<emphasis>Андрей Гуляшки</emphasis> Убийство на улице Чехова

Перевод Александра Никольского

<emphasis>Глава первая</emphasis>

РАССКАЗ ДОКТОРА АНАСТАСИЯ БУКОВА 1

В гостиной профессора Ивана Астарджиева мы сидели втроем: Надя Астарджиева, по мужу Кодова, — дочь профессора; Веселин Любенов — самый молодой в нашем институте, лаборант, сотрудник Астарджиева; моя милость — бывший ветеринарный врач из села Момчилово, Анастасий Буков, в настоящее время бактериолог, также сотрудник профессора.

В момент, когда начинается наш рассказ, хозяин дома разговаривал по телефону в прихожей. Какой-то бестактный или просто ничего не соображающий человек позволил себе побеспокоить профессора в это довольно позднее время — старинные часы с маятником только что пробили одиннадцать.

Повторяю, мы, трое из приглашенных, сидели в гостиной. Когда часы пробили одиннадцатый раз, двоих гостей в комнате не было. Доктор Петр Беровский (помощник профессора и его первый заместитель) искал минеральную воду на кухне и, кто знает почему, задержался там, хотя минералка стояла на самом видном месте, на кухонном столе. А Красимир Кодов (Краси, муж Нади Астарджиевой) спустился в подвал и пропал там — как в воду канул. Послал его в подвал сам профессор, чтобы он налил еще один кувшин вина из большой дамаджаны[1] и отрезал еще один кусок от копченого окорока (эти деликатесы профессор держал внизу, в темноте и холоде, чтобы не испортились на кухне, где из-за парового отопления всегда было тепло).

В тот вечер, на рождество по старому стилю, профессор Иван Астарджиев, который уже много лет был вдовцом, собрал нас на свои именины. Он жил один, и в его доме редко собирались гости.

Итак, когда старинные часы мелодично пробили одиннадцать раз, доктора Петра Беровского и Кодова в гостиной не было.

Я в тот вечер был рассеянным и немного раздосадованным, в типичном для старого холостяка состоянии, но при каждом удобном случае старался поймать взгляд Нади Астарджиевой, по мужу Кодовой. Глаза у нее оригинальные — цвета изумруда, с золотистыми точечками вокруг зрачка. Я был рассеян, взволнован, а почему — не знаю. Мало ли что могло взволновать много повидавшего и пережившего на своем веку старого холостяка? Просто он рассеян, и ему одновременно и немного скучно, и немного грустно, и черт его знает что еще. Вот, например, всплыло в памяти давнишнее воспоминание — может, и не само воспоминание так меня взволновало, а то, что возникло оно совершенно неожиданно. Помните ли вы Христину, дочь деда Рангела из села Кестен, эту маленькую очаровательную дикарку, которая ни разу не пожелала взглянуть на меня дружелюбно, хотя я декламировал ей известное стихотворение Эдгара По «Леонели» и пытался (с самыми, конечно, невинными намерениями) подарить чудесное ожерелье из драгоценных бус? И у Христины из села Кестен были такие же глаза, как у Нади, только не зеленые, а небесно-голубые, но золотые точечки вокруг зрачков — точно такие же… Как ни был я рассеян, но я не мог не отдавать себе отчета в том, что глаза Нади Астарджиевой-Кодовой излучали особый свет, похожий на свет, который излучали глаза моего бывшего друга Христины.

— Налить вам рюмочку коньяку? — спросил я.

В этот вечер я впервые заговорил с Надей, а чувство было такое, будто мы давно уже разговариваем.

Но тут случилось вот что.

Дверь в гостиную с треском распахнулась, и на пороге появился Красимир Кодов, Краси. Но какой Краси, господи! На смуглый загар его мужественного лица легла зеленоватая тень, точно на него набросили прозрачную какую-то ткань; в желтых глазах (которые бывали когда ласково-хитрыми, кошачьими, а когда и бесцеремонно наглыми) застыло выражение сильнейшего возбуждения и в то же время отчаянного страха, как у животного, угодившего в капкан. Этот плечистый здоровяк стоял в проеме двери с раскинутыми окровавленными руками, словно распятый на невидимом кресте, и ужасные кровавые пятна лоснились на полях его клетчатого спортивного пиджака.

— Профессор убит!..

Крик этот, глухой и хриплый, был похож на свистящий шепот — будто суфлер подавал реплику стоящему в глубине сцены актеру.

Надя страшно завизжала (как визжит, наверное, любая женщина, увидевшая вдруг окровавленного человека).

— Как это убит? — удивленно спросил доктор Петр Беровский, который влетел в гостиную вслед за окровавленным Краси.

Петр ходил на кухню за минеральной водой и, хотя бутылки с минералкой стояли на столе, необъяснимо долго блуждал там, пока их нашел. Ему, как и Краси, было лет сорок, но в отличие от него доктор уже начинает полнеть. Глаза его напоминают мне закрытую дверь кабинета, где врач занимается частной практикой, — дверь, окрашенную грязно-серой краской. Разумеется, это представление неверно — доктор Беровский не имеет дела ни с какими больными и не занимается никакой частной практикой — он бактериолог.

— Как это — убит?! — повторил он таким тоном, словно Краси непристойно шутил с ним.

— А так! — ответил Кодов, опустив наконец свои раскинутые в стороны руки. При этом с пальцев правой стекло на лакированный порог несколько густых темных капель. — Кто-то воткнул ему нож в спину!

Веселин Любенов, лаборант, вскочил с места, оттолкнул Краси и бросился в прихожую. Доктор Беровский — на отяжелевших, негнущихся ногах — за ним. Надя сидела в своем кресле как сонная, согнувшись и наклонясь вперед. Она потеряла сознание в момент, когда ее муж произнес эту страшную фразу: «Профессор убит!»

Лишь я сохранял спокойствие и держался совершенно невозмутимо. Правда, комната немного качалась перед глазами, но это обманчивое представление объяснялось, естественно, рюмкой коньяку, которую я накануне выпил. Я с давних пор плохо переношу спиртное.

Любенов и Беровский быстро возвратились, и мне вдруг показалось, что оба пристально на меня смотрят: может, им было странно, что я спокойно сижу на своем месте. Они знали меня недавно и представить себе не могли, какие крепкие у меня нервы.

Доктор Беровский, достав носовой платок, начал старательно вытирать кровь, попавшую ему на руку, когда он щупал пульс убитого.

— Пойду в милицию, — сказал он. — Это дело надо немедленно расследовать. И специалисты нужны — высокого ранга. Я знаю кое-кого…

Он повернулся к выходу, но Любенов загородил ему дорогу.

— Не стоит труда, — сказал он, и на лице его появилось такое решительное выражение, будто он стал начальником Беровского, а тот — его подчиненным.

— Что такое?! — нахмурился Беровский, который, как и все начальники в мире, не терпел, чтобы ему отдавали распоряжения люди ниже его по чину.

— Никто не должен выходить из квартиры, — сказал Любенов. — Таков порядок. Пока не прибудет милиция.

— Да чтоб явилась милиция, надо ведь ее вызвать! — повысил голос Беровский.

— Вызовем по телефону, — сказал Любенов.

— Ага! — кивнул Беровский. — Понимаю ваши соображения, молодой человек… Ведь если я совершил это грязное дело, то, выйдя на улицу, могу броситься со всех ног наутек? Или уничтожить компрометирующие меня следы? Вы правы. — И, кивнув Любенову в сторону прихожей, добавил: — Так иди звони! Чего же ты ждешь?

Любенов вышел в прихожую к телефону, а я, словно чувствуя себя виноватым за все происшедшее, подсел к Наде. Она сидела в кресле, низко опустив голову, согнувшись, похожая на забытую, никому не нужную вещь…

Я отнес Надю, потерявшую сознание, в спальню профессора. Будь я волшебником, имей я власть над расстоянием, я бы удлинил путь между гостиной и спальней по крайней мере на километр. Не потому, что я нес на руках и в силу необходимости прижимал к своей груди прекрасную женщину, прости меня, господи! Просто я хотел бы отдалить ту ужасную минуту, когда она придет в себя. Как и большинство торговых работников, Надя, вероятно, не была такой уж сентиментальной и вряд ли безумно любила отца, но все же я боялся ее пробуждения. Мне хотелось, чтобы она пришла в сознание, когда в квартире будет уже полный порядок: тело отвезут в морг, кровь в прихожей отмоют, а собственный супруг Нади примет более или менее нормальный вид… Увы, спальня профессора находилась всего в трех-четырех шагах от гостиной. Можно было бы, конечно, задать мне следующий вопрос: почему Краси, законный супруг, не отнес свою жену в спальню, почему это сделал я? Если кто-нибудь думает, что мы с Краси состязались в благородстве, то он жестоко ошибается. О чем вы говорите! Красимир был в тот момент не в состоянии поднять даже булавку, не то что свою жену! Он был как помешанный. Подчеркиваю: как помешанный, потому что, посудите, шутка ли — споткнуться о своего тестя, валяющегося на полу с ножом в спине? Это, уверяю вас, зловещая картина, и не возражайте. Потому что каких я только не видел ужасов за долгую жизнь — уж я-то хорошо знаю, что говорю. Я, например, видел лошадей с вздутыми, точно гигантские мехи, животами и с мордами, оскаленными в предсмертных судорогах. Потрясающие картины, ей-богу! Но поверьте, что увидеть своего тестя с воткнутым в спину ножом еще страшнее, и такую картину не каждый сможет выдержать. Надо помнить также, что Краси был пьян. Позже, перед следственными органами, он признал, что в подвале один выпил полкувшина вина. Вроде бы немного, однако, если добавить к нему вино, выпитое раньше, общее его количество составит около литра — доза более чем достаточная, чтобы человеку ужасные вещи казались еще более ужасными, нежели на самом деле. Ужасная картина, какую представлял собой заколотый профессор, казалась Краси во сто крат более ужасной, и поэтому не надо удивляться, что в тот момент Красимир не заметил обморока своей жены, не надо винить его в том, что он не пришел к ней на помощь.

Но я не растерялся, не потерял самообладания, как это всегда случалось со мной в критический момент. Я смочил ее голову водой, и Надя открыла глаза. (В сущности, она их вытаращила, но мне не по нраву резкие слова, и потому я говорю «открыла».)

— Соберитесь с силами, товарищ Надя! — сказал я. — Что случилось с вашим отцом, то случилось, ничего не поделаешь. Возьмите себя в руки — вам еще жить да жить…

Уставившись на меня, Надя глубоко вздохнула и покачала головой. Как мне хотелось утешить бедную женщину, смягчить ее горе!

— Имя вашего отца, — сказал я, — человечество не забудет, потому что он создал противогриппозные сыворотки…

Надя продолжала пристально смотреть на меня, губы ее слегка приоткрылись — может быть, она собиралась задать мне какой-то важный вопрос, связанный с сыворотками? В последнее время профессор сражался против гонконгского гриппа, вспомнил я и, чтобы не молчать (в подобные минуты молчать так неудобно!), сказал:

— Доктор Беровский тоже работал над сывороткой против гонконгского гриппа. Ученые как бы соревновались, кто первый придет к великому открытию… Однако у меня такое чувство, что ваш покойный отец успел гораздо больше. Возможно, он был всего лишь на расстоянии одного шага от мирового успеха, от Нобелевской премии. И если бы не это несчастье!..

— Я не верю, что доктор Беровский убил папу, — сказала Надя, качая головой. — Вы намекаете на такую возможность — но я не верю!

— Доктор Бе-бе-ровский?.. — Я даже заикаться стал.

Подобная мысль, клянусь своим честным именем, до этого никогда не возникала в моей голове: если бы в комнату влетела, например, шаровая молния, я бы изумился ничуть не меньше.

— Нет, мне не верится, что это доктор Беровский! — повторила Надя.

— Да, разумеется! — промямлил я и поискал глазами какой-нибудь стул, чтобы хоть опереться на его спинку, потому что комната вновь поплыла у меня перед глазами. — Разумеется! Я согласен.

Но с чем я был согласен, мне и самому было не ясно. Мысль о том, что Беровский, возможно, убийца, пронзила, потрясла мое сознание.

— Ох, не дали бы вы мне воды? — простонала Надя.

Я перестал искать стул (хотя и чувствовал необходимость на что-либо опереться), протянул руку к графину с водой, но не успел до него дотронуться: на пороге возник окровавленный Краси. Он смотрел на свою жену — я бы не сказал «насупившись», скорее с каким-то мрачным любопытством. Так, будто проиграл в кошар[2] последний лев и сейчас ждал ее решения: сразу ли накинуть себе петлю на шею или отложить это на потом.

Однако Надя, к превеликому моему удивлению (ах, в этот вечер неожиданностям не было конца!), к невообразимому моему удивлению, не дала ему сказать ни единого слова, ни единого звука.

— Вон! — крикнула она, приподнявшись на локте, и посмотрела на своего мужа так, как смотрел бы человек на свою смерть, если бы она к нему вдруг явилась, приняв облик живого человека. — Ты!.. — Задыхаясь, Надя почти хрипела, указывая пальцем на дверь: — Вон! Вон отсюда!..

Краси оцепенел, и маска мрачного любопытства, с которой он вошел, сменилась глуповато-идиотским выражением, точно у собаки, провинившейся перед хозяином.

Сцена была напряженная, полная, как говорят литераторы, «шекспировского» трагизма: ни Краси не уходил, ни Надя, не опускала палец, самым категорическим образом указывая на дверь. Я ломал голову, какую же роль взять мне. Надя очень была похожа на моего давнего друга Христину, но Кодов все же законный супруг… С другой стороны, Надя — потерпевшая, потому что убит ее отец, и при чем тут Краси, почему я его должен жалеть?.. Мое сознание все время при этом сверлила мысль, что в передней лежит труп заколотого профессора Астарджиева и что Надя хоть и не прямо, но дала мне понять, что убийцей ее отца мог быть и доктор Беровский… Вот в какой сложной обстановке я находился, когда на улице тревожно прозвучали сирены милицейских машин. Разумеется, я хотел быстро сориентироваться — ведь я всегда действовал твердо и целенаправленно! — но в тот раз я был застигнут представителями порядка психологически не подготовленным…

Предварительное следствие по делу об убийстве профессора Ивана Астарджиева началось в одиннадцать часов тридцать минут в ночь с седьмого на восьмое января в его квартире, в доме № 80 по улице Чехова. Были допрошены близкие и друзья профессора, которых он в тот вечер пригласил в гости.

Но прежде чем продолжить рассказ, я думаю, было бы полезно сказать несколько слов о квартале, где произошло убийство, и о некоторых людях, посещавших дом убитого.

Квартира, принадлежавшая профессору Астарджиеву, находилась на втором этаже серого безликого жилого здания — такого же, как и большинство в этом сравнительно новом квартале Софии. Пятнадцать лет назад здесь тонули в зелени фруктовых садов белые дома с двухскатными крышами, похожие на виллы. И дома, и дворики, и сады были сметены за какие-то десять лет ускоренного панельного строительства.

Зеленые дворики разделяли в свое время улицы, названные именами писателей (Антона Павловича Чехова, Димчо Дебелянова), и улицы со старинными названиями — Молякова градина, Латинка, Тинтява. Я думаю, улица Чехова напоминала жителям квартальчика, увлекавшимся литературой, скажем, повесть «Степь», или драму «Чайка», или прелестную, всегда современную новеллу о той легкомысленной женщине. Улица Димчо Дебелянова, может быть, вызывала в сознании читателей поэта беззаботные времена их молодости, прожитой в тиши провинциальных дворов, под сенью «вишен в белом цвету». Слава богу, хоть названия сохранились, но сами улицы проходят теперь между пяти-шестиэтажными жилыми блоками, на однообразных балконах которых развевается развешенное для сушки пестрое белье.

Нет тех двориков, нет зеленых садов, нет «вишен в белом цвету». Вихрь урбанизации вверг их в небытие, а напряженный ритм жизни оставил в прошлом тихие, поэтичные утренние грезы. Сейчас утром, когда все живое, способное работать и учиться, мчится на предприятия, в школы и университеты, вряд ли найдется человек, который, проходя, скажем, по улице Чехова, свяжет в своем уме название улицы с чеховской «Чайкой», «Дамой с собачкой», «Попрыгуньей» или с каким-нибудь еще произведением великого писателя. Одни бегут сломя голову догонять трамваи и автобусы, другие повторяют в уме домашние поручения — купить хлеб, масло и еще не знаю что, третьи переживают очередную семейную ссору, и, если кто-нибудь все же вспомнит о «Чайке» или подумает о цветах, о сирени, это непременно будет человек, недавно приехавший из самого нового города республики, или какой-нибудь неисправимый чудак.

Читатель, вероятно, помнит, что в этом квартале находился дом, в котором поселился Аввакум Захов — давно, еще во времена, когда в контрразведке его произвели в майоры. За плечами Аввакума были уже момчиловский случай, шляпная афера и только что случившаяся история с кинорежиссером-документалистом, весельчаком Асеном Катарджиевым. Дом не передавался по наследству, потому что был собственностью жилфонда городского совета. В бельэтаже его жил пенсионер, военный врач Свинтила Савов, с племянницей Виолеттой, в то время студенткой Академии художеств, а в распоряжении Аввакума Захова находился верхний этаж — две комнаты с верандой, которая смотрела на сосновый лес. В большой комнате высился чудесный камин (наверняка из-за него-то и решил Аввакум купить этот дом: как известно читателю, он «болел» настоящими каминами, напоминающими старинные очаги).

Аввакум заключил договор о покупке дома через год после смерти Свинтилы Савова. Виолетта вышла замуж за чиновника, занимавшего высокий пост в Министерстве иностранных дел, уехала в Нигерию, и освободившийся дом просто нельзя было не купить. Камин, веранда, сосновый лес; уединенность и тишина — это была сказка о золотой птичке, которая только однажды садится на плечо счастливчика. Но, разумеется, золотой птичке ничего бы не удалось, если бы полковник Манов, шеф Аввакума, не поговорил (конфиденциально, конечно) с финансовым инспектором, от которого зависела продажа дома.

И вот окраина, привлекшая когда-то Аввакума своей поэтичностью, представляла собой сегодня квартал новых панельных домов. Трамваи и автобусы связывали его с центром города, а два года тому назад обитатели его получили в подарок универсальный магазин. Я упоминаю об этой подробности (в каком же квартале столицы нет сейчас универсального магазина!) потому, что именно в этом храме торговли между стендами продовольственных товаров и спиртных напитков встретились два знаменитых интеллигента квартала: профессор Астарджиев и Аввакум Захов. Знакомство произошло совершенно случайно.

— Это вино, товарищ, подкрашенная водичка! — сказал Аввакум Захов профессору, увидев, что тот протянул руку к полке, где были выставлены бутылки с розовым вином.

Аввакум хотел купить себе бисквиты к чаю, а они располагались как раз напротив стенда с вином.

— Я не очень разбираюсь в винах, — смущенно сказал профессор. — Хотелось бы выбрать что-нибудь полегче…

Бросив беглый взгляд на своего неожиданного советчика, профессор испытал по отношению к нему чувство симпатии и уважения. Рубашка у Аввакума была с крахмальным воротничком (неосуществленная мечта профессора!), а черное демисезонное пальто было ниже колен, то есть он не следовал за модой (обстоятельство, которое в ту же секунду сильно возвысило его в строгих глазах профессора): он находил короткую одежду — как женскую, так и мужскую — неприличной, ни в коем случае не подходящей для интеллигентного человека.

— Возьмите карловское или красное сухиндолское, — посоветовал Аввакум.

Профессор Астарджиев нерешительно снял с полки бутылку красного сухиндолского вина.

— Не берите эти бисквиты! — в свою очередь сказал он Аввакуму. — Они старые и затхлые. Однажды я взял их и выбросил все до единого. Я бы вам посоветовал вот этот сорт! — И он любезно показал, какой.

Как и сейчас часто случается (а в то время бывало еще чаще), тогда в час пик работала всего одна касса, и перед ее окошком вытянулась длинная вереница людей. Захов и Астарджиев долго и упорно спорили, кому идти первым.

— Я не спешу! — настаивал Аввакум. — Пожалуйста, идите! Я холостяк, меня никто дома не ждет!

— И я не тороплюсь, — деликатно предлагал ему встать впереди себя Астарджиев. — Я вдовец, меня также никто не ждет. Ко мне придут гости, но не скоро — к ужину.

— Вот видите! — улыбнулся Аввакум. — Вам необходимо кое-что приготовить!

— Да что такое я буду готовить! Придут дочь и зять. Они ко мне не очень придираются…

Выйдя наконец на улицу, оба вспомнили, что не представились друг другу.

— Институт вирусологических исследований? — рассмеялся от всей души Аввакум Захов. — Я так и предполагал. Вы расстегнули свой макинтош, чтобы достать очки, и я заметил на вашем лацкане значок симпозиума вирусологов. Чудесно! Директор института — мой знакомый, — продолжал он все так же обрадованно. — А в отделении специальных заказов работает мой хороший друг, доктор Анастасий Буков. Вы его знаете? Он тоже носит на лацкане такую вот гадость — она сразу бросается в глаза.

— Анастасий Буков? Как же, как же, припоминаю, — кивнул Астарджиев. — Припоминаю! — повторил он. — Анастасий Буков! Так! Скромный, кроткий человек.

Моя скромная внешность и учтивые манеры многих вводят в заблуждение, заставляя считать меня чуть ли не старичком из дома для престарелых… Хе-хе!

— Я провожу вас, — сказал Аввакум. — Поверьте, я не спешу, да к тому же идет такой приятный дождичек — самое время для прогулок! Вы живете на улице Чехова, не так ли?

— Неужели вы и это знаете?

Он хоть и был скромен, как большинство серьезных ученых, но в этот момент готов был заплатить дань человеческой суете — ждал, что Аввакум Захов непременно ему ответит: «Ну кто же в нашем квартале не знает, что профессор Астарджиев живет на улице Чехова!»

Но Аввакум, увы, его ошеломил.

— Улица, где вы живете, — сказал он, — обозначена на полах вашего макинтоша… Вот! — и он указал на отчетливые пятна. — На улице Чехова роют траншеи, и земля, которую выбрасывают землекопы, имеет красноватый оттенок. Эти пятна по краям вашего макинтоша… Проще простого догадаться, что вы живете на улице Чехова, не правда ли?

— О да! — вздохнул Астарджиев. — Улицу развезло, и ничего удивительного, что по краям пальто есть следы этой красноватой грязи. Но вы наблюдательный человек, очень наблюдательный, это качество делает вам честь. — И неожиданно самым чистосердечным образом предложил: — Если хотите прогуляться по улице Чехова, уважаемый товарищ археолог, почему бы вам не зайти ко мне? Выпьем по чашке кофе. Мой сын работает в Ливии, посылает мне оттуда самый настоящий кофе, прекрасный по вкусу и аромату!

Вот как Аввакум Захов познакомился с профессором Астарджиевым.

Случайной ли была их первая встреча, случайным ли было это знакомство?

Кто знает? По мнению Аввакума, процент НАСТОЯЩИХ СЛУЧАЙНОСТЕЙ очень низок по сравнению с процентом НЕНАСТОЯЩИХ. А если так…

Но, как бы то ни было, в первую их встречу профессор подал к кофе и по рюмочке греческого коньяка. И, рассказав Аввакуму, что у него в селе есть родственники, пользующиеся его имуществом, спросил совета.

— Они предлагают вместо платы за пользование имуществом посылать мне каждую осень по двадцатилитровой дамаджане домашнего вина и свиной окорок. Как думаете, согласиться мне?

Аввакум посоветовал согласиться.

Читателю уже известно, что вечером в день своих именин Астарджиев послал своего зятя, Краси, в подвал, чтобы он отрезал там кусок окорока и налил вина. На обратном пути, неся эти вещи, Краси и обнаружил своего тестя убитым…

Проклятые случайности. Не похоже ли это на темный лес, где бродишь, потеряв дорогу, спотыкаясь о какие-то коварные корневища и цепляясь за хитросплетения густых колючих ветвей…

— Какая метафизика помутила тебе разум? — Аввакум подозрительно посмотрел на меня, выслушав метафорические тирады о случайностях в нашей жизни. — Какие тебе еще там корневища и ветви? Улица Антона Павловича Чехова отлично заасфальтирована.

Аввакум Захов и профессор Астарджиев были коренными гражданами квартала, о котором идет речь; я, Краси Кодов и Надя Кодова, по отцу Астарджиева, — мы были «чужаками» и приходили сюда лишь в гости. К профессору меня привел Аввакум. Будучи по природе склонным к приключениям, я в то же самое время тихий и терпеливый игрок в шахматы. Это мое качество очень нравилось профессору. Когда ему стали присылать из села дамаджаны с вином, он любезно угощал и меня. Однако наполнял мой стакан только наполовину вином, доливая его доверху водой из водопроводного крана.

— Пусть будет винцо и на потом! — покачивал он головой и заговорщически мне подмигивал.

По характеру профессор был скрягой, а этого вина ему было особенно жаль: ведь его присылали из его родного края!

Еще одного человека, кроме Аввакума, профессор угощал неразбавленным вином — своего сына Радоя, который был на два года моложе Нади. Он работал инженером-нефтедобытчиком в Ливии. Когда Радой приезжал в отпуск, профессор Астарджиев словно молодел: радость встречи, как волшебная губка, стирала по крайней мере десяток лет с его худого, изборожденного глубокими морщинами лица. Радой был, безусловно, красавец, донжуан, весельчак, но за его эффектной, почти легкомысленной внешностью четко просматривался холодный и расчетливый ум. Этот парень (по крайней мере так мне показалось) в любой момент отдавал себе точный отчет в том, что почем на житейском рынке. Вот кто не мог случайно ошибиться и бросить на ветер какой-нибудь «грешный» лев…

Завершу свое краткое введение упоминанием еще об одном лице, посещавшем дом профессора. Это его экономка Дора. О ней я знал следующее: ей столько же лет, сколько и Наде; она вдова бывшего сотрудника института; приходит в дом профессора утром, уходит после обеда. Хрупкая русоволосая красавица северного типа. В ее наследственных генах из сотен комбинаций в течение веков проявились, наверное, родовые черты некоего норманнского рыцаря, прошедшего через болгарские земли во время походов крестоносцев. Чего только не случалось на этом свете! Так это или нет, не знаю, только Дора — загадочная женщина, женщина-мечта. (И если северная красота Доры была «мечтой», то присутствие ее в доме профессора — загадкой.) Быстро установившаяся дружба Аввакума и профессора Астарджиева длительное время оставалась непостижимой для моего ума, совсем как уравнение из труднейшего раздела алгебры. В своем жизнеописании этого редкого, этого знаменитого человека я отмечал, что к пятидесяти годам он стал одиноким; у него не было друзей, в своих отношениях с женщинами он довольствовался случайными знакомствами. Я был предан ему и не совру, если скажу, что он любил меня. Но полноценной, равноправной дружбы у нас не могло быть: мы с ним были неравноценными личностями. Потому что, посудите, возможна ли дружба между идолом и идолопоклонником? Последний испытывает беспредельное восхищение, которое ничто не в силах поколебать, тогда как первый снисходительно прощает ему нищету духа. Когда идолопоклонник случайно попадает в поле его зрения, идол похлопывает его по плечу, даже даст рекомендательное письмо, состоящее из двух строчек, в какое-нибудь учреждение, чтобы его поклоннику предоставили подходящую работу. Но никаких дружеских чувств к своим поклонникам не питает, потому что много знает о них и видит в их душе то, что они скрывают от других, а иногда и от самих себя. И я считаю, что идол, много зная людей и много зная о людях, является самым одиноким существом на свете.

Аввакум, впрочем, подружился с профессором и стал частым гостем в его доме.

Вот пока и все о моих друзьях и знакомых, посещавших дом на улице Чехова.

<emphasis>Глава вторая</emphasis>

РАССКАЗ СЛЕДОВАТЕЛЯ МИЛИЦИИ МАЙОРА ЛАМБИ КАНДЕЛАРОВА 1

В ночь с седьмого на восьмое января празднуют свои именины Иваны. Иванов много, и они самые разные, а потому и в праздник их может происходить многое — все что угодно. Должен признаться, я жду, что в конце концов из этого «всего» вынырнет и мой успех. В только что закончившемся году я дежурил в разные праздничные дни, провел на дежурстве и Николин день, и Васильев день, но без пользы. Как назло, даже в эти дни (дни ракии и вина) не случилось ни одного происшествия. Никакого интересного убийства, ни попытки покушения, ни крупной кражи, ни даже мелкой. На дне, в преступном мире, не произошло ничегошеньки, и я, как говорится, остался на бобах.

Слушая мои сетования, читатель подумает, что я готов предать мир дьяволу, лишь бы у меня была работа. Если кто-нибудь так подумает, он будет прав — но лишь отчасти. Во-первых, я бы предал мир этому самому, но всего только на одну минуту. Во-вторых, условившись с ним заранее, что в течение этой минуты он не зажжет огонь мировой войны, не вызовет стихийное бедствие и не спровоцирует попытку более чем одного убийства на пять миллионов жителей. И переговоры с дьяволом я вел бы не для того, чтобы создать ему работу, а чтобы он создал работу мне, следователю. Ну а найдя преступника и передав его прокурору, я свел бы на нет всю дьявольскую работу, и таким образом он бы проиграл, а я проявил себя.

Но мои разговоры о дьяволе, разумеется, пустая болтовня, свидетельство плохого настроения, вдруг охватившего меня буквально за считанные минуты до того, как я получил сообщение об убийстве, происшедшем на улице Чехова. Мне действительно надоело ждать своего часа, который французы встречают и провожают очаровательным выражением «bonne chance»[3].

И все же я чувствую себя обязанным добавить несколько слов о своей особе. Так, например, я рано понял, что судьба слепа и глуха и раздает удачу и блага кому попало и как придется. И поскольку я не угодил в число счастливчиков, то пришлось мне опираться на мудрую, испытанную временем святую «троицу»: учение, труд, постоянство. Закончив с отличием школу, я блестяще выдержал конкурсные экзамены на факультет права, стал лучшим студентом на курсе, а позже специализировался по криминалистике. Почему по криминалистике? Потому, что кандидатов на эту специальность было меньше всего, а кроме того, это область, где много «кустов», и «заяц» непременно выскочит из-под какой-нибудь ветки (обстоятельство, имеющее значение для честолюбивого человека).

После завершения специализации меня назначили в школу по подготовке инспекторов милиции. Я читал лекции, всячески стараясь вдолбить в курсантские головы благоговейное отношение к теоретическим знаниям. Я и сам уверен, что знания непременно переходят в качество, и это приобретенное качество становится однажды равноценным врожденному таланту (то есть дару, преподнесенному слепой Судьбой).

Но с годами два обстоятельства начали привлекать мое внимание. С одной стороны, я видел людей, которые, не будучи особенно подготовленными по теоретическим дисциплинам, добивались успехов на практике и поднимались все выше по служебной иерархической лестнице. С другой, я, специалист по теоретическим дисциплинам, продолжал топтаться на месте и (что, в сущности, больше всего меня трогало) не видел обнадеживающих признаков для быстрых перемен к лучшему. Пока достигнешь профессорского звания — наивысшей иерархической ступеньки в области теоретических дисциплин, — придет старость… Поэтому я решил перейти на оперативную работу. Начальство одобрило это решение, и вот уже год, как я следователь милиции. Прошедший год оказался бесплодным, а вот новый, едва успев начаться, преподнес мне интересное убийство. Убитый — профессор, причем начальник, и какой: начальник специальной службы в Эпидемиологическом институте! «Bonne chance», товарищ Канделаров, «bonne chance».

Квартира профессора Астарджиева находится на втором этаже четырехэтажного здания стандартного типа без балконов и эркеров, с «однотонным» фасадом. Позади здания есть небольшой хозяйственный двор, голый, как лысина. С севера его теснит тыльная сторона жилого блока, парадный фасад которого выходит на параллельную улицу Феликса Дзержинского. Это здание на улице Феликса Дзержинского и дом № 80 на улице Чехова похожи друг на друга как две капли воды. Вход «Б» на улице Дзержинского ничем не отличается от парадного входа дома № 80 на улице Чехова.

Одностворчатая дверь в доме № 80 на улице Чехова, ведущая в разделенный дворик, не закрывается, потому что ее замок давно выломан. По необъяснимым причинам даже двери окрашены в один цвет — коричневый, а ручки сделаны в виде бронзовых шаров. Наверное, люди, живущие в двух расположенных друг против друга жилых блоках, путают иногда входы, а может быть, и свои квартиры. И даже больше: лестничные клетки домов так похожи, словно были отлиты с одной и той же матрицы. Представляю себе, какие недоразумения могут происходить благодаря такому удивительному совпадению. Спутает человек вход, поднимается по лестнице и, лишь подняв руку, чтобы нажать на звонок (или напрасно пытаясь вставить ключ в замок), замечает, что ошибся.

Конечно, недоразумения могут иметь неприятные последствия — но это уж совсем другая тема.

Закончу описание местоположения дома еще одной деталью. Она касается здания, которое находится против дома № 80. В криминалистике нельзя пренебрегать так называемым «зданием напротив»: оно ведь может скрывать потенциального свидетеля! Представьте себе: десятки его окон смотрят на улицу и на здание, расположенное напротив. Часто случается, что кто-то из живущих в упомянутом здании смотрит на улицу (или на противоположную сторону!) и вдруг заметит ЧТО-ТО, представляющее интерес (или даже особый интерес) для следователя. Короче говоря, «здание напротив» может стать источником информации, которая перевернет дело с ног на голову или наоборот — поставит с головы на ноги.

К сожалению, именно напротив моего дома (№ 80) улица Чехова осталась такой же, какой была она и двадцать лет тому назад — во времена двухскатных домишек, окруженных густыми фруктовыми садами. Этот анахронизм отделен от улицы старым деревянным забором. Без сомнения, там тоже скоро поднимется современное здание, но пока стоит низкий домик, отодвинутый в глубь участка. Вход в здание и окна второго этажа недоступны для наблюдения, даже если бы кто-нибудь из живущих в домике и захотел туда заглянуть.

И последнее замечание — относительно уличного освещения (чтобы закончить о внешней обстановке вокруг дома № 80). В целом освещение хорошее, соответствующее кварталу, который расположен не в центре города, а на обычной окраинной улице. Везде достаточно светло — чтобы человек, удалившийся от фонаря, через десять шагов не потонул в полной темноте. Но и не так уж светло, чтобы, читая номер дома, не всматриваться. А № 80 находится между двумя фонарями. Около двух блоков-близнецов полутемно, и я не очень уверен, что человек, занятый своими мыслями, не спутает жилище, войдя в соседний вход, расположенный всего лишь в 10–15 шагах в глубине улицы.

Ну, хватит о внешней обстановке.

Настал черед получить представление о внутренней, то есть о квартире, в которой был убит профессор Астарджиев. Не представив себе ясно квартиру, мы не смогли бы в строгой последовательности увязать две части преступного деяния: 1. Подготовку убийства, 2. Убийство. В криминалистике эти две части называют: замысел и исполнение.

Квартира профессора Астарджиева состоит из четырех комнат, столовой, кухни с кладовой, прихожей и коридора. Квартире принадлежит подвал — сухое, довольно просторное помещение четыре на пять метров, окно которого выходит во двор.

Итак, поднявшись на лестничную площадку второго этажа (под ним находятся первый этаж и бельэтаж), вы видите две двери. Одну большую и массивную, с прибитой на ней бронзовой пластинкой, на которой написано:

ПРОФ. ИВАН АСТАРДЖИЕВ БАКТЕРИОЛОГ

Буквы написаны каллиграфическим почерком, по старой моде, слегка вдавленные в уже потемневший желтый металл.

Другая дверь узкая, плоская, выкрашенная серой краской, на которой годы оставили свои темные и грязные отпечатки.

Первая дверь парадная, она ведет в прихожую. Вторая, узкая, для хозяйственных нужд — чтобы вносить продукты и выносить мусор; через нее входят в кухню.

Прихожая — это, по существу, небольшой холл. Справа расположены вешалка и зеркало, слева — низкий столик с телефоном, в глубине — двухстворчатая «разлетающаяся» дверь. Пройдя через эту дверь, человек ожидает, что он очутится непременно в какой-то гостиной, но вдруг замечает, что находится в начале длинного коридора. По обе стороны его — полки с книгами, а между полками расположены двери — три слева и столько же справа. Первая слева ведет в кабинет профессора, вторая — в спальню, третья — в гостиную. Если пойти в обратную сторону, то есть из глубины коридора к прихожей, то комнаты по правую сторону коридора идут в следующем порядке: вторая спальня, столовая, кухня с кладовой. Узкая дверь, о которой мы упоминали в начале нашего описания, принадлежит кухне и ведет непосредственно на лестничную площадку. Кабинет, гостиная, так же как и две спальни, не сообщаются с соседними комнатами, в них входят прямо из коридора. Кухня и столовая тоже имеют двери из коридора, но в отличие от других помещений соединены между собой проемом, искусно сделанным в разделяющей их стене. Через него подается еда из кухни в столовую. Обычно проем закрыт металлической створкой.

У меня такое чувство, что читающий это описание испытывает некоторую раздвоенность: с одной стороны, обстановка указывает на склонность интеллигентного человека к строгому порядку (полки с книгами, отделенные друг от друга комнаты, чтобы никто никому не мешал), а с другой — на тягу к кулинарии и ресторанным удобствам. Считаю целесообразным уже сейчас дать объяснение этому двоякому впечатлению. В свое время профессор Астарджиев высказал своему архитектору пожелание создать в квартире обстановку, которая отвечала бы характеру и образу жизни одинокого человека, любящего тихий, уединенный образ жизни. Но появился зять Краси с прямо противоположными наклонностями. Он вел совершенно иной образ жизни, перевернувший установленный порядок с ног на голову. В коридоре до поздней ночи болтались гости, и для педантичного профессора наступили дни вавилонского столпотворения. Ему пришла в голову идея пробить дверь на кухню, соединив кухню со столовой, чтобы по крайней мере наполовину уменьшить столпотворение в коридоре. Когда же и это не помогло, Астарджиев купил виллу в Бояне и переехал туда. Через два года молодая семья обзавелась собственным жильем, и профессор вернулся в свою прежнюю квартиру. Дверь, соединявшая кухню с внешним миром, и проем с металлической створкой между столовой и кухней остались как воспоминание о светской суете, пронесшейся, точно циклон, по его тихой и замкнутой жизни.

Я не был знаком с этим человеком, но на основании убранства его жилья и рассказов о его жизни, которые пришлось услышать, когда я вел расследование, у меня создалось впечатление, что он был из тех ученых, которых в простонародье называют «книжными крысами», то есть эгоистами, сухарями, необщительными людьми. Эти черты (даже если профессор Астарджиев и имел их при жизни) ни в коем случае не умаляют, естественно, его значения как ученого и гражданина.

Вот почему, вскочив в служебную машину, я понесся на улицу Антона Павловича Чехова с обнадеживающими мыслями в голове и с хорошими предчувствиями в сердце. Профессор Иван Астарджиев был важной птицей, и, если бы я сумел быстро найти его убийцу, меня бы ждала слава… А слава, как известно, приводит за руку то повышеньице, то награду. Слава могла бы улучшить — как двойная доза витамина C — самочувствие моего сына, которому предстоят конкурсные экзамены в языковую школу, и пощекотать, как крылышком горлицы, честолюбие моей жены, которая уже давно, еще с моих преподавательских времен, мечтала проводить лето в обществе жен видных «начальников» в нашем черноморском санатории и обедать с ними на равных в начальнической столовой…

Короче говоря, дело было ответственное, убийство на улице Чехова открывало передо мной перспективы. Поэтому я, не будь дурак, выбрал себе помощников, которые неоднократно доказывали свои способности, — лейтенантов Данчева и Манчева. Их фамилии звучат похоже, однако характеры совершенно разные. И каждый, действуя по-своему, не сидел сложа руки, когда надо было обезвредить общественно опасного типа.

Хорошо, что на этой вечерней пирушке присутствовал «наш» парень — ответственный за противопожарную охрану в Эпидемиологическом институте, лаборант Веселин Любенов. Доктор Петр Беровский, сомнительная личность (в связи с убийством профессора), попытался ускользнуть, но наш человек его задержал. «Останешься здесь! — сказал он ему. — И не высунешь носа наружу, пока не прибудут ответственные люди!»

Браво лаборанту!

Вот каких граждан с кристально чистой душой рождает наша действительность. Ему нипочем, что тот — его шеф. Имей мы побольше таких сотрудников-добровольцев, работа следователей стала бы проще по крайней мере раз во сто. Я взял адрес этого парня — буду рекомендовать его бригадиром группы противопожарной охраны.

Войдя в квартиру, перешагнув через труп профессора и остановившись напротив пяти присутствующих (женщины и четырех мужчин, один из которых был более чем достаточно окровавлен, чтобы немедленно схватить его за шиворот), я учтиво снял шляпу и проговорил:

— Тот из вас, кто убил профессора, может не подавать мне руки!

Подал было руку женщине (чрезвычайно, между прочим, красивой!), но ее побледневшее лицо вдруг исказил гнев.

— Как вы смеете? — крикнула она возмущенно. — Не грешно вам? Я его дочь!

— Извините. — Я отступил. — А в мировой криминалистике известны случаи, когда дочь убивает отца…

— Вы отдаете себе отчет в том, что болтаете?!

— Товарищ, вы в самом деле перебарщиваете, — обратился ко мне пожилой мужчина, стоявший слева от красавицы (он словно извинялся за нее). — Ветеринарный врач Анастасий Буков, — представился он.

Лицо этого человека выражало доброту и открытый характер, но я предпочитаю в начале следствия остерегаться поспешных впечатлений (люди с лицами святых угодников совершали, бывало, такие преступления, что волосы дыбом встают!).

— Вы получите слово — в свой черед, — сказал я строго.

И прекратил провокацию, предпринятую специально, чтобы смутить возможного убийцу; но определенный эффект был очевиден: лица присутствующих помрачнели. Приказав своим людям начать работу (паспорта, фотографирование следов возле тела убитого, осмотр квартиры и т. п.), я спросил врача:

— Когда наступила смерть?

— Он еще не остыл. Прошло самое большее сорок минут. Смерть наступила мгновенно.

— Удар ножом в область сердца?

— Прямо в сердце. Со спины.

Сотрудники оперативной группы продолжали работу — снимали отпечатки пальцев, следы обуви, брали пробы на алкоголь. Я приказал немедленно отправить в дежурную лабораторию управления нож, пробы крови убитого, крови у входа в квартиру и, разумеется, крови, пропитавшей рукава и пиджак одного из присутствующих. Затем велел лейтенанту Манчеву внимательно осмотреть всю квартиру, сфотографировать следы, оставленные на ручках входных дверей, проверить замки; осмотреть кладовую при кухне, которая, не знаю почему, показалась мне с первого взгляда весьма подозрительной. Лейтенант Данчев тем временем знакомился с обстановкой вокруг здания — осмотрел двор и принадлежащие квартире профессора подвальные и чердачные помещения.

У меня было чувство, что начало предварительного следствия складывается хорошо. Когда тело профессора увезли в морг, я вежливо, но официальным тоном попросил присутствующих собраться в гостиной для беседы. Начинался второй час ночи.

Я считаю, для следователя первая беседа с непосредственными свидетелями убийства напоминает свет, который распространяется вокруг уличного фонаря в туманный вечер. Этот свет, не так уж и проясняя обстановку, дает все же путнику возможность понять, где он находится в данный момент и что находится в непосредственной близости от него. Следователь не знает, есть ли среди свидетелей убийца, но, если он опытен и чуток, он может сразу же (по отношению некоторых свидетелей к убитому) заметить тот «хлеб», который в дальнейшем станет питать одно разоблачение за другим.

По-моему, криминалисту свойственно рассматривать отношения между людьми как своего рода рудники: копаешь, копаешь их — и наконец натыкаешься на золотоносную жилу… Хорошие отношения не приводят к происшествию, плохие — служат поводом для самых разных преступлений! И если я считаю себя хорошим криминалистом, то благодаря лишь тому обстоятельству, что давно уже постиг эту житейскую философию.

Разумеется, недостаточно знать, что, вскрывая отношения, обязательно «высчитаешь» убийцу. Криминалист должен обладать искусством прокладывать «штреки». В рудниках прокладывают штреки, не правда ли? Ну, и в отношениях между людьми не следует забывать о штреках. Но прокладывать их надо умело — условие, без которого следователь похож на пловца, не научившегося плавать…

— Итак, — сказал я свидетелям, когда все они расселись в гостиной, — вы можете быть весьма полезными следствию в раскрытии преступления. Но при одном условии: если будете говорить правду, и только правду.

— Что вы хотите этим сказать? — Надя Кодова-Астарджиева посмотрела на меня злыми глазами.

От Данчева, с которым я побеседовал отдельно, я узнал, что она работает директором магазина меховой одежды.

— Я сказал, что надо строго придерживаться правды! — спокойно ответил я.

— Прошу иметь в виду, — продолжала Надя возбужденно, — что здесь присутствуют самые близкие друзья моего отца! Они будут говорить вам правду и без всяких ваших рекомендаций и напутствий. Это разумеется само собой. Все мы в равной мере заинтересованы в том, чтобы правда всплыла наружу!

— Товарищ Кодова, — сказал я, — в чем заинтересованы все и каждый из вас в отдельности, лично мне не известно. — И я сразу же, молниеносно, сделал следующее «сальто»: — В котором часу в этот вечер вы видели своего отца в последний раз?

— Я?

Наверное, она хотела возмутиться — почему, мол, я начал допрос с нее, с дочери? — но, помолчав, благоразумно решила не обращать внимания на это обстоятельство.

— Когда пробило одиннадцать, папа был в прихожей, разговаривал с кем-то по телефону. Вот этот зуммер, — указала она, — который отец установил, чтобы слышать телефон, позвонил за две-три минуты до одиннадцати.

— Две или три минуты — не одно и то же! — сказал я.

— Две минуты! — вмешался доктор Беровский. — Телефон зазвонил ровно за две минуты перед боем часов.

— Ты-то как услышал бой часов? — удивленно повернулась к нему Надя. — Ты же в то время был на кухне. Оттуда невозможно услышать бой!

Беседа становилась любопытной уже с самого начала! Мне хотелось воскликнуть: «Ну же, милые, ругайтесь, хватайте друг друга за волосы, это принесет следствию только пользу!» Я потер бы руки от удовольствия, но сдержался, и, когда Надя бросилась на доктора в наступление, я даже глазом не моргнул.

— Я имею в виду не бой часов! — снисходительно улыбнулся Беровский. — Чтобы я мог услышать его из кухни, он должен быть таким же громким, как колокола собора Александра Невского. Но когда звонит телефон в прихожей, в кухне его слышно. Я взглянул на часы в тот момент, когда зазвонил телефон.

— А почему вы посмотрели на часы именно в тот момент? — вмешался я.

— У меня привычка часто смотреть на свои часы! — невозмутимо ответил доктор Беровский.

Я прикинулся наивным:

— Эта привычка, вероятно, связана с вашей профессией?

Доктор только пожал плечами.

— Еще бы! — ответил вместо него окровавленный Кодов. — Доктор следит по часам, через сколько минут забеременевшая бацилла освобождается от бремени! — И улыбнулся иронически.

— Если тебе весело, выйди-ка отсюда! — шикнула на него Надя.

— Зачем? — спросил Кодов, закуривая. — Когда мне особенно тяжело, меня так и тянет на шутки… Кто же их оценит там, за дверью?

— Остряк! — презрительно бросила Надя.

— Уж какой есть, — парировал ее муж.

— Супруги из-за меня поссорятся! — обратился ко мне доктор Беровский. Лицо его было насмешливо, но взгляд — тревожный, озабоченный — так и впился в меня. — При чем тут эти часы?

— Просто так, пришло в голову — и все, — сказал я (поскольку знал от Данчева, кто из гостей находился в гостиной, когда был убит профессор) и сделал новое «сальто»: — В момент убийства здесь сидели все, за исключением доктора Беровского. Вы были на кухне, не так ли?

— Да, но я хочу уточнить! — сказал доктор Беровский. — Я был действительно на кухне, а Кодова вообще не было в квартире — в это время он был в подвале.

— В подвале? — удивился я.

— Вот именно! — Кодов попытался улыбнуться, но, натолкнувшись взглядом на потемневшее от гнева лицо жены, нахмурился. — Имеющие самое низкое образование спускаются в самый низ, в подвал. Таков закон в этом профессорском доме. У моей жены — высшее, у ее брата — два высших. Беровский и Буков закончили докторантуру, Любенов — кандидат наук. А у меня всего лишь незаконченное высшее, вот я и спускаюсь в подвал. Мой тесть, вечная ему память, сказал: «Краси, возьми-ка кувшин и нож, налей вина и отрежь окорока!» И я спустился в подвал, ибо дамаджана с вином и копченый окорок внизу, в подвале, а чтобы спуститься туда, надо ведь спускаться, а не подниматься. Никто не видел, чтобы человек спускался в подвал, поднимаясь при этом, не так ли?

— В котором часу вы спустились? — спросил я Кодова.

— Видите ли, у меня нет привычки ежеминутно смотреть на часы, как это делает уважаемый доктор Беровский. Не знаю, в котором часу я спустился в подвал.

— А в котором часу вышли из квартиры?

— Этого я уж совершенно не знаю. Внизу, в подвале, я потерял представление о времени.

— Почему же?

— А потому. Глотнул там вина из дамаджаны, и на мое сознание начала действовать теория относительности Эйнштейна.

Я посмотрел на Беровского.

— Доктор Беровский, — спросил я, — вы были здесь, когда профессор Астарджиев попросил своего зятя Кодова спуститься в подвал?

— Да.

— Сколько было на ваших часах?

— Без десяти одиннадцать.

— Уверены?

— Плюс-минус полминуты.

— В котором часу товарищ Кодов вернулся из подвала?

— Не могу сказать абсолютно точно, товарищ следователь. В тот момент, когда я возвратился из кухни и вошел сюда, он уже стоял на пороге.

— И когда он уже стоял на пороге — сколько показывали ваши часы?

— Около трех минут двенадцатого.

— Товарищ Кодов, вы вернулись сюда в три минуты двенадцатого. Ветчина и вино были у вас в руках или же вы оставили их на кухне?

— Ничего он не оставлял на кухне! — сказал Беровский и подчеркнул: — Ни-че-го!

— Ах, да! — сказал я, словно только что вспомнив. — Вы, доктор, были в то время на кухне. Извините.

— Пожалуйста.

— Товарищ Кодов, где вы оставили ветчину и вино? Или вы держали их в руках?

— В правой руке, товарищ следователь, я нес нож и кувшин с вином, а в левой — миску с несколькими кусками ветчины.

— А потом? — Я старался помочь ему вспомнить. — Где вы оставили нож, кувшин с вином, миску с ветчиной?

— Нигде я их не оставил. Я их выронил. И вы бы выронили, если б увидели такую картину…

— Что же вы увидели?

— Мой тесть лежал на полу, на правом боку, между телефонным столиком и дверью, ведущей в коридор. На линолеуме темнела лужа крови. Увидев такое, я просто, как говорится, ошалел! И кто не ошалел бы на моем месте, спрошу я вас?

— Да, разумеется, — сказал я. — А что же было с ножом, ветчиной и вином?

— Выронил я их. Я сперва подумал, что у профессора кровоизлияние в мозг или нечто подобное. Он в последнее время себя плохо чувствовал. Это может подтвердить уважаемая моя супруга, его доченька. Верно, Надя? Он чувствовал себя плохо.

— Ну и дальше? — прервал я зловещее молчание, которое вдруг воцарилось в гостиной. — Вы выронили нож, ветчину и вино?

— Мать их!.. Простите! Прости, Надя! — Красимир Кодов бросил на меня тяжелый, полный ненависти взгляд. — Если будете продолжать, — сказал он и потряс головой, — об этом ноже, о кувшине с вином, об этой ветчине — я и вам скажу то же самое. Черт возьми, не придет же вам в голову спросить о другом! Почему все время об этом?!

— Да, да! — сказал я. — Значит, вы их выронили. Когда? В ту же секунду, как вошли, или…

— В моем недоученном мозгу, — продолжал Красимир, не обращая внимания на мой вопрос, — представление о кровоизлиянии всегда связывалось с представлением о крови. Изо рта, из носа, из ушей — не знаю, но непременно течет кровь, понимаете? «Инсульт!» — сказал я себе и, встав на колени, попытался поднять его голову — вообще как-то поднять его, чтобы увидеть, жив ли он… Не знаю! Я просто хотел, наверное, понять, в чем дело, помочь… И тогда заметил, что кровь течет не изо рта. И не из носа. Из спины, из-под левого плеча… Мне стало ясно как дважды два: кто-то ударил его ножом!.. Я вбежал сюда и кричу: «Профессор убит!» И только потом увидел, что весь в крови.

Снова воцарилось молчание. Затем я спросил доктора Беровского:

— Где именно вы были, когда гражданин Кодов крикнул с порога: «Профессор убит!»?

— В полушаге от него, — с готовностью ответил доктор. — Когда он произнес эти ужасные слова, я был в коридоре, между кухней и гостиной, так что хорошо его слышал. Когда вошел в гостиную, он все еще стоял на пороге — просто не мог сдвинуться с места.

— Это так и было? — обратился я к лаборанту Веселину Любенову.

— Да… почти, — ответил тот уклончиво.

— Объясните, — попросил я. — Почему «почти»?

— Доктор Беровский хочет сказать, что был на расстоянии одной-двух секунд от Красимира Кодова, когда Красимир Кодов произносил свою фразу «Профессор убит». И поэтому он слышал его. А по-моему — во всяком случае, так мне кажется, — доктор Беровский вошел в гостиную спустя семь-восемь секунд после того, как Кодов произнес свою фразу.

— Твои секунды, паренек, слишком уж длинны! — улыбнулся Беровский снисходительно, а может, и презрительно.

— Хотите сказать, товарищ Любенов, что доктор вряд ли мог слышать товарища Кодова? — спросил я как можно более спокойно, хотя в ушах у меня звучали гимны в исполнении ста оркестров по сто человек в каждом. — Подумайте, — сказал я. — Ваше «почти» может бросить тень на доктора Беровского…

— Какую тень? — поднялся доктор Беровский. Лицо у него вытянулось и стало напряженным, даже злым. — Какую тень могут бросить на меня россказни этого парня?

— Давай лучше я тебе объясню! — Красимир Кодов встал между ним и мной. — Если ты пришел спустя семь или восемь секунд после того, как я сообщил страшную новость, ты, естественно, не мог слышать меня. Вопрос в следующем: если ты не слышал меня, то кто сообщил тебе об убийстве? Как ты вообще узнал, что мой тесть убит?

— Если у тебя заскок, — сказал Беровский, сев в кресло и закинув ногу на ногу, — то это меня нимало не удивляет: ты достаточно выпил вечером. Но меня поражает этот парень — Любенов! В его возрасте не иметь чувства времени… И ведь он — лаборант, который должен ощущать даже доли секунды, не говоря уже о самой секунде как единице времени. Протекание бактериологических процессов… — Он развел руками, изображая бесконечное, горчайшее недоумение.

— Я высказал свое впечатление! — перебил Любенов. — Почему, интересно, доктор Беровский принимает мои слова так близко к сердцу?

— Вот-вот, почему? — поддакнул Кодов с мрачной иронией.

— Что вы думаете по этому поводу? — обратился я к доктору Анастасию Букову. — Есть у вас мнение по поводу секунд?

— Я считаю, что вопрос этот трудноразрешим, — ответил тихо доктор Буков. — А может быть, и вообще неразрешим!

Ликующий гул ста оркестров в моей душе начал, кажется, стихать. Из ста человек в каждом оркестре остались играть, верно, только десять. «Лиха беда начало, — сказал я себе. — Но вокруг Кодова и Беровского все же закручивается нечто такое, что мне опять запахло хлебом».

— Благодарю, — сказал я доктору Букову. — Вы, конечно, имеете право на свое мнение. Но следствие решит, что трудно установимо, а что неустановимо вообще.

Надя Кодова-Астарджиева сидела, откинувшись на спинку кресла, закрыв глаза. Что думала она о своем муже? «Что бы ты ни думала о нем, — думал я, — не хотел бы я оказаться на твоем месте!»

— Пятнадцать минут отдыха! — сказал я, вставая. — Выкурите по сигарете, разомнитесь. А потом продолжим разговор, но с каждым в отдельности.

Мы с Данчевым вышли на улицу подышать свежим воздухом. На потонувших во мраке фасадах окрестных зданий не светилось ни одно окно. Улица Чехова была пуста, словно вымерла.

Шел мелкий снег.

— Товарищ Кодова, кто, кроме вашего отца, жил в этой квартире?

— Никого с ним не было. С тех пор как мы с мужем переехали в собственную квартиру, он остался здесь один.

— Но ведь у вас есть брат, который работает в Ливии. Может быть, приезжая в Софию, он останавливался у отца?

— Останавливался, но я бы сказала — формально. Большую часть отпуска он проводит… — И Надя передернула плечами.

— Понятно, — сказал я. — Ваш отец жил один. Но жилище его никоим образом не похоже на холостяцкое, правда?

Было заметно, что эта тема ей неприятна, однако, поскольку я ждал, вопросительно глядя на нее, Надя ответила подчеркнуто сухо:

— Отец договорился с женщиной, чтобы она была у него экономкой. В тот же день, как мы выехали.

— До этого он не был знаком с этой женщиной?

— Отец мой был вдовцом двадцать лет!

— Я имею в виду экономку, — настаивал я.

— Она — вдова его бывшего коллеги.

— Значит, это пожилая женщина?

— Я бы не сказала. Дора моих лет.

— Квартира содержится в хорошем состоянии. Но что касается следов присутствия женщины — мне кажется, я их не обнаружил…

— Мой отец дорожил своей репутацией. Он не допускал, чтобы Дора жила у него. — Вдруг ее рот искривился, и она сказала со злостью: — И не будем больше говорить на эту тему!

— Хорошо, — согласился я. — Не буду о Доре. Но я хотел бы знать, есть ли у вашего отца наследники, которые предъявят права на квартиру?

— Кроме меня и моего брата?

— Да.

— Дора. Она не упустит своего!

— На каком основании? Ведь она не была его законной женой?

— Но фактической — была. И поэтому я предполагаю… Я даже уверена, что папа перевел квартиру на ее имя.

— А виллу в Бояне? Мне известно, что у вашего отца есть двухэтажная вилла в Бояне. Может Дора предъявить права и на нее?

— Нет. На виллу — не может. Но вообще дело с этой виллой сложное. Сначала папа хотел перевести ее на мое имя — путем фиктивной продажи. А моему брату завещал свое имущество в сельской местности — дом с двумя декарами приусадебного участка… Потом ему пришло в голову другое — решил «продать» виллу моему брату, а мне и Краси завещать свою усадьбу в селе. Он ожидал приезда моего брата, и если бы дождался — не имею представления, что бы я унаследовала: виллу в Бояне или дом в селе.

Я улыбнулся.

— Если это не личная тайна, что бы вы предпочли?

— У моей дочери малокровие, я предпочла бы проводить с ней месяц-другой подальше от Софии. Но муж не дает мне и заикнуться о селе. — При упоминании о муже лицо ее вновь потемнело. — Не знаю! — Она вздохнула и снова передернула плечами.

А мне вновь послышалось нечто бравурное — марш, исполняемый сотней оркестров.

Я попросил Надю Кодову-Астарджиеву покинуть гостиную и распорядился позвать ее мужа.

— Гражданин Кодов, — сказал я, — повторите мне, что вы несли в руках, когда вышли из подвала?

— Сколько раз рассказывать одно и то же?! — возмутился Красимир, зло сверкнув глазами. — В правой руке у меня были нож и кувшин, в левой — миска с ветчиной!

— Не оставляли вы где-нибудь нож, кувшин и миску перед тем, как войти в прихожую?

— Да зачем мне их было оставлять?

— Подумайте!

— О чем думать, черт возьми!

— Кодов, — сказал я, — сейчас я прикажу дать вам в руки полный кувшин, нож и миску с ветчиной. И посмотрю, как вы откроете входную дверь, не положив на пол эти вещи хотя бы на секунду!

— Глупости, — сказал Кодов. — Дверь была открыта, и я просто толкнул ее ногой.

— Открыта, говорите вы… Неужели, отправляясь в подвал, вы оставили дверь в квартиру открытой? Не верится, Кодов! Подумайте!

Кодов, помолчав, ответил уверенно:

— О чем думать! Никто в мое отсутствие не входил и не выходил. Значит, проклятую дверь оставил открытой я!

— Допустим, — согласился я и в свою очередь помолчал. — Вы толкнули ногой открытую дверь, вошли, увидели тело профессора и от неожиданности или же от страха, все равно, выронили все из рук. Затем вы опустились на колени и, поняв, что ваш тесть заколот ножом, бросились в гостиную.

— Точно так! — сказал Кодов.

— А дверь?

Он не знал, что отвечать.

Я распорядился позвать доктора Беровского и Любенова.

— Вы первыми увидели убитого. Была ли дверь в прихожую открыта?

— Открыта! — быстро ответил доктор Беровский.

— А вы почему молчите, товарищ Любенов?

— Не уверен, была ли она открыта, — сказал лаборант. — Просто не могу вспомнить. Кажется, она была закрыта.

— Открыта, закрыта! Так ли это важно? — спросил мрачно Кодов.

Не ответив ему, я спросил всех троих:

— Вы видели нож, который был найден возле тела профессора?

— Разумеется, видели, — ответил доктор Беровский.

— Этот нож принадлежал профессору? Видели ли вы здесь этот нож когда-либо раньше?

Все трое отрицательно покачали головами.

— Гражданин Кодов, где вы взяли этот нож?

— На столе на кухне. Там я его и взял!

— Доктор Беровский, — сказал я, — в соответствии с арифметическими подсчетами, которые я произвел в минутах и секундах, в момент убийства вы были на кухне. Расстояние от кухни до прихожей не столь уж велико. Неужели вы не слышали никакого подозрительного шума в прихожей — вообще ни-че-го?

— Ничего я не слышал, — ответил Беровский. — На кухне играло радио.

Я спросил Любенова:

— Играло в это время радио?

— Играло, — подтвердил тот. — Когда мы с доктором Беровским выбежали в прихожую, оно продолжало играть.

Я попросил Кодова и Любенова выйти.

— Доктор Беровский, — сказал я, — вы ушли на кухню до того, как позвали профессора к телефону. Не вспомните ли вы точное время, когда покинули гостиную?

— Разумеется. Было ровно без трех минут одиннадцать. Через минуту после того, как я вошел в кухню, зазвонил телефон в прихожей.

— Но ведь на кухне играло радио! — Я посмотрел ему в глаза и помолчал. — Как могли вы услышать телефон? Вы ничего не слышали, когда кто-то убивал профессора, ничего не слышали, когда он рухнул на пол, но услышали негромкий телефонный звонок. Как вы это объясняете?

Доктор снисходительно улыбнулся.

— Объяснение, дорогой товарищ следователь, очень простое. Без двух минут одиннадцать по радио звучало адажио из концерта Шумана. А потом, после одиннадцати, загремела эстрадная музыка. Когда звучит минорное адажио из концерта Шумана, можно отлично услышать телефонный звонок в прихожей. Но когда гремит эстрадный оркестр, даже если десять человек рухнут на пол в прихожей, все равно ничего не услышишь. Ставлю тысячу против одного!

— Откуда передавали этот концерт Шумана? — спросил я.

— Не могу сказать. Я вошел во время финала.

— Хорошо, — сказал я. — А зачем вы пошли на кухню и что делали там до семи-восьми минут двенадцатого?

— У меня язва, я пошел лекарство принять. Потом сидел на лавочке в чулане, ждал, пока боль утихнет. В этом нет ничего загадочного, не правда ли?

— Конечно, — сказал я. — Ничего загадочного: гостя беспокоит язва, он идет на кухню выпить лекарство, а в это время хозяин падает на пол, пронзенный ножом. Искать связь между этими событиями может только человек, пишущий детективные романы. Но я не писатель.

— И слава богу! — Доктор Беровский улыбнулся и пожал мне руку (вероятно, поздравил меня с тем, что я не писатель).

Закашлявшись, я полез в карман за носовым платком, потом посмотрел в окно — стекло было заснеженное…

Те оркестры еще звучали в моей душе, но я не улавливал ни мелодии, ни маршевых ритмов. Слышался лишь гул, но и это было хорошо. В конце концов, следователь не обязательно должен уже в первый момент следствия непременно взять быка за рога, не так ли?

<emphasis>Глава третья</emphasis>

РАССКАЗ ДОКТОРА АНАСТАСИЯ БУКОВА 1

На рассвете восьмого января Красимира Кодова временно задержали в следственном отделе, а доктор Беровский, Любенов и я подписали декларацию о невыезде.

Следователь Ламби Канделаров, на которого было возложено предварительное следствие по делу об убийстве профессора Ивана Астарджиева, дал распоряжение инспектору Тодору Манчеву просмотреть личные бумаги профессора в институте вирусологических исследований, а инспектору Милушу Данчеву — допросить его экономку Дору Басмаджиеву и изучить его гражданское состояние в районном совете.

В квартире профессора Астарджиева остались после нас следователь Ламби Канделаров, сержант и милиционер — для охраны жилища до распоряжения следственных и общинных органов.

Приближался пятый час. Еще не начало светать, продолжал падать легкий снежок, скапливаясь шапками на уличных фонарях. Утро было холодное, и после бессонной ночи и пережитых ужасов у меня просто зуб на зуб не попадал. Я шел по заснеженным улицам сгорбившись, будто нес на спине какой-то груз.

Я жил в квартале Лозенец, напротив соснового леса. Открыв дверь своей однокомнатной, войдя в маленькую прихожую, я испытал такое чувство, как будто лезу в чужую квартиру. Неприятная дрожь, точно прикоснулся обнаженным телом к скованному морозом металлу, сотрясла мои плечи, и смутный, неясный страх охватил сердце, словно меня подстерегало какое-то отвратительное пресмыкающееся. Подобный страх я уже испытал однажды, когда бродил поздно вечером, при луне, по оползням и холмам родопской местности Змеица. Мне все время казалось, что вот-вот выползет огромный, как дракон, уж трех метров длиной, с гирей на хвосте… Но ничего там не появлялось, если не считать каких-то мышей и сусликов, перебегавших узкую тропинку, чтобы мгновенно шмыгнуть в ближайшие кусты.

А в остальном, если исключить страх перед ужами, я храбрый человек. Пересекая, например, эту местность Змеицу, я и не вспомнил о свирепых волках-одиночках, о которых с незапамятных времен рассказывали, что они превратили эту местность в свое любимое пристанище. Я шагал по безлюдной тропинке, насвистывая что есть силы все, что приходило в голову, наплевав на всех волков на свете. Я инстинктивно чувствовал их присутствие вокруг, ощущал их горящие глаза, глядящие мне в спину, но шел по тропинке и еще сильнее свистел. Никаких волков не было у меня на уме. Я вообще о них не думал.

Да и по характеру я не очень чувствителен. Когда, например, момчиловская царица, корова Рашка, расхворалась, я дал разрешение ее зарезать. И не думает ли кто-нибудь, что я остался в Момчилове, чтобы дождаться там ее кончины, как это наверняка бы сделал какой-нибудь сентиментальный ветеринарный врач? Ну нет! Я сразу же сломя голову помчался на велосипеде в село Кестен, так как вдруг вспомнил, что там у меня очень важное дело. Я даже завернул в корчму, находившуюся в самом начале села Кестен. Проглотил там стоя две рюмки плодовой ракии, будто Рашке предстояла еще долгая жизнь, а не ждал ее острый длинный нож момчиловского мясника… Такой уж я человек — малость суховатый, не спорю; трагедии проходят рядом с моим сердцем, не особенно его задевая.

И не было у меня причин так уж сильно волноваться из-за полуночной бойни на улице Чехова, хотя я, бывало, играл в шахматы с профессором и получал добровольно «мат» только для того, чтобы немножко порадовать одинокого старика. Сердце у него было пробито двумя инфарктами, и надо было быть зверем, чтобы по собственной воле не попадать в «матовое» положение… Но одного ли достойного убили в этом душевнобольном, неуравновешенном мире, чтобы переживать бог знает как!.. Просто я всю жизнь плохо переношу холод и бессонницу, поэтому, когда я вошел в свою однокомнатную (которая вообще-то очень уютна), мне показалось, что я лезу в чужую квартиру и что в темноте меня подстерегает какое-то жуткое пресмыкающееся. Я так устроен, что бессонница и холод истощают мою нервную систему, а вовсе не потому, что я сентиментальный человек. Какие уж, извините, сантименты у ветеринарного врача! Я бы абсолютно не испытывал страха, если бы хорошо выспался ночью и на улице грело теплое солнышко, а не сыпал унылый этот снег.

Во всяком случае, зашвырнув свою шляпу на один стул, я опустился на другой, не снимая пальто, вытянул ноги и закрыл глаза. И вот профессор, такой, каким я видел его недавно — скорчившийся, с вытаращенными глазами и раскрытым ртом, в луже крови, — возник передо мной. Я нахмурился, потому что мне никогда не нравились подобные «натюрморты», я всегда отдавал предпочтение картине с двумя яблоками (пусть даже и с острым н о ж о м, который лежит рядом, на столе) или в крайнем случае натюрморту с фазанами, или с дикими утками, или с какой угодно иной пернатой дичью, с неизбежной бутылкой вина и с еще более неизбежной недопитой рюмкой! Но тело человека, пронзенное ножом, с застывшим ужасом в остекленевших глазах, с замершим криком на мертвых губах — нет, такие картины не по мне (хоть я и хладнокровный человек), и потому я вскакиваю, размахивая руками, бегу к водопроводному крану и ополаскиваю лицо холодной водой… Это было, конечно, несерьезно с моей стороны, в результате меня начало сильно лихорадить и охватил озноб… Я забыл включить электрическую плиту! Что ж, за рассеянность приходится платить. Однокомнатные квартиры у нас такие холодные — я бы сказал, ледяные, когда они не подключены к отопительной сети ТЭЦ, как это и случилось с моей. И, помня об этом, не должен был я в такой ледяной квартире ополаскиваться рано утром холодной водой, пока не обеспечил себе хоть немного живительного тепла от электрической плиты или от какого-либо другого электрического прибора.

И вот наконец мне пришла в голову разумная мысль: пойти к моему доброму другу Аввакуму Захову. У него в гостиной камин, и зимой он всегда поддерживает в нем огонь.

Я ходил в гости к профессору, потому что мы работали с ним в одном институте, в одной лаборатории, нас сблизили общие научные задачи. Случалось, иногда к нему приходила и его дочь Надя (я уже говорил, что ее глаза напоминали мне глаза моей Христины — игривые, хитрые, лукавые). Разумеется, я помнил Христину такой, какой она была лет пятнадцать-шестнадцать тому назад, но это не имеет значения — Надя моложава, а я уже не молодой человек: тридцать лет — не шутка… И не из-за Нади я ходил к профессору, а потому, что нас с ним сближали общие профессиональные задачи, и, наконец, потому, что он любил играть в шахматы и я испытываю к этой игре такую же симпатию, как и он. Вот почему мое присутствие в профессорском доме объяснимо. А почему туда ходил Аввакум — это обстоятельство длительное время было окутано для меня тайной.

Если случалось, что мы появлялись у профессора вдвоем с Аввакумом, а Нади там не было, я тактично уступал роль первой скрипки моему другу, то есть незаметно выключался из разговора, говорил о чем-либо лишь тогда, когда тот или другой задавали мне вопросы. Поскольку, однако, оба не особенно старались вовлечь меня в беседу, а иногда даже вообще забывали обо мне, я внимательно вслушивался в их разговоры и, точно бесстрастный компьютер, заносил каждую их мысль в соответствующие досье-характеристики. Так я постепенно и понял, что влекло Аввакума к профессору и его дому.

Большинство пожилых людей, проводящих свои дни преимущественно в уединении, с большой охотой рассказывают обычно свою биографию и делятся своими воспоминаниями всякий раз, как только случай предоставит им любопытных или хотя бы просто внимательных собеседников. Это правило полностью применимо и к моему профессору. Но я бы ни в коем случае не стал утверждать, что Аввакум слушал профессора с одинаковым вниманием и что он проявлял одинаковый интерес к его рассказам. Нет! Когда профессор, например, с увлечением повествовал о том, как он жил в Париже, проходя специализацию по микробиологии в Пастеровском институте, какая историйка была у него с хозяйской дочкой и в каком ресторане около Люксембургского парка он однажды ел устриц в соусе, приправленном лимонным соком или соком винной ягоды, и о других событиях подобного рода, Аввакум явно скучал, пускал клубы дыма из трубки и смотрел сквозь них, погруженный кто знает, в какие мысли и дела. Он делал вид, что слушает, но я мог поставить старую, заслуженную честь коровы Рашки против шумной славы всех современных коров с высокими надоями, что Аввакум не слышал ни единого слова из прочувствованных рассказов профессора, а думал, наверное, о загадочных письменах фракийцев или этрусков, о последнем представлении «Щелкунчика» Чайковского или о каком-либо новом издании сборника алгебраических задач. Кто знает, о чем думал Аввакум, когда профессор рассказывал о старшей дочери своих парижских хозяев или об устрицах в соке винной ягоды и о Люксембургском парке?

Совершенно иной интерес проявлял Аввакум к житью-бытью профессора, когда тот начинал говорить о той истории с девушкой Виолеттой из села Дивдядово Шуменской околии. О святая простота, богиня из богинь!.. Когда ее дух воцарялся в доме профессора, Аввакум весь превращался в слух, а стены профессорской гостиной внезапно исчезали, превращаясь в округлые холмы над Дивдядовом и долиной Тичи, золотой благодаря пшенице и шелковой благодаря кукурузе, богатой преданиями старины, в зное которой хвосты коней развевались, точно священные хоругви…

Но если кто думает, что Аввакум расспрашивал профессора об исторических событиях, происшедших на земле Дивдядова в Аспарухово или Омуртаговское время, он глубоко ошибается. Аввакум был таким докой в древней истории, что даже какой-нибудь профессор-историк вряд ли мог бы открыть ему что-нибудь новое в этой науке. Поэтому я и задавал себе вопрос: «Что, в сущности, связывает Аввакума с Астарджиевым? Почему он подолгу засиживается в этом доме?»

Профессор Астарджиев работал когда-то, в молодые свои годы, учителем в шуменской гимназии. Там он познакомился с девушкой Виолеттой из расположенного недалеко от Преслава села Мостич. Окончив гимназию, Виолетта в том же году получила назначение вольнонаемной учительницей в начальную школу села Дивдядово. И, таким образом, в треугольнике Мостич — Дивдядово — Шумен зародилась и разгорелась большая, необыкновенная любовь. В те годы гитар, мечтаний и нелегальной деятельности такое случалось — вспыхнет и разгорится романтичная любовь. Я уже давно дружил с Аввакумом, еще с момчиловских времен, и знал, что сердце его недоступно женщинам, романтике и нежным чувствам. Он отверг Балабаницу, эту момчиловскую Фрину, двум любовницам позволил проглотить цианистые соединения, потому что эти женщины были замешаны в шпионских аферах (играя с ними в любовь, он их и разоблачил), с балериной, танцевавшей в «Спящей красавице», поддерживал бог знает какую дружбу, не говоря уже о его вульгарной связи с официанткой из бара на улице Искыр, — о какой романтике, извините, может идти речь в отношениях, где «кинжал и яд» и букетики фиалок были ему одинаково необходимы как подручные средства! Был ли он способен на искренние чувства и в какой степени? В своих заметках о нем я описывал его любовные связи, как говорится, в их внешнем проявлении — бог меня хранил от того, чтобы пытаться проникнуть в них глубже. Лишь опытнейший «спелеолог» мог проникать в глубины души этого человека, а я в этой области был и остаюсь самым обыкновенным дилетантом. Но все же я считаю, что его сердце недоступно для так называемой «романтичной» любви.

Поэтому я удивился жадному любопытству, с каким он слушал рассказы Астарджиева о любви его и девушки Виолетты. Как они под вечер гуляли по дороге, ведущей в Мостич, когда солнце садилось за преславскую гору и от его стелющихся по земле лучей колосья пшеницы — слегка раскачиваемые восточным ветром — выглядели как взволнованное медно-золотое море; как они останавливались под дикой яблоней, обнимались, а воздух вокруг благоухал смешанным запахом бузины и ромашки, тимьяна и полыни; и как сверчки именно в этот час начинали свою бесконечную музыку, продолжавшуюся вплоть до рассвета, когда восточный ветер сменялся ветром, идущим с Преславского Балкана.

— И однажды вы провели ночь под дикой яблоней? — спросил как-то Аввакум.

— Зачем?

— Вы так красиво рассказываете об утренних часах в этом селе Мостич! — ответил Аввакум. — Я был на раскопках в этом краю и прекрасно помню, что рано утром ветер поворачивал и начинал дуть с Преславского Балкана. Перемена ветра происходила обычно к пяти часам, в направлении, обратном движению часовой стрелки. Ваши впечатления очень точны, и поэтому я спрашиваю вас, не спали ли вы с этой девушкой на свежем воздухе, под дикой яблоней.

— Ну что вы говорите! — распростер свои длинные руки профессор. — Такая возможность — спать на воздухе, под дикой яблоней — вообще не приходила нам в голову! В то время была другая мораль, дорогой друг, для нас любовь была чем-то святым, а вовсе не спортом. А о ранних утренних часах я вам расскажу. Вставал я на рассвете, садился на велосипед (у меня был «пежо») и крутил педали по дороге в село Мостич. Иногда я заставал ожидавшую меня Виолетту уже под дикой яблоней, иногда сам ее ждал — как когда случалось!

— Понимаю, — сказал Аввакум. — В то время дорога не была асфальтированной, местами были рытвины, и, когда человек ехал по ней на велосипеде, он не мог точно рассчитать свое время. Поэтому на определенное место прибывал то с опозданием, то раньше.

— Хм, дело было не в дороге! — усмехался с добродушной снисходительностью профессор. — Мой «пежо» был вездеходом, а у нее был шаг козленка! Мы оба могли лететь по воздуху, если надо. Но у нас не хватало терпения, дорогой друг, мы спешили увидеться, горели от нетерпения встретиться. Для каждого из нас ночь тянулась целую вечность. Как только мы замечали, что начинает светать, мы бросались навстречу друг другу! Мы не смотрели на часы, а слушали свои сердца. Поэтому случалось, что кто-то из нас опережал другого и достигал дикой яблони раньше.

— Понимаю, — снова сказал Аввакум. — Между часами одной марки и одной модели может существовать опережение или отставание, которые выражаются плюсом или минусом, а что же остается сердцам людей! — Он засмеялся. — У людских сердец случается, что опережение и отставание, плюсы и минусы во времени измеряются не секундами, не минутами, даже не часами. А целыми эпохами! Вы не согласны?

— Э, вы заходите слишком далеко, мой друг. Мы с Виолеттой были детьми одной эпохи, то есть смотрели на мир одними глазами.

— Чудесно! — сказал задумчиво Аввакум.

— Хорошие были годы! — вздохнул профессор.

Разговоры в этом духе велись почти всякий раз, когда Аввакум приходил в гости к профессору. Тема «Виолетта» не была, разумеется, бесконечной. За несколько месяцев она была исчерпана, ее продолжительность не нашла отражения в длинной нити лет. Виолетта не смогла дождаться того торжественного часа, когда ее супруг был увенчан титулом профессора, она умерла, не увидев его даже доцентом. Так что, сколько бы историй из любви Павла и Виргинии, Германа и Доротеи ни содержала их дружба, она могла давать пищу для беседы двух друзей самое большее на несколько месяцев, а потом иссякла, как пересохший источник. Но вскоре вокруг этого источника начали расти точно грибы новые темы. Однажды возник разговор о старой дороге в Мостич, в другой раз — о прежних велосипедах «пежо». Какая сталь, какая резина! Этот ветеран еще делал свое дело. Профессор подарил его почтальону, а тот, уйдя на пенсию, передал своему сыну. Внук почтальона еще катался на бессмертном «пежо» по улицам еще более бессмертного села Мостич.

— Тайна столь долгой жизни велосипеда кроется в качестве стали, — сказал однажды Аввакум.

Профессор задумчиво проговорил:

— Сталь — да, конечно, но и работа! До войны люди делали все из хорошего материала, это верно, но они ведь и старались хорошо сделать! Например, этот мой велосипед… — Вздохнув, он замолчал.

Мне казалось, Аввакум полюбил профессора из-за этих его вздохов и из-за его молчания, наполненного, наверное, бог знает какими заботами и мыслями.

Эта привычка — слегка вздохнув, своевременно умолкать — была и у самого Аввакума.

Аввакум встретил меня в своем повседневном халате, но под ним был одет так, словно готовился уходить или только что вернулся откуда-то.

— Возвратился после ночных похождений или намереваешься сделать ранние визиты? — спросил я его будто в шутку, раздеваясь в прихожей.

— И на этот раз ты не смог угадать, — нахмурился Аввакум. — Когда ты наконец научишься видеть? Если б я возвратился после ночных «похождений», я был бы небрит, веки у меня были бы как полузакрытые ставни, а зрачки мутные. Всмотрись, пожалуйста, как это подобает внимательному человеку, и ты поймешь.

— Тебя куда-то срочно вызвали, — сказал я, — и ты готовишься к выходу.

— Опять двойка! — Аввакум покачал головой. — Если бы меня вызвали срочно, неожиданно, был бы я сейчас в домашних туфлях? Разве бы я набил и закурил свою самую большую трубку, а?

Он открыл дверь и пропустил меня в гостиную.

В камине горел чудесный огонь. Воздух тонко благоухал пылающими буковыми поленьями, еще более тонко благоухал коньяк «Преслав». Аввакум предпочитал его и французскому, и греческому. Насколько я мог судить по его лаконичным высказываниям и намекам, «Преслав» напоминал ему об археологических изысканиях и приключениях разведчика в дорогие его сердцу времена молодости. Я понимал его чувства. К примеру, всякий раз, когда я бываю в Момчилове, я останавливаюсь обедать в запущенной, обветшалой корчме бай Гроздана. Через две улицы — новый современный ресторан «Балкантуриста», но я не предпочитаю его постаревшей от времени корчме бай Гроздана. Она напоминает о прошлом, о момчиловской очаровательной Балабанице, занимавшей наши умы…

Огонь в камине буйствовал, напротив камина стояло любимое кресло Аввакума — массивное, венского стиля конца прошлого века, на колесиках, обитое бархатом темно-красного цвета, уже довольно потертым. На круглом столике красного дерева с массивными для его размеров столешницей и ножкой (впрочем, массивной и тяжелой была вся мебель в доме Аввакума), на знакомом мне круглом столике дымилась поставленная на глазурованную тарелочку большая джезва с только что вскипевшим кофе.

Я придвинул табуретку, сел поближе к камину и вытянул руки к огню, чтобы погреть их. Аввакум принес и для меня кофейную чашку и рюмку и пригласил расположиться у столика.

— Ты вот не смог угадать, выходил ли я из дому или же вернулся откуда-то, — начал он, наливая мне кофе и наполняя мою рюмку коньяком. — Я же попытаюсь рассказать, что случилось с тобой сегодня, — он посмотрел на свои часы, — между пятью и шестью часами утра. Не возражаешь?

Мне давно известна его страсть решать задачи такого рода. Есть ведь читатели, у которых хобби — решение кроссвордов, напечатанных на последних и предпоследних страницах газет и журналов. Любимым же развлечением Аввакума было разгадывать последние час или два повседневной жизни его друзей. И врагов тоже. Или, например, положение начатого уже предварительного следствия.

— Прошу! — сказал я ему, хотя в это утро у меня и не было настроения для подобных игр.

Попыхав трубкой, Аввакум сказал:

— Без четверти пять ты вышел из дома профессора Астарджиева и отправился пешком к себе домой.

— Откуда ты знаешь, что я был в доме профессора Астарджиева? — Я почувствовал, как какая-то дрожь — или нечто подобное — пронзила одновременно и мое сердце, и мою душу.

— Потом объясню, — сказал Аввакум. — Итак, ты вышел без четверти пять. Ты настолько был в несебя, что просто не замечал, как и шел, — бежал ли ты как преследуемый или же волочился как побитый. Может, на некоторых участках пути ты бежал, а на других еле тащился. Ритм ходьбы был синхронным с твоим душевным состоянием. Но, двигаясь в таком ритме, ты прошел путь от Астарджиева до своего дома примерно за пятнадцать-двадцать минут. Измотанный, ты вошел в свою небольшую прихожую, швырнул шляпу на стул, который находится справа от журнального столика, закутался в пальто и побыл так, окоченевший от холода и мучительных переживаний, примерно минут пять. Затем, пришпоренный великим инстинктом самосохранения, ты вскочил, взял шляпу и бросился бежать ко мне, верно? Но от волнения и спешки вместо того, чтобы взять шляпу со стула, ты схватил шляпу, которая была на вешалке. В этот момент там находилась твоя светлая летняя шляпа. И ты пришел ко мне в зимнем пальто и летней шляпе, любезный. Лицо у тебя все еще синевато-серого цвета, а в глазах — все еще ужас. Не хочешь взглянуть на себя в зеркало?

— Не надо, — сказал я грустно.

Мы помолчали.

Он налил в мою рюмку коньяка, налил и в свою, встал и отлил несколько капель на пол.

— Вечная память профессору, — сказал он. — Пусть земля ему будет пухом.

Ноги у меня дрожали, колени подгибались. Я уморился, пока добирался сюда, на улице было так скользко! Но я тоже поднялся и дрожащей рукой отлил на пол несколько капель.

— Мир праху его! — промолвил я, удивленный и смущенный. Потом спросил Аввакума: — Что, Надя тебя уведомила по телефону?

В уголках губ появилась у Аввакума едва заметная добродушно-ироническая улыбка.

— Для меня, милый, дочь профессора не просто Надя, а Надя Кодова. Люди, окружавшие профессора, чужие мне. Даже его дочь. Тебе хорошо известно, что я поддерживаю с ними лишь формальное знакомство. Я — последний, к кому бы обратилась Надя по какому бы то ни было поводу. Даже по поводу смерти своего отца.

— Но все же кто-то ведь рассказал тебе о событиях? — настаивал я взволнованно, даже нервно.

Аввакум долил мне коньяку, снова пыхнул дымом, пристально глядя на огонь, потом пошел к широкому окну, выходившему на террасу дома, и раздвинул шторы. Уже наступило бледно-серое утро. По-прежнему валил снег.

— Несколько лет тому назад мне посоветовали познакомиться с профессором, — сказал Аввакум, усаживаясь в кресло. — Никаких подозрений не было, напротив, о нем шла слава как об очень честном, лояльном ученом… Но он был видным микробиологом, работал в секретной лаборатории, имел дело с ядами — короче говоря, им могли заинтересоваться иностранцы. Поэтому мне посоветовали познакомиться с ним — на служебном языке это означает, что мне дали поручение узнать, нет ли поблизости «волка»…

— Вот, значит, каким другом ты был профессору! — сказал я с упреком.

Не обратив внимания на мой упрек, Аввакум продолжал:

— Но за эти годы никакого «волка» около профессора не появилось, а случилось так, что я с ним подружился. О покушении же я узнал вчера вечером. Мне позвонили из моего отдела — там поддерживают связь с управлением милиции.

— А почему же ты не пришел туда сразу?

— Потому, что этот случай — дело криминальной милиции. Если убивают человека, криминальная милиция начинает расследование. Бывает, что ведется параллельное расследование — разумеется, если в «соответствующем» месте решат, что это необходимо. Я бы проявил интерес к этому случаю, но о таких вещах думают другие, а я только исполняю.

— Господи, неужели его убили иностранные агенты? — спросил я.

Аввакум не ответил. Пренебрежительно усмехнувшись, пожал плечами.

— Тогда кто же мог извлечь пользу из его смерти? — продолжал я. — Чьим интересам угрожал профессор? Уж не стал ли он «персоной нон грата» иностранным фирмам, производящим сыворотку?

— Не читал ли ты недавно какой-нибудь романчик из «черной серии»? — спросил насмешливо Аввакум.

— И все же, — настаивал я, — ты имеешь что-нибудь в виду, ведь правда?

Задумчивая улыбка проскользнула по губам Аввакума, однако глаза продолжали смотреть холодно.

— Ты имеешь что-нибудь в виду? — повторил я свой вопрос.

— Имею, конечно. — Он слегка развел руками. — Человек — это звучит гордо, но от человека всего можно ждать… Таков мой девиз, его я всегда имею в виду.

Снаружи, за стеклами, светлело все больше. Продолжал идти легкий снежок.

<emphasis>Глава четвертая</emphasis>

РАССКАЗ СЛЕДОВАТЕЛЯ МИЛИЦИИ МАЙОРА ЛАМБИ КАНДЕЛАРОВА 1

Когда ушел последний из гостей Астарджиева, ветеринарный врач Анастасий Буков (этот человек показался мне в отличие от других сильно опечаленным), я созвал в гостиной небольшое совещание, чтобы обобщить полученные результаты предварительного следствия. Кроме двух инспекторов, Данчева и Манчева, я пригласил и сержантов — Наума и Рашко, чтобы они, находясь пока только на подступах к большой криминалистике, видели, как работает начальство, и учились мастерству. Рашко — добродушный, чересчур разговорчивый, хоть в общем серьезный парень. Наум же — такой унылый, будто у него ноют зубы или будто кто-то его изругал. Чтобы выглядеть строгим, Рашко завел под носом коротко подстриженные усики, а Наум — вероятно, чтобы иметь вид человека, склонного к философским размышлениям, — носит тонкие усики, подковообразно изогнутые в сторону торчащей четырехугольной бородки. Когда-то он видел портрет арабского халифа и, кто знает почему, воспринял его как образец «большого» человека, которому стоит подражать.

Поскольку я рассказал о сержантах, надо рассказать немного и о двух моих лейтенантах. Манчев — человек практики, а Данчев — рассудка. Манчев женат, любит хорошо поесть, носит длинные галстуки и начищенную до блеска обувь. Данчев холост, скептически относится к семейной жизни, редко надевает галстук, любит выпить пива — за чужой счет.

Но вернемся к делу. Следует признать, что истекшие часы не прошли для меня даром. С начала следствия я выкурил почти пачку сигарет, во рту была горечь, глаза чесались. Я тер тыльной стороной ладони свои проклятые зенки, как это делают дети, когда их клонит ко сну. Но мне не спалось. Когда я лег на диван, я начал вертеться с боку на бок, словно какой-то жалкий неврастеник, — лишь усталость заставляла меня лежать. И когда я закурил последнюю сигарету, мне пришло в голову, что я впервые ощущаю усталость — будто на моей голове шляпа из свинца, но она никому не видима, даже мне. «Усталость ли это? — испугался я, всматриваясь в сигарету, которая расточительно дымила, зажатая моими пальцами. — Прошу, прошу! Вы за кого меня принимаете? Если я не ПРОФЕССИОНАЛ, а пришел с преподавательской КАФЕДРЫ, значит, у меня на губах молоко не обсохло, не так ли?» Я глубоко затянулся и сказал про себя: «Ну хорошо, думайте что хотите! К черту! Скоро вы увидите, с кем имеете дело, о, очень скоро!» Сделав усилие, чтобы сдвинуть назад свинцовую шляпу и решительно выбраться из тумана, который все больше сгущался вокруг меня, я сказал:

— Будьте внимательны. В данном случае убит не кто-то, кого знает лишь кучка людей и на чье место кадровик может поставить любого! Совсем нет! Насильственным путем убрали крупного ученого. И поэтому, как говорится, пошевеливайте мозгами, сосредоточьте внимание на картинке. Итак… Вчера был Иванов день, не правда ли? Профессор Астарджиев, хоть он и биолог, и начальник исследовательской лаборатории при Институте вирусологических исследований, решил, как и другие простые смертные, отпраздновать свои именины. Будучи вдовцом и живя одиноко, он пригласил на ужин приятную компанию, состоящую из близких людей: свою дочь Надю и своего зятя Красимира Кодова. Сына Радоя профессор не мог пригласить — в настоящее время тот проживает в Ливии, он инженер-нефтедобытчик. Астарджиев пригласил также своего помощника доктора Петра Беровского, сотрудника доктора Анастасия Букова и лаборанта Веселина Любенова, кандидата наук. Компания, как говорится, лучше некуда — то есть все люди солидные.

Теперь позволю себе сказать несколько слов о каждом из приглашенных. Надя, дочь профессора. Ей тридцать шесть, она директор фирменного магазина готовых меховых изделий. Имеет высшее торговое образование. Ее мужу — Красимиру Кодову — сорок, работает административным директором отеля «Париж», окончил институт в Шумене. Доктор Петр Беровский — пятидесяти лет, помощник профессора, автор книги по вопросам микробиологии, разведенный, бездетный. Бывшая его жена — врач, начальник отделения в больнице Медицинской академии. Анастасий Буков — ветврач, специализировался на микробиологии, три года работает в институте. Веселин Любенов два года работает лаборантом в институте, кандидат наук, ответственный за противопожарную охрану, тридцатилетний холостяк.

Итак, состоявшийся вчера вечером праздничный ужин проходил в столовой. Посуда, как вы, наверное, заметили, еще не убрана. В четверть одиннадцатого гости переместились сюда, в гостиную, пили кофе — вот и кофейные чашечки еще на столе. Я предполагаю, что к десяти сорока пяти Красимиру Кодову захотелось выпить еще. (В это время большинство директоров и управляющих отелями класса «люкс» и «суперлюкс» имеют привычку пить — кто вино, кто виски, в зависимости от обстоятельств и настроения.)

Должен вам сказать, что я извлекаю уроки для работы не только непосредственно из жизни, из опыта, из практики, но и из книг, из документов. Некоторые мои коллеги относятся ко мне с недоверием из-за того, что я изучал криминалистику по книгам, не на основе жизненной практики. Что же поделаешь!

Я читал, товарищи, судебные дела, где собраны документы следствия против директоров и управляющих отелями высшей категории. И знаете ли, какое я сделал открытие? К одиннадцати часам директоров обычно охватывает скука, и они испытывают потребность немного поразвлечься. Одни развлекаются с подведомственным женским персоналом, другие любят выпить выдержанного вина в компании с друзьями. Эти последние часто сочетают питие с игрой в покер или кости. Вы ведь знаете, что каждый развлекается в зависимости от характера и от того, разумеется, что на более изысканном языке называется «культурой».

Да, так о чем же говорят дела и документы. Они говорят о том, что большинство директоров отелей класса «люкс» и «суперлюкс» к одиннадцати часам вечера испытывают непреодолимое (или труднопреодолимое) желание развлечься — или с женщинами, или вином и азартной игрой.

Это обобщение в применении к нашему праздничному ужину может пролить свет на поведение СВИДЕТЕЛЯ № 1 — Красимира Кодова, супруга Нади.

Как он себя чувствует в одиннадцать часов? Как обычно: хочет выпить. Ведь говорят же, что привычка — вторая натура. И вот вторая натура Красимира Кодова требует вина. Другие гости пьют кофе, а он хочет выпить вина. Но вино закончилось, поэтому профессор говорит примерно так: «Зятек, возьми кувшин и нож, спустись в подвал и налей вина. Да отрежь заодно кусок свиного окорока, чтобы было чем закусить!»

Без десяти минут одиннадцать Красимир Кодов спускается в подвал.

Без трех минут одиннадцать доктор Беровский покидает гостиную и идет на кухню.

Без двух минут одиннадцать звонит телефон в прихожей.

Без двух минут одиннадцать профессор Астарджиев покидает гостиную и идет в прихожую поговорить по телефону.

Между без двух минут одиннадцать и двумя минутами двенадцатого профессор убит.

Если экспертиза покажет, что постороннее лицо не касалось ВНЕШНИХ ручек ВХОДНЫХ дверей, СЛЕДУЕТ предположить, что убийцей профессора является КТО-ТО ИЗ ЕГО ГОСТЕЙ. Кто-то из гостей убил профессора и после того, как он его убил, вышел из квартиры.

По выражению, появившемуся на лицах слушателей, я понял, что мой анализ произвел на них жуткое впечатление. Между нами говоря, я и сам был взволнован и не на шутку растрогался своими собственными способностями извлекать из предлагаемых ситуаций и конкретной обстановки данные для создания серьезной гипотезы. «Вот что значит, черт возьми, — сказал я себе, — в тонкостях овладеть теорией следственного анализа!»

— Извините, но я, едва войдя сюда и посмотрев на приятелей, сразу подумал: «Это дело сугубо ВНУТРЕННЕЕ!» — усмехнулся Манчев.

От этих слов пахло хвастовством! Мне они не понравились. Вошел — и сразу же понял. Ну и ну! Я, который все время ломал себе голову, с трудом дошел до более или менее приличной гипотезы, а он — сразу понял!

Он вынул пачку сигарет, и я (хоть мне и не понравились его слова, потому что я не люблю чрезмерно самоуверенных людей и хвастунов) протянул руку к его сигаретам: свои две последние я выкурил, пока излагал свою гипотезу.

Лейтенант Данчев повернулся к коллеге:

— Иногда нетрудно составить мнение, но трудно доказать его правоту, защищать его! И, наконец, ты говоришь: «Это дело внутреннее». Ну хорошо, а КТО же из тех, кто находился в квартире, совершил убийство?

— Товарищи, — сказал я, — я не закончил еще свое изложение. Когда кончу, дам вам слово.

— Что ж… — Манчев развел руками. — Я уверен, товарищ майор, что вы уже добрались до убийцы, хотя и чисто теоретическим путем!

Подтрунивал он надо мной, говорил ли серьезно или же просто подлизывался ко мне — одному богу известно.

— Прежде чем пойти по следам убийцы, — сказал я, — необходимо сделать предварительную реставрацию, то есть выяснить, как было совершено убийство. Исходя из того, что мы видели своими собственными глазами, и из компетентного медицинского осмотра, профессора ударили сзади, со спины. Результаты вскрытия максимально проясняют картину, однако уже заранее можно сказать, что наиболее удобно нанести такой удар, только войдя в дверь, ведущую с лестничной площадки. Телефон поставлен таким образом, что человек, который говорил, не мог видеть входящего, не повернувшись специально к двери. Если профессор никого не ждал, он повернулся бы в направлении входящего, это совершенно естественно. Но нам известно, что он ждал кого-то. Кого же ждал профессор, если не проявил удивления, не повернулся? ОН ЖДАЛ СВОЕГО ЗЯТЯ. И поэтому он не повернулся, и поэтому он не увидел своего зятя, не увидел, как тот приближается с поднятым для удара ножом…

— Именно, именно так! — торжествующе подхватил лейтенант Манчев. — Я же вам говорил!

Это «я же вам говорил» совсем мне не понравилось. Как-никак, я излагал свою гипотезу, СВОЮ.

— Ну, Манчев! — сказал я. — Не торопитесь сразу хвататься за мои слова. У меня есть и другая гипотеза.

— Заранее уверен, товарищ майор, что и другая моя гипотеза непременно совпадет с вашей, — сказал этот плут.

Я продолжал:

— Но говоривший по телефону, как вы заметили, стоял не только спиной к входной двери, но и под углом в 45° к коридору, то есть его правое плечо находилось на диагонали, ведущей прямо к двери в кухню.

— Именно так! — сказал Манчев.

— Ну и что? — Я смотрел на него уже свирепо.

— Ничего, извините! — сказал Манчев. — Я кое о чем подумал…

— Советую вам, когда я говорю, выслушать, а потом уже думать, — отрезал я и, прокашлявшись, продолжал: — Доктор Беровский заявил в своих показаниях, что был на кухне, когда зазвонил телефон. Он заявил, что слышал телефонный звонок. А телефон позвонил ровно без двух минут одиннадцать. Внимание! Доктор Беровский заявил в своих показаниях, что вернулся в гостиную (то есть был на пороге гостиной) в три минуты и три секунды двенадцатого — в тот момент, когда Кодов сообщал присутствующим об убийстве профессора. Веселин Любенов оспаривает в этих показаниях секунды, которые указал Беровский. По мнению Любенова, Беровский появился на пороге гостиной на пять-шесть секунд позднее. А это практически означает, что Беровский уже знал об убийстве. То есть, когда он выразил свое изумление, он просто-напросто ПРИТВОРЯЛСЯ. Проанализировав вопрос «Что знал Беровский?», мы получим два ответа. Согласно первому, доктор Беровский — убийца профессора. Между без двух минут одиннадцать и одной-двумя минутами двенадцатого ударил его ножом, подобным тому, с которым Красимир Кодов спустился в подвал, чтобы отрезать себе кусок окорока.

— Где же этот второй нож? — спросил мрачно лейтенант Данчев. — Мы обыскали гостей, включая и доктора Беровского, и ни у кого не нашли никакого ножа. Если бы он спрятал его в столовой, или на кухне, или в кладовой, остались бы где-то следы крови. За две-три минуты человек не может и убить, и спрятать нож, и уничтожить следы крови. Даже опытнейший преступник не сумел бы совершить все эти операции за столь короткое время!

— Вы, лейтенант Данчев, — сказал я, — не должны забывать, что тщательный осмотр квартиры мы сделаем только теперь. Кроме того, нельзя упускать из виду библиотечные шкафы — за этими сотнями томов можно вмиг спрятать даже топор.

— Все бывает на этом свете, товарищ майор! Но я говорю не об исключительных, а об обычных вещах, совершаемых обыкновенными людьми. Потому что девять десятых убийств совершаются самым обычным способом, таким же обычным способом прячут и орудие убийства…

— Спрятать нож за толстой книгой — не такое уж исключение! — сказал я. — Кроме того, вы слишком торопитесь высказать свое мнение, а не ждете, пока я до конца выскажусь. Итак, проанализировав вопрос «Что знал Беровский?», мы можем уличить его, Беровского, как возможного убийцу. Он убил профессора между без двух минут одиннадцать и одной-двумя минутами двенадцатого. Но этот ответ обязывает нас непременно найти нож и кровавые следы, оставленные этим ножом.

— Именно, именно так! — кивнул Манчев.

— Эх, Манчев! — Данчев вздохнул. — Ты забываешь, что доктор Беровский стоял над телом убитого, держа его за руку — слушал пульс. И, может быть, испачкал рукав пиджака в крови, а потом прислонился этим рукавом к какому-нибудь предмету в столовой, на кухне или где-нибудь в другом месте. И что же? Найдя этот след, ты объявишь Беровского убийцей?

— Рукав оставляет один след, а окровавленный нож — другой! — ответил я раздраженно, чувствуя, что в моем голосе слышатся уже не нотки раздражения, а нотки горечи.

Так хотелось поскорее надеть стальные наручники на чьи-нибудь руки! Мне было безразлично, чьи это будут руки! К черту! Раз они нанесли удар ножом — так им и надо. А на мою долю выпадала честь заковать их в наручники. Тогда главный шеф управления вызовет меня и ласково мне улыбнется: «Браво, Ламби Канделаров, так и надо их брать — мгновенно и решительно! Пусть знает общество, что возмездие не ползет черепахой, а обрушивается на голову нарушителя как молния!»

Да, так следует поступать в подобных случаях — быстро, не мудрствуя лукаво, не применять методы, которые только затягивают дело. Этот инспекторишка Данчев — ну и нудный же тип и одновременно дерзкий. Пытается куснуть меня, негодяй, будто бы я хотел объявить кого-нибудь убийцей на основании фальшивого следа! Смотри-ка!..

Я посмотрел в широкое окно. Кто-то раздвинул бархатные шторы, и носившийся в воздухе снежок выглядел золотистым, когда он попадал в полосу света, падающего из нашей комнаты. Бледно-синие утренние сумерки медленно серели, начинался напряженный день.

Я послал сержанта Рашко купить в киоске у автобусной остановки сигареты и что-нибудь на завтрак — баничку[4] или что он там найдет, — а сам пошел в кабинет профессора. Включил свет, потому что шторы были опущены и в комнате царил мрак. Я человек с крепкими нервами, но должен признаться, что остолбенел, увидев комнату, залитую светом. У письменного стола стоял стул с высокой спинкой, и на нее был брошен халат профессора — небрежно, будто хозяин собирался тут же вернуться и снова надеть его. В одном из углублений огромной металлической пепельницы в форме филина, до отказа наполненной окурками, лежала недокуренная сигарета. Среди беспорядочно нагроможденных книг и рукописей валялось несколько цветных карандашей и очки в толстой роговой оправе, повернутые дужками вверх. Человек встал из-за стола с намерением не задерживаться долго и по возвращении вновь продолжить прерванную работу…

Вдоль стен рядами стояли полки, забитые книгами. Я раздвинул шторы — окно смотрело на побелевший от снега, ровный открытый двор.

Обстановка интеллигентного человека была близка моей душе; если бы я не спешил надеть кому-нибудь поскорее наручники, я хотел бы порыться в этих книгах, хотя я и знал, что все они по специальности профессора — биологическо-химические выжимки. Я специалист по литературе, касающейся вопросов права, потому что она отражает отношения между людьми; но я очень люблю листать разные энциклопедии из-за иллюстраций — смотришь иллюстрации и получаешь самое точное представление о происходящих в мире делах, в самых различных областях знания…

Мой взгляд привлекла бумажка на письменном столе. Телеграмма! (Обычный человек не сможет распознать телеграмму в куче других бумаг, не то что специалист.)

«Прибываю десятого этого месяца Радой» — гласила телеграмма.

«Через день после погребения отца! — подумалось мне. — Теперь твоя голова не будет болеть от пренеприятных похоронных формальностей. Счастливый человек!..»

Потом я задумался. Подошел к окну и засмотрелся на снег, застилавший, улицу. На фоне движущихся белых нитей появилось будто лицо Нади Кодовой-Астарджиевой. Ее лицо. А в ушах у меня словно опять зазвучали ее слова: «Он ждал моего брата, и если бы он его дождался — не могу представить себе, что бы я унаследовала, виллу в Бояне или имущество в селе!» Она как-то особенно раздраженно произносила слово «вилла», и я сразу догадался почему. Очень просто! Ее муж, Красимир Кодов, любой ценой мечтал захватить виллу в Бояне, а о доме в деревне не хотел и слышать…

В моей душе торжественно звонили колокола. Нет, не просто колокола, а самый большой колокол храма-памятника Александру Невскому. Он звонил бодро, празднично, весело: «Бам! Бам! Бам!»

В гостиной, куда я вошел с телеграммой Радоя в руке, все усердно жевали теплые банички и с не меньшим усердием затягивались сигаретами.

— Товарищ майор! — Поднявшись, лейтенант Манчев вытер рот. — Разрешите доложить?

— Докладывай!

— Возвращаясь из киоска с сигаретами и баничками… — Он указал пальцем на стол, где на куске промасленной бумаги лежали две пачки сигарет и последняя баничка: — Это вам, товарищ майор. Возвращаясь из киоска, сержант Рашко встретил привратницу.

— Ну и что? — спросил я с досадой, потому что предчувствовал, что мой самоуверенный помощник отвлечет мое внимание от торжественного звона самого большого колокола. — Ну и что, что он встретил привратницу?

— Он рассказал ей кратенько о происшедшем вчера трагическом случае, а она — знаете, что она ему сказала?

— Не знаю!

— Она ему сказала: «А эту проститутку арестовали?» — «Какую?» — спросил сержант Рашко. «Ну, Дору, его экономку!» — ответила привратница. «Почему экономка профессора — проститутка?» — возмутился сержант. «Потому, что эта негодяйка живет с профессором и в то же самое время шляется и развратничает с его помощником, доктором Беровским!» — «Хм! — говорит сержант Рашко. — То, что она шляется, — ее дело, но зачем ей было убивать профессора?» — «Ну, чтобы отобрать квартиру, дурень! — постучала привратница пальцем ему по голове. — Когда женщина убивает мужчину, она делает это по двум причинам: или ради другого мужчины, или ради имущества. А эта проститутка убила профессора и ради того, и ради другого. И не таращься так! — сказала она ему. — Потому что однажды, когда я сделала ей замечание, что не вытирает как следует ноги, она как взбесилась и сказала мне: „Посмотрим, кикимора, какое хоро[5] ты будешь плясать передо мной, когда эта квартира моей станет!“

Выслушал все это очень внимательно. Большой колокол храма-памятника Александру Невскому звонить перестал.

— И я, — сказал лейтенант Манчев, улыбаясь нахально, — чтобы вам не мешать, пока вы исследовали кабинет профессора, дал распоряжение в управление — от вашего имени — тотчас же снять отпечатки пальцев и обуви экономки Доры и установить за ней наблюдение до новых указаний.

Я ответил, всматриваясь в снежные нити, летящие мимо окна:

— Благодарю, сержант Рашко, за проявленное усердие. Я подам рапорт о вынесении вам благодарности.

— И одновременно, — повернулся я к лейтенанту Манчеву, — подам рапорт об объявлении вам выговора.

— За что? — подпрыгнул Манчев. — В чем я провинился, товарищ майор?

— Вы проявили несообразительность! — ответил я. — Выдали себя перед экономкой. Ясно?

Манчев замигал, лицо его вытянулось.

— Снимая отпечатки, вы косвенно предупреждаете ее, что она находится под подозрением! И если она действительно участвовала с Беровским в этом преступлении, она немедленно позвонит ему, чтобы ДОГОВОРИТЬСЯ, какой линии поведения им придерживаться!

— Вы правы, товарищ майор, — вздохнул Манчев.

На его лице появилось выражение крайнего огорчения, и он махнул рукой так, будто все связанное со следствием уже полетело ко всем чертям.

— Сообразительность — важнейшее качество инспектора милиции, — сказал я.

— Безусловно, товарищ майор, — отозвался Манчев. — Если б я был на вашем месте, я бы сделал такое же замечание провинившемуся…

Мне стало и смешно, и грустно. Хотел ли глупый парень выдать себя за хитреца? Или он шутит? Придираться было бессмысленно — по той простой причине, что не было времени. «Наручники заржавеют, пока я буду заниматься такими загадками!» — сказал я себе и повернулся к сержанту Науму.

— Сержант, — сказал я, — позвоните в управление, чтобы немедленно отключили телефон экономки. А вы, Рашко, сбегайте вниз и приведите вашу приятельницу — привратницу.

Все в ее внешности выглядело острым: острые костлявые плечи, острый, излишне длинный нос, острый подбородок, острый взгляд проницательных кошачьих глаз, — поэтому такой тип женщин кажется мне злобно-любопытным и мстительным.

— Как тебя зовут? — спросил я, умышленно не пригласив ее сесть.

— Здесь все зовут меня тетя Мара.

— Тетя Мара, — сказал я, — в котором часу приходит на работу экономка профессора, Дора Басмаджиева?

— В половине девятого.

— Никогда не опаздывает?

— Никогда.

— Хорошо. Выйди, пожалуйста, в коридор и подожди. Я тебя вызову.

Когда она закрыла за собой дверь, я сказал инспектору Данчеву:

— Сделайте все необходимое, но эта Дора не должна встретиться с доктором Беровским, пока мы не увидим ее здесь! Понимаете меня?

— Отлично понимаю! — поднялся Данчев.

На его тонких губах промелькнула скептическая улыбка, но он не сказал больше ни слова. Вышел.

Рашко вновь ввел привратницу. Теперь я учтиво указал ей на стул:

— Прошу садиться, тетя Мара. Я думаю, тебе уже известно о несчастье с профессором?

— Не живу же я на краю света. Я первая узна́ю все.

— Правильно. Привратники знают все, потому что около них проходят в с е.

Тетя Мара не обратила внимания на эту сентенцию.

— Как давно ты привратницей в этом доме?

— А с тех пор, как его построили.

— Значит, знаешь все, что здесь происходит?

— Ты спрашивай, а я тебе скажу, что я знаю.

— Начнем с чердака. Кто живет на чердачном этаже?

— Какой там этаж? Наверху только комната с кухонькой.

— Ну? Живет там кто-нибудь?

— В нынешние времена, товарищ, пусто не бывает. Чердачок был собственностью инженера с первого этажа. Когда он умер, вдова продала его медицинской сестре.

— Как зовут эту медсестру, где она работает?

— Ее зовут Калинка, работает в больнице для иностранцев.

— Ну, что тебе известно о Калинке?

— В молодости была вертихвосткой первого класса, а сегодня довольствуется тем, что перепадает. Старается, бедняжка, схватить какого-нибудь дурня, пока еще не все потеряно.

— Очень хорошо. А теперь — что происходит на четвертом этаже.

— Четвертому не повезло. Умерли и хозяин, и хозяйка. Остался сынок — инженеришка в Кремиковцах. Дубина. А вбил себе в голову жениться на такой же вертихвостке — то ли на модистке, то ли на модельерше с завода готовой одежды имени Первого мая. Инженеришка вкалывает ночью на заводе, а она дома валяется себе с оборотнями. Развелись, но квартира осталась ей, потому что у нее ребенок, трехлетняя девчоночка.

— А инженер?

— Инженер выехал. Снимает квартиру, а эта снова вышла замуж — за финансового ревизора, старого хрыча, вдовца, на двадцать лет старше ее. Ревизор проводит ревизии в провинции, а она спит себе с бычком. Ну а этому старому хрычу так и надо.

— Где работает кассир?

— Сейчас мошенничает в ресторане «Северная звезда», раньше был в ресторане «Ялта», но оттуда его выгнали полгода назад, а еще раньше я не слышала, откуда его выгнали.

— Кто живет на первом этаже?

От этих вертихвосток, оборотней, дубин, старых хрычей и бычков у меня уже кружилась голова, словно я выкурил крепкую сигару.

— Хозяин первого этажа умер два года назад, там живет вдова, женщина уже в летах, пенсионерка. У нее две дочери, но ни та, ни другая не живут с ней. Она взяла к себе своего племянничка, содержит его, чтобы он учился на архитектора.

— Ну, слава богу! — сказал я (а Манчев, этот идиот, громко рассмеялся).

— Ты перескочил второй этаж, товарищ! — напомнила мне тетя Мара.

— Я рассеянный, — ответил я. — Что за человек был профессор?

— Скряга, скупердяй. Уронит, к примеру, пятачок, наденет очки и ну искать этот пятачок, будто он выронил из кошеля наполеондор! А в остальном был золотой человек.

— Смотри-ка ты! — притворился я удивленным.

— Его скупердяйство было наследственным, товарищ, а за полученное по наследству человека не корят!

— А золото? — спросил я. — Что было «золотого» в его характере?

— Я тебе скажу, товарищ. Он был самым обыкновенным из всех обыкновенных людей этого дома, самым аккуратным.

— Об умершем не говорят плохо, но ты, тетя Мара, имей в виду, что властям говорят все — и хорошее, и плохое!

— Ты меня не учи, я человек бывалый! — выпалила она мне в лицо. — Ведь сам же видишь, я говорю одинаково и о хорошем, и о плохом! Никому не даю пощечину и ни с кем не сюсюкаю.

— Давай все же поговорим о «золоте», — настаивал я. — Что было хорошего в этом человеке?

— Что… Встретит, бывало, утром: «Доброе утро, тетя Мара!» Вечером: «Добрый вечер, тетя Мара!» И приподнимет шляпу. Оказывает мне уважение, точно какой-то знаменитости! Он всегда ходил в шляпе — и зимой, и летом.

— Дальше?

— Лампа у него в кабинете горела до полуночи и в будни, и в праздники. Работал — ну как раб. Против болезней находил лекарства человек, а против своего одиночества — не нашел ничего!..

— Подожди, тетя Мара! — прервал я ее. — Ты, пожалуй, увлекаешься. По-твоему получается, профессор жил отшельником. Ты вводишь нас в заблуждение, мы ведь отлично знаем, что у него была экономка по имени Дора Басмаджиева и что она была его любовницей. Отшельник! Дай бог всякому такое отшельничество. В его годы иметь тридцатишестилетнюю любовницу — и это ты называешь отшельничеством?

Тетя Мара нахмурилась, собираясь мне ответить, но ее опередил лейтенант Манчев.

— Если бы я не был женат, товарищ майор, я бы тоже обрек себя на такое отшельничество, ха-ха!

Оба сержанта опустили головы, а по моей спине словно поползло какое-то насекомое. Ужасным был этот неуместный смех.

— Эй, позорники, не черните память о человеке! — оборвала нас тетя Мара хриплым своим голосом.

— Кроме любовницы, — сказал я, — у профессора были дочь и зять. Извините, — продолжал я, — но это отнюдь не одиночество: любовница, дочь, зять.

— Эта компания, о которой ты упоминаешь, делала его одиночество еще более тяжким, товарищ. Кроме того, — сказала тетя Мара, прямо-таки вонзая взгляд в мой мозг, — у любовницы был свой любовник, доктор Беровский, а доктор Беровский был другом профессора. У дочери профессора Нади есть муж, Краси Кодов, и этот Краси тоже в компании и так же, как Дора и Беровский, с нетерпением ждал смерти доктора. Эту компанию, товарищ, я дополню и его сыночком Радоем, который добывает нефть в Ливии. Скольких я насчитала? Четыре лами[6]. Четыре лами, товарищ, и среди них он был одиноким и при этом больным — он инфаркт перенес. Вот что я вам скажу, а вы уж рассказывайте себе о компаниях, если у вас нет других дел!

Она была похожа на одичавшую голодную кошку, и, если бы ее желтые глаза имели когти, она бы своим взглядом всех нас изодрала до смерти.

— Не сердись, — сказал я ей. — Такая уж наша профессия — допрашивать. Допрашивая, человек дойдет не только до Стамбула, но и за Стамбул. Расскажи-ка нам, что тебе известно об этой квартире. Кто сильнее желал ее получить — Кодов или любовники Дора и Беровский? А кроме того, — продолжал я, — ты ведь знаешь, профессор имел виллу в Бояне и хороший дом в селе? Расскажи, кто на что точил зубы, и ты окажешь нам большую услугу.

— Локоть видите? — Она бесстыдно показывает нам свой остроконечный локоть. — Посмотрите на мой локоть и оставьте меня в покое. Буду я совать нос, куда не следует! — заключает эта ведьма.

Не сумев связаться по телефону с Беровским, Дора отправилась к нему на квартиру, взяла по дороге такси и чуть-чуть не ускользнула от взора Данчева. Но случай оказался благосклонным к моему помощнику — через несколько секунд появилось другое такси, и на нем Данчев успел Дору опередить. Хотя этот инспектор мне и не нравился (мне казалось, он скептически настроен по отношению ко мне и моим методам работы), я похвалил его за сообразительность — перед тем как выйти отсюда, он посмотрел в телефонную записную книжку профессора и на букву «Б» нашел адрес Беровского. Теперь я жалею о том, что я его похвалил. Вместо того чтобы быть довольным, Данчев пренебрежительно улыбнулся и… высокомерно промолчал. Да, эти «профессионалы» с трудом воспринимают выдвижение «теоретика» в «детективы»… Но ничего, проглотят, черт возьми, проглотят! В жизни происходит так же, как и во время футбольного матча: она идет то в одну, то в другую сторону, поворачивается то одной, то другой своей стороной, черт возьми!

Судя по портрету Астарджиева во весь рост, профессор был довольно высоким, крупным человеком и лишь в последние года два начал худеть и стал даже меньше ростом из-за тяжелого сердечного заболевания. Я представлял себе его любовницу женщиной «в соку», какими чаще всего бывают женщины в 36 лет, круглой, грудастой, с крутым, как у откормленной кобылки, задом. Вот почему я удивился и вздрогнул, когда появилась «женщина-розанчик», хрупкая и нежная, как фарфоровая статуэтка, с миловидным лицом и ясными небесно-голубыми глазами. (Эту маленькую мадонну привратница назвала проституткой. Ну и ну!) Женщина эта соответствовала понятию «экономка» так же, как борец сверхтяжелого веса соответствовал бы представлению, например, о лаборанте. Но, руководствуясь принципом «чего только не бывает на белом свете», я принял вещи такими, какими они были, и ничем не выдал своего удивления.

— Кто уведомил вас о трагической кончине профессора? — спросил я Дору Басмаджиеву.

— Надя, дочь профессора.

— В котором часу?

— Думаю, было около шести. Я только что встала с постели — и зазвонил телефон.

— В котором часу вы обычно встаете?

— Около шести.

— Как вы себе объясняете то, что именно вам она позвонила так рано?

— О, очень просто! — сказала Дора, и щеки ее слегка порозовели. — Она потребовала у меня ключ от квартиры. Теперь она чувствует себя законной хозяйкой и считает недопустимым, чтобы кто-либо еще имел ключ от входной двери.

— Что вы ей ответили?

— Ответила, что отдам ключ.

— Ключ, а не «тот ключ», не так ли?

— А имеет ли это значение?

— Отвечайте — я вас допрашиваю!

— Я сказала Наде, что я отдам ей «ключ», и вы совершенно точно поняли смысл, который я вкладываю в это слово.

— Вы отдадите Наде «ключ», а не «тот ключ». Вы чувствуете себя законной наследницей квартиры, по крайней мере такой же, как и дочь профессора. Не так ли?

Маленькая женщина нисколько не смутилась от моих слов. Она пожала плечами и спокойно ответила:

— В данный момент не могу вам сказать ничего определенного. По всей вероятности, профессор при жизни позаботился о том, чтобы выразить свою волю по этому вопросу.

— Почему вы не ночевали здесь, а уходили домой?

— Потому что я была экономкой профессора, а не его женой.

— Но, если вы были только экономкой, вряд ли вы можете иметь претензии на квартиру.

— Я не была женой профессора. А почему надеюсь, что имею права на квартиру, — мое личное дело.

— Вы, возможно, не были законной женой профессора, но фактической…

— Я была экономкой. Получала зарплату, с которой профсоюз удерживал взносы в пенсионный фонд. А была ли я фактической женой — это вопрос интимного характера, на который я вовсе не должна отвечать! Можете думать что угодно, меня это не интересует!

— Какое у вас образование?

— Изучала французскую филологию, но не закончила.

— С этим образованием вы могли бы работать в государственном или общественном секторе. Почему вы выбрали частный?

— Наше общество считает любую трудовую деятельность достойной уважения, товарищ!

— Ответьте, пожалуйста: работа экономки носит «частпромовский» характер или я ошибаюсь?

— Это зависит от обстоятельств. Если профессор не был полезным членом общества, моя работа у него была «частпромовская». Но профессор очень активно работал на общество, он был очень полезным человеком, а я помогала ему, чтобы у него не было забот бытового характера. Так что моя работа у него не носит вульгарного «частпромовского» характера.

В области социальных отношений я был королем, но она прижимала меня к стенке. Надо было изменить тактику. Я сказал ей:

— Скажите-ка, ваш покойный супруг и профессор были друзьями?

— Мой супруг был первым помощником профессора в его работе!

Тут инспектор Манчев многозначительно кашлянул.

— А вы с профессором не были друзьями?

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать: не были ли вы другом профессора до того, как умер ваш муж?

— Я и муж были друзьями профессора. Профессор был нашим другом.

— Дружба вашего мужа с профессором меня не интересует. Я проявляю интерес к ВАШЕЙ дружбе с профессором.

— Все, что нужно было сказать по этому вопросу, я уже сказала! — Дора отвернулась и рассеянно посмотрела в окно.

— Хорошо, — сказал я, — оставим-ка до дальнейшего выяснения вашу дружбу с профессором. По той или иной причине вы были уверены, что эта квартира или ее часть станет вашей собственностью. Я хочу знать: не произошло ли в последнее время каких-либо изменений?

— Нет.

— Какое-нибудь сомнение, что профессор может отказаться от своего обещания и оставить вас на бобах?

— Я никогда не сомневалась в честности профессора, товарищ!

— А если в завещании он не упомянул вас в качестве наследницы?

Она не ответила, только улыбнулась.

— Не допускаете?

— Нет.

— Но представьте себе, что его дочь воспротивилась, что его сын воспротивился, что они вдвоем повлияли на него и в последний момент он изменил завещание!

Она опять улыбнулась.

Эх, если бы я мог разгадать эту улыбку! Но я изучал право в университете, специализировался по криминалистике, а науку об улыбках не изучал… Наука об улыбках! Надо бы иметь в криминалистике по крайней мере раздел об улыбках, потому что улыбка — это нечто самое сложное, самое трудное и наиболее неразгаданное в этом мире. Ну, не во всех случаях, разумеется! Есть простые улыбки — нечто похожее на четыре арифметических действия. Человек с начальным образованием умеет складывать и вычитать, умножать и делить. А дальше? Есть улыбки, которые невозможно расшифровать даже с помощью элементарной психологической алгебры! Есть улыбки, в которые в состоянии проникнуть только высшая математика.

Такой была улыбка этой хрупкой, как фарфор, невозмутимой женщины.

И так как я ничего не понимал в высшей математике, а владел лишь арифметикой, я, увы, решил изменить курс нашей учтивой беседы, чтобы чувствовать себя более уверенно.

— Послушайте, — сказал я, — вчера утром в котором часу вы сюда пришли?

— В половине девятого.

— Профессор уже ушел?

Она кивнула.

— Какие специальные поручения дал он вам по случаю дня своих именин?

— Он дал их мне еще накануне. — Она помолчала. — Профессор не был расточительным человеком.

— На сколько человек он поручил вам приготовить ужин?

— На шесть.

— Упомянул он, кого пригласит?

— О приглашенных разговора не было. Он только предупредил, что в числе гостей будет и его дочь, то есть дал мне понять, что я не должна появляться на этом ужине.

— Что он поручил вам приготовить?

Она улыбнулась иронически, лицо досадливо поморщилось. Мои вопросы, видно, казались ей слишком уж ординарными.

— Я ведь вас предупредила, — сказала она, — что профессор не был расточительным человеком. Он поручил мне сварить фасоль, приготовить майонез на шесть человек и баницу с брынзой. Я спросила: «Только этим и будете угощать своих друзей?» Он ответил: «Я рассчитываю прежде всего на окорок и вино!» Он имел в виду свиной окорок и дамаджану с вином, которые ему прислали из села. Я спросила его, не надо ли нарезать ветчину на два подноса, приготовив к ней гарнир из вареных яиц и петрушки, но он категорически отказался. «Ты режешь ветчину очень толстыми кусками! — сказал он. — Я куплю специальный нож, который режет тонкими ломтиками, чтобы было и глазу приятно, и казалось много. О яйцах…»

— Подождите, — прервал я и повернулся к Науму, который вел протокол допроса. — Сержант Наум! — сказал я. — О ноже там подчеркните и напишите дословно все сказанное свидетельницей: «Я куплю специальный нож, который режет тонкими ломтиками!»

— Слушаюсь! — сказал сержант Наум. — Записываю дословно.

— Продолжайте, — кивнул я Доре, с трудом удерживаясь, чтобы не выдать бурную радость, которая вдруг охватила меня.

— Что продолжать? — спросила Дора.

Она внутренне смеялась, глупая. Не знала, что в этом расследовании я хотел смеяться последним и поэтому — громче всех!

— Разумеется, мы продолжим! — сказал я. — А как же иначе? Да мы только теперь начинаем! Итак…

— Итак? — повторила за мной Дора.

— Выходили ли вы вчера из квартиры?

Тысяча чертей, мне показалось, что лицо ее чуть заметно вздрогнуло, но вздрогнуло, черт возьми, вздрогнуло!

— Точно не помню, — сказала она. — Но думаю, что выходила. Так мне кажется.

— Видите ли, уважаемая, — сказал я, — здесь нет «кажется мне — не кажется мне»! Здесь «да» и «нет» — и только. Поняли?

— Вероятно…

— Ну? Выходили вы или нет?

— Не выходила.

— А к вам приходил кто-нибудь? — Потом, вспомнив кое-что, я махнул рукой: — Во-первых, ответьте: когда вы вышли вечером отсюда или, точнее, когда заперли на ключ квартиру? Был здесь профессор, когда вы ушли?

— Когда я закрыла квартиру на ключ, было пять часов вечера, профессор еще не пришел.

«Насмехаешься надо мной, кошечка? — думал я. — Но это на свою голову, на свою. Тебе это даром не пройдет!»

Манчев вновь многозначительно кашлянул, а по лицу Данчева опять прошла тень досады. Сержант Рашко смотрел на Дору вытаращенными глазами, а сержант Наум весь превратился в слух, чтобы не пропустить что-нибудь важное для протокола.

— Запиши дословно, — обратился я к сержанту Науму. — Свидетельница сказала: «Я никуда не выходила, никто не приходил в мое присутствие! Я покинула квартиру в пять часов вечера!» Так? — обратился я к Доре.

Ее должно было немного напугать то, что неожиданно пронеслось у меня в голове, но… Глаза бы мои не глядели на этих слишком уж самоуверенных.

Дора молчала.

— Кто, кроме вас, еще имеет ключи от квартиры?

— Кроме меня? Профессор и его сын Радой.

— Мне неясно, почему у его сына есть ключи, а у дочери нет. В чем причина, по-вашему?

— И у дочери был ключ, но ее муж Краси взял его однажды и привел сюда друзей поиграть в кошар. Профессор рассердился и забрал ключ.

— После того как вы его подробно осведомили о деяниях Краси, не так ли?

— Разумеется! — спокойно сказала Дора.

— Хорошо. Вижу, что вы добросовестно несете службу. Потому я не понимаю, как это вчера, уходя из дому, вы забыли запереть на ключ входную дверь, ведущую на кухню? Не можете ли вы дать мне объяснение в связи с этим маленьким упущением?

Дора молчала, и я ясно видел, как на ее лице появилось тревожное выражение.

— Я заперла на ключ обе двери, — сказала она. — Очень хорошо помню, что я заперла на ключ обе двери!

— Не знаю, что вы помните, — сказал я. — Когда мы прибыли сюда, входная дверь, ведущая на кухню, та дверь, которая выходит на лестницу, была открыта.

— Наверняка профессор ее открыл! — сказала уверенно Дора. — Только у него есть ключ от этой двери, и, вероятно, он ее отпер!

— Хочу уведомить вас, что мы до сих пор не обнаружили никакого ключа от кухни — ни в одежде профессора, ни где бы то ни было еще.

— Ключ — вещь небольшая, — сказала Дора. — Если он забросил его куда-нибудь, его трудно найти!

— Да, разумеется, ключ — вещь маленькая, — согласился я. — Если профессор швырнул его куда-нибудь, его трудно найти. — И я добавил: — А вы не объяснили бы мне, на кой черт надо было профессору отпирать черный ход: чтобы вынести мусор или внести что-нибудь? — Ах, ах, по фарфоровому личику прошла тень еще более загадочной тревоги. — Скажите, — сказал я, — зачем понадобилось профессору отпирать черный ход? Человек его положения, да еще с таким хрупким здоровьем, не выносит мусор, не таскает сумки с картофелем или луком.

— Не знаю! — Дора пожала плечами, вновь бессмысленно посмотрев поверх моей головы.

Инспектор Манчев закашлялся. Не думал же он, что я не чувствую, что защита свидетельницы лопнула? Меня взорвало, и я крикнул:

— Манчев, если ты болен, сбегай в аптеку и проглоти аспирин!

Он мне не ответил — только ухмыльнулся нагло.

— Будем кончать, — сказал я Доре Басмаджиевой. — Вы утверждаете, что после того, как пришли в квартиру, никуда не выходили до пяти часов вечера. За это время никто не приходил в квартиру и вы с посторонними лицами не разговаривали.

— Кроме как по телефону! — добавила она неуверенным, тихим голосом.

— Хорошо, кроме как по телефону, — согласился я.

Я велел сержанту Науму дать нам протокол, и она его подписала.

Потом я строго сказал ей:

— Пожалуйста, идите и побудьте в комнате напротив, я вас опять вызову. И не делайте, прошу вас, попыток покинуть квартиру без моего ведома. А ты, сержант, приведи привратницу!

— Я буду жаловаться вашему начальнику — на то, что вы со мной напрасно теряете время! — сказала она, грациозно засеменив к двери.

До того как она отвернулась, я посмотрел ей в лицо. И вот на что обратил внимание: когда она вошла в кабинет, глаза ее были небесно-голубыми, а теперь, после допроса, они стали вдруг резкого сизо-стального цвета.

Неисправимый Манчев сказал по ее адресу:

— И самому господу пожалуешься — он тебе не поможет! По моему мнению, — обернулся он ко мне, — эта милая особа увязла, причем обеими своими прекрасными ножками!

— Глупости, — сказал мрачно Данчев.

— Почему глупости? — обиделся Манчев.

— Потому, — ответил Данчев. — Легко предположить, что кто-то попался, но трудно это доказать. А в нашей работе главное — все-таки доказательства, а предположения — это литература.

Хотел я сказать ему пару слов, но сдержался. Посмотрите-ка на него! Мы для того и существуем, чтобы собирать доказательства против преступников, ведь для этого и работаем, за это нам и платят!

Снег перестал. Наступил день, но какой! Он был похож на глаза Доры — такого же грязного сизо-стального цвета.

Сержант Наум ввел тетю Мару. Она смотрела насупленно, но я пригласил ее сесть с нарочитой вежливостью, и ее лицо сразу посветлело. Как мало нужно таким, как она, чтобы завоевать их симпатию.

— В этих делах ты наш первый помощник, — сказал я. — Мы попросим тебя вспомнить кое-что.

— Спрашивайте.

— В котором часу пришла вчера утром экономка?

— В половине девятого.

— До обеда она не выходила куда-нибудь?

— Никуда не выходила, но к ней явился доктор Беровский.

— Ну?

— Ну? — повторил мое восклицание инспектор Манчев.

Данчев вытянул шею, и лицо его впервые оживилось.

— И как это произошло, тетя Мара? — спросил я. — В котором часу явился доктор Беровский к экономке Доре Басмаджиевой?

— Наверное, где-то около десяти часов утра, — сказала тетя Мара.

— И сколько времени он был у нее?

— На этот раз дело обстояло иначе! — покачала головой тетя Мара. — Он вообще не поднимался наверх. Сидел в такси.

— А наверх поднялся шофер? — засмеялся Манчев.

— Она спустилась вниз, в обеих руках несла что-то тяжелое, завернутое в большой платок. Шофер вышел из такси, взял это что-то, положил на сиденье, около него.

— А доктор Беровский? — спросил я.

— Он так и сидел в такси, на заднем сиденье.

Ну вот, интрига запуталась, и у меня опять начала кружиться голова. Поскольку я молчал, к тете Маре обратился инспектор Данчев:

— Скажите, пожалуйста, как вы узнали, что сидящий в такси человек — причем на заднем сиденье! — был именно доктор Беровский? Открывал он дверь такси, обменялся ли какими-нибудь словами с Дорой Басмаджиевой?

— Он не открывал дверь, товарищ, и не сказал ни слова. Он сидел на месте притаившись.

— Ну хорошо, а как же вы узнали, что это доктор Беровский?

— Этого кота я узнаю среди тысячи других котов, — сказала тетя Мара. — С закрытыми глазами! Женщина, которая немного разбирается в мужчинах, сразу чует эту породу котов!

— И все же, — сказал я, немного придя в себя, — нам нужны вещественные доказательства, тетя Мара, а не ощущения.

Тетя Мара, осмотрев меня довольно снисходительно, покачала головой.

— Дам вам и вещественное доказательство, — вздохнула она. — Ну, шарф этого потаскуна! У него такой красный шарф, что и слепому в глаза бросится! Этот тип сидел в такси с красным шарфом на шее и…

— Какая была у него шляпа? — перебил я.

— Серая.

Я сказал:

— Спасибо тебе за сведения, тетя Мара. Иди.

Когда она вышла, инспектор Манчев довольно потер руки.

— Хитрая сорока, правда? — сказал он. — Ведь говорил я вам, что та малышка непременно будет замешана в интриге.

Я послал сержанта Наума за Дорой. Когда она вошла, я сознательно не предложил ей сесть, а приказал Науму прочесть вслух показания тети Мары.

Она засмеялась.

— Что за человек был в такси? — спросил я строго.

— Мой брат! — ответила Дора.

У меня, кажется, снова начала кружиться голова.

— А что вы несли в большом платке?

— Сдвоенную электрическую плитку. Мой брат электротехник, и я дала ему плитку починить.

— А почему вы умолчали об этом случае в ваших показаниях?

— Потому что не считала «случаем» ни своего брата, ни электрическую плитку! — ответила Дора.

— Где работает ваш брат? — спросил Данчев.

Она ответила не сразу.

— Где? — Данчев повысил голос.

— В кооперации по ремонту бытовой техники на углу бульвара Стояна Заимова и улицы Пауна Грозданова, — сказала Дора почти шепотом.

— Отведите ее в комнату! — махнул я рукой.

Когда она вышла, Данчев сказал:

— Я проверю, что за автомашина приезжала вчера на это место, и расспрошу водителя о человеке, которого он возил. Где он его посадил, каков он на вид, был ли у него красный шарф на шее и серая шляпа. После этого заскочу на угол бульвара Заимова и улицы Пауна Грозданова. Расспрошу водителя и об узле, разумеется!

— Да, разумеется, — сказал Манчев. — Именно это хотел предложить и я!

В этот момент прибыли наши специалисты с результатами вскрытия трупа и осмотра места происшествия.

<emphasis>Глава пятая</emphasis>

СЛЕДЫ 1

Снег прекратился. В течение часа январское утро прояснилось, затем свинцовые облака вновь спустились низко над крышами, и за стеклами окон потемнело. Мы включили свет. Шесть электрических лампочек люстры, обращенные абажурами вниз, залили комнату ярким светом. Мы освободили стол от тяжелой прозрачно-синей хрустальной вазы с не нужными уже никому праздничными хризантемами. Я навел необходимый порядок, потому что наша работа требовала, по-моему, строгой, лишенной украшений обстановки — скажем, как в операционной. Разве кто-нибудь видел хризантемы в операционной? Я попросил специалистов разложить на столе принесенные ими фотографии. Потом попросил их прочесть вслух свои протоколы. Некоторые следователи предпочитают употреблять слово «выводы» вместо «протоколы». Я бы не сказал, что это правильно. Выводы делаем мы, «детективы», а технику, которую я в остальном очень уважаю, технику я предоставляю с чистой совестью специалистам.

Итак:

1. Кровь, обнаруженная на манжетах, локтях и передней части пиджака Красимира Кодова, принадлежит к группе АБ, к которой принадлежит и кровь профессора.

2. Кровь на обуви и брюках Красимира Кодова принадлежит к группе АБ, к которой принадлежит и кровь профессора, но она смешана с элементами разлитого вина.

3. Кровь на ноже была той же группы, что и кровь профессора — АБ, но она была смешана с элементами вина.

4. Между вином, разлитым на полу в прихожей, и вином из дамаджаны профессора, находившейся в его подвале, не было никакой разницы.

5. Кровь, обнаруженная на правом манжете пиджака доктора Беровского, была группы АБ, идентичной группе крови профессора.

6. Рана профессора была смертельной. Она могла быть нанесена или найденным возле трупа профессора ножом, которым Красимир Кодов резал окорок в подвале профессора, или ножом, исключительно сходным с найденным. Смерть профессора наступила мгновенно. Смертельный удар был нанесен, бесспорно, сильной рукой. Профессор умер около 23 часов — плюс-минус 10–15 минут.

7. На одежде других лиц, включенных в констатационный протокол, не было обнаружено никаких следов крови группы АБ, то есть крови профессора.

1. После исследования и преципитационной реакции было установлено, что проба, взятая перед входом в квартиру, содержит кровь группы Астарджиева (АБ) и кровь домашней птицы.

2. На внешней и внутренней ручках двери, которая ведет к черному входу кухни, были обнаружены следы пальцев только одного человека — Доры Басмаджиевой.

3. Обе ручки главной входной двери несут следы пальцев всех упомянутых в констатационном протоколе лиц.

4. На двух ручках двери, которая ведет в кладовую, были обнаружены следы пальцев Доры Басмаджиевой и пальцев доктора Петра Беровского.

5. В столовой, коридоре и гостиной на стульях и отдельных участках пола — следы пальцев и обуви всех лиц, упомянутых в констатационном протоколе. На кухне были найдены следы профессора, Доры Басмаджиевой и доктора Беровского. В кладовой — следы только Доры Басмаджиевой и доктора Беровского.

Итак, техника предоставила мне столь много и такие разнообразные данные, что, ознакомившись с ними и услышав их «показания», я сперва почувствовал себя человеком, заблудившимся в дремучем лесу Амазонии: не видишь ни солнца, чтобы определить направление стран света, ни какой-нибудь тропинки, чтобы, идя по ней, выбраться на белый свет.

У меня в голове было две «тропинки»; но одно дело — иметь что-то «в голове», и совершенно по-иному обстоят дела, когда надо обнаружить те «тропинки» в живой действительности, то есть на практике, как обычно говорится на научном языке. Одна из этих тропинок вела к Красимиру Кодову, а другая — к доктору Петру Беровскому. У Краси была масса оснований чисто материального характера, чтобы желать смерти профессора: мертвый профессор не смог бы «перезавещать» виллу в Бояне своему сыну, чтобы его, Красимира, специалиста по современным отелям, отправить в село, а инженеришка по добыче нефти слонялся в цивилизованном мире; кроме того, мертвый профессор не мог бы передать свою часть квартиры любовнице Доре Басмаджиевой, а эта часть, пересчитанная в ценах «черного рынка», стоила достаточной суммы денег. В дополнение к этим — самым непосредственным — выгодам от смерти профессора Краси имел, вероятно, и другие, которые, будучи оценены в деньгах, могли сделать его жизнь (по крайней мере на некоторое время) приятной и легкой. А подобная жизнь, наверное, свойственна многим управляющим современными отелями и подобными им заведениями марки «суперлюкс».

Вторая тропинка — совершенно узкая, еле заметная, сказал бы я, — вела к элегантному и самонадеянному доктору Беровскому, первому после профессора специалисту в особом отделении микробиологических исследований. Какую выгоду получил бы он от преждевременной смерти крупного ученого? Я бы ответил тут же: двоякий интерес, моральный и материальный. То есть командировки за границу, международные встречи, симпозиумы. Он не болезненный, как профессор, чтобы остерегаться переутомления, и не в его летах, чтобы чуждаться каких-нибудь радостей жизни. До сих пор речь идет о материальной стороне вопроса. А моральная? Профессор был на пути к завершению в ближайшее время эпохального открытия в области эпидемиологии — открытия, которое могло бы помочь медицине радикальнейшим образом в ее борьбе с опаснейшими видами гриппа. За подобные открытия дают самое меньшее Димитровскую премию, а в специальных комиссиях готовят предложения для Нобелевской премии. Почему, например, не предположить, что доктор Беровский был также в курсе этой работы, но ему не хватало лишь одной ступеньки, чтобы финишировать первым? Опытный любовник, он вскружил красивую, но легкомысленную головку молодой вдовы Доры, втерся через нее в дом профессора и в непосредственной близости шпионил за его работой, касающейся опасных видов гриппа. До сих пор обе гипотезы (одну назовем «Краси», другую давайте окрестим, например, «Доктор Беровский») выглядят «железобетонными». По-моему, когда эгоистичные интересы определяют поведение человека (или, как говорили в свое время наши деды, «своя рубашка ближе к телу»), жажда денег и славы еще затмевает людям серое вещество. В противном случае уголовные дела о преступлениях по корыстным мотивам давно должны были быть прошнурованы и пронумерованы, как музейные экспонаты. Не так ли? Я — юрист и потому не страдаю романтическими увлечениями, а смотрю жизни прямо в глаза. Да, время, когда Шерлоки Холмсы были общественно необходимы, еще не ушло, хотя исторически оно, безусловно, обречено.

Но разговоры остаются разговорами, и на их основании невозможно ни надеть кому-нибудь наручники, ни получить повышение за специальные заслуги в области борьбы с преступностью.

Итак, я сказал, что есть мотивы для убийства: корыстные — что касается Краси, и моральные — что касается тщеславных амбиций доктора Беровского. А далее, как я уже имел случай выразиться, наш брат попадает в беспросветные дебри лесов Амазонии. Почему?

Потому что, насколько я знаком с болгарской и международной криминалистикой, в графе «убийца» редко, очень редко можно встретить директоров отелей «суперлюкс» и первоклассных бактериологов. Но поскольку они все-таки есть (как исключения), то самыми настоящими исключениями являются те из них, кто убивал ножом. Директора отелей «суперлюкс» и доктора редко убивают, а если все же убивают кого-нибудь, то обычно избегают пользоваться ножом. Случаи, когда эти люди убивают ножом, ПОЧТИ РАВНЫ НУЛЮ — с точки зрения статистики (в мировом масштабе).

Но допустим, что на мое плечо села птичка счастья, и я получил повышеньице по службе, мой сын сдал конкурсные экзамены в языковую гимназию, а жена получила возможность проводить лето бок о бок с женами полковников и генералов. Не хочу быть привередливым и неблагодарным человеком, как тот рыбак из сказки о золотой рыбке, поэтому снимаю шляпу перед судьбой за то, что она предоставляет мне такой случай, и смиренно целую ей руку… Ну а потом? Потом — это значит, во-первых, кого из двух — Краси или доктора Беровского — обвинять в убийстве? Обоим можно предъявить множество улик, но можно доказать и обратное: что они вообще понятия не имели о таком дьявольском деле. Кого «загонишь в угол», на чьих руках защелкнешь наручники?

По правде говоря, мне в конце концов все равно, потому что я беспристрастный следователь и не питаю злобы или сочувствия к кому бы то ни было. Именно поэтому я испытываю неудобства, совсем как человек, попавший в беспросветные дебри лесов Амазонии: как понять, кто из двух отправил профессора на тот свет?

О, я был довольно наивным в начале этого предварительного следствия, когда лелеял в душе идиотскую надежду, что одной пулей убью не одного и не двух, а сразу ТРЕХ зайцев: для себя — славу инспектора и повышение по службе; для сына — перспективное среднее образование; для жены — «Добрый день, как себя чувствуешь?» — с женами самых высоких начальников… И это счастье — господи, всего только за какой-то приговор (может быть, расстрел, но это меня не волнует!) нарушителю законности.

На будущее я учту: три зайца одной пулей — это просто дикость! Не к лицу такие глупые мысли человеку с высшим юридическим образованием, специализировавшемуся в криминалистике, кандидату на кепку Шерлока Холмса…

И все же, Красимир Кодов или доктор Петр Беровский?

Один из двух, разумеется! Один из двух.

Я поручил принести термос с горячим кофе всем нам и предложить кофе также и экономке Доре Басмаджиевой. Потом я созвал на совещание моих помощников, а специалистов отправил — пусть идут подобру-поздорову, они тщательно выполнили свою работу, хотя, между нами говоря, именно эта их тщательность запихнула меня в проклятые дебри лесов Амазонки. Но уж как есть!

Я уже указывал, не правда ли, что за час-два утро разгулялось, а потом небо сильно потемнело. У человека создавалось впечатление, что ночь пожалела, что ушла так рано, и вот ей пришло в голову вернуться, чтобы под ее крылышком герои «подземелья» закончили свои дьявольские начинания. Ведь ночь, по данным статистического справочника, всегда была верным другом преступного мира! А поэты, которым в таких делах и море по колено, воспевают ее — то есть ночь и ночное небо, усеянное звездами и озаренное лунным светом. Эти поэты должны спросить об этом у нас, криминалистов, мы бы им рассказали, что стоит государству и обществу «поэтичность» ночей. Во всяком случае, мрак рассеялся, наступил молочный, белесый полдень, а из нависших облаков начал валить густой пушистый снег.

Мы молча выпили по стакану кофе, закурили и начали распутывать сложные узлы происшедшего вчера вечером необычного убийства. Говорю «необычного» потому, что каждый божий день не убивают профессоров, и потому, что совсем не каждый день попадаются на мушку предварительного следствия предполагаемые убийцы, какими были Красимир Кодов, уважаемый директор почтенного и пользующегося хорошей репутацией современного отеля, и доктор Петр Беровский — еще более уважаемый работник в области эпидемиологических исследований.

И вот, как говорится, пробил час, и я изложил свою концепцию сжато, в немногих словах. Я, разумеется, особо выделил имущественные и моральные побуждения обоих «гипотетических» убийц, подбросил предположение, что Дора Басмаджиева, экономка, соучастница убийства. И чтобы быть чистым перед своей совестью, потому что я все же как-никак следователь социалистического государства, я высказал свое удивление и огорчение, что (вот те и на!) тень уголовного подозрения падает на двух таких ответственных граждан. Факт, который указывает на то, что все еще не полностью ликвидированы остатки буржуазных пережитков.

— Прошу внимания, товарищи! — сказал я в заключение. — Улики против Кодова и против Беровского. В этом ужасном деле, — продолжил я, — видна тень женщины, Доры Басмаджиевой. Она является бывшей женой такого же, как и профессор Астарджиев, почтенного работника в сфере микробиологии. Все надо делать очень осторожно! — предупредил я сотрудников. И, чтобы не вносить паники и страха в их сознание, добавил: — Наши доказательства должны быть абсолютно УБЕДИТЕЛЬНЫМИ и КАТЕГОРИЧЕСКИМИ. — (Я хотел сказать: «железобетонными», но это слово показалось мне неподходящим в данной обстановке.)

Первым попросил слова инспектор Манчев.

— Эта историйка, — начал он, — как и все другие ей подобные, выглядит в определенной степени сложной. Целая коллекция загадок! Но так выглядят всегда эти наши историйки. Что поделаешь! Скажу вам по собственному опыту, это только на первый взгляд. Обманчивое впечатление! Преодолеешь смущение, которое шлепнет тебя по голове в первый момент следствия, и увидишь — непременно увидишь! — что эта сложность — лишь внешняя, а внутренне вещи связаны между собой очень просто. Прошу внимания! Из всех присутствовавших на ужине ТОЛЬКО у троих следы кружат вокруг места происшествия. Кровь на одежде Красимира Кодова и доктора Беровского; отпечатки пальцев на внутренних ручках дверей — опять же Красимира Кодова и доктора Беровского. Но здесь к их следам добавляются и следы, оставленные этой куклой, извините, экономкой Дорой Басмаджиевой. Она — свой человек в доме, то есть она — «троянский конь». Посмотрите, пожалуйста! Ясно как дважды два! Каждый раз, уходя отсюда, она, как любой нормальный человек, запирала на ключ обе наружные двери квартиры — дверь черного хода и дверь парадного. А вчера — посмотрите только, какой рассеянной была эта дамочка! — забыла запереть на ключ черный ход! Представьте себе! Забыла в тот самый вечер, за два-три часа до убийства… Ну? Обычно ОНИ всегда говорят так: «Не помню, чтобы я оставила дверь незапертой!» Или: «Наверное, профессор (то есть лицо, которое уже не может рассказать), наверное, профессор ее отпер!» А что никакого ключа вообще нет — это ее не интересует! Мы должны ломать себе голову и искать его, ведь за это нам платят!.. А ОНИ всегда вне игры, они всегда невинненькие… В сущности, почему Дора Басмаджиева оставила незапертой дверь черного хода? Я вам скажу! Чтобы ее любовник доктор Петр Беровский мог выйти на лестничную площадку, КОГДА ЭТО ПОНАДОБИТСЯ! Умно придумано.

Красимир Кодов возвращается из подвала, несет в руках тарелку с ветчиной, кувшин с вином и н о ж. Услышав шаги, Беровский, который НЕ ИЗ-ЗА СКВОЗНЯКА находится на кухне, выходит наружу, берет у Краси Кодова вино и ветчину, открывает ему парадную входную дверь в квартиру и любезно пропускает вперед.

Войдя в прихожую, Кодов вонзает нож в спину профессора, а доктор Беровский ждет на кухне. Красимир подхватывает на руки падающего профессора и осторожно кладет его на пол, а доктор Беровский, выходя из кухни, издали проливает вино на пол, вытряхивает там же и ветчину, оставляет кувшин и тарелку на полу и возвращается на кухню. Несколько секунд Красимир Кодов, который, между прочим, довольно пьян, стоит, опустившись на колени, у трупа, потом бросается в гостиную и, изображая ПОТРЯСЕНИЕ, кричит: «Профессор убит!» Вслед за ним появляется и доктор Беровский…

Таковой, по моему мнению, является простая картинка этого столь уж «загадочного» убийства. Фактический убийца — Красимир Кодов, а его соучастники — доктор Беровский и его любовница Дора Басмаджиева.

Я полностью согласен с оценкой майора Ламби Канделарова относительно причин, побудивших к убийству. Как и он, считаю, что троица Кодов — Беровский — Басмаджиева должна быть передана прокурору.

Инспектор Манчев сел на место, довольно потирая руки. Он разоблачил убийц, а всем остальным могут заниматься и сержанты.

— Извините, Манчев, — сказал я. — Вы произвольно приписываете мне свои выводы. Когда я говорил, что вижу связь между Кодовым и парой Беровский — Басмаджиева? Вы, Данчев, слышали, чтобы я высказывал подобную мысль? Нет? Благодарю. По моему мнению, товарищ Манчев, связи между Кодовым и парой Беровский — Басмаджиева не существует. В данном случае или Кодов убил профессора один, без какого-либо согласования с Беровским — Басмаджиевой, или Беровский — Басмаджиева уничтожили профессора, не договариваясь предварительно с Красимиром Кодовым и не согласовывая с ним свои действия. Связи между этими двумя сторонами, — подчеркнул я, повысив голос, — не вижу! Следы, оставленные этими двумя сторонами, — продолжил я после небольшой паузы, — случайное стечение обстоятельств!

— Разрешите, товарищ майор! — встал Манчев. Недавнее торжественное выражение его лица было стерто, точно невидимой губкой. — И я думаю безусловно так же, как и вы! Но исхожу из ОБСТОЯТЕЛЬСТВ, сопутствовавших убийству. Переплетение стольких улик и не пахнет СЛУЧАЙНОСТЬЮ. Кроме того, мне кажется абсолютно невозможным — с практической точки зрения, — чтобы Красимир Кодов убил профессора ОДИН!

Несчастный Манчев! Большого усилия стоила ему эта краткая защитительная речь. Он хотел непременно защитить свое профессиональное чутье, хотя бы и ценой дискуссии со своим непосредственным начальством.

— Ловкому человеку все легко удается, — сказал я. — Но о сговоре — и притом об убийстве! — между двумя столь разными людьми, какими являются Кодов и доктор Беровский, речи быть не может. Чтобы доктор Беровский вступил в сговор с Красимиром Кодовым? Ну и ну!

— Полностью согласен с вами, — сказал Манчев и даже угодливо мне кивнул, но в голосе его звучали грустные нотки. — И все же, — продолжил он с неожиданной настойчивостью, — чтобы человек ОДИН совершил убийство при ДАННЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ — это мне кажется неправдоподобным — просто, как бы это сказать, невозможным! И это нагромождение улик! — На лице Манчева появились следы внутренней борьбы. — Извините! — вздохнул он, как-то виновато и неуклюже усаживаясь.

Я посмотрел в окно. На улице сыпал снег, летели крупные пушистые хлопья. «Самое время поиграть в снежки!» — мелькнуло в моей голове, и тут же перед глазами выскочила ватага мальчишек. Они мнут в ладонях снег, бросают снежки. Среди ребят и мой сынишка, но он не играет в снежки, он всматривается — мне кажется, в то самое окно, в которое я смотрю, сидя на совещании… Я преодолел усталость, которая на минуту обволокла, как туманом, мое сознание, закурил и сказал:

— Итак, четко вырисовываются два мнения: мое и лейтенанта Манчева. Я считаю, это ужасное дело совершили или Кодов, или доктор Беровский с участием Доры Басмаджиевой. Разумеется, соучастие этой женщины должно быть доказано, так как до сих пор улики против нее говорят пока только о присутствии, а не о СОУЧАСТИИ. Лейтенант Манчев считает, что убийство было задумано и осуществлено Кодовым и Беровским с участием Басмаджиевой, причем смертельный удар был нанесен Кодовым. Лейтенант Данчев! — повернулся я к инспектору. — Что вы думаете о наших гипотезах, не хотите ли вы что-нибудь добавить?

Красавец Данчев чинно встал, пожал плечами и будто задумался на некоторое время. На его и без того мрачное лицо легла густая тень.

— Вы, товарищ майор, и мой коллега Манчев… вы оба упускаете из виду один дополнительный след. Я имею в виду две-три размытые капли крови на лестничной площадке.

— Товарищ Данчев! — улыбнулся я снисходительно. — Товарищ Данчев, — сказал я, — удивляюсь, почему вы обращаете внимание на след, который специалисты определяют как «птичий». Ведь сейчас каждая вторая или третья семья угощается жареным гусем и жареной индейкой. При чем тут убийство профессора?

— И все же… — начал Данчев.

— И все же, — перебил я, — скажу вам, что я думаю об этом «следе». За час (или два, или три) до убийства профессора по лестнице прошел человек, который нес в пустой авоське либо убитого гуся, либо убитую индейку. В момент, когда он поднялся на лестничную площадку, свет погас. Он перебросил авоську из правой руки в левую, чтобы нажать кнопку выключателя. Во время этого перемещения убитая птица в авоське была встряхнута, и с нее упали две-три капли крови. После этого прошло какое-то время. Когда убийца (или убийцы) профессора сделали свое дело, под дверь просочилась тонкая струйка крови, несколько капель. Площадка мокрая, эти капли растекаются по лестничной площадке, и, таким образом, эти размытые капли крови смешиваются с уже размытыми каплями крови убитой птицы. Вот и все. Что здесь загадочного? И какие более серьезные выводы можно сделать в связи со случаем, который собрал здесь всех нас? Запомните мои слова: след, который не может иметь прямого отношения к расследуемому событию, не является никаким следом!

Кто знает, стал бы я столько болтать, если бы внешность этого мрачного красавца не действовала мне на нервы.

— Не знаю! — Данчев вновь пожал плечами. — В отношении этих капель птичьей крови вы, может, и правы. Но все остальное кажется мне нереальным.

— Нереальным? — Я чуть не вскочил со своего места. — Но труп профессора со вчерашнего вечера находится в морге, — сказал я. — Это вполне реальный факт. Реален и медицинский протокол, согласно которому сердце профессора пронзено ножом со спины. Какие, товарищ Данчев, «нереальности» имеете вы в виду?

— Затрудняюсь ответить четко, товарищ майор, — ответил Данчев задумчиво. — Но мне кажется, мы построили свои поиски не на самой убедительной основе… И причины убийства — другие. И, наконец, убийцы — другие…

Я замолчал, будто я очутился вдруг перед стеной из железобетона десятиметровой толщины. Этот человек не принимал моих мотивировок, называл их «нереальными». Жажда имущества, жажда славы казались ему «нереальными» вещами!..

— Мне хочется верить, — продолжал Данчев, — что в основе преступления лежит некая ревность, или любовь, или кто знает что другое, но нечто из области эмоций. Удар ножом В СПИНУ — деяние дикое, и совершается оно невежественным человеком или же человеком, озверевшим от жажды мести… или в состоянии опьянения. То есть человеком, в помутненном сознании которого бушуют примитивные страсти. Не знаю, понимаете ли вы меня, но…

— Хе-хе! — с искренним удовольствием рассмеялся Манчев. — Хе-хе-хе!..

— Тихо, Манчев! — Я постучал по столу. — Продолжайте, товарищ Данчев! Время дорого, конечно, но погода такая романтичная — снег идет точно в сказке, так почему бы и не послушать какую-нибудь фантастическую гипотезу?

— Но мы ведь не в кино, — подал реплику Манчев.

— Почему это деяние не совершил человек, до безрассудства влюбленный в Дору? — продолжал Данчев спокойно и все так же задумчиво. — Речь идет не о докторе Беровском, а о человеке, БЕДНОМ ДУХОВНО. Нищие духом способны ненавидеть до безумия…

— Тогда этот влюбленный идиот должен был заколоть Беровского, а не профессора! — взорвался Манчев. — Истинным любовником Доры является Беровский. А профессор — дело прошлое, больной, старый человек. Зачем его-то ревновать и убивать?

— Профессор? — улыбнулся насмешливо Данчев. — Разумеется, не он любовник. Любовник — доктор Беровский, и именно от него хотел избавиться, как вы выразились, влюбленный идиот.

— Так почему он убил не Беровского, а Астарджиева?

— По ошибке, — сказал Данчев.

— Хорошенькое дело! — простонал Манчев. — Где ж тогда следы этого идиота? Не сидел же он в гостиной в шапке-невидимке?

— Не знаю, — ответил Данчев. — Но я бы спросил тебя, товарищ: если бы СЛУЧАЙНО не позвонил телефон, осуществил бы Кодов (или Кодов — Беровский) свой заговор? Извините, — обратился он ко мне, — вы, товарищ майор, создаете с моим коллегой Манчевым сложный механизм, многочисленные колесики которого приводятся в движение, к сожалению, ТОЛЬКО чистой случайностью: телефонным звонком! Если бы телефон не зазвонил, профессор НЕ ВЫШЕЛ БЫ в прихожую, и в этом случае Кодов НЕ ВОНЗИЛ БЫ НОЖ. Я бы сказал, эта гипотеза ни в коей мере не серьезнее, чем с моим идиотом. И я не вижу прокурора, который бы построил сценарий убийства только на гипотетической вероятности. Мне не верится, что найдется такой прокурор!

Данчев сел. Мне стало жарко, несмотря на то что паровое отопление в гостиной не было включено на полную мощность.

— Много на себя берешь, дорогой коллега, — отозвался Манчев после непродолжительного молчания. — Представь себе, что о телефонном звонке заранее договорились и его подготовили. Почему невозможно заранее договориться, например, о том, что некто позвонит по телефону во столько-то? При условии, что этот «некто» — доверенное лицо. А? Что здесь невозможного? А твой идиот — это, извини, просто насмешка!

— Твой заранее условленный вызов по телефону — вероятность, равная нулю! — зло проворчал Данчев. — Потому что ни Кодов, ни Беровский не являются такими безумцами, чтобы довериться третьему лицу! Когда кто-нибудь замышляет убийство, он боится даже самого себя, сомневается в самом себе, не доверяет никому. Только в мире профессиональных преступников возможна такая договоренность: там за предательство платят пулей. Но не профессиональные же преступники Кодов и Беровский!

Манчев сказал с прежней уверенностью:

— Я думаю, ты доводишь некоторые вещи до крайности, дорогой! Есть ведь такие друзья, которые готовы умереть за друга, но не выдать его!

— Довольно, прошу тебя! — оборвал его Данчев грубо. — Если ты обнаружишь телефон, по которому «близкий» друг Кодова или Беровского якобы звонил профессору, и обнаружишь самого этого «друга», если ты внушишь ему, что он должен признать свою вину, — только в этом случае прокурор даст ход делу, опираясь на вашу гипотезу. Если ты добьешься всего этого, ты станешь Шерлоком Холмсом двадцатого века, не иначе.

— Хе-хе! — сказал Манчев, не засмеявшись.

И он рассказал историю ни к селу ни к городу, какой-то фильм: как какой-то известный гангстер позвонил дежурному инспектору полиции и сообщил ему название улицы и номер дома, где он только что совершил убийство, и что он ждет полицию, чтобы сдаться, так как ему это дело уже опротивело. Инспектор прибыл по указанному адресу, нашел труп убитого, а возле него — снятую телефонную трубку и рядом магнитофон, который непрерывно крутил слова «раскаявшегося» убийцы.

— Хе-хе-хе! — Манчев рассмеялся над своей выдумкой. — Может быть, в данном случае, — сказал он, — Кодов или Беровский подстроили такой же номер профессору? А почему бы и нет? Это не так уж трудно, верно, товарищ майор?

Мне не хотелось разговаривать. Я рассеянно смотрел, как за стеклами окон медленно сыплется снег.

В этот, я бы сказал, критический момент в гостиную стремительно вбежали сержанты Рашко и Наум. Рашко, более сильный, молодцеватый, нес, прижав к себе, серую шкатулку из толстой жести величиной с двухнедельного поросенка. Наум шел следом с физиономией средневекового алхимика, открывшего вдруг волшебную формулу превращения железа в золото.

Поставив шкатулку на стол, Рашко облегченно вздохнул.

— Мы нашли эту вещь в кладовой, товарищ майор! — отрапортовал он. — Она была завалена кучей старья.

«Великое дело!» — подумал я.

Но Манчев реагировал на эту находку бурно.

— Товарищ майор! — вскочил он. — Ручаюсь головой, именно это и передала Дора Басмаджиева человеку в красном шарфе!

Надежда блеснула в моей душе, словно я увидел наконец сквозь заросли амазонских джунглей спасительную тропинку. Мне захотелось протянуть руку добросердечному инспектору, этому неуклюжему тюфяку, этому невежде.

Крышка шкатулки не была заперта на ключ. Манчев вставил в замок острие своего складного перочинного ножичка, подергал, и на стол высыпалась куча бумаг: квитанции об уплате за электричество, за горячую воду, за телефон, чеки за купленные какие-то бытовые мелочи… Все это, конечно, было в стиле скряги профессора! Но две вещи произвели на меня особое впечатление: письмо из Ливии, на штемпеле которого была заметна недавняя дата, и объемистый блокнот, до отказа заполненный химическими формулами и набросками бактерий и вирусных микробов — одни имели форму палочек, другие были похожи на омерзительно изогнутые волоски и колесики.

Я взял письмо, отправленное из Ливии, и отошел к окну. Радой писал своему отцу, что хотел бы прибыть в Софию 10 января, что очень рад его намерению переписать виллу в Бояне на Надю и что у него нет особого мнения по поводу НАСЛЕДОВАНИЯ квартиры. По этому вопросу он хотел бы принять окончательное решение после того, как услышит мнение своей сестры. Он советовал отцу щадить свое сердце и поздравлял его с Новым годом.

Какие выводы необходимо было сделать из этого письма? Во-первых, что Кодов мог жить спокойно — вилла в Бояне была у него «в кармане». У Кодова не было причин бояться своего шурина, так как он не предъявлял никаких претензий на боянскую виллу. У Кодова не было оснований бояться и своего тестя в том смысле, что под влиянием Радоя он отречется от своего решения перевести боянскую виллу на дочь. В таком случае следует законный вопрос: за каким чертом была ему необходима смерть профессора? Зачем ему надо было его убивать? Действительно, за каким чертом?

Квартира? Ну, разумеется, Надя претендовала на квартиру, но из письма Радоя нельзя было понять, принималась ли в расчет Дора, то есть хотел ли профессор поддаться искушению причинить ущерб своей дочери за счет своей любовницы.

Здесь, к моей радости, было одно «но».

Это «но» пронизывало, как рентгеновскими лучами, неясности и давало возможность предварительному следствию избежать какого-либо сходства с известной картиной «Сражение негров в туннеле».

1. Известно ли было Кодову о письме Радоя? Если он действовал самостоятельно, то, конечно, не был знаком с содержанием письма. Он жил в страхе, что тесть переведет боянскую виллу на Радоя. И, чтобы не допустить этого, решил убить своего тестя.

2. Где гарантии, что из шкатулки не был извлечен ВАЖНЫЙ документ — например, относящийся к наследованию квартиры?

3. Блокнот с формулами. Если он открывал перед доктором Беровским путь к СЛАВЕ, то, само собой разумеется, присутствие профессора в игре становилось ненужным… Или еще точнее — профессора надо было вывести из игры, чтобы Беровский мог воспользоваться формулами.

Итак, у меня уже было чувство, что я держу в руках нить дальнейшего ведения розыска. Пусть Данчев бормочет себе о своем телефоне. Слава богу, с помощью письма из Ливии и добрых услуг блокнота мы как-нибудь справимся!

Я положил письмо обратно в шкатулку и потер руки, как это делал Манчев. Хороший снег шел на улице!

Было одиннадцать часов. Я сказал своим сотрудникам:

— Я поручаю лейтенанту Манчеву доказать, что эта шкатулка открывалась Дорой Басмаджиевой и доктором Беровским. Для начала ему придется расследовать, кто был человек в красном шарфе и серой шляпе и куда носили эту шкатулку. Кроме того, он должен узнать, когда доктор Беровский выходил вчера со службы, с которого и до которого часа он ходил по городу. А вы, — обратился я к Данчеву, — идите по пути вашей гипотезы, ищите своего идиота!

— Хе-хе-хе! — засмеялся Манчев.

Я выразил благодарность сержантам за ценную находку и поручил им быть внимательными к Басмаджиевой, но не допускать ее к телефону. Приказал инспекторам явиться на оперативное совещание на это же место в семнадцать часов.

И я отправился на доклад к генералу.

Я рассказал генералу об обстановке, сопутствовавшей убийству, и изложил ему обе гипотезы, которых я предлагал придерживаться, чтобы настичь убийцу и его помощников: мою гипотезу и гипотезу инспектора Манчева. Упомянул в нескольких словах и о точке зрения Данчева. Я постарался излишне не выделять «звонок по телефону», так как надеялся, что в ходе розысков и эта «случайность» получит свое разрешение.

Генерал, человек в годах, с поседевшими волосами, мужественным лицом, хитрыми глазами и несколько скептическим взглядом, терпеливо выслушал меня, все время прохаживаясь по кабинету и лениво потягивая сигарету второго сорта без фильтра. Когда я закончил рассказ, он сел на стул за огромное бюро, помолчал некоторое время, потом снисходительно пожал плечами и развел руками.

— Если вы встали на этот путь, то действуйте, — сказал он. — Действуйте, хотя я думаю, что этот путь в конечном счете приведет вас в тупик. Почему я так думаю — я не смог бы вам объяснить; это скорее чувство, больше чувство, чем, как говорят, «трезвая мысль»… Да! Есть что-то в моем сознании, что сопротивляется вашим «имущественным» и «моральным» побуждениям… Хм!..

Как и полагалось по уставу, я чинно молчал.

— Странно! — опять развел руками генерал. — Убить в наше время такого человека, как профессор Астарджиев, из-за какой-то виллы — подобное предположение выглядит просто обидным! А это присвоение его антигриппозного открытия прямо напоминает мне товар с маркой «Made in USA»!

— Предварительное следствие исходит только из предполагаемых обстоятельств, товарищ генерал! — не сдержался я.

Он был из начальников старшего поколения и, наверное, измерял вещи своей, более давней меркой.

— Обстоятельства! — возроптал он и махнул рукой, будто хотел разогнать едкий дым от своей сигареты. — Когда я слышу слово «обстоятельства», которое вы, молодые, так любите, мне, знаете ли, хочется критически взглянуть на ваше обучение, да и на ваше воспитание!.. Обстоятельства! А человек? Чем являются обстоятельства без человека? Вещами, которые ты можешь передвигать и так, и сяк, и создавать обстановку по своим вкусу и убеждениям!.. Вы расставили вещи одним способом, лейтенант Манчев — другим; он близок к вашему стилю; а Данчев — ему же пришло в голову расставить вещи в порядке, коренным образом отличном от вашего… Все вы перемещаете туда-сюда одни и те же вещи. Перемещаете одни и те же ОБСТОЯТЕЛЬСТВА в РАЗЛИЧНЫЕ места!..

Он погасил в огромной металлической пепельнице догоравший окурок, постоял некоторое время, задумавшись и хмурясь, потом вдруг резко повернулся ко мне.

— Сегодня вечером, в двадцать часов, я бы желал, чтобы вы мне доложили, к чему вы пришли! Я хочу услышать ваше окончательное мнение.

— Слушаюсь, товарищ генерал! — отрапортовал я по уставу.

Он снисходительно улыбнулся, оглядел меня с ног до головы и пожал плечами.

— Сосредоточьте внимание на следующем! — поднял он указательный палец. — Если вы не установите, кто и почему звонил профессору, заверните свою гипотезу в оберточную бумажку и выбросьте ее в мусорную яму!

— Постараюсь, товарищ генерал, выяснить и это обстоятельство, — ответил я угрюмо.

Я проворно спустился по лестнице управления и на служебной машине помчался в отдел, где находились центральные технические службы. Я говорю «помчался», потому что угрожающе поднятый указательный палец генерала торчал перед моими глазами как телеграфный столб. Эти начальники старшего поколения еще не отвыкли от патриархальной привычки считать нас своими и потому — похлопывать нас по плечу с подобающей отцовской строгостью, чтобы мозги у нас лучше варили…

Я пошел к начальнику службы, занимающейся делами почты, телеграфа и телефона, рассказал ему в телеграфном стиле о происшедшем вчера вечером случае и попросил найти живым или мертвым человека, который звонил по телефону профессору в одиннадцать часов вечера.

РАССКАЗ ИНСПЕКТОРА МАНЧЕВА

После того как мы закончили совещание в квартире профессора (вечная ему память!), я первым выбрался на улицу. Шел отвратительный снег, мелькали редкие прохожие. Снег и пустота улиц — такое сочетание мне совершенно не по душе! Каждый спрятался в воротник своего пальто или под зонтом, поди узнай кого-нибудь, если ты, не дай бог, отправился на поиски! Распознать кого-нибудь, когда валит снег как из рога изобилия, — такое бывает, конечно. В кино. Я не знаю, почему в фильмах всегда хватают преступника, когда валит густой снег или льет сильный дождь.

Я поспешил в телефонную будку, чтобы позвонить жене. Должен признаться, что я взял трубку, ощущая какую-то тревогу в сердце. Почему? Потому что боялся, что мой звонок может остаться без ответа. Это со мной случалось. Ну и что же? Моя жена молода, тяжело переносит одиночество и, когда я вечером задерживаюсь немного дольше, убегает из дому куда глаза глядят. К своей матери, к подругам, только бы не быть одной. Поэтому я всегда испытываю некоторое беспокойство, когда случается звонить ей утром. Откуда мне знать, что я услышу: милый ли голосок жены или гудки автомата. У кого молодая жена, тот хорошо знает эту маленькую подробность семейной жизни.

Слава богу, в это утро гудка не было. Напротив, пока я собирался спросить свою милую, как она, жена меня опередила, словно была чем-то взволнована:

— Приходи домой обедать вовремя, Митечка! Получишь бульончик с морковью и картофелем и цыпленочка, фаршированного каштанами и изюмом.

Я повесил трубку, не сказав ни слова! После роскоши, которую она пообещала, имел ли я право спросить ее, ночевала ли она дома? О, я не дровосек, который раз в год спускается с гор в село…

И я отправился заниматься своими делами. Для подобных случаев у нашего генерала была мудрая присказка. Смысл ее следующий: если инспектор отправляется в милицию по заданию — он должен выбросить свои домашние дела в первый попавшийся на глаза мусорный бак. А мусорные баки — почти перед каждым домом. Когда бог создавал софийца, наверное, первой вещью, на которую он ему многозначительно указал своим указательным пальцем, был… мусорный бак. Я не очень ловок в ходьбе, особенно когда идет сильный снег, поэтому я вторично вернулся к телефонной будке и попросил в оперативной транспортной службе послать мне служебную машину. И пока я ждал машину, я вновь взвесил в уме мою гипотезу и предложение майора. Если бы я, например, был на месте майора, мне, несомненно, понравилась бы такая гипотеза. И если бы кто-нибудь сказал мне, что считает возможным, чтобы Краси убил профессора, я бы приказал немедленно измерить ему температуру: чего не наболтает человек, когда у него жар. А если бы кто-нибудь заявил мне, что Беровский совершил убийство, что та кукла ему помогала, я бы, честное слово, умер со смеху…

Разумеется, я не из тех, кто зажмуривается каждый раз, когда проходит около хорошего. Наш человек здорово ведет себя при допросах! Он мастерски допрашивает как следователь. Зачем ему надо было переходить на оперативную работу!

То же самое — и мой коллега Данчев! Пойди он работать в кино, делать фильмы — ему бы цены не было. Мог бы получить и «Оскара». Он фантазирует и важничает, и клыки ему бог дал, но одного у него нет — нюха. Того, что ведет гончую именно под тот куст, где сидит длинноухий. Нюх не приходит из книг, как думают некоторые ученые люди. Он — божий дар. Или ты имеешь его — или нет!

Меня зло берет, почему он вмешивается в мою работу, — каждый сам за себя в ответе. Я не имею высшего юридического образования, но у меня пятнадцать лет служебной практики, и я по опыту знаю, что довольно часто ошибаются те, кто думает, что эта работа — розыски убийцы — происходит по написанным правилам. Знаешь правила, командуешь согласно им и уверен, что держишь убийцу в своих руках, хе-хе!..

Ничего. Сегодня вечером увидим, действовали ли Кодов и Беровский отдельно или в сговоре. Моя задача — как ее определило начальство — состоит в следующем: установить, кто этот человек с красным шарфом и в серой шляпе. Если человек с красным шарфом доктор Беровский, как утверждает достопочтенная тетя Мара (да так я и сам предполагаю), то история убийства профессора развивалась следующим образом:

1. Вчера, 7 января, доктор Беровский приехал на такси к дому профессора, и Дора Басмаджиева передала ему запертую на ключ шкатулку.

2. Доктор Беровский отвозит эту шкатулку слесарю, и тот открывает ее.

3. Доктор Беровский и Дора Басмаджиева находят в шкатулке блокнот профессора, где записана формула противогриппозного лекарства, а также еще какой-то важный документ, который должен быть нотариально заверен сразу после прибытия Радоя — вилла в Бояне присуждается Радою.

4. По-моему, доктор Беровский знакомит Кодова с этим документом и предлагает ему вовремя убрать профессора.

5. Каждый в отдельности (или оба) Кодов и Беровский уговаривают какое-то лицо позвонить профессору без двух-трех минут одиннадцать.

6. В одну-две минуты двенадцатого профессор убит.

7. Есть три варианта убийства: или Кодов убил один, или Беровский убил один, или они оба совершили убийство. Первые два варианта майора, третий — мой.

Я надеюсь, что сегодня вечером на совещании мой вариант будет признан самым правдоподобным. И я, вернувшись домой в великолепном настроении, уже с порога изумлю свою жену фатальным вопросом:

— А ты, любезная, где была с седьмого на восьмое?

Спорю на двух цыплят, приготовленных с изюмом и каштанами, что ужин инспектора ничуть не утратит своей прелести, если даже он не получит от своей благоверной удовлетворительного ответа. Потому что в нашей инспекторской жизни самое важное — поймать преступника. Когда ты добьешься удачи, ну, тогда можешь, разумеется, позволить себе роскошь смотреть свысока на события, происходящие в твоем собственном доме. Поэтому я уже сейчас предчувствую, что цыпленка с каштанами я съем с превеликим удовольствием.

Как только прибыла машина, я отправился прежде всего в диспетчерскую службу таксомоторного парка. Менее чем за полчаса мы нашли водителя, который делал рейс вчера рано утром на улицу Чехова. Пышущий здоровьем краснощекий парень, видно недавно отслуживший в армии.

— Откуда ты вез своего клиента? — спросил я его, показав удостоверение. — Из Центра эпидемиологических исследований в Овча-Купел, не так ли?

Тот посмотрел на меня, остолбенев.

— Вовсе нет! — сказал он. — Я взял клиента на улице Коларовской, думаю, около номера 35.

— Номер 45! — поправила его служащая.

Она открыла журнал и постучала пальцем по тому месту, где был записан номер заказа.

Я почувствовал, как от какой-то внезапной слабости мои колени начали медленно подгибаться.

— Как выглядел твой клиент? — спросил я шофера. — Высокий, с красным шарфом на шее и в серой шляпе?

Парень задумался.

— О шляпе не помню, — сказал он, — но о шарфе — да. Только он был не высоким, а среднего роста, даже маленький. И худой.

Мои колени продолжали подгибаться, и я был вынужден переступать с ноги на ногу. Я попросил у служащей разрешения закурить. Закурил.

— Когда вы прибыли к тому дому на улице Чехова, почему твой клиент не вышел из машины, а вышел ты?

— Он попросил меня, товарищ.

— Что было в узле?

— Не знаю, товарищ. Было уложено в картонную коробку и довольно тяжелое. Наверное, из металла.

— Куда вы отвезли это что-то?

— Опять туда же, товарищ. На улицу Коларовскую, дом 45. Человек мне заплатил, поблагодарил и вошел в дом с этой вещью.

Я набрал номер телефона профессора. Ответил сержант Наум. Я приказал ему спросить у Доры Басмаджиевой, как зовут ее брата, улицу и этаж. Через полминуты сержант докладывает: «Брата Басмаджиевой зовут Иван Пырванов Филипов, проживает по улице Коларовской, дом 45, на четвертом этаже».

Я поблагодарил водителя и служащую и вышел из диспетчерской. А моему водителю дал указание:

— Угол бульвара Заимова и улицы Пауна Грозданова!

Я спросил управляющего кооперативной мастерской по ремонту бытовой техники:

— Работает у вас человек по имени Иван Пырванов Филипов?

— Есть такой товарищ! — сказал заведующий и слегка вздохнул.

— Если судить по вашему лицу, то он порядочный фрукт?

Управляющий молча пожал плечами.

— Где этот человек?

— Со вчерашнего дня — в отпуске по болезни.

— Хм! — сказал я. — Часто он «болеет»?

— Да бывает. В зависимости от «частного сектора». Как скопится много приборов для ремонта, запирается дома и «болеет». Он у себя оборудовал мастерскую. Нашел врачей, которые выписывают ему бюллетень.

— Почему вы его не уволите? — спросил я, хотя уже потерял всякий интерес к этому типу.

— Как его уволить, когда он оправдывает свое отсутствие медицинскими справками! — развел руки заведующий. — Да и за него заступаются разные видные люди. У него есть сестра, секретарь знаменитого профессора. Она два раза хныкала здесь, чтобы я не держал себя строго с ее братиком, потому, мол, что он болезненный еще с детских лет!

— Если вас трогает подобное хныканье, — сказал я, — то этот мерзавец долго еще будет на вас ездить.

Переполненный гневом и горечью, я вышел на улицу. У меня было чувство, что доктор Беровский возносится к праведникам. Так рисуют на иконах вознесение сына божьего к своему отцу. Я почувствовал свои руки пустыми — такими пустыми, что они просто болели, точно отмороженные.

Поблизости была телефонная будка. Я набрал номер и попросил связать меня с лаборантом Любеновым.

— Ну, как себя чувствуете, что делаете? — спросил я молодого человека.

— Чтобы очень уж весело — нет, но работаем.

— А как доктор Беровский — он как ведет себя?

— Нормально.

— Скажи мне, Любенов, он выходил вчера в рабочее время?

После небольшой паузы Любенов ответил:

— В рабочее время он никуда не выходил.

— Благодарю, друг! — И я, как идиот, кивнул трубке.

У меня оставалась еще надежда. Я решил и ее положить на весы, чтобы хоть как-то утяжелить ту чашу, на которую я нагромоздил винтики и колесики моей гипотезы. Тот, кто возил шкатулку к слесарю, чтобы открыть ее, мог навести меня на след!

В Софии было два слесаря, которые были мастерами по старым шкатулкам. Одного звали бай Трифон, а другого — бай Петр.

Поехал к первому.

— Бай Трифон, — спросил я, — приносили к тебе открывать небольшую старую шкатулку марки «Буржев»?

Старик подумал и отрицательно покачал головой.

— Ты уверен? — Я хватался за соломинку как утопающий. — Может, месяц, неделю, год тому назад?

Старик опять покачал головой:

— Не помню, чтобы мне приносили шкатулку марки «Буржев» ни вчера, ни позавчера, ни год тому назад! Вот! — Он надел очки и раскрыл обшарпанную общую тетрадь, такую ветхую, будто она была еще с времен Балканской войны. Перелистав ее, остановил взгляд на одной из последних страниц и начал водить по ней указательным пальцем, как это делает старьевщик своей палочкой, когда копается в выброшенном старье. — Ведь я тебе сказал, уважаемый… Вот… никакого «Буржева»! Посмотри сам, уважаемый, убедись!

У меня не было оснований не верить ему — с бай Трифоном я работал около десяти лет и относился к нему с почтением.

И у Петра пошло хорошо. Но… но — вспять от «полезного эффекта», как теперь говорят.

На мой вопрос о том, имел ли он дело в последнее время или раньше — имел ли он вообще дело со шкатулкой марки «Буржев», бай Петр поднял очки (они напоминали очки врача) над поседевшими бровями, подкрутил торчащие усы, обесцвеченные хной (признак бывалого охотника), и с хитрой улыбкой спросил:

— Угостишь, если я тебе скажу?

— О чем говорить! — обрадовался я, слегка окрыленный.

— Чем ты, например, угостишь?

— Как всегда, бай Петр, коробка рахат-лукума!

Он, слегка наклонив голову к левому плечу, сказал:

— Эту шкатулку марки «Буржев» привез три дня тому назад один профессор, по имени Иван Астарджиев. Ее принес его шофер, потому что профессор выглядел так, что не смог бы поднять даже кошку.

Я присел на единственный стул в мастерской и начал растирать себе голову, потому что я вдруг почувствовал что-то вроде головокружения.

— Дальше? — сказал я не своим голосом.

— Профессор потерял свой ключ и принес мне шкатулку, чтобы я ее открыл. А секрет замка был чертовски замысловатым, и я долго бился над ним и под конец вынужден был применить силу. Открыл, но секрет повредил. Тогда я сказал профессору: «Если вы хотите, ваша милость, чтобы я снова наладил эту чертовщину, то это будет стоить вам довольно дорого: надо будет купить на черном рынке кое-какие детали». — «Сколько это будет стоить?» — спросил профессор. Я ему сказал, а он покраснел и захлопал ресницами, будто перед ним гасла и вспыхивала лампа в пятьсот ватт. И представь себе, молодой мой друг, он, ни слова не говоря, указал на шкатулку своему шоферу и сделал знак взять ее обратно. Потом, когда шофер унес шкатулку, его милость кинул мне на верстак десятилевовую бумажку и испарился через дверь как дух, выскочивший из какой-нибудь заброшенной могилы. Такого скупердяя я еще не видел и вряд ли увижу скоро… Что с тобой, молодой друг, у тебя не болит ли зуб?

— У меня болит душа, старый приятель! — просипел я и так же, как это сделал профессор три дня назад, потащился к двери, но не «испарился», как он, потому что я был далеко не таким худым, а выскользнул наружу правым плечом вперед — пока я слушал занятные сказки моего слесаря, делающего ключи, дверь показалась мне узкой, как игольное ушко. Я нырнул в снежный туман, и моя голова тут же перестала кружиться.

— Куда? — спросил меня водитель служебной машины.

Я пожал плечами.

— Никуда! — сказал я.

Я дал ему деньги, чтобы он купил коробку рахат-лукума и отвез моему другу, а сам отправился домой пешком.

В кухне на столе я нашел записку. «Митечка! — подлизывалась моя жена. — Я иду к маме, потому что у меня болит горло: я, кажется, схватила грипп. На обратном пути зайду ненадолго к Кате, в кафе. Цыпленочек в холодильнике, поставь его в печь разогреть…» Она нацарапала еще строчку, но мне осточертело, я скомкал записку и бросил ее на пол.

Потом я завел будильник на четыре часа тридцать минут, снял с вешалки в коридоре форменную шинель, лег на миндер[7], не раздеваясь, и закрыл глаза. Кажется, я сразу заснул.

РАССКАЗ СЛЕДОВАТЕЛЯ МАЙОРА ЛАМБИ КАНДЕЛАРОВА 1

Со мной бывало и раньше, когда я проводил всю ночь на ногах, а утром принимался за работу, словно я только что встал, хорошо выспавшись. И на этот раз я был в форме, но меня охватило нервное возбуждение, подобное тому, какое испытывает пассажир, серьезно рискующий опоздать на свой самолет. Представьте себе этого пассажира: остаются считанные минуты до отлета, а светофоры, будь они прокляты, останавливают такси, на котором он едет в аэропорт, на каждом перекрестке! Такой пассажир сидит как на иголках, в его душе бушуют гнев, проклятия, страстное желание схватить за горло свою неудачу и безмолвное, но горячее обращение к судьбе — быть терпеливой… Подобные чувства испытывал и я.

Судьба должна была войти в мое положение, черт возьми! Это была моя большая игра, я впервые бросал кости против ставки из чистого золота!

Да я и не просил у нее так уж много, ибо САМ решил теоретическую часть следствия. Она должна была помочь мне в практических делах, в завершении обработки материалов. А это означало предоставить Манчеву время для того, чтобы он смог доказать, что доктор Беровский «попался»; это означало помочь и мне, обеспечив «зеленую улицу» на пути, который мне предстояло пройти, чтобы припереть Краси Кодова к стенке и заставить Дору Басмаджиеву заговорить со мной более уважительно.

Манчев располагал достаточным временем, и у меня (хотя я и ходатайствовал перед судьбой, чтобы она предоставила ему еще какое-то время) было обнадеживающее предчувствие, что он успешно справится с задачей. Этому человеку до сих пор везло, он каждый год передавал в руки судебных органов одного-двух грабителей. Он принадлежал к той категории инспекторов, которые родились, как говорится, под счастливой звездой. Природа не дала им много ума, но одарила счастьем! Сейчас, — думал я, — он хотел сцапать (или уже сцапал) доктора Беровского en flagrant délit[8], как говорят французские юристы. Счастье счастьем, но очень важно для инспектора и то, каким ориентиром он руководствуется. Я дал Манчеву такой ориентир, что, будь он слепым и хромым, все равно придет к одному из двух возможных убийц.

Да, моя гипотеза зиждется на реальных предположениях, на глубоком знании человеческих слабостей. Каким бы я был криминалистом, если бы не умел читать в сердцах и умах людей? Любителя отельной жизни и картежника Краси вилла могла ошарашить. У честолюбивого ученого доктора Беровского мог помутиться рассудок под влиянием эйфорического состояния, а известно, что в таком состоянии человек может убить даже своего самого близкого друга. Примеров сколько угодно! Разве Александр Македонский, охваченный сумасбродными амбициями о мировой славе, не поднимает руку на своего самого близкого боевого товарища и не отправляет на тот свет сына великого Аристотеля, своего недавнего учителя и наставника?

Истина была такова: я глубоко верил в свою гипотезу, но чувствовал смущение в связи с тем, что располагал слишком малым отрезком времени, чтобы доказать свою правоту. А правоту можно было доказать одним-единственным путем — приперев к стенке Краси Кодова, Беровского и Басмаджиеву разоблачениями — настолько сильно, чтобы они сами подняли руки. И если Манчев уже положил руку на плечо доктора Беровского, то я должен был одолеть и двух других участников аферы и установить, действовал ли Кодов самостоятельно или в компании с парочкой Беровский — Басмаджиева.

Сама по себе задача меня не смущала, она мне казалась не такой уж и сложной, только бы не пронизывало мои нервы как током отвратительное чувство, что я упущу «самолет»… Это чувство возникло не случайно, оно было вызвано угрожающе поднятым указательным пальцем генерала. Генерал хотел, чтобы я доложил ему окончательный результат предварительного следствия в восемь часов вечера… Подумайте сами — уже приближался второй час дня. А на пять я назначил совещание со своими сотрудниками, чтобы подвести итоги достигнутых результатов и обобщить ПОЛОЖЕНИЕ.

Мне оставались какие-то три часа!

Как не просить судьбу быть более терпеливой? Снисходительно улыбаться и обвинять меня в суеверии будут лишь те, кто и понятия не имеет о том костре, на котором жарится инспектор. В сущности, таких костров много, и не знаешь, какой из них сожжет тебя раньше: служебная ли ответственность, честолюбие ли, надежды ли самого различного характера, которые затаились в душе, или та зловещая страсть, которая гонит охотника за зверем и не дает ему покоя до тех пор, пока он его не схватит.

Я признаюсь: до этого момента мои ноги жгли самые горячие угли честолюбия и надежд самого различного характера, которые я затаил в своей душе. Сейчас у меня под ногами заискрились, если можно так выразиться, «угольки ответственности». Ах, этот поднятый указательный палец нашего старого, нашего опасного генерала! И еще другое чувство начало жечь душу — чувство, которого я до сих пор не испытывал в своей работе следователя: во мне начало расти озлобление (сохрани меня бог!) против трех негодяев, которые подстроили мерзкий номер с профессором. Я начал испытывать злобу и против Кодова, и против Беровского, да и против Басмаджиевой тоже, хотя она и была на вид такой хрупкой и беспомощной. Я злился не потому, что эта шайка лишила жизни крупного ученого. В криминалистике известно, что страсть людей к собственности и славе затащили половину рода человеческого в царство Сатаны. Просто эта моя проклятая тропка, хитря и путая следы, мешала мне на двух основных направлениях. Во-первых, они компрометировали меня перед начальством, расшатывали веру начальства в инспектора, в его «детективные» способности. Во-вторых, компрометируя меня перед шефами, они превращали надежды, которые я таил в своей душе, в мыльные пузыри. А ведь я, как и любой человек, жил какими-то надеждами, я о них не раз упоминал. Тот, кто бьет себя в грудь, уверяет мир, что работает только за «идею», не откровенный человек. Идея идеей, но я стал следователем не так просто. Идейные побуждения нацелили меня на этот путь. Но это частности более высокой категории. В обычной жизни человек, включая и следователя милиции, инспектора, живет надеждами более практического характера. Ведь и у инспектора есть семья, о которой он должен заботиться, дети, которым он обеспечивает будущее, жена с прихотями, а сверх всего этого ведь и у него есть свое честолюбие.

А эти типы, которые сводили счеты с профессором, они скрывали, хитрили, делали все, что им приходило в голову, чтобы выскользнуть у меня из рук, и это, разумеется, озлобляло меня, потому что, ускользни они действительно из моих рук, от моих маленьких житейских надежд не останется и следа. То есть след останется, но такой, какой оставляют, например, птицы в воздухе, когда порхают с одного места на другое… Не дай-то бог, как говорится.

Теоретически инспектору, разумеется, нельзя озлобляться против своего клиента. Он должен преследовать его вплоть до тюрьмы, но озлобляться — ему нельзя. Озлобление может помутить его разум, повести его по ложному следу. Я совершенно ничего не ел в обед, но мне и не хотелось есть. Позвонил по телефону Любенову, «нашему» человеку, лаборанту, который был вчера вечером в гостях у профессора, и попросил его прийти сегодня вечером без четверти пять в квартиру на улице Чехова.

Ко мне в кабинет ввели Красимира Кодова. Директор современного отеля выглядел теперь довольно жалко: в мятом костюме, без галстука, зарос бородой, а волосы он не считал нужным причесать. Глаза у него горели — но не злобно, а с какой-то вызывающей и, я бы сказал, высокомерной насмешливостью. Я учтиво поздоровался, пригласил его сесть на единственный в моем кабинете стул.

Кодов повернул стул спинкой вперед и сел на него, как на коня. Облокотился руками на спинку и безмолвно уставился мне в лицо. На мое учтивое приветствие ответил молчанием.

Я протянул ему сигареты.

— Закурите!

Он не соблаговолил даже взглянуть на них. Достал пачку «Лорда», выбрал, не торопясь, сигарету и щелкнул своей позолоченной зажигалкой. Может быть, зажигалка была и золотой, кто знает. Глубоко вдохнул, но затянулся неглубоко и выпустил дым над моей головой. Его глаза продолжали язвительно насмехаться надо мной.

— Как себя чувствуете, гражданин Кодов, нет ли у вас жалоб? — спросил я совершенно непринужденно, несмотря на то что сердце у меня трепетало от возбуждения.

— Так себе! — пожал плечами Кодов. — Необычно. Но после двенадцати, когда истечет срок моего задержания, я буду — вы это себе запишите! — я буду чувствовать себя по крайней мере в десять раз лучше вашей милости.

— Похвально быть таким оптимистом!

— Да!

— А откуда у вас такая уверенность, что вы будете чувствовать себя лучше меня? — спросил я. — Прежде всего вы не знаете, не попрошу ли я разрешения продлить срок вашего задержания.

— Я посмотрел свои карты, и карты показали, что вы распорядитесь выпустить меня еще до того, как наступит двенадцать часов.

— Хорошо, если б карты знали! — сказал я. — Но я не уверен, что вы будете чувствовать себя лучше меня!

— О, непременно! — улыбнулся Кодов, осклабившись. — Я буду себя чувствовать лучше вас — это дело в шляпе! А вы? Ох, после того, как вы поймете, что напрасно подозревали меня, и после того, как ваше начальство надерет вам уши, потому что вы не выполнили работу как следует, — после всего этого вы вернетесь домой с опущенным хвостом, словно побитая собака, и даже не удостоите внимания картофельную яхнию[9], которой ваша благоверная захочет порадовать измученную вашу душонку… Я же, э-хе! Я же, дружище… хотя какой же вы мне друг! Сказать вам, как я проведу свой вечер?

— Что ж, расскажите. Я из терпеливых.

— Прежде всего выкупаюсь, и знаете ли, в какой ванне? В какой ванной, облицованной мраморными плитками, категории суперлюкс! Потом меня завернут в нагретые простыни, в белоснежные… Потом побреюсь перед хрустальным зеркалом и ополосну лицо одеколоном «Нина Риччи». Слышали такую фирму? Париж, улица Риволи, налево от Шанз-Элизе, когда идешь к садам Тюильри. Да, да… После этого я надену вечерний костюм, рубашку с крахмальным воротничком, завяжу светлый галстук. И приглашу своих друзей на ужин, чтобы рассказать им о вас, и мы посмеемся от души… А после виски начнем ужин — раки, и форель, и белый мускат!..

— Не пригласите ли вы свою жену на этот торжественный ужин? — спросил я.

— Мою жену? Как вы догадливы! Она же ведь в трауре, товарищ, как можно?

— А доктора Беровского?

— Он не по части веселья… Кроме того, верный друг моего покойного тестя, он будет в мрачном настроении. А когда доктор в мрачном настроении, он способен сделать из вас салат, не люблю таких!

— Я вижу, вы сибарит. Как выражались в свое время простолюдины, любитель пожить… — Взглянув на справку, которую мне прислали из управления, я спросил: — Между прочим, какую зарплату вы получаете?

— Согласно штатному расписанию, товарищ.

— Скажем, ее вам хватит на раков и форель. А на виски, на «Нину Риччи» с улицы Риволи и на прочие любимые удовольствия где вы берете?

Он оглядел меня насмешливо, пожал плечами.

— Есть источники!

— Например?

— Финансовых начетов, товарищ, на меня не делали, за кражу под суд не отдавали. Остальное — мое дело.

Я вновь посмотрел в справку.

— По моим личным сведениям, товарищ Кодов, — сказал я, — вы должны заведующему отелем, где вы работаете, и его главному бармену в целом около десяти тысяч левов. По другим сведениям, у меня сложилось впечатление, что вы еще столько же должны разным лицам за проигранные партии в кошар. Всего получается до двадцати тысяч левов долгу. Я не ошибаюсь — или у вас есть возражения?

— Зачем терять время на возражения! Подсчет денежного долга — так сказать, долга чести — в целом приблизительно точен…

— Я рад, что по этому вопросу между нами нет существенных разногласий. Любопытно узнать, как вы предполагаете возвратить своим должникам эти двадцать тысяч? Немалые ведь деньги.

Он снова засмеялся — так же весело, широко растянув губы.

— Все в этом мире относительно, товарищ… как ваше имя? Канделаров. Да, товарищ Канделаров, все относительно. Двадцать тысяч — это и много, и мало. Зависит от обстоятельств. Обстоятельства, шанс или отсутствие шанса — от этого зависит, какого цвета будет жизнь: розового или черного.

— Все равно, — сказал я, — двадцать тысяч левов — довольно большие деньги. Столько стоит вилла покойного профессора Астарджиева в Бояне.

Я ожидал, что при упоминании о вилле в Бояне по лицу Краси Кодова непременно пройдет дрожь. Ничего подобного! Он рассмеялся еще более весело.

— Что вы говорите, товарищ… Канделаров! Вилла в Бояне стоит самое меньшее тридцать тысяч!

— Может быть! Я не специалист в этих делах… Но думаю, — продолжил я после короткой паузы, — думаю, что тридцать тысяч сослужили бы вам хорошую службу.

— О, разумеется! Но только в том случае, если бы я продал эту виллу.

— А почему же вам ее не продать?

— Хм! — Кодов склонил голову. — Стоит мне только заикнуться о продаже — и моя супруга вырвет мне глаза!.. Да и зачем мне продавать дачу, леший ее возьми! Пусть будет место на земле, где моя драгоценная станет отдыхать в субботу и воскресенье.

— Кодов, — сказал я, наклонясь вперед и пристально глядя ему в глаза, — вы говорите так, будто эта вилла уже у вас в кармане.

— Ну да! — воскликнул тот и развел руками. — С виллой, слава богу, дело решенное!

В голове у меня торжественно зазвонили колокола — совсем как в большой праздник.

— Я рад, — сказал я, — очень рад. Но как удалось вам положить виллу к себе в карман? Просто не верится. А ну-ка, расскажите!

— Да нечего рассказывать! Все произошло очень просто.

— Как это — просто? Я слышал, профессор намеревался перевести ее на имя своего сына Радоя.

— Намеревался. Но не перевел!

— Потому что ты ему помешал?.. — Впившись взглядом в его глаза, я повторил еще медленнее: — Потому что ты ему помешал, не так ли?

Кодов, в свою очередь пристально посмотрев мне в лицо, секунду молчал, а потом разразился хохотом.

— Прекрати смеяться! Рассказывай, что ты можешь рассказать, — сказал я строго. Наступил психологический перелом, и я бесцеремонно перешел на «ты». — Рассказывай, ну?! — и стукнул ладонью по столу.

Кодов достал новую сигарету, щелкнул золотой зажигалкой и опять пустил пышное облако дыма поверх моей головы.

— Нет проблем, — сказал он. — Я по природе кроткий. Разъяряюсь только в том случае, когда три раза подряд плохо бросаю игральные кости.

— Я надеюсь услышать, гражданин Кодов, каким образом ты обеспечил себе виллу в Бояне!

— Послушай! — сказал он, и его насмешливый взгляд с неприязнью остановился на мне. — Послушай! Если ты думаешь, что из-за какой-то паршивой виллы я способен убить человека, причем своего тестя, то тебя надо тут же уволить и отправить на лечение в психбольницу.

— Я надеюсь услышать, гражданин Кодов, КАК и КАКИМ ОБРАЗОМ ты обеспечил себе виллу в Бояне! — сказал я в третий раз. И, поскольку он продолжал молчать, предупредил: — Ты не выйдешь отсюда до тех пор, пока не ответишь мне на этот вопрос. Говори!

— Профессор заявил это вчера вечером при всех, при ВСЕЙ компании, — ответил раздраженно Кодов.

Я помолчал. Прислушался к тому, что происходит в моей душе, — там оставались лишь слабые отзвуки колокольного звона.

— Когда он это сказал?

— После первого тоста. Мы все сидели за столом, только моей жены еще не было.

— В котором часу?

— Около десяти.

— Ты говоришь, все сидели за столом. Кто?

— Я, доктор Беровский, доктор Анастасий Буков, Веселин Любенов и профессор, разумеется. В тот час он был еще жив, с ним еще ничего не случилось…

Я закурил. В душе воцарилась такая мертвая тишина, что я даже испугался. Помолчав некоторое время, я спросил:

— Значит, Веселин Любенов и доктор Анастасий Буков были за столом, когда профессор Астарджиев заявил, что виллу в Бояне он переведет на свою дочь?

— Да сколько вам раз повторять: все были за столом, кроме моей благоверной!

— Ты когда явился на ужин?

— Беровский, Буков, Любенов и я — мы вчетвером, все вместе пришли. Кажется, в начале восьмого.

— И кого вы застали в квартире?

— Только профессора. Он хлопотал, накрывал на стол.

— А его экономка Дора Басмаджиева?

— Она обычно уходит в пять.

— По какому поводу профессор завел разговор о своей вилле в Бояне?

— Он был в приподнятом, торжественном настроении, но и немного грустном — из-за болезни. У него с сердцем хуже стало в последнее время. Но вообще настроение у него в тот вечер было приподнятым.

— Могли быть личные причины для такой приподнятости?

— Да. Все знали об этом и раньше, а я узнал, когда он поднял первый тост. «Дорогие мои, — говорит, — сегодня я передал в министерство заявку на свое открытие — вакцину против гриппа. Эта вакцина не сможет, как я думал первоначально, бороться против всех видов гриппа, но все равно… Она, — сказал старик, — абсолютно точно защитит людей от заболевания такими-то и такими-то гриппами! — Он перечислил их. Поэтому, — говорит, — сегодня я встречаю свои именины, окрыленный большой радостью!» И выпил, бедный, одним махом целую рюмку вина. Это было невероятно, и по одному этому я делаю вывод, что в тот вечер профессор был просто в удивительно приподнятом настроении. Обычно-то он отопьет несколько глотков — и все.

— Значит, он сказал, что уже подал свою заявку? Не так ли?

— Ну да, это мы все слышали. После я понял, что Беровский и Буков знали, но он еще раз сказал, потому что ему это приятно было.

Я, вздохнув, замолчал. Моя гипотеза о том, что Беровский убил профессора (или участвовал в убийстве), чтобы украсть его открытие, разбилась вдребезги, как стеклянная рюмка, уроненная на камень. Какую «тайну» мог «украсть» Беровский, если она была уже зарегистрирована Астарджиевым? На кой черт было его убивать?

— Как держался доктор Беровский?

— Поцеловал руку профессору! А тот заявил, что без его помощи не достиг бы своей цели.

— Расскажи теперь о вилле! — сказал я.

С Беровским я провалился, но сейчас у меня была хоть маленькая надежда на Кодова. Что профессор обещал ему виллу, что другие гости слышали это его обещание — эти вещи были еще в сфере сказок. Может быть, Кодов их сам сочинял?

— Профессору было неприятно, что его сына Радоя нет на торжестве, — начал Кодов. — Он вспомнил вдруг о каком-то письме, которое недавно получил, и словно кто нажужжал ему в уши — прочесть нам это сыновнее письмо. Он и говорит доктору Беровскому: «Иди в кладовую, пожалуйста, и вынь из шкатулки то письмо от Радоя!» Беровский был не только первым его помощником на работе, но и одновременно его домашним секретарем, и любовником его экономки — в общем, хорошо знал каждый уголок в квартире. Он принес письмо Радоя, и профессор прочел его вслух. Откровенно говоря, я просто-таки ошалел от благородного жеста Радоя! Этот парень не испытывал братских чувств к своей сестре. Поэтому, услышав, что он написал, я просто ошалел. И крикнул: «Слушай, а не написал ли он все это в пьяном состоянии?» А мой тесть вздохнул, покачал головой и говорит: «Радой стал большим человеком в Ливии, директором смешанной компании по добыче нефти, женился на богатой ливийке и поэтому ни в грош не ставит свои наследственные права. Он отказался от боянской виллы в пользу своей сестры, отказался от участия в дележе этой квартиры и, когда приедет на днях в Софию, откажется, вероятно, и от моего имущества в селе. Насколько я понял, он — миллионер, для него эти вещи теперь — мелочь!» Я, не сдержав радости, воскликнул: «Да здравствует мой шурин, я всегда считал его благороднейшим человеком на свете!» — и вылил себе в горло половину кувшина. Мой тесть хмуро посмотрел на меня, но, поскольку он тоже выпил сверх меры, он простил мне сие расточительство и продолжал: «Я полагаю, ты и Надя откажетесь от своей части квартиры, ведь у вас уже есть своя, а теперь и вилла в Бояне. Я думаю, — говорит, — что доктор Беровский выплатит ту часть, которая вам причитается, а он — продолжатель моего дела — унаследует эту квартиру!» Я крикнул: «Ура!», а доктор Беровский встал и второй раз поцеловал ему руку… Это было около десяти часов вечера, приятель… Как вас зовут? Канделаров, да. Около десяти часов. Моя жена пришла около четверти одиннадцатого. У нее в магазине ревизию проводили, а я был уже довольно пьян, чтобы осведомлять ее о вещах, которые написал Радой в своем письме. Да и она не осталась с нами, а поспешила на кухню приготовить пандишпан — традиционное пирожное, которым мой тесть позволял себе угощать гостей раз в год, в день своих именин. Незадолго до одиннадцати мы пошли в гостиную, ожидая, пока остынет пандишпан. Тогда мой тесть послал меня в подвал за вином, а пока я цедил его в подвале, позвонил проклятый телефон…

Я сказал Кодову, что, если свидетели подтвердят его слова, он будет освобожден не позже восьми часов. Перед тем как попрощаться, я спросил:

— По-твоему, у профессора были враги?

— Кроме этих его гриппов — не было, — ответил Кодов.

Я чувствовал себя растерянным, смущенным, отчаявшимся. Как те несчастные собаки, которых хозяева теряют на самых оживленных улицах города.

Любенов ждал меня в гостиной покойного профессора Астарджиева.

— Любенов, — спросил я, — профессор Астарджиев прочел вчера вечером письмо от сына Радоя?

— Прочел!

— Заявил ли профессор Астарджиев, что он переводит свою виллу в Бояне на имя дочери?

— Заявил.

— Сообщил ли он о своем намерении перевести свою квартиру на доктора Беровского?

— Сообщил.

— В котором часу он прочел письмо и сделал это сообщение?

— Было около десяти часов.

— В таком случае Кодов и Беровский являются людьми, которые были кровно заинтересованы в том, чтобы профессор остался в живых — по крайней мере до того дня, когда он сможет уладить законно их наследственные права. Это люди, которые были меньше всего заинтересованы в его преждевременной смерти. Не так ли?

— Хм… Наверное! — пожал плечами Любенов.

— Доктор Анастасий Буков подтвердит твои показания?

— Еще бы ему не подтвердить! — улыбнулся Любенов.

Я поблагодарил его и проводил к выходу.

Дора Басмаджиева ожидала меня в спальне Радоя. Она была в пальто, готовая уйти, стояла посреди комнаты и смотрела на меня с нескрываемым озлоблением.

— Вы не имеете никакого права злоупотреблять моим терпением! — сказала она.

— Пожалуйста! — развел я руками. — Вы можете идти, когда пожелаете! Если хотите — идите хоть сейчас.

Она пошла к двери.

— Только я попросил бы вас ответить на один вопрос — в отношении ключа от черного хода. Как так случилось, что вы забыли запереть дверь на ключ?

Взявшись за ручку двери, она обернулась ко мне, и злобное выражение ее лица тут же исчезло. Теперь она, может быть, больше всего была похожа на себя: приятная, но холодная, чувствительная, но и расчетливая.

— Когда я вчера услышала, что профессор возвращается домой, мне показалось, он разговаривал с женщиной. Я подумала, что это его дочь Надя. А с Надей я не хотела видеться, да и он не желал, чтобы такая встреча между нами состоялась именно в день его именин. Я убежала в кладовую. Услышав, что наружная дверь закрывается, я незаметно ушла через черный ход и спустилась по лестнице. Ключ остался у меня.

Она вынула из своей сумочки два ключа и подала их мне.

— Один от главного входа, другой, поменьше, от черного. Час тому назад принесли срочную телеграмму от Радоя, он завтра прибывает самолетом. Передайте ему, пожалуйста, эти ключи — он ведь прямой наследник своего отца.

Не открывала ли эта хитрая красавица шкатулку профессора, не успела ли она прочесть письмо Радоя? Если судить по ее агрессивному поведению в это утро, письмо она прочла. Впрочем, прочла или нет — это уже не имело значения, представление, режиссером которого был я, заканчивалось.

— Благодарю! — кивнул я, забирая оба ключа.

Она взялась за ручки двери, но медлила. На лице ее появилось смущенное выражение.

— Ведь вы не будете уличать моего брата из-за… этой электрической плитки? — спросила она.

Я с досадой махнул рукой.

— Он такой болезненный… И нуждается в дополнительных средствах, чтобы приобретать кое-какие вещи! — сказала она.

— Спокойной ночи! — попрощался я и, снова махнув рукой, отвернулся.

Потом, когда я вышел в коридор, сержант Наум подал мне запечатанный конверт. Служба, занимающаяся почтой, телеграфом и телефоном (ПТТ), сообщала мне, что с седьмого на восьмое января с. г. в одиннадцать часов вечера по телефону профессора звонил кмет[10] из его родного села. Разговор продолжался три-четыре минуты. Потом профессор положил трубку, а через минуту телефонная станция связь прервала. Телефон Астарджиева продолжал показывать «занято» еще довольно длительное время.

Итак, все постепенно становилось на свои места. Перед моими глазами разворачивалась картина полного провала. Я был в отчаянии.

Мы начали заключительное совещание ровно в пять часов вечера. Прежде всего я предоставил слово инспектору Манчеву.

Конечно, я тут же заметил, что он был не в настроении, точно страдал от зубной боли, и ему явно не хотелось говорить.

— Я так же, как и вы, товарищ майор, считал, — начал он, — что доктор Беровский — один из участников убийства. Проведенные мной розыски, к сожалению, доказали обратное. То есть, — попытался он исправить ошибку, — не к сожалению, а к его счастью — я не знаю, как точнее выразиться.

— К его счастью! — сказал Данчев.

— Хорошо, к его счастью. Человек с красным шарфом и в серой шляпе, который подъезжал вчера на такси к дому профессора в десять часов утра, не доктор Беровский, а брат Доры Басмаджиевой. Дора не передавала ему никакой шкатулки, чтобы он открыл ее, а мы возложили на эту шкатулку все свои надежды. Она ему отдала просто-напросто электрическую плитку, чтобы он ее исправил — «частным образом», как говорится. Значит, не Беровский, а сам профессор отвез шкатулку слесарю бай Петру, чтобы он ее открыл. Бай Петр открыл шкатулку, но не закрыл ее снова на ключ, потому что Астарджиеву было жаль денег. То обстоятельство, что профессор оставил шкатулку не закрытой на ключ, свидетельствует о том, что он не особенно дорожил бумагами, находящимися в ней. Доктор Беровский и Дора Басмаджиева прочли письмо Радоя. Это письмо внушило им надежду на то, что профессор перепишет на них если не всю квартиру, то по крайней мере часть ее. Так что только сумасшедшие могут убить человека, от которого ждут наследства. А Беровский и Басмаджиева, как раз наоборот, не из тех людей, которые не знают, где раки зимуют. По-моему, они оба — и доктор, и Дора, — к сожалению (пардон, к счастью!), не замешаны в убийстве профессора.

Манчев замолчал, закурил сигарету и, откинувшись на спинку стула, глубоко затянулся.

— Поскольку моя гипотеза сходна с гипотезой товарища Манчева, отчасти или полностью, — сказал я, — я предлагаю дать мне слово сразу после него. Вы не против, товарищ Данчев?

— О, пожалуйста! — ответил Данчев. — Я ведь веду свое расследование совершенно по иному пути.

— Ну, может, хотя бы вы удивите нас какой-нибудь приятной новостью, — сказал я.

Потом я рассказал все, что я услышал от Кодова.

Сказал им, что Веселин Любенов подтвердил слова Кодова.

И в завершение рассказа прочел им справку, которую я получил из службы, занимающейся ПТТ.

После короткого молчания Данчев сказал:

— Что делать, случается, что жизнь переворачивает с ног на голову наши гипотезы. Мы как будто ищем обстоятельства, которые должны подтвердить наши подозрения, а получается наоборот — обнаруживаем обстоятельства, которые разбивают в пух и прах наши первоначальные подозрения. Нечто подобное случилось и с вами.

— Нет «вас» и «нас», — сказал я. — Мы действуем сообща, преследуя одну цель.

— Это, безусловно, верно, мы преследуем одну цель, но согласитесь, товарищ майор, по пути к этой цели вы с Манчевым отправились в одном направлении, а я, с вашего позволения, избрал другое.

У меня не было настроения разговаривать, поэтому я только кивнул и попросил его докладывать.

Вот суть его рассказа.

Уже в самом начале предварительного следствия он усомнился в побуждениях, которые мы с Манчевым считали лежащими в основе преступления, — материальная заинтересованность Кодова и корыстная любовь к славе доктора Беровского. Исследовав способ, каким было осуществлено убийство, он пришел к заключению, что оно было совершено спонтанно, а такие убийства, по его мнению, обыкновенно обусловливаются «дикими страстями» и более или менее «дикими» по складу мышления людьми.

Дичайшая «месть», жажда отмщения вспыхивает якобы чаще всего у ревнивцев — у людей, которые считают свою честь «украденной», или «попранной», или «задетой» — и прочее в том же роде. А профессор, с какой стороны на него ни посмотри, не был способен ни «украсть», ни «попрать», ни «задеть» чью-либо честь. Следовательно, он не был и не мог быть объектом отмщения.

Тогда Данчеву пришла в голову мысль, что в данном случае обстоятельства говорили о какой-то фатальной ОШИБКЕ. Просто мститель убил профессора по ошибке — и все.

Тогда кто же был ПОДЛИННЫМ ОБЪЕКТОМ отмщения? Как был профессор отождествлен (то есть спутан!) с настоящим виновником?

Даже самый посредственный криминалист знает, что такие ошибки происходят, когда ОБСТАНОВКА, в которой живут и мнимый, и настоящий виновники, сходна. Сходная обстановка в наибольшей степени благоприятствует ошибкам.

Итак, Данчев поставил перед собой задачу провести расследование, не существует ли в непосредственном соседстве с профессором обстановка, сходная с его.

Эта задача была решена успешно. Позади дома № 80 по улице Чехова возвышался блок-близнец № 26 по улице Дзержинского, параллельной улице Чехова. Вход «Б» блока № 26 по улице Дзержинского смотрел на дом № 80 по улице Чехова, а дорога между № 80 по улице Чехова и № 26 по улице Дзержинского проходила через открытый двор длиной самое большее в двадцать шагов.

Так, в эту темную и снежную ночь с седьмого на восьмое января мститель спутал дом № 80 по улице Чехова с блоком № 26 по улице Дзержинского.

И поскольку жилые блоки были близнецами, второй этаж, где обитал профессор Астарджиев, был похож как две капли воды на второй этаж, где проживал некий инженер Чохмаджиев.

Профессор Астарджиев был принят мстителем за этого самого инженера Чохмаджиева и потому убит.

В чем же состояла вина Чохмаджиева?

Будучи директором одной из шахт в Барутине, Чохмаджиев был заподозрен в изнасиловании некой Франки. Расследование не установило вины Чохмаджиева, но брат Франки, некий Ралчо, поклялся прахом всех своих предков, что непременно зарежет этого инженера. Дважды пытался он сделать это, но Чохмаджиеву все время везло. Наконец он уехал в Софию. Однако, когда уже грузили его вещи, появился Ралчо и во всеуслышание поклялся, что, даже если тот уедет не только в Софию, а и на тот свет, он все равно его разыщет и перережет горло, так и заявил.

Данчев ничего не знал об этих делах, но он пошел в районный участок и спросил, не было ли чего-нибудь, касающегося Чохмаджиева. Там ему сказали, что Чохмаджиев обратился с жалобой на некоего Ралчо из села Барутин, который угрожал ему убийством.

— Вот как я добрался до сердцевины этого преступления! — сказал торжественно Данчев. — Приезжает Ралчо, путает дом и вместо того, чтобы отомстить Чохмаджиеву, убивает профессора! После этого происходит путаница, жертвой которой являются Красимир Кодов и доктор Беровский.

— А есть у тебя, дорогой коллега, доказательства, что этот Ралчо был с седьмого на восьмое в Софии? И есть ли у тебя свидетельские показания и вещественные улики, что он совершил убийство? — спросил Манчев.

— Я позаботился об этом, дорогой коллега! — скромно, однако скептически улыбнулся Данчев, и уголки его тонких губ торжествующе поползли вверх. Он посмотрел на свои часы. — Мне в управлении обещали ровно в шесть часов тридцать минут дать справку. Разрешите позвонить, товарищ майор?

Было шесть часов тридцать минут.

Манчев хмуро сосал сигарету, а я с грустью думал, смогу ли при вполне возможном успехе Данчева как-то заштопать свою собственную неудачу…

Но Данчев возвратился от телефона мрачный, уголки его губ уныло опустились вниз.

— Какой-то дьявол глумится над нами, — сказал он. — И я, по всей вероятности, сел на мель.

— А как же иначе! — отозвался Манчев.

Данчев, немного помолчав, сказал:

— Этот Ралчо вместо того, чтобы убивать, плясал хоро на свадьбе своей сестры Франки… Изнасиловал ее какой-то местный шахтер. Он совершил это, видите ли, чтобы старики согласились отдать ему Франку в жены…

— Вот тебе на!

— И все же — кто убийца? — спросил я.

Я ждал ответа, медленно натягивая пальто, но мне никто не ответил.

Улица встретила меня леденящим ветром и снегом.

В приемной генерала я немного подождал, и в восемь часов адъютант пригласил меня в кабинет.

Генерал стоял у стола — крупный седой человек со строгими светлыми глазами.

Я попросил разрешения доложить, он кивком предложил мне сесть, а сам начал медленно ходить по кабинету, меряя шагами толстый ковер темной, даже мрачной расцветки.

Закончив доклад, я ждал, а генерал ходил и ходил мимо меня, точно огромный бесшумный маятник. Наконец, остановившись возле стола, он устремил на меня свои суровые глаза.

— Ну? — спросил он. — Что с обстоятельствами — они тебе не помогли? Ведь согласно твоей теории обстоятельств, Красимир Кодов и доктор Беровский уже сейчас были бы в капкане, ловко тобою расставленном?

— Теория обстоятельств, сопутствующих убийству, рухнула в ходе расследования, товарищ генерал.

— Странно. Роскошная вилла в Бояне — для Кодова, научное открытие плюс большая часть городской квартиры для Беровского — уж это ли не «обстоятельства»?

— Сожалею, товарищ генерал…

— Сожалеешь? Я бы на твоем месте радовался, товарищ следователь!

Поскольку я молчал, не понимая, он продолжал:

— Я бы радовался, что убийство не продиктовано материальными интересами… Ты меня хорошо понимаешь?

— Да, но ведь еще не известно, КАКИМИ интересами оно вызвано, — возразил я.

— Поверь, — сказал генерал, — когда материальная выгода становится целью жизни, когда лишь она руководит действиями человека — страшней этого ничего нет. Поэтому я и говорю, что буду рад, если в этой афере не замешаны материальные интересы.

Генерал сел к столу. Было слышно, как за окном свистит ветер, засыпая снегом запотевшие изнутри стекла.

— Товарищ генерал, — сказал я, — разрешите мне уйти на старое место. Преподавательская работа все-таки…

Он задумчиво протянул руку к пачке второсортных сигарет без фильтра, но тут тихонько зазвонил один из телефонов.

Генерал поднял трубку. Как видно, ему сообщали что-то приятное — лицо его постепенно светлело, взгляд серо-голубых глаз становился все мягче.

— Передайте ему, пожалуйста, мои поздравления и благодарность! — сказал генерал. — Жду его через час! Или нет — когда ему будет удобно. Я здесь, на месте. — Положив трубку, он сообщил мне, не скрывая ликования: — Убийца профессора Астарджиева только что задержан.

Я вскочил, будто подброшенный пружиной. Перед моими глазами стали вдруг расплываться какие-то красные кружочки. В ушах зашумели водопады.

— А вы идите пока отдохните, — донесся до меня голос генерала, еле слышный сквозь шум низвергающейся на камни воды. — Завтра обсудим ваш вопрос. Спокойной ночи!

РАССКАЗ ДОКТОРА АНАСТАСИЯ БУКОВА 1

В воскресенье, в полдень, мы похоронили профессора. Я говорю «мы», потому что похороны были организованы коллективом Центра эпидемиологических исследований, а не членами семьи. Указывая на это обстоятельство, я не хочу быть понятым превратно — в том смысле, что Надя или Радой отказались проявить последние заботы о своем отце. Ничего подобного! И Надя, и Радой, и Кодов, зять профессора, — все были готовы выполнить свой долг перед покойным. Радой, например, настаивал на том, что надо непременно купить самый дорогой гроб (люкс) и договориться с дюжиной специальных такси для участия в похоронной процессии, а Кодов — великодушный и благородный человек! — предлагал устроить после похорон торжественные поминки в конференц-зале какого-нибудь современного отеля. Но эти исполненные скорбной любви пожелания (в особенности касающиеся торжественных поминок) были самым решительным образом отвергнуты нашей дирекцией, которая организовала все за счет института, и, хотя гроб был обычный (не люкс), и в похоронной процессии принимали участие только четыре такси (обычные), и после того, как дорогого покойника опустили в могилу, две уборщицы из института роздали всем по бутерброду (в общем, все скромно, очень скромно), погребение выглядело величественным. Как бы то ни было, похороны, организуемые от имени коллектива института, — честь, которую не станут оказывать покойнику просто так, за здорово живешь.

Когда мы тронулись к месту, где уже было выкопано в земле вечное обиталище профессора, непосредственно за гробом шли Надя, Радой и Красимир Кодов. Дора Басмаджиева сделала попытку присоединиться к ним, но Надя обернулась к ней, точно рассвирепевшая дикая кошка (разве что в волосы ей не вцепилась), и Дора, сконфузившись, благоразумно отстала.

За близкими покойного выступали члены руководства института, среди них и доктор Петр Беровский в элегантном черном пальто, с белым шарфом и в итальянской шляпе «Борсалино». Справа от главного директора шел, слегка прихрамывая, человек среднего роста и средних лет, с выражением лица, настолько далеким от всего обыденного, что, если бы сторонний наблюдатель всмотрелся в его лицо более внимательно, он сразу бы ощутил в нем нечто необыкновенное. Как ни необычно такое сравнение, все-таки скажу, что лицо это было похоже на физиономию дьявола: с острой козлиной бородкой, с сильно выступающими вперед костлявыми скулами и тревожно горящими светло-зелеными глазами. Это был профессор Марков, почетный доктор Пастеровского института (в последнее время поговаривали, что он намеревается возглавить отделение специальных исследований в нашем институте).

Кто тогда знал, что именно профессор Марков всего лишь через два года сотворит чумоподобную бациллу и что это вынудит Аввакума снова надеть свою шапку-невидимку бойца тайного фронта!..

Слава богу, я начисто лишен сентиментальности, и даже такие печальные события, как похороны знакомых, не слишком выбивают меня из колеи. Но тишина безлюдных аллей, по которым следовала процессия, повеяла на меня холодом — таким же, какой царит днем и ночью в просторной квартире профессора, в его гостиной, где мы, бывало, играли с ним в шахматы. Каждый раз, когда пешка случайно падала на шахматную доску, мы, вздрогнув, поднимали головы — будто на пороге появлялся нежданный гость…

Мы наконец подошли к свежевырытой могиле. На куче полузамерзшей коричневой земли лежал букет белых хризантем. Обойдя яму, Кодов поднял хризантемы и отдал их мне, хотя должен был подать их Наде. Но она была до такой степени расстроена, что он посчитал благоразумным передать цветы мне. На визитке, торчавшей между пышными белыми цветами, я прочел настоящее имя Аввакума: такой-то, кандидат математических и историко-филологических наук, археолог… Он тоже отдал последнюю дань уважения своему другу, но ушел, почему-то не дождавшись похорон.

Этот лежащий на мерзлой земле букет белых хризантем, это мрачное зимнее утро надолго сохранятся в моей памяти. Может быть, еще и потому, что я обратил внимание на жалкую фигуру женщины, одиноко стоявшей в стороне. Она была в пальто рыже-кирпичного цвета и в черном платке. (Ни одна из сотрудниц нашего института не носила такого жалкого пальто, купленного в самом дешевом магазине готового платья.) Женщина всхлипывала и вытирала слезы ладонью — такая манера выражать свои чувства считалась в нашем коллективе просто недопустимой. Всмотревшись более внимательно, я узнал в загадочной этой фигуре привратницу из дома № 80 по улице Чехова — тетю Мару. Она всегда первой провожала профессора утром и первой встречала его вечером. И вот теперь она одиноко стояла в стороне, среди засыпанных снегом могил, словно единственное живое существо, оставшееся на этом свете… Повторяю, у меня такое чувство, что этот образ навсегда запечатлелся в моей душе.

После похорон я попросил Любенова (приехавшего на своем «трабантике») высадить меня где-нибудь около Орлова моста — это было ему по пути. Он охотно меня подвез — я заметил, с похорон люди не любят возвращаться в одиночество.

Потеплело. Похоже было, что скоро снова повалит снег. В парке мелькали редкие прохожие. Кое-где в снегу были протоптаны дорожки, и, когда навстречу нам попадались мужчины, кто-то ступал в сторону, в снег, пропуская встречного, и хмурым выражением лица давал понять о своем недовольстве. Но если навстречу попадалась женщина (а здесь обычно ходят обитательницы студенческого городка), я уступал место очень охотно, кивая при этом: «Проходите, прошу, проходите!» Одни говорили мне спасибо, другие улыбались, некоторые и улыбались, и благодарили (на последних я, вероятно, производил впечатление). И я подумал: если опять встречу какую-нибудь, непременно с ней заговорю. Скажу примерно так: «Ну и снега намело, правда?» Она мне ответит: «О да, ужасно много!» И, наверное, улыбнется еще раз. Две улыбки менее чем за полминуты — думайте что хотите, но это большой успех. Ну-ка, скажите мне, пожалуйста, бывало у вас, чтобы красивая девушка дважды улыбнулась вам менее чем за полминуты?

Так что лучше помолчите и послушайте, что произошло дальше, ибо я не из тех мужчин, которые оставляют без последствий первый маленький успех. После того как она мне скажет: «О да, ужасно много!» — и улыбнется второй раз, я рассеянно посмотрю в пространство перед собой и вдруг вспомню нечто очень важное. Потом, не колеблясь ни секунды, сделаю на месте «кругом» и отправлюсь рядом с моей новой знакомой.

«А почему вы возвращаетесь? — спросит она, крайне удивленная. — Ведь вы шли в сторону озера с красными рыбками…» — «Признаюсь, что я туда шел, — отвечу я. — К озеру с красными рыбками. Это мое любимое место. Но я вдруг вспомнил, что оно замерзло. Засыпано снегом! Имеет ли смысл, — спрошу я мою новую приятельницу, — тащиться по снегу к озеру, которого совершенно не видно?» — «Разумеется, нет смысла!» — скажет она. И я тоже скажу: «Вот именно!» Тогда она, посмотрев на меня, вдруг спросит обеспокоенно: «Ради бога, почему вы идете по снегу? Вы простудитесь, так нельзя!» — «Третьего не дано!» — скажу я загадочно. «Почему же „третьего“?» — спросит она заинтригованно и остановится. Непременно остановится и посмотрит мне в глаза. И я остановлюсь и тоже посмотрю ей в глаза. Наверное, веселые искорки в ее глазах произведут на меня глубокое впечатление. И щечки ее, порозовевшие от холода, и две вьющиеся пряди волос, шаловливо выскочившие из-под берета и покрытые тонкой, как паутина, изморозью… Признайтесь, не так уж часто можно увидеть такую картину, даже в художественной галерее подобных картин не так уж много… «Увы, третьего не дано! — пожму я плечами. И, приблизив лицо к ее лицу, объясню: — Первый способ — идти по дорожке ВПЕРЕДИ вас. Этого я бы не сделал ни за что на свете!» — «Так идите за мной!» — скажет она просто. «За вами? Извините! — возражу я. — Я знаю, как себя чувствует женщина, когда за ней по пятам идет мужчина!» Ее глаза увлажнятся, и она приблизит свое личико еще ближе к моему. Я вдохну ее дыхание, а она — мое, и мы почувствуем себя еще более близкими. Потом она звонко, лукаво (а может, и вызывающе?) засмеется и положит руку мне на локоть. «Я придумала, — скажет она, — ТРЕТИЙ способ. А ну-ка, поделим дорожку, вот так!..»

Не надо большого воображения, друзья мои, чтобы догадаться, что получилось: она взяла меня под руку, и мы зашагали вместе по дорожке, протоптанной в снегу, она — правой ногой, я — левой. Неудобно? Наоборот, очень удобно, потому что такой способ ходьбы вынуждал нас плотно прижиматься друг к другу. Хорошо было, черт возьми… Похоже на новогоднюю сказку…

Я сочинял себе самые разные сказки. Потому что гулял по парку один, и мне было скучно.

А в общем я не признаю сказок. Каких сказок, извините, ждать от такого сухаря, как я!

Я застал у Аввакума страшный беспорядок. Книги, рукописи, папки с документами были разбросаны повсюду — на стульях, на диване и даже на полу. В камине потрескивал слабый огонь. На столике перед камином смиренно стояла бутылка коньяку. Рюмки не было — он отпивал, наверное, прямо из бутылки. Беспорядок этот, меня поразивший, был необычен для моего друга, который не терпел, чтобы книга была не на своем месте, ненавидел тусклый огонь, а питье прямо из бутылки считал признаком поздней стадии алкоголизма или по меньшей мере проявлением дурного тона.

— Что-то не похоже, чтобы ты был так уж опечален! — улыбнулся мне Аввакум, освободив от сваленных в кучу книг кресло у камина. — Или ты бодришься?

Он раздул огонь, принес из столовой две рюмки и поставил их на столик.

— К профессору я не испытывал ни симпатии, ни антипатии, — сказал я. — Этот человек был мне чужим.

— Так я и думал. Ты — резонер, он — мечтатель. Что общего могло быть между вами?

Пропустив вопрос мимо ушей, я спросил его в свою очередь:

— Ты надумал делать ремонт? Или ищешь какой-то документ невероятной важности?

— Нет! — Аввакум пожал плечами. — Я освобождаюсь от кое-каких вещей, потому что решил полностью посвятить себя научной работе.

— Ты решил уйти ОТТУДА? — воскликнул я удивленно.

Он уже намекал мне об этом, да я все равно не ожидал, что это произойдет так скоро.

— Я остаюсь ТАМ, в их распоряжении. Но это условие — только так, для соблюдения деликатности. Мы ведь говорили об этом? Некоторым людям там я уже кажусь старым — я не имею в виду, разумеется, главных руководителей… А кроме того, настало время закончить — НАКОНЕЦ-ТО! — второй том моей истории фракийской культуры. Просто душа исстрадалась по работе… А за двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь… Я хочу в начале весны уехать в Италию. Меня волнует одна вещь, одно интересное сопоставление: ни этруски, ни фракийцы не оставили письменных памятников, оригинальной азбуки, оригинальных текстов о своей истории. Не озадачивает ли тебя это обстоятельство?

Я сказал, что ЭТО обстоятельство меня очень озадачивает, но пусть он меня извинит, в данный момент меня все-таки неизмеримо больше интересует другое обстоятельство, не такое древнее, а именно: как он смог найти ВСЕГО ЛИШЬ за один день убийцу профессора Астарджиева?

— Дело в том, — вздохнул Аввакум и протянул руку к бутылке с коньяком, — дело в том, что в этом убийстве нет ничего загадочного. Печальный факт, не более, а загадочности — никакой…

— Прежде всего я хочу рассеять плохое впечатление, сложившееся вокруг личности Доры Басмаджиевой.

Муж ее, кандидат биологических наук Стефан Басмаджиев, был первым помощником профессора Астарджиева. Профессор, Басмаджиев и доктор Петр Беровский были неразлучными друзьями. Их связывала любовь к микробиологии и общая цель — найти универсальную вакцину против гриппа. Работали вместе, но впереди всех в этих поисках шел, разумеется, наш профессор. Из троих женат был только Басмаджиев; жена профессора давно умерла, а разведенный доктор Беровский вел жизнь старого холостяка. Так что душой этой троицы ученых мужей стала Дора. Она была, как говорится, тем огоньком, который согревал их душу, когда они поднимали голову от своих пробирок и микроскопов. И замечали тогда, что на этом свете есть и иной компот — кроме их биологического «компота», в котором они выращивали своих отвратительных бацилл.

Когда Басмаджиев умер от инфаркта, профессор стал для Доры объектом номер один. (Объектом ее забот, а может быть, и ее женской нежности.) Спустя некоторое время профессор начал замечать, что, кроме качеств отличного друга, она обладает и качествами отличной женщины. Предложил ли он ей вступить в брак или нет — не знаю, но однажды вечером она у него осталась. Их дело, конечно. Но потом Дора, выскользнув из постели, начала безудержно рыдать. И призналась, что любит профессора как человека, но он ей не по сердцу как мужчина… Он отвечает ей, что очень ценит ее как друга, как женщину, но она не подходит ему по человеческим качествам.

Эту историю рассказал мне сам профессор.

Потом отношения улаживаются: Дора поступает к нему экономкой, профессор платит ей, и все. Никакого секса.

Спустя некоторое время Дора увлеклась Беровским и стала его любовницей. Они не скрывают этого от профессора — живут все дружно, как и прежде. Когда у профессора заболело сердце, когда он почувствовал, что долго не протянет, он обещал Доре переписать на нее часть своей квартиры. И поделился этими намерениями ее мной — помнится, примерно за полгода до того, как был убит.

Так что Дора — вполне порядочная женщина.

В свое время говорили, да и сейчас некоторые думают, что я в своей профессиональной деятельности веду себя как «супермен». То есть что я якобы в одиночку проникаю в тайны шпионских афер и всегда выхожу из них целым и невредимым. Это утверждение — глупость от начала и до конца. Некоторые контрразведчики (например, Ким, да и многие другие) длительное время действовали в одиночку и в обстановке значительно более сложной, чем та, в которой действовал я. Но что значит «в одиночку»? Когда я говорю, что они действовали в одиночку, я не утверждаю, что они были какими-то «робинзонами»: и Ким, и все они имели свою технику, свои связи, своих помощников. В какой из своих миссий против шпионов я действовал, как Робинзон, без помощников, без связей, без техники — по крайней мере такой, какая имелась в данный момент и какая была мне необходима? Так что напрасно утверждают, будто я действовал как «супермен», в одиночку. Говорят: он всегда выходил победителем и при этом невредимым. А разве Ким, действуя в одиночку, не выходил победителем в течение многих лет? С каких это пор, спросил бы я, нужны провалы и с каких пор неблагоприятный исход стал признаком «антисуперменства»?..

Но вернемся к нашей истории: я нашел убийцу потому, что, во-первых, не искал его там, где он не был и НЕ МОГ быть. Потому, что я не исходил из предположения, что МАТЕРИАЛЬНАЯ ЗАИНТЕРЕСОВАННОСТЬ могла быть двигателем преступления. Во-вторых, потому, что я правильно расшифровал данные, которые мне давала техника. Ничего больше — к великому сожалению тех, кто и в данном случае хотел бы видеть подвиг «супермена»…

Я узнал об убийстве на рассвете — сообщили со службы. Ничто не указывало на политический умысел в данном случае, но из-за характера научной деятельности профессора мне дали распоряжение посмотреть на вещи параллельно и независимо от расследования, которое вел уголовный розыск. Когда ты пришел ко мне, я, естественно, не мог тебе ничего сказать. Не имел права.

Помощником мне определили инспектора Динкова, о котором я слышал до тех пор много хорошего.

Мне надо было дождаться результатов экспертизы, а он не мог быть готов ранее десяти-одиннадцати часов. Я уже знал о том, что Кодова временно задержали, о подозрении, павшем на доктора Беровского, и о том, что группа криминалистов совещалась в доме профессора.

И задержание Кодова, и подозрения в отношении Беровского казались мне абсурдными. Во многих семьях переплетаются всевозможные материальные интересы, но чтобы в наши дни человека убили из-за какой-то виллы? Чтобы зять убил тестя — то есть чтобы управляющий модерного отеля вонзал нож в спину пожилому профессору? Чтобы ученый участвовал в убийстве, желая присвоить научное открытие своего шефа? Эти гипотезы казались мне неправдоподобными, несостоятельными. Они, казалось мне, заимствованы из действительности, где материальные интересы и авантюризм накладывают отпечаток на поведение людей, в остальном вполне достойных.

Однако ведь не призрак же убил профессора, живой человек, наш с вами современник… Я пошел в институт. Там знали, что я друг профессора Астарджиева, и не удивились моим расспросам о нем. От швейцара я узнал, что профессор вышел из института на двадцать минут раньше — ведь в тот день он праздновал свои именины. Шофер служебной машины сказал мне, что отвез Астарджиева к универсаму, находящемуся на перекрестке бульвара и улицы Чехова.

Я вызвал такси, которое через пятнадцать минут доставило меня в универсам. Недалеко от входа продают электроприборы и канцтовары. Мы часто там останавливались с профессором, чтобы купить какой-нибудь блокнот, шариковую ручку или батарейку для электрического фонарика, а иногда просто глазели — ну просто так. Продавщица знала нас обоих, а в тот день, потрясенная известием об убийстве Астарджиева, встретила меня взволнованными расспросами. Я, однако, прервал их и сам спросил, что купил у нее профессор по случаю дня своих именин.

— Да ничего особенного, — ответила девушка. — Только нож.

— Смотри-ка, — сказал я с видимым безразличием, — что пришло в голову моему другу! Какой нож?

— Средний — не то кухонный, не то охотничий. Таким удобно колбасу резать. Он был в кожаном чехле…

— Что еще купил профессор?

— Четверть килограмма маслин и четверть килограмма сыра.

— Как это вы запомнили? — похвалил я ее.

— Ох, как не запомнить? Произошел такой скандал!

— Скандал? Профессор поднял скандал?

— Да какой! Из-за двадцати стотинок!..

Я хорошо знал моего друга и поэтому не удивился.

— Он любил во всем точность, — примирительно сказал я.

— А уж кассир переживал, бедняга. Кто не ошибается, верно? И Милкову нашему случалось ошибаться, но в тот раз управляющий отстранил его от кассы до конца рабочего дня. И вынес ему выговор — «с последним предупреждением».

— Жаль! — сказал я.

И отправился дальше по магазину.

Я взял пакетик печенья, а когда подошла моя очередь платить, подал кассиру (он работал здесь недавно, я его не знал) двадцатилевовую купюру. Подняв голову от кассы, он враждебно взглянул на меня. Это был курчавый красавец лет двадцати пяти, с водянисто-голубыми холодными глазами.

— Нет у вас денег помельче? — спросил он хриплым голосом.

Я покачал головой.

— Из-за сорока стотинок меняй двадцатилевовую! — пробормотал он со страдальческой усмешкой. — Потом, если случится что, опять я буду виноват! Да вам на это наплевать!..

Давая мне сдачу, парень глубоко вздохнул.

Выйдя из магазина, я попросил Динкова разузнать, чем занимался этот молодой человек после того, как он покинул супермаркет, вечером между семью и восемью часами.

А сам, взяв такси, поспешил в канцелярию, где оформляли протоколы экспертизы. Получив там копию нужного мне заключения, я зашел в ближайшую кондитерскую, чтобы прочесть его. Небрежно пробежав глазами строки, где речь шла о следах, оставленных Кодовым, Беровским и Басмаджиевой, я остановился на абзаце, содержание которого потрясло меня, как удар тока:

«…что проба, взятая перед входом в квартиру, содержит кровь группы Астарджиева (АБ) и кровь домашней птицы…»

Из ближайшей телефонной будки я позвонил Динкову и попросил его немедленно узнать, в чьей кладовке в подвале дома № 80 была зарезана домашняя птица с седьмого на восьмое января. Сразу же, как только он установит это, взять разрешение на обыск, произвести его и все, на чем есть следы крови, отправить в дежурную лабораторию. Жильцов, которым принадлежит кладовка, допросить. Дальше действовать в зависимости от обстоятельств.

Потом я пошел на работу и сел у телефона ждать вестей.

Я ждал недолго. В подвале, принадлежавшем медицинской сестре Калинке, вечером с седьмого на восьмое был зарезан гусь. Динков спросил у Калинки фамилию человека, который зарезал гуся. Она сказала, что это сделал ее друг Иван Милков, кассир из универсама, — он решил отметить день рождения у нее. При обыске мы нашли кухонный нож охотничьего типа и мужскую рубашку с пятном крови на правой манжете. Экспертиза показала, что кровь имеет группу АБ — ту же, что и кровь убитого профессора.

Полчаса спустя Ивана Милкова арестовали.

В чем признался он на первом же допросе?

Он показал, что до глубины души был оскорблен тем, что профессор учинил ему скандал из-за каких-то двадцати стотинок. Иван знал профессора — встречал его несколько раз в кооперативном доме, где жила его любовница, Калинка. Но профессор, «важная персона», на него никогда и не посмотрел и потому не запомнил его. Если бы запомнил — кто знает, поднял бы он скандал из-за этих идиотских стотинок… После скандала Ивана Милкова отстранили от кассы. Он совсем пал духом, когда получил еще и взыскание. И все это — в день его рождения! Как побитый, дотащился он до кооператива, что недалеко от улицы Чехова, выпил около трехсот граммов водки, пошел к Калинке, где «для успокоения» выпил еще рюмку вина. И заснул. Калинка позволила ему немного поспать, а потом разбудила, чтобы он зарезал гуся — время шло, а у них ничего не было готово.

Иван спустился в подвал и кухонно-охотничьим ножом зарезал гуся. Поднимаясь по лестнице, увидел, что дверь в квартиру профессора полуоткрыта, а сам хозяин болтает по телефону. Тогда что-то вдруг вспыхнуло в сознании Милкова — он оставил противень с зарезанным гусем на лестнице, толкнул ногой дверь и вонзил нож в спину профессора.

Кто-то поднимался по лестнице. Схватив противень с гусем и нож, Иван бросился бежать.

Утром, перед уходом, оставляя рубашку Калинке, он сказал, что испачкал рукав, когда резал проклятого гуся.

— Вот что случилось на улице Антона Павловича Чехова из-за двадцати стотинок, — заключил Аввакум и невесело улыбнулся.