В то раннее августовское утро мы с Майером находились на борту самолета компании «Аэронавес де Мехико», совершавшего перелет из Майами в мексиканскую столицу. Летели мы первым классом, поскольку выполняли личное и довольно печальное поручение одного богатого и очень больного человека.

Несколько последних недель мы провели на борту моей яхты в шумной веселой компании старых и новых друзей. Жаркими летними днями мы ловили рыбу, купались, гуляли по пустынным песчаным пляжам около прибрежных рифов; загорели до черноты, и кожа после новых солнечных ожогов уже не слезала, задубев от соленой воды. Мои волосы выгорели и стали русыми. Даже иссиня-черная от природы шевелюра Майера приобрела более светлый оттенок.

Память о нашем коротком визите к мистеру Т. Харлану Боуи была еще свежа. Вообще-то я запомнил его до мелочей. В нашей жизни, такой сложной и насыщенной событиями, все напоминает стародавний цирковой трюк: на длинном узком столе вертикально устанавливается целый ряд тонких гибких шестов, на верхушку которых жонглер ставит по большой пластиковой тарелке и с помощью шеста раскручивает их. К тому моменту, когда он раскрутит последнюю тарелку, первая замедляет вращение и начинает опасно раскачиваться, готовая упасть. Он мчится назад и раскручивает шест, чтобы тарелка завертелась с прежней скоростью. Потом ту же самую процедуру приходится повторять с третьей, с пятой, с восьмой… и жонглер вынужден носиться туда-сюда, поддерживая вращение всех тарелок, постоянно находящихся на грани падения.

На «тарелках» мистера Боуи можно было прочесть следующее:

Вице-президент и Глава отдела кредитов крупного банка в Майами, Домовладелец, Столп Общества, Муж.

Джон Д. Макдональд

Лиз, Директор Того, Член правления Сего, а также Отец своей единственной и любимой дочери Беатрис, которую все называли просто Бикс.

Его тарелки вращались устойчиво и красиво, но, как часто случается в жизни, стоит упасть хотя бы одной и она неминуемо заденет и собьет все остальные.

Однажды утром Лиз спросила его, не хочет ли он чашечку карамели, и была просто взбешена, когда он не понял, что она имела в виду. Затем налила себе кофе и сказала:

— Карамель.

Потом запнулась, нахмурилась и спросила:

— Кофе? Конечно, это кофе! А я как сказала?

Когда она потеряла способность улавливать разницу между полами, начала употреблять местоимения «он» и «она» совершенно невпопад и только в половине случаев говорила правильно, ее обследовали в одной из лучших психиатрических клиник в Балтиморе. Затем у нее начались ужасные головные боли, продолжавшиеся несколько месяцев. Кончилось тем, что ей сделали трепанацию черепа, а потом еще раз провели исследования, но не смогли сказать ничего вразумительного. Вскоре после операции ее речь стала совершенно бессвязной и она полностью утратила возможность общаться с окружающим миром. Это было, как сказал Харл Боуи, просто дико по своей непостижимости. Она умерла в День Колумба[1]. Дочь Харлана, Бикс, провела лето дома, а в сентябре ей пришла пора возвращаться в колледж в Уэллсли. Когда Лиз умерла, Бикс пообещала отцу, что постарается вернуться домой в середине семестра.

Но вскоре после Рождества она заявила, что собирается «съездить с друзьями в Мексику». Боуи перепробовал все возможные способы, чтобы отговорить ее от этой затеи, однако дочь мягко напомнила ему, что в следующем месяце ей исполнится двадцать два года, и впредь она намерена поступать как считает нужным, будет на то согласие отца или нет, тем более что после смерти матери ей досталось двадцать тысяч долларов.

Бикс уехала, и первое время Боуи получал от нее редкие почтовые открытки. А в апреле с ним случилось несчастье: когда он в грозу ехал на машине, встречный грузовик потерял управление и вылетел на его полосу. Он не успел свернуть. Удар пришелся сбоку, машину перевернуло и выбросило на обочину.

Харлан Боуи был зажат в своем искореженном «бьюике» и потерял столько крови, что напуганные его видом спасатели очень торопились вытащить его из машины. Было бы гораздо лучше, если бы они проделывали это медленно и осторожно, а не ворочали как попало сплющенный в лепешку «бьюик». Впоследствии никому не удалось доказать их небрежность. Внешние повреждения на теле Боуи были небольшими. Но главным оказался перелом позвоночника между вторым и третьим позвонками, вызвавший ущемление нерва, что при малейшем движении причиняло Боуи сильнейшую боль. Никто не мог сказать, отчего это произошло — из-за аварии или по вине спасателей. Так или иначе, но для Боуи это закончилось весьма плачевно — он был парализован от шеи до кончиков пальцев ног. Надо сказать, что Т. Харлан Боуи всегда гордился тем, что Лиз называла «маленькой кубышкой Харли». Он любил делать деньги, складывать свое богатство и стеречь его, как горный орел стережет гнездо. Основную часть его капитала принесли две небольшие технологические компании, в которые он вложил восемьдесят тысяч долларов — по сорок тысяч в каждую. Для него это был не просто источник дохода, а растущая в течение десятков лет гора денег. Но когда ему сказали, что Лиз необходимо сделать трепанацию черепа, он напрочь забыл о своих богатствах.

После смерти жены и отъезда Бикс Харл был настолько выведен из равновесия наступившим одиночеством, что совершенно перестал интересоваться, насколько пополнилась его «маленькая кубышка».

В начале июля его перевели из больницы в уютное местечко, представлявшее собой нечто среднее между пансионатом и терапевтическим центром. Его старый друг по просьбе Боуи продал его дом за хорошую цену. Личная катастрофа, неподвижность и общее подавленное состояние были возмещены солидной денежной страховкой. Его адвокат добился от компании, которой принадлежал грузовик, выплаты страховки по несчастному случаю, тоже выражавшейся во внушительной сумме. Кроме того, ее размер увеличился в результате выдачи пособия по увольнению и банковского страхового обязательства.

Затем Боуи позвонил своему маклеру для подведения окончательных итогов и услышал произнесенную тихим почтительным голосом общую сумму своего капитала. Проданные акции двух технологических компаний в общей сложности принесли ему двойную прибыль, поскольку по совету менеджера были вложены в ценные патенты, о существовании которых Харл даже не подозревал. Таким образом, он получил два миллиона двести тысяч долларов, от которых после уплаты всех налогов осталось миллион шестьсот тысяч.

Его адвокаты пытались отыскать Бикс в Мексике, чтобы сообщить о несчастье, постигшем ее отца, но тут, как и полагается по законам жанра, должна была разбиться последняя «тарелка». Это произошло, когда вежливый чиновник Государственного департамента сочувственным тоном известил по телефону Харлана Боуи, что его дочь, мисс Беатрис Трэйси Боуи, погибла в автомобильной катастрофе неподалеку от Оксаки. Ее машина не удержалась на узкой горной дороге и сорвалась в пропасть, и теперь мексиканские власти хотели бы узнать, куда отправить тело, кто его будет встречать и кто уплатит за перевозку.

Никто так и не узнал, понравилось ли ей в Мексике.

Три дня назад Т. Харлан Боуи позвонил Майеру, а тот перезвонил мне и попросил сопровождать его в Майами для важной беседы с его другом Харланом. У меня не было ни малейшего желания разговаривать о делах, потому что это был прекрасный круиз, и мне хотелось вкусить все его прелести в полной мере.

Майер напомнил, что я как-то встречался с Бикс Боуи и что неделю спустя или чуть больше после похорон ее матери мы катались с ней и с несколькими нашими приятелями на моей яхте и, казалось, девушка немного отвлеклась от своего горя, хотя этого нельзя было утверждать наверняка. Он также объяснил, что был для нее кем-то вроде крестного, пока она не пошла в школу.

Я так и не смог ясно представить себе образ той девушки, но отлично понимал, как мучается мой друг, и поэтому согласился.

По дороге к Боуи он рассказал, как Лиз частенько просила его зайти в школу к Бикс, когда учителя хотели поговорить с ее родителями, а Харлан был для этого слишком занят. Он считал, что Бикс только радовалась этому, но не мог утверждать этого наверняка. У нее был чрезвычайно спокойный характер и огромное самообладание. Он также присутствовал вместе с Лиз на ее выпускном вечере, потому что в тот день у Харла была назначена важная деловая встреча в Таллахасси.

Я сказал, что, по моему твердому убеждению, отец был просто обязан найти время, чтобы по крайней мере прийти на выпускной вечер своего единственного ребенка, тем более дочери. Майер согласился, что и ему эта мысль не раз приходила в голову.

Место, куда мы приехали, представляло собой тихий уютный уголок в Корал-Гейблс. Приземистая женщина в светло-серой униформе представилась как миссис Крейгер и провела нас по садовым дорожкам к коттеджу № 5. Т. Харлан Боуи сидел в инвалидном кресле-каталке в просторной, устланной коврами гостиной с кондиционером и смотрел по кабельному телевидению таблицы с курсом акций на бирже.

Это был высокий худощавый, болезненного вида мужчина. Я пожал его дрожащую руку, которая показалась мне хрупкой и какой-то ненастоящей. Во время разговора он не сводил с меня глаз, подмечавших и оценивавших малейшие нюансы моей мимики. Когда человек становится стопроцентным кандидатом в покойники, он приобретает именно такой взгляд.

Он предложил нам сесть и обратился к Майеру:

— Ты рассказал мистеру Макги о нашем разговоре?

— Только самое основное, Харл. Но не то, о чем ты хотел его попросить.

Боуи кивнул и развернул кресло в мою сторону.

— Мистер Макги, у меня было много времени на раздумья. Это были довольно мучительные мысли. Вынужден признать, что я был плохим отцом. Да-да, как отец я не выдерживаю никакой критики. Когда Бикс была маленькой, мы были очень близки. Она просто обожала меня… Знаете, Бикс никогда не была злобной или гадкой. Прекрасный ребенок, потом — любимая всеми маленькая девчушка, потом — красивый подросток. Ни прыщей, ни болячек… Нам с Лиз казалось, что она всегда останется только ребенком. И я испытывал прямо-таки благоговейный трепет перед ее красотой и тем, как ей восхищались окружающие. Наверное, мы были к ней слишком жестоки. Двое против одного. Она должна была стараться как черт знает кто, чтобы заслужить нашу похвалу. Мы сделали ее покорной и послушной, неиспорченной, но, наверное, и неуверенной в себе. Но сколько у вас реальных возможностей правильно воспитать ребенка? Я был страшно занят и не мог уделять ей достаточно внимания, чтобы понять Бикс как человека. Она была всего лишь… объектом. Да, прекрасным ребенком.

А потом… когда Лиз заболела… Все это время Бикс была очень внимательной к матери. А это было очень и очень непросто. Бикс стала крепкой как камень. Я сам набирался у нее сил. И когда Лиз умерла… это настолько ее потрясло, что мне даже трудно представить, как ей удалось это пережить. Но мне она никогда об этом не рассказывала. Без Лиз я превратился в зомби. Это несчастье должно было сплотить нас, но, увы, мы оба остались одинокими… только каждый по-своему. Я нес в душе свой крест. А она просто… была где-то рядом.

Он бросил на меня безнадежный взгляд и вяло развел руками.

— Послушайте, я даже не знаю, как она жила, пока оставалась со мной в Майами. Как-то раз я застал ее дома с друзьями. Молодые люди спортивного вида. Пустые глаза, громкая музыка. Она уехала в Мексику в начале января этого года. А через семь месяцев умерла Я хочу знать… как она прожила эти последние месяцы. Я хочу знать… да поможет мне бог… я просто хочу знать! — его голос задрожал, и он прикрыл глаза рукой.

— Харл просил одно детективное агентство провести небольшое расследование, — пояснил Майер. — Но они собрали только голые факты безо всяких подробностей. Он хотел найти кого-нибудь, кто мог бы на месте разузнать обо всем, и сразу же подумал обо мне. Я сказал, что знаю человека, способного справиться с этой задачей. Однако он захотел, чтобы мы поехали вдвоем. Все расходы будут оплачены. Важен лишь результат, а уж как мы добудем эти сведения, зависит только от нас.

— Разузнайте, что за люди окружали ее, — добавил Боуи. — Может, они сыграли с ней в какую-то… жуткую игру.

После того, как Боуи уже получил известие о гибели дочери, на его имя пришло письмо, написанное и отправленное по крайней мере за неделю до ее смерти. Оно было послано на старый адрес Боуи, а поскольку его дом был продан, прошло немало времени, прежде чем письмо попало к адресату. Он протянул его мне.

Обычное письмо. Послано из Оксаки в июле. Штемпель на конверте был смазан и было неясно, когда письмо отправлено — двадцать третьего или двадцать четвертого числа. Дешевые конверт и бумага. Синяя шариковая ручка. Мелкий неряшливый почерк — половина букв печатные, половина — прописью. Ни приветствия, ни даты, ни подписи.

«Если хотите, чтобы Бикс вернулась домой или вообще приехала, приезжайте за ней или пришлите кого-нибудь побыстрее, в последнее время она не отдает себе отчета в том, что с ней происходит».

— Моя дочь всегда была рассудительной, — твердо заявил Боуи, — но кто-то пытался создать вокруг нее проблемы, и мне непонятно — зачем?

Потом он вручил нам краткие отчеты сыскного агентства, переведенное с испанского свидетельство о смерти, выданное мексиканской полицией, и несколько фотографий Бикс.

Девушка на фото была совсем не похожа на ту Бикс Боуи, которую помнил я. Полноватое овальное лицо, легкая улыбка. Зрелая женщина, совсем не похожая на школьницу. Очень светлые длинные густые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Выразительные глаза. Майер сказал, что они у нее были темно-синие. Загадочная улыбка на губах. Бикс выглядела мягкой, сдержанной, всем довольной. Но наклонный свет лампы фотографа выделил маленькую выпуклость на скулах, бугорок лицевых мышц, выдающий внутреннее напряжение, сдерживаемое железным самообладанием. Такое бывает, когда человек стискивает зубы.

Две стюардессы-мексиканки, обслуживавшие салон первого класса, были элегантны, вежливы и очень внимательны. Тележка с напитками поражала разнообразием ассортимента и останавливалась по первому требованию независимо от того, сколько раз вы уже заказывали. Завтрак, хотя и безо всяких гастрономических изысков, был тем не менее сервирован как в хорошем ресторане, что выгодно отличалось от стандарта, принятого на внутренних авиалиниях в Штатах, где еду обычно подают в пластиковой упаковке.

Тяжелые белые фарфоровые тарелки с золотой каемкой; массивные серебряные ножи и вилки; салфетки и скатерти из толстой льняной ткани…

Все это послужило Майеру неисчерпаемой темой для рассуждений.

— Реактивный самолет можно представить как замкнутую систему жизнеобеспечения. В нем поддерживается определенная температура, герметичность, есть вентиляция, запасы пищи и воды, а также резервуар для отходов. Функционирование этой системы зависит от наличия топлива. А если самолет выберет неудачное место для посадки, вовремя не сбросит скорость и так далее, то вполне логичным исходом может быть полное разрушение этой системы. Трэвис, ты только представь — лесистый холм, заваленный обломками тарелок, чашек, блюдец и серебряных вилок! Прямо мороз по коже! Как будто с небес сверзилась целая столовая… Но все эти безобразные пластиковые подносы и картонные стаканчики для крема и салатов куда больше подошли бы для оформления места катастрофы, чем фарфор. Так что это лишь служит подтверждением того, что мы не сможем шлепнуться. Да-а, как тонко и интересно подмечено.

— Великий гуру, может, вы все-таки выбросите из головы все эти психологические штучки насчет воздушных путешествий и обратите свой взор на своего старого друга Харлана Боуи? Он по-прежнему остается для меня загадкой. По-моему, в нем есть что-то фальшивое.

— Ты хочешь сказать, что его забота о дочери выглядит несколько наигранной? Это не так. Просто это продиктовано его жизненными принципами. Он хочет с нашей помощью оправдаться перед самим собой. О, конечно, он обожал ее, когда она была ребенком. Маленькие дети такие милые, такие ласковые, их все время хочется потискать как котенка или щенка. Знаешь, Макги, в мире полным-полно расчетливых симпатяг вроде Харла. И в их желании иметь свой дом и семью никакой истинной любви нет и в помине. Все это обыкновенное притворство. Они — бессознательные лицемеры, хотя сами не отдают себе в этом отчета. Если бы я хотел заклеймить это «мировоззрение», то сказал бы, что люди типа Харла живут с тайным убеждением, что во всем мире не существует никого, кроме них… а все остальные — это так, декорации. Теперь он вживается в новую роль. Трагический, искалеченный персонаж. Все это несколько наигранно. И слезы ненастоящие. Ничего лучше он придумать не может, потому что перестраиваться ему уже поздно. А как еще может рассуждать такой ограниченный человек? Он свято верит в то, что на такие глубокие переживания способен только он, и никто другой.

— А тебе не кажется, что каждый из нас по-своему тоже грешен?

— Конечно. Но ведь ты понимаешь, когда ты это делаешь?

— Да. И, надо сказать, чувствую себя при этом довольно паршиво.

— А вот он — нет. В том-то все и дело.

— Как по-твоему, Бикс могла сама додуматься до того, что ты мне сейчас о нем рассказывал?

— Мне кажется, если бы она это поняла, то у нее возникло бы ощущение, что она тоже декорация. Может, когда-то она и верила, что в нем есть немного настоящего тепла, понимания и любви, которые она просто не может разглядеть. Но вся беда в том, что разглядеть это просто невозможно! У Харла нет ничего настоящего — ни для нее, ни для других.

Я достал из внутреннего кармана пиджака протокол расследования и в который раз принялся его изучать.

Группа из пяти человек, в состав которой входила и Бикс, покинула Майами 3 января. Путешествовали они в голубом пикапе марки «шевроле» с флоридским номером, зарегистрированном на имя Уолтера Рокленда, который вплоть до Рождества работал спасателем в плавательном бассейне отеля «Султан» на Майами-Бич. За несколько дней до Рождества мисс Беатрис Боуи сняла со своего счета восемь тысяч долларов, оставив на балансе тринадцать тысяч двести одиннадцать долларов и шесть центов, двенадцать тысяч из которых были получены ею в наследство от матери. На эти деньги она купила новый жилой прицеп для пикапа и кучу походного снаряжения: спальные мешки, палатку, топорики, керосиновый фонарь, факелы, пакеты первой медицинской помощи и тому подобное.

10 января в Браунсвилле, штат Техас, им были выданы туристские карточки сроком на шесть месяцев. Трое других членов группы: Минда Маклин, 20 лет, студентка, адрес — п/я № 80, Корал-Гейблс, штат Флорида; Карл Сейшене, 22 года, музыкант, адрес тот же что и у мисс Маклин; и Джером Неста, 26 лет, скульптор, домашний адрес — п/я № 130, Ки-Уэст, штат Флорида.

Мисс Маклин перестала посещать занятия в университете Майами с мая прошлого года. Уолтер Рокленд был уволен с работы, поскольку у администрации отеля были веские основания подозревать, что он каким-то образом замешан в серии краж у постояльцев отеля. Джером Неста три с половиной года назад был задержан сотрудниками отдела по борьбе с наркотиками в Марафоне, штат Флорида, хотя и был оправдан из-за отсутствия улик. Наличие только косвенных улик, а также тот факт, что не удалось доказать идентичность предъявленного суду в качестве вещественного доказательства контейнера с наркотиками с контейнером, изъятым у Несты на таможне, позволило защите опровергнуть обвинение и добиться оправдательного приговора.

То, что хранение марихуаны является уголовно наказуемым преступлением, конечно же, серьезная недоработка в законе. Бескомпромиссный закон — это плохой закон, и любой нормальный судья, если в нем есть хоть капля гуманности, обязательно постарается отыскать малейшую лазейку, чтобы оградить подсудимого от варварского и жестокого наказания, предусмотренного этой статьей.

Например, молодой человек, проживающий на территории штата Флорида, скажем, восемнадцатилетний студент колледжа, попадается с парой самокруток. Его тут же обвиняют в хранении наркотиков, что автоматически считается уголовно наказуемым преступлением, и приговаривают к условному сроку. Судья, который вынес такой приговор, знает, что молодой человек теряет право на владение оружием и право служить в государственном учреждении. Он никогда не сможет стать доктором, зубным техником, инженером, адвокатом, агентом по продаже недвижимости, физиотерапевтом, парикмахером, агентом похоронного бюро, частным детективом, фармацевтом, учителем, массажистом или биржевым маклером. Он никогда не сможет получить работу, связанную с материальной ответственностью или патентованием. Он не сможет работать на благо города, штата или федерального правительства. Он не сможет поступить в Уэст-Пойнт или Военно-воздушную академию[2]. Он сможет завербоваться на военную службу, но будет лишен права выбора и, скорее всего, будет зачислен в строительный батальон.

Это чересчур жестоко и закрывает слишком много дверей. Подобная мера способна сильно повлиять на будущее этого молодого человека. Это неоправданно суровое наказание за такой безобидный эксперимент, и судья прекрасно это понимает. Поэтому он, как правило, находит какой-нибудь выход, чтобы решение суда впоследствии фатально не отразилось на судьбе юноши. Слишком часто суровый закон перестает действовать на практике. Все законы, автоматически приводящие к признанию подсудимого виновным, — это плохие законы. Они лишают суд возможности самостоятельно выносить решения и дискредитируют те цели, ради которых эти законы принимались.

Итак, 10 января они пересекли мексиканскую границу и достигли Матамороса. А спустя семь месяцев, в воскресенье 3 августа, в соответствии с полицейским отчетом, «мисс Беатрис Боуи, 22 лет, американская туристка, ехала в сумерках по шоссе № 175, направляясь в сторону Оксаки». На крутом и опасном участке автострады в пятнадцати милях от города машина слетела с шоссе. Шофер автобуса, ехавшего по встречной полосе, заметил в зеркале заднего обзора яркую вспышку и сообщил об этом полиции, когда добрался до автобусной станции Оксаки.

Она была одна. Машина, «форд» английского производства, зарегистрированный в Оксаке, принадлежала американскому гражданину по имени Брюс Банди, 44 лет, проживающему по адресу: Оксака, Калье лас Артес, 81.

В полиции он сообщил, что в субботу одолжил свою машину молодому американскому туристу, которого звали Джордж. Банди не знал его фамилии, а также понятия не имел, как эта девушка оказалась в его машине. Полиция не смогла ее опознать, но в понедельник утром одна женщина узнала в погибшей Беатрис Боуи. По ее словам, мисс Боуи и мисс Маклин гостили у нее в доме на Авенида де лас Марипозас. Женщина — мадам Эва Витрье, француженка по национальности, рассказала полицейским, что за несколько дней до аварии ее гости, по-видимому, поссорились, и мисс Маклин уехала в Мехико. Еще она добавила, что мисс Боуи выглядела расстроенной и подавленной. Когда она не вернулась в воскресенье ночью, а в понедельник стало известно о катастрофе, Эва Витрье подумала, что это могла быть мисс Боуи. Мадам Витрье была знакома с мистером Банди, но не предполагала, что мисс Боуи тоже знала его. Имя «Джордж» ей ничего не говорило.

Полиция навестила дом мадам Витрье и изъяла личные вещи мисс Боуи, в том числе ее сумочку и туристическую карточку, которая на день смерти была просрочена уже на месяц.

Увидев, что я дочитал все бумаги, Майер спросил:

— Ничего нового?

— Нет, вопросов только прибавилось. Когда она послала в банк запрос о снятии денег со счета?

— Харл сказал, что это было в конце марта.

Я знал, куда Бикс просила перевести ей деньги. Вся сумма была переведена на адрес трейлер-парка «Лос Трес Риос» в Кулиакане и выплачена местным отделением Национального банка.

— Майер, что меня больше всего интересует, так это их дурацкое путешествие из Браунсвилля в Кулиакан, а потом в Оксаку. Они вместе ехали, жили в одном прицепе, но когда, где и как разделились? Мексиканцы с большим подозрением относятся к людям, которые торчат в их стране целые полгода. Конечно, ты всегда можешь передумать и вернуться обратно, но упаси тебя господь просрочить туристическую карточку. Зачем ей понадобились почти все ее деньги, и почему она не продлила визу?

— Заткнись, Макги, — проворчал Майер. — Лучше посмотри на этот потрясающий вулкан. То есть я хотел сказать — на три вулкана. Нет, по-моему, их здесь даже четыре!

— Читлальтепетль, Малинх, Икстацихуатль и Попокатепетль. Чтобы тебе было чуть легче запомнить, можешь называть вон тот вулкан не Читлальтепетлем, а Оризабой.

— Вот уж не знал, что ты такой знаток мексиканских вулканов!

— Когда-то давным-давно у меня был сад на крыше в Пуэбле. Там у меня висел огромный, самый большой на свете гамак. Представь себе: ты тихонько покачиваешься в этом гамаке, любуешься яркими звездами, а к твоему плечу прижимается какая-нибудь Мария Ампаро Челестина Родригес де ла Вега и шепчет тебе на ухо название каждого вулкана, при этом без единой ошибки.

— Не там ли ты овладел своим корявым мексиканским, сеньор?

— Во всяком случае, это помогло.

Зажглось табло с просьбой не курить и пристегнуть привязные ремни, и через четверть часа самолет нырнул в густой удушливый смог, переполнявший горную котловину, в которой раскинулся огромный город. Более шести миллионов из пятидесятимиллионного населения Мексики живут на этом болотистом плато на высоте семи с половиной тысяч футов над уровнем моря. Горы, окружающие плато Мехико, перекрывают выход выхлопным газам целой армады грузовиков и автобусов, начиная от последних моделей и кончая настоящими древними мастодонтами, представляющими собой дымящие и грохочущие коробки на колесах. Добавьте к этому дым из нескольких сотен тысяч жаровен на древесном угле и вы получите город, укрытый дымной завесой, которая в солнечные дни окрашивается в голубовато-золотистый оттенок, а в пасмурные — в багряно-коричневый.

Наш таксист с изящными наколками на руках и запястьях ловко лавировал в потоке машин, ухитряясь проскальзывать в щели, которые исчезали, едва мы успевали в них прошмыгнуть. Он сказал, что нам еще очень повезло, так как еще нет пяти и поэтому в это время дорога до отеля «Камино Реал» займет не более двадцати минут, а через полчаса на это ушло бы на час больше. Всю дорогу Майер просидел зажмурившись и под конец сказал, что предпочел бы полуторачасовой вариант.

Когда машина подъехала к Ла Пасеа де ла Реформа, выводящей к Чапультепеку, наш водитель принял участие в своеобразной игре на каждом дорожном круге. Вы вливаетесь в пятирядное движение, которое постепенно становится пятидесятирядным, как только вы попадаете на это дорожное кольцо. Затем весь поток машин с гудками течет вокруг монумента, причем каждый водитель старается найти лазейку, чтобы выскользнуть на нужную улицу.

Майер открыл глаза, и они тут же вылезли из орбит. Я попытался отвлечь его, неся всевозможную чепуху, например, почему Чапультепек в переводе означает «Гора Кузнечиков». Но все, что мне удалось из него вытянуть, было «Господи Иисусе!».

Таксист подкатил ко входу в отель, резко затормозил, повернулся к нам, посмотрел на часы и с довольной ухмылкой сообщил на ломаном английском:

— Тваттцать тве минутиз.

— Я посижу здесь еще чуть-чуть, — просипел Майер.

Поднявшись на лифте на третий этаж, мы оказались в длиннющем коридоре, в конце которого находились наши номера, сообщавшиеся между собой через ванную комнату. Вскоре подали коктейли. Распаковывая чемодан, я услышал голос Майера, напевающего какую-то затейливую мелодию, и обнаружил, что он уже нежится в огромной ванне, поставив бокал на край мраморной доски. Смуглая кожа на плечах и на груди была покрыта хлопьями мыльной пены.

— Кстати, насчет львов, — сказал он, изображая римского патриция. — Они чертовски жирные, ленивые, и вообще какие-то сонные. Пошли мальчиков за более тощими и голодными. Иначе как мы заставим трепетать от страха этих христиан?

— Что-нибудь еще?

— Кто отвечал за проведение последней оргии? Всего по три танцовщицы на гостя! Оргия без разврата — это черт знает что такое, а не оргия!

— Возьму на заметку.

— И принеси-ка мою цитру.

— Так быстро? Мы ведь еще не потушили последний пожар[3].

Я оставил его плескаться в ванной, намыленного и поющего, вернулся в комнату и в огромной телефонной книге отыскал номер Рона Таунсенда. Телефонистка отеля объяснила, что можно обойтись без коммутатора.

Ответила девушка, и я попросил к телефону Рона. У нее был приятный, чуть хрипловатый и чувственный голос.

— Приятель, подождите минутку, пока он вылезет из ванной и смоет пену с глаз.

Вскоре в трубке послышался энергичный молодой голос. Рон Таунсенд был младшим партнером в рекламной фирме в Майами и экспертом одного агентства в Мехико, успешно справлявшимся со своей работой. Он был приятно удивлен, узнав, что Майер приехал со мной, и очень сожалел, что на этот вечер у него назначена встреча, которую он никак не мог отложить. Но, подумав, он решил, что может заглянуть к нам по пути, и через полчаса мы встретились в баре отеля «Камино Реал». С ним была девушка ростом под метр семьдесят, грациозная и привлекательная, в кожаной мини-юбке, затянутой широким поясом с латунной пряжкой. Звали ее Миранда Дэйл, и она только что закончила сниматься в эпизодической роли в западногерманском фильме. Съемки проходили в Мазатлане, на западном побережье Мексики.

Я рассказал Рону о наших проблемах и попросил его порекомендовать кого-нибудь из влиятельных и полезных людей в Оксаке. Он назвал нам Энелио Фуэнтеса и написал его адрес на обороте своей визитной карточки. Энелио был старым другом Рона, владел большим техническим агентством и занимался делами ряда других фирм, разбросанных по всему штату Оксака. К сожалению, в Кулиакане Рон никого не знал, но обещал позвонить Фуэнтесу и попросить его позаботиться о нас в случае необходимости.

Я пообещал, что рано или поздно мы с Майером обязательно вернемся в Мехико, а сейчас самое лучшее — как можно быстрее оказаться в Оксаке, пока есть шанс застать там кого-нибудь из друзей мисс Бикс.

Потом Рон с девушкой ушли, а мы с Майером остались. Он обнаружил, что выдержанная текила — один из самых приятных напитков на свете.

Но позже его настроение изменилось.

— Насколько вульгарными могут быть некоторые вещи, — задумчиво произнес он. — Мы прекрасно проводим время, расследуя причины гибели дочери моего старого друга. Мертвая молодая женщина — это такая бессмыслица!

Потом мы пообедали.

— Разве настроение может быть таким паршивым после текилы? — спросил я.

— Без нее я бы, наверное, просто разрыдался.

Нам были заказаны билеты на утренний рейс авиакомпании «Мексикана». Это был старый «дуглас» с четырьмя винтовыми двигателями, битком набитый пассажирами. Шум моторов, грязные пятна на чехлах кресел, замусоренный пол, разболтанные заклепки и сильная вибрация. Полная стюардесса в засаленной униформе принесла кофе в бумажных стаканчиках и сладкий рулет, не переставая перебрасываться шутками с пассажирами.

Мы летели над истерзанной и разорванной страной. В ярких лучах утреннего солнца были ясно видны бедные деревушки и бледные узкие ленты ослиных тропок вдоль горных хребтов. Какой бы трудной ни была жизнь на этой земле, но она все-таки шла своим чередом. Испанцы никогда бы не смогли отвоевать эту землю у индейцев, не пойди они на всевозможные уловки и открытый обман, ввергнувшие индейские племена в междоусобную борьбу. Изношенный старый «дуглас» медленно полз над потоками застывшей лавы, но неумолкающий вой моторов напрочь отбивал всякий интерес к этой земле вулканов. Оставалось только жевать рулет и просто смотреть вниз на скалы, оставшиеся точно такими же, как и тысячу лет назад. Авиакомпания «Мексикана» продавала билеты на машину времени.

Наконец мы приземлились в зеленой долине Оксаки, которая в мексиканском произношении звучит как «Укс-ох-ах», находящуюся на скалистом плато в горах Сьерра Мадре дель Сур на высоте пяти тысяч футов над уровнем моря. Мы увидели заброшенные полу развалившиеся каменные церквушки, торчавшие то тут, то там среди кукурузных полей. Увидели человека, бороздящего коричневую каменистую почву деревянной сохой, которую медленно тянул вол; деревенских мальчишек, крикливых и разодетых в яркие лохмотья. Наш пилот посадил свою старую клячу с таким вниманием и деликатностью, что мы услышали только едва слышный шорох шасси о посадочную полосу и мелкое дребезжание.

Небольшой скромный аэродром, приятный теплый ветерок, круговорот встречающих, груды багажа, такси и гостиничные автобусы. Служащий нашего отеля извещал о себе, стремительно рассекая толпу и громко выкрикивая:

— Вииик-Тори-Ааа! Вииик-Тори-Ааа!

Вскоре мы уже сидели в автобусе, где кроме нас были еще две женщины с непроницаемыми лицами, голубоватыми волосами, большими сумками и путеводителем на немецком, и молодая мексиканская пара.

Отель «Виктория» — пятиэтажное здание, расположенное вдоль вершины холма, — просматривался со всех концов города. Вниз по склону было разбросано множество бунгало, на первый взгляд понастроенных без малейшей системы, рядом — клумбы с красивейшими цветами и какими-то вьющимися растениями; тут же находился и плавательный бассейн. Каждое бунгало носило женское имя — нас поселили в «Алису», состоявшую из одной большой комнаты с паркетным полом, двумя двуспальными кроватями, ванной, прихожей и небольшой террасой с видом на город. «Алиса» стоила двести пятьдесят песо в день или двадцать долларов.

Майер стоял на балконе и, с шумом вдыхая свежий летний воздух, разглядывал город, горы и синее-синее небо. Потом повернулся ко мне.

— Представь, что у меня есть маленькая волшебная палочка. Я указываю ей на тебя, произношу «Сезам!», и ты превращаешься в Миранду Дэйл, которая смотрит на меня так же влюбленно, как вчера смотрела на Рона Таунсенда.

— Это ее ноги на тебя так подействовали?

— И ее нежный возраст. Но в таком чудесном месте, как это, я бы постарался не обращать внимания на подобные мелочи.

— Ты все такой же волосатый, неуемный и распутный старик.

Мы взяли такси и поехали в город. Прокатная контора Херца находилась на тихой боковой улочке неподалеку от зокало — городской площади. Сидевший там клерк, окинув нас оценивающим взглядом, заявил, что чувствует себя глубоко несчастным от невозможности нам помочь, но у него нет ни одной свободной машины. Я сказал, что с удовольствием вручу ему четырехдолларовую банкноту, чтобы облегчить его страдания. Разумеется, я даю эти деньги вовсе не для того, чтобы он постарался ради меня, поскольку уверен, что он и так готов оказать нам любую возможную помощь. Это только служит подтверждением того, насколько я его понимаю. Тут он вспомнил, что вообще-то у него есть еще одна машина, но ему просто стыдно мне ее предлагать, поскольку я, с его точки зрения, заслуживаю большего. Она проехала много-много километров. К тому же ей необходим небольшой ремонт и мойка.

Это был фордовский «фэлкон», собранный в Мексике для мексиканцев и представлявший собой светло-зеленый стандартный седан, покрытый вмятинами по бокам. К этому времени он накатал уже более тридцати тысяч миль. Я решился на пробную поездку, усадив рядом Майера. Видимо, фордовские инженеры решили, что мексиканцы — народ малорослый, а может быть, автомобили просто усыхают в жарком климате. Даже отодвинув сиденья назад, насколько хватало места, я сидел, упираясь коленями в руль, и, пока не догадался периодически отклонять правое колено на поворотах, несколько раз довольно чувствительно попадал себе по коленной чашечке.

Я спросил дорогу до ремонтной мастерской и выяснил, что она находится в семи кварталах к западу от центральной площади. К тому времени уже перевалило за полдень. Хозяин мастерской осмотрел машину, покачал головой, но сказал, что мы сможем забрать ее после четырех.

По извилистым улочкам с узкими тротуарами мы направились к центру города. Штукатурка на фасадах двухэтажных каменных домов была покрыта яркими красками. Одна голубая стена настолько потрясла Майера, что он даже остановился, чтобы разглядеть ее получше. Наверное, она закрашивалась и перекрашивалась раз пятьдесят. Слои краски потрескались, кое-где облупились, местами стерлись, но на стене присутствовали все оттенки синего цвета, которые только можно было вообразить.

— Обрати внимание, а ведь это можно назвать произведением искусства, — заметил он. — Надо только вырезать оттуда прямоугольник размером футов восемь на пять, вставить в кипарисовую рамку с белой каемочкой и можно спокойно выставлять в любой приличной галерее.

— И кто-нибудь наверняка скажет, что его дочурка может наляпать еще красивее.

— В данном случае творческий процесс состоит в том, какой именно фрагмент стены выбрать. Что ни говори, Трэвис, а стена просто блеск!

Мы вошли в прохладную тень гигантских деревьев, окружавших зокало. В середине площади располагалась украшенная орнаментом круглая эстрада, широкие пересекающиеся прогулочные дорожки, а по периметру — яркие ленты цветочных клумб. Движение происходило против часовой стрелки. Площадь была забита мужчинами, женщинами и детьми, продававшими яркие шали, обувь, гуталин, жевательную резинку, серапе, соломенные шляпы, корзины, черную глиняную посуду, живые и декоративные цветы, серапе, сигареты, древние индейские реликвии, при ближайшем рассмотрении оказывающиеся подделками, серебряные украшения, бижутерию, хлопушки, фартуки, серапе, мороженое, прохладительные напитки и горячие сосиски. И опять-таки серапе[4].

Отовсюду проглядывала бедность: калеки-нищие, худосочные дети, бездомные дворняжки. Но тем не менее в толпе витал дух веселья, люди казались беззаботными и довольными жизнью. Мы заняли свободную скамейку. Майер сел, продолжая впитывать в себя впечатления и не переставая улыбаться. Но именно он первым заметил небольшую группу на одной из диагональных дорожек, ведущих к самому большому в городе отелю «Маркес дель Валье», фасад которого выходил на площадь. Длинная, закрытая небольшим узким навесом терраса протянулась вдоль всего фасада. На террасе в два ряда стояло более полусотни столиков, половина из которых была занята. Вокруг них сновали одетые в белое официанты, разнося еду и напитки.

Группа состояла из четырех парней и трех девушек студенческого возраста. Парни были одеты в потрепанные мексиканские рабочие рубашки и выгоревшие на солнце штаны цвета хаки. На девушках были шорты и цветастые хлопчатобумажные индейские блузы. Экстравагантность парням придавали бороды и длинные волосы. По утверждению Майера, их внешность указывала на то, что в Мексике они находятся уже довольно давно. Мексиканские власти несколько лет назад перекрыли границу для хиппи, так что такие лохмы и бакенбарды должны были отрасти уже к югу от границы.

Мы встали и пошли за ними. Официанты сдвинули для них два столика, а мы уселись за другой столик футах в двадцати. Активность на площади к тому времени заметно уменьшилась, магазины закрылись. Наступило время сиесты.

Компания расселась тесным кружком, полностью игнорируя окружающих. Их было слишком много для того, чтобы подсесть к кому-нибудь из них и познакомиться поближе. Я раскрыл меню. Майеру пришлось довериться моему вкусу. Я ухитрился найти самое простое решение и заказал цыплят «энчиладос», посыпанных сыром «чихуахуа» и запеченных в духовке. Официант сказал, что у них, к сожалению, нет «дос-экис», но если нам нравится темное пиво, то «негро-модело» вполне подойдет.

Появилась еще одна студенческая пара. Здоровенный парень с небольшой головой и живым тонким лицом, светлыми мягкими волосами и бородой, подстриженными «под Христа». С ним была маленькая гибкая негритянка с кожей цвета грифельного порошка и с африканской прической, состоявшей из массы тонких косичек.

— Пожелай мне удачи, — бросил я Майеру и легкой походкой направился к их столу. Там стоял один свободный стул.

— Можно присоединиться к вам на пару минут?

Они окинули меня быстрыми, одинаково настороженными взглядами и отвернулись, продолжая беседовать, как будто меня не было.

Тогда я сел и, вежливо улыбаясь, вклинился в их разговор.

— Ребята, я не в отпуске. Я не ищу развлечений, не пьян и не легавый.

Они неприязненно уставились на меня своими темными глазами. Девушка повернулась к своему дружку.

— Милый, тебе не кажется это странным? Похоже, у этого парня что-то вроде синдрома навязчивого общения.

Ее приятель, явно дурачась и довольно неудачно изображая старого глуповатого негра, прошепелявил:

— Эй, вы все слыхали, что стряслось с Джемимой?

— Нет! — завертела она головой. — А что же такое стряслось с доброй старой Джемимой?

— Ее замели легавые.

— Господи боже ты мой! Поди, досталось бедняге.

— Хрясь, хрясь, хрясь! — без улыбки произнес я.

— Шли бы вы отсюда, мистер, — сказала девушка. — Вон ваш друг уже скучает в одиночестве.

— Ребята, а попробуйте угадать, почему я к вам подошел?

Они переглянулись, и парень пожал плечами.

— Наверное, вас потянуло толкнуть небольшую речь, этакий монолог о терпимости и нетерпимости, о взаимопонимании и все такое прочее. Считайте, что вас уже выслушали, поняли и одобрили, так что можете валить отсюда в ближайший бар и оттачивать свое ораторское искусство там. Наврите себе, что вы свойский парень, которому решить проблему отцов и детей или устранить коммуникационную брешь — раз плюнуть.

Я не выдержал и расхохотался. Он был чертовски прав и в то же время ошибался. Я раскачивался вместе со стулом и продолжал хохотать. Сначала они смотрели на меня с недоумением, потом разозлились, потом начали потихоньку улыбаться и в конце концов тоже рассмеялись.

Переведя дыхание, я сказал:

— Меня зовут Трэвис Макги. Я из Форт-Лодердейл, штат Флорида.

— Дэлла Дэвис, — представил девушку ее спутник. — А я — Майк Баррингтон. — У него была большая мускулистая рука.

— Ну что, теперь моя очередь? — спросил я. Он кивнул. — Так вот, во мне есть масса разновидностей терпимости и нетерпимости, но я занимаю оборонительную позицию только в том случае, когда сталкиваюсь с такими проявлениями терпимости и нетерпимости, которых я в себе и не подозревал. А вообще-то, самокопанием занимаются только такие люди, у которых есть какие-то проблемы в вопросах секса. По-моему, у меня такие проблемы возникали лет в двенадцать, но уж никак не позже. Любой, кто об этом думает, знает, что между людьми всегда была эта ваша коммуникационная брешь. И я убежден, что если два человека заглянут в головы друг другу, то они так испугаются, что просто обделаются. Я же хочу пообщаться с вами, не влезая к вам в душу, вежливо и без всяких напрягов.

— Сдается мне, они не из угольной компании, — сказала Дэлла Майку и повернулась ко мне. — Когда мы заметили вас двоих, то сразу поняли, что вы не туристы. А к северо-востоку от города есть угольные разработки… О’кей, мистер Макги, давайте пообщаемся, но только в предложенных вами рамках.

— Если вас двоих месяц назад здесь не было, то общению конец.

— Мы приехали сюда второго… мая или июня, верно, милый? — Дэлла вопросительно посмотрела на Майка.

— Второго мая, — подтвердил тот. — А, теперь я понял, кто вы такой. Вы разыскиваете чьего-то дорогого бэби, чтобы уговорить вернуться домой к папочке. А когда вы найдете его или ее, то выложите билет на самолет, который нельзя сдать в кассу и получить деньги. Я угадал?

— Почти. Папочка остался дома во Флориде, потому что уже получил то, что хотел, да только не совсем. А его дорогая бэби уже вернулась домой. Еще в начале этого месяца, в гробу.

— А, все ясно. Как же ее звали, Дол?

— Гм… Доке? Нэке? Бэкс?.. Бикс!

Я положил на стол одну из фотографий и придвинул ее поближе к Дэлле.

— Это она?

— Да, она, — кивнула Дэлла. — Мы ее здесь встречали, но не общались. Группа, с которой она жила… Знаете, мы такими вещами не занимаемся. Понимаете, я не могу сказать, что я «за» или «против»… Свобода — это такая штука, которой каждый распоряжается по-своему. Майк, например, художник.

— Хочет стать художником, — поправил тот.

— Он рано встает, целый день вкалывает, а потом ложится спать. А я из кожи вон лезу, прокручивая всякие сделки, чтобы купить что-нибудь поесть, в основном бобы, рис и тортильи, и каждый раз думаю, что мне из них сотворить. Сегодня получила небольшой перевод от сестры из Детройта. Вот так и живем. А у вас здесь какие дела?

Майк Баррингтон скакал:

— Если старенький папочка думает, что кто-то столкнул его дорогую бэби с горки, он, конечно, должен был прислать кого-нибудь вроде мистера Макги, чтобы он покрутился вокруг и все разнюхал.

— Нет-нет, он не сомневается, что это был несчастный случай. Есть отличный, добротно составленный полицейский протокол. Просто они не виделись с конца января, когда она уехала в Мексику. Он хочет знать, как она провела последние шесть месяцев своей жизни. Как она жила, о чем думала и как умерла.

— Никто из этих папаш ничего о нас не знает, — проворчал Майк. — Да и не хочет знать. У них свои представления о жизни, и они им очень даже по душе. Мы не знаем — кто они, а они не знают — кто мы.

— Так кем же тогда была Бикс Боуи?

— Если хотите знать мое мнение, — тут Майк нахмурился, — то, скорее всего, она была под кайфом, когда летела вниз с этой горы, и даже не знала, происходит ли это с ней на самом деле или только снится. К сожалению, вышло так, что это был не сон. Да и вообще, те препараты, которые в Штатах продаются только по рецептам, здесь можно купить в любой аптеке. Надо только знать точное название того, что вам нужно. По рукам ходят списки с правильными названиями — торазин, компазин, димерлж, дориден, резерпин, мардил, бензедрин, другие амфетамины. А на городском базаре в любом ларьке можно запросто купить килограммовый кирпич очень хорошей и сильной «травки». Одним словом, есть все. Вы перемешиваете «колеса» как вам взбредет в голову, а потом сидите и ждете, как это шарахнет вам по мозгам. Если понравится, можно попробовать снова найти эту комбинацию.

Дэлла положила свою гибкую черную руку на его ладонь.

— Дорогой, но ведь ты давно уже не играешь в эти игры.

— Есть гораздо лучший способ покайфовать, — ответил он, ласково глядя ей в глаза. — И мне он нравится гораздо больше.

— А что, Бикс была наркоманкой? — спросил я.

— Понятия не имею, — покачал головой Майк. — Я ведь ее совсем не знал, поэтому с моей стороны было бы нечестно делать подобные предположения. Но могу точно сказать, что она баловалась «травкой», потому что в их компании все этим занимались.

— А те семеро за соседним столом? Кто-нибудь из них может знать о ней что-то еще?

Дэлла откинулась назад и окинула взглядом сидевших за соседним столом.

— Если кто и знал, те только вон та рыжая девица с круглой физиономией в больших солнечных очках. Та, что смотрит в вашу сторону. И вот тот тощий парень слева от нее. По-моему, они дольше всех здесь тусуются.

Я заглянул в блокнот, чтобы освежить память.

— Здесь у меня записаны имена тех, с кем она приехала в Мексику в январе. Остановите меня, если чье-нибудь имя покажется вам знакомым. Карл Сейшене?.. Джерри Неста?.. Минда Маклин?..

— Стоп! — воскликнула Дэлла. — Такая невысокая темноволосая девчушка. Они с Бикс все время ходили вместе. Я ее уже давно не вижу. Кстати, Майк, помнишь того нудного типа в такой смешной шляпе? Кажется, его фамилия тоже…

— Маклин, — закончил за нее Майк. — На прошлой неделе мы с Дэллой ходили на базар и там с ним познакомились. Он сказал, что разыскивает свою дочь.

— А вам ничего не говорит имя Уолтер Рокленд?

Они задумались, а потом неопределенно пожали плечами.

— Они приехали на «шеви» — синий такой пикапчик… с новым прицепом… — подсказал я.

— Может, это Роко? — Дэлла, нахмурившись, посмотрела на Майка.

— Он говорит, что его фамилия Рокленд, а машина такая же. Мистер Макги, он немного старше остальной компании? Рослый такой?

— Все верно.

— Тогда мисс Бикс приехала сюда в плохой компании, если, конечно, она в самом деле приехала с ним, — сказала Дэлла. — Этот тип — гнусный и подлый сукин сын. Майк, ты не помнишь, когда мы с ним сцепились?

— По-моему, четвертого июля.

Они отправились навестить знакомую пару, которая жила в трейлер-парке неподалеку от Пласа де ла Данса. Прицеп Роко стоял по соседству. Видимо, кто-то ухитрился взломать дверцу прицепа и украсть оттуда канистру с керосином для плитки. Роко жутко разозлился и накинулся на соседей, как будто они должны были следить за его прицепом и были виноваты в том, что произошло. Майк посоветовал ему так сильно не расстраиваться, но Роко был настроен иначе и заявил, что не нуждается в советах разных кретинов и их черномазых девок. Майк попытался его ударить, но промахнулся, в этот момент Роко рванул его за руку и Майк потерял равновесие.

— Было ясно, что Майк проиграл, — пояснила Дэлла, — и этот ублюдок прекрасно это знал, но он ударил его три раза, а когда Майк упал, еще раз пнул его в бок. Я напрыгнула на него сзади и исцарапала ему всю рожу, а он стукнул меня о прицеп.

— Он все еще там?

— Может быть. Наши друзья вскоре уехали, и у нас больше не было повода там появляться.

Они объяснили, как отыскать трейлер-парк.

С видимым удовольствием Дэлла сказала:

— Мы соорудили уютное гнездышко в углу огороженного сада. Там когда-то было нечто вроде туристского домика, но он сгорел. В художественном колледже в Мехико мы познакомились с одним отличным парнем. Деньги к этому времени у нас кончались, и он нам посоветовал там остановиться. Во дворе есть водопровод, Майк починил насос и мы разбили отличный цветник. Это всего лишь в миле отсюда на Койотепек-роуд. Вы должны как-нибудь заехать к нам в гости и…

Тут она замолчала и, настороженно прищурившись, посмотрела на меня.

— Хитрая вы лиса, однако. Какой черт дернул меня за язык? Еще неизвестно, кто вы такой на самом деле!

— Мы знаем его, дорогая, — мягко произнес Майк. — Ты должна стараться скрывать свои чувства. Мы же не можем навсегда отгородиться от всего мира стеной. Мы не можем требовать гарантий.

— Простите, — сказала Дэлла.

Майк улыбнулся.

— Приезжайте к нам, если у вас будет такая возможность. Это по левой стороне дороги, если ехать в сторону аэродрома, — пояснил он. — Как увидите старый красный джип, припаркованный у стены под деревьями, по нему и ориентируйтесь.

— Обязательно загляну как-нибудь. Спасибо за приглашение. Да, кстати, я забыл спросить одну вещь. Это касается Брюса Банди — владельца машины, в которой разбилась Бикс. Вы его случайно не знаете? Или миссис Витрье — женщину, которая опознавала тело?

Они сказали, что не знают ни того, ни другой. На этом мы попрощались, и я пошел обратно к Майеру.

Едва я успел закончить свой краткий отчет, как из-за соседнего столика встали четверо и покинули веранду. Солнце уже склонялось к горизонту, и на веранде оставалось не более дюжины посетителей. Те трое из компании, что остались: круглолицая рыжая со смешным прозвищем, худющий парень и крупная девушка со стянутыми в пучок каштановыми волосами и в солнечных очках с синими стеклами — пересели на освободившиеся места, куда падала тень. Я заметил, что после ухода друзей они перестали замыкаться в своей компании и начали озираться по сторонам. Рыжая, глядя в нашу сторону, что-то сказала своим дружкам. Парень расхохотался, широкоплечая девушка в синих очках никак не отреагировала. По-видимому, мы были отличной мишенью для шуток — респектабельного вида парочка в деловых костюмах — настоящие представители истэблишмента. Судя по всему, с юмором у рыжей обстояло великолепно. Не сводя с меня глаз, она тихо говорила что-то такое, что парень буквально стонал от смеха. Было совершенно очевидно, что она пытается заставить меня почувствовать себя неловко и, если бы компания добилась от меня какой-нибудь реакции, ребятам это бы пришлось очень до вкусу. Тогда я решил немного помочь им.

Я незаметно подмигнул Майеру, встал и направился к их столику, напустив на себя строгий и раздраженный вид.

— Мне кажется, кому-то здесь очень-очень весело. Может быть, вы позволите мне узнать, что именно вызвало у вас такую бурную реакцию?

Они были вне себя от радости. Жертва сама вышла к охотнику. Тощий парень ухмыльнулся.

— Нам показалось, что один богатенький турист не прочь завести шуры-муры с симпатичной, чистенькой американской студенточкой. Например, вот эту зовут Джини. Красивая девушка с крупными формами. За триста песо пойдет? Берите ее прямо сейчас к себе в номер, старина. Она доставит вам кучу удовольствия. Вы ей нравитесь. Правда, Джини?

Девушка медленно повернула ко мне голову, но я не мог разглядеть ее глаз за темными линзами. Я взял свободный стул и сел. Худой парень и рыжая, затаив дыхание, застыли, ожидая, что я буду шокирован подобным предложением. Я скорчил сердитую гримасу. В непосредственной близости они выглядели куда менее привлекательными, чем издали. Девушка покрупнее теперь казалась менее крепкой, у нее была сальная кожа, и от нее несло какой-то тухлятиной. В складках шеи у рыжей была грязь, а на ее индейской блузе я заметил жирные пятна. Две пары глаз, наблюдавших за мной, были довольно странными: затуманенными, какими-то остекленевшими и, казалось, смотрели сквозь меня.

Существовало несколько способов выполнить задуманное. Я выбрал тот, который показался мне наиболее обидным. Я развернул свой стул так, чтобы можно было непосредственно обращаться к Майеру и в то же время видеть краешком глаза сидевшую рядом троицу.

— Эй, Чарли! — крикнул я Майеру.

— Чего тебе? — отозвался тот.

— Мой приятель немного туговат на ухо, — пояснил я парню и, обращаясь к Майеру, заорал так, что торговцы серапе потрясенно притихли. — Чарли, здесь нет ничего стоящего! Вот за эту большую с синими шторами он хочет двадцать четыре монеты! Рыжая идет за тридцать. Но, ей-богу, Чарли, они обе такие грязны, что тебя просто сблюет от отвращения. Рыжая, похоже, перевернула на себя суп и перемазалась в дерьме. А видел бы ты ее шею!

— Заткнись, — угрожающе прошипел парень.

— Чарли, большая баба уже сто лет не принимала ванну! И все они по уши накачались какой-то дрянью. А этот малый — просто ужас, я еще ни у кого не видел таких грязных рук. Маленький тощий ублюдок. Даже если его заставить помыться как следует, его не захочет даже старуха Бешеная Эдди!

— Пошел вон! Убирайся отсюда! Убирайся! — завизжала рыжая.

Официанты встрепенулись, ожидая неминуемого скандала. Прохожие застыли на месте, пораженные громкостью ее крика.

Я встал и посмотрел на них сверху вниз.

— Чарли, может, пару лет назад эти жирные девки и заслуживали того, чтобы ими бесплатно попользоваться разок, но сейчас им место в навозной куче. Чарли! Ты меня слышишь, Чарли?

— Еле-еле, — пробурчал Майер.

— Даже если бы они почистились и приоделись как следует, они и цента не заработали бы на съезде торговцев скобяными товарами в Дулуте.

Потом я обернулся к ним, улыбнулся и сказал весьма доброжелательным тоном:

— В любом случае спасибо, друзья мои. Если у вас появятся чистенькие симпатичные подружки, которые не прочь подзаработать себе на каникулы, направьте их в отель «Виктория», пусть спросят мистера Макги. Но только грязнух не присылайте. Удовольствие удовольствием, но ведь должен же мужчина относиться к себе с уважением, верно? Ну ладно, пока. Еще увидимся.

Я вернулся за наш столик, сел, скрестив ноги и заложив большие пальцы за пояс, и ласково улыбнулся троице.

Некоторое время они пытались сохранять видимое спокойствие. Но вскоре рыжая обиженно засопела, а затем расплакалась. Тогда они подобрали свои сумки с покупками, встали и скрылись за углом.

Майер вздохнул.

— Может, с моей стороны это извращение, но я наслаждался этим спектаклем. А ты?

— Я хотел приложить как следует эту рыжую.

— Ну и?

— Поверь мне, просто так она этого не оставит. Она еще не так далеко зашла, как те двое, и не в состоянии вынести, когда на нее так реагируют. Помяни мое слово, рано или поздно она еще придет ко мне, чтобы сказать, как я ошибался на ее счет. И вот тогда-то я сколько угодно смогу расспрашивать ее о Несте, Рокленде и всей остальной компании. Представь, что бы было, если б я полез к ним с этим сейчас?

Он кивнул.

— Я все время забываю, каким ты можешь быть хитрецом. Макги, это был один из лучших твоих спектаклей. Но… это было жестоко.

— Потому что это было слишком близко к правде. Ну ладно, пошли.

Когда мы вернулись в мастерскую, машина была готова. Я нашел место для парковки, затем мы миновали место, где в городе обычно проводились карнавалы, и подъехали к трейлер-парку «Лос Пахарос». Управляющий оказался веселым толстым коротышкой в обтрепанной синей рабочей рубахе и перемазанных краской штанах. Мы зашли в его маленький офис, и он начал искать интересующие нас сведения в регистрационной книге. Фамилию Рокленд он выговаривал как «Роак-лоун».

— О, да. Сеньор Роак-лоун, стоянка нумеро шестнадцать с… э… твадцать четыре абрил по… э… тватцать три июль. Да. Три месяц. У него был прицеп и машина «шевроле» из Флорида, цвет… как это по-английски… azul?

— Голубой!

— А, да. Голубой. — Неожиданно его улыбка погасла. — Ах, это тот самый… Вы его друзья?

— Нет-нет, сеньор, он нам не друг.

— Тогда я скажу. Много, много людей здесь. Замечательные американские туриста с, и только он один, это Роак-лоун, только он, кого я попросил выехать, когда месяц кончился. Слишком много шума и драк. Я даже пришлось вызвать полисиа, чтобы заставить его убраться отсюда.

— Вы не знаете, куда он уехал?

— Кто знает? Он уехать уже… месяц и шесть дней назад. — Тут на его лице вновь появилась широкая улыбка. — Будьте уверены, сеньоры, я по нему не скучать. Еще один сеньор задавал те же вопросы. Где-то недели две назад, как мне кажется. Он спрашивать о своей дочери.

— Его фамилия случайно не Маклин?

— Да-да, сеньор Маклин.

— Скажите, а здесь остался кто-нибудь из тех, кто дружил с Роклендом?

— Может, некоторые и знают его. Кое-кто жить здесь уже несколько месяц. Возможно, молодые люди… сеньор и сеньора… не знаю, как читать этот фамилия. Вот, посмотрите.

Я посмотрел. Мистер и миссис Бенджамин Найтон из Кервилла, штат Техас, прибыли сюда в трейлере с брезентовым верхом. Молодой человек был археологом-любителем и писал роман об ацтекской цивилизации доколумбовского периода истории Мексики. В поисках археологических находок эта парочка уже успела исколесить все окрестности на своем «лендровере».

— Очень молодые, очень красивые, очень счастливые, — завистливо сказал управляющий.

Я спросил Майера, не пришла ли пора навестить Брюса Банди, американца, одолжившего свою машину неизвестному по имени Джордж, который в свою очередь одолжил ее Бикс.

— Когда-то я тоже был молодым, красивым и счастливым, — тоскливо произнес Майер.

— А теперь ты старый, но красивый и счастливый. И совершенно меня не слушаешь. Банди. Брюс Банди. Мы едем к нему?

— Почему бы и нет?

Я нашел Лac Артес — короткую улицу примерно в десяти кварталах к северу от площади и совсем рядом с нашим отелем. Мы стали искать дом № 81.

Им оказался узкий двухэтажный коттедж, зажатый между двумя зданиями более внушительных размеров. Его оштукатуренный фасад был покрашен в светло-малиновый цвет. Мы увидели длинную, затененную высокими подсолнухами дорожку, ведущую во внутренний дворик. Я подергал за длинный плетеный кожаный шнур дверного колокольчика, висевшего над калиткой. Через минуту в дверном проеме показался худощавый человек и быстро направился к калитке, но, увидев нас, замедлил шаги и, нахмурившись, остановился.

— Вы кого-то ищете?

— Мистера Брюса Банди.

— Это я, — сказал он, чем немало удивил меня, потому что на первый взгляд ему нельзя было дать больше тридцати четырех, тогда как в полицейском протоколе было сказано, что ему сорок четыре.

— Мы по поводу того трагического инцидента, произошедшего третьего августа и связанного с вашей машиной.

Он покачал головой и вздохнул.

— Господи, видно, это никогда не кончится! Меня уже заставили ответить на бесчисленное количество вопросов и написать какое-то неимоверное количество объяснений.

— Моя фамилия Макги. А это мой коллега, мистер Майер. Очень жаль, что нам пришлось вас побеспокоить, но это неотъемлемая часть страхового расследования. Можно войти?

— Послушайте, но ведь дело уже улажено! И надо сказать, что это было довольно нечестно. Я должен был получить полную стоимость моей чудесной маленькой машины, а мне начинают талдычить, что, дескать, я обязан был внести имя этого самого Джорджа в список тех, кому я доверяю ее водить.

— Речь идет о страховке мисс Беатрис Боуи из Майами, штат Флорида, — сказал я. — В ее страховом полисе есть пункт о смерти в результате несчастного случая.

— Ну конечно, теперь мне все ясно! Это чертовски важно для вас, вашей компании, наследников и так далее. Наверное, вам нужно любыми способами доказать, что бедная девочка покончила жизнь самоубийством, и тогда ваша контора оставит себе львиную долю страховки. Но я жду гостей и как раз заканчиваю готовить приправу для своего знаменитого салата. Почему бы вам не прийти завтра, мистер Макгу?

— Это займет всего пару минут.

— Извините, но мне удобнее завтра. Приходите к… половине двенадцатого.

Я решил попробовать по-другому.

— После разговора с Роко у меня сложилось впечатление, что вы более общительны, Брюс.

Он шагнул к калитке и внимательно посмотрел на меня, набычившись и плотно сжав губы. У него было загорелое худощавое лицо, карие глаза, а на лоб спадала каштановая с проседью челка. Он был одет в хлопковую домотканую рубаху из грубой материи с широкими рукавами и серебряными пуговицами на манжетах, желтый шелковый галстук, лимонно-зеленые брюки в обтяжку и темно-желтые сандалии на тонких ремешках.

— Слушайте, где вы только откопали это жуткое создание?

— Если бы мы могли зайти на несколько минут…

Банди открыл калитку, пригласил нас в сад и сказал, что переоденется, доделает приправу к салату, даст указания кухарке и через несколько минут присоединится к нам, а чтобы ожидание не было скучным, мы можем выпить что-нибудь.

Я налил себе бенгальского джина со льдом, а Майер — виски с содовой.

— Откуда на вас снизошло это божественное вдохновение насчет Рокленда, мистер Макгу? — хитро прищурившись, спросил он.

— Лучше не спрашивай. Если бы я сам это знал, то вдохновение упорхнуло бы из моих рук.

Я нашел в бумажнике визитную карточку одного знакомого из Центрального бюро по страхованию и показал Майеру, чтобы он хотя бы знал, где мы работаем.

Наконец во дворик вошел Банди со стаканом вина, присел на низкую каменную скамью и выжидающе посмотрел на меня.

— Было бы замечательно, мистер Макгу, если бы вы рассказали мне…

— Макги!

— Прошу прощения, мистер Макги. Скажите, пожалуйста, где и когда вы видели Чарльза Рокленда?

— Уолтера Рокленда.

— Да-да, верно. Кажется, я что-то напутал насчет Чарльза.

— Мистер Банди, мы виделись с ним позавчера в Мехико.

— В самом деле?

— Конечно. Это имеет прямое отношение к нашему расследованию. Ведь, в конце концов, это на его пикапе с прицепом они приехали в Мексику десятого января, и мисс Боуи была в составе этой группы. Мисс Боуи, мисс Минда Маклин, Карл Сейшене и Джером Неста. Поэтому нам было необходимо с ним поговорить.

— Разумеется. Это же часть вашего расследования… Ну-ну, продолжайте.

Разговор начал принимать нежелательный оборот. Но, когда по крайней мере знаешь, с какого момента твоя позиция становится шаткой, это может оказаться полезным.

— Продолжать? А, собственно, что именно вас интересует?

— Естественно, все, что он вам наговорил про меня.

— Он сказал только то, что у вас сразу испортится настроение при упоминании его имени.

Банди насмешливо прищурился.

— Чушь собачья, — мягко улыбнулся он.

— По крайней мере, попытка не пытка, Брюс, — улыбнулся я в ответ.

— Дорогой мой, все эти мелкие интрижки, маленькие хитрости и бесконечное вранье составляли атмосферу, в которой я жил долгие годы. Я работал декоратором в нью-йоркских театрах, потом, на телевидении на Западном побережье… Хотя вы достойны того, чтобы вам на лоб повесить маленькую золотую звездочку. Вы даже хитрее, чем кажетесь на первый взгляд. Да если бы я не научился защищаться от всех этих пакостей, то меня бы давным-давно сожрали со всеми потрохами. Вам не кажется, что пришла пора откланяться?

— Никогда не спорь с судьей, — пробормотал я. — Пошли, Майер.

Открывая калитку, Банди сказал:

— Если вы действительно хотите узнать, было это несчастным случаем или самоубийством, то мне кажется, вам лучше обратиться к подружке Боуи. Такая маленькая брюнетка. Хотя вообще-то ее папаша уже перевернул весь город, разыскивая свою дочь. Типичный обыватель из маленького городка со Среднего Запада — скучный, тупой и занудный… Если такой когда-нибудь к вам приклеится, то его придется отдирать как рыбу-прилипалу.

Пока мы прощались, к дому подкатил маленький розовый «лотосэлан» с черным верхом, из которого вышли двое гостей мистера Банди. Женщина, длинноногая, высокая и стройная, была в светло-голубом льняном облегающем платье, доходившем ей до середины бедер. Ее пышная растрепанная копна светлых волос издали походила на львиную гриву. На первый взгляд ей можно было дать двадцать с небольшим, а приглядевшись получше — за тридцать, хотя ее тело могло принадлежать двадцатилетней девушке. Юноше было чуть больше двадцати, одет он был в белую рубашку с расстегнутой верхней пуговицей, отлично выглаженные брюки и серо-голубой пиджак, цвет которого прекрасно гармонировал с платьем его спутницы. Угрюмое лицо с крупными чертами было кирпично-красным от загара. Он двигался с ленивой безразличной грацией кошки и отдаленно напоминал молодого Марлона Брандо[5].

— Брюси! — радостно завопила женщина.

— Бекки, дорогая! — в тон ей воскликнул Банди.

Мы уже отошли на несколько шагов, когда Бекки окликнула нас не терпящим возражений тоном.

— Эй вы, двое! Подождите минутку! Брюс, дорогой, почему одни гости должны уходить, когда появляются другие?

Я тут же повернул обратно и подошел к ним в тот момент, когда Банди, поглядывая на нас, что-то горячо ей доказывал.

— Вообще-то это не было дружеским визитом, мэм, — сказал я — Честно говоря, если бы не моя маленькая хитрость, нас бы не пустили дальше калитки. Но мистер Банди с ходу нас раскусил. Поэтому мне как-то не верится, что он будет рад видеть нас в своем доме даже в качестве гостей.

Она окинула меня оценивающим взглядом своих изумрудных глаз, и на ее лице появилось хитрое и расчетливое выражение.

— Какая ерунда! Мы все уже просто осточертели друг другу! Одни и те же разговоры, одни и те же лица… и так без конца. Брюс, милый, мне кажется, что эти джентльмены своим присутствием помогут скрасить нам скучный вечер.

После минутного колебания Банди легонько пожал плечами, и я понял, что он сдался.

— Леди Ребекка Дайвин-Харрисон — одна из наиболее привлекательных достопримечательностей нашего города; и она, как вы могли заметить, привыкла, что все ее капризы безоговорочно выполняются, — сказал он. — Бекки, позволь представить тебе мистера Макги и мистера Майера. Джентльмены, прошу вернуться в мой дом и быть в нем желанными гостями.

— Браво, Брюс, — промурлыкала Бекки, — потрясающее великодушие. Брюс совсем как ребенок, вечно его приходится уговаривать. Мистер Макги, меня зовут Бекки, а вас…

— Трэвис. А Майер — это Майер.

— А это — Дэвид Саундерс. Обожает копаться во всяких руинах. Брюс, дорогой, ты долго собираешься держать нас на улице?

Мы вошли, и Майер незаметно кивнул мне в знак полного одобрения. Стол был накрыт в патио, залитом красноватыми лучами заходящего солнца, вечерними трелями птиц и дурманящим ароматом цветов, открывающих свои бутоны только к вечеру.

Брюс сновал вокруг стола, ухаживая за гостями — то смешивал коктейли, то подзывал невысокую важную мексиканку с подносом сэндвичей.

Бекки была само воодушевление, вся в постоянном движении. Несмотря на возраст, она вела себя совсем как девчонка, из тех, что полны здоровья и веселья и не в силах сдержать напор бьющей через край энергии. Невозможно было представить, что ей когда-нибудь бывает скучно. Она пила светлое испанское шерри с единственным кубиком льда с таким видом, будто это может продолжаться до бесконечности.

Дэвид Саундерс сидел с отрешенным видом, безразличный ко всему окружающему. На его лице застыло высокомерное выражение, присущее людям, не желающим обременять себя необходимостью общаться с другими или хотя бы проявлять к ним вежливый интерес. К великому ужасу Банди, он пил бурбон с кока-колой, опрокидывая в себя рюмку за рюмкой с размеренностью автомата.

Упоминание Брюса о его работе декоратором в Нью-Йорке и в Калифорнии подсказало мне тему для беседы, и я назвал имя Самой Знаменитой Актрисы в Кинобизнесе.

— Самая настоящая сука, — тотчас откликнулся Банди. — И гнусная, к тому же. Я один раз работал с ней в рекламном ролике. Ее маленькую задницу обернули в кринолин, и по ходу действия она должна была прорваться чуть ли не через половину армии конфедератов. Я чуть-чуть переборщил с декорациями, сделав их несколько помпезными, не для фильма, а так, шутки ради, тем более что понять это могли только профессионалы. Так она подняла дикий вой — дескать, цветовая гамма ей не понравилась. Эта чертова баба хотела все делать сама — играть главную роль, быть директором картины, режиссером, сценаристом и художником-оформителем. Но единственное, что у нее выходило естественно, так это когда она оказывалась в горизонтальном положении. Именно это послужило последней каплей, почему я отказался от этих головокружительных заработков. И когда накопил достаточно, чтобы безбедно прожить всю оставшуюся жизнь, я сказал им всем, что они могут поцеловать. — Он помолчал и подозрительно сверкнул на меня глазами. — Только не говорите, что она застраховалась во Флориде!

— Нет, Брюс, там было кое-что другое. Как-то раз она принимала участие в вечеринке нудистов и кое-кто с фотоаппаратом с телеобъективом пытался на этом быстренько заработать.

— Слушайте, Трэвис, ну а вы-то как оказались втянутым в эту историю?

— Она сама меня об этом попросила.

— Стало быть, страховой бизнес — не основная ваша специальность?

— Черт возьми, я и сам толком не знаю, — улыбнулся я ему. — Хотя мне кажется, что та леди назвала бы это своего рода страховкой.

— Но что вы делаете здесь? Кого вы… хотите застраховать, мистер Макги?

— Видите ли, если бы я всем рассказывал, что я пытался делать для этой актрисы, то в конечном счете все бы не обернулось так благополучно.

Банди, прищурившись, некоторое время пристально меня разглядывал, но вскоре опустил глаза. Через некоторое время он пересел поближе к Дэвиду Саундерсу, но я заметил, что перед этим они с Бекки обменялись быстрыми репликами через голову Дэвида.

— Бекки, дорогая, — сказал Брюс, — на прошлой неделе Ларри сказал мне, что ты фактически подарила ему эту потрясающую ритуальную маску из Юкатенго.

Я заметил, что глаза ее застыли, и, хотя она тут же вернулась в свое привычное состояние, я был твердо убежден, что никакой маски не существует, как, впрочем, и самого Ларри.

— Мне показалось, что она ему понравилась.

— Это его немного расстроит. Я имею в виду, он знал, как сильно ты обрадовалась, когда тебе удалось первой приобрести ее, а он не хотел извлекать какую-то выгоду из дружбы с тобой.

— Ерунда! — покачала головой Бекки. — Просто я перебирала свою коллекцию в галерее, вспомнила, как он восхищался этой маской, и спросила, нравится ли она ему? Честное слово, если бы я хотела оставить ее себе, разве я стала бы дарить ее Ларри?

— Мне кажется, он хотел быть уверенным, что это не временный порыв, о котором ты потом будешь жалеть.

— Когда увидишь его, передай, чтобы он ни о чем не беспокоился понапрасну. Видишь ли, в конце концов я была с ним достаточно откровенной. Я же говорила ему, что сначала подумала, что эта маска первоклассная, а потом поняла, что ошиблась. Конечно, она довольно примитивная и очень естественная, но она не из тех вещей, на которые хочется смотреть каждый день.

— Возможно, она больше в духе Ларри, чем в твоем.

— Очень может быть. Наверное, я это почувствовала.

Судя по всему, передача информации была завершена. Банди переключился на Майера и развлекал его разговором о любительской археологии, пока не подошло время обеда. Я сказал, что нам пора — просто для того, чтобы проверить, насколько горячо он будет протестовать. И действительно, он начал уговаривать нас остаться, потому что было ясно, что, когда они останутся втроем, он не сможет вплотную заняться Дэвидом. И мы остались, делая вид, что из чувства вежливости вынуждены принять его любезное приглашение.

Обед был превосходным. Пламя свечей колыхалось от мягкого вечернего ветерка. Банди разлил по бокалам крепкое греческое вино.

Круглый стол, льняная скатерть, хрусталь, фарфор, изысканные серебряные приборы. Справа от Банди сидела леди Ребекка, слева — Дэвид, я — справа от Бекки, а Майер — между мной и Дэвидом.

Ребекка начала элегантно наступать на меня, стараясь в своей небрежной манере искусно продемонстрировать все свои чувственные прелести — пристальные взгляды, аромат духов, как бы случайные прикосновения… Но что было гораздо важнее, она отлично сознавала, что основной составляющей ее женского очарования было умение слушать собеседника с таким видом, что он начинал чувствовать себя самым замечательным, значительным и интересным человеком из всех, с кем ей доводилось встречаться.

Брюс Банди — несколько иным способом и на ином уровне — нацелился на Дэвида Саундерса. Было интересно наблюдать, насколько более мужественным стал голос Брюса, его жесты и высказывания.

Их глаза блестели в свете свечей, лица разгладились, помолодели и стали одухотвореннее, голоса зазвучали чисто, эмоционально и весело. Симпатичные хищники, использующие свои изощренные мозги для того, чтобы незаметно подкрасться к новой жертве.

Наполовину в самозащите, наполовину пытаясь продвинуться в своем расследовании, я дождался паузы в разговоре и вывел его в новом направлении.

— Я хотел бы встретиться и поговорить с Эвой Витрье. Брюс, вы не могли бы оказать мне в этом содействие? Или вы, Бекки?

Наступило настороженное молчание.

Наконец Банди нерешительно произнес:

— Честно говоря, я довольно редко ее вижу. Когда она приезжает или уезжает, то никого не ставит в известность. Вообще-то она не особенно общительная. Даже когда она здесь, Трэвис, надо суметь довольно хитро извернуться, чтобы представиться ей. Насколько я понимаю, она уехала из города сразу же после участия в этой ужасной процедуре опознания трупа. Вряд ли ее можно винить за то, что она захотела поменять обстановку.

— Куда она уехала?

— Она никогда не сообщает своих адресов, — ответил Банди.

— Ходят слухи, — добавила Бекки, — что у нее есть еще несколько домов в разных странах. А их адреса она держит в тайне.

Я украдкой взглянул на Банди.

— Разве не вы мне говорили, что вам приходится защищаться от всевозможных козней Роко?

— Слушайте, Макги, почему вы так стараетесь казаться очень умным? — ворчливо спросил он.

— Отвечайте вопросом на вопрос, — усмехнулся я, — и у вас будет время обдумать ответ.

— Я воспринимаю имя Роко больше в обобщенном смысле, нежели как-то конкретно. Ведь такие люди очень похожи друг на друга, правда? Впрочем, как и вы, когда впервые появились здесь. Я только сказал, что чувствую себя вправе защищаться от происков… этих самых Роко и Макги.

— Но вы встречались с этой девушкой? Я имею в виду Бикс Боуи.

— Каким образом?

— Хотя бы через того же Роко. Или Эву Витрье, или еще кого-нибудь. Почему бы и нет?

Он улыбнулся.

— Дорогой мой, когда-то давным-давно, еще в Нью-Йорке, я посещал одного известнейшего психоаналитика. У него был отличный способ вызвать у человека чувство вины, задавая вопросы точно в такой же манере. Ведь некоторые пациенты лгут своим психоаналитикам, вы догадываетесь, о чем я? Иногда истина бывает до крайности неприятной. Человеку всегда хочется выглядеть лучше, чем он есть на самом деле. Нет, я никогда не видел эту девушку. И не вижу причин, по которым я должен был встречаться с ней или помнить о ней, даже если мы и встречались. Что-то я не пойму, какова настоящая цель всех этих расспросов?

— Мне непонятно, почему она упала с горы именно в вашей машине, Брюс.

Дэвид Саундерс зевнул и потянулся к бутылке.

— Видите? — воскликнула Бекки. — Мы надоели бедному Дэвиду. Отличная еда, Брюси. У тебя еще осталось это чудное бренди? Отлично! Налей мне еще чуть-чуть, самую капельку. Спасибо, дорогой.

Как только мы встали из-за стола, Майер сказал:

— Мистер Банди, я искренне ценю ваше гостеприимство и вашу любезность, но я что-то неважно себя чувствую. Наверное, сказывается высота и это замечательное вино. Самое лучшее для меня сейчас — это прогулка по свежему воздуху. Нет-нет, Трэвис, не беспокойся, со мной все будет в порядке.

Тонко и хитро проделано, старина. После того, как он ушел, подали бренди, и я заметил, что Брюс не мешает Дэвиду Саундерсу наливать себе сколько угодно, чтобы он мог почувствовать себя совершенно свободным. Вскоре они встали и пошли в дом, поскольку Брюс захотел показать Дэвиду какие-то экспонаты из своей коллекции.

Мы с Бекки присели на каменную скамью неподалеку от маленького фонтанчика.

— Честное слово, Трэвис, вы вели себя просто ужасно.

— Что я такого сделал?

— О, какая невинность! Вы доставили несчастному Брюсу немало неприятных минут и заставили его понервничать. А он и так был ужасно расстроен всей этой историей с Роклендом.

— И вы все знаете об этом?

— Он спрашивал у меня совета. Поверьте, он неплохой парень. Конечно, иногда бывает, что он ведет себя довольно глупо, порывисто и порой сталкивается… с проблемами, типичными для того мира, в котором он живет. Я думаю, мы остаемся друзьями только потому, что я никогда его не осуждаю.

— Настолько хорошими друзьями, что вы привели ему небольшой подарочек?

— Подарок?

— Одного стройного загорелого археолога.

— О да, конечно. Мы тут все ужасные грязные извращенцы, всегда готовые подарить ближнему то, что нам самим не нужно. Наверное, вам это кажется просто отвратительным?

— Меня это не очень интересует. Да и вас я совсем не знаю.

— Меня? Я всего лишь испорченная старуха, кровожадная и ненасытная до сильных молодых мужчин. Обычно они очень симпатичные, трогательные и благодарные. Но этот малый ведет себя как самовлюбленный жеребец. У него редкостная способность совершать жестокие поступки, которые и выдают его подлинную сущность. Он однажды рассказал мне мерзкую историю о том, как он избивал гомосексуалистов, когда учился в школе. Такие люди обычно скрывают свои порочные наклонности даже от самих себя. Я решила отделаться от него, потому что заподозрила что-то неладное. Брюс предложил привести Дэвида к нему и сказал, что сразу определит, верны ли мои подозрения. Через десять минут он подтвердил, что они оправдались. Что ж… может, это и лучше для Брюса после такого фиаско с Роклендом. Брюс довольно одинок в этом году. Парень, с которым он жил, утонул в прошлом году, когда они гостили у друзей в Акапулько. Для Брюса это был страшный удар.

— А что случилось с Роклендом?

— Дорогой мой, вы очень, очень милый. Но поверьте, временами вы становитесь утомительным. Подумайте сами, мы сидим здесь одни и каждый из нас прекрасно знает, как нам было бы хорошо в постели, а вместо этого вы пытаетесь вытянуть из меня длинную скучную историю, слишком длинную, чтобы ее здесь рассказывать. Я знаю, что вы мне подходите. По-моему, мы начинаем нравиться друг другу. Меня уже тошнит от слишком молодых мужчин. Они неистощимы и, в отличие от бедного Дэвида, слишком приторны. Как будто бесконечный десерт. Они пресыщают. Но приходится довольствоваться этим, потому что зрелые мужчины, у которых есть стиль и от которых исходит ощущение мужественности, как правило, уже женаты. А я в этих вопросах очень щепетильна. Иначе это будет очень похоже на воровство.

— Как же тогда быть с моей женой и пятью детьми?

— Вы лжете, сэр! Женщина оставляет свой след на всем, что ей принадлежит, будь то ее меха, белье или мужчина. Вы не женаты, и сомневаюсь, что когда-нибудь были. Хотя я однажды была замужем, давно, несколько веков назад.

— Все это очень интересно, но такой уж я зануда. Скажите, как я могу получить информацию о Рокленде?

— Ну что ж, дорогой мой, я довольно ясно представляю, как вы садитесь с Брюсом и заставляете его рассказать все без утайки.

— Уточняю — как мне разузнать о Рокленде от вас?

— Вы хотите, чтобы я выдала чужой секрет. Для этого у меня должны быть достаточно веские причины. Я должна знать ваши намерения. И, конечно, я должна вам поверить. Это довольно щекотливый момент. Ни одна женщина не узнает мужчину или не поверит ему до конца, пока они не переспят. Потом, конечно, часто оказывается, что она доверилась подлецу.

— Вы подцепили меня на тротуаре перед этим домом. Вы выпили так мало, что от этого и мышь не опьянеет. Вы чертовски привлекательны, Бекки. И я, сидя во дворике у этого «голубого» в прелестной Оксаке, должен позволить вам продеть мне в нос кольцо, чтобы вы могли увести меня, куда вам вздумается. Так не бывает.

— Какой ужасный, подозрительный и грязный умишко. По вас видно, что вам приходилось бывать в крутых переделках, и я нахожу вас чудовищно привлекательным. Ваши бесцветные глаза, ваши большие руки, то, как очерчены ваши губы, как звучит ваш голос… все это делает меня назойливой. Поэтому я предпочитаю не краснеть от смущения, не жеманничать, не флиртовать, потому что мужчины ужасно боятся уязвить свое самолюбие и довольно часто не делают никаких попыток к сближению, боясь провала. А ведь жизнь так коротка и с каждым днем становится все короче. Если я ошеломила вас своими откровениями, нам не обязательно все решать прямо сейчас. Мы можем выпить на дорожку, а уж потом решим, что делать. А теперь давайте найдем наших милых друзей и пожелаем им спокойной ночи.

В этот момент в коридоре появились Дэвид и Брюс. Брюс держал Дэвида за руку. Саундерс шел пошатываясь и что-то бормотал себе под нос, делая размашистые жесты и неуверенно вышагивая по плитке. Заметив нас, он быстро отдернул руку и его повело в сторону. Потеряв равновесие, он грохнулся на пол и захрапел.

— По-моему, он немного перебрал, — сказал Брюс.

— Дорогой, тебя не затруднит оставить его на ночь у себя?

— Ну что ты, конечно нет. С удовольствием!

Мы поблагодарили его за обед, но он не обратил на это внимания. Он присел на корточки, подсунул одну руку Дэвиду под плечи, другую — под колени, на мгновение застыл, а потом бережно поднял расслабленное тело. Голова Дэвида безвольно моталась из стороны в сторону, руки свисали. Во сне вся его угрюмость исчезла, и теперь он казался большим спящим ребенком. Ловкость, с которой Брюс все это проделал, впечатляла, и я даже заподозрил, что все это было рассчитано специально для меня. Начинало казаться, что он и в самом деле может позаботиться о себе.

Бекки сказала, что живет в Ла-Колонии, и мы поехали на ее «лотосе». Широкие улицы, высокие стены и ограды. Она подкатила к своему дому и затормозила. Свет фар выхватил из темноты узорчатые железные ворота. Бекки дала мне связку ключей, указала нужный, и я отпер ворота и распахнул их. Затем по извилистой дорожке, усыпанной белым гравием, мы подъехали к двери. В доме горел свет. Пройдя через большие, строго обставленные комнаты, мы оказались во внутреннем дворике в задней части дома. Бекки включила свет — маленькие лампочки, гирлянды и подсветку в большом фигурном бассейне.

— Я знаю, — пожала плечами она, — все, что мы видели у Брюса, оставляет довольно неприятное ощущение. Но Брюси не воспользуется тем, что Дэвид пьян. Он его разденет, уложит в большую постель и оставит до утра одного. А утром он будет слезливым, ужасно расстроенным, обвинит бедного Дэвида со всем пылом влюбленного и пообещает высказать мне все, что он обо мне думает. Бедняжка Дэвид будет сгорать со стыда. Но в то же утро они поцелуются и простят; я уверена, что после уик-энда Дэвид переедет к Брюсу и через несколько месяцев станет паинькой. Он может стать гораздо более приятным человеком, правда. Только перестань смотреть так мрачно, не нам его осуждать. Лучше открой-ка бар и ты найдешь там лед и выпивку на любой вкус. Веселись же, черт возьми!

Пока я делал коктейль, она встала и подошла к дальнему краю бассейна. Совершенно естественно, без тени смущения или вызова, она скинула туфли, сняла свое мини-платье, швырнула туда же свой бюстгальтер, перешагнула через полупрозрачные трусики и встала на самый край бассейна. У нее было более зрелое тело, чем я предполагал, — упругое, гладкое и крепко сбитое, как у циркачки, танцовщицы или балерины.

— Можешь прыгать сюда с бокалом, — позвала она меня. — Как захочешь, дорогой мой.

С этими словами она прыгнула в бассейн, подняв тучу брызг, и стремительно заскользила по воде.

Что ж, Макги, приятель, ты пришел сюда, чтобы разузнать побольше о Бикс Боуи. И, ей-богу, ни одна жертва не будет слишком велика, если ты дал человеку честное слово, верно? А какой еще может быть способ лучше узнать страну, как не узнав живущих в ней людей, не так ли?

Вспотевшая, все еще тяжело дыша, она прильнула ко мне, и ее рассыпавшиеся волосы приятно защекотали мне шею. Леди Ребекка тихонько засмеялась.

— Послушай, Макги, ты просто обязан что-нибудь сказать. Какой-нибудь комментарий по поводу происходящего. Лучшие высказывания я обычно запоминаю.

— О’кей. Комментарий по поводу произошедшего. Открыть кавычки. Боже милостивый! Закрыть кавычки.

Она приподнялась, опершись на локоть.

— Макги, по-моему, ты очень милый. Пожалуй, я расскажу тебе, чем ты сейчас наслаждался.

— Пожалуй. Сам я и пробовать не хочу это описать.

— Дорогой мой, должна тебе признаться, какая я старуха. Я ужасно старая. Я вышла замуж еще до Битвы за Британию[6]. Я довольно долго прожила в Лондоне. Была до отвращения честной, целеустремленной и храброй. Это у нас семейная традиция — все герои. Я добровольно пошла работать в госпиталь сестрой милосердия. Мой горячо любимый супруг был летчиком, и его сбили в самом начале войны. И других тоже, одного за другим. Друзья и братья, семья и сестра. Что же тут поделаешь? Закуси губу и не плачь, девочка. Потом наступил мир, а Два дня спустя произошла совершенно кошмарная вещь, после которой я уже не могла оставаться в госпитале. Горел жилой дом, несколько квартир выгорели почти полностью, дом разрушился. Мне принесли обугленные тельца двоих малышей, и я вводила им морфий до тех пор, пока они не умерли. Ужасающее зловоние, полная безнадежность… После этого я бродила по ночам, говорила странные вещи. Меня отправили в отставку. Я поняла, что надо каким-то образом начать новую жизнь, как-то отвлечься, найти хорошую работу… В конце концов, еще ведь не все было потеряно. И, представь себе, что касается хорошей работы, то все так и получилось.

Человеку в жизни часто приходится взвешивать свои шансы, просчитывать, на что он способен. Бог свидетель, у меня было достаточно денег, времени и молодое сильное тело. Но я жила в мире, где были обгоревшие дети, а я этого больше не хотела… Что мне больше всего нравилось в отношениях с Робином, так это наша взаимная свобода. Мы никогда не могли насытиться друг другом. Он говорил, что у меня к этому врожденный талант. И тогда, дорогой мой, я дала себе торжественное обещание, что стану самой веселой и привлекательной женщиной англосаксонской нации во всем христианском мире. Просто удивительно, как мало люди знают об этом. Они идут на ощупь и верят только в счастливую случайность. Я знала, что все, о чем я должна заботиться, это мое тело. За последние двадцать лет я не прибавила ни одного фунта. Я сижу на строжайшей диете, делаю все мыслимые и немыслимые упражнения. Два раза в год я езжу в одну швейцарскую клинику, чтобы поправить мой гормональный баланс. К тому же в вашей Калифорнии живет один маленький умный японский доктор, и в случае необходимости он делает небольшие пластические операции. Чтобы знать, как пользоваться своим телом, надо приобщиться к йоге. Я в состоянии контролировать каждую мышцу своего тела. И все это время, дорогой мой, я изучала книги по искусству любви, какие только мне попадались — индийские, арабские, древнеегипетские… Теперь я представляю собой хранилище всех этих знаний и навыков. Мне пришлось изучить до тонкостей анатомию, неврологию, функции желез и так далее. Теперь ты видишь, что у меня есть в запасе, дорогой мой? Ты это уже испытал на себе. А теперь я уничтожу тебя, нежно и сладострастно откусывая от тебя кусочек за кусочком. Потому что ты будешь отзываться на мои ласки вновь и вновь, даже после того, как будешь уверен, что уже ничего не можешь. Что если я сейчас сделаю… вот так?

Как только я смог вернуться к своей роли трепещущего участника второй части этого напряженного и виртуозного спектакля, я понял, что столкнулся с ярким образчиком уникального феномена, присущего англичанам. Некоторые из них возводят соборы из спичек. Другие каждую неделю пишут по сотне писем в лондонскую «Таймс». Третьи составляют каталог всех птиц, что встречаются им на пятидесяти лугах. Все они в какой-то степени являются помешанными, но не подозревают об этом, поскольку им удалось найти социально приемлемый выход из этой мании. Эту женщину свела с ума кошмарная война, и она, сумев сохранить лишь часть своего сознания, всю оставшуюся жизнь посвятила погоне за чувственными удовольствиями. Но я не смог дальше продолжать свои размышления, потому что начало твориться что-то невероятное и я почувствовал, как моя кожа у корней волос начинает буквально поджариваться.

Во время следующей передышки я вяло поинтересовался, что произошло между Брюсом и Роклендом. Бекки рассказала, что несколько недель назад она столкнулась с Брюсом на веранде отеля «Маркес дель Валье» и он сказал, что у них с Роклендом кое в чем пристрастия совпадают. Тот попросил Брюса одолжить ему тысяч десять-пятнадцать, чтобы вложить их в одно дело, пообещав вернуть в два раза больше, и очень разозлился, когда Брюс отказал.

Потом Роко вышибли из трейлер-парка и Брюс позволил ему поставить свой пикап с прицепом в своем гараже рядом с желтым «фордом». Сам Роко поселился в доме у Брюса и, похоже, собрался задержаться там надолго. В четверг, в последний день июля, его весь день не было дома, а когда он вернулся, то снова попросил у Брюса денег, на этот раз меньшую сумму. Брюс снова отказал, и Роко воспринял это на удивление спокойно. Рано утром в пятницу Брюс проснулся от какого-то шума в гараже. Выбежав из дома, он увидел, что Роко пытается завести свою машину. Оказалось, что Брюс вытащил из мотора какую-то деталь и спрятал ее. Роко выскочил из кабины и бросился на Брюса, но тут выяснилось, что у Брюса какой-то пояс в каком-то виде борьбы, и он одним ударом уложил Роко на месте. Когда тот наконец пришел в себя и с трудом смог подняться, Брюс помог ему войти в дом и лечь в постель, а потом обыскал машину и обнаружил там бронзовую статуэтку работы Пикассо, золотой амулет с Юкатана, фотографии и рисунки известных мексиканских художников из своей коллекции.

Выйдя из своего полуобморочного состояния, я в этом месте перебил ее и поинтересовался, что она со мной делает.

— Дорогой мой, не надо так напрягаться. Доверься своей Бекки. Повернись немножко вот сюда. Умница. Так тебе будет удобнее расслабиться и отдохнуть. Например, японки знали все о таких вещах еще тысячу лет назад. Только ни о чем не думай. Дай голове отдохнуть.

Хотя мне было очень любопытно узнать продолжение этой истории, я сделал так, как она просила. Действительно, приятно и удобно. Я расслабился, но это продолжалось недолго; через некоторое время это вызвало прямо противоположный эффект. Когда этот эффект стал безошибочно очевиден, леди Ребекка Дайвин-Харрисон с триумфом оседлала меня наподобие наездницы, вооруженной шпорами и хлыстом, и начала свою «скачку» по бесконечным холмистым равнинам.

Я лежал полумертвый, но все же у меня хватило сил спросить:

— Что было потом?

— А ты не обратил внимания?

— Я имею в виду — у Брюса с Роклендом.

— Хватит об этом! Мне вообще не надо было ничего об этом рассказывать.

— В таком случае мне пора спать.

— Правда? Неужели ты говоришь серьезно?.. Правда?

— Перестань, Бекки. Какие бы это ни были древние традиции, перестань. Потому что это не доведет до добра. Послушай, мне не стыдно признаться, что я вымотан. Больше ничего не могу. У меня нет ни малейшего желания ставить какие-то рекорды. Я уже вышел из того детского возраста, когда хочется кому-то что-то доказать. О’кей? Бекки, мне надо выспаться.

— Да, дорогой. Я полностью с тобой согласна. Бедняжка, я высосала из тебя все соки.

— Тогда прекрати.

— Только не надо показывать, как ты мучаешься. Это ужасно невежливо с твоей стороны. Трэвис, дорогой мой, только позволь мне доказать нам обоим, что сегодня ты уже ни на что не способен.

— Это уже и так доказано.

Не обращая внимания на мои слова и тихо что-то нашептывая, она придвинулась поближе и опустила свои горячие руки на мое тело. Господи, пронеслось у меня в голове, да она заводит меня как старый драндулет с заглохшим мотором! Нет искры, и она вылезает из кабины и пытается завести мотор вручную. Сильнее… еще сильнее… ага! — есть! Теперь продуть карбюратор и попробовать еще раз… Черт возьми, что она там бормочет? Боже мой, «Давай еще разок». Куда больше подошло бы «Покойтесь с миром». Старый, полу развалившийся мотор заводится, чихает, замолкает вновь, и вдруг — боже мой! — чихание переходит в глухой рев. Она вскакивает за руль, включает передачу, и я вновь погружаюсь в горячее неистовство, обхватив ее гибкую спину, пытаясь в своем бесконечном и бездумном ослеплении, в протестующем визге постельных пружин вбить ее сквозь эти проклятые шелковые простыни, сквозь толстый ковер, паркет и фундамент в мягкую черную землю Мексики, где я буду похоронен без фанфар и буду спать, спать, спать… не просыпаясь.

Когда я проснулся в десять утра в субботу, Майера в комнате не было. Выйдя из душа, я увидел, что он сидит на своей кровати и, заткнув за ухо красный цветок, с усмешкой смотрит на меня.

— Я слышал, как ты вошел под утро, — весело сообщил он. — Никогда не думал, что человек может так тяжело дышать. Ты хрипел как проколотая шина.

Я натянул шорты и повернулся к нему.

— Приятель, я никогда раньше не замечал, какие у тебя мерзкие голубенькие глазки.

— Что произошло после моего ухода?

— Бедняжка Дэвид надрался до беспамятства и ему предоставили статус почетного гостя.

— К слову сказать, ты меня не удивил.

— А я зашел домой к леди Ребекке выпить стаканчик на дорожку.

— Да что ты говоришь? А то бы я не догадался! Что было потом?

— Я добыл кое-какую информацию о Рокленде, но тебе придется немного обождать. К тому же у меня нет привычки рассказывать о достоинствах моих дам. Единственное, что тебе положено знать, так это то, что эти сведения были заработаны тяжким трудом.

Майер удивленно вскинул брови.

— Серьезно, старина? Глядя на нее, можно представить, как было весело повозиться с ней в постели, а? Тем более, что там есть что пощупать! Безыскусный постельный спорт, верно?

— Знаешь что, если бы у меня осталось хоть немного сил, клянусь, я бы съездил тебе по физиономии.

Тут до него дошло окончательно.

— Ага! О! Вот оно что? Все было немножко по-другому? Ты хочешь сказать, что она не только провернула все это со вкусом, но еще и играла первую скрипку? Да, старик?

— Майер, поверь мне, это просто описать невозможно. Мне даже вспоминать об этом страшно. Когда-нибудь, годика этак через два-три, найди самую грудастую, самую бесстыжую и голодную самку, готовую буквально на все. Прикажи ей раздеться, пробраться на мою яхту и заползти ко мне в постель. А сам подожди снаружи. Если услышишь громкий всплеск, то знай, что это я выволок ее из постели и швырнул за борт. Потом выуди ее из моря, а через год попробуй еще разок.

— И это говорит Макги?!

— Да, Макги, женоненавистник. Ну а сейчас, приятель, я бы с большим удовольствием схватился за холодное осклизлое картофельное пюре, чем за две горячие упругие женские груди.

— Ты что, перегрелся вчера на солнце?

— Только помоги мне пережить этот день, Майер. Подхватывай меня, если начну падать. Не оставляй на сквозняках, а то унесет. Корми калорийной пищей и уложи пораньше в кроватку. А теперь помоги добраться до ресторана.

За завтраком я рассказал ему все, что узнал о взаимоотношениях Брюса и Роко. Майер разволновался.

— Тогда мы предпримем следующий шаг. Банди должен поверить, что Роко может доставить массу неприятностей.

— Все это очень похоже на историю с кражами в отеле, где работал Роко, и мне начинает казаться, что администрация скрыла многие факты. Думаю, что он обрабатывал одиноких пожилых людей. Наркотики, секс, а вслед за этим — шантаж.

— И такой тип едет в Мексику на пикапчике с прицепом? Может, он хотел его здесь загнать?

— Перед отъездом Бикс сняла со счета часть денег. А потом еще раз, уже в Мексике. Двадцать тысяч — не такой уж плохой куш.

— Если только он знал, что у нее есть такие деньги.

— Здесь ему было гораздо легче выманить их у нее. Но мы должны найти хотя бы одного из них, чтобы узнать, что, черт возьми, с ними со всеми произошло?

Подумав, мы решили, что на этой стадии расследования нам лучше разделиться — я подвезу Майера до центра, а сам поеду к Эве Витрье.

Это был особняк, окруженный высокой каменной стеной. Осколки десятков тысяч разбитых бутылок, вцементированные в вершину стены, ярко сверкали в лучах утреннего солнца. Я нашел ворота, запертые на огромный висячий замок. На мой стук и крики никто не отозвался. Затем я обнаружил парадную калитку — крепкую и массивную дверь из мореного дуба, обитую железными полосками. Я нажал на кнопку звонка, находившуюся в каменной нише у двери, но ответа не последовало.

На узкую улочку за углом выходила еще одна дверь поменьше, рядом с которой находились еще одни ворота. Через них мог проехать грузовик внушительных размеров. Я начал звонить в дверь и только с третьей и последней попытки в ней открылось небольшое квадратное оконце и на меня глянуло широкое бронзовое бесстрастное лицо индейца.

Я спросил сеньору. Он сказал, что ее нет дома. Я спросил, когда она вернется. Он сказал, что не знает. Завтра? О, нет, может быть, через несколько недель, а может, и через год. Где она, в таком случае? Никто не знает. А кто тогда знает? Вы можете спросить у сеньора Гаоны. Кто он такой? Адвокат сеньоры. А где он? Разумеется, в своей конторе. Где его контора? В городе. В этом городе? Ясное дело, в каком же еще? На какой улице его контора? На Авенида Индепенденсиа. Номер дома? Не знаю, где-то на углу с Авенида Синко де Майо.

Сеньор Гаона оказался пожилым человеком, с маленького бледного лица которого не сходило брезгливое выражение. У стены за его спиной стояла пара алюминиевых костылей.

— По какому делу вы хотите видеть сеньору Витрье?

— Я хотел бы переговорить с ней по поводу двух американок, гостивших в ее доме.

— С какой целью?

— Сеньор Гаона, я оказываю любезность отцу Беатрис Боуи. Он пострадал в автомобильной аварии и поэтому не смог приехать сам. Он не получал известий от своей дочери в течение семи месяцев, и его интересует, как она здесь жила.

— Сеньора Витрье не стала бы обсуждать этот вопрос.

— Почему вы в этом так уверены?

Он заколебался.

— Вообще-то я не обязан объяснять такие вещи, но раз вы так настаиваете… Из своего великодушия она предложила этим двум молодым дамам пристанище, когда им негде было остановиться. После того, как они поссорились, одна из них уехала, а другая, как вам, должно быть, известно, погибла в автомобильной катастрофе в горах. Сеньоре Витрье пришлось выполнить свой долг — опознать погибшую и передать ее вещи в распоряжение полиции. Для нее это было тяжким испытанием. Не сомневаюсь, что у нее больше не возникнет желания ни вспоминать, ни обсуждать эту трагедию.

— Может, вы предоставите ей самой решать этот вопрос? Где я могу ее найти?

— Она очень, очень состоятельная женщина. Дом, который принадлежит ей здесь, всего лишь один из нескольких, разбросанных по всему миру. Мне же платят за то, чтобы я охранял ее от домогательств посторонних, а также следил, чтобы дом содержался в порядке.

— Что произойдет, если я напишу ей письмо?

— Оно придет сюда, в эту самую контору. Я прочту его и решу, стоит ли оно того, чтобы о его содержании узнала сеньора. Если я решу, что стоит, то перешлю письмо в ее банк в Цюрихе, а уж оттуда его отправят по тому адресу, где она проживает в настоящее время.

— И мое письмо не сможет миновать вас?

— Я объяснил вам ситуацию, сэр, куда более подробно, чем я обычно это делаю. И другого способа связаться с сеньорой Витрье вы не найдете. Таким образом, мы можем считать этот вопрос закрытым. Всего хорошего, сэр.

Десять минут спустя я уже сидел в оживленном офисе, переполненном симпатичными девушками в мини-юбках, и пожимал руку Энелио Фуэнтесу — другу Рона Таунсенда в местном административном аппарате. Сквозь стеклянную панель в стене с высоты тридцати футов открывался вид на огромный ангар, забитый жучками — «фольксвагенами», проходившими техосмотр и ремонт.

На вид Энелио было лет тридцать с небольшим. У него было красивое мужественное лицо, широкие плечи, узкая талия, черная челка, спадавшая на лоб, дружелюбная белозубая улыбка и крепкое рукопожатие.

— Старина Рон звонил мне насчет вас. Садитесь. Как вам нравится в нашем городе? О, хотите «Кровавую Мэри»? Отлично! Эй, Эсперанса, принеси-ка нам с мистером Макги по «Кровавой Мэри». И перестань строить ему глазки и вертеть задом. Мистер Макги терпеть не может уродливых коротышек.

Эсперанса, которая на самом деле была на редкость симпатичной девушкой, засмеялась и вышла из комнаты. Энелио проводил ее взглядом.

— Это в своем роде уникум, — гордо заметил он. — Читает с великим трудом, вести делопроизводство не может, не говоря уже о том, чтобы справиться с коммутатором. Но зато запросто может смешать любой мыслимый коктейль… Попробуйте. Правда, здорово?.. Не вертись вокруг гостей хозяина, девочка. Лучше пойди и запрячь какую-нибудь важную бумагу в такое место, где ее никто не найдет.

Я коротко обрисовал ему ситуацию, показал фото Бикс и рассказал, чего нам удалось добиться. Энелио заглянул в телефонную книгу и продиктовал телефонистке какой-то номер. Через минуту телефон на столе зазвонил и его соединили с неким Роберто. Он задал ему, несколько вопросов по-испански, поблагодарил и положил трубку.

— Это сержант, который проводил расследование. Совершенно не знает английского. К двум часам он подойдет к отелю «Маркес дель Валье». Сегодня мы закрываемся в полдень, возьмем мою машину и поедем с ним в горы. Он покажет нам место аварии. Я буду переводчиком.

— Мне бы не хотелось утруждать вас…

— Молчи, гринго! — Он шутливо погрозил мне пальцем. — Неужели ты думаешь, что меня можно заставить делать что-то, чего мне не хочется?

— О’кей. Следующий вопрос. Как можно встретиться с миссис Эвой Витрье?

— Гм. Богатая дамочка. Помню, как восемь или девять лет назад она купила дом и землю примерно за два миллиона песо. А потом вложила еще больше в ремонт и отделку. Все остальные богачи в Колонии ломают головы, кто она такая. Они безумно заинтригованы и постоянно пытаются напроситься к ней в гости. Она их не принимает. Они оставляют визитки. Она никак на это не реагирует. Изредка она выезжает в город за покупками — со слугами и в лимузине с шофером. Слухи о ней ходят самые разные. Одни считают, что она — любовница короля, другие — что она политическая эмигрантка. Но мне кажется, приятель, все гораздо проще. Просто она хочет, чтобы ее оставили в покое.

— Ты ее видел? Как она выглядит?

Он откинулся в кресле, прикрыв глаза, и по его губам скользнула легкая улыбка.

— У нее нет возраста. Ей может быть и тридцать, а может и все пятьдесят. Знаешь, она похожа на египетскую царицу, ту, с носом.

— Нефертити?

— Точно. Очень гордая; ходит, задрав подбородок. Горящие глаза, черные волосы. Года три-четыре назад мне довелось наблюдать, как она шла от ювелирного магазина к своей машине. День был прохладный и на ней было темно-красное шерстяное платье. Друг мой, как она вышагивала! Это просто песня! Длинная узкая спина, узкие покатые плечи и совершенно фантастическая корма. Упругая, округлая… тяжелая, но не слишком. Широкая, но не чересчур. Спереди не особенно много. Как она у нее покачивалась при ходьбе! И ничего под платьем. У нее были какие-то совершенно потрясающие духи, и их аромат тянулся за ней наподобие шлейфа. Она села в свой лимузин и уехала, а мне захотелось привалиться к стене и завыть как собака. Черт возьми, сколько раз потом я пытался ее подкараулить, она того заслуживала. Раз двадцать, но ни черта не вышло. Она меня и близко не подпустила, не говоря уж о большем.

— Значит, у нее здесь нет друзей, которые могли бы меня с ней познакомить?

— Гаона тебе помогать не станет — это крепкий старик. Когда-то давным-давно он хотел стать политиком, но во время выборов страсти разгорелись не на шутку. Однажды ночью ему выстрелили в спину и попали в позвоночник. Он сам дополз до дома, хотя ползти пришлось целых четыре мили. Полз всю ночь, разодрал руки в кровавые лохмотья, но так и не сказал, кто в него стрелял. Так что если бы я хотел доверить свой секрет адвокату, то из всех юристов в мире выбрал бы Альфредо Гаону.

— Кстати, о друзьях миссис Витрье. Брюс Банди случайно не в их числе?

Вначале Энелио задумался, затем оживился.

— Я видел этого Банди несколько раз. Он живет здесь уже три-четыре года. Здесь таких, как он, целая группа, впрочем, небольшая. Никто не обращает на них внимания, если только они сами не лезут на рожон. Но если кто-нибудь из них начинает приставать к мальчишкам на рынке и зазывать их к себе домой, то полиция запросто может сильно осложнить ему жизнь… Ха, то, что ты так быстро разнюхал, что Банди и эта француженка — друзья, означает, что ты очень опытен в таких делах, а?

— Обычно я действую, как ребенок, ворвавшийся в комнату, где полно игральных автоматов. Я хватаюсь за все рычаги подряд, жму на все кнопки и обычно рано или поздно узнаю все, что надо. Например, именно так я обнаружил, что Банди — друг леди Ребекки Дайвин-Харрисон, а уж она-то Эву Витрье в грош не ставит.

Он подозрительно посмотрел на меня, неуверенно усмехнулся, потом расплылся в улыбке и, наконец, расхохотался, запрокинув голову.

Насмеявшись вволю, он перевел дыхание и покачал головой.

— Теперь я понимаю, амиго, что у тебя не всегда такие черные круги под глазами. А эти лиловые отметины на шее вовсе не родимые пятна. Теперь мы с тобой члены одного клуба. Черт возьми, в этом клубе полно народу, а сам я вступил в него — дай бог памяти — лет пятнадцать тому назад, и представь себе, леди Ребекка выглядела в то время точно так же. У нее была отличная машина, и как-то однажды она спросила, нет ли у, меня желания сесть за руль и покатать ее? Я был молод и считал, что с одинаковой легкостью могу покорить все что угодно — и машину, и женщину. Впрочем, наверное, лучше учиться скромности, когда молод. Целых четыре дня я жил в другом мире. А спустя эти четыре дня меня отвергли, и я вернулся в нашу реальность слабый, как новорожденный котенок, близкий к истощению. Да, приятель, она — настоящая легенда. Muy guapa[7]. Женщина до мозга костей, и даже слишком, на мой взгляд. Клуб у нее большой, но поверь, она выбирает новых членов с величайшей осмотрительностью. Никто не может напроситься туда самостоятельно, он может быть только приглашен. Когда-нибудь, Макги, когда нас будут вывозить на солнышко в инвалидных колясках с ногами, укрытыми пледами, мы будем вспоминать об этом и улыбаться беззубыми стариковскими порочными улыбками. Она, конечно, сумасшедшая, но это вполне приемлемое сумасшествие, а?

— Если я сумею восстановиться, то дам тебе знать.

— Не бойся, это дело поправимое. Иногда мне хочется проверить, все ли было так, как я запомнил. Но она потрепала меня по щеке и сказала: «Нелио, ты очень милый мальчик, и я очень тебе благодарна, но я уже давно перевернула страницу, куда ты вписан. Это большая книга, и у меня просто нет времени перечитывать отдельные страницы, если я собираюсь дочитать ее конца». Сначала я жутко обиделся и пришел в ярость, но позже все понял. Она вошла и в мою книгу и составила новую главу.

Я рассказал ему о переезде Рокленда к Брюсу Банди и об их столкновении.

— Бекки сказала мне, что я здорово заставил Брюса понервничать, но из ее рассказа я так и не понял — почему, так что самое интересное еще впереди. Она ждет, что я зайду к ней сегодня вечером выпить и пообедать. И тогда она выдаст мне еще одну порцию информации. Я чувствую, что к тому времени, когда я наконец узнаю все, ей не останется ничего другого, как похоронить меня в своем саду. Думаю, будет гораздо проще нажать покрепче на Банди и заставить его расколоться… Ну ладно, пора и честь знать. Я отнял у тебя слишком много времени.

— Нет, мне осталось доделать кое-какие мелочи, и на сегодня хватит.

Когда я поднялся на террасу отеля, большинство столов было уже занято. В дальнем углу я заметил Майера, сидевшего с каким-то грузным мужчиной в светло-коричневом костюме и желтой спортивной рубашке.

Майер отрекомендовал его как Уолли Маклина из Янгстауна, штат Огайо. Карие глаза мистера Маклина с любопытством посмотрели на меня из-за толстых линз очков в черной пластмассовой оправе. Майер сказал, что Уолли продал свое дело и находится в Оксаке с первого августа, разыскивая свою дочь Минду.

— Я не просто разыскиваю свою дочь, мистер Макги, — заявил он — Я пытаюсь понять нынешнюю молодежь. В январе она мне написала, что собирается поехать с друзьями в Мексику. Что-то вроде этого. И больше ни слова. Я обратился в университет Майами с запросом: не оставляла ли она своего мексиканского адреса, но они написали, что она перестала посещать занятия еще в прошлом году, еще до начала лета. Прошлым летом она приезжала домой погостить дней на десять, и с тех пор я ее не видел. Я посылал моей девочке деньги каждый месяц. А теперь я даже не знаю, куда ей их посылать, где она и что с ней!

Знаете, мистер Макги, мне было очень трудно принять такое решение. У меня было четыре магазина в крупных торговых центрах, приносившие приличный доход. Всю жизнь мне приходилось вкалывать. Конни умерла три года назад. Я удивился даже, ради чего, черт возьми, я всю жизнь тянул лямку? Когда моя девочка приехала домой, нам даже не о чем было поговорить. Она злилась по любому поводу. А уж то, что она не сказала, что бросила колледж… получается, что она солгала мне. Когда я принял окончательное решение продать дело, мне пришлось изрядно повозиться, чтобы выручить за него нормальные деньги. Я рассуждал как? Самое дорогое для меня на свете — это моя дочь, Минда. И если я не смогу добиться с ней взаимопонимания, то все остальное не имеет значения. Если бы я по-прежнему занимался только своими магазинами, то мы так бы и жили в разных мирах. Она не смогла или не захотела бы жить в моем мире, и поэтому мне пришлось сделать этот первый шаг ей навстречу.

— И вы, мистер Маклин, рассчитываете найти ее в ближайшее время?

— Называйте меня просто Уолли. Да, я твердо убежден, что рано или поздно она сюда вернется. Она приедет, а я тут как тут.

— Где она?

— Где-то в Мехико, но в этом городе шесть миллионов населения… Как вас называют друзья?

— Трэвис. Или просто Трэв.

— Трэв, вы моложе меня, но старше этих детей. В последнее время я довольно много с ними общался и в результате существенно изменил мое мировоззрение. Раньше меня дико раздражали эти сопляки с длинными волосами, усами и бусами. Я считал их какими-то фанатикам, наркоманами или просто придурками. Терпеть не могу рок-музыку и все эти песни о свободе. Хорошо. Допустим, некоторые из них действительно самые настоящие психи, слишком далеко зашедшие из-за таблеток и наркотиков, грязные, тупые, больные, а порой и опасные как дикие звери. Но на самом деле большинство из них вполне нормальные ребята. Им не все равно. Они хорошенько пригляделись к нашему миру и он им не понравился. Им не нравится наше общество, полностью погрязшее в коррупции; политики и правительство, которые заботятся только о своей шкуре; да и все мы, позволившие превратить себя из живых существ в обыкновенные учетные единицы в электронных мозгах компьютеров, которыми забита эта чертова страна. Они хотят уйти подальше от всех этих механизмов, которые спровоцировали Вьетнам, породили нищету, трущобы и узаконили воровство и убийства. Но как спастись от этого? Очень просто — вы должны показать всем, что выступаете против истэблишмента, и тогда никому не придет в голову заподозрить вас в причастности к его структурам. По внешнему виду и поведению вы сможете узнать тех, кто думает так же, как и вы. Это сразу отпугивает «приличных» людей. Вы выступаете против мании вещизма и поклонения денежному мешку и живете, сократив потребности до минимума — едите простую пищу и ночуете где придется. Вы говорите и пишете такие слова, которые шокируют общество, и превращаете секс во что-то легкодоступное и естественное. Таким образом, вы мало-помалу, а может быть, и одним махом разрываете все эти призрачные путы и начинаете все сначала, но намного проще и достойнее, не делая больших проблем из денег, межрасовых отношений, секса или войн. Раньше я не понимал, какое отношение к этому имеет «трава», таблетки и ЛСД, но потом до меня дошло. Они принимают наркотики, потому что верят, что каждый имеет право вытворять с собой все что угодно, если только это не приносит вреда другим. Понимаете, Трэв? Они как бы говорят: «В этом мире все устроено так паршиво, что мне от него ничего не нужно. И не надо говорить, что я ломаю свою жизнь, только потому, что я не даю вам завладеть собой. Я весь принадлежу только себе и делаю с собой все, что захочу. А мои желания — это как раз все то, что вы презираете. Так что оставьте при себе ваши ценные замечания о тех вещах, в которых вы ничего не сечете».

А знаете, Трэв, ведь они будут говорить со мной обо всех этих вещах, едва поймут, что я не собираюсь им назидать и вколачивать в голову те прописные истины, которыми им все уши прожужжали. Когда они поймут, что я пытаюсь разобраться во всем этом… вот тогда они будут со мной откровенными. Что было такого знаменательного в моей жизни до настоящего времени? Платежи по закладным, учет и переучет товаров, всевозможные тревоги, болезни… Цветной телевизор и новая машина каждые два года, возня с газонокосилкой. Ваши друзья умрут, и вы сами тоже, так что какой во всем этом смысл? Кто о вас вспомнит? И у меня возникла идея — поделиться своими мыслями с этими ребятами, помочь им. Я хочу стать… в своем роде посредником. — Он с серьезным видом уставился на меня сквозь толстые линзы. — Вы понимаете, о чем я говорю?

— Конечно, Уолли, — успокоил я его. — Мы врубаемся.

— Господи! — улыбнулся он. — Когда я думаю, как бы это восприняли мои знакомые в Янгстауне, мне кажется, что никто старше двадцати пяти не может понять, что я пытаюсь сказать.

— Уолли, насколько я понимаю, вы тоже пытались отыскать Уолтера Рокленда.

— Да, чтобы выяснить, не знает ли он что-нибудь про Минду. Она какое-то время была в их группе. Состав этих групп, которые путешествуют вместе, постоянно меняется.

Моя Минда и погибшая девушка — кажется, ее звали Бикс — покинули группу одновременно и сняли дешевую комнату в отеле «Руис», это здесь неподалеку. И вместе съехали оттуда где-то в конце мая. Я видел эту комнату. Сейчас там живут четверо ребят, но только один из них был там, когда в отеле поселились Минда и Бикс. Я имею в виду — один из живущих там сейчас. Он говорит, что в той же комнате вместе с Миндой и Бикс жили шесть или семь молодых людей. А потом они съехали оттуда, когда в конце июня или в начале июля миссис Витрье пригласила их погостить в ее доме. Такая маленькая комнатка, обстановка убогая… Мне больно думать, что она жила в таких условиях. Но что тут поделаешь? Они ведь отказываются от того, что вы можете им дать. Поворачиваются к вам спиной. — Он медленно покачал головой. — Наверное, вам будет не очень-то приятно вернуться обратно и рассказывать отцу Бикс о таких вещах, как эта конура в отеле «Руис». Ведь это может вселить в него те же чувства, что я испытываю сейчас, когда представляю свою дочь ночью, в каком-нибудь грязном спальном мешке в темном углу, а с ней спит какой-нибудь парень с грязной бородой, а все остальные спят рядом или слышат, как все это происходит.

Майер попытался выяснить, не знает ли он еще кого-нибудь — например, Карла Сейшенса, музыканта, или скульптора Джерри Несту.

Уолли сказал, что, возможно, он и встречался и разговаривал с ними, но таких имен не помнит. Посмотрев на часы, он пробормотал, что несколько его новых молодых друзей давно заждались его, и, уже прощаясь, добавил, что поспрашивает и, если разузнает что-нибудь интересное, тут же даст нам знать, лишь бы отцу бедной девочки стало хоть немного легче.

Энелио Фуэнтес появился ровно в два вместе с сержантом Карлосом Мартинесом. Энелио сел за руль своего новенького «фольксвагена», я — рядом с ним, а Майер с сержантом расположились на заднем сиденье. Не тратя времени понапрасну, Энелио повел машину на север по шоссе № 190, «Пан-Американ Хайвей», с которого вскоре свернул направо на дорогу, ведущую к Митле. Примерно в миле от города он повернул налево на шоссе № 175 и на огромной скорости погнал по направлению к возвышавшейся вдали горной громаде.

Когда мы миновали первые изгибы «серпантина» и начался подъем, я позволил себе расслабиться. На поворотах Энелио демонстрировал превосходное водительское мастерство и удивительную способность достичь слияния человека с машиной, вписываясь в изгибы дороги с необыкновенной аккуратностью и изяществом. Он крутил руль с показной небрежностью, явно гордясь собой, — приятно посмотреть. Дорога была ужасная — узкая полоска асфальта, покрытая ухабами и колдобинами, без ограждения и малейших признаков дорожных знаков, и становилась все круче и круче. Сержант сказал Энелио, что мы уже почти добрались до места. Наконец Энелио затормозил у внешнего края поворота, откуда нас бы заметил водитель, едущий в любом направлении. Мы вышли из машины, захлопнув дверцы. Тишина была невероятная, воздух был свежим, прохладным и очень чистым.

Пройдя за сержантом около полутора сотни ярдов по дороге до следующего поворота, мы остановились. Присев на корточки, он указал на черные полосы на асфальте, несомненно оставленные резиновыми шинами. След пересекал дорогу и кончался у небольших кустиков с обломанными ветками. Листья на них уже засохли. Можно было легко увидеть, где машина вновь вывернула на асфальт. Пройдя вниз по склону, мы осмотрели место, где машина еще раз пересекла дорогу и сорвалась вниз. Сержант указал на отметку, сделанную желтой краской на каменной стене, а еще через сто футов на петляющий тормозной след, похожий на гигантские растянутые запятые. Затем сделал резкий жест рукой по направлению к пропасти, изображая, как машина перелетела через край. Широко улыбаясь и демонстрируя великолепный набор золотых зубов, он сказал:

— Много быстро.

Да, действительно, это было и так ясно. Бикс потеряла управление на спуске при повороте налево, может быть, потому, что этот поворот был резче, чем она ожидала. Судя по всему, она старалась выровнять машину, но ее протащило через встречную полосу и ударило о каменный выступ скалы, а потом отшвырнуло под углом в сорок пять градусов к краю дороги и волокло еще футов сто до следующего поворота, где была припаркована наша машина.

Сержант подвел меня к обрыву и показал вниз.

Я увидел несколько пятен желтой краски на острых краях скалы, мелкие осколки разбитого стекла среди камней и сверкающий кусок изогнутой хромированной окантовки. На это место пришелся первый удар, а оттуда, где мы стояли, больше ничего нельзя было разглядеть.

Затем сержант провел нас вниз по дороге мимо автомобиля Энелио и указал на дно долины. Отсюда хорошо было видно то, что осталось от машины Бикс.

— Как же удалось достать тело?

— Пришлось спускаться с другой стороны ущелья. Видишь, там более пологий и короткий склон.

— Кто ее опознал?

— Мадам Витрье.

— Да нет, Энелио, это я и так читал в рапорте. Я имею в виду, в каком виде ее нашли?

Он спросил у сержанта.

— Она наполовину вывалилась из машины, и то, что выше пояса, обгорело практически до неузнаваемости. Мадам Витрье опознала ее по серебряной цепочке на лодыжке, плюс футах в пятидесяти от машины валялась ее красная туфля. Вторую так и не нашли.

— А с чего ее понесло в эти горы? Энелио, эта проклятая дорога за пятнадцать миль поднимается, наверное, на четыре тысячи футов.

Он обернулся и показал куда-то вдаль. Через седловину между горами мы увидели долину и мерцающую над городом дымную пелену.

— Знаешь, Трэвис, это и вправду проклятая дорога. Каждый год здесь срываются по две-три, а то и по четыре машины. В большинстве случаев все пассажиры погибают. А шесть лет назад разбился автобус с восемнадцатью пассажирами. С чего ее сюда понесло? Может, по той же причине, что и меня, когда мне было… семнадцать? Да. На английском мотоцикле. Рано-рано утром я гонял вниз по этой сумасшедшей дороге. Я несся вниз и орал от восторга. Скорость, смерть, ужас — в этом был свой ритм, Трэвис Макги! Вписываешься в один поворот, потом в другой… фантастико! Это было похоже на секс, как будто горы — это телеса огромной ненасытной самки. Уже в самом низу ветром перекосило очки — один глаз прикрыт, а в другой бьет ветер так, что слезы ручьем текут. Наверное, под колесо попал небольшой камешек, потому что — бац! — и я лечу вверх тормашками. Врезался в дерево, упал и сломал запястье. Видишь, неправильно срослось. Я шагал по дороге, придерживая сломанную руку, хохотал как идиот и во всю глотку орал песни. Друг мой, я побывал в гостях у смерти, почувствовал ее вкус и остался жив, и теперь буду жить вечно, а когда наконец снова увижу ее, я скажу ей: «Помнишь меня? Один раз мы уже встречались с тобой, старуха, но тогда я тебя перехитрил». Я думаю, с этой девчонкой было что-то в этом роде. Когда ты молод, то забираешься в горы, а потом сломя голову несешься вниз.

Он повернулся к сержанту, задал ему какой-то вопрос и, выслушав ответ, из которого я понял приблизительно половину, перевел:

— Он прочесал все окрестности, расспрашивая всех о желтой машине, и нашел мальчишку, который видел ее. Во второй половине дня он гнал двух ослов с пастбища на ферму и наткнулся на нее примерно в километре в нашу сторону от Гуэлатао — она была припаркована у обочины. От Гуэлатао аж до самого Папалоапана дорога покрыта щебенкой или вымощена камнем, а потом опять асфальтирована до шоссе № 140 и кончается у Мексиканского залива, к югу от Веракруса. Мальчик сказал, что когда он проходил мимо, то видел высокого иностранца, который стоял, облокотившись на машину, а неподалеку на камне сидела девушка. После того, что сообщил мальчишка, сержант привел с собой десяток мужчин и они дюйм за дюймом обследовали весь склон, чтобы убедиться, что его труп не валяется где-нибудь поблизости, но ничего не нашли.

— Спроси его, узнавал ли он у мальчика, как выглядел тот мужчина?

Выслушав ответ сержанта, Энелио пожал плечами.

— Мальчишка сказал, что все иностранцы для него выглядят на одно лицо, словно зерна сушеной кукурузы.

— Кто-нибудь еще их видел?

— Возможно. Кто знает? Это же горцы. Они вообще почти не разговаривают с людьми из долины, а уж с полицейскими и подавно.

Мы сели в машину и, спустившись по этой безумной дороге на равнину, вскоре добрались до пересечения с шоссе.

— Спроси его, много ли хлопот у полиции с американскими студентами, — поинтересовался Майер.

Сержант говорил довольно долго.

Наконец Энелио перевел:

— В целом они люди как люди. Большинство из них не создают никаких проблем, но, как и везде, находятся пьяницы и дебоширы, а есть и такие, которые своим образом жизни доводят себя до состояния, когда им требуется срочная помощь. Некоторые принимают наркотики и ведут себя как сумасшедшие. Некоторые ведут себя непристойно, чем смущают простых людей.

— Что значит — непристойно? — спросил Майер.

— Людей оскорбляет, когда парень стоит на площади и лапает полураздетую девушку. Но, если, предположим, какой-нибудь бородатый, оборванный и грязный парень, накурившись травки, бродит по деревне шатаясь и улыбаясь, крестьяне будут относиться к нему с большим почтением и уважением. Знаете, почему? Есть такая традиция — быть добрыми со всеми сумасшедшими, потому что древние боги наложили на них свой знак, а следовательно, они близки к богам.

— Он получает задания о розыске каких-то конкретных студентов? — спросил Майер.

— Он говорит, что американское посольство посылает запросы в федеральную полицию, а оттуда вся информация поступает сюда. Потом проверяются регистрационные списки в каждом отеле, мотеле и трейлер-парке, и, если студента находят, ему предлагают связаться с посольством в Мехико-Сити.

— А эти списки сохраняются?

Я поздравил Майера с блестящей идеей. Когда мы вернулись в город, сержант Мартинес принес в машину пачку отпечатанных через бледную копирку запросов из посольства, всего около сорока штук.

— Он говорит, что это все, что набралось за этот год до настоящего времени, — пояснил Энелио.

Майер остановился на одном листке и передал его мне.

«Запрос о местонахождении Карла Сейшенса, возраст двадцать два года, пять футов одиннадцать дюймов, сто сорок фунтов, нормального телосложения, волосы светлые. В случае обнаружения просьба сообщить по адресу: Американское посольство, код 818, мистеру Лорду».

Запрос был отправлен девятого июня. На том же листе были какие-то сокращения и цифры, сделанные красными чернилами. Энелио попросил сержанта объяснить смысл и назначение этих записей, а затем перевел нам.

— Утром в понедельник 7 июля у двери одного из домов на Артеага-стрит обнаружен труп молодого человека. В карманах у него ничего не было, скорее всего, все вытащили дети, которые подумали, что он пьян. Если бы его одежда не была такой драной и грязной, то они бы забрали и ее. На руках и на бедрах у него были следы уколов, некоторые из них воспаленные. Доктор взял кровь на анализ, и выяснилось, что причиной смерти послужила сверхдоза опиатов. Выяснилось также, что ночевал он в конурке, которую соорудил из картонных ящиков у задней стены одного из базарных ларьков. Владелец ларька запирал некоторые его вещи для сохранности. Среди них был футляр с гитарой и некоторыми документами.

Энелио задал Мартинесу еще один вопрос и перевел:

— Лейтенант позвонил в американское посольство в Мехико и сообщил о случившемся. Тело было отправлено самолетом сестре умершего, проживающей в Атланте, штат Джорджия.

Неожиданно я обратил внимание на то, каким взглядом меня рассматривает сержант Карлос Мартинес. Это был типичный взгляд полицейского — цепкий, внимательный и изучающий. Мы проявили интерес к двум молодым путешественникам, которые на настоящий момент были мертвы. Полицейские не верят в совпадения. Совпадения оскорбляют их чувство порядка.

Мы поблагодарили сержанта за потраченное на нас время. Энелио пожал ему руку тем особым способом, когда нужно незаметно передать из рук в руки сложенную банкноту.

Когда мы отъехали, я сказал, что хотел бы возместить Энелио стоимость «подарка».

— Странный ты человек, Макги. Который час? Уже пять! Так, мы с Майером оставляем тебе машину, а к тому моменту, когда ты приедешь в отель «Виктория», омбре, ты найдешь нас под тентом у бассейна. Мы будем любоваться симпатичными пташками в узеньких мокрых бикини, и ты будешь отставать от нас на один коктейль.

Действительно, когда я приехал, в бассейне энергично плескались несколько симпатичных девчушек, наслаждавшихся последними лучами заходящего солнца и прогретой водой, пока на отель не надвинулась тень горы и не наступила вечерняя прохлада.

Коктейли и вправду оказались отменными — Энелио достаточно хорошо знали в городе, чтобы обеспечить нам первоклассное обслуживание. Некоторое время Майер что-то сосредоточенно черкал на обратной стороне конверта, время от времени поднимая голову и задумчиво глядя вдаль.

Наконец он сунул конверт мне и буркнул:

— Расписание. Если я где-нибудь напутал, дай знать.

Я повернул конверт так, чтобы мог читать и Энелио.

10 янв. — Группа из пятерых человек пересекает на пикапе мексиканскую границу в районе Матамороса.

25 марта — (прибл.) Бикс получает перевод на 13 с лишним тысяч долларов в Кулиакане, штат Синалоа.

24 апр. — Роко с пикапом селится в трейлер-парке «Лос Пахарос».

25 мая — (прибл.) Бикс и Минда съезжают из «Лос Пахарос» и снимают комнату в отеле «Руис».

9 июня — Поступает официальный запрос о место нахождении Сейшенса.

30 июня — (прибл.) Бикс и Минда переезжают в гостевой домик миссис Витрье.

5 июля — Роко избивает Майка Баррингтона.

7 июля — Найден труп Сейшенса.

10 июля — Истекает срок туристических виз и раз решения на пикапчик.

23 июля — Роко выселяют из «Лос Пахарос», и он переезжает к Брюсу Банди.

30 июля — (прибл.) Ссора Бикс и Минды. Минда уезжает в Мехико.

1 авг. — На рассвете Брюс Банди пресекает попытку Роко удрать на пикапчике с частью его коллекции.

1 авг. — Приезжает отец Минды.

2 авг. — Банди одалживает свой «форд» незнакомцу по имени Джордж.

3 авг. — Смерть Бикс.

4 авг. — Миссис Витрье опознает труп.

Взяв у меня конверт, Энелио, нахмурившись, внимательно изучил расписание и сказал:

— Кое-что здесь мне не понятно.

— Что?

— Рокленд не мог оставаться в трейлер-парке после того, как были просрочены разрешение и виза. Когда въезжаешь в любой трейлер-парк, тебе обязательно придется предъявить документы на машину. Полиция очень строго следит за такими вещами и проверяет все регистрационные книги. Стало быть, если двадцать третьего июля их документы все еще были действительны… то первая дата — день их приезда — указана неверно.

— Нет, Энелио. Это было тщательно проверено.

— О’кей. В таком случае до двадцать четвертого апреля им пришлось смотаться до границы и получить новое разрешение. Мне кажется… сюда, в Оксаку, от границы добираться дней семь. Значит, все документы были продлены примерно семнадцатого апреля, и с ними все в порядке до шестнадцатого октября. Это можно проверить в конторе «Лос Пахарос». У них должен был остаться номер разрешения и место выдачи. Куда они ездили? В Кулиакан? А между тем самая короткая дорога до границы — через Ногалес. — Он усмехнулся. — И я знаю, почему они поехали туда. Это было довольно глупо с их стороны.

— Откуда ты знаешь? — удивился Майер.

Энелио постучал пальцем по виску.

— Этот Энелио Фуэнтес очень неглупый малый. Сейшене умер от наркотиков. О’кей. Сонора — это такое место, где полно маковых плантаций. Опиум-сырец продают на небольшие фабрики, где его перерабатывают в героин. Я думаю, что наибольший размах эти операции приобретают в Синалоа. У многих богатых людей там не дома, а настоящие дворцы, можете мне поверить. Самая большая глупость — это то, что они попросили переслать им деньги в Кулиакан. А может, и нет. Как они были посланы?

— Банковским чеком.

— Чертовски глупо, приятель! Еще несколько лет назад все было бы о’кей, но сейчас мексиканское Бюро по борьбе с наркотиками свое дело знает туго. Сначала они выясняют, кто заключает сделку. Потом оповещают своих людей с нашей стороны границы. Тех, кто везет контрабанду, задерживают, обыскивают и, допустим, находят четыре килограмма героина. И говорят, что теперь их посадят в мексиканскую тюрьму на девяносто девять лет. Потом отбирают три килограмма, а за большую взятку разрешают оставить один, а потом сообщают вашей таможне, что те-то и те-то везут наркотики. Короче говоря, их… черт, что же это за слово?., чистят?

— Обчищают.

— Поэтому банковский чек для Бюро — это все равно что объявление в газете. Я так и не могу понять, что за чертовщина там произошла.

— А кто-нибудь может поехать в Кулиакан и купить героин? — спросил я.

Он пожал плечами.

— За двойную цену — почему бы и нет? Двойная цена здесь — это одна десятая оптовой цены в Штатах. Сто тридцать тысяч американских долларов… это будет… миллион шестьсот двадцать пять тысяч песо.

Энелио посмотрел на часы, сказал, что ему пора, и пообещал позвонить завтра в надежде, что мы придумаем еще что-нибудь интересное.

Подошли несколько подростков-американцев и начали нырять в бассейн. Загорелые до черноты девушки, мускулистые юноши — упругая молодая плоть.

— Ты должен осознать, что все эти детишки восстали против общества, — сказал Майер, старательно имитируя Уолли Маклина.

— Господи, Майер, прошу тебя, прекрати!

— Уолли показался мне таким трогательно-наивным…

Я зевнул.

— Я недавно читал, что археологи расшифровали древние таблички, написанные за три тысячи лет до рождества Христова, и выяснилось, что и тогда молодежь не слушалась старших, не уважала древние обычаи, и вообще все катилось к чертям собачьим.

— Ты говоришь как истинный член общества.

— Видишь ли, старина, есть люди молодые и старые: те, что мне нравятся, и те, что нет. И вторых всегда меньше. Меня отталкивает угрюмый фанатизм, неважно в какой форме — то ли это революционные заскоки молодых, то ли громкие поучения, почерпнутые из Библии стариками. Все мы смешные, раздражительные и замордованные животные, которые ковыляют на задних лапах и пытаются с благородным видом проделать путь из чрева матери в могилу. И люди, неспособные видеть жизнь в таком свете, невыносимо скучны.

— Макги, ты только все запутываешь. Либо это разреженный воздух на тебя так действует, либо бурная ночь с леди Ребеккой. Или мандраж от приближающегося второго раунда.

— Или полное крушение всех планов. Я хочу знать, где Роко. Я хочу знать, кто был в горах с Бикс. Хочу найти Джерри Несту. Поговорить с Миндой Маклин. Поговорить с миссис Витрье. И хочу выбить из Брюса оставшуюся часть этой истории.

— Тебе бы стоило привести себя в порядок. Все-таки встреча с леди Ребеккой…

— Я продолжаю думать обо всех тех, кто был бы счастлив поехать со мной в Мексику. Ты так нервничаешь насчет моего свидания, что лучше мне ей позвонить.

Я позвонил из нашего коттеджа.

— Макги, дорогой, — проговорила она своим тихим хрипловатым голосом. — Бог мой, меня переполняет восхищение. Я пою, трепещу и хожу, едва касаясь земли. Я вся извелась, не нахожу себе места и без тебя чувствую себя пустой. Торопись, торопись, торопись! Умоляю!

— Бекки, боюсь, сегодня ничего не выйдет.

— Ты чудовище! Я этого не вынесу!

— Я, конечно, мог бы прийти, чтобы таким способом получить ответы на ряд вопросов, но понимаю, что с моей стороны будет нечестно пытаться вытянуть из тебя то, что рассказано тебе другом по секрету. Мне больше не хочется действовать таким путем и донимать тебя.

— Знаешь, именно такой мужчина, как ты, мне и нужен, — после паузы сказала она. — На твоем месте какой-нибудь юнец понесся бы ко мне сломя голову, только позови. Возможно, такие вещи пресыщают. Порой так привыкаешь получать то, что хочешь, по первому требованию… Милый, я преклоняюсь перед твоим чувством ответственности. Если нужно, я буду дожидаться тебя очень-очень терпеливо, а когда закончишь со своими делами, приходи, неважно во сколько.

— Если это вообще возможно.

— Что ты пытаешься со мной сделать? Значит ли это, что прошлой ночью я была слишком озорной? Знаешь, милый, ты тоже показал, на что способен. Что, если я дам торжественную клятву вести себя тихо и даже научить тебя кое-каким особым приемам, способным абсолютно уничтожить меня?

— Я понятия не имею, сколько времени у меня займут дела.

— Дорогой, может ли во всех этих делах быть замешана другая женщина?

— Может статься, что да.

— Если да, то в таком случае можешь не трудиться приходить сюда. Надеюсь, это понятно?

— Судя по твоему тону, Бекки, более чем.

— Ты стараешься все испортить. Я к этому не привыкла.

— Дорогая, любые перемены идут только на пользу. Береги себя.

Я положил трубку, чувствуя легкую слабость в коленях. Такое бывает, когда едешь на зеленый свет, как вдруг из-за угла на красный вылетает какой-то псих, который вот-вот врежется тебе в бок. Ты вжимаешь в пол педаль акселератора, и машина прыгает вперед — как раз на столько, что слышен всего лишь тихий звон, когда он, проносясь мимо, задевает твой задний бампер. Ты проезжаешь три квартала, осторожно паркуешься и выходишь. И в коленях именно такое странное чувство.

Мы сели в машину и поехали в город. На разукрашенной эстраде в центре площади военный оркестр наяривал марши. Народу было столько, что нам достался столик только в самом конце террасы. К тому времени, когда мы заказали выпивку и я уже приготовился отстаивать свой план насчет Банди в противовес более умеренной позиции Майера, откуда ни возьмись возникла вчерашняя рыжая и, плюхнувшись на стул рядом с ним, сердито уставилась на меня.

— Хорошенькую сцену вы вчера устроили, гнусный вы подонок!

— Ну и ну! Майер, ты только посмотри! Вся чистенькая и свеженькая, прямо как на картинке. Глаза ясные и шея чистая.

— Марк хотел пошутить, только и всего. А вам я хочу сказать, что этот ваш дурацкий спектакль я не оценила.

— А что еще нам было делать, милочка? — улыбнулся я. — Может быть, выдернуть это пугало из-за стола и пинком под зад вышвырнуть на дорогу? Или встать и уйти? Уточни, пожалуйста.

— Да ладно, мы наглотались мардила, занюхали кокаином, и больше ничего.

— И Джини? Тоже больше ничего?

— Ну, у нее-то каждый раз что-нибудь новенькое.

— Да, действительно. Она далеко зашла. Лично мне кажется, что она уже давно сидит на барбитуратах. Интересно, чем она пользуется, чтобы вернуться? Амфетаминами?

— Не настолько уж далеко она зашла. С ней все будет о’кей.

— Знаешь, детка, ты лучше подлови момент, когда она будет на полпути между тем и другим, чмокни ее в щечку и скажи «до свиданья».

— Мы чертовски много знаем, да?

— Помяни мое слово — оттуда, где она сейчас, ей уже не выкарабкаться.

— Ха! Так уж вышло, что я узнала, кто вы такие. Вонючие частные ищейки. Частные свиньи нашего замечательного общества приперлись сюда делать людям разные гадости.

Майер наклонился к ней.

— Послушай, дорогая моя, и поверь мне. Мы приехали сюда, оказывая любезность моему другу, чтобы узнать, как умерла одна милая девочка. Большая потеря. Твоя подружка Джини тоже кажется мне большой и трагической потерей. Ты сейчас так царапаешься и дерзишь, потому что у тебя на душе кошки скребут. Сдается мне, на твою долю пришлось больше, чем ты была способна выдержать. Если я могу тебе чем-то помочь, лично я, совершенно частным образом и любым способом… то просто скажи, что тебе нужно.

— Господи боже мой! — тряхнула она головой. — Я сейчас сдохну. Подумать только — мне может понадобиться помощь от вас! — Она засмеялась молодым веселым смехом. Ха-ха-хо! Майер сидел неподвижно, терпеливо глядя на нее с тем же участливым и доброжелательным выражением. Постепенно ее смех становился все тоньше и пронзительнее, пока наконец не сменился протяжным стоном, перешедшим в глухие рыдания. Сгорбившись на стуле и дрожа, она уткнулась лицом в ладони. Я открыл было рот, но Майер предупреждающе глянул на меня, быстро помахав рукой. Девушка пыталась успокоиться, не желая привлекать внимания.

— Что тебе нужно? — вновь спросил Майер.

Она слепо потянулась к нему и ухватилась обеими руками за его мясистое плечо.

— Вы можете… вы можете помочь нам выбраться отсюда? мне и Джини? Пожалуйста… билеты… я потом смогу вернуть деньги.

— Куда, дорогая моя?

— До Оклахома-Сити.

— Когда бы ты хотела уехать?

— Прямо сейчас! Завтра!

— Напиши ваши имена и адреса.

Шмыгая носом, она что-то нацарапала на листке бумаги и протянула его Майеру. Он сказал, что вернется через несколько минут.

— Он не шутит? — жалким голосом спросила она.

— Нет, только не Майер.

— Я столько раз сталкивалась со всякими подонками, что…

— Кто тебе про меня рассказал?

— Примерно час назад здесь вертелся один тип. Довольно симпатичный, элегантный такой, чем-то похож на «голубого». Он подошел к моему столику вместе с официантом, и тот показал пальцем, чтобы я убиралась. Ну, а потом он попросил меня на минутку за свой столик. Черт возьми, почему бы и нет?

— У него каштановые волосы с проседью, хороший загар, челка и золотое сетчатое кольцо…

— Да, это он. Он описал вас и… как будто я могла вас забыть! И начал выпытывать, что там у нас вчера произошло. Я спросила — зачем ему, а он сказал, что в аварии погибла девушка, — эта самая Боуи. Ясное дело, я знала про это. Да все про это знали. И он сказал, что вы сыщик и пытаетесь выдать несчастный случай за убийство, чтобы вытянуть побольше денег у ее предков. Он спросил, с кем еще вы разговаривали… ну, я и сказала, что с парнем по имени Майк, здоровый такой, и с Дэллой. Это чернокожая девчонка, которая с ним живет. Вот и все.

Вернулся Майер.

— Завтра утром после одиннадцати ты сможешь получить два авиабилета у стойки бюро путешествий в вестибюле отеля. Но учти, я устроил все так, что их нельзя будет сдать и получить деньги.

— Наверное, так будет лучше всего, — кивнула она. — Я… я не поверю во все это, пока у меня не будет билета в руках.

— Вы улетаете отсюда в два часа дня. В Мехико у вас пересадка — три часа до рейса, так что лучше оставайтесь в аэропорту.

А сейчас ты можешь помочь нам с одной проблемой. Мы разыскиваем троих, с которыми путешествовала Бикс Боуи. Сначала их было пятеро, но Сейшене умер. Нас интересуют Минда Маклин, Уолтер Рокленд, еще известный как Роко, и Джерри Неста.

— Эта парочка — Роко и Джерри… если кто-нибудь захочет их прикончить, я с удовольствием помогу. Сволочи, каких мало, особенно Роко. Как-то раз мы компанией пришли в лагерь к этим двоим, думали весело провести вечерок. И этот Роко подсунул мне какую-то дрянь, от которой меня стало швырять на стены. А кончилось тем, что мы с моей подружкой Джиллиан провалялись там дня три. Вот тогда-то я и поняла, почему блондинка и черненькая откололись от них и переехали в тот кошмарный отель. В основном меня имел этот гнусный Роко. Он сильный как бык, надо сказать… В общем-то, я, конечно, знала — если я туда иду, все может кончиться тем, что меня трахнут… в этом всегда есть определенный риск, верно?

Но вы знаете, есть же вещи, про которые ты скажешь, что никогда на это не пойдешь. Всему есть предел. Но когда люди раз за разом делают тебе больно, то легче решиться на какие-то мерзости, чем постоянно страдать. Как же все это было гнусно. Хотя Джерри оказался не таким подонком. Джиллиан даже считает, что отделайся он от Роко, то стал бы вполне нормальным. У него прямо-таки фантастическая борода — только глаза видны, скулы чуть-чуть и кончик носа. Два-три дня назад я встретила Джиллиан на рынке, так она недавно с друзьями ездила в Митлу и столкнулась там с Джерри. Он куда-то шел по улице, а за ним тащилась молодая уродливая мексиканка. А куда делся Роко, не знаю и знать не хочу.

Она встала, улыбнулась на прощанье и сказала, что если сейчас начнет нас благодарить, то снова расплачется. Потом быстро наклонилась, совсем по-девчачьи чмокнула Майера в щеку и упорхнула.

— Откуда ты знал, что она так вцепится в это предложение?

— Ничего я не знал, — пожал он плечами. — Но порой можно почувствовать отчаяние.

Я вкратце рассказал ему о расспросах Брюса Банди.

Майер согласился, что со стороны Банди было вполне логично поддерживать хорошие отношения с обслуживающим персоналом, поскольку полезно постоянно быть в курсе всего происходящего.

— Но почему он так суетится вокруг этого дела? — удивился Майер.

— А вот мы сейчас пойдем и выясним.

Майер с несчастным видом покачал головой.

— Всего минуту назад я чувствовал себя так замечательно.

И снова, только на этот раз уже ночью, мы шагали по Калье лас Артес по направлению к узкому фасаду дома № 81. Наверху горел свет, патио тоже был освещен. Мы остановились в тени на противоположной стороне улицы и я приглушенным голосом сказал:

— Сомневаюсь, что на этот раз он нас впустит добровольно. Изображать пьяных тоже бесполезно. Его не обмануть и не запугать. А чтобы пробраться туда без приглашения, надо либо быть Тарзаном, либо иметь трамплин.

— Трэвис, я все же боюсь, что ты что-нибудь придумаешь.

Я-то как раз боялся, что нет. Вскоре к дому подкатило старое громыхающее такси и оттуда вышел Брюс. На заднем сиденье сидел Дэвид Саундерс. Пройдя несколько шагов, Брюс оглянулся, вернулся к машине и нагнулся к дверце. Громкое тарахтенье мотора не позволяло разобрать, что он говорил, но выражение его лица за грязным стеклом кабины казалось оживленным, радостным и подобострастным. Наконец Дэвид полез из машины, а Брюс вытащил из салона большой чемодан и, поставив его на землю, расплатился с водителем. Такси отъехало, и они направились к дому. Чемодан нес Брюс. Отперев калитку, он распахнул ее перед Дэвидом.

Я быстро перебежал на цыпочках через дорогу, стараясь не шуметь и надеясь, что Майер отстает не слишком сильно. Когда Банди, услышав неожиданный звук, обернулся, я, выставив плечо вперед, уже миновал калитку и до нашего столкновения оставалась доля секунды.

Карате, дзюдо, бокс, джиу-джитсу, рестлинг — ни одна из этих формальных школ борьбы специально не готовит человека к тому, чтобы он мог неожиданно поймать мешок с кирпичами, падающий из окна третьего этажа. Удар оказался впечатляющим — мы оба пролетели ярдов десять до самого конца вымощенного плиткой коридора сбив по пути маленький столик. Перекатившись на бок, я вскочил, обернулся и был ошеломлен, увидев, как ловко Брюс подпрыгнул и упруго приземлился, слегка пружиня ногами, наклонившись вперед и полусогнув руки. Мне совсем не улыбалось, чтобы он начал все эти штучки с «Ха!» и «Кийя!». Между нами на полу лежал столик, тремя оставшимися ножками нацеленный в мою сторону. Я поддел его ногой и с силой метнул в Брюса. Руки он вскинул вовремя, но, пока отшвыривал столик, я подскочил к нему и нанес короткий резкий удар правой по голове. К счастью, он был подпоясан узким кожаным ремешком. Выдернув его из петель, я перевернул Брюса на живот, пару раз обмотал ремень вокруг его запястий и наскоро затянул два узла, способных продержаться достаточно долго, чтобы я успел помочь Майеру.

Тот неуклюже топтался на месте, быстро переступая ногами, чтобы удержать равновесие, и, что-то бормоча, тряс головой. Дэвид Саундерс сидел на земле, раскачиваясь из стороны в сторону, прижимая руку к нижней части груди и тоненько и пронзительно постанывая.

Я захлопнул калитку, задвинул засов и поймал Майера за плечо. Он остановился, бешено замотал головой и протер глаза.

— Насилие вульгарно, — заявил он. — Оно меня оскорбляет.

— Но ведь ты же победил, разве нет?

— Нанеся ему беспощадный удар лбом по кулаку. Здесь подходит выражение: «Сам нарвался».

Я помог Саундерсу подняться и усадил его в белое железное кресло. Затем отвел его руку от груди. Она уже начала распухать. Когда имеешь дело со сломанными руками, трудно предсказать что-либо наверняка. Там тысяч десять нервных узлов, и если перелом их не затрагивает, то сначала ничего не чувствуешь. Но если сломанная кость или кости задевают соответствующие нервы, то это настоящая агония, напрочь отбивающая способность о чем-либо думать и заставляющая балансировать на сумеречном краю обморока.

Рывком подняв Брюса с пола, я бросил его на лиловую кушетку, перевернул на живот и покрепче затянул узлы.

Придя в себя, Брюс поднял голову, потом опустил ноги на пол и сел. Поворочав челюстью, он облизнул губы, посмотрел на меня и грубоватым тоном сказал:

— Черт возьми, Макги, а вы парень не промах! Обычно люди вашей комплекции производят впечатление более медлительных.

Тут он посмотрел на Дэвида и нахмурился.

— Он сломал руку, ударив меня по голове, — пояснил Майер. — Мне очень жаль, что так получилось.

— Но он в агонии! — воскликнул Брюс. — Ему ужасно больно! Вы только посмотрите на его несчастную руку! Ему немедленно нужна медицинская помощь!

— Он ее получит, как только мы с вами немного поболтаем.

— Господи, Макги, ну о чем нам с вами говорить?!

— Предмет нашего обсуждения — почему вы так занервничали, когда я задавал вопросы о Уолтере Рокленде и девчонке Боуи?

— Разве я нервничал?

Я придвинул ногой стул и сел, разглядывая его.

— Брюси, вся беда в том, что в этих играх никогда не знаешь наверняка, что известно противоположной стороне. Роко переехал сюда по вашему приглашению и сначала попытался нагреть вас на кругленькую сумму, а потом смыться с ворохом побрякушек из вашей коллекции, но вы вовремя его раскусили и вывели из строй пикап. Он полез на вас с кулаками, но вы довольно лихо отколошматили его…

— Я никогда, никогда, никогда не прощу эту предательскую, поганую английскую суку… — Некоторое время он продолжал поливать Бекки на чем свет стоит. У него был поистине ядовитый язык.

— Ну что, закончили? Стоит ли так кипятиться по этому поводу?

— Я не могу себе позволить ввязываться в любые неприятности.

— А что, уже были случаи?

— Допустим, я случайно узнал, что кое-кто видел Уолтера Рокленда и эту вашу Боуи вместе всего неделю назад? Э… в аэропорту, когда они садились в самолет до Акапулько.

Сбивает с толку? Неплохо задумано — подкинуть мне эту идейку, глядишь, я и клюну? Может быть, это было правдой. Но как это проверить?

— Брюс, вы умный человек. Никто не знает, где сейчас Роко. Будет совсем нетрудно доказать, что он жил здесь с вами. Все это вас очень нервирует. Я ведь могу рассказать сержанту Мартинесу, как вы подрались с Роко, и поделиться с ним вашей историей о том, что Рокленд уехал в Акапулько. Полагаю, это будет легко проверить. А потом я постараюсь убедить полицию, что этот дом надо раскатать по камешку в поисках трупа Рокленда и вывернуть вас наизнанку, чтобы выяснить, что вы знаете.

— Ну ладно, ладно! Я чуть было не уехал отсюда всего через четыре месяца после приезда. У меня тогда получился совершенно дурацкий случай с машиной. Пьяный старый дурак на велосипеде врезался мне в бок и я… познал гостеприимство местной тюрьмы. Мой дорогой друг Фредди, ныне покойный, всячески старался вызволить меня оттуда, но меня продержали там целых пять дней. Похоже, полиция во всем мире считает своим долгом поиздеваться над людьми моего… э… сексуального типа. Они относились ко мне с презрением. Я не возражал. Жестокость со стороны тюремщиков можно вынести. Но каждую ночь меня запирали в общей камере с человеческими отбросами со всей Мексики, которые, разумеется, знали, кто я такой. Меня всячески оскорбляли, унижали и… использовали. После всего этого я на несколько месяцев впал в депрессию, но Фредди отговорил меня уезжать из Мексики, сказал, что то же самое могло случиться где угодно… И Уолтер Рокленд знал, что я не заявил бы об ограблении из страха, что полиция придумает еще какой-нибудь предлог, чтобы снова засадить меня за решетку. Второй раз я бы этого не вынес. Если вы, мистер Макги, способны понять мой ужас перед этой ситуацией, то я могу рассказать все остальное.

Выяснилось, что Уолтер — как он продолжал называть его — всю пятницу пролежал в постели и в субботу утром по-прежнему чувствовал себя неважно, хотя и умолял Брюса позволить ему уйти. Брюс велел ему отдохнуть. В субботу днем, готовя на кухне легкую закуску, он почувствовал удар по голове и потерял сознание. Когда он очнулся, Уолтера уже не было. Как и ключей от машины Брюса, пары сотен песо из его бумажника и его английского желтого «форда». Сначала он испугался, что Уолтер взломал шкаф и унес ценности, которые Брюс запер там после первого раза, но, к счастью, они оказались на месте. Но он и не собирался сообщать об этом как о краже.

Однако в понедельник утром к нему явилась полиция и начала расспрашивать о машине. Вспомнив намеки Уолтера насчет того, что деньги ему нужны для какого-то незаконного дела, он придумал несуществующего американца по имени Джордж и дал такое описание его внешности, что оно подходило к половине молодых американцев, приезжающих в Мексику на летние каникулы. Только после того, как его заставили несколько раз повторить эту историю, ему сказали, что неизвестная девушка слетела с дороги в его машине — машина полностью сгорела, а девушка погибла.

В тот же день, еще до того, как он узнал, что Эва Витрье опознала труп, Брюс отправился к Бекки и выложил ей все начистоту.

Бекки подумала, что будет вполне логично предположить, что Рокленд вернется за своим «шеви» и что Брюсу следует оставить его незапертым и с ключами, поставив на место ротор. Возможно, тогда его либо заберет Роко, либо угонит кто-нибудь другой. А если ничего не произойдет, то она поможет ему избавиться от пикапа — поедет темной ночью на своей машине следом за Брюсом, а после того, как он припаркует его где-нибудь в центре города, отвезет его домой. Но в середине ночи со среды на четверг Брюс услышал звук мотора и шум отъезжающей машины и подумал, что он наконец-то выпутался из этого дела.

— А через несколько недель, — раздраженно продолжал он, — у меня на пороге появляетесь вы и начинаете нести какую-то чушь о страховке. Я был вынужден вас впустить, чтобы убедиться, что вы не от Роко и не собираетесь меня шантажировать. Но вы не сказали ничего толкового, потому что вам неоткуда было это знать.

— Точно так же, как я и сейчас не знаю — правда ли все это.

— Правда. И эта девчонка Боуи в самом деле мертва. Эва звонила мне, чтобы попрощаться перед отъездом. Она была очень расстроена и сказала, что не знает, когда вернется. Мне кажется, для бедной Эвы это было довольно необычное и сильное влечение.

— Влечение?

— Макги, оказывается, вы не настолько внимательны, как я думал. По-моему, вчера вечером Бекки довольно ясно объяснила, что мы с Эвой являемся, так сказать, двумя сторонами одной старой-престарой монеты. Она очень богата и довольно безразлична в своих… привязанностях. Когда она приезжает сюда, то, как правило, привозит с собой личную горничную, каждый раз другую. Девушки одного и того же типа. Медлительные, нордического типа, пышущие здоровьем, довольно молодые, в одинаковых униформах, сшитых на заказ, очень послушные, вежливые и скромные. Должен признаться, я испытал определенное злорадство, услышав, как она страдает, и поняв, что она такая же человечная и уязвимая, как и все мы… Послушайте, у меня уже руки онемели. И несчастный Дэвид страдает. К тому же я рассказал все, что знаю.

— Майер, я бы не хотел развязывать ему руки, чтобы он начал молотить нас, словно мы сосновые чурки или кирпичи, сопя и издавая пронзительные вопли. Почему бы тебе не проехаться до отеля на такси, и если я не вернусь к тому времени, когда, по-твоему, должен…

Я дал ему пять минут, а потом развязал Брюса. Он сразу же бросился к Дэвиду, потом обернулся и спросил, где моя машина и не буду ли я так любезен подогнать ее к дому?

Они сели на заднее сиденье, и Брюс начал втолковывать Дэвиду, что надо сказать в больнице.

— Но ведь я серьезно! Ведь должен же кто-то присмотреть за твоей рукой и ногой! И разве у меня нет на это права? Кроме того, Дэви, ведь мы уже обо всем договорились, разве не так? И твои вещи уже у меня дома, правда? Дорогой мой, будь практичнее!

Выйдя из машины, Брюс поблагодарил меня, сказал, что дальше он справится сам, и медленно повел Дэвида ко входу в приемное отделение.

Я же позволил себе немного покататься по городу, пытаясь привести в порядок мысли и совместить множество разрозненных фрагментов головоломки. Наконец я въехал по мощенной камнем подъездной дорожке на холм, где располагался отель, и затормозил на стоянке у коттеджа.

Судя по всему, Майер выключил все до единой лампы. Я услышал, как металлические ножки кресла заскребли по цементному полу террасы. Придвинув другое кресло, я сел и сразу почувствовал, как заболела спина в том месте, которым я проехался по дорожке.

— Да, старик, — проворчал я. — Здесь у них еще та деревенька. Эта милая любезная публика меня с ума сведет, ей-богу. По-моему, нам пора начать присматриваться к Энелио Фуэнтесу. Возможно, выяснится, что это какая-нибудь боксерша в отставке.

— Ничего подобного, — послышался голос леди Бекки с соседнего кресла. — Энелио — самый настоящий мужчина. Я могу подтвердить.

— Черт возьми, как ты сюда попала?

— Вот это мне нравится, дорогой! Какое теплое приглашение.

— А где Майер?

— О, он оказался настоящим душкой. Я его выставила. Наверное, он переночует в одном из соседних коттеджей. Он удивительно тактичен и сообразителен.

— Подлый предатель.

— Дорогой мой, я ездила по городу, разыскивая тебя, и случайно заметила его. Он шел к площади. Я привезла его сюда. Трэвис, милый, какой глупостью с твоей стороны было так давить на Брюса. Мне надо было рассказать тебе все до конца.

— Если я проживу достаточно долго, чтобы это услышать.

— Но, дорогой, тебе ведь захочется услышать все от меня, чтобы убедиться, все ли совпадает, правда? Ты так сопротивляешься, что можно подумать, будто я уродина и зануда.

— Если бы ты была уродиной и занудой, я был бы только благодарен.

— Скоро я буду и той, и другой. Вот-вот наступит время, когда у меня каждый день будет прибавляться по морщине… а потом я внезапно превращусь в… Дориану Грей. Я здесь, потому что простила тебя.

— Большое спасибо, леди Ребекка. Но видишь ли, дело в том, что я уже вписал тебя на одну из страниц моей жизни, а теперь страницы перевернуты, и мы не можем вернуться назад и перечитать их, потому что… потому что…

— Потому что книга очень длинная, а жизнь коротка. Что ж, это была хорошая попытка. Но писала-то я, и пока что это было только предисловие. Я была ужасной позершей, но больше не буду, обещаю? Кроме того, ты меня откровенно избегаешь. Несколько раз я позволила себе продлиться этому подольше, но потом в корне пресекла попытки этих несчастных остаться, потому что, увлекись я по-настоящему, это тянулось бы до бесконечности и в конце концов стало бы просто невыносимым. Я должна расходовать себя очень экономно. И даже несмотря на это, я потом несколько дней подряд чувствую себя обессиленной и жутко выгляжу. Было бы жестоко лишать меня этого на данной стадии.

Не подходя близко к ней, я обошел ее кресло и направился к двери.

— Бекки, может быть, это жестоко и ты никогда меня не простишь, но я собираюсь пожалеть нас обоих и надеюсь на долгий ночной сон. Один. Мне очень жаль твою гордость и так далее. Возможно, когда-нибудь я передумаю и изругаю себя на чем свет стоит. Извини. Спокойной ночи, леди Ребекка. Пожалуйста, давай отсюда.

Я нащупал оба выключателя, щелкнул ими — в комнате и на террасе вспыхнул свет. Она встала и повернулась ко мне — зеленые глаза сверкают, губы растянуты в веселой непристойной усмешке.

— Знаешь, я так и подумала, что ты можешь оказаться холодным, упрямым и неприступным. Поэтому каждый делает то, что может, чтобы добиться fait accompli[8], верно? — Она была завернута в бордовое гостиничное одеяло. — Дорогой, тебе понадобится несколько часов, чтобы найти, куда я спрятала свою одежду. — С этими словами она сбросила одеяло на пол террасы. — «Ку-ку, я здесь». Кажется, у американцев есть такая странная игра?

Внезапно ослабевшей рукой я судорожно хлопал по выключателям, пока мы снова не оказались в темноте. Черт возьми, выпроводил, называется!

— Все верно, — вздохнул я. — Ты совершенно права. Есть такая странная старинная игра.

Я сидел на террасе коттеджа, слушая воскресный перезвон колоколов в местной церкви и петушиные объявления, когда из-за угла нерешительно вышел Майер и вопросительно посмотрел на меня.

— Ю-ху, — тихо позвал он.

— И тебе того же, дружище.

— Я не заметил ее машины, вот и подумал…

— Заходи, Майер, ты ведь здесь живешь, еще не забыл?

Он поднялся на террасу и уселся в кресло.

— Макги, я подумал, что ты выпроводил ее, каким бы невероятным это ни показалось. Но… по твоему виду… я чувствую, что она на какое-то время задержалась.

— Майер, она выползла отсюда всего минут сорок назад. При этом утверждала, что сможет дойти до машины без посторонней помощи.

— Но… ты-то как себя чувствуешь?

— Разве по мне не видно? Энергичным, свежим, отдохнувшим…

— Я… мне очень жаль, что я дал ей уговорить себя уйти на ночь, Трэвис. Впрочем, ты, наверное, уже заметил, что с этой женщиной совершенно невозможно спорить. Она просто-напросто тебя не слушает. К тому же, это твои личные трудности…

— Старина, брось оправдываться. Довольно приятная ночь. Активная, но приятная. А теперь, если тебе удастся меня поднять, дотащить до стола и накормить завтраком, мы сможем начать новый день.

Мы снова приехали в трейлер-парк «Лос Пахарос». На стоянке № 20, рядом с прицепом мистера и миссис Бенджамин Найтон под деревом был припаркован «лендровер».

Найтон сидел за обшарпанным столом и печатал на машинке. Его жена развешивала на длинной веревке рубашки цвета хаки. Как только мы к ним направились, оба бросили работу и застыли, выжидательно глядя на нас. Они вполне могли бы сойти за брата и сестру — оба невысокие, худощавые, обгоревшие на солнце, с бесцветными глазами и волосами мышиного цвета.

— Доброе утро, — поздоровался я.

— Привет, — отозвался он голосом, больше подходившим ковбою футов семи ростом.

— Доброе утро, — пробормотала его жена.

— Простите за беспокойство. Меня зовут Трэвис Макги, а это мой друг Майер. Управляющий сказал нам, что некоторое время вашим соседом был человек по фамилии Рокленд.

— Зачем он вам понадобился?

— Чтобы расспросить его о девушке, которая приехала с ним в Мексику.

— Боюсь, что вы только зря время теряете, мистер Макги. Управляющему следовало сказать вам, что он был здесь две недели назад.

— Кто?

— Отец девушки. Дорогая, ты не помнишь, как его звали?

— Маклин, — тихо ответила она.

— Нет, наше дело касается не Маклин. Мы спрашиваем вот об этой девушке. — Я протянул ему фотографию.

Он посмотрел на нее, склонив голову набок и прищурив один глаз.

— Что-что, а врать мне вам не хочется. Может быть, скажете, как ее зовут?

— Боуи. Беатрис Боуи. Еще ее называли Бикс.

Он был сообразителен.

— Называли. Значит, для вас это не будет новостью, верно? Вы уже знаете, что она умерла.

— Да.

— Вы ее родственники?

— Нет, друзья ее отца. Сам он не в состоянии путешествовать. Он хочет знать, как она здесь жила, что ее окружало последние месяцы жизни. Они долго не виделись.

Его жена подошла к столу, чтобы взглянуть на фотографию.

— Никогда бы не подумала, что она была такой хорошенькой.

— Мы не хотим прерывать вашу работу… — вмешался Майер.

Найтон пожал плечами и встал, протягивая нам руку.

— Я — Бен. А это — Лаура. Дорогая, ты не принесешь нам кофейку?

— Конечно, — ответила она и, обращаясь к нам, добавила: — Мы пьем его черным. Вам с сахаром?

Мы согласно кивнули.

— Садитесь, — пригласил Найтон. Его жена принесла кофе, разлила по чашкам и села с нами.

Бен рассказал, что сейчас у него заканчивается академический отпуск от Техасского университета и через несколько дней они должны уехать.

Он был расположен к молодежи явно доброжелательно и к тому же был прекрасно осведомлен о положении с наркотиками в студенческой среде.

— Кое-кто из них только слегка балуется, не имея ни малейшего представления о том, какими могут оказаться непосредственное воздействие и побочные эффекты. Есть хищники, которые ради развлечения приучают к наркотикам слабовольных, а потом извлекают из этого свою выгоду — деньги или секс, либо и то и другое. Порой кажется, что некоторые ребята сами ищут своего личного «хищника». Можно определить, когда молодой человек настолько поддается чужому влиянию, что заходит слишком далеко, прежде чем вы успеваете ему помочь. Они как будто проскальзывают у вас между пальцев. Я долго наблюдал за теми пятерыми. Роко — типичный хищник, настоящий сукин сын без капли жалости.

Иногда он выпивал, что как нельзя лучше доказывает, что он не наркоман. Он единственный из них, кто напивался по-настоящему. Джерри — это тот, что с черной бородой… я бы назвал его полухищником. Он «торчал» на чем-то, и с каждой неделей втягивался все больше. Гитарист, Карл, был уже законченным наркоманом. А ваша блондинка Бикс совсем не была похожа на себя на этой фотографии. Она лишь самую малость отставала от Карла. Маклин, по-моему, сидела на каких-то стимуляторах… такое впечатление, будто сама себя сжигала.

Миссис Найтон поежилась.

— Иногда этому Карлу казалось, что он играет на гитаре, а на самом деле там не было струн. Было слышно только, как его длинные грязные ногти скребут по дереву в том месте, где должны быть струны.

— Котам надоедают искалеченные мышки, которые больше не могут бегать, — сказал Бен. — Сначала исчез Сейшене, а потом в один прекрасный день — обе девушки. Но Роко и Джерри время от времени приводили, так сказать, «свежее пополнение», которое через три-четыре дня тоже исчезало. Вообще, эта парочка была не из тех, с кем можно было долго выдержать. Видите вон те две канистры на стенке нашего трейлера? Бензин для кухонной плиты. По двадцать галлонов каждая. А их трейлер был снят домкратом с осей и поставлен на деревянные чурки. Однажды Роко приехал из города, Джерри к тому времени уже уехал, и он жил один, и обнаружил, что кто-то украл у него канистру с бензином. Он заметался по всем стоянкам, выспрашивая, не видел ли кто-нибудь воров. Я в это время возился с «ровером», ставил новую трансмиссию на вентилятор. Продолжая работать, я сказал, что ничего не знаю. По-видимому, он решил, что, разговаривая с ним, я должен стоять по стойке «смирно», поэтому схватил меня за плечо, рванул, что есть силы, и развернул лицом к себе. У меня в руках был гаечный ключ, и, когда он полез ко мне, я приложил его как следует прямо по темечку.

Он схватился за голову и попятился, но по его глазам я понял, что он сейчас снова бросится на меня. Ну, я тогда не стал ждать, пока он придет в себя, догнал и еще добавил, но на этот раз посильнее. Он упал на колено, а я сказал, чтобы он близко не подходил к моему трейлеру. Он весь побледнел, и я понял, что его сейчас вырвет. К тому же он убедился, что я говорю серьезно. Короче говоря, он ушел, а недели через две и вовсе уехал, потому что Томас не продлил ему аренду на следующий месяц.

— Скажите, а как выглядела эта девушка? Плохо? — спросил Майер.

— Очень плохо. Пассивная, грязная, вся какая-то потерянная. В общем, полностью опустившаяся.

— Такое впечатление, будто она была не в себе, унылая, апатичная, — добавила Лаура Найтон. — Запущенные волосы, одутловатое лицо, кожа нездорового цвета. Я бы дала ей лет на пятнадцать больше, чем она выглядит на вашей фотографии. Одна пожилая пара даже уехала отсюда из-за нее. У нее была… привычка, которую они так и не смогли вынести.

— Дорогая, ты выражаешься так высокопарно, что никто не поймет, что ты хочешь сказать, — вмешался Найтон. — Если эта девушка шла по лагерю и у нее возникала потребность помочиться, она задирала юбку и оправлялась прямо там, где была.

— Вы бы очень нам помогли, если бы подсказали, где мы можем найти остальных — Роко, Джерри или мисс Маклин, — сказал я.

— К сожалению, мы ничем не можем помочь, — развел руками Бен.

— Дорогой, а ведь я видела в тот день пикап с прицепом, — неожиданно сказала Лаура.

Бен сходил в трейлер и вернулся с большой картой штата Оксака и своим рабочим журналом, чтобы уточнить дату. Чуть больше трех недель назад, во вторник 5 августа, они выехали на «ровере» в южном направлении по шоссе, соединяющему Пуэрто-Эйнджел и Окотлан, а затем свернули на восток на дорогу, скорее напоминающую пыльную колею. Доехав до места, где путь был перегорожен обвалом, они дальше пошли пешком. Взобравшись на скалу, они осмотрели окрестности в сильный полевой бинокль. Когда Бен спустился на дорогу, Лаура заметила далеко на востоке облачко пыли, которое то исчезало, то появлялось вновь между холмами. Приглядевшись повнимательнее, она сумела рассмотреть синий пикапчик с алюминиевым кузовом или прицепом.

— Мне было ужасно любопытно, потому что он очень быстро ехал, — призналась она. — На шоссе мексиканцы гоняют как сумасшедшие, но, оказавшись на грунтовке, ползут чуть ли не как черепахи, потому что стоит сломать хотя бы рессору на ухабах, и ремонт обойдется очень дорою. Я решила, что водитель либо пьян, либо очень спешит.

Бен показал нам, где должна была находиться эта дорога, хотя на карте она не была отмечена даже пунктиром.

Мы поблагодарили их за кофе и информацию и откланялись. У ворот мы встретили Томаса, управляющего, который открывал магазин и офис. Он с удовольствием согласился посмотреть в регистрационном журнале дату выдачи разрешения на машину Рокленда, списанную им из его документов. Разрешение было выдано 10 апреля в Ногалесе и было действительным еще полтора месяца.

По дороге Майер выглядел подавленным. Я знал, что его так беспокоит. Портрет Бикс Боуи получился ярким и отталкивающим и приводил в уныние. Мне показалось, что Майер был бы не прочь вернуться в наш коттедж в «Виктории», и я поехал туда. Поднявшись на террасу, он с тяжелым вздохом упал в кресло, а я переоделся в плавки и довольно долго плескался в бассейне. Потом вылез, расстелил полотенце и улегся обсыхать.

Под горячими лучами солнца я расслабился и мысленно вернулся к событиям прошедшей ночи и к Бекки. По идее, я должен был чувствовать себя куда более пресыщенным и утомленным, чем в прошлый раз, но, как ни странно, я не чувствовал себя выжатым как лимон, а наоборот — испытывал некое ощущение мужского превосходства и удовлетворения, полученного в полной мере.

На этот раз Бекки оказалась проще, мягче и даже женственнее, полностью поглощенная собой и своими ощущениями. Если в первую нашу ночь «объектом использования» был я, то сейчас мы поменялись ролями и использовали ее — сначала потихоньку, а потом на полную катушку, что, по ее словам, потребовало больших усилий, чем она предполагала.

Засыпая, мы успели обменяться лишь несколькими обрывками фраз, а наутро меня разбудил поцелуй, который одновременно означал и «доброе утро», и «до свиданья». Сев на кровати, я уставился на Бекки — она стояла надо мной, уже затянутая в оранжевое полотняное платье, и улыбалась.

— Милый, сегодня ты был безжалостным. Я чувствую себя полнейшей развалиной. Мне теперь, наверное, понадобится целая неделя, чтобы привести в порядок свою опухшую физиономию. Но зато я в восторге. Ты оказался на высоте. Помнишь, после всего мы с тобой смеялись… просто так, потому что нам было хорошо. Такое бывает редко… и это замечательно.

— Ну и как, Бекки, теперь ты перевернула страницу?

— Да. Но я загнула уголок. Это одна из тех особых страниц, которые иногда стоит перечитать. Береги себя, овечка.

Когда она подошла к двери, я сказал:

— Ты…

— Да? — Она обернулась, ожидая продолжения.

Но как сказать ей, что она достигла своей цели в жизни? Да и поймет ли она это?

— Ты — самая что ни на есть Бекки.

— Г-м. Довольно мило. По-моему, кое-кто совсем спятил. Все верно, я — самая что ни на есть Бекки, по-другому и не скажешь. Пока, милый.

Когда я подошел к коттеджу, Майер сказал:

— Слушай, Трэв, давай бросим это дело. Черт возьми, что хорошего мы узнали? Не представляю, как мы будем рассказывать обо всем этом Харлу! Ведь вплоть до самой аварии это было для нее просто веселым приключением. Я больше ничего не хочу слышать об этом. Когда я знал эту девушку, это был спокойный, тихий и послушный ребенок. Потом она оступилась и упала в этот чертов чан с дерьмом, но ведь мы не обязаны лезть туда следом за ней, а, Трэв?

— Я могу сказать, что меня больше всего интересует в этом деле?

— Просто обязан.

— Судя по тому, что нам пока удалось установить, она была не в состоянии вести машину, но кто-то пустил ее за руль и позволил в сумерках спускаться по этой кошмарной горной дороге. С таким же успехом он мог просто столкнуть ее с моста, по-моему, разницы никакой. И как быть с Харлом, который будет мучиться дольше всех — что это было? — самый обыкновенный несчастный случай, самоубийство или хитро задуманное убийство? Я считаю, что, прежде чем уехать, мы должны это выяснить.

— Что ж, можно еще потерпеть и проехаться до следующей остановки. Но не думаю, что мне это понравится больше, чем вся наша предыдущая «поездка».

После ленча мы отправились в Митлу. В нескольких милях от города, когда мы проезжали мимо Эль-Туле, Майер заявил, что хочет посмотреть на самое большое дерево в мире.

Оно находилось неподалеку от шоссе и было таким огромным, что стоявшая рядом церковь выглядела по сравнению с ним игрушечной. Я был изумлен, увидев, какое оно пышное, зеленое и могучее. Грубая серая кора, по цвету напоминавшая слоновью кожу, блестящие, как будто отлакированные листья. Дерево окружала низкая железная оградка. Толщина ствола в обхвате доходила примерно до ста пятидесяти футов, а крона давала не меньше акра тени.

Майер долго стоял не шелохнувшись, вглядываясь в прохладную зеленую тень за гигантскими нижними ветвями. Когда он с улыбкой повернулся ко мне, я понял, что дерево благотворно повлияло на его нервы и самообладание.

— Во времена Христа никто не обратил бы на него особого внимания, — сказал он. — Тогда это было всего лишь обыкновенное маленькое деревце.

— Похоже, оно решило обосноваться здесь надолго.

— Да. И когда-нибудь я сюда вернусь и навсегда поселюсь на его верхушке.

Наличие у Джерома Несты большой черной бороды существенно облегчило нам поиски.

— El americano con una barba negra у grande. Un escultor[9].

Ах, да, конечно. Я его видел. Да, он часто приходит на развалины и еще в «Музео де Арте Запотека», который находится недалеко от площади и рынка. Нет, где он живет, не знаю.

В маленьком музее нам посчастливилось обнаружить студента-американца — сидя на заднем дворе, он тщательно промывал и счищал пыль щеточкой с хрупких осколков глиняной вазы.

— Я знаю Джерри. Он приходил сюда делать зарисовки со старинных каменных голов. Впрочем, последние несколько дней я его не видел.

Из его дальнейшего рассказа следовало, что Неста — здоровенный парень, но двигается как-то скованно, словно только недавно начал поправляться после серьезной болезни. Его всегда сопровождала мексиканка, молодая, но некрасивая. Одна из тех широких приземистых женщин с характерным для индейцев скуластым лицом, которые часто встречаются на старинных деревянных масках. У него сложилось впечатление, что Неста живет где-то в южной части города.

После долгих и утомительных хождений вверх и вниз по узким крутым улочкам, поднявшись чуть ли не на середину холма, мы наконец обнаружили это место на Калье Аливера. Это был старый розовый дом, который, казалось, вот-вот должен был рухнуть. Корявая ограда с завалившейся калиткой окружала двор, где среди мусорных куч носилось пара десятков маленьких горластых ребятишек да какая-то женщина сидела на корточках у водяного насоса.

Двенадцатилетний бизнесмен показал нам их комнату, дверь которой выходила на крытую галерею, протянувшуюся вдоль одной из стен двора. Это была маленькая темная комнатка, совершенно пустая, за исключением цементного оштукатуренного очага в углу.

Жену «американо» звали Люс. Жили они здесь много недель, но потом уехали… три дня назад. Может, они и были женаты, а может, и нет. Бедные слишком, а чтобы пожениться, нужно заплатить священнику и налог правительству, в общем, много денег, так что некоторые откладывают это дело. Раньше Люс была замужем за пекарем и у нее было трое сыновей, но все они умерли от страшной боли в животе. Сама Люс тоже болела, но осталась жива.

У «американо» часто был больной вид. Комната стоила пять песо в неделю. Может быть, «американо» продал свой… Как я ни старался, но так и не смог понять, что же должен был продать Неста. Мальчишка успел выбиться из сил и разозлиться, прежде чем до меня окончательно дошло, что он имел в виду. Это была гигантская деревянная голова, выше человеческого роста. Сеньор работал над ней каждый день. Очень искусно сделанная вещь, но уж больно противная.

Насколько я смог понять дальше, сеньор и еще один высокий «американо» с великим трудом вынесли голову из дома, забрали инструменты, посуду, одежду и матрасы и уехали на хип-де-роу. На чем? На хип-де-роу. Как? Хип-де-роу. Еще раз, пожалуйста. Хип-де-роу! Хип-де-роу!

Он был готов заплакать от досады, но я поднял ему настроение, дав несколько песо.

Когда мы вернулись в отель, нам передали записку с просьбой позвонить Энелио Фуэнтесу. Выяснилось, что он находится на вечеринке в каком-то «Коммерческом клубе» — судя по названию, месте довольно непривлекательном. Я попытался отвертеться от приглашения, но Энелио настаивал, и пришлось согласиться. Вечеринка происходила на крыше огромного нового здания агентства, занимавшегося торговлей сельскохозяйственным оборудованием, расположенного примерно в миле от города на шоссе Оксака — Пуэбла. Он объяснил, как туда добраться — надо объехать вокруг дома и подняться по лестнице.

Ступив на гигантскую крышу, я понял, почему Энелио был так настойчив. Большую часть ее поверхности занимал огромный плавательный бассейн с каким-то дьявольским приспособлением, создававшим довольно высокие волны, с легким шумом разбивавшиеся о пологий песчаный берег, очень похожий на настоящий. На высокой стене позади бассейна был изображен морской пейзаж. Остальная часть крыши была разбита на небольшие участки с лужайками, маленькими деревцами, фонтанами, бетонными скульптурами и большими яркими пляжными зонтами. Там же работало несколько баров с барменами и официантами в красных куртках, а на эстраде вовсю старалось отличное трио музыкантов, люди прогуливались мимо теннисных и бадминтонных кортов. Все это ярко освещенное и шумное пространство было заполнено веселыми загорелыми мексиканскими бизнесменами и стайками жизнерадостных молодых девушек, которых Энелио разделил на «худышек» и «пышек». Возможно, между ними и была какая-то разница, но в чем она заключалась, я так и не смог определить.

— М-да, ничего себе… простые, теплые, примитивные люди, — пробурчал себе под нос Майер.

Энелио отыскал нас и сразу потащил к своему столику, предложив те же коктейли с ромом, что и пил сам.

— Мой старый друг Рамон… это он построил эту дурацкую громадину, — начал объяснять он. — И однажды нам пришло в голову, что здесь чертовски большая крыша, да к тому же можно задействовать и склад этажом ниже. Мы выписали из Мехико одного сумасшедшего и сказали: «Даем тебе полную свободу действий, вот и давай, сделай нам местечко, где можно хорошенько расслабиться!» Три миллиона песо! Клянусь богом, сами увидите, что теперь за эти деньги здесь можно расслабиться на полную катушку… Эй вы там, pollitas[10]! Эти мокрые пышки в бассейне — из Гвадалахары, сейчас в отпуске. Вот эту зовут Лита, она почти не знает английского, так что я беру ее на себя, о’кей? А эти двое — сестры дель Вега, та что повыше — Елена, а та что пониже — Маргарита… Милые мои, вот этого здоровяка зовут сеньор Трэвис Макги, а вот этот круглый и волосатый — Майер. Они мои друзья, а стало быть, вам с ними надо держать ухо востро.

Елена оказалась девушкой с очень эффектной внешностью.

— Оч’ рада знакомитса, ми-и-стер Макги, — ослепительно улыбнулась она.

— Сейчас вы немножко с нами выпьете, — продолжал Энелио, — а потом еще поплескаетесь в бассейне. И не вздумайте заводить знакомства с разными проходимцами, иначе Энелио Фуэнтес больше никогда-никогда не прилетит в Гвадалахару на маленьком самолетике и не возьмет вас в отпуск из противной страховой конторы.

Они выпили свои коктейли, похихикали и убежали в своих мокрых узеньких бикини.

В свою очередь мы с Майером рассказали Энелио о наших успехах. Особенно его заинтересовал пикап, который видела миссис Найтон.

— Да, по времени совпадает, — кивнул он. — Его угнали из гаража Банди в ночь на пятое, в тот же вторник. Я знаю эти маленькие дороги, которые никуда не ведут. Все это очень интересно. Что, если нам съездить туда на моем джипе? Но только не завтра. Весь завтрашний день мне придется угробить на своих инженеров, черт бы их побрал. Как насчет вторника? Я все пытаюсь сообразить, что правда, а что — нет, в истории, которую вам рассказал Банди. Такому типу ничего не стоит слегка исказить факты, переставить их местами, прямо как женщина…

Я пожал плечами.

— То же самое он рассказал и леди Бекки.

— Друг мой, я не совсем понимаю. — У Энелио был озадаченный вид. — Ведь ты говорил с Бекки до того, как услышал все это от Банди.

— Видишь ли… прошлой ночью мы побеседовали еще раз.

— Г-м, однако… Ты настоящий мужчина, если Бекки позволила тебе прийти к ней еще раз.

— Видишь ли… это она пришла ко мне. Когда я вернулся из больницы, она уже была в коттедже, а Майера и след простыл. Вообще, этот Майер отличный парень, стоит лишь узнать его получше.

Энелио медленно покачал головой и расплылся в улыбке.

— Ну ты даешь! Интересно, что ты почувствовал, когда познакомился с Еленой? Сильная, молодая и симпатичная девушка, а? Послушай, старина, я не из тех, кто предлагает друзьям девиц, которые никому не отказывают. Елена — обыкновенная милая девушка, и если она решит, что ты ей нравишься, то не будет ломаться и кокетничать… Но ты меня потряс. Однажды в Калифорнии я видел по телевизору конкурс — куча мужиков сидят за длинным столом и уплетают яблочные пироги — кто больше и быстрее. Отвратительное зрелище, надо сказать. Победитель слопал восемь или девять штук, точно не помню. Едва на ногах держался. Но, когда он получал приз, беднягу чуть не стошнило. Представь — ты выиграл конкурс, и вот я выношу твой приз, да? Знаешь, что это было? Кусок яблочного пирога! Да-а, очень, ну просто очень смешно.

— Симпатичные девочки всегда к месту, — сказал я. — Ты ведь у нас важная шишка, Энелио. Мы будем пить коктейли и обедать, а они помогут нам весело скоротать время.

Мы еще раз подтвердили нашу договоренность на вторник, и Энелио отправился принять душ и переодеться, а когда он вернулся, нами уже вовсю занимались девушки из Гвадалахары. Маргарита изучала ладонь Майера и предсказывала ему судьбу, а он, красный от смущения, внимательно слушал.

Затем они ненадолго отлучились и вскоре появились вновь — на этот раз в пестрых маленьких блузках и туфлях на высоких каблуках, со своими большими сумками, со сверкающими весельем глазами и поблескивая золотистым загаром в сгущающихся сумерках.

Мне тоже предсказали будущее. Елена, прикусив губу, долго разглядывала мою ладонь, а потом посмотрела на меня неожиданно мрачно, слегка склонив голову набок.

— Я не знаю, как сказать. Плохой вещи происходит. Ты улыбаться, но ты печальный. Это есть… нехороший время в твоей жизни, Тр-р-рэвис.

Понедельник выдался тихим, спокойным днем, полезным, как холодный компресс на свежем синяке. По предварительной договоренности Майер встал рано, взял машину и скрепя сердце направился к отелю «Маркес дель Валье», чтобы забрать остановившихся там Литу, Елену и Маргариту и отвезти их в Митлу полюбоваться старинными развалинами.

Я спал так крепко, что, проснувшись, испытал редкое и довольно странное ощущение, когда не можешь определить не только какой сегодня месяц и год и где ты находишься, но даже кто ты такой. Постояв под душем, я неторопливо поднялся на террасу отеля и позавтракал за троих, а потом долго сидел в каком-то восхитительном оцепенении, пока не выпил целый кофейник.

В половине второго появился Майер с тремя пышками, экипированными купальными принадлежностями, и, пока они переодевались в нашем коттедже, поведал мне, что «пышка» — это та же самая «худышка», но с мягким и отзывчивым сердцем, тогда как «худышка» — это та же «пышка» с врожденным талантом создавать проблемы окружающим. Я согласился, что это, конечно, очень ценное наблюдение. Еще он сообщил, что заезжал в бюро путешествий — рыжая забрала свои билеты и улетела в Штаты.

Весь день мы провели на солнышке у бассейна, время от времени подкрепляясь гамбургерами и пивом. Ближе к вечеру приехал Энелио в такой ярости от высокомерия и невежества посещавших его инженеров, что смог более-менее успокоиться, лишь раз десять переплыв бассейн туда и обратно, поднимая тучи брызг и отфыркиваясь. Перед тем как уйти в сопровождении Литы, он сходил к машине за картой и, показывая ее мне, отметил карандашом место, где, по его мнению, должна быть дорога, на которой Лаура Найтон видела синий пикап — «шеви».

Во вторник утром около одиннадцати мы с Майером стояли у входа в «Викторию», когда на узкой подъездной дорожке показался желтый джип Энелио и с рычанием затормозил в нескольких футах от нас. Это было самое раннее, когда он смог уйти из агентства. Пока мы устраивались на сиденьях, двое мальчишек-мексиканцев, до этого усердно протиравших грязными тряпками седан какого-то туриста, подскочили к нам, чтобы полюбоваться на нашу машину.

Один задал другому вопрос и получил исчерпывающий ответ, произнесенный слегка презрительным тоном всезнающего специалиста:

— Es un heer especial, seguro[11].

Съехав с холма, Энелио остановился у выезда на шоссе, пропуская тяжелый грузовик. Только что произнесенное одним из мальчишек слово засело у меня в голове.

— Подожди минутку, — попросил я Энелио. — Пожалуйста, заглуши мотор.

Энелио обернулся.

— Забыл что-нибудь?

— Наоборот, вспомнил. Буква «джей» в испанском произносится как «х»! Халиско. Хагуар. А значит, клянусь богом, мы едем на «хипе».

— Я понял, о чем он, — подхватил Майер. — Тот мальчишка в Митле! Ты тогда все никак не мог понять, что он имеет в виду.

— Хип-ди-роу. Джип де рохо. Джип красного цвета!

— Все верно, — согласился Энелио. — Красный джип. А этот — желтый. Ну что, игра закончена?

— Художник и скульптор… Почему бы нет? Как фамилия Майка? Баррингтон?

— И Дэлла Дэвис.

— Энелио, как называется дорога, которая ведет к аэропорту?

— Койотепек-роуд.

— И где-то в миле от города есть что-то вроде небольшого туристического кемпинга, где был пожар?

— Я знаю это место. Но оно давным-давно сгорело.

— Мы можем туда поехать прямо сейчас? — спросил я. — Мне нужно кое-что выяснить.

Пока Энелио вел машину, я наклонился к нему и, стараясь перекричать рев мотора, объяснил, в чем дело.

Дом был окружен толстой высокой стеной из необожженного кирпича, огораживающей примерно акр земли. По обе стороны стены росли ветвистые деревья, но земля вокруг была голой и безжизненной, лишь кое-где пробивались иссохшие ростки кукурузы. Почти вплотную у стены был припаркован старый красный джип, а рядом, почти уткнувшись в него бамперами, стояли две полицейские машины. На все это глазела небольшая группа людей, расположившихся в тени на порядочном расстоянии.

— Что-то нехорошее здесь происходит, — медленно произнес Энелио. — Эти люди бросили работу в поле и пришли сюда, чтобы посмотреть. А из-за пустяка они бы не стали этого делать. Значит, что-то очень плохое.

Обе створки ворот были распахнуты. В углу двора к стене приткнулся небольшой домик, сложенный из того же кирпича-сырца, а в центре стоял огромный блестящий «мерседес»-седан.

Прямо на солнцепеке, уперевшись локтями в колени и закрывая лицо ладонями, сидел крупный молодой человек, втянув голову в плечи. На нем были грязные холщовые рабочие брюки и чистая белая рубашка. Он был босой. Из-под его ладоней торчали завитки большой блестящей черной бороды.

Перед ним стоял лысый человек в черном костюме, а в паре шагов за его спиной — уже знакомый нам сержант Мартинес. Неподалеку переминались с ноги на ногу трое полицейских.

Когда мы проходили через открытые ворота, на лице сержанта появилось изумленное выражение, тут же сменившееся уже знакомым мне взглядом полицейского, но на этот раз куда более усиленным новым совпадением.

— Энелио! — воскликнул лысый. — Как вовремя! Не мог бы ты кое-что перевести?

Энелио представил нас доктору Франсиско Мартелю, а потом они подошли к сержанту и некоторое время что-то обсуждали. Вскоре Энелио вернулся и рассказал, что здесь произошло.

Час назад на шоссе выбежал человек и, остановив направлявшийся в город автобус, сказал водителю, что за стеной умирают люди. Водитель притормозил у ближайшего телефона и позвонил в полицию. На место происшествия была послана патрульная машина, а почти сразу же после нее приехала «скорая помощь». Прямо за воротами в пыли лежала молодая негритянка, убитая одним ударом, судя по всему нанесенным сзади с такой силой, что ее череп раскололся, разбрызгав во все стороны частички мозга. За сараем было обнаружено тело высокого молодого светлобородого американца с громадной вмятиной в левой стороне лба. Некоторое время у него прощупывался слабый пульс, но еще до того, как его успели погрузить в машину «скорой помощи», он скончался. Рядом с ним лежала мексиканка, убитая очень похожим ударом, нанесенным чуть повыше левого уха. Чернобородый сидел на земле, уткнувшись головой в колени, и плакал. Он заявил, что появился здесь буквально за несколько минут до прибытия полиции и нашел их в таком виде.

— Полиция установила его личность? — спросил я.

Сержант передал нам его туристскую карточку. Хотя чернила на подписи были смазаны, не оставалось сомнений, что это Джером Неста.

— Мартинес знает, что он виновен в нелегальном проживании на территории Мексики, — сказал Энелио. — Его карточка просрочена. Поэтому мне разрешили задать ему несколько вопросов. Пойдемте со мной, послушаете, может, и вам что-нибудь придет в голову.

Энелио присел на корточки перед Нестой.

— Джерри, — тихо позвал он. — Эй, Джерри.

Тот медленно поднял голову. У него были серо-голубые глаза — бегающие, неуверенные и покрасневшие от слез.

— Всех… всех троих. Господи! Всех троих. Я просто не могу… не могу в это поверить.

— Джерри, кто это сделал?

— Да не знаю я! Я никого не видел. Я вошел и позвал Дэллу, чтобы узнать, куда положить покупки.

— Какие покупки?

— Те, что я привез из города. Никто не хотел ехать. Люс стирала, Майк вовсю работал над картиной, а у Дэллы болела голова.

— В котором часу вы отсюда выехали?

— Не знаю. По-моему, было без чего-то десять. Меня не было примерно около часа.

— Как скоро после вашего прихода появилась полиция?

— Не знаю. Минуты через две.

— Джерри, постарайтесь придумать какой-нибудь способ, чтобы мы могли определить, когда вы сюда вернулись.

— Не представляю как.

Энелио встал, отошел к доктору, после короткого разговора вернулся и сел на скамейку рядом с Нестой.

— Вы видели что-нибудь необычное по дороге из города или на шоссе?

— Ничего не могу вспомнить.

— Совсем ничего?

— О, минутку! Кое-что было. На окраине города мне попался перевернутый грузовик с горящим мотором. Вокруг с криками суетились люди, а какой-то мужчина сбивал пламя одеялом.

— Что ж, вам повезло, — кивнул Энелио. — Полицейские тоже это видели. Они помогали тушить огонь. Стало быть, они должны были приехать через минуту-другую после вас, как вы и сказали.

— Какая разница?

— Доктор говорит, что, судя по количеству крови, это должно было случиться по крайней мере минут за двадцать до прибытия полиции.

Джерри удивленно уставился на Энелио.

— Неужели эти дураки думают, что я убил своих друзей?

— Большинство убийств совершают те, кто хорошо знал жертву. И очень немногие убивают незнакомых. Я должен передать ваши слова сержанту.

Я сел на место Энелио.

— Моя фамилия Макги. Я пытался вас найти. Даже выяснил, где вы жили в Митле.

— Зачем вы меня искали?

— Только для того, чтобы узнать, что вам известно о Бикс Боуи.

— Бикс погибла в аварии.

— Знаю. И то, что Карл Сейшене умер от сверхдозы. Так что я могу переговорить только с теми, кто остался — с вами, с Миндой и Роко.

— А с чего вы взяли, что кто-то должен знать о Бикс? Разве что Минда. Ведь это случилось уже после того, как мы все разбежались.

— Девушка по имени Джиллиан видела вас в Митле и спрашивала, где Роко. Вы сказали, что не знаете.

— Не знал и не знаю. Я откололся последним. От этого Роко я был готов удрать хоть к черту на рога. Я с ним дошел до ручки, да и сейчас еще не в форме. У меня до сих пор кошмары по ночам, хорошо хоть глюки прекратились. Когда мне бывало совсем паршиво, обо мне заботилась Люс. Это она вытащила меня из канавы и помогла встать на ноги. У меня была навязчивая идея, что Роко собирается меня убить, что-то вроде паранойи, понимаете? Господи, ну кому понадобилось убивать Люс?! Вы бы знали, какая у нее была потрясающая улыбка! Когда она улыбалась… говорю вам, это было что-то невероятное.

— Здесь вам было лучше, чем в Митле?

— Еще бы! Я столкнулся с Майком на развалинах, мы разговорились, и я привел его к себе, чтобы показать деревянную голову, над которой работал. Ему понравилось. Я сказал, что старался изо всех сил, потому что у меня был большой перерыв в работе. Мы с ним поладили. Я признался, что сидел на наркотиках, но это не дало ничего хорошего, а сейчас бросил это дело навсегда. Он рассказал мне про этот дом и что здесь есть свободная комната, да и Дэлле будет приятно, если еще одна женщина станет помогать ей по хозяйству. Что ж, почему бы и нет? Пока Люс не привыкла к Дэлле, она ее немного побаивалась, но потом они подружились… Черт бы побрал все это! Так все нелепо. Дэлла была беременна.

Вернулся Энелио.

— Джерри, они будут продолжать расследование, но у вас все должно быть в порядке, потому что время вашего возвращения подтвердилось и они не нашли здесь никакого оружия. Но в любом случае они должны вас задержать.

— Почему?

— Ваша туристская карточка просрочена. Кстати, у вас есть деньги на дорогу домой?

— Черт возьми, нет. Совсем забыл про эту карточку. Мне это как-то и в голову не приходило. Я не хочу сидеть в какой-то мексиканской тюрьме.

Я отвел Энелио в сторону.

— Слушай, я бы хотел поговорить с этим парнем. Один, и в спокойной обстановке. Можно как-нибудь это устроить?

— Ты бы не отказался пожертвовать небольшую сумму в фонд помощи полиции?

— Сколько?

— Пятьсот песо.

— Конечно.

— Тогда пусть они забирают его на ночь. Не исключено, что завтра они будут только рады избавиться от различных проблем. Сегодня сюда нагрянут журналисты из Мехико и поднимут страшный вой. Туристическое бюро будет очень недовольно. Предполагается, что Мексика — это прекрасная и безопасная страна, а? Но ведь всегда находятся разные недоумки, которые лезут в самую глухомань, где лос индиос такие же дикие, как пятьсот лет назад. Там нет ни одного испанца. Только суровая земля и жестокие люди. Вот так отправляешься поглазеть на интересных индиос, а потом запросто можешь оказаться в интересной речке, голым и с перерезанной глоткой. Вот так-то, приятель. Приезжайте в прекрасную Оксаку, здесь вас шарахнут по голове.

К нам подошел Майер.

— Пошли, я вам кое-что покажу.

Он завел нас за сарай, и мы увидели здоровенную деревянную скульптуру. Это была голова высотой в пять футов, вытесанная из скрепленных вместе старых серых деревянных брусьев, в стиле древних ацтекских гравюр на камне. Такое же жесткое тяжелое лицо из прошлых веков и забытых мифов. Оно имело те же размеры, вес и фактуру, что производило впечатление на зрителей. Шеи не было — скульптура твердо стояла на массивных полукруглых челюстях и внушала настолько странное и магическое ощущение, что в ее присутствии невольно хотелось говорить тише.

— Ну и сукин сын, — медленно сказал Энелио.

Сзади подошел Джерри Неста, за ним неотступно следовал полицейский в форме.

— Я сделал инструменты из обрезков металла и наточил их о камень. Я представлял себе целую фигуру и как она должна была стоять… так что эта голова как бы изображает целую фигуру. Я представил, как она стоит в углу какого-нибудь древнего храма и смотрит наружу. Не жрец и не солдат, а один из тех, кто построил этот город и здесь же умер. Майк думал, что… он сказал…

Неста отвернулся. Вскоре его посадили в машину и увезли.

Часы, проведенные на Койотепек-роуд, съели большую часть свободного времени Энелио Фуэнтеса, и он сказал, что исследование заброшенной дороги придется отложить до другого раза.

Девушки из Гвадалахары планировали с утра пройтись по магазинам, а потом устроить себе ленч на веранде отеля «Маркес». Но для ленча было слишком рано. Мы высадили Майера у большого магазина фотопринадлежностей на Идальго, а затем Энелио подбросил меня до отеля.

— Моментито, друг мой. — Он сидел, положив свои большие руки на руль, и хмуро смотрел перед собой. — Я не знал, что столько всего свалится на мою голову. И вдобавок, я превратил двух отличных ребят в гидов и таксистов для трех маленьких «пышек». Совсем забыл, что вы здесь по серьезному и… печальному делу. Боже, этой крови на пыльной земле оказалось вполне достаточно, чтобы я протрезвел. Я хочу сказать, что если эти девчонки для вас обуза, то это можно легко уладить.

— Все в порядке, амиго. Наоборот, они создают неплохой контраст.

— Ты уверен? Что ж, отлично. — Он улыбнулся и подмигнул. — Надо сказать, вы оба оч-чень заинтересовали этих сестер. С Литой мы старые добрые друзья. Они ей проговорились, а она шепнула мне. Что нужно в отпуске этим милашкам, так это возможность сказать «да» или «нет». Многое зависит от того, кто спрашивает, верно? И они, вспоминая потом свой отпуск, смогут сказать: «Ну что же, я жалею, что сказала „нет“. Или рада, что сказала „да“». Или наоборот. И еще. Может, вы думаете, что они хотят остаться с вами навсегда, охотятся за холостяками? Чепуха! Просто они в отпуске и имеют право делать то, что нравится. Вы их заинтересовали. Но если вы попросите и они скажут «да», то это чертовски отвлечет вас от разных серьезных дел. Ну ладно, увидимся позже.

С этими словами он нажал на газ и умчался, распугивая встречных велосипедистов и мотоциклистов. Поднявшись на веранду отеля, я заказал столик на четверых.

Неожиданно откуда ни возьмись появился Уолли Маклин.

— Вы еще помните меня, Трэвис? Уолли Маклин. Боже, какие ужасные вещи здесь творятся. Вы уже слышали? Сегодня утром убили двух замечательных ребят.

— Майка Баррингтона и Дэллу Дэвис. И девушку-мексиканку.

— Им разбили головы. Всмятку! Я знал этих двоих, они были немного знакомы с моей Миндой. Они очень хорошо меня приняли, поскольку знали, что я честно и искренне пытаюсь воздержаться от различных эмоциональных высказываний по поводу того, что белый парень живет с черной девушкой. Любому сразу стало бы ясно, что они влюблены друг в друга и стараются изо всех сил наладить совместную жизнь. Насколько я понял, в городе думают, что их убил парень по имени Джерри Неста под воздействием наркотиков. Помните, не то вы, не то Майер расспрашивали меня о Джерри Несте и Карле Сейшенсе? За это время мне удалось выяснить, что они были в одной группе с моей Миндой! Кстати, вы знали, что этот самый Сейшене умер?

— Да, слышали.

— От наркотиков, как я понял. Я уверен, именно по этой причине Минда ушла из этой группы. Она слишком уважала свое тело, чтобы оскорблять его наркотиками, хотя я и готов допустить, что она пробовала марихуану и ЛСД. Я тоже пару раз пробовал, но без особого эффекта. Но, должно быть, у меня были периоды самосознания нового типа. Я думал, что, если узнаю, как они действуют, мне будет легче сблизиться с Миндой. Мне казалось, что Джерри Неста мог знать, когда она вернется, поэтому я повсюду его разыскивал. Вы знаете, оказывается, сегодня утром я дважды проезжал на своей «хонде» мимо того места, где все это произошло.

— Ох, Уолли, Уолли. Еще и «хонда».

— А что? Как только сюда приехал, сразу взял напрокат. Какое-то время было довольно трудно привыкнуть ко всем этим грузовикам и автобусам, но теперь я управляюсь с ней довольно ловко.

— Уолли, а эти четки?

— Да так… купил на рынке. Они сделаны из спинных позвонков маленькой рыбки.

— Ну а как насчет этой… будущей козлиной бородки?

Он невесело рассмеялся и потер подбородок.

— Виноват. Это что-то вроде… защитной окраски, Трэв. Если эти ребята примут вас за одного из «предков», то будут абсолютно жестоки и беспощадны. В самый первый вечер после приезда мне довелось иметь дело с одним пареньком, который выставил меня полным ослом и, скорее всего, ради забавы. Я тогда расспрашивал каждого встречного, не знает ли он Минду Маклин. Этот молодой человек привел меня в какой-то совершенно пустой бар, вел себя очень таинственно. Сказал, что, возможно, знает Минду и где она, и, мол, не исключено, что у нее кое-какие неприятности. А потом спросил, сколько будет стоить, если он приведет ее ко мне. Надо сказать, я сразу заподозрил что-то неладное. В конце концов мы договорились, что если он представит мне какие-нибудь доказательства, например записку от нее, то я дам ему пять тысяч долларов. И еще пять тысяч, если он приведет Минду. Но он больше так и не появился.

— Значит, четки, «хонда» и бородка — это просто маскировка, чтобы они не старались так вас надуть?

— Нет, что вы! Все гораздо искреннее. Да что там, только прошлой ночью вокруг этой веранды болталось тридцать-сорок ребят. Устроили прощальную вечеринку, а сегодня утром большинство из них уехали. И со мной они говорили совершенно свободно. Они были в курсе, что я ищу Джерри Йесту, и одна девушка сказала, что он сейчас в очень тяжелом состоянии и живет в какой-то мексиканской лачуге. Как вы считаете, мне дадут поговорить с ним в тюрьме?

— Почему бы нет?

— Но разве он не изолирован… или как это называется?

— Нет. Он сумел доказать, что был в городе, когда все это случилось.

— Тогда почему он в тюрьме, скажите на милость?

— А потому, Уолли, что его туристическая карточка просрочена и он сидит без гроша в кармане.

— Макги, откуда вы столько знаете?

— Я туда заезжал. Собрался было в гости, но слишком поздно приехал.

— Ясно. Тогда, наверное, мне лучше всего попытаться увидеться с Нестой. Что ж… еще раз спасибо.

Через две минуты после его ухода за столик сел Майер.

— Ну-ка, угадай, кто меня сейчас чуть не переехал?

— Уолли Маклин на своей «хонде».

— Знаешь, Макги, если бы я так тебя не любил, то запросто мог бы возненавидеть. Стало быть, ты его видел.

Я пересказал ему наш разговор. Он дважды заставил меня повторить историю о человеке, пытавшемся выманить у Уолли деньги с помощью россказней о Минде, и я постарался припомнить слова Уолли поточнее.

— Постой-ка! По крайней мере хоть скажи, что ты задумал?

Он одарил меня своей самой самодовольной улыбкой Будды, приводящей меня в ярость.

— Мне бы не хотелось думать, что некая дама благородных кровей довела тебя своими играми до постоянного бессознательного состояния, старина. Только представь, что человека, который хотел продать Минду ее отцу, звали Уолтер Рокленд. — Подумав несколько минут, он добавил: — Твоя физиономия прямо-таки осветилась этакими зачатками интеллекта. Попробуй теперь это высказать вслух.

— Маклин говорит, что он здесь с первого августа. Значит, он мог приехать сюда в последний день июля. Это был четверг. Как раз в тот день Рокленда весь день и часть вечера не было в том маленьком гнездышке на Калье лас Артес. Потом он вернулся и попросил у Банди взаймы три тысячи, а когда тот отказал, воспринял это слишком спокойно, и Банди насторожился. Рокленд пытался занимать, и большие суммы, где только можно. Так может быть, весь четверг он разыскивал Минду Маклин? Он мог разузнать, где она, но ведь дом мадам Витрье — настоящая крепость. Надо думать, обе девушки не горели желанием увидеться с Роклендом, неважно по каким причинам. Но допустим, он ухитрился с ней встретиться или нашел способ, как это сделать позже.

— Ты уже приходишь в себя, — заметил Майер.

— Когда Рокленд потерял надежду договориться с Брюсом Банди, он решил удрать с самыми ценными вещами из его коллекции, справедливо полагая, что такие, как Банди, скорее смирятся с пропажей, чем заявят об этом в полицию. Но Банди оказался слишком хитер. И, когда Рокленд полез на него с кулаками, он его отделал как следует. Но Рокленд должен был убраться отсюда в субботу, чтобы встретиться с Миндой.

— Интересно, что волновало его больше всего?

— Мне кажется, он должен был понять, что если Уолли Маклин сам найдет свою дочь, то он лишается возможности продать информацию и доставить ему девушку за оговоренную цену.

— Итак, мы имеем пробел в двадцать четыре часа, а в воскресенье — Бикс на горе с каким-то американцем. Вполне можно допустить, что это был Рокленд. Еще он должен был знать, как оттуда спуститься. Он мог это сделать после наступления темноты. Но к тому времени, когда он спустился в долину, уже должно было рассвести.

— Тогда у нас есть еще один пропуск до вторника, когда он угнал машину из гаража Банди.

Майер покачал головой.

— У нас слишком мало кусочков головоломки, чтобы мы могли хотя бы представить, скольких еще не хватает. Если Джерри Неста не заговорит, мы можем спокойно отправляться домой.

Не успел он закончить, как на нас с топотом и визгом налетели сестры из Гвадалахары, нагруженные покупками.

А где же Лита? Ах, она должна была навестить каких-то своих знакомых, кажется, друзей ее матери, долго откладывала, но наконец позвонила и они пригласили ее на ленч. Она предупредила Энелио, так что его сегодня тоже не будет.

После ленча Маргарита сказала:

— Майер, я хочу попросить тебя об одной громадной услуге, очень эгоистичной, и тебе она, наверное, покажется глупой. Я глупая. Ты можешь сказать «нет», ради бога.

— Я скажу «да». О’кей.

— Даже не зная, о чем я прошу?.. Помнишь, когда мы въезжали в Митлу, с правой стороны дороги я увидела потрясающую шаль и завопила, чтобы вы все на нее посмотрели? Так вот, на здешнем рынке нет шалей таких расцветок. Майер, я хочу ее купить. Я должна поехать в Митлу, иначе она исчезнет навсегда, и я никогда-никогда не найду такую же.

— Значит, мы все едем в Митлу. Верно, Трэвис? Никаких проблем, дорогие дамы.

— Только пожалста бес-с-с Елены, — сказала Елена, прикрывая кулачком широченный зевок. — Вы трое ехать. А я сидеть здесь, а потом идти спать.

— О’кей, — сказал я. — И бес-с-с Макги, если не возражаете.

Они не возражали и, после того как я сказал Майеру, что ключи от «фэлкона» лежат на моем бюро, отправились к отелю на такси.

— Просить тоже об одолжение. О’кей?

— Конечно, Елена.

— Можем немножко плавать в этот чудесный бассейн?

Я согласился. Она вышла и вскоре вернулась с маленькой голубой сумочкой с эмблемой какой-то авиакомпании, и мы взяли такси до отеля. Сначала она переоделась в нашем коттедже в узенькое бикини, представлявшее собой несколько рядов скрепленных между собой волнистых белых полосок, а когда я подошел к бассейну, она уже плавала, нацепив на голову купальную шапочку, украшенную гибкими пластиковыми маргаритками. Не считая нескольких мальчишек в дальнем конце бассейна, весь бассейн был в нашем распоряжении. Несмотря на старания, она оказалась неумелой пловчихой, и я, плавая рядом, дал ей несколько полезных советов. Она схватывала все на лету и упорно следовала им, пока не начала уставать.

Мы вернулись в коттедж, я отпер ей дверь и сел на крыльцо, дожидаясь, пока она переоденется. Я услышал, как она со стуком опустила жалюзи.

— Тр-р-рэвис? Рог favor, ayudarme[12]! Эт-та противная штуука запутался!

Если что-то «запутался», то должен же кто-то прийти даме на помощь. Она стояла ко мне спиной между кроватями и ванной и, оглянувшись через плечо, показала, что с застежкой бикини случилась какая-то авария.

Я подошел к ней. Откинув свои длинные волосы вперед, она прижимала лифчик бикини к груди. Две защелки запутались в оборках. Я поддел одну большим пальцем, и она освободилась, затем подцепил ногтем вторую, и две полоски материи упали. Елена стояла неподвижно. У нее была гибкая красивая спина. На плечах застыли капельки воды. Более бледные, чем кожа, трусики бикини обтягивали ее бедра чуть повыше самой широкой их части, оставляя открытыми мягкие очертания девичьей талии и две впадинки на загорелой коже у основания позвоночника.

Итак, предложение принято. Нежно, очень медленно, и аккуратно я положил ладони на самую узкую часть ее талии, тихонько проведя большими пальцами вдоль спины. Стоило мне ее коснуться, как по ее телу пробежала дрожь, а потом она, подняв голову, прижалась ко мне. Склонившись к ней, я прикоснулся губами к ее плечу. Она задышала ровно и глубоко, полузакрыв глаза. Я повернул ее к себе и поцеловал.

— Но… они могут вернуться, — напомнил я.

Она легонько покачала головой и прошептала мягкими теплыми губами:

— Нет-нет. Она поведет Майера в «Маркес» показать платья, что она накупила. Она будет примерять их для него, не торопясь. О… она купила чертовски много платьев, эта моя сестра.

Итак, ты идешь и запираешь дверь. В комнате колеблется золотистый полумрак, пронизываемый тонкими солнечными лучами, которые пробиваются сквозь крошечные щели в жалюзи. Она хочет, чтобы ею любовались, но в то же время стесняется. Она и алчна, и робка. У нее уже есть кое-какой опыт, но она еще неискушенная. Прекрасный, сладковато-мускусный, острый запах ее разогретого тела, присущий только ей. Она улыбается каким-то своим тайным мыслям, когда чувствует, что ей становится хорошо. У нее плоский сильный живот и плотные, упругие как резина бедра — здесь нет и в помине всех этих постельных изысков, обретенных в результате изучения древних премудростей, а лишь простое и старое как мир влечение. Приближающаяся развязка все больше разогревает ее, груди вздымаются, рот приоткрыт. Она ускоряет сильный и тяжелый ритм своих движений, ее глаза полузакрыты, голова мечется по подушке, как будто она боится того, что вот-вот вырвется из ее глубин. А потом она погружается в свои ощущения, тихо постанывая и крепко вцепившись в тебя совсем как ребенок, боящийся высоты.

Сиеста прекрасна — золотой полумрак в комнате, молодое лицо на подушке в нескольких дюймах от твоего, улыбка на нем, когда она нежными пальцами медленно ласкает твои брови и губы, брови и подбородок… И ничего больше не «запутался», наоборот, все покровы сорваны и задумано это было с такой хитростью, что отказа быть не могло. Да, Елена, теперь, вспоминая о мексиканской сиесте, я буду думать только о тебе.

В среду в одиннадцать утра Энелио Фуэнтес привез Джерри Несту в наш коттедж в «Виктории». Неста держался угрюмо и замкнуто. На нем была та же одежда, что и вчера, иначе я бы просто не узнал его.

— Ему предоставили два варианта на выбор, — пояснил Энелио. — Либо он сбривает свою бандитскую бороду сам, либо его связывают и сбривают ее тупым ножом.

Подбородок и щеки Несты, ранее скрытые бородой, теперь отливали голубовато-белым и были разукрашены полудюжиной порезов. Я вспомнил, что ему двадцать шесть. Выглядел он на тридцать. Вокруг рта залегли глубокие морщины.

— Впрочем, кое-что они забыли, — продолжал Энелио. — Когда стоишь рядом с ним на открытом воздухе, особенно с подветренной стороны, его еще можно вынести. Но в комнате таких размеров — это просто невыносимо.

— Да пошел ты! — пробормотал Неста, не поднимая глаз.

Порывшись в стенном шкафу, я достал свои светло-коричневые брюки, которые мне никогда особенно не нравились, белую спортивную рубашку, несмотря на все инструкции, накрахмаленную, чистые жокейские шорты и носки. Я протянул ему собранный узел и предложил:

— Пойди прими душ и переоденься.

— Да пошел ты, — снова повторил он.

— Энелио, — сказал я, — ты не мог бы отвезти это существо обратно в тюрьму или от него и там шарахаются?

— Из уважения ко мне они посадят его в ту же самую камеру.

— Тогда забирай его и извини за беспокойство. Мне ведь не обязательно беседовать с ним прямо сейчас. Когда его переправят самолетом в Майами, я там с ним разберусь.

Неста посмотрел на меня, потом на Энелио. Это был быстрый оценивающий взгляд. Без бороды у него был вид неудачника, а в глазах затаилось затравленное выражение, которое мгновенно насторожило бы любого полицейского. Это сочетание мимики, жестов, поз… специалисты по поведению диких животных утверждают, что нечто подобное существует у видов, имеющих зачатки общественной организации.

Наконец он поднял с пола чистую одежду и, хлопнув дверью, скрылся в ванной.

— Вчерашний шок развязал ему язык, — сказал Энелио. — Помните, он болтал за милую душу, а сейчас замкнулся в себе. Я точно знаю, что, пока я здесь, он говорить не будет. Не те ощущения. Так что я лучше пойду.

— Спасибо, что ты сумел его вытащить.

— Смотрите по обстановке. Если вам кажется, что он попытается что-нибудь натворить, может, лучше быстренько отвезти его обратно?

— На окне ванной тоже есть решетка.

— Я заметил. Если решите, что от него только неприятности, сдайте его сержанту Мартинесу, о’кей?

Мы еще раз поблагодарили Энелио, и он уехал. Я заказал по телефону кофе и два гамбургера для Несты. Наконец, он вышел из ванной. Мои вещи оказались ему велики, и, хотя брюки в талии были впору, ему пришлось подвернуть штанины. Вид у него был встревоженный и застенчивый. Пока Неста был в душе, мы с Майером договорились, что, если он окажется не слишком разговорчивым, мы разыграем сцену по схеме «хороший следователь — плохой следователь».

— Садись, Джерри, — сказал я. — Я хочу, чтобы ты начал с самого начала. Как вы пятеро познакомились и почему решили поехать в Мексику?

— Может, по рекламному объявлению.

Я посмотрел на Майера. Придется попробовать. В этот момент появился официант с подносом, что и дало мне повод начать спектакль.

— Майер, это ты делал заказ? Для него?

— Да. Когда ты выходил с Энелио.

— Ты что, ждешь благодарностей от этого занудного подонка?

— Но, Трэвис, не думаю, что у него была возможность поесть как следует в тюрьме.

— Расходы по этому счету мы не будем делить пополам. Эта маленькая любезность — только за твой счет.

Неста мигом расправился с гамбургерами и пил кофе, когда я повторил свой вопрос.

— Допустим, нам попался отличный агент в бюро путешествий, — пробурчал он.

Я подождал, пока он поставит чашку, а потом тыльной стороной ладони влепил ему крепкую пощечину. Голова Несты откинулась назад, глаза закатились.

Майер вскочил и закричал на меня:

— Ты что делаешь?! Ты не имеешь права так поступать! Дай ему немного опомниться, и он все объяснит.

— Еще бы! Если до него не дойдет, я ему буду это втолковывать, пока что-нибудь не сломаю. Он нам все как миленький расскажет, и без уверток, потому что еще не знает, сколько у меня есть возможностей проверить его слова. Я знаю, что три года назад этот слюнтяй чуть не загремел в тюрьму за хранение наркотиков. Я знаю, что несколько раз он был в доме Боуи на Крикет-Байо. Я точно знаю, когда и сколько денег Бикс получила в Кулиакане. И я знаю про него еще массу других вещей, и ему же будет лучше, если то, что он расскажет, подтвердится. Майер, ты бы сходил прогуляться. Есть вещи, смотреть на которые тебе не понравится. У тебя для этого слишком слабый желудок.

— Знаешь, Макги, это тебе лучше пойти прогуляться! — выпалил Майер.

— Буду на террасе. Помяни мое слово, приятель, я тебе скоро понадоблюсь.

Я вышел, хлопнув дверью. За это время Майер постарается продвинуться как можно дальше, а потом наступит моя очередь и, возможно, таким способом нам удастся его расколоть.

Стоя на крыльце, я прислушивался к их голосам, хотя слов разобрать было невозможно. Вначале в основном говорил Майер, но затем все чаще стал доноситься голос Несты. Что ни говори, а Майер в таких делах настоящий волшебник.

Считается, что разговор как таковой составляет лишь небольшую часть общения. Главное — это та атмосфера, которую Майер каким-то непостижимым образом умеет создавать вокруг себя, обладая даром понимания, поощряющим собеседника на откровение.

Через полчаса, убедившись, что Майер вытянет из Несты все, я дошел до отеля, взял в баре, холодного пива и вернулся к коттеджу. В воздухе висел тяжелый аромат цветов. На зеленых лужайках работали садовники. Поливальные установки, пощелкивая, медленно разбрызгивали воду большими кругами, и птицы купались и чистились в опадающей водяной пыли. Гибкая загорелая девушка в ярко-оранжевом бикини стояла в одиночестве на вышке для прыжков в воду, используя перила как станок для балетных упражнений. Ее волосы были спрятаны под купальной шапочкой, украшенной пластиковыми маргаритками.

Моя рука со стаканом холодного темного пива замерла на полпути ко рту, едва я осознал — да, точно такая же шапочка была вчера на Елене, и внезапно ощутил такой жгучий порыв желания к этой девушке из Гвадалахары, что был сам поражен. Бекки уничтожала потребность в сексе, Елена же, напротив, только усиливала ее. После долгих лет борьбы за звание чемпионки в этой области и будучи уверенной, что она достигла этого, Бекки была бы ошеломлена, обнаружив симпатичную неопытную латиноамериканку, которая оказалась лучшей из них двоих, гораздо более возбуждающей, нежной и куда более чувственной.

Существуют вещи, в которых практика не помогает стать лучше. Например, ведь гроза никогда не практикуется. И морскому прибою занятия по гидравлике тоже ни к чему. Олени и кролики не измеряют, как высоко они прыгнули, чтобы потом вернуться и попробовать еще раз. Вот скрипачи должны работать над этим и учиться. Как и вратари, бейсболисты и акробаты. Но в этой работе по приобретению опыта и навыков искусство любви превращается в нечто совершенно ему несвойственное.

Я вернулся к коттеджу посмотреть, как идут дела у Майера, и заглянул в окно. Неста сидел, закрыв лицо руками. Майер жестом приказал мне исчезнуть.

Сев на каменную скамейку, я попытался вспомнить о Бикс Боуи что-нибудь особенное. Ничего не получилось.

Вот у Майера, конечно, о ней сохранились самые яркие воспоминания, яркие, а теперь еще и болезненные.

Когда я наконец вернулся, Майер сидел на крыльце, погруженный в мрачную и унылую задумчивость. Заглянув в окно, я увидел растянувшегося на кровати Несту, укрытого одеялом.

Я сел рядом с Майером.

— Ну как?

— Меня сейчас стошнит.

— Так плохо?

— Да, плохо. И… безнадежно. Все напрасно.

— Ты все из него вытащил?

— Не понимаю, как там могло остаться что-то еще. Он полностью истощен, физически и морально.

— Ну и как они собрались в группу?

— Бикс познакомилась с Карлом Сейшенсом на вечеринке. Стали встречаться. Джерри, который жил с Миндой Маклин, снабжал Карла марихуаной. Еще он в качестве связного доставлял наркотики Уолтеру Рокленду в Майами-Бич. Вскоре они начали проводить время вчетвером. Рокленд, узнав, что у Бикс есть кое-какие деньги, уговорил Несту помочь ему организовать поездку в Мексику. К тому времени Сейшене уже приучил Бикс к «травке», а тут еще Рокленд заявил, что у него есть хорошие связи в Мексике, где можно купить чистый героин по низким мексиканским оптовым ценам. Идея заключалась в том, чтобы уговорить Бикс финансировать покупку, тайком переправить героин через границу, а потом загнать всю партию оптовику в Лос-Анджелесе. Бикс согласилась купить прицеп и снаряжение и оплатить все расходы на поездку. Похоже, ее ничего не интересовало — ни деньги, ни что вообще с ней происходит. Так что, когда Роко уволили, они собрались и поехали.

— Но она не знала истинной причины поездки.

— По крайней мере до тех пор, когда уже стало поздно что-либо изменить. Видишь ли, из всей пятерки Роко был единственным, кто вообще ничего не употреблял. Не курил и даже не пил, за редким исключением. Но у него была пара отпечатанных на ксероксе листков, за которые он заплатил в Майами пять долларов, где были перечислены медицинские и общеупотребительные названия медикаментов, которые в Штатах можно купить только по рецепту, а в Мексике — в любой аптеке. Напротив каждого названия стояло название на испанском плюс его транскрипция. Едва они пересекли границу, им удалось купить хорошей и сильной «травки», а в Монтеррее — кучу таблеток из списка. Заправлял всем Рокленд. Таблетки он держал под замком в отделении для инструментов, но марихуана была доступна в любой момент. Машину вели по очереди Роко и Неста, причем Джерри даже не может точно сказать, сколько времени это заняло — год или всего неделю. Утверждает, что все они постоянно были под кайфом. Роко периодически выдавал им вперемешку то опиаты и стимуляторы, то барбитураты и мескалин, так что Джерри утверждает, что никто из них не знал, как это подействует, до тех пор, пока сам не почувствуешь. Иногда бывало очень плохо.

— Странно, что еще никто из них не умер.

— Согласен. Так вот, вначале Бикс была с Карлом Сейшенсом, а Минда Маклин — с Джерри Нестой. Потом все отношения перемешались. По-видимому, первая трещина появилась, когда Роко переспал с Бикс. Первое время Карл очень нервничал и жутко злился, но потом оправился, особенно когда Минда переспала с ним, потому что пожалела его. Тогда Джерри Неста разругался с Миндой и отыгрался тем, что начал спать с Бикс. Было похоже, что для всех это приобрело обычный и, за исключением Роко, нечастый характер. Неста сказал мне, что Бикс было безразлично, кто из них троих спит с ней. Казалось, она просто их терпит, не выказывая при этом ни удовольствия, ни неприязни. К тому времени Минда взяла на себя заботу о ней. Без постоянных напоминаний и посторонней помощи она не могла сама мыться, чистить зубы, сморкаться, менять одежду… Все они «сидели на крючке», но каждый по-своему. Сейшене, по-видимому, попал в полную и безнадежную зависимость от метадона, с каждым днем все глубже погружаясь в кошмарные и зыбкие галлюцинации, полностью утратив свой сексуальный пыл. Неста сидел на марихуане и мескалине, Минда Маклин — на стимуляторах, становясь все более дерганой, нервной и худой и все больше попадая в чисто физиологическую зависимость от Рокленда. Улавливаешь принцип, Трэвис?

— В королевстве слепых — и одноглазый король. И есть масса способов расколоть всех пятерых по отдельности.

— Неподалеку от Кулиакана Роко перестал давать Бикс даже необходимый минимум марихуаны, и она беспрекословно выполняла все его приказы — послала запрос на перевод, получила деньги по чеку и отдала их Роко, за что и была вознаграждена полудюжиной самокруток. На всю сумму они закупили чистого героина. Роко расфасовал его по прозрачным целлофановым пакетикам, завязанным нейлоновым шнуром, и, сняв внутреннюю панель в прицепе, спрятал героин между стенкой и внутренней обивкой. Всю дорогу до Ногалеса он нервничал. Особенно его доставал Сейшене, который без конца бренчал на гитаре один и тот же аккорд, пока однажды вечером Роко не обрезал струны. Но Сейшене продолжал играть как ни в чем не бывало. Милях в десяти от Ногалеса Роко решил сделать пробную поездку к границе — завязал все наркотики в старый дождевик и закопал под кустом. С собой он взял Бикс, до этого продержав ее целый день без наркотиков, а остальных оставил в дешевом мотеле, приказав дожидаться его возвращения. Они вернулись через четыре дня. Он обзавелся новыми документами на машину и прицеп и продлил туристические карточки на себя и на Бикс, но был в дикой ярости — по-видимому, продавцы героина настучали таможенникам, потому что на границе их обыскивали целых пятнадцать часов и потом Роко пришлось цеплять прицеп к машине по-новой. Пограничники знали всех пятерых по именам и сказали, что знают про покупку большой партии героина, и неважно, как они попытаются провезти ее через границу — все равно их задержат — либо всех вместе, либо поодиночке.

— Что ж, пока довольно подробно.

— Вернувшись, они откопали героин и, отъехав миль на десять-пятнадцать, разбили лагерь в стороне от дороги. Настроение у Роко было отвратительное. Минда занималась готовкой, уборкой и уходом за Бикс. На второй день она пожаловалась Роко, что у них кончилось горючее для плитки, но тот не обратил на это внимания. Тогда Минда сказала, что она благодарна таможенникам уже хотя бы за то, что они не вылили бензин из канистры. Роко вскочил как сумасшедший и помчался осматривать канистры. Когда они направились дальше на юг, он купил в Эрмосильо два трубчатых гаечных ключа и развинтил все к чертям собачьим. Покатав мешочки в ладонях, он ухитрился сделать их достаточно узкими, чтобы они пролезли в горловину канистры, и запихнул туда один пакетик — для пробы. В Эрмосильо он налил туда бензина, а через три дня спустил его и вытащил пакетик для осмотра. И на вид, и на вкус героин казался неповрежденным; тогда Роко загрузил все пакетики в канистру и заправил машину. Неста подумал, что теперь-то он сразу рванет к границе, но Роко совершенно неожиданно успокоился и расслабился. От денег Бикс еще оставалась приличная сумма, на которую можно было и погулять, и страну посмотреть. Он стал само очарование.

— Не жизнь, а сплошной праздник.

— Конечно. Он даже придумал особую забаву для Карла Сейшенса. По дороге на юг он купил шприц, дистиллированной воды, ватных тампонов, спирта и вкатил Сейшенсу небольшую дозу во внутреннюю сторону предплечья. Сейшенсу стало ужасно плохо, но Роко за ним присматривал и помогал, пока Карл, наконец, не научился колоться сам и не почувствовал себя великолепно. А потом, когда он наловчился колоться в вену и ловить кайф по-настоящему, Роко уговорил его поделиться своим новым талантом с Бикс.

— Теперь я понимаю, почему ты сказал, что тебя стошнит.

— Отличный парень этот Уолтер Рокленд. Просто душка. Стало быть, наш маленький караван добрался до Оксаки. Минду постоянно «ломало», и Роко поручил заботу о Бикс Несте. Он говорит, что через некоторое время даже привык купать ее, мыть ей голову и так далее, но потерял к ней всякое физическое влечение. И она, и Сейшене полностью ушли в себя, погрузились в какой-то свой, придуманный мир. Минда, боясь, что ей будет совсем плохо, упорно продолжала отказываться от стимуляторов. Полагаю, если это больше привычка, чем зависимость, то человек с достаточно сильной волей вполне способен на такое. В то же время, наверное, как бы в качестве компенсации, она стала все чаще спать с Роко, но это уже чистая физиология. Постепенно Роко начал урезать дозы Карла и Бикс и, прежде чем выдать им крошечную порцию героина, заставлял их помучиться. Однажды Неста уехал вместе с Бикс по какому-то поручению, а когда они вернулись, Карла в лагере не было. Роко храпел, а Минда пребывала в состоянии шока. Из ее рассказа Неста понял, что Карл пришел к Роко выпрашивать героин и тот в присутствии Минды спросил, на все ли он готов, лишь бы получить укол. Карл ответил, что да. Тогда Роко заставил его раздеться и потащил в прицеп, где стояла двуспальная кровать, и Минда выскочила оттуда как ошпаренная. Она слышала, как Карл плакал. Через несколько дней она уехала, забрав с собой Бикс. Неста остался, но у него возникло подозрение, что Роко задумал его убить и теперь следит за ним. Это вполне могло быть навеяно параноидальными галлюцинациями, но тем не менее он решил смыться. К тому времени он уже совсем дошел до ручки и только в Митле постепенно пришел в себя.

— Что ж, теперь мы знаем, почему Роко так рассвирепел, когда кто-то украл канистру с бензином, — сказал я. — Ее мог украсть тот, кто знал, что в ней спрятано. Естественно, первым, на кого он подумал, был Сейшене, и он кинулся его искать.

Майер кивнул.

— Допустим, он его не нашел. Сейшене мог украсть канистру, вытащить и спрятать героин, а потом умереть от передозировки.

— Или же, даже если он его не нашел, вполне логично предположить, что у Роко оставалось достаточно героина, чтобы вколоть Сейшенсу смертельную дозу.

Подумав, Майер покачал головой.

— Я не верю, что Роко был готов на убийство. Может быть, теперь, но не тогда. Мне кажется, он много думал после того, как во время пробной попытки таможенники так запросто нашли его первоначальный тайник. Он понимал, что после пяти минут допроса любой из четверых расколется и что в одиночку ему будет легче переправить героин через границу. Может быть, он надеялся продать его в десять раз дороже, спрятать деньги в надежном тайнике, вернуться с ними в Мексику и купить еще одну партию товара, чтобы под конец сорвать большой куш. Наверное, самое простое решение уже приходило ему в голову — раскроить им всем головы и закопать в пустыне. И если он на это не пошел, то лишь потому, что не мог решиться.

— Потому что он такой славный малый.

— Потому что он решил, что они сами себя уничтожат, если он подтолкнет их в нужном направлении, и осуществил свой план почти полностью. Карл и Бикс мертвы. О Минде Маклин мы ничего не знаем.

— Майер, но кто же тогда украл канистру?

— Мне кажется, что Карл Сейшене проболтался кому-нибудь об «американо» с целым состоянием в виде пакетиков с героином, запрятанных в канистру. По-видимому, пагубное пристрастие заставило его связаться с какими-нибудь очень крутыми местными типами, и вполне естественно, что они решили это проверить. Если так, то Роко был вынужден снова искать деньги, чтобы купить еще одну партию, спрятать ее в другую канистру и попытаться в одиночку провезти в Штаты. Потому-то он и позволил «закадрить» себя Брюсу Банди, но его первоначальный план не сработал. Поняв, что из Банди денег не выманить, он снова пустился на поиски и столкнулся с папашей Минды — Уолли Маклином. И, скорее всего, от него он узнал, что Бикс и Минда гостили у Эвы Витрье. Эх, все-таки как бы хорошо было поговорить с ней.

— Что верно, то верно. Полная затворница. Да к тому же еще и укатила куда-то. Надо постараться выяснить — куда.

— Один из нас мог бы проникнуть в ее дом и посмотреть, что к чему.

— И оказаться в камере зиматланской тюрьмы.

— Я бы навещал тебя каждый день, — пожал плечами Майер. — Кстати, о тюрьмах. Как быть с нашим другом?

— Ты с ним говорил, тебе и решать.

— Даже не знаю. Выглядит-то он послушным, но если вдруг я ошибусь в своих предположениях, то у Энелио могут быть неприятности. Я чувствую в этом парне какую-то звериную дикость, некую непредсказуемость. Я бы чувствовал себя куда спокойнее, если бы между нами была решетка.

— Что ж, Майер, давай доверимся твоему инстинкту. Слишком часто ты бываешь прав. Надо позвонить Энелио и узнать, хочет ли он, чтобы мы доставили этот «пакет» обратно в магазин.

Мы встали, и Майер первым вошел в комнату. Дверь ванной была закрыта и оттуда доносился шум воды. В то же мгновение, уловив краем глаза какое-то движение сбоку, я рванулся в дверной проем, понимая, что, пытаясь отскочить назад, слишком долго буду находиться в уязвимом положении. Едва успев толкнуть Майера в спину, отчего он рухнул на ближайшую кровать, я почувствовал увесистый и болезненный удар под правую лопатку. Я нырнул вправо и покатился по паркету, пытаясь одновременно развернуться лицом к двери. Поднимаясь на ноги, я успел заметить промелькнувшую в окне фигуру Несты.

Я догнал его на дороге ярдах в семидесяти от коттеджа. В таком состоянии, да еще в гору, он не мог бежать быстро. Он обернулся и, целя мне в голову, с такой силой размахнулся чем-то похожим на темную дубинку, что сам чуть не упал. У меня хватило времени увернуться. В тот короткий интервал, когда он почти застыл, пытаясь восстановить равновесие, я нанес ему резкий удар правой в точку, где находятся нервные окончания плечевого сустава, и он тут же выронил свое оружие — что-то тяжелое, затянутое в черный носок, принадлежавший Майеру. Его рука безжизненно повисла и, задыхаясь от бега, он посмотрел на меня; лицо его исказила гримаса ребенка, пытающегося сдержать слезы.

Я подобрал импровизированное оружие и слегка подтолкнул Несту. Это вывело его из состояния ступора. Он покорно побрел к коттеджу и вошел в комнату, избегая смотреть на Майера.

Тот стоял у двери, положив руку на затылок и болезненно морщась, легонько поворачивая голову из стороны в сторону.

Сунув руку в носок, я пошарил внутри и с усмешкой протянул его Майеру.

— Держи. Тебе подарочек.

Он вытащил из носка свой маленький походный будильник. От удара корпус раскололся и в носке позвякивали колесики и шестеренки. Майер с грустным видом высыпал их на столик на террасе.

— Да, Макги, должен признать, что ты отреагировал первым. Но каждый раз ты проделываешь это так, что рядом с тобой я никогда не чувствую себя в безопасности.

Мы вошли в комнату. Неста сидел на кровати Майера.

— Полиция любит высасывать дела из детективных романов, — пробормотал он, не поднимая головы. — Зачем им лишний раз ломать себе голову? Вот я и подумал, что лучше смыться, пока меня не выбрали на роль убийцы.

— Я могу рассказать им о твоей выходке, а могу оставить это между нами.

Он бросил на меня быстрый настороженный взгляд и снова уткнулся в пол.

— Что я для этого должен сделать?

— Возможно, во время своей исповеди ты опустил кое-что важное. Мы считаем, что Роко вполне мог подстроить так, чтобы Бикс сама слетела с горы в сумерках.

— Я узнал о ее смерти только на следующий день. Майк и Дэлла рассказали.

— И что ты почувствовал?

— Да почти ничего. Когда-то она была совсем другой… симпатичной девчонкой с потрясной фигурой. Я тут же отделался от Минды, едва у меня появился шанс подобраться к Бикс, но это оказалось то же самое, что трахаться с пластиковым манекеном с витрины магазина. Все, что требовалось, — это завести ее в кусты или в прицеп, и она сама тут же ложилась. Уже потом, когда она подурнела, мне вроде даже нравилось за ней ухаживать. Сам не знаю почему. Но она все равно была безнадежна… слишком далеко зашла. Даже после «травы» она вытворяла такие вещи… Что я почувствовал? Наверное, ничего. Совсем ничего.

— Мог Рокленд желать ее смерти?

— Ему-то зачем? Черт возьми, да она не соображала, кто она, где она и кто мы такие. Несколько раз Роко пробовал на ней что-нибудь заработать. Однажды… на окраине какого-то городишки к югу от Пуэблы к нам подвалило с дюжину мексиканцев, подлого вида ублюдки в этих их белых костюмах, похожих на пижамы, и соломенных шляпах, и давай глазеть на Бикс. Роко захохотал, схватил ее за руку, затащил на кукурузное поле и позволил этим типам делать с ней все что угодно за два песо с носа, а потом вернулся с ней и сказал, что дочка банкира сама заработала тридцать два песо. Он дал мне денег и велел в следующем городе купить для нее пенициллина. Зачем ему было ее убивать? Она превратилась в полное ничтожество… Господи, да к тому времени она выглядела на все сорок.

— Когда ты уехал, то по сути дела распрощался со своей долей прибыли от продажи товара в Лос-Анджелесе, не так ли?

— Я об этом даже не думал. У меня были кошмарные глюки, и все, что я хотел, — это слинять оттуда побыстрее. Что я и сделал. Жаль, что я больше ничем не могу вам помочь, но я уже рассказал все, что знаю.

— Если бы тебе удалось стукнуть меня по голове будильником, что бы ты делал дальше?

— Вырубил бы и его тоже, забрал ваши деньги, ключи от машины и рванул бы на юго-запад, потому что полиция решила бы, что я хочу пробраться в Мехико.

— А если бы ты не рассчитал силу удара и убил кого-нибудь из нас?

— Я собирался бежать, — пожал он плечами. — Они и так считают, что я убил остальных, так что какая разница?

Я сел на кровать и набрал номер Энелио.

— Друг мой, мы больше не хотим испытывать судьбу с этим типом. А то он что-то начал умничать и на этом не остановится.

Энелио сказал, что начальник зиматланской тюрьмы Альберто Тиэльма с удовольствием выдаст мне расписку на Несту, и поинтересовался, удалось ли нам узнать у него что-то новое. Я ответил, что ничего из того, что могло бы помочь с первоначальной проблемой — как Бикс оказалась на горной дороге.

— Знаешь, — усмехнулся он, — если меня что-то озадачивает, я стараюсь разузнать об этом как можно больше. Клянусь богом, мне по-прежнему непонятно, почему кто-то несся на этом прицепе по колдобинам так, будто за ним черт гонится. Разве что он хотел избавиться от машины?

— Значит, ты решил съездить еще в одну экспедицию с Майером и Макги?

— Вся беда в том, что я слишком импульсивен. А кроме того, снова и снова повторяю свои ошибки. Ну ладно, что если я заеду за вами в «Маркес» завтра днем?

На том и порешили. Мы отвезли Несту обратно в тюрьму. В машине он сидел с напускным безразличием прирожденного неудачника и за всю дорогу не произнес ни слова.

Энелио Фуэнтес заехал за нами на своем джипе около полудня, когда мы с Майером заканчивали завтракать на веранде отеля «Маркес дель Валье». Выехав на шоссе в сторону Митлы и пытаясь перекричать свист ветра, мы по очереди пересказали ему нашу короткую беседу с Нестой.

— Ну и ну! Как такая скотина смогла вытесать эту потрясающую деревянную голову! — рявкнул он. — Разве такое возможно?

Дорога, которую он искал, начиналась милях в двадцати за Митлой. Это была обыкновенная разбитая колея, проходившая через деревню, примерно в четырех милях от шоссе. Затем она полого спускалась почти на тысячу футов, прежде чем выйти на сухую каменистую равнину. Иногда Энелио удавалось разогнаться, но ему то и дело приходилось притормаживать и сбрасывать скорость, чтобы объехать промытые дождями лощины и бесконечные рытвины, из-за которых окрестности напоминали лунный ландшафт. Затем дорога выровнялась, и ему удалось немного отвести душу.

Вскоре он сбавил скорость, остановился и, вытащив из футляра бинокль, посмотрел на запад.

— Да, через этот горный хребет проходит маленькая дорога на Окотлан, но там одна выжженная земля — песок, скалы да кактусы; деревья растут только вдоль русел высохших рек. Знаете, даже как-то странно, что эти учителя из Техаса оказались здесь так вовремя, да еще смотрели в эту сторону и случайно заметили то, что, по их мнению, было прицепом.

— Но пыль привлекла бы внимание, — возразил Майер.

— Это совпадение — если миссис Найтон действительно его видела — на самом деле вовсе не совпадение, — добавил я. — Как правило, рано или поздно выясняется, что кто-нибудь что-нибудь видел. А если это «что-нибудь» хоть чуть-чуть отличается от привычных вещей — например, машина, идущая с большой скоростью, — то это запоминается. Если бы пикап ехал помедленнее, она бы никогда не стала так внимательно разглядывать его в бинокль и забыла бы об этом уже на следующий день.

— Но эта дорога никуда не ведет, — пожал плечами Энелио. — Значит, тот, кто спускался вниз, либо должен был вернуться, либо все еще где-то там.

Примерно через шесть миль дорога кончилась. Энелио резко свернул направо и по Широкой дуге начал объезжать нагромождение скал.

Мы проехали уже две трети круга, когда я похлопал его по плечу и указал налево внутрь дуги. На осыпи у красновато-коричневой скалы виднелся четкий след автомобильных шин.

Энелио огляделся по сторонам, приставив ладонь козырьком ко лбу.

— Дорога кончается где-то вон там. Попробуй мысленно провести прямую линию оттуда до следов.

По настоянию Майера мы вылезли из джипа и дальше пошли пешком, стараясь найти еще какие-нибудь улики помимо следов, оставленных машиной.

Ярдов через сто я наткнулся на овраг. Это была извилистая трещина футов двадцать в ширину и пятьдесят в глубину, дно которой покрывали круглые валуны и густые заросли кустарника. Послышался крик Энелио. Стоя на краю обрыва, он рассматривал место, где оползень засыпал дно оврага, образовав что-то вроде песчаного барьера, на верхушке которого было необычайно много сломанных веток.

— Там смерть, — сказал он и перекрестился.

Я это тоже почувствовал — в воздухе висел липкий сладковатый запах гниющей плоти.

Съехав вниз по пологому песчаному откосу, мы раскидали ветки и увидели верхнюю часть задней стенки прицепа. Машина упиралась капотом в валуны и более чем наполовину была засыпана землей. Тошнотворный запах усилился.

— Вы расчищайте дверь, — сказал Энелио, — а я сейчас, надо кое-что принести.

Я начал отгребать землю от двери ладонями, Майер помогал мне. Через несколько минут Энелио вернулся. Над верхней губой его лицо было обвязано куском тряпки. Он вручил нам точно такие же повязки, пропитанные бензином.

— Бензин начисто перешибает все запахи, — пояснил он. — Губы будет немножко щипать, но это все же лучше, чем вонь.

Корпус прицепа лежал под таким крутым углом, что я спокойно взобрался на его алюминиевую поверхность, нагнувшись схватился за дверную ручку и с силой дернул. Дверь распахнулась, и я тут же выпустил ее. Хотя внутри было довольно темно, одного взгляда оказалось более чем достаточно. Энелио поперхнулся, спрыгнул на землю и, отбежав в сторону, согнулся пополам. Его вырвало.

— Ты тоже иди, — сказал я Майеру. — Мне надо убедиться окончательно.

— Я должен тебе помочь.

— Нет уж, ступай.

Я глубоко вздохнул и, цепляясь за различные выступающие предметы, спустился в прицеп.

В узком проходе на спине лежал человек, широко раскинув руки, головой вниз, ногами вверх к двери. Тот, кто прикручивал его проволокой, несомненно, постарался на славу. Проволока впивалась в запястья и лодыжки и была протянута к достаточно устойчивым предметам. Мертвый рот был забит кляпом и перетянут пластырем, бугристый ком спального мешка был подсунут под спину, чтобы тело оставалось выгнутым. Оказавшись рядом с ним, я старался смотреть в сторону. У передней перегородки я нашел его брюки, в кармане которых был бумажник. Повернув его к свету и получив подтверждение своим предположениям, я сунул бумажник в карман и, внимательно рассмотрев труп с близкого расстояния, пулей вылетел из прицепа. На бегу я сорвал с себя повязку и остановился, подставив лицо легкому ветерку и жадно хватая ртом воздух.

У меня за спиной затормозил джип.

Я обернулся и вытянул руку с бумажником так, чтобы Энелио и Майер смогли прочесть имя сквозь пожелтевший пластик.

— Рокленд! — громко воскликнул Майер. — Рокленд?

«Я БУДУ ОДЕВАТЬ ЕЕ В ИНДИГО»

— Описание совпадает с тем, что… что осталось.

— Его застрелили или что? — спросил Майер.

— Я не знаю всего, что с ним сделали. Но думаю, его оглушили, раздели, привязали проволокой врастяжку и заткнули рот кляпом. А потом с ним проделали много разного. Пожалуй, наиболее сильное впечатление производит ножевой порез, который идет поперек живота, потом вниз до середины бедер, потом снова через бедра дюймах в шести повыше коленей. И всю кожу с этого участка аккуратно содрали. По-видимому, глаза ему выкололи чуть позже.

— Буду очень тебе признателен, если ты на этом и закончишь, — сказал Энелио.

— Даже Рокленда нельзя было… — начал Майер.

— Ты в этом уверен? — перебил я.

Немного подумав, он добавил:

— Если бы мы могли понять, в каких условиях формировался характер Уолтера Рокленда…

— То мы бы узнали, — вновь перебил я, — как он стал таким гнусным, поганым и злобным сукиным сыном.

Неподалеку от Оксаки Энелио неожиданно затормозил, остановившись у бордюра, и обернулся, одновременно обращаясь к нам обоим.

— Я уважаемый гражданин штата Оксака. У меня здесь есть определенное влияние. Я счастливый человек и рад оказать любезность своему другу Макги.

— Я очень ценю это.

— Но я не собираюсь идти в полицию и объяснять, как случилось, что мы наткнулись на этот труп. Они уже и так на меня косо поглядывают, а на вас и подавно. Мне бы не хотелось становиться плохим гражданином. Если вы сообщите о трупе, то имейте в виду — я ничего не знаю о сегодняшней поездке. Одна симпатичная маленькая пышка подтвердит, что мы с ней провели долгую-предолгую сиесту. Вообще-то я и в самом деле собирался к ней. Я не люблю, когда меня тошнит, от этого жутко болит голова. Но вы, конечно, имеете полное право сообщить о Рокленде.

— Было бы хорошо, если бы полиция была в курсе, — кивнул Майер.

— Я думаю, завтра один из пилотов нашей местной авиалинии заметит с воздуха блеск металла в этой промоине и сообщит об этом в полицию.

— В таком случае, дон Энелио, — сказал я, — у меня тоже пропадает охота выполнять свой гражданский долг. Вот только как быть с его бумажником?

— На твоем месте я бы тщательно стер с него все отпечатки и опустил в почтовый ящик отеля «Маркес дель Валье».

— Считай, что он уже там. Как только посмотрю, что внутри.

Они даже не повернулись ко мне.

Триста шестьдесят два песо, что означало двадцать восемь долларов девяносто шесть центов. Водительские права, выданные во Флориде. Квитанция на регистрацию пикапа, на пару месяцев просроченная. Туристская карточка. Меленькая помятая записная книжка с перепачканной красной пластиковой обложкой, более чем наполовину заполненная адресами, телефонами и различными заметками. Просмотрев несколько последних страниц, я обнаружил адрес и телефон Брюса Банди. Видно, убийца не знал о ее содержимом, иначе забрал бы ее с собой. Было ясно, что записная книжка требовала более долгого и тщательного изучения. Я спрятал ее в карман. Еще я нашел медицинскую карточку-сертификат из Майами-Бич с отпечатком большого пальца и фотографией.

Энелио отвез нас туда же, где мы встретились, — к отелю «Маркес дель Валье». По дороге я чувствовал, как моя дурацкая физиономия то и дело расплывается в идиотской улыбке. Это один из многих любопытных феноменов человеческой реакции. Во всех нас прячется какая-то мерзкая и веселая скотина, постоянно напоминающая, что мы живы, в то время как кто-то другой мертв. Она продолжала настойчиво напоминать мне, как глубоко врезалась проволока в запястья Уолтера Рокленда, втиснутая туда судорогами могучих мышц, реагирующих на невыносимую боль.

Все, больше ему не придется шнырять среди гостей отеля у бассейна, разнося полотенца, не придется наваривать по двести процентов на продаже сигарет с «травкой». Теперь тебе уже не принимать никаких решений, дружок, все проблемы решены для тебя раз и навсегда.

— Вы отличные ребята, — твердо сказал Энелио. — Вы просто потрясающие ребята. Лита мне сказала, что сестрички из Гвадалахары просто балдеют от вас и говорят, что такого отличного отпуска у них еще не было. Я благодарен вам, что вы оправдали мое доверие. Так что давайте больше не будем о смерти, а? Меня это совершенно не прельщает. И вообще, не стоит нам сегодня собираться, как мы планировали. Ровно через… сорок минут я буду лежать в глубокой горячей ванне, войдет Лита с бутылкой ледяного вина и нальет мне бокал, а когда я его выпью, возьмет большую мочалку и особое мыло и разотрет мне спину, потом нальет мне еще, и я скажу ей, что сегодня мы никуда не пойдем, потому что с женщиной в объятиях я проживу вечно. Короче говоря, любезные джентльмены, советую вам провести сегодняшний вечер порознь, заказать в номер еду и выпивку и заставить девушек из Гвадалахары смеяться, а потом плакать, потому что смех и слезы — это вещи, свойственные живым. Возможно, завтра у меня будут для вас новости. Адиос, амигос.

Было уже начало шестого. Майер занял столик на веранде, а я прошел в туалет и тщательно вымыл руки, лицо, шею и, посмотрев на себя в зеркало, увидел на своей физиономии ту же идиотскую улыбку. Стерев отпечатки пальцев с бумажника, я опустил его в почтовый ящик. Майер дожидался меня, потягивая холодное «негро-модело».

— Я стараюсь ни о чем не думать, — предупредил он. — Прошу тебя, давай сегодня ни о чем не думать.

— Нет, так нет.

— Но я вспоминаю тот день на борту «Битой масти», когда я пытался сказать Бикс что-то такое, чтобы ей было легче смириться с безобразной смертью Лиз, а ее прекрасные темно-синие глаза были такими… вежливыми и абсолютно безразличными. Я пытался пробиться к ней и вызвать хоть какую-нибудь искреннюю реакцию, неважно — как. Расшевелить ее и заставить пробудиться. Эх, не будь я так раздражен своей неудачей, постарайся я получше, так может быть, в тот день…

— Майер, Майер, Майер…

— Да знаю я. Я ношу это в себе как вечный укор. Незаживающая рана. А внутренние раны быстро не заживают. Вся моя жизнь — это сплошные угрызения совести. Если бы мне удалось это, если бы удалось то… Где мы, Трэвис? Где мы, черт возьми?

— В Оксаке. Вспомни девиз торговой палаты: «Останьтесь В Оксаке Еще На Один День».

— Наверное, мне уже все равно.

— Жаль портить отпуск этим милым девочкам только потому, что дело приняло такой оборот, Майер.

— Ладно тебе, Трэвис.

— Господи, когда у тебя начинаются переживания, ты становишься невыносимым.

— Ну… Маргарита довольно молода и… черт возьми, Макги, сейчас все, что приносит удовольствие, выглядит постыдным, греховным и… грязным. Я — распутный старикашка, который мучается от раскаянья. Нам пора домой.

— Значит, мы можем вернуться в Лодердейл, в край упругой и загорелой молодой плоти и французской кухни с высоким содержанием крахмала, а потом гадать, кто же это все натворил, и переживать — может быть, стоило остаться чуть подольше и выяснить все до конца?

— Или не выяснить.

— Кто-то проделывает все это не ради денег. Его совершенно не волнуют маленькие улики, что остались в бумажнике. Рокленд провалялся мертвым в этой душной алюминиевой коробке аж с седьмого августа, и я думаю: что если тот, кто его убил, подогнал пикап к краю обрыва, долго-долго обрабатывал Рокленда, а потом столкнул машину вниз, присыпал землей, накидал сверху веток и ушел? Это было наказание, соответствующее грехам Рокленда. Весь этот план был разработан и выполнен человеком с очень больной психикой.

Знаешь, Майер, скорее всего, Рокленд был способен проделать с другими то же самое, что проделали с ним. Вспомни — это он был тем милым парнем, который затащил Бикс Боуи на кукурузное поле. Это он был тем искусителем, который в конце концов уничтожил Карла Сейшенса. И, скорее всего, именно он подстроил Бикс аварию.

Майер медленно и выразительно пожал тяжелыми плечами.

— Еще есть Банди, — неуверенно сказал он. — Мы ведь точно не знаем, рассказал ли он нам все и… Ладно, забудь об этом. Рокленда убил тот, кто по каким-то причинам очень его невзлюбил.

Неожиданно у меня за спиной возникла леди Ребекка Дайвин-Харрисон и нежно сжала рукой мое плечо.

— Трэвис, дорогой! Как я рада снова тебя видеть!

Она была с другом — загорелым юношей ростом шесть футов с лишним — во всяком случае, его глаза находились на одном уровне с моими. Это был жилистый молодой человек с волнистыми светлыми волосами, лицом и скромными манерами очень похожий на уроженца фермерского Среднего Запада.

— Познакомься с Марком Вуденхаузом, — сказала Бекки. — Чудесное имя, не правда ли?

Внезапно загар парня приобрел совсем уж кирпичный оттенок.

— Он работал в какой-то глухой деревушке, и я наткнулась на него совершенно случайно, он тащился по шоссе, весь потный и грязный с чудовищным рюкзаком, потому что у него не было денег на автобус. Это была благотворительная работа, правда, дорогой?

— Да, мэм.

— И я искренне убеждена, что паразиты вроде меня должны использовать любой шанс, чтобы выразить глубокое восхищение таким замечательным молодым людям, как Марк, правда, Трэвис?.

Я не мог разглядеть ее глаз за темными стеклами очков, но мне показалось, что она подмигнула.

— Не желаешь к нам присоединиться? — спросил я.

— О, огромное спасибо, но боюсь, что нет. Нам еще надо сделать кое-какие важные дела, правда, Марк, дорогой? Рада была увидеться. Надеюсь, Трэв, ты еще здесь задержишься. Пойдем, Марк.

Выглядела она прямо-таки сногсшибательно — оживленная, напористая, полная кипящей, почти невероятной энергии. Глядя, как она, грациозно покачивая своими упругими и четко очерченными бедрами, исчезает в длинном проходе между столиками, я вдруг вспомнил старый случай, очень подходящий к данной ситуации.

Мы с моим старым другом Биллом Уордом вышли на маленькой лодке в Мексиканский залив у побережья Манасота-Ки и, забросив удочки, медленно дрейфовали в поисках чего-нибудь интересного и съедобного. Но рыба не клевала. Мимо пролетала чайка, и исключительно со скуки Билл прицелился в нее пальцем и тихо сказал: «Бах!» В тот же миг чайка, по-видимому заметив какую-то рыбешку на поверхности, камнем рухнула вниз. Билл, вытаращив глаза и раскрыв рот от изумления, повернулся ко мне, случайно направив «роковой» палец на меня. «Эй, не наставляй на меня эту штуку!» — поспешно сказал я.

— И вот теперь ты сидишь, — пробормотал Майер, — и мучаешься от ревности и зависти.

— Мальчик умер с улыбкой на устах.

— Да, чертовски нелегко ему будет возвращаться со своим рюкзаком в эту его глухую деревушку.

— Поползет на четвереньках. Так на чем мы остановились?.. Что ты скажешь насчет Уолли Маклина?

— Бедняга Уолли! — хмыкнул Майер. — Как он выразился по поводу того, что он собирается сделать? А, он пытается «помочь этим ребятам». Впрочем, может быть, это выражение уже не соответствует его намерениям.

— Для человека, посвящающего все свое время поискам дочери, он плохо организован. Он даже не выяснил имен тех, кто сначала был с ней в одной группе.

Мы немного посидели, молча разглядывая посетителей.

— Кому-то пришлось чертовски долго и у всех на виду возвращаться из того места, где мы нашли прицеп, — сказал Майер. — Если только, конечно, перед тем, как столкнуть машину с обрыва, он не сгрузил с нее взятую напрокат «хонду».

— Да брось ты! Уолли пытается наладить связи. Он очень упорный человечек.

— Помнишь, он рассказывал нам о разговоре с Роклендом? Он сказал, что некий таинственный незнакомец пытался вытянуть из него деньги в обмен на возвращение любимой доченьки. Если бы Уолли видели вместе с Роклендом… за сколько до того, как с ним приключилось это досадное происшествие?

— Мы предполагали, что это должен был быть последний день июля. Рокленд прожил еще пять дней. Но мог ли этот дохляк-коротышка вырубить Рокленда на достаточно долгий срок, чтобы успеть скрутить его проволокой и заткнуть ему рот кляпом? Что-то непохоже. И мог ли он устроить бойню на Койотепек-роуд? Всех троих?

Я еще раз обдумал все это и наконец сказал:

— Пункт первый. Допустим, чисто теоретически, Уолли считал, что Джерри Неста был вместе с другими. Он мог застигнуть Майка врасплох, а потом убить обеих женщин, прежде чем они успели убежать. Потом он должен был обнаружить, что Джерри там нет. Пункт второй. Он специально говорит мне, что в то утро проезжал по Койотепек-роуд на своем мотоцикле.

— Нет, Трэвис, — покачал головой Майер. — В плохие игры мы играем.

— Согласен. Но только он — наш общий знаменатель, и нам надо его вычеркнуть. Если мы этого не сделаем, он нам лишь все запутает.

Майер сходил в отель и, вернувшись, сообщил, что ключ в ячейке, а значит, Уолли Маклина нет. Я спустился с веранды и положил в его ячейку записку с просьбой позвонить мне в «Викторию». Потом появились сестры из Гвадалахары с новыми прическами и элегантно одетые: высокие каблуки, перчатки, вечерние сумочки и шикарные платья, больше подходящие для ночной жизни в Гвадалахаре или Мехико, чем для сентябрьского вечера в Оксаке.

Их веселые улыбки и сверкающие глаза померкли, и они обменялись многозначительными взглядами, когда заметили, что мы с Майером до сих пор в пропыленной походной одежде.

Я сказал, что нам очень жаль, у нас не было времени переодеться, но сегодня был трудный день, и пусть они простят нас за мрачный и усталый вид. Энелио Фуэнтес тоже устал, и они с Литой не придут.

Елена придвинула стул поближе и положила ладонь мне на запястье. Немного погодя я заметил, что Майер и Маргарита ушли. Елена сказала, что все, чего бы я ни поделал в тот вечер — cualquer tu quieres[13] — понравится и ей. Я ответил, что хочу вместе с ней спокойно выпить и пообедать, а потом заняться любовью, на что она заметила, что это она планировала в любом случае.

Последний луч заходящего солнца, перед тем как скрыться за гору, коснулся ее лица, окрасив его в оранжевый цвет. Она сидела, слегка нахмурившись и вопросительно глядя на меня. Черные зрачки, ставшие в оранжевом свете темно-коричневыми, белки глаз с голубоватым оттенком, указывавшим на превосходное здоровье, щеточка пушистых ресниц, удлиненный овал лица, матово-золотистая кожа, микроскопические бисеринки пота, застывшие на верхней губе крупного, резко очерченного рта… Потом неожиданно ее глаза потускнели, уголки губ опустились вниз, голова слегка склонилась. Она глубоко и порывисто вздохнула, медленно выпустила воздух и с улыбкой сказала:

— Querido[14], почему мы так долго здесь сидим?

Спину вам могут отлично вымыть и в душевой, при этом вовсе не обязательно пользоваться какими-то особыми мылом и полотенцем. Джин с тоником тоже прохладен и приятен, а в сочетании с горячим душем позволяет чувствовать себя сибаритом. Вскоре и я был готов поверить, что бучу жить вечно.

Из отеля нам принесли великолепные стэйки, и, закончив есть, мы поставили тележку с посудой у крыльца, выключили свет и сидели, тихо попивая кофе и любуясь звездами. Именно в этот момент сподобился позвонить Уолли.

— Трэв? Это Уолли. Я только что нашел у себя в ячейке вашу записку. Вы… вы что-то узнали про Минду?

— Хотел бы вас порадовать, Уолли, но увы… Но есть кое-что еще. Мы с Майером хотели бы поговорить с вами, когда вам будет удобно.

— О чем?

— Мы считаем, что было бы неплохо суммировать все, что нам известно на данный момент. Как вы думаете?

— Ну… наверное, вреда от этого не будет.

— Когда вам удобно?

— Что если завтра утром? Вы видели развалины в Ягуле? Это всего в десяти милях отсюда по дороге в Митлу.

— Я видел указатель, когда мы в последний раз проезжали по той дороге.

— Там так тихо, что можно спокойно сесть и… все хорошенько обсудить.

— Конечно, Уолли. Тогда до встречи.

Разговаривая с ним, я слышал, как Елена закрыла дверь и щелкнула замком. Слышал стук каблуков по кафелю, потом ощутил покачивание кровати, когда она села на нее с другой стороны. Шорох нейлона и шлепанье босых ног. Короткий взвизг молнии, шуршание материи, щелканье застежек и вновь покачивание кровати. Я положил трубку. И вот рука на моем плече уже настойчиво увлекает меня вниз и теплые мягкие губы плотно прижимаются к моим губам, в то время как другой рукой она дергает пояс халата, который я надел после душа, и я слышу, как в глубине ее горла зарождается тихое бессвязное урчание, довольное мурлыканье…

— Ты этого хочешь? — прошептала она. — Превратить плохой день в хороший? — Крепко обняв меня, она тихонько застонала. — Кто-то делать тебе плохо, Елена все исправит. Вырвет ему глаза. Отрежет язык. Сломает все кости, verdad[15]?

Какая-то мысль промелькнула у меня в голове, но в тот момент я был слишком занят, чтобы сосредоточиться.

Я вернулся к ней вновь, когда Елена, что-то нашептывая, отдыхала, положив мне голову на плечо и разметав по моей груди тяжелую копну длинных густых волос. Откуда-то из глубин подсознания всплыло воспоминание о том, что когда-то я читал, как доисторические воины, оказавшись в плену, очень боялись быть отданными живьем женщинам враждебного племени. В угрозах Елены, в том, что именно она была готова сотворить с моим обидчиком, была такая яростная убежденность, что в нее было невозможно не поверить.

Рокленд проник в поместье Эвы Витрье, намереваясь увезти Бикс Боуи на машине Банди. С каким, должно быть, злорадством Банди узнал, что Эва тоже может поддаться обыкновенным человеческим чувствам и до безумия влюбиться в девушку, которую она встретила на улице. Бикс и Минда гостили у нее довольно долгое время и, вполне возможно, могли рассказать Эве Витрье кое-какие неблаговидные подробности о своем отпуске в Мексике.

Стало быть, рано или поздно миссис Витрье должна была сделать какие-то шаги для удовлетворения своей страсти к Бикс. Возможно, по-настоящему их связь началась после того, как ей стало известно о пассивном отношении Бикс к использованию ее в физическом плане. Также разумно предположить, что Минда Маклин была против, и не исключено, что это она послала Харлану Боуи записку с просьбой забрать ее.

А учитывая, что Эве Витрье было известно, какие гнусности Рокленд творил с Бикс в прошлом, что именно он повинен в ее пристрастии к наркотикам, а в конечном итоге и в ее гибели, что произошло бы с Роклендом, вернись он в дом Витрье?

Она запросто могла изуродовать его и оставить в таком виде, в каком я его нашел. Сдирание кожи и ослепление могло даже выражать ее символическое отношение к мужской сексуальности. И, возможно, ее деньги позволили ей нанять человека, которому она могла доверять, и способного совладать с Роклендом, скрутить его и предоставить для ее зверских забав, а потом спрятать машину, прицеп и труп в одном месте.

Если так, то встреча с Уолли Маклином будет только пустой тратой времени. Но все уже обговорено, и мы ничего не теряем, если пройдем через это. Я подумал о своей системе дознания, способной за двенадцать секунд вывернуть его наизнанку, но понял, что в этом случае мы увидим только одно, а именно — большое-пребольшое ничто.

Неожиданно Елена задергалась во сне, тихо и испуганно повизгивая. Я разбудил ее и нежно успокоил. Она сказала, что ей приснился страшный сон: как будто меня разбили на мелкие кусочки и, если она сумеет вовремя меня собрать, я выживу. Но, пока она пыталась собрать меня, маленькие мокрые кусочки расползались в разные стороны.

В четверг утро выдалось таким же солнечным и жарким, как и накануне. Отвезя Елену в город, я вернулся в коттедж, сел за стол и внимательно просмотрел маленькую красную записную книжку Рокленда. Там были адреса людей не только из Майами и Майами-Бич, но и со всей страны; по-видимому, они принадлежали людям, в разное время жившим в «Султане» и прибегавшим к одной из услуг Рокленда.

Записи и пометки оказались слишком зашифрованными, чтобы из них можно было извлечь хоть какую-то пользу. Например, такие вещи, как: «Л. 2 Суб. дн.», «2 дюж. номер 20-Б», «100 долл. Реб. в 7-м». И еще несколько адресов: Банди, поместье Эвы Витрье, отель, где останавливались Бикс с Миндой, и еще один, выглядевший так: «И. В. Риверета. Фиеста-Д, Мех.». Все остальные страницы в блокноте были чистыми. На внутренней задней стороне обложки был записан его номер карточки социального страхования.

За завтраком я поделился с Майером своей системой дознания.

— Если я начну наезжать на него постепенно, у него будет время собраться, если, конечно, он и в самом деле наш клиент. Поэтому я вывалю на него все сразу, без предупреждения, а потом мы как пара орлов будем следить за его реакцией — за губами, глазами, горлом… Ни один человек не сможет достаточно быстро овладеть собой, чтобы скрыть замешательство, особенно если я буду дружелюбный, любезный и понимающий.

Я рассказал ему свой план, и он его одобрил. Впрочем, Майеру доводилось видеть, как это и срабатывало, и проваливалось.

Доехав до поворота на Ягул, мы свернули с автострады на разбитую извилистую дорогу, и вскоре в паре миль к северу показался высокий круглый холм, вершина которого была покрыта старинными каменными постройками. Вырулив на широкую стоянку, мощенную булыжником, я остановился. Кроме нас там были только старый седан с мексиканским номером и маленькая «хонда».

Когда мы вышли из машины, из развалин по извилистой тропинке на стоянку спустилась мексиканская семья, возбужденно переговариваясь, и начала занимать места в седане. По этой же тропинке мы направились вверх. Из тени выступил невысокий угловатый человечек и взял с нас плату за осмотр.

Чистое утреннее небо сияло ясной голубизной, как на фотографии, сделанной кодаковской пленкой. С отдаленного склона холма почти вертикально взмыл в воздух стервятник. Из каменистой почвы группами торчали высокие кактусы с большими красными лепестками.

Неожиданно тропинка вывела нас во дворик, предназначавшийся для традиционной игры в мяч. Это был длинный, утопленный в землю прямоугольник с пологими стенами из тщательно подогнанных камней и возвышением, откуда за игрой следили жрецы. Нижние места предназначались для остальных зрителей’. Я подумал, что отбивать мяч от этих стен было непростой задачей. Археологи утверждают, что капитану выигравшей команды отрубали голову. Это считалось великой честью, навсегда заносилось в летописи и заставляло команду поддерживать форму.

Посмотрев на вершину отдаленного холма, возвышавшегося над краем фасада храма, мы заметили на фоне неба силуэт — коренастую фигурку, машущую нам руками.

Поднявшись по каменным ступеням к храму, мы обнаружили за фасадом целое скопище маленьких двориков и каменных стен без крыш, образовывавших настоящий лабиринт из комнат и коридоров. Мы начали карабкаться вверх по узкой тропинке, слегка задыхаясь от непривычной высоты.

Над нами с сияющей улыбкой возвышался Уолли Маклин.

— Ну разве это не великолепно?! Вы только посмотрите, отсюда видно и следующую долину! Отличное место в стратегическом отношении. А вот эти ямы… раньше здесь были могилы. На возвышениях хоронили только самых больших шишек. Все могилы, какие только сумели отыскать, разграбили, потому что в некоторых были золотые украшения. Надо же! Золотые клады, подземные ходы, астрономия, нейрохирургия — как подумаешь обо всем этом, ум за разум заходит!

На нем была грубая из неотбеленного хлопка рубашка, купленная на местном рынке, синий берет, бордовые шорты, которые наверняка сползли бы с его округлого брюшка, если бы не широкий кожаный ремень со множеством серебряных заклепок, и сандалии — тоже с рынка. В руках он держал желтую плетеную сумку с двумя ручками, похожую на корзину. Толстые линзы его очков прикрывала насадка в виде темных пластмассовых шторок. Его козлиная бородка прекрасно подходила к подобному одеянию.

— Знаете, Трэв, когда Минда вернется, я хочу показать ей все эти места. К «хонде» можно приделать еще одно сиденье, и тогда мы исколесим эту часть Мексики вдоль и поперек!

Майер слегка обошел его, занимая нужную позицию, и теперь мы оба могли видеть его лицо.

— Уолли, боюсь, что у вас ничего не выйдет, — сказал я.

— Что вы, это обязательно поможет!

— На какое-то время — да. Но рано или поздно полиция найдет того мальчишку, который видел, как вы засыпали землей грузовичок в овраге, выяснит, что вы сделали с Роко, а там одно за другим — вы и опомниться не успеете, как вас арестуют за убийство Майка, Дэллы и той мексиканки.

Это было примерно то же самое, что я проделывал в детстве с лягушками в школьной лаборатории. Подключаешь батарейку, втыкаешь в нужное место проводок, и скользкая мертвая лапка начинает дергаться.

Он застыл, уставившись на нас с Майером. Его губы растянулись в некое подобие улыбки, а потом сложились в изумленный кружок. И еще раз, и еще…

— Что вы такое несете, черт бы вас побрал?!

— Слишком долго, Уолли, — печально сказал Майер. — Слишком долго вы соображали, как получше сыграть, слишком многое вам пришлось обдумать. Вы даже застыли.

Глядя на Уолли, было трудно поверить, что он убийца, хотя это было ясно так же четко, как если бы я прочел его признание на десяти страницах.

— Уолли, — сказал я, — в какой-то степени я еще могу понять то, что вы сделали с Роклендом. Слишком много всего на вас сразу навалилось. Эти трое — Сейшене, Неста и Рокленд — приохотили вашу девочку к наркотикам, по очереди спали с ней, унижали ее, и тогда, Уолли, у вас что-то произошло с психикой. То, что вы сотворили с Роклендом, доказывает, что вы больны. А это значит, что вы должны поехать в город, рассказать обо всем и попросить помощи, потому что у вас на счету еще и Майк Баррингтон, и Дэлла Дэвис, и Люс.

— Я знаю. С этим все вышло совсем не так. В том смысле, что я бы не так переживал, если бы мне достался и Неста. Я обошел дом сзади и перелез через стену. Когда я перед этим проезжал мимо, у ворот стоял красный джип, а когда вернулся, его уже не было. Надо было дождаться, когда он вернется. Но я боялся. Понимаете, я должен был убить его. И убью, я поклялся.

— Но они-то что вам сделали… или Минде? — спросил Майер.

Уолли Маклин нагнулся и подобрал маленький треугольный керамический черепок.

— Мне нравятся те, что с орнаментом, — медленно произнес он. — Люблю представлять, как сотни и сотни лет назад люди выцарапывали в глине эти маленькие узоры, чтобы посуда была красивой. Во всем этом есть что-то странное. Сегодня утром я нашел осколок, напомнивший мне о пепельнице, которую мне сделала Минда в первом или во втором классе, на ней были очень похожие волнистые линии. Он у меня здесь в сумке. — Уолли открыл ее и сунул руку внутрь, что-то нашаривая.

Выхватив оттуда какое-то оружие, он взмахнул им так быстро, что я даже не успел разглядеть, что это было. Он просто резко мотнул рукой, отводя ее в сторону Майера. Послышался тошнотворный звук удара твердого предмета по черепу, и Майер упал, расслабленно и вяло, как мешок с костями. Плавно продолжая то же движение, Маклин замахнулся на меня, и я отпрыгнул, одновременно выгнувшись назад, но даже тогда почувствовал лицом движение воздуха.

Он стоял, слегка пригнувшись и покачиваясь из стороны в сторону, пока я осторожно отступал. Майер, дважды перевернувшись, скатился вниз по склону футов на пятнадцать, пока верхняя часть его тела не скрылась в одной из маленьких открытых могил.

Только теперь мне удалось разглядеть оружие Уолли. Это была отполированная палка из твердого дерева около двух футов длиной, на конце которой на плетеном кожаном ремешке, продетом в грубое металлическое кольцо, болтался гладкий неровный камень размером чуть меньше персика.

Он бросился вперед, целя мне в голову, и промахнулся всего лишь на дюйм. Неожиданно я подумал, что в свое время многие из таких пузатых коротышек вроде Уолли Маклина показывали высший класс на танцплощадках.

— Я купил эту штуку в палатке на рынке, — пояснил Уолли. — С ней надо обращаться осторожно, тут нужна практика. Рукоятка гибкая, видите? Все, что нужно, это уметь владеть запястьем и правильно рассчитать дистанцию.

— Дайте мне помочь Майеру. Прошу вас, Уолли!

— Ему уже ничем не поможешь. Он мертв. Или умирает.

Когда он снова рванулся ко мне, я повернулся и побежал вверх по склону, но, начав спускаться по другой стороне холма, быстро оглянулся и увидел его всего футах в тридцати — он легко и уверенно нагонял меня. Я схватил камень, обернулся и швырнул его в Уолли. Тот отпрыгнул в сторону, и это дало мне возможность подобрать еще один неровный камень. Маклин быстро отступил назад.

Будь у меня больше времени, я бы смог подобрать камень более подходящего размера и веса. Я повернул его так, чтобы он плотно лежал в ладони. Теперь Уолли находился футах в пятидесяти от меня. Тщательно прицелившись прямо в его физиономию, я метнул камень. Он тут же отклонил голову, но лишь на необходимое расстояние, не более.

Возможно, я и сумею от него оторваться, но этого будет недостаточно. Я должен добраться до Майера, и как можно скорее. Положение мое оставалось весьма шатким. Даже если я наберу подходящих камней и забросаю его, все равно он может раскроить мне череп с таким же успехом, как он уже проделал это с теми тремя в старом доме на Койотепек-роуд.

Сумасшедшему плевать на чужую жизнь. Когда он утрачивает налет цивилизованности и такие вещи, как совесть и мораль, теряют для него всякий смысл, он превращается в животное, ведущее себя с первобытной жестокостью.

Он стоял на склоне ниже меня, медленно покачивая из стороны в сторону камнем на конце дубинки и прикидывая, что делать дальше.

Я подобрал камень размером с голову и, подняв его обеими руками, швырнул в него, словно футболист, выбрасывающий мяч из-за штрафной линии. Он равнодушно покосился на него и отступил вправо. Камень ударился об землю, подпрыгнул и покатился вниз по склону к храму. В развалинах стояла тишина, и, возможно, впервые в жизни мне захотелось увидеть группу болтливых туристов, обвешанных фотоаппаратами. Я не мог ткнуть пальцем куда-то за спину Уолли и крикнуть: «Смотри-ка, турист!» — в надежде, что он обернется и мне удастся попасть ему камнем в голову.

Но ведь проводил же он взглядом последний камень! Зажав в ладони пару камешков помельче и подобрав очередной булыжник величиной с дыню, я бросил его как можно выше и дальше. Пока Маклин следил за его полетом, я метнул в него свой первый «снаряд». Уловив краем глаза мое движение, он пригнулся, уворачиваясь, шагнул вперед, и в этот момент второй камень угодил ему прямо в лоб. Он отшатнулся и, перекувырнувшись, упал, а я тут же рванулся к нему. Приподнявшись на четвереньках, Маклин с залитым кровью лицом посмотрел в мою сторону. При падении он потерял берет, очки и свое оружие. Проворно нашарив на земле дубинку, он бешено замахал ею вслепую и попал мне по левой ноге чуть пониже бедра. Ощущение было такое, будто нога переломилась пополам. Я упал, перекатился и вскочил, немало удивленный тем, что мне это удалось. Маклин вытер кровь с глаз, уставился на меня, попятился и побежал вниз по склону. Я видел, как он упал, поднялся и исчез в лабиринте стен за фасадом храма.

Дрожа от напряжения, я заковылял к могилам на своей ноющей от боли и как будто остекленевшей ноге, безотчетно бормоча: «Прости. Прости, Майер, прости».

Я с трудом вытащил его из могилы и перевернул на спину. Он казался обмякшим и очень тяжелым. Над ухом у него была огромная шишка, щеки и лоб расцарапаны и кровоточили. Приложив ухо к его груди, я услышал, как бьется его сердце — бу-туп… бу-туп… бу-туп…

Большим пальцем я приподнял его веко, и на меня уставился пустой, невидящий ярко-голубой глаз. Второй глаз открылся сам и через некоторое время приобрел вполне осмысленное выражение.

— Это ты? Привет, — произнес Майер надтреснутым голосом.

— Ты умираешь?

— Вопрос спорный. Что случилось? Я видел Маклина на вершине холма. Мы начали подниматься. И вот я здесь. Я упал?

— Тебя ударили камнем по голове.

Он медленно поднял руку и потрогал шишку.

— Это моя голова? Так далеко выпирает?

— Сесть не хочешь?

— Надо подумать. Одна из особенностей экономистов — это толстые черепа. Зато мы счастливые люди с потрясающим чувством ритма.

— Что-то ты много болтаешь.

— Это помогает мне не думать о моей голове. Давай-ка попробуем сесть.

Он сел, некоторое время стонал, потом поднялся, и мы очень медленно двинулись вниз по склону.

— Ты-то почему хромаешь? — спросил он.

— Мне тоже досталось.

Я напряженно прислушивался, пытаясь уловить тарахтенье «хонды», но так ничего и не услышал. Усадив Майера на короткую широкую плиту, я взобрался на высокую стену и осмотрелся по сторонам. Мне удалось разглядеть часть стоянки — наш «фэлкон» и мотоцикл были на месте.

Я спрыгнул вниз, стараясь не закричать от боли, и надолго застыл, прислушиваясь. Пройдя несколько футов, я снова остановился, прислушиваясь к малейшему шороху.

Уолли выскочил из арки, моргая и пошатываясь, и замахнулся своей дубинкой, забыв сделать поправку на мой рост. Я отступил в дверной проем и камень на ремешке, вместо того, чтобы захлестнуть меня и раздробить ребра, ударился о стену за моей спиной. Ухватившись за палку и одновременно толкнув его ладонью в грудь, я вырвал у Маклина его игрушку. Он отлетел назад, вскочил на ноги и, повернувшись, пустился наутек. Я кинулся за ним без малейшей надежды догнать его — во всяком случае, не с такой ногой, — а чтобы посмотреть, куда он побежит.

Когда я доковылял до конца коридора и завернул за угол, он достиг ближайшей каменной лестницы, ведущей на нижний уровень.

Спускаясь по ступеням, он замедлил бег и попытался перейти на шаг, но проделал это недостаточно быстро, возможно потому, что без своих толстых линз не сумел правильно рассчитать расстояние, и по инерции его вынесло на внешний край лестницы. Перил там не было. Он замахал руками, пытаясь восстановить равновесие и удержаться на гладком камне, и исчез из виду.

Я услышал лишь короткий вскрик, который можно было принять за «А!» или «Нет!», завершившийся глухим стуком. Я спустился по лестнице и подошел к нему. Он лежал в белой пыли на правом боку — верхняя половина тела была в тени, нижняя — на солнце.

С трудом опустившись на колено, я нащупал большую артерию у него на шее. Артерия дрогнула, примерно через три секунды — еще раз, но с меньшей силой, а потом замерла. В горле у него захрипело — это из легких выходил воздух. Всю жизнь я слышал о предсмертных конвульсиях и всегда считал, что это выдумка. Теперь это подтвердилось. Классический пример.

Майер сидел на каменной площадке, положив ноги на верхнюю ступеньку лестницы. Лицо его было мертвенно-бледным.

— Я пришел сказать, что у меня сильно кружится голова. И… по правде говоря, мне немного страшно.

Я поднялся к нему и поддерживая свел вниз. Потом надел Уолли на голову его синий берет и подсунул ему под щеку одно из треснувших стекол от очков. Засунул деревянную рукоятку его дубинки себе за пояс, а каменный шар — в правый карман брюк, так что теперь был заметен только соединявший их кожаный ремешок.

Мы пересекли площадку для игры в мяч и спустились по тропинке на стоянку. Криком вызвав скособоченного билетера из его тенистого укрытия и, возбужденно показывая то на храм, то на «хонду», я пояснил на своем ломаном мексиканском, что человек упал, ему плохо. Сначала он слушал меня с озадаченным видом, но наконец все понял, и у него на лице появилось огорченное выражение. Я пообещал, что пришлю ambulanda, Crus Rojo, los doctores[16], втиснул Майера в «фэлкон» и уехал. Еще до того, как мы выехали на автостраду, он привалился к дверце.

Большая современная больница находилась на границе Ла Колонии и центра города. На каждом повороте я оставлял на асфальте следы резины, одной рукой вцепившись в руль, а другой пытаясь удержать Майера.

Маленькая, похожая на птицу медсестра торопливо выбежала навстречу машине из дверей приемного отделения, посмотрела на Майера, с шумом втягивающего воздух, и увидела шишку. Санитары уложили его на каталку и быстро увезли внутрь здания.

Появился большой смуглый человек в белом халате и сказал:

— Будьте любезны, сэр, отгоните вашу машину от подъезда. Вы можете поставить ее за домом.

— Мы с другом видели, как человек упал со стены храма в Ягуле. Пока мы бегали, чтобы сообщить об этом билетеру, мой друг поскользнулся и ударился головой. Тот, кто упал, — это американский турист. Что с моим другом?

— Его сейчас осматривают. Если вы отгоните машину, а потом зайдете в офис и поможете оформить документы на поступление…

Я так и сделал. Добродушная огромных размеров дама в регистратуре помогла мне перевести с испанского и заполнить формуляр, а затем, воспользовавшись ее телефоном, я позвонил Энелио Фуэнтесу и застал его буквально за минуту до того, как он собирался выйти из агентства. Энелио примчался со скоростью, которую могли себе позволить лишь избранные члены местного высшего света. Еще через двадцать минут прибыл доктор Эльвара, вызванный им в качестве консультанта. Это был молодой энергичный человек, судя по всему, привыкший отдавать приказы и совершенно лишенный каких бы то ни было эмоций. Через пятнадцать минут он вернулся в комнату ожидания и сообщил, что в лучшем случае у Майера тяжелое сотрясение мозга и ему некоторое время придется побыть под наблюдением врача.

— Как по-вашему, ему понадобится операция?

— Пока я не могу делать никаких предположений.

Но я-то знал, что он бы высказал свои соображения на этот счет, надо было лишь правильно сформулировать вопрос.

— Доктор Эльвара, если бы у вас было десять пациентов с таким же диагнозом, что и у моего друга, и точно с такой же шишкой на голове, скольким из них, на ваш взгляд, потребовалось бы хирургическое вмешательство?

— Г-м-м. Десять — это слишком мало для подобных сравнений. Возьмем лучше сто. Операция потребовалась бы по крайней мере двадцати из них, а возможно, и всем сорока.

— Сколько из ста операций могут оказаться неудачными?

— Возможно, пять, может быть — четыре.

— Сколько обычно требуется времени, чтобы определить, нужна ли операция?

— Ухудшение состояния наблюдается, как правило, в первые двенадцать часов. Но, чтобы знать наверняка, потребуется восемнадцать часов, а потом еще два дня наблюдений, прежде чем пациент будет выписан из больницы.

— Спасибо, доктор.

— Всегда к вашим услугам.

Таким образом, Майер, три шанса из десяти, что они вскроют тебе череп, и тогда в твою пользу двадцать шансов против одного. Что ж, значит, твой приятель-букмекер может поставить пятьдесят долларов против одного, что ты не выживешь, и все же при этом иметь двадцатипроцентное преимущество в свою пользу.

И тем не менее еще никогда в жизни двенадцать часов не тянулись для меня столь долго и томительно.

В одиннадцать вечера в четверг мы с Энелио и Маргаритой пришли навестить Майера. Маленькая палата, больничный халат, синяя щетина у него на подбородке, белый компресс на голове… Невысокая приземистая девушка в серо-белом больничном одеянии сидела рядом с его кроватью и измеряла давление.

— Надеюсь, когда-нибудь ты окажешь мне любезность и расскажешь, что тогда произошло, — сказал Майер. — Память отшибло начисто. Трэвис, ты уже не так сильно хромаешь.

— Мне вкололи что-то вроде новокаина.

Сиделка сделала какую-то пометку в журнале и начала измерять его пульс.

— Знаешь, Майер, по-моему, они отказались от мысли вскрыть тебе черепушку и порыться в содержимом.

Он вытаращил глаза.

— А они собирались?

— Весь день.

— Жаль было лишать их такого шанса.

— Сейчас мы собираемся в «Викторию», чтобы отметить это событие. Мы закажем выпивку на твою долю и по очереди будем пить за тебя.

— Салюд, и желаю удачи.

Однако, судя по тому, с каким видом Маргарита придвинула стул поближе к кровати, она не собиралась никуда уезжать. Сиделка что-то ворчливо возразила, и Маргарита, вскипев, обрушила на нее целый каскад возбужденных фраз на испанском. Девушка сразу примолкла и постаралась побыстрее закончить свое обследование.

Майер одарил нас совершенно бессмысленной улыбкой, я пообещал, что загляну к нему утром, и мы с Энелио вышли из больницы. Елена дожидалась нас в «фэлконе». Энелио доехал с нами до «Виктории». Высадив Елену у главного здания, я попросил ее подождать меня на веранде и, запарковав машину, мы с Энелио прошли пешком до коттеджа.

— Что слышно насчет пикапа?

— Забавная вещь. Один из наших пилотов, пролетая над той лощиной, заметил какой-то металлический отблеск и сообщил об этом федерале с. Может быть, они уже поехали туда, а может, поедут завтра. Пока что в городе разговоров об этом не слышно.

— Эх, если бы тогда в Ягуле мы были не одни, все сложилось бы по-другому.

— Туда ездит не так уж много народу. Иногда там по два-три дня подряд вообще никого.

Мы налили себе по бокалу. Энелио слегка приподнял свой и произнес испанский тост, который подходил на все случаи жизни:

— За здоровье, деньги, любовь и время, чтобы всем этим наслаждаться.

— Итак, — продолжал он, — теперь, когда с твоим другом все будет в порядке, ты вернешься домой и придумаешь какую-нибудь красивую ложь для ее несчастного папаши?

— Разве все уже закончилось? Весь сегодняшний день я либо волновался за Майера, либо составлял список вопросов, которые задал бы Уолли Маклину, будь у меня такая возможность.

— Что тебе понадобилось от этого свихнувшегося недоростка?

— Я хочу выяснить, кто свел его с ума. Кто-то должен был снабдить его достаточно грязной и в то же время правдивой информацией, которая фактически и превратила его в смертельное оружие.

— Кажется, ты говорил, что он беседовал с этим Роко?

— Да. Судя по всему, в первый же вечер после приезда. Значит, он ехал сюда, уже зная, кого искать. На мой взгляд, вполне логично предположить, что во время путешествия Минда послала ему письмо или открытку, где написала, кто с ней был и куда они направляются. В противном случае, что-то уж слишком быстро он вышел на Роко. Мне понятна точка зрения Роко — он хотел по-быстрому срубить деньжат. Это вполне в его стиле — продать человеку его же собственную дочь. Но ему не имело никакого смысла говорить Маклину, что она жить не может без «колес».

— Это еще что за чертовщина?

— Таблетки. Стимуляторы. Амфетамины. Декседрин. Они вырабатывают у человека психическую зависимость, и, чтобы получить кайф, ему с каждым разом приходится принимать их все больше и больше, пока он не превращается в настоящий комок нервов. У него появляется бессонница, он пытается избавиться от нее с помощью барбитуратов, и вот тут-то начинаются настоящие неприятности… Итак, Уолли Маклин приехал сюда искать Рокленда и нашел его. Рокленд сказал, что за вознаграждение он может привезти Минду. Ведь он знал, что девушки были гостьями Эвы Витрье. Все, что ему требовалось, — это разыскать Минду, под каким-нибудь фальшивым предлогом уговорить ее написать записку отцу и продать эту бумажку Уолли за половину суммы, обещанной за возврат девушки. Но Минда поссорилась с Бикс и за несколько дней до этого уехала в Мехико. Тогда Рокленд вернулся к Брюсу Банди и попытался ночью смыться с его вещичками, но сумел удрать только во второй половине дня в субботу. В этом случае Уолли Маклин имел в своем распоряжении остаток четверга, всю пятницу и половину субботы, чтобы выяснить, где могла быть его дочь. Я думаю, он мог выйти на поместье Витрье без всякой помощи со стороны Рокленда, во всяком случае, мне так кажется. В этой точке сходятся пути Уолли Маклина, Минды, Рокленда и Бикс. Значит, француженка могла знать что-то такое, что давало возможность окончательно прояснить всю картину… Как зовут того маленького адвоката?

— Альфредо Гаона-и-Наварес.

— Без него я не могу найти Эву Витрье, но он передает ей все важные новости?

— Может быть, не напрямую. В любом случае, Макги, я не очень-то рвусь участвовать в этих твоих играх.

— Какого рода сведения, полученные от постороннего человека, могут заставить Гаону поверить, что дело достаточно важное, чтобы решиться ее побеспокоить?

Энелио пожал плечами.

— Полагаю, он отвечает за ее здешнее поместье и обслуживающий персонал. Насколько я понимаю, он всегда, в любой момент должен быть готов к ее прибытию. Не представляю, какие могут возникнуть проблемы с домом, которые Гаона не мог бы решить сам, не обращаясь к ней за указаниями.

— Но ведь должен же быть какой-то способ.

— Трэвис, он крутой старик, и ему как раз и платят за то, чтобы мадам Витрье никто не беспокоил.

Энелио, нахмурившись, принялся бродить по комнате, время от времени отхлебывая из бокала. Неожиданно он остановился передо мной.

— Есть одна идейка! Хотя может и не сработать. В принципе, в Оксаку возможно дозвониться по телефону из любой точки земного шара. Только возможно. Но у нас такая «великолепная» ларга дистансиа телефонная связь, что взрослые дяди рыдают во весь голос. Гаона будет следовать инструкциям, если она поручила ему в случае необходимости звонить немедленно. И тогда… если ты каким-то образом сумеешь разузнать, куда он звонил… Но как мы это сделаем?

— Энелио, а что, если сообщение придет к нему по телефону?

— Ну и что? — Он непонимающе посмотрел на меня.

— Насколько я понимаю, междугородная связь, как правило, работает из рук вон плохо, так ведь?

— Плохо? Да иногда просто невыносимо!

— А местные линии время от времени выходят из строя?

— Если только раз в неделю, то это очень удачная неделя.

— Тогда, что если этот старый крючкотвор подумает, что говорит с телефонисткой?

— Кажется, я начинаю понимать…

— …и она скажет, что только что был срочный звонок от сеньоры Витрье, но, когда она попыталась до него дозвониться, его линия не работала и связь оборвалась еще до того, как она сумела определить, откуда и с какого номера звонила сеньора. Возможно, если у него есть номер…

Лицо Энелио медленно расплылось в улыбке.

— У вас великий талант, сеньор Макги, но вдобавок и одна отвратительная болезнь, которая заключается в потребности знать все на свете. Есть одна девчушка, которая отлично справится с подобной импровизацией, очень умненькая, симпатичная, такая, знаешь ли, непоседа… И зачем только я, Энелио Фуэнтес, ввязываюсь во всю эту ерунду?

— Потому что эта болезнь очень заразная.

Мы договорились, что завтра в половине одиннадцатого я приеду в агентство и мы посмотрим, что из этого получится.

Утром я первым делом отправился в больницу. Майер уже мог сидеть, а его компресс сменили на маленькую повязку. Шишка тоже заметно уменьшилась, но его ярко-голубые глаза превратились в узкие щелочки, окруженные синяками темно-лилового и кобальтово-синего оттенков, отчего он стал похож на рассеянную волосатую сову. Он сказал, что все здесь очень милы с ним, но, по его мнению, это исключительно потому, что в противном случае сеньорита из Гвадалахары может запросто бросить несколько фраз, от которых у больничного персонала начинают дымиться волосы.

Он спросил про Елену, Энелио и Литу, и я рассказал, как прошлой ночью мы устроили пикник в его честь — купили сыра, фруктов, вина и, расположившись при луне на руинах в Монте Альбан, пили за его здоровье, придумывали новые слова к старым песням и определяли созвездия. Он с завистью сказал, как он рад, что мы так здорово повеселились.

Когда я вошел в кабинет Энелио, все было готово и он с нетерпением дожидался начала нашей «операции». Девушку, избранную на роль телефонистки, звали Ампаро. Это была стройная брюнетка в розовом мини-платье, с короткой стрижкой, огромными темными глазами и задорной насмешливой улыбкой. Она позвонила по личной линии Энелио, не проходившей через коммутатор.

Хотя она тараторила по-испански слишком быстро, чтобы я мог следить за смыслом разговора, было ясно, что она отлично справится с задачей — она выбрала совершенно бесстрастный равнодушно-вежливый тон телефонисток междугородных линий, одинаковый во всем мире, с подчеркнуто четким произношением номеров.

Выслушав ответ, она заговорила снова, что-то записала в блокнот, лежавший рядом с телефоном, сказала что-то еще и несколько секунд сидела, прикрыв ладонью микрофон. Потом произнесла какую-то фразу, закончившуюся словом «моментито», поблагодарила собеседника и положила трубку.

Энелио подошел к столу, вырвал верхний лист из блокнота, наклонился к девушке и с чувством поцеловал ее. Она засияла и выбежала из комнаты.

— Она совсем рядом, — сказал Энелио. — Мехико, отель «Камино Реал», апартаменты категории «ФД». — Потом он подробно пересказал, как девушка изобразила телефонистку и сказала Гаоне, что все линии были заняты и она перезвонит немного погодя.

Энелио проверил расписание самолетов и выяснил, что если через пятнадцать минут я успею в аэропорт, то уже в двадцать минут первого могу быть в Мехико. Я не был одет для путешествия. Он быстро затащил меня в комнату рядом с его кабинетом, схватил какую-то одежду и запихнул ее в маленький чемоданчик.

Я вручил ему ключи от «фэлкона». Он пообещал, что предупредит Майера, все объяснит Елене, отгонит машину в отель, а ключи оставит на столике в коттедже. Я переоделся в его рубашку уже в бешено мчавшейся машине, а галстук закончил завязывать, когда мы подъезжали к аэропорту. Пиджак оказался слегка тесноват.

Самолет был готов к отлету, и никто бы не стал задерживать его ради меня, но все были необычайно рады оказать услугу сеньору Фуэнтесу.

Я поселился в отеле «Камино Реал» в пять минут второго без всяких предварительных заказов. Номер на одного. Да, сэр, конечно, сэр, спасибо, сэр. Номер 12–28 для джентльмена. Надеемся, вам у нас понравится, сеньор Макги.

Я сел на кровать и ознакомился с инструкцией, как позвонить в другие номера отеля. Но там не объяснялось, как дозвониться до номеров категории «ФД». Я решил попробовать через телефонистку. Почти без паузы она заявила:

— Я о-о-очень сожалеть, сэр, но мне сказали не соединять никого с эт-ти номера.

Г-м-м.

Я сел за стол и придвинул стопку бумаги с элегантным гербом отеля.

«Крайне необходимо побеседовать с Вами по делу чрезвычайной важности». Дата, подпись, номер комнаты. Заклеив конверт и надписав имя — сеньоре Эве Витрье, я спустился к стойке портье.

— Очень сожалею, сэр, но в отеле нет постояльца с таким именем. Обратитесь в отдел предварительных заказов, возможно, они знают, въехала ли она в отель.

Г-м-м.

Я вышел на улицу и в маленьком магазинчике неподалеку от отеля купил бритву, зубную щетку и прочие предметы первой необходимости.

Судя по всему, эта дама и здесь умудрилась понастроить стен. Любит она, чтобы ее окружали стены, желательно с зазубренными осколками стекла поверху.

Вернувшись в отель, я слонялся по вестибюлю до тех пор, пока не высмотрел коридорного с достаточно приветливым выражением лица, и предложил ему десять песо, чтобы он доставил мой пакет с туалетными принадлежностями в номер 12–28, тем самым дав понять, что я постоялец отеля. Когда он вернулся, я снова подозвал его.

— Скажите, все комнаты в отеле имеют номера, но похоже, здесь есть телефонные номера с буквами вместо цифр.

— Что, сеньор? Не понимать.

— Si el nümero de telefono es effay day, donde esta ei cuarto?[17]

— О! О, да, сеньор. Эт-то не есть комнат. Эт-то люкс. В другая част отель, вон там. «Эффей» значит «Фиеста». Эффей-а, эффей-бе, эффей…

Догадка забрезжила в глубине моей памяти. Ну конечно! Маленькая красная записная книжка Рокленда. «Фиеста-Д». И имя, которое я никак не мог вспомнить. Я предпринял несколько попыток. И. В. Риватера. И. В. Травиата.

Похоже, но не то.

Эва Витрье. Старая игра в анаграммы. Вытащить из имени по одному «и» и «в» и получится «ЭАВТРЬЕ». Немного фантазии и… совершенно верно — И. В. Риверета.

Вкладываю ту же записку в новый конверт, надписываю новую фамилию — миссис И. В. Риверете — и снова к стойке.

— Будьте любезны, проследите, чтобы это письмо доставили по назначению.

Сверившись со списком, портье кивает.

— Да, сэр. Благодарю вас, сэр.

Возвращаюсь к себе в номер, включаю телевизор и жду. Жду…

В четверть пятого снимаю трубку после второго звонка.

— Мистер Макги? — У нее глубокий приятный голос с этим странным французским произношением гласных и слегка раскатистым «р», характерным для настоящей парижанки.

— Он самый и есть. — Грамматика разочаровывает.

— Я п’лучила вашу записку. Что это за дело чрезвычайной важности?

— Речь пойдет о Беатрис Боуи, Уолтере Рокленде, Минде Маклин, Уолтере Маклине и, конечно, о вас.

— Да? Возможно, для вас это и важно, но не для меня.

Что ж, по крайней мере она хотя бы не бросила трубку.

— Хочу напомнить вам, что полиция Оксаки располагает официальным документом, что мисс Маклин и мисс Боуи останавливались в вашем доме. Там же зафиксировано, что вы опознали труп и что мисс Боуи подозревалась в попытке контрабанды наркотиков на территорию Соединенных Штатов.

— Ко мне это не имеет ни малейшего отношения. Я бы не позволила втянуть себя в подобную историю.

— Все дело в том, что вы оказались в нее втянутой. Сейчас я нахожусь в весьма щекотливом положении. Я должен вернуться во Флориду и отчитаться перед отцом мисс Боуи. Но если я приду к нему, так и не найдя ответов на большинство его вопросов, то ему ничего не стоит дать этому делу ход по дипломатическим каналам. Я разговаривал с Альфредо Гаоной, вашим адвокатом в Оксаке. Он наотрез отказался помочь мне связаться с вами. Но, по-моему, из разговора с ним я понял, насколько вы цените ваше уединение.

— И теперь, мистер Макги, вы намерены каким-то образом угрожать мне?

— Нет. Но если я не смогу дать мистеру Харлану Боуи необходимых ответов и он будет вынужден продолжать это дело, то мне кажется, мексиканское правительство в качестве дипломатической любезности организует полное и официальное расследование. Не думаю, что в подобных обстоятельствах вы сможете… отсидеться за вашими стенами.

Последовала такая долгая пауза, что я даже испугался — уж не повесила ли она тихонько трубку? Потом она сказала:

— Мне всегда нравилось жить в этой стране, но… видите ли, мне ничего не стоит завтра же уехать отсюда и никогда не вернуться.

— Я думаю, с вашей стороны это был бы довольно странный поступок.

— Меня совершенно не интересует ваше мнение по поводу моих поступков.

— Просто я хотел сказать, что это было бы чересчур неадекватной реакцией на столь простую вещь, а ведь я всего лишь хочу заполнить белые пятна. Это не займет у вас много времени. И потом я оставлю вас в покое.

— Вы придумали хитрый способ, чтобы узнать имя, которым я здесь пользуюсь. Бедный Альфредо был ужасно расстроен, когда узнал, что я ему не звонила. Насколько я понимаю, вы узнали, где меня найти, обманув этого пожилого человека. И уж конечно, он не называл вам это имя, которое я сама придумала. Хорошо, мистер Макги, думаю, я смогу уделить вам немного времени, чтобы вы задали свои вопросы. Вы будете у меня в номере ровно в семь?

— Большое спасибо. Буду у вас ровно в семь.

Крыло, отведенное под номера-люкс, было обставлено куда более роскошно, чем остальная часть отеля, — широкие коридоры, пушистые ковры, абстрактные картины на стенах. Номера категории «Фиеста», находившиеся на четвертом этаже, стоили от сорока до трехсот долларов в день. В крыле было пять этажей. Несколько «Фиест» были двухэтажными и соединялись внутренней лестницей — огромная гостиная на четвертом этаже, выходившая в просторный окруженный стенами сад на крыше, и по две спальни и ванные на пятом. Девушка за стойкой сказала, что несколько люксов арендованы на постоянной основе с первого дня открытия отеля: одни — бизнесменами для ведения деловых переговоров, другие — частными лицами.

Я нажал на бронзовую кнопку звонка и, заметив, что в дверь врезан глазок с широкой линзой, с трудом подавил привычный импульс прикрыть его большим пальцем.

Дверь приоткрылась на шесть дюймов — ровно настолько, насколько позволяла тяжелая медная цепочка, и в образовавшуюся щель на меня посмотрела Эва Витрье. Описание Энелио полностью подтвердилось. Казалось, ее тонкое лицо, целиком состоявшее из четких линий и прямых углов, и в самом деле хранит строгое и в то же время загадочно-лукавое выражение Нефертити. Высоко зачесанные черные волосы. Длинное изящное горло, но не хрупкое, а скорее мускулистое. Маленькие полные губы. Красивые, немного странно расставленные глаза — один был скошен под чуть более острым углом, чем другой. На ней был длинный до пят домашний халат цвета морской волны с широким веерообразным воротом и золотистым шнуром, плотно охватывавшим ее стройную талию. Она выглядела необычайно чувственной и энергичной женщиной.

За ее спиной я разглядел со вкусом обставленную гостиную со стеклянными дверями в дальней стене, сквозь которые был виден патио с садом, таким цветущим и зеленым, что с трудом верилось, что находишься на четвертом этаже.

— Так это вы и есть мистер Макги? Я не собираюсь приглашать вас войти, поскольку я здесь одна. Кроме того, я не вижу оснований, почему я должна тратить на вас столько времени. Но мне было любопытно… наверное, я хотела посмотреть, насколько ваша внешность соответствует вашему голосу.

— Ну и как, соответствует?

— Разве это так важно? Мне казалось, что вы должны быть крупным мужчиной, но выглядеть… как-то более по-американски — с небольшим брюшком, лысоватым и с маленькими умными глазками за толстыми стеклами очков. Я бы предпочла, чтобы вы так выглядели, потому что сейчас вы меня просто смущаете. Такой мускулистый, загорелый, пышущий здоровьем… похоже, где-то в глубине души вы посмеиваетесь надо мной и специально стараетесь выглядеть таким… расслабленным. Возможно, отчасти это уловка, чтобы создать впечатление верного пса, которого можно послать принести палку или загрызть какого-нибудь зверька. Итак, если вы скажете, какие белые пятна вы хотите заполнить, я, так и быть, коротко отвечу на ваши вопросы, чтобы в вашем отчете все было гладко и пристойно.

— О’кей. Какого числа Минда Маклин покинула ваш дом и уехала в Мехико?

— Двадцать восьмого июля, в понедельник. Она была очень нервной, раздражительной и… надоедливой, так что, когда она попросила у меня денег в долг, чтобы уехать, я с удовольствием выполнила ее просьбу.

— Сколько?

— Точно не помню. Кажется, две тысячи песо.

— На чем она поехала?

— Понятия не имею. По-моему, она говорила, что кто-то отвезет ее на машине. Я не обратила особого внимания. Мне было попросту неинтересно.

— А зачем вообще вы их пригласили к себе? Ведь с первого взгляда было ясно, что мисс Боуи принимала наркотики.

— Я их пожалела. Порой человек совершает импульсивные поступки и, как правило, впоследствии раскаивается. Мне казалось, что я могу им помочь.

— А вы не пытались что-нибудь предпринять в связи с ее пристрастием к наркотикам?

— Разумеется. По моему вызову в Оксаку прилетел доктор, который умеет хранить чужие тайны, и провел ее полное медицинское обследование. Она была в ужасном состоянии — это результат наркомании, хронического недоедания плюс глисты и несколько легких инфекций. Что касается Маклин, то ей в основном требовались отдых и калорийная пища, и вскоре она уже была в состоянии помогать мне ухаживать за Боуи. Я и сама уделяла ей немало времени, поскольку у меня есть кое-какой практический опыт — мой первый муж, прежде чем умер, тяжело проболел целых полтора года… Я делала ей все предписанные врачом уколы, чтобы подавить постоянно возвращавшуюся тягу к героину.

— И вы знали, на что шли?

— Порой становится скучно, и время от времени начинаешь чувствовать себя немного… бесполезным. Но если ты становишься кому-нибудь нужным, то это помогает самоутвердиться. Я планировала нанять человека отвезти ее домой во Флориду, когда она почувствует себя достаточно окрепшей.

— Когда мисс Боуи покинула ваш дом?

— С каждым днем она становилась все более тревожной и неуверенной. В субботу какой-то молодой человек пришел ее навестить, и Бикс попросила у меня разрешения покататься на машине с этим юношей. Я подумала, что будет полезно проверить ее волю и желание вылечиться. Вот она с ним и уехала. Когда она не вернулась вечером в субботу, я была разочарована и даже… разозлилась. Но ведь нельзя же держать своего гостя взаперти. Но она не вернулась и к вечеру воскресенья. А в понедельник утром мой повар отправился на рынок и, вернувшись, рассказал, что какая-то неизвестная девушка упала с горной дороги. Я вызвала своего адвоката, попросила его связаться с полицией и договориться об опознании. Конечно, тело было страшно обезображено, но я сразу узнала, что это Беатрис Боуи, по цепочке, которую она носила на лодыжке, и красной туфле. Полиция явилась ко мне домой и потребовала ее вещи. Все это подействовало на меня очень угнетающе, поэтому я в тот же вечер уехала в Мехико.

— Она преодолела свою болезнь?

— Я давала ей ряд лекарственных смесей, каждая из которых была слабее предыдущей. Это обычный метод лечения. Возможно, она смогла бы излечиться полностью, не знаю. Мне кажется, у нее было огромное желание убежать от самой себя, стереть из памяти весь известный ей мир.

Ничего не скажешь, она аккуратно заполняла все мои белые пятна.

— Когда мистер Маклин пришел к вам с расспросами о своей дочери?

— Дайте подумать… По-моему, это было в субботу во второй половине дня.

— Тогда вы должны были предложить ему прийти еще раз, поскольку в то время думали, что Бикс вот-вот вернется с прогулки.

— Значит, это было в воскресенье, потому что я его не приглашала вернуться. Он оказался очень утомительным и болтливым человеком.

Белые пятна у меня кончились. Оставался только один, самый последний вопрос, услышав который, она, вполне возможно, тут же захлопнет дверь.

— Миссис Витрье, пыталась ли Минда Маклин помешать вашей связи с мисс Боуи?

Она застыла, глядя на меня, и на секунду мне показалось, что она даже перестала дышать. Затем ее губы скривились в циничной презрительной усмешке и у нее вырвался короткий, хрипловатый и какой-то лающий смешок.

— Мистер Макги, и вы все еще удивляетесь, почему я отгородилась от окружающего мира? Где всегда найдется кто-то, готовый облить вас грязью, не так ли? Посмотрите на меня, неужели вы можете поверить во всю эту чушь?

— Ну… признаться, это нелегко.

— Мистер Макги, я похоронила четырех мужей. Все они были намного старше меня и очень богаты. Что делать, если я очень отзывчива к пожилым людям. Возможно, это моя слабость, не знаю. Я любила их, но каждый раз в этом старались найти какую-нибудь мерзость. Все эти скабрезные смешки относительно того, что, дескать, уж я-то позаботилась, чтобы они умерли именно в постели. К счастью, они оставили мне больше чем достаточно денег и теперь я вне досягаемости всяких грязных сплетен.

— Может быть, эти сплетни начались, когда вы начали привозить с собой этих рослых, румяных и симпатичных горничных? Разумеется, по одной каждый раз.

— О?.. Да, понятно. Этого вполне достаточно, не так ли? Но как нелепо! На самом деле, мистер Макги, все очень просто — я помогаю в работе одному брюссельскому институту. Реабилитация и тренировка молодых девушек с нарушениями психики. Я даю им год на тренировку, и, когда они оставляют службу у меня, каждая из них становится компетентной, дисциплинированной и вежливой работницей. Порой невозможно оградить себя от злобных домыслов кучки скучающих бездельников. Я — загадка, а они ищут ответы на нее. Мне кажется, вы сообразительный и в достаточной степени сложный человек. Но в вас есть некая легкость, осознание удовольствия от жизни, разве нет? И жизненный стиль, который вас, по-моему, устраивает. Вы меня заинтриговали.

— В таком случае, миссис Витрье, мы квиты.

— У вас еще остались белые пятна?

— Если я вспомню еще что-нибудь, то с удовольствием вернусь, постою здесь в коридоре и немного с вами побеседую.

— Извините, но это был ваш единственный шанс.

Она улыбнулась и, не говоря ни слова, захлопнула дверь. Я поплелся назад по коридору. Прекрасная попытка, Макги. Ты провернул это дело с шиком. А кроме того, у тебя есть жизненный стиль, который тебя устраивает, хотя в данный момент не особенно.

Что-то здесь не так. Но что? Она оставила меня в коридоре. Она любит уединение и это понятно — слишком много охотников найдется даже на часть ее денег, оставшихся от четырех покойных мужей. Где все слуги? Ну ладно, это один из самых больших отелей в мире и здесь вам окажут сколько угодно самых разнообразных услуг, особенно если снимать такой роскошный номер постоянно. А кроме того, у ее горничной мог быть просто выходной.

Когда я дошел до весьма щекотливой для нее темы, почему она не хлопнула дверью, а стала что-то объяснять? Что ей было терять?

Эх, и почему я только не попытался завалить ей весь этот спектакль, просто-напросто притащив с собой Брюса Банди? Да потому что знал, что она все равно солжет. А откуда же ты это узнал, Макги, скажи, раз ты у нас такой хитрющий, умный и «в достаточной степени сложный» малый? А ниоткуда, разве что чисто интуитивно. Только бы не упустить это ощущение. Майер говорит, что все лежит на поверхности, надо лишь это увидеть и понять.

Ну и что же такого я видел, но не понял? Закрыв глаза, я сосредоточился на комнате у нее за спиной. Ого! Ну-ка, ну-ка, назад. Что-то здесь есть. Так… Угол кофейного столика. Коробочка от конфет. Откуда ты знаешь, что это конфеты? А потому, что там на полу, черт возьми, валялись эти самые штучки. Какие еще штучки? Скомканные кусочки фольги — красные, желтые и синие, в какие обычно заворачивают дорогие конфеты.

Значит, она сластена.

И бросает мусор на пол под кофейный столик?

Может быть, она неряха.

Но разве остальная часть комнаты — та, что тебе удалось разглядеть, — не была настолько аккуратной, что казалась практически стерильной?

И запахи, исходившие от этой женщины: тонкий и вяжущий аромат духов и резкий дух джина. Джин и конфеты? Ну и ну!

Что ж, это большой отель, и здешняя администрация наверняка взяла за правило не давать никакой информации о постояльцах. Но в больших отелях работает многочисленный персонал, среди которого всегда найдутся новые люди, еще не научившиеся как следует держать язык за зубами. А гости так или иначе не могут обойтись без горничных, официантов, коридорных и уборщиц, без прачечной и химчистки, службы ремонта телевизоров и даже выгула собак…

Мое наступление на отель, начатое с посещения сотрудников службы размещения и бюро путешествий, а также телефонисток на коммутаторе, с треском провалилось. Тогда я принялся обходить магазинчики, которых в отеле было великое множество, сверкая своей белозубой улыбкой и выискивая клерков, более-менее сносно знающих английский.

— Вы говорите по-английски? Прекрасно. Послушайте, надеюсь, что вы поможете мне выбраться из ужасной переделки. Я только что был в гостях у миссис Ривереты из «Фиесты-Д» и теперь мне позарез нужно послать туда пару маленьких подарков. Должно быть, я слегка перебрал, потому что у меня вылетели из головы все имена, кроме миссис Ривереты. Вот я и подумал, может быть, она у вас что-нибудь покупала и просила отправить покупку ей в номер? Вы случайно не запомнили каких-нибудь имен?

Вот так ходишь-ходишь, заговариваешь зубы, а в ответ — словно играешь на «одноруком бандите» — слышишь только безрадостное «кланк», «кланк», «кланк», и вдруг в маленькой лавочке, торгующей серебряными украшениями, оно сменяется громким «ДИНГ!».

Продавщица, симпатичная энергичная девушка, нахмурившись, долго перебирала свои записи и, наконец, вытащила какую-то карточку.

— Да! Кажется, я что-то припоминаю. Вот только не уверена — это гость, проживающий в отеле, или кто-то из приглашенных на фиесту. Обычно за такие покупки миссис Риверета расписывается сама и они заносятся на ее счет. Очень мило с ее стороны.

Вот, посмотрите, на этой копии есть какое-то имя — Ми-инда Маклин. И еще куча наборов инициалов «М.М.» для личных вещей и багажа. И еще браслет с такими же инициалами. А в чем дело? Что-нибудь не так?

— Нет-нет, вы оказали мне огромную помощь. Вы даже не представляете, как я вам благодарен.

Стало быть, все продиктовано достаточно трезвым и циничным расчетом — потеряв первую избранницу в аварии на горной дороге, француженка просто-напросто компенсировала потерю за счет второй девушки. Во время нашего разговора дверь так и осталась закрытой на цепочку. Может быть, в таком случае вторая избранница гостит здесь не по своей воле? Что, Макги, захотелось побыть в роли благородного спасителя? Но так или иначе, поговорить с Миндой необходимо, поскольку она была самым близким Бикс человеком.

Выйдя на улицу, я перешел через дорогу и внимательно осмотрел здание отеля. Через некоторое время я нашел место, откуда хорошо просматривались верхушки деревьев в патио четвертого этажа и узкие балкончики, проходившие вдоль окон спален «Фиест» на пятом этаже. Вновь поднявшись на четвертый этаж, я прошел по длинному прямому коридору, измеряя шагами расстояние от лестницы до двери «Фиесты-Д», а потом вернулся на улицу и проделал тот же путь вдоль здания отеля. Оказалось, что окна спален «Фиесты-Д» должны выходить на седьмой и восьмой балконы, если считать от дальнего конца здания.

Участок крыши в районе теннисного корта и вертолетной площадки пользовался огромной популярностью у влюбленных парочек и любителей поглазеть с высоты на огромный шумный город. Время от времени вдоль парапета проходили представители охраны отеля, лениво поглядывая по сторонам. Я потратил почти полтора часа, пытаясь выбрать удобный момент для выполнения задуманного, поскольку люди, как правило, начинают очень пристально наблюдать за теми, кто долго разгуливает вдоль края крыши.

Наконец, дождавшись, когда последняя пара направилась к лестнице, я подошел к выбранной мной точке спуска, перепрыгнул через парапет и быстро скользнул за ферму с прожекторами, каждую секунду ожидая, что меня окликнут.

Итак, переждав немного, я начинаю двигаться вдоль карниза, стараясь помягче ступать на ушибленную ногу, в которой при каждом неловком движении возникает болезненное ощущение. Ничего не скажешь, хорошо меня приложил Уолли своей дубинкой. Цепляясь за стену, взбираюсь на ферму с прожекторами и, встав на самый верхний, подпрыгиваю и хватаюсь за карниз пятого этажа. Крыша на этом уровне не освещена. Пересекаю крышу и, перегнувшись вниз, считаю узкие балкончики. Семь и восемь, выбирай любой. Поскольку семь — счастливое число, выбираю восьмой. А теперь, похоже, мне предстоит падение в садик на крыше четвертого этажа с высоты в тридцать футов.

Вдоль края балкона проходила цементная оградка высотой фута четыре с половиной. Так, будем считать, что от меня до нее десять с половиной футов. Шириной она была дюйма в четыре и имела плоскую поверхность.

Сняв ботинки, я связал их шнурками и повесил на шею. Проверил карманы, чтобы в неподходящий момент не загреметь ключами или мелочью.

Ну что ж, все приготовления закончены. Теперь оставалось только молиться на мягкое приземление, опущенные шторы и незапертую дверь.

Уцепившись руками за карниз, я немного повисел, еще раз просчитывая все свои действия, и разжал пальцы. Я удачно приземлился прямо на ограждение и через мгновение растянулся на полу балкона. Между шторами оставалась щель дюймов восемь в ширину, сквозь которую пробивалась полоска света, куда более яркого, чем мне казалось сверху. В спальне горела только одна лампа, отбрасывая на потолок неясные блики света. За ней царил полумрак, в котором я сумел разглядеть только открытую дверь в ванную. Слева стояло низкое кресло, стул и кофейный столик, справа в поле зрения выступал какой-то угол, по-видимому, кровати, стоявшей у стены.

Похоже, слишком яркий свет для ночного освещения. Впрочем, мне-то это как раз на руку. Хотя, скорее всего, комната просто пуста.

Встав на колени, я нащупал край скользящего экрана, закрывавшего балкон, и очень мягко и осторожно потянул его. Он беззвучно отошел на целый дюйм. Потом еще на один, еще… И тут в полной тишине послышался тяжелый и какой-то стонущий вздох. Я чуть не подпрыгнул от испуга, но в этот момент кто-то произнес вполголоса короткую фразу, и я поспешно пригнулся.

Отодвинув экран до приоткрытой двери, я понял, что даже для того, чтобы протиснуться в спальню боком, мне понадобится еще как минимум несколько дюймов. Я уже взялся за косяк двери, как вдруг застыл, услышав дыхание — не глубокое «вдох-выдох» спящего, а клокочущий хрип выбившегося из сил бегуна-марафонца. Судорожные всхлипы и повизгивания, становясь все глубже и чаще, перешли в сдавленное рычание и внезапно оборвались безошибочно узнаваемым тихим протяжным стоном женщины, испытывающей высший момент наслаждения. После короткой паузы — шепот и бормотание, слишком тихое, чтобы можно было разобрать слова. Потом — тишина. Все ясно. Играть придется по новым правилам.

Скрипнули постельные пружины, и чья-то бледная тень, неожиданно промелькнув мимо угла кровати, остановилась на свету, глядя в сторону балкона. Я быстро отпрянул назад, но то, что я увидел, запечатлелось в моей памяти навсегда.

Обнаженная, с такой ослепительно-белой кожей, что, казалось, ее тело сверкает и переливается в падавшем с потолка луче света. Безупречная фигура, роскошная и в то же время стройная. Соски нежно-розового цвета, мягкий рыжеватый кустик на лобке. Именно эта картина, а не фотография помогла мне мысленно перенестись почти на год назад. Именно она стояла с тем же мягким задумчиво-мечтательным выражением лица на носу яхты в белых шортах и красном топе, любуясь игрой света на поверхности воды озера Уорт. С возвращением на свет божий из вашей флоридской могилы, мисс Бикс.

— Любимая? — произнес грудной голос француженки. — Ты слишком вспотела, чтобы стоять на таком сквозняке. Ты простудишься.

— Эва, а можно мы выйдем на балкон и посмотрим на звезды? — Это был голос маленькой девочки, скромной и послушной.

— Конечно, милое дитя. Только давай сначала что-нибудь накинем на себя.

Интересно, нет ли зазора между шторами в дальнем конце балкона, чтобы можно было наблюдать за ними из темноты? Тихо прокравшись туда, я обнаружил достаточно широкую щель и увидел, как Эва накинула девушке на плечи длиннополый фиолетово-синий халат. Я отчетливо слышал, как она спросила:

— Тебе хорошо со мной?

Девушка быстро обернулась и порывисто и нежно обняла Эву. Ласковые перешептывания, тихий торжествующий смех, долгие поцелуи. Потом Бикс скрылась в тени, а Эва, слегка улыбаясь, осталась стоять на краю круга света. По сравнению с Бикс ее тело было более худощавым и угловатым и, несмотря на женственность, создавалось впечатление некой функциональности, что еще больше подчеркивало ее наготу. Смугловатая кожа, острые груди с широкими темно-янтарными сосками, плоский упругий живот, низ которого был покрыт треугольником темных курчавых волос, сильные мускулистые бедра…

Появилась Бикс с серым халатом, явно сшитым на заказ, и держала его, пока Эва не оделась.

Эва Витрье затягивала пояс халата, когда я распахнул дверь балкона и шагнул в комнату.

— Терпеть не могу врываться подобным образом.

Эва Витрье в ярости подалась ко мне, напоминая разгневанную домохозяйку — тыльные стороны ладоней уперты в бока, локти выставлены вперед. Думаю, если бы я знал французский, то ее слова в этот момент вырывали бы из меня клочья кожи, оставляя дымящиеся кратеры. Резко повернувшись, она метнулась к телефону на ночном столике, но, едва сняла трубку, я опустил ладонь на рычажки аппарата. Тогда она ударила меня трубкой по лбу. В ответ я закатил ей увесистую пощечину, от которой она рухнула на четвереньки. Медленно поднявшись, она сказала:

— Бикси, милочка, пойди в ванную и закрой за собой дверь.

— Но, Эва, я хочу посмотреть.

— Делай, что тебе говорят. А то завтра не будет ни сюрприза, ни конфет.

Девушка молча повернулась, вошла в ванную и закрыла дверь. И тогда Эва рванулась ко мне, целясь мне в глаза десятью длинными ногтями.

Рыцарство — качество замечательное, но порой оно совсем не к месту.

Поэтому, подпустив ее поближе, я встретил ее мощным хуком снизу в живот. Ноги француженки оторвались от пола и, мелькнув пятками, она приземлилась в дальнем конце комнаты на свою «пятую точку», которой с давних пор так восторгался Энелио. По инерции она проехала еще пару футов и, перевернувшись, оказалась на коленях. Медленно распрямившись, она дотянулась до стула, с трудом вскарабкалась на него и оправила халат, хрипло хватая ртом воздух.

Вся ее ярость и энергия испарились на глазах. Я прошелся по комнате, включил верхний, свет и все лампы. Закрыл стеклянную дверь балкона, задернул полосатые шторы.

Наконец она выпрямилась и с ненавистью посмотрела на меня.

— Вы знаете, за это я могу вас убить.

— А я могу затащить вас в ванную и попробовать научить дышать под водой.

— Что вы ищете?

— Что-нибудь, чем вас связать. Потом мы проверим, сколько бумажных салфеток влезет вам в рот, после чего я затолкаю вас под кровать, одену мисс Боуи, отвезу ее в посольство и оттуда позвоню ее отцу.

— Подождите! Сядьте и послушайте меня хотя бы минуту. Мистер Макги, я фактически вернула ее с того света. Вы не представляете, на кого она была похожа. Даже я не догадывалась, как она на самом деле хороша.

— И на чем же она сидит в последнее время? Ведь сейчас она явно «не в фокусе».

— Совсем без ничего она не может обойтись. И не думаю, что ей это вообще когда-нибудь удастся. Она принимает чарас. Мой агент привозит его из Калькутты. По действию он похож на марихуану, но гораздо сильнее, потому что используют только вытяжку в виде смолы. Я позволяю ей выкуривать всего три тоненькие сигары в день. Мы делаем из этого настоящую церемонию. Неужели вы не понимаете? Ее психике был нанесен слишком большой ущерб. Она не может существовать в реальном мире.

— А, значит, ваш мир — это просто волшебная сказка, да? Лучшего для нее и быть не может?

— Здесь ее любят и защищают. Я всячески забочусь о ее здоровье. У нас есть глупые маленькие игры. Я заставляю ее следить за собой, вовремя менять одежду…

— …и делаете ей уколы от чумки, и чистите шерстку, чтобы блестела, а в один прекрасный день похороните ее в ямке у себя в саду, а сверху положите маленький покрытый мхом камень.

— Какой же вы, однако, циничный подонок! Ну хорошо. Что, если я просто устала от всех этих унизительных взаимоотношений?

— Это после четырех престарелых мужей?

— Знаете, я сама заработала все, что у меня есть, и заплатила за это хорошую цену. Все они используют вас как помойное ведро, мусорный бак удобной формы, точно так же, как эти самцы использовали Бикс. Но теннис, яхты, активные постельные забавы — и старики долго не выдерживают. Я честно заработала эти деньги. Право на уединение. Свободу…

— Стало быть, она получает любовь. От вас.

— Я увидела ее и Минду на городской площади и пошла за ними. У каждой скамейки им приходилось останавливаться, чтобы Бикс могла отдохнуть. Я должна была с ней познакомиться, ведь им была нужна помощь. А вы знаете, что до встречи со мной она так и не пробудилась в сексуальном плане? Представляете, сколько мне для этого понадобилось сдержанности и терпения? Но сейчас она с каждым днем возбуждается все быстрее. Она очень чувственная. И она навсегда поселилась на Лесбосе, потому что это единственный остров, где она может познать любовь.

— Да, француженка, там довольно поэтичная атмосфера. И чего вы добиваетесь? Хотите оставить ее при себе, в своем доме?

— Она не в состоянии вынести ни малейшего соприкосновения со своей прошлой жизнью, иначе все труды пойдут насмарку и она станет тем же, чем была до этого. Я устроила так, что ей выдали новую туристическую карточку на имя Минды Маклин. Это обошлось мне в круглую сумму. Я увезу ее… в другую страну, где ничего не стоит купить ей новую личность.

— Скажите, француженка, сбросить Минду Маклин с горной дороги вам тоже обошлось в кругленькую сумму?

— Все было совсем не так.

— А как?

— После того, как Бикс начала поправляться, Минда стала очень подозрительной и шпионила за мной до тех пор, пока не застала меня, когда я… ласкала Бикс таким образом, что… это нельзя было спутать ни с чем другим. Она устроила безобразную сцену, наговорила мне кучу гадостей и после этого каждую минуту — и днем, и ночью — старалась оставаться с Бикс. Тогда я попыталась соблазнить Минду, потому что знала, что в этом случае она будет молчать, но она вела себя так, будто имеет дело с какой-то порочной тварью, и пообещала рассказать все отцу Бикс. Тогда я, дождавшись, когда Минда выйдет из дома, позвонила своей подруге, которой полностью могла доверять, и попросила приехать ко мне на своей машине, забрать Бикс и привезти ее в Мехико, в этот самый отель. И побыть с ней в номере, пока я не смогу приехать.

Когда Минда вернулась, я спросила, не видела ли она Бикс; сказала, что она пошла погулять и я за нее очень волнуюсь. Минда сразу заподозрила какой-то подвох и заявила, что никуда не уйдет, пока я не отведу ее к Бикс.

Дверь ванной открылась и оттуда показалась Бикс.

— Эва, мне надоело там сидеть. Я устала.

— Пожалуйста, милая, потерпи еще чуть-чуть.

— Ну… хорошо, — неохотно сказала девушка и ушла.

— В субботу днем, — продолжала Эва, — ко мне домой явился Рокленд и потребовал встречи с Миндой. Она об этом не знала. Я приказала проводить Рокленда в садовый домик за бассейном и велела Рамону и его племяннику оставаться поблизости. Я уже говорила, что это был мерзкий тип, скользкий и весьма самонадеянный. Он так откровенно обрадовался, что до него никто еще не приходил и не спрашивал Минду. Мне потребовалось всего несколько простых угроз, чтобы выяснить, что он договорился за деньги доставить девушку ее отцу. Он думал, что если провернет это дело с умом, то получит десять тысяч американских долларов. Мне стало совершенно ясно, что, если все это получится, Минда тут же обратится за помощью к отцу, чтобы забрать у меня Бикс. Было столь же очевидно, что в этом случае Маклины просто сочтут своей обязанностью ознакомить с положением дел и отца Бикс. Поэтому я предложила Рокленду в два раза больше, чем он рассчитывал получить от мистера Маклина, если он увезет Минду достаточно далеко, чтобы к тому времени, когда она вернется, я бы успела уехать и она никогда не смогла бы меня найти.

Я дала ему пять тысяч долларов, чтобы он отвез ее в Котцакоатлос на побережье залива Кампече под тем предлогом, что именно там находится Бикс. Добираться туда из Оксаки довольно долго и неудобно — что-то около трехсот миль. У Рокленда была машина. Он должен был бросить там Минду без гроша в кармане и быстро вернуться назад. Мы договорились, что я буду ждать его до вечера понедельника, а в девять часов улечу в Мехико. При встрече я должна была вручить ему остальные деньги, а он, если его будет допрашивать полиция, скажет, что одолжил Бикс денег на дорогу в Штаты.

Но ночью с субботы на воскресенье Эву Витрье разбудили и сказали, что молодой американец вернулся. Рокленд заявил, что слишком устал, чтобы тащиться в такую даль, и подумал, что будет вполне достаточно завезти девчонку в горы. Когда он сказал, что знает, где находится Бикс, Минда охотно согласилась поехать, но потом что-то заподозрила. В сумерках Рокленд незаметно свернул с шоссе и углубился в горы. Ему совсем не улыбалось терять такой ценный «товар», как Минда, поэтому он собирался привязать ее к дереву в стороне от дороги, провести в горах все воскресенье, а в понедельник съездить в город, получить деньги от француженки, вернуться за Миндой и завершить сделку с Уолли.

В воскресенье днем он заснул на переднем сиденье. Спал он так крепко, что скорее всего Минда сумела вытащить у него из кармана ключи от машины, вставить в замок зажигания, тихонько открыть переднюю дверцу и вытолкнуть его из машины. Потом она захлопнула и заперла дверцу и на бешеной скорости рванула в сторону Оксаки, но не справилась с управлением и сорвалась с обрыва. Рокленду пришлось ждать несколько часов, прежде чем он сумел забраться в кузов одного из проезжающих трейлеров. Добравшись до Оксаки, он тут же направился к Эве домой.

— Эту машину он попросту украл, но был абсолютно уверен, что владелец не заявит в полицию, и объяснил — почему. Конечно, с Миндой было очень нелегко, но все равно я бы ей такого не пожелала. С другой стороны, ее смерть во многом упрощала ситуацию. Согласитесь, взрослый человек должен уметь трезво смотреть на вещи, не так ли? Рокленд сказал, что хочет получить остаток обещанных денег. При этом мне показалось, что он на меня как-то странно смотрит. Вдобавок он потребовал возместить ему десять тысяч, которые он собирался получить за Минду.

К тому времени я уже начала догадываться, что он может представлять для меня определенную опасность. Чтобы обезвредить его, мне надо было сделать вид, будто… он может вертеть мной как угодно. Я сказала, что у меня нет при себе такой суммы в долларах, и предложила выплатить разницу швейцарскими франками. Я рассчиталась с ним полностью и даже назвала имя, которым пользуюсь в отеле. Он несколько раз пересчитал деньги и слишком много раз повторил, что больше мне платить ему не придется. Что, естественно, означало прямо противоположное.

Он заявил, что теперь мы оба втянуты в это дело, что он узнал от Минды о моих пристрастиях, но ему будет очень приятно лечь со мной в постель и воспользоваться мной как женщиной… просто в знак нашего взаимного доверия. Я сказала, что это не доставит мне ни малейшего удовольствия, но для него это не имело никакого значения. Я притворилась напуганной, умоляла его, а потом сделала вид, что вынуждена смириться с неизбежным, и спросила, не возражает ли он, если я выпью немного бренди, прежде чем все это произойдет. Как я и ожидала, он сказал, что и сам не откажется. Я подсыпала в бутылку снотворное и взяла серебряные стаканчики, чтобы он не заметил, как я выплюну бренди обратно. Вскоре он уронил голову на грудь и захрапел. Я забрала у него деньги и положила их обратно в стенной сейф. У меня оставалось довольно много мепередина, который иногда кололи Бикс, когда она становилась совсем неуправляемой. Десять маленьких ампул. Я приготовила шприц по всем правилам, даже проспиртованную ватку не забыла, но сделать укол так и не смогла. Порой задаешь себе вопрос — можно ли убить человека? У меня была дюжина причин это сделать, но я так и не смогла, хотя пыталась сама себя убедить…

В конце концов Эва его связала и до рассвета расхаживала по комнате, стараясь решить, что же делать дальше. Когда он начал шевелиться, она вколола ему сильное снотворное. Рано утром в понедельник к ней пришел Уолли Маклин. Она приняла его в садовом домике и рассказала ему кое-какие живописные подробности о мексиканских каникулах Минды, перенеся на нее все то, что случилось с Бикс, включая и эпизод на кукурузном поле, когда Рокленд заставил ее обслуживать крестьян, возвращавшихся домой. Уолли чуть удар не хватил. Когда он, наконец, немного пришел в себя, Эва добавила, что, возможно, Минда мертва и виноват в этом исключительно Рокленд. Также она пообещала, что, если Уолли сумеет достать машину и приедет к ней к десяти вечера, он сможет забрать с собой Рокленда и отвезти его в полицию.

В тот же день она узнала, что личность погибшей девушки по-прежнему не установлена, и ей сразу пришло в голову, что если она опознает Минду и скажет, что в последний раз она видела ее в субботу, уезжающей с Роклендом, то оградит себя от любых дальнейших обвинений.

— Но, когда я увидела, как… как ужасно обезображен труп, я поняла, что его можно выдать за кого угодно. Конечно, Минда носила на лодыжке ту цепочку, но кто мог утверждать, что у Бикс не было точно такой же? Или что красные туфли не ее? У меня были документы и вещи обеих. Я лихорадочно соображала… Если бы я сказала, что умерла Бикс, то она несомненно стала бы моей. Я опознала ее и, когда полицейские пришли ко мне домой, отдала им ее вещи. Потом привезла сюда документы Минды и устроила так, что при продлении визы удалось обойтись без присутствия Бикс.

В ту ночь я отослала всех слуг и сама открыла ворота мистеру Маклину. Я помогла ему свести вниз Рокленда и засунуть его в багажник американского седана. Мистер Маклин вел себя очень странно — насвистывал, ходил на цыпочках, говорил, что все прекрасно, что скоро Минда вернется в Оксаку и он будет ее здесь дожидаться. Рокленд едва стоял на ногах. Мистер Маклин похлопал его по спине, назвал «сынком» и сказал, что все будет сделано на высшем уровне. Я решила, что теперь со мной все будет в порядке, но, когда закрыла за ним ворота, меня совершенно неожиданно вырвало. Рано утром в четверг я улетела из Оксаки. Бикс была просто счастлива снова увидеть меня.

Бикс снова вышла из ванной.

— Эва, прошу тебя… пожалуйста…

— Ну хорошо, милая моя девочка. Сядь на диван и веди себя тихо. Мистер Макги, ну разве можно сказать, что с ней плохо обращаются? Я о ней забочусь. Я увезу ее в тихое укромное место, где ее никто не узнает. Посмотрите, как ей идет этот цвет. На этом фоне ее темно-синие глаза выглядят почти фиолетовыми. Я буду одевать ее в индиго, в голубой, зеленый, серый… Костюмы прохладных тонов только подчеркивают ее красоту. Я могу контролировать… ее потребность сбежать от реальности с помощью наркотиков. Ей не будет одиноко или скучно, она всегда будет окружена вниманием и лаской. Может ли она рассчитывать на все это дома? Кого вы им вернете, Макги, если до конца выполните свою грязную работенку? Неизлечимую наркоманку? Законченную психопатку и лесбиянку? Разве не милосерднее будет позволить ей остаться «мертвой»?

— Мертвой? — удивилась Бикс.

— Девочка задала хороший вопрос, французская леди. Как и вы.

— Пожалуйста, подумайте об этом как следует.

Я сел и подумал. Послушать ее, так все получается легко и просто. Рассказать грустную байку старому доброму Харлану Боуи. Скормить Майеру историю, которую выдала мне Эва через дверь на цепочке. А потом вернуться в Оксаку и весело провести с Еленой остаток ее отпуска. Миссия завершена. Но разве ее отец не имеет права получить шанс исправить тот вред, который он сам же и нанес своему ребенку? В конце концов у него достаточно денег на искупление вины, на хорошие клиники, лечение сном…

— Сейчас у меня в сейфе сумма, соответствующая примерно сорока тысячам американских долларов, — прервала мои раздумья Эва Витрье. — Я могу дать их вам прямо сейчас, а послезавтра — еще сто шестьдесят тысяч.

— Вы покупаете себе девушку за двести штук?

— Вы выразили суть дела слишком грубо и прямолинейно. Я покупаю счастье ей и себе, и могу себе это позволить.

Я подошел к ней. Она встала и, глядя на меня в упор, победно улыбнулась. Я улыбнулся в ответ, вздохнул и, подумав, что еще чуть-чуть, и это начнет входить у меня в привычку, одной рукой взял ее за плечо, а ребром ладони другой чиркнул по длинному мускулистому горлу. Потом подхватил ее падающее тело и бросил на кровать.

Бикс вскочила с дивана.

— Эй, что ты делаешь?

— Собираюсь сходить с тобой прогуляться, крошка.

— В кино?

— Может быть. Почему бы тебе не одеться? Где твои вещи?

— Вон там. В той комнате в шкафу и… везде.

— Иди одевайся.

Она вышла в соседнюю комнату, а я занялся француженкой. Какое-то время, не слишком долго, она должна оставаться неподвижной. Выдернув из-под нее простыни, я пустил воду в ванной и хорошенько намочил их. Снял с Эвы серый халат и, положив ее на край мокрой простыни, закатал в рулон, а второй край подсунул ей под спину. Пока простыни мокрые, ей нипочем не выбраться.

Оттянув вниз ее нижнюю челюсть, я обнаружил, что у нее во рту найдется чертовски много места для бумажных салфеток «Клинекс», если их тщательно утрамбовывать. Ее голову я обвязал нейлоновым чулком, протянув его между зубами, чтобы она не смогла вытолкнуть салфетки языком и позвать на помощь.

Потом пошел проверить, как идут дела у Бикси. По-видимому, она полностью потеряла ориентацию, поскольку за все это время успела только сбросить халат и надеть светло-зеленый кружевной лифчик. Я начал рыться в вещах, пытаясь найти что-нибудь подходящее, чтобы с ней можно было появиться среди ночи в американском посольстве.

К тому времени, когда я нашел, где находятся юбки, блузки и свитера, Бикс вернулась в первую спальню, и теперь оттуда доносилось радостное хихиканье, какая-то возня и сдавленное мычание.

Вбежав в комнату, я увидел, что Бикс, встав на колени перед кроватью, недрогнувшей рукой вцепилась Эве Витрье в ее точеный нос Нефертити, полностью отрезав ей доступ воздуха. Лицо француженки приобрело темно-лиловый оттенок, выпученные глаза выкатились из орбит, а сама она судорожно дергалась и сучила ногами, сильно смахивая на огромных размеров белугу, подыхающую на дне лодки. И, поверьте, ей оставалось совсем немного; пожалуй, она бы протянула еще секунд двадцать. Я оторвал шаловливые пальцы Бикс от благородного носа этой тонкой любительницы женской красоты, и Эва обессиленно вытянулась на кровати, со свистом втягивая воздух. Открыв глаза, она бросила на меня взгляд, в котором одновременно читались ненависть и мольба. От напряжения у нее лопнул сосуд в глазу и половина белка окрасилась в ярко-алый цвет.

Я поплотнее подоткнул под нее край мокрой простыни, похлопал ее по щеке и, затащив Бикс в соседнюю комнату, чуть ли не насильно заставил одеться. В лифте она сказала:

— Какая Эва была смешная, правда? Такая забавная…

— Не говори, малыш, просто обхохочешься.

— Жаль, что ты не дал мне поиграть с ней еще немножко.

— В общем-то, и мне тоже.

Через пять дней я вернулся из Флориды в Оксаку. Майер, с виду подтянутый, веселый и довольный, встретил меня в аэропорту.

— Это что, рецидив? — спросил я. — Что с тобой стряслось на этот раз?

— Ничего страшного. Не опаснее сильной простуды.

— Так значит, теперь ты можешь без посторонней помощи сесть в самолет и благополучно улететь домой, а?

— Только я не люблю путешествовать один… Как вас встретил Харл?

— Сияет от радости, надежды и все такое прочее, безуспешно пытаясь скрыть тот факт, что, судя по его шкале ценностей, возможно, было бы лучше, если бы мы никого ему не привозили. Бикс начала разваливаться на части, а к моменту воссоединения с семьей очень смахивала на мокрую тряпку.

— От Витрье ничего не слышно?

— А что она может сделать? Да и с чего ей даже пытаться что-то сделать? В посольстве мне были вынуждены поверить. Гуляя по городу, я случайно наткнулся на девушку и опознал ее как Беатрис Боуи, которая по слухам считалась погибшей. А я приехал в Мексику как раз по просьбе ее отца, желающего выяснить обстоятельства ее смерти. Вот я и привел ее в посольство, чтобы все оформить надлежащим образом. Ты бы видел, как им не хотелось связываться с этим делом. Все вздыхали и ломали головы, какую бы еще бумажку сочинить… Черт возьми, Майер, собирай чемоданы, я хочу домой. Как приеду, тут же поплыву на какой-нибудь остров, куда еще никто не добрался.

— Наслаждайся прекрасной Оксакой.

Тут на меня вихрем налетела Елена, крепко обняла и, радостно смеясь, сказала, что если мы собираемся проторчать здесь весь день, то она может не дождаться подарка.

Мы пообедали и выпили в «Виктории», и я попытался настроиться на веселье, но тщетно.

— Слушай, Макги, тебе не надоело? — нетерпеливо спросил Майер. — Может быть, ты все-таки выбросишь из головы это проклятое дело? Сделай одолжение ради меня, ради этих девушек из Гвадалахары и собственного спокойствия. Взрослый человек должен время от времени принимать неприятные решения, отлично сознавая, что они неприятные, потому что альтернатива может быть еще противнее. Он вынужден смириться с тем, что судьба сдала ему две мелкие карты и действует, исходя из этого. Кстати, не лучше ли будет вам двоим уйти отсюда? Я перебрался в другой коттедж, и после наступления темноты его сможет найти лишь один мой очень близкий друг.

Но эта история по-прежнему грызла меня, не давала покоя и мешала полностью разделить радость Елены от нашей встречи. Незадолго до рассвета я проснулся, снова вспомнил выражение лица Харлана Боуи и подумал, что с этого сукина сына станется навсегда запрятать Бикс в психушку, разумеется, для ее же собственного блага.

Перед тем как сказать ему, что я сейчас приеду и привезу его единственное чадо живым и невредимым, ему дали успокоительное. Оставив Бикс с миссис Крейгер, я вошел в кабинет один, чтобы подготовить его к предстоящему.

Я старался, но, похоже, он слушал меня не слишком внимательно.

— Послушайте, мистер Боуи, ваша дочь связалась с тремя подонками. Они узнали, что она может получить двадцать пять тысяч наличными, и выманили у нее эти деньги до последнего цента. У некоторых людей, мистер Боуи, слишком сильное пристрастие к марихуане, они без нее жить не могут, а на все остальное им наплевать.

— Макги, моя дочь не такой человек.

— Поверьте, все это время она прожила как в тумане. В начале путешествия все трое парней спали с ней и с другой девушкой, той самой, которую вы похоронили.

— В таком случае они овладели ею насильно, и я позабочусь, чтобы их отдали под суд.

— Учтите, это были не детские игры. Двое из них мертвы. Она подозревается в незаконном провозе героина через границу. Мистер Боуи, она кололась героином. Она была и есть наркоманка. Одна женщина взяла ее к себе в дом, якобы заботясь о ее здоровье, и приучила к другому наркотику, вызывающему психическую зависимость. Бикс была нужна ей как подруга, как партнер по постели.

— Вы сошли с ума!

— Просто я пытаюсь вам объяснить, что теперь это совсем другая девушка. Она законченная наркоманка и, если ее лишить привычного снадобья, она будет вынуждена вернуться к другим наркотикам. И вы не сможете достучаться до нее, потому что она так долго и основательно бомбила свой мозг, что теперь он работает совсем по-другому, чем у нас с вами.

— Макги, я устал от ваших разглагольствований. Я хочу видеть свою дочь.

Бикс, уже давно томившаяся без чараса, была так напугана столкновением с грубыми реалиями жизни, что хотела только одного — спрятаться от окружающего мира. Она стала грубой, нервной, подозрительной и непредсказуемой в поступках, а вдобавок — вульгарной и замкнутой, производя впечатление настоящей психопатки. И уж, конечно, у нее и в мыслях не было влететь в комнату, расцеловать своего дорогого папочку и, разрыдавшись от восторга по поводу возвращения в родные пенаты, посочувствовать, что он прикован к инвалидной коляске.

Она вошла ссутулившись, глянула на него, прошаркала по комнате и неуклюже опустилась в кресло. Боуи потянулся к ней и со слезами на глазах схватил за руку.

— Бикс! О Бикс, милая моя!

Но Бикс-милая-моя, злобно сощурившись, только впилась в меня ненавидящим взглядом.

— Это и есть твоя хваленая забота, подонок вонючий?! Какого черта ты притащил меня к этому глупому старому пердуну?! Где Эва? Что ты сделал с Эвой? Слушай, я должна получить сюрприз. Клянусь богом, я должна получить сюрприз или я полезу на стенку!

— Теперь ты дома! — воскликнул он.

— Пусть кто-нибудь уберет его отсюда.

— Родная, я думал, что ты умерла.

Бикс с отвращением посмотрела на него ледяными темно-синими глазами.

— А мне жаль, что не ты, противный старикашка. Клянусь дьяволом, жаль, что не ты.

— Доктор Кон хотел бы ее осмотреть, — вмешалась миссис Крейгер. — Теперь я могу… увести ее?

Когда они ушли, Боуи вытер слезы и покачал головой.

— Невозможно поверить, как она изменилась. Что… что можно сделать?

— Она презирает Бикс Боуи, и так было всегда, только она не знала, что существует путь к бегству. Потребуется много любви, терпения и убежденности, чтобы заставить ее поверить хотя бы в то, что в этом мире Бикс Боуи еще не полная неудачница. Простите, но что еще вы можете сделать?

— Это… это второй шанс?

— И чертовски хлипкий.

— Это единственное, что мне осталось.

Может быть, он предпримет эту попытку, а может быть, и нет. Не исключено, что это всего лишь благие порывы. Я вспомнил выражение его глаз и подумал, что, возможно — только возможно, — у него хватит на это духу.

Под утро Елена прильнула ко мне, уперевшись кулачками и круглыми коленками. Я поцеловал ее в закрытые веки, которые оказались как раз перед моими губами.

Она что-то пробормотала во сне, а потом, очнувшись, заерзала, пытаясь подсунуть под меня ногу. Я слегка приподнялся, и ее нога обвила меня сзади. В следующее мгновение я почувствовал на своем бедре сонную тяжесть другой ноги.

Потом последовало безмолвное и влекущее прикосновение, а едва сдерживаемое напряжение все росло, пока у нее не вырвался короткий громкий вздох — я резко и глубоко вошел в нее. Она подалась чуть выше, устраиваясь поудобнее, еще сильнее обняла меня и тихо застонала.

Я провел руками по ее спине и сжал теплые упругие ягодицы. Этого оказалось достаточно, чтобы ее бедра неторопливо и ритмично задвигались, подобно хорошо знакомому, отлаженному и надежному механизму.

Серая мгла за окном, ее губы, ищущие поцелуя, медленный и ровный ритм, который постепенно начал убыстряться, — именно это стало реальностью, самой жизнью. Общность наших желаний, нечто маленькое, глубоко личное и полностью разделенное между нами, и стало тем, что превратило всех этих роко и эв, джерри и уолли, брюси и карлов, бикси и бекки в уродливые картонные маски, в высохшие листья на мертвом дереве, бьющиеся в порывах знойного ветра из пустыни.

— А-а-а, — вновь простонала моя неутомимая машина любви.

Боже, благослови всех сестер, где бы ни были они.