Моя жизнь долгое время была похожа на уходящее лето. Странно, но это так: случается, на исходе печальных дней, под безнадежно застывшим небом внезапное осознание того, что скоро осень, вступив в свои права, раскрасит пейзаж серым, вызывает во мне чувство, граничащее с ужасом. Не кажется ли вам, что стало немного прохладней?

Сегодня мне кажется, что в моей жизни осталось лишь прошлое.

Однако я еще не сдался. Я все время искал лицо, то самое лицо из нежных юношеских грез, чтобы влюбиться. И, прильнув к оконному стеклу, как делают все безнадежные мечтатели, я пытался его себе представить.

— Вы боитесь смерти?

— Да, конечно.

История могла бы начаться так: у подъезда дома О. она как-то по-детски открывает дверь, еле заметно кивает ему головой — само собой, это приглашение. Наверно, уже первый час ночи, они вместе поужинали, и теперь Тристан должен решиться. «Зайдешь, выпьешь чего-нибудь?» Он хмуро на нее смотрит, взглядом, который она не совсем понимает. Она еще не знает, с кем имеет дело.

Они поужинали в итальянском ресторане, недалеко от ее дома. За дыней с пармской ветчиной и вином болтали как ни в чем не бывало. После ужина решили еще зайти выпить стаканчик-другой, чтобы потянуть время. Когда сомнения превращаются во флирт, возникает ощущение, подобное алкогольному опьянению.

Она жила неподалеку, и он предложил проводить ее. Теперь они стояли у ее дома. Вот оно — начало моей истории: она как-то по-детски открывает дверь, еле заметно кивает ему головой — само собой, это приглашение. Тристан должен решиться: «Я поднимаюсь или…»

Если история начинается именно в этот момент, то лишь потому, что, оглядываясь назад, именно там я нахожу объяснение всему, что произойдет дальше, первую ноту циничной и жестокой, но в конечном счете комичной партитуры.

Стоя внизу у дома О., Тристан думает об Амели. Он понимает, что сегодня вечером впервые изменит ей. А верил ли он вообще, хоть однажды, что ему удастся избавиться от этого безумия, толкавшего его из одних женских объятий в другие? В самом начале, быть может. Но «самое начало» еще ничего не значит, тогда все видится иначе.

Амели, словно воришка, прокралась в его жизнь. Они случайно встретились, вот и все. Он и сам не смог бы объяснить, почему полюбил ее. И вот теперь он стоит здесь, у этого дома, с другой девушкой и знает, что изменит Амели. Сейчас он в этом уверен.

Конечно, Тристан хочет «подняться и выпить глоточек чего-нибудь». Чтобы не выдать желания, он отвечает безразлично. Он соглашается таким тоном, словно отказывается, хотя это вовсе не так.

О. уже набрала код и вошла первой.

Как это случилось? Он встретил О. неделю тому назад. Они познакомились, как знакомятся миллионы людей, на обычной вечеринке. В первый момент она не показалась ему ни красоткой, ни дурнушкой; она вообще ему никак не показалась.

Позже он обратил внимание на ее голос, удивительным образом напоминавший ему голос девушки, которую он когда-то любил. В этом голосе тридцатилетней женщины слышались нотки девичьей нерешительности, еще не раскрывшаяся чувственность. Он пошутил, она засмеялась. Но все это было лишь банальным предлогом: конечно, дело было не в О.

Он с самого начала знал, что однажды изменит Амели. Изменит с первой встречной: в тот вечер ему повстречалась О., вот и все.

Они молча поднимаются по лестнице на четвертый этаж. У нее двухкомнатная квартира. Она извиняется за коробки, говорит, что только что переехала. Пока она идет на кухню, чтобы принести что-нибудь выпить, Тристан осматривается. На камине стопка книг. Среди них одна в желтой обложке, называется «Все — болезнь». Он задумывается и не может с этим не согласиться: мы и впрямь ни от чего не излечиваемся. От добродетели тоже умирают.

О. возвращается. Она протягивает ему бокал. Говорит, что привезла это вино из Рима. Несколько мгновений они молча смотрят друг на друга. Внезапно Тристану чудится, будто это молчание проникнуто чем-то особенным, но неуловимым, тем, что отличает паузу в разговоре от очевидной пустоты любых слов.

Впрочем, что тут сказать? Не может же он лгать сам себе, он-то знает, зачем пришел, это ясно без слов. Он залпом выпивает вино, сейчас ему хочется, чтобы все произошло поскорей. А она садится на диван и начинает рассказывать ему, что раньше у нее была квартира побольше, но там все время пахло сыростью. Как, собственно, во всех домах этого района… Он не слушает, лишь одобрительно улыбается — улыбка весь вечер не сходит с его лица, обещая назавтра неприятную разбитость. Он представляет, как выглядит с этой натянутой гримасой гнусной лжи, подобно балерине, которая, повредив ногу во время спектакля, вынуждена терпеть до конца представления. На смену прежнему пылу, былой горячности незаметно пришли изощренная осторожность и предупредительность, явно свидетельствовавшие о том, что он легко способен все разрушить, что в его власти, от которой он и сам пытается защититься, — отравлять жизнь.

Вдруг на середине фразы он целует ее. Она делает вид, что удивлена, кокетливо возмущается, чтобы показать, что ее так не прерывают. Потом расслабляется, отдается.

Затем они занимаются любовью в постели.

Утром Тристан просыпается с неприятным привкусом во рту.

Он с самого начала знал, что этот день наступит. Недели напролет он только об этом и думал. Женщины на улице стали для него невыносимым соблазном, которому невозможно было противостоять. Чувствовал ли он теперь облегчение? Он уже и сам толком не мог понять.

Амели тоже с самого начала знала, что так и будет. Во всяком случае, именно этим он объяснял ее чрезмерную ревность. Рука об руку они шли в этом дурацком направлении.

Тристан поспешно одевается, за шторами уже угадываются первые проблески нового дня.

О. еще в постели. Она ясно видит, что он подавлен, и сразу догадывается о причине. Она находит ситуацию комичной и неприятной. Малодушие — это разновидность неискренности, думает она, признание слабости. По-видимому, женщины живут для того, чтобы мужчинам было кому исповедоваться.

Сейчас Тристан хочет как можно скорей незаметно исчезнуть, словно вор, прихватив с собой вещественное доказательство собственной глупости.

Он собирается уходить. Придумывает какой-то предлог, почти не надеясь, что ему поверят. Закрывает за собой дверь, спускается вниз по лестнице и наконец выходит на улицу. Раннее утро, свежо. Бесполезно, он все тот же. Он долго бродит по городу, но это не поможет. Ведь он хочет сбежать от самого себя, а это невозможно.

Он вспоминает день, когда впервые встретил Амели. Возникая в памяти, события его жизни зачастую наполняются какой-то странной, выдуманной нежностью. Порою он живет лишь этими воспоминаниями. Он вообще постоянно находится во власти времени. Он прожигает жизнь и чувствует, что бессилен что-либо с этим поделать, и сладкая грусть одолевает его в такие минуты. Запах осени, ощущение «отсрочки».

Амели появилась однажды вечером, вот и все. В первую же ночь они занимались любовью. А несколько недель спустя она уже жила у него. Как это могло случиться?

Совершенно непонятно, ведь он поклялся себе всегда оставаться независимым. Он слишком желал женщин вообще, чтобы жить с какой-то одной. Так почему же с Амели все пошло иначе? Она сумела перевернуть его представления. С ней он действовал вопреки своим принципам. Он позволил ей уверенно войти в свою жизнь.

Классические истории были не для него. Поддерживать отношения, жить вместе, хранить верность, терпеть ревность другого, быть может, пожениться и, как знать, однажды завести детей. Все эти устаревшие клише вызывали в нем лишь недоверие.

Года два тому назад он уже пробовал жить с одной женщиной. Очень скоро это превратилось в кошмар. Едва она переехала к нему, последовал разрыв. Он понял, что точно так же не сможет жить ни с одной другой. Он всегда устраивал все так, чтобы женщины, с которыми он встречался, ни на что не рассчитывали. Никакой сентиментальности — вот единственная гарантия его свободы. Мне кажется, его преследовала мысль о том, что жизнь нужно «испить до дна», ненасытно поглощая все преподносимые ею сюрпризы, удовольствия и туманные обещания.

Он был начинающим адвокатом, проработал всего несколько лет. Блестяще окончив институт, он открыл собственную контору. Дела шли в гору. Но оказалось, что эта сторона жизни его не сильно интересовала. Женщины занимали куда более важное место в его жизни. Именно благодаря им его имя обрело скандальную известность, став чуть ли не символом безнравственности, если такое еще вообще возможно в наши дни.

Но с Амели — он предчувствовал — все будет по-другому. И тем не менее ничего не сделал, чтобы предотвратить катастрофу. Когда она вошла в его жизнь, он вынужден был распрощаться с частью самого себя, со своей свободой. Все это казалось ему похожим на мазохизм.

Первый раз он встретил ее на улице. Тристан стоял на краю тротуара и ждал, когда переключится светофор. Вдруг сзади он услышал:

— Простите, пожалуйста…

Обернувшись, он увидел молодую женщину, в ее присутствии было что-то нереальное. Она искала польский книжный магазин. Пожалуй, ему впервые задавали такой вопрос.

— Вы ищете польский книжный магазин?

— Да…

Он знал, где это: «нужно пройти прямо». А не проводить ли ее? Она пожала плечами, будто соглашалась. Зажегся красный. Когда они переходили, он обратил внимание, что она наступает только на белые полосы. В одном месте ей даже пришлось шагнуть пошире, чтобы не нарушить правила игры; остатки детства, забавные лоскутки одежек, из которых мы давно уже выросли. Захваченная врасплох, она взглянула на Тристана и покраснела.

До книжного они шли бок о бок, не произнося ни единого слова. Молчание уже становилось невыносимым. Никакие слова не приходили в голову. Тристан придвинулся поближе, чтобы посмотреть на ее реакцию. Она показалась ему красивой. Но не той общепринятой, подавляющей красотой, а какой-то едва уловимой, хрупкой. Спорной.

Любая встреча сама по себе маловероятна. А то, что встреча произошла на улице, совершенно случайно, донельзя обостряло влечение, сразу возникшее у Тристана к этой девушке. Почему она? Почему она, а не другая?

И почему он?

А ведь он ровным счетом ничего не сделал, чтобы заслужить право влюбиться. Да уж, определенно, одному Богу ведома справедливость.

Стоило Тристану выйти на улицу, и он тут же влюблялся. Но порыв, толкавший его в женские объятия, на самом деле не имел ничего общего с банальной жаждой наслаждения. Он скорее происходил из постоянного желания познания границ возможного; из упоения своей властью, большей, чем просто власть над людьми; и наконец, из волнения, сродни тому, что испытывают туристы.

Женские тела неотступно притягивали к себе всю силу его желания, бесцельно растрачивая его юношеские силы. В двадцать девять лет в нем еще было что-то от подростка. Он мог показаться недоверчивым, угрюмым, жестким, однако его красота побуждала к безотчетному поклонению, и люди легко подпадали под это дьявольское очарование, за которое все можно простить.

Но тогда, в первую ночь, ему показалось, что он прикоснулся к чему-то неизведанному. Отдаваясь, она не двигалась, с трепетом ожидая, когда он возьмет ее, когда все случится. Ему самому пришлось раздевать ее, сама бы она не стала этого делать. И, когда все кончилось, ему вдруг показалось, что он заметил у нее на глазах слезы. Плакала ли она? Возможно, ему привиделось? Может, он сделал ей больно? Подобная чувствительность могла бы разозлить его, но он был скорее взволнован, растроган. Тогда, по этим слезам, которых, возможно, на самом деле и не было, когда будущее страдание еще не коснулось ее, он понял, что Амели принадлежит к числу самых прекрасных женщин — тех, что сделаны из стекла. И еще он понял, что эта хрупкость способна волновать.

Внезапно прежние любовницы, кричавшие во время оргазма, с лицами, искаженными от наслаждения, показались ему вульгарными, отвратительными созданиями. Плача вот так, перед ним, Амели превратилась в ребенка, дитя, которое он должен защищать. От чего именно, он и сам толком не знал. Но отдал бы все за эту женщину, которую знал всего несколько часов.

Тристан смотрел на нее спящую, и, хотя она ничего не слышала, сказал ей на ухо, что любит ее, сам не понимая значения этих слов, не зная, что уже попал в ловушку, из которой не выбраться, ловушку умиления, и что был непростительно смешон.

На самом деле все произошло не совсем так. Оказалось, что польский книжный магазин закрыт. Амели не подала и виду сожаления. Еще раз пожала плечами. Они молча смотрели друг на друга. Настала пора расставаться. Она сделала какое-то удивительное движение, едва уловимое, и Тристан вдруг понял, что она собирается уйти. Удержать ее? Он хотел было ей что-то сказать, но, не сумев уловить настроение момента, так и не придумал что. Вот она уже благодарит его, вот готовится исчезнуть окончательно, и по непонятной для него самого причине ему хочется удержать ее, как обыкновенно хочется удержать любую. Но что же ей сказать? Именно в тот момент надо было попытаться что-то предпринять, но он ничего не сделал. И тогда она ушла, превратившись в один из призраков встреченных на улице женщин, которые на мгновенье заставляют забыть обо всем на свете.

Прочла ли она это в его взгляде? Этого не узнать. А значит, не узнать, когда именно началась эта история. Может, история начнется три недели спустя, когда в один из вечеров Амели войдет в огромную квартиру. На ней летнее платье, в руке бокал, играет тихая музыка. Тристан тут же узнает ее издалека: женщина из польского книжного. Она делает вид, что не замечает его. Из своего угла он следит за ней, долго пытается поймать ее взгляд. С ней вместе другая девушка, которую он не знает.

Что же было дальше? Сегодня он помнит лишь то, что они ушли вместе. Если они разговаривали, что же он ей сказал? Он уже забыл. Во всяком случае, говорила она мало, а ее глаза постоянно ускользали, казалось, их манит в дали, недоступные другим. Когда ей задавали вопрос, она молчала некоторое время, прежде чем ответить, словно ей казалось странным, что этот мир изредка взывает к ней. Затем отвечала, еле слышно, спокойно, и сразу создавалось впечатление, что, наверно, лучше было бы помолчать, ничего не говорить, не нарушать ее свободы, не вторгаться в ее тайный мир. Никакой враждебности. Никакого раздражения. Просто она не из этого мира. Ее зовут Амели.

После вечеринки они пошли к нему. А через несколько недель непостижимым образом она уже стала частью его жизни. Вот и все, что мне известно.

Начала любовных историй часто похожи на волшебство. На самом же деле это самый важный и ответственный момент. Вот почему я и начинаю с этого. Именно здесь все решается раз и навсегда: намечаются роли, устанавливается соотношение сил, любовниками заключается негласный договор о взаимных обязанностях, ни один пункт которого в дальнейшем пересмотру не подлежит.

А посему первое умиление Тристана, вызванное хрупкостью Амели, вовсе не так уж безобидно. Он смотрел на нее, красивую, похоже, спящую, и она уже была для него не просто анонимной «очередной победой». Он был почти уверен: она только что плакала. Кстати, у нее слегка потекла косметика. Он провел рукой по ее щеке, и на его пальце осталось черное пятнышко, ничего не значащее, ровным счетом ничего. Но ему захотелось придать этому какой-то особый смысл. Он увидел в этом поэтический символ того, что в его руках слезы этой женщины, а значит, он здесь, чтобы защищать ее. Но он и не подозревал, что этот черный след станет чернилами, которыми в том самом негласном договоре отныне записано, что Амели будет слабой и ее слабость будет его волновать. А еще там записано, что чем слабей она будет, тем сильней он станет любить ее.

На следующее утро Амели разглядывала себя в зеркале ванной комнаты. Она включила воду, чтобы снять линзы. Из-за того что оставляла их на ночь, глаза покраснели. Одного взгляда в зеркало было достаточно, чтобы заметить, что тушь потекла. Никогда нельзя спать с линзами. Она открыла шкафчик, чтобы взять ваты и снять макияж, и вдруг наткнулась на спрятанную за разными тюбиками баночку крема для лица. Она тут же бросилась ей в глаза, потому что у нее дома была точно такая. Кому же она могла принадлежать? Быть может, другой женщине? Сияние ее зеленых глаз потухло. Она вдруг поняла, что совсем не знает мужчину, с которым провела ночь.

Эта безобидная баночка, как ей казалось, свидетельствовала о присутствии другой и лишала ее надежды быть единственной. Были ли в его жизни другие женщины? У нее возникло чувство отвращения при мысли о том, что она, быть может, одна из многих. Вообще она не любила других женщин. Она их боялась. Они казались ей злыми, вульгарными, безнравственными, дурами. Тут с ней невозможно не согласиться.

Зато она не догадывалась, что эти досадные черные разводы под глазами — чернила, которыми в том же договоре записано, что она станет подозревать Тристана в изменах, что это будет печалить ее и что она тут же будет стыдиться своей печали.

Они стали встречаться чаще. Друзья Тристана не могли понять, почему он продолжает встречаться с этой девушкой. Да он и сам не мог этого понять. Он помнил свой взгляд на ее обнаженное плечо в вечер их второй встречи. Это был всего лишь взгляд завоевателя, ничего более. Все, что следует за подобным взглядом, обычно заканчивается в спальне и с первыми лучами солнца рассеивается в воспоминаниях об «одноразовой» любви. Но она по-прежнему была рядом. Все время рядом. Однажды Николя посоветовал ему порвать с ней. «Эта девушка не для тебя! Ты не любишь ее!» В каком-то смысле Тристан расценивал его слова как проявление настоящей дружбы. Ведь если друг не осуждает женщину, есть риск, что он может ее увести.

— Почему ты считаешь, что я ее не люблю?

— Это же очевидно. Может, ты и испытываешь к ней нежность. Но нежность — это чушь, это ненадолго…

Амели все прочнее обосновывалась у него. Началось с нескольких безобидных вещиц: щетка для волос, книги, флакончик духов, баночки крема. Потом в гардеробе появились какие-то сменные вещи. А через несколько недель она наполнила своим присутствием всю квартиру.

Тристан молча сносил пытку. Каждый день он хоронил свои «потенциальные» жизни и вынужден был смиряться с их смертью. Его раздирали тысячи противоречий. Ему никак не удавалось понять, чего же он хотел на самом деле.

Много раз у него возникало желание все прекратить, объяснить ей, что он не создан для совместной жизни. Но все его намерения куда-то пропадали, стоило ему взглянуть на нее. Впервые в жизни он почувствовал себя слабым. Когда он начинал раздражаться, достаточно было, чтобы взгляд ее зеленых глаз дрогнул, и он кидался обнимать ее, начинал просить прощения, утешать. Он был пленен ее нежностью, и чем дальше, тем больше у этой нежности появлялось доказательств.

— Ты меня никогда не оставишь? — спрашивала она порой с раздражающей наивностью.

— Что?

— Пообещай мне, это важно.

И он обещал. А сам постоянно сгорал от желания встречаться с другими женщинами. Что в сущности мешало ему? Он не верил, что возможно утолить все желания с одним-единственным человеком. Он не придерживался никаких принципов. Единственное, что его сдерживало, — страх, боязнь сделать ей больно.

Ему вспоминалась легенда об Одиссее: предчувствуя, что не сможет устоять перед искушением сирен, он велел привязать себя к корабельной мачте. Тристан так же старался избегать всех, кто был способен пробудить в нем желание вновь стать свободным соблазнителем. Тристану стало казаться, что весь мир, являя таким образом присущую ему жестокость, похож на обнаженную женщину, которую категорически запрещено трогать, — этакая темница желания, узником которой он оказался, как Одиссей, повязанный по рукам и ногам, в своем неизбывном возбуждении.

Его бывшие любовницы никак не могли понять, чем вызвана такая перемена. Он не подходил к телефону, когда они звонили, он вел себя так, будто они вообще не существовали. В каком-то смысле Тристану было стыдно. Он даже решил поменьше общаться с Николя и остальными приятелями. Любовь — это одиночество для двоих. Всякий раз, выходя на улицу, он ужасался мысли о том, что может повстречаться с одной из своих подруг. На улице Амели часто смеялась, держала его за руку, как маленькая. Все его существо снедало желание разорвать эти «путы». Он знал: если кто-нибудь из его подруг увидит его вот так, вдвоем с Амели, она будет громко хохотать, и этот смех, даже воображаемый, был ему невыносим.

Он дошел до того, что все его мысли были заняты исключительно женщинами, их фантастическими телами. Порой наобум он начинал преследовать какую-нибудь, чтобы, как говорят, «порадовать глаз». Но этого удовольствия ему было недостаточно. Так что же? Означало ли это, что Тристан не любил Амели? Несомненно одно: нежность — это непризнанная форма ненависти к ближнему. Иногда он становился агрессивным. Зачем она явилась в его жизнь? Почему он не мог оставить ее, вновь зажить как прежде, той жизнью, которая была ему по душе?

Однажды они были в гостях у одного друга. Тристан немного выпил, утратил бдительность и сделал все, чтобы соблазнить рыжеволосую девицу, которая, впрочем, отнюдь не казалась ему какой-то уж особенно привлекательной. Амели все это заметила и захотела уйти. Тристан знал, что, если бы не Амели, он мог бы провести эту ночь с рыжей девицей. Женщина, с которой он жил, постепенно начинала мешать его счастью. Он дошел до того, что злился на нее за то, что она существует. В тот вечер они молча вернулись домой и, не сказав ни слова, легли спать.

Несколько дней спустя, как-то раз оставшись в квартире один, он неожиданно впал в бешенство. Он пошел в спальню, вышвырнул из шкафов все ее вещи. Его план был предельно прост: он сам упакует ее чемоданы. Амели вернется и найдет их у входа с запиской, в которой он попросит ее уйти. Вечером, когда он придет домой, ее уже не будет, — так и обретет он снова свою свободу и радость жизни.

Собрав ее вещи, он успокоился. Представил себе, как Амели, войдя, обнаружит их у дверей. И, ужаснувшись собственной жестокости, решил все вернуть на место.

У Тристана был неистовый, непредсказуемый нрав, и, поскольку обычно это заставляло окружающих безоговорочно ему подчиняться, он всегда воспринимал это как нечто должное, ничуть не сомневаясь в собственной избранности. И вот впервые он никак не может понять, чего же хочет, его самого терзают постоянные сомнения, и единственное, что он чувствует наверняка, — это нежность, которую сам он считает слабостью и которая по сути таковой и является.

Он говорил себе, что женщина попусту тратит время, пытаясь сделать из мужчины моногамное существо. Ужас заключался в том, что порой ей это стало удаваться. Он позволяет превратить себя в робкого ребенка.

На улице его все сильней тянуло к проходившим мимо женщинам. Несбыточность непережитого лишь обостряла вкус запретного плода. Когда я представляю себе взгляд, который он устремлял на женщин, мне видится турист, осматривающий город. Согласно путеводителям, существует определенный «набор» мест, которые обязательно нужно посмотреть: разные памятники, фонтаны и прочее, что считается необходимым для получения общего представления о городе. Что касается меня, я решил больше никогда не посещать городов с экскурсиями. Это единственное, что я сумел придумать, дабы защитить себя от невыразимой пошлости туризма.

Экскурсия — это способ ужать место до самых анекдотичных размеров, не позволив проникнуться его тайной, его особенностью, его причастностью к вечности. Я недавно побывал в Риме и стал свидетелем сцены, которая, как мне кажется, прекрасно передает то, что читалось во взгляде Тристана. К Форуму подъехал туристический автобус. Оказавшись на площади, туристы неистово, с невероятной, пугающей быстротой бросились фотографировать, не успев даже выйти из автобуса. Что же они так боялись упустить, к чему такая спешка? В основе туризма заложен страх пропустить нечто важное, не оправдать своей поездки. Кстати, именно поэтому люди покупают путеводители, в которых точно указано, что непременно надо посмотреть. Они переходят от одного памятника к другому, отрешившись от каких-либо эмоций. Единственным жалким критерием оценки красоты становится факт упоминания в путеводителе. Дальнейшее сводится к накапливанию фотографий, которые становятся утехой микроскопического честолюбия, вещественными доказательствами, позволяющими заявить: «Я видел Рим». Десять фотографий. Чуть позже: «Я видел Италию». Пятнадцать фотографий. Такие люди напоминают мне тех, кто читает «всего Бальзака». Некоторые целый год работают, чтобы подарить себе подобное недоразумение.

Без всяких сомнений, самое лучшее — отдаться очарованию места, расстаться со страхом не увидеть то, что «необходимо посмотреть». В Риме я не посетил ни одной так называемой достопримечательности. Я знакомился с этим городом, полностью полагаясь на волю случая. Самые незначительные детали определяли мой путь: пустота площади, силуэт женщины, таинственность переулка. Именно так я надеялся постичь дух римской красоты.

Именно так Тристан встретил Амели. Эта встреча — исключительный случай, прямая противоположность банальности: однажды она появляется на улице и с тех пор пребывает здесь, в его жизни. Это приводит его в состояние удушающей ярости, которую трудно сдерживать. Он думает о том, чего лишен, оставаясь с ней, и страх лишиться этого навсегда читается в его глазах, когда на улице он смотрит на женщин. Это взгляд туриста. Его будоражит простое до вульгарности любопытство — он хочет увидеть их всех обнаженными. Хуже того, он хотел бы увидеть себя среди всей этой наготы подобно тому, как турист снимается на фоне памятника, на который в душе ему глубоко наплевать.

Означает ли это, что Тристан вульгарен? Я бы скорей сказал, что его прельщает своеобразная вульгарность, сознательно или нет, но явно сулящая «постель». Все чаще и чаще Тристан думал об историях без продолжения, историях, которые он запросто мог бы скрывать от Амели. Идея переспать с другой женщиной становилась навязчивой. В конце концов, все равно с какой, все равно «у какого памятника».

Его муки продолжались вплоть до того самого вечера, с которого могла бы начаться эта история. Амели на пару дней уехала в Рен, проведать мать. Тристан пригласил поужинать некую О., девушку, которую повстречал на вечеринке несколько дней тому назад. Она предложила сходить в хорошо ей знакомый итальянский ресторанчик.

За ужином они говорили о том, о чем следует говорить, чтобы вечер без ложной стыдливости закончился в постели. О реликвиях цивилизации. Казаться утонченным, нежным, умным. Я ненавижу свою эпоху.

Позже они оказываются у ее подъезда. Она еле заметно кивает ему головой — само собой, это приглашение. Она уже набрала код и вошла первой.

Недели пронеслись стремительной лавиной. С тех пор как Тристан впервые изменил Амели, прошло уже более полугода. После О. были другие женщины. Он снова стал встречаться со своими прежними любовницами, зажил по-старому. Он учится врать той, которую любит, и с удивлением узнает, что нет ничего проще.

Однажды июньским днем, выйдя от одной из своих подружек, он шагает по залитой солнцем улице и ощущает себя абсолютно счастливым человеком. Ему кажется, что он нашел идеально подходящий для себя образ жизни.

Профессия адвоката отнимает у него много времени. Зато в общении с женщинами он не чувствует нужды никого соблазнять, такого рода удовлетворение ему сполна предоставляет профессия. С женщинами остается чистое наслаждение. И тут снова его профессия приходит ему на помощь. Он очень быстро уловил связь между женщинами и деньгами, которая, кстати, лежит на поверхности. Возьмите, к примеру, любую машину: чем она дороже, тем больше шансов обнаружить в ней красотку, вне зависимости от того, кто за рулем. Наше время все поставило с ног на голову: в XIX веке с помощью женщин можно было добиться и власти, и денег, сегодня, в известных случаях, именно власть и деньги позволяют добиться женского расположения.

С другой стороны, он отчетливо понимает, что отношения стали невыносимыми. Большинство людей будто задыхаются. Нам пришлось покинуть берега детства, погрузившись в ледяные морские воды. Конечно, сперва мы верили в то, что с той стороны тоже есть берег. Нам рассказывали истории про всяких исследователей, над которыми все потешались, но они, вопреки всему и вся, в одиночку продолжали свой путь в неизвестность. Именно так были открыты новые континенты. Мы захотели подражать им, выбиваясь из сил, плыть по бескрайним просторам. И в один прекрасный день мы понимаем, что впереди никогда не будет берега и нет никакой возможности вернуться назад, к счастливым дням детства. В этот день мы готовы к смерти. А в ожидании ее нам остаются лишь удовольствия.

Однако не одной лишь жаждой наслаждения объясняется его поведение, а скорее, предчувствием недостатка новых наслаждений. Как совместить это с семейной жизнью? Недалеко от работы Тристан снимает студию. Там время от времени он встречается с девушками. Но вообще предпочитает ходить к ним сам. Это дает ему возможность уходить когда захочется. Таким образом обе его жизни никак не пересекаются. Друг другу не мешают. Любовь напополам. Он считает, что прекрасно устроился.

Между тем спустя некоторое время у Амели начались боли в желудке. Однажды вечером, когда они были в театре, из-за приступа ей пришлось выйти из зрительного зала. Тристан прождал некоторое время в надежде, что она вернется, затем пошел посмотреть, что с ней. Сидящие рядом зрители заворчали — законная привилегия тех, кто заплатил.

В коридоре никого. Где же она? Он обегает весь театр, ее нигде нет. Некоторое время стоит у главного входа, затем обходит близлежащие кафе. Может, она решила посидеть подождать его в одном из них? По-прежнему никаких следов. На мгновение ему вдруг представилось, что она ушла и он больше никогда ее не увидит. При одной только мысли об этом у него аж помутилось в голове, ему даже показалось, что он не сможет этого пережить. Затем, уже взяв себя в руки, он сам удивляется своей реакции. В конце концов Тристан решает вернуться домой и там, на диване, находит стонущую Амели.

Она говорит, что у нее боли в желудке. С некоторым раздражением Тристан спрашивает, почему она ушла не предупредив его. Она ничего не отвечает, лишь закрывает глаза. «Хочешь я вызову доктора?» Она утвердительно кивает, вот и все.

Проходят недели, а боли в желудке становятся все сильней. Она почти не ест и не спит. Она ясно видит, что Тристан отдалился еще больше, чем прежде. Однажды она находит документы на снятую им квартирку. Она не решается попросить у него объяснений, самое страшное, как ей кажется, — это потерять его. Страх оказаться не на высоте, быть брошенной разрывает ей сердце. И желудок. Словно она все знала заранее.

Однажды М. решила позвонить Тристану прямо домой. Вообще, ей было позволено звонить только на мобильный, но никак не домой. Она прекрасно понимала, что превышает права случайной любовницы, но именно по этой причине она набрала его номер, желая отомстить ему за перемену в отношении к ней. Тристан действительно изменился. Они продолжали встречаться, но всегда как-то урывками. Он больше не оставался на ночь. Чаще всего они виделись во второй половине дня, и она знала, что подобные внезапные перемены обычно вызваны появлением другой женщины.

С самого начала, как только она познакомилась с Тристаном, он объяснил ей, что никогда и ни с кем не мог бы жить. Но, несмотря на все его уверения, она более не сомневалась, что он лжет.

Амели принимала ванну, когда зазвонил телефон. Как только раздался первый звонок, она встала, вся в пене — пришлось ополоснуться, прежде чем идти к телефону. Она думала, что это Тристан, он должен был позвонить, чтобы договориться о встрече. В тот вечер их пригласили на ужин. Ополоснувшись, она завернулась в полотенце и выбежала в салон, на ходу приговаривая вслух: «Иду, уже иду».

Она не успела — включился автоответчик. Она могла бы снять трубку, но не стала этого делать. Стоя у телефона, она испытывала странное возбуждение при мысли о том, что прослушает сообщение, не снимая трубку. Она была уверена, что это Тристан. Каково же было ее удивление, когда она услышала незнакомый женский голос. Несколько мгновений сомнения одолевали ее: ответить или нет? Горло сдавило. Звонила некая М., она обращалась к Тристану, предлагая встретиться как-нибудь вечерком на следующей неделе. Амели сняла трубку:

— Алло?!

Подчеркнуто непринужденным тоном М. спросила Амели, не затруднит ли ее передать Тристану сообщение.

— Я вас слушаю.

— Будьте любезны, просто попросите его мне перезвонить.

Боли в желудке усиливались, но пока все же не мешали ей работать. В сентябре пошел второй год работы Амели в школе Жюль-Ферри. Она занималась вторым годом дошкольного обучения и часто, возвращаясь домой, рассказывала разные забавные истории про своих малышей, которых обожала.

(Порой, уединившись в ванной, она выпячивает живот, выгибаясь, словно беременная, кладет на него руку и разговаривает вслух с воображаемым плодом: «Как ты там, любовь моя? Это мамочка. Когда ты появишься на свет, жизнь станет еще прекрасней. А пока пользуйся моим теплом. Я позаботилась, чтобы у тебя было уютное гнездышко…» Потом она смотрит на свои груди и пытается представить, какими они станут, когда она действительно забеременеет.)

Тристан подолгу наблюдает за ней. Ему кажется, что Амели живет в каком-то другом мире, параллельном их совместной жизни. Она часто что-то напевает. Ее нежный и хрупкий голос становится для него символом того внутреннего мира, который ему недоступен. Иногда, прижавшись лбом к оконному стеклу, она стоит и смотрит вдаль, совсем как ребенок. Суть ее мыслей пока не имеет значения. Она блуждает далеко, в ей одной известных мечтах. Не это ли то единственное, что ей по-настоящему принадлежит?

Когда она остается одна, она подолгу слушает музыку, порой даже танцует. В такие моменты она часто ставит Шопена. Как бы ей хотелось быть пианисткой. Она закрывает глаза и слушает звуки музыки, музыки изгнания. Ей видятся уходящие вдаль польские степи, а на фоне этих нот тихий голос убеждает: в конце концов, слез в мире куда больше, чем ты думаешь.

Они все реже спят вместе. Тристану кажется, что она легко может обходиться без секса. Хотя, чтобы удержать его, она все готова отдать, лишь бы тоже стать его любовницей, но она не знает, как к нему подступиться, не решается даже заговорить.

Однажды они пошли в гости к друзьям — супружеской паре. Сама мысль о «супружеской паре друзей» уже была невыносима Тристану, но худшее его ждало впереди. Ни с того ни с сего во время ужина хозяйка дома, обращаясь к ним, вдруг якобы в шутку спросила, когда они планируют сыграть свадьбу. Амели так посмотрела на Тристана, словно он один знал ответ на этот вопрос. Его охватило неприятное чувство смущения, но, нацепив подобающую улыбку, он напомнил, что «у них еще все впереди, разве не так?».

У М. большая квартира. Она уже встала, Тристан еще в постели. Он смотрит на нее со спины. Он и сам удивлен, но должен признать, что это тело по-прежнему привлекает его, после стольких ночей.

Она надевает бюстгальтер и как ни в чем не бывало, даже не взглянув в его сторону, спрашивает:

— А кстати, чем занимается твоя жена?

Изумленный Тристан смотрит на нее с восхищением. Она задала свой вопрос совершенно безразличным тоном, лишний раз подчеркивая свою победу.

— Я не женат.

— Да в конце концов, это одно и то же…

— Она преподавательница младших классов.

М. поворачивается, чтобы он увидел, как ее позабавило услышанное. Сама не зная почему, она представляла себе, что та, другая, была «творческой личностью», музыкантшей или что-нибудь в этом роде.

— Ты хочешь сказать, что живешь с училкой?

Тристан пожимает плечами.

— Ну да, в каком-то смысле.

Она в белье, подходит, наклоняется над ним, не касаясь его. В ее взгляде Тристан читает нечто похожее на ненависть. Обычно она никогда не приводит мужчин к себе, предпочитает сама ходить к ним. Тем не менее с самого начала их отношений Тристан постоянно приходил сюда. Они никогда не ходили в отель.

— К чему ты все это спрашиваешь?

— Мне просто интересно…

С чего это она вдруг вообразила, что Амели творческая личность? Просто потому, что в ее глазах творчество является высшей ступенью самореализации. Ей кажется, что у нее нет никаких талантов. Она была бы не прочь развить какие-нибудь свои творческие наклонности, но не находит в себе таковых. Для нее это стало своего рода комплексом.

Она смотрит на Тристана и внезапно замечает, что он постарел. Она знакома с ним только два года, но замечает, что в нем что-то переменилось. Появилась какая-то грузность. Сколько же ему лет? Он еще молод. Всего два года назад он был «центром притяжения». Ее привлекала в нем та легкость, с которой он притягивал к себе людей, всеобщая симпатия, которую он так легко умел вызывать.

— Ты любишь ее?

— Что?

Он мрачно на нее смотрит. Она хорошо знает этот взгляд и боится его.

— Я просто спросила, любишь ли ты ее? Всего-то.

— Я понял…

— Уверена, она-то тебя любит. А ты, ведь ты просто не способен обидеть…

Его раздражение проходит, а на лице появляется выражение лукавой нежности, что-то женское:

— Ты ревнуешь?

Он смеется. Не зная, как реагировать, она тоже принимается хохотать.

Амели лежит с закрытыми глазами и борется со сном. Она рассказывает ему, что раньше вовсе не мечтала стать воспитательницей. Тристан трогает ее лоб, у нее жар.

— Сперва я хотела преподавать французский. Я поступила на филологический. Однажды, в марте, я работала в учебном центре, проводившем дополнительные занятия для отстающих учеников. Они были выпускниками коллежа. Занятия продолжались неделю. Понимаешь, тогда я впервые оказалась в роли преподавателя. Я немного волновалась. Днем я проводила занятия, а по ночам готовилась на завтра. Я уже и не помню программы. Но тогда я действительно выкладывалась «на все сто». В последний день под конец занятия я почувствовала такое облегчение. Я отлично справилась, понимаешь? Тогда это имело для меня огромное значение. Понимаешь, мне казалось, что я сумела их заинтересовать. Я немного волновалась, спросила, сколько времени (я забыла часы). Они мне ответили: «Пять часов!» Ну вот и все, пора прощаться. Они встали, и через пару мгновений класс опустел. Я оставила им свой номер телефона, так, на случай, если кому-нибудь что-то понадобится. Затем, не помня себя от счастья, я собрала свои вещи и пошла в учительскую. Тут-то мне и повстречался директор. Это было ужасно. Он смотрел на меня в упор, будто ждал объяснений. Я ничего не могла понять, как вдруг увидела часы в холле, и мне сразу все стало ясно. Они обманули меня: было только пятнадцать минут пятого. Они хотели поскорее смыться. Лично мне было все равно, я даже могла их понять. Но мне кажется, что именно тогда я впервые по-настоящему поняла, каково это — быть одной.

— К чему ты мне все это рассказываешь?

— Так. Не знаю. Просто.

Очень часто Амели вела себя непоследовательно. Боли в желудке не проходили. Тристан укорял себя в том, что не особенно старался сделать ее счастливой. В мае они расторгли договор об аренде квартирки, в которой прежде жила Амели. В очередной раз он пошел против своих принципов. Несмотря на то что уже некоторое время она там не жила, отказаться от этой квартиры означало придать их отношениям почти официальный статус, почти что «окончательный». Тогда, словно пытаясь избежать неизбежного, Тристан предложил подыскать квартиру побольше. И через несколько недель они переехали в просторную студию на улице Верней, 34. Завершив переезд, они созвали друзей отметить новоселье. Один из приглашенных, Пьер, только что купил корабль под названием «Лафкадио». Выпили за оба приобретения. «Лафкадио» — персонаж из романа Жида «Подземелья Ватикана». Пьер пересказал знаменитую сцену «бескорыстного действия», когда Лафкадио, ехавший поездом в Рим, без всякой причины, под влиянием невесть какого каприза, решил выбросить в окно своего попутчика.

Вечером, лежа в постели, Тристан представил, что едет в том поезде. При мысли о той жизни, о которой он мечтал и которая постепенно проходила мимо, у него защемило сердце. Приключение — это безумный поезд, мчащийся вдаль, тогда как он остается стоять на перроне. Амели спала. Он смотрел на нее, не зная, что именно он испытывает к ней. Взять и выбросить ее в окно? В одном он был уверен — что уже начинал скучать по своей прежней квартире.

На следующий день он зашел в книжный купить роман Жида. Он открыл книгу, как в детстве открывал Библию — наугад, и тут же наткнулся на фразу, которая его глубоко потрясла: «Улица Верней, тридцать четыре, повторял он на ходу; четыре плюс три будет семь: счастливое число». Совпадение показалось слишком невероятным. Первое потрясение сменилось паникой. Казалось, случай воздвигает невидимые застенки. Он решил ничего не говорить Амели, которая наконец-то выглядела счастливой и спокойной.

Но радовалась она недолго. Скоро боли в желудке вновь напомнили о себе. Что-то случилось, но Тристан так и не понял что. Застукала ли она его с другой? Это казалось ему маловероятным. Однажды у нее случился приступ прямо на работе. Настолько серьезный, что вызвали Тристана, который сразу же отвез ее к врачу. Но тот ничего не обнаружил.

«Желудок — очень чувствительный орган, — объяснил доктор. — Некоторое время стоит воздержаться от острого. Я выпишу вам лекарства, и, если через три недели боли не пройдут, придется проводить более глубокое обследование».

Но и через три недели обследование не дало никаких результатов. Амели почти надеялась, что у нее обнаружат язву. Поскольку боль, причина которой не названа, еще невыносимей. На основании анализов врачи заключили, что боль вызвана причинами психологического характера. Униженная, Амели ничего не говорила.

Доктор отвел Тристана в сторону. «Она непременно должна заботиться о себе. Нет ли у нее каких-либо проблем? Самочувствие может ухудшиться…»

На обратном пути они не проронили ни слова. Тристан думал о том, что ему сказал врач. Ему хотелось защитить ее. Но от чего? От самого себя? Краем глаза он наблюдал за ней. Догадывалась ли она о его изменах? Но как бы она могла про них узнать? Эти мысли вертелись у него в голове всю дорогу. Он, как обычно, ехал быстро.

Загорается желтый свет, Тристан давит на газ. Вжавшись в сиденье, Амели пристегивается ремнем безопасности. Он пролетает перекресток на всех парах, и машина, чуть не въехавшая ему в правый бок, яростно гудит им вслед.

«Он же знает, что я ненавижу такой риск, — думает она. — Ведь смерть секундное дело, отвлекся — и все».

Чуть дальше, на Риволи, прямо перед ними опять включается желтый, но Тристан и не думает тормозить.

— Тормози! — вырывается у нее.

Тристан удивлен ее тоном. Она почти прокричала это. Ему вовремя удается затормозить.

— Ты что, убить нас хочешь? — добавляет она тише.

Он ничего не отвечает.

Они возвращаются домой, Амели сразу уединяется в кухне. Подходит к окну и, прильнув к стеклу, смотрит вдаль. Она чувствует себя слабой и униженной. Ей показалось, что доктор говорил с ней как с сумасшедшей. Скоро она превратится в обузу для Тристана. Она больше не желает идти к этому доктору.

На глаза снова наворачиваются слезы. Она закрывает глаза. Она ненавидит себя за свою плаксивость. Ей хочется все отрицать, быть сильной и сделать Тристана счастливым. Возможно, она немного наивна. Но ведь никто же не сможет точно сказать, как отличить наивность от чистоты? Она всегда верила, что жизнь будет похожа на сказку. Но где же они — все эти замки, чары, волшебники?

Сегодня она уверена в том, что у него есть другие женщины. Иногда она представляет, как он изменяет ей, и слезы тут же застилают ей глаза. Они, должно быть, сперва встречаются на обыкновенной вечеринке, как миллионы людей каждый день. Потом он приглашает ее поужинать, затем провожает домой. Амели хорошо представляет себе ситуацию: они останавливаются у ее дома, она еле заметно кивает ему головой — само собой, это приглашение. Она предлагает зайти что-нибудь выпить. Все эти картинки так и стоят у нее перед глазами. Снова и снова она «прокручивает» в голове всю ситуацию, чтобы понять, с какого же момента он стал ее обманывать.

Она вспоминает про баночку крема, которую нашла в его шкафчике в первое утро. Ей стоило серьезней отнестись к такому знаку. Она начинает ненавидеть его радостную, животную беззаботность, его диковатую развязность, перед обаянием которых — уж ей ли не знать — слишком многие женщины не могут устоять.

Тристан стоит у кухонной двери. Амели поворачивается к нему спиной, она не хочет, чтобы он видел ее в таком состоянии. Он подходит к ней, кладет руку на плечо. Легким движением она отстраняется.

— Что происходит?

Она не знает, что ему ответить. Желудок все еще ноет.

— Мне нужно принять лекарства.

Она пытается отойти, но он обнимает ее.

— Что такое?

Она чувствует, как печаль подкатила комом к горлу.

— Мне кажется, что ты меня больше не любишь, — наконец произносит она сквозь слезы.

— Ты сама не понимаешь, что говоришь. Ты — самая прекрасная вещь в моей жизни…

— Спасибо за «вещь», — отвечает она, шмыгая носом.

Она продолжает следовать рекомендациям врача, но вскоре понимает, что все напрасно. Ей становится все хуже.

Тристан уже не знает, что делать. Что?! Может ли он отказаться от женщин? Иногда по утрам Амели не способна идти на работу. Директор школы, в прошлом преподаватель, временно заменяет ее. А она целый день проводит в постели. Порой Тристану кажется, что она умирает.

Он с самого утра у себя в кабинете, просил не беспокоить, не подходит к телефону. Он хочет побыть один, пока не примет окончательного решения.

Он смотрится в зеркало и улыбается безупречности своего отражения. Странно, но при таком освещении он выглядит лет на десять старше. Но он намного моложе и талантливее коллег и знает это. Кстати, он ненавидит людей, с которыми работает. Так зачем же он выбрал эту профессию? Возможно, ему удалось бы добиться в жизни большего, сумей он побороть свой страх перед потерей каких-то возможностей, — это ведь все равно что согласиться отсечь кусочек себя. Отсечь необходимо, тихо произносит он, но что?

В юности, в студенческие годы, он уже сталкивался с тем, что неспособен понять, какой бы он хотел видеть свою жизнь. Он втайне завидовал тем, кто, не имея таланта или же имея призвание, не задавался подобными вопросами. В институте он спокойно плыл по течению. Эта бесстрастность была, пожалуй, единственным, что предопределило его поступление на юридический факультет, а затем и участие в гонке за дипломами, благодаря которым он смог поднять себе цену в глазах окружающих. Теперь он стал уважаемым человеком со средствами. Это хорошо. Профессиональный успех казался ему самым достижимым из благ, поскольку тут все зависит только от тебя. Но ничто не могло сравниться с теми страстями, которые можно было изведать с женщинами, — такие задачи больше отвечали его внутренним запросам.

Он всегда считал, что в двойной жизни есть некая прелесть. Да, некая изысканность. Но он не мог отрицать гротескную бездарность собственной. Что?! Он жил с женщиной, которую никак не мог полюбить, он изменял ей, не желая жертвовать личной жизнью и тем самым мучая ее. Ему просто не хватало любви, вот и все. Он всегда мечтал о жизни беспокойной, героической, полной страстей. Но эпоха героев осталась в прошлом.

Любовь могла бы стать избавлением, но эта старинная безделушка никак не совместима с современным образом жизни. Мы постепенно утратили простоту нашей жизни. А нежности, которой мы обычно довольствуемся, оказывается недостаточно, равно как и умиления. Умиление начали принимать за любовь, тогда как это не более чем карикатура.

Мы умиляемся женщине, когда считаем, что она достойна быть любимой, но при этом не любим ее.

Оставить ее? Возможно, это выход. Но причинять кому-то страдание — все равно что страдать вдвойне. Надо обладать огромным мужеством, чтобы добровольно разочаровать кого-то. Стоило ему представить Амели в слезах, и всякое желание порвать с ней исчезало. Что ей сказать? Что он несчастен? Что ему нужна прежняя свобода? А что он станет делать с этой вновь обретенной свободой? Без всякого сомнения, пустится в новые авантюры. Но Амели, что станет с ней? Ничего. Он стал частью ее самой. Уйти означало бросить ребенка на обочине дороги, лишить его пищи. При этой мысли у него от ужаса мурашки по спине побежали. От тоски она была способна на все. Часто сила слабых заключается именно в том, что они способны вызывать в других чувство мнимой вины. В любом случае, создавалось ощущение, что из ловушки нет выхода.

Одно время Тристану казалось, что все терзавшие его сомнения пройдут, что с приходом зрелости он сумеет согласовывать свою жизнь со своими желаниями. Сегодня он смотрел на вещи иначе. Точнее говоря, сами вещи заставили иначе на них взглянуть. Все трудные годы своей неоперенной юности, годы сомнений и максимализма, годы, от которых в голове у него осталось лишь смутное, мучительное воспоминание, сегодня казались ему самыми прекрасными в его жизни. И наоборот, те годы, что он провел расслабленно, как душевнобольной, гоняясь за удовольствиями, теперь казались особенно безобразными. От чего-то нужно было отказаться. На мгновение он почувствовал к себе, к своей жизни искреннее отвращение. Да, нужно было отказаться.

Но вот от чего?

Он ясно ощущает, что в его мире что-то сломалось. Прежде он встречался с женщинами, просто наслаждаясь жизнью, стремясь утолить свой зверский аппетит, свою болезненную ненасытность. Но теперь все изменилось. Он знает, что прямым следствием его удовольствий являются страдания Амели. Таким образом, отныне его радости жизни, обремененные грузом моральной ответственности, обретают совершенно иное звучание и пахнут развратом. Порой он встречается с женщиной даже не имея особого желания. Словно им движет некая деструктивная сила, некая внутренняя потребность, похожая на тягу к совершению преступлений. Что же ему на самом деле нужно?

В любом случае, ему уже не вернуть того ликования, которое сопутствовало началу их отношений. Он даже немного подавлен. Кажется, жизнь мало-помалу утратила свою остроту.

Амели по-прежнему больна, под глазами у нее синяки, ее мучает слабость, она грустит, кажется, вот-вот сломается, и Тристан знает, что всему виной он. Он довел ее до столь болезненного состояния, в котором он только и может по-настоящему ее любить. Он понимает, что убивает ее и она не станет этому противиться.

Наверно, разум заключается в умении объединять противоречивые идеи, не теряя при этом способности жить, думать, действовать. Понимать, к примеру, что все обратится прахом, и при этом верить в будущее, как ребенок, который еще не понимает, что такое смерть. И вот он больше не в силах так жить. Две его жизни совершенно несовместимы. Хотя он чувствует себя неспособным выбрать что-либо одно, он таки должен сделать этот выбор.

В геометрии «сферой» называют замкнутую поверхность, все точки которой одинаково удалены от центра.

Тристан словно бы оказался заключенным внутрь сферы, поскольку все объекты его желаний находятся на одинаковом удалении от его «я». При этом ему никак не удается понять, что же именно он предпочитает.

Эта сфера — символ незрелости современного человека. Она удерживает его внутри, как ребенка в утробе матери, и, пребывая в этой постоянной неуверенности, мы пытаемся обрести собственное «я».

«В начале было Слово, — написал святой Иоанн. — И слово было Бог». Но что же божественного в начале? Возможно, новорожденный гораздо ближе к Богу, чем любой другой человек, будь он хоть святым. Ибо ребенок — это сплошной потенциал. Для него еще все возможно, так как еще ничто не начато. Современного же человека, на мой взгляд, преследует навязчивое желание оставаться в этом состоянии до конца дней своих. Я бы хотел, чтобы для меня еще все было возможно. Не отказываться ни от одного из потенциальных вариантов. Мы дошли до того, что желаем всего и одновременно с этим — прямо противоположного. Но желать и того, и другого разом означает не желать ничего вообще и утратить связи с реальностью.

Мы хотим эту женщину и всех остальных; эту жизнь и все прочие, кардинально от нее отличающиеся. Мы исступленно ищем тот мир, где еще ничто не воплотилось, где до рождения остался один миг. Но так как это абсолютно невозможно, то мы становимся предельно жестоки и к самим себе, и к окружающим.

Сейчас ему хотелось уйти с работы, но он ждал некого Николя Кутюрье, которому сам назначил встречу. Он думал взять его на работу в свою контору. Если верить анкете, Николя было двадцать восемь лет. Тристан находил, что он выглядит много моложе. Его округлое лицо прямо-таки светилось невинной свежестью. Тристан почему-то испытывал к нему симпатию и сострадание. Кстати, лучшего друга Тристана тоже звали Николя.

Он пришел вовремя. Его проводили к Тристану в кабинет. У него была натянутая улыбка, та гнусная улыбка, которую приходится нацеплять в присутствии людей, наделенных большей властью. Он пытался быть раскованным, с излишним воодушевлением пожал Тристану руку, но тут же осекся и сел. Горячо поблагодарил за предоставленную возможность встретиться. Казалось, он всем сердцем предан делу.

Тристан согласился с ним во всем, даже не торгуясь. И под конец спросил, когда Николя сможет приступить к работе.

— Через месяц, как и было оговорено, — ответил он.

— Мне сказали, вы уезжаете в свадебное путешествие…

— Совершенно верно. Через неделю я уезжаю в Бразилию.

— Очень хорошо.

Тристан внимательно на него посмотрел. Он видел, как радовался этот человек. В конце концов, свадьба вкупе с новой должностью — достаточный повод для радости.

Что у него за жизнь? Сейчас, наверно, он немедля пойдет домой и перескажет своей молодой жене всю их беседу в подробностях. «Я поставил свои условия, а босс и глазом не моргнул!» Она будет счастлива за него, а он, видя ее счастье, станет гордиться собой. И назавтра они отправятся в IKEA покупать мебель.

Николя смотрел на него почтительно, не решаясь прервать его размышлений… Очень хорошо, в Бразилию. Да, очень хорошо. Женитьба — это хорошо. Нужно носить кольцо, даже когда идешь куда-нибудь вечером без нее. Это очень хорошо, но это не для меня! Период ухаживаний. Тебя переполняет страсть, забываешь про все, даже про женщин, не так ли? Но я не могу забыть. Понимаете? И это при том, что у меня есть все основания ненавидеть женщин, презирать их. Мне известны все их уловки, я прекрасно знаю, что пленяет этих идиоток. К тому же за что их любить? За улыбку? За груди? Откровенно говоря, мне абсолютно наплевать на те несколько минут «подергиваний» в постели. Женщины часто меня разочаровывают своей вульгарностью и исключительной способностью портить жизнь окружающим. В общем, я ничего не понимаю. К чему всякий раз возобновлять все эти пустые уловки с нарядами, ласками и целым набором лживых порывов? Ведь есть и другое. А в это время она там совсем одна! Ждет меня. Понимаете всю чудовищность положения? Я словно в плену у женщин. Ох уж этот плоский белый животик, который обнаруживаешь на первом свидании! И пупок, такой детский, такой трогательный! И руки, дрожащие, когда касаешься их впервые! И эта трогательность их растерянности, когда они чувствуют близость наслаждения! И их аромат, подобный благоуханию сирени! Навеки я останусь сыном женщины, это точно. По правде говоря, я не люблю мужчин, по большей части они навевают на меня тоску. И вы не исключение. Потрудитесь теперь оставить меня, благодарю вас.

Оставшись один, Тристан прибрался на столе, снова посмотрел на себя в зеркало и заметил в своем взгляде неутолимую жажду разрушения. Затем он взял пальто и покинул кабинет. В коридоре он повстречался с одним из коллег-адвокатов — маленьким, толстеньким, ничем не примечательным человеком, вечно пытающимся навязать Тристану свое общение. Он и теперь дружелюбно тянул ему руку. Тристан свысока с ним поздоровался.

Он зашел к секретарше сказать, что уходит. Она с понимающим видом потупила глаза, показывая, что ей нечего возразить, только напомнила, что через час у него назначена встреча. Тристан ничего не забыл. «Я не вернусь к этому времени. Встречу нужно отменить», — сказал он.

С некоторым облегчением он покинул контору и пошел сам не зная куда. Он подумал о Бразилии, затем о Довиле. Все же это поближе. Он планировал на следующие выходные съездить туда с Амели. Когда же он принял это решение? Он уже и не помнил. Он забронировал номер в отеле — вот и все, что он помнил. Ехать туда ему совсем не хотелось, но он знал, что Амели будет рада. По правде говоря, он затеял это исключительно ради нее. И, если хорошенько подумать, так ведь Довиль — не Бразилия, все-таки поближе.

Он оставил машину на стоянке и дальше пошел пешком. Он не любил пользоваться общественным транспортом, особенно поездами, — в них вечно попадаешь в плохой вагон. Святое дело — глупость: как иначе объяснить, что при каждой встрече с ней возникает непреодолимое желание разнести ее в пух и прах? В поезде приходится смотреть на других, и это совершенно невыносимо. Человеческая масса потеет, сквернословит и шумит. Невольно начинаешь понимать тех, кто «встает на ложный путь», неожиданно открывая в себе душегуба, убийцу, мучителя: ими движет лишь стремление к спокойствию и необоримое желание тишины. Тристану вспомнился Лафкадио.

Ноги сами принесли его на улицу Ром — я говорю это, желая подчеркнуть волю случая. На самом же деле именно затем он и ушел из офиса, чтобы встретиться с А., хоть и не признался бы в этом даже самому себе.

Застану ли ее дома? Как правило, она работает у себя. Поднимаясь по лестнице, он вдруг засомневался: возможно, она уехала по делам. Он и сам удивился, насколько его огорчила эта мысль. Конечно, он любил проводить с ней время. Но сейчас он прекрасно понимал, что эта встреча нужна ему лишь для того, чтобы лишний раз убедить себя в необходимости оставить Амели.

А. было чуть больше тридцати. Она уже довольно давно встречалась с Тристаном и, думается мне, любила его сильнее, чем ей казалось.

Тристан же испытывал к ней почти братские чувства. Он с глубоким волнением вспоминал их знакомство. Сперва их связывал секс, но очень скоро нечто иное возникло в их отношениях, некое глубокое взаимопонимание. Конечно же, они встречались нечасто, особенно теперь, когда в его жизни появилась Амели, но это никак не влияло на их отношения.

А. открыла дверь сразу, как только он позвонил. Увидев его, она задумчиво улыбнулась, погруженная в свои мысли.

— Быть может, ты ждала кого-то? — спросил он мрачно.

— Нет. Заходи. Я работала…

Ему захотелось обнять ее, но она успела ускользнуть. Он положил пальто на кресло в прихожей. Она была в летнем платье, без бюстгальтера, босиком. В руке держала бутылку воды.

— Видишь, я становлюсь невыносимым — являюсь к тебе без предупреждения.

Она еще раз загадочно улыбнулась.

— И правильно сделал, — ответила А. Она предложила ему кофе, он согласился. Она чувствовала, что что-то происходит, но не могла понять, что именно. Он словно бы ушел в себя.

— А ты не работаешь? — спросила она.

— Нет.

— Вот как?

— Ты права, я тебе мешаю.

— Да нет же, останься!

Он равнодушно подчинился.

— Ты неважно выглядишь…

Тристан и впрямь чувствовал себя подавленным, во власти некой глубокой тоски, которая час от часу становилась все сильнее, будто стремясь окончательно подчинить себе все его существо. Он неважно выглядит? Он ненавидел этот образ: в его собственных глазах лишь сильным он был достоин уважения. Вернее, в глазах женщин. О сила! Ведь женщины только об этом и твердят. Стало быть, чтобы их заполучить, нужно всегда выглядеть сильным. Наверно, они обращают внимание и на какие-то другие качества, но что им нравится больше всего, единственное, ради чего они готовы погубить себя, иначе говоря, отдаться, — это сила или хотя бы ее видимость. А значит, надо говорить уверенно, низким голосом, иметь суровый взгляд и широкие плечи, душить в себе плаксивого ребенка, не бояться жизни, будущего, всего того, от чего их обычно бросает по вечерам в дрожь, когда они остаются одни. И тогда восхищение и покорность в их взгляде вам гарантированы! Он неважно выглядит? Но можно ли признаться женщине, что ты самый ранимый из мужчин, не потеряв при этом ее расположения?

Тристан улыбнулся, чтобы она ничего не заподозрила. Однако он чувствовал, что она отдаляется, а зачастую влечение, которое испытываешь к женщине, порождается не столько ее личными качествами, сколько ощущением ее отдаления, ее более сдержанным голосом, предвещающим скорую потерю.

Только что он шел по улице и думал, что всегда предпочитал дню ночь, в особенности же то неуловимое и словно бы скупое на краски время суток, когда одно плавно переходит в другое. Только человеку, лишенному детства, не ведома странная боязнь вечера. Но вместе с тем быстрое угасание дня приносит облегчение. Снова и снова мы сталкиваемся с этой тайной: что же происходит? Внезапно пустеют террасы кафе. На улицах воцаряется неопределенность. Движение затихает. Люди возвращаются домой, чтобы вновь уйти. Наступает антракт, все меняют костюмы. Мы знаем, кем были, но не знаем, кем станем через мгновение.

В Париже с приближением ночи Тристану особенно нравились залитые бесполезным светом бульвары. И напротив — брусчатые улочки, все еще встречающиеся в районе Монмартра; в этот удивительный час кажется, что они сотканы из заговорщической тишины, похожей на ту, что царит зимой на пустынном пляже. Антракт скоро кончится, так что пора возвращаться в зал, ибо скоро потушат свет.

А. не знает, что сказать, двумя руками держит чашку кофе. Тристан с преувеличенным благодушием смотрит в пустоту. Он как будто ее не замечает.

— Что случилось?

— Я люблю ночь, вот и все.

А. пытается изобразить безразличную улыбку, в этой неудачной попытке есть что-то очень трогательное.

— Да, я люблю только ночь, — повторяет он. — Зимние ночи, когда идет дождь и рядом никого нет.

— Что ты городишь?

— Или такие ночи, когда чувствуешь себя одиноким и идешь подыскать себе девочку с панели. Мы ведь так с тобой познакомились?

Она на мгновение задержала на нем взгляд, пытаясь понять, шутит он или нет. В его словах ощущались не скука и безразличие, а жестокое отчаяние, которое, подобно слишком яркому свету, позволяет видеть лишь отвратительную сущность вещей — их грязные тени на белой стене.

Чтобы сменить тему, А. рассказала ему о статье, которую писала. Речь шла о гениальном, но совершенно неизвестном поэте — Филиппе Соти, который недавно скончался.

— Соти был немного сварлив, — объясняла она. — Надо сказать, что его практически забыли. В последние годы он заявил, что не желает более видеть своих читателей, наказывая их за непостоянство, за то, что их ряды постепенно растаяли. Его жена из сострадания иногда выходила и звонила в дверь. Что ты об этом думаешь?

— Ничего.

— Ты не слушаешь меня?

— Нет.

Не на шутку разозлившись, А. вскочила. Ничего другого ей не оставалось. Он явился к ней без всякого предупреждения и валял дурака. Ей было совсем не смешно. И теперь, если он не возражает, она хотела бы вернуться к работе. Она и так уже сегодня выбивается из графика. И, хотя он предпочитает зимние ночи, сейчас самый разгар дня, к тому же на дворе лето, а ей необходимо закончить статью.

Он хмуро на нее взглянул, подошел и погладил по щеке. Она насторожилась.

— Я люблю тебя, — сказал он ей тогда.

Казалось, это признание ее удивило, его тоже. Такого Тристан ей никогда еще не говорил. Все вышло как-то само собой. В тот же момент он понял, что это были лишь слова. А. стояла перед ним как вкопанная, не зная, как реагировать.

— Во что ты играешь? Не успел войти — несешь всякую чушь!

Тристан резко от нее отвернулся.

— Ты уходишь?

Он молча направился к выходу, элегантный и невозмутимый.

— Ты сумасшедший.

Он закрыл за собой дверь. А. улыбнулась, словно зная, что он сейчас же вернется.

Не прошло и минуты — раздался звонок.

Тристан ждал на лестничной площадке, прекрасно понимая, что смешон. В самом деле, во что он играет? Он позвонил еще раз. Она не открывала. «Да что она там делает?» В какой-то момент ему показалось, что она не откроет. Она восхищала его все больше.

Он размышлял о том, что сказал ей про девушек с панели. Всякий раз при встрече с проституткой его охватывало странное, противоречивое влечение. И в некотором роде то же самое чувство он испытывал к женщинам, с которыми периодически встречался и которых из вежливости называл любовницами. Разве у меня не было когда-то счастливого детства? И почему же оно завело меня в эти шумные бетонные улицы без единой травинки? Ведь еще свежи воспоминания о ковре-самолете, который мчал мои любовные мечты. Печально, что сегодня это прекрасное прошлое лишь питает мой скептицизм и уверенность в непоправимой утрате.

Он все еще находился на площадке, когда наконец услышал за дверью шаги. И дверь открылась. А. стояла перед ним нагая. Он некоторое время смотрел на нее: она была действительно прекрасна. Она взяла его за руку, отвела в салон и, прильнув к нему, прошептала на ухо: «Я тоже».

Тристану потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, о чем это она.

Они занимались любовью в салоне. Казалось, А. полна неподдельной страсти, и Тристан дивился своему безразличию. Он ни на секунду не терял голову: он мог разглядывать ее, любоваться собой в объятиях великолепной женщины, но все это лишь тешило его самолюбие.

То не было сладострастием, которого он жаждал, сладострастием, способным вырвать его из объятий Амели, сделать неотвратимыми и расставание с ней, и радость, которую сулил этот шаг. Он уже начинал жалеть о своем поведении. Еще чуть-чуть, и он бы все сломал, как неловкий ребенок, еще не умеющий играть на скрипке.

А. лежала, прижавшись к нему всем телом. Ее бедра были влажными от пота любовных утех. Тристан не знал, что сказать, и испытывал некоторую неловкость, он осознавал, что впервые чувствовал себя с А. не в своей тарелке. Но была ли это все та же женщина?

Ему казалось, что он открыл те шлюзы, которые всегда предпочитал видеть закрытыми, и в тот же момент он понял, что дальнейшие отношения с А. станут совершенно невозможными. Повеяло холодком. «И что я тут забыл?» — спросил он себя.

Она встала, отлучилась на некоторое время, вернулась с сигаретами и пепельницей.

— Ты будешь?

Он был удивлен ее нежной улыбке. Стало быть, она настолько далека от того, что чувствовал он в тот же самый момент. В ее улыбке угадывался триумф, это его неприятно поразило, но вместе с тем позволило облечь все свои угрызения в более конкретную форму.

— Нет, спасибо, мне пора на работу.

Она посмотрела на него, удивленно вскинув брови.

— На работу?

Тристан поднялся. Глубоко уязвленная, она отбросила сигареты и приняла тот высокомерный вид, который так ему нравился.

— Могу я задать тебе один вопрос?

Он обернулся.

— Какой?

— Чего именно ты добиваешься?

— Вот именно этого я и сам не знаю.

Она раздраженно подошла к двери, распахнула ее и еле заметно кивнула ему головой — само собой, это было приглашением.

— Убирайся из моего дома. И заодно из моей жизни!

Дверь захлопнулась. Несколько секунд он постоял в темноте. Решительно, женщины абсолютно ничего не понимают, именно поэтому они и прекрасны. Он колебался: позвонить еще раз или же не стоит? Началась новая пытка — теперь его терзали сомнения: быть может, он ее все-таки немножко любит? Тристан спустился вниз по лестнице в том же состоянии неопределенности, в котором чуть раньше поднимался наверх, вспоминая, как иногда в детстве он собирал на пляже белые ракушки. Их можно было увезти далеко от моря и все равно слышать в них шум прибоя, всегда слышать шум разбивающихся волн.

Он зашел в свою тайную квартиру, принял душ. Это не избавило его от мрачного настроения, и он отправился домой. Когда он входил в подъезд, начался дождь. Амели принимала ванну. Он поцеловал ее в лоб. Тристан ясно осознавал всю комичность ситуации.

Мне кажется, любой человек, пусть даже самый волевой и непогрешимый, всегда подчинен некой внутренней силе, которая исподволь вынуждает его изменять самому себе, быть не тем, кто он есть. И процесс этот обратим лишь тогда, когда доходишь до отвращения к самому себе. Как будто, лишь опустившись, можно познать истинное величие того, кем хотел бы стать. Тристан как раз достиг этого состояния. Не столько ситуация, сколько он сам казался смешон самому себе. У него действительно больше не оставалось выбора. Ему предстояло пересмотреть всю свою жизнь.

Он прилег на диван в салоне. Дверь ванной была открыта, и оттуда доносился шум воды. Тристан притворялся, будто все еще ищет ответ, но теперь он уже был уверен, что расстанется с Амели. Он не видел другого выхода. Вот только не знал, как ей об этом сказать. Он пытался представить себе эту сцену. Что она сделает? Куда пойдет? Он горько пожалел о том, что в свое время расторг контракт на аренду квартиры, в которой она жила до встречи с ним. Все могло бы быть намного проще.

Как ей сказать? Он расстанется с ней самым достойным образом, не опускаясь до подлости. Ибо при расставаниях подлость проявляется рефлекторно, самым невинным образом.

Тристан наблюдал за ходом своих мыслей и удивлялся тому, насколько они опережают реальность. Так, мысленно он уже расстался с Амели. На самом же деле, подобно многим, он зачастую занимал опасно снисходительную позицию по отношению ко всему, что с ним происходило: в своей жизни он был всего лишь самым внимательным наблюдателем. Он врал самому себе, чтобы предугадать последствия решений, которые ему предстояло принять. Он считал, что уже решил расстаться с ней, в то время как сам все еще блуждал во мраке сомнений. Как перестраховщик, он передергивал собственные мысли, пытаясь представить то, с чем ему придется столкнуться, если вдруг он осмелится однажды по-настоящему задуматься над тем, о чем якобы думает сейчас. Короче говоря, с начала дня он не сильно продвинулся в своих поисках решения и ненавидел себя за эту слабость.

Амели вошла в салон. Она была закутана в широкое белое полотенце. У нее были мокрые волосы. Она смеялась. Этот смех пронзил сердце Тристана.

— Я похожа на мокрого бобика, — сказала она.

В этот момент он подумал о том, что собирался ей сказать, и почувствовал физическую боль. В конечном счете он не смог бы дать ей многого.

— Как прошел день? — спросила она.

— Ничего особенного. Как твой живот, все хорошо?

Она слегка пожала плечами и пошла в спальню одеться. Он последовал за ней и зашел в ванную. Она рассказывала про своих учеников. Один из них притащил с собой спичечный коробок, и на перемене это стало причиной всеобщего оживления… Тристан слушал отстраненно, подыскивая слова. Внезапно он увидел свое отражение и вновь уловил в своем взгляде неутолимую жажду разрушения.

Амели в этот момент оказалась за его спиной и, заметив в зеркале выражение его лица, ужаснулась.

Порою Тристану открывались самые темные стороны его души, его чрезмерная жестокость, из-за которой он был способен убить, уничтожить. Пусть это были всего лишь неосознанные стремления, но он знал, что насилие тоже позволяет возвыситься. Некоторые мистики скажут, что присутствие Бога ощущаешь не в покое и тиши уединения, а именно в крайних проявлениях чувств: через страдания, слезы и унижения.

— Что с тобой?

Тристан взял себя в руки, повернулся и обнял ее. Он чувствовал, что неспособен причинить ей боль. Он думал об этой маленькой женщине, с которой однажды случайно столкнулся на площади Сен-Сюльпис, об этой женщине его мечты. Она появилась в лучах майского солнца подобно чуду. На ней было голубое платье с глубоким декольте, справа в волосах красовалась заколка. Помните это время года, когда женщины примиряются с климатом и по возможности стараются обнажиться? Все эти открытые плечи, затылки, сияющие майские улыбки. Что такое красота? Скромность, ответила бы Амели. О да, конечно, но когда она скрыта, незаметна, когда уступает место женской дерзости. Не подскажете, где находится польский книжный? Тристан вспоминает этот момент как один из самых прекрасных в своей жизни. Как он мог допустить, чтобы все настолько испортилось?

Он долго смотрит на Амели. Он вспоминает всю их историю, историю, которую еще минуту тому назад собирался похоронить. Амели стоит перед ним, в ее глазах можно прочесть все их прошлое: он дошел до того, что совершенно спутал чувства с воспоминаниями.

Она не понимает, что с ним происходит. И потому переспрашивает с некоторым смущением:

— Что с тобой, в чем дело?

— Дело в том, что я люблю тебя, вот и все.

Она смотрит на него взволнованно.

Раз говорит, что любит, зачем же тогда встречается с другими? И как только она его терпит? Если бы у нее хватило смелости, она бы ушла. Но она прекрасно знает, что не уйдет никогда. Она так сильно его любит, что предпочитает быть с ним любой ценой, даже ценой самоунижения.

Тронутый ее красотой, он сжимает ее в объятиях. Сейчас, когда она рядом, он понимает, что не в состоянии оставить ее. Он слишком привязан к ней. «Я не могу без нее жить, — думает он, разыгрывая перед самим собой любовную комедию и от души восторгаясь этим занимательным зрелищем. — Я люблю ее».

В эту минуту он позабыл про все. Забыл извечный страх пройти мимо жизни, этот страх, толкающий его из одних объятий в другие, — страх смерти. Возможно, сегодня он выглядит нелепым. Но кто сможет поспорить с ним в рьяности по отношению к собственным терзаниям? Он вкладывает всю душу в свои крушения, усердно пестует свои сомнения, пытаясь отыскать в своих душевных порывах то, что сможет отвратить его от окончательного падения. Уверенность в необходимости разрушать, разрушать и разрушать. Ибо такова цена спасения.

В это мгновение все его помыслы лишь об одном: никогда больше не причинять страданий Амели, избавить ее от тирании сомнений. Он говорит себе, что она женщина его жизни. Но этого, к сожалению, недостаточно, чтобы она стала единственной.

— Как твое состояние? Думаешь, сможешь поехать в Довиль?

Она утвердительно кивает головой. Но она не знает, что, соглашаясь на эту поездку, соглашается на верную смерть, подписывает себе смертный приговор.

Внезапно, на какое-то мгновение, у Тристана буквально перехватило дыхание: образ женщины, стоявшей подле него, женщины, которую, как ему казалось, он любил, предстал перед ним окутанный голубоватой дымкой ностальгии. И одновременно с этим приступом нежности на него вдруг нахлынуло ощущение чрезвычайной хрупкости вещей, ясное осознание их неминуемого ухода, словно бы опережающее эту неизбежность.

И тогда лицо Амели стало похоже на одну из тех фотографий погибших, что показывают после их смерти с тихим комментарием: «Это снято как раз накануне!»

И вот мы видим ее там, в незнакомом помещении: она тихонько вздохнула, но еще не открыла глаз. Она уже не спит, но еще не вполне осознает, где находится.

Потом внезапно она открывает глаза. Ей зябко. Ветер играет белой занавеской. Она тихонько встает закрыть окно и видит распростертое перед ней море. Бледность неба указывает на то, что еще очень рано. Она оборачивается: Тристан спит лежа на животе, закрыв подушкой голову, так, что виден только торс. «Он еще спит», — замечает она про себя, прежде чем снова лечь.

Дома, в Париже, как правило, Амели всегда встает первой, и это ее огорчает. Но сегодня все по-другому: она счастлива, что она с ним, в этом отеле, в Довиле, и может сполна насладиться ранним утром.

И мысль о том, что не нужно идти на работу, радует ее как никогда. Из-за болей в желудке ее рабочие дни превратились в сущий ад. Но это еще не все: как ни странно, в последнее время она чувствует, что ей не хватает терпения с детьми. А ведь она всем сердцем любит детей, их общество, их игры.

На прошлой неделе один из учеников подошел к ней после уроков с вопросом. Он был чрезвычайно сосредоточен и не спускал с нее глаз. Он спросил: «Мама сказала мне, что Бог живет не на небе, а во мне, в моем сердце…» Амели не стала опровергать эти прекрасные убеждения. «Да, Он в сердце каждого». Этот ответ поразил его. «Так что же, когда я ем зеленый горошек, он падает прямо Ему на голову?»

Она не решается разбудить Тристана. В последнюю неделю ей несколько раз пришлось выходить из класса во время урока. Порой боль в желудке так обостряется, что ей приходится садиться и сжимать живот руками; она не может делать это при детях. Поэтому она выходит в коридор, к раздевалке. Однажды в таком положении ее застал директор: «Вам плохо?» Он ласково посмотрел на нее. Ах, как бы ей хотелось все ему рассказать. Но ее удерживал стыд за собственную слабость. Она извинилась: просто у нее небольшой приступ, ничего страшного. Директор отнесся с пониманием, но указал ей на то, что все же не следовало оставлять детей в классе одних. «Бог знает, что может произойти!» Она поднялась и, кусая губы, вернулась в класс.

Амели выходит на террасу. Она тщетно пытается вспомнить сон, который снился ей этой ночью. Внизу, на пляже, кто-то гуляет, а в небе, как моторчик, жужжит красный жук-рогач. Вчера вечером она рассказывала Тристану, как в детстве приезжала в Довиль, в дом к тетке. Два лета она провела на этих пляжах, когда-то давным-давно. Она помнит долгие полуденные часы на солнце, цветные зонтики, брызги волн. Быть может, тогда она была счастлива.

Конечно, со временем от этих каникул у нее остались лишь смутные воспоминания, но некоторые впечатления сохранились до сих пор, как, например, от того случая в море. Дядя взял ее покататься на сёрфе. Уцепившись за край доски и скользя по воде, она отплыла далеко от берега. Когда же песчаная кромка превратилась в белую полоску на горизонте, ей вдруг захотелось отпустить доску и посмотреть, что с ней станет. Просто отпустить и начать тонуть, чтобы увидеть, кто бросится ее спасать. У нее не хватило духа, и, разочарованная собой, она вернулась обратно.

Позже она еще не раз испытывала эту потребность «пропасть». Пропасть, потеряться, чтобы кто-нибудь пришел на помощь. Словно ей постоянно нужны были доказательства того, что она не одна — в сущности, это не глупее, чем молиться.

Когда она познакомилась с Тристаном, то сразу, с первой же ночи, ей захотелось, чтобы он стал ее проводником в открытом море жизни. С тех пор ей не раз доводилось тонуть.

До Тристана лишь однажды Амели была влюблена. Впрочем, теперь она уже не была уверена, что действительно любила того мужчину. Его звали Пьер. В то время она только приехала в Париж и устроилась работать в книжный магазин, чтобы оплачивать свою учебу. Пьер регулярно приходил покупать книги. Он выглядел гораздо старше ее, на вид ему было около тридцати, что не мешало ему быть крайне застенчивым.

— Твой воздыхатель такой неразговорчивый, — как-то раз сказала ей Сесиль, работавшая вместе с ней в магазине.

— Ты кого имеешь в виду?

— А ты как думаешь? Того типа, который только что вышел…

Смутившись, Амели застыла на месте.

— С чего это ты его так называешь? Я с ним совсем не знакома.

— Ты же видишь, что он приходит только для того, чтобы увидеть тебя, разве нет? Он притворяется, что разглядывает книги, а сам подсматривает за тобой.

— Да нет же…

— Вот увидишь, — сказала Сесиль.

Все следующие дни Амели только об этом и думала. Она ничего о нем не знала, он не казался ей особенно привлекательным, но сам факт, что ею интересуются, заинтриговал ее. На удивление, она не понимала, как может кого-то заинтересовать. До сих пор она жила подобно призраку — большинство мужчин просто не замечали ее. Она была красива, но всегда попадала в такие ситуации, когда другие девушки перехватывали мужские взгляды. К слову, созрела она очень поздно, и в то время, как ее подружки уже обрели женские очертания, она все еще оставалась маленькой девочкой. Вся ее юность прошла под знаком этого отличия. Она не сильно переживала по этому поводу, но прожила этот период, не «воспользовавшись» им в полной мере, практически не проявляя интереса к мальчикам, а позже и к мужчинам.

Возможно, именно поэтому она ненавидела быть на виду, чувствовать на себе чужие взгляды. Когда она вела дополнительные занятия для отстающих учеников коллежа, одна мысль о том, что ей предстоит подняться на кафедру и что-то писать на доске, зная, что сзади на нее смотрят, приводила ее в страшное замешательство. Много раз она ловила себя на том, что оттягивает свитер, пытаясь прикрыть ягодицы.

Поначалу она хотела преподавать французский. Потом поняла, что это не для нее, что она не в состоянии находиться под прицелом тридцати пар глаз, оценивающих ее без зазрений совести. Вероятно, именно по этой причине она решила стать преподавательницей младших классов. По крайней мере, дети никогда не подвергнут ее таким пыткам. Да, она любила детей, так как в их обществе чувствовала себя незаметной.

Сколько она себя помнила, она всегда боялась быть на виду. Когда она была маленькой, по дороге из школы ей приходилось проходить мимо террасы кафе, примыкавшей прямо к ее дому, — для нее это было настоящим кошмаром. Там всегда было многолюдно, и всякий раз она ускоряла шаг, чтобы ее не приметили. Но тот же самый страх преследовал ее, даже когда она оставалась одна. Где бы она ни находилась, она постоянно чувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. И, сама не зная почему, представляла, что это взгляд ее матери.

Франсуаза встретила будущего отца Амели однажды летом, когда работала в ресторане. В то время она была студенткой, и молодой австриец, на каникулы приехавший в Париж, пустился во все тяжкие, чтоб соблазнить ее. Вместе они провели август. Затем он вернулся на родину. Несколько недель они переписывались, но через некоторое время всё прекратилось.

На следующий год Томас вернулся в Париж: компания, в которой он работал, на год послала его в командировку во Францию. Не успев приехать, он отыскал Франсуазу, и их отношения возобновились. Несколько месяцев спустя она забеременела и скрывала это от Томаса до тех пор, пока все не стало очевидно. Томас попросил, чтобы его оставили работать во французском филиале, и таким образом смог остаться с Франсуазой. Он женился на ней.

В действительности же он никогда не собирался связывать с ней свою жизнь; подобная мысль ни разу не приходила ему в голову. Просто когда он узнал, что она беременна, а об аборте думать уже поздно, то понял, что другого выхода нет. Первые месяцы семейной жизни оказались счастливыми, но вскоре ему стало казаться, что он попал в западню, что не готов к той жизни, которую ему навязали. Он стал встречаться с другими женщинами.

Когда Франсуаза обо всем узнала, он как раз получил предложение поработать в Германии. Туда он и улетел со своей новой подругой, да так там и обосновался.

После его отъезда Франсуаза впала в тяжелую депрессию, из которой уже не вышла. Она неоднократно грозилась наложить на себя руки, даже несколько лет спустя. Однажды, вернувшись, как обычно, из школы, Амели обнаружила ее лежащей в салоне без признаков жизни. Франсуаза смешала алкоголь с таблетками. Амели попыталась было привести ее в чувство, но, не добившись успеха, позвонила соседу, тот вызвал скорую. Какое-то время Франсуаза провела в больнице.

Из года в год страдальческим голосом мать твердила Амели, что она — единственное, что осталось у нее в этом мире.

Амели не встречалась ни с одним мальчиком и даже демонстрировала некоторое презрение к противоположному полу. Проявить интерес означало бы предать мать, которая о мужчинах и слышать более не желала. О возражениях и речи быть не могло. Как, впрочем, и о предательстве. Амели жила под деспотичной властью горя своей матери.

Вот почему мужчина, приходивший в книжный магазин с единственной целью посмотреть на нее, так смутил ее покой. Было что-то трогательное в робости его уловок. Она проработала всего месяц, когда Сесиль обратила ее внимание на то, что книгами он не очень-то интересуется. Ей захотелось узнать, как его зовут.

Спустя неделю он вновь пришел в магазин, полистал несколько книг, но ни одной не купил. Интересно, чем он занимается? Амели пыталась угадать, кем он был.

— По-моему, он не работает, — заявила Сесиль. — Иначе бы не являлся в самый разгар рабочего дня.

Амели часто задумывалась над тем, что оставит после себя, если неожиданно умрет. Кто придет поплакать на ее могиле? Напрасно она перебирала в голове имена знакомых, кроме матери, тетки и, быть может, еще некоторых близких, ей никого не удавалось представить в этой роли.

— Тебе уже приходилось думать о смерти?

Сесиль пожала плечами.

— О смерти? Нет.

Возможно, жизнь Амели окончится несчастным случаем. Например, при переходе через дорогу. Произойдет нечто совершенно бессмысленное. По крайней мере, ее смерть будет такой же бесполезной, как и ее жизнь. В этом даже можно будет усмотреть пусть не красоту, так хоть некую последовательность. Но последовательность остается жалким утешением.

Кто придет поплакать на ее могиле?

Так, значит, несчастный случай, вот так просто, ни за что ни про что. Или же она умрет посреди ночи, к примеру в гостях у тетки. Вот она лежит в постели, и ей почему-то никак не удается заснуть. Затем внезапно невыносимая тоска разольется по всему ее телу, и множество жгучих иголок вонзится в грудь; после этой очереди смертоносных пуль ее руки на мгновение вздрогнут, прежде чем спокойно опуститься и замереть вдоль тела. Она умрет тихо, как умирают те, кто лишен привилегии быть любимым.

— Я часто представляю себе свои похороны. И то, что мало кто придет со мной проститься, кажется мне совершенно недопустимым.

Сесиль усмехнулась «недопустимости»: какая разница, много ли народу будет на твоих похоронах? Если умрешь, не станешь задаваться такими вопросами. Это уж будет не твоя забота.

Амели не согласна. Она ясно представляет себе сцену: ее тело покоится в гробу. Вдали играет орган. И самое главное: у гроба стоят и тихо, сдержанно плачут несколько человек. Воображая эту картину, она поддается эмоциям, и слезы наворачиваются у нее на глаза от пронзительного ощущения того, что и о тебе в конце концов кто-то пожалеет. Жизнь после смерти — это скорбь, которую мы оставляем по себе.

В тот день она не решилась подойти к Пьеру и заговорить. Начать с банальной фразы: «Могу я вам чем-то помочь?» — невозможно. Или же: «Вы ищете что-то конкретное?» Нужно бы придумать предлог поинтересней. Она заметила, что он несколько раз покупал поэтические сборники. «Так вы интересуетесь поэзией?» Да, это могло бы дать интересную тему для разговора. Но нужно было дождаться подходящего момента, не испортить завязку. К тому же, возможно, он вовсе не настроен говорить. Впрочем, он уже направлялся к выходу. Да, подходить к нему было слишком поздно. В некотором смысле так даже лучше. В следующий раз, когда он зайдет, она заговорит с ним. Да, в следующий раз точно.

Он больше не пришел. Несколько недель она с надеждой его ждала. Она чувствовала себя немного смешной: совсем не зная его, она почему-то была убеждена, что ей предстоит с ним роман. Такое случилось с ней впервые. Она даже воображала, как в день ее похорон он будет рыдать, склонившись над гробом. Но Пьер так больше и не появился.

Кстати, она не имела ни малейшего представления о том, как его зовут на самом деле. Амели просто решила, что его зовут Пьер, ведь у него должно было быть какое-то имя. Она даже придумала ему историю, прошлое, переживания. Через некоторое время она забыла черты его лица, манеру одеваться, цвет глаз. Она даже начала сомневаться, что вообще когда-либо видела его. Пьер превратился в смутный образ, олицетворявший любовь, которую она хотела бы познать. Она повторяла себе, что и он, ее суженый, должен же где-то быть, что удача улыбнется ей и они наконец встретятся. Она ждала.

Давайте договоримся: она не влюблялась в незнакомца. Она просто обнаружила существование любви. На протяжении всей ее юности на нее никто даже не смотрел. И в ее воображении мужчина символизировал источник скорби. Как вдруг по взгляду незнакомца она поняла, что может интересовать мужчин. Еще она поняла, что ей это нравится. И в тот же момент она стала красавицей.

Она ждала. Именно ожидание порождает события, а не наоборот. Ей хотелось любви. У нее было несколько «историй», но все с печальным концом. Мужчины, которых она встречала, всегда оказывались не на высоте. Им отчаянно не хватало честолюбия, они довольствовались малым, и она быстро сбегала от них. Это был ее способ оградить себя от «риска» влюбиться в «несовершенного» человека.

Несколько лет ее жизнь тянулась в этом состоянии неопределенных ожиданий. Она верила, что это медленная подготовка: все, что она переживала, казалось дорогой в неведомое ей будущее, на которое она возлагала надежды и просто шла вперед. Каждый день она бродила по парижским улицам. Не знаю, что именно она искала. Наверно, она старалась реализовать свои чаяния. Маршрут ее прогулок каждый раз складывался по-новому и зависел от самых незначительных мелочей: ощущение большей оживленности одной улицы в сравнении с другой, витрина магазина, целующаяся пара. О чем она думала во время этих прогулок?

Она боялась состариться, боялась, что жизнь пройдет мимо. Мне кажется, без устали кружа по городу, она старалась отогнать от себя мучительные мысли, что отнимают последние детские надежды; наше «королевство», дырявое со всех сторон, сквозь прорехи которого утекает жизнь, ускользающая, нематериальная, и ставшие праздными и пресными мечты прошлого, которые позволяли нам верить в красоту.

В этот день она брела вдоль Сены. Шла следом за мужчиной, которого только что заприметила. Он шел то быстро, то медленно, порой останавливался и снова продолжал свой путь. А вдруг это он — мужчина, которого она ждала, что ей делать? Она даже не осмелится подойти с ним заговорить! Как и в случае с Пьером, она позволит ему уйти, превратит его в мечту, которую сумеет приручить, и все. И ничего реального. Она подошла к нему поближе. В последние дни чувство одиночества стало невыносимо тяжелым. Иногда она думала, что ей суждено навсегда остаться одной. Не зря же ее преследовали видение собственной смерти и страх, что о ней никто не пожалеет. Ей всегда казалось, что ее жизнь обретет свой истинный смысл лишь после смерти.

Она продолжала идти за незнакомцем, словно бы для того, чтоб снять это жуткое заклятие. Заговорить с ним? Просто чтоб доказать себе, что она на это способна! Они прошли часть Латинского квартала. На улице, кроме них, никого не было. Весь город принадлежал им двоим. Она была не из тех, кто запросто общается с незнакомыми людьми. На площади Сен-Сюльпис он остановился на переходе. Она подошла и наконец-таки решилась задать вопрос, первый, что пришел ей в голову. Простите, пожалуйста, где находится польский книжный магазин?

Она все еще на террасе, смотрит на пляж и вспоминает их первую встречу. Тогда она ни за что бы не поверила, что два года спустя окажется с ним в номере отеля, в Довиле.

Доступные женщины были ей омерзительны. Тем не менее в первый же вечер она очутилась у него. Он жил в большой квартире на берегу Сены. По правде говоря, это был не совсем первый вечер. Через несколько дней после той встречи на улице они случайно столкнулись на вечеринке. Она сразу узнала его, но не решилась заговорить. Ей иногда случалось обознаться. Некоторое время они молча наблюдали друг за другом, затем он «пошел в атаку». В тот же вечер она осталась у него.

В гостиной он предложил ей бокал вина. Она рассказывала ему, почему решила работать с детьми. Слушая ее, он не сводил глаз с ее лица, словно бы искал в нем что-то определенное.

Они занялись любовью. Впервые она так вот сразу спала с мужчиной, которого не знала. Обычно мужчины, которых она встречала, очень скоро отчаивались: они ждали несколько дней и понимали, что своего не добьются. Ей казалось невыносимым, что кто-то может увидеть ее обнаженной. Ее нагота принадлежала лишь ей одной, и ей претила сама мысль о том, чтобы открыть кому-либо свое тело. В те редкие случаи, когда кому-то все же удавалось овладеть им, она чувствовала себя так, будто ее обворовали.

Она с удовольствием рассматривала себя в зеркале и казалась буквально завороженной видом собственного тела. Однако она не считала себя красавицей и не любила свое тело. Для нее это были сеансы приятного самоунижения.

Первый раз Тристан поцеловал ее в гостиной. Она хотела продлить поцелуй как можно дольше, чтобы отдалить момент, когда окажется перед ним нагой.

— Ты не закрываешь глаз, когда целуешь меня?

— И ты тоже, — тихо сказал он.

— Я просто проверяла. Я хочу, чтобы ты их закрывал. Это сильней возбуждает.

Ее стыдливость не имела ничего общего с застенчивостью. Даже после многих ночей, проведенных вместе, она по-прежнему будет его смущаться. По утрам, прежде чем встать, она просила его закрывать глаза, чтобы позволить ей одеться. Он с умилением выполнял ее просьбу. Тогда только она вставала и мчалась в ванную.

— Это сильней возбуждает?

Он уже начал раздевать ее. Слегка дрожа, она неподвижно лежала там, куда он ее положил.

— Ты мне не доверяешь?

— Доверяю. Просто я не привыкла так сразу, с незнакомым мне человеком.

Теперь уже нагая она лежала перед ним на диване. Она целовала его, чтобы помешать ему смотреть на себя. Амели и представить не могла, что они останутся вот так, в гостиной, при свете. Она еще сильней сжала его в своих объятиях и осыпала поцелуями, превратив их в сообщников своей стыдливости.

Что она могла для него значить? Почти ничего. В то время как она сама не относилась легкомысленно к своим поступкам. Он должен был понять, что она отдалась ему по-настоящему. Но нельзя же требовать, чтобы человек с первой же ночи воспылал к тебе страстной любовью. Внезапно она испугалась, что одна отправляется в открытое море.

Она обернулась: Тристан все еще спал. В последнее время он казался ей каким-то странным, мрачным, отсутствующим. Эти перемены пугали ее. Накануне за всю дорогу он почти ни слова не проронил. Она глубоко вздохнула и закрыла окно. Затем села на край кровати и долго смотрела на Тристана.

Внезапно она вспомнила свой сон — воспоминание было смутным, почти безотчетным. Ей снились влюбленные, отправившиеся в свадебное путешествие в Бразилию. Кто-то сказал им, что это самая прекрасная страна на свете. И вот они едут в такси. Водитель останавливает машину и просит мужчину опустить конверт в почтовый ящик, который стоит у обочины. Тот выходит из машины, и, пока он опускает конверт, такси исчезает вместе с его суженой.

Этот сон не на шутку испугал Амели. Должно быть, ужасно, говорит она себе, уехать в свадебное путешествие и потерять любимую. Она где-то слышала, что женщин-туристок похищают и делают из них проституток. Иногда их потом находят в каком-нибудь местном борделе, накачанных наркотиками.

Она встает, но опять не решается разбудить Тристана. Ей хотелось бы рассказать ему свой сон. Амели знает, что раньше определенного времени он не проснется. Ей не хочется ходить кругами, ожидая, пока он встанет, — она одевается и решает пройтись. Почему бы не воспользоваться моментом и не прогуляться по пляжу? Стараясь не шуметь, она осторожно закрывает за собой дверь; неожиданно у нее возникает ощущение, что она видит Тристана в последний раз.

Амели помнит первые месяцы их совместной жизни. Она была так счастлива, что часто, просыпаясь по утрам, забывала, кто она: несколько мгновений она еще как бы витала меж двух миров — миром снов, который покидала, и миром реальной жизни, в который ей предстояло погрузиться. Но эта сладостная неопределенность была полна страхов. Затем внезапно реальность переставала ускользать. Тристан был рядом, и чувство успокоения и невыразимого счастья наполняло ее. Она и представить не могла, что можно быть такой счастливой. Остальной мир ее не интересовал, он мог сгинуть.

Порой она оставалась одна в квартире Тристана, которая еще не стала ее домом, но уже постепенно превращалась в их общий. Тогда она ставила музыку и танцевала в большой гостиной. Высунувшись в окно, она осыпала воздушными поцелуями всех крошечных прохожих, идущих вдоль берега Сены. Она бранила диванные подушки, словно это были их дети — ее и Тристана. Они без конца дерутся! Откуда ей знать, что там у них опять стряслось! Славу богу, скоро они поедут на каникулы к бабушке! Она чувствовала себя дурой, но как прекрасно побыть дурой, если это ненадолго и ты одна.

Впервые в жизни ей больше не хотелось быть невидимой. Напротив, пусть все смотрят, как она идет с ним под руку. Когда они вместе ходили гулять, она внимательно наблюдала за прохожими, чтобы убедиться, что всем очевидно, как они с Тристаном любят друг друга и что это по-настоящему. Если бы ее спросили, верит ли она в счастье, она ни секунды не колебалась бы с ответом. Иногда по вечерам, встречаясь с друзьями, они подолгу танцевали вдвоем. Они были одни в целом мире, заключенном в их объятия, им не было дела ни до чего, кроме музыки. Однажды они танцевали вальс на свадьбе у друга, они кружились, и головы их кружились. Она чувствовала, как любимые, решительные руки, обхватив ее талию, влекли ее туда, где должно было быть счастье. Но вдруг ей стало страшно: что станется с этими объятьями, когда кончится музыка? И тогда она, запрокинув голову и глядя в потолок, в опьянении напоминала себе, что он ведь обещал: у них впереди вечность, он обещал, что этот мир всего лишь ступенька.

Ох уж эти смешные иллюзии недавно влюбленных: они, как дети, говорят о вечности, как плохие поэты, верят в силу своих слов и, как все остальные, захлебываются самой отвратительной из подлостей — банальностью.

Однажды, когда она прогуливалась неподалеку от театра Одеон, в одном из ресторанов она увидела Тристана. Он был с незнакомой девушкой. У нее сжалось сердце, но она не решилась подойти к ним.

Весь день Амели думала об этой незнакомке. Кто бы это мог быть? Прошло уже почти полгода, как она жила с Тристаном. Она уже большую часть времени проводила в его квартире. Порой она заходила за чем-нибудь в свою квартирку, и тогда у нее возникало странное чувство, что здесь уже не ее дом. На самом деле ее снедало желание постоянно быть рядом с ним. Ей казалось, ничто не сможет притупить остроту этого чувства. С самого детства она стремилась к некоему идеалу и нашла его.

Больше всего она боялась оказаться брошенной. Призрак матери неотступно преследовал ее, еженощно являясь в ее сны. Она никак не могла понять Тристана: порой его взгляд становился холодным, суровым и даже слегка презрительным, и тогда она начинала паниковать: не разонравилась ли она ему? Она чувствовала, что он привязан к ней гораздо меньше, чем она к нему, и втайне страдала от этого неравенства. Без него ей и свет был не мил.

Когда она увидела, как Тристан обедает в ресторане с другой, в их отношениях что-то сломалось. Она была ужасно ревнива. Они оба от этого страдали. Ее восхищали уверенные в себе женщины, сохраняющие хладнокровие в любой ситуации. Они, на ее взгляд, обладали той элегантностью и силой, которых сама она была лишена. И именно поэтому она их ненавидела.

Вечером они пошли в театр, она спросила Тристана, как прошел его день. Он сказал, что обедал с Николя. На это она ничего не ответила, но почувствовала настолько глубокое отвращение, что ее желудок тут же напомнил о себе. Ее иллюзии постепенно повергали ее в состояние глубокого отвращения.

Внизу весь холл отеля «Руаяль» был залит солнцем — Амели на мгновенье заслонила лицо рукой. Какая удача, для сентября это просто великолепная погода! Если так и дальше пойдет, можно будет даже искупаться.

Вдруг взгляд ее застыл: у стойки администратора она увидела красный чемодан, и у нее возникло чувство, что она узнала его. История может показаться невероятной, тем не менее я вкратце изложу ее.

Вот уже два месяца под окнами их дома, на улице Верней, Амели ежедневно видела одну и ту же женщину. По всей видимости, та жила на улице, никогда не покидая своего места, неподалеку от их входной двери. Казалось, она если и перемещается, то максимум в радиусе ста метров. Она облюбовала определенный кусок тротуара и ни на что на свете его бы не променяла. Она отличалась тем, что повсюду таскала за собой четыре огромных разноцветных чемодана. Всегда держала их подле себя, будто опасаясь, что их могут украсть. Когда она ходила за чем-нибудь в булочную напротив, она по одному переносила их через дорогу. Амели всегда задавалась вопросом: что может быть в этих чемоданах? Лежало ли там все необходимое для бродяжничества? Что носят с собой, когда живут на улице?

Во всяком случае, эта женщина всегда была одета одинаково, из чего следовало, что в чемоданах, вероятно, не одежда. Спала она тут же и, похоже, никогда не мылась. Несколько раз, возвращаясь поздно из гостей, Амели видела, как женщина устраивалась на ночлег: она укладывала чемоданы на тротуар и ложилась сверху. Сама не зная почему, Амели интересовалась этой женщиной. Чем она занималась? Какова ее история? Амели порой наблюдала за ней сверху, из окна квартиры. Она как раз сидела на тротуаре напротив. Амели всегда хотелось пойти и дать ей немного денег, но она так ни разу и не решилась.

Однажды Амели спустилась в соседний магазинчик, чтобы сделать ксерокопию, и вслед за нею, неосмотрительно оставив на улице свои чемоданы, вошла эта женщина. Она держала конверт, в котором лежали какие-то бумаги — счета, скорей всего, подобранные на террасах кафе, обрывки бумаги, поднятые с земли, рекламные листовки и опавшие листья. Заметив, что Амели ее разглядывает, она объяснила, что собирает материалы для одного дела, ей не хватает нескольких документов, а так досье практически все собрано.

— И что это за дело? — поинтересовалась Амели.

— Это дело о возвращении мне имени. Потому что у меня нет имени. Ну, у меня его украли. Но следствие уже ведется, и я уверена, что скоро мне его вернут.

— Кто же украл у вас имя?

— На самом деле я родилась без имени, одни инициалы. Именно поэтому я не могу работать.

Сказав это, она протянула конверт молодому человеку, делавшему копии, и попросила сделать десяток экземпляров этих «официальных документов». Совершенно очевидно, она была не в себе.

А за несколько дней до отъезда в Довиль Амели обнаружила, что женщины больше нет. Она исчезла. Но еще сильнее ее поразило другое — то что женщина оставила один из своих чемоданов, а именно красный. Вернется ли она за ним? Амели колебалась: ей бы очень хотелось узнать, что там лежит, но она не решилась пойти и открыть его.

И вот теперь, на берегу моря, она вдруг натыкается на тот самый чемодан. Через мгновение подошла женщина и взяла его. Было видно, что ей тяжело его нести. Ну конечно же, это совсем другой чемодан, это просто красный чемодан, каких тысячи. Женщина выглядела молодо. Со спины она даже казалась красивой. Амели провожала ее взглядом до самого лифта. Когда двери лифта закрылись, Амели так сильно огорчилась, будто потеряла близкого человека.

— Помнишь женщину с чемоданами? — позже спросила она у Тристана.

— Ту, что жила внизу?

— Да. Так вот, она пропала. Странно, не правда ли?

Ей хотелось рассказать ему и про красный чемодан в холле отеля, но она не стала этого делать. Он бы и ее тоже счел сумасшедшей.

Она пересекла холл отеля и вышла через парадный ход. Ветер оказался прохладней, чем она ожидала. Она перешла через дорогу и, дойдя до дощатых подмостков, сняла туфли. По пляжу она предпочитала ходить босиком. Это ощущение возвращало ее к чему-то изначальному, что было заложено в ней, напоминая что-то древнее, примитивное. Надо бы запретить людям надевать туфли на пляже, думала она.

На море был отлив. Доносились редкие крики чаек. Амели остановилась и закрыла глаза. От солнечного света под опущенными веками заплясали оранжевые точки, мелькавшие до тех пор, пока небо не скрылось за «веками» осени — тучами. Она вздрогнула и пошла дальше. На пляже почти никого не было. Величественная белизна залива манила с самого утра. Разноцветные зонтики были сложены. Казалось, декорации отказывались играть свои роли. Поначалу Амели решила найти красивую ракушку, чтобы отнести ее Тристану. Она любила их, особенно те, в которых «шумело море». Затем ей в голову пришла мысль разыскать дом, в котором два лета подряд она отдыхала со своими кузинами. Она была удивлена решимости, с которой взялась за это дело, будто этот дом, о котором она до сих пор ни разу не вспомнила, внезапно стал самым важным местом в ее жизни.

Как ей помнилось, он стоял на берегу моря, и идти надо было в сторону Блонвилля. Опознать дом было несложно, поскольку одной стороной он примыкал к мельнице. Тристан должен скоро проснуться, думает она. Быть может, будет лучше пойти туда вместе с ним, чуть позже. Но сама идет все дальше.

По дороге она пытается припомнить что-нибудь еще. Ей вспоминаются отдельные моменты. Например, ночь, когда они с кузиной пошли гулять. Их комната соседствовала с ванной, окна которой выходили прямо в сад. Они дождались, пока все в доме заснут, и удрали. В одиночку она бы никогда не решилась на такое и до сих пор помнит, как ей тогда было страшно. Но кузина была куда смелей и, казалось, вообще ничего не боялась. Чем они занимались всю ту ночь? Странно, но этого она совершенно не помнила. Быть может, они отправились гулять в центр города? К казино? Или на пляж? Ей никак не удавалось вспомнить.

Ребенок бегал за целлофановым пакетом, который гонял ветер. Она посмотрела на небо. Уйдут ли эти облака? Казалось, наоборот, их становится все больше и больше. Она надела туфли и дальше пошла по тротуару. Все магазины закрыты — еще слишком рано. Внезапный порыв ветра, стукнула плохо закрытая створка ставня. «Погода портится», — сказала она вслух. Посмотрела вдаль, в сторону горизонта, чтобы прикинуть, сколько ей еще осталось пройти. Осознала, что понятия не имеет, далеко ли до цели, да и дорога казалась гораздо длинней, чем в ее воспоминаниях. Неплохо бы спросить направление. Она вошла в первое попавшееся кафе.

Амели открыла дверь и тут же ощутила, как все взгляды устремились на нее — ее сковало чувство неловкости. Она подошла к стойке. Толстощекий тип выжидательно уставился на нее, от этого она почувствовала себя еще хуже. Он, вероятно, ожидал, что она у него что-нибудь купит, и она не решилась сказать ему, что всего лишь хотела спросить дорогу.

— У вас случайно не найдется сигарет?

Он утвердительно кивнул, и она купила пачку сигарет. А затем сказала ему, что ищет дом, который, как ей помнится, должен находиться где-то поблизости. Дом с мельницей, прибавила она.

— С мельницей? Тут у нас никаких мельниц нет!

— Ну, может, это и не мельница, а просто что-то похожее, что-то вроде башни, я не знаю. Я давно тут не была, но…

— Да нет же, говорю вам, — ответил он с некоторым раздражением. — Я знаю, что говорю, я тут уже тридцать лет живу. Вас неверно проинформировали!

Она хотела было настоять на своем, но в этот момент к стойке подошла недобро смотревшая на нее женщина и спросила, в чем дело. Амели поблагодарила и уже собралась уходить.

Обернувшись, в одном из уголков зала она увидела пару. Ее охватило удивительное чувство. (Мужчина смотрел своей спутнице прямо в глаза и держал ее руки, будто в чем-то признавался. Загадочно улыбаясь, та смотрела на него с не меньшим вниманием. Или же это была страсть?) И почему только эта совершенно банальная в общем-то пара произвела на нее такое впечатление? Задаваясь этим вопросом, она вышла из кафе. Теперь уж поздно ломать голову, не возвращаться же назад, ей надо было бы сесть за один из столиков и понаблюдать за ними. Амели взглянула на них последний раз через витрину, но увидела лишь отражение пляжа.

Она пошла дальше той же дорогой, потом свернула налево. Некоторое время она кружила по переулкам, но ей казалось, что чем сильнее она старалась вспомнить, тем больше сомневалась в своих воспоминаниях. Теперь она уже отнюдь не была уверена в пейзажах, несколько мгновений тому назад казавшихся ей знакомыми. Верила ли она по-прежнему в существование мельницы? Вокруг действительно ничего похожего на мельницу не наблюдалось. Домик из ее детства где-то затерялся, а вместе с ним и то время, от которого осталось лишь смутное ощущение нежности.

Амели решила прекратить поиски, развернулась и пошла обратно в отель. Тристан наверняка уже проснулся. «Мне надо было оставить ему записку, что я пошла гулять», — думала она. Не пройти ли напрямки, по пляжу, даже засомневалась было она, но с дороги не свернула. Вскоре она заметила флаги, развевавшиеся над отелем «Руаяль».

Она еще раз прошла мимо того кафе. Снова выглянуло солнышко, и она перешла на противоположную сторону улицы, чтобы не идти в тени. «Странно, погода так быстро меняется».

Вдруг ей показалось, что вдалеке на пляже она узнала пару из кафе, и ей стало даже как-то не по себе. Она пошла в их сторону, и по мере того, как сокращалось разделявшее их расстояние, ее волнение росло. У нее было странное чувство, будто она знакома с ними если не всю жизнь, то по крайней мере достаточно давно, при этом она отлично понимала, что видит их впервые.

Они стояли лицом к морю. Женщина рукой указывала на горизонт. В этот момент они словно бы воплощали собой всех влюбленных мира, счастье быть вдвоем и лихорадочную, великолепно наивную надежду быть единым целым. Невыразимая тоска охватила Амели, пока она смотрела на них. Она не решилась подойти ближе. Кто они? Он стройный, в черном костюме. Почему он в таком виде пришел на пляж? А она? Короткое платье и длинные светлые волосы. По-настоящему красивая пара, подумалось Амели. У них счастливый вид. В этот момент голубоватая линия горизонта показалась ей той чертой, перейдя которую назад уже не вернуться.

Она прошла мимо них. Отчего ей так грустно? Отойдя на приличное расстояние, она повернулась, чтобы последний раз на них посмотреть. Они стояли все там же и целовались.

Ей было грустно оттого, что все вокруг ощущалось обреченным на исчезновение, увядание, смерть. «Однажды и мне придется сдаться», — думала она. Однажды и они возненавидят друг друга. «Самое начало» еще ничего не значит. Да, все начала обманчивы, все проходит.

Дойдя до отеля, она еще раз обернулась: их уже не было. Глупо, конечно, но она спрашивала себя, куда бы они могли пойти, как вдруг ей снова вспомнился мучивший ее сон.

Она представила, как эти двое с воодушевлением отправляются в Бразилию, не подозревая о грозящей им опасности. Эта история взволновала ее. Она вообразила, как мужчина в черном костюме вдоль и поперек прочесывает всю страну в поисках похищенной у него возлюбленной. И еще никогда он так не любил ее, как теперь, когда она исчезла, когда ее отняли у него, терзаемый ее отсутствием, страдающий. Он разговаривал с ней вслух, будто она все еще была рядом.

— Скажи, неужели мы больше никогда не увидимся?

Его вопросы так и останутся без ответа. Великолепие любви и ее жестокость.

Где же она может быть? В комиссариате Рио ему говорят, что такие похищения — обычное дело. Сейчас она уже, наверно, работает в каком-нибудь борделе. Именно теперь, когда она пропала, его любовь к ней становится беспредельной. И тут Амели представляет себя, накачанную наркотиками, в баре какой-то богом забытой дыры, сносящую безостановочные надругательства, но спасенную верой в то, что любима. Навеки спасенную и обрекающую любимого на бесконечные терзания…

Неужели, чтобы быть любимой, надо уйти? Она цепляется за Тристана, прекрасно видя, что он отдаляется, зная, что у него есть другие женщины и что если он и остается с ней, то скорей из жалости, чем из любви. Так что же? Исчезнуть? Умереть? Сколько раз она рисовала в своем воображении собственную смерть? Ей удается чувствовать себя любимой, только представляя, что ее жалеют, плачут по ней. И Тристан кинется искать ее по всей стране, безутешный оттого, что потерял ее. И тогда придет его черед изводить себя мыслями о том, что они могли бы пережить вместе. Слишком поздно. Слишком поздно. Она ушла! Помните, как она улыбалась! Ее манеру, смущаясь, склонять голову набок! А ее глаза! Ее талия! Слишком поздно! У нее был хрупкий и чрезвычайно женственный голос. И все это теперь придется похоронить. Можно, ломая ногти, пытаться рыть землю, но слишком поздно, ничего не вернуть! Она исчезла! Теперь она принадлежит к сонму ангелов.

В холле было полно народу. Несколько полицейских беседовали с хозяином отеля. Амели захотелось узнать, что произошло. Она спросила у стоявшего рядом мужчины. «Не знаю», — ответил он, заговорщицки улыбаясь. В принципе, ничего особенного не наблюдалось, если не считать беспорядочного скопления народа. Все вытягивали шеи и привставали на цыпочки, чтобы что-нибудь разглядеть. Никто толком не знал, что надеялся увидеть, но народу было много, а это всегда являлось залогом чего-то необыкновенного, ведь сегодня не принято интересоваться друг другом, кроме как из нездорового любопытства.

Амели пробралась сквозь толпу, направляясь к лифту, но один из полицейских преградил ей дорогу. «Поднимайтесь по лестнице», — приказал он ей сухо. Затем, смерив взглядом, чуть повежливей добавил: «Лифт не работает».

Она поднялась по лестнице. На втором этаже ускорила шаг, охваченная странным предчувствием. Вдруг все это как-то связано с Тристаном? Она содрогнулась, подумав о Бразилии, о любовниках, которым никогда более не суждено увидеться, и уже бегом понеслась по лестнице.

Добежав до двери, распахнула ее и вошла. Окно было по-прежнему открыто, и ветер слегка раздувал занавески. «Тристан?»

Ответа не последовало. В постели никого. Она медленно окидывает взглядом комнату, словно бы еще надеясь его обнаружить. «Где же он?» — вслух спросила она саму себя. Его вещей не было. И ее охватило жуткое ощущение, что она все это знала с самого начала. Происходящее лишь подтверждало ее постоянные предчувствия. Амели запаниковала. Она понимала, что это конец.

Она все так же бегом выскочила из комнаты, оставив дверь открытой. Наклонилась над лестничным проемом, но там ничего не было видно. Тогда она опрометью кинулась по ступенькам вниз, до самого холла, хватаясь за перила, на подкашивающихся ногах, то и дело перепрыгивая через ступеньки. Быстрее! Где он? Она уже чувствует спазмы в животе. «Конец», — повторяет она про себя. Не к этому ли она молча готовилась с самого начала? Разве могло быть как-то иначе?

Люди стали расходиться. Взглядом она искала того, кто смог бы ей ответить. Администратора? Нет, у стойки слишком много людей. Да и что ему сказать? Она быстро повернулась. Вон в стороне стоит полицейский.

— Простите…

— Вы что-то потеряли?

— Что происходит?

— Ничего, ничего. Не волнуйтесь, — ответил он с ободряющей улыбкой. — Небольшой несчастный случай.

— Я ищу своего жениха!

Полицейский принял более серьезный вид, отчего Амели еще сильней разволновалась.

— Вы потеряли его в толпе?

— Он исчез из номера!

— Может, пошел прогуляться, — предположил полицейский.

Амели отшатнулась от него, осознав, что попросту смешна. «Это все из-за истории с любовниками», — подумала она.

Еле слышно поблагодарив его, она решила вернуться и подождать в номере. Направляясь к лестнице, она увидела лежащую на полу женщину, видно, потерявшую сознание, а может, и мертвую, вокруг нее-то и толпились люди.

Да, возможно, он пошел прогуляться. Увидел, что меня нет, и решил встретить меня на пляже. В любом случае, что еще могло случиться?

Дверь оказалась закрытой. Вероятно, ветер, открытое окно. Она вошла в номер.

Тристан в одном полотенце стоял у кровати. Судя по всему, он только что вышел из душа.

Ей захотелось кинуться к нему, прижаться, обнять, но она сдержалась.

— Ты здесь? — спросила она.

— Ну да! Тебя это как будто удивляет… Все в порядке?

Она подошла к нему.

— Мне вдруг показалось, что я больше никогда тебя не увижу…

Он засмеялся.

— Что ты такое говоришь?

А вот что. «Жалкие остатки иллюзий, одинокие прогулки, бездны нашего одиночества на двоих, дежурные обещания, испорченность, сухость, возмутительные нагромождения номеров и условий, оскорбительная нерешительность, скрытая тирания, жажда смерти, все нападки, войны и внутренние бунты; зов, очарование бесконечности, страх смерти, “Руаяль”, пляж, песок, великолепный изгиб берега, жизнь, которая проходит мимо, оставляя нас за бортом, под сенью детских воспоминаний, дешевые трагедии, безмолвные крики, беззвездное небо, беспричинные страдания; жабы, землеройки и тюлени, случай, книжный магазин, мельница, тротуары, распутство, искушение безответственности, тревога, обгрызанные ногти, спазмы в животе и чувство абсолютного бессилия; обмороки, отдаление, молчание, страх потеряться и больше никогда не встретиться, бразильское такси на обочине дороги, грубость и оскорбления, физическое истощение, нега сна — нега смерти», — говорила она.

Тристан был еще на работе. Он планировал заехать за Амели в школу, к концу занятий, и прямо оттуда сразу отправиться в Довиль. Он договорился пообедать с Николя, но ему не очень хотелось это делать.

Вот уже несколько недель Николя был влюблен. Есть что-то непристойное в счастье других, даже когда знаешь, что оно призрачно и строится на иллюзиях, которые жизнь не замедлит рассеять. Тристан решил было позвонить своей секретарше и отменить встречу, но передумал.

Еще два часа он провел у себя в кабинете в полном безделье. Раздумывая о своей жизни, он никак не мог отделаться от отвращения, преследовавшего его все последние дни. Что осталось от прежнего пыла? Практически ничего. Он угас. К слову, все, что его окружало, казалось ему сейчас трагически угасшим. Никаких безумств, никакого воодушевления, ничего.

Стоя у окна, он смотрит на здание напротив, но свет падает таким образом, что он видит свое отражение на стекле. Вот оно, лицо слабого человека, не так ли? Он хмурит брови. Когда он был подростком, он искренне верил в то, что ему уготована исключительная судьба. Ему казалось, что он лучше других. Люди, окружавшие его, подчинялись ему. В те годы выражение его лица обычно было мрачным, бескомпромиссным — вид он имел угрюмый и гордый. А сегодня ему бывает порой так страшно остаться наедине с собой, что он готов проводить время с кем угодно, лишь бы не в одиночестве.

Высшие существа — одиночки, думает Тристан. Он прекрасно понимает, что не достиг того, к чему стремился. Мелкими амбициями, мелочными потребностями, низкими наслаждениями он испортил начало своего пути. Он мечтал о героической, возвышенной жизни. Он хотел быть способным на великие страсти, биться насмерть за нелепые идеалы и чтоб все вокруг было великолепно. Он бы хотел уметь всем пожертвовать ради совершенства, каким бы оно ни оказалось. Быть щедрым, благородным, бескомпромиссным. Сторониться недалеких мыслей, не поддаваться посредственности. Но теперь все встало на свои места: он принадлежит к расе заурядных и бесцветных людей. Одна отрада остается у него в этом мире — то что порой ему доводилось плакать. Что ж еще?

Тристан осматривается: его рабочий стол, стул, телефон, документы; на него вдруг наваливается необъяснимая усталость. Он ведь действительно видел в себе все задатки возвышенного. Он стремился стать великим человеком, и его терзания неизбежно соответствовали масштабу надежд, возлагаемых на будущее, они были чрезмерны. Сегодня же его особенно удручала их ничтожность, ничтожность всех его переживаний. В конце концов он стал обычным, примитивным человеком, все внутренние переживания которого больше напоминают мещанские капризы. Но самое ужасное в его поведении — это легкость, с которой он находит себе разнообразные оправдания и смягчающие обстоятельства. Сегодня мы все себе прощаем. Раньше он боролся с собой, внутренне постоянно бунтовал. Не измеряется ли сила индивидуума суммой его разногласий с самим собой? Как вдруг внезапно его иллюзии утратили свою заразительность и исподволь стали скатываться к безразличию, к отвращению, к посредственности.

В эту минуту вошла секретарша и сообщила Тристану, что только что звонил Николя и отменил встречу.

Ничуть не удивившись, Тристан молча на нее взглянул. Он знает, что Николя осуждает его.

Влюблен? Тристан чувствует, что завидует ему. Без сомнения, любовь — единственная интересная штука в этом мире. В юности — допустим. Но сейчас? Он больше в нее не верит, это уже невозможно.

С Николя они познакомились несколько лет тому назад. Сегодня их дружбе угрожали тысячи всяких глупостей, мелочей, компромиссов и недоразумений, которых с годами скапливалось все больше. Сперва появилась Амели. Вообще женщины всегда, словно раковая опухоль, убивают любую дружбу. «Ты ее не любишь! Так зачем ты с ней живешь?» — как-то раз спросил его Николя. Тристан не решился признаться, что поступает так из собственной слабости, стремясь загладить страдания, которые ей причиняет. «Я люблю ее, и точка», — ограничился он. А чтобы Николя не уличил его в непоследовательности, Тристан никогда не рассказывал ему о своих похождениях.

У Николя были весьма романтические представления о любви, чистые, но зачастую гротескные. Ему все виделось абсолютным и однозначным, и он не мог понять, как можно сомневаться, мучиться от нерешительности и неспособности сделать выбор.

Три года тому назад он влюбился в женщину, за которой даже последовал в Нью-Йорк. Он все бросил ради нее и даже мысли не допускал о том, чтобы поступить как-то иначе. В Нью-Йорке, по его рассказам, они жили в маленьком грязном отеле в окружении наркоманов и шлюх. Полгода они провели в этой дыре, среди всего этого убожества, насквозь пропитанного похабщиной и грязным стремлением к наживе; наверно, они были счастливы. В конце концов девушка бросила его, и он вернулся во Францию.

Почти случайно Николя занялся журналистикой, не имея к тому ни малейшей предрасположенности, если не считать склонности к лени и вранью. Однако работал он крайне редко. «Николя работает» — звучало столь невероятно, что больше походило на анекдот. Точнее говоря, его особенность заключалась в том, что он работал не больше двух недель в году, но, когда такое с ним случалось, об этом должны были знать все. Он был из тех, кто звонит, чтобы предупредить, что в ближайшие две недели увидеться с ним будет совершенно невозможно, потому что его еженедельник забит под завязку, подобно театру в день премьеры пьесы, которую он втайне мечтал написать.

Так вот, тот, кто втайне мечтал писать пьесы, только что отменил их встречу. Да, Тристан знал, за что он на него сердится. Николя не простил ему отвратительного смеха, который неделю тому назад он не сумел сдержать, и того, как он смотрел на его Аврору — взглядом, преисполненным безумной страсти! Неужели он действительно пытался соблазнить ее прямо на глазах у Николя? Думаю, скорей всего Тристану просто хотелось подвергнуть небольшому испытанию эту «идеальную» любовь, ну и конечно же, он играл, как обычно, всего лишь играл. Но откуда у него эта потребность разрушать все вокруг себя? Был обычный вечер. Амели с ним не пошла, хотела пораньше лечь спать. Тогда он впервые увидел Аврору. Сначала издали. Она говорила о чем-то с какими-то людьми. Тристану она показалась красивой. При этом она совсем не была похожа на тех редких женщин, один вид которых пробуждает в вас непристойные желания. В ее лице без труда можно было отыскать некоторые изъяны. Но то ли из-за настойчивости собственного взгляда, то ли из-за вечной загадочности внезапно появляющейся незнакомки Тристан почувствовал, как их связал некий молчаливый заговор судьбы.

Он взялся за нее в тот же вечер, но чуть позже. Именно тогда он поймал себя на том, что просто так пытается ее соблазнить. Слегка отстраненный, но сосредоточенный взгляд, скорее непринужденный вид, соблазнительный, но безразличный, слегка презрительный, уверенный в себе — в общем, полный набор дешевых уловок. Но она, казалось, лишь забавлялась этой игрой.

— Вы тоже писатель? — в какой-то момент спросила она.

Тристан гнусно расхохотался.

— Почему тоже?

Зачастую Николя не видел особой разницы между понятиями «быть писателем» и «надеяться когда-нибудь им стать». Таким образом он выдавал себя за того, кем не являлся, и был в сущности прав, поскольку женщины к этому очень неравнодушны. (Кстати говоря, женщины вообще предпочитают тех мужчин, которые хотя бы отчасти напоминают упрощенный, стандартный образ совершенства, образ, доступный даже самому слабенькому уму. Но по мере того, как мужчина неизбежно начинает отклоняться от идеального образа, женщина, обнаружив, что избранник трагически не соответствует первоначальной картинке, начинает подыскивать ему пиджачок поприличнее, стремясь восполнить явный недостаток элегантности; все так же прикрываясь щедростью и благородством, она дарит ему духи, аромат которых накануне привлек ее внимание к какому-то более мужественному силуэту; затем она убеждает его заняться спортом, чтобы приблизить его фигуру к тому силуэту, который ей хотелось бы сжимать в своих объятиях. Этот маскарад продолжается до тех пор, пока женщина вдруг не решит, что было бы роскошно встречаться с «творческой личностью», и тогда нашему несчастному, затравленному мужичку в дополнение к пиджаку и духам приходится скрепя сердце приниматься за работу.)

Поэтому-то Николя заделался писателем, и даже, быть может, одним из самых многообещающих писателей своего поколения, с одним только «но»: он в жизни не написал ни строчки. Кстати, почему он мечтал именно о писательстве? Ради признания? Ради обманчивой женской любви? Повсюду встречаются страдальцы, способные на все ради этих жалких утешений. Каждое утро они начинают с одной и той же молитвы, обращаясь к некому идеалу, к которому им хотелось бы приблизиться, с просьбой дать им сил на то, чтобы соответствовать образу; они громко разглагольствуют, но в душе ненавидят себя.

— Пишу ли и я тоже? — дружеским тоном переспросил Тристан. — Начиная с сегодняшнего вечера я займусь спасением своего лучшего друга от нелепости любовной истории и тем самым избавлю женщину от нелепости моего лучшего друга. Я и так достаточно мягкотел, так с чего бы вдруг я стал еще и писателем?

Ты не смог вынести этого смеха и моих низкопробных маневров. И я уже угадываю в твоих глазах бесчисленные упреки и с трудом сдерживаемое признание поражения. Да я даже знаю, какие слова ты произнесешь, Николя. Ты упрекаешь меня в том, что я без конца разрушаю все построенное без меня. Чтобы усугубить мою вину, ты скажешь о чувствах, которые испытываешь к ней. Ты говоришь себе, что я принадлежу к числу людей, которые, чувствуя, что падают, стремятся хоть кого-нибудь увлечь за собой, лишь бы не падать в одиночку. К тем, кто, словно бы утратив саму способность любить, постоянно, во всем ищет признаки собственного ничтожества.

Я не пытаюсь убить твои надежды, старина, жизнь сама прекрасно справится с этой задачей. Я всего лишь пытаюсь спасти свои, отыскать новые пути к освобождению.

Я знаю одну сумасшедшую старуху: понимая, что дом ее вот-вот рухнет, она долгие годы живет в хладнокровном ожидании того, что это наконец произойдет, кляня все на свете за то, что это никак не происходит. Я, Николя, и есть эта старая сумасшедшая. Я жду, что все рухнет, надеюсь на катастрофу, которая избавит меня от ожидания. И чем скорей, тем лучше. Может быть, однажды тебе тоже доведется вкусить этого пьянящего удовольствия, которое испытываешь, пожертвовав всем, лишившись любой надежды на спасение, растоптав ее и начав все заново, — опля! — пинком переворачивая труп. Или же, наоборот, спасти эту надежду: протянуть человеку руку помощи, увести его от прежних желаний, чтобы навязать ему новые, более вредные, которые окончательно его погубят.

Тристан встал и вышел из конторы. Через два часа он поедет к школе за Амели. Как влюбленные, они поедут в Довиль. Ему не хотелось работать. Он решил побродить по улицам. Внезапно ему захотелось прогуляться до польского книжного. Он, кстати, так там ни разу и не был.

Он зашел туда, как заходят в храм. Осмотрелся. Некоторые книги лежали на столе, другие были расставлены по полкам. Хоть он и назывался польским, это был обыкновенный книжный магазин. Его заметила одна из продавщиц и обратилась к нему с довольно странным вопросом:

— Так вы интересуетесь поэзией?

Тристан был слегка удивлен. Он не знал, что ответить. Он машинально пожал плечами, вроде бы не возражая, но не более того.

— Разве нет? Мне показалось, что вы всякий раз покупаете что-нибудь из поэзии, но быть может…

— Я?

— Быть может, я ошибаюсь, я…

— Нет, не думаю, что это был я.

— Я, должно быть, вас с кем-то перепутала. Конечно же, это были не вы…

— Нет… Это кто-то другой.

Он смущенно ей улыбнулся, поблагодарил и вышел из магазина.

По дороге ему снова вспомнилось, как он встретил Амели. Это было одним из тех воспоминаний, которые преисполняли его нежностью. Он вспомнил, как она переходила через дорогу. Ему казалось, он отлично знает все секреты ее игр, всю подноготную ее безумств. Порой я смотрю на тебя, радость моя! Смотрю на тебя и знаю, о чем ты думаешь. Маска в салоне, привезенная тобой из Африки. Однажды я застукал тебя, когда ты разговаривала с ней вслух. Ты спрашивала ее, не мерзнет ли она, вот так, у какой-то маски. А потом пошла и закрыла окно. Несколько дней спустя я обнаружил, что ты купила диск африканской музыки, и мне известно, так как я отлично тебя знаю, мне известно, что ты иногда ставишь его, чтобы она — эта маска! — не страдала на чужбине! Твое нежное безумие, оно создано для меня, милое безумие твоего одиночества, когда тебе кажется, что тебя никто не видит, и ты начинаешь танцевать, прекрасная, просто так, и это то, что я люблю в тебе. Скоро мы будем в Довиле!

Затем, как и было задумано, он отправился в ближайший от дома ювелирный. Покупателей не было. Он купил кольцо. Он выбрал самое красивое. Понравится ли оно ей?

Затем он собрал вещи в дорогу. И содрогнулся при мысли о том, что скоро должно произойти. Он сел в машину и поехал в школу за Амели. Он остановился прямо напротив входа и, едва выключив мотор, услышал звонок с урока. Через несколько мгновений на крыльце показалась Амели, одетая в летнее платье. Она помахала ему рукой и подошла к машине.

— Что, мы уже едем? — спросила она взволнованно.

— Ну если тебе не нужно заехать домой…

— Хм… Ты не забыл мою сумку?

— Она стоит сзади.

— Тогда поехали!

Через некоторое время они останавливаются купить ей сигарет. Тристан, пользуясь случаем, просит ее опустить конверт в почтовый ящик. Он достает его из сумки и протягивает ей. «Что это?» Он отвечает что-то невнятное, она не настаивает. Смотрит на конверт: похоже на деловое письмо. Она пожимает плечами и выходит из машины.

Пока он ждет, ему приходит в голову мысль, что вот сейчас он может взять и уехать, просто завести машину и исчезнуть. Она возвращается через несколько минут с пачкой сигарет. В этот момент Тристану подумалось, что она запросто могла бы сесть в любую другую машину и где-то в другом месте продолжить свою жизнь. Она могла бы быть просто какой-то женщиной, покупающей сигареты, женщиной, которая бы никогда не встретилась ему на пути. Короче говоря, всего этого запросто могло бы не быть.

«Почему она, а не другая?» — спросил он себя еще раз.

Она открывает дверь и, состроив гримасу, садится рядом. «Все, можем ехать!» Внезапно Тристана охватывает ужасная тоска. Он уже начинает сожалеть. В конце концов, возможно, все это — Довиль, кольцо — было не лучшей идеей. Все это.

— Ты здесь?

Стоя перед ней в одном полотенце, повязанном вокруг талии, Тристан смотрел на нее слегка удивленно. Она явно перенервничала.

— Ну да! Ты будто удивлена… Все в порядке?

Она подошла к нему. Ей захотелось обнять его, но она не осмелилась.

— Мне вдруг показалось, что я тебя больше никогда не увижу…

Он рассмеялся.

— Что ты такое говоришь?

Она вдруг пожалела, что сказала это.

— Ты уже собрался?

Через некоторое время они направились к выходу. Теперь я вижу, как они сидят в одном из центральных рыбных ресторанов. Его порекомендовал администратор отеля. Тристан захватил с собой кольцо, купленное накануне в Париже.

— Помнишь девушку с чемоданами? — спрашивает его Амели.

— Ту, снизу?

— Да. Так вот, она исчезла. Странно, не правда ли?

Тристан почти не слушает ее. Поженившись, мы станем такими же, как эти дохлые рыбешки, вдруг подумал он. Как задумаешься, что может быть глупей той живности, что обитает в море, никакой жалости к ним не испытываешь, никакого беспокойства. Самообладание — морское качество. Но в конечном счете, не в этих ли внутренних муках и терзаниях человек обретает свое истинное достоинство? Большинство людей похожи на рыб. Ирония на десерт.

Амели толкует ему о своем проекте:

— Только что, когда я гуляла, я увидела комнаты, предлагаемые постояльцам, это был маленький домик, увитый диким виноградом…

— Ты хотела бы остановиться в таком домике?

— Нет, но я подумала, что было бы здорово поселиться с тобой где-нибудь в таком же местечке. Понимаешь, уехать из Парижа, снять домик и сдавать комнаты постояльцам. Сдавать комнату — ведь это не трудно. Когда я говорю «комнату», то, конечно, подразумеваю несколько. Чтобы с этого можно было жить. Нет? Должно быть, интересно — каждый день встречать разных людей…

— Туристов?

— Не только… А тебе бы не хотелось жить вот так, на берегу моря? Уехать из Парижа…

Тристан глубоко вздыхает. Один, здесь, с ней, утром с ней, вечером с ней. Он станет говорить ей, что она словно запах сирени, словно шум дождя в саду…

После обеда они решают пойти на пляж. Вдруг Амели видит женщину, лежащую посреди дороги. Несколько человек обступили ее. Машина врезалась в фонарный столб, вероятно, пытаясь избежать столкновения. Амели на мгновение останавливается: уже второй раз за сегодняшний день она видит человека, распростертого на земле. Теперь это блондинка, и сцена похожа на кадр из кинофильма.

Они расположились под оранжевым зонтиком. Тристан читает, Амели как будто дремлет. Иногда она приподнимается на локтях и, хмуря брови, смотрит в сторону горизонта. «Не хочешь искупаться?» Кажется, живот ее больше не беспокоит. Хочется верить. «Нет, не сейчас, но если ты хочешь, то иди».

Несколько женщин в купальниках проходят мимо, Тристан откладывает книгу. Мир вновь принимается терзать его. Кортеж искушения. Сколько он себя помнит, его всегда пленяло женское тело, он всегда видел в нем некую тайну, некое наваждение. Порой ужасная мысль приходит ему в голову: сколько бы он дал, чтобы никогда не встретить ее?

И, словно угадав его мысли, Амели сердито посмотрела на него и, ничего не сказав, поднялась. Он знает, что она недовольна. Ему бы встать, догнать ее и сказать, что… Но он ничего не делает. Он закрывает глаза.

Он привез с собой кольцо в красивой коробочке, которую спрятал в сумке. Он еще не решил, когда его подарить. Он уже представляет себе ее радость. У Амели особые отношения с вещами, которые ей дороги, отношения, напоминающие идолопоклонство. Однажды Тристан подарил ей белую орхидею. Сначала Амели поставила ее в салоне, затем раз десять переставила с места на место. На ее взгляд, в комнате было светлей, зато в кухне тише: как тут выбрать? Она обращалась с этим цветком как с человеком, тем самым словно бы косвенно осуждая Тристана за то, что он был недостаточно внимателен. С неловкостью молодой матери она брызгала ее листья водой.

Когда она жила одна в своей бывшей квартире, ее отношения с вещами были еще загадочней. Как, например, с африканской маской. Или же с мягкими игрушками, всегда сидевшими на краю ее кровати. Как объяснить им, что она хочет с ними расстаться, не обидев их? Она убирала их по одной. Но опять-таки, как выбрать? Как сделать так, чтобы не настроить их друг против друга? Амели была убеждена, что столкнулась с неразрешимой проблемой. Надо бы им спокойно объяснить, они поймут, по крайней мере, на это можно надеяться.

Я уже упоминал еще об одной ее фантазии: ей казалось, будто за ней постоянно следят. Если не мать, так некое другое всепроникающее око. Или же прячущиеся за стенами мальчишки, ее ровесники, те, в кого она была влюблена в детстве, которые постоянно шпионят за ней и обсуждают ее. Поэтому она должна была постоянно соответствовать тому образу, к которому стремилась. Любое отступление было немыслимо. Таким образом выражалась ее требовательность к себе. И чувство вины перед целым миром.

В чем же Амели себя винила? Ее мать никогда не рассказывала ей о том, как она появилась на свет, но она прекрасно поняла, что ее отец не принадлежал к числу мужчин, стремящихся создать семью. После возвращения в Германию он много путешествовал, наверно, потому, что боялся оседлой жизни. Он регулярно бывал во Франции и время от времени заезжал проведать Амели. Он тоже испытывал некоторое чувство вины, поскольку не был хорошим отцом. Словно оправдываясь, он несколько раз пытался объяснить ей, почему уехал. Амели хорошо запомнила урок: он женился на ее матери лишь потому, что та была беременна, а мать впала в депрессию лишь потому, что потеряла мужа. Таким образом, косвенно именно Амели являлась причиной отчаяния собственной матери.

С тех пор ей постоянно хотелось исчезнуть. Маленькой девочкой она почти не разговаривала, поэтому считалось, что она болезненно застенчива. Но с возрастом ее бессознательное желание исчезнуть приняло более тревожные формы: она практически перестала есть. Матери потребовалось некоторое время, чтобы понять, что ее дочь страдает потерей аппетита.

Глядя на свое отражение в зеркале, Амели с радостью отмечала, как постепенно приближается к небытию; скоро ее совсем не станет. Ощущение внутренней «пустоты» смешалось в ее сознании с понятиями чистоты и целомудрия: поглощать пищу означало «пачкать» себя окружающим миром, постоянно носить в себе чужую грязь. Иногда с ней случались головокружения, обмороки, приступы рассеянности, и это доставляло ей удовольствие.

Мать не понимала ее упорства и сперва не придавала этому значения, но затем чрезвычайно обеспокоилась. Она наконец нашла основание для своей мести. Врачи действительно уже поговаривали о госпитализации. И если кто и был тому виной, то, без сомнения, отсутствующий папа. Благодаря дочери у матери появлялась возможность удержать своего беглого мужа, «заперев» его в самой жалкой из темниц — в чувстве вины. При помощи дочери она сможет-таки самореализоваться: дочь сделает то, что не удалось ей.

Амели заболела и перестала ходить в школу. Она по-прежнему отказывалась от еды, сама толком не зная, чего пытается этим добиться. Да и добивалась ли она вообще чего-либо конкретного? Получилось так: ей просто не хотелось есть, и это нежелание стало элементом ее индивидуальности.

По вечерам она иногда писала письма самой себе, в которых оплакивала свое постепенное исчезновение. Ей никогда еще не доводилось испытывать таких сильных впечатлений. Именно тогда у нее вошло в привычку воображать свою смерть. Часто она предавалась подобным мечтаниям, лежа в кровати. И тогда ей становилось настолько грустно, что она засыпала. «Собственная смерть» стала для нее частью ритуала, обязательного для отхода ко сну. Она рыдала горючими слезами, представляя себя покойницей.

В декабре ее положили в больницу. Отец приехал в Париж, чтобы с ней увидеться. Попросил оставить их вдвоем, взял ее за руку, говорил с ней, просил бороться и остаться с ними. Амели не открывала глаз, но внимательно слушала все то, что он ей говорил, делая вид, что не слышит. Наконец-то она чувствовала себя мертвой, которую горько оплакивают. Что?! Так значит, достаточно просто не есть, чтобы папа снова был рядом?

Тристан абсолютно невинным голосом заявил ей, что обедал с Николя, но ведь она видела его с девушкой в ресторане неподалеку от театра Одеон. Если он не признавался, значит, ему было что скрывать. Однако с чего бы ему скрывать этот обед, если он ничего не значил? Самым ужасным для нее было спокойствие, с которым он ей соврал. Как теперь она сможет понять, когда он ей врет, а когда говорит правду?

— С Николя?

— Да, мы были в «Магнолии».

Амели не решилась сказать ему, что видела его с другой. Она очень боялась спровоцировать фатальную ссору. Не позволяя себе выяснений отношений, она была вынуждена довольствоваться постоянными подозрениями, что во многих отношениях было куда большей пыткой.

В тот вечер они пошли в театр. Она не слышала ни единого слова из пьесы. Сегодня она уже даже не вспомнит ее названия. Амели грызли сомнения: ей бы разозлиться на него, уйти, быть может, оставить его совсем, а вместо этого, пренебрегая своим достоинством, она сидела с ним рядом, в зрительном зале, словно бы ничего не произошло. Злобу, которую она должна была бы выплеснуть на него, она направила против себя: она упрекала себя в том, что ей не хватило смелости уличить его во лжи, она чувствовала свою слабость, она воплощала собой все то, чего сама терпеть не могла, — и тогда она почувствовала глубокое отвращение к самой себе. У нее ужасно разболелся живот. Она встала и вышла из зала.

Час спустя Тристан сидел у ее изголовья, как когда-то отец, и спрашивал, почему она встала, почему уехала, не предупредив его. Она лишь ответила, что у нее заболел живот. Этот болезненный процесс самоуничтожения, начавшийся еще в детстве, — она сумеет довести его до логического конца. Ведь только смерть дарует ей власть.

— Сегодня утром, — продолжила Амели, — пока ты спал, я пошла прогуляться и попыталась отыскать тот дом, который два лета подряд снимала моя тетя, но не нашла его…

Тристан смотрит, как она переодевается. Он растянулся на кровати и, повернув голову, любуется ею. Ее длинные ноги, ее нежная кожа, обнаженная часть плеча. Вечные символы.

Он думает о том, что она недавно сказала про гостевые комнаты. Хотел бы он жить с ней здесь, вдали от мира? К Парижу он испытывает чувство странной любви: его привлекает особая энергия этого города, позволяющая ежедневно надеяться на что-нибудь новенькое. Избавление? Он чувствует, что нуждается в этой суете подобно тому, как другие, чтобы развеяться, нуждаются в алкоголе.

Только что, когда тучи еще скрывали солнце, они взяли машину и немного проехались: Тристану хотелось посмотреть на скалы, что высятся к западу от Довиля. Ему всегда нравились пустынные скалы. И всегда, глядя на море, он ощущал головокружение и вместе с тем своеобразное притяжение, тайное желание прыгнуть, что в сущности одно и то же, поскольку прыгнуть — значит поддаться головокружению. Они прошлись по дорожке, идущей вдоль берега. Затем Амели пожелала вернуться. На какой-то момент Тристан остался один, лицом к лицу с пустынным морем, а сзади ветер шумел в ветвях деревьев. Он подумал о картинах Севера, на которых обычно изображался человек, одиноко стоящий на фоне бескрайних морских просторов. Амели ждала в машине. Он знал, что если и дальше останется стоять на берегу, то от созерцания природы вскоре перейдет к самосозерцанию, а этого он не хотел. В свои двадцать девять он уже чувствовал себя стариком. Для него это уже была старость, возраст компромиссов. Если рассматривать жизнь как процесс постепенного разрушения, то, по его ощущениям, все лучшее, то, чем он дорожил, осталось позади. У старости нет возраста. Он отворачивается от горизонта, от солнца, садится в машину и уезжает.

А теперь он лежит на большой кровати, смотрит на нее, на ее длинные ноги, нежную кожу, мечтает о ее ласках и слушает ее: загадочным образом откликаясь на его недавние размышления, Амели, переодеваясь, рассказывает ему, что этим утром, пока он спал, она пыталась отыскать дом своего детства, но не смогла его найти.

«Он исчез», — добавляет она с детской гримасой.

Она говорит себе, что жизнь прекрасна не вопреки своему уродству, а вне зависимости от него, что в ней, как в романе, всегда таится скрытый смысл: чтобы до него добраться, недостаточно просто листать страницы, надо вникнуть в назойливость хитроумно повторяющихся словесных конструкций.

Когда они выходят из ресторана, Амели не хочет сразу возвращаться и предлагает пройтись. Стало теплей. Она идет с ним под руку. Они проходят мимо казино с лицемерно-белым фасадом. Тристан всегда любил играть, в отличие от Амели, считавшей это занятие вульгарным и безнравственным. Он не предлагает ей зайти.

Вот они сидят за столиком на террасе «Бара Солнца», у моря. Людно. «Субботний вечер», — произносит Амели. За столиком они молчат. Рядом с ними сидит шумная компания, а где-то над ними плывет огромная красная луна.

— Так и тянет искупаться, — говорит Амели.

В компании Тристан замечает брюнета лет двадцати, лениво потягивающего коктейль. Тот что-то говорит — Тристану не удается расслышать что, — и две довольно красивые девушки, сидящие рядом с ним, начинают смеяться. И тогда, сам не зная почему, Тристан вдруг испытывает к нему своего рода влечение, сильный интерес, явное желание заговорить с ним.

— Что с тобой? — спрашивает Амели.

Тристан осторожно указывает ей на своего соседа и говорит, что ему кажется, будто он его уже где-то видел, прекрасно зная, что на самом деле находится во власти совсем других ощущений, чего-то более «тонкого».

— Вот странно, сегодня утром я тоже встретила одну пару, и у меня тоже возникло ощущение, что я их уже где-то видела.

По правде говоря, он бы дорого отдал, чтобы оказаться на его месте. Красивый, молодой, сидит с двумя девушками, смешит их. У них впереди целая ночь. Да и жизнь, впрочем, тоже. Это зрелище конкретизирует его тоску. Сейчас он женится. Каждому свой черед. Когда-то ведь и умирать придется.

Он все еще не подарил ей кольцо. Он пытается представить их свадьбу.

Все съедутся в Шартр, в дом бабушки Амели. После бракосочетания соберутся в саду. Стоит чудесная погода, хотя довольно ветреная: у матери Амели несколько раз чуть не слетела шляпа.

Тристан знакомится с отцом Амели, что придает этому дню слегка сюрреалистический оттенок. Итак, вы женитесь на моей дочери? Очень рад! Гости по очереди подходят их поздравить. И тут Тристан понимает, что большинство присутствующих здесь людей ему совершенно безразличны. Он наблюдает за ними и чувствует себя чужим среди них. Хуже того: он чувствует себя чужим на собственной свадьбе.

Откуда это чувство? Он же пригласил тех, кто ему дорог. Кстати, он впервые собирает их всех вместе, а сам в это время почему-то испытывает смутное ощущение одиночества.

Его беспокойство вызвано более глобальным страхом, страхом ограничения возможностей. Я уже говорил об иллюзиях Тристана относительно того, что он живет в мире, где вечно все будет возможно. Он станет биться до конца. Но что такое страх ограничения возможностей, если не гнусное свидетельство того, что различные возможности тают одна за другой и жизнь выстраивается и замыкается во все более ограниченных рамках? Мы живем в мире конкретного. У нас есть наш район, наши друзья, наша квартира, наше прошлое, наша жена, и все это так смехотворно ничтожно.

Во время религиозной церемонии священник будет говорить о втором пришествии.

Что такое второе пришествие?

Я думаю о первых христианах, которым было обещано, что спасение скоро наступит, что они увидят его собственными глазами. В ожидании они состарились, но так ничего и не случилось. Они умирали одни за другими, но так ничего и не произошло. Так что же, выходит, их обманули?

Как тут не уличить во лжи их Спасителя? Если только его не перенесли на другую дату, если не перенесли спасение. Или же и того лучше — откровение, откровение о самой сущности этого спасения, которое никогда не бывает абсолютным и свершившимся, а всегда только грядущим.

Но если спасение всегда лишь грядет, то первое, что приходит в голову, — это то, что в таком случае оно ждет нас в конце нашего здешнего бытия, а значит, достаточно просто продолжать свой путь, чтоб обрести его. Как если бы существовало какое-то другое место, более соответствующее нашим упованиям, и это другое место было бы именно тем, к чему мы приближаемся с каждым днем. Небо — одно из таких направлений.

Этот миф второго пришествия. Второе пришествие было единственным, что смогли придумать первые христиане, чтобы в хаосе мира не видеть опровержения существования Бога: совершенство там, где нас нет.

Так устроена наша психика: хочу все то, чем еще не владею, хочу этот ускользающий от меня иной мир, и только он позволяет мне продолжать надеяться.

Второе пришествие — это неспособность отказаться.

Однако, беря в жены Амели, Тристан свяжет себя обещанием отказываться от многого, а значит, потеряет всякую надежду на спасение. Он окажется один на один со своим внутренним хаосом, его охватит ужас от ощущения ограниченности своих возможностей: его жизнь станет лишь продолжением той, которой он живет сейчас. Он станет жить с Амели. Наверно, у них будут дети. И так далее…

— О чем ты думаешь?

Амели встревоженно улыбнулась ему.

— Да так, ни о чем.

И снова ему слышатся вдалеке звуки музыки, гул праздника; они едва доносятся, нереальные, смутные звуки, словно пробивающиеся сквозь глубокий сон. И тогда, будто бы доверяя памяти больше, чем самому себе, Тристан обращается к воспоминаниям, и на него веет холодом от безрадостных воскресных вечеров его юности, когда он возвращался в интернат, больше похожий на тюрьму, а снаружи кипела жизнь, возбуждение тел, которые встречались и дарили друг другу свое тепло.

Когда они допили, Амели предложила искупаться. Они подошли к воде удостовериться, что она не слишком холодная. Луна освещала волны.

— Смотри, не видно ни зги. Это то, что мне больше всего нравится в ночных купаниях. Представляешь, что там внизу…

Тристан оглядывает пустынный пляж. Ночь скрыла горизонт, и действительно ничего не видно, кроме луны и ее отражения в воде. Он вспоминает пляжи в Бретани, где провел все свое детство. Что он ищет здесь, в Нормандии? Если можно принадлежать какому-то месту, то он принадлежит Бретани. Он закрывает глаза и под опущенными веками видит бретонский пляж, диковатый, полный детских криков; лето, шум корабельных моторов, ветер в надутых парусах, сладостное возбуждение каникул — вся его жизнь «на приливе». Заброшенные и пустынные сейчас, в конце сезона, эти пляжи вновь оживут следующим летом. Все следующие лета эти пляжи будут оживать без него. И каждый раз будет все то же лето. Вечности нет до него дела. Когда он исчезнет и от него ничего не останется, на этих пляжах будут слышны все те же детские крики, тот же шум корабельных моторов, тот же ветер станет надувать паруса и будет царить все то же сладостное оживление летних каникул. Тристан сжимает кулаки. В конечном счете ничего не происходит, а годы утекают сквозь прорехи этого царства детства. Не успеваешь закрыть глаза, как с удивлением понимаешь, что у тебя уже есть своя история, свои сожаления и даже раны.

Амели сочла, что вода слишком холодна. Она хочет взять его за руку и замечает, что у него сжаты кулаки.

— Что-то не так?

Он тяжело вздыхает, но ничего не говорит. Амели опускает глаза и пытается понять, что же происходит. Может, она сказала что-то, чего не следовало говорить? Ее гложет мучительное сомнение. Почему он не отвечает? И почему у него все время такой отстраненный, а порой даже злой взгляд?

Амели отпускает его руку, выжидает несколько секунд, давая ему время как-то отреагировать, но он продолжает молчать. Отчаявшись, она резко разворачивается и идет к отелю, надеясь, что он догонит ее, рассеет ее сомнения, все объяснит. Но он продолжает молча и неподвижно стоять у самой воды.

Он постепенно приходит в себя. Зачем он так себя ведет? Создается впечатление, что он намеренно причиняет ей боль, пытается мстить ей. Он делает несколько шагов вперед, его ноги уже в воде, но он не реагирует. Он даже испытывает от этого своеобразное наслаждение! Он задумывается о ничтожности бытия. Чего бы он хотел добиться в жизни? Он уже и сам толком не знает.

Тристан отворачивается и некоторое время смотрит на отель; он снова думает о том, чтоб уехать. Сейчас же и навсегда. Он вздыхает. Странное чувство, будто прошел мимо самого себя.

Затем он нехотя возвращается в отель. Амели, должно быть, уже в номере. Ему надо будет извиняться, успокаивать ее. Не та ли это роль, которую он отвел себе с самого начала?

В холле отеля никого. Как бы ему хотелось быть свободным! Но свобода возможна лишь на какое-то время. Он поднимается по лестнице. Амели похитила его свободу. Теперь он ясно понимает смысл фразы, которую часто про себя повторял в самом начале: «Она прокралась в мою жизнь, как воришка».

Порой Тристан готов все бросить. Взять да и уехать куда-нибудь одному, отправиться путешествовать, например в Бразилию. Или вернуться домой, в Бретань, где провел детство. И чем же он там займется? Наверно, начнет писать. Поскольку, как и всех, кто не умеет жить, его постоянно искушает желание писать. Говорят, что уходить тяжелей, чем возвращаться. Забывают, что возвращение — это тоже путь, и он требует не меньшего мужества, чем уход, по крайней мере, ему так кажется.

На третьем этаже, словно приговоренный к смерти, он толкает дверь. Амели нигде нет, ни в постели, ни в ванной. Где же она? Он медленно окидывает взглядом комнату, словно бы еще надеясь ее обнаружить. Она пропала. Его внезапно охватывает жуткое ощущение, что он все это знал с самого начала. Он выходит из комнаты. В отчаянии она способна на все, думает он. Он содрогается от ужаса, но принимает эту дрожь за любовный порыв.

Он останавливается на лестничной клетке, склоняется над проемом, но там ничего не видно. Что ему делать? Где ее искать? Его охватывает паника, как тогда в театре. Но в этот момент он слышит шум, явно доносящийся из их номера, дверь которого осталась открытой. Он возвращается, проходит коридор и издали видит прямо посреди комнаты спиной к нему стоящую Амели. Наверно, она была на террасе. Он внутренне улыбается, словно пытаясь скрыть свое чудовищное разочарование.

Он почти поверил в то, что она исчезла.

Что же дальше? Зайти, утешить ее, объясниться, преподнести кольцо? Страшное отвращение. Он делает шаг назад, но она уже успела его заметить. Тогда он молча входит. Закрывает за собой дверь на ключ — странная предосторожность, затем сразу проходит в ванную комнату, чтобы не встречать ее взгляда. Он подбирает слова, как вдруг видит собственное отражение в зеркале: и снова в нем читается все та же неутолимая жажда разрушения.

Амели в этот момент оказывается за его спиной.

— Я хочу, чтобы ты мне все объяснил, — говорит она еле слышно. — Я больше не понимаю…

Он поворачивается. У него нет ни малейшего желания ей что-либо объяснять. Не в силах более выносить его молчания, она выходит из ванной и садится на кровать. Чуть погодя он следует за ней и встает перед ней. Она смотрит на него как ребенок, который ждет, что его спасут. Что-то тяжелое повисает в воздухе.

— Хочешь, поиграем в смерть? — спрашивает он с серьезным видом, который не на шутку ее пугает.

— Что?

Она рассказывала ему, как в детстве играла «в смерть» со своей кузиной. А потом порою и одна.

— Вставай.

Она нерешительно встает. Она знает, что, когда он прикажет ей упасть, она рухнет, как мертвая. А потом он подойдет и «оживит» ее. Смысл игры, в которую все мы в детстве играли, ее смысл, не знаю, быть может, надежда на воскрешение…

Она стоит, потупя взор, в ожидании приговора.

— Повернись.

Она молча поворачивается. И тут — то ли облако рассеивается, то ли еще что меняется в небе, и снова появляется луна. Она освещает лицо Амели, придавая ему мертвенно-бледный оттенок. Тристан приказывает ей идти к окну. Она повинуется, шаг за шагом, как робот. И вдруг: «Падай».

И она падает на пол, как мертвая. Тристан с удивлением следит за тем, как это тело повинуется малейшей его прихоти, это доставляет ему извращенное удовольствие. Когда тело касается пола, раздается глухой звук, будто она ударилась головой, но Амели остается невозмутимой, идеально играя ту роль, которую втайне репетировала всю свою жизнь.

Вот она недвижно лежит на полу.

Сколько времени он сможет продержать ее так? Скоро и сама она задастся вопросом: собирается ли он «спасать» ее? Она ведь знает правила: она не должна вставать до тех пор, пока он не подойдет и не спасет ее. Само собой, если он позовет или потрясет ее, она не шелохнется, чтобы и он, в свою очередь, наконец усомнился, стоит ли так ловко подменять истину фальшью.

Но сейчас он все еще там, торжествует свою победу, удовлетворенно разглядывает ее. Он делает шаг в ее сторону, затем еще один. Ему хотелось бы приобщиться к бесконечности. Он вспоминает, что только что, когда вошел в комнату и не увидел ее, он принял охватившую его дрожь ужаса за любовный порыв. Неужели она исчезла?

Он склоняется над ней, касается рукой ее лица, пытаясь уловить дыхание. Ничего, ни вздоха. Она великолепно играет роль, она даже не дышит, когда он подходит. Он отодвигается от нее, чтобы увидеть, вздымается ли ее грудь, но, по всей видимости, — нет. Как ей удается так долго держаться?

«Амели!» По-прежнему никакого ответа. Он трясет ее, опять подносит руку к ее губам, смотрит на нее, и его охватывает сильнейшее волнение. Слишком поздно, все кончено. Она ушла! Помните, как она улыбалась?! Ее манеру, смущаясь, склонять голову набок! А ее глаза! Ее талия! Слишком поздно! У нее был хрупкий и чрезвычайно женственный голос. И все это теперь придется похоронить. Можно, ломая ногти, пытаться рыть землю, но слишком поздно, ничего не вернуть! Она исчезла! Теперь она принадлежит к сонму ангелов. О! То, чего ты так долго ждал, наконец свершилось. У нее больше не будет этих отвратительных утр, когда так холодно и понимаешь, что начался новый день и надо стараться жить дальше. Она больше никогда не будет одна. А ты, ты наконец свободен, опьяненный и утешенный реальной скорбью, скорбью, позволяющей тебе пожаловаться на судьбу! Ты осознаешь, что никогда так не любил ее, как сейчас, когда ее нет, и слезы наворачиваются тебе на глаза.

Затем, о принц, ты целуешь ее, чтобы пробудить от колдовского сна; она открывает глаза, сказочно прекрасная, и ты вновь начинаешь ненавидеть ее за то, что она существует, — вот она, современная сказка.

Потом все происходит быстро. Вы вдвоем проводите остаток вечера. Игра в смерть: сперва испугать другого своим уходом, затем открыть глаза и вернуться из небытия. Быть может, вы занимались любовью. Сложно сказать. Потом пришлось ложиться спать.

Но тебе не удается заснуть. Ты думаешь или тебе снится это? Она лежит рядом с тобой, а ты с наслаждением вспоминаешь время, когда ее не было. Ее тело совсем рядом, ее присутствие невыносимо. Ты слышишь ее легкое посапывание. Ты никогда не мог решиться ее бросить и тем не менее с самого начала знал, что только этого и ждешь. Ты спал с другими женщинами, смешивал ее с грязью, пытался постепенно сжить ее со свету, добиться того, чтобы она ушла, но она по-прежнему здесь, рядом с тобой, спит, слегка посапывая.

Ты встаешь, или же тебе кажется, что встаешь. За окном глубокая ночь. Вы забыли закрыть ставни, и ты видишь луну: она все там же, в вышине, прекрасная и безразличная, она смеется над вами. Настает тот волшебный момент, когда те, кому известны какие-либо причины, препятствующие этому союзу, должны сказать о них или замолчать навек. Тогда ты поворачиваешься к ней, любимой, спящей, исчезнувшей. И тебе кажется, словно ты нашел что-то давно потерянное, что-то из твоего прошлого, некую вереницу туманных образов, на грани реальности, или, быть может, какие-то забытые слова, которых ты никогда не произносил, — твои губы неловко пытаются их воссоздать, но ничего не получается, и то, что уже чуть было не вырвалось у тебя откуда-то из самой глубины, так и останется погребенным там навеки.

Ты почти ничего не берешь, лишь самое необходимое: брюки, рубашку, ботинки. Выходишь из номера и тихонько закрываешь за собой дверь. Ты еще ничего не чувствуешь, только легкий страх перед лицом ночи и неожиданного. Кстати, освобожденным всегда страшно. В коридоре тихо, ты крадешься на цыпочках. Затем быстро спускаешься по лестнице. Вот ты уже внизу, вокруг — гробовая тишина. На улице то же самое, кажется, все спит. Наконец-то удовлетворено чудесное стремление к покою и варварской тишине! Ты идешь по улице с той же поспешностью, с какой проносятся мысли в твоей голове. Ты подходишь к машине. Ни о чем не думать! Ты трогаешься с места. В ночи звук разгоняющейся машины напоминает тебе неожиданный взрыв.

Ты уже на шоссе. Оцениваешь масштабы своей чудовищности. Но уже ничего не поделать. Ты хранишь молчание, только сейчас начиная осознавать, что ничуть не страдаешь. Я всегда знал, что ты из тех, кто не умеет страдать, потому что не умеет любить. Ты едешь быстро и вспоминаешь, как она сказала тебе несколько дней назад, когда ей показалось, что ты слишком быстро ехал: «Ты что, хочешь нас убить?» Теперь это уже случилось.

«Конец. Больше никогда». Эти волшебные слова прокручиваются у тебя в голове на скорости в 180 километров в час. Ты вспоминаешь уже прожитое вами, воображаешь то, что вы могли бы еще прожить. И упоительные слезы наворачиваются на глаза. Я начинаю понимать, Тристан, ты никогда не любил ее. Никогда. Но ты свое наверстаешь. Именно теперь ты полюбишь ее.

Поверь мне, ты постепенно забудешь правду. Ты всегда предпочитал представлять ее в свете ложной ностальгии. Ты забудешь пугающую пустоту вашей истории. Ты будешь помнить лишь то, что сможет тебя взволновать. И эти воспоминания, как сияющие круги на воде, станут множиться, кружа тебе голову и опьяняя.

Ты будешь все время возвращаться в этот номер, где бросил ее. Снова и снова переживая этот миг пробуждения, когда она буквально утратила дар речи: тебя уже нет! Ты представляешь эту сцену. Ее растрепанные волосы, разметавшиеся по плечам, этот утренний беспорядок, являющийся для тебя воплощением красоты. Ты говоришь, что разделяешь ее страдание? Чтобы страдать, надо иметь сердце. А правда в том, что когда ты якобы думаешь о ней, то на самом деле думаешь не о ней, а о себе. Ты плачешь не потому, что потерял ее, но из любви к своему прекрасному, израненному образу. Кстати, ты даже не помнишь ее лица.

А она, однако, все еще тут, сидит на постели. Она не шелохнулась, сразу все поняла. Она встала попить, затем вышла на балкон. На этот раз она не плакала, хотя ей никогда не было так плохо. «Это невозможно, — думает она. — Он обязательно вернется!» Но она уже знает. Станет ли она копаться в твоих вещах? Быть может, ей захочется взять одну из твоих рубашек, чтобы зарыться в нее лицом, почувствовать твой запах. Я даже не удивлюсь, узнав, что ты намеренно оставил свои вещи, именно ради этой сцены. Твой красный чемодан — ирония судьбы; но судьба иронии имеет тот же оттенок. В чемодане, среди твоих вещей, нашла ли она предназначавшееся ей кольцо, которое должно было стать символом вашей помолвки? Она так и останется где-то там, не в силах понять происшедшее. И когда наступит вечер, погрузившись в бездну самого гнусного одиночества, которое следует за разочарованием, как и она, мы ляжем спать, размышляя о счастье, которого ждем, но которое никогда не придет — совсем как сон.