась с точностью, справедливостью и знанием дела. Даже какое-то нарушение спортсменом установленных правил не вызывало у Владимира Евгеньевича бурной вспышки, возмущения, как иногда случается у других. Он не делал своих замечаний, не принимал решений до тех пор, пока до мельчайших подробностей не разбирался в деле. Но вот все ясно. Разговор со спортсменом был жестким, но не обидным, он убеждал в правильности выводов. Вот почему мы не помнили случая, чтобы требование Шумилова осталось невыполненным.

Нелегким был труд Владимира Евгеньевича при подготовке сборной команды страны к III чемпионату мира. Невелик был еще у нас тогда опыт международных встреч. Для самого Шумилова сборная была первой командой, которую он готовил к мировому первенству — до этого он тренировал спортсменов-летчиков Московского городского аэроклуба. Но мы уже тогда понимали, что Шумилов — выдающийся тренер.

Авиационная биография Шумилова начинается с аэроклуба, который он окончил вместе с первым курсом института. Потом — военно-авиационное училище. Бои с фашистами в годы Великой Отечественной войны. Шумилов сбил семь вражеских самолетов. После победы — снова аэроклуб, работа инструктором-летчиком. Спорт, соревнования, рекордные полеты, неоднократные выступления на воздушных парадах в честь Дня Воздушного Флота СССР. Авиационно-спортивную деятельность Шумилова венчали тогда три высоких звания — мастера спорта, судьи международной категории, заслуженного тренера СССР по самолетному спорту.

Вот сколько разных и трудных дел! Каждое из них требует больших знаний, навыков и усилий. От каждого откладывается по крупицам опыт. Борьба за рекорд, за наивысшие достижения учила тому, как слиться в одно целое с машиной и перешагнуть невидимый рубеж. Многочисленные соревнования раскрывали тайны обуздания нервов и мгновенной выдачи «на-гора» всего того, что постигалось за месяцы тренировки, за годы ученья. Судейство соревнований вооружало беспристрастными критериями и требованиями к высокому мастерству спортсменов. Работа инструктором прибавила ко всему этому знание авиационной педагогики.

Но есть одно обязательное качество, без которого даже опытный летчик хорошим тренером стать не может. Это качество — авторитет. Владимир Евгеньевич пользовался огромным авторитетом. Каждый из нас считал себя счастливчиком только потому, что тренировался у Шумилова...

Я беру у Леши чемодан, и мы направляемся в ЦАК[1]. Он рядом, в двухстах метрах от гостиницы. Мы шагаем по умытому дождем асфальту. Со старых тополей и кленов на наши плечи падают редкие капли.

— Смотри, Лешка, даже тополя плачут... И они не хотят, чтобы ты уезжал. Черт побери! Как обидно, что в Испанию полетим не вместе.

— Да заглохни ты, лирик! Не трави душу!

Уж он такой, этот Леха, — что думает, то и говорит. Девчата из сборной называют его «кактусом» и слегка побаиваются за резкость. Лешка любит справедливость, честность, прямоту и ненавидит любителей всевозможных жизненных «кривых, которые короче прямых».

Уже который год мы с ним пререкаемся и... крепко дружим. И пусть мы чаще молчим, чем говорим, но от ранней весны, когда начинают нежно зеленеть тушинские тополя, и до поздней осени, срывающей с деревьев последние листья — первые «визитные карточки» Деда Мороза, — наши сердца бьются стук в стук, думы бегут мысль в мысль.

В самолетном классе, куда мы пришли, стоял невообразимый шум, хотя находились там всего лишь три представительницы прекрасной половины нашей команды и один мужчина — Владимир Евгеньевич — да и тот молчал. Обсуждалась экипировка команды для выезда за границу.

— И не спорь, и не спорь, Алка! — обращаясь к Шихиной, строчит длинными очередями Кирсанова, — в светлых костюмах там будет не так жарко, это же Испания — южнее нашего Крыма... Ну и что ж, что маркие. Постираешь!

— А на прием, например, к мэру города ты тоже в белом пойдешь? Надо тащить с собой вечерние платья, целый гардероб получается... — наседает на Кирсанову Васильева.

— Ну и что, ну и что! И вечерние платья возьмем, и «шпильки» — все это прекрасно поместится в чемодан.

Владимир Евгеньевич иронически улыбается, думает о чем-то своем. Увидел нас, добродушно забасил:

— Ребята, помогите, доконали меня эти трындычихи...

Лешка молниеносно напускается на девчат:

— Эй, вы, сороки! Вам бы только приемы да банкеты. А в чем летать будете — подумали?

«Сороки» демонстративно покидают поле сражения, не забыв, однако, съязвить:

— Спасибо, Лешенька, напомнил, а то мы, было, чуть не забыли, зачем летим в Испанию. Кактус ты сибирский!

Владимир Евгеньевич довольно потирает руки. Потом встает во весь свой огромный рост из-за стола, кладет большую руку на Лешкино плечо:

— Слушай, Алексей! Так, понимаешь, случилось, что ты не летишь с нами. Однако не думай, что на этом конец твоей спортивной биографии. Мы такими кадрами, как ты, не разбрасываемся. У тебя все впереди, будет и на твоей улице праздник. Так что поезжай домой со спокойной душой — нам еще не один год придется работать вместе. На следующие сборы обязательно тебя вызову.

Леша заметно веселеет.

Недели за две до отлета в Испанию у меня наступило неприятное состояние, именуемое «перетренировкой»: исчезли четкие фиксации, высокий ритм, появились ошибки в технике выполнения уже отработанных фигур. А сколько труда и времени было вложено в каждую из них! «Старички» — Пискунов, Почернин, Овсянкин — «вдруг» залетали как-то особенно красиво, и чтобы сохранить мастерство, я форсировал все свои последние физические и духовные ресурсы.

Это было непростительной ошибкой. В одном из полетов у меня от больших перегрузок лопнули капилляры на роговице глаза — три дорогих летных дня ушли на лечение. В следующем полете такая же участь постигла другой глаз. Еще несколько дней сижу в гостинице: то бегаю к окну — там вижу, как устало и злобно огрызаясь двигателем, самолеты выписывают вертикальные «восьмерки», то спешу к зеркалу в надежде, что мои глаза перестали походить на кроличьи. Удалось полетать лишь за два дня до отлета в Испанию, был я тогда не в лучшей спортивной форме.

Последние дни проводим в непрерывной суматохе: стираем, утюжим, подшиваем, кто-то забыл постричься, кто-то — завиться, кому-то надо что-то срочно купить, кому-то кого-то увидеть, интервью репортерам, позирование фотографам — мы валились с ног от усталости.

Наконец, два могучих четырехтурбинных гиганта вырвали нас из этой сутолоки и со скоростью семьсот километров в час помчали в неизвестность. Я пытался представить себе, что с нами будет через день, через два, через неделю, пытался представить обстановку, в которую мы попадем, людей, с которыми будем общаться, — и не мог. Невольно вспомнилось одно из напутствий, сказанное негромким спокойным голосом, но так, что каждое слово гвоздем входило в голову: «В Бильбао встретят вас хорошо. Но будьте всегда начеку. Помните — это страна с фашистским режимом. Нашего посольства в Испании нет — заступиться за вас там некому. Так что, надейтесь только на себя».

Мы с Шихиной пробрались в кабину штурмана, в самый нос самолета. Здесь много стекла, даже пол кабины прозрачен, и, когда долго лежишь вниз лицом, разглядывая с восьмикилометровой высоты пеструю, всю из разноцветных лоскутков землю, возникает иллюзия свободного парения, как она возникала когда-то в детских сновидениях.

— Мартин, видишь узенькую распаханную полоску — это и есть граница. Теперь мы уже над Польшей.

Я смотрю на Розалию Михайловну Шихину, 38-летнюю рекордсменку мира и чемпионку СССР, заслуженного мастера спорта и кандидата наук, и удивляюсь ее молодому задору. Сейчас она выглядит не старше двадцати. Мы зовем ее просто Алка, потому что она говорит, смеется, огорчается, работает и развлекается, словом — живет, совсем как наша сверстница. Она обладает поразительной работоспособностью, ее норма нагрузки на летный день в два раза превышает нагрузку любого из нас. Когда Шихина работала над точкой — ее невозможно было посадить, лишь сигнал красной лампочки об аварийном остатке бензина вынуждал ее идти на посадку. Если из-за плохой погоды возникал вопрос «летать или не летать?» — Шихина первой кричала: «Конечно, летать!» Ребята ворчали: «В такую погоду? Нет уж, пусть летают мухи, воробьи и Шихина». И Шихина летала. О ее выносливости среди летчиков ходили легенды.

Однажды, на Всесоюзных соревнованиях с ней произошел такой случай. Успешно выполнив два упражнения и получив две золотые медали, Шихина перед третьим, заключительным, упражнением, разминаясь на лопинге, сорвалась и сильно ударилась боком о стойку. Поойкала несколько минут, схватила парашют и побежала к самолету. Мы радовались, что все так благополучно закончилось. За третий полет она получила еще одну золотую медаль. А когда вылезла из кабины — потеряла сознание. В больнице у нее обнаружили два сломанных ребра.

Я смотрю на Шихину и думаю: «Какая же ты волевая женщина, Алка! И все, чего ты добилась, — добилась исключительным трудолюбием».

Пройдет несколько дней и она покорит испанцев своим мастерством, а у ее соперницы — молоденькой француженки Мадлен Делькруа, уже после первого полета советской спортсменки дрогнет сердце, и она откажется от участия в чемпионате — слишком велико преимущество мадам Шихиной. Шихина станет первой победительницей чемпионата мира.

Но это будет потом.

А сейчас мы с любопытством разглядываем береговую линию Балтики, крошечные кораблики с белым следом, игрушечные города и селения. Одна за другой проплывают столицы: Копенгаген, Амстердам, Брюссель — у каждой свой неповторимый портрет в плане. Через четыре часа показался Париж. Снижаемся — здесь запланирована заправка самолетов. Аэродром Ле Бурже. Впервые в жизни шагаю по «ненашей» земле. Здравствуй, Париж! Привет тебе из Сибири! Что?! Непривычно звучит? Ничего, привыкай!

Четыре часа мы знакомились со «столицей мира». Знаменитая Эйфелева башня и собор Нотр-Дам, Триумфальная арка и Елисейские поля, Лувр и Гранд-Опера...

В три часа, после обеда, вылетаем в Испанию.

Испания — далекая загадочная страна... Скалистые вершины Пиренеев, тяжелые волны Бискайского залива и полинявшая от нестерпимой жары синева неба — все это совсем необычно для меня, сибиряка, для которого эталоном красоты была и будет белоствольная русская березка.

Простые люди Испании, неутомимые труженики — смуглые, энергичные лица, темпераментная речь, порывистые движения и горячие сердца, переполненные огромной симпатией к нам, советским людям. Сколько крепких рукопожатий, теплых встреч и задушевных разговоров позади! Такое не забывается...

На посадочную полосу аэродрома Сондика заходим со стороны океана. Тень нашего гигантского воздушного корабля мелькает по черепичным крышам домов, по крошечным, с самыми причудливыми очертаниями полям. Через окна кабины видим стоянки самолетов, маленькие фигурки людей. Почти все участники мирового чемпионата уже в сборе. На этот раз наш командир особенно нежно приземляет многотонную громадину на бетонную дорожку и даже «бровью не ведет» на восхищенные возгласы экипажа.

Готовимся к выходу. Критически осматриваем чисто выбритые лица, поправляем друг у друга галстуки. Девушки старательно «дорисовывают» глаза. Волнуемся. Ослепительным светом полыхнул раскрытый проем двери, спускаем трап, сбегаем на растрескавшуюся от зноя, покрытую скудным травяным покровом землю. На испанскую землю. Еще в самолете решили ничему не удивляться, поэтому стараемся показать невозмутимость и олимпийское спокойствие, как будто мы каждый день только то и делаем, что взлетаем и садимся на заморские аэродромы. Встречают трое в штатском и полицейский. Вежливо здороваемся, обмениваемся через переводчика традиционными фразами. Затем штатские внимательно «изучают» отсеки самолетов, — полицейский просит раскрыть один из наших чемоданов.

Осматриваемся. Аэродром зажат в долине между двумя грядами гор — пилотировать на малой высоте довольно рискованно... Метрах в пятидесяти от стоянки тянется ряд колючей проволоки, из-за нее приветственно машет толпа в ярких костюмах басков. Направляемся туда. Возле болельщиков несколько полицейских в причудливых черных касках. Наше решительное шествие приводит их в некоторое смятение, они бы и рады не пустить нас в «массы», но что-то заставляет их оставаться на местах. И вот крепкие рукопожатия через колючую проволоку, искренние улыбки и совершенно неожиданно веселая русская речь: «Ребята, здорово! Мы вас давно ждем... Как там Москва? Не подкачайте, мы будем болеть за вас». И — десятки вопросов. Нашу невозмутимость снимает как рукой, лица у ребят светлеют, тут же завязывается непринужденный разговор... Раздаем значки, открытки с портретами космонавтов, фотографируемся. Нам предлагают фрукты, вино из походных бурдюков. Каждый всячески стремится показать свое расположение к советским спортсменам.

В разгар этой теплой встречи нас отзывают к самолетам, куда уже прибыли корреспонденты, высокие чины и организаторы чемпионата. Следует серия вежливых, «дежурных» вопросов и ответов, щелканье фотокамер, раздаем первые автографы. Обращаем внимание на то, с каким неподдельным восхищением смотрят испанцы на два наших крылатых гиганта, в каждом из которых размещены по два спортивных самолета. Наш весьма солидный способ прибытия, наглядно свидетельствующий о мощи советской авиации, произвел впечатление. Мы в душе ликуем и очень горды за нашу Родину.

Размещают нас в отеле «Тамарисес» вместе с чехами, венграми, немцами из ГДР. Мы рады такому соседству. Встречаемся с ними, как со старыми, добрыми друзьями. Номера на два человека. Окна и балкон — на море, оттуда не смолкая доносятся ленивые всплески прибоя. В воздухе звенящая тишина. С наслаждением принимаем холодный душ.

Неслышно ступая, в номер входит горничная, миловидная маленькая девушка. Мы по пояс обнажены, растираемся мохнатыми полотенцами. Она смущается. Поспешно надеваем спортивные свитеры — девушка заливается звонким колокольчиком.

— Меня зовут Джулия, чем могу быть полезной.

Постепенно разговариваемся. Джулия много рассказывает о том, как осложняют жизнь испанцев, особенно молодых, служители культа. Попы суют свой нос буквально во все: запрещают молодежи танцевать модные танцы, следят за манерой одеваться. Например, мужчинам на улицах запрещается появляться в рубашках, нужно обязательно быть в пиджаке и при галстуке даже в сорокаградусную жару! Обязывают всех жителей посещать церковь не реже двух раз в неделю. Школы, больницы, книги, радиопередачи и даже кинопрокат контролируют служители бога — сомнительные с их «колокольни» куски фильмов беспощадно вырезаются.

К смирению перед сильными мира сего, перед лишениями и тяготами жизни призывают они народ и в награду за это обещают вечное счастье в загробном мире. Попов в Испании много. Мы видели их за рулем шикарных автомобилей, на экранах телевизоров и даже за рюмкой коньяка в баре. Чувствуется, что сами святоши не гнушаются прелестями мирской жизни. «Смотрите, сколько у нас этих дармоедов, — с горечью говорят испанцы, — на них опирается сам Франко, некоронованный «наместник бога на земле». К сожалению, в Испании религия еще очень прочно сидит в сознании многих, особенно женщин. С одной из таких молодых особ у меня состоялся следующий разговор:

— Скажите, синьор, вы католик или протестант? — жеманно спрашивает меня дочь президента морского клуба Бильбао.

— Ни то, ни другое, синьорита.

Ее брови трагически подламываются:

— Как! Тогда кто вы и во что вы верите?

— Я коммунист. Верю в счастье людей на земле, которое мы создаем своими руками.

Она иронически пожимает плечами.

— Но я надеюсь, вы верите в загробную жизнь и стараетесь жить честно и скромно, чтобы заслужить себе вечное счастье на небесах?

— В загробную жизнь я не верю и тем не менее живу скромно и честно, живу не только для себя, но и для других. В этом мое счастье.

Ее глаза — предел изумления.

— Вы не верите в загробную жизнь?! Тогда почему вы еще живете и почему до сих пор не застрелились?

Я чувствую прилив раздражения и антипатии к этой изнеженной, пустоголовой особе. С трудом заставляю себя быть корректным и в тон ей отвечаю:

— Странное пожелание, синьорита. С меня достаточно и этой жизни, а вот с вашими убеждениями нужно, наверное, поспешить в ваш загробный мир... по крайней мере, меньше успеете нагрешить сейчас и уж наверняка забронируете себе вакантное место в раю.

Наш переводчик весело хохочет, а дочь президента торопливо меняет тему разговора.

Забегая вперед, расскажу, как в один из немногих свободных вечеров мы наблюдали торжественное религиозное шествие, чем-то напоминающее репинский «Крестный ход». Только католические церкви устраивают такие шествия значительно пышнее, нежели в старой России, не стесняясь использовать в своих интересах современные достижения науки и техники. Бравурно играет военный духовой оркестр, взлетают в небо разноцветные ракеты, озорно шипят бенгальские огни. Четкими шеренгами идут священнослужители в белых балахонах и капюшонах с небольшими прорезями для глаз.

— Эти голубчики здорово смахивают на американских куклуксклановцев... — насмешливо замечает Вадим Овсянкин.

Мы протискиваемся сквозь толпу зевак. И вовремя. Видим рослых мужчин в белых одеяниях, которые тащат на своих плечах огромные кресты, сколоченные из толстенных брусьев. Самые рьяные из верующих идут босиком и волокут за собой железные цепи. Все они, казалось бы, полны стремления повторить страдания Христа. Но, увы, это лишь статисты в большом зрелище, организуемом церковью. Центром шествия служит «пасо» — трон-платформа, двигающийся с помощью тех же верующих. Среди цветов и факелов возвышается гипсовая раскрашенная фигура страдающего Христа. Раздаются душераздирающие стенания. Чем-то средневековым отдает от этих голосов, переходящих в животный вопль. Но, оказывается, все гораздо проще. Невдалеке, заслоненная «пасо», стоит машина городского телевидения. Она передает зрителям голубого экрана шествие на улицах Бильбао. Машина уходит, и мы видим, как только что голосившие мужчина и женщина смеются и обмениваются впечатлениями со своими соседями. Никакого религиозного экстаза: просто они участвовали в очередном спектакле...

Через полчаса после визита горничной, осторожно постучав, в номер входит слуга в белом пиджаке. В руках у него поднос с двумя бутылками вина, фруктами и небольшими листами бумаги, напоминающими наши пригласительные билеты. Изумленно останавливается. Понимаем в чем дело: к этому времени мы успеваем надеть безукоризненно белые сорочки, парадные костюмы и галстуки. Вид у нас вполне респектабельный. Видимо, после слов горничной, наша внешность озадачила слугу. Оставив поднос, он что-то бормочет под нос и, кланяясь, скрывается за дверью.

Через переводчика узнаем, что все спортивные делегации вечером принимает мэр города Бильбао.

В мэрию приезжаем в шесть часов вечера. Входим в красивое старинное здание со множеством колонн, башенок и других декоративных архитектурных украшений. У парадных дверей, опираясь на длинные шпаги, замерли гвардейцы в старинных мундирах. Сразу вспоминаются полотна Веласкеса. Нас приглашают в богато отделанный зал, без кресел и стульев. С первых минут советская делегация в центре внимания. На груди у каждого из нас эмблема с гербом великой Страны Советов. Он словно гипнотизирует испанцев и кое-кому, видимо, портит настроение.

Мэр тепло приветствует всех спортсменов и желает победы сильнейшим. Шелест кинокамер, вспышки фотографов, звон фужеров, суета официантов — все это скоро нам порядком надоедает. Уезжаем на ужин из мэрии без сожаления.

Перед нами появляется смуглая, молодая официантка Мари-Кармен. Она проворно и любезно каждому по очереди предлагает кушанья и выжидательно смотрит в глаза «Гратиас — спасибо, достаточно», — и она с улыбкой спешит к следующему. С большими паузами блюда следуют одно за другим.

Ужин слишком затягивается, мучительно хочется курить. Спрашиваем разрешения у Мари-Кармен. Она торопливо кивает головой: «Си, си, да, да, у нас курят везде». Действительно, в Испании курят всюду: в магазинах и трамваях, на лекциях и на концертах, не курят только в церкви. Урны и пепельницы не приняты, окурки бросают на пол, в за столом — в фужер с недопитым вином.

Нот вот, кажется, ужин движется к концу. Мари-Кармен несет груду фруктов. Замечаем, что наша привлекательная официантка очень утомлена, руки с тяжелым подносом дрожат, на лице выступили капельки пота. Позднее она рассказала нам, что работает почти круглые сутки — моет посуду, стирает салфетки, помогает готовить на кухне. И за все это получает гроши. Половину денег она откладывает на приданое и свою свадьбу. Все бедные девушки Испании делают так, начав работать с ранних лет.

Поблагодарив Мари-Кармен, выходим из отеля подышать свежим морским воздухом. И сразу попадаем к нашим новым друзьям: студентам, рабочим, рыбакам... Они терпеливо ждали, когда мы расправимся с ужином, чтобы повидаться. Завязываются задушевные разговоры. С восторженной почтительностью слушают они наши рассказы о жизни советских людей, о великих стройках, о звездных братьях-космонавтах. Их интересует буквально все: сколько мы зарабатываем, какой у нас рабочий день, как мы отдыхаем и правда ли, что у нас в стране нет неграмотных. Узнав, что я сибиряк, с самым серьезным видом консультируются у меня, как охотиться на белых медведей и добывать золото. С изумлением узнают, что в моем родном городе Кемерове несколько вузов и театров, широкие зеленые улицы, просторные площади, парки, сады. С возмущением ругают свои газеты, в которых замалчивается или грубо искажается советская действительность.

Невысокий худощавый мужчина в берете, назвавшийся Феликсом, рассказывает о себе. Работает он по десять часов в сутки на судостроительной верфи. Средний заработок, в переводе на наши деньги, 60 рублей в месяц. Треть этих денег уходит на уплату за сына, который учится в начальном классе частной школы. Дочь работает парикмахером, весь свой скромный заработок откладывает для замужества. Жена не может найти работу. «Мы никогда не едим досыта», — говорит Феликс.

Другой рабочий, Хосе, проживший много лет в Советском Союзе, рассказывает: «В вашей стране мы чувствовали себя людьми, занимались любимым делом, хорошо зарабатывали, все учились, осваивали новые специальности. Русские к нам относились с уважением и вниманием. Когда мы вернулись сюда, нас встречали забитые жители окрестных деревень. Поверив газетным сплетням, они пришли посмотреть, действительно ли у нас в Советском Союзе отросли... рога и хвосты. За правду о вашей стране нас бросали в тюрьмы, жестоко избивали, многие погибли в застенках франкистов. Видите, как они попортили мне «фотокарточку»? — Хосе со злой иронией показывает нам глубокие шрамы на своем лице. — Но эти времена проходят, народные силы растут и крепнут, сейчас уже франкисты боятся нас. Первого мая в Бильбао была демонстрация трудящихся. Ее организовали студенты. Нас разгоняли сотни полицейских. Дрались мы с ними жестоко. Не скрою — нам досталось, но и они надолго запомнят этот день!»

К нашей группе подходит спортивного вида брюнет.

— Антонио, — представился он и на чистейшем русском языке предлагает:

— Если вы располагаете временем, я с удовольствием покажу вам достопримечательности Бильбао.

Наш тренер Владимир Евгеньевич Шумилов, Вадим Овсянкин и я заняли места в «фиате» Антонио. Лимузин плавно трогается с места, а наш добровольный гид, видимо изголодавшийся по русской речи, словоохотливо рассказывает:

— Не удивляйтесь, что я прилично говорю по-русски. Я прожил в Советском Союзе много лет, окончил там университет, вернулся на родину, сейчас работаю инженером. Хорошо зарабатываю — в Испании острая нехватка инженерных кадров. У меня прекрасная семья... И все же счастливым себя не чувствую. Здесь волчьи законы. Сильный диктует свою волю слабому. Я вижу нужду и бедность рабочих, стараюсь помочь, но что я могу сделать? Россия — моя вторая родина — только там я был по-настоящему свободен и счастлив. А какие там были у меня друзья! Здесь же себя чувствую очень одиноко.

«Фиат» мчится по набережной восемнадцатикилометрового канала, разделяющего город на две части. Мимо проплывают расцвеченные неоновыми рекламами магазины и отели, бары и рестораны. Над одним из них читаю такое знакомое и близкое русскому человеку слово — «Wоlgа». Антонио поясняет:

— Этот ресторан основали русские эмигранты, здесь готовятся русские блюда, подается на стол знаменитая водка, официантки в сарафанах, красных сапожках, старинных кокошниках. Если вы не против, давайте заглянем...

— Спасибо, Антонио, как-нибудь в другой раз.

Вадим любознательно осматривается по сторонам.

— Сколько отелей! Вероятно, здесь много туристов?

— Да, Испания превратилась в Мекку туристов: к их услугам гостиницы на разную цену, хорошие дороги, автобусный парк, города-музеи, первоклассные пляжи. В прошлом году Испанию посетило 16 миллионов туристов. Вдумайтесь в эту цифру, сравните ее с 32 миллионами испанского населения, и вы поймете значение туризма для нашей страны.

На обратном пути становимся свидетелями любопытной сцены: две женщины, темпераментно жестикулируя, взволнованно объясняли что-то бравому полицейскому. С озабоченным выражением лица, поправив перекинутую через плечо объемистую сумку с красным крестом, с которой соседствовала увесистая дубинка, он заспешил в подъезд ближайшего дома. Мы удивленно посмотрели на улыбающегося Антонио.

— Ничего страшного, друзья, — говорит он, — просто в этом доме скоро появится на свет младенец.

Мы удивлены еще более.

— При чем же тут полицейский?..

— Дело в том, что родильные дома у нас — для женщин из состоятельных семей: уход и медицинское обслуживание стоят больших денег... Большинство бедных женщин рожают детей дома при отсутствии элементарных санитарных условий. Поэтому смертность новорожденных в нашей стране очень велика. Правительство вынуждено было принять определенные меры — все участковые полицейские прошли краткосрочные акушерские курсы и, за сравнительно невысокую плату, принимают роды.

— Оригинально! Какой гуманизм! — не без ехидства замечает Владимир Евгеньевич. — Лечит, чтобы потом дубинкой калечить.

— Что делать?! — невесело говорит Антонио. — Испания — страна контрастов.

И вот уже позади насыщенный до предела событиями и впечатлениями день. Товарищи мои спят. Я стою у раскрытого окна, вглядываюсь в лунную дорожку на море и думаю о своих родных и близких, о своем городе. Дома сейчас уже утро, все спешат на работу или в школу, а здесь еще полночь. Пора спать.

В шесть утра звонит телефон на столике у кровати. Беру трубку — на ломаном русском языке нас любезно приглашают к завтраку. Раненько!

После завтрака едем на аэродром готовить самолеты к полетам. Дорога извилистым серпантином поднимается вверх по склону. Мимо нас проплывают высокие каменные заборы, утыканные сверху битым стеклом, над ними возвышаются особняки богатеев. Своеобразна архитектура домов: черепичные крыши, навесы от солнца, на окнах шторы из тонких деревянных реек, балконы и стены в цветах, и незнакомых вьющихся растениях. Стройные пальмы лишний раз напоминают нам, что мы на юге.

Вот и аэродром. Едем вдоль стоянок самолетов, нас приветствуют швейцарцы, американцы, испанцы, французы и другие спортсмены из команд одиннадцати стран-участниц чемпионата мира по высшему пилотажу. Несмотря на ранний час, возле нашей стоянки, обнесенной уже двумя рядами колючей проволоки, толпится народ. Друзья пришли посмотреть, как мы будем выгружать и собирать свои краснокрылые ЯКи. Проводим весь день в напряженном труде под знойными лучами солнца. К вечеру облетываем самолеты. Каждый наш полет испанцы встречают горячими аплодисментами и возгласами одобрения. Сколько симпатии, доброжелательства к нам! Целыми семьями приходили наши друзья, обедали тут же, расстелив на земле газеты и платки. Росла и крепла наша дружба с ними. Заготовленный запас значков, эмблем и сувениров разошелся почти мгновенно.

Простые, душевные люди, они, как и мы, переживали не совсем удачные наши выступления в первые дни соревнования и горячо радовались вместе с нами нашей победе, очень трудной победе

Проявляют пристальный интерес к нашей делегации не только спортивные обозреватели и болельщики. Подтянутые, с военной выправкой штатские, в которых без труда можно узнать кадровых офицеров, внимательно осматривают наши машины. Интересуются и нами: «Синьоры, вы, безусловно, военные летчики. Какое звание имеете вы, синьор Овсянкин, вы, синьор Почернин?» Иронически улыбаются, когда мы сообщаем, что являемся гражданскими летчиками, спортсменами аэроклубов. Как-то особенно глубоко начинаешь понимать смысл услышанных нами перед отлетом напутственных слов:

— Уровнем вашего летного мастерства будут интересоваться многие, в том числе и военные специалисты. О том, как летают советские летчики, как они владеют спортивными и боевыми машинами, там будут судить по вашим полетам. Нужна только победа, ребятки! Сделайте все возможное и невозможное, чтобы доказать, что советские летчики — сильнейшие в мире.

Зал заседания судейской коллегии и участников чемпионата. Обсуждаются правила состязаний, уточняются условия полетов, распорядок дня, порядок жеребьевки. Успех в воздухе куется на земле — это понимают все. Желающих выступить, отстоять точку зрения своей команды много. В зале царит разноголосый, разноязычный шум... Английская, испанская, немецкая речь... Не слышно нашей, русской. «Ну что же ты, Евгеньевич?!» У Владимира Евгеньевича тяжело пульсирует жилка на виске, глаза напряженно поблескивают из-под косматых бровей. Так и не дождавшись приглашения выступить, он встает и, большой, сильный, стремительно направляется к председательскому столику... Зал затихает, уж очень это неожиданно и любопытно. Евгеньевич подходит к столу, уверенно берет в руки микрофон — председатель снисходительно пожимает плечами, смотрит в зал — «давайте, мол, послушаем, что нам скажет этот русский медведь».

— Господа! — бас у Шумилова поистине шаляпинский, — я отниму у вас пять минут, не более. Основная задача нашего заседания — выработать единое мнение, обеспечивающее максимально благоприятные и равные условия для всех участников чемпионата. Только в этом случае можно правильно выявить команду-победительницу и абсолютного чемпиона мира. От имени советской делегации я предлагаю...

Владимир Евгеньевич — опытный педагог, через его руки прошли сотни замечательных парней и девчат. Когда он говорит, в аудитории не бывает равнодушных людей. Он всегда покорял нас ясностью и логичностью своих выступлений. Это умение держать слушателей в напряжении очень ярко проявилось и здесь. Исчезли скептические улыбки, зал внимательно вслушивается в речь нашего тренера. Глубоко разобравшись в правилах соревнования, тонко чувствуя запросы всех участников, Шумилов указал автору положения, синьору Арести, на ряд противоречий и ошибок в его работе, с чем тот вынужден был согласиться. Затем он высказал несколько предложений по работе судейской коллегии, по созданию международного жюри, обеспечивающего контроль судейства... Большинство этих предложений было одобрено и принято.

Семь судей оценивали качество полетов каждого участника: трое из них — представители социалистических стран: Венгрии, Чехословакии и Советского Союза, остальные — от Запада: США, Англии, Франции, Швейцарии. Главным судьей назначили известного испанского летчика Арести. Было совершенно очевидно — чтобы вырвать победу, мы должны летать с явным преимуществом.

Первый день состязаний не принес нам успеха. Обязательный комплекс, посильный для всех участников, был недостаточным мерилом подготовки спортсменов. В командном зачете лидировать стали испанцы, на втором месте оказались чехи, на третьем — мы.

— Не то, ребятки, не то! — говорит нам Владимир Евгеньевич внешне спокойно, но мы-то понимаем, каково ему сейчас. — И вроде придраться к вам невозможно: пилотировали грамотно, чисто... но как-то скованно, напряженно... Нет непринужденного артистизма, нет нашей русской удали. Понимаю, что, чувствуя повышенную ответственность, вы чересчур стараетесь, боитесь проиграть — отсюда и напряженность... Надо побороть боязнь во что бы то ни стало.

Обращается ко мне:

— Ну, как, Мартемьяныч, понюхал пороху, обстрелялся?.. Расскажи-ка нам, как ты летал, какие допустил ошибки, как думаешь летать дальше?

— Да что там говорить, Владимир Евгеньевич — натерпелся я страху... Обстановка какая-то ненормальная. Жарища, как в парной, а тут еще репортеры и болельщики шагу не дают ступить — сосредоточиться невозможно. Шум, суета, пестрота реклам, бравурная музыка... Сел в самолет — слышу, объявляют по радио на смешанном русско-испанском языке: «Внимание! Внимание! К старту готовится пилотос-профессорс[2] де Кемерово Владимир Мартемианов Советик Республик!» Ну, тут у меня ноги так задрожали на педалях, даже зубами начал звякать... Летал, как во сне — ничего не помню. — И совсем сокрушенно добавляю: — Видно, я не из того теста сделан, чтобы решать такие сложные задачи.

Владимир Евгеньевич понимающе улыбается. Хорошо улыбается. Так хорошо, что от жалости к себе меня чуть слеза не прошибла.

— Ты, Мартемьяныч, про тесто-то брось. Ерунда все это. Все мы из одного теста, советского. Понял? Побольше спортивной злости и все будет в порядке — И, обняв меня, проникновенно и заговорщицки продолжает: — Дам тебе добрый совет... ты наплюй на всю эту суматоху с парашютной вышки — на судей, репортеров, на жару. В воздухе ты один, да еще твой самолет. Летай так, как на тренировке, лучше не надо — этого как раз будет достаточно... Ясно, профессор?

Следующий день подготовил мне сюрприз. К сожалению, неприятный. По жеребьевке вытягиваю первый номер. Кровь ударила в голову, заколотилось тамтамом сердце. Все пропало! Кто из спортсменов не знает, что первый выступающий — всегда козел отпущения у судей. Он никогда не получает высокой оценки, так как его не с кем сравнить. Да еще при выполнении неизвестного комплекса.

Вадим успокаивает:

— Мартин, не никни... Я тебе помогу. У меня есть уникальные таблетки, успокаивают в два счета. Впереди еще три упражнения — вот тебе три штуки. Принимай по одной за час до вылета.

Иду я к палатке, к нашей стоянке самолетов и рассуждаю про себя: «...Так, значит, когда человек волнуется, ему достаточно одной таблетки, чтобы успокоиться. Когда очень волнуется — нужно уже две. Ну, а когда так, как я, чрезмерно...» — и, раз, раз, раз! — все три таблетки в рот, запил «кока-колой» и стал ждать, когда они начнут на меня действовать. Через двадцать минут я спал, как ночной сторож. Растолкал меня Вадим.

— Ты что, с ума сошел? Через пятнадцать минут твой вылет, а ты дрыхнешь! Ну-ка, вставай!

Раздели меня до пояса, облили холодной водой, растерли мозолистыми от штурвала ладонями...

— Ничего, ребята, — храбрюсь я, — где мой самолет, я им покажу кузькину мать...

— Ну и заяц же ты, Мартин!

На этот раз мы летали более успешно. Витольд Почернин стал чемпионом мира по упражнению, а команда передвинулась на второе место. Но только на второе, не на первое. Этого нам было мало. Впереди — решающий бой, последняя наша надежда — произвольный комплекс. На нем или здорово выиграем, или... Надо выиграть!

Один за другим летят напряженные дни. Тщательно готовимся к полетам, спорим, учимся. Лица у ребят осунулись, потемнели от палящих лучей солнца. Допекают нас частыми приглашениями и визитами. Сегодня мы приглашены на знаменитую корриду. Испанцы говорят: «Кто не был на корриде, тот не был в Испании!» Посмотрим.

Место напоминает арену цирка, только больших размеров. Арена обнесена двухметровым барьером. За ним, как на стадионе, — переполненные ряды скамеек. Мы устраиваемся в третьем ряду. Неожиданно из-за небольших укрытий в барьере выбегают четыре матадора с яркими плащами в руках, в шитых золотом костюмах. Манерно кланяются зрителям. Торро (быка) перед представлением целые сутки держат в полной темноте, затем сразу выпускают на арену, на яркий дневной свет. Могучий бык с острыми рогами устремляется вдоль барьера на плащ, которым его дразнят по очереди то один, то другой матадор. Раздается сигнал трубы. Выезжает на лошади, защищенной толстой попоной, всадник, похожий на закованного в доспехи рыцаря. Это конный пикадор. В руках у него длинное копье. Бык яростно бодает лошадь, прижимает ее вместе с всадником к барьеру, а пикадор наносит ему удар копьем в спину. Затем на арену выбегает пеший пикадор. Он держит над головой два коротких копья с наконечниками, напоминающими багры. Короткий миг — и бандерильи с силой вонзаются в раненую спину быка.

Наконец, появляется главный герой представления — тореадор. Он особенно картинно и пышно одет, фигура статная и сильная, движения грациозны. В руках красный плащ, которым он дразнит быка. Бык с разгона бросается на плащ и так резко останавливается, что из-под копыт летит песок. Удар следует за ударом...

Когда был замучен и убит последний, шестой бык, спрашиваю у Вадима: «Ну, как?»

— Мясокомбинат на арене, а не представление. Грубо и жестоко.

Тем временем на аэродроме продолжается «бой в небесах». 9 сентября мы завоевываем первое командное место и дорогой нам кубок имени П.Н. Нестерова. Интересное совпадение: в 1913 году именно в этот день выдающийся русский летчик выполнил свою петлю, положив начало высшему пилотажу. Вся наша команда выходит в финал. Идет борьба за звание абсолютного чемпиона мира.

Полеты в Бильбао мне запомнятся на всю жизнь, особенно один... Это был пятый день состязаний. Владимир Евгеньевич положил мне на плечо свою тяжелую руку и говорит: «Ну, Мартемьяныч, остался твой конек — произвольный комплекс. Выполни его так, как ты делал это на тренировках, с блеском». Я молча киваю головой.

Надо собраться. Еще раз тщательно продумываю свой произвольный. Напряжен до предела каждый мускул. Вылетаю в самый солнцепек: не повезло в жеребьевке. Температура достигает 52 градусов. Двигатель тянет в такую жару много слабее, быстро перегревается, давление масла катастрофически падает. Создаю наиболее благоприятный режим работы мотора, набираю тысячу метров, захожу на «стрелу», начинаю пилотировать.

Сначала бросаю самолет отвесно вниз. Высота предательски быстро теряется, а нужной мне скорости нет. С ужасом понимаю: так можно гнать до самой земли и все безрезультатно. Придется работать на малых скоростях. Это очень неприятно, самолет становится непослушным, пилотаж — вялым: можно наделать ошибок. «Эх, Евгеньевич! Какой уж тут блеск!» Бороться вынужден за каждый метр высоты. Иду на восходящую вертикальную «бочку». Самолет вращается неохотно, гористая изломанная линия горизонта вводит в заблуждение. Так и есть, допускаю грубую ошибку. Секунда паники... Потом взял себя в руки.

И началась жаркая схватка с разжиженным высокой температурой коварным испанским небом. Многократные перегрузки то вдавливают меня в сиденье, то заставляют висеть на ремнях вниз головой. Почти невозможно дышать, тяжелая, как ртуть кровь приливает к лицу, и что самое страшное, перед глазами начинают плыть разноцветные круги. До боли напрягаю пресс живота, мышцы рук и ног, что-то яростно ору — это помогает. Двадцать фигур позади.

Еще пять. Сил уже больше нет. Теряю зрение все чаще и чаще. От перенапряжения виски и щеки холодит озноб. Выдержать! Выдержать! Ориентировку веду по интуиции. Пилотирую над самой землей, каким-то дальним краешком сознания заставляю себя круглить фигуры, дожимать скорость на вертикалях до самого малого предела — только бы удержаться на этой высоте! Руки и ноги немеют и двигаются как-то автоматически. Вот и заключительная отрицательная «полубочка». Только последним усилием — штурвал на себя... Все!

Посадку, руление, выключение двигателя помню смутно. Вылезаю из кабины. Товарищи смотрят на меня сочувственно, вид у меня, видимо, неважнецкий. Вадим дипломатически шутит: «Мартин, видок у тебя сейчас, как у того быка, которому воткнули в спину шпагу». Заставляю себя улыбнуться.

После меня летит испанец Угарте. Срывается и прекращает пилотаж на четвертой фигуре. Все наши ребята и девушки выступают ровно и хорошо. Мы радуемся: это не только спортивная победа.

Последний вечер перед отлетом проводим с нашими испанскими друзьями. Они печальны. Кто-то, кажется, Хосе, неожиданно сильным и красивым голосом запевает: «Однозвучно гремит колокольчик...» Десятки мужских голосов подхватывают песню, она крепнет, ширится над послушно притихшим заливом и, подхваченная эхом скалистых гор, уносится далеко, далеко... Чудится мне, что слышат ее мои земляки, наши славные сибирские парни и девушки. Сколько спортивных дорог и маршрутов, сколько побед у вас впереди, друзья!

Где-то я читал, что, написав рукопись, полезно положить ее на время в письменный стол, а после читать «свежими глазами» и выбрасывать все лишнее: слова, пустые фразы, даже главы, без которых можно обойтись. Эта книжка — первая «проба пера», и мне, начинающему автору, очень трудно разобраться, что оставить, а что выбросить из нее.

Безусловно, в первую очередь хочется рассказать о самых интересных событиях, связанных с большим спортом. Вместе с тем, нельзя забывать, что всякое большое складывается из малого и что всякое общее есть следствие частного. Народная пословица гласит — «Из песни слова не выкинешь!» Я позволю себе коротко остановиться на некоторых эпизодах.

После испанского чемпионата, ставшего серьезной проверкой советской школы высшего пилотажа и значительно обогатившего сборную СССР опытом ведения спортивной борьбы, в самолетный спорт в нашей стране было привнесено много нового.

Уже на четвертый день после возвращения из Бильбао мы приняли участие в XI первенстве СССР по высшему пилотажу, состоявшемуся в Краснодаре. Из 49 претендентов на личное первенство 25 были мастерами спорта. И какими мастерами! Мы это почувствовали с первых же стартов. Сильнее стали спортсмены, а ведь еще два года назад они даже не помышляли о тех головокружительных номерах, которые выполняли сейчас с завидной непринужденностью. Лишь ценой больших усилий нам с Лешей Пименовым удалось завоевать «золото» и «серебро» этих интересных состязаний.

1965 год ознаменовался еще большей массовостью в авиационных видах спорта. Замечательной традицией стали воздушные праздники. Обычно они предшествовали таким интересным событиям, как республиканские, всесоюзные и международные встречи авиационных спортсменов, на которых подводились итоги многотрудной и напряженной подготовки к ответственным стартам. Такой праздник состоялся, в частности, в Новосибирске на финальных соревнованиях Российской спартакиады по техническим видам спорта, где присутствовало свыше двухсот тысяч зрителей. Число болельщиков-«авиаторов» быстро росло.

Вновь мы с Алексеем поделили, соответственно, первое и второе места. Столь стабильные результаты заронили в нас надежду на успешное выступление в Москве на финале III Всесоюзной спартакиады и в XII первенстве СССР. Мы в тайне друг от друга надеялись взойти на высшую ступень пьедестала почета, как это было в 1964 году, причем каждого из нас привлекал больше блеск золотых медалей, нежели серебряных. Однако нашим «агрессивным» замыслам не суждено было сбыться: выступивший с редким вдохновением Вадим Овсянкин уверенно, одну за другой, забрал все медали. Я с трудом «дотянулся» до «серебра», а Леша довольствовался «бронзой».

Пытаясь ответить самому себе на традиционный вопрос — «в чем дело?» — я мысленно перебирал все нюансы борьбы, и мне казалось, что с моей стороны все было сделано правильно. Ответ на этот вопрос я случайно подслушал в разговоре двух молодых спортсменов, которые «по косточкам» разбирали мой же полет:

— Ну как ты находишь пилотаж бывшего чемпиона?

— По-моему хорошо работал, ровно...

Ровно — значит правильно, без единой ошибочки, как «по писаному». Спрашивающий немного задумывается и роняет:

— Теперь многие летают «ровно»!

Спасибо, ребята, все стало ясно: летать даже как «по писаному» — теперь уже мало. Мастерство летчиков подошло к такому уровню, когда в акробатических комплексах хочется видеть их индивидуальные особенности, летный почерк, манеру выполнения.

Внимательно наблюдаю за последними вылетами своих друзей-соперников Пименова и Овсянкина. У Пименова меньше скорости, круче развороты, весь комплекс как бы зажат в кулак. Овсянкин — наоборот, стремится к большим скоростям. Комплекс от этого растягивается, но смотрится ничуть не хуже. К общему впечатлению зрителя, созданному качеством выполнения фигур, прибавляется волнующее чувство стремительности, больших скоростей. Молодец, Вадик! Ты заслуженно победил. Теперь я понял, в чем причина твоего успеха. В творчестве.

Спортсмены заговорили о новых именах, подающих большие надежды летчиках и, особенно, о Егорове, которого уже тогда прозвали «великим экспериментатором». Чувствовалось благотворное влияние Всесоюзной спартакиады, выдвинувшей много талантливой молодежи. Было заметно, что в каждом аэроклубе возрос энтузиазм авиаторов. Я это особенно хорошо понял при встрече со своим воспитанником по Томскому аэроклубу Валерием Шамовым.

Мы встретились с ним в Тушино в очень трудные и печальные дни.

Вадим Овсянкин, Алексей Пименов и я готовились к международным соревнованиям в Польше. Пламенел золотыми красками московский сентябрь, вот уже две недели в голубом, по-осеннему поблекшем небе не появлялось ни одного облака. Отшумели насыщенные ревом моторов и постоянными волнениями внутрисоюзные соревнования. Разъехались в разные концы страны наши товарищи и соперники. Над притихшим, усталым и пустынным аэродромом кувыркался одинокий самолет, пилотируемый по очереди кем-нибудь из нашей оставшейся троицы. С высоты полутора тысяч метров хорошо видна вся Москва: вот — Химки, чуть дальше и правее начали строить Останкинскую башню. Если повернуть голову вправо, то за извилистой лентой Москвы-реки виден огромный силуэт университета... Мы не могли смотреть только туда, на юго-восточную границу аэродрома, на черное выгоревшее пятно — там три дня назад остановилось сердце нашего старшего друга Розалии Михайловны Шихиной. До сих пор в памяти ее веселый, энергичный голос:

— Володя, что у тебя с рукой? Потянул мышцы? Глупый, разве можно так жадничать на полетах? Давай-ка я тебе сделаю массаж.

И это за пятнадцать минут до своей трагической смерти. На наших глазах. До сих пор моя рука хранит прикосновение ее сильных пальцев.

Вчера хоронили Розалию Михайловну на Новодевичьем. Сегодня летаем. Нам предлагали отдохнуть денек-другой. Отдохнуть?! Какое неуместное слово! Это значит — ничего не делать. Мы не могли ничего не делать, автоматически выполняли распорядок дня — после полетов шли в столовую, официантка по инерции продолжала накрывать на четверых. А нас трое. Мы бессознательно ковыряли вилками в тарелках, украдкой кусали губы и фальшиво спокойными голосами пытались говорить умные вещи. На четвертый, пустой, стул старались не смотреть. Не было аппетита — была бессонница. Не было настроения. Но мы твердо знали, что через несколько дней надо лететь в Польшу — предстоял трудный перелет на маленьких спортивных самолетах. Надо было работать, готовиться.

Тогда-то в нашу жизнь и ворвался Валерка. Именно ворвался — стремительно и темпераментно. Такой же торопыга, каким и был, только движения стали точнее и увереннее. По-прежнему озорны и требовательны черные глаза. Но что-то в них появилось новое для меня, трудно передаваемое. Пожалуй, это «что-то» лучше всего назвать мудростью, глубоким, без единого сказанного слова, пониманием собеседника. Такому человеку не соврешь, не выдашь ни одной фальшивой ноты.

Знакомлю его с Вадимом и Алексеем. Валерка с такой силой пожимает им руки, что Вадим не выдерживает, морщится:

— Слушай, дружище, ну и лапка у тебя, однако...

Валерка, конфузясь, рассматривает свои большие руки, словно видит их впервые. Заскорузлые, покрытые мозолями и ссадинами, с въевшейся на долгие годы металлической пылью руки рабочего.

— Понимаешь, все приходится делать самому, елки-палки... Ну, вот и... так сказать, конечный результат...

Сидим в номере нашей гостиницы. Большое старинное зеркало в деревянной резной раме. Шкаф для одежды. В нем — комбинезоны, кожаные летные куртки, шлемофоны... На полу — старая ковровая дорожка. Через окно на нее падают лучи вечернего солнца: в лучах плавают золотистые пылинки...

— Валера, расскажи, как там Томск? Что тебя привело в Москву?

Шамов вынимает из портфеля кипу бумаг «для наглядности» и начинает свое повествование.

После ликвидации Томского аэроклуба в 1962 году Шамов выдвинул идею строительства аэродрома и создания клуба на общественных началах. Спортсмены-авиаторы горячо поддержали его. Но по сути дела мало кто верил в эту затею инженера с завода манометров. Пламенные выступления в горкоме партии и областном комитете ДОСААФ, в которых он с четкой логикой и аргументацией развивал план строительства аэродрома, сделали свое дело. Шамова поддержали. По командировке Томского обкома комсомола он приехал в Москву. Здесь выслушали его предложение строить аэродром своими силами на новом месте, близ деревни Головинка, немало подивились такому энтузиазму, но в принципе строительство разрешили. Шамов стал во главе стройки, которая вскоре решением областной конференции ВЛКСМ была объявлена комсомольской. Рабочие, инженеры, студенты, жертвуя отпусками и любой свободной минутой, вносили свою лепту в стройку. С каждым днем прибывал народ. Восстанавливали списанные бульдозеры, автомашины, становились мастерами на все руки: шоферами, трактористами, лесорубами, землекопами... Корчевали лес, выравнивали летное поле. Одних только колышков для нивелировки поверхности и топогеодезической съемки пришлось вбить 64 тысячи штук. Требовались деньги — шли на заработки, по копейке создавали свой денежный фонд. Покупали инвентарь, строительный материал, семена специальных сортов трав для посадки на рабочей площадке аэродрома. Тогда-то еще раз и проявились незаурядные организаторские способности Шамова, умение точно ориентироваться в обстановке, глубокие и разносторонние знания.

В 1964 году, в самый разгар работ на аэродроме, по инициативе Шамова и секретаря горкома комсомола Александры Липской, при авиаспортклубе возникла «Республика бодрых» — самодеятельная организация учащейся молодежи и подростков. Среди них немало было «трудных» ребят, пришедших по рекомендации детских комнат милиции. Ядром, показывающим пример в труде, и руководящей педагогической силой в «республике» стали студенты и старшеклассники — авиационные спортсмены. Они нашли верный тон в обращении с ребятами, не подавляли их инициативу, но не позволяли и своевольничать. Основными формами воспитания стали коллективный труд, твердый порядок и крепкая дружба. Ребята хотели походить на своих старших друзей, таких требовательных и заботливых, веселых и умелых, мечтали стать в будущем планеристами, парашютистами, летчиками...

Невозможно даже перечислить все трудности, с которыми столкнулись организаторы нового дела. Кто отпустит средства на питание ребят? Где взять строительные материалы для создания хотя бы минимальной базы лагеря в летний период? А посуду, медикаменты, спортинвентарь?

Мы внимательно слушаем Валерия, мысленно переносимся в мир кипучей комсомольской жизни. Тепло становится на душе от этого откровения — теперь успех и заботы томичей стали нашим общим делом.

— Сейчас, в Москве, мне нужно добиться официального признания нашего авиаспортклуба и утверждения штатного расписания его работников, — говорит Валерий. — Задача не из легких! Затем буду просить материальную часть: самолеты, планеры, парашюты, радиостанцию и другое техническое снаряжение. Ведь аэродром, по существу, уже готов.

Кстати, ребята, у меня и к вам просьба... Наша ребятня очень болеет за ваши успехи. Вы для них — пример для подражания. Если не трудно — пошлите из Польши к нам в Томск на имя авиаспортклуба «Мечта» телеграмму. Поздравьте клуб с его официальным открытием. Сами понимаете — как это будет ребятам приятно. И вторая просьба — постарайтесь выиграть эту международную встречу во что бы то ни стало.

Мы выполнили наказы Валерия: одержали победу на соревнованиях и 25 сентября отправили из Варшавы в Томск телеграмму: «Дорогие томичи! Поздравляем с рождением крылатой «Мечты»! Желаем чистого неба! Овсянкин, Пименов, Мартемьянов»

У каждого спортсмена в жизни есть своя «лебединая песня» — лучшее, чего он добился. Не хочется себе признаться, что моя «лебединая песня» позади, и все-таки я понимаю, что это, видимо, так. Ею был IV чемпионат мира в Москве, где мне удалось занять первое место. Здесь было все: и опыт предыдущих спортивных встреч, и поиски нового в стиле пилотирования и, главное, воспитание необходимых бойцовских качеств.

Перед началом чемпионата обе наши команды, мужская и женская, — как никогда в блестящей форме. Трудно выделить кого-нибудь — все примерно на одинаковом уровне, и если кто-то летает лучше, то только «чуть-чуть». Победителем станет тот, кто сможет найти вот это «чуть-чуть».

И вот 7 августа 1966 года 63 лучших летчика мира — посланцы 15 стран — вступили в спортивную борьбу. Зарокотали двигатели, засвистели, разрезая воздух, крылья самолетов. Они из разных стран, отличаются друг от друга летными качествами, внешним видом, даже характерами, поведением — будто не машины это, а живые существа.

Но жизнь машинам дают летчики. Они тоже не одинаковые: говорят на разных языках, одеты в разную форму, носят знаки и эмблемы тех стран, которые они представляют здесь, на Тушинском аэродроме.

Кто станет победителем?

Может быть, минчанин Вадим Овсянкин? Для этого предположения есть веские доводы. Он участник второго и третьего чемпионатов мира по высшему пилотажу, абсолютный чемпион СССР 1965 года, мастер спорта международного класса. За успехи в спорте награжден орденом «Знак Почета» и медалью «За трудовую доблесть».

Или сотрудник Орловского проектного института Витольд Почернин — заслуженный мастер спорта, чемпион мира по «темному» комплексу, победитель в труднейших упражнениях на международных спортивных встречах, зональных и всесоюзных соревнованиях? Его успехи в спорте отмечены медалью «За трудовую доблесть».

Или Владимир Пискунов? Он заслуженный мастер спорта, чемпион и призер ряда соревнований, в том числе второго и третьего чемпионатов мира.

И не только они. Мастер спорта Алексей Пименов, Людмила Васильева, Галина Корчуганова и многие другие участники — чемпионы, победители и призеры многих спортивных встреч, талантливые мастера, сильные, напористые, трудолюбивые.

В Москву прибыли сильнейшие воздушные акробаты с единственной целью: во что бы то ни стало — победить! Собрались все предыдущие абсолютные чемпионы мира: чех Ладислав Безак, венгр Йозеф Тот, испанец Томас Кастаньо. Франция прислала Жерара Берета — участника и призера многих соревнований, своего чемпиона 1965 года. Он занял второе место на первом чемпионате мира, участвовал и в третьем чемпионате в Бильбао, за его плечами огромный налет — 10 тысяч часов! Польшу представлял Станислав Касперек — пятикратный чемпион своей страны по высшему пилотажу.

Летчики СССР, США, Англии, Франции, Чехословакии, Венгрии, Польши, ГДР, Испании, Австралии, Болгарии, Румынии, ФРГ и Югославии, заслуги и спортивные титулы которых трудно перечесть, и трудно заставить себя не думать об этом.

Еще и еще раз убеждаю себя — перед судьями равны все: и именитые спортсмены, и малоизвестные. Самое большое внимание уделяю своей психологической настройке, вспоминаю, где, когда и в каком состязании выступал удачнее всего. Враг спортсмена на выступлениях — его волнение. А враг ли? Что если волнение направить в нужное русло? Ведь когда волнуешься, чувства обострены до предела, острее становится взгляд, энергичнее и четче движения — это же как раз то, что надо.

Необходимо заставить себя работать в полную меру по тщательно продуманному плану, начиная с самых простых, на первый взгляд, элементов: запуск двигателя — четко, грамотно, руление — красивое, взлет — безупречный. Все это не оценивается судьями, но это нужно для себя, для создания нужного тона в работе и, если сразу удается взять себя в руки и можно сказать себе — «ну, вот видишь все идет нормально», — появляется та самая уверенность, о которой и мечтают спортсмены.

С чем можно сравнить пилотажный комплекс: с музыкой, песней или, может быть, с мечтой? Зрителю кажется все очень простым: до чего же легко кувыркается самолет, выделывая все эти замысловатые фигуры! Но мы знаем: чем легче и естественнее кажется узор комплекса, тем, значит, выше мастерство художника, который рисует его на голубом холсте неба.

Много сил вложили наши тренеры и спортсмены в отработку стыков фигур в комплексах. Умение соблюсти нужные скорости и направления тут особенно ценно. Неточный по направлению вывод самолета из одной фигуры неизбежно приводит к искажению последующей. Скорость машины после вывода из фигуры всегда должна быть такой, какая необходима для выполнения фигуры, стоящей на очереди. Если это условие не выдержать, потребуется разгонять самолет или гасить излишнюю скорость — комплекс растягивается. Надо следить за режимом работы двигателя, скоростью, направлением, высотой, пространством, последовательностью фигур, выработать свои методы, укрепиться в них...

Первый же день соревнований принес неоспоримую, заслуженную победу советской команде. На очереди «темный» комплекс. Самый коварный. Не раз он был камнем преткновения даже для очень опытных мастеров. Комплекс можно записывать, осмысливать, запоминать, но облет — не разрешен! Это можно сделать только условно: в уме или с моделькой-макетом в руке. Обычно участники соревнований так и поступают.

Мы обсуждаем трудное задание коллективно, спорим, доказываем, отстаиваем свою точку зрения на то, как лучше сделать ту или иную фигуру, с какой высоты начинать пилотаж, как сохранить место; наконец, приходим к единодушному мнению, которое подкрепляет своими советами наш Евгеньич.

Полеты «по темному» комплексу открылись выступлением почетного мастера спорта новосибирца Алексея Пименова. Переживаю на земле за своего друга наверное больше, чем он сам за себя в воздухе. Уж так получается, что мы с ним — постоянные соперники, и мне всегда приходится болеть за Алексея и все время желать ему победы, может быть, потому, что он, как и я, сибиряк, может, потому, что он друг, а может, потому, что я к нему отношусь гораздо ласковее, доброжелательнее, чем к другим... Пилотирует Леша чисто, уверенно. Какая-то незначительная шероховатость в «колоколе» и восходящей штопорной «бочке», почти незаметная, нисколько не снижающая впечатления, что перед вами — одаренный спортсмен.

Очень слабо пилотирует швейцарец Еуген Хаслер. Бросается в глаза неточное выдерживание места. Где-то в середине комплекса летчик сбивается с направления на 180 градусов и продолжает пилотаж в противоположную сторону. Самое неудачное выступление по этому нелегкому упражнению.

Все взгляды устремлены на самолет москвички Галины Корчугановой. Удивительная чистота фигур с самого начала радует наблюдателей и в то же время держит в напряжении: выдержит ли спортсменка и дальше такой стиль и темп? Надежды не обмануты. Труднейший финальный номер и без того сложного комплекса Корчуганова выполнила лучше всех женщин — участниц чемпионата, лучше многих мужчин!

Огромный щит с таблицей оценок, выносимых судьями. Перед ним — толпа спортсменов, болельщиков, корреспондентов. И снова победа наша. В личном зачете по этому упражнению Вадим Овсянкин опередил меня. Не беда, лишь бы победителем был наш советский летчик.

Спортсмена, выполняющего произвольный комплекс, можно сравнить с композитором, исполняющим собственное произведение. И тот и другой дни и ночи вынашивают свое детище, вкладывают в него все свои духовные силы.

В разгар полетов по третьему упражнению наблюдаем случай, от которого хочется закусить губы с досады. Пилотирует Пименов. Прекрасно составленный комплекс! Красивейший из всех, которые выполнялись на чемпионате! И вот подтверждается истина: от того, что комплекс — плод творчества самого исполнителя, он не становится легче. На предпоследней, 21-й, фигуре Пименов сбивается с направления: вместо отрицательной «полубочки» крутит «бочку». Направление потеряно на 180 градусов, две последние фигуры — «по нулю!» Это существенная потеря в очках. Что ж, бывает и такое, когда футболист с каких-нибудь двух-трех метров бьет мимо ворот. В дальнейших полетах Алексей проявил незаурядную волю к победе и, несмотря на свой срыв, завоевал четвертое место по многоборью. Прекрасный результат для дебютанта!

Начиная с этого упражнения, и участникам, и зрителям стало ясно, что основными претендентами на титул абсолютного чемпиона мира стали Вадим Овсянкин и автор этих строк. Нелегко мне было бороться с лучшим своим другом на земле и самым грозным соперником в воздухе.

— Ну, Мартин, измордовали же мы с тобой друг друга, — шутит Вадим, — смотри, меня уже ветром качает, давай бросим жребий, — кому решка — тот чемпион!

В тон ему отвечаю:

— Не спеши, впереди еще четвертый и пятый раунд.

Удалось мне найти заветное «чуть-чуть», неоценимую помощь и поддержку оказали в этом мои земляки. Десятки писем и телеграмм от родных, друзей, товарищей по работе и просто болельщиков давали мне все новые и новые силы. Еще раз спасибо вам, друзья!

И вот она — победа! Настоящая, убедительная, сверкающая... Все 24 медали, 16 кубков завоеваны нашими советскими мастерами высшего пилотажа!

Чемпионат мира стал триумфом и нашей отечественной техники. Краснокрылый самолет ЯК-18 ПМ, последнее творение дважды Героя Социалистического Труда А. С. Яковлева, чистотой выполнения сложных комбинаций фигур прямого и обратного пилотажа буквально покорил не только зрителей, но и всех лучших летчиков мира.

Дороги юбилейного, 1967 года! Трудные, ответственные, интересные... Сколько их было! И в каждой — кропотливый труд, бесконечные поиски побед и горечь поражений. В каждой оставлен кусочек сердца.

Встречи с людьми, чаще — с хорошими, реже — с плохими. Новые друзья, новые впечатления, задушевные беседы, раздумья. Оглядываюсь назад — и заново переживаю промелькнувшие события.

Миллион разрядников, тысячи мастеров спорта и рекордсменов родила в своем могучем движении IV Спартакиада народов СССР. И каждая спортивная схватка — на земле, на воде, в небе — это буря страстей, это напряжение всех физических и духовных сил человека.

Позади победные старты летчиков Кузбасса — чемпионов Сибири, РСФСР и СССР. Вот их имена: мастера спорта, члены сборной команды СССР Валентина Григорьева и Валентин Пономарев, мастер спорта Иван Коваленко. 23 золотые, 2 серебряные, 7 бронзовых медалей — таков итог наших усилий в 1967 году. Мне тоже не раз удавалось побеждать грозных соперников. Безусловно, я радовался каждой победе. Но ни с чем не сравнима радость тренера, когда побеждают его ученики. Сознаюсь: они подарили мне в этом году немало счастливых минут.

Самой яркой страницей знаменательного года был для меня воздушный парад в Домодедове, посвященный пятидесятилетию Советской власти. Рекордсменке мира Наташе Прохановой и мне было поручено выступить с индивидуальным пилотажем на этом, беспримерном за всю историю авиации, параде.

Утро 9 июля солнечное, праздничное. Уютный подмосковный аэродром. В четком строю замерла армада самолетов, которая через час с ювелирной точностью выпишет в небе дорогое каждому человеку слово: Ленин.

Участники парада сосредоточены и торжественно взволнованы. Ведущие групп и мы с Наташей по контрольному хронометру тщательно (в который раз!) проверяем бортовые часы. Авторучкой пишу на ладони время взлета, выхода на боевой курс и начала пилотажа. Так надежнее: бумажку можно потерять.

Оглушительно хлопает ракетница. Запуск! Мощный рокот пятидесяти двигателей сотрясает окрестности. Один за другим поднимаются в воздух самолеты. Я взлетаю последним. Оживленно, тесно стало в московском небе, вдоль и поперек «исполосованном» инверсионными следами реактивных самолетов. В наушниках шлемофона слышатся четкие команды. Узнаю спокойный голос «Рубина» с главного командного пункта. Высота — 800 метров. Справа, у самой линии горизонта, вижу цепочку разноцветных дымов, указывающих курс. Направляюсь туда, запрашиваю:

— «Гранит»? Я — «Рекорд». Разрешите занять боевой курс?

— «Рекорд»! Я — «Гранит». Разрешаю. Вы идете с опережением в двадцать секунд. Будьте внимательны! Под вами «Изюбры».

Далеко внизу, у самой земли, серебристые громады тяжелых машин, растянувшись кильватерным строем, легко обгоняют мой маленький ЯК. Вот он, боевой курс — строгий режим полета по высоте, скорости, месту и времени. Сколько раз я читал и слушал о нем рассказы летчиков-ветеранов!

Мой долг сегодня — с точностью до пятнадцати секунд выйти на цель, стрелу из полотнищ рядом с Домодедовским аэровокзалом. Там, на трибуне, члены правительства, зарубежные гости, на аэродроме — сотни тысяч взыскательных зрителей. Если опоздаю на 16 секунд — мое выступление снимут с программы. Взгляд с приборов — на карту, с карты — на контрольные ориентиры местности и снова на приборы. От напряжения пот выступает на ладонях рук. Остается двадцать секунд. Впереди, рядом — стрела. Вижу только ее, да секундную стрелку часов. Мысли, чувства, воля неразрывно связаны с ее движением. Полный газ, штурвал от себя. Максимальная скорость. Стрела теперь точно подо мной, а стрелка секундомера коснулась «нуля».

— Добро! Пока все идет нормально!

Включаю декоративные дымы, отмечающие траекторию полета, и начинаю пилотаж, отшлифованный на многих тренировках и одобренный специальной комиссией. В головокружительной карусели вращаются перед глазами разноцветная масса зрителей, здание аэровокзала, бетонная полоса и небо. Быстрые контрольные команды самому себе: «Высота!», «Скорость!», «Не уклоняться на зрителей!», «Качество!», «Место!» И так пять минут. Всего пять минут. Но каковы они для летчика!

— «Рекорд!» Я — «Рубин», вам остается тридцать секунд.

Высота — двадцать метров. Вишу на ремнях вниз головой, поэтому отвечаю с тирольскими переливами в горле: «Вас понял. Точку освободил».

Выполняю посадку у самой бровки взлетно-посадочной полосы и быстро — на рулежную дорожку. Задерживаться нельзя, счет идет на секунды: полоса нужна другим самолетам. Останавливаюсь рядом с машиной Прохановой, выключаю двигатель. Тут же, у самолета, сбрасываю спортивный костюм, надеваю чистую сорочку и тщательно отутюженный костюм. Направляемся к правительственной трибуне, куда нас пригласили после полета.

Парад в самом разгаре. Все внимательно следят за выступлением военных летчиков. Молниями, с характерным могучим рокотом, мчатся по воздушной арене сверхмощные ракетоносцы, из громкоговорителей льется мелодия хорошо знакомой с детства песни:

Трудно себе представить авиационный праздник без этой замечательной песни, создающей приподнятое настроение. Но здесь, на трибуне, праздничной помпезности нет, нет зрителей, жаждущих развлекательных зрелищ. Атмосфера деловая, настроение — рабочее. Здесь сейчас судит о полетах строгая, хорошо знающая свое дело комиссия, которая дает точную и справедливую оценку колоссальному труду, связанному с подготовкой и проведением воздушного парада. Короткие замечания, пояснения, оживленное обсуждение очередного выступления. Как-то особенно ярко представляешь себе всю грандиозность совершаемого. Каждый воздушный парад — новая ступень, новый рубеж развития советской авиационной техники. Вспомним главную сенсацию праздника 1955 года: ею был ТУ-104. А в 1961 году в небе над Тушиным пронеслись новейшие для того времени боевые машины. Но такого количества и такого разнообразия сверхзвуковых, высотных и сверхдальних машин, как в юбилейном 1967 году, не было еще ни на одном авиационном празднике.

К нашей группе подходят члены правительства, среди них товарищи Л. И. Брежнев, А. Н. Косыгин, Н. В. Подгорный. Без команды выстраиваемся в шеренгу. Очень волнуемся. Вижу, как расправились плечи убеленных сединами прославленных асов нашей Родины. Стали они еще выше, стройнее, моложе. Рядом с ними маленькая Наташа, с ее прической, ярким платьем и «шпильками», кажется цветочницей Анютой, но никак не летчицей, которой покорны современные сверхзвуковые самолеты. Руководители партии и правительства каждому пожимают руку, каждому говорят теплое слово.

А над аэродромом творится невообразимое: оглушительный грохот орудийного салюта, сказочно расцветившего воздушную арену, слился с громоподобными раскатами откуда-то из поднебесья, где пробивают звуковой барьер чудо-самолеты. Могучие удары следуют один за другим, вздрагивает от невиданной силы, мечется в поисках выхода взбудораженный воздух, лопаются несколько толстых стекол в здании аэровокзала. Незаметно наблюдаю за выражением лиц военных представителей капиталистических стран. Они явно потрясены происходящим. Ну что, господа! Смотрите и хорошенько запомните этот день, этот час.

Орденом Трудового Красного Знамени наградила меня Родина в юбилейном году. Эта высокая награда — ваша заслуга, мои земляки, давшие мне крылья, волю и мастерство!

Дороги юбилейного года... Трудные, ответственные, интересные. Сколько их было! Сибирь и Прибалтика, Кавказ и Карпаты, небо Москвы, Варшавы, Берлина. Будапешта и Вены... Длительные, изнуряющие перелеты на маленьком, спортивном самолете. Не раз под колыбельную песню мотора, спеленутый на долгие часы «привязными» ремнями и лямками парашюта, я боролся с непобедимой дремотой. «Клюнешь» носом в приборную доску, ошалело захлопаешь налитыми свинцом глазами, а земля уже вздыбилась набок, а самолеты друзей где-то далеко в стороне. Начинаешь петь песни или выстукиваешь ногами по полу кабины самые фантастические ритмы, чтобы как-то разогнать застоявшуюся в жилах кровь. Сорок способов борьбы с сонливостью придумали тогда мы с моим другом Алешей Пименовым.

Утром 18 августа три наших спортивных самолета, пройдя границу Польской Народной Республики и ГДР, приближались к Берлину. Ведущий запросил аэродром Шенефельд.

На ломаном русском языке нам ответили:

— Советские пилоты, доброе утро! Вам подход разрешается, посадка на левую полосу с курсом 250 градусов.

С этих минут и до конца соревнований наша спортивная делегация была окружена братским вниманием организаторов интереснейшей встречи 18 лучших пилотов из социалистических стран. Кроме меня, два других краснокрылых ЯКа в Магдебург привели мастер спорта СССР международного класса Алексей Пименов и мастер спорта из Куйбышева Игорь Егоров. Как старых хороших друзей встретили нас чемпион ГДР Гюнтер Бернер, шестикратный победитель национальных соревнований Польши Станислав Касперек, спортсмены из Венгрии Дьюла Розман и Шандор Фаркаш.

Изъявила желание участвовать в соревнованиях вне конкурса француженка Мадлен Делькруа. Но власти Федеративной Республики Германии запретили ей перелет через территорию ФРГ. А чтобы обойти «запретную зону», требовалось время. Мадлен прибыла в Магдебург наземным транспортом, когда три упражнения были уже разыграны. Свое летное мастерство она показала лишь на воздушном празднике (на самолете аэроклуба ГДР), который состоялся после состязаний.

Не буду рассказывать подробно о всех перипетиях этой борьбы, остановлюсь лишь на хорошем уроке, полученном мною в Магдебурге. Мне здорово не везло с первого дня соревнований: то вытяну первый номер по жеребьевке, то последний, когда приходилось выполнять пилотаж уже в сумерках, а в одном из пяти полетов программы открылась пробка масломерной линейки, в результате чего я вынужден был принять горячую масляную ванну. Но все же удавалось лидировать по всем трем упражнениям полуфинала. И вот, когда победа была близка, наступил неожиданный срыв — я пропустил обратную петлю в произвольном комплексе. «Баранка» за фигуру, такая же круглая, как сама петля! Первая за все мои выступления на соревнованиях. Видимо, сказалась усталость от многочисленных предыдущих спортивных баталий. Шансы на победу моего друга Пименова, буквально наступавшего мне «на пятки», резко возросли. Вечером, тут же на аэродроме, судья объявил результат многоборья: мы с Алексеем набрали одинаковую сумму — 886,1 очка. Нам назначили дополнительные вылеты. В этом единоборстве «двух сибирских медведей» мне не удалось добиться победы — и не столько спортивной, сколько психологической, более трудной — над самим собой. Вот уже семь лет Алексей «наседал на пятки», показывая следующие за моими результаты. С каким благородством подходил он ко мне и первым поздравлял с очередной победой, хотя чего греха таить — и ему хотелось быть первым. В этом году на первенстве СССР по второму упражнению мы тоже набрали с ним одинаковую сумму очков — победу тогда присудили мне — у меня было лучшее время. В знак крепкой дружбы мы распилили золотую и серебряную медали и, спаяв соответствующие половинки, долго смеялись над получившейся гравировкой — обладателем одной медали был «Пимемьянов», другой — «Мартенов».

Поэтому сейчас, еще перед вылетом, мое «я» раздвоилось: каждый мускул, каждый нерв одного «я» молил о покое и отдыхе (кому проигрывать, ведь своему же, а не чужому), и этот «я» размагнитился, сдался еще до решающей схватки. Другой, более самолюбивый и волевой, хотел только победы, разжигал спортивную злость. Но спортивная злость уступила место мягкотелости. Бессонной ночью, когда самолюбие испытывало почти физическую боль и горечь поражения, состоялся «диалог» этих двух «я».

Начал тот, который был злее:

— Ну как, доволен, добренькая душа, своим поведением? Что ж ты тогда не спишь и «крутишь бочки» с боку на бок?

Второй защищался:

— Ну проиграл, спорт есть спорт. Все бы тебе занимать первые места. Второе — тоже неплохо, меньше будет причин для зазнайства.

— Но твоя победа — не твое личное дело. Ее ждали товарищи, общественность Кузбасса... Что скажешь на это?

— Ты прав, конечно. Я сделаю нужные выводы.

В конце концов «оба» согласились с тем, что в воздухе все — соперники, даже близкие друзья, и надо очень, очень хотеть победы.

Острыми были встречи в небе, теплыми — встречи на земле. Едва умолкали моторы, как на смену им приходили песни на разных языках. Душою этих «магдебургских вечеров» были наши русские песни, а шестиструнную гитару, «неразлучную подругу» Игоря Егорова, всю исписали автографами и теплыми пожеланиями участники спортивной встречи.

Дружбу мы чувствовали повсюду: на аэродроме и в автобусе, по пути на экскурсию в горы к старинным замкам, и на вечере встречи в отряде сельскохозяйственной авиации ГДР, и в интернациональном строю «Ромб» в полете, который на празднике в день закрытия соревнования прекрасно выполнили Пименов, Кале, Кавала и Фаркаш, и на заключительном приеме, где вручались награды победителям.

Вернулись в Москву и через день снова были в пути. Два маленьких ЯКа вел за собой на самолете АН-2 опытный летчик Василий Тычинский. Тушино—Брянск—Киев, Львов—Будапешт—Вена, гостиницы и рестораны («Кукушки», «Верховины», «Интуристы»), котлеты по-киевски, котлеты по-закарпатски — все в пестром калейдоскопе. От этого чувствую смертельную усталость. Сейчас бы наших сибирских пельменей двойную порцию да прогуляться по самой красивой для меня улице в мире — Весенней! Но дело есть дело, — сначала оно.

Раз в два года национальный аэроклуб Австрии проводит большие авиационные праздники в Вене, Вельсе и Линце. Цель этих праздников — реклама авиационной техники и демонстрация мастерства спортсменов. В составе нашей делегации три парашютиста и два летчика-акробата. Перед нами сложная и почетная задача — еще раз доказать, что советские парашютисты и летчики — лучшие в мире.

Трудный перелет подходит к концу. Вот и Вена. Через прозрачный диск вращающегося винта вижу неясные в голубой дымке очертания жилых массивов, кирх и дворцов, серебристую ленту Дуная, разделяющую город на две неравные части. На левой, меньшей — промышленные постройки с острым шпилем двухсотметровой телевизионной вышки, на правой — лабиринт улиц, проспектов и площадей. Что ждет нас в этом городе, мостовые которого обильно политы кровью наших отцов?

На стоянку заруливаем осторожно, грунт аэродрома неровен и каменист. Два года назад киевский летчик Мосейчук сломал здесь винт самолета, попавшего колесом в ямку, случайно прикрытую охапкой сена. Хозяева долго извинялись, с готовностью изъявляя желание возместить причиненный ими материальный ущерб. Но это был не выход из затруднительного положения, в котором оказалась советская делегация — срывался выдающийся по своей смелости и мастерству номер программы — «петля Нестерова» в зеркальном полете «голова к голове» двух самолетов, выполняемый только советскими летчиками. Для замены винта и мотора требовалось два рабочих дня, а до начала праздника оставалось ровно 24 часа. Дальнейшие события развивались так: телеграмма-молния в Москву, через 9 часов из Тушина прибыл спецрейсом ЛИ-2; еще 9 часов — и самолет с новым винтом и мотором был готов к вылету. Руководитель советской делегации от имени ЦК ДОСААФ вежливо отказался от компенсации за поломку винта. Этот факт был самой большой сенсацией праздника.

Чехи, венгры, поляки, югославы — лучшие спортсмены своих стран — прибыли в Вену с интересной программой выступлений. Знакомые лица, известные имена, со многими не раз приходилось бороться в воздухе. Нас представляют штатмастеру (чемпиону) Австрии по высшему пилотажу Гансу Доранту, 43-летнему летчику из Вельса. Коренастый, невысокий, начинающий грузнеть, с маленькими хитрыми глазками — он скорее напоминал дельца, нежели старого воздушного «волка». Услужливо распахнув дверцу своего «мерседеса», Дорант предложил Василию Федоровичу Наумкину, Наташе Прохановой, переводчику и мне подвезти нас до гостиницы. Завязалась беседа.

— Вы, русские, — удивительный народ! Просто диву даешься, как на таких самолетах-малютках вы смогли преодолеть такое колоссальное расстояние.

— У нас есть хорошее слово НАДО, и расстояние для него не помеха. Мы привыкли к большим расстояниям.

Обращаясь ко мне, Дорант спрашивает:

— Вы, вероятно, прибыли в Вену на своем самолете... Какая марка вашего личного самолета, вашего личного автомобиля?

— Вам будет трудно понять меня, господин Дорант. Дело в том, что у нас очень тесно переплетаются понятия «мое» и «наше». В моем распоряжении много наших самолетов и автомобилей.

Дорант продолжает наступать:

— Да, но за свой самолет не надо платить, а за НАШ надо. Я, к сожалению, еще не имею своего самолета, поэтому вынужден платить аэроклубу за каждый час налета большие деньги, от 400 до 600 шиллингов, но все же мое финансовое положение позволило мне налетать в 1967 году 25 часов. Сколько вы налетали, господин вельтмастер?

Не скрывая улыбки, отвечаю:

— Не густо у вас получается, господин штатмастер! В этом году я налетал 200 часов и не платил за это, обратите внимание, ровно ничего...

В маленьких глазках Доранта недоверие и любопытство:

— Сколько же лет вы летаете и каков ваш общий налёт?

— Мой налёт за 13 лет работы составляет около 3 тысяч часов. По нашим понятиям, это немного — летчики Аэрофлота имеют в несколько раз больше.

Обескураженный моим ответом, штатмастер произносит:

— О, теперь я понимаю, почему вы вельтмастер. Мой налёт много скромнее — всего 800 часов, хотя я летаю уже 20 лет. Но все же вашим цифрам я верю с трудом.

Наш разговор поддерживает Василий Федорович:

— Мартемьянов говорит правду. Если хотите проверить — приезжайте к нему в Кемерово, там в течение месяца вы бесплатно получите 50-часовую тренировку.

— Благодарю вас. Но Сибирь — это холодно, это оленьи и собачьи упряжки! Это — не для меня. Вы ведь недавно в Сибири, господин Мартемьянов? Я слышал, что вас туда сослали за какую-то провинность.

Я не выдержал, расхохотался:

— Ваши понятия о Сибири, господин Дорант, устарели ровно на 50 лет. Сибирь — это передовая индустрия, наука, искусство. Меня никуда не ссылали, я родился и вырос в Кемерове и никогда не променяю этот город на другой.

Позднее такие словесные дуэли случались довольно часто, и каждая из них заканчивалась нашей победой. Какой поддержкой в них было чувствовать в нагрудном кармане красную книжку — паспорт гражданина СССР!

До праздника оставалось трое суток.

Все эти дни мы были на ногах, знакомились с историческими памятниками и достопримечательностями Вены. Очень понравился нам фонтан в городском парке. Над гладью живописного водоема, у самой поверхности, медленно вращается небольшой, метра полтора в диаметре, круг. В него вмонтировано около двух десятков металлических трубок и разноцветных прожекторов. Наклон трубок, скорость вращения круга, напор водяных фонтанчиков и освещение находятся в строгом соответствии с заданной программой. В вечерних сумерках фонтан напоминает сказочный цветок.

До глубины души потрясло меня посещение гитлеровского концентрационного лагеря Маутхаузен, ставшего трагическим памятником 122 тысячам жертв фашизма.

На высоком холме, окруженном глубокими оврагами, — зловещие сооружения. Вот отмеченные печальной известностью «ворота смерти», куда входили тысячи военнопленных и откуда вышли лишь единицы. Массивная каменная стена, над ней мрачно нависли сторожевые вышки, как бы хранящие тяжелую поступь кованого сапога эсэсовцев. За стеной ровными рядами — бараки заключенных между ними — широкая площадь. Сколько человеческих страданий и мук помнит она! И высшая степень бесчеловечности, звериной жестокости, оставшейся на века позорным пятном в истории Германии, — газовые камеры и крематории.

Вместе с туристами из разных стран осматривали печи, где палачи сжигали несчастных узников. Навсегда замерла у хищной пасти топки железная тележка-носилки, безмолвная свидетельница тягчайших преступлений фашистов. На стенах множество снимков погибших, в дорогих и бедных рамках, под стеклом и без стекол; венки, букеты цветов, увядших и свежих. Нет такого дня, чтобы здесь не лились слезы матерей. Читаю на стене одну из многих надписей: «Мы никогда не забудем это! Советские туристы, 1966 г.». Поверх надписи рука недобитого подонка коричневым карандашом торопливо намалевала нацистскую свастику. Не помня себя от негодования, в ярости рисую по свастике пятиконечную звезду подвернувшейся под руку пятишиллинговой монетой, загоняя ее на полдиаметра в штукатурку стены. Старая женщина с покрасневшими от слез глазами, видимо, полька, увидев эту сцену, подошла ко мне и говорит: «Так, так, хлопчик, так бардзо добже».

Больше мы там не могли оставаться, стало душно и невыносимо тяжело. Глотая подступивший к горлу комок, вместе с товарищами я спешу на улицу. На громадной площади лагеря возвышаются памятники. Самый впечатляющий — на месте гибели пламенного патриота нашей Родины, Героя Советского Союза генерала Карбышева. Из белоснежной мраморной глыбы выступают лицо, грудь и руки человека, чье имя стало символом мужества, несгибаемой воли и несокрушимой веры в правоту своих убеждений. Кажется, что и сейчас еще бьется в холодном мраморе горячее сердце настоящего человека, коммуниста, воина, ученого.

С утра хмурое, в тяжелых клочьях облаков небо роняло редкие капли дождя, поддерживая у нас гнетущее впечатление от вчерашней поездки в Маутхаузен К двум часам погода улучшилась, выезжаем на аэродром.

В пятидесяти метрах от бетонной полосы — многотысячная толпа зрителей. Зонтики, тирольские шляпы с перышками, короткие, до колен, брюки, полосатые гетры — австрийцы любят свой национальный костюм.

В три часа в воздух поднялся первый самолет, и номера стали следовать один за другим. С интересной программой выступает группа чешских пилотов. Внимание зрителей приковано к полету ярко раскрашенного самолета западногерманского чемпиона Герхарда Паволки.

Старый знакомый! Встречался с ним в Испании и в Москве Ему 47 лет, однако выглядит моложе. Как-то разоткровенничался с нами, сообщил, что воевал в минувшей войне на восточном фронте. Помню, как Пименов с присущей ему прямотой и непосредственностью спросил у него: «Сколько сбил наших?»

Герр Паволка замялся, невнятно пробормотал что-то о «железном кресте», о «солдатской присяге», о том, что он-де тоже не сторонник войны.

Недавно я прочитал его комментарии блестящей победы сборной команды СССР на чемпионате мира в Москве: «Советское правительство не скупится на затраты для развития самолетного спорта, в стране создан большой парк великолепных спортивных машин. Из сотен юношей и девушек, имеющих возможность осваивать высший пилотаж, на многочисленных национальных соревнованиях выявляются наиболее талантливые и перспективные спортсмены, составляющие основу сборной команды, которая в свою очередь, находится в наиболее благоприятных условиях». И далее сетует: «Мы не можем похвастаться состоянием самолетного спорта у нас в стране: тренировочные сборы национальной команды не проводятся, спортивную честь государства защищают случайные, недостаточно подготовленные пилоты, имеющие собственные самолеты устаревших конструкций».

Внимательно наблюдаю за полетом Паволки: ведь мой вылет следующий. Низко, в пяти метрах от земли, проносится, надрывно гудя слабомощным мотором, его машина. Ну что ж, ваш замысел ясен, господин Паволка: хотите пощекотать нервы зрителям длинными проходами над самой землей, каждую секунду рискуя сломать свою шею, но в остальном у вас пилотаж, извините... Нет сложных, красивых фигур, оригинальных комбинаций, нет элегантности и темперамента. Такой пилотаж наши спортсмены называют «развесить в небе сосиски». Однако не посвященная в тонкости высшего пилотажа публика награждает немца аплодисментами.

Трудно мне будет: готовился показать сложный классический комплекс, теперь надо перестраиваться на ходу, придется импровизировать в воздухе.

Летал в состоянии редкого вдохновения, когда ум с сердцем в ладу, когда летчик и самолет — одно целое. Рисковал, но твердо был уверен в своих силах. Иначе нельзя. Зарулил на стоянку. Мой самолет окружают возбужденные зрители, среди них работники советского посольства в Вене. Подходит и Герхард Паволка.

— Я бы не хотел, — говорит, — встретиться с вами в воздушном бою.

Я подумал: всем бы вам так... поумнеть, а вслух отвечаю:

— В этом нет никакой необходимости, господин Паволка, и, будьте уверены, мы сделаем все возможное, чтобы этой необходимости не было никогда.

С блеском выступили все наши ребята, а Наташу Проханову за отличный пилотаж назвали «хозяйкой венского неба».

Самый радостный день в заграничной командировке — день отлета на Родину. Словно зная о самом большом нашем желании, жаркое солнце, поднявшееся с той стороны, куда нам нужно было лететь, быстро прогрело землю, превратив редкий туман в небольшую кучевку. Ломиками быстренько выкручиваем из земли штопоры, за которые мы швартовали самолеты, и становимся свидетелями веселой сцены.

В день прилета сюда мы долго мучились, тщетно пытаясь вогнать металлические штопоры в плотный, каменистый грунт. Понятно, наш техник Евгений нервничал и произносил разные крепкие слова в расчете на то, что его, кроме нас, никто не понимает. Один из стоящих рядом австрийцев, плотный солидный господин, на сносном русском языке вдруг посочувствовал: «Что, Иван, не получается?» На это наш техник в сердцах ответил: «Черта с два здесь вкрутишь!» Австриец о чем-то сосредоточенно подумал, потом достал из кармана блокнот и авторучку и с любопытством спросил: «Что есть «чиортаздва»? Мне незнакомо это слово». Евгений сначала оторопел, но быстро нашелся и, пнув ногой штопор, ответил: «Так называется эта штука».

Австриец поблагодарил его и аккуратно записал новое слово в блокнот. Мы посмеялись и скоро забыли эту историю. И вот когда мы начали уже выруливать к взлетной дорожке, вдруг видим — бежит этот господин рысцой за АН-2 и кричит теперь уже нам непонятные слова: «Эй, русские! Черта с два!». Тычинский в недоумении остановил машину.

Задыхаясь от бега, австриец взволнованно сообщил:

— Вы забыли... забыли... этот свой черта с два! — и показывает на оставленный второпях штопор... Мы так хохотали, что вежливый господин даже обиделся. Пришлось нашему технику выйти из самолета и сознаться во всем. Теперь уже смеялись все.

Летим на восток, под нами Альпы и голубой Дунай. От одной только мысли, что возвращаемся домой, хочется петь. На весь эфир. Правда, в инструкции по радиообмену это не предусмотрено, но все же решаюсь нажать на кнопку передатчика:

Отпускаю кнопку, слушаю, что скажет командир лидера. Василий сочным басом подтягивает:

В его бас хорошо вплетается тонкий голосок Наташи. И вот мы уже все трое с чувством поем о том, что «кругом земля чужая, чужая земля», а наши мечты, опережая самолеты и песню, летят к самому дорогому, что есть у человека, — родному краю.

Не знаю, почему в народе високосный год связан с печальными приметами. Но как бы там ни было, я вынужден признать, что високосный 1968-й принес мне и моим друзьям больше огорчений, нежели радостей.

В январе получил письмо от Валерия Шамова из Томска: «Тебя здесь с нетерпением ждут. Очень гордятся твоим вниманием и заботой о нашем клубе. Прилетай...»

И вот передо мной проплывает давно знакомый пейзаж окрестностей Томска. Дороги каждая улица, каждый сквер. Здесь прошла моя молодость... Пять с лишним лет работы инструктором. Тысячи взлетов и посадок. Десятки молодых требовательных глаз: серых, карих, голубых, раскрытых навстречу новому, неизведанному. Я помню вас всех, мои соколята. Где вы сейчас? Кто вы теперь?

В кабинете Шамова толпится молодежь. Веселые, оживленные лица, реплики, смех — брызжет, искрится переполненная энергией юность.

Валерий Игоревич знакомит:

— Александра Липская, секретарь горкома комсомола, самая активная помощница в создании и работе клуба «Мечта».

Осторожно пожимаю руку маленькой худенькой девушке с бледным, немного утомленным лицом.

— Трудно вам, Саша?

— Конечно, работать приходится много, но мы, комсомолия, — народ выносливый... Кстати, вам тоже придется проявить выносливость. Мы вам такой график работы подготовили...

Шамов останавливает Липскую:

— Не пугай гостя, а то еще, чего доброго, сбежит.

Знакомство продолжается. Обращаю внимание на то, что мои новые знакомые — люди самые разные: студенты и школьники, рабочие, представители горкома комсомола, студии телевидения и радио.

— Это не случайно, — говорит Шамов. — У нас тесная связь почти со всеми общественными организациями. Так легче работать. Взаимная помощь — это, брат, великое дело. И еще одна деталь: в нашем клубе занимаются авиационным спортом все, независимо от занимаемой должности и обязанностей. Коля Чекловец, мой помощник по материально-техническому обеспечению, летчик-буксировщик планеров. Летчик-инструктор Гусев может быть шофером и трактористом. Даже делопроизводитель прыгает с парашютом.

— Здорово! Но все же, мне кажется, этим не нужно слишком увлекаться... За двумя зайцами погонишься...

— А ты попробуй отказать. Ведь они своими руками строили «Мечту». Ради одной только цели — летать.

Когда мы остались одни, Валерий рассказал о трудностях. Главная из них — нехватка опытных кадров. Летчики планерного, самолетного и парашютного звеньев почти без опыта инструкторской работы, многие не имеют дипломов. Шамов принял их на работу на свой страх и риск с непременным условием для каждого — учиться.

Организация летного процесса требовала твердого порядка и дисциплины. Однако добиться этого Валерию было нелегко. Сверстники Шамова, создававшие с ним плечо к плечу «Мечту», не могли заставить себя называть начальника по имени и отчеству, для них он по-прежнему был просто Валера. Кое-кто выдвигал свою теорию организации нового типа руководства, которое по своей структуре больше смахивало на кооператив, нежели на боеспособный коллектив аэроклуба. Большие надежды возлагал Шамов на своего заместителя по летной подготовке Евгения Михайловича Бурцева, бывшего военного летчика с большим стажем летной работы. Но надеждам Шамова не суждено было сбыться. Бурцев относился к своему молодому начальнику с плохо скрытой снисходительностью, в душе считая его мальчишкой и фантазером. Валерий стойко переносил неудачи, лихорадочно накапливал багаж знаний, необходимых руководителю учебной авиационной организации, сам много летал, прыгал с парашютом.

— Ну и торопыга же ты, Шамов! Каким был — таким остался. Ну что ты жадничаешь? Ведь твое место на земле, у пульта руководителя полетов, — по старой инструкторской привычке начинаю воспитывать его.

— Так-то оно так. Только, чтобы хорошо руководить, надо самому в совершенстве знать все детали летной деятельности. А знаний у меня маловато, поэтому и тороплюсь.

— Смотри, Валерий, не наломай дров! Подработайте методику обучения, а потом начинайте полеты со спортсменами. Главное, не спеши...

— Да пойми ты меня — не можем мы больше тянуть. От нас ждут практических результатов... Вот почему мы тебя и пригласили — полетаешь со мной, Бурцевым, Гусевым — подучишь. Нам в этом году обязательно надо выставить команду на первенство Сибири...

Позади волнующие встречи в горкоме комсомола, в Доме ученых, с молодыми романтиками из «Республики бодрых», на телестудии...

Сегодня выезд на аэродром. Дорога петляет меж сосен и елей, бросающих на ослепительный снег неправдоподобно синие тени. В крытом кузове машины тесно и оживленно. Давно знакомое радостное возбуждение ребят перед полетами передается и мне. Остроты и реплики сыплются, как из рога изобилия.

А вот и хозяйство Шамова. Три небольших строения, несколько самолетов и планеров. На окраине летного поля жмутся автомашины и тракторы. Да, не густо. Заметив мой разочарованный взгляд, Валерий лукаво усмехнулся.

— Ты только не спеши с выводами. Эти постройки у нас — временные... Основное строительство — еще впереди. Вон там, на опушке березовой рощи, мы заложим фундаменты под клуб и столовую. Будет у нас спортивный городок, методический класс, ангар и жилые помещения. И все добротно, красиво — по последней архитектурной моде...

Нашу беседу прерывает командир планерного звена.

— Товарищ начальник! Материальная часть к полетам подготовлена. Постоянный и переменный состав построены для предполетной подготовки.

Наблюдаю со стороны за Шамовым. Начал правильно: поздоровался, спросил о самочувствии, довел прогноз погоды, плановую таблицу полетов, уточнил задачи, особенности разбивки старта — с левым кругом летают самолеты спортивного звена, с правым — планеры... Вот это, пожалуй, зря — слишком большая насыщенность, небезопасно. Надо будет потом подсказать Валерию. А он, неуклюжий в своих зимних доспехах, уже подскочил к технику и сцепился с ним в горячей полемике. Исчезла начальственная солидность и весомость слов, в голосе — мальчишеский задор и нетерпимость. Напрасно, Валера, не горячись! Да, трудно быть начальником аэроклуба в 27 лет. Воспользовался паузой — отозвал в сторонку:

— Слушай, а ведь одновременные полеты планерного и самолетного звеньев — явление ненормальное и идут в разрез с руководящими рекомендациями.

— Да, но в исключительных случаях, по решению начальника, такая организация полетов допускается.

— Однако у вас, я смотрю, каждый день такие исключительные случаи

— А разве аэроклуб «Мечта» не исключительный случай?

— Исключительный, согласен. Но наставления по производству полетов, написанные кровью летчиков, едины для всех: и для генералов, и для рядовых летчиков, и... даже, для начальников исключительных аэроклубов... Не торопись, Валера.

Летный день подходил к концу, когда после очередной посадки я услышал в наушниках команду Бурцева:

— 217-й! Зарулить!

— 217-й понял.

В квадрате — большая группа молодежи: с очередным автобусом приехали «республиканцы», работники телестудии.

Подходит Шамов:

— Володя, еще разик покажи землякам, как работают члены сборной...

У меня вдруг почему-то гулко забарабанило сердце, зазвенело в ушах от прилива крови. ...Эх, ребята, родные вы мои. Да с вами — и мне восемнадцать, не больше!

Выруливаю на «исполнительный». Полный газ — и замелькала снежная полоса в полуметре от самолета. Набрал максимальную скорость — р-раз! — рухнули под ноги сосны и ели, раздвинулись дали, встала набекрень линия горизонта. Развернулся на аэродром — на снегу маленькие фигурки машут руками. Выполняю «полубочку»: теперь сверху у меня земля и маленькие фигурки, внизу — небо. Впрочем, это самовнушение — все остается на своих местах, а я вишу на ремнях вниз головой, и шея моя вытягивается, как у гуся. В быстром темпе с наслаждением выполняю десятка три фигур, затем захожу по посадочным знакам и точненько притираю самолет у «Т». Ребята замерли от неожиданности. Запомнились глаза молоденькой девушки: голубые-голубые с предлинными ресницами. И ее голос:

— Ой, мамочки, как здорово!

26 января в моей кемеровской квартире зазвонил телефон.

— Здорово, старик! Шамов говорит. Жди нас денька через два, прилетим переучиваться на АН-2.

Голос энергичный, веселый: Валерка всегда веселел, когда подваливала летная работенка. Я представил себе Шамова на другом конце провода, подвижного, улыбающегося, с сияющими глазами — человека, безмерно любящего жизнь, работу и людей.

Таким он и остался в моей памяти, в моем сердце, дорогой мой человек... 27 января 1968 года при выполнении очередного тренировочного прыжка с парашютом Валерий Игоревич Шамов трагически погиб.

В авиации учатся на горьких уроках. Делают выводы, чтобы не повторять трагических ошибок. Ради жизни и людей. Вот письмо, которое я послал томским спортсменам-летчикам:

«Пишу вам, а говорю с ним, поэтому постараюсь быть предельно искренним и откровенным, ведь он так не любил фальши. То, что вы делаете — сродни Комсомольску и Запсибу, и вы обязаны довести это дело до конца. Понимаю, что после гибели Шамова задача резко осложнилась. Чтобы не допустить ошибок в дальнейшем, надо понять, разобраться, почему так получилось. Валера погиб из-за низкой организации полетов и парашютных прыжков, из-за своей слабой подготовленности в данный день, к данному злополучному прыжку. Почему? Потому, что он не имел достаточного опыта инструктора, методиста. Он понимал это и торопился взять все сам с ему только присущей энергией и жадностью к жизни. Но в авиации спешить нельзя. Гибель Шамова (или другого на его месте) не случайна при ваших условиях работы, при вашем подходе к делу, при ваших взаимоотношениях. И моя с вами вина в том, что мы не могли предотвратить все это. Каким образом?

Из года в год, на протяжении многих десятилетий, в авиации создался, обогащаясь опытом, определенный учебно-летный процесс. Один-единственный, оптимальный. В него входит организация учебной и летной работы, отношение людей к делу, их взаимные отношения, необходимая сумма знаний, опыта, техническая база и условия труда. Всякое отклонение от этого единственного, оптимального учебно-летного процесса, проверенного жизнью и кровью авиаторов, само по себе — предпосылка к тяжелым происшествиям. У вас была новая организация труда, и она потерпела крах. Я имею в виду летную деятельность, во всем остальном вы люди, опередившие время. Вспомните, как работал Шамов: сам летал, прыгал, руководил, строил, ремонтировал тракторы, корчевал лес — и спал всего четыре часа в сутки (что неприемлемо для летчика, который обязан быть на старте с ясной головой). Все говорят: «Здорово!» Действительно, здорово везде успевать — это не каждому дано. Но это плохо, очень плохо для летчика. Вы поняли меня? Авиация требует от человека затраты всех его духовных и физических сил. Валерий и вы тратили лишь половину. Этого мало. Поэтому работайте так: летный день — только летные заботы, только летная деятельность, на свежие силы, с ясной головой; хозяйственный день — стройте, и никаких полетов!

Что вам сказать еще, друзья? Я восхищаюсь вашим мужеством, вашей любовью к делу. Помните, что говорил Экзюпери: «Что до меня, то мое ремесло дало мне счастье. Я чувствую себя крестьянином аэродромов. Я не сожалею ни о чем. Я играл и проиграл. Таково мое ремесло. А все же я дышал им, воздухом моря!

Кто хоть раз отведал его, не забудет этой пищи! Не правда ли, товарищи мои? И дело не в том, чтобы жить среди опасностей. Эта формулировка претенциозна. Мне вовсе не по сердцу тореадоры. Я люблю не опасности. Я знаю, что я люблю жизнь».

Так бы сказал и наш Валера».

На пригорке, в голове аэродрома, под могучими соснами — скромный памятник. Под ним покоится прах нашего современника. Человека большой души, красота и сила которого — от песни русской, от просторов сибирских, от любви к небу и к тебе, товарищ. Как и прежде кипит на аэродроме жизнь, вспыхивают в небе куполы парашютов, рокочут авиационные моторы — юность Томска вновь обрела крылья. Ради этой прекрасной цели жил Валерий Шамов.

Да, 1968 год был для нас годом тяжелых утрат.

Спортивный сезон начался февральскими сборами в Москве. После четырехмесячного перерыва мы особенно рады видеть друг друга: домашние новости, «свежие» анекдоты и приключения, передаваемые обычно не без гиперболы, новые песни Игоря Егорова делали первые вечера исключительно теплыми и сердечными. Однако, скоро встреча была омрачена печальной вестью — тяжело заболел Владимир Евгеньевич Шумилов. Саркома приковала Шумилова к постели. Операция не дала положительных результатов: опухоль продолжала быстро распространяться, причиняя ему невыносимые физические и душевные страдания. Все, в том числе и сам Владимир Евгеньевич, понимали, что дни его сочтены.

В один из вечеров всей сборной приходим в Боткинскую больницу. Немолодая женщина в белом халате с темными печальными глазами сообщила нам, что к больному разрешено пройти только одному. Ребята переглянулись — кому идти, а Алексей подтолкнул меня в спину и хрипло сказал:

— Иди, Мартин, ты!

Женщина проводила меня до палаты, открыла дверь и, не входя в комнату, тихо заплакала. Я понял — жена Владимира Евгеньевича. Молча стою перед ней, не находя слов утешения, к горлу подступил комок. Ирина Васильевна кивнула на дверь:

— Идите. Он очень ждет.

Неповинующимися ногами вхожу в палату. Боже мой! Как он похудел! Бледное, с ввалившимися щеками и заострившимся носом дорогое лицо. Глубоко запавшие, потухшие глаза.

— Владимир Евгеньевич! Это я, Володя. Здравствуйте.

В глазах затеплилась жизнь, разгладились скорбные складки на высоком лбу, губы с усилием сложились в улыбку, рука медленно-медленно поползла по одеялу, протянулась ко мне. Он с трудом, едва слышно, промолвил:

— А-а. Мартемьяныч... Здравствуй.

Я ловлю воздух раскрытым ртом, тщетно пытаясь взять себя в руки...

— Ну что ты, Мартемьяныч! Перестань!

Какой же я слабак: больной, умирающий человек успокаивает меня, здорового и сильного!

— Владимир Евгеньевич, это ничего... Пройдет. Все будет хорошо. Вот... сожмите мою руку... сильно-сильно. Вы же еще очень сильный... Вы обязательно справитесь с этой проклятой болезнью...

— Не надо о болезни. Расскажи лучше о ребятах, как готовитесь к чемпионату. Летаете?

— Летаем помаленьку, правда, февраль погодой не балует.

Владимир Евгеньевич откинул голову на подушку, закрыл глаза. На виске лихорадочно пульсирует такая знакомая нам жилка! Ловлю себя на мысли, что в последний раз вижу эту жилку. Неужели она скоро угаснет навсегда? И ничто, и никто не в силах предотвратить это! Почему именно вас выбрала в жертву болезнь? Вас — учителя, которого нам сейчас так не хватает.

Сколько пришлось пережить этому человеку! Я вспоминаю скупые рассказы Шумилова о себе.

...Война. Горящий «харрикейн» врезается в мелколесье. Страшный удар выбрасывает летчика из кабины. Без сознания, истекая кровью, лежит он под знойными лучами полуденного солнца. Первое, что увидел, когда пришел в себя, — ухмыляющегося фашиста. «Значит, плен!» — обжигает мысль. Рука потянулась к кобуре за наганом. Хотел застрелиться, но кобура была уже пуста. Прикладами заставили подняться. Повели. Каждый шаг — жгучая боль в простреленной ноге. Каждый шаг — вечность. Как оказался в колонне таких же неудачливых, не помнит. Помнит только заботливо подставленное крепкое плечо молодого солдата. Спасибо, друг! Потом был короткий привал. Шумилов сидел на земле, прислонившись спиной к стволу израненной осколками снарядов березы. Последние силы покидали его. Понял, что дальше идти не сможет. Значит — смерть. Как просто. Сейчас подойдет вот тот ухмыляющийся немец и небрежно, не целясь, выстрелит. А ему всего двадцать два, и жизнь вся еще впереди. Шумилов смотрит на маленькое облачко, одиноко повисшее над жнивьем, оно неуловимо меняет свои очертания, дышит восходящими от прогретой земли потоками, постепенно рассасывается, исчезает, растворяясь в ультрамариновой сини неба.

Но вот вместо облачка возникает сытое лицо немца, в бесцветных равнодушных глазах Шумилов читает свой приговор: «Не пойдешь дальше — останешься здесь навсегда!» Не спеша фашист поднимает карабин. Шумилов не смотрит на смертоносный кружок, он смотрит в глаза врага. Смотрит, как на бешеную собаку, которая вот-вот должна укусить. Немец секунду медлит — это спасает Шумилову жизнь. На дороге заскрипела телега. Немец кивком головы подзывает старика-возницу и двух пожилых женщин, те торопливо укладывают летчика на мягкое, пряно пахнущее сено.

Два месяца пробыл Шумилов в плену, ровно столько, сколько потребовалось, чтобы немного оправиться после ранения и собраться с силами для дерзкого побега из концлагеря. Не такой он был человек, чтобы позволить посадить себя в клетку.

Снова фронт, снова рядом с Шумиловым боевые друзья, самые верные, самые надежные... Трудна дорога к победе. Многих друзей не досчитался 9 мая 1945 года Шумилов, а сам вот уцелел, выстоял, победил.

А сейчас ему очень обидно и горько чувствовать свою беспомощность перед проклятой болезнью. И как это, должно быть, страшно — считать немногие оставшиеся дни и часы жизни!

Последние слова беседы с Владимиром Евгеньевичем врезались в сердце навсегда: «Запомни сам и передай ребятам — в авиации нет ничего страшнее, чем ложная самоуверенность в том, что ты все постиг. Путь к совершенству только один — учеба, ежедневная и кропотливая».

В конце марта некрологи в газете «Советский патриот» и журнале «Крылья Родины» сообщили о преждевременной кончине Владимира Евгеньевича. Во всех концах страны с грустью и болью встретили эту печальную весть сотни его воспитанников. Многим он был вместо отца.

Опытные асы и молодые спортсмены взволнованно и скорбно говорили о покойном на коротком траурном митинге. Слова их шли, казалось, из самого сердца — так просты и жгучи были они. А когда в могилу полетели пригоршни земли, небо содрогнулось от громового раската — это ученик Шумилова Слава Лойчиков не самолетом, грудью своей, пробил звуковой барьер, салютуя своему учителю.

Пройдут годы, время залечит душевные раны, но, как и сегодня, каждый из нас с гордостью будет говорить — я учился у Шумилова, замечательного тренера и настоящего Человека.

Полет по любому из упражнений программы чемпионата мира длится немногим более десяти минут, а подготовка к нему занимает годы и предопределяет успех или неудачу выступления. Как сконцентрировать знания, умение и волю спортсмена, полученные им за время учебного года продолжительностью в 363 дня, 23 часа и 50 минут, в оставшиеся 10 минут выступления, когда удесятеряется ритм жизнедеятельности человека, когда отсчет времени идет по долям драгоценных секунд, наполненных огромной затратой физических и духовных сил? Квалифицированный ответ на этот вопрос стал бы большим подспорьем в достижении высоких спортивных результатов.

Жизнь спортсмена летит по замкнутому циклу, состоящему из трех этапов. Первый — период тренировок и всесторонней подготовки к выступлениям. Он мне больше всего по душе: строгий режим, строгий контроль своих действий, поступков и даже чувств Мышцы наливаются силой, оттачивается мастерство, крепнет воля к победе — идет творческая работа.

Второй этап — участие в соревнованиях — самый ответственный, самый трудный. Это экзамен на спортивную зрелость.

Третий период менее приятный — время спада духовных и физических сил, особенно когда проигрываешь, время анализа и скрупулезного изучения пройденного пути.

После окончания борьбы спортсмен еще долго находится под впечатлением своего удачного или неудачного вылета; еще и еще раз вспоминает все нюансы состязаний, вольно или невольно дает оценку своим действиям, глубже осознает свои недоработки и промахи.

Таким образом, у спортсмена начинается подготовительный этап к очередным спортивным сражениям. Он переосмысливает полученный опыт, планирует свою дальнейшую подготовку. Очень полезно в этот период сделать для себя записи, так как со временем острота восприятия последних событий исчезает, забываются хорошие мысли и решения.

Смена обстановки, семья, друзья, не связанные с авиацией увлечения — все это временно как бы оттесняет размышления о спорте на второй план.

Многие, в том числе и я, очень боятся этого состояния. Все кажется, что ты — не настоящий спортсмен, что у тебя не хватает любви к своему делу. Это заблуждение — такое состояние вполне закономерно и даже необходимо. Видимо, все-таки нельзя целый год жить одним стремлением, невозможно ежедневно сохранять на высоком уровне свою спортивную форму, необходима разрядка, нервам и мускулам нужен отдых от полетов. Надо уметь не только предельно собираться перед соревнованиями, но и, по возможности, на какое-то время полностью отключаться от самолета с его заботами. Это напоминает маневр водителя автомобиля перед крутым подъемом: увидев, что мощности мотора недостаточно для взятия высоты, он отступает назад для мощного разгона и, создав необходимый запас скорости, уверенно преодолевает препятствие.

Неверно было бы думать, что такой период — потерянное время в спортивной подготовке. Задача спортсмена в это время — максимально зарядить свои нервные и мышечные аккумуляторы к предстоящим тренировкам и соревнованиям. Но делать это нужно осторожно, без насилия над собой, умело сочетая принципы «хочу» и «так надо». Хорошо в этом помогают туризм, охота, экскурсии, общение с природой — то есть такие способы физической нагрузки, которые не связаны с волевыми усилиями и способствуют хорошему настроению.

Но уже через месяц-другой у спортсмена появляется «голод» к своему виду спорта. Все чаще и чаще думаешь о тренировках, с удовольствием изучаешь новые программы соревнований, составляешь всевозможные комплексы, планируешь свою дальнейшую работу, словом, появляется непреодолимое желание снова и снова окунуться в атмосферу авиационной жизни. Вот тогда-то спортсмену с помощью тренера надо активизировать свою деятельность. Теоретические занятия по глубокому изучению материальной части самолета и мотора, обмен опытом, составление методических разработок, усиленные занятия физической культурой и спортом — все в строгом соответствии с планом работы, с соблюдением распорядка дня и режима, с известными волевыми усилиями, когда в жизни спортсмена вступает в силу основной принцип: «Так надо для пользы дела». Потенциальный запас знаний, мускульной и нервной энергии на этом этапе продолжает пополняться уже активным способом, и от того, насколько это будет умело сделано, зависит количество предполагаемых тренировочных вылетов и, соответственно, степень мастерства, с которым спортсмен придет к началу соревнований.

Полеты — наиболее ответственное время в подготовке спортсмена. Нужно так организовать работу, чтобы не пропала даром ни одна минута, чтобы каждый новый вылет был шагом вперед в овладении искусством высшего пилотажа. Очень важно правильно распределить запас энергии на тренировки и само выступление, используя индивидуальный подход и принцип постепенного увеличения объема и интенсивности нагрузок, планируемых на спортивный сезон.

Известно, что для повышения мастерства в тренировке необходимы большие нагрузки, которые, естественно, серьезно утомляют спортсмена. Поэтому последующий отдых следует считать таким же необходимым компонентом тренировочного процесса, как и нагрузку. Отдых необходим для накопления, как выражался И. М. Сеченов, «энергии нервных центров», и для предупреждения переутомления центральной нервной системы. Таким образом, главным условием развития тренированности и повышения мастерства является оптимальное чередование нагрузок и отдыха.

Все эти мысли принадлежат не мне. Они — результат обобщения нашего коллективного опыта работы на сборах, итог частых и горячих споров и дискуссий.

...Заканчивались очередные сборы. Я отпросился домой на несколько дней раньше: хотелось встретить в кругу семьи день рождения своей жены. Вадим и Алексей вызвались проводить меня до Центрального аэровокзала.

Когда перед разлукой собираются вместе друзья, трудно удержаться от соблазна посидеть за столиком в ресторане. Соблазнились и мы, благо следующий день не был летным. Сухое грузинское «твиши», шашлыки, фрукты, легкая музыка — все это располагает к беседе. Ребята подшучивают по поводу моего досрочного отъезда домой. Всем троим тепло и хорошо. Но надо прощаться...

Экспресс «Центральный аэровокзал — аэропорт Домодедово» торопливо наматывает на колеса километры отличной асфальтированной дороги. Огромное вечернее солнце катится по крышам высотных зданий. Дорога к родному дому поднимает настроение; думается легко и приятно.

Я, закоренелый командировочный, заметил такую закономерность в своих мыслях и чувствах: пока летишь до Урала (это половина пути до семейного очага), чувствуешь себя еще москвичом, а дом где-то там, далеко впереди... После Урала я уже сибиряк, кемеровчанин, и дом совсем рядом, будто и не было двухмесячной командировки, а Москва и москвичи — где-то уже там, далеко.

Автобус вырвался из объятий городских светофоров и, набирая скорость, помчался в живописном зеленом коридоре подмосковных березовых рощ: в раскрытые окна потянуло вечерней прохладой и головокружительным ароматом лесных цветов. Мои мысли были еще в Москве.

Какие все же замечательные ребята у нас в команде: Алексей, Игорь Егоров, Валентин Пономарев, ну и, конечно, Вадим... А девушки? Тоже ничего! Корчуганова, Васильева, Соловьева, Пересекина... Стоп! Непонятное беспокойство почувствовал я и заерзал. Мой сосед, полный, грузный мужчина в темных роговых очках и синтетической шляпе, очнулся от дремоты и недовольно посмотрел на меня. Я вежливо сказал: «Извините», а раздраженно подумал: развалился на полтора места и еще недоволен, а я тут сижу, как собака на заборе, на самом краешке...

Так откуда же это беспокойство? Вадим и Пересекина завтра летят домой, в Минск, где должны будут выступать на большом авиационном празднике. Трудный, рискованный у них номер, — полет двух самолетов «голова к голове»: она в перевернутом полете вверху, он — на расстоянии двух метров внизу, — но ведь это не в первый раз. Правда, они не тренировались в Москве, и номер этот им запрещен. Советовали и мы Вадиму отказаться от выступления. Но где там. Пересекина настаивала, Вадим пообещал и не может не сдержать своего слова.

Таисия Пересекина вошла в сборную стремительно и уверенно, как говорится, без стука в дверь, хотя имела за плечами всего два года полетов в Казанском аэроклубе. Веселая, энергичная с круглым задорным лицом, на котором трудно было уследить за сменой выражений, она своей скороговоркой могла в течение пяти минут заговорить любого. Пересекина молниеносно очаровала всю мужскую половину сборной. Мужчины преобразились, подтянулись, приосанились. Алексей в первый раз за все сборы наутюжил стрелки на своих брюках, Вадим более тщательно скоблил безопаской подбородок, а я, чего греха таить, дольше обычного задерживался у зеркала, тщетно пытаясь замаскировать залысины жалкими остатками шевелюры.

После полетов Таисия встречала нас у самолета, восторженно хлопала в ладоши, заливая нас синим сиянием своих огромных глаз. Мы старательно объясняли ей все тонкости выполнения трудных фигур и ревниво следили, чтобы она улыбалась всем поровну. Пересекина была способной ученицей и очень скоро опередила своих подруг; дважды она была чемпионкой СССР, а на московском чемпионате мира стала серебряным призером.

Но с девчонками Таисия не дружила. Это было непонятно. Непонятно было и то, что Шумилов относился к ней настороженно, на разборах полетов ей всегда доставалось больше других.

Несколько лет назад Пересекина вышла замуж, переехала в Минск, очень скоро завоевала там популярность и была избрана президентом самолетного спорта республиканского комитета ДОСААФ. И все-таки Шумилов видел куда дальше и глубже нас. Звонкая слава и шумные чествования оказались непосильной нагрузкой для Таисии. По всем признакам, она заразилась звездной болезнью, той самой, при которой спортсмен, уверившись, что он действительно талант-самородок, находка для коллектива, начинает требовать к себе какого-то особого внимания, переоценивает свои возможности и, в конце концов, может утратить самое главное — чувство ответственности перед другими людьми.

А может, мне это только кажется и по отношению к Пересекиной я несправедлив?..

Коротка июньская ночь, а на самолете, летящем на восток, ее практически нет: вечерний закат Москвы слился с кемеровской утренней зорькой. Сколько радостей сулит мне приближающийся день! Черт побери, до чего же медленно ползет этот ИЛ-18, всего каких-нибудь 650 километров в час! Эй, ямщик-пилот, не жалей многие тысячи лошадиных сил, поддай газу!

Странно устроен человек: живет себе много лет в одной квартире, долго работает на одном производстве, встречается с одними и теми же людьми, думает с ними одни думы. И жизнь начинает казаться ему серой, однообразной. Тянет «махнуть» куда-нибудь далеко, в неизведанное. А стоит не побыть дома неделю-другую и уже влечет в родные края, в свой «замкнутый круг».

Вот под крылом, мелькнула лента Томи. Река как река, но только она мне дороже и лучше Волги, Днепра и Дуная. Она — мое детство, моя юность, она — частица моего внутреннего мира. Вон плодопитомник, где мы с Валькой Александровым писали березки. Здравствуйте, блондинки! Как вы выросли, похорошели! А за ними раскинулся знакомый с детства городской пейзаж, непрерывно пополняющийся новыми зданиями и заводскими трубами.

Здравствуй, мой город, здравствуй, родной дом!

— Володька-бродяга, здорово! Откуда прилетел?

Это друзья-летчики. Обступают полукругом, десятки вопросов. Внимательно слушают, стараясь не пропустить ни одной мелочи. Я становлюсь словоохотливым, рассказываю с жаром о поездке — приятно сознавать, что ты интересен людям.

— Владимир Давыдович, здравствуйте! С приездом! Мы вас давно ждем, хотим пригласить на выпускной вечер.

А, это школьники-десятиклассники! Им я, оказывается, тоже нужен. Хорошо!

По дороге до дома — десятки встреч. Меня знают и помнят. Я могу быть полезным для них. Вот оно счастье — быть нужным людям.

Вечером у меня в квартире пир горой, и гости пьют, конечно, не чай; забыли у нас эту добрую традицию — ходить в гости ЧАИ гонять. Сейчас все больше на водку нажимают. А мне нельзя — я спортсмен и на носу — чемпионат.

А в три часа ночи раздался телефонный звонок, резкий и требовательный. Из Москвы звонит Алексей:

— Крепись, Мартин, погиб Овсянкин... Это случилось в Минске, во время его совместного полета с Пересекиной...

Трагическая гибель Вадима надолго омрачила настроение ребят. Но среди нас не нашлось ни одного, кто бы хоть на минуту усомнился в избранном пути.

Незадолго до чемпионата мы получили ЯК-18ПМ, и надо было спешить, чтобы успеть подготовиться к столь ответственным соревнованиям. Успех в высшем пилотаже становится возможным только тогда, когда человек и машина составляют одно целое. Летчик должен отлично знать свой самолет, тщательно изучить его характер, его сильные и слабые стороны, чтобы почувствовать ту самую слитность, о которой хорошо говорил Вадим Овсянкин: «...Мои руки — его крылья, мое сердце — его мотор». Привыкнуть к машинам, на которых предстояло выступать, у нас уже почти не оставалось времени.

Злую шутку с нами сыграла и погода: всю первую половину августа в Москве шли проливные дожди, низкая облачность не позволяла отрабатывать вертикальные фигуры. С раннего утра и до вечера мы сидели в готовности «номер один» — ловили погоду. Это изматывало силы и расшатывало нервы. Программа и правила судейства, полученные нами, пришли поздно. Мы не успели в них толком разобраться, не говоря уже о том, чтобы как следует облетать. Кроме того, они были не очень добросовестно переведены. Ошибки переводчика потом обошлись нам не в одну сотню очков.

Существенно осложнили наши выступления ограничения размеров пилотажной зоны. Наши тяжелые скоростные ЯКи сразу же проигрывали по сравнению с легкими, маневренными самолетами других стран. Некоторые из фигур просто физически невозможно было «вписать» в эту зону. Получалось так, что еще до начала полетов наши спортсмены давали другим участникам чемпионата солидную «фору».

Новой для нас была и система штрафов. В конце концов, как бы ты ни летал, красиво или нет, с какой степенью четкости ни выполнял сложнейшие упражнения, все это отступало на второй план. Но вот, если ты «зацепишь» высоту, — получишь 300 очков штрафу; выйдешь за зону — 120 очков!

С большой любовью мы вспоминали Шумилова и горько сожалели, что его нет среди нас.

Из-за всех этих минусов в подготовке к V чемпионату мира мы упустили главное — не выработали единой тактики выступлений: каждый из нас внимательно выслушивал замечания, советы и наставления, но поступал по-своему, надеясь на свой опыт и интуицию.

Сравнивая подготовку сборной к IV и V чемпионатам мира, можно с уверенностью сказать — на этот раз мы многое потеряли еще на дальних подступах к состязанию. Тем не менее, уже перед вылетом в Магдебург настраивались привезти домой только «золото». Такой настрой не мог не сказаться — каждый чувствовал себя чрезмерно скованным. Высший пилотаж — это не только техника и не только спорт. Это еще и искусство, в котором обязательно присутствуют элементы творчества, артистизма, поиска. И если спортсмен будет думать только об очках, это не может не сказаться на его «почерке». Он перестанет рисковать, опасаясь возможных штрафов, обеднит свою манеру, будет сдерживать темперамент.

15 августа два воздушных лайнера АН-12 поднялись с Шереметьевского аэродрома и взяли курс на запад. В пассажирских салонах — спортсмены, тренеры, судьи, инженерно-технический состав, руководители делегации. В грузовых отсеках — самолеты ЯК-18ПМ.

На Магдебургском аэродроме нас тепло встретили немецкие друзья. На чемпионат прибыло 64 спортсмена-летчика от 13 стран: Англии, Венгрии, ГДР, Испании, Польши. Советского Союза, США, ФРГ, Франции, Чехословакии, Швейцарии, Югославии и Южно-Африканской Республики.

Мы встретились со своими соперниками по прошлым встречам: Ф. Скацеликом, И. Стокласа, Е. Капрасовой из Чехословакии; Э. Блеске, Г. Бернером, П. Кале из Германской Демократической Республики; братьями Каспереками и Е. Миколайчиком из Польши; испанскими пилотами Ф. Гомесом и М. Угарте; англичанами И. Блэком, Н. Вильямсом; швейцарцем А. Вагнером и многими другими.

Однако составы команд за время, прошедшее после четвертого чемпионата, заметно изменились. На арене борьбы не было победителей первых международных соревнований: лучшего чехословацкого аса Ладислава Безака, абсолютного чемпиона мира 1962 года И. Тота из Венгерской Народной Республики, экс-чемпиона мира испанца Томаса Кастаньо.

Нашу спортивную славу, добытую в предыдущих международных встречах, защищали заслуженный мастер спорта Галина Корчуганова, мастера спорта международного класса Маргарита Кирсанова, Алексей Пименов, Игорь Егоров, мастера спорта Галина Соловьева. Борис Романчиков, мой земляк из Кемерова Валентин Пономарев и я.

На тренировочном вылете я «перестарался». Пытаясь во что бы то ни стало удержаться в границах зоны, я чрезмерно резко пилотировал самолет и превысил перегрузку. Ночью отчаянная боль в мышцах брюшного пресса не позволила мне ни на минуту сомкнуть глаз Естественно, очень пригодился бы врач. Врач — тонкий психолог и настоящий друг, который смог бы в трудную минуту прийти на помощь. Но его в составе нашей делегации, к сожалению, не было. К врачу-иностранцу я не хотел обращаться, так как боялся, что меня могут отстранить от соревнований.

Двое суток боролся с недугом, на третий день, когда стали разыгрывать первое упражнение, мне стало лучше. По жеребьевке вытянул удачный номер — восемнадцатый, значит, слетаю до обеда. Вот взлетает семнадцатый, пора садиться в кабину и мне. Максимально собираюсь, настраиваюсь на добротный пилотаж. Уже запустил двигатель — вижу бежит Валентин Пономарев, показывает скрещенные руки — «выключить».

— В чем дело?

— Восемнадцатый и все остальные полетят после обеда.

— Что так рано, еще 11 часов?

— А кто их знает.

Не удалось в этот день слетать и после обеда. Погода в Магдебурге стояла неважная, полеты переносились с одного дня на другой. Ребята «перегорали», «перегорел» и я. Вылет по первому упражнению был самым неудачным за всю мою практику выступлений. Я, естественно, расстроился не только потому, что плохо слетал сам, но и потому, что нанес ущерб команде. В общем, после выполнения обязательной программы наша команда заняла седьмое место из одиннадцати. Такого с нами еще не бывало!

Новшества в правилах судейства принесли массу неприятностей не только нам. Одно из них едва не стоило жизни южно-африканскому спортсмену. По новому положению летчик, выполнив «штопор», должен зафиксировать свою машину в строго вертикальном положении, а потом уже переходить в нормальный или перевернутый полет. Это влекло за собой большую потерю высоты. Мы пытались было возражать против этого пункта, доказывая его опасность, но те же южноафриканцы заявили, что советские летчики — чемпионы мира, признанные мастера и что им, то есть нам, отказываться не к лицу.

Мы согласились, и все наши ребята и девушки вышли из этого испытания с честью. Но вот в небе спортсмен из ЮАР. Закончив «штопор» на недопустимо малой высоте, он поставил самолет на вертикаль и увидев, что земля совсем рядом, бесшабашно толкнул ручку управления от себя. Представьте себе: самолет свечой несется вниз, до земли остались считанные метры, мы уже закрыли глаза, ожидая взрыва, кое-кто отвернулся... Его спасла небольшая ложбина на летном поле, в которую точно вписался выходящий из «штопора» самолет. Потом, посадив машину, летчик вывалился из кабины и долго плакал, закрыв лицо ладонями. Спортсмена дисквалифицировали, но он и сам, по-моему, вряд ли когда-нибудь сядет за штурвал.

Если говорить начистоту, после неудачного начала мы немного растерялись, что в свою очередь повело к большому количеству ошибок при полетах. Потом взяли себя в руки.

Не могу не восхищаться железной выдержкой и самообладанием моих друзей: Алексея Пименова, Валентина Пономарева и особенно Игоря Егорова, которые и в этих условиях продолжили борьбу, летали с предельным напряжением воли, с полной отдачей сил. К концу состязаний полуфинала мы переместились на третье место, пропустив вперед команды ГДР и США. Оставался последний вылет спортсмена из нашей команды Игоря Егорова. Он мог существенно поправить положение, если слетает без единой ошибки, набрав максимальное количество очков — больше, чем уверенно выступивший американец Боб Херендейн. Задача перед Игорем стояла чрезвычайно трудная. Он это прекрасно понимал. Готовили Игоря к вылету всей командой. То и дело сыпались советы:

— Игорь, ветерок усиливается — начни пилотаж чуть попозже!

— Не забудь проверить замок привязных ремней!

— Жалюзи двигателя сразу открой — жарко становится.

Трудно сказать, что было тогда в мыслях у Игоря. Со стороны заметно было одно — он стал как бы суровее, старался не ввязываться в отвлеченные беседы и споры, что-то обдумывал, бросая изучающий взгляд в небо, которое через несколько минут станет его суровым экзаменатором, затем ловким, кошачьим движением прыгнул на центроплан, решительно сел в кабину, четко выполнил необходимый комплекс действий по запуску и опробованию двигателя. И вот краснокрылый ЯК, ведомый нашим товарищем, стремительно взмыл в магдебургское небо.

Кто видел начало его пилотажа, уже не в силах был отвести взгляд от самолета до самого последнего момента, когда тот, качнув крылом, ушел на посадку. Необыкновенная четкость и стремительность в каждой фигуре. Заключительная «бочка». Игорь с такой удивительной легкостью и точностью, несмотря на быстрый темп, фиксирует каждое из ее четырех положений, что самолет кажется абсолютно лишенным инерции. Чтобы так управлять им, надо быть отлично натренированным не только в пилотаже, но и физически. Игорь этого достиг — он в наилучшей спортивной форме! Этот полет останется в памяти всех, кто его видел: и у американских спортсменов, лелеявших надежду закрепиться на втором месте, и у нас, с первых же выполненных фигур понявших, что этим надеждам не суждено сбыться, и особенно у Игоря, завоевавшего первую золотую медаль.

Когда мы на руках вытащили Игоря из кабины и поздравили его с успехом, он, не скрывая волнения, сказал: «Знаете, братцы, я как-то особенно хорошо понял и прочувствовал, почему наши летчики во время войны шли на таран... Будь сейчас такая необходимость, я бы сделал то же самое!» Он внимательно посмотрел на нас — не улыбается ли кто-нибудь его «громкой тираде». Никто не улыбался, потому что всем нам было хорошо знакомо состояние, когда начисто исчезает понятие «Я» и живешь, мыслишь, чувствуешь понятием «МЫ».

Как-то услышал я от одного молодого человека, только собирающегося вступать в самостоятельную жизнь, такие слова:

— Вот уж где сейчас быстро себе славу добыть можно, так это в небе...

Хоть и мимолетным было это замечание, меня оно больно кольнуло. И дело здесь не в естественном стремлении юноши в чем-то проявить себя, отличиться — кто же из молодых об этом не мечтает! Дело в том, как и во имя чего отличиться. Вспомним: наши отцы шли в бой «не ради славы — ради жизни на земле». И на стройках пятилеток побивали все мыслимые и немыслимые трудовые рекорды тоже не ради личной известности, а во имя чего-то более высокого, более значительного. Так и в спорте. Не буду рассуждать, что такое личная слава, хороша она или плоха. Просто расскажу о своих друзьях, летчиках-спортсменах.

Если перелистать страницы сравнительно короткой спортивной биографии сборной СССР по высшему пилотажу, можно увидеть такой яркий перечень успешных выступлений, которому позавидует любая команда.

1960 год, первый чемпионат мира в Чехословакии. Наша команда занимает второе место. 1962 год, Будапешт. Вновь «серебро». 1964—1968 годы. Наши девушки и ребята уверенно одерживают одну за другой убедительные победы в небе Тушина, в далекой Испании, в польском городе Лодзи, снова в Тушине и в ГДР. Особенно памятна блистательная победа на чемпионате мира в Москве, где советские мастера высшего пилотажа установили своеобразный рекорд, который невозможно превзойти: были завоеваны все 24 разыгрывавшиеся медали!

Объяснить столь устойчивый успех пытаются многие, в том числе и зарубежные специалисты. Некоторые из них склонны считать, что основная причина заключается в отличных пилотажных свойствах самолета ЯК-18ПМ конструкции дважды Героя Социалистического Труда А. С. Яковлева. Машина действительно великолепная: скоростная, послушная, надежная. Но ведь машиной управляет человек. Ведь не машина, а человек в считанные секунды мобилизует все свои духовные и физические силы, накопленные им за годы упорных тренировок. И не просто машина, а человек во время выполнения, скажем, «бочек», «петель» и «штопоров» испытывает семи-девятикратные перегрузки. И они, эти самые перегрузки, то со страшной силой вдавливают его в спинку сидения, то, попросту говоря, вытаскивают из кабины за шиворот, а ремни врезаются в плечи, оставляя на теле синяки. Все эти «прелести» надо стойко выдержать. И не только выдержать, но и решить при этом комплекс скоротечных ответственных задач, исключающих ошибки и отклонения.

Как натренирован спортсмен, какова его теоретическая, тактическая и духовная подготовка? Одним словом, каков он, этот человек, севший за штурвал самолета, чтобы защитить спортивную честь Родины?

Ничего подобного не встретишь у западных спортсменов, среди которых процветает дух соперничества и конкуренции. Я мысленно сопоставляю советского и западного спортсмена и прихожу к радостному выводу: «А ведь ребята у нас — будь здоров! То что надо!» Даже в своем поведении, манере держаться, разговаривать они выгодно выделяются. Это, прежде всего, простота, естественность и большая скромность. Сколько раз я с большим удовольствием наблюдал, как все тот же Игорь Егоров совершенно бессознательно, без игры, без позы, демонстрировал богатство русской натуры.

На чемпионате в Магдебурге мы подружились с французской семьей: бывшим автогонщиком господином Делькруа («папашей Делькруа», как мы его прозвали), его дочкой Мадлен, известной французской летчицей, и ее женихом Андре. Они часто бывали или у нас в номере, или в палатке на аэродроме, шутили, обменивались сувенирами, пели с нами русские песни — словом, явно симпатизировали нам. Этому немало способствовала гитара Игоря, на которой он великолепно играет. И вот я заметил, что папаша Делькруа, как бы вызвал Игоря на негласное соревнование. Как-то, в свободное от полетов время, он принес с собой скрипку и, попросив внимания у окружающих, стал наигрывать мелодию песенки Ива Монтана. Играл он довольно сносно, но все же музыкальный слух Игоря уловил фальшь в игре Делькруа. С невозмутимым видом Игорь подошел к исполнителю и, шутливо отобрал у него скрипку: «Дай-ка, папаша, твой инструмент. Эту вещь надо играть вот так!» — и с ходу, без единой фальшивой ноты сыграл французу французскую песенку.

Присутствующие одобрительно засмеялись, однако господин Делькруа решил не сдаваться; он попросил Игоря сыграть плясовую. Моментально образовался круг, все оживились и ждали, что выдаст француз. Как он старался! То пускался по-русски вприсядку, то по-испански прищелкивал пальцами, подражая кастаньетам, но быстро выдохся, и, когда Игорь заиграл быстрее, сдался: «Баста» — довольно!» Теперь была очередь Игоря.

Гитару взял Алексей — зазвучали сочные аккорды «цыганочки». Мы заранее смаковали победу — знали, что Игорь замечательно танцует, но то, что на этот раз выделывал «третий брат Гусаков», было в диковинку даже нам. Четкий ритм ударов превратился в барабанную дробь, которую Игорь отбивал в немыслимых положениях, то крутясь, как волчок, то выписывая ногами замысловатые кренделя. Восторгам зрителей не было конца. Победа, казалось, была полной, но французы продолжали упорствовать — не сдавались. За честь своего будущего тестя вступился Андре. Возбужденно жестикулируя, он сбросил тенниску и, обращаясь к Игорю — «А вот так ты можешь?» — уверенно сделал стойку на руках, прошелся так, затем перевернулся на «мостик» и встал на ноги под одобрительные возгласы публики. Игорь тоже вошел в азарт, сбросил свитер. После первых же стремительных сальто и кульбитов, выполненных легко и непринужденно, французы признали, наконец, себя побежденными.

Неудивительно, что и в воздухе Игорь покорил зрителей своим отточенным мастерством, и кому-кому, а нам, спортсменам-пилотажникам, известно сколько кропотливого труда и вдохновения кроется за этим искусством!

Выносливость спортсмена не раз помогала Игорю выходить победителем из самых трудных житейских ситуаций. Вот один пример. Весной 1965 года в Куйбышевском аэроклубе, воспитанником которого он был, шла усиленная подготовка к зональным соревнованиям. Игорь поставил перед собой цель — выполнить на них норму мастера спорта. А в институте, который он в то время заканчивал, — экзаменационная сессия, защита проекта. Как тут быть?

Игорь составил специальный распорядок дня. В нем каждая минута была на строжайшем учете. Ночевал на аэродроме. С первыми лучами солнца поднимался в небо. С аэродрома — в институт, из института — снова на аэродром. Там у него хранились все учебные пособия. Домой заезжать не было времени. Какую же твердость воли, характера необходимо иметь, чтобы выдержать такую нагрузку, такой строжайший режим! И Егоров выдержал его. Он стал инженером, мастером спорта и членом сборной страны. Многие известные асы мира при встрече с уважением пожимают твердую мозолистую ладонь Игоря, хотя слава его еще впереди. И я верю — она придет к нему, несмотря на то, что он равнодушен к ней. Придет как закономерное следствие его большой любви к Родине, к своему делу, к людям, к труду.

Таков он — спортсмен нового типа, с его неисчерпаемыми движущими силами, дающими радость победы.

В конце концов V чемпионат мира, проходивший в неравной, до предела накаленной обстановке, так и не был закончен. Из-за плохой погоды были отменены финальные соревнования. Галина Корчуганова и я сохранили звание абсолютных чемпионов, но своими результатами, мы, естественно, не могли быть довольными.

Из Магдебурга я вернулся в тяжелом состоянии. Передо мной со всей остротой встал вопрос — не пора ли уходить из спорта, не являюсь ли я балластом для сборной? Эта мысль причиняла мне почти физически ощутимую душевную боль. Я еще и еще раз анализировал свою подготовку к чемпионату, заново переживал все нюансы борьбы. Недочетов, к сожалению, было много.

Во-первых, в своей подготовке я топтался на месте, взяв на вооружение лишь накопленный опыт. Вот Игорь все время искал, экспериментировал, шел по более трудному пути и победил. От него я впервые узнал о психорегулирующей тренировке — методе, позволяющем спортсмену самому регулировать свое нервно-психическое и физическое состояние. Интерес к этому вопросу за последние годы возрос. Сейчас во всем мире много спортсменов, равных по своим силам, поэтому именно психическая готовность все чаще и чаще становится тем фактором, который в первую очередь обеспечивает победу на соревнованиях. Значит, задача номер один — в совершенстве овладеть этим методом.

Во-вторых, хромала у меня и физическая подготовка. Увлекаясь спортивными играми, лыжами, плаваньем, я крайне мало обращал внимания на специальные занятия и упражнения для летчика.

Да, если оставаться в большом спорте, надо «затянуть все гайки» и быть еще требовательнее к себе.

Прошло почти два года после V чемпионата мира. Для сборной страны они были наполнены учебой, тренировочными полетами, соревнованиями, большой общественной работой. Произошли существенные изменения в ее составе. Ушли «старички», команда пополнилась молодыми силами, лишь неразлучный «квартет ветеранов»: Игорь Егоров, Алексей Пименов, Валентин Пономарев и я продолжал служить ее делу. Молодые ребята и девушки называют нас теперь не иначе, как на «Вы» и по имени-отчеству, не подозревая, что от такого проявления уважения мы часто грустим — кому хочется быть в числе «старичков»!

Во главе сборной — новый тренер Касум Гусейнович Нажмудинов, человек большого ума и большого сердца. Это мы, спортсмены, выдвинули его к руководству. Касум Гусейнович — аварец, в равной степени впитавший в себя кавказскую мудрость и русское трудолюбие. В свои тридцать пять он стал мастером спорта, заслуженным тренером республики, заслуженным деятелем искусств Дагестана, начальником аэроклуба. Авторитет его в сборной высок, впрочем, так же, как и авторитет тренерского совета, включающий в себя все тот же «квартет ветеранов».

Ушли в прошлое сомнения о полезности и необходимости каждого из нас для команды. Мы тренируемся сами и учим летать молодежь, щедро отдавая свои «многолетние накопления». Мы нужны сборной, поэтому работа наша приносит нам огромное удовлетворение и радость.

В конце 1969 года мне оказали большую честь, послав в составе делегации в Париж, где обсуждалось новое положение и правила судейства к VI чемпионату мира. Поездка увенчалась успехом. Большинство наших предложений было принято: расширена зона, поднята высота пилотажа, величина штрафа — мы его теперь в состоянии избежать — снизилась с 300 очков до 50.

А каково положение с новыми самолетами? Все в порядке — делают самолеты, и сейчас, когда я пишу эти строчки, Лешка, простите, Алексей Петрович Пименов, принимает их один за другим на авиационном заводе. В гости к сборной приезжал Сергей Александрович Яковлев — ведущий конструктор самолета ЯК-18ПМ, сын прославленного самолетостроителя.

— Товарищи спортсмены! — сказал он, — мы внимательно изучили ваше письмо с рекомендациями по дальнейшему совершенствованию самолета ЯК-18ПМ, многие предложения нам понравились и вполне осуществимы. В итоге наших совместных усилий самолет в ближайшее время будет значительно облегчен, а тяговооруженность его увеличится намного. Вас устраивают такие изменения?

Дружные аплодисменты были ему ответом.

Ну вот, Дима, пора мне ставить заключительную точку. О книжке могу сказать только одно: в ней нет ни одного вымышленного героя, нет ни единого придуманного факта. Я писал ее о жизни и пытался рассказать об этом как можно искренней.

Если будешь любить людей и Родину!

Как здорово ты можешь стартовать в жизни!

Если будешь хозяином своей мечты!

Так уж получилось, Дима, что Владимиру Мартемьянову не удалось дописать свою книгу. По замыслу он хотел ее закончить главным спортивным событием 1970 года — чемпионатом мира в Англии, но судьбе было угодно распорядиться по-иному.

А, впрочем, все по порядку.

Год 1970 наша сборная встретила с энтузиазмом и надеждой — предстоял VI чемпионат мира по высшему пилотажу. К нему готовились все: и летчики, и техники, и конструкторы, и рабочие. Готовились особенно тщательно еще и потому, что 1970 год был не простым, а юбилейным, ленинским годом.

На одном из авиазаводов делалась партия самолетов ЯК-18ПМ. Группа молодых конструкторов под руководством С. А. Яковлева, сына прославленного авиаконструктора, готовила новую спортивную машину ЯК-18ПС.

Забегая вперед, скажу, что этот самолет оправдал надежды и конструкторов и летчиков.

В феврале сборная страны по высшему пилотажу собралась в Москве (Тушино) на первый в этом году тренировочный сбор. Начальник сбора А. Ф. Тырсин, старший тренер К. Г. Нажмудинов, парторг и капитан команды Владимир Мартемьянов. Из всего состава сборной только четверо — Владимир Мартемьянов, Алексей Пименов, Валентин Пономарев и автор этих строк — имели опыт международных встреч. Остальные ребята готовились к участию в соревнованиях такого масштаба впервые. Самым опытным из нас был Владимир Мартемьянов, поэтому немалая доля подготовки команды легла именно на его плечи.

На сборы Владимир приехал под впечатлением поездки в Париж на заседание комиссии ФАИ по высшему пилотажу, где он вместе с председателем Федерации самолетного спорта СССР Александром Филипповичем Косом отстаивал позиции нашего спорта при рассмотрении проекта положения и правил судейства, представленных организатором чемпионата — Английским королевским аэроклубом. Им тогда удалось добиться расширения зоны пилотажа, дифференцировать систему штрафов за превышение верхнего предела высоты, уточнить формулировку некоторых параграфов положения. Все это было очень нужным и важным делом для летчиков-спортсменов.

В гости к нам во время сбора приехал Сергей Александрович Яковлев. Он подробно рассказал о работе над новой модификацией самолета. Затем состоялся деловой и творческий обмен мнениями. Не все предложения конструктора были приняты летчиками. В частности, когда речь пошла о снятии с машины авиагоризонта, что в общей сложности где-то на 15 килограммов облегчало самолет, Владимир Мартемьянов, выражая общее мнение летчиков, сказал:

— Снимите лучше эти 15 килограммов с меня, но авиагоризонт оставьте.

Дело в том, что по этому прибору удобно контролировать положение вертикали, а вертикаль, как известно, — основной элемент высшего пилотажа.

К концу этой встречи мы заочно и окончательно влюбились в ЯК-18ПС и с нетерпением ожидали его появления.

Перед весенними сборами, которые проходили с 28 марта в городе Ессентуки, из Англии пришло положение о VI чемпионате мира.

На Северный Кавказ собрался двойной состав сборной. Не было лишь Алексея Пименова, которому была поручена ответственная миссия по приемке с завода новой партии самолетов ЯК-18ПМ.

Положение о VI чемпионате изучали всей командой, вчитывались в каждый его параграф, выискивая тайный смысл, заложенный организаторами соревнований между строк весьма запутанных правил. Делать это заставлял и горький опыт прошлого. Так, при подготовке к V чемпионату мира в ГДР, то ли вследствие неточности перевода, то ли по невнимательности, а может быть, потому, что считали вероятность такого события равной нулю, мы не придали должного значения пункту положения, где указывалось, что в случае, если высота облачности будет хотя бы 650 метров, организаторами может быть принято решение разрешить выполнение комплексов с разрывами, в два этапа, в диапазоне высот от 100 до 600 м (то есть в 500-метровый по высоте коридор предстояло уложить половину произвольного комплекса). Именно такая ситуация создалась в Магдебурге после розыгрыша трех упражнений полуфинала. Но погода настолько испортилась, что полеты пришлось вообще отменить.

Используя свой богатейший летный опыт, Владимир пункт за пунктом разбирал с товарищами положение о новом чемпионате мира. Сообща искали решение той или иной задачи. После опробования и обсуждения одного варианта, одной схемы, брали другую, третью, четвертую... Все это тут же отрабатывалось в воздухе.

Вся команда работала с предельным напряжением сил и способностей.

Вот после одного из полетов возвращается Владимир. Видно, он очень устал, но едва спрыгнул с плоскости самолета, радостно говорит:

— Понимаешь, нашел все-таки! Нога с небольшим опережением, и ручка точно в сторону. Срыв — и сразу же на вывод. Отлично получается! — и прихлопнув рукой непокорную прядь волос довольно улыбается.

Первый обязательный комплекс был труден и в физическом отношении. Имелось два момента, когда самолет в течение почти двух минут пилотировался в перевернутом положении. Повиснув на ремнях вниз головой, под воздействием непрерывно давящего усилия на ручку управления, летчик осуществлял тонкие, координированные движения элеронами. И после такой нагрузки предлагалось выполнить «колокол», фигуру, требующую ясной головы и идеальной координации. Заканчивался комплекс сложнейшей фигурой высшего пилотажа — виражом с вписанными в него «бочками».

Особенно трудно было нашим девушкам (они выступали по той же программе, что и мужчины). Но все они мужественно переносили нагрузки, и только размазанная тушь на припухших веках выдавала спрятанную за веселой улыбкой усталость от напряженных полетов.

При составлении перечня фигур для обязательного неизвестного («темного») комплекса организаторы постарались обойтись минимумом отрицательных штопорных вращений, совершенно исключив отрицательные штопорные «бочки» и «полубочки» на вертикалях. Такие фигуры обычно являются украшением комплекса, но зарубежные спортсмены не очень-то охотно вставляют их в свои произвольные комплексы, а в «темном» стараются и вовсе их избегать.

Трудно было разобраться в правилах, касающихся различий при составлении произвольных комплексов полуфинала и финала. И зачастую получалось так, что фигуры очень сходные нужно было считать различными, и наоборот — непохожие даже по знаку перегрузки (по виду полета) считать одинаковыми. Опять-таки сообща долго думали над решением всех этих сложных и запутанных вопросов.

Основная работа, конечно была с произвольными комплексами. Мало просто разобраться, какие фигуры взять для первого, а какие для второго комплекса. Велась большая и тщательная селекция, отбирались фигуры, которые увязывались по скоростям, а комплекс, составленный из них, хорошо держался по месту и высоте, точно выдерживал сумму коэффициентов трудности. Все это — дело далеко не легкое, и не случайно, составление произвольного комплекса обычно занимает долгие недели, поглощая все свободное время. Вместе с тем, это очень увлекательный и радостный труд.

Затем следует отработка и шлифовка комплекса, когда от полета к полету уточняется место той или иной фигуры, отрабатывается скоростной режим, уточняются тактические маневры при работе в различных погодных условиях и т. д. Так в напряженной работе проходят день за днем, полет за полетом.

Надо сказать, что Мартемьянов быстро справился с этой задачей, и спустя две недели после приезда в Ессентуки его комплексы в основном были уже готовы. Он никогда не работал в полсилы, и если выходил на точку — было на что посмотреть! И все мы тянулись за ним. Мне много раз приходилось наблюдать за работой Владимира в зоне, и что поражало — никаких отступлений от принятой схемы и программы полета. Высшая точность, аккуратность и дисциплина во всем!

Он снова и снова отрабатывал казалось бы хорошо известные фигуры и комбинации. Да, Мартемьянов, наш Мартин, был великий труженик. И становилось ясным, в чем причина удивительной стабильности результатов выступлений этого замечательного летчика, абсолютного чемпиона СССР и абсолютного чемпиона мира.

Еще раз убеждаешься в правоте одного философа, утверждавшего, что талант — это дверь, которую открывает труд. Дисциплина полета и трудолюбие — вот единственно верный путь к вершинам летного мастерства.

Лично я не очень-то верю в собственное признание Владимира о том, что выступление на IV чемпионате мира в Москве было его «лебединой песней». Наверное, это он утверждал из-за обычной, всегда присущей ему скромности. Слишком много было у него жизненных сил, чтобы можно было принять такое заявление всерьез, и слишком серьезно он готовился к чемпионату.

...Железный режим дня. Подъем. Зарядка. Холодный душ под собственный аккомпанемент: «Пою тебе, бог Гименей»... (а в душевой — сумасшедший резонанс). Затем аэродром, полеты. Мартемьянов обычно просил планировать его полеты в первую очередь, чтобы в часы, остающиеся до обеда, готовиться к экзаменам — Владимир заканчивал курс отделения журналистики Высшей партийной школы при ЦК КПСС.

После обеда — разбор полетов, подготовка к новым полетам, стадион, ужин. Свободное время уходило, как правило, на работу с комплексом или просто превращалось в вечер вопросов и ответов. И снова душой таких бесед был Мартемьянов.

Но время идет, скоро отбой. Владимир встает, потягивается, подходит к окну, щурится в чернильное небо:

— Интересно, какая завтра погода будет с утра. Хочется облетать еще один вариант.

А минут через десять, уже лежа в постели, слышу его еле различимое бормотание:

— это он повторяет комплекс формул успокаивающей части психорегулирующей тренировки.

Погода стояла весенняя, ясная, и в редкие свободные часы Мартемьянов уходил в горы с этюдником, сделанным экспромтом из альбома, рисовать Эльбрус. Он мог часами слушать музыку.

Это был в высшей степени разносторонний человек, тонко чувствующий прекрасное. Он любил жизнь, и она платила ему тем же.

Раннее утро 13 апреля было чудесным. Все искрилось и сверкало на солнце. Видимость была такая, что на седом Эльбрусе просматривались мельчайшие морщинки далеких ущелий и пропастей. Земля дышала глубоко и свободно. В бездонном голубом небе дружно пели неугомонные жаворонки. Владимир был в приподнятом настроении: накануне он нашел удачную концовку комплекса, и ему не терпелось проверить ее.

— Борис Петрович, — сразу после построения обращается он к руководителю полетов, — дайте мне, пожалуйста, первую зону.

Зона эта расположена всего в трех километрах от аэродрома в направлении Эльбруса и хорошо просматривается. Получив разрешение, Владимир спешит к наблюдателю Евгению Каинову — парню, от зоркого и наметанного глаза которого не укроется ни одна, даже малейшая ошибка в полете.

— Женя, вот тебе комплекс, я переделал концовку и вернулся к старому началу. Посмотри, как оно будет.

Обычно свой произвольный комплекс Мартемьянов начинал стремительной, прошивающей всю пилотажную зону снизу вверх линией, с выходом в перевернутый полет, и на этой линии размещал фиксированную через 90 градусов «бочку».

И он улетел, чтобы больше никогда не вернуться...

Дорогой Димка! Если ты будешь когда-нибудь в этих местах, склони голову — как склоняют сейчас сотни людей — перед памятью человека, который на протяжении шести лет олицетворял спортивную славу нашей Родины.

Таким он и остался в памяти у нас — сильный, энергичный, всегда готовый к действию.

Похоронили Владимира в родном сибирском городе Кемерове, у стайки берез, которые он так любил. В последний путь его провожали десятки тысяч людей, многих из которых он знал сам. И все знали его. Он был депутатом Кемеровского городского Совета и большим патриотом родного края. И не случайно один из старых рабочих, провожая Мартемьянова в последний путь, убежденно говорил:

— Такого парня еще не знал Кузбасс.

Владимира Мартемьянова больше нет с нами, но осталось его мужество, воля, его желание побеждать. Оно в каждом из нас — оставшихся продолжать его дело.

И вот последний решающий сбор перед чемпионатом. На него, кроме участников прошлого чемпионата в Магдебурге, были вызваны красноярский инженер Евгений Каинов, шахтер из Донецка Виктор Самойлов, инструктор-летчик Минского авиаспортклуба Виктор Хатковский. Женскую половину представляли инструкторы-летчики спортивных клубов москвичка Зинаида Лизунова, Лидия Леонова из Тулы, Людмила Мочалина из Ворошиловграда, инженер из Куйбышева Светлана Подоляк, студентка Московского авиационного института Светлана Савицкая и курсант авиаспортклуба ДОСААФ Любовь Морохова.

Работали много, собранно и целеустремленно, во всем помогая друг другу. За короткий срок освоили самолеты ЯК-18ПМ, ЯК-18ПС и уверенно выполняли все комплексы программы чемпионата. На этих сборах определились и запасные члены команды: Виктор Хатковский и Людмила Мочалина, так как по правилам соревнований в состав команды могли входить не более пяти мужчин и пяти женщин.

И вот 11 июля спортивная делегация нашей страны на двух самолетах АН-12, вместивших в себя кроме членов делегации еще два самолета ЯК-18ПМ и один ЯК-18ПС, вылетела в Англию. Самолеты приземлились в Бристоле. Вопреки всем ожиданиям, погода была ясной, хотя с Бристольского залива и дул сильный холодный ветер.

Англичане встретили нас тепло и приветливо. Члены местного аэроклуба помогли нам разгрузиться. Здесь же на аэродроме на виду у корреспондентов и многочисленных зрителей мы собрали самолеты.

На следующий день, заправившись дорогим бензином фирмы «Шелл», тройка краснокрылых ЯКов перелетела на место действия — аэродром военно-воздушной базы Халлавингтон. Здесь мы проводили весь световой день, а ночевать ездили за 30 миль — в Колерно, где размещались делегации Франции, ГДР и Швейцарии. Остальные команды — США, Англии, ФРГ, Испании, Чехословакии, Польши и Венгрии жили непосредственно в Халлавингтоне. Было не совсем удобно ежедневно делать такие переезды, тем более, что мы не имели своего шофера с международными водительскими правами, но делать нечего — такой была воля организаторов.

В Халлавингтон собрались 59 пилотов, в том числе 9 женщин. Среди них были такие известные летчики как американцы Боб Херендейн, Чарльз Хиллард, Мэри Гарней, спортсмены ГДР Эрвин Блесне и Петер Кале, англичане Ней Вильямс и Джон Блек, швейцарец Арнольд Вагнер. Каждый из них имел за своими плечами не одну тысячу часов налета и богатый опыт международных встреч.

Подавляющее большинство участников выступало на самолетах «Тренер» чехословацкого производства. Американцы выступали на бипланах «Пиц Специал», а Чарльз Хиллард привез «Акромастер» — самолет, который американская пресса еще задолго до чемпионата окрестила «Техасским чудом». Швейцарец Арнольд Вагнер собирался летать на своем новом цельнопластмассовом самолете «Акростар».

Все эти машины по своим тактико-техническим данным были близки к нашим ЯКам.

Первый же тренировочный полет показал, что ориентироваться в английском небе нелегко. «Ее величество» частная собственность раскроила всю Англию на море земельных лоскутьев, совершенно стирающих характерные линейные ориентиры, так что поверхность земли с воздуха напоминала сильно деформированную шахматную доску. Больше того, один угол пилотажной зоны, где должен был находиться линейный судья, попадал на частное поле. Хозяин земли наотрез отказался терпеть чье-либо присутствие, и... пришлось ограничиться тремя судьями вместо четырех. Таков закон капитала.

Наша делегация подвергалась непрерывным атакам журналистов, чему в немалой степени способствовали наши девушки — ни одна другая страна не смогла выставить полной женской команды.

Честь открытия чемпионата согласно жребию выпала на долю Зинаиды Лизуновой.

Первому выступать всегда трудно: с одной стороны, — повышенная психологическая нагрузка, с другой, — судьи, как правило, несколько и невольно занижают оценки. Но Зинаида успешно выполнила свое упражнение и заняла третье место, создав тем самым хороший настрой всей команде.

В целом наши девушки выступили очень хорошо — Светлана Подоляк стала бронзовым призером чемпионата, звания чемпионов мира по отдельным упражнениям добились Лидия Леонова и Зинаида Лизунова, а Светлана Савицкая стала абсолютной чемпионкой мира среди женщин.

Капризная английская погода нет-нет да и досаждала спортсменам. Приходилось довольно часто останавливать полеты. Лидия Леонова просидела однажды в кабине самолета около трех часов в ожидании разрешения на вылет.

Постоянные перенастройки отнимали много сил, изматывали и нервировали участников чемпионата.

После каждой смены старта наши ребята, ожидающие очереди в полет, усаживались в микроавтобус «форд-транзит», любезно предоставленный организаторами в распоряжение нашей команды, и Валентин Пономарев с ловкостью профессионала вез их по границе пилотажной зоны. Это помогало запоминать характерные ориентиры для пилотажа, ибо каждое нарушение границы пилотажной зоны жестоко штрафовалось судьями.

Сюрпризы погоды вносили свои коррективы и в распределение мест. В очень трудных условиях, например, пришлось работать нашим дебютантам Виктору Самойлову и Евгению Каинову. К сожалению, незначительные ошибки в полетах наших мужчин сказались на результатах, но все же они, и особенно Валентин Пономарев и Алексей Пименов продемонстрировали исключительно красивый пилотаж, часто вызывавший возгласы восхищения у наших соперников и многочисленных зрителей.

Но нам удалось с честью отстоять славу Владимира Мартемьянова — звание абсолютного чемпиона мира снова осталось за советским спортсменом.

В итоге упорной борьбы на VI чемпионате мира сборная СССР добыла 15 медалей из 27, в том числе 8 золотых, 4 серебряных и 3 бронзовых.

Успешное выступление нашей команды — наглядная демонстрация высокого уровня советской пилотажной школы и отличных качеств отечественной авиационной техники. Это и большая заслуга старшего тренера сборной Касума Гусейновича Нажмудинова, который сумел дать нам, пилотам, добрый настрой и заряд на победу.

Что помогло нам в этой борьбе? Прежде всего чувство дружбы, взаимовыручка, единство цели и еще любовь к небу, далекому и близкому, хмурому и сверкающему, ласковому и жестокому, но всегда прекрасному.

В каждом полете члена нашей сборной на чемпионате была и частица труда Владимира Мартемьянова, его мастерства и безмерной любви к небу. Он был для каждого из нас эталоном всего лучшего, что знает современная советская школа высшего пилотажа. Кто хотя бы раз видел его работу, тому трудно забыть четкий и выпуклый почерк его полета, отточенное изящество линий, гармонию и чувство меры. Самолет давно уже сел и зарулил, а каскад фигур все еще стоит перед глазами, как искусная резьба выдающегося мастера по голубому небосводу.

На торжественной церемонии закрытия чемпионата капитан сборной команды Англии известный летчик-испытатель Нейл Вильямс вручил нашей команде памятный кубок. Внутри прозрачного, обрамленного траурной лентой куска плексигласа, выгравированы произвольный комплекс Владимира и надпись: «В память о В. Мартемьянове советской команде от команды английских летчиков». Это была торжественная и вместе с тем очень трогательная минута.

Пройдут годы, поднимутся в небо сотни и сотни новых асов, а лучшие из лучших станут новыми чемпионами, но имя первого советского летчика, завоевавшего высокий титул абсолютного чемпиона мира по высшему пилотажу — имя Владимира Мартемьянова не забудется. Его талант, его большое мастерство и мужество будут жить, сверкая в лучах наследников его славы — граждан страны Советов, чьим верным сыном он был и останется навсегда.

Центральный аэроклуб.

Профессиональный пилот.

Здесь и далее слова В. Карпеко.

Песня из кинофильма "Дни летные" (1965) - Прим. оформителя цифрового варианта книги.