Ветер, несшийся с Финского залива, был резким и холодным. Молодая женщина на борту парохода, который собирался причалить к мосту Святого Николая, подняла к лицу меховую муфту, и потеплее укуталась в пушистую шаль, почти скрывавшую ее новый капор. Она едва не задохнулась, когда холодный порыв ветра обжег ей щеки. Ледяной воздух бодрил и волновал, словно первое дыхание жизни, от которого захлебывается новорожденный.

«В каком-то смысле, — подумала девушка, — я и есть новорожденная. Я начинаю новую жизнь». Она поежилась. Перед ней раскинулся город с золотыми куполами, зелеными крышами соборов и домов и санями, скользящими по голубоватому снегу. На мгновение она замерла, очарованная волшебством открывшейся взгляду красоты. Морозный воздух, звон бубенцов, развевающиеся на ветру молочно-белые гривы лошадей, легко несущих сани вдоль Невы… Экипажи проносились по набережной, словно фантомы среди падающих хлопьев снега. Это был сказочный сон. Под бескрайним, словно замороженным небом, на фоне танцующих снежинок, картина городской жизни казалась заключенной в огромный кристаллический шар, наполненный чистейшим, прозрачным воздухом.

Перед ней предстал Санкт-Петербург, столица имперской России. Шел 1860 год. Двадцатилетняя Софи Джонсон, дочь английского адмирала, ныне покойного, прибыла в этот северный город на должность гувернантки при дочерях князя Петра Разимова, владеющего пятьюдесятью тысячами крепостных душ и несколькими поместьями в разных краях России.

Девушка стояла молча среди всеобщей суматохи. Могучая река, местами скованная льдом, вспенивалась и била кусками льда о борт парохода. Одетая в темно-зеленое пальто с тяжелой пелериной, отороченной коричневато-рыжим мехом, темно-зеленый бархатный капор, она была сама скромность и сдержанность. Зеленый цвет капора, оттенял ее зеленые глаза, разделенные, четким пробором волосы отсвечивали темным золотом. В уголках красиво очерченного рта угадывались твердость и решительность.

Софи улыбнулась, следуя по сходням за здоровенным, старавшимся сохранить равновесие матросом, который нес на плече ее сундук. В другой руке он держал саквояж. Софи во все глаза рассматривала пристань, пытаясь отыскать человека, который должен был встречать ее. Наконец она заметила заинтересованный взгляд высокого мужчины в меховой шапке и длинном сером пальто. Еще раз внимательно глянув на нее, он обернулся и что-то быстро сказал кучеру, закутанному в подбитый мехом кафтан. Кучер тут же принялся смотреть из-под нахлобученной на глаза шапки в ее сторону, стараясь удержать лошадей, которые фыркали паром и нетерпеливо перебирали копытами. Высокий мужчина направился прямо к Софи.

— Мисс Софи Джонсон?

— Да. — Девушка вдруг поняла, что ей трудно говорить. Этот чужой мир выглядел таким странным, таким не похожим на ее родной Ричмонд…

— А я — Эдвард Хенвелл. Учу английскому языку Алексиса Карловича, юного племянника князя.

— О! — воскликнула Софи с облегчением и добавила уже спокойно: — Мне не говорили, что у князя есть племянник.

— Он вряд ли подошел бы на роль вашего воспитанника, — улыбнулся Эдвард Хенвелл. — Вы увидите, что с вас довольно и двух девочек, уверяю, мисс Софи.

— У меня дома остались братья и сестры. — Софи старалась сдержать слезы. — Так что две маленькие девочки не принесут мне большого беспокойства.

— Разумеется, нет. Не то, что Алексис — энергия бьет в нем ключом. Он невероятно упрямый, но замечательный юноша. Князь в нем души не чает. Однако, Софи Ивановна, мы замерзнем, стоя здесь.

Он взял ее под локоток, и, перешагивая через булыжники, они направились к поджидавшей тройке. Софи взглянула украдкой на своего спутника. Высокий, девушка едва доставала ему до плеча, выразительное, энергичное лицо, густые темные брови, легкая ироничная улыбка.

— Ко мне будут обращаться на русский манер? — поинтересовалась она.

— О нет. Вас будут величать мисс Джонсон. Я позволил себе эту маленькую вольность, чтобы заставить вас улыбнуться. Вы выглядите немного печальной. От Англии до Петербурга путь неблизкий.

— От Англии до Петербурга путь и вправду неблизкий. Но я сама его выбрала, — твердо возразила Софи, желая пресечь дальнейшее проявление сочувствия.

Они подошли к экипажу, под кружащимися хлопьями снега лошади нетерпеливо переминались, трясли гривами. Бубенцы на их упряжи мелодично позвякивали.

— А вот и наша наставница, — сообщил Эдвард, — мадемуазель Альберт, французская гувернантка.

Из возка, высунулась женщина лет сорока пяти, закутанная в бесчисленные одежды и шали.

— Здравствуйте, мисс Джонсон, — произнесла она, на чистейшем английском с едва уловимым французским акцентом. Софи разглядела ее лицо землистого цвета и темные глаза. Над верхней губой пробивалась тонкая полоска темных волос. — Не тратьте зря время, — добавила мадемуазель Альберт, прерывая ответное приветствие Софи. — Забирайтесь поскорей внутрь. Лошади заждались, да и кучер Федор тоже.

Софи с помощью Эдварда Хенвелла устроилась на сиденье. Ее сундук и саквояж пристроили на возок. Федор взмахнул кнутом, и лошади понеслись. Быстрая езда, звон бубенцов, стук копыт и обжигающий мороз привели Софи в восторг.

Ехали молча. Мадемуазель Альберт закуталась в шали, Эдвард неотрывно смотрел вперед, не желая показаться назойливым. Ничто не мешало Софи погрузиться в воспоминания о суматошных днях, когда она, воспользовавшись подвернувшимся ей благодаря письму старинного друга их семьи, капитана Палмера, случаем, приняла решение ехать в Россию.

— При сложившихся обстоятельствах, мама, я могу зарабатывать на жизнь в любом месте, — заявила Софи матери. — Так почему бы не в Санкт-Петербурге?

— В России?! — воскликнула мать. — Это так далеко! К тому же я слышала, что тамошние жители сродни дикарям.

— Князь Разимов не похож на дикаря, — возразила Софи. — Капитан Палмер знаком с ним. Он рассказывал, что у него прекрасный дом, обставленный изящными вещами. К тому же маленькие девочки остались без матери. Они по возрасту как наши Джейн и Генриетта.

— Только они счастливее Джейн и Генриетты, — вздохнула мать. — Им никогда не придется зарабатывать на жизнь самим. Но пенсии отца не хватает, чтобы обучить и воспитать вас семерых. Наш долг — сделать для мальчиков все, что в наших силах, как завещал твой папа. Он, так надеялся на…

— Мама, мы должны смотреть в будущее, а не в прошлое. К тому же у нас есть замечательный дом в Ричмонде. Я скоро смогу сама позаботиться о себе, и Аделаида тоже.

Аделаиде, самой красивой из четырех сестер, стройной кудрявой блондинке с небесно-голубыми глазами, недавно исполнилось семнадцать. Она была помолвлена и собиралась выйти замуж этим летом. Софи не будет на ее свадьбе. «Я должна ехать. Сейчас или никогда», — сказала она себе.

— Ты всегда была самой смелой. Я бы ни за что не отважилась уезжать так далеко от дома. К тому же мама говорит, что там небезопасно, — заметила Аделаида.

— Чепуха! Хотя вряд ли я могу сказать, такое маме. Я буду получать приличное жалованье. Как оказалось, хорошие гувернантки-англичанки в России редкость. Я имею в виду настоящих леди с образованием, какое посчастливилось получить мне, пока еще был жив папа. Мне бы хотелось посмотреть на мир, прежде чем я выйду замуж. Хотя, конечно, и здесь, у нас, чудесно, среди зеленых полей и лесов.

— Может случиться, у тебя не будет возможности выйти замуж, — заметила Аделаида. — К сожалению, не в обычаях гувернанток заводить семью. Да и замкнутая ты, хотя Эдмунд говорит, что у тебя прекрасные глаза.

Софи с нежностью улыбнулась, вспомнив об Аделаиде; сестра будет жить в уютном домике под надежной защитой Эдмунда. «В то время как я, — подумала она, — в то время как я… Возможно, Аделаида права, и я никогда не стану общительной, и мне уготовано одиночество».

Ее вновь охватило волнение, ведь она ехала в дом одного из самых богатых аристократов Петербурга… Будущее виделось ей в радужном свете. Софи, которой раньше не приходилось покидать родные места, поражалась собственной смелости.

Эдвард Ханвелл глянул на ее спокойно-безмятежное, без единого признака смятения лицо и вспомнил о своей сестре Милли. Он попытался представить ее на месте мисс Джонсон. Но не смог. Милая его сердцу девочка не обладала решительностью мисс Джонсон. Однажды он послал сестре веер, купленный в Париже, и восторгу ее не было границ:

— Ты только подумай, дорогой Эдвард, какой путь проделал этот восхитительный веер! Из Парижа — в твою дикую Россию, а оттуда — ко мне в Дорсет!

Милли была уверена, что после того, как брат согласился служить в России, они потеряли его навсегда. От одной только мысли, что молодая девушка могла отправиться одна в холодную, чужую страну, Милли лишилась бы чувств.

Эдвард, взглянул на мадемуазель Альберт. Та, словно почувствовав его взгляд, обернулась. Их взгляды скрестились над головой Софи. В темных глазах француженки светилась враждебность. Но эта враждебность относилась не к нему, Эдвард знал, а к юной англичанке, сидящей между ними.

Глубокий, проникновенный голос князя поразил Софи. Выше среднего роста, стройный, но крепко сложенный, он был в то же время легок в движениях и изящен. Бархатный сюртук ладно облегал широкие, сильные плечи. Серые глаза, внимательно изучающие Софи, выдавали в нем человека умного и проницательного. Весь его облик производил сильное впечатление. Когда князь указал ей на стул, Софи успела заметить глубокий рваный шрам на тыльной стороне его ладони. Она поспешила отвести взгляд, но князь успел заметить ее реакцию.

— Рукопожатие медведя, — улыбнулся он.

— Весьма недружелюбного медведя, ваше сиятельство.

— Да, он не из ваших английских сказок. Софи засмеялась.

— Хорошо, когда женщину так легко рассмешить. Женщину, которая воспитывает детей. — Князь тоже сел за стол. — Я послал за вами, мисс Джонсон, чтобы выразить вам свои пожелания насчет детей. Но первым делом я хочу знать, удобно ли вы расположились и есть ли у вас все необходимое?

— Мне был оказан самый теплый и заботливый прием, — ответила Софи. — Уверяю вас. Чего же больше желать!

— Вот и хорошо. Тогда пойдем дальше.

Английский князя был превосходен. Софи стало понятно, насколько еще далеки от подобного совершенства его дочери.

— Я хочу, чтобы мои дети, владели английским безупречно. Как вы могли заметить, девочки свободно изъясняются по-французски, поскольку это язык семьи, к тому же они изучали его под руководством мадемуазель Альберт с рождения. Мадемуазель Альберт, — дальняя кузина моей покойной жены, которая пользуется гостеприимством моего дома и, смею надеяться, не пожелает искать ничего другого. Однако в последнее время я стал замечать, что Таня и Катя говорят по-английски с заметным французским акцентом. — Он помолчал. — Но это ни в коем случае не упрек мадемуазель Альберт.

— О, я не рассматриваю это как чей-то просчет. Князь склонил голову, и Софи заметила в его светлых волосах седину. Своим женским инстинктом она вдруг ощутила магнетическую привлекательность этого мужчины в расцвете лет и потупилась.

— Я не хочу читать вам нотаций, — улыбнулся князь, — но кое-что необходимо уяснить сразу. В большом доме, где так много женщин… — Он помолчал, вертя в руках ониксовую безделушку в форме головы с бирюзовыми глазами. Потом поднял глаза и встретился с вопросительным взглядом Софи.

— Умоляю ничего больше не говорить об этом, ваше сиятельство.

— Итак. Вы будете находиться с детьми в строго определенное время, и желательно за обедом. Свободная речь — ваша главная цель. Мои дочери займут полагающееся им место в обществе, а пока могут не забивать себе голову законами Архимеда, — сухо добавил он. — Я желаю, чтобы они вращались в свете с легкостью и грациозностью. Они должны как можно больше читать соответствующую их возрасту литературу, а также иметь знания по истории и архитектуре Петербурга. С этой целью вы будете сопровождать их в прогулках по городу. С вами будет Алексис и мистер Хенвелл. Разговор должен вестись, исключительно на английском. — Князь снова посмотрел Софи прямо в лицо. — Вы знакомы с историей, музеями и картинными галереями Петербурга, мисс Джонсон?

— Лишь поверхностно. До отъезда я прочла все, что смогла найти.

— Тогда вы должны исправить это положение с помощью мистера Хенвелла. Моя кузина, Елена Петровна Миронова, выделит время и составит расписание занятий, во время которых вы с мистером Хенвеллом будете вместе с детьми.

Софи непроизвольно поджала губы. Она не ожидала подобного условия и меньше всего желала его. Это не ускользнуло от внимания князя.

— Вы скоро узнаете, что мистер Хенвелл весьма способный и старательный наставник.

— Не сомневаюсь.

— Я уверен, вы будете прилежно исполнять свои обязанности. Вы не компаньонка, мисс Джонсон. И не ожидайте, что станете ею.

Софи задела резкость тона. Видимо, князь уловил ее недовольство, но ошибся в причине. И все же почему ей так не нравится мистер Хенвелл?

— Я буду глубоко признательна мистеру Хенвеллу за помощь, — произнесла Софи.

— Через два года Татьяна отправится в Смольный. И я рассчитываю, что эти два года вы пробудете с нами. А может, и дольше.

Два года показались Софи ужасно долгим сроком. Два года она не сможет видеться с семьей… за это время Аделаида выйдет замуж, познает радость семейной жизни и материнства. Софи спохватилась, что блуждает мыслями далеко, и отвлеклась от того, что говорил князь.

— Девочкам необходимо знание английской истории, — продолжил его сиятельство, — и позже, когда мы переберемся в деревню, — основы ботаники. Так что вы будете много гулять по полям, и все время дети должны говорить исключительно по-английски. Ваш голос и дикция, мисс Джонсон, безупречны и чисты. Смольный институт вас бы одобрил. — На этот раз губы князя тронула лишь тень улыбки.

— Вы очень добры, ваше сиятельство.

Софи знала, что Смольный институт благородных девиц — привилегированное учебное заведение для дочерей аристократов, где большое внимание уделялось воспитанию безукоризненных манер и совершенному знанию этикета.

Князь поднялся, а вместе с ним и Софи. Он поклонился, отпуская девушку, и вновь сел. Сделав реверанс, Софи направилась к двери, которая, словно по мановению волшебной палочки, отворилась прежде, чем она успела до нее дотронуться. Софи не обернулась, но все еще словно воочию видела перед собой князя, сидящего за столом и бесцельно вертящего в руках ониксовую головку. Его образ не покидал ее сердце… То был образ мужчины, внешнее спокойствие которого скрывало властность и силу.

Комната Софи встретила ее теплом кафельной печи. Лучи мартовского солнца, вестники весны, словно затеяли игру на полу под окном. Софи переступила через них и загляделась на бескрайнее небо, далекие купола, ощущая безмерность огромного города. Девушка мысленно представила руку князя, сильную, красивой формы, с глубоким рваным шрамом на тыльной стороне ладони. Медвежье рукопожатие. Она тогда засмеялась. Вместе с этими словами в комнату ворвалось нечто древнее, первозданное, словно внезапный ветер всколыхнул бархатные занавеси и пробежался по лицам смотрящих со стен предков. Вольный, дикий ветер. Несмотря на тепло комнаты, Софи поежилась. Она неожиданно испугалась себя, чувствуя пробуждение в душе странного, щемящего чувства, какого не знала прежде.

«Я такая же фантазерка, как и Аделаида, — подумала девушка, — и такая же глупая. Хоть тут и жарко, я пока не привыкла к здешнему холоду, так что нужно поскорей закутаться в шаль, если не хочу простудиться».

Накинув на плечи шаль, Софи уселась составлять список необходимых для занятия книг. Чем быстрее она узнает точное расписание своих занятий, тем лучше. Софи считала безделье самым непростительным грехом, а пока, пользуясь свободой, решила написать письмо домой.

Деревья, стояли в цвету, наполняя ароматом воздух. Софи с нетерпением ждала прогулок с детьми. Ей очень нравилось прогуливаться или проезжать в карете по широкому Невскому проспекту и наблюдать за его бурной жизнью. Со дня своего приезда в Россию Софи мало видела Елену Петровну, не считая редких случаев, когда они обсуждали успехи детей.

Однажды Елена Петровна одевалась к балу, и Софи пришла в восторг от ее миниатюрной, пухленькой фигурки, облаченной в пурпурный бархат. Оттененная бархатом кожа Елены Петровны казалась необыкновенно белой, белее роскошной нити жемчуга, обвивающего шею. Бриллиантовые серьги ярко сверкали, отражаясь в свете канделябров.

— Я в восторге от успехов моих маленьких племянниц, — объявила Елена Петровна. — Надеюсь, вы останетесь у нас до тех пор, пока Екатерине не придет пора учиться в Смольном.

Софи присела в реверансе и поблагодарила за похвалу.

— Но, — сказала она, — это случится не раньше чем через четыре года. Не думаю, что могу дать вам подобное обещание.

— Вы здесь несчастливы?

— Счастлива, но… — Софи замолчала.

Она не могла объяснить, что есть нечто такое, против чего она вынуждена бороться, — некая хрупкость и ненадежность в отношениях, которые будут длиться до тех пор, пока она не достигнет возраста фрейлейн Браун или мадемуазель Альберт. Разве ее ждет не то же самое? Почему в душе словно звучит голос, предостерегающий об опасности? Софи не могла понять причину этих страхов. И уж тем более объяснить Елене Петровне.

— Ну, хорошо, — небрежно обронила Елена Петровна, — давайте довольствоваться настоящим. Князь, насколько я знаю, высоко ценит ваши старания, он не раз отзывался о вас с похвалой.

— Их сиятельство так добры…

— Скажите, мисс Джонсон, во время ваших прогулок дети не забывают кланяться знакомым, которых вы встречаете?

— Алексис Карлович отдает честь всем встречным, — улыбнулась Софи. — Особенно если у них превосходные лошади.

— Дети всегда должны помнить правила этикета, особенно по отношению к графине Ланской, которая очень стара и почти слепа и выказывает им так много доброты.

— Их манеры, надеюсь, вряд ли оставляют желать лучшего.

— Особенно в отношении лошадей, — улыбнулась Елена Петровна. — Насколько мне известно, у Анны Егоровны замечательные лошади.

— Вы правы. Но в последнее время мы ее не встречали.

— К разочарованию Алексиса, несомненно. А теперь мне пора. Думаю, князь ждет меня.

Впервые Софи оказалась в ресторане с молодым человеком.

— Я уверена, здесь слишком дорого, — заметила она мистеру Хенвеллу с неодобрением. — Разумеется, я не стану писать об этом маме, а то они с Аделаидой решат, будто я сошла с ума.

— Аделаида. Должно быть, это ваша сестра? У меня тоже есть сестра. Она проливала слезы, когда, я уезжал в Россию.

— Аделаида скоро выйдет замуж, — отозвалась Софи. — Так что ей было не до слез.

— Расскажите о ней, мисс Джонсон. И о себе тоже.

Так просто, казалось, они переступили через невидимый барьер между ними. Впервые с момента их встречи Софи почувствовала себя с Эдвардом легко. Почему бы и нет? Здесь так уютно, весело и красиво… Маша помогла Софи надеть платье из жемчужно-серого шелка и приколола гранатовую брошь. Машины грубые красные пальцы оказались на редкость проворными. Она легко и быстро уложила волосы Софи в изящную прическу, украсив ее лентами и цветами. А на плечи накинула прощальный подарок мамы — белую кашемировую шаль с кружевом по краю, простую и очень нарядную.

— Я хочу, чтобы у тебя была хоть одна красивая шаль, — сказала дочери миссис Джонсон. — Нельзя знать заранее, какой случай тебе может представиться, а элегантная шаль всегда кстати.

Вот, подумала Софи, и подходящий случай для маминой шали.

Напротив нее сидел Эдвард Хенвелл. Покрой сюртука подчеркивал его широкие сильные плечи и стройную фигуру. Софи улыбнулась.

— Вы улыбаетесь, мисс Софи. Да, я настаиваю на таком обращении на сегодняшний вечер. Вы никогда раньше не дарили мне такой замечательной улыбки.

— Вы хотите, чтобы я хмурилась, мистер Хенвелл? Вы меня пригласили. Я улыбаюсь… да, потому что мне кажется, что я попала в сказку.

Запела цыганская гитара. Отражаясь в многочисленных зеркалах, сновали половые с блестящими подносами. Голоса то тонули в музыке, то перекрывали ее, шелестели веера, потрескивали шелка…

— Да, в сказку, — повторила девушка. — Как вам такое пришло в голову?

— Я об этом мечтал.

— Вы перехитрили меня, — надувшись, выговорила ему Софи, — прибегнув, к доводам мадемуазель Альберт.

— Не столь к ее доводам, мисс Софи. Должен признаться, я просто выведал у нее… когда вы свободны. В деревне занятия будут продолжены, но по менее жесткому распорядку.

— Так о чем же вы мечтали, мистер Хенвелл?

— Что ответить вам? — Голос Эдварда Хенвелла звучал немного насмешливо. — Честно говоря, я хотел, чтобы вы отдохнули… немного развеялись… посмеялись вместе со мной. Дорогая мисс Софи, вы всегда так серьезны, так строги со мной. Мне кажется, что в глубине души вы меня не слишком жалуете.

— Как я могу не жаловать вас? Ваше поведение выше всяческих похвал.

— Вот как. Тогда, с вашего позволения, я прикажу подать нам ужин, который тоже будет выше всяческих похвал.

Пока он заказывал блюда, Софи смотрела на него так, словно видела впервые. Половой слушал внимательно, согласно кивая. Покончив с заказом, Эдвард снова переключил внимание на Софи. В его глазах светилась такая искренность и теплота, что она почувствовала к нему невольную симпатию. В каком-то смысле Эдвард даже стал необходим Софи, по желанию князя сопровождая ее во время всех прогулок. От него она узнала так много нового и интересного! И пересказывала это в письмах домой. Мама, подумала Софи, увидела Петербург едва ли не его глазами. Едва ли, но не совсем. В ее мыслях осталось кое-что недоступное мистеру Хенвеллу.

— У нас с вами странная жизнь, мисс Софи, хотя скучной ее не назовешь. Я отчасти нахожу друзей среди других наставников. Этот старый сухарь Дюбо довольно милый собеседник, когда узнаешь его поближе. А как вы ладите с мадемуазель Альберт и фрейлейн Браун?

— Должна сказать, мадемуазель не выносит меня, — вздохнула Софи.

— Боюсь, это неизбежно. Она ни с кем не желает делить детей. Вы первая англичанка, допущенная в этот дом. Я с интересом наблюдал за вами и восхищен вашим умением справляться с трудными ситуациями.

— Я не справляюсь с ними, мистер Хенвелл. Я просто им подчиняюсь.

— Хотите сказать, вы по натуре покорная?

— Нет, просто, не лишена сострадания.

— Софи, вам никогда не понадобилось бы то золотое дерево. — Заметив в глазах девушки недоумение, мужчина рассмеялся: — Не помните? Я собирался подарить вам золотое дерево, чтобы вы могли укрыться под ним от дождя.

— Я слишком трезвомыслящая, чтобы увлекаться подобными глупостями. Не будьте ребенком, мистер Хенвелл.

— Зовите меня Эдвард.

— Если вы настаиваете. Мы живем с вами под одной крышей, едим одну пищу и служим одному хозяину.

— Ваша уступчивость сразила меня наповал!

— Пожалуй, это естественно, — сдержанно ответила Софи. — Если хотите, зовите меня Софи. Я не стану возражать.

— О! — наигранно воскликнул Эдвард Хенвелл. — Я собирался добиваться этого постепенно, а вы лишили меня такого удовольствия.

Софи улыбнулась в ответ:

— Лучше расскажите о себе. Я уверена, вы многое обо мне знаете. Мадемуазель или фрейлейн Браун позаботились об этом.

— Я знаю, что у вас нет отца и что даже адмиральской пенсии недостаточно для такой большой семьи, как ваша, — серьезно ответил Эдвард. — Я также знаю — и не от мадемуазель, — что вы самоотверженная и храбрая. Такие не часто встречаются среди юных леди. Иначе вы бы здесь не оказались.

— А вы?

— Мой отец — приходский священник. Он беден, как и большинство из них. У меня есть единственная сестра, Милли, любительница поговорить, но довольно благоразумная девушка. Я приехал сюда заработать денег, как мне казалось, интересным и полезным способом. Так оно и случилось. Теперь мое пребывание здесь подходит к концу.

— Почему?

— В конце лета Алексис не будет больше нуждаться в моих заботах. Он поступает в Пажеский корпус. Я вернусь в Англию и займу должность в Регби[4], которую мне недавно предложили.

— Мой брат Чарльз скоро отправится туда.

— Тогда я заранее имею о нем самое лестное мнение, — улыбнулся Эдвард.

— Он у нас сорванец, — заметила Софи.

Половой принес икру и семгу. Цыганский оркестр заиграл веселую музыку. Софи притихла, поняв, что предстоящий отъезд Эдварда огорчает ее больше, чем она ожидала. Ведь он ее земляк. После его отъезда останется только престарелый мистер Черч, наставник самого князя, тоже англичанин, как и Софи. Этот чудак, живший в просторной комнате под самой крышей и предоставленный самому себе, подолгу спал и гулял с маленькой собачкой неизвестной породы.

Софи взглянула на Эдварда и обнаружила, что он странно смотрит на нее. С нежностью? Тоской? Он был так добр к ней! Пригласил сюда, чтобы как можно деликатнее сообщить о своем отъезде…

— Кто же тогда будет учить меня русскому? — спросила она.

— Может, мистер Черч? — Эдвард словно прочел ее мысли.

— Вы смеетесь надо мной.

— Да, дорогая Софи. Я понял, что мне никогда не удастся лишить вас спокойствия и выдержки. Однако я опасаюсь, как бы это не сделал кто-то другой.

— Что вы имеете в виду, Эдвард?

Его глаза потеплели. Он немного помолчал, словно подбирая слова, и вдруг спросил:

— Вам нравится икра?

— Что? О да, нравится. Я пробовала ее всего лишь раз в жизни. Это настоящая роскошь.

— Здесь она не так дорога… Это экзотическая еда, еда богачей. Софи… — Эдвард наклонился к ней, и она увидела, как его глаза сверкнули странным мерцающим огнем. — Это экзотическая страна, Софи. Волнующая и тревожная.

— Как-то вы назвали ее страной, полной красоты и меланхолии.

— Как хорошо вы запомнили мои слова. Я польщен.

— Потому что они показались мне тогда необычными. Как и сейчас.

— Я помню ваш ответ. Вы сказали, что меланхолия — признак нездоровой печени.

Софи засмеялась:

— Так говорил папа.

— Вы согласны с тем, что я назвал Россию экзотической и тревожной страной?

— Думаю… да… Она никого не оставляет равнодушным.

— Вы начинаете оттаивать, дорогая.

— Оттаивать? — Софи неодобрительно уставилась на Эдварда. Все очарование вечера вдруг исчезло. Она словно опять находилась в своей комнате, как тогда, в самый первый день в княжеском особняке, чувствуя нечто первозданное… дикий, ветер… разгулявшийся за бархатными занавесками, дышащий прямо в лица старинных предков на портретах… ветер, обжегший ее при словах князя о медвежьем рукопожатии… Она не могла выразить чувства словами. Это было нечто, таимое глубоко в душе и удерживаемое взаперти, как дверь под напором сильного урагана. Она почти явственно ощущала этот ветер, вселяющий страх, и боялась своей способности ощущать его, боялась этого непонятного, запрятанного в самые глубины души чувства.

Подпускать к этой тайне Эдварда Хенвелла нельзя…

— Оттаивать? — повторила она холодно. — Вы фантазер. Я же сказала, у меня здравый рассудок. Хотя он не мешает мне откликаться на все, что окружает меня. Но я англичанка. А это Россия. Я и не ожидала, что здесь все будет таким же, как у нас в доброй старой Англии.

— Браво! — воскликнул Эдвард.

— Жаль, если мы поссоримся. Этого нельзя допускать.

— Ни в коем случае. Как жаль, что нам остается лишь короткое лето.

— Но какое прекрасное лето. — Софи решила не замечать настроения Эдварда. — Здешнее лето, не похоже ни на какое другое. В этих долгих северных ночах таится нечто волшебное. Когда мы ехали сюда сегодня, я заметила, как необычен вечерний свет. Такой прозрачный, почти нереальный… А Нева — она словно залита настоящим серебром. — Софи замолчала.

— Продолжайте, — попросил Эдвард.

— Мне кажется, я никогда раньше не видела подобного света, — повиновалась она ему почти против воли. — Ни луна, ни солнце не дают такого света. Этот серебряный свет мерцает всю ночь, до самого утра.

— Это белые ночи. Они потрясают всех иностранцев, живущих здесь. Мы дети ночи. Мы не принадлежим полуденному солнцу, — мрачно произнес Эдвард, словно хотел предупредить о чем-то.

Тут в ресторан ввалилась оживленная компания, веселый женский голос и глубокий мужской баритон перекрывали другие голоса. Швейцар у двери отвесил глубокий, почти до пола, поклон.

— Смотрите, — удивилась Софи, — это же Анна Егоровна. Какая красивая!

Балерина была в цыганской юбке, пеной оборок вздымающейся вокруг тонкой талии. Под кружевной накидкой соблазнительно белели округлые плечи. Ее темные, шелковистые волосы были собраны в гладкую прическу, подчеркивающую изящные черты лица. Зачарованная, ее хрупкой красотой, Софи едва обратила внимание на остальных прибывших. Многие посетители ресторана повернулись в их сторону, привлеченные смехом. Сердце Софи забилось, словно птица в клетке, когда она узнала в одном из спутников балерины князя. На долю секунды их взгляды встретились.

От внимания Эдварда не ускользнул взгляд Софи, и она смущенно потупилась.

— Они обедают в номерах, — заметил Эдвард.

— Веселая компания. Должно быть, что-то празднуют, — рассеянно ответила Софи.

— Интересно, что может праздновать князь?

— Князь?

— Разве вы его не заметили?

— Я смотрела на Анну Егоровну. Она такая необыкновенная.

«Зачем я солгала, — подумала Софи. — Зачем?» Внутри у нее все дрожало.

— Я полагаю, вам известно… — спокойно проговорил Эдвард.

— Что?

— Мы живем с вами в маленьком, тесном мирке. Я думал, вы знаете, что Анна Егоровна — любовница князя.

— Правда? — как можно безразличнее отозвалась Софи, хотя сердце ее на мгновение перестало биться. — Такое бывает, — холодно продолжала она. — И не только в России. Какая восхитительная осетрина.

— Здешний повар, пожалуй, лучший в Петербурге. Кажется, его не раз торговали.

— Торговали?

— Ну да, хотели купить. Сознание Софи помутилось.

— Здесь об этом часто говорят. Кое-кто из знати предлагал за него целое состояние. Его прислали сюда на выучку из какого-то большого поместья.

— Все это так странно для нас, иностранцев! Вряд ли мы можем правильно судить об этом, — вздохнула Софи. — Я только надеюсь, что в России есть и хорошие помещики.

— Есть. Такие, как князь. Но сейчас не время для серьезной беседы. Скоро начнутся цыганские танцы. Уверяю вас, это нечто необыкновенное.

Софи удалось скрыть свои мысли. Она знала, что причина ее волнения — мимолетный взгляд князя, ожегший ее, словно огонь. «Но ведь в глубине души я знала это давно, — обреченно размышляла девушка. — Я люблю его. Наверное, я просто сошла с ума. Ведь подобное чувство с моей стороны просто безумие».

Это было Обухово. Длинный дом с белыми колоннами стоял на окаймленном лесом холме. С террасы виднелись сады и дорожки, ведущие в парк. За парком начинался густой лес. За домом расположились фруктовые сады, коровник, скотный двор, бани, конюшни, сараи и другие хозяйственные постройки. Пышным цветом цвели летние цветы. Воздух наполняли запахи роз и садовых лилий, над которыми жужжали пчелы. За деревушками, бывшими частью огромного княжеского поместья, простиралась бескрайняя равнина с полями пшеницы и ржи, до самого горизонта колыхающихся под огромным простором синего неба.

Софи вдруг поняла, что зачарована этой красотой. Ее бледное личико зарумянилось от свежего воздуха и солнца.

Англичаночка расцвела, отметила про себя мадемуазель Альберт. И мистер Хенвелл не мог этого не заметить. Как кстати, что теперь они все время будут рядом. Она решила ни в коем случае не упустить шанса, чтобы осуществить свой замысел.

Перед их приездом вся дворня собралась у парадного крыльца, дабы приложиться к руке князя. Пришел также деревенский батюшка отслужить молебен в честь возвращения хозяина поместья. Софи видела неподдельную радость на лицах собравшихся. Князя любили, и любовь к нему смешивалась со святостью традиции. Несмотря на занятость, во всем ощущались свобода и праздность. В Англии нет ничего похожего, думала Софи. Хотя и дети, и наставники, и гувернантки вели довольно активный образ жизни, к тому же постоянно, верхом или в легких колясках, приезжали в гости соседи.

Князь не бездельничал. Ежедневно он проверял лес и скотный двор, отдавал распоряжения насчет урожая, лошадей или решал, какие деревья рубить для заготовки дров на зиму, а какие оставить. Алексис часто сопровождал князя, входя в роль будущего хозяина поместья.

— Зимы здесь холодные, поэтому заготовка дров очень важна, — объяснил Софи Эдвард. — Деревья рубят, распиливают и колют на дрова, чтобы потом всю зиму топить эти огромные печи. Князь даже не видел всех своих владений. Ими управляют приказчики, управляющие, экономки и прочие слуги, которые, смею заметить, частенько присваивают себе часть доходов.

— Каким образом? — удивилась Софи.

— О, разными. К тому же они не упускают случая обобрать крепостных, пользуясь самыми отвратительными методами.

— А князь знает об этом?

— Да, конечно. Но в один прекрасный день он во всем разберется, поскольку питает отвращение к любой несправедливости.

— Глядя на Обухово, не скажешь, что здесь что-то несправедливо.

— Обухово — не вся Россия.

— Мне кажется, если бы все поместья управлялись как это, лучше было бы оставить, все как есть.

— Вы раньше так не думали.

— Я не видела всего своими глазами. Но здесь… — Софи помолчала. — Все так сложно… Не будем забегать вперед. Я довольствуюсь настоящим.

— В таком случае, — улыбнулся Эдвард, — я хочу, чтобы оно длилось вечно.

Они прогуливались по дорожке в лесу. Немного отстав от них, шли дети с корзинками. Фрейлейн Браун и месье Дюбо, который рискнул прогуляться, несмотря на нездоровье, замыкали процессию. Золотые лучи ласкового солнца проникали сквозь листву, зеленым изумрудом отражаясь на папоротниках и листве деревьев. Детский смех эхом прокатился по лесной опушке. Девочки, одетые в светло-голубые платьица, порхали между серебристых берез, словно бабочки. Алексис раскачивался на ветках деревьев, раздирая панталоны, на что фрейлейн Браун лишь одобрительно кивала. От мадемуазель Альберт она получила указание потакать дружбе молодых англичан и потому не желала отвлекать мистера Хенвелла по таким пустякам. К тому же мальчики всегда мальчики, а в деревне Алексису можно дать немного свободы. Главное, что мадемуазель Альберт взяла ее в сообщницы.

— Это так интригующе, не правда ли? — проникновенно произнесла мадемуазель. — Мы с вами не играем в карты, так почему бы нам не посплетничать немного, как делают все женщины? О чем еще говорить, как не о рождениях, любовных интригах, свадьбах, похоронах и всяком таком, а? Чем мы хуже?

Потому фрейлейн Браун была настроена благодушно. Они так молоды, думала она, глубоко вздыхая своей полной грудью. Ах, как это упоительно — быть молодой и очаровательной, принимать ухаживания молодого человека! А то, что мистер Хенвелл ухаживал за гувернанткой, она не сомневалась. Как и в том, что Софи отвечала ему тем же.

— Что вы имели в виду, Эдвард? — Софи повернулась к своему спутнику. В ее глазах мелькнули озорные огоньки.

— Я бы хотел, чтобы этот момент длился вечно. Может, когда-нибудь вы будете вспоминать эти дни, и они покажутся вам счастливыми. Этот воздух, эти слова, голоса детей, красота и покой вокруг… — «Твоя красота», — подумал он. С Софии, словно что-то случилось. Она расцвела, как цветок на солнце.

— Да, мне бы тоже этого хотелось. Но ведь такое невозможно, не так ли? — Софи смолкла, и на ее лицо словно набежала легкая тень.

Павел, старший конюх, поспешил Софи навстречу. День обещал быть жарким, и он расстегнул на груди выцветшую синюю рубаху.

— Лошадь готова, барышня. — Мужчина поклонился. — Она вам непременно понравится.

Софи, улыбнувшись, поблагодарила его.

— С ней надо держать ухо востро, — предостерег Павел, помогая девушке сесть в седло.

— Вы крепко держитесь, мисс Джонсон? — Неожиданно из конюшни показался Алексис. — Вы тоже любите кататься ранним утром, да? Павел нашел для вас настоящую красавицу, но с ней, нужно поосторожней.

— Она и вправду красавица, — улыбнулась Софи.

— Да еще с таким именем — Акулина! Здорово! Сегодня у меня будет компания. Знаете, я катаюсь каждое утро. Отойди, Павел, я не могу больше удерживать Орла. — Щеки Алексиса окрасились здоровым румянцем, глаза сияли. Князь не мог желать себе сына красивее, подумала Софи. Лошади прядали ушами, учуяв свежие земляные запахи и ощутив под ногами мягкую почву.

Софи и Алексис ехали молча, наслаждаясь окружающей красотой, и наконец достигли окраины леса, за которым до самого горизонта простирались поля. Слева текла река, виднелись рыбаки. Кроме легкого шелеста листвы и журчания воды, не было слышно ни звука. Над рекой поднимался густой туман, голубовато-серой пеленой повисая над лугами. На ухе Акулины застряла серебристая паутина.

— Вы будете кататься каждое утро, мисс Джонсон? — спросил Алексис.

— Когда выпадет случай. Как я счастлива, что могу любоваться этой красотой! — Наклонившись, девушка потрепала Акулину по холке. Бархатистое ухо лошади вздрогнуло, и паутинка, соскользнув, поплыла в воздухе.

— Вы прекрасная наездница, — с восхищением заметил Алексис. — Павел тоже так считает, иначе не доверил бы вам Акулину. Для него нет ничего важнее лошадей, после того, как он потерял свою Федосью.

— Федосью?

— Да, Федосью, которую, хотел взять в жены. Она была маминой горничной. Говорят, Федосья была красивой, но ленивой и ветреной. Павел умолял отдать Федосью ему в жены, но матушка решила продать ее, — беззаботно сообщил Алексис.

Сердце у Софи словно остановилось.

— Продать? Отослать прочь, вы хотели сказать?

— Отослать к ее новым господам. Только это было очень давно, лет пять назад, наверное.

— А Павел? — прошептала Софи.

— Павел? Он остался здесь. Что еще он мог сделать? О, смотрите, смотрите, мисс Джонсон. В небе кружит ястреб! Как красиво, да? Скот и лошадей сегодня не станут выгонять в поле из-за жары и слепней. Их выпасут ночью при лунном свете.

Софи почти не слышала оживленной болтовни мальчика. Кажется, он сказал, что девушку, на которой Павел хотел жениться, забрали у него силой? Только теперь она ясно поняла, что значит крепостное право. И как знать, возможно, такое случается по всей России, как это было с рабами в Америке. Но ведь сейчас-то не Средневековье!..

«Но здесь я словно в Средневековье», — подумала Софи. А князь Разимов… Она вдруг увидела в нем человека, который родился намного раньше своего времени. Человека-гиганта, необузданного в страстях, но вместе с тем цивилизованного, способного видеть дальше и понимать больше, чем его современники. Человека, который, распознав зло, заключенное в крепостном праве, хотел отменить его в своих владениях. Софи посмотрела на Алексиса, сидящего в седле прямо, уверенного в себе и бесстрашного… и от неожиданного предчувствия сердце будто сжалось. Что готовит ему будущее? Чем обернутся грядущие перемены?

— Вы выглядите такой серьезной, мисс Джонсон, — заметил Алексис. — Должно быть, вы слишком близко приняли к сердцу историю с Федосьей. Но ведь она была всего лишь крепостной.

— Как вы можете так говорить, Алексис! — возмущенно одернула его Софи.

Мальчик пожал плечами:

— Дядя Петр тоже рассердился бы. Но он уже немолод. А немолодые люди часто имеют странные идеи. Он собирается освободить своих крепостных. Мама просто вне себя. Но ее не спрашивают.

Алексис хотел сказать что-то еще, но Софи прервала юношу:

— Акулина начинает нервничать, так что нам лучше поторопиться, а то мы опоздаем.

— У меня урок математики с мистером Хенвеллом, — пожаловался Алексис. — Поэтому не стоит терять ни минуты прекрасного утра!

Самоуверенность двенадцатилетнего мальчика давала возможность представить, каким мужчиной он станет в будущем. Но возможно, ему предстоит жить совсем в другом мире, подумала Софи. Хотя размышлять ей было некогда. Натянув поводья, они пустили лошадей в легкий галоп и понеслись по лугам навстречу ветру.

Вдруг они увидели, как навстречу из ложбины выехал всадник. По гордой осанке Софи сразу узнала князя. Он заметил Софи и направился в их сторону.

— Наслаждаетесь прохладой утра, мисс Джонсон? Как вам понравилась Акулина? Павел спросил меня, можно ли оставить за вами Акулину, и я был рад оказать вам эту услугу.

Софи покраснела от удовольствия.

— Вы слишком добры, князь. Не могу передать словами, какое наслаждение я испытала сегодня утром.

Князь склонил голову. Пока всадники приближались, он не мог оторвать глаз от стройной фигурки Софи. Он заметил также ее восторженность и естественность. Это не могло не тронуть его сердце. Он вдруг обнаружил, что думает о девушке постоянно, особенно после пикника. И даже задавался вопросом, встретится ли она ему сегодня утром.

— Как вижу, вы с эскортом, — улыбнулся князь.

— Это вышло случайно, дядя Петр. Но я надеюсь, мисс Джонсон поедет кататься со мной снова, — весело ответил Алексис.

Князь посмотрел на небо, безоблачное и синее. В лучах солнца блестела река, утренний туман рассеивался как по мановению волшебной палочки. Князь глянул на юного племянника:

— Счастливый случай никогда не стоит откладывать в долгий ящик, Алексис. Не пора ли вам возвращаться?

— Наверное, это моя вина… — начала Софи.

— Вы не виноваты. Алексису пора домой. А я еду в соседнюю деревню. Не желаете составить мне компанию, мисс Джонсон?

У Софи непроизвольно вырвалось:

— С большим удовольствием!

— Будь добр, — обратился князь к Алексису, — передай мадемуазель Альберт, что мисс Джонсон отправилась со мной в Кравское.

— С радостью, дядя Петер.

— Да скажи Павлу, пусть проверит бабки Орла. Передние.

— Он хотел это сделать, но я торопился и помешал ему, — быстро ответил Алексис.

— Тогда тебе не следует кататься завтра утром. Здоровье животного важнее удовольствия. Это понятно?

— Да, дядя Петр. — Мальчик понуро натянул поводья.

— И не гони. Ступай шагом, — велел князь. — Едемте. — Он обернулся к Софи.

— Боюсь, я буду вам обузой, — тихо отозвалась девушка.

Князь устремил на нее взгляд проницательных серых глаз и слегка улыбнулся:

— Так мне не стать таким счастливчиком, как Алексис?

Какое-то время они ехали молча. Солнце уже взошло высоко, заливая благодатным светом пашни, пастбища и перелески. Посреди пшеничного поля синели васильки и полыхали огнем яркие маки. Где-то неподалеку вскрикнула цапля, и Софи почувствовала, как вздрогнула под ней Акулина. Странно было чувствовать единение с природой.

Вскоре показалась расположившаяся в долине деревня. Вдали за нею виднелись купола небольшой церквушки, зазывный колокольный звон которой был слышен издали.

Князь указал кнутом на избу у деревянной церкви:

— Там умирает старик. Я зайду проведать его. Он был крепостным моего отца. Никто не знает, сколько ему лет. Он служил кучером и частенько возил отца на волчью охоту. Вы знаете, что лошади боятся волков, как мы с вами боимся огня. Только умелый кучер может сдержать обезумевших от страха лошадей! Перевернись тройка… — Князь пожал плечами, и, словно шестым чувством почуяв волков, бока его лошади вздрогнули. — Стая волков легко может загрызть людей и лошадей, — добавил князь. — Бедный Степан, никогда больше не править ему тройкой, разве что на пути к Богу, упокой Господь его душу.

Повернувшись к нему, Софи заметила его взгляд, печальный и немного ироничный. С каждым сказанным им словом она проникалась к нему все большей симпатией. Она подумала об Анне Егоровне, и мучительная боль кольнула ее сердце.

Теперь деревня стала видна как на ладони: пруд с лениво скользящими по водной глади утками, деревянный колодец, церковь с луковичным куполом, деревянные избы крестьян и перед ними стая дворняжек, грызущихся из-за кости. Убогие избушки, окруженные плетнями, стояли поодаль друг от друга. Некоторые из них были крыты соломой. Из-за избы вышел кряжистый мужик с уздечкой в руке, которую, видимо, чинил, и разогнал собак. При виде князя он бросил узду и кинулся к нему навстречу. Князь спешился и отдал ему поводья.

— Входите, барин, благослови вас Господь, — произнес мужик. У него были широкие скулы, курносый нос, ярко-синие глаза и крепкие, но потерявшие белизну зубы. Князь помог Софи спешиться.

— Эй, Ваня, черт тебя побери, подержи лошадь барыни, — позвал мужик.

На его окрик из избы выбежал мальчонка, и взял Акулину под уздцы. Софи посмотрела на него и улыбнулась. Мальчик был одет в рваную рубашонку, босой. Гордо вскинув растрепанную белокурую головку, он смотрел на Софи не по-детски пристальным взглядом.

Едва ноги Софи коснулись земли, как навстречу им выбежала, разгоняя кур и уток, молодая крестьянка и с криком упала на колени перед князем.

— Встань, — велел ей князь, а женщина принялась целовать мягкие кожаные сапоги князя. Женщина поднялась, и Софи заметила, какое заплаканное у нее лицо.

— Господь вознаградит вас, барин. Теперь мы с Василием можем быть покойны.

— Вставай. Само собой, ты можешь быть покойна со своим Василием. Когда свадьба?

— Осенью, когда соберем урожай, барин.

— А на следующий год ждать вашего урожая, а?

— На то воля Божья, барин, — ответила женщина.

Женщина перекрестилась. Крепкая и статная, с милым, продолговатым лицом и здоровым румянцем на заплаканных щеках, она перевела взгляд с князя на Софи. Крестьянка, отвесив низкий поклон, уже собиралась поцеловать ей руку, но Софи инстинктивно отдернула ее.

— Ну, довольно, — подал голос князь. — Будет. Я приехал повидать Степана.

Женщина повернулась и исчезла в избе.

— Вы теперь сами видите, как все обстоит, — обратился он к Софи. — Катя не может поверить, что нынче не прежние времена. Мой управляющий, хотел было отдать ее Василия в армию за провинность. А это все равно, что пожизненная каторга или смертный приговор.

Софи смертельно побледнела.

— Мир нельзя изменить за одну ночь, мисс Джонсон. Я сказал им, что они будут свободны.

— Но многие ли думают так же, как вы?

— Таких хватает. Но есть и те, что боятся. Думают, будто освобождение крепостных обернется пожаром.

Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь криком петуха да постукиванием копыт лошади князя, поддерживаемой под уздцы крестьянином. Князь взглянул на Ваню, застывшего неподвижно подле Акулины.

— Лови, Ваня! — Князь бросил ему монету. Мальчик повернулся и внимательно посмотрел на князя. Он дал монете упасть в пыль, прежде чем наклонился и поднял ее.

— Я тя выдеру, смотри у меня, — пригрозил ему крестьянин.

Мальчишка с вызовом глянул на него и подтолкнул монетку, так что она оказалась у ног мужика. Затем вновь повернулся к Акулине и неожиданно прижался лохматой головкой к ее мягкому боку.

Этот жест до боли тронул Софи. Что-то в дерзком поведении мальчика, в пристальном взгляде его серых глаз показалось ей знакомым. Она почувствовала, что князь изучающе смотрит на нее.

— Вы можете войти в избу, — с усмешкой сообщил он. — Если пожелаете.

— Спасибо, — ответила Софии, и привычным движением подхватила юбку, оберегая ее от пыли.

Князь, стоя в узком дверном проеме, пропустил ее внутрь. «Сейчас мы увидим, из какого теста вы сделаны, мисс», — подумал он.

В комнате было темно и грязно. Спертый, душный воздух ударил в ноздри. Софи едва не сделалось дурно. Она покачнулась, но овладела собой, зная, что князь стоит рядом и с усмешкой наблюдает за ней. А он безжалостен, подумала она. Ей захотелось ответить на его вызов. «Он ждет, что я упаду в обморок, но я этого не сделаю», — сказала она себе, слыша сквозь тошноту глухие удары сердца.

Постепенно ее глаза привыкли к полумраку, и она разглядела грубо сколоченный стол, печь, лавку и старуху, склонившуюся над ней. На деревянной скамье лежал старик, покрытый, несмотря на душное тепло комнаты, грязной овчиной. Старуха поднялась и, отвесив поклон до полу, жалобно запричитала. Софи не поняла ни слова.

Князь приблизился к старику. Его бледно-восковое лицо было безжизненным, только черные глаза лихорадочно блестели.

— О, Петр Александрович, вы пришли повидаться со мной, прежде чем я умру… — Старик сделал попытку подняться.

— Лежи спокойно, Степан. Вот пришел помолиться вместе с тобой. Я здесь сяду, матушка, поближе к печи.

И князь уселся подле больного. Софи опустилась на скамью у двери. В зловонном воздухе она уловила запах ладана. Батюшка уже побывал здесь. При тусклом, мерцающем свете лампады в углу были видны закопченные иконы.

— Давеча приходила паломница, — прохрипел Степан, — и рассказывала мне о Иерусалиме. Но я бы лучше скушал хлебца с медом. Барин, вы помните то варенье, каким потчевала меня ваша матушка, упокой Господь ее душу. Я думал о нем все утро.

— Он бредит, — вздохнула старуха. — Какое варенье? Он только что причастился. Но никак не помрет, барин. Будто его тут что-то держит.

— Давайте помолимся вместе. — Князь, положил руку на грудь умирающего. Его глубокий голос зазвучал громче, сопровождаемый бормотанием Степана. Софи посмотрела на князя, склонившегося над стариком, на его седеющую голову. На глаза навернулись слезы. Эти мгновения, проведенные ими вместе у постели умирающего страдальца, таили в себе нечто странное, незабываемое, глубокое.

«Он хотел, чтобы я тут побывала. Но зачем? Он показал мне себя совсем с другой стороны. Показал, всю запутанность и сложность своей души. Или, может, он забыл о моем присутствии?» Во дворе неожиданно заржала лошадь, но в полумраке избы никто не шелохнулся. Даже Степан, потому что теперь он и в самом деле готовился в долгий путь.

— Я скопил немного себе на похороны, барин, — неожиданно прохрипел он. Потом ясным голосом добавил: — Я припустил лошадей! С дороги! Прочь с моей дороги!

— Он отходит, — тихо молвил князь, закрывая Степану глаза. — Наконец-то он отпустил поводья.

Князь Разимов не пожелал ехать в свой петербургский дом, где наготове всегда оставалась многочисленная прислуга, а направился в апартаменты Анны Егоровны, расположенные в менее аристократической части города. Благодаря щедрым подаркам князя и собственному вкусу, Анна Егоровна превратила свою квартиру в роскошное гнездышко.

Князь велел Федору ехать быстрее. Но все старания Федора не могли бы удовлетворить князя. Он прекрасно понимал, что его снедает не желание поскорее добраться до места, а как можно дальше уехать от Обухова.

«Боюсь, вряд ли это поможет, — угрюмо подумал он. — Я лечу не навстречу Анне, а бегу от себя. Где еще я могу укрыться, как не в ее объятиях?».

Он представил себе ее белокожее, стройное тело, сильное и гибкое тело балерины… «Как она обрадуется мне! Бедняжка любит меня без памяти», — подумал он, хотя хорошо теперь знал, что обожание Анны ничто по сравнению с взглядом зеленых глаз Софи. «Неужели это пришло?» — спрашивал он себя. После смерти жены князь ни разу не испытывал глубокой привязанности ни к одной женщине. Он любил свою жену. Она была красива, благородна и добра. В ней сочетались качества, которые отвечали его вкусу. Он предпочитал не вспоминать о том, что супруга никогда не заставляла бурлить его кровь, как это бывает при страстной любви. Но вместе с ее смертью, умерла и частица его души.

«Я не женюсь опять, — говорил он себе, — не приведу детям мачеху, не приму заботу и уют от той, которую не смогу полюбить всем сердцем».

Анна Егоровна заполнила ту часть его жизни, которую требовало мужское начало. Он привык к ней, но его чувство никогда не заходило слишком глубоко. Из Анны бы вышла подходящая жена.

Она любила свет и слыла одной из самых очаровательных женщин столицы, а благодаря его щедрости имела едва ли не лучший выезд в городе, чем вызывала зависть петербургского высшего общества. Решись он жениться на ней, его влияния хватило бы, чтобы заставить свет принять ее. Но брак? Если не считать желания иметь сына и женщину близкую ему по духу, это была тема, к которой он испытывал отвращение.

Князь несколько раз глубоко вздохнул.

— Быстрее, Федор, быстрее! Ты там, часом, не заснул?

— Лошади и так летят, что есть мочи, барин! — крикнул в ответ кучер.

Давеча князю пришлось принять срочное решение. И сам он отлично понимал, что творится у него на душе. Его сжигало желание сжать в объятиях маленькую англичанку, завладевшую его умом и сердцем с того самого дня, как он впервые увидел ее.

Князь не мог понять, почему это случилось. Ее нельзя назвать красавицей, если не считать прекрасных зеленых глаз, стройного тела и нежной кожи. Но разве этого нет у других женщин? Ведь недаром говорят, что Россия страна настоящих красавиц. Но за внешними, сдержанностью и спокойствием он ощущал глубину и скрытую чувственность ее натуры. Ощущал не осознаваемую ею самой, страстность и пылкость. Князь почувствовал, как Софи затрепетала от его поцелуя. Но воспитание не позволило ей выдать своих чувств. Он с трудом сдержался, чтобы не впиться в эти мягкие, чувственные губы.

Поэтому он принял решение. Он едет к Анне. В ее объятиях он забудет свою любовь к гувернантке, а позже, избавившись от наваждения, вернется в Обухово, спокойным и трезвомыслящим.

Князь приложил руку к нагрудному карману сюртука с увядшим стебельком лесного ландыша. «Так и наша любовь, — подумал он, — расцвела, и увяла незамеченной».

Павел стоял подле пустого стойла Орла, испуганный. Когда Софи подбежала к нему, он, сразу смекнул, что к чему. Прежде чем она успела что-то сказать, Павел вывел Акулину и принялся ее седлать. Конюх не терял времени даром, коротко отвечая на вопросы Софи.

— В Кравское? — спросила она. Павел кивнул.

— Там и вправду бунт?

— Молодой барин может попасть в беду. Езжайте, сперва в усадьбу. Беспорядки там…

— Помедленней говори, Павел, помедленней, — попросила Софи. Она надеялась, что еще успеет догнать Алексиса.

— Я бы тоже поехал, — вздохнул Павел, — да негоже, бить своих. Собаки не грызут собак. Это дело волков.

— Тебе не следует вмешиваться. К тебе это не имеет отношения, Павел. Я скоро вернусь с Алексисом, и никто ничего не узнает. Если повезет, мы даже не подъедем к Кравскому. А ты должен слушаться приказов.

Павел посмотрел вслед Софи.

«Какая, смелая!» — с восхищением подумал он. Почесал затылок и вдруг, что было мочи кинулся через задний двор — туда, где Софи как раз появилась из-за кустов орешника. Он схватил ее лошадь за узду.

— Пусть молодой барин получит хороший урок, барышня. Орел не выезжал целую неделю. — Он скривил губы в усмешке.

Софи отстранила его.

— Нет, Павел, нет! Есть и другая причина…

Мистер Хенвелл, можно мне отнять у вас минуту времени?

— Разумеется, мадемуазель Альберт. — Эдвард повернулся к француженке.

При свете яркого утреннего солнца кожа мадемуазель казалась совсем желтой, черная полоска усиков над верхней губой еще заметней. Она плотно сжала губы, словно пыталась подобрать нужное слово. Больше всего на свете ей хотелось избавиться от мисс Джонсон. И то, что англичаночка до сих пор находилась в Кравском вместе с князем, тревожило мадемуазель. Князь любит поговорить с женщинами, которых мадемуазель Альберт, с презрением вынуждена была признать умными, и она страшилась, как бы приезжая выскочка не заняла еще более прочное положение в доме: вроде компаньонки, когда девочки подрастут, или даже домашнего секретаря. Такое вполне возможно.

— Простите меня, мистер Хенвелл, но вы, как англичанин, поймете, о чем я собираюсь говорить. Вы живете в России, когда она находится на… на перепутье. Крепостным скоро дадут вольную, и ничто не останется прежним. Вспомните Францию! Мы все тоже можем поплатиться своими головами! — Мадемуазель непроизвольно схватилась руками за тугой ворот платья. — Быть на перепутье всегда опасно. Я была бы счастлива, если бы мисс Джонсон покинула Россию в конце лета. — Последние слова мадемуазель обронила как бы невзначай.

— Но боюсь, у мисс Джонсон нет таких намерений. Почему она должна уехать? Ведь ей-то не предлагали должность в Регби.

— Да вы просто смеетесь надо мной! Как вы смеете!

— Дорогая мадемуазель, я всего лишь не воспринял ваши слова всерьез. Простите меня, пожалуйста. Не волнуйтесь за мисс Джонсон. Ваша доброта делает вам честь, но я уверен, что мисс Джонсон способна позаботиться о себе сама.

— Но может, вы все же задумаетесь над моими словами и повлияете на мисс Джонсон? Поверьте, я говорю это от чистого сердца.

— Боюсь, я вряд ли могу оказать влияние на мисс Джонсон.

— Хорошо, — буркнула мадемуазель Альберт. — Вы правы. Людям должно быть позволено, совершать ошибки.

— Тогда мы предоставим мисс Джонсон это право.

Елена решила провести пару дней в Петербурге. Ее беспокойство по поводу встречи с Анной Егоровной росло с каждой минутой. Несомненно, такая женщина не оставит камня на камне, чтобы вернуть возлюбленного, думала она. Их спокойная связь длилась много лет и, не вызывая осложнений, могла бы продолжаться бесконечно. Анна Егоровна была на положении почти жены, не слишком капризной, как и положено супруге. Эта внезапная, нелепая вспышка страсти к молоденькой гувернантке не могла длиться долго, если только у Анны хватит женской хитрости и ума повести себя должным образом.

Одеваясь к встрече с любовницей князя, Елена думала с триумфом: «Так я ей все и представлю!»

Поправив браслет на пухлой руке, она улыбнулась своему отражению в зеркале. Время от времени такое случается, думала она про себя. В гувернантках есть нечто особенно притягательное для мужчин. Возможно, недостаток женственности… Ведь мужчины такие привередливые существа! Но гувернантка — англичанка! А всем хорошо известно, что английские девушки холодны как лед.

Почему я едва не лишилась сознания? Ведь я не из тех, кто чуть, что падает в обморок. Всему виной мерзкий взгляд мадемуазель. Так мог бы смотреть только злодей. Тем временем лошади упорно взбирались вверх по крутой дороге. Мадемуазель Альберт, широко расправив юбки, восседала, прямая как шест. Софи устроилась рядом, бледная и молчаливая. «Мадемуазель Альберт намеревалась мне что-то сказать, открыть нечто постыдное, — подумала Софи. — Позвав меня с собою в Кравское, она явно преследовала какую-то цель».

Мадемуазель хранила молчание. И лишь когда они приблизились к Обухову, заметила вскользь:

— Я начинаю думать, мисс Джонсон, что в вашей броне и в самом деле нет слабого места, хотя согласна, нога Николая представляла, отвратительное зрелище.

То, не нога заставила меня похолодеть от страха», — хотелось ответить Софи. Но присутствие мадемуазель сковывало ее. Казалось, ее спутница празднует победу. Иначе, зачем ей так загадочно улыбаться?

— Какой странный ребенок, — обронила Софи, игнорируя замечание о ноге Николая.

— Ваня? Странный? В каком смысле?

— Он кажется… замкнутым. Гордым. Не похожим, на других. Я видела его прежде. Вы, наверное, помните, я уже бывала в Кравском с князем.

— Я не забыла. И вы видели Ваню тогда?

— Да. Ребенок и тогда выглядел несчастным.

— Почему он вас интересует, мисс Джонсон?

— Не знаю. Мне просто… просто хочется помочь ему.

Мадемуазель улыбнулась:

— На вашем месте, я не стала бы вмешиваться.

— Насколько я поняла, он не внук Николая?

— Николай говорит, что нет. Но возможно, он так выражает свой гнев. Похоже, мальчик дерзок и строптив. Представляю, — елейным голосом добавила мадемуазель, — сколько пинков, и тумаков достается на его долю.

— Но он всего лишь ребенок! — воскликнула Софи, представив себе ужасное положение мальчика.

— К несчастью, он родился другим, — ответила мадемуазель.

— Другим? Но почему?

Он такой же ребенок, как остальные, размышляла Софи. Воспоминание о мальчике причиняло ей боль. Она была уверена, хотя и не знала почему, что мадемуазель намеренно привлекла ее внимание к Ване. Теперь Софи знала — причиной их визита был именно он. Нога Николая лишь предлог.

— Я вижу, вы расстроены, — заметила мадемуазель. — Это говорит о вашей доброте. Но нельзя так расстраиваться из-за несовершенства мира, моя дорогая. В конце концов, он всего лишь крестьянский мальчишка.

«Он ребенок, муки которого больно задели мое сердце, — призналась себе Софи. — Этот ребенок вызывает во мне чувства, которые я не могу выразить словами… Я не могу перестать думать о нем. И это именно то, чего хочет мадемуазель. Она мечтает причинить мне страдания, зная, что я беспомощна, что-либо сделать. Этот торжествующий взгляд! Но что ей с того?»

— Я вижу, вы обожаете детей, — сладким голосом произнесла мадемуазель, когда они свернули к Обухову. — Я всегда считала, что англичане любят проявлять добродетель. Почему бы вам не справиться о Ване у мистера Хенвелла? Что касается меня, я нахожу разговор о мальчике скучным и утомительным.

Мадемуазель внимательно посмотрела на Софии, и улыбнулась недоброй улыбкой. Девушка поняла, что все ее мечты о том, чтобы заслужить любовь и доверие мадемуазель Альберт, напрасны. Наоборот, враждебность и неприязнь дальней родственницы князя, казалось, лишь возросли.

У себя в комнате Софи переменила платье, в котором побывала в избе Степана. Впервые в жизни она почувствовала столь явно ненависть и враждебность другого человека. И это лишило ее покоя. Злоба мадемуазель каким-то образом связана с Ваней. Но ведь это абсурд! «Спросите у мистера Хенвелла», — сказала ей мадемуазель.

Софи так и поступила. Подходящий случай представился в тот же вечер, когда фрейлейн Браун пригласила ее и Эдварда выпить чаю у себя в комнате. Завязалась пустяковая беседа. Затем, под каким-то предлогом, фрейлейн Браун оставила их вдвоем.

— Романтичная фрейлейн Браун, — обронила Софи.

Эдвард улыбнулся. Потом, заметив мрачность Софи, заботливо спросил:

— Вы, случайно, не больны? Сегодня было так жарко, и одному Богу известно, что можно подхватить в этой деревне.

— Нет, спасибо. Я совершенно здорова. Но есть кое-что, о чем мне хотелось бы спросить у вас. Сегодня мы были в избе Степана. Мадемуазель и я. Она очень ловко наложила повязку на раненую ногу Николая.

— Знаю, знаю, слухами земля полнится. Николаю посчастливилось, что он не потерял ногу.

— Там был маленький мальчик.

— Только один? У Николая не меньше дюжины детей и внуков. Наверное, остальные работали в поле.

— Это странный ребенок. Совсем, не похожий на других, хотя и такой же грязный и оборванный. Кажется, мадемуазель считает, будто вы знаете кое-что о нем.

— Я удивлен, что мадемуазель не сказала вам об этом сама, — медленно произнес Эдвард, — вряд ли это могло ускользнуть от нее. Мальчика зовут Ваня?

— Так вы его знаете?

— Да.

— Он внук Николая?

— Нет.

— Тогда сын?

— Нет. Он им не родной. Мальчика, поместили в семью Николая сразу после его рождения. Он не знал другой семьи.

— Но кто он?

— Он незаконнорожденный сын князя. Так сказать, побочный сын.

Эти слова словно громом поразили Софи. Какое-то время девушка была не в силах что-либо сказать.

— Так вот почему этот ребенок так притягивал мое внимание, — наконец произнесла она.

— Он похож на князя. Те же глаза. Та же гордая посадка головы. Вас это шокирует? Должно быть, вам известно, что такое случается.

— Разумеется. Вы знаете… известно ли, кто его мать?

— Анна Егоровна.

Софи едва не задохнулась.

— Вы уверены, Эдвард?

— Не меньше, чем мадемуазель. Если она не сказала вам об этом сама, то только из деликатности.

— Не думаю, что из деликатности.

— Честно говоря, я тоже не верю в ее деликатность. По причинам, известным лишь ей одной, мадемуазель хотела, чтобы вы узнали об этом факте и были бы им шокированы. Мадемуазель не нравится, когда кто-то счастлив, а она нет. Она вас ревнует.

— Да, я знаю.

— Привлекая ваше внимание к Ване, она хотела показать вам уродливую сторону жизни, как если бы кто-то перевернул в саду красивый камень, желая показать грязь под ним. Несомненно, Ванина жизнь не больно сладкая. — Эдвард помолчал. — Но реальность жестока. И мы ничего не можем с этим поделать. Вы не сможете помочь этому ребенку, так что лучше забудьте о нем.

— Мадемуазель Альберт отлично это знала. Знала, что я бессильна.

— Софи, незаконнорожденный ребенок — не такая уж большая редкость. Ванина мать могла быть крепостной, хотя не была ею. Права хозяина здесь безграничны. То, что ребенок попал в семью Степана, — не так уж плохо для него. Для мальчика могло бы найтись место и похуже.

— Но это несправедливо!

— Согласен, однако, так подобные дела обстоят повсюду. Незаконнорожденные дети обречены на страдание. Мадемуазель отлично знала, что это причинит вам боль. Какая ей от этого польза, спросите вы? Разрушить ваши иллюзии и насладиться видом вашего собственного страдания? Не слишком красивый поступок с ее стороны.

Софи молчала, слушая биение часов фрейлейн Браун. Их звук казался громким и неприятным.

Она вспомила, с каким гордым жестом Ваня отшвырнул в сторону, брошенную ему князем монету. Он был возмущен своим унижением. В нем говорил инстинкт, не осознанный им самим. Унаследованные княжеские гордость и чувство собственного достоинства. Хотя он мог и не знать, что князь его отец. Но князю-то известно, что Ваня его сын!

«Петр, это же твой сын!» — с болью в сердце думала Софи. Это была не та боль, какую могла испытать глубоко любящая женщина, узнав, что другая родила сына, которого она мечтала выносить сама. Это была боль, вызванная тем, что князь не испытывал отцовского инстинкта — такой щедрый и человечный, страстно любимый ею мужчина.

— Удивительно, что там нет других Ванюш, — заметил Эдвард. — Их полно в любом поместье, и в английском тоже. Зачем вам так близко принимать это к сердцу? Вы просто играете на руку мадемуазель. Не позволяйте ей расстраивать себя. Она женщина умная. Вы, должно быть, заметили, как ловко манипулирует она фрейлейн Браун и Еленой Петровной. Но не вами, Софи. Только не вами. Это тот случай, когда коса нашла на камень.

— Я должна что-то сделать для этого ребенка.

— Но почему?

— Я должна позаботиться о его будущем. Его никто никогда не любил с самого рождения. Он…

Софи резко замолчала и, встав, подошла к окну. Несколько мгновений она молчала, собираясь с духом. Потом повернулась к Эдварду:

— И все же я благодарна мадемуазель.

— Благодарны?

— Да. Иначе я никогда бы этого не узнала. Видите ли, я должна что-то сделать… но пока не знаю что. Думаю только, что в моей власти помочь ему.

— Нет, Софи. Вы не должны вмешиваться.

— Это другое. Я имею право помочь. Моральное право.

— Моя дорогая девочка, какое право вы можете иметь?

— Я выхожу замуж за князя.

Эдвард глядел на Софи, словно громом пораженный.

— Выходите замуж за князя…

— Да. Я люблю его. И он любит меня. Он просил моей руки.

— Но…

— И я дала согласие. Он уже сообщил об этом своей кузине Елене. Вскоре должен написать моей матери.

Эдвард молчал. Он чувствовал себя как утопающий, который добрался до куска плавучей корабельной обшивки и ощутил, как волна накрывает его с головой. Его чувства пришли в такое смятение, что какое-то время он не мог говорить.

— Я знаю, вы удивлены. Но разве вы не пожелаете мне добра? Разве не хотите моего счастья?

— Вы застали меня врасплох. Но я от всего сердца желаю вам счастья, — тихо произнес Эдвард.

— Вам кажется, будто я не понимаю, что делаю? Что меня занесло бог весть куда? Но это не так. Я люблю, и люблю всем сердцем.

— Князь счастливец, — усмехнулся Эдвард. — Я вижу, что и он любит вас. И вы тоже должны любить его. Он человек большой внутренней силы и ума. Но задумывались ли вы над тем, что может означать для вас этот брак, Софи? Какая огромная ответственность ложится на вас? — Под ясным взглядом Софи Эдвард вновь замолчал. — Простите меня. Разумеется, я беспокоюсь за вас.

— Не нужно за меня беспокоиться, Эдвард. Я так счастлива! Так счастлива!

В порыве чувств девушка протянула к нему руки, и он ласково взял их в свои. С самого начала Эдвард чувствовал, что в Софи должно было проснуться большое, светлое чувство. Конечно, он всегда это знал и оттого, может быть, полюбил ее с первого взгляда.

— Сегодня я поняла, в чем моя ответственность. Прежде всего, это Ваня.

— Должно быть, Елена сообщила мадемуазель эту новость. Сегодня ею двигало жестокосердие и кошачье коварство. Ей хотелось омрачить ваше счастье, Софи. Она хотела избавиться от вас. Вы отдаете себе в этом отчет?

— Да. Но неужели она думает, что любовь так легко убить? Петр сам рассказал мне об Анне Егоровне и о том, что с нею покончено. Мадемуазель повела себя жестоко. Она хотела показать мне, что я совершаю огромную ошибку. И все-таки ей не удалось испугать меня.

— Но она не остановится. Она считает детей своей собственностью.

— Когда Петр и я поженимся, она увидит, что все ее страхи напрасны. Разумеется, она боится потерять любовь девочек и свое место.

— Чувство самосохранения сильно в каждом из нас. Я не вижу причин, зачем ей меняться. Она всегда будет занозой в вашем пальце.

— Вы пытаетесь заставить меня сомневаться? Но никто не сможет этого сделать. На самом деле мадемуазель не могла помочь мне лучше. Потому что теперь я поняла, как много я могу сделать. Моей первой заботой станет маленький Ваня.

— Как вы сможете ему помочь?

— Я поговорю с Анной Егоровной.

— Будьте осторожны, Софи. Вы ступаете на зыбкую почву.

— Но ведь она мать! Вы сказали, что это именно так, да?

— Мне это известно из достоверных источников.

— Она должна найти возможность взять к себе ребенка. Бросив его, она, возможно, безмерно страдала. Чего я не переношу, — Софи сверкнула глазами, — так это покорного бездействия. Так не должно быть. В случае с Ваней избрали самый простой способ. И тем обрекли его на страдания.

— Софи…

— Нет, послушайте меня, Эдвард. Вспомните свою любовь и заботу, отданную Алексису. Чем Ваня хуже? Его с самого начала унизили, подавили, извратили его натуру. Неужели вы думаете, что я пальцем не пошевелю, чтобы помочь ему? Ваня — человек, но об этом предпочли забыть!

— Так бывает часто. И здешние нравы не исключение, а лишь подтверждение правила. — Эдвард не спускал глаз с Софи, пытаясь подобрать нужные слова. — Забудьте об этом ребенке, Софи.

— Нет!

— С самого первого дня, когда я увидел вас, мне захотелось защитить нежную английскую девушку. Хотя теперь я знаю, что под внешней хрупкостью кроются сила и бесстрашие. Однако бывают моменты, когда даже сильному человеку не устоять.

— Это похоже на проповедь, — улыбнулась Софи, и они оба рассмеялись. Какое-то время они стояли не разговаривая. Эдвард первым прервал молчание.

— Наша дружба значила для меня очень многое, — с чувством произнес он.

— Но мы пообещали друг другу продолжить ее.

— Да, я буду получать письма от княгини Разимовой.

— Вы будете получать письма от Софи. И надеюсь, отвечать без промедления, сообщая мне вести о моем брате Чарльзе.

— Вы уже написали вашей маме?

— Нет. Напишу вместе с князем. Мама страшно встревожится, я думаю. Но потом приедет к нам в гости.

— У князя в Англии тоже есть друзья. Так что вы сможете навестить родных…

Эдвард замолк. Он с болью думал том, когда и где зародилась любовь между князем и Софи. Он чувствовал, что любовь эта основывалась на чем-то сильном и глубоком. Догадается ли Софи когда-нибудь, как много она значила, и всегда будет значить для него самого?

— Вспоминая о России, я буду представлять яркое солнце, теплое лето и Софи Джонсон в белом муслиновом платье.

— Я не зря говорила, что вы романтик, Эдвард. Если бы я покидала Россию, то вспоминала бы снежные хлопья, прозрачный, словно хрусталь, воздух, синее небо и звон бубенцов.

— Но вы не покидаете ее. Вы здесь остаетесь.

— Да, да, — мягко произнесла Софи. Дверь отворилась, и вошла фрейлейн Браун.

— Мадемуазель сообщила об изменении планов. Мне позволено поставить вас в известность. Мы не останемся здесь до конца лета. Князь возвращается из Москвы, а нам нужно быть готовыми к возвращению в Петербург. У него есть планы в отношении княжон, которые проведут какое-то время у московской родни. — Фрейлейн Браун перевела дыхание, и выжидательно посмотрела на Эдварда и Софи.

— Вот это действительно перемены, — отозвался Эдвард. — Я бы с удовольствием побывал в Москве.

— К сожалению, вы нас покидаете. Как и Алексис. Не сомневаюсь, что гувернантки будут сопровождать юных княжон.

— А Елена Петровна? — поинтересовалась Софи.

— О, она оставляет дачу в Петергофе и возвращается в Петербург. Никогда еще мне не доводилось видеть столь скоропалительных перемен. К чему бы это?

Сердце Софи бешено забилось. Для них всех начиналась новая жизнь. Князь со свойственной ему решительностью все устроил в Москве. Сумеет он подготовить и девочек. А она, Софи, будет теперь с ними всегда. Она вспомнила, как Татьяна и Екатерина обнимают ее, их просящие голоса: «Обещайте никогда не покидать нас. Оставайтесь с нами, даже когда нас отправят в институт, чтобы вы могли встретить нас дома. Обещайте, обещайте нам это!»

Софи ощутила огромное облегчение. Теперь она под защитой, ее жизнью руководили. Ей больше никогда не придется заботиться о куске хлеба. Она чувствовала сильную руку мужчины, которого любила. Это правда, на нее возлагалась безмерная ответственность, как сказал Эдвард. Большое богатство всегда связано с большими заботами.

Фрейлейн Браун взглянула на Эдварда, стоящего у окна. Этот красивый, высокий мужчина наверняка только что целовал мисс Джонсон! Смотри-ка, та словно светится изнутри! Фрейлейн Браун вздохнула. Сколько тайных взглядов бросала она в сторону этого приятного молодого человека, хотя он остался равнодушным даже к призывам самой Елены Петровны. Конечно, молодому, привлекательному наставнику следует вести себя крайне осторожно в доме, где полно женщин. Но в мистере Хенвелле всегда было нечто такое, что не позволяло фамильярничать с ним. И фрейлейн Браун ощутила болезненный укол зависти к счастливице мисс Джонсон.

Ожидая визита гувернантки, Анна Егоровна пребывала в волнении. Ревность, любопытство, мстительность — все смешалось в одну ноющую боль, разрывающую сердце на части.

— Да, — громко произнесла она, — я причинила бы ей страдания, если бы могла.

Почему Елена Петровна просила ее о встрече с этой англичанкой? Анна вспомнила визит Елены Петровны. Она тогда одержала победу, не принесшую ей удовлетворения. Что понадобилось мисс Джонсон, у которой и так все есть?

Когда слуга проводил Софи в комнату, Анна сидела в кресле, спокойная и немного бледная. При виде гостьи она поднялась и приветствовала ее.

Женщины пристально посмотрели друг на друга.

Она и в самом деле красавица, подумала Софи. На Анне было платье из турецкого шелка цвета морской волны. Ее черные волосы отливали шелком, черные глаза утопали в пушистых ресницах. Она выглядела хрупкой, похожей на экзотическую статуэтку. Но, несмотря на хрупкость и изящество, в ее теле угадывалась гибкость и сила профессиональной танцовщицы.

Встретившись лицом к лицу с Анной, Софи с неожиданной ясностью осознала, что перед ней женщина, которая лежала в объятиях Петра. На мгновение ревность волной захлестнула ее. Эта женщина была в самых близких отношениях с князем! И родила ему сына…

— Вы бледны, мисс Джонсон. Здесь не слишком жарко? Мы, русские, любим тепло.

Была ли улыбка Анны слегка насмешливой? Софи глубоко вздохнула:

— Я привыкла к этому.

«Передо мною не боязливая гувернантка, — подумала Анна с неприязнью. — Может, она и гувернантка, но принадлежит миру князя. Одета скромно. — Анна окинула взглядом простое платье Софи из темно-серого фуляра с маленьким белым воротничком и манжетами, соломенную шляпку из тосканской соломки, против воли признавая, что соперница выглядит прелестно. — Эта гувернантка смотрит на меня так, будто ей нет разницы, княгиня я или крестьянка. Она уверена в себе. Такой нужно родиться», — с горечью признала Анна.

— Зачем вы хотели видеть меня, мисс Джонсон? Когда Анна сделала жест, приглашая гостью присесть, комната наполнилась ароматом духов, экзотическим и чувственным.

— Я пришла по делу, которое не может не волновать нас обеих, — тихо ответила Софи.

— Это касается Петра?

— Косвенно. Хотя, может, и напрямую.

— Вы боитесь моей власти над ним? Вы здесь поэтому? — Улыбка у Анны вышла болезненной.

Софи ответила не сразу. В словах балерины прозвучало эхо прошлой любви и нежности, наверняка вызвавшее в ее памяти картины, которые она предпочла бы не вспоминать. С прошлым покончено. Интересно, осознает ли это Анна? Они говорили на французском, но вдруг Анна тихо произнесла по-английски:

— Я любила его. И сейчас люблю. Но все позади. Вам нечего бояться. — В ее голосе звучала горечь.

— Вы говорите на моем языке? — удивилась Софи. — У вас прекрасное произношение.

— Вы удивлены, мисс Джонсон? Меня, обучали английскому в императорской балетной школе, — не без гордости призналась актриса.

Софи медлила, не зная, с чего начать. Она восхищалась самообладанием и гордостью Анны. Перед ней находилась женщина, у которой, казалось, было все на свете, а на деле — ничего.

— Я пришла поговорить с вами о вашем сыне, — наконец решилась Софи.

Анна вздрогнула, как от удара плетью.

— Моем сыне! Что вам известно о моем сыне? — Она впилась пальцами в подлокотники кресла.

— Я видела его.

— В Кравском?

— Да.

— Как он выглядит? На кого похож? — против воли вырвалось у Анны.

Взгляд ее темных глаз будто застыл.

— Он похож на князя. Только у него светлые волосы. Гордый мальчик, полный достоинства. Таким сыном можно гордиться.

Софи говорила тихо, взвешивая каждое слово. Она наблюдала за Анной, ожидая бурного проявления чувств, поскольку знала, что та с трудом держит себя в руках. Лицо Анны казалось, будто высеченным из камня.

— Я мало видела ребенка после его рождения, — с самообладанием произнесла балерина. — Он для меня ничего не значит.

— Но он ваш сын!

Анна резко встала. Когда она повернулась к Софи, бриллиантовая заколка блеснула в ее волосах.

— Какое право вы имеете говорить о моем сыне? У меня нет сына! — гневно воскликнула женщина. — Я приняла такое решение еще до того, как он родился. Понимаете, должна была принять!

— Не понимаю.

— Я не могла иметь сына и любовника одновременно. Я балерина. Моя жизнь подчинена строгой дисциплине. Ту ее часть, что принадлежит мне, я отдала Петру, с радостью, по доброй воле. Мой ребенок, когда он родился, мог бы стать для меня обузой. Но я надеялась, что князь признает его своим. Что он женится на мне… — Анна нервно засмеялась. — Однако какое отношение это имеет к вам, мисс Джонсон?

— Как я уже сказала, я видела вашего сына. Мальчик нуждается в любви. Любви матери. Он нуждается в вас. Ему там не место.

Анна вновь вызывающе рассмеялась:

— Нуждается во мне? Он обо мне ничего не знает. Я для него чужая. Его матерью стала жена Николая. Это она выкормила его своей грудью, а не я. Говорите, ему там не место? Он живет в избе крепостного. Но мой дед тоже был крепостным в Кравском. Так что оставьте ребенка в покое.

В голосе Анны Софи уловила отчаяние и боль. Она догадалась, что разбередила старую рану, но повторила медленно и твердо:

— Мальчику там не место. Он будет страдать, если останется там. Ваня не похож на детей крепостных. Нельзя позволить, чтобы он рос в грязи и невежестве. Если бы вы только взяли его к себе, вы бы обрели сына и счастье. Умоляю вас подумать об этом. Спасите своего сына, пока не поздно.

Софи видела, как выражение лица Анны вновь стало непроницаемым. Казалось невозможным, что перед ней та самая очаровательная веселая женщина, которая встретилась ей когда-то в парке.

— Значит, вы выходите замуж за князя, — холодно произнесла Анна. — Поздравляю. Для гувернантки блестящая партия. Нас разделяет пропасть. Ведь вы не внучка крепостного. Вы из другого мира. И можете занять место, которое не могу занять я. И вы видели моего сына. Моего и Петра! И всякий раз, когда вы будете в Обухове, он будет напоминать вам обо мне. Я права? Вы просто хотите избавиться от него. Как было бы удобно, если бы я забрала его с ваших глаз! — Анна пожала плечами. — Англичане такие моралисты! Ваня не должен оставаться там, чтобы не напоминать вам о любовнице вашего мужа.

— Я забочусь исключительно о ребенке, — возразила Софи. — Я подумала, что, если приду к вам и поговорю начистоту, как женщина с женщиной, мы сможем прийти к соглашению во благо ребенку. Только поэтому я здесь.

— Вы едва не заставили меня поверить в вашу искренность, — с насмешкой произнесла Анна. — Думаете, я не знаю жизни? Мне пришлось искать в ней свое место. И считаете, я не знаю женщин? Многие были моими соперницами, как вы…

— Вы ошибаетесь насчет меня. Пожалуйста, умоляю вас, подумайте о том, что я вам сказала!..

— Вы, несомненно, думали о моем ответе. В той жизни, что ожидает вас, не должно быть места неприятным воспоминаниям. Подумайте о том, что вас ожидает, — повторила Анна. Казалось, она специально ранила себя каждым словом. — Наряды, драгоценности, балы и вечера в самых блестящих домах Петербурга. Прогулки на тройке вдоль залива. Красавица Софи Разимова в сопровождении блистательного мужа. Балы в Зимнем в присутствии самого царя. О, если бы хоть раз я появилась там рядом с Петром! Хоть раз, как его жена!

Анна замолчала. В комнате повисла тишина. Лишь тиканье часов в углу да шумок самовара нарушали ее.

— Вы ошибаетесь, — тихо повторила Софи. — Я заботилась только о ребенке. Значит, у него нет надежды?

— Нет. Мне нужно заново устраивать свою жизнь. Я привыкла к роскоши и теперь не могу обходиться без нее. В один прекрасный день, может не такой уж далекий, я найду другого покровителя. Молодого богатого барона или графа. А может, даже, — она пожала плечами, — богатого купца, который возьмет меня в жены. Но для Вани в моей жизни не будет места.

— И вы не передумаете?

— У меня нет сына. Ребенок, о котором вы говорите, всего лишь крестьянский мальчик из поместья Кравское. Наши пути никогда не пересекутся.

В голосе Анны прозвучала боль? Или Софи просто почудилось? Неужели Анна подавила в себе материнские чувства? Да и были ли они у нее? Неужели жестокие обстоятельства неумолимо сделали свое дело, и для Анны не оставалось ничего, кроме той жизни, какую она знала?

— Простите меня, — вздохнула Софи, — за вторжение. — Она протянула руку.

После небольшого раздумья Анна ответила на рукопожатие.

— Вы позволите мне помочь мальчику? — спросила Софи.

— Я отказалась от всех прав на него, — угрюмо пробормотала Анна. Немного погодя она добавила: — В мире полно детей, мисс Джонсон. Когда вы выйдете замуж, то скоро забудете о нем. Просто удивительно, как легко мы ко всему привыкаем. В особенности к счастью и роскоши.

Софи ничего не сказала. Жалость к Анне переполняла ее сердце.

— Спасибо за то, что приняли меня, — поблагодарила она хозяйку дома.

— Однако ваша миссия потерпела неудачу.

Да, ее миссия потерпела неудачу, Софи это понимала. По дороге домой, где ее с нетерпением ждали дочери Петра, она думала о маленьком Ване. Девушка не могла забыть о нем. Неужели ему суждено провести жизнь в нужде и страданиях? Есть другой способ спасти Ваню, решила она. Возможно, даже лучший, чем тот, что она предлагала, умоляя Анну взять сына к себе.

Софи снова обрела в себе силы действовать.

— Сын? Но, моя дорогая, вы не можете считать Алексиса моим сыном. Я заменил ему отца и буду дальше заботиться о мальчике. Елена больше всего боится, что мой собственный сын помешает будущему Алексиса.

— Я говорю не об Алексисе. Петр… пожалуйста, послушайте внимательно, что я скажу.

— Но в чем дело? Вы вдруг стали такой серьезной.

— Вы не должны сердиться на меня.

— Почему я должен сердиться?

— Я виделась с Анной Егоровной.

— С Анной? Вы меня удивляете. Вам известно, кто она такая?

— Ваша любовница.

— Но вы не должны были встречаться с ней. Что тревожит вас, Софи? Скажите мне, я должен знать! Почему не посоветовались со мной? Не стану скрывать, ваш поступок меня не обрадовал. Но зачем? — В его голосе звучало нетерпение.

Софи задумалась. Нелегко в нескольких словах выразить ту боль и тревогу, что вызывал у нее брошенный всеми ребенок. Петр ждал, стоя у окна, где на фоне пурпурной бархатной занавеси, словно на монете, четко вырисовывался его гордый, мужественный профиль. Софи слегка растерялась, сознавая важность момента. От него зависело очень многое. Она не знала, с чего начать.

— Я узнала, что маленький мальчик, который живет в избе Степана в Кравском… Ваня… ваш с Анной сын. Положение ребенка плачевно. Я поехала к Анне в надежде уговорить ее забрать мальчика к себе. Он отчаянно нуждается в любви, которую она способна ему дать. Жестоко оставлять его там, где он подвергается побоям и унижениям. Я осмелилась поехать к Анне Егоровне, потому что мое сердце обливается кровью.

— И что же Анна?

— Она отказалась. Сказала, что он не имеет к ней никакого отношения. Я не сумела достучаться до сердца этой женщины.

Софи спокойно встретила взгляд князя, ожидая его ответа. Ей пришлось долго ждать.

— Почему вас заботит этот ребенок? — спросил он, наконец.

— Потому что он нуждается в заботе — вашей, Анны, моей. Петр, можете ли вы понять, что значит для женщины дитя, которое нуждается в помощи? Униженный, никому не нужный мальчик. У этого ребенка нет никаких прав, ему нигде нет места. Но он ваш сын. Он ваш ребенок. Точно, такой, как Татьяна и Екатерина.

Софи видела, как лицо любимого побледнело от гнева.

— Это неосмотрительное замечание, — жестко сказал он.

— Пусть так. Зато справедливое. Вы отрицаете, что он ваш сын?

— Возможно, там есть и другие. Не знаю. Возможно, я вроде вашего Генриха XIII, у которого сыновья рождались только вне брака. — В его голосе и холодном взгляде читалась насмешка.

— Но я видела именно Ваню. И именно ему я должна помочь.

Теперь они смотрели друг на друга едва ли не как враги. Затем, неожиданно, князь оказался рядом с Софи.

— О, дорогая! — Он заключил ее в объятия. — Почему вы так говорите? Это безумие. Доверьте мне свои страхи, свои желания. Неужели этот мальчик станет между нами? Смешно! Драгоценная моя, вы не понимаете. Поместить ребенка, в семью Степана было единственным разумным решением. Мальчик вырастет таким же здоровым и сильным, как другие дети. Он найдет свое место в мире. У него есть характер.

— До тех пор, пока его не сломают, — возразила Софи, освобождаясь из объятий.

— Я сделаю все, что вы пожелаете. Хотите, заберу его из Кравского и отправлю в одно из своих московских имений? Он сможет жить в доме и впоследствии стать дворецким. Домашние слуги находятся в более привилегированном положении. Я позабочусь, чтобы он обучился грамоте. Этот Ваня не останется беспросветным невежей.

— О, Петр, разве мы не могли бы позаботиться о ребенке сами? Разве не могли бы мы… признать его?

— Признать?

— Вашим сыном.

— Я — князь Разимов! А в его жилах течет кровь крепостной!

— И княжеская тоже!

Теперь они были на равных. Возмущенный голос Софи звучал так же грозно. Ее слова больно ранили его. Княжеская кровь. Это была правда. На мгновение князь ощутил в сердце холодок страха. Но он не должен уступать. Это она обязана уступить ему.

— Дорогая, у вас слишком нежное сердце, за что я вас и люблю, — ласково начал он. — Но мы живем в мире, где свои законы, которым должно повиноваться. Мой долг — заботиться о семье. О вас и о наших будущих детях. Но что мы можем сделать для Вани? Только то, что я уже сказал, — отправить в Москву. Жизнь покажет, выплывет он или утонет, все будет зависеть от него. Я надеюсь, что у нас вскоре появится собственный сын. Тогда, вы будете думать и чувствовать по-другому. Давайте забудем о нашей размолвке. Я готов дать вам все, что пожелает ваше сердце. Но то, о чем вы просите, противно моей натуре.

— В вашей натуре было дать ребенку жизнь.

— Вы не могли быть более убедительны, будь то ваш ребенок. Но он не ваш…

— Нет! — с чувством воскликнула Софи. — Он не мой ребенок! Но он послан мне, чтобы я спасла его.

— Спасли? — ледяным тоном произнес князь. — От чего?

— От жестокости мира, в котором ему нет места. От безрадостного, наполненного страданиями детства. От людской черствости. Он так похож на вас! Этот ребенок смотрел на меня так… В его глазах я прочла мольбу о помощи. Я не могу отвернуться от него. Мы с вами могли бы дать ему ту любовь, в которой он так нуждается. Вам мешает гордость. Врожденная гордость. И в Ване она тоже есть, хотя он не осознает этого. Давайте возьмем его в ваш большой дом и окружим теплом и любовью. Он так в этом нуждается!

Князь снова обнял Софи. Она чувствовала его губы на своих губах и весь мир их любви, где ей хотелось остаться навсегда.

— Софи, — прошептал князь. — Вы понимаете, что значит для вас выйти за меня замуж? Мы любим друг друга, это так, но не забывайте и того, что я очень влиятелен и богат. Я хочу любоваться этими прекрасными плечами, этой нежной шеей, видеть на ней сверкающие бриллианты, подарить вам все, что имею, — все богатство и всю любовь моего сердца. — Его голос стал глухим от страсти.

Софи взглянула на него:

— Петр, вы так щедры и справедливы! Вы среди первых, решивших освободить крепостных. Я видела ваше сострадание и участие перед одром умирающего Степана. Так проявите вашу милость к ребенку. Вашему ребенку! Сделайте, как я вас прошу! Пожалуйста!

— Вы не понимаете, — мрачно произнес князь, — что то, о чем вы просите, невозможно. И если вы будете настаивать, нам придется расстаться!

— Да, — прошептала Софи. — Я это вижу.

— И это вас не останавливает?

— Нет!

— Повторяю, я никогда не признаю Ваню своим сыном. К тому же я не чувствую к нему отцовской любви.

— Странно, что ребенок, которого никто не любит, зовется плодом любви.

Лицо князя исказилось.

— Это не так! Анна родила против моей воли, желая привязать меня ребенком. Между нами был уговор — никаких детей. Она прекрасно знала, что в один прекрасный день я могу жениться, что наши отношения не более чем связь. Она даже осмелилась заявить мне, что, «как человек чести, я обязан жениться на ней», что она «играла и выиграла эту игру». Меня словно обожгли каленым железом. С этого момента я ничего не хотел о нем знать.

— Но ребенок! — воскликнула Софи. — Ребенок стал жертвой.

— Мы все в некотором роде жертвы. Не думайте больше об этом. — Князь шагнул к Софи. — Наш долг в любви друг к другу, моя дорогая, моя любимая Софи…

Софи закрыла глаза, но сквозь сомкнутые ресницы, словно наяву видела Ваню и знала, что память о том, как он прижался щекой к мягкому боку лошади в поисках тепла и ласки, которой никогда не знал, будет преследовать ее всю жизнь.

С ужасающей ясностью Софи поняла, что если сейчас уступит, то никогда не оправится от потрясения и останется сломленной на всю жизнь.

Вскрикнув, она с отчаянием тряхнула головой. Князь с удивлением глянул на девушку:

— Неужели вы позволите этому стать между нами?

— Ребенок, Петр. Я не могу… это бесполезно… О, Петр! Я умоляю. Дайте мне то, что я прошу.

— Вы, просите невозможного.

Софи ухватилась за него, чувствуя, как напряглось его тело. Он никогда не уступит. Никогда. Князь стоял, словно высеченный из камня.

— Но у этого ребенка нет никого в целом мире!

— В таком случае мир проверит его на излом. Мир… мир меняется. Никто не знает, какая судьба его ждет. Так же как и меня. Да и саму Россию…

Князь высвободился из ее рук и отошел в сторону. Он стоял у маленького столика, бесцельно вертя в руках безделушку.

Софи чувствовала, как любовь к Петру горячей волной захлестывает ее. Но она хорошо понимала, что эта минута решит их будущее.

— Так вы не передумаете? — огромным усилием воли взяв себя в руки, спросила она. — Я не смогу выйти за вас замуж с теми чувствами, какие испытываю сейчас.

— Я не передумаю.

Глядя на любимого, Софи понимала, что затронула самые сокровенные струны его души — гордость и волю. С отчаянием и болью она вглядывалась в его лицо.

— До свидания, Петр, — прошептала девушка. Затем, сдавленно вскрикнув, повернулась и выбежала из комнаты. Князь почувствовал, что Софи ушла навсегда.

Софи подошла к окну. Она смотрела на сад и на видневшийся вдали лес. Девушка вернулась в Обухово с Еленой Петровной, чтобы собрать оставшиеся вещи. Детей отправили в Москву, и дом казался пустым.

Все ее мысли были о князе. «Хватит ли у меня сил не изменить своего решения? Я не должна проявлять слабость», — решила Софи, стараясь отогнать мысли о любимом.

Неожиданно позади нее послышались шаги. Софи быстро обернулась и увидела, как в комнату вошла Елена, запыхавшаяся от подъема по крутым ступеням.

— Елена! Зачем вы здесь? Что случилось? Вы заболели?

Елена опустилась в кресло, прижимая пухлую белую руку к груди.

— Что стряслось? Подождите, не говорите. Отдышитесь сперва.

Тысяча разных мыслей пролетела в одно мгновение в голове Софи.

— Петр! — выдохнула, наконец, Елена. — Он станет искать смерти, он застрелится, я знаю!

— Нет! Нет! Неправда. Петр никогда… никогда… — воскликнула Софи, на ее лице не осталось ни кровинки.

— Он это сделает, — уже спокойнее отозвалась Елена. В ее голосе звучала обреченность. — Вчера вечером он неожиданно вернулся из Петербурга. Я была у себя в комнате, когда услышала, как он приехал. Его лицо… О, он так страдает! А сегодня утром взял ружье и…

— Он просто решил пострелять, — перебила ее Софи. «Всю эту ночь, когда я не сомкнула глаз, Петр находился под одной крышей со мной», — подумала она.

— Нет. Тогда бы он прихватил с собой кого-нибудь из слуг. Петр взял ружье, сел на лошадь и уехал. Один. Павел сказал, что барин был мрачнее тучи и не обронил ни слова. Вы должны поехать за ним, Софи, я вас умоляю! Вы единственная, кто может удержать его от безумного поступка!

— Успокойтесь, Елена. Петр никогда не совершит подобной глупости. Я знаю, он силен духом. Он человек железной воли.

— Он всего лишь мужчина. И ему тоже свойственны слабости. Вы никогда себе не простите, если не поедете! И как можно скорей. Петр походил на человека, принявшего бесповоротное решение.

— Тогда я возьму Акулину, — кивнула Софи.

— Куда? Куда, как вы думаете, он мог поехать?

— В Кравское.

Если сказанное Еленой правда, князь, Софи чувствовала, должен быть именно там. В том месте, где между ними все открылось.

— Вы должны найти его, Софи! О, вам надо спешить!

Взяв перчатки, Софи вышла из комнаты.

— Туда есть короткий путь! — крикнула вдогонку Елена.

— Знаю, — спокойно откликнулась Софи.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Вы говорите по-французски? (фр.)

Мой дорогой князь! (фр.)

Ваше величество (фр.)

Регби — привилегированная школа для мальчиков в Англии. (Примеч. пер.)