— Они могут обвинить Алису? — спросила я у Пашки спустя час.

Мы сидели на крыльце каменного двухэтажного дома. Явидь в раздражении дернула плечом, настроение у змеи было не очень, ей пришлось оставить за этими крепкими стенами Невера — в неком подобии яслей в компании подросшего Игоря и еще пары сладко спящих ребятишек. На самом деле «пришлось» — неверное слово, она сама настояла на этом, всяко лучше, чем сутки болтаться в рюкзаке за плечами.

Во дворе на детской площадке играли дети постарше под пристальным вниманием молоденькой ведьмы в фиолетовом сарафане и широкополой шляпе.

— Какие для этого основания? Доказательства? — продолжала рассуждать я. — Она парня не трогала.

— Веские, — из-за угла здания вышел Адаш, Мила соткалась из воздуха к вящему восторгу малышни.

Сегодняшние гости filii de terra еще не поняли, что вернуться домой сразу не удастся. Большинство предпочло провести время с детьми, раз уж уроки отменили, но были и те, кто задавал вопросы и возмущался. Этих Мила банально послала прямиком к Видящему в… в общем, сослалась на распоряжение сверху, и они отстали. Пока.

Мы разошлись с поляны каждый в свою сторону. Девушка и злыдень утащили тело лишенного в исследовательские подвалы. Мы с Пашкой сопроводили не в меру воинственное молодое поколение на полигон и оставили их на максимально удаленных друг от друга площадках под присмотром наставников, в роли одного из которых ожидаемо выступил Угрим. До утра их ждала увлекательная отработка контроля эмоционального фона. Судя по тому, как скривились подростки, занятие обещало быть в меру нудным, то, что надо, чтобы остудить горячие головы.

— Я в долгу перед тобой, — начала хранительница, — поэтому скажу как есть. Лишенный разума — больше не человек, и человеческие правила к нему неприменимы. Он — зверь. Зверью на землю детей хода нет, за одним исключением: питомец может попасть сюда в сопровождении хозяина.

— Даже хищник? — спросила явидь.

— Других наши детки не держат, — хмыкнул лишающий удачи.

— То есть нападение было спонтанным? — уточнила я, поднимаясь. — Хищник «без разума» без конкретной цели напал на первую же подвернувшуюся добычу. И дело не в конфликте Видящий — Седой?

Злыдень и хранительница переглянулись.

— Зверя можно выдрессировать, натаскать на определенный запах. Попав сюда, лишенный не был зол, он взял след добычи, на которую его натаскали, а догнав, напал, — пояснила девушка.

— Вы много знаете об этих лишенных. — Пашка встала.

— Да, — Мила вздохнула, — я уже сталкивалась с ними.

Она рывком подняла мешковатый свитер. От горла вниз шли выпуклые багровые полосы — рубцы, частично скрытые бюстгальтером и ныряющие за пояс брюк.

— Святые, — вырвалось у меня.

— Первого лишенного натравили на меня. — Свитер вернулся на место. — Кто-то провел зверя, зверь взял след, зверь убил. Потом мы нашли мои трусики, издевательски развешенные на ветке сразу у перехода. Зверь шел по запаху.

— Вот что мы нашли сейчас, — Адаш вытянул руку, в которой печально болтался одинокий черный носок, — принадлежит младшему Видящему, раньше он не имел привычки развешивать свои вещи на деревьях.

— Не получится, — сказала я, — приведший зверя знал, куда, кого и для чего он ведет. Земля детей читает души, как открытую книгу. Приведи я на поводке динозавра с намерением откусить голову учителю физкультуры или одногруппнице-доставале, filii de terra меня не впустит.

— Впустит, если ты не знаешь, кого и для чего ведешь, — злыдень посмотрел на носок, — задачи разделили, как ингредиенты коктейля. Один приводит лишенного, проделка, преподнесенная как шалость. Без цели, без смысла. Второй наводит на цель. От него требуется взвести оружие, достать «запах цели», для этого даже не обязательно покидать землю детей. Координатор сидит не здесь, он там, — Адаш махнул рукой, — здесь ингредиенты соединили. Напиток подан, главное, когда пьешь, не захлебнуться.

— Что за дурак тащит на веревочке хищника и не интересуется, чем оного будут кормить? — буркнула Пашка.

— Ему посоветовали не интересоваться, — Мила прищурилась, — посоветовал тот, кому не отказывают.

— Теперь они знают, — вставила я.

— И будут молчать, — сказал Адаш, — потому что вылететь из filii de terra — это одно, а держать ответ перед Видящим — другое.

— При чем здесь Алиса? — спросила я.

— При всем моем уважении к тебе, — хранительница махнула рукой, — меня убрали, если не по приказу, то уж точно с согласия Седого.

— Не докажешь, — хмыкнула Пашка. — Даже если и так, кто Седой и кто ты, при всем моем уважении. Так что давайте поближе к сегодняшнему дню и к Алисе.

Я кивнула. Доска под правой ногой проломилась. Лежать бы мне на земле, не будь у крыльца всего одна ступенька.

— Вещи с запахом жертв добыл кто-то из местных, — протянул Адаш.

Держась за перила, я отступила от злыдня на пару шагов, лодыжка ныла.

— Сколько тут учеников? Учителей? Работников? Посетителей? — скривилась явидь. — Давайте серьезно. Если вы с этим придете к Видящему, он с вас шкуру спустит за подставу перед Седым, а ведь еще и извиняться придется.

— Лишенный не маленькая незаметная зверушка, — стал объяснять злыдень, — его привели непосредственно перед нападением, иначе слишком велик риск быть замеченным. Дети любопытны, иногда кажется, что у них глаза даже на затылке.

— Согласна, — кивнула я, — тащить сюда хищника заранее бессмысленно.

— Значит, вариантов всего три, — взяла слово Мила. — Вы, — она указала на нас, — пришли последними и вполне могли спустить лишенного разума с поводка. Посвящение длится минут десять, за которые зверь находит жертву. — Она жестом остановила готовую возразить не совсем цензурными словами явидь. — Перед вами также на посвящение прошли двое из Бесова, та же ситуация: есть и время, и возможность. Остальные либо пришли заранее, а это ненужный риск, как ты сама сказала, либо большой компанией, а у всех на глазах протащить по переходу голого человека на цепи проблематично. Нет, я никого не исключаю, но предпочитаю сосредоточиться на более реальных версиях.

— Ты говорила о трех вариантах, — напомнила я.

— Третий еще хуже, — ответил лишающий удачи. — Пока шло посвящение, на землю детей вернулась Легенда зимы, — он фыркнул: то, как назвали мою дочь после первой охоты, вызывало его неодобрение, — в сопровождении наставника. Накануне вечером по приказу Седого они отбыли в Серую цитадель, провели там ночь и вернулись. Как раз в тот момент, когда большинство людей заняты на посвящении или глазеют на него с безопасного расстояния. Риск попасться минимальный, хоть динозавра, — он грустно улыбнулся, — проводи.

— Все, что у вас есть, — это время и возможность, — пробормотала я. — Седой и Видящий сожрут вас с потрохами.

— Главное знать, что искать, — Мила покачала головой, — а мы знаем. К утру доказательства будут. — Девушка растворилась в воздухе.

— Filii de terra — остров безопасности, таким и останется, — уходя, сказал злыдень.

— Эй! — закричала ему в спину Пашка. — Парень еще жив!

Они предпочли не услышать.

— Низшие! — рявкнула змея. — Они даже не поинтересовались, а не мы ли это? То есть я, конечно, знаю, что это не мы, но они этого не знают, так почему…

— Перестань, — поморщилась я.

— Все подозреваемые, как назло, подданные Седого, даже эти из Бесова, — рявкнула змея. — Ну, не верю я, что хозяин мог так подставиться, — она стиснула руки, замерла и, что-то для себя решив, быстрым шагом направилась обратно на окраину filii de terra, — сами будем искать. Надо отследить путь лишенного хотя бы в пределах острова, на этих деятелей надежды никакой.

Тело явиди менялось на ходу: темнело, покрывалось чешуей. Делает шаг молодая девушка, а заканчивает его броском мускулистого хвоста змея.

— Так я лучше чувствую, — пояснила она, — не дай низшие очередному лишенному появиться, наизнанку выверну, — пообещала она.

Мы обогнули два длинных корпуса, столовую и спортивный зал, миновали забор с накинутой на него маскировочной сетью, очередной учебный полигон. Я бежала за Пашкой, ловя на себе любопытные взгляды как детей, так и их родителей. Увлеченная явидь в своем настоящем облике могла дать фору любому спортсмену. Голый круг земли она миновала, даже не повернув головы. До лесополосы мы добежали минут за двадцать, ясли находились на другом конце совсем не маленького filii de terra.

Просека, тропинка, загибающаяся к центру, именно здесь больше часа назад застыл ледяной статуей лишенный разума.

Пашка принюхалась и стала кружить по прогалине. Я прислонилась к шершавому стволу, стараясь восстановить дыхание. Ей не мешала, даже интересно наблюдать за тем, как сходит с ума кто-то другой, а не я, для разнообразия.

— С чего тебя так разбирает? — спросила я, когда змея пошла на пятый круг.

— Удивляюсь твоему спокойствию, — Пашка сунула морду в ближайшие кусты и чем-то там зашуршала, — Алиса фаворит на титул «убийца года» и ее могут выдать Видящему, а ты до сих пор не бегаешь с транспарантом, требуя справедливости.

— Не выдадут, — я пожала плечами, — не Легенду зимы, иначе начнется война. Скорее уж нас с тобой.

— Вот-вот, а ты и ручки сложила. — Она закружила по поляне. — С тебя станется взять вину на себя! Тебя казнят, а мне что делать? Не хочу закончить как ключник. Запертой в собственном доме, проклинающей всех и вся. Не уследила за человеком, а потому ни хозяин, ни кто другой не доверит мне мало-мальски нормальной работы! Благодарствую! — Она зашипела.

— Зато войны не будет.

— Вот уж счастье. Война-то как раз дело неплохое, скорее наоборот — держит в тонусе. Новые заклинания, новое оружие, новые земли, кровь, плоть, боль, многие даже на охоту не ходят, еды и так хватает.

— Что со следом? — сменила тему я.

— Ничего, — явидь развернулась, — здесь лишенный закончил свой путь, давай вернемся чуть раньше, туда, где он догнал парня.

Я пожала плечами и последовала за змеей. Пашка, как охотничья собака, четко шла по следу. Я не видела смысла мешать ей развлекаться.

Причина моего спокойствия немного отличалась от озвученной. Не то что бы мне было слабо взять вину на себя, но мы с Пашкой тоже не задали одного важного вопроса. Ни себе, ни, что еще важнее, моей дочери. Мы не спросили, а не моя ли Алиса на самом деле привела зверя в filii de terra? Может, эта война как раз и нужна Седому? Я столько раз ошибалась, столько раз видела, когда очевидное оборачивается пшиком, а невероятное реальностью, что перестала верить даже в логику, она у каждого своя. Вспоминая прошлые ошибки, я не торопилась с выводами. Взрослею? Или в очередной раз обманываю себя?

Пашка раздула ноздри, здесь даже я чувствовала запах старой ржавчины. Земля давно впитала кровь, трава осталась коричневой. Парня унесли отсюда живым, но как долго сие продлится, не мог сказать даже целитель. Мила усугубила ситуацию, закрыв землю детей, лишив тем самым раненого помощи извне. Надеюсь, она знает, что делает.

Я невольно сравнивала ее с Ефимом, а защиту filii de terra с нашим периметром. Как говорил Алексий: «Учтено все, что только можно учесть». По сути, наше заклинание — версия лайт от магии острова безопасности. И, несмотря на это, сюда попадает лишенный, да еще и два раза подряд. Ох, Мила! На месте Видящего, я бы задала хранительнице определенные вопросы.

— Низшие! — покружив по прогалине, простонала Пашка и опустила голову. — Ничего.

— Совсем? — удивилась я.

— Следов море, но все не те. Запах человека ничем не перешибешь, но его нет. — Она выругалась, я подошла ближе и несколько секунд без всякого смысла пялилась на траву, которая чем-то не угодила явиди, трава как трава, ничем не хуже вон той на пригорке. — Его стерли заклинанием. Кто-то не хотел, чтобы нашли точку входа и унюхали, кто был с лишенным в этот момент.

— Логично, не находишь, — сыронизировала я, — Мила и Адаш скрутили лишенного сразу после нападения, мы отстали от них ненамного.

— То есть тот, кто чистил след, был с нами на прогалине?

— Не знаю. Разве это не привлекло бы внимания? Мила бы точно почувствовала, — сказала я.

Явидь разочарованно застонала и махнула рукой, признавая поражение. Рукой, а не лапой, пальцы на которой стремительно светлели, когти втягивались.

— Что теперь? — поинтересовалась я. — Поговорим с теми двумя из Бесова?

— Пустая трата времени, — девушка провела голой ступней по траве, — они шли прямо перед нами, я чуяла их следы очень четко. Не было с ними лишенного, могу поклясться на камнях правды.

— Итак, у нас ничего, — подвела итог я и предложила: — Пойдем пообедаем?

В Бесово мы вернулись к утру по времени внешнего круга, или через два часа по внутреннему. Наш длинный день, который начался посвящением в filii de terra, все никак не хотел заканчиваться.

Семь часов по бездорожью со стремительно распухающей рукой дались нелегко. Я пожалела, что мы не остались, что не попытались пройти сквозь защитный барьер. После боя, после съеденных трупов, поздновато вспомнившегося предостережения целителя и опасений нарваться на еще одну ловчую яму с гархами самым разумным было уйти, затаиться, переждать.

Через несколько часов пути я уже не была в этом столь уверена. Казалось, что мы идем по лесным тропам вечно, что это наше наказание, определенное низшими. Я даже не уверена, что помню весь обратный путь. Часа через полтора опухоль стала малиновой, а еще через час посинела. Я снова стала поскуливать. Переход не запомнился вовсе, оно и к лучшему. Итог один: в село я вошла на заплетающихся ногах и не вполне самостоятельно.

Староста Бесова выглядел очень характерно. Из-под закатанных на лодыжках джинсов выглядывали круглые лошадиные копыта в обрамлении курчавых волос. В Бесове командовал… нет, не бес, а черт. Я даже хихикнула над несостоявшимся каламбуром, впрочем, получился не смех, а всхлип, так что остальные не оценили.

Чертей принято изображать с раздвоенными свиными копытами, а не крупными, как чашки, с твердой роговой пластиной. Таким снарядом прилетит с разбегу — мало не покажется. Серая майка поло в тон подковам, шучу, копытцам, темно-красные, как спелые вишни, глаза, чуть припорошенные сединой виски, темные кудрявые волосы, над которыми на сантиметр выступали скромные серые рожки. Со спины, когда он стоял, можно было принять за человека, когда же двигался — ни в коем разе, копыта вместо ступней, придавали его походке совсем другую динамику. Хвоста не разглядела, искомое место было надежно прикрыто голубым денимом. Для мужчины он был невысок, с меня, но, похоже, нисколько не переживал по этому поводу.

Такко, как назвала его явидь, был собран и деловит. Мы же устали и мало что соображали, Невер часто просыпался и плакал, от того на вопросы отвечали честно и кратко, желая поскорее отделаться от настырного черта.

— Приказ о военном положении пришел в пять часов, — пояснил староста, выслушав объяснения, какого черта, простите лешего, мы забыли на вверенной ему стежке.

Лицо у Такко было вполне человеческое, никаких свиных пятачков или волчьей губы. Смуглый и излишне волосатый мужчина на копытах. Разве что губы устрашающе черные, да еще рога… что-то я даже в мыслях начала заговариваться.

— Конечно, мы обязаны принять всех беженцев Северных пределов и оказать помощь, — протянул он низким, так не соответствующим его комплекции голосом, — но…

— Мы заплатим, — понимающе кивнула Пашка, и все разногласия разом уладились.

Вроде бы я даже поинтересовалась, принимают ли они кредитные карточки.

Пашка и Веник вернулись спустя час или около того, трудно замерять время, когда вокруг мрак. Я ждала, прислонившись к остывающему камню. В том же месте в той же позе. Запах должен был рассказать им о моих невинных развлечениях в их отсутствие, должен. Но не рассказал, ни одного вопроса так и не было произнесено вслух.

— Планы меняются, — я услышала, с каким звуком чешуя явиди трется о камень, — мы едем в Серую цитадель.

— Зачем? — удивилась я.

— Хозяин не объясняет. Он приказывает, — пояснил падальщик.

— И путь наш пройдет через Поберково, — змея ударила хвостом, — через наше новое приобретение. Или возвращенное старое.

— Не зря же с Хозяином два десятка бойцов и заклинателей, — не скрывал иронии гробокопатель, — надо же убедиться, что стежка действительно осознала, что вернулась под сень севера.

Кирилл путешествовал налегке, одиннадцать машин, три из которых грузопассажирские газели. В одной из них нам и оставили место, к вящему неудовольствию водителя — визирга, как представила его змея.

Сильно трясло, грунтовку размыло дождями. Накатанная колея — вот что здесь называют дорогой — не очень-то отличалась от ее отсутствия. Водитель ворчал на все: на ветер, лужи, грязь под колесами, груз, пассажиров и даже Хозяина. Ревел двигатель, нас бросало из стороны в сторону, что очень веселило Невера и злило его мать. Пашка пообещала вырвать хлипкую душонку из раздутого тела ботара[5] и поместить во что-то более подходящее, например лысую крысу. Для тех, кто не сразу опознает в горе мышц переселенную душу, зрелище должно быть в диковинку. Чтобы ботары управляли чем-то сложнее пращи, уже нонсенс, а тут автомобиль. В закрытом помещении кабины запах, исходящий от падальщика, казался удушающим. Я сцепила зубы, сидя между спутниками, и старалась вдыхать через рот. Но нечисти не нужны слова, чтобы понять, что ты чувствуешь на самом деле.

— Чего б Хозяину до лета не подождать с завоеваниями, — стал жаловаться водитель, — ехали бы по солнышку да по песочку.

До стежки было не больше пары часов по прямой, мы же добирались все три. Более молодые источники пробились на поверхность в стороне от самого старого.

— А если Поберково не подчинится? Не захочет возвращаться в северные пределы? — задала я мучивший меня вопрос.

— Конечно, не подчинится, — фыркнула явидь.

— По-другому было бы неинтересно, — буркнул водитель, — должна литься кровь.

«И пусть льется кровь» — так сказал исполнитель желаний.

— То есть такое действительно возможно? Вот так просто объявить чужие земли своими? И все проглотят? Это абсурд. Почему тогда не один демон правит миром, а четыре? Завтра Видящий присвоит себе Юково, и что?

— Щелчок по носу ему, а не Юково, — ответил гробокопатель.

— Умная какая нашлась, — фыркнул водитель, — дело не в жадности Хозяина. Дело в другом. Во многом другом.

— Прекрасная объявлена врагом, напавшим на мирные стежки и инициатором конфликта, Седой берет контрибуцию, Видящий подтверждает его право, все в рамках закона, — согласился падальщик.

— То есть если Прекрасная сейчас заключает союз с Простым демоном, можно отменить все решения Седого и Видящего? — спросила я.

— Было бы интересно, — визирг крутанул руль, — но нет. Простой давно уже не вмешивается в грызню пределов.

— Почему?

— Потому, — Пашка прижала к себе змееныша, я почувствовала его удовольствие, — он слишком стар для этого. Очень стар. По его словам, возня в песочнице за куличики с детьми ему давно неинтересна.

О четвертом хозяине пределов очень мало упоминаний в той версии истории, что выложена в открытый доступ. Восточники не участвовали ни в одном конфликте последней эпохи. Простой демон не расширял территории, не наносил визиты, не устраивал балов. По слухам, которые во многом противоречили друг другу, хозяин востока родился еще в разделенные эпохи, когда нечисть и люди сидели каждый в своем мире тихо, как мыши под веником, когда еще святые не прошили пространство стежками, открывая своим таким разным детям дорогу друг к другу.

Наступила эпоха единения — время, которое боятся помнить. Простой прошел и ее. Эпоха истребления залила наши миры кровью людей и нелюдей — время, которое проклинают. Хозяин востока удержал шатающийся трон, когда в других пределах демоны исчезали в огне войн. Общая эпоха дала надежду, подаренное ушедшими время, чтобы научиться жить вместе. Мы жили в Тихую эпоху, в живом времени, а повелитель востока все еще занимал свой трон. Будто эпохи были для него днями, а не тысячелетиями.

О его семье не было известно ничего, даже того, есть ли она. Желтая цитадель давно не принимала гостей, очевидцев, побывавших под ее сводами, было удручающе мало. Восточные стежки жили как все: рождались, развивались, умирали, торговали с соседями и с людьми, иногда цапались и пускали друг другу кровь, мстили обидчикам, но до серьезных конфликтов, требующих внимания хозяев, дело ни разу не дошло.

Напрашивался вопрос: как при таком попустительстве восточные пределы до сих пор оставались восточными?

— Дети могут позариться на его «куличики»? — спросила я.

— Не позарятся, — хмыкнул дух-советчик, — были охотники, да сплыли.

— Последний случай вроде был на заре общей эпохи, — задумчиво сказала явидь.

— Вроде, — передразнил водитель, — что за молодежь пошла, дальше Тихой эпохи и не заглядывают, а уж о подаренном времени слышали только то, что так назвали первую мирную эпоху людей и нечисти.

— И что? — перебила я, машина подскочила на очередном ухабе, и я вцепилась в руку Веника. — Что произошло?

— Отстраненность Простого демона приняли за слабость. На одну из стежек востока вошел боевой отряд. Наш отряд, — в голосе водителя послышалась усмешка. — Отец нынешнего Хозяина по молодости был горяч, пока снега не охладили его порывистость и жажду свершений в стиле предков во времена, когда эпохам еще не давали названий.

— Так что случилось? — повторил мой вопрос гробокопатель.

— Ничего особенного. Обошлось без крови. Отряд занял стежку, его встретили с хлебом с солью, расположили со всем комфортом. Никто не сопротивлялся, такую нечисть даже уничтожать неудобно было, отложили на потом. А «потом» получилось совсем иное. Восточники всех встречают ласково, враг ли ты или друг, все едино… Пока не проснутся пески.

— Особенность магии Простых, — змея шевельнулась, — теперь об этом знают все.

— Знают они, как же, — пробурчал водитель, недовольный тем, что его перебили, — если земля под ногами превращается в зыбучий песок, надо бежать, это знают и люди. Но наши-то покрепче будут, многих вытащили. И выжившие позавидовали мертвым. Магия Простого демона очень проста. От песка не скрыться, он есть и в жаркой пустыне, и в плодоносном черноземе, и в вечной мерзлоте севера…

— Ты закончишь сегодня или отложим на завтра? — падальщик был раздражен и не скрывал этого.

— Закончу. — Визирг ударил по тормозам, капот машины нырнул в яму, я вскрикнула, цепляясь за Веника и Пашку. — Когда земля снова стала землей, они поняли, какую простую вещь делает магия хозяина востока. Одно простое действие. Те, кого хоть раз коснулся песок, стали людьми. Пищей.

На несколько минут в кабине воцарилась тишина, каждый примерял на себя последствия магии песков. Я большой трагедии не увидела, но нечисть, очевидно, была другого мнения.

— Больше желающих присваивать песчаные стежки, полагаю, не было, — добавил падальщик.

— Желающие были, исполнителей не нашлось, — сказал водитель.

Зафыркал Невер, тряска не давала ему уснуть.

— С тех пор в игрища пределов восток не вмешивают, — закончил дух-советчик.

Машина сбавила ход. Визирг выругался. Явидь напряглась, змееныш притих. Я почувствовала, как внутри завибрировала тревожная струна. Переход. Второй за сегодняшний день. Первый прошел на удивление легко, меня больше беспокоила проходимость дороги из Заячьего холма с ее рытвинами и ухабами, чем голоса в голове. Я даже зажмурилась, хотя это не имело никакого смысла. Вот и в этот раз — тихий уговаривающий шепот, дезориентация, холод в кишках, тревога, и все. Non sit tempus окружающее источники, не агрессивно, я заметила это, когда еще шла по калиновой тропе. Нет угроз, нет желания броситься вон и бежать куда глаза не глядят.

Колеса почувствовали дорогу, машина пошла вверх и вывалилась на стежку. Холод схлынул, тревожные мысли, рождаемые в голове, нашептываемые голосами безвременья, затихли. Мы прибыли в Кощухино.

Машина съехала на обочину и остановилась. Я разжала руки. Захлопали дверцы, послышались резкие и отрывистые команды.

— Ждите здесь, — скомандовал водитель, дверь впереди открылась, впуская порцию свежего воздуха в кабину, и закрылась.

— Ага, сейчас. — Падальщик выбрался следом, взял меня за руку и потянул наружу.

Легкий ветер с другой стороны и очередное хлопанье дверцы — я поняла, явидь тоже не собирается отсиживаться в кабине.

Солнца здесь не было, от влаги раскисли не только дороги, но и все вокруг. Грязь вкусно чавкнула, когда я спрыгнула на землю. Ноги едва не разъехались. Я все еще ощущала порождаемую переходом тревогу.

Громкие, нисколько не скрывающиеся голоса. Не захват добровольно отданной стежки, а пикник на обочине. Уверенность, для которой не было никаких оснований. Я мысленно повторила слова падальщика. Это значило лишь одно — недостаток информации.

— Что происходит? — спросила я.

— Много чего, — ответила змея.

Я слышала их суету, движение, перекличку, иногда все перекрывали зычные команды вестника. Если бы такое происходило в преддверии Юкова, гостей бы уже ждал «теплый прием». Тут нас даже не встречали.

— Низшие, — прошипела Пашка.

Крики стихли, будто бы сами собой. Никто больше не произнес ни слова.

— Что? — требовательно прошептала я. — Во имя всех святых, скажите, что происходит?

Страх неизвестности — самый сильный страх. Теплая мужская рука обхватила мою ладонь, пальцы ободряюще сжались. И плевать, что пахнет он по-прежнему отвратно, я не одна — это главное.

— Они ушли, — прошептал Веник, — стежка мертва.

Так вот почему не отпускала тревога, non sit tempus сжималось. Поберково умерло. Если Кирилл ничего не предпримет, источник уйдет в безвременье, бумажная победа обернется пшиком.

Разговаривали вполголоса, как на поминках, шли медленно. Я крепко держалась за мужскую руку и шла следом за гробокопателем в глубь стежки, ощущая, как колышется безвременье.

— Видящий не стал рисковать, — в голосе падальщика послышалось одобрение, — он увел людей. Седой получил дорогу.

— Каждый судит по себе, — пробормотала Пашка. — Когда Поберково первый раз сменило хозяина, западники вырезали в нем всех: и стариков, и детей, и пленников. Видящий не ждал ничего другого от Седого.

Кто-то позади нас стал отдавать отрывистые команды. Зарычавшие двигатели оставленных машин стали отдаляться.

— Отрядам велено проверить стежку, — пояснил для меня Веник, — остальные вынырнут и встретят нас с другого конца перехода. Идем, — позвал он, — предпочитаю получасовую прогулку часовой тряске.

Мы шли по пустой стежке, бойцы проверяли дома, иногда слышалась бодрая перекличка, иногда ругань, пару раз выстрелы, но никого не убили и не положили тушкой к ногам Седого.

Западники были столь любезны, что вернули требуемое без боя. И хотя все знали, что не обойдется без сюрпризов, разворачиваться никто не собирался.

Я ничего не видела. Не видела брошенные дома, не видела пустые улицы, не видела осторожных, как стая гиен, брежатых. Я не видела. Мы шли. Дорога петляла меж холмов, то поднимаясь, то опускаясь. Ни падальщик, ни явидь не порывались сменить наше местоположение из отстающих в наступающие, предоставляя бойцам выполнять свою работу.

Один раз Пашку что-то насторожило, и они с Веником нырнули в проулок, оставив меня на углу одного из домов. Я стояла, упираясь ладонями в обшитую деревом стену, и вслушивалась в окружающий мир. Иногда мне казалось, что я слышу зов безвременья, а иногда он сменялся гулом в голове. Чужие голоса то приближались, то отдалялись. Я снова услышала выстрелы, но где-то впереди, на этот раз они закончились криками боли. Я замерла, но ничего подобного больше не повторилось.

Не буду врать, что было не страшно, одиночество в темноте не то состояние, которое я бы хотела продлить. Руки стали моими глазами. Стена была шершавой, дерево — старым, в кожу то и дело впивались занозы. Кусок обшивки чуть выше моей головы был смят от удара, вдавлен внутрь, доски треснули, ощетинились иззубренными краями. Чем здесь припечатали? Заклинанием? Или кого-то швырнули с такой силой, что сомневаться в том, что его жизненный путь окончился, не приходилось? И когда? Сегодня в Поберково некому оказывать сопротивление, некого расшвыривать по стенам. Мы с Заячего холма видели, как горело село, много ли выжило после, много ли ушло дальше на запад…

— Порядок? — спросил неслышно подошедший падальщик, беря меня за руку.

— Да. — Наши пальцы переплелись, и он потянул меня в сторону, чувство дезориентации усилилось. — А у вас? Где Пашка?

— Нормально, сейчас подойдет. — Гробокопатель вздохнул. — Ничего нормального на самом деле. Все это неправильно, слышишь? Седой перегнул палку. Так быть не должно.

— Жители ушли, чтобы их не убили?

— Да.

— Неужели это обязательно? Разве нельзя принести какую-нибудь клятву? Присягу новому хозяину, и жить себе дальше?

— Нет. Нельзя, — Веник скрипнул зубами, — можно переселиться из предела в предел, но это запомнят и не простят ни те, ни другие. И при малейшем подозрении… — Он многозначительно замолчал. — Урожденная нечисть предпочитает смерть вечному ожиданию удара в спину, только бывшие люди иногда решаются на смену хозяев. Я их понимаю, не для того они обманули смерть, чтобы принять ее здесь.

Пашка задерживалась, гробокопатель потянул меня за собой. Он часто оглядывался, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону всем корпусом.

— Что-то не так? — Тревога, сквозившая в его движениях, передалась мне.

— Все, — ответил падальщик.

Странное дело: запах я почти не ощущала, пока не думала об этом, но стоило вспомнить, как дышать становилось невозможно. Веник прихрамывал — изодранный ботинок остался на земле Заячьего холма. Он шел все быстрее и быстрее, время для вопросов было не лучшее, и я молчала, хотя бежать вслепую за его размашистыми шагами было страшно. Одно успокаивало — моя рука в его. Падальщик свернул, меняя направление, я споткнулась и полетела на землю, сдирая ладони и колени.

— Что происходит? — задыхаясь, спросила я.

Рывок вверх, он снова поставил меня на ноги.

— Все потом. Быстрее.

Падальщик на мгновение прижал меня к себе и опять потащил за собой. Я уже давно потеряла чувство направления, не было слышно переклички бойцов, никто не стрелял, не отдавал команды. Дорога пошла под уклон, и бежать стало легче.

— Святые! Веник! — выкрикнула я, когда почувствовала, что больше не могу.

Он услышал, сначала замедлился, а потом и вовсе остановился, взял уже за обе руки и повел на себя.

— Здесь мостик, осторожно.

— Какой мостик? — Я сделала шаг вперед.

Запах стоячей плесневелой влаги, дорога сменилась настилом, под ботинками было что-то твердое, а не грязная каша.

— Через сточную канаву. Доски крепкие, но все равно держись. — Он потянул меня дальше, единственный ботинок гробокопателя гулко стучал о мостик, пять шагов и опять влажная мягкость земли.

— От кого мы бежим?

Падальщик не ответил, остановился, огляделся, как и раньше поворачиваясь всем корпусом. Шумно выдохнул и, склонившись к уху так, что горячее дыхание коснулось кожи, прошептал:

— Ничего не бойся. Я вернусь за тобой. Поняла? Жди.

Я уперлась руками ему в грудь и толкнула.

— Кто ты? — Голос от страха сел.

Мужчина отстранился сам, в тягучем жесте было полно сожаления. Кто бы ни прошел со мной этот путь, он ни в малейшей степени не был Веником. Практичным соседом, который давно уже снял с более или менее подходящего трупа ботинки и обулся. Падальщиком, который ни разу не подошел ко мне после того, как я ослепла, не говоря уже о чем-то большем.

Я выставила руку и повернулась вокруг своей оси. Никого. От снедающей тревоги дрожали пальцы.

— Кто ты? Отвечай! — потребовала я.

Тишина давила на уши. Он ушел бесшумно. Когда было надо, он не хромал и не оглядывался всем корпусом, как человек, у которого ограничен обзор. Только Веник никогда так не делал, у него достаточно других чувств, чтобы не изображать ущербного. Больше похоже на представление того, кто никогда не терял зрение, но попытался представить, как это могло бы быть.

Я сжала пальцы в кулаки и заставила себя опустить руки. Не знаю, что пугало больше, незнакомец или его отсутствие. Тишина или звук знакомого чужого голоса. Тьма вокруг или холод в животе.

— Веник! Пашка! — закричала я, — кто-нибудь!

Сбывался мой кошмар, я кричала — никто не отзывался.

— Святые, — я всхлипнула, — почему?

Зачем все это? Убить меня можно гораздо проще, к чему такие сложности? Но этого не сделали. Значит, кому-то нужно, чтобы я находилась именно здесь и сейчас.

Думай, Ольга, думай! Что не так? «Все», как лаконично сказал незнакомец. Незнакомец, ни разу не назвавший Кирилла Хозяином. Незнакомец, рассуждавший о мотивах бывших людей, но не причислявший себя к ним. Гробокопатель — когда-то бывший человеком. Парадокс: притворявшийся был более человечным, чем настоящий падальщик. Как он поддерживал меня! Как брал за руки! Как прижимал к себе! И я растаяла, стала послушной овечкой на поводке, послушно шла, куда вели, не задавая вопросов.

Чтобы увести меня, он должен был нейтрализовать настоящих Веника и Пашку, а это нелегко, особенно когда речь идет о явиди. Очень сомнительная возможность, особенно если змея этого не хочет. Или она в деле. Если это так, то вариант один — приказ отдал Седой, иначе за мою голову с надзирающей возьмут тройную цену. Нет, неправильно. Кирилл знает, что с моей смертью Юково лишится периметра. Причем это не снимает вопроса о сложности, свернуть мне шею мог бы и бес.

В какой момент все пошло не так? Проклятый сказал, что послан вылечить мою слепоту. Я отказалась. Он ушел. Пришел джинн. Еще один отказ. Мы сели в машину. Разговор с визиргом. Грязь под ногами. Веник впервые переплетает свои пальцы с моими. И это уже не Веник, а значит, явидь — не явидь. Мне хотелось, чтобы он был таким. Это мое представление о гробокопателе, и только мое. Я его придумала, желание, а не реальность окружало меня.

Святые! Желание — вот ключевое слово! Мой идеальный мужчина. Исполнитель желаний получил отказ, но никуда не ушел.

— Джинн. — Я задрала голову к небу и закричала: — Отпусти!

У меня ослепли не глаза, он ослепил мой разум. Я слышала выстрелы, но не задумалась, в кого стрелять нечисти, не очень-то жалующей огнестрельное оружие? А было ли это? Джинн держал меня за руку, пропитывая магией, каждое воспоминание может быть подделкой. Что было замаскировано под выстрелы, которые у меня, у человека, ассоциируются с боевыми действиями? У человека, не у нечисти. Я же трогала пробитую стену: если жители ушли, кто же тогда тут резвился? Если ушли… Или бой за стежку был, а меня исключили из него?

Тут же пришла мысль, от которой стало физически плохо. Я все еще цеплялась за собственные видения. С чего я вообще взяла, что меня привезли в Поберково? Сгоревшее этой ночью так же, как и Заячий холм? Я шла его улицами и не чувствовала запаха гари? Вкуса пепла на губах? Жирной сажи на коже? Так где я?

Зачарованный джинном водитель, что подвозил нас из Коврова, видел что-то иное, нежели унылую серость осенних холмов, но тем не менее вел машину. В его видениях поездка была. У меня тоже. Заячий холм остался позади.

Сразу вспомнились ухабы, к несчастью, в нашей тили-мили-тряндии все дороги такие, и водитель, жалующийся на все на свете, кроме очевидного. Не было сказано ни слова о запахе, от которого едва не щипало глаза. Мое представление, моя реальность. Я ждала, что гробокопатель будет вонять, они нет. Запах существовал для меня в те моменты, когда я думала об этом.

Колени подогнулись, и я упала в грязь. Чувство беспомощности захлестнуло целиком. Сегодня с утра я потеряла зрение. Святые, неужели прошло несколько часов? Разум подсказывал, что именно так, но полагаться на него сейчас не стоило.

Ненавижу психарей.

— Отпусти! — кричала я в темноту, ударяя кулаками по земле.

Она была холодной. Еще несколько минут назад я не ощущала ничего подобного. Когда в последний раз меня пробирал озноб? На калиновой тропе, когда я прислонялась к едва теплому сторожевому камню. Потом нет. В чудесное исцеление я не верила. Исполнитель желаний убрал все ненужное. Обманул голову, но не тело.

И ушел. Иначе я бы не обхватывала себя руками, силясь унять дрожь. Не закусывала губу от боли, дернувшей правое подреберье. Холод, грязь, боль, гул и тяжесть в голове — это реальность. Я должна верить, я должна верить хоть во что-то, иначе мне конец. Я зацепилась за эти ощущения, пусть неприятные, зато целиком мои.

Мир сдвинулся. Я почувствовала это движение. Не снаружи. Изнутри. Евгений не менял окружающее пространство, он менял мое восприятие. Каждым прикосновением, которые меня так радовали.

Я сосредоточилась, продолжая вспоминать, отделяя настоящее от выдуманного.

Сколько раз после встречи с джинном на калиновом холме явидь брала меня хвостом? Ни разу. Потому что мне не нравился такой способ передвижения. Меня захлестнуло безумной надеждой, что зрение тоже вернется. Но, увы, мир менялся, но оставался таким же темным.

Фантазия осыпалась шелухой, обнажая настоящее. Заставляя почувствовать то, что было скрыто. Шепот, вихрь чужих убийственных мыслей, натянутая струна ожидания в животе. Переход близко.

Мысли закрутились в безумном хороводе, первую паническую «бежать», удалось приглушить. «Я вернусь за тобой», — всплыл кусочек воспоминания, кусок чужого ложного обещания. Я отмахнулась от него. Настоящее — вот что имело значение.

Я тяжело поднялась, вытянула руки и сделала пробный шаг, потом еще один и еще. Живот скрутило узлом. Я отпрянула в противоположную сторону и едва не закричала от страха. Non sit tempus было и там. Я медленно повернулась, обводя пространство вокруг дрожащей рукой. Безвременье было везде. И впереди, и сзади, и справа, и слева. Мало того, ледяные сосульки внутри будто бы нарастали, и с каждой секундой магия перехода становилась все сильнее и сильнее.

Я стояла на месте. Это значило одно — non sit tempus совершало невозможное, оно само шло ко мне. Святые, где же я? Любой переход — это дорога, ее-то под ногами и не было. Пространство без времени окружило меня со всех сторон. Я ушла в non sit tempus. Я все-таки потерялась.

— Здесь все не то, чем кажется. — Я коснулась пальцами разгоряченного лба, пытаясь изгнать из головы все поддельное, что вложил туда джинн, искаженную реальность, отвечающую моим желаниям.

— Трудно отличить правду от лжи? — раздался позади грустный голос.

Я мгновенно развернулась.

— Евгений? — В голосе страх смешивался с безумной надеждой.

Он ведь обещал вернуться? Он не может оставить меня здесь один на один с безвременьем. Сейчас я была бы рада даже маховику[6] из Дивного городища.

Голос был незнакомый. Молодой и печальный, но, имея дело с исполнителем желаний, нельзя полагаться на слух, обоняние или осязание, нельзя полагаться ни на что.

— Увы, — незнакомец шевельнулся и, видимо, протянул мне руку.

Едва почувствовав прикосновение, я отпрянула.

— Я не джинн, — сказал мужчина.

— Чем докажете?

— Ничем. — Спокойный голос без особого апломба, такому все равно, поверят в его слова или нет.

— Где мы?

Послышался горький смешок.

— То есть уверениям, что я не исполнитель желаний, вы не верите, а назови я любую стежку вроде Жаркого местечка, это станет правдой?

Я задрожала, если мы в Жарком местечке, мне конец. Вернее, я уже мертва, но пока еще могу ходить, говорить, думать. Святые, как несправедливо! Не хочу умирать.

— Успокойтесь, — голос стал ближе, — мы всего лишь в Кощухине. В том, что от него осталось.

— В Кощухине? И зачем мы здесь?

— Чтобы умереть, зачем же еще. Я все никак не могу решиться.

— Я не хочу, — озвучила я недавние мысли, меня трясло мелкой дрожью от страха и холода. От близости безвременья.

Фантазии джинна можно позавидовать. Зачем придумывать что-то новое, когда можно заменить одну стежку на другую? Отданное Поберково на отобранное Кощухино. Выстрелы, следы борьбы и отсутствие следов пожара — все то, чему я не находила объяснения, занимало предназначенное ему место.

— Не хочу, — я замотала головой, — не могу быть здесь!

— Мне жаль, — сказал незнакомец.

Впервые я не усомнилась в его словах.

В голове закрутились воспоминания и ложные картинки, которые я, безжалостно комкая, отбрасывала как ненужные. Не хватало информации, не хватало реальности, на которую я могла бы опереться.

— Кто вы? — повторила я вопрос.

— Макс.

— Я спросила не об этом.

— Знаю, — вздох, — я хранитель Кощухина. Хотя теперь вряд ли могу так называться, — говоривший отдалился.

Сколько шагов до границы non sit tempus? Три? Пять? Десять? Не больше. Я представила, как ноги обвивают щупальца тумана, с которым приходят мысли. Нехорошие мысли, чужие, но их так легко принять за свои. Надо уходить.

Тело бил озноб, я знала, что простыла, знала, что долго не выдержу. Холодно и сыро. Я не нечисть, чтобы отмахнуться от переохлаждения, оно запросто отправит меня в забытье. Как знать, может, видения джинна сменились бредом от высокой температуры, поэтому, даже если я войду в колышущееся безвременье, ничего не изменится.

Стоп. Так нельзя. Нельзя сдаваться даже во сне, иначе не проснешься.

Я вдохнула прохладный влажный воздух и подавила дрожь, боль острым крюком вцепилась в бок. Холод давно был у меня внутри.

— Мы в безвременье? — спросила я.

— Почти, — хранитель был грустным, — честно говоря, карман давно уже должен был схлопнуться.

— Карман?

— Карман, — подтвердил Макс. — Изобретение, — горький смешок, — для казни. Создают пузырь в безвременье, помещают приговоренного, и все. Либо сам свихнется и шагнет в non sit tempus, либо карман лопнет. Отсроченный приговор. Только сейчас он что-то уж очень отсрочился.

Исполнитель желаний не учел, что я опора стежки, пусть и другой. Этого хватило, чтобы продержаться вплотную к non sit tempus чуть дольше положенного.

— Максим, — позвала я.

— Вообще-то Максуд, — поправил он, — даже странно, какие глупые вещи начинают волновать на пороге вечности, — хранитель хмыкнул, — раньше как только ни называли.

— Значит, выхода нет? — спросила я, не обращая внимания на рассуждения, мне было не до этого. — Совсем? Ни там? Ни там? Ни там? — Я поворачивалась, указывая рукой в разные стороны, дерганые движения отдавали подступающей истерикой. — Нигде?

— Стоп, — руку мягко перехватили, не касаясь, удерживая сквозь ткань куртки. Хранителя было не в чем упрекнуть.

— Как мы здесь оказались? — всхлипнула я. — За что? Кто хочет, чтобы мы умерли так?

— Тебе станет легче, если ты узнаешь? — Голос хранителя стал тих. — Седой отказался выполнять требования Прекрасной, отказался покинуть Кощухино. Ты оказалась не настолько ценным товаром, как мы надеялись. — Руку отпустили. — Ты стала не нужна. Я тоже. Поэтому мы здесь.

Я покачала головой, как же все это по-человечески. Тамария придала большое значение инциденту, произошедшему между мной и Седым весной прошлого года по внешнему кругу в Серой цитадели. Дочь Прекрасной сделала неверные выводы. Возможно, я и занимаю определенное место в системе ценностей хозяина северных пределов, очень хотелось бы в это верить, как-никак я мать его ребенка. Всего лишь. Он уже одну такую на алтарь положил. Я не тот рычаг, с помощью которого можно давить на демона. Они думали иначе. Зря. Значит, пока джинн развлекал меня пешими прогулками, кто-то вел переговоры. Когда они не увенчались успехом, надобность в заложнице отпала. Поместить меня во временной карман — это даже символично. По чьей вине смыкается non sit tempus? Седой сам виноват, убьет стежку — убьет меня. То, что он весьма далек от угрызений совести, в расчет не брали.

— Почему не нужен ты? — спросила я с тоской.

— Стежку покинули жители. Сила ушла. Я больше не хранитель земли.

Святые! Как же мне хотелось убежать отсюда, от тишины мира, от обреченного голоса во тьме, от смерти.

— Что ты делаешь здесь? — Я села на землю, стало еще холоднее, но в моем случае это уже не имело значения. — В кармане?

— Никто не хочет умирать в одиночку. Даже я, — судя по звуку, Макс тоже не стал стоять, — надеялся, если кто-то будет рядом, если кто-то будет смотреть, — в голосе слышалась мрачная усмешка, — я смогу уйти достойно. Что я смогу уйти вообще.

— В спину толкать не буду.

— Обойдусь.

Мы замолчали. У каждого было о чем подумать. В голову, как назло, ничего достойного упоминания не лезло. Я положила пылающий лоб на холодные руки. В одном хранитель прав: будь я здесь в одиночестве, не сидела бы в осенней грязи в ожидании конца. Сперва наревелась бы всласть, что никогда не поздно, и, скорее всего, поддалась панике, что пойманной птицей бьется внутри, требуя выхода. Все было бы уже кончено. Я почувствовала легкое сожаление и зависть к этой выдуманной Ольге, для которой все позади, она уже решила, жить ей или умереть.

Безвременье все ближе, мысли о прогулке все настойчивее вертелась в голове. Скоро им станет тесно, они заполнят меня без остатка, вытесняя разум, логику, достоинство и тому подобную шелуху. Скоро я встану и реализую их.

Вибрирующая в животе струна с жалобным визгом лопнула. Внутри неожиданно поселились пустота и тишина, чтобы спустя мгновения заполниться тревожным переливом неведомого однострунного инструмента. В прошлый раз ощущения были несколько слабее. Еще до того, как он заговорил, я поняла, кто тот единственный, кто смог миновать non sit tempus и добраться до кармана.

— Тут закрытая вечеринка, птичка? — Голос проклятого был весел. — Или мне можно присоединиться?

— Валяй, бестелесый, — все так же без эмоций разрешил Максуд.

— Благодарствую, охраняющий.

Я представила, как плащ, наполненный черным дымом, склонился в издевательском поклоне.

— Собирайся, птичка, я за тобой.

Я подняла пылающий лоб, в висках стучало, боль усиливалась с каждым вздохом. Так и подмывало взять его под руку и предложить прогуляться. Но я смогла загнать очередную бредовую идею подальше. Удивления не было, по краю сознания скользнула мысль, что иллюзия исполнителя желаний продолжается. Я же хотела выбраться отсюда? И фантазия в очередной раз изменилась. К несчастью, мне было все равно.

— Можешь разрушить карман? — подавшись вперед, спросила я.

— Могу. — Голос прозвучал ближе, по руке скользнула висящая в воздухе ткань. — Тогда начинайте привыкать к нежизни в безвременье.

— А вывести нас отсюда?

— Могу. Но не вас. Тебя.

— Момент истины, — чавкнула грязь, бывший хранитель встал, — пора заканчивать балаган. Тебе и в самом деле не обязательно умирать. — Голос чуть отдалился, и я поняла, что Макс стоит на границе кармана.

— Нет, — я с трудом поднялась на ноги, боль взорвалась в боку, тело бросало то в жар, то в холод, — тебе тоже необязательно. — Часть слов я глотала, они терялись в судорожном дыхании.

— Птичка права.

— Не вам говорить об обязательствах. Кто хотел, ушел. Остальных вы убили, — голос стал злым, — стежка мертва. У меня больше нет магии. Не уйду в non sit tempus, смерть придет за мной. Я стал хранителем вместо того, чтобы умереть от тифа. Он скоро вернется. Не хочу снова выблевывать внутренности.

— Я бы на это посмотрел. — Радостное ожидание беса было неуместным, но он плевать на это хотел. — Не торопишься, птичка?

— Максуд, — я подняла руки и пошла на голос, — ты еще жив. Не догадываешься почему?

— Потому что трус.

— Потому что твоя сила не ушла, — я наткнулась на хранителя, ростом он был чуть выше меня, плечи под мягкой тканью поникли, — стежка не пуста. Так?

— Так, — ответил бес.

— Северники, — Макс дернулся.

— Не все ли равно, — теперь начала злиться я, голова была тяжелой, хотелось положить ее на горизонтальную поверхность, — южане ушли. Тебя оставили умирать. Кто-нибудь возразил, когда ты вошел в этот карман? Хватит жертв. Седой не даст источнику исчезнуть, земле нужен охраняющий, не ты, так другой.

— Птичка, ты меня поражаешь. — Проклятый хихикнул и добавил уже для хранителя: — Хватай силу и пошли отсюда.

— Они не жители, — неуверенно возразил Максуд, по тому, как напряглись мышцы, я поняла: он был готов поверить.

— Жители, — сказала я, — могут прожить час, год, столетие, а могут умереть через минуту. Сейчас они твои. Их сила тоже. — Меня повело в сторону, но я поняла это, когда руки невысокого хранителя подхватили меня, не давая упасть.

— Соглашайся, — добавил проклятый, — она не отстанет.

Я чувствовала, как уходят силы, знала, что скоро не смогу ни идти, ни стоять, ни думать. Магия исполнителя желаний развеялась, тело брало свое.

— Уйдем вместе. — Я повернулась в ту сторону, где, по моим расчетам, находился бес. — Веди, — и тот разразился неприятным визгливым смехом.

— Я не собака-поводырь, птичка, — отсмеявшись, ответил бестелесный, опять задевая меня краем плаща, — сюда пришел бес и уйдет бес, и неважно, в каком костюме.

— Ты же не хочешь сказать…

— Именно, птичка. Это карман для казни, отсюда живым нет выхода.

— Нет. — Я попыталась оттолкнуть руки Макса и выпрямиться, глупая человеческая гордость требовала отказывать с поднятой головой.

— Слушай, я не знаю, как тебя зовут, как-то не ко времени было интересоваться, — хранитель продолжал поддерживать меня, — но повторю твои же слова: а не все ли тебе равно?

— Ты не понимаешь, — я застонала от собственной беспомощности, — я не могу впустить «это» в себя.

— Ты не понимаешь, — передразнил хранитель, — я не могу взять силу севера, пропустить через себя, — он вздохнул, — надо перешагнуть через невозможное.

— Давайте быстрее. «Это» ждет, — поторопил проклятый.

— Встретимся на той стороне, сравним впечатления, — встряхнул меня Макс, пришла его очередь подталкивать, чувствуя, как колеблется моя решимость, как она рушится подобно карточному домику. — Я видел тех, в кого входил бес, поверь, это не конец света.

— Я тоже их видела. Поверь, это именно он.

Я вздохнула. Выбора на самом деле нет, иллюзия это, больной бред или происходит на самом деле, все известно наперед. Я же хотела пройти тропой проклятых с тех пор, как увидела Михара, выплывающего из тумана перехода. Надо радоваться, очередная мечта сбудется, пусть у нее и горький привкус.

Я сжала кулаки и кивнула.

— Скажи вслух, — потребовал бес, — ты даешь разрешение?

— Да, — ответила я, — даю.

Глаза обожгло огнем. Я стиснула ладони с такой силой, что ногти впились в кожу. Боль перестала существовать в одно мгновение. Мрак разлетелся сотней острых осколков, будто кто-то ударил по стеклу, закрашенному черной краской. Озноб исчез, боль отступила, стало тепло, слабость осталась, но по силе она казалась тенью того, что я чувствовала несколько секунд назад.

— Я всегда выполняю приказы, птичка. Запомни, — сказала я.

От собственного голоса с чужой ленивой издевкой у меня волосы на затылке встали дыбом, если бы этот затылок еще мне принадлежал. Открывался мой рот, смотрели мои глаза, но это не я. Пустой черный плащ проклятого опустился на грязное месиво под ногами. Тошнота подкатила к несуществующему горлу. Разум никак не мог понять, что у него больше ничего нет. Он не хотел это понимать. Ощущение чудовищной неправильности заполнило то, что еще осталось от меня. Проклятому было все равно. Страх и беспомощность — любимые приправы. Внутри я дрожала, как перепуганный зверек, снаружи губы раздвигались в безумной улыбке.

— Готов? — спросил бестелесый у хранителя.

Худой, угловатый, смуглый парень южных кровей кивнул. Крупные круглые, как маслины, глаза рассматривали меня с не меньшим любопытством, чем я его. Он походил на студента-первокурсника, ребенок, который начал взрослеть, но так и не успел вырасти.

Вокруг клубился плотный туман. Мы стояли в облаке безвременья. Я хотела поднять руку и зачерпнуть пригоршню, но ничего не вышло. Тело не послушалось. Проклятый отстранил меня и одновременно с этим закрыл от безумия non sit tempus. Ни мыслей о бегстве, ни тревоги, ни паники.

— Вперед, — скомандовал бес.

Парень зажмурился, его запястья осветились красными узорами инописи, браслеты вспыхнули, и хранитель растаял в воздухе, чтобы вновь появиться где-то там, за пределами кармана. Охраняющий на своей земле не нуждался в провожатых.

— Наша очередь, птичка, — слова, вылетевшие из моего рта, произнесенные моим голосом, прозвучали чуждо.

Проклятый выпрямился, качнулся, привыкая к пропорциям тела, издал короткий смешок, поднял руку с обломанными ногтями и щелкнул пальцами. Карман исчез, разлетелся по безвременью сотней брызг. Колышущаяся пелена обрушилась на меня.

Это не было похоже ни на что. Туман исчез. Воздух загустел, втекая в легкие ледяными каплями. В ушах ощущалась тяжесть, мир вокруг казался состоящим из жидкого металла. Все текло, все изменялось.

То, что окружало нить перехода, то, что способно свести с ум любого, пространство, где нет времени, где, как я думала, нет ничего, оказалось живым. Там росли деревья. Их широкие стволы казались пластиковыми, листья искусственными, трава под ногами бумажной. Желтые, зеленые, багряные — цвета всех времен года перемешивались на одном дереве, одном кусте. Солнце светило очень высоко и далеко, словно сквозь выпуклую каплю воды. Я не чувствовала ни тепла, ни холода, ни ветра; ни одна бумажная травинка не шевельнулась.

Non sit tempus успело собрать дань с Кощухино. В безвременье ушли целые улицы с домами, ошкуренные и поросшие мхом стены, соломенные, шиферные или из листового железа крыши, с узкими, закрытыми ставнями окнами или, наоборот, широкими, отделанными по последней моде коваными решетками, причем изнутри.

Ни одного тела, живого или мертвого. Ни черного кота, ни бородавчатой жабы, ни каркающего ворона, ни завалящей мокрицы или воробья. Ничего.

Вопреки ожиданиям, вода, которая здесь была вместо воздуха, нисколько не сдерживала проклятого, двигался он легко и свободно. Все мои чувства теперь принадлежали бесу, ему нравился мой внутренний скулеж, жалкие попытки стряхнуть с себя чужую волю и отчаяние, рождаемое мыслями об обреченности существования на задворках собственного тела. Но была и обратная сторона медали. Бес вошел в мое тело и разум, я смогла заглянуть в его. Громко сказано, конечно, но я знала, куда он пойдет и что сделает. Не чтение мыслей, упаси святые, лишь факты, уже принятые решения, то, что не подлежало сомнению. Простые действия, простые чувства.

Он был в своей стихии. Ему нравился каждый пластиковый куст, каждый размытый луч солнца, каждый влажный вздох. Его мир. Его дом. Это, а не наша тили-мили-тряндия. Он чувствовал себя в безопасности, так я просыпалась в своей постели, в своей комнате, где бабка, улыбаясь зубными протезами, кормит меня вкусным завтраком.

Безвременье отвоевало у стежки большую часть села, три-четыре ряда домов, несколько улиц сократились чуть ли не наполовину. Много, по сравнению с размерами всего Кощухино, и совсем ничего, если сравнивать с Юково. Проклятый миновал полосу non sit tempus минут за… Чувство времени осталось таким же иррациональным, как и раньше. Здесь его не существовало, ни внутреннего, ни внешнего. Сколько он шел? Минуту? Две? Час? Сутки? Вечность? Тут год мог пролететь за мгновение.

Он шел. Искусственные листья были близко. Я попыталась протянуть к ним руку, разум не собирался смиряться с тем, что тело больше не реагирует на команды. Проклятый это чувствовал. И, поднимая мою руку, он делал одолжение и наслаждался этим. Тонкие пальцы дотронулись до плотных листьев. Больше всего это походило на искусственный живой уголок при садике, куда я водила Алису, или декорации, имитирующие растительность для съемок фильма. Широкие, с ладонь, листья покачнулись от прикосновения и ударились друг о друга, как пластиковые стаканчики на шашлыках.

Искусственный мир. Он не стоил бы упоминания, если бы в тот момент, когда качнулась лакированная ветка дерева, в его широком стволе не вспыхнули два красных уголька. Неожиданность не только для меня, но и для бестелесного. Красные огни глаз смотрели прямо на меня. Уверена, окажись здесь зеркало, мои в нем отразились бы не менее ярко. Глаза — зеркало души. В моих сейчас отражалась чужая. Красные огни мигнули, мои веки, подчиняясь воле проклятого, ответили тем же.

Я затаилась, чем развеселила беса. Встреча с соплеменником не произвела на него никакого впечатления. Он просто отвернул мою голову и пошел дальше.

Все думают, что бесы — малочисленная раса. Что, если это не так? Что, если они предпочитают вязкое пространство безвременья миру, который все считают для них родным? Теперь я понимала, чьи глаза смотрели на меня тогда в переходе. Чуждый взгляд, испугавший меня до колик в животе и этим спасший от прогулки по non sit tempus. Спасение и бес — несовместимые слова в одном предложении, очередная насмешка ушедших.

Шаг — и густой воздух безвременья остается позади. Мир стежек поразил ослепительной легкостью, чистотой простых и понятных звуков, живыми растениями, животными, людьми. Ветром и светом, даже несмотря на то что небо хмурится серыми тучами, а воздух наполнен изморосью. Бес сдержал слово, он вывел меня из non sit tempus.

Холм был очень похож на своего собрата в Заячьем холме. Та же срезанная вершина, тот же журчащий звук, чаша источника добротно выложена гладкими речными камнями, серые швы скрепляющего раствора напоминали паутину, колыхающуюся под прозрачной водной гладью.

Седому пора начать беспокоиться, безвременье подошло очень близко к источнику. Хозяин северных пределов стоял напротив меня, отстраненный и равнодушный. Чуть дальше за его спиной, обжигая меня эмоциональными взглядами замерли Пашка с Веником, Невер на руках у матери жизнерадостно ухнул и взмахнул хвостом. Он рад меня видеть. Справа улыбался во весь белозубый рот смуглолицый парень — хранитель, черные глаза лучились весельем. Как не похож этот молодой человек на того мужчину, с которым я разговаривала во мраке.

— Птичка вытащила нам хранителя, — сказал бес моим голосом.

— Вижу. — Судя по всему, это не произвело ни малейшего впечатления на Кирилла. — Ну, — поторопил он проклятого.

— Хозяин, а не хотите узнать, что она…

— Нет, — одно хлесткое слово-приказ того, кто не привык повторять дважды, того, кого не заставляют ждать, — Орихор!

Глазам стало невыносимо горячо, кровь бросилась в лицо. Я застонала, прижимая руки к пульсирующим векам.

— Я был нежен. — Голос шел из плаща серого цвета, который держал в руках русоволосый секретарь, ткань наполнялась дымом, формируясь в подобие человеческой фигуры. — Птичка доставлена, и даже в лучшем виде, чем была.

Я опустила руки. Тело снова слушалось, снова принадлежало мне. Вернулись слабость, головокружение и боль.

— У меня не было и не будет слабостей, — сказал Кирилл, — едва сдерживаю побуждение утопить тебя в пруду и закончить на этом.

Знакомый голос был тих. Он на самом деле злился. Хуже будет, если он замолчит. Когда демон не говорит, он действует, а когда действует, то не слышит ни криков, ни жалоб, ни просьб о пощаде.

Лицо Хозяина было холодно. Красные уголья глаз беса смотрели на меня из-за его правого плеча. Проклятый хозяйничал в моем теле с моего разрешения. Повторно он его спрашивать не будет.

— Не стоит утруждаться, — пробормотала я и быстро, боясь передумать, шагнула в сторону, — я сама.

Гладкая поверхность воды была так маняще близко. Они не успели меня остановить, наверное, потому что не поняли, что я хочу сделать, а когда поняли, не поверили, или им было все равно, что куда вероятнее.

Я повалилась в чашу источника, подняв тучу брызг.

Вода была ледяной. Я и не подозревала, что она может быть такой холодной, не замерзая. Кожу обожгло. Сердце замерло. На краткий миг мне показалось, что оно замолчало навсегда, что от ледяного шока оно больше не сможет ударить ни разу. А потом оглушительный стук возобновился с утроенной силой, еще немного, и оно прорвет ткани, мышцы, кожу, вывернет наизнанку ребра и выскочит наружу. Вместе с его силой вернулась жизнь.

Я оттолкнулась ногами от каменного дна и вынырнула на поверхность. Осенний воздух был наполнен обжигающим теплом. Первый вдох — как последний.

Слышались ругань и проклятия с ноткой неуместного восхищения. Меня подхватили за руки и вытащили из воды. Секретарь Седого, молодой человек лет двадцати пяти, опустил меня на землю. Все, кто стоял близко к источнику, были мокрыми с головы до ног.

Я подняла голову и откашлялась, в поле зрения попали черные спортивные ботинки, на вид очень дорогие. Раздраженный помощник швырнул меня к ногам Хозяина и удалился. Сил подняться я не нашла. В первые моменты теплый, по сравнению с водой, воздух, обернулся пробирающим до костей ветром. Я обхватила себя руками, воздух из легких выходил неровными рваными выдохами, будто внутри не хватало для него места. На брюки потекла темная кровь, толком не закрывшаяся рана открылась. Кровь была горячей.

Все, что было во мне магического, все изменения извне стерла чистая родниковая вода. В том числе и метки проклятого. В том числе…

— Идиотка, — Кирилл сказал это почти ласково, склонился и протянул руку к лицу.

Я сглотнула. Даже сейчас, замерзшая и дрожащая в одежде, которую можно выжимать, сидящая в грязи, зажимающая укус, чувствующая на себе не один десяток глаз, я хотела этого прикосновения, предвкушала тепло пальцев. Одно касание согреет меня лучше одеяла.

Седой усмехнулся, втянул воздух, смакуя мои ощущения, мои желания. Рука качнулась, подцепляя сережки — двойные колечки, подаренные им же когда-то давно.

— Это поправимо, Алиса уже взрослая, и амулет матери вам давно не нужен, — пальцы спустились ниже к горлу, ключице, груди.

«Давай же!» — мысленно прокричала я, подаваясь вперед.

Кирилл подцепил тонкую цепочку, прикоснувшись к коже на одно неуловимое мгновение, я не смогла подавить прерывистый вздох, и вытащил наружу пятирублевую монетку.

— Это нет. Твое место в Юкове неизменно, но амулет, — он позволил кругляшку упасть поверх мокрой куртки, — уничтожен. Периметр рухнул. Стежка осталась без защиты. Они решат, что ты мертва.

— Пусть порадуются, — прохрипела я.

— Пусть.

Кирилл выпрямился, его место тут же занял Максуд. Собственные представления скорее мешали, но стоило закрыть глаза, и все становилось на свои места — мужчина в теле молодого парня.

— Если будешь подыскивать новую стежку, милости просим в Кощухино. Здесь очень нуждаются в чистом человеке, — черные глаза лукаво блеснули.

— Нет, — оборвал его Седой, — она отправляется в Серую цитадель. Дальнейшую судьбу я определю позже. Здесь останутся две пятерки бойцов. Считай их жителями пока.

— Благодарю.

— Чистого для Кощухино мы найдем. Даю слово, охраняющий.

— Принимаю, Хозяин.

— Я знаю одного. Вернее, одну. Ей очень хочется переехать к нам. — Я откинулась на спину, картина перед глазами поплыла, я подняла руку, пальцы были залиты кровью.

Наверное, беззащитный вид молодого парня заставил ожить воспоминания. В любом случае внуку будет лучше без такой бабки, как Маринка. И главное, если ее переселить в Кощухино, она останется человеком, так как именно в чистой здесь и нуждаются. Бывшая подружка не станет ни монстром, ни добычей до тех пор, пока не убедятся, что стежка не собирается на нее «опираться». Дело это не быстрое, у меня заняло три года по внутреннему кругу и тридцать по внешнему.

— Ну, если ты рекомендуешь, — улыбнулся Макс.

— Не обольщайся. Ты проклянешь тот день, когда последуешь этой рекомендации. — Я закрыла глаза, холод почти не чувствовался, если сейчас все дружно возьмут и оставят меня в покое, будет вообще красота.

— Уже в предвкушении, — донесся до меня голос охраняющего.

Прежде чем вернулся мрак, я успела подумать о том, что теперь все три источника в руках у Седого. Три туза в рукаве. Но даже это перестало иметь значение в темноте.

До вечера я бродила по графитовым коридорам, не находя себе места. Выяснила три вещи. Первое — моя комната находилась на четвертом, закрывающемся с восходом солнца этаже, в противоположном покоям Кирилла крыле. Вопрос об охранных чарах стал очень актуальным, вставать придется до рассвета. Я уже неплохо ориентировалась в цитадели — это второе. И третье — все встреченные слуги, подручные и посыльные старательно отводили глаза от моей скромной персоны, что, прямо скажем, нехарактерно для нечисти.

Я переходила из зала в зал, из коридора в салон и обратно, и даже если натыкалась на компанию нечисти, то ли гостей, то ли слуг на особом положении, они чаще всего решали, что общество человека дурно скажется на их репутации. Меня не гнали, не толкали, не оскорбляли. Меня игнорировали. И я отправлялась дальше.

Незаметно для себя я переместилась из хозяйской половины в служебную, более оживленную и шумную. Заглянула в швейную мастерскую, полюбовалась стопками сложенной ткани и кучами тряпья на полу, странными конструкциями из реек и перекладин — то ли ткацкий станок, то ли орудия пыток — и на одну новомодную швейную машинку «Зингер», вокруг которой прыгали две девушки и одно создание с птичьей головой.

На кухне вокруг больших печей, в которых можно было запечь быка или выплавить кольцо всевластия, бегали чертенята в замусоленных белых передниках. Толстый повар орал на них, и они то и дело спотыкались.

Мимо меня по коридору прошел очень крупный мужчина в резиновых сапогах, перчатках, переднике и с топором на плече. Весело насвистывая, он свернул в боковую дверь, которую я старательно обошла стороной, в разделочной мне делать нечего.

В прачечной очень жарко и плохо пахнет. В мастерской раздавался перестук молотков. Баня в этот час пустая и нетопленая.

Мне не мешали, не гнали и продолжали отводить глаза.

Ничего стоящего я так и не увидела. Серая цитадель представлялась мне гибридом спальни, пыточной и кухни, причем не каждый сможет определить, где именно находится.

Зимой темнело рано, и графитовые стены выпустили из своей крепкой охранной магии коридоры и комнаты верхних этажей еще до ужина. Вечер застал меня в овальной комнате на третьем этаже, стены которой были увешаны портретами. Я обходила постаменты, урны с прахом и другие экспонаты, начиная с иззубренного атама и заканчивая статуей без ног, рук и головы. Картины, большие и маленькие, масло, акварель и карандашные наброски на пожелтевшей бумаге, забранной стеклом. Реликвии и память рода Седых. Я переходила от одного холста к другому. Хищники от первого, серого рогатого чудовища с кожистыми крыльями и шипами на лапах, до последнего, вполне человекообразного Кирилла со светлой шевелюрой и прозрачными водянистыми глазами. Их дети и жены. Последние очень разные, одна пухленькая и напуганная мышка, зато ее платье и рама, в которую обрамлен портрет, усыпаны камнями и поражают вычурностью работы. Другая с сурово поджатыми губами смотрится жуткой стервой, пусть и позирует в подвенечном платье, а холст забран в тонкое дерево без малейших излишеств. Влада тоже была здесь, ее никто не мог лишить титула, пусть она его носила очень недолго. Девушка смотрела на меня сияющими, как черный агат, глазами во всем блеске своей красоты.

Чуть выше мать Кирилла, ее фотографии я видела в семейном альбоме в период нашей человеческой жизни, но никогда не встречалась. Наверное, это к лучшему. Среднего роста, среднего телосложения, с глубокими темными глазами, губы чуть тронуты улыбкой, короткая стрижка под мальчика и легкий сарафан в горошек делают ее похожей на подростка. На холсте она стояла вполоборота, опираясь кончиками пальцев на белую поверхность моего туалетного столика. Того самого. Когда я стащила его с чердака, меня посетило чувство узнавания. Я видела его раньше, но не могла вспомнить где. В комнате я впервые. В прошлый раз лишь заглянула, но картину от дверей не видно, загораживает массивная ваза с засохшими много лет назад цветами, значит, было что-то еще. Что? Столик ожил, сошел с холста, забрался на чердак дома на забытой всеми стежке, простоял там много лет, едва не развалившись от старости, а потом ему надоело, и он вернулся из моей спальни обратно в замок? Чертовщина какая-то.

«Она самая», — мысленно сказала я, доставая телефон и включая камеру.

— Интересуетесь историей рода? — спросил знакомый голос.

С его обладателем мы уже встречались. В первый раз мельком в бальном зале цитадели, но он вряд ли обратил на меня внимание, был слишком занят, ловя на себе испуганные взгляды товарищей. Один из представительства людей, единственный человек, ушедший смотреть на жертвоприношение. Я была права: ничем хорошим это не закончилось.

Второй раз, наоборот, он видел меня, я не видела никого. Новый вестник Седого, мужчина лет тридцати пяти — сорока, высокий, крепкий, из тех, кому идет форма, из тех, кто привык ее носить, начинающаяся седина в волосах и нечеловеческая чернота ногтей.

— Есть немного. — Я убрала телефон в карман. — Мы не успели познакомиться — Ольга Лесина.

— Наслышан, — карие глаза с разбегающимися к вискам лучиками морщин смеялись, — Александр.

— Как вас угораздило, Александр? — за такой вопрос в нашей тили-мили-тряндии можно и в зубы получить, бывшие люди не любят вспоминать, кем они были, но мужчина, стоявший передо мной, все еще оставался человеком или гениально притворялся.

— Выбора не осталось, — он не смутился и не разозлился, — нет, не так. — Александр усмехнулся и поправил сам себя: — Выбор есть всегда. Я его сделал.

— Что ж… — Следующий вопрос напрашивался, но отдавал уже хамством.

— Бросьте. Я расскажу. Все банально и грязно, — вестник понял все без слов, — я применил силу против того, кого должен был охранять, против главы представительства. Убил. Не случайно, так и хотел. Вернуться обратно означало бы арест, суд, тюрьму. Хозяин предложил остаться. Я согласился.

— И как служба во благо нечисти? — Я постаралась улыбнуться.

— Мало чем отличается от старой. Там я тоже не ради всеобщего благоденствия пахал.

Я рассмеялась, такая прямота у нас редкость, мелкая нечисть любит прикрывать свои поступки вынужденной необходимостью, ну а крупная обычно не снисходит до объяснений. Александр улыбнулся, вздохнул и стал серьезным.

— Я искал вас.

— Тебя, — поправила я, — давай на ты?

— Ольга, тебя ждут к ужину, — не стал возражать он.

— Правда?

— Правда. Наши гостьи настаивают на том, чтобы общение с Хозяином происходило в твоем присутствии. — Мужчина прищурился. — Не знаешь, с чего бы это?

— Нет. Не от хорошей жизни точно. — Я оглядела просторную комнату, единственный выход был как раз за спиной вестника.

— Правильно, — Александр шагнул в сторону освобождая дорогу, — советую сбежать.

— А ты?

Вестник пожал плечами. Он мог бы соврать, успокоить меня, но не стал. В нем еще слишком много человеческого. Часть той жизни, той морали он перенес сюда, по-другому не мог. Говорят, это со временем проходит. Они правы, ведь даже я уже отличаюсь от той, которая нырнула в переход несколько лет назад.

Кирилл знал, кого за мной посылать. Это мог быть любой слуга, который притащил бы меня к столу перекинутой через плечо, брызгающей слюной и ругающейся.

— Что ж, — я взяла Александра под руку, — не будем заставлять голодных гостей ждать, а то еще съедят друг друга.

— Вот было бы счастье. — Вестник повел меня к выходу. — Уверена? Они там не пирожки с капустой трескают.

Я кивнула, хотя никакой уверенности не было.

Обеденный зал уступал бальному размерами. Колонна танков по ней, пожалуй, пройдет, но впритык. Высокий потолок, лепнина, вместо росписи миниатюрные фигурки, белые, трудно опознаваемые и далекие. Длинный каменный стол в центре, с каждой стороны по десятку стульев. Дверца для слуг в дальней части комнаты чуть приоткрыта.

К трапезе были допущены избранные: сам Хозяин, с одного конца стола, по правую руку — Прекрасные гостьи, брежатые и десяток слуг. Секретарей, видимо, кормили в специально отведенных для этого местах.

Ну и главные блюда.

Я споткнулась на ровном месте. Вестник предупреждал, да я и сама представляла, как проходят подобные ужины. Только представлять и видеть своими глазами — вещи слишком разные.

По правую руку от Кирилла установили деревянные конструкции, напоминавшие гигантские буквы «т», к их верхним перекладинам за руки, как распятые, были привязаны пленники. На столе горели свечи, стояли накрахмаленные салфетки, лежали вычурные столовые приборы, жаль, что не серебряные, расточались улыбки. Гости не видели того, что было у них прямо перед глазами.

Двое. Мужчина и женщина. Он был высок и строен, наверняка красив. Голова с каштановыми, чуть вьющимися волосами бессильно свесилась на грудь, форма неизвестных войск неизвестной армии распахнута на груди, белая рубашка залита кровью. Пол украшали круглые выпуклые капли. На темном графите кровь была черной.

Трапезу начали без нас. Мужчина был без сознания, но девушку пока не трогали. Нарезал «главное блюдо» Тём, именно в его руках был узкий, испачканный кровью нож и металлическая двузубая вилка, какие обычно показывают в рекламе, когда счастливые американцы нарезают индейку на День благодарения.

Я не могла оторвать взгляда от набухающих капель, от их медленного и короткого полета, тихий, почти ласковый звук и очередная толика вливается в выпуклую темную лужицу. Я не видела ничего и никого, пока не стукнулась бедром о каменную столешницу, сглотнула вязкую слюну и отступила обратно. Александр отодвинул для меня стул, мягким нажатием на плечи усадил и отступил к стене.

Я все смотрела на кровь.

— Теперь можешь говорить? — поинтересовался Седой.

— О чем? — насмешливо переспросила Прекрасная.

— Без разницы.

— Изволь, — звякнули столовые приборы, — поздравляю с приобретением. Хорош. Южные пределы не отказались бы от такого вестника. Надо пригласить в Белую цитадель людей. Вселить в одного из них беса, заставить нападать на соратников, стравить между собой и наблюдать, как они убивают друг друга. Тому, кто выживет, предложить сделку и избавить от тюрьмы. Все правильно? — Звук отодвигаемого стула.

Я не поворачивала головы. Все слова исчезли, растворились в крике, который прозвучал бы, стоило открыть рот. Капли продолжали падать с тихим «плюм». Я делала все, чтобы не смотреть на ту, что была привязана рядом. Я узнала ее и боялась поверить, будто от одного брошенного взгляда могло что-нибудь измениться.

Такое наказание ей определил Седой. Пашка стояла привязанная по всей длине рук к деревянной перекладине. Не змея, девушка в белом платье и с забранными в хвост волосами. Явидь никогда не служила в качестве восстанавливающейся,[7] и тем не менее Хозяин распоряжался ею по своему усмотрению, как и любым другим в северных пределах.

Это было не только ее наказание. Оно было нашим, иначе бы меня не позвали. Ей предстоит кричать, мне предстоит смотреть и слушать. Не место и не время доказывать что-то Кириллу. Он сам вызвал падальщика и явидь, из-за его приказа я осталась в одиночестве, из-за приказа, переданного вестником, но это ничего не меняло. Александр стоял у стены, я сидела, одна Пашка готовилась быть съеденной.

Медные зрачки полыхали от бешенства. Она не боялась, она была в ярости.

— Отвечай, — приказал Седой.

— Все правильно. — Вестник шагнул к столу и склонил голову. — Позвольте дать совет: убейте всех гостей руками одного, и вам не придется больше делать ничего, даже предлагать убежище, он сам будет умолять об этом.

— Не глуп, не труслив и предан, — фыркнула Екатерина, стул со скрипом придвинули обратно. — Кирилл, чем ты заслужил такое? Предательством? Да. Обманом? Конечно. А они все равно готовы отдать всю кровь по первому требованию. — Она подняла бокал и сделала длинный глоток. — Взять хотя бы эту змею. Дикая, страстная, сильная, треногу пополам сломает, если дернется, но нет, стоит. Не понимаю.

— Сочувствую, — обронил Седой, — кстати, о змее…

Ножки в очередной раз скрипнули по полу, тяжелые шаги демона гулким эхом отдавались в полупустом зале и затихли за моей спиной. Расплавленная медь в глазах явиди потухла. Я сжала трясущиеся руки на коленях.

Святые, он не сделает этого! Не станет! Я не смогу!

Но все, кто был в зале, уже знали: он сделает. И я смогу, потому что альтернатива окажется во много раз хуже.

— Встань. — Стул вместе со мной отъехал назад. — Я голоден. Отрежь мне мяса, пожалуйста. — Голос был ласков, такого Кирилла я знала, и это вызывало боль.

Я вцепилась пальцами в сиденье и замотала головой.

— Да. — Он положил мне руки на плечи.

Повинуясь кивку, слуга подал мне узкий нож и похожую на рогатку вилку.

— Не встанешь, я прикажу доставить сюда твою сумасшедшую, и завтра мы повторим семейный ужин с другими блюдами.

Я обернулась. Ледяные глаза были абсолютно спокойны. Он понимал, чего требовал. С его стороны это была уступка, первая с того дня, когда я пришла сюда за своей семьей. Он давал мне шанс доказать, чего я стою в его мире, где все человеческие ценности остаются за порогом, как бы мне ни хотелось за них уцепиться, прикрыться, как щитом. Не сделаю — второго шанса он не даст, у него и с первыми-то не густо. Чудовищное милосердие. Доказать свое право быть здесь или уйти, но уже насовсем, до конца дней гордясь, что осталась человеком.

Руки не просто дрожали, они ходили ходуном. Я ухватилась за гладкое прохладное железо и обошла стол. Мы не отрывали глаз друг от друга. Жертва и палач.

Выбранных «восстанавливающихся» убивали редко, особенно если блюдо понравилось и трапезу планируют повторить. Пример — лейтенант слева. Когда я прошла мимо, с недвижимых губ мужчины сорвался тихий хрип. Во что превратилось тело под распахнутой формой, я старалась не смотреть. Нечисть быстро поправляется, завтра этот лейтенантик как ни в чем не бывало будет вышагивать по графитовым коридорам, а Пашка с ее регенерацией нелюдя и того раньше. Меня никто не заставлял убивать ее, но руки все равно тряслись, сердце колотилось, ноги становились ватными.

Смысл ее наказания и моего испытания не в боли, а в том, кто ее причиняет. Я должна пролить кровь не врага, а друга, не в горячке боя, защищая себя, а поднять оружие на обездвиженную жертву. Змее предстоит пережить физическое унижение от той, которая стоит настолько ниже в пищевой цепи, что происходящее попросту абсурдно.

Еще одна ступенька вниз, еще чуть глубже в кроличью нору.

Я остановилась напротив Пашки. Капли крови продолжали свой мерный перестук, мужчина захрипел, на этот раз громче. Я едва не выронила нож, ладони вспотели и стали скользкими. Выбор есть всегда, как сказал Александр. Бросить железки и уйти или топнуть ногой, отказаться и высказать все, что я думаю на самом деле. А завтра повторить все снова. На короткое мгновение я представила на месте явиди свою бабку. Этого допустить нельзя. Еще одно самооправдание.

Отказ ничего не изменит, лишь сохранит руки и совесть чистыми. Я уже не в первый раз задалась вопросом: а стоит ли оно того? Стоят ли гордость и принципы разлуки с дочерью? Я знала, будет нелегко, легко никогда не бывает. Решение принято, осталось найти силы следовать за ним. И чем дольше я тяну, тем труднее решиться.

Будь на моем месте кто-то другой, кровь бы уже давно живописно растекалась по полу. Я заходила в кроличью нору так глубоко, что уже не видела света.

Пашка смотрела прямо, она не собиралась облегчать очередной переход, пусть он и свершается внутри меня. Седой стоял за спиной, не торопил, не уговаривал, не подталкивал.

Я выбросила руку вперед не думая. Резкий колющий удар от себя. Обоюдоострый нож вошел в живот явиди справа. Пашка не выдала боли ни звуком, ни движением, лишь двойные ромбы зрачков сузились.

— Тарелку, — скомандовал Кирилл.

Мне тут же подали глубокое блюдо из расписанной по краям керамики.

— Предпочитаю печень. Если нажмешь чуть сильнее, как раз достанешь, — повернулся ко мне Седой.

Но я не могла шевельнуться. Стояла, смотрела, а по щекам текли слезы.

— Отстань от нее, — вмешалась Прекрасная.

— Маленький кусочек, — Кирилл свел большой и указательный пальцы.

Я выдернула нож, лезвие громко звякнуло и свалилось в подставленное блюдо, окрасив его белое нутро в красный свет.

— Жаль, — Седой дотронулся до лезвия, — но не все сразу. — Улыбаясь, он рассматривал оставшуюся на пальцах кровь, а потом лизнул их. Неприличный, не подходящий мужчине жест. — Я могу и сам.

Ладонью, прикосновения которой я так хорошо знала, он провел по шее явиди, откидывая хвост темных волос с плеча. Но смотрел при этом не на змею, его прозрачные глаза не отрывались от моих. Он улыбнулся и склонился к ее груди. От первого же прикосновения Пашка вздрогнула и застонала. Не от удовольствия. От боли. Ее коже он дарил не ласку, он рвал ее зубами, вгрызаясь во вздрагивающее тело.

Вилка, которую я так и не решилась применить, упала на пол. Пашка закричала. Перед глазами все поплыло. Седой оторвался от змеи, полные губы, с которых так и не сошла улыбка, были красны от крови, она текла по подбородку, пачкая светло-серую рубашку.

— Не печень, но тоже вполне. — Он небрежно взмахнул рукой. — Можешь идти. — Его голова опять склонилась к ране на груди. На этот раз я услышала треск кости. Глаза явиди закрылись, и она повисла на перекладине, которую Прекрасная назвала рапирой.

Я выбежала в коридор и бессильно прислонилась лбом к прохладной стене.

— Прости, — услышала я через минуту, — мы хотели не этого.

Я не стала поднимать голову, и так зная, кто последовал за мной из обеденного зала.

— Седой не изменится, — она вздохнула, — он демон.

В голосе Тамарии слышалось убийственное сочувствие. Я в нем не нуждалась. Мой выбор — моя ответственность, и я не позволю никому низвести его до уровня банальных сожалений и обвинений в адрес бесчеловечности Кирилла.

— Ты тоже.

— Я не рву подданных на куски. Сейчас не голодные годы эпохи истребления. Еды вокруг достаточно.

Я подняла голову и засмеялась смехом, который больше походил на плач. Развернулась, закрывая лицо руками, и глухо спросила:

— Чего вам от меня надо?

— Помоги заключить мир.

Я начала сомневаться в правдивости происходящего.

— Ты поймешь, — ее серые глаза оставались серьезными, девушка протянула руку, но, видя как я напряглась, уронила ее обратно, — не сейчас, но поймешь. Я прошу об одном: попробуй, и ты узнаешь, как много может зависеть от одного человека.

— Это бессмысленный разговор. — Я отвернулась и попросила: — Не впутывайте меня в свои разборки.

Я хотела уйти как можно дальше от этого места. От демонов и их слов, которые ничего не значат. Сейчас я не чувствовала в себе сил смотреть им в глаза и видеть улыбки. «Не все сразу» — как сказал Кирилл. Тамария отступила.

Переходы сменялись коридорами, залами, арками и крытыми галереями, с прозрачных крыш которых ветер сметал падающие снежинки. Пока я лежала в постели, наступила зима. Новый год. Очередной отрезок по внешнему кругу пройден.

Я шла по графитовым коридорам без цели, без смысла. Движение ради движения. Мысли то и дело возвращались к произошедшему на ужине. Воспоминания вставали в глазах яркими картинками. Я не гнала их, понимая, надо пережить это. Принять. Запах крови, стук капель, хрипы мужчины, крик явиди, угодливо подставленное блюдо, слова Седого, его красные губы — отныне это мое. Я прокручивала ужин снова и снова, пока не затошнило, пока от повторения картинка не утратила глубину и не превратилась в двухмерное изображение, в картинку, яркую и болезненную. А когда это произошло, закрыла глаза и отпустила. Это было. Я это сделала. Все. Точка. Никаких обсуждений, мученичества и предположений на тему «что могло бы быть, если бы…». Никаких сожалений. Констатация факта.

С каждым разом становилось легче. Сколько ступеней пройдено. Я видела, как льется кровь, как уходит жизнь, я держала в руках оружие, я дралась, забирала жизнь и нежизнь и теперь пролила кровь друга. Я не питала иллюзий: измениться в один час невозможно, но первые шаги сделаны, боль и стыд от совершенного чуть притупились. Я могла дышать, слезы высохли. Да, я смогу с этим жить. Наверное.

Эмоции отступили на второй план, на смену им пришли вопросы. В чем так рьяно пыталась меня уверить младшая Прекрасная? В том, что она не ест людей и нелюдей? Трижды ха-ха. Тому лейтенанту пусть доказывает, что приняла вегетарианство. Кирилл, в отличие от нее, никогда не пытался казаться чем-то лучшим, белым и пушистым.

Незаметно для себя я дошла до выхода во внутренний двор. Слишком много дней я провела взаперти. Хотелось ощутить на коже ветер, влагу растаявших снежинок, вдохнуть свежий морозный воздух.

Машин на парковке было немного, карет и того меньше, лошади пофыркивали в стойлах и выбираться в холодную ночь совсем не собирались. Некоторые автомобили основательно засыпало снегом. Другие, судя по следам, вернулись в автопарк недавно, и их еще не успели перегнать под крышу.

Около одной из таких, грязно-белой «девятки», крутились двое «не совсем людей» в коротких куртках на овечьем меху и с зеркально лысыми черепами. Один высок, широк и силен, одежда чуть не лопалась на плечах от каждого движения. Второй — ничем не примечательный мужчина среднего роста и сложения, если бы не чересчур длинные, до колен, руки с узловатыми пальцами. Его череп был лыс, непропорционально вытянут и покрыт под серой кожей бугристыми шишкообразными наростами, челюсть вечно недовольного существа выдвинута вперед.

Первый точно был ботаром, совсем недавно я «не видела» это создание в реальности, навеянной исполнителем желаний. Чувство дежавю усилилось, когда я поняла, что примитивная нечисть, не способная управлять техникой, все же ею управляет. Джинн никого не придумывал, визирг в раздутом теле ботара на самом деле служил у Седого, он скопировал реальность. Рецепт хорошего обмана прост и не менялся с годами: в большую бочку лжи добавь ложку правды, и блюдо пойдет на ура, еще и тарелку оближут.

Второй был мне неизвестен, ни он сам, ни род. Ловкость, с которой он двигался, могла вызвать зависть даже у нечисти.

Машина завелась, длиннорукий хлопнул крышкой капота. Солнце уже склонилось к горизонту, подсвечивая темнеющее небо бледно-оранжевыми зимними лучами, соревнуясь с разгорающимся светом графитовых стен. Снег ложился на голову и плечи крупными хлопьями, изо рта вырывались теплые облачка пара.

Я не задумывалась о том, что делаю. Это было некое наитие. Я подошла и села за руль на освободившееся место. Мужчины обеспокоенно переглянулись, я послала им широкую улыбку сквозь лобовое стекло, недвусмысленно сняв машину с ручника. Резкий скрежещущий звук.

— Э, — выдал длиннорукий, — девушка?

— Да, — я улыбнулась еще шире, — хочу прокатиться.

— Э-э-э, — подвигал челюстью мужчина, почесав шишковатый череп.

В окно деликатно заглянул ботар, широкое лицо было размером с арбуз.

— Уверены? — с сомнением спросил он.

— Да.

— Велено не чинить препятствий гостям, — он повернулся к длиннорукому, — пусть катится, потом закончим.

— Дык она же… — тот взмахнул рукой.

— Случайно, сбежать не собираешься? — тут же расшифровал для меня сомнения напарника визирг. Не знаю, кем он был в первой жизни, но сейчас умные карие глаза на туповатом лице ботара смотрелись жутко.

— Я еще не решила, — честно ответила я, ложь они все равно бы почувствовали.

— Ну-у-у, — протянул длиннорукий, на лбу собрались недовольные складки.

— Уропу не хочется тут всю ночь торчать, — пояснил визирг.

— Я правда не знаю.

Некоторое время дух, вселенный в гигантское тело, думал, брови на круглом крупном лице сошлись у переносицы. Длиннорукий жевал нижнюю губу.

Это была чистой воды авантюра. Внезапное желание вырваться из цитадели, прокатиться по округе, дать отдых глазам и голове. Запретов озвучено не было, так что почему бы и нет.

Беззвучный диалог мужчин завершился очередным пожатием плеч. Ботар пробежался пальцами-сардельками по отвороту куртки, зацепил верхнюю пуговицу и дернул, нитка треснула. Визирг покатал кругляшок между мальцами и протянул мне. Обычная пластиковая пуговица, черная и с крупными дырками.

— Пропуск, — пояснил визирг, — вернешься сама, и Уропу не придется торчать всю ночь во дворе. Надумаешь сбежать, оставь в машине, мы потом заберем.

— А если машина надумает сбежать вместе со мной?

— У нее не получится, — уверенно ответил он, покачав головой, постучал по крыше машины и отошел.

Повинуясь взмаху руки, дорогу освободил и длиннорукий. Мне на самом деле не чинили препятствий, хоть и продолжали смотреть с сомнением.

Я вывернула руль, нажала на газ и въехала в стену. Серый монолит на мгновение стал прозрачным, пропуская меня сквозь свои каменные внутренности. Картинка, как меня живописно размазывает по камням, вздумай мужчины пошутить в лучших традициях нечисти, мелькнула и пропала. Машина выехала на уходящую вниз к вытянутому поселению грунтовку. Если бы шутка удалась, все вопросы бы разом отпали.

Я была здесь один раз, но это не имело никакого значения, такой ориентир, как вздымающаяся вверх громадина цитадели, потерять сложно, так что я ехала вперед. Появлялся поворот — поворачивала, тупик — разворачивалась.

«Девятка» — это вам не «Шкода», но и, слава святым, не «шестерка», руль без усилителя, сцепление тугое. Один раз я заглохла, когда в очередной раз сдавала задом, и привлекла внимание странного желтоглазого создания, пялившегося на меня из темного окна ближайшего дома. Дорожными знаками нечисть пренебрегала, и дорога в любой момент могла уткнуться в дом, отхожую яму или поленницу.

Когда заняты руки, всегда хорошо думается. Из того, что творится в замке, хотелось бы выбраться с наименьшими потерями. Зачем приехала Прекрасная? Заключать мир? Она настолько наивна, предполагая, что Седой отступит, затратив столько усилий? И ради чего? Ради душ? Артефактов? И литра крови? Слишком сложно для такой цены, это понимаю даже я, не думаю, что Екатерина глупее. Тогда зачем она приехала? И как во все это вписываюсь я?

Планы Седого, планы южан. Тём, вестник, я, Тамария. Сколько персонажей, сколько ролей, а финал по-прежнему скрыт и от актеров, и от зрителей.

Чего ждала Екатерина, раскрывая вестнику глаза на его обращение? Провокация была направлена прежде всего на его человеческие чувства, мужчина не успел очерстветь. Что должен был предпринять Александр, услышав ее речь? Восстать против Хозяина? Затаить злость и гадить при каждом удобном случае? Кинуться на Кирилла и пасть смертью храбрых?

Она продолжает говорить, перескакивает на незаслуженную преданность, на Пашку, к которой она намеренно привлекла внимание. Для кого было это представление? Тут даже метод исключения не нужен. Для меня. Если ее цель — продемонстрировать мне обратную сторону отца Алисы, то вынуждена ее разочаровать, уже немного поздно. Он жесток до безумия, я знаю это.

Допустим, все так. Но по-прежнему не видно цели. Подданные северных пределов не поднимают мятежей и не предают Хозяина.

Дорогу перебежало что-то размером с крупную собаку, но по очертаниям похожее на волосатого колобка с зубастой пастью, белизна которых мелькнула в свете фар. Создание пробежало, или прокатилось, уж не знаю, как правильно, перед самыми колесами, заставив меня нажать на тормоза и оглядеть темную улицу в поисках еще одного круглого суицидника.

Темно и тихо. Обочина с одиноко торчащими камнями, домики в ряд, редкий свет окон. Я позволила себе расслабиться, чего никогда нельзя делать в нашей тили-мили-тряндии, особенно темной ночью в богом забытой дыре, которой нет на картах. Поэтому когда в стекло со стороны пассажира деликатно, то есть не разбив, постучали желтым когтем, я вскрикнула, отпустила сцепление и заглохла. Дверь открылась. Святые, это не «Шкода», тоску по механизму, запирающему все двери которой, я ощутила с особой силой. В салон просунулась волчья пасть и дружелюбно сказала:

— Так, так, так, — желтые глаза мигнули, — человеческая девочка вернулась. А она знает зачем?

Я шумно выдохнула. Торговец, с таким всегда есть шанс договориться.

— Не уверена. — Я завела машину и, привычно загнав страх поглубже, спросила: — Подвезти?

— Можно. — Измененный плюхнулся на соседнее сиденье, от него пахло влажной шерстью и почему-то анисом. — Дорогу помнишь?

Я хмыкнула, развернула машину и вернулась на казавшуюся более знакомой, чем все остальные, улицу. Нечистое село, нешумная человеческая деревня, где пьяные мужики спят у магазина, бабки лузгают семечки на скамейке, а петухи и куры гуляют где хотят, потому что там каждую скотину по морде узнают. Здесь все по-другому.

Торговец повернул морду и, обмахнув пасть языком, уставился на меня звериными глазами.

— Что? — не выдержав, спросила я.

— Думаю, — ответил он высунув язык, — сейчас тебя попробовать или потом. Ты вкусно пахнешь кровью, слезами и болью.

— Прости, — я постаралась улыбнуться, — не для тебя готовили. Мне еще к Хозяину возвращаться.

В принципе я не врала, и он должен это почувствовать. Первый испуг прошел, а закономерный страх добычи перед хищником не спешил появляться, его место занял фатализм. Будет как будет, и нечего понапрасну переживать. Эта мысль не вызвала ни обиды, ни неприятия.

Впереди показались очертания круглой черной ямы, заполненной жидкой грязью. Дорога вела к черной луже мимо знакомого и по-прежнему бывшего в плачевном состоянии трио развалюх. Я подъехала ближе, заглушила двигатель и выключила фары, погружая это забытое даже нечистью место в первозданный мрак. Несколько минут глаза привыкали к темноте. Измененный не торопился.

Я открыла дверь и покинула ставший неуютным салон. Ледяной ветер тут же забрался под свитер. Слышались странные шорохи, движения еще более темных, чем окружающее пространство, фигур на краю видимости, которые цепляешь глазом, поворачиваешься, но видишь все ту же неподвижность вросших в мерзлую землю досок.

Три сарая еще стояли и были столь же неприглядно стары и кособоки. Помойка за последним домом никуда не убежала, между остовами стен громоздились залежи мусора, и пару раз мне показалось, что он шевелится. Запах, несмотря на холод, ощущался все так же сильно и был еще гаже, чем запомнилось. Жижа в Черной луже не замерзала, зимние ветры, окутавшие все вокруг ледяным дыханием, брезгливо отступали от отхожего места.

Дверь хлопнула, сутулая фигура измененного на мгновение поравнялась со мной и прошла мимо к двери крайней лачуги, покрытой разводами инея. Что ж, более чем красноречиво, сегодня меня есть не будут. Вопросов в голове много, но на один из них я могу получить ответ прямо сейчас. Во всяком случае, попытаться.

Я поежилась от холодного воздуха и быстрым шагом устремилась за торговцем. Дверь бесшумно открылась, нас встречала та же темнота, что и в прошлый раз. Торговец обернулся, смерив меня желтыми глазами, но ничего не сказал.

После зимней улицы с пронизывающим ветром тьма коридора казалась уютно теплой, как и уходящий чуть под уклон коридор. Измененный зажег лампу в единственной комнате этого дома, осветив неровным дрожащим кругом лакированный стол, встал чуть в стороне так, чтобы его морда оставалась в тени, и скрестил руки на груди.

Заброшенная комната в заброшенном доме, массивная фигура получеловека-полуволка и больше никого вокруг. Страх по-прежнему запаздывал. Сегодня я была в месте похуже, там, где горят свечи, звякают столовые приборы и рассуждают о преданности, расточая снисходительные улыбки.

— Давай быстрее, — вернул мне мои же слова торговец, — говори, чего надо.

— Вот, — я достала телефон и вывела на экран фотографию портрета, — что скажешь?

Измененный сморщил нос, приоткрывая черные десны и белоснежные клыки.

— Ты продаешь портрет Нинеи? — удивился полуволк. — Хозяин знает?

— Святые, нет, — я подошла ближе, — в смысле, не продаю. Вот. — Я увеличила фрагмент фотографии. — Что скажешь о столике под ее пальцами?

Он склонился и внимательно осмотрел предмет, поводил носом, в помещении запах псины ощущался сильнее.

— Я не работаю бесплатно, — он выпрямился и вернул мне телефон.

— Сколько? — Я дернула плечом.

— Деньги тебя испортили, мать Легенды зимы. — Длинный звериный язык облизнул пасть.

— Тогда что? — Я посмотрела в волчьи глаза. — Оно должно стоить твоих знаний.

— Информацию за информацию. Устроит?

— А конкретно? — не спешила соглашаться я.

Измененный несколько раз сжал и разжал кулаки, подошел к столу, выдвинул один из ящиков и выложил на столешницу шкатулку из матового фиолетового стекла. На крышке были выведены две строчки старинной инописи, языка этого мира.

Мы немного помолчали на мутную крышку, которую никто не собирался открывать прежде, чем торговец решился заговорить.

— С месяц назад по внутреннему кругу из цитадели от имени Хозяина сделали заказ. Артефакт из Дивного городища. Не буду расписывать, каких трудов стоило его добыть, не оценишь. Скажу одно: любому другому я бы отказал, но не Хозяину. — Он провел пальцами по крышке шкатулки и встряхнулся. — Артефакт очень опасен. Понимаешь?

— Нет.

— Скажу прямо, по непроверенным данным, в умелых руках он может причинить вред демону. Возможно, убить.

Тут было над чем задуматься. Демоны не бессмертны в полном понимании этого слова. Их можно убить, пример — родители Кирилла. В версии, адаптированной для человека, они были учеными и погибли в авиакатастрофе, когда возвращались из очередной экспедиции. А кто еще, кроме политиков и ученых, мог свободно выезжать из Союза времен моей молодости? Я еще помню, жутко переживала за мужа, который даже не смог похоронить их по-человечески, так как самолет взорвался и рухнул в море. Поднять с глубины все обломки и тела, раскиданные на километровом отрезке морского дна, оказалось невозможным.

На самом деле они умерли за пару сотен лет до нашего с Седым знакомства. Северными пределами стал управлять Кирилл. Что случилось на самом деле, не знал никто. Демонам не страшны ни сталь, ни серебро, ни вода, ни огонь, ни холод. Они не боятся никакого современного оружия. Их невозможно отравить. Хотя… мне вспомнился новый яд, занесенный в раны молодого Видящего и чуть не убивший его, но не убивший же. Стоит один раз демону попробовать отраву, и у него тут же формируется иммунитет. То же самое с бактериями, болезнями и инфекциями, так что новомодная страшилка «биологическое оружие» отпадает. Электрический ток не более чем приятный массаж. Остаются предметы культа — те, которые люди верой, сами того не зная, превращают в опасные артефакты. У христиан — иконы, у буддистов — статуи, у мусульман — черный камень Каабы в Мекке. Не могу с уверенностью утверждать, может ли Кирилл войти в храм, но то, что икона способна испортить ему настроение, — это проверенный факт. Бабушка образок на шею как-то повесила, муж ко мне две недели не прикасался. Подарок он выкинул, взял двумя пальцами и спустил в мусоропровод. Любая другая нечисть осталась бы без рук и головы.

Так как же убить демона? Напрашивается один ответ — никак. Но поколения меняются, власть наследуется, иначе так бы и правил тот серокожий с рогами и крыльями из овальной комнаты. Исключение — Простой демон, сколько он управляет восточными пределами, точно неизвестно.

Торговец притащил что-то из Дивного городища, что-то, возможно, опасное для демона. В Серой цитадели сейчас их три. Чья кровь прольется на графитовые стены?

— Послезавтра я должен принести заказ, — измененный убрал шкатулку обратно в стол, — и получить вознаграждение, но…

— Чего ты хочешь от меня?

— Заказ сделали от имени Хозяина, но его самого я не видел.

— То есть ты сомневаешься, что…

— Да. Если кто-то воспользовался его именем, то вместо награды меня ждет атам под ребра. — Он присел на край стола. — Узнай, кто сделал заказ, и я расскажу все, что знаю про эту цацку для будуаров. Идет?

— Идет, — я кивнула, — кто говорил с тобой от имени Кирилла?

— Иван-бессмертник. Секретарь. — Он протянул мне руку, я вложила его пальцы в свои и почувствовала легкое пожатие — мы скрепили договор. — Послезавтра в полдень. Во внутреннем дворе. Информация за информацию. — Он отпустил мою руку. — Теперь уезжай, — волчья пасть оскалилась, — клиент уже несколько минут ходит кругами, но, пока ты здесь, торговли не будет.

Снегопад закончился, покрыв машину тонким пушистым покрывалом. Я огляделась, дорога, огибающая черную лужу, по-прежнему была пуста, таинственный клиент предпочитал оставаться в тени. «Девятку» я бросила незапертой, за что и была вознаграждена. На водительском сиденье лежал белый прямоугольный конверт. Я перебросила письмо на соседнее сиденье и залезла внутрь. Двигатель мерно заурчал, а я протянула руки к печке, стараясь согреться и привести в порядок мысли. Как получилось, что, задав один вопрос, я ушла без ответа, получив в нагрузку ворох новых? Да, рановато еще мне сделки с нечистью заключать.

Бумага была гладкой и приятной на ощупь. Плотной и дорогой. Послание лаконичным и на удивление вежливым.

«Уезжай».

Больше ничего: ни подписи, ни адреса. И все же это письмо сказало мне намного больше. Я уже держала в руках такую бумагу, такую или очень похожую. На этой гладкости чуть расплываются чернила, если сложить листок до того, как они окончательно высохнут, сразу после написания, особенно когда торопишься, если у тебя нет ни двадцати секунд, ни банальной школьной промокашки. За мной следили, что в общем-то неудивительно, привыкла за последние годы. Улучили момент и оставили послание.

Я скомкала листок.

«Уезжай».

Нет. Теперь уже не могу. Там Пашка. Туда через день привезут очень опасную вещь. Кирилл не ребенок, до Прекрасных мне вовсе нет дела, но есть до Алисы. Пока я не удостоверюсь, что вещь не опасна для нее, не уеду. Благодарю за предложение, но нет. Возможно, отчасти назло отправителю. Один раз мы уже послушались этого анонимного советчика, второй раз поостерегусь.

Я расправила бумагу. Здесь нет ни одной криминалистической лаборатории. Они не нужны в мире, где каждый житель сам себе эксперт и аналитик. Поэтому письмо нужно сохранить. Писали в спешке и вряд ли успели пропустить сквозь бесконечную цепочку рук, как предыдущее.

Письма, письма… Я опустила ручник и тронулась. Письма в Серой цитадели пишет секретарь, у него много дорогой бумаги. Плюс озвученный им заказ на артефакт, который вполне может исходить от Кирилла. Но что-то же насторожило измененного?

Бессмертники, нечисть, послужившая основой для страшилок о Кощее, отличаются тем, что их сложно убить. Это относится к любой нечисти, но к бессмертникам эту фразу стоит применять буквально. Секретарю можно воткнуть клинок в сердце, и оно остановится. Любой целитель, врач, фельдшер констатирует смерть и очень сильно удивится, когда «пациент» встанет через час-полтора. Все зависит от силы и опыта.

Насчет правдивости той части сказки, в которой говорится о смерти на конце иглы, которую достали из яйца, яйцо из утки, утку из кролика и т. д., ничего сказать не могу. Больше похоже на шутку, запущенную самой нечистью.

Воскресают бессмертники полностью обновленными и чуть более сильными, чем до этого. На самую малость, но из таких мелочей и складывается сила.

На панели загорелась красная лампочка. До ближайшей заправки больше сотни километров. В нашей тили-мили-тряндии топливо не производят и нефть не добывают, чтобы залить бак, надо добраться до стежки и вынырнуть в цивилизованный мир. Не сомневаюсь, у Кирилла в цитадели есть запас, на радость всем террористам. Стала понятна уверенность визирга в том, что сбежать на колесах не получится. Остатков в баке хватит на обратную дорогу или чуть дальше, но не на сотню километров.

Ожидание выматывало, особенно когда понимаешь, что все возможное и невозможное сделано, а тебе остается ждать вестей, которые всё никак не приходят.

Цитадель замерла, затихла, как притаившийся в засаде зверь. Я бродила без определенной цели, не замечая, как одни графитовые стены сменяют другие, как поднимающееся солнце играет в глубине светлых прожилок. Я не могла нигде оставаться больше чем на несколько минут: ни в спальне, ни в библиотеке, ни в пустынных коридорах, ни в гараже, ни в обеденном зале, ни в комнатах за ним — двери открыты, кровати заправлены, но ни Пашки, ни другой «еды». Бездействие угнетало.

Каждая минута тянулась как час, каждое мгновение было бесконечностью. Но даже она имеет обыкновение заканчиваться.

Ветер трепал волосы, утро выдалось ясным, небо — безмятежно-голубым. Ноги то и дело черпали снег. Внутренний двор цитадели, где мне назначили встречу, полностью покрывал ровный слой блестящего до рези в глазах чистейшего снега, спрятавшего следы утренней активности. Очередное напоминание о том, что от тех, кто ушел к Юкову, до сих пор нет вестей. Сегодня я видела эти напоминания во всем. Связь прервалась на подходе к стежке, сотовые и рации перестали ловить сигнал. Мне это не нравилось. Мне не нравилось все: от закончившегося к полудню снегопада до отсутствия теплой зимней обуви.

Ветер стих, сделав очередное ожидание в моей жизни вполне терпимым. Нетерпимость бушевала внутри, лишь вопрос времени, когда я заберусь в чужую машину и поеду домой. Возможно, только для того, чтобы пропасть там вслед за остальными.

Измененный был пунктуален. Телефон пискнул, обозначая полдень по внутреннему кругу, внешняя стена, окольцовывающая цитадель, пошла рябью и мигнула, как изображение в телевизоре, у которого барахлит антенный кабель. Из этой ряби, похожей на статические помехи, и вышел мужчина с волчьей головой.

Торговец приближался широкими размашистыми шагами, ноги в тяжелых ботинках оставляли на нетронутой скатерти снега темные вызывающие отпечатки. На плечах светло-коричневая дубленка с широкими отворотами, голова зверя с встопорщенной шерстью, спортивная сумка через плечо.

— Узнала? — посчитав излишним здороваться, сразу перешел к делу измененный.

— Да, — я посмотрела в желтые звериные глаза, — бессмертник скорее умрет, чем пойдет против хозяина.

— Как и все мы, — согласился торговец.

— Ты знал это с самого начала, — мужчина чуть отвернул морду, — откуда сомнения?

— Иван делал заказ через силу, заставляя и ломая себя. Он не хотел эту вещь, боялся ее. — Волкоголовый похлопал по сумке.

— Не всегда наши желания совпадают с волей Седого.

— Пожалуй. — Он повел черным носом, снял с плеча спортивную, ничем не примечательную сумку, трудолюбивые китайцы завалили такими все рынки страны. — Раз ты уверена, передай заказ сама, — и протянул черный нейлоновый ремень.

Секунду я рассматривала его руку, а он не отводил от меня звериных глаз, часто подергивая носом.

— Ты без опаски и без охраны прогуливаешься с артефактом, стоимость которого трудно представить, но боишься зайти внутрь. — Я кивнула на дверь за спиной. — Как же плата? — Я забрала сумку.

— Поверь, если кто надумает забрать зер… — Он запнулся, облизнул нос и продолжил: — Пусть потом не жалуется. — Торговец покосился на графитовую громаду. — Плата — дело наживное, Хозяин слово держит, если хочет оставаться таковым. А жизнь у меня одна. — Во взгляде, провожающем сумку, сквозило облегчение.

— Мудро. — Не потребовалось оборачиваться, чтобы узнать высокомерный голос бессмертника. — Лови, — в раскрытую ладонь измененного приземлилась пластиковая флешка. — Ключ от банковской ячейки. Как договаривались. Сделка?

— Сделка, — подтвердил торговец, морща нос.

Секретарь выдернул у меня черную сумку. Веса в ней было немного, но ладонь бессмертника дрогнула, для него артефакт был тяжел не для рук, а для сознания.

Мы остались с торговцем вдвоем. Волкоголовый высунул язык в собачьей усмешке и обмахнул языком пасть. Сутулая фигура, до этого застывшая вопросительным знаком, расслабилась, артефакт давил не только на Ивана.

— Столик Нинеи, — напомнила я измененному.

Тот повертел в руках пластиковый цилиндрик, спрятал гонорар, еще раз покосился на цитадель.

— Артефакт. Сложный в создании, простой в использовании. «Следующая вещь», не в плане нумерации, а в плане следования, движения. Предмет заговаривается на хозяина и следует за ним в буквальном смысле, появляясь и дома, и в гостях, в подполе, тюрьме, бане, туалете.

— Следует и все? — Я разочарованно хмыкнула, разгадка оказалась проще того, что я успела себе напридумывать.

— Да. Этот столик изготовили по приказу Гордея Седого для его жены Мирославы.

— Почему же он сейчас здесь?

— Потому что единственное место, куда не может последовать за хозяином привязанный артефакт, — это грань, за которую уходят после смерти. — Торговец отрывисто гавкнул, эдакий звериный смешок. — Хозяйка умерла, столик «заснул», стал обычной мебелью на целую эпоху. Все решили, что магия в нем исчерпала себя, и максимум, на что он годится, это растопка камина. Но низшие миловали, «следующий» нашел новую хозяйку. Жена Саавы Седого Раада Пылающая. Два века он служил ей складом оружия, который не обязательно таскать в руках и который минует любую охрану. Служил бы и дольше, не сгори она в собственном пламени. — Торговец пробежался пальцами по отворотам куртки.

— Дальше, — потребовала я, чувствуя, что начинаю замерзать.

— Все, — он пожал плечами, — столик тихо гнил, о нем не было ни одного упоминания с эпохи истребления. — Измененный прищурился, звериный взгляд стал колючим. — Но теперь, судя по всему, проснулся. Нашел себе новую хозяйку, мать Легенды зимы.

— Почему ты решил, что он следует за мной? — Возражение вышло вялым и неубедительным, я и сама это слышала.

— А за кем? Не за Прекрасной же.

— Знать бы еще, за что такая честь?

— Сие неведомо, — торговец развел руками, — лишь встреча хозяина и «следующей вещи» способна пробудить магию артефакта. Одно мгновение, — он щелкнул пальцами, — нельзя предсказать или спланировать. Его отличие от остальных артефактов — неконтролируемость. Создать новый «следующий предмет» и заговорить на нужного хозяина можно, перенастроить старый — нет. После смерти того, для кого она создана, вещь обретает свободу выбора хозяина. Свою, непонятную и непостижимую логику неживого предмета. — Измененный посмотрел на меня с собачьей усмешкой. — Можешь гордиться, до тебя этот столик следовал исключительно за хозяйками северных пределов.

— То есть, — я дернула плечом, — это всегда один и тот же столик. Тот же самый, что я оставила дома, появился здесь?

— Точно.

— Он так и будет возникать где угодно и когда угодно?

— Владеющие такими артефактами говорят, что со временем учишься управлять предметом. — Крупная снежинка медленно опустилась на волчье ухо и замерла на кончике. — Еще говорят, это похоже на щекотку: чем ближе вещь, тем сильнее хочется почесаться, — он фыркнул, — врут?

— Наверняка, — кивнула я.

— Сделка, — он протянул руку, — выполнена.

— Информация за информацию. — Я вложила в его ладонь свою, и он чуть сжал пальцы.

— Уйдем со мной, — вдруг предложил измененный, не отпуская руки и посмотрев на цитадель. — Здесь пахнет смертью. Плохой смертью, неправильной.

— Чем у тебя лучше? — Я высвободила пальцы.

— Тем, что я убью тебя быстро. — Торговец встряхнулся, как обычный дворовый пес, еще с десяток снежинок опустилось на мохнатую морду. — Здесь легкой смерти не бывает.

Измененный понюхал воздух.

— Как будто бывает иная, — буркнула я, задирая голову, опять начинался снегопад.