Вторник, 25 июня 1913 г.

Всё утро в Ставрополе лил дождь, только к обеду серые тучи нехотя расступились и пропустили улыбчивое солнце. Июнь заканчивался. В это время года — пору суховеев и пыльных бурь — город обычно замирал до самого сентября. Состоятельные горожане старались выбраться к морю или на воды. Остальные жители гуляли вечерами в Городском саду, катались на лодках по Архиерейскому пруду или ставили самовары в собственных дворах под раскидистыми яблонями и грушами.

Пожалуй, 1913 год был самый счастливый для Ставрополя. Такого сытного и безмятежного времени не было раньше, не будет его и потом. Строились новые особняки и доходные дома, мелкие кустарные мастерские превращались в заводы и фабрики. Урожай пшеницы в губернии был рекордным. Успешно продолжалось строительство Армавиро-Туапсинской железной дороги, соединяющей хлебные районы степного Кавказа и новый порт на Чёрном море, ставший, помимо уже затоваренного зерном Новороссийска, ещё одним экспортным окном страны.

Присяжный поверенный Окружного суда Клим Пантелеевич Ардашев находился в Ставрополе, хотя финансовых затруднений не испытывал. Все последние дни он участвовал в судебных заседаниях по делу клиента, несправедливо обвинённого в подделке чужих векселей. Вчера присяжные вынесли оправдательный вердикт, и теперь можно было подумать об отдыхе.

Клим Пантелеевич сидел в своём кабинете, пил чай и просматривал утренние газеты. «Северокавказский край» едва справлялся с рекламой. Кричащих зазывных квадратов и прямоугольников с огромными буквами и рисунками было так много, что эти мини-афиши уже занимали не только первую и последнюю страницы, но переселились на вторую, и даже на третью. «Ювелирный и часовой магазин Яременко» на Николаевском 43 предлагал золотые и серебряные часы «Г. Мозер и К°», «Омега» и «П. Буре», купец Бедросов продавал велосипеды «Свифт» с английскими мотоциклетными моторами, а чугунно-литейный механический завод «Адольфа Шмидта и К°» расхваливал самый ходовой товар для мельниц — «надёжные жерновые поставы». Деловые объявления сменялись рекламой развлечений: «Цирк Ж.А. Труцци» заехал в губернскую столицу и обещал дать только восемь представлений. В Воронцовской роще, на открытой сцене театра М.С. Пахалова, три раза в неделю идёт концерт-варьете «Забытая любовь», поставленный французским режиссёром Жоржем Рантье. Зверинец В. Туревича разместил свои клетки на Александровской базарной площади. «Посетители могут увидеть: слона с острова Цейлон, до полутора десятков львов разных пород и возрастов, пум, гиен полосатых и пятнистых с мыса Доброй Надежды, оленей-мускус, ламу, кенгуру, дикобразов, антилопу, армадилл-броненосца, енота, разных пород медведей, волков и других млекопитающих. Помимо того, афишей обещаются интересные представления с участием укротителей и дрессировщиков этих животных».

Другая газета — «Русское слово» — извещала, что в Севастополе «воздушная флотилия из пяти аэропланов совершила перелёт через Евпаторию в Симферополь и обратно». Чуть ниже выделялась заметка об участниках «кругового автомобильного пробега по России». Застигнутые сильным ураганом по пути из Самары в Саратов автомобилисты были «принуждены ночевать в степи. Лишь поздно вечером следующего дня они прибыли в город».

Дверь кабинета открылась, и в комнату вошла супруга.

— Клим, принесли заказное письмо с уведомлением о вручении. Я расписалась за тебя, — она протянула конверт.

— О! Из Сочи. Сергей Николаевич прислал! — воскликнул Ардашев и вскрыл послание костяным ножом.

— Я пойду? — тихо спросила Вероника Альбертовна.

— Останься. Кстати, Надежда Алексеевна тебе давно писала?

— Мы обменялись открытыми письмами на Рождество.

— Так-так… — Ардашев развернул, лист почтовой бумаги и принялся читать:

Здравствуйте, дорогой Клим Пантелеевич!

Как там Вы? Как Вероника Альбертовна? Мы с женой уже соскучились по Вас. Приезжайте! Места у меня, как Вы знаете, предостаточно, да к тому же, второго такого парка, кой устроил я, в Сочи не найти. Будем гулять среди пальм и кипарисов, плавать в море, а вечерами сидеть на террасе, потягивать кофе с коньяком, грустить и ругать Правительство. И совсем неважно какое! А потом сразимся на бильярде. Только с Вас фора в три шара. Договорились?.. Вот уже сколько времени минуло, а вы так ни разу у меня и не гащивали, хотя обещания о приезде давали каждый год. Уверен, Вам здесь так понравится, что не захотите более никаких Средиземноморских круизов. А Веронике Альбертовне передайте, что у меня теперь свои купальни на море имеются. Да-с, разжился. Так что присутствие посторонних полностью исключено. И никто, кроме чаек, наших дам не потревожит. А помните, как Чехов описывал море в Вашем любимом рассказе: «вода была сиреневого цвета, такого мягкого и теплого, и по ней от луны шла золотая полоса»? Так вот, с верхней галереи моего парка открывается чудный вид на сочинскую бухту. И лунную дорожку можно наблюдать каждый вечер. Решайтесь, дорогой мой! Вот очутитесь здесь и напишите какой-нибудь приключенческий роман этак на двадцать-тридцать авторских листов, а? Помню, Вы рассказывали мне про сокровища. Отличный сюжетец! Глядишь, и гонорар получите такой, что сам сочинитель Горький впадёт в уныние… Давненько Вы не баловали «Петербургскую газету» литературными новинками. Присылайте, напечатаю тот час же. Да что там раздумывать? Собирайте чемоданы.

P.S. Признаюсь, меня гложет дурное предчувствие… Подробности расскажу при встрече. Приезжайте всенепременно, очень Вас прошу.

Ваш старый и верный друг С.Н. Толстяков».

23/VI-13 г.

— У меня, собственно, в ближайшее время никаких дел нет, — задумчиво выговорил Ардашев. — Можно и съездить. Сергей Николаевич что-то хандрит…Сочи хоть и маленький городок, но, говорят, очень приятный, и климат там чудесный.

— Я с удовольствием! Ты ведь знаешь, как я мучаюсь в этом губернском захолустье. Тут же всего две порядочных улицы — Николаевский проспект и Александровская. Стоит отойти на полверсты от Губернаторского дома, как перед тобой открывается настоящая южная деревня: крытые камышом хаты, куры, норовящие угодить под колёса извозчичьих пролёток, бабы в платках… Движений, жизни, интересов — никаких. Тихая скука. Заезжих театров мало, а местных лицедеев уже видеть не могу. У меня от них скулы сводит, как от лимона. Возьми хотя бы нашу первую театральную величину — Сашку Ростовского. Человек с гуттаперчевой совестью. Он не только в обществе жеманничает, но и на сцене кривляется. На премьере «Дяди Вани» купчихе Меснянкиной воздушный поцелуй послал. А знаешь почему? Потому что благодаря ей он главные роли получает. Муж-то её театру немало ассигнует. Вот старая грымза и решает, кому в новых спектаклях играть, а кому губы кусать от зависти за кулисами. Ну, нравится ей, когда смазливые актёришки её сморщенные ручки целуют. — Вероника Альбертовна поднялась, подошла к окну и вымолвила раздражённо: — Господи! Да как же мне этот Ставрополь надоел!

— Не нравится — уезжай, — сухо выговорил Клим Пантелеевич.

— Без тебя?

Ардашев промолчал.

Опустив глаза, супруга пролепетала:

— Ну прости меня, Клим, прости. А в Сочи я с радостью…

— Хорошо. Стало быть, завтра и поедем. Пошли Варвару за билетами. До Новороссийска доберёмся поездом, а дальше — пароходом. Пусть покупает первый класс. А сейчас, прости, мне надобно работать.

— И всё-таки, вижу, ты на меня обиделся… Ладно, не буду мешать.

Вероника Альбертовна вышла, оставив мужа одного.

«Вероятно, у Сергея Николаевича что-то стряслось, — мысленно заключил Ардашев. — Не помочь ему я не могу. Он, безусловно, замечательный человек. В своё время обратил внимание на мои первые литературные начинания и с тех пор печатает в «Петербургской газете» всё, что я написал. К тому же, давно и настойчиво зовёт к себе; да и наши жёны отлично ладят».

Новая Армавиро-Туапсинская железная дорога ещё строилась, и попасть в Новороссийск можно было только через станцию Кавказскую по Владикавказской железной дороге.

Купе первого класса обошлось Ардашевым в месячное жалование кузнеца или слесаря — почти тридцать рублей. На отдыхе Клим Пантелеевич не экономил.

Дорога пролетала незаметно благодаря тому, что в руках у присяжного поверенного был седьмой том полного собрания сочинений А.П. Чехова. Вероника Альбертовна была увлечена чтением очередного любовного романа. Время от времени она огорчённо вздыхала. Видимо, на первых страницах её героине отчаянно не везло.

Поезд покачивало, и в стаканах постукивали чайные ложки. В купе стоял лёгкий запах линкруста — смеси канифоли и воска. За вагонным окном пейзаж был самый простой: степь, редкие жидкие рощицы, кустарник, поля с рожью и снова степь. Изредка попадались бесчисленные отары овец, охраняемые чабанами в косматых шапках с огромными собаками, превосходившими в холке самого большого барана. «Здешней природе явно не хватает влаги, — глядя в окно, думал Ардашев. — Главные реки губернии — Большой Егорлык, Калаус и Кума полноводны только весной, в остальное время года почти пересыхают. Речная вода из-за насыщенности солями тоже имеет солоноватый привкус. Крестьяне северо-восточных районов иногда даже не могут вдоволь напоить скот. Помнится, ещё в 1871 году инженер Агапов разработал проект Кубано-Егорлыкского канала протяжённостью в шестьдесят три версты. Канал должен был напоить тринадцать сёл Медвеженского уезда, два села Ставропольского уезда и три станицы Кубанской области. Стоимость всех работ указывалась точно: 482 566 рублей 70 копеек. Только проект так и остался на бумаге. Желающих ассигновать в него средства не нашлось. Вот и мучается ставропольская земля от суховеев, засухи и безводья».

На стрелках поезд подрагивал. Показались привокзальные строения. Изрядно попыхтев, локомотив остановился. Послышался звон станционного колокола. На отдалённых путях надрывно стонали паровозы.

— Станция «Кавказская». Стоянка один час. Извольте обедать, — прокричал проводник.

Одноэтажное здание вокзала отличалось продуманной архитектурой с некоторой претензией на роскошь. Выстроенное из красного кирпича с рядом высоких окон, оно постепенно переходило в величественное двухэтажное сооружение, украшенное резными узорами в исконно русском стиле. Чувствовалось, что у архитектора был хороший вкус.

Для пассажиров первых трёх классов распахнулись двери ресторана. Негромко играл патефон. Слышалось меццо-сопрано несравненной Анастасии Вяльцевой.

Официанты, облачённые в длинные фартуки, выстроились в шеренгу, приветствуя гостей. На столах блестели латунные таблички с надписями: «I–II класс» и «III класс». Блюда, хотя и отличались, но не особенно. Если вояжёров первого и второго классов ждал борщ польский, фаршированная индейка с салатом из маринованных вишен, щука фаршированная под соусом, говяжьи отбивные с картофельными крокетами и солёные маслята, то для третьего класса предлагался суп из осетровой головы, курица под соусом с лимоном, мясная солянка, картофельное пюре и гренки с селёдкой. Вместо «Моэт» — «Цимлянское» и «Барсак». Водка «Смирновская» и пиво «Калинкин» присутствовали на всех столах. Правда, первый и второй класс мог ещё вкусить Кизлярского коньяка «Тамазова» и «Шато-Лафит». На приставном столике уже кипел самовар. Желающим подавали кофе. Тут же стояла корзина с пряниками и вафлями, на блюде красовались эклеры, а в вазочке — мармелад.

Четвёртый класс коротал время в буфете. За два гривенника можно было купить часть жареного цыплёнка, за пятак — бутерброд с паюсной икрой или кусок кровяной колбасы, либо копчёную корюшку с картошкой, или пирог с гречневой кашей и грибами. За пятьдесят копеек небогатого россиянина ждал приличный кусок варёной телятины с горчицей или хреном. На привокзальной площади торговали клубникой, малиной, черешней, пирожками и квасом.

Основательно подкрепившись, вояжёры вновь разбрелись по вагонам. И снова застучали колёса. Их мерный стук клонил в сон. Поезд прошёл Тихорецкую, Станичную, Екатеринодар, Крымскую и, миновав станцию Гейдук, подобрался к Новороссийску. Днём отсюда открылся бы великолепный вид на раскинувшийся город с бухтой, элеваторами и портовыми сооружениями. Но теперь стояла ночь, и лишь далёкие редкие огоньки, точно горящие в темноте лампадки, обозначали Новороссийск.

Паровоз подкатил к вокзалу. Сонные пассажиры выходили на перрон без спешки. Пахло пропиткой деревянных шпал и горячим маслом вагонных бутс.

Носильщик, бойко подхватил чемоданы Ардашевых у багажного вагона и повёз их на тачке до первого экипажа. Получив двугривенный, артельщик благодарно поклонился. Выверенными движениями извозчик закрепил чемоданы и погнал лошадок по пустым улицам. Тускло светили керосино-калийные фонари. На город опустилась желанная ночная прохлада, и чувствовался запах моря.

Гостиницу Ардашев выбрал заранее. «Европа» — лучший отель Новороссийска — располагался в Старом городе. Дорога к нему лежала по берегу бухты мимо пристаней, пересекая множество железнодорожных веток, а в одном месте шла тоннелем Владикавказской железной дороги и продолжалась под нависшими на металлических подпорках рукавами элеватора, где по бесконечной ленте ссыпалось зерно в трюмы пароходов. Фаэтон проехал через реку Цемес и осушаемое Цемесское болото. Неподалёку виднелись тёмные силуэты нефтеналивных баков.

Наконец, въехали и на Серебряковскую — главную улицу города. Судя по вывескам, освещённым электрическими фонарными столбами, на ней размещались почти все государственные учреждения: «Волжско-Камский коммерческий банк», «Русский-Торгово-Промышленный банк», кинематограф «Вулкан», аптека «Кормана», гастрономия «Губарева и Терещенко», «Азиатские товары Сулеймана Хаджи-ага-оглы», «Кондитерская Д. Кешьян», «Кафе де пари», городская Баллионовская Публичная библиотека и бесчисленные галантерейные магазины.

Едва экипаж остановился у гостиницы, как тут же появился носильщик. Внутренне убранство «Европы» впечатляло: хрустальная люстра заливала электрическим светом вестибюль. Потолочная лепнина, дорогие французские обои и мраморная напольная плитка, упрятанная под ворсистыми коврами, производили вполне благоприятное впечатление на гостей.

Зарегистрировав постояльцев, услужливый портье протянул ключи. За четыре рубля Ардашевы сняли самый дорогой номер с большой кроватью и прекрасным видом из окна. Ещё рубль пришлось отдать горничной за приготовление двух горячих ванн[1] . Уставшие с дороги, супруги быстро попали в объятия Морфея.

Ардашевы проснулись около восьми, когда под самыми окнами отеля торговец фруктами принялся кричать во всю силу своих лёгких: «Персики, абрикос, инжир, персики, абрикос, инжир!».

После лёгкого завтрака в ресторане супруги заказали билеты до Сочи и через полчаса их принесли прямо в отель. Первый класс обошёлся почти в двадцать три рубля. Теперь можно было и прогуляться по городу. «Батум» отходил в четыре часа пополудни с остановками в Геленджике, Джубге, и Туапсе. Прибытие в Сочи ожидалось ранним утром следующего дня. Ни в один из портов «Батум» не заходил, останавливал машины на рейде (правда, в светлое время суток и в тихую погоду суда с малой оснасткой вполне свободно приставали к Туапсинскому молу).

Новороссийск днём выглядел не таким чистым и ухоженным, каким показался ночью. Оказалось, что только центральные улицы вымощены речной галькой или отсыпаны щебнем. Около дверей бесчисленных кофеен крутились греки, армяне, турки и грузины. С утра до вечера они пили турецкий кофе, обсуждали местные новости, играли в кости прямо у дверей и иногда тут же заключали взаимовыгодные сделки.

— Почти как в Константинополе, — указывая на мужчин, воскликнула Вероника Альбертовна.

Клим Пантелеевич улыбнулся и кивнул в ответ, хотя в целом, город напоминал, скорее, Ставрополь. Те же одноэтажные дома, широкие улицы, городовые на перекрёстках, полное отсутствие таксомоторов и множество садов. Но в отличие от степного Ставрополя здесь было море. Оно не только кормило горожан, но и являлось главной внешней артерией южной части империи. А родной город Ардашева, к сожалению, находился на своеобразном транспортном отшибе, и железнодорожная ветка, подведённая к нему, представляла собой тупиковый отросток Владикавказской железной дороги.

У входа в Городской сад на тумбах пестрели ярко-красные афиши «Опереточной труппы Альберта Фукса», приехавшей на гастроли из Москвы. Представления проходили в летнем театре по пятницам, субботам и воскресеньям.

В газетном киоске присяжный поверенный купил «Новое время» и две местные газеты. Лёгкий, едва заметный утром ветерок усилился и уже грозил сорвать головные уборы, а потому супруги поспешили зайти в ближайшее кафе.

Две чашки кофе, бутылка сельтерской, эклер и кусочек торта улучшили настроение.

Наслаждаясь любимым напитком, Ардашев принялся просматривать новости. Пятикопеечная «Черноморская газета» рассказывала о закладке новых виноградников в окрестностях Новороссийска. По словам автора статьи, местные высокие сорта вин — сотерн (семильон), каберне и рислинг — ничем не уступали заграничным, а здешнее шампанское завоёвывало всё большую популярность в России. «Только за прошлый год из имения Абрау-Дюрсо в Петербург было поставлено 117 800 бутылок и 46 750 в Москву. На заводе воздвигнуты казармы для сезонных рабочих, сооружена водокачка, действует больница, церковь, построены квартиры для служащих. Тоннели и подвалы, вырубленные в каменных скалах, вмещают до 200 000 вёдер вина»… Газета «Черноморское побережье» сообщала о подключении к электричеству новых улиц губернского Новороссийска. Отмечалось, что «это стало возможным только благодаря строительству электростанции». Отложив местную прессу, Ардашев взялся за столичное «Новое время». Но стоило ему открыть вторую страницу, как лицо адвоката помрачнело, и середину лба разрезала напряжённая морщина.

— Что-то случилось, Клим? — негромко спросила Вероника Альбертовна. — Ты чем-то огорчен?

— Да, вот послушай: «В минувшую среду, 26 июня, около восьми часов вечера в редакции «Петербургской газеты» произошёл пожар, в результате которого погиб первый секретарь Сырокамский П.П. Как сообщают очевидцы, из-за починки электрических проводов в тот вечер было отключено освещение на всей улице. О планируемом ремонте объявили заранее. Имея неотложные дела, первый секретарь издания решил воспользоваться фотогеновой лампой, однако из-за неисправности она взорвалась и причинила пострадавшему смертельное поранение (по словам полицейских, её металлические осколки найдены как в сгоревшем трупе, так и на месте пожара). Кроме того, огонь уничтожил многие рукописи авторов, приготовленные к изданию. Редакция «Нового времени» приносит свои искренние соболезнования семье погибшего и всем коллегам «Петербургской газеты».

— Сырокамский, получается, помогал Толстякову?

— Да. Первый секретарь — это помощник редактора Аверьяна Никаноровича Кривошапки. На нём вся газета держалась. Работа с верстальщиками, авторами, репортёрами, общение с властями… С тех пор как Сергей Николаевич увлёкся написанием «Истории танца» вся ежедневная рутина легла на Сырокамского. Кривошапка не очень-то утруждал себя заботами. Сам Толстяков, числится главным редактором. Он оставил себе для всего два вопроса: распределение прибыли и окончательное решение по новым авторам, печатать или нет. Рукописи ему присылает Кривошапка по почте. Но согласись, какая нелепая смерть! И за что ему так? А ведь неплохой был человек. Помню, как-то привёз ему тетрадку первого сборника своих рассказов, а он, не то чтобы отделаться от меня и выпроводить скорее, а наоборот — усадил, предложил чаю. А сам, тем временем, всё глазами бегал по строчкам. Минут через десять оторвался от бумаги, улыбнулся и говорит: «Мне нравится, как вы пишите. Я бы с большим удовольствием уверил вас, что мы эти рассказы напечатаем в ближайших номерах. Но, к сожалению, моё слово здесь не первое. Всё зависит от главного редактора. А он у нас слишком большой привереда и считает, что все должны писать как Толстой, Чехов или Горький». А потом пожал плечами и добавил: «Со своей стороны могу обещать одно: озвучу начальству свою положительную рецензию. А там уж, что скажет Сергей Николаевич. Но вы позвоните мне через недельку-другую. Думаю, к этому времени всё будет ясно». А когда я позвонил, и он мне с радостью сообщил, что уже к концу месяца выйдет мой первый рассказ. Вот так…Очень жаль, что не стало Петра Петровича. Хочешь не хочешь, а невольно подумаешь, что кто-то там, на самом верху, уже давно за всех всё решил: кому на этом свете оставаться, а кому пора отходить в мир иной…А мы тут крутимся, суетимся, бегаем как муравьи и не знаем, что в любой момент наши минуты на этой земле могут оказаться последними.

— Ой, Клим, не пугай… Хорошо, что я велела Варваре отправить Толстякову телеграмму о нашем приезде. А то, глядишь, и разъехались бы. Мы в Сочи, а Сергей Николаевич — в столицу на похороны.

— Не думаю, что из-за этого он помчался бы в Петербург. Он давно мечтал уехать к морю и закончить редактуру «Истории танца». А что касается газеты, то, как говорится, свято место пусто не бывает. Наверняка, там целая очередь кандидатов на освободившееся место. Да и редактор Кривошапка не даст упасть тиражам, побоится гнева хозяина. — Ардашев щёлкнул крышкой золотого Мозера и сказал: — Нам пора, дорогая. Через час пароход отчалит от пристани, а наши чемоданы ещё в отеле.

Кроме неожиданной печальной новости настроение портил и неприятный суховей, грозивший перерасти в «бора» — ураганный «норд-ост», срывающий крыши, ломающий телеграфные столбы, как спички, и с лёгкостью Гулливера переворачивающий железнодорожные вагоны. Клим Пантелеевич слышал про это стихийное бедствие, но жену пугать им не стал, надеясь, что на этот раз судьба будет к ним благосклонна, и плавание пройдёт спокойно.

Свободный фаэтон нашёлся сразу, стоило только выйти на улицу. Ветер становился всё сильней, и полог коляски опустили. Извозчик, довольный, что не придётся возвращаться в порт пустым, цокал языком, подгоняя лошадок, и подёргивал вожжами.

Не пошло и получаса, как Вероника Альбертовна и Клим Пантелеевич уже подъезжали к порту.

Ярко-синяя бухта сияла на солнце большим голубым блюдом. Благодаря восточному и западному молу ветер почти не волновал море. Было жарко. Пахло просмоленным канатом, свежей масляной краской и паром. Где-то впереди, на рейде, стоял военный корабль.

На крайней пристани РОПиТа[2] царила обычная суета. У парохода «Батум» толпился народ: дамы в элегантных шляпках, несколько пехотных офицеров в белоснежных кителях, какие-то инженеры, монахи в скуфьях с посохами и крестьяне. Погрузочная паровая лебёдка вытягивала длинную шею и склонялась, точно огромный журавль, то над трюмом, то над пристанью. Было слышно, как цепь, гремя кольцами, гусеницей ползла по барабану. Рабочие вешали сетки с багажом на крюк лебёдки, который проходил над их головами, поворачивался и зависал над палубой.

— Майна помалу! — кричал кто-то из чрева трюма.

Груз опускался, отцеплялся и укладывался в нужное место.

— Вира! — раздавалось оттуда, цепь теперь ползла вверх и кран поднимался.

Рядом с Ардашевыми суетился носильщик, и вскоре оба жёлтых глобтроттера, уложенные в сетки, поплыли в воздухе.

Не прошло и двадцати минут, как приём багажа закончился. Трюм закрыли и пассажиров пустили на борт.

Вдруг откуда ни возьмись, на причал принеслась запоздалая пролётка. Из неё почти на ходу выпрыгнул морской офицер и побежал по трапу. За ним с чемоданом, едва поспевая, торопился кучер. Поднявшись по трапу, офицер сунул извозчику деньги, и тот вернулся на берег.

Ударил судовой колокол, и трап с визгом вкатился на палубу.

«Батум» издал гудок и медленно отвалил от пристани. Заворачивая широким полукругом, он покинул бухту. Оба гребных винта вспенивали синюю воду, оставляя за собой белый пузырчатый след. Выйдя в открытое море, пароход пошёл вдоль побережья. Морем до Сочи 120 морских миль или 208 вёрст. За восемь часов можно было бы спокойно преодолеть весь этот путь, если бы не три остановки: в Геленджике, Джубге и Туапсе. И только потом — Сочи. Ардашевы так и остались стоять у вант, любуясь уходящим от них городом.

Товаро-пассажирский двухпалубный пароход «Батум», несмотря на средние размеры имел грузоподъёмность в девятьсот шестьдесят тонн. Две вертикальные паровые машины тройного расширения в тысяча сто лошадиных сил позволяли развивать скорость до десяти с половиной узлов. Построенный в Англии в 1896 году, он брал на борт сорок два пассажира в каютах 1-го и 2-го классов и триста человек в помещениях 3-го класса. Экипаж состоял из тридцати четырёх моряков. РОПиТ арендовало его у Русского общества Азовского пароходства одиннадцать лет подряд и только в прошлом году выкупило в собственность. За рубеж «Батум» не ходил и эксплуатировался только на Крымско-Кавказской линии.

Устав от долгого созерцания прибрежных красот, супруги спустились в каюту. Если не принимать во внимание отсутствие прямых углов, она напоминала собой вполне сносный номер гостиницы. Ужин в ресторане был назначен на семь часов, и ещё оставалось время для короткого отдыха. Но заснуть Клим Пантелеевич так и не смог. Он вновь и вновь перечитывал статью из «Нового времени» и никак не мог понять, что в ней его смущает. Мысли никак не укладывались в привычную стройную цепочку. Они путались, мешали друг другу и напоминали собой рассыпанные по земле бусы, которые, на первый взгляд, совсем невозможно было отыскать и нанизать на нитку.

Вероника Альбертовна тем временем была поглощена чтением женского романа. Теперь её героине, вероятно, везло, и жена, сладко улыбаясь, жадно перелистывала страницы.

Совсем незаметно подошло время ужина. Покинув каюту, Ардашевы поднялись в ресторан.

Пассажиры первого и второго класса обслуживались за одними и теми же столиками, но второй класс платил по счёту, а ужин первого входил в стоимость билета. Меню не было столь разнообразным, как в обычном ресторане, но всё же Вероника Альбертовна заказала совсем недурные блюда: суп из курицы с фаршированными сморчками, Новороссийское жаркое из баранины и парфе из земляники. Клим Пантелеевич горячее брать не стал и обошёлся разварной говядиной с хреном, солёными груздями, варёным картофелем и небольшим графинчиком «Смирновской»; на десерт велел подать кофе по-турецки.

Примерно через час разомлевшая от сытного ужина публика потянулась наверх.

Отлогие берега, постепенно сменились крутыми скалами. Вдали показались заросшие лесом горы. Подул ветер, и началась небольшая качка. Луна уже стояла в небе и едва выглядывала из-за туч. Незаметно опустились сумерки, и безбрежное море утонуло в густой темноте. На палубе зажглись огни, и теперь казалось, что пароход ожил — у него появились черты лица. Но двигатель стучал испуганно, точно сердце приговорённого перед казнью, и будто боясь завести пассажиров на самый край тихой бездны — туда, где встречаются два мира: земной и небесный.

Вскоре разговоры на палубе стихли, и все разбрелись по каютам.

Среди ночи Ардашев проснулся. Разбудил скрежет корабельной лебёдки. Машины застопорились и бросили якорь. Выглянув в иллюминатор, он увидел, как к пароходу пришвартовывались турецкие фелюги с керосиновыми фонарями на носу и корме. Пассажиры спускались в них по верёвочным лестницам. Вдали огнями горело какое-то селение. «Геленджик — первая остановка» — рассудил присяжный поверенный и опять провалился в мягкий, как пух, сон. Вероника Альбертовна всю ночь сладко спала и ничего не слышала.

Ни Джубгу, ни Туапсе адвокат не видел и открыл глаза лишь в тот момент, когда в каюту постучал стюард и предупредил о скором прибытии в Сочи.

Минут через тридцать супруги, как и большинство пассажиров первого и второго классов, уже стояли на палубе рядом со своим багажом. Публика заметно волновалась за чемоданы, которые следовало опустить в фелюгу и без помощи носильщиков принять и не уронить в воду.

«Батум» плавно скользил по гладкой поверхности моря, оставляя за собой бирюзовый след.

С моря дул лёгкий ветерок. Солнце уже выглянуло из-за вершин и озарило их снежные пики розовым светом. Тёмная зелень горы Ахун казалась совсем близкой. Длинная цепь хребтов скользила вдоль берега и терялась в густой синеве неба. Ниже, на покрытых бурной растительностью склонах, белели дачи. А чуть поодаль устремилась ввысь колокольня храма Святого архангела Михаила, сверкающая золоченым куполом. У самого моря непотопляемой скалой смотрелся маяк. Отчётливо виднелись огромные здания «Кавказской Ривьеры» — лучшего отеля Сочи.

Пароход остановился. Бросили якорь. Подплыли фелюги с новыми пассажирами, которые с помощью турок-гребцов забирались на борт по верёвочной лестнице.

Наконец, настала очередь опускаться в фелюги вояжёрам, прибывшим в Сочи. Вероника Альбертовна, следуя за мужем, благополучно перебралась в лодку, отчалившую от «Батума». Багаж спускали на лебёдках. Услужливый турок сам перехватил чемоданы у Ардашева. Присяжный поверенный одарил его целковым.

Турки-гребцы работали слажено. Минут через пять фелюга зацепила дном берег.

Бросили сходни, и публика, осторожно ступая, перебралась на сушу.

— Ну вот, слав богу, на этот раз нам повезло, — обращаясь к адвокату, проговорил невысокий господин в котелке и костюме лет пятидесяти с небольшим.

— Повезло? И почему?

— При высокой волне пароходы РОПиТа проходят мимо Сочи до самого Адлера. И уже оттуда бесплатно доставляют пассажиров обратно дилижансами. А при сильной буре корабли иногда плывут без остановок аж до Сухума. Вот и возвращайся тогда! Как ни печально, но в таких условиях находятся все пункты пароходных остановок на Черноморском побережье кроме Новороссийска, Туапсе и Батума, где имеются гавани. Поти, хоть и имеет гавань, но в шторм пароходы туда стараются не заходить. Так что трижды надо подумать, прежде чем решиться добираться морем в Анапу, Геленджик, Сочи, Адлер, Гагры, Гудаут, Новый Афон или Сухум, где, как вы изволили убедиться, высаживают прямо на рейде в эти турецкие лодки.

— Согласен, удовольствие не из приятных, — кивнул присяжный поверенный, ставя чемодан на землю. — Теперь, как я понимаю, нам следует найти фаэтон.

— Не волнуйтесь. Эти прощелыги извозчики не заставят себя долго ждать. Они работают только утром и днём. После девяти вечера совсем не хотят никуда ехать и, чтобы добраться в порт, приходится обращаться к городовым. Только их они и боятся.

— А вон и экипажи! — указывая на приближающие пролётки и ландо, обрадовано воскликнула Вероника Альбертовна.

Попутчик тут же махнул рукой первому извозчику, забрался в коляску и отъехал.

Следом остановилось четырёхместное ландо на резиновых шинах. Из него вышел сухопарый господин лет пятидесяти с густыми усами и бритым подбородком, с добрым и открытым лицом.

— Здравствуйте, дорогие мои! Я так рад, так рад! — рассыпался в любезностях встречающий. — Супруга ждёт вас. Мой собственный экипаж к вашим услугам.

Немолодой уже извозчик погрузил багаж и, дождавшись, когда все усядутся, тронул лошадок. Толстяков на правах местного чичероне рассказывал гостям о городе:

— Сочи расположен в устье одноимённой реки и состоит из двух частей: Верхней и Нижней. В Верхней — дачи, сады и парки. В Нижней, по которой мы сейчас едем, — базары, пароходные и страховые конторы, мастерские, магазины, кофейни… Жизнь, здесь, как видите, бьёт ключом с самого утра. Вообще-то, зимой в городе проживает пять тысяч человек, летом — около десяти. Есть две библиотеки, Народный Дом, два театральных зала, постоянная труппа, две газеты. Как видите, не густо. С вашим Ставрополем, наверное, не сравнить да?

Вероника Альбертовна язвительно хмыкнула, собираясь что-то сказать, но, глянув на мужа, передумала.

— Ставрополь не такой уж большой, но как губернский центр имеет всё, что нужно. По числу жителей я бы, наверное, сравнил его с Новороссийском. Минусом нашего города является полное отсутствие водного сообщения. Ни судоходной реки нет, ни выхода к морю. Жизнь оживится, когда закончится строительство Армавиро-Туапсинской железной дороги, проходящей через наш город.

Имение Толстякова находилось в трёх верстах от города, и ландо добралось туда довольно скоро.

Сергей Николаевич Толстяков родился в семье мелкопоместного дворянина Рязанской губернии. Гимназию закончил рано и уже в четырнадцать лет поступил на юридический факультет Московского университета. По окончании стал работать помощником присяжного поверенного. Вечерами сочинял рассказы и отсылал их в разные газеты и журналы. Его писательские способности заметили и стали печатать в «Петербургской газете». Вскоре он влюбился в дочь своего клиента — генерала Стахова. Отец противился браку, но неугомонный ухажёр выкрал невесту во время бала и увёз. Родителю ничего не оставалось, как благословить дочь. До работы присяжным поверенным оставалось ещё три года, и молодой муж, не желая зависеть от тестя, оставил адвокатскую практику. На скопленные за год деньги и приданное жены он купил заложенное в Дворянском земельном банке имение Ерлино в Скопинском уезде родной Рязанской губернии. И там, не имея опыта, достиг поистине фантастических результатов в животноводстве, птицеводстве и садоводстве. Был удостоен наград на нескольких международных сельскохозяйственных выставках.

Имение стало приносить прибыль, и через некоторое время он арендовал, а потом и купил ту самую «Петербургскую газету», которая дышала уже на ладан.

Сначала было трудно. Денег не хватало, и был случай, когда пришлось заложить столовое серебро, чтобы приобрести бумагу для выпуска одного номера. Только не прошло и пары лет, как тираж «Петербургской газеты» достиг двадцати пяти тысяч экземпляров. Как завистливо говорили его друзья, «газета Толстякова стоит больше любого золотоносного сибирского прииска».

Шли годы. Толстяковы жили дружно. Сергей Николаевич оказался незаурядным беллетристом, удачливым драматургом и хоть сам себя издавал, но продавался успешно и его пьесы ставили на подмостках столичных и московских театров. Надежда Алексеевна писала критические литературные статьи, рассказы, новеллы и переводила иностранных авторов. Газета стала престижной. В ней печатались самые известные прозаики России: А.П. Чехов, Н.С. Лесков, А. И. Куприн, В.Г. Авсеенко, Н.А. Лейкин и другие рангом поменьше, в том числе и Клим Пантелеевич Ардашев. Чуть позже Толстяков начал выпускать и толстое литературное приложение, продававшееся во всех книжных лавках.

Популярность издания достигла такого масштаба, что Государь Александр III пожелал увидеть удачливого молодого издателя и сам заглянул к нему на чай. Вот тогда Император, уже наслышанный об успехах Толстякова-помещика, и предложил ему купить плохо освоенные земли на Черноморском побережье. И тот согласился. Всего через несколько дней в его собственность перешли пятьдесят десятин прибрежной земли на южном склоне Лысой горы неподалёку от Сочи. Тогда, в 1890 году, он расчистил от непроходимого леса участок в семнадцать с половиной десятин и заложил персиковый, и сливовый сады. К осени 1892 года завершил общую планировку парка-дендрария и назвал его в честь жены — «Надежда».

Через несколько лет фруктовый сад стал приносить неплохой доход. На эти деньги новый землевладелец решил закупить диковинную флору в питомниках всего мира. Некоторые образцы плыли с Южной Америки и Австралии.

Перед транспортировкой каждую «зелёную посылку» тщательно упаковывали и чтобы не повредить ветви, сооружали вокруг деревянный каркас. Финиковые пальмы, саговое дерево, кипарисы, австралийскую и японскую сосну, сакуру, кактусы, чайные кусты, бананы, агаву, юкку, драцену, бамбук везли на пароходах в горшках с родной землей. Деревья и растения перегружали на фелюги, потом переправляли на берег, клали на арбы с быками и доставляли в парк. Сажали просто: выбивали крышку дна, а боковые стенки не трогали, опускали заморского «гостя» в яму и засыпали. Тонкая фанера потом перегнивала. В последнюю очередь на пальмах, соснах и кипарисах разбирали каркас.

Но все заботы о благоустройстве давно закончились, и парк приобрёл аккуратный вид, сочетающий в себе совершенно разные растительные зоны: средиземноморскую, гималайскую, японскую, австралийскую, мексиканскую и кавказскую. Всё здесь было продумано до мелочей: беседки, лавочки, дорожки, фонтаны и даже фарфоровые таблички на каждом дереве с указанием названия и года посадки. Законченность парку придал белый двухэтажный домик с башенкой, выступами и террасами, стоявший на фоне темных дубов и платанов. Строение высилось над поляной, и оттуда было прекрасно видно море.

После завтрака хозяйка повела Веронику Альбертовну гулять по парку, а Толстяков и Ардашев, попивая кофе с коньяком, так и остались сидеть на террасе.

Издатель достал из кармана кожаный порттабак[3] с серебряной вставкой на крышке, книжку папиросной бумаги, вырвал лист и скрутил немецкую папиросу[4] . — Какая красота! Так бы жил и жил, — вздохнув, вымолвил он.

— Так в чём же дело, Сергей Николаевич? Живите себе на здоровье, — ответил Ардашев.

— Вы не забывайте — мне уже 53, как-никак возраст. Самое время уходить в скит, молиться и ждать прихода избавительницы.

— Простите, кого?

— Смерти, конечно же. Ведь она избавляет нас от мирских забот, несчастий, бед и болезней. Смерть — благо человеческое.

— Что-то не нравится мне ваш настрой. Это вы из-за гибели Петра Петровича в уныние впали?

— А что, уже успели прочесть в газетах?

— Да, в «Новом времени».

— Какой ужасный несчастный случай! Но знаете, с ним рано или поздно должно было произойти что-то несуразное: либо под трамвай должен был попасть, либо от нечаянного укола иголки столбняк подхватить, либо от укуса бешеной собаки погибнуть.

— Почему вы так думаете?

— Сырокамский производил впечатление неудачника, этакого гоголевского Акакия Акакиевича в рваной шинели и с потухшим взглядом, жалкенький весь такой… Нет, я не в рассуждении его платья, я фигурально выражаюсь.

— А какого он был сословия?

— Из разорившихся дворян. Родители умерли от чумы ещё в годы его младенчества. Находился на воспитании у тётки, капитанши. Жили не богато, по месту последней службы её мужа. Но образование ему всё-таки дали, в Петербург учиться отправили. Помогали, как могли, только денег всё равно не хватало. Помню, как он к нам пришёл — в вытертом сюртучке, в потрескавшихся туфлях и с просящими глазами бассет-хаунда. Взял я его для начала корректором. Ничего. Справился и остался. Семнадцать годков проработал. Дорос до первого секретаря газеты. Привык я к нему, как к младшему брату. Жалованьем не обижал. Говорят, он на всём экономил и копил деньги. Но зачем они ему теперь?

— А до редактора что ж, не дотянул что ли?

— По знаниям и умениям даже перерос, а вот по характеру — нет. Добрый сильно. Не мог он с людьми ссориться, когда это было надобно. Года три назад велел ему уволить одного запойного репортёра и в расчёте десятку за прогулы удержать. Так он носился с ним несколько дней, уговаривал не скандалить. В итоге, весь расчёт до копеечки выдал, вложив туда свой червонец. Вот такой был человек, земля ему пухом.

— А что ж, на похоронах родственники были?

— Куда там! — он махнул рукой, сделал глубокую затяжку, и, выпустив дым, сказал: — Года три назад благодетели его умерли. Сначала дядя, а на следующий день — представляете? — и тётка. Убивалась, сердечная, горевала по мужу, вот её удар и хватил. Наследство оставили очень скромное: расшатанная мебель да несколько сот рублей на счету. Жили они в съёмной квартире. Своей недвижимости не имели. Пётр Петрович на похороны ездил, каменные кресты им поставил, церковному сторожу на год вперёд заплатил, чтобы тот за могилками ухаживали.

— А семьи у Сырокамского не было?

— Бобылём жил. После похорон Кривошапка звонил, рассказывал, что кроме сослуживцев проститься с ним никто так и не пришёл. — Толстяков вздохнул и сказал: — Эхма! Был человек, ходил по земле — и не стало. Одно оплавленное пенсне осталось. — Он посмотрел внимательно на присяжного поверенного и добавил: — Смерть, мой друг, она среди нас. Мы просто её не замечаем, пока расталкиваем толпу локтями. Бежим, торопимся, а она рядом. Идёт не спеша, посмеивается и ждёт, пока кто-нибудь из нас не споткнётся.

— Сырокамский погиб двадцать шестого июня, а ваше письмо датировано двадцать третьим, когда Пётр Петрович был ещё жив и здоров. Как это понимать? Выходит, вас расстроило что-то другое? Иначе вы бы не писали мне постскриптум, наполненный тревогой. Так что давайте, рассказывайте подробно.

Ардашев, сделал маленький глоток кофе и откинулся на спинку плетеного кресла.

— Вы правы… Видите ли, я получаю от Кривошапки, моего редактора, бандероль с копиями текстов авторов, отобранных Сырокамским для издания в газете. Я обычно знакомлюсь с их творениями, и принимаю решение, кто достоин у нас печататься, а кто нет. Об этом сообщаю письмом или звоню. Двадцатого июня я и получил объемистую бандероль, и несколько писем. В одном из них лежало только два листа с прологом какого-то романа. Как вы понимаете, мне нужно произведение целиком, а не частями. Не скрою, меня расстроило, что мой сочинский адрес попал к постороннему лицу. Испугался, что графоманы мне так никогда покоя не дадут…Одну минутку, я его сейчас принесу, — Сергей Николаевич поднялся и вышел.

Ещё не было и одиннадцати, а солнце уже поднялось так высоко, что слепило глаза. Рыбацкие лодки, уплывшие за версту от берега, замерли в нескольких саженях друг от друга. На горизонте, почти слившемся с морем, возник пароход. Дым валил из трубы и разливался чернилами по небу, оставаясь единственным пятном на светлом фоне бескрайней панорамы. Клим Пантелеевич невольно залюбовался открывшейся картиной, но вновь появился Толстяков и продолжил рассказ:

— Будучи в расстройстве, я выбросил конверт, а эти два листа остались лежать в общей куче рукописей. Позже, я нашёл их. Вот, извольте, — он вынул из кожаной папки бумаги и протянул Ардашеву. — Вы читайте, а я распоряжусь, чтобы горничная сварила ещё кофе. Не возражаете?

— С удовольствием, — кивнул присяжный поверенный и погрузился в чтение:

«Роман

Черновик беса

Пролог

Объявление для господ авторов

1. Редакция принимает только рукописи, переписанные на машинке или очень чётко пером; рукописи неразборчивые не читаются.

2. На прочтение рукописи полагается срок от 6-ти недель до 2-х месяцев.

3. По поводу рукописей и стихотворений редакция не вступает с гг. авторами ни в переговоры, ни в переписку, хотя бы были приложены марки. Авторы таких произведений, не получившие ответа в течение 2-х месяцев, могут располагать ими по своему усмотрению.

4. Обратная пересылка рукописей по почте производится за счёт гг. авторов и притом исключительно заказной бандеролью.

5. Редактор А.Н. Кривошапка принимает по понедельникам от 10½ — 12 ч. и по пятницам от 1½ — 4½ ч.

6. Первый секретарь П.П. Сырокамский — по средам от 3–5 ч., а так же в дни и часы приёмов редактора.

Вся наша жизнь состоит из ожиданий. Мы ждём, когда окончим гимназию, потом университет. Ждём, когда заработаем себе на безбедную жизнь, когда что-то изменится, всё ждём, ждём, ждём…Хорошо, если ожидания оправдываются, а если нет? Что происходит тогда? Думаю, всё зависит от каждого человека в отдельности. Кто-то с горя начинает пить, а кто-то привязывает верёвку к потолочному крюку и, надев петлю, соскакивает с табуретки.

Мои надежды не оправдались. Я долго и терпеливо ждал, честно трудился, но ничего не изменилось, вернее, изменилось, но только в худшую сторону. Пять лет я писал роман, складывал слова, точно кирпичики в стену, и был уверен, что он произведёт настоящий фурор среди читающей российской публики. Я строил его как дом: накрыл крышу, постелил полы, покрасил стены. Он сиял и пах свежей лентой «Ундервуда». Потом я лично отослал его в столицу, в одну уважаемую газету, и стал терпеливо ждать.

Прошло два с половиной месяца. Письма я так и не получил. Не выдержав, поехал в Петербург. Сняв дешёвую комнату, я отправился в редакцию. После унизительных просьб дать хоть какой-нибудь ответ, плешивый секретарь сунул мне рецензию, написанную красным карандашом на первом листе моей рукописи. Она состояла всего из нескольких слов и гласила: «Несусветная дребедень. Жалкое подобие Конан Дойла. Гнать этого графомана в шею!». Журналист гаденько хмыкнул, похлопал меня по плечу и посоветовал не расстраиваться. «Вы ещё молоды, — провещал он, — и я дам вам совет: бросьте марать бумагу. Сочинительство — не ваше ремесло».

Не помню, как сбежал по лестнице и, даже не застегнув шинели, понёсся домой по холодной зимней улице. Перед глазами мелькали люди, дома, коляски. Я влетел в комнату, упал на топчан и зарыдал. Первая мысль, которая пришла мне в голову, была покончить с собой и, честно говоря, я был уже к этому готов, но потом передумал. Нет, я не струсил. Я просто нашёл правильное решение, и уверен, что оно поможет мне выйти победителем в борьбе не только с собственной судьбой, но и с судьбой других людей, тех, что чуть было не отправили меня на тот свет. Я стану их кукловодом, или, если угодно, — каджем, тем самым, о котором писал ещё Шота Руставели в поэме «Витязь в тигровой шкуре»:

Утро нового дня началось для Ардашевых рано и шумно. Слышалась беготня горничных, хлопанье дверей и чьи-то радостные возгласы. Клим Пантелеевич приподнялся с кровати и посмотрел на часы: без четверти семь. «Вчера, примерно в это же время приехали и мы. Стало быть, у Толстяковых ещё одни гости», — мысленно рассудил он.

Присяжный поверенный оказался прав. Уже через час, за завтраком, Ардашевы познакомились с родственниками хозяина «Петербургской газеты». Пантелеймон Алексеевич Стахов — младший брат жены Толстякова. Податной инспектор из столицы был среднего возраста, высокий, но уже растолстевший; носил красивые в нитку усы и маленькую бородку, напоминающую перевёрнутый треугольник. Взгляд имел цепкий, как у сыщика или таможенника, и потому встречаться с ним глазами лишний раз не хотелось. Но дабы произвести впечатление человека общительного, он всё время рассказывал анекдоты, давно набившие оскомину даже старым попугаям, сам же над ними смеялся, правда, только ртом, а глаза следили за реакцией окружающих. Его жена — Екатерина Никитична — выглядела моложе супруга лет на десять, хотя, на самом деле, разница в возрасте составляла всего пять лет. Стройная, зеленоглазая, улыбчивая дама со слегка вздёрнутым носиком и лицом в виде сердечка, внешне была прямой противоположностью мужу.

Пантелеймон Алексеевич немало завидовал своему шурину. Это было заметно и по его саркастическим комментариям, кривым усмешкам и многозначительным вздохам во время рассказов Толстякова о скором прибытии новых растений из Италии и Испании. Однако ядовитый тон и лукавый прищур холодных глаз не мешал ему приезжать в Сочи два раза в год и жить по нескольку недель на полном пансионе Толстякова, совершая оздоровительные прогулки по парку и купание в море. Вот и сейчас, сидя на террасе, Стахов никак не мог успокоиться.

— Нет, я всё понимаю, — говорил он, насмешливо всматриваясь в лицо хозяина дома, — хочется тебе, чтобы здесь было красиво, так сажай то, что росло в этих краях издавна: самшит, лавровишню, барбарис, тис, рододендрон. Зачем платить втридорога за доставку каких-то агав, сакур, финиковых, саговых и бутылочных пальм? Тащить весь заморский лес аж с Мадагаскара? Совсем безумные траты!

— Да хоть из самой Австралии. Что в этом плохого? — недоумевал Сергей Николаевич. — Деревья растут долго. Останется городу память обо мне. К тому же, я и на продажу всегда везу несколько саженцев. В Приморском, Хлудовском и Ермоловском парке есть мои пальмы. Конечно, нельзя сказать, что все затраты полностью окупаются, так ведь это парк, а не фруктовый сад. Он для души. Вот, например, вчера гимназисты приходили на экскурсию. Где бы ещё они увидели такое обилие экзотических растений?

— Нет, посмотрите, какой филантроп выискался, а! — не утихал шурин. — Он о людях беспокоится! Дай волю местным мужикам, так они все твои пальмы на дрова пустят, каменные беседки матерными словами испишут и превратят в отхожие места. Ты разве не знаешь, как у нас народишко после пятого года исподличался?

— Позволю с вами не согласиться, — вмешался в разговор Ардашев. — Простой мужик никогда сам по себе безобразничать не станет. А вот если наш брат интеллигент его начнет подстрекать — тогда такое может начаться, что и представить трудно. Беспорядки пятого года возникли в городах и только потом перекинулись в деревню. Бессмысленный и разрушительный бунт возможен до тех пор, пока основная масса крестьянства не станет жить богаче, а значит, и быть более образованной. Надеюсь, в скором будущем всё изменится в лучшую сторону, если, конечно, не начнётся война.

— Война? — удивилась Надежда Алексеевна, державшая на коленях белого пушистого кота с голубыми глазами. — С кем, Клим Пантелеевич?

— Существует опасность, что в известные события на Балканах может вмешаться Россия, и тогда Австро-Венгрия и Германия тоже не останутся в стороне.

— Нет, ну что вы! — воскликнула Стахова, — только с японцами развязались, а теперь немцы? Убереги, Вседержитель, Россию-матушку.

— Вздор! Пусть пруссаки только сунутся! Мы им покажем кузькину мать! Знаете анекдот? — податной инспектор повернулся к присяжному поверенному. — Когда русский достал третью бутылку водки, немец притворился мёртвым.

Ардашев выдавил вежливую улыбку.

— А кстати, Сергей, совсем забыл, — встрепенулся Пантелеймон Алексеевич, вынул из пиджака конверт и протянул Толстякову, — тебе письмецо просили передать.

— От кого?

— Да бес его знает! Только вышли на перрон в Новороссийске и передо мной какой-то господин появился. Он вырос передо мной неожиданно, точно гриб.

— Как ты сказал? — дрожащим голосом спросил хозяин дома.

— В Новороссийске, говорю, какой-то господин…

— Нет, я про беса…

— Что про беса? — удивился Стахов.

— Ты сказал «бес его знает».

— Ну да. А что? Слушай, да на тебе лица нет. Тебе нездоровится?

— Нет-нет, всё хорошо.

— А как он выглядел? — вмешался Клим Пантелеевич.

— Не знаю. У него котелок был надвинут на лицо так, что как следует и не рассмотреть…

— А рост?

— Как вы или чуть ниже.

— Ладно, — Толстяков поднялся, показал Ардашеву глазами на выход и ушёл. Присяжный поверенный тут же проследовал за ним.

Уже в кабинете Сергей Николаевич сказал:

— Адрес набран на печатной машинке, чтобы, как я понимаю, почерк не смогли определить.

— Вы правы.

Костяной нож с серебряной ручкой легко вспорол брюхо конверта и лёг рядом с письменным прибором с гусиными перьями. Внутри оказалось всего два листа. Дрожащими руками хозяин дома развернул бумагу и, упав в кресло, принялся читать. Лоб его покрылся испариной, а кончики пышных усов стали пугливо подрагивать. Закончив, он передал письмо Ардашеву.

— «Глава вторая. «Alea jacta est!»[6] , — почему-то вслух произнёс адвокат и погрузился в чтение.

«Однажды летом в доме известного издателя Сергея Николаевича Плотникова случился переполох — приехали гости, шурин с женой. Проснулись все, включая кота Мурзика и русскую гончую Клюкву.

Нельзя сказать, что Плотников гостей не любил — отнюдь, но с братом жены отношения у него не складывались. И причиной тому была банальная зависть младшего по возрасту родственника. Ну не мог смириться господин Птахов с тем, что всю свою сознательную жизнь он вынужден был являться на службу, тогда как Плотников был сам себе хозяин. Мало того, что владел самой прибыльной в империи газетой, так ещё и имение в Рязанской губернии приносило ему баснословный доход! А в трёх верстах от Сочи удачливый коммерсант выкупил пятьдесят десятин земли с садами, домом и парком. Шутка ли! Не всякий английский лорд имел то, чем распоряжался известный издатель. А вилла, больше похожая на дворец и названная в честь жены? Но и это чепуха по сравнению с фантастической встречей с Венценосцем, который сам зашёл к газетчику … попить чайку. Не чудо ли? Император беседовал с шурином, как равный с равным. И что в итоге? Разве замолвил родственник Государю об усердном титулярном советнике, протиравшем поношенный сюртук за казённым столом? Разве попытался сделать протекцию? И не надо говорить, что, мол, постеснялся. Нет, просто не захотел. Но и потом, после малюсенькой — со спичечный коробок — газетной заметки о чаепитии с монархом, многоуважаемый Плотников мог бы запросто позвонить любому министру и в два счёта решить судьбу податного инспектора, но он так этого и не сделал. А почему? Да потому что ему втайне нравилось чувствовать свою важность в сравнении с неудачником шурином. «Вот и пусть копается в своих циркулярах и отчётах с маргиналиями»,[7] — усмехаясь, рассуждал хозяин газеты.

Что ж, я помогу господину Птахову насладиться бедами и несчастьями его богатого родственника. Ведь беда коварнее человека. Она приходит нежданно-негаданно, откуда её совсем не ждут. И казавшееся вечным милое семейное счастье начинает давать едва различимые трещинки, незаметно превращающиеся в разломы, отчего жизнь становится чередой нескончаемых трагедий. Нет, иногда будет складываться ощущение, что солнце выглянуло, и на смену дегтярной полосе неудач наступила светлая полоска радости. Но это ненадолго, и вскоре станет ясно, что иллюзорное счастье — мираж, а чёрно-белая последовательность — лишь внутренность одного тёмного круга, ставшего для несчастного теперь небом. И даже смерть не сулит избавления от страданий, ведь грехи не замолены и его давно ждут чёрные ангелы Преисподней.

Итак, для начала я уничтожу любимое растение Плотникова. А впрочем — нет. Пожалуй, я сначала убью кого-нибудь из его домашних питомцев. Их присутствие делает любой дом живым. Интересна будет реакция издателя на будничное, в общем-то, событие. А потом возьмусь за более серьёзное дело. Представляю, сколько радости будет у Птахова, когда на голову его удачливого шурина свалится целый камнепад несчастий. Одно за другим, нескончаемым потоком. Знал бы титулярный советник Кузьма Матвеевич Птахов, какие я заготовил испытания его беспечному и удачливому родственнику! Ох, и обрадовался бы он! Итак, посмотрим, кто из нас умнее за шахматной доской жизни. «Alea jacta est!»(Продолжение следует).

— Да-с, — вздохнул Клим Пантелеевич. — Дело обстоит хуже, чем я ожидал. Этот субъект очень хорошо осведомлён обо всём, что происходит в этом доме.

— Господи! — воскликнул Толстяков и заходил по кабинету. — Я не могу поверить в этот кошмар! Он полностью контролирует мою жизнь. Как такое может быть?

— Успокойтесь, Сергей Николаевич. А то ведь получается, что первой своей цели наш адресант уже добился.

— Это какой же?

— Вывести вас из равновесия, заставить нервничать.

— Вы правы, — кивнул Толстяков и упал в кресло. — А что вы думаете в рассуждении моего шурина? Вероятно, Бес, хочет настроить меня против него?

— Но ход, согласитесь, интересный. Упоминая Пантелеймона Алексеевича, он добивается для себя сразу трёх преференций: во-первых, закладывает вам в душу неприязнь к нему (в его игре с нами это неплохой козырь), во-вторых, даёт нам понять, что он где-то рядом и наблюдает за нами, точно мы марионетки под фонарём паноптикума, ну и в-третьих, выводит нас на объект подозрения, который, скорее всего, является негодным. Фактически, он пытается нами манипулировать. Но пока мы не предпринимаем никаких ответных шагов, все его басни — не более чем весьма посредственная беллетристика.

— Однако, дорогой Клим Пантелеевич, нам следует предпринять некоторые неотложные меры. Вы же прочли и про питомцев, которым угрожает опасность, и про растения… А потому нам нельзя сидеть, сложа руки. Думаю, надобно временно закрыть парк от посещения посторонних. Скажем, что ведутся садовые работы. Ничего, потерпят. Я соберу всех рабочих, прислугу и объясню, что нам угрожает неизвестный злоумышленник. — Он помолчал и спросил: — А откуда он знает, что мою гончую зовут Клюквой?

— К сожалению, пока у меня нет ответа на данный вопрос.

— А что если он давно за мной наблюдает? Ведь можно предположить, что рассказ о писателе-неудачнике — выдумка, которая, так же как и намёк на шурина, призвана отвлечь нас от настоящего преступника, находящегося совсем рядом? Что если преступник просто мстит мне за что-то, не связанное с газетой?

— Маловероятно. Иначе, зачем бы он убивал Сырокамского? Принялся бы сразу за ваши цветы и домашних животных. Это проще и совсем ненаказуемо.

— Пожалуй, вы правы. А что же нам делать?

— Я бы не советовал совсем закрывать парк от посещений. Этим мы вряд ли сможем себя обезопасить. Но за котом надо присматривать, да и за гончей тоже. Прислугу стоит об этом предупредить.

— Знаете, у меня есть ещё три сторожевых пса. Огромные горские пастухи. Сидят на цепях в дальнем углу парка, у каретных сараев. А что, если их отпускать на ночь?

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Да, — согласился Толстяков. — Погрызут всё, что угодно. И истопчут. Да и из дома не выйдешь. Разорвут. Они только сторожа и признают.

— Так зачем же вы их держите?

— Для острастки. Лаем наводят страх на всю округу. Не всякий рискнёт ко мне забраться. Люди думают, что ночью они бегают по парку.

— Послушайте, Сергей Николаевич, а как, зовут вашего кота?

— Пушок. Наденька в нём души не чает. А почему вы спрашиваете?

— Как мы уже говорили, аноним даёт фамилии и имена своим персонажам так, что не трудно догадаться о ком на самом деле идёт речь. Делает это он, по моему мнению, для того чтобы в случае доказанности его авторства, суд не смог уличить его в причастности к совершившимся преступлениям. Но собачью кличку он менять не стал. А вот с котом — другое дело. Написал «Мурзик», хотя он «Пушок».

— И что? — округлил глаза Толстяков.

— Мне кажется, что он попытается убить именно его. А с гончей связываться не станет. Потому и её кличку не стал менять.

— Что же вы тогда предлагаете?

— Тоже, что уже сказал: просто присматривайте за ним.

— У меня тут прислуживает Николашка — мальчик двенадцати лет — сын прачки. Я иногда его посылаю в город, то на почту, то по другим делам. Скажу ему, чтобы не отходил от кота ни на шаг. А жене ничего говорить нельзя — расстроится. Как думаете, этих мер будет достаточно?

— Пожалуй, — откликнулся присяжный поверенный и вынул коробочку ландрина. Однако тут же убрал обратно и осведомился: — А Кривошапка гащивал здесь?

— Всего один раз.

— Кошку и собаку видел?

— Естественно, они же вечно у стола трутся.

— А студент Глаголев был?

— Да ну что вы! Зачем?

— А Сырокамский? Он ведь мог рассказывать студенту об окружающей вас обстановке?

— Мог бы, конечно, но и он сюда никогда не приезжал. Я, знаете ли, не люблю, когда вокруг много людей. Устаю. Стараюсь этого не показывать, но, всё равно заметно. Есть всего несколько человек, с которыми мне хорошо и спокойно. И вы — один из них.

— Благодарю за комплемент. А шурин? Он ведь часто у вас гостит?

— Ох, — вздохнул Толстяков, — куда от него денешься? Родственничек…

— Нет ли у вас общих знакомых?

Толстяков подумал пару секунд и решительно покачал головой.

— А он, случаем, не литераторствует?

— Вы что же, всё-таки его подозреваете? — газетчик поднял от удивления голову. — Думаете, он и есть Бес?

— Упаси Господь! Я просто пытаюсь выяснить все обстоятельства.

— Постойте-постойте, — быстро заговорил Сергей Николаевич, — так он ведь тоже в столице живёт и служит неподалёку. А что если он и правда пишет под псевдонимом и специально вставил себя в рукопись, чтобы тем самым отвести подозрение, в расчёте на наше рассуждение, что преступник не будет наводить тень на самого себя.

— А Сырокамского он знал?

— Думаю, нет. Хотя и не исключаю, что мог видеть. Пантелеймон приходил ко мне в кабинет несколько раз. Но чтобы убить человека? Да разве он на такое способен? — Издатель тряхнул головой и бросил: — Тьфу, гадость какая, эта подозрительность! Будто прокисшего молока напился.

— Успокойтесь и не переживайте. Осталось выяснить последний момент: какое растение вам особенно дорого?

— Не знаю, — озадачился Толстяков. — Все, наверное.

— И всё-таки?

— Вероятно, раффлезия.

— Трупный цветок?

— Да. Отличается огромными размерами. В поперечнике достигает иногда трёх футов. Не имеет ни стебля, ни листьев и потому самостоятельно не в состоянии осуществлять фотосинтез. Развивается за счёт паразитирования на тканях растений-хозяев. Чаще всего ими выступают лианы. Мне пришлось доставлять раффлезию вместе с ней. Пахнет испорченным мясом. Видом и запахом привлекает лесных мух. Они-то и выполняют роль опылителей, перенося пыльцу с мужского на женский цветок. После оплодотворения появляется завязь, а через семь месяцев созревает плод. В нём насчитывается несколько миллионов семян. Мне пришлось создать специальную теплицу для раффлезии со своим микроклиматом. Тепло и влажность — главные условия её существования. Садовник записывает данные гигрометра, заносит внутрь мух и других насекомых. Раффлезия родом из Голландской Ост-Индии. Мне привезли три цветка, но выжил только один.

— А как же дальше она распространяется?

— В дело вступают животные, вернее сказать, наступают. Кабаны, слоны. К их конечностям семена и пристают.

— А нельзя ли его посмотреть?

— Да, конечно, — обрадовался Толстяков. — Пойдёмте, покажу.

Появившись вновь на террасе, Сергей Николаевич, сказал:

— Клим Пантелеевич изъявил желание увидеть раффлезию. Никто не хочет составить нам компанию?

— Нет уж, спасибо, — покачала головой Надежда Алексеевна. — Там такой амбре!

— Смотрите без нас, — махнул рукой Стахов.

— Ладно, как хотите, — пожал плечами Толстяков.

Уже идя по каменистой дорожке, адвокат поинтересовался:

— А кроме раффлезии, на какое ещё растение может покуситься злодей?

— Да на какое угодно! Недавно посадил рафию. Это пальма с перистыми листьями. Она интересна тем, что цветет один раз в жизни и погибает после созревания семян. Растёт по берегам Амазонки и частью в Африке. Оттуда и доставили саженцы. Обошлось недёшево. Только с раффлезией её нельзя сравнивать. Приятно сказать, что я являюсь единственным обладателем сего цветка в России. Вообще, если хотите знать, европейцы увидели это чудо не многим более столетия назад. Нашли случайно.

Через два десятка саженей, Клим Пантелеевич увидел высокий стеклянный куб. В нём виднелось большое красное пятно у самого основания.

— Вот и пришли. Двери двойные, чтобы мушки не вылетели.

Войдя внутрь, Ардашев почувствовал затхлый запах гнилого мяса и невольно прикрыл нос платком. Прямо перед ним стояла вкопанная в землю деревянная решётка, обвитая какой-то лианой. А у его основания, на зелёном стволе, раскинул все свои пять листьев красный цветок. Он был размером с крышку трёхвёдерной кастрюли. Внутри отверстия торчали мясистые иголки.

— Ну как вам это заморское чудо? — спросил Толстяков, но увидев, что присяжный поверенный воспользовался носовым платком, воскликнул — Ага! Почувствовали! Наличие запаха говорит о том, что моя голубушка в прекрасном здравии.

— А я, пожалуй, нет, — проронил адвокат. — Выйду наружу, подышу.

За присяжным поверенным последовал и обладатель редкого цветка.

— Знаете, один ботанический сад предлагал мне за это диво неплохие деньги, но я отказался.

— Надо бы повесить замок на дверь. А то у вас ничего кроме щеколды и нет.

— Распоряжусь сегодня же. — А что, Клим Пантелеевич, может, прогуляемся к морю? У меня от этого кошмарного бреда голова идёт кругом.

— Хорошая идея, — согласился Ардашев. — Я бы не прочь искупаться, несмотря на ветер и тучи. Думаю, дамы тоже не откажутся.

— А почему нет? У меня свои кабины[8] на берегу. Главное, чтобы дождя не было. А тучи и ветер — не беда. Вода тёплая. Велю собрать корзины с фруктами и вином, да пусть запрягают лошадей.

Предложение о купании в море было принято с радостью всеми тремя дамами, лишь господин Стахов от него отказался, сославшись на плохое самочувствие, которое, однако, не помешало ему перейти ко второй бутылке Клеро.

В четырёхместном ландо было тесновато, но вполне терпимо.

Пока лошадки спускались вниз, с холма было видно, как над морем плоской тарелкой висели облака. Они казались иным, параллельным миром, в котором жили невидимые с земли существа. И было непонятно: то ли в них переселились души умерших людей, то ли они появились там из далёких Галактик. Стаи чаек с крикливым многоголосьем носились над водой, выхватывая мелкую рыбёшку.

Где-то далеко, ближе к горизонту, между серых туч появились бело-голубые, озарённые солнцем, просветы — верный признак ясной погоды, которая, вероятно, придёт только завтра. А пока дул северный ветер и верхушки кипарисов раскачивались в такт, точно хронометры.

О том, что пропал пушистый любимец хозяйки, стало ясно сразу после завтрака. Пушок, как и свободно бегающая по парку борзая Клюква, никогда его не пропускал. Вся прислуга бросилась искать кота, но его и след простыл. Через час показался кучер. В руках он нёс что-то завёрнутое в лопух. Завидев хозяев, возница направился к нему.

— Вот, ваше-ство, нашёл Пушка, вернее то, что от него осталось, — разворачивая зелёный лист, проговорил старик. — Видать, забрел к собакам и попался. Одна голова осталась, разорвали в клочья злые аспиды.

На зелёной поверхности листа лежала окровавленная кошачья голова с куском синей ленты от банта.

— Пушок, милый! — вскрикнула супруга Толстякова и разрыдалась в голос.

Вероника Альбертовна тут же обняла подругу и увела в дом. Появился Николашка — мальчик, которому было приказано смотреть за котом. Он утирал слёзы и хлюпал носом.

— Как же ты допустил, поганец этакий, что кот сбежал? — закричал на него Толстяков.

— Не зн-ааю, — гнусавил тот.

— Тебе же русским языком сказали смотреть за ним.

— Не доглядел, — оправдывался Николашка.

— А ну-ка, малец, выверни карманы! — велел Ардашев.

— Зачем? — не понял тот.

— Делай, что говорят, — приказал Толстяков.

Мальчик повиновался. Правый карман был пуст, если не считать крошек махорки и хлеба, а вот из левого выпала, свёрнутая, в несколько частей, пятишница.

— Откуда деньги? — спросил Ардашев.

— Так это… это мои.

— Ясно, что твои. Я спрашиваю, откуда.

Сорванец молчал.

— Говори, а не то позову городового, — пригрозил присяжный поверенный. — Может, ты их у хозяев украл?

— Ничего я не воровал. Один господин дал.

— Когда?

— Вчера.

— А точнее?

— После обеда.

— Рассказывай подробно.

— Вышел вчера я на улицу через заднюю калитку семачек жаренных купить, а тут господин в котелке… Спросили, я ли работаю у господ Толстяковых посыльным. Я кивнул. А они говорят, что слыхивали о нашем коте редкой породы. И кошечка у них такая есть. И они хотел бы их вместе свести, чтобы котята получились породистые, коих можно продать задорого. Пообещали мне пять рублёв, если я им Пушка дам на время. Сказали, что через час сами принесут корзинку с котом и оставят внутри. Попросили калитку не закрывать. Ну, я и согласился. Они мне — «синенькую». Я пришёл через час, но их так и не было. Да кабы я знал, что они его убьют, разве бы я согласился? Если хочите знать, я Пушка больше всех любил! — заревел парнишка, размазывая слёзы по грязным щекам.

— А каков он был?

— Такой, ничего себе. В штиблетах, рубаха вышиванка, брюки черные.

— С усами? — уточнил адвокат.

— А кто ж без усов сейчас ходит? Разве что бабы? — пробормотал Николашка, но взглянув на Ардашева, втянул голову в плечи. — Знамо дело с усами. И с бородой. Я ещё подумал, что им, наверное, жарко. Они добрые такие были, улыбалися.

— Ага! — возмущённо вскинул руки Сергей Николаевич. — Добряк: бросил Пушка на растерзание волкодавам!

— Он толстый или худой, высокий или небольшого роста? Какого приблизительно возраста? — попытался выяснить, молчавший до сей поры Стахов.

— Такой, как вы. И очень даже на вас они были похожи. И глаза так же бегали, как и у вас сейчас…

— Во даёт! — возмутился кучер. — Ты, дурья башка, ещё скажи, что это Пантелеймон Алексеевич был!

— Я не знаю, кто это был, — захныкал мальчик.

— Задняя калитка находится там, где каретные сараи? — осведомился Ардашев.

— Да, — подтвердил кучер.

— Она закрывается на замок?

— Со вчерашнего дня стали замыкать. Ключ клали за досточку. Николашка знал, где он лежит.

— В котором часу ты ему отдал Пушка, — не унимался Ардашев.

— В три. Я ещё на ходики, что на террасе глянул.

— А кто ж тебя научил по часам разбираться?

— Мамка.

— Выходит, этот незнакомец приходил как раз в то время, когда мы были на море?

— Ага, — кивнул Николашка.

— Похороните останки кота где-нибудь, — приказал Толстяков кучеру.

— А давайте…давайте я вам нового Пушка куплю на эти деньги. Ну, пожалуйста, — захныкал посыльный. — Простите меня, Сергей Николаевич, я вам до самой смерти служить буду верой и правдой. Как на духу говорю, — он перекрестился.

— Ишь ты, «верой и правдой»! Где слов таких-то нахватался? Ладно. Только на базар пойдёшь вместе с Кузьмичём, — указывая на кучера, сказал хозяин. — А то притащишь какого-нибудь безродного, косого да хромого. Маленькие, они все хорошие.

— Не сумлевайтесь, барин! — обрадовался Николашка, засовывая в карман «синенькую». Сегодня суббота, базар работает. Так я прямо сейчас и побегу!

— Барина нашёл! — усмехнулся Толстяков: — А по-хорошему, выдрать бы тебя, засранца, не мешало!

Ардашев отвёл хозяина в сторону и тихо сказал:

— Предлагаю пройтись по территории. Злодей свободно разгуливал по парку, и я думаю, что он мог повредить какое-нибудь растение. Пожалуй, надо бы осмотреть самые ценные.

— Владыка небесный, неужели он и раффлезию уничтожил?

— Всё может быть.

Уже по дороге к теплице Клим Пантелеевич вдруг остановился и спросил:

— Сдаётся мне, что пахнет керосином. Не находите?

— Да-да, вы правы, — обеспокоенно закивал Толстяков.

Присяжный поверенный сошёл с дорожки и приблизился к невысокой пальме, сел на корточки и, сорвав несколько травинок, поднёс их к носу.

— Керосин. Он полил это растение керосином. Погибнет через день-два.

— Какой ужас! — покачал головой Сергей Николаевич. Это ведь и есть та самая рафия, о которой я вам вчера рассказывал.

— Ясно. Что ж, пойдёмте к теплице.

К счастью, раффлезия была надёжно заперта. Открытые оконные рамы, затянутые частой сеткой, имелись только на крыше. Стекло оказалось целым. Ардашев и Толстяков ещё около получаса ходили по парку, но других проделок Беса не обнаружили. Уже по дороге к дому, Сергей Николаевич спросил:

— Выходит, он уже в Сочи?

— Судя по всему да. Вероятно, ехал в том же поезде, что и ваш шурин. Сначала он передал ему письмо, а потом сел в один из вагонов.

— Эх, жаль, что Пантелеймон его не разглядел. Или, может, это он нам так сказал?

— Вряд ли. Мне показалось, что ваш шурин в тот момент был с нами искренен.

— Спасибо, успокоили. А то я после Николашкиных слов начал уже, грешным делом, его подозревать.

— Именно этого, как вы помните, Бес и добивается.

— А что же нам делать? Вот так покорно ждать новых бед?

— Нет, ни в коем случае. Для начала давайте лучше прогуляемся по Сочи, по самым людным местам.

— Хорошо, я велю заложить лошадей.

— Предлагаю воспользоваться коляской. Около входа в парк всегда стоит кто-нибудь.

— Ладно. Как скажете. Я только предупрежу Надю.

— Жду вас здесь, на лавочке.

— Договорились.

Сергей Николаевич, вернулся довольно скоро, и извозчик, как ожидалось, был на месте. Дорога до самого города заняла совсем немного времени.

Приморская часть Сочи располагалась в долине одноимённой реки, в каких-нибудь десяти-пятнадцати футах[9] над уровнем моря. Верхняя же — на возвышенности, в семидесяти футах. Каждый дом здесь стоял в глубине сада, на значительном удалении от дороги, окружённый розами и завитый глициниями. Юкки, бананы, магнолии и олеандры выглядывали из-за заборов. Эта нагорная часть имела всего четыре улицы, идущие параллельно морскому берегу: Приморская, Московская, Подгорная и Нагорная. А пересекали их всего три: Александровская, Михайловская и Пограничная. Согласно данным местной газеты «Черноморский край», на 1913 год в городе насчитывалось немногим более пятисот домов.

Ардашев и Толстяков направлялись в нижнюю часть города, где названия улиц и переулков говорили о занятии их жителей: переулок Шкиперский, Ремесленный, Кузнечный, улица Мещанская… Здесь царило оживление, шумел базар и была сосредоточена вся городская торговля. В кофейнях и духанах стоял шум, слышалась турецкая, армянская и греческая речь. В воздухе чувствовался смешанный запах кофе, кальянов, жареной рыбы, свежеиспечённых лепёшек с кунжутом и разнообразных специй. Заезжему визитёру могло показаться, что он находится не в России, а где-нибудь в Персии. Лёгкие двери контор, всевозможных предприятий и лавок были открыты настежь, и только надписи над ними давали возможность разобраться, чем конкретно занимаются их хозяева: «Посуда. Братья Хиониди, братья Черномордик», «Галантерейный магазин «О-бон-марше», «Велосипеды «Дукс», «Комиссионерская контора по продаже земельных участков и домов М.П. Путятина», «Мебельная мастерская Верниковского», «Нотариус А.А. Шелковской», «Фотография Денисенко», винно-шашлычная «Кахетия», духан «Домашние вина», контора «РОПиТ», «Колониальные товары братьев Токмакиди», «гостиница «Мадрид» …

Завидев увитую актинидией беседку со столиками, Ардашев предложил отдохнуть, и газетчик с удовольствием согласился. Мальчишка-официант быстро принёс кофе по-турецки и два стакана холодной воды.

— Чувствую, неспроста вы предложили эту прогулку, — отхлёбывая горячий напиток, проговорил Толстяков. — Думаете, я замечу кого-нибудь знакомого и мы, таким образом, определим, кто же устраивает со мной эту дьявольскую игру?

— Не только. Хотелось поговорить с вами наедине в спокойной обстановке.

— Сергей Николаевич! Душевно рад нашей случайной встрече, — послышался чей-то голос.

Ардашев и Толстяков обернулись.

— Познакомьтесь, господа, — вставая, выговорил издатель. — Актёр и художественный руководитель местного театра Фёдор Лаврентьевич Бардин-Ценской и мой старинный друг Клим Пантелеевич Ардашев, присяжный поверенный.

— Очень рад. И как современный зритель? Привередлив? — спросил Клим Пантелеевич.

— Местные в театр ходят мало, а отдыхающие избалованы столичными постановками. Им подавай «Ревизора» или на худой конец «Свадьбу Кречинского». А у нас труппа — раз, два и обчёлся. Пытались поставить Островского «Волки и овцы» так некоторым актёрам приходилось по два раза гримироваться и менять костюмы. А зритель — не дурак, распознал. Свистеть начали, ногами топать. Одно слово — провинция.

— Да вы присаживайтесь, — пригласил Толстяков. — Может быть кофе?

— Благодарю. Но я тороплюсь на репетицию. Шёл мимо, вас увидел. Дай, думаю, потревожу главного редактора самой известной газеты, узнаю, что там с моим романишком.

— Вы на меня, голубчик, не серчайте, но издать его я не могу. Роман в целом неплохой, но затянули вы его, и диалоги слишком длинные. Ни описаний природы у вас нет, ни душевных переживаний героев. Одни погони, стрельба да мордобой. Вам бы надобно с господина Конан Дойла брать пример. Там и загадка есть, и разгадка, и дедукция. А у вас одни приключения. Искушённому читателю это может не понравиться, и мы прогорим.

— Спасибо на добром слове. Утешили-с. Смею откланяться. Совсем, знаете ли, нет времени на разговоры, — холодно выговорил актёр и зашагал прочь.

— Вот так они все, — упавшим голосом заметил издатель. — Не напечатаешь, станешь злейшим врагом. Вы заметили, каким он меня взглядом окатил? Точно кипятком. Вот этот убьёт кого хочешь, и рука не дрогнет.

— Да, народец, — вздохнул адвокат. — Однако сейчас мы должны спрогнозировать дальнейшие действия Беса, учитывая ваши сильные и слабые стороны.

— А что значит «слабые»? — сворачивая папиросу, спросил издатель.

— Увлечения, пристрастия разного рода, грехи, большие и малые, играя на которых, можно причинить вам боль.

— Да нет, право, у меня ничего такого! — заверил Сергей Николаевич, нервно затянулся и, выпустив дым, добавил: — Ну, разве что почтовые марки…

— Вы коллекционируете марки?

— Да. Впрочем, я занимаюсь этим всего несколько лет, но у меня уже весьма неплохое собрание. Некоторым экземплярам цены нет. А что в этом плохого? И Чехов увлекался. Я, знаете ли, даже хотел выкупить, оставшуюся после него коллекцию, но Мария Павловна Чехова, отказалась продавать. Он насобирал несколько тысяч. Подозреваю, что особо интересных там немного. Антон Павлович, обычно, отклеивал их со своих и чужих конвертов. Ну и что? Так ведь это марки классика русской литературы. Представляете их цену на аукционе!.. Эх, даже в Ялту ради этого ездил. Хорошие деньги сулил. Но нет. Ни в какую. Отказала.

— А что ещё кроме филателии и истории танца вас интересует? Неужто нет никаких других увлечений?

— Ничего. Вот такой я скучный человек. Покуриваю заморский табак, люблю хорошее вино и занимаюсь филателией. Правда, ещё на хорошеньких женщин иногда засматриваюсь, но дальше комплиментов мои ухаживания не идут. Смелости не хватает.

— Если всё обстоит так, как вы говорите, то Бесу будет непросто выдумать новые пакости.

— Послушайте, я никак не могу отделаться от мысли, что Петражицкий может быть Бесом. Это подозрение грызёт моё сердце, точно крыса свечу.

— А у вас есть его телефон?

— Да. А зачем он нам?

— Если он Бес, то сейчас его не может быть в Петербурге. Давайте позвоним ему. Это самый простой способ избавиться от навязчивых мыслей.

— Да-да, вы правы. Почтамт находится на пристани, рядом с РОПиТом. Мы можем обойтись и без извозчика.

Ардашев допил кофе и поднялся.

Дорога заняла немногим более десяти минут. Но солнце парило нещадно, шляпа не спасала, и присяжный поверенный уже пожалел, что не нанял коляску. Наконец Бульварная улица закончилась. Пришлось свернуть вправо и дойти до самой пристани.

Адвокат присел на скамью, а газетчик зашагал в здание почтово-телеграфной конторы.

Клим Пантелеевич невольно залюбовался морем. Оно было сиреневое, в складках, как бальное платье гимназистки, и дышало свежестью. Стоявшие на пристани яхты не только украшали, но и оживляли морской пейзаж.

— Вот этого я больше всего и боялся, — раздался позади обеспокоенный голос. — Он пропал.

— То есть как? — переспросил присяжный поверенный, поворачиваясь в сторону Толстякова.

— Его горничная сказала, что три дня назад он куда-то уехал. Согласитесь, за это время он мог свободно добраться до Сочи.

— Мог, но только в том случае, если купил билеты на «Кавказский скорый», — заметил Ардашев, помолчал несколько секунд и добавил: — Вы меня простите, Сергей Николаевич, но на вашем месте я бы не стал так паниковать. Да, действительно, злодей пробрался к вам в парк и натворил бед. Его, конечно, можно было бы найти быстрее, но для этого следовало бы обратиться в полицию. Во-первых, тогда можно было отследить всех, кто прибыл из столицы за последние пять дней. По крайней мере, все отдыхающие платят курортный сбор. За этим весьма строго смотрят. И по ведомости мы могли бы отыскать знакомую вам фамилию. Во-вторых, он где-то достал печатную машинку. Можно было бы осведомиться в магазинах и конторах по прокату имущества. Как видите, все эти шаги — типичная работа полицейских агентов. Я же, к сожалению, ничего подобного делать не могу, поскольку в России частный сыск официально не разрешён. Никто не станет отвечать на мои вопросы. Я могу лишь полагаться на знание психологии и логические рассуждения. Но в данном случае этого недостаточно. Вот потому-то мне и не остаётся ничего другого, как расспрашивать вас и пытаться предугадать возможные действия преступника. В результате, мы всегда будем отставать от него на несколько шагов.

— Да какая в Сочи полиция? Тут даже сыскного отделения нет.

— Не беда. Вас в городе уважают и, наверняка, прислушались бы к вашей просьбе. Ведь Бес может выкинуть всё что угодно.

— Нет, я не хочу иметь дело с полицией. Проболтаются местным репортёрам, а те не преминут ославить меня на весь белый свет. А Бес только этого и ждёт. Я верю вам и с вами мне ничего не страшно. Единственная просьба — не уезжайте пока, не оставляйте меня один на один с этим злодеем. Мой дом в полном вашем распоряжении. Отдыхайте, купайтесь, загорайте… А сейчас возьмём извозчика и поедем домой. Нас ждёт окрошка. Как вы к ней относитесь?

— Это одно из моих любимых блюд, — улыбнулся присяжный поверенный.

— Вот и я её уважаю. Нет ничего лучше в жару, чем рюмка холодной водки и окрошка. Только водку надо наливать небольшими порциями: по полрюмки. И желательно, чтобы в ложку попала раковая шейка, кусок рыбы, говядина или варёный солёный язык. Приветствуется ветчина или дичь (мясо тетёрки или рябчика). Мой повар знает больше трёх десятков рецептов. И каждый, поверьте, замечателен.

— А всё-таки, согласитесь, водка идёт лучше под уху.

— Это, батенька, уже совсем другой коленкор. Уху едят горячей, окрошка — холодное блюдо.

— Насколько я понял, вы назвали сразу несколько составных из разных видов окрошки. Нельзя же соединить вместе и рыбу, и мясо в одной тарелке?

— Естественно. Надобно соблюдать простейшие правила: жареная или варёная говядина, жареная дичь, вареная ветчина или вареный соленый язык нарезаются ровными, мелкими кубиками. Потом следуют свежие или соленые огурцы и яйца, сваренные вкрутую; зеленый лук, укроп, немного эстрагону и петрушки. Продукты заправляются солью, сахаром, готовой горчицей, тертым хреном и сметаной. Всё перемешивается, и только потом заливается квасом. С ним важно не ошибиться. Подойдёт: хлебный, кислощейный, солодовый, бражный с имбирем или ягодный. Я предпочитаю белый квас (из ржаного солода и ржаной муки). На мой взгляд, чем больше всяких сортов мяса в тарелке, тем вкуснее. Можно даже положить мелко нарезанной солонины, но только без жира. Сало испортит весь вкус. Перед подачей к столу не забудьте опустить в супник хороший кусок чистого льда. Люблю окрошку с рыбой и раковыми шейками. Последних можно использовать и вместе с говядиной. Очень вкусно получается. Только больше двух-трёх рюмок водки на окрошку не стоит тратить. Надо оставить беленькую для жаркого. Например, для уточки, фаршированной телятиной. А? Как вам такое блюдо? Да с солёными рыжиками! Здесь уже её «милочку» по полной стопочке, по самому краюшку надобно наливать. Да-с…извольте откушать-с! А уж потом, с лимончиком и коньячком перейдём с вами в бильярдную. И миндальничать не будем, нет! Сразу по целковому на кон! Но вы мне — три шара форы. Как вам план на оставшийся день?

— Право же, Сергей Николаевич, чего уж там скромничать? Готов воочию убедиться в правильности ваших слов.

— Ага! Вот и славно! Значит, сумел я искусить вас, аки диявол. Вон и коляска подоспела, — Толстяков махнул извозчику.

Усевшись в экипаж, он вдруг предложил:

— Как вы посмотрите на то, если завтра я вам устрою поездку в горы? У нас есть редкие по красоте места, любоваться можно часами — истинный мёд для глаз. Вы убедитесь, что лучше пейзажей вам ещё не доводилось видеть. Здешние укромные уголки ещё не полностью исследованы, и каждый год открывается что-то новое, интересное. Возьмите любой ручей, любую речку и прислушайтесь к течению, звуку. И вы поймёте, что природа разговаривает с вами. А водопады! Их тут десятки и каждый имеет свои особенности. Если поднимитесь в горы, то увидите, как расширяется горизонт, как с одной стороны к вам подбирается море с уходящей вдаль синевой, а с другой — стоит горная цепь, сверкающая, точно бриллиантами, вечными снегами. Разве это не чудеса? Знаете, иногда мне кажется, что рай должен быть похож именно на наши места.

— Хорошая идея. Только Веронику надо уговорить. Не очень-то она любит пешие прогулки.

— Не волнуйтесь, я вам помогу, — улыбнулся Толстяков, и, разглядывая двух дам под солнечными зонтиками, прошептал: — А ведь определённо хороши чертовки, а? А вон та, что в сиреневой шляпке так на вас внимательно посмотрела, заметили?

— По-моему, вам показалось, — смутился присяжный поверенный.

— Да бросьте, право, скромничать!.. А что касается поездки, то я найду вам провожатого. Есть у меня знакомый Лесной кондуктор. Он вам всё покажет.

— А вы с Надеждой Алексеевной разве не поедете?

— Супруга всё это уже видела. А мне надобно прибыть на Красную поляну в Охотничий домик императора. На завтра запланирована беседа с великим князем Александром Михайловичем. Потом помещу текст в газету. Ради этого только туда и еду. А путь не близкий. Вернусь, скорее всего, завтра утром.

— Жаль.

— Ничего страшного. У нас впереди ещё уйма времени.

— А ваш шурин с супругой не составят нам компанию?

— Не захотят. Они ведь не первый раз здесь и уже изрядно налазились по горам. К тому же, как вы успели заметить, Пантелеймон труден на подъём.

Ардашев ничего не ответил, достал коробку с надписью «Георг Ландрин», выбрал синюю конфетку и положил под язык. Он внимательно разглядывал прохожих, будто отыскивая знакомое лицо.

А улицы были наполнены людьми. Одни гуляли, другие беззаботно сидели за столиками кофеен и кондитерских. Вечнозелёные платаны, кипарисы и пальмы, высаженные совсем недавно, уже не казались диковинными растениями. Создавалось впечатление, что все эти средиземноморские деревья росли здесь всегда. На тумбах пестрели афиши, зазывавшие публику на концерт Фёдора Шаляпина.

Откуда-то издали донёсся звук рожка молочника, и запахло жареной салакой. Птицы в зелёных кронах почти заглушали своим пением шум прибоя. До виллы «Надежда» экипаж доехал быстро.

На следующий день, сразу после завтрака, на коляске, запряжённой двумя лошадками невнятной масти, приехал высокий худой господин с роскошными усами в форме Лесного кондуктора[10] . На вид ему было лет тридцать. Он представился как Артём Викторович Бобрышев. Из его слов следовало, что по просьбе Сергея Николаевича он проведёт экскурсию гостям по местным достопримечательностям.

Бобрышев был третьим лицом после лесничего. На кителе у него даже не было погон. В основном, Лесной кондуктор занимался составлением протоколов на браконьеров и осуществлял надзор за незаконной вырубкой деревьев. В отсутствие помощника лесничего часто его замещал. Как и остальные коллеги, Артём Викторович был не богат, но и не бедствовал. Его дом находился в трёх верстах к югу от Сочи, рядом с опытной станцией Главного управления землеустройства и земледелия. Он был женат, но детей не имел. Ардашевы с удовольствием слушали его рассказы об истории здешних окрестностей. Новый знакомец сидел на кучерском месте, говорил негромко и кратко, будто экономя слова. Иногда замолкал, давая возможность гостям насладиться видом окрестностей. Клим Пантелеевич заметил, что чичероне мучают какие-то мысли, от которых он пытается избавиться, погружаясь в детали своего повествования, однако едва уловимые нотки грусти всё равно различались в его голосе, как в проливной дождь слышится стук упрямой капли о железный подоконник. «Видимо, что-то у него в семье какие-то сложности», — предположил Ардашев.

Когда коляска, двигаясь по Александровской улице, доехала до Приморского парка, Бобрышев остановил лошадей и объявил:

— Отсюда начинается дорога на гору Батарейку. Для этого нам надобно зайти в лес, его ещё называют «Верхним парком», и подняться по тропинке. Путь займёт не более двух четвертей часа. На вершине есть скамейка. Можно будет присесть и отдохнуть. Раньше туда можно было добраться и по подземному ходу. Но теперь он заброшен, и только отчаянные местные мальчишки ещё отваживаются им пользоваться. Сама гора господствует над городом. Во время турецкой войны на ней стояла артиллерийская батарея. Отсюда и название. С вершины вам откроется вся морская излучина до самого Дагомыса. Вид изумительный. Ну как? Идём?

— Да-да, — беззаботно согласилась Вероника Альбертовна. — Это прекрасная возможность прогуляться.

Но весёлость сошла с лица супруги присяжного поверенного уже через десять минут. Особенно трудно ей дался последний отрезок пути в полверсты, проходящий вдоль проволочного забора табачной плантации. Но вскоре показался каменный дом. Послышался собачий лай. В окне мелькнуло лицо подростка.

— Здесь живут армяне, — разъяснил Бобрышев. — Собак, слава Богу, теперь держат на цепи. Два месяца назад три волкодава напали на молодожёнов, шедших по нашему маршруту. Был большой скандал. Ну да ладно. Не буду вас пугать. Ещё немного, и мы у цели. Остался последний пригорок.

И действительно, за небольшой возвышенностью взору путешественников открылась потрясающая панорама.

— Это Главный Кавказский хребет, — указывая рукой, продолжал Лесной кондуктор. — А там — долина реки Сочи до её первых ворот, то есть того места, где она прорывает скалы горного отрога Алек. Перед вами вся Хлудовская сторона и нижняя часть города.

— А что за красивые здания вдали? — осведомилась Вероника Альбертовна.

— Гостиница «Ривьера», гордость нашего города. В «Ривьере» лучший концертный зал. В ближайшие дни ожидается выступления Шаляпина. Уверен, будет полный аншлаг, но, насколько я знаю, у Сергея Николаевича есть выкупленные места в партере. Поэтому для вас билеты всегда найдутся.

— Ой, как здóрово! — воскликнула Вероника Альбертовна. — А помнишь, Клим, как в позапрошлом году, когда ты расследовал эти ужасные смертоубийства на водах, мы завтракали с Фёдором Ивановичем в Кисловодске?

— Вы знакомы с самим Шаляпиным? — удивлённо поднял брови экскурсовод.

— Так, случайная встреча, — пожал плечами Ардашев.

— А причём здесь убийства? — не успокаивался Бобрышев. — Ведь вы же, насколько я осведомлён, адвокат, а не сыщик. — Он замолчал на секунду, покрутил правый ус и выговорил: — Постойте-постойте…. Я что-то слышал такое…Ага! Выходит, вы и есть тот самый присяжный поверенный из Ставрополя, который раскрыл нападение в поезде на французских ювелиров? Это о вас пишет в газетах Кургучёв?

— Думаю, не стоит уделять этому столь много внимания. Давайте лучше продолжим нашу экскурсию.

— Что ж, хорошо, — с обидой в голосе проронил Лесной кондуктор и продолжил рассказывать. — С другой стороны расположены Верещагинские участки, покрытые лесом. За ними выглядывают белые домики — это дачи. А дальше — чернеет гора Ахун. Она самая высокая на побережье Сочи — 2174 фута[11] над уровнем моря. Если хотите — можем туда добраться. Там есть развалины византийского храма.

— Далеко от города? — поинтересовался Ардашев.

— Не очень. Придётся проехать двенадцать вёрст по дороге в Адлер и свернуть влево. В коляске сможем подняться до усадьбы Сутугина. А дальше — пешком. Единственный минус — деревья. Из-за густых крон мы мало чего увидим, поэтому лучше всего туда подниматься ранней весной.

— А нет ли поблизости какой-нибудь речки или водопада? — тяжело вздохнула Вероника Альбертовна. — Я бы с удовольствием посидела в прохладе и послушала шум воды.

— Отчего же? Конечно, есть. Давайте вернёмся вниз и проедем к порогам Раздольной. Очень живописное место. Горизонтальные каменные пласты загородили русло реки саженей на семь-восемь в ширину. Но река накопила воды и поднялась выше. Теперь она тонким слоем переливается с одной плоской каменной ступени на другую, и, в конце концов, снова входит в своё привычное русло. Спокойнее и прохладнее места в округе не найти.

— О да! — кивнул присяжный поверенный. — Люблю тихие места. Они располагают к размышлениям. Едем к реке!

… В прогулках и разговорах день прошёл незаметно, и коляска с усталыми лошадками подкатила к вилле. Солнце пряталось и уже золотило верхушки ещё совсем невысоких молодых пальм. В парке было тихо. Стучал где-то неподалёку дятел, да ветер мешал птицам располагаться на ночлег в кронах деревьев. На аллеях было пусто.

После того, как гости привели себя в порядок, они вышли в столовую. За столом собрались все, за исключением хозяев. Относительно отсутствия Сергея Николаевича — вопросов не было, он отправился в Красную Поляну. А вот почему не вышла его жена — было непонятно. Первой не выдержала Вероника Альбертовна:

— А что с Надеждой Алексеевной? Ей нездоровится?

— А вы разве ничего не знаете? — полушёпотом проговорила Екатерина Никитична, намазывая масло на хлеб.

— Нет, — добродушно проронила супруга присяжного поверенного. — Мы были на экскурсии с Артёмом Викторовичем и совсем недавно вернулись.

— Ты представляешь, как он хитро всё обтяпал, а? — повернувшись к жене, произнес Стахов. — Их отправил с мужем, а сам в это время…

— Что? — переспросил Ардашев.

— На эту тему есть хороший анекдот. Муж приходит домой и, видя жену в постели со своим другом, убивает его из револьвера. Жена вскакивает и кричит: «Что ты делаешь? Так совсем без друзей останешься!», — захихикал Стахов.

— Извольте выражаться яснее, сударь, — Ардашев окатил собеседника ледяным взглядом.

У Пантелеймона Алексеевича вдруг неестественно затряслась голова, будто держалась не на шее, а на бланманже. Он опустил глаза и произнёс извинительно:

— А я что? Я ничего. Просто какой-то человек позвонил в телефон и попросил Надежду Алексеевну. Он сообщил ей, что её муж в данный момент находится в постели у жены Лесного кондуктора Бобрышева, и она может сама в этом легко убедиться. Сестра тут же наняла извозчика и понеслась на опытную станцию. Когда подъехала, то во дворе увидела свою коляску. Она вбежала внутрь. А дальше всё как в романах об измене: жена Бобрышева плакала, а Сергей просил у Нади прощения. Он, кстати, уже вернулся. Сидит в кабинете надутый как сыч и не выходит. А Наденька рыдает у себя. Просила её не беспокоить. Вот так. Ждём-с, гадаем, что будет дальше.

— А тут и гадать нечего, — положив на тарелку приборы, невозмутимо заключил Клим Пантелеевич. — Если промолчит жена Бобрышева, то не станет молчать «доброжелатель». А дальше произойдёт одно из двух: либо Лесной кондуктор попытается убить Сергея Николаевича, либо навсегда уедет из города. А вот с женой или без — одному Богу известно. Мне хватило одной экскурсии, чтобы понять характер этого человека.

— Как вы можете так спокойно говорить! — взвизгнул податной инспектор. — Вам что, всё равно? Надо же что-то делать!

— В данном случае, лучше не бередить рану, а оставить семью в покое. Надеюсь, Сергей Николаевич найдёт возможность уладить миром этот конфликт. Пусть сами во всём разберутся. Полагаю, уже завтра мы возьмём билет на пароход до Новороссийска, а дальше — Ставрополь. А пока, думаю, погуляем по парку и полюбуемся морем со смотровой площадки. Пойдём, дорогая, — вставая, обратился к жене Ардашев.

Вероника Альбертовна поднялась и послушно проследовала за мужем. Когда они уже отошли на достаточное расстояние от дома, она спросила:

— Клим, мы, и в самом деле, завтра уезжаем?

— Вероятнее всего — да. Однако я дам возможность Толстякову переговорить со мной. Я ведь обещал ему помочь. Жаль только, что он не был до конца откровенен. Как ты, наверное, поняла, его кто-то преследует, и я пытаюсь отыскать злоумышленника, но для этого надобно время.

— Ты имеешь в виду растерзанного кота и загубленную пальму?

— Не только. Я подозреваю, что преступник натворил намного больше бед и им, к сожалению, не видно конца.

— Но как же мы уедем? Ведь Сергей Николаевич не справится без тебя.

Сзади послышались шаги. Ардашев обернулся. По аллее шёл хозяин «Петербургской газеты». Приблизившись, он поклонился и сказал:

— Прошу прощения, Вероника Альбертовна, позвольте на два слова Клима Пантелеевича?

— Да, конечно, — кивнула она и добавила: — Дорогой, я вернусь на террасу.

— Хорошо.

Дождавшись, когда Вероника Альбертовна удалится, Толстяков спросил:

— Пантелеймон сказал мне, что вы намереваетесь завтра уехать, это так?

— А что мне здесь делать?

— То есть как? Разве вы не собираетесь больше мне помогать?

— Послушайте, Сергей Николаевич, мы ведь договаривались с вами о том, что вы расскажите мне обо всех ваших возможных связях и увлечениях? Однако о взаимоотношениях с женой Лесного кондуктора вы умолчали. Я вполне уверен, что «доброхот», позвонивший вашей жене, есть не кто иной, как Бес.

— Да, — обречённо кивнул Толстяков. — Это так. Но я очень прошу вас остаться. Не бросайте меня, пожалуйста.

— Право не знаю. Вы ставите меня в трудное положение.

— Прошу вас, останьтесь, — Толстяков поднял на Ардашева умоляющий взгляд.

— Ну хорошо. Только впредь, надеюсь, вы будете со мной откровенны.

— Безусловно, — пролепетал газетчик, и, вынув из внутреннего кармана светлого пиджака свёрнутую втрое бумагу, проговорил: — Час назад я получил от него письмо с новой главой. Вот.

Присяжный поверенный развернул лист и принялся читать:

«Глава третья.

Убийство с видом на море

Первое июльское утро началось так, будто прошлым днём ничего не произошло.

Горничная внесла на террасу самовар. Стаховы, Ардашевы и Толстяковы пили чай, говорили о всяких милых пустячках, стараясь никоим образом не затрагивать вчерашний скандал. Клим Пантелеевич, сидящий с краю со стороны входа, в разговоре почти не участвовал, только изредка кивал, соглашаясь с мнениями присутствующих, витая в своих эмпиреях.

Вероника Альбертовна объявила, что их отъезд откладывается, и они ещё поживут здесь несколько дней. Судя по лицу Толстякова, эта, уже известная ему новость, легла на душу, как масло на хлеб. А вот Пантелеймон Алексеевич лишь ухмыльнулся, но промолчал. Один раз он попытался начать рассказывать анекдот про неверную жену, но Елена Никаноровна вовремя его осекла.

— А что, не выпить ли кофе с коньяком? — предложил Толстяков.

— Не рано ли? — фыркнул шурин. — Я понимаю, в обед, но с утра? Не ровен час, сопьётесь, господа.

Не успел он докончить фразу, как на аллее показалась долговязая фигура человека, быстро шедшего к террасе. Это был Бобрышев.

— Ого! — съехидничал податной инспектор. — Сейчас будет весело!

— Господи! — прошептала Вероника Альбертовна. — Спаси и сохрани!

Подойдя к перилам, Лесной кондуктор резко выхватил из-за пояса револьвер, взвёл курок, навёл ствол на Толстякова и крикнул:

— Умри!

В этот момент присяжный поверенный, не вставая со стула, схватил руку стреляющего чуть ниже локтя и дёрнул вниз. Раздался выстрел. Горничная взвизгнула и уронила поднос. Пуля угодила в пол. Продолжая тянуть руку Бобрышева, Ардашев резко выставил правую ногу, и незадачливый стрелок грохнулся вниз лицом. Клим Пантелеевич вывернул запястье и забрал наган. Упершись в спину нападавшего коленом, он спросил:

— Надеюсь, Артём Викторович, вы не сильно ушиблись?

— Вы сломаете мне руку-у! — завопил тот.

— И поделом. Согласитесь, временный гипс — ничто по сравнению с годами Сахалинской каторги… Милостивый государь, я позволю вам напомнить, что несколько секунд назад вы совершили уголовно-наказуемое деяние, которое не было доведено до конца отнюдь не по вашей воле, а лишь благодаря моим скромным усилиям. Если вы считаете, что задета ваша честь, то поступайте, как дворянин, а не как заурядный студент-психопат. Теперь, как вы понимаете, о поединке не может быть и речи. Так что советую угомониться. В противном случае, вам придётся лежать на полу и созерцать застрявшую в половице пулю до появления полиции. Кстати, этот кусок свинца — вещественное доказательство вашего преступления. Ну, так как? Вы намерены успокоиться и присоединиться к нам?

— Я не могу сидеть за одним столом с этим бесчестным человеком!

— А со мной? Вы готовы выпить со мной коньяку?

— Да.

— Вот и прекрасно.

Ардашев отпустил незадачливого убийцу. Тот поднялся, отряхнул форменные брюки и уселся на свободный стул рядом с присяжным поверенным.

— Соблаговолите вернуть револьвер, — потирая ушибленный локоть, попросил Лесной кондуктор. Его подбородок слегка дрожал от плохо скрываемого волнения.

Клим Пантелеевич откинул вбок барабан, достал оставшиеся шесть патронов, выложил их на стол и протянул оружие.

— Извольте.

Горничная принялась собирать разбившуюся посуду. Когда она закончила, хозяин дома велел ей принести коньяк, вино, шоколад и лимон.

Коньяк разливал Ардашев, а Толстяков ухаживал за дамами.

— А мне, что-же, не полагается? — поджав губы, спросил податной инспектор.

— Вам? — удивился присяжный поверенный. — Помнится, всего несколько минут назад, Пантелеймон Алексеевич, вы говаривали, что коньяк по утрам ведёт к алкоголизму. Неужто у вас изменилось мнение?

— Ессесно, — съедая звуки, выпалил податной инспектор, и, подвинув свою рюмку, добавил: — После того, как здесь чуть было не совершилось смертоубийство, я бы не только коньяк, но и стакан беленькой ахнул.

— Тебе принести водки? — спросил Толстяков.

— И коньяк сойдёт, — наиграно вздохнул Стахов, — тем более мартелевский. С моим жалованием я могу позволить себе его пить лишь каплями, как успокоительное.

Дождавшись, когда все опустошат бокалы и рюмки, Ардашев сказал:

— Что ж, уважаемые дамы и господа. Позвольте мне кое-что объяснить вам, поскольку этот разговор давно назрел. Надеюсь, многим известно, что иногда мне приходится заниматься расследованием преступлений. Некоторые из них я раскрываю, пользуясь тем, что вхожу в сословие присяжных поверенных и могу участвовать в судебных заседаниях, а другие приходится выявлять методом логических рассуждений, опираясь на знания современной криминалистической науки. Замечу, что не являюсь, так называемым, частным детективом (как это принято в Северо-Американских Штатах, либо в Англии), поскольку в России частный сыск не в почёте. Однако никто не может запретить мне помогать полиции, верно? Что, собственно, я и делаю. И это известно моим друзьям.

Итак, на прошлой неделе я получил письмо от Сергея Николаевича, и он просил меня срочно приехать. Оказалось, что ему прислали начало странной рукописи. Автор, ранее отвергнутый «Петербургской газетой», решил отомстить за то, что его произведение отказались печатать. И, надо отдать ему должное, он придумал очень изощрённый способ мести: посылая Сергею Николаевичу главу за главой своего уголовного романа, он показывает, что всё происходящие на его страницах позже случается со всеми нами. Так он расправился в Петербурге с первым секретарём газеты Сырокамским. Бес,

(а он называет себя именно так) подстроил смерть этого человека, только за то, что тот осмелился нелестно отозваться о его произведении. Но больше всего злодея возмутила короткая рецензия хозяина сего дома. Сырокамский по глупости показал ему эти несколько слов. И вот теперь нам нет от него покоя. После расправы над Сырокамским он прибыл в Сочи. Жестокая расправа с котом и гибель пальмы — дело его рук. Смерти несчастного первого секретаря ему мало и нужны новые человеческие жертвы. И как можно больше. Вот потому-то он и стал вмешиваться в семейные отношения не только хозяев этого имения, но и других людей, имеющих отношение к семье Толстяковых. Именно он позвонил в телефон Надежды Алексеевне и сообщил о якобы имевшем место адюльтере Сергея Николаевича с супругой присутствующего здесь господина Бобрышева. И, как я полагаю, он же и сделал анонимный звонок Артёму Викторовичу, или, быть может, вам подбросили анонимку? — Ардашев устремил немигающий взгляд на Лесного кондуктора.

— Это было письмо. А вам не всё ли равно, каким образом я узнал о неверности своей жены? — глядя исподлобья, выговорил Бобрышев.

— Давайте условимся: в данный момент я не пытаюсь выяснить пикантные подробности чьих-либо взаимоотношений. Я лишь объясняю, что сегодня происходит в этом имении, и кто к этому причастен, договорились?

— Допустим, — согласился виновник недавнего нападения. — И что дальше?

— Не могли бы вы показать мне сию эпистолу?

— Пожалуйста, — Бобрышев вынул из кармана изрядно помятый лист бумаги и отдал Ардашеву.

— Так-так… — бегло читая, рассуждал вслух адвокат. — Выходит, Бес следил за хозяином виллы. Убедившись, что последний приехал во двор Артёма Викторовича, он тут же вернулся в город и, очевидно с почты, тут же протелефонировал Надежде Алексеевне. Ну а дальше отпечатал на той же самой печатной машинке короткое послание для господина Бобрышева, в котором он утверждает, что его жена изменяет ему с Сергеем Николаевичем. Вот и всё. А не кажется ли вам, сударь, что этот Бес разыгрывает вас, как марионетку?

— Что вы хотите этим сказать? — нахмурил брови Лесной кондуктор.

— Вам подложили письмо, и вы тут же решили убить человека, даже не выяснив перед этим, насколько указанные в пасквиле обстоятельства соответствуют действительности. Мало того, что вы собрались лишить жизни Сергея Николаевича, так вы бы ещё принесли горе не только в чужую семью, но и в вашу собственную. Тем самым, милостивый государь, вы подтвердили, что являетесь послушным оружием в руках Беса. Но и это ещё не всё. В последней главе своего изуверского романа преступник описывает, как якобы Сергей Николаевич собирается расправиться с вашей супругой. Да-да! Поверьте. Именно так всё и есть. Глава называется «Убийство с видом на море». И потому я прошу вас, господин Бобрышев, не отходить от жены. К несчастью, всё, о чём пишет Бес сбывается, и он активно этому способствует.

— Послушай, Сергей, — задумчиво поинтересовался Стахов, — а то письмо, что я тебе привёз, тоже было от него?

Толстяков молча кивнул.

— Теперь я понимаю, почему вы меня так подробно расспрашивали, как выглядел тот незнакомец. Жаль, что я не рассмотрел его на перроне как следует.

— А знаете, Пантелеймон Алексеевич, в той главе, что вам передал Бес, довольно много уделено места и вашей персоне. Он отчего-то решил, что вы в тайне глубоко завидуете своему шурину и потому в душе будете радоваться его неприятностям. Откуда у него такие мысли — одному Богу известно.

— Надо же, какой грубый навет! Нет, это же подумать только! Я завидую Сергею? Да чему тут завидовать, когда его только что на моих глазах чуть было не укокошил этот неуравновешенный Отелло!

— Я попрошу вас, милостивый государь, выбирать выражения, — оскорбился Бобрышев и поднялся. — И не смотрите, что у меня револьвер пустой. Зато кулаки на месте!

— Что? Да как вы смеете мне угрожать? — краснея от злости, подскочил податной инспектор. — Это вас лесные волки или медведи научили столь деликатному общению с воспитанными людьми?

— Господа-господа, — вновь вмешался присяжный поверенный, — прошу вас успокоиться и сесть на свои места. Во-первых, я не закончил свой рассказ, а во-вторых, дабы улеглись страсти, предлагаю ещё раз выпить успокоительных мартелевских капель. А дамам мы опять нальём вина. Надеюсь, возражений не будет?

Предложение адвоката устроило всех.

— Итак, позволю себе продолжить, — опустошив рюмку, проговорил Клим Пантелеевич. — Учитывая, что где-то совсем рядом с нами находится жестокий и коварный преступник, я прошу вас, уважаемый Сергей Николаевич, вас, Надежда Алексеевна, и вас, господин Бобрышев, до окончания моего расследования оставить все семейные разбирательства. Сейчас надобно думать о том, как этого Беса отыскать.

— Надеюсь, у вас уже есть какие-то соображения? — гордо закинув голову, осведомился податной инспектор.

— Так, некоторые мысли, — скромно ответил Ардашев.

— Что ж, тогда поделитесь. Возможно, мы сумеем вам помочь.

— Это не в моих правилах. Я не озвучиваю гипотезы.

— Не доверяете, значит? — недовольно оттопырил губу Стахов.

— Нет, дело не в этом. Просто вы, сами того не подозревая, можете быть связаны с Бесом.

— То есть вы считаете, что я — его сообщник? — вздрогнув всем телом, спросил податной инспектор.

— Ни в коем случае. Дело в том, что преступник может использовать вас «в тёмную», то есть, общаясь с вами, постарается выведать нужные сведения о проводимом мной расследовании. Из его романа ясно, что он вполне сносно знаком со всеми деталями жизни хозяев виллы. И может так случиться, что в тот момент, когда вы будете отдыхать за столиком какой-нибудь кофейни, к вам подсядет незнакомец и под надуманным предлогом постарается выведать у вас то, что ему лучше и вовсе бы не знать. Именно этим обстоятельством и объясняется моё опасение, а отнюдь не недоверием к вам или кому-то ещё. Поэтому будьте осторожны и не предпринимайте самостоятельных действий, если вдруг кого-то заподозрите.

— А! Понятно. Тут я совершенно с вами согласен, — точно китайский болванчик закивал Пантелеймон Алексеевич.

Присяжный поверенный повернулся к Бобрышеву и сказал:

— Артём Викторович, вам надобно как можно скорее воротиться домой. Постарайтесь объяснить супруге, что её жизни угрожает реальная опасность. Не теряйте времени. Хорошо бы вам находиться с ней рядом, пока мы будем искать злоумышленника.

— Нет, я категорически не могу оставаться дома, — отрезал он. — Служба не позволяет. А тут ещё заболел помощник лесничего, и я должен выполнять не только свои обязанности, но и его. А это означает, что всю ближайшую неделю я буду в разъездах. В иные дни даже не удастся воротиться домой. Слишком долгая дорога до участков. Неделю назад в окрестностях Сочи появились незаконные вырубки. Губят вековой лес. Придётся ловить браконьеров и выписывать штрафы.

— Возможно, у вас есть какой-нибудь друг или знакомый, который мог бы побыть рядом с вашей супругой?

— Был один, пока не начал подло амурничать. — Бобрышев метнул недобрый взгляд на Толстякова. — Ладно, что-нибудь придумаю. — Он поднялся. — Позвольте откланяться. Честь имею.

Лесной кондуктор зашагал вниз по аллее. Он так и пошёл, держа наган в правой руке.

— А зря отдали этому Cocu[12] револьвер, — с усмешкой провещал податной инспектор. — Как пить дать — убьёт супружницу.

— Нет, скорей сам застрелится, — возразила Вероника Альбертовна и тихо примолвила: — от горя.

Два последующих дня не принесли ничего нового. Жизнь текла размерено, и со стороны могло показаться, что в семье Толстяковых царили мир и согласие. На самом деле, супруги спали в разных комнатах и почти не общались между собой, не считая нескольких обыденных фраз, которыми они обменивались за завтраком, обедом или ужином. Сергей Николаевич вновь звонил в редакцию газеты. Редактор Кривошапка сообщил, что никто из знакомых литераторов поэта и прозаика Петражицкого (Аненского) нигде не видел. Говорят, что дома он так и не появлялся, будто испарился.

По утрам гости ходили к морю и возвращались только к обеду. Вот и сейчас все три семьи сидели на террасе, наслаждаясь двумя цыплятами, изжаренными на вертеле.

— Да, хорош цыплёнок, ничего не скажешь, — вытирая губы салфеткой, заключил податной инспектор. — Но уксуса в мясе явно не хватает. Видать перед забоем забыли дать.

— Какого ещё уксуса? — вздёрнул брови Сергей Николаевич.

— Винного, конечно же, хотя и яблочный тоже сойдёт.

— Что вы имеете в виду? — заморгав, осведомилась супруга присяжного поверенного.

— Видите ли, Вероника Альбертовна, существует старый и проверенный способ приготовления этого блюда. Откормленной курице вливают в клюв десертную ложку уксуса и запирают в сарае. И только часа через два-три режут. Потом, понятное дело, чистят, потрошат, моют. А дальше всё в точном соответствии с тем, как её приготовил ваш повар: солят, жарят, на вертеле, поливая жирным бульоном. Затем, распускают ложку масла, и, поджарив в нём тёртую чёрствую булку, размешивают в сковородке, чтобы разом облить тушку.

— Так уж и обязательно поить её уксусом? — подняла брови Надежда Алексеевна.

— Нет, Наденька, можно поступить иначе. После того, как птицу зарезали, её опускают на час в холодную воду, после чего закапывают в песок на сутки. И только затем ощипывают, потрошат и солят.

— Но зачем?

— У курятины появляется изумительный привкус, свойственный дичи.

— А я знаю другой способ, — вступил в разговор Ардашев. — Надобно смешать маковое семя поровну с кукольванцем и дать курице поклевать. Наевшись, она уснёт наподобие мёртвой. В это момент её можно легко ощипать. Птица совершенно ничего не чувствует, точно находится под действием морфия. Тут же её обмазывают яичным желтком и дают высохнуть. На вид она кажется жареною. А дальше кладут на блюдо, украшают зеленью и подают на стол. Затем вы предлагаете гостям откушать-с. Берёте нож и делаете вид, что пытаетесь отрезать кусок. Но стоит лезвию поранить кожу, как она тут же подскочит с блюда и убежит.

— Ай да Клим Пантелеевич! Ай да шутник! — вскинул руки Пантелеймон Алексеевич. — А ведь от такого розыгрыша и удар схватить может.

— Раз уж пошёл разговор о шутках с едой, то позволю добавить трюк с окрошкой, — просиял Толстяков. — Для этого понадобиться две кастрюли — одна большая, другая маленькая — и предварительная договорённость со всеми гостями, за исключением того, над кем вы решили подшутить. — Газетчик сделал паузу, окинул всех многозначительным взглядом и продолжил: — В большую кастрюлю ставится маленькая, уже наполненная водой, а окрошка заливается в пустое пространство. Хозяйка разливает её поочерёдно каждому гостю и только в последнюю очередь — жертве. Маленькую кастрюлю надобно после этого протопить. Естественно, ему в тарелку попадает только вода. Он пробует, не понимает ничего, и говорит, что у него одна вода. Остальные едят, нахваливают, уверяют бедолагу, что у него тоже вкусная окрошка, показывают кастрюлю, убеждают, что никакой воды там и быть не может. Обычно всё это длится до тех пор, пока кто-то из гостей не рассмеётся. Правда, бывали случаи, когда, обидевшись, разыгрываемый вставал и уходил. Так что лучше с эти фокусом не затягивать.

— Вот это номер! — весело воскликнул податной инспектор, но вдруг его лицо посерьёзнело. Теперь он смотрел уже не на Ардашева, а куда-то мимо него.

— А это ещё кого нелёгкая несёт? — тихо спросил Стахов.

Ардашев с женой обернулись.

Приближались два человека. Один из них, высокий, с усами-колечками и бравым видом, был в полицейском мундире. Другой, маленький человечек с густыми бачками, бритым подбородком и без усов, с хитрыми бегающими глазами, производил впечатление статского. Он был одет в простую тёмную пару и котелок; в руках держал кожаный портфель с массивными бронзовыми застёжками.

— Добрый день, господа, — проговорил полицейский. — Позвольте отрекомендоваться: пристав Закревский. А это мировой судья Дериглазов.

— Проходите, присаживайтесь, — засуетился Толстяков. — Быть может, откушаете чего-нибудь с нами? Я прикажу подать приборы…

— Нет надобности, Сергей Николаевич, — сухо заметил полицейский. — Мы пришли допросить вас в связи со смертью госпожи Бобрышевой. Вчера её доставили в местную больницу с тяжёлым отравлением, а несколько часов назад она скончалась. Мы считаем, что её убили с помощью цианистого калия.

— Как убили? — вставая, воскликнул хозяин. — Этого не может быть! Кто?

Пристав усмехнулся, но его глаза так и остались холодными.

— А вы не знаете? — лукаво справился он.

— Н-нет. А п-почему, собственно, я д-должен зн-наать? — заикаясь от волнения, задал вопрос издатель.

— А потому что именно вы подозреваетесь в этом преступлении, и от ваших ответов будет зависеть ваша дальнейшая судьба.

— Я? То есть как? — дрожа всем телом, возмутился Толстяков.

— А причём здесь мировой судья? — вмешался податной инспектор.

— Видите ли, согласно Уставу Уголовного Судопроизводства, в нашем городе обязанности судебных следователей по делам подсудным Окружному суду возлагаются на участковых мировых судей. Опытная станция относится к участку Арсения Ивановича. Итак, — он обернулся к владельцу имения, — я предлагаю уединиться и поговорить.

— Что ж, прошу в кабинет, — придя в себя, пролепетал Сергей Николаевич и, кивая на присяжного поверенного, добавил: — Я бы хотел, чтобы со мной находился присяжный поверенный Ардашев

— Ардашев? — пристав удивлённо повёл бровью. — Из Ставрополя?

Клим Пантелеевич поднялся.

— Очень приятно! Я ведь тоже из Ставрополя, — улыбнулся Закревский, и пожал адвокату руку. — Служба забросила меня в Новороссийск, а оттуда — в Сочи. Но я премного наслышан о вас. Ефим Андреевич Поляничко — мой старинный друг. Мы встречались с ним в прошлом году, и, чего греха таить, выпили по рюмочке. Он очень тепло о вас отзывался. Знаете, я отпуск всегда у родителей провожу. Там на Хопёрской, за аптекой Байгера, стоит отцовский особняк.

— Смею напомнить, Филипп Ерофеич, что присяжный поверенный не может присутствовать при проведении предварительного следствия, — недовольно пробубнил Дериглазов.

— Это любой другой не может, — подкручивая правый ус, возразил пристав, — а Климу Пантелеевичу сам Бог велел. Он уже стольких злодеев отыскал, что пора нашему родному министерству ему выдать награду. Вот и сейчас его присутствие не будет лишним.

Мировой судья пожал плечами, но уступил, не желая ссориться с полицейским.

Толстяков, Ардашев и двое визитеров под удивлёнными взглядами оставшихся проследовали в кабинет.

Владелец «Петербургской газеты» плотно закрыл дверь, и, указав на стулья и кресла, уселся за рабочий стол.

— Ну-с, господа, я готов ответить на все ваши вопросы, — с едва заметным волнением начал он.

Дериглазов вынул из портфеля открытое письмо и положил перед Толстяковым.

— Узнаёте?

Сергей Николаевич надел пенсне и взял карточку.

— Почерк вроде бы мой, — неуверенно вымолвил издатель, — только я не припомню, чтобы это писал.

— А подпись чья? — не унимался Дериглазов.

— Я бы сказал, что она похожа на мою.

— Что значит «похожа»? Ваша или нет?

— А то и есть, что именно «похожа», потому что последний завиток сильно уходит вверх, а я так не расписываюсь.

— А слова: «Тебе, милая»?

— Я же сказал, что я не помню, чтобы писал нечто подобное. — Он повертел в руках прямоугольник письма и заключил: — Нет. Заявляю официально: я никогда не покупал открытое письмо с рисунком, изображающим букет роз.

— Вы уверены? — вмешался Закревский.

— Абсолютно. Как филателист, всегда обращаю внимание на главную и оборотную сторону открыток.

— Позвольте полюбопытствовать, — Ардашев взял открытое письмо, зачем-то понюхал его, подошёл к окну и стал рассматривать на свет. Затем, повернулся и изрёк: — Я полагаю, госпоже Бобрышевой послали коробку шоколадных конфект, начинённых ядом, так?

— Ага! Милостивые государи! — мировой судья радостно поскрёб себя по правому бакенбарду. — Вот вы и попались! О том, что покойной прислали конфекты «Фабрики Абрикосова» знали только несколько человек: её муж, доктор и мы. Всё-с. Проговорились, голубчики!.. Вот видите, Филипп Ерофеич, — он окинул пристава победным взглядом — а вы говорили, что этому адвокату можно доверять. Да тут одна шайка-лейка!

— Послушайте, сударь, я попросил бы вас выбирать выражения, — присяжный поверенный пробуравил мирового судью острым взглядом. — Или я буду вынужден охладить ваш пыл. Не думаю, что вам это понравится.

— Что? Вы угрожаете мне при отправлении правосудия? — выпрямившись в кресле, прохрипел Дериглазов.

— Правосудие вы будете вершить в судебной камере, да и то по менее значительным делам. А пока вы всего лишь замещаете судебного следователя. Что касается моей догадки относительно коробки шоколада, то тут нет ничего сложного: открытка сохранила не только его запах, поскольку, лежала внутри, но и следы. Немудрено, что при такой жаре шоколад начал плавиться, попадая на открытое письмо. Но я больше скажу: Сергей Николаевич не писал её. Посмотрите на его настольный прибор: здесь два гусиных пера. Господин Толстяков человек старых привычек. Это известно многим. Он пишет только гусиными перьями, а они, как известно, не оставляют следов давления ни на почтовой бумаге, ни, тем более, на картоне, из которого изготавливаются открытые письма. Здесь же, — присяжный поверенный поднял вверх открытку, — явные следы давления, сиречь верный признак использования стального пера. Именно это я и заметил, когда подошёл к свету.

— Помилуйте, Клим Пантелеевич, — полицейский поднялся, заложил руки за спину и зашагал по кабинету. — А разве это обстоятельство его полностью оправдывает? А что, если он умышленно использовал стальное перо, чтобы отвести от себя подозрение?

— О да! — рассмеялся Ардашев. — Если придерживаться ваших рассуждений, то получается, что господин Толстяков, продумав даже такую ничтожную деталь, как использование стального пера при написании текста, вдруг вложил в коробку с отравленным конфетами открытку с собственноручной подписью, чтобы, тем самым, фактически подарить полиции доказательство своей причастности к смертоубийству Елены Никаноровны Бобрышевой, так? Где же логика?

— Но мотив? Мотив-то у Сергея Николаевича есть? Вы же не будете это отрицать? — продолжал спорить Закревский.

— Муж покойной нам рассказал про адюльтер, — вставил фразу Дериглазов.

— Да? А с чего вы взяли, что сии амуры и впрямь имели место? — возразил адвокат. — Надеюсь, господин Лесной кондуктор поведал вам об анониме, подбросившем ему послание? Ведь никаких доказательств этого любовного треугольника нет. Есть лишь некая безымянная машинопись, что между покойной и хозяином этого дома существовала тайная любовная связь. И ничего более.

— Так была связь или нет? Прошу вас ответьте, Сергей Николаевич, — не отводя взгляда от Толстякова, осведомился полицейский.

— Да, мы любили друг друга и были близки, — потупив взор, тихо вымолвил газетчик.

— Вот-вот! Quod erat demonstrandum![13] — обрадовано выпалил Дериглазов.

— Должен вас огорчить, сударь, — остудил его адвокат. — Наличие купидонов в данном случае никак не доказывает существование у господина Толстякова мотива на убийство жены Бобрышева.

— Это почему же? Потрудитесь объяснить!

— Хорошо. Но только прежде я задам вам всего один вопрос: рассказывал ли вам Артём Викторович об опасности, угрожавшей его жене? И сообщил ли он вам, что совсем недавно я просил его не оставлять жену в одиночестве?

— Ничего такого он нам не говорил, — покачал головой мировой судья. — Однако теперь я жду ваших толкований.

— Извольте. Дело в том, что с некоторых пор Сергей Николаевич получает по почте, главу за главой, роман неизвестного автора под названием «Черновик беса». Этот сочинитель, безуспешно пытавшийся издаться в «Петербургской газете», решил отомстить главному редактору. Как следует из первой главы под названием «Сгоревший труп», именно от его руки в столице погиб секретарь Сырокамский. Затем, в следующей главе, он пригрозил, что расправится с домашними питомцами господина Толстякова и уничтожит одно из его любимых растений. И это, к сожалению, ему удалось. В последней главе он обещал убить супругу Бобрышева таким образом, что подозрение падёт на Сергея Николаевича. Вот потому-то мы и предупредили господина Лесного кондуктора о возможной опасности, подстерегающей его жену. Как видно, преступник вновь нас опередил. Мало того, что он расправился с жертвой, не имеющей никакого отношения к «Петербургской газете», так ещё и сумел убедить вас, что в её смерти виноват собственник этого имения.

— Прошу вас передать нам сии главы. Мы приобщим их материалам дела. Надеюсь, вы их сохранили? — с хитрым прищуром спросил мировой судья.

— Безусловно, — кивнул Толстяков, выдвинул ящик стола и протянул Дериглазову несколько листов почтовой бумаги, которые тот поспешно сунул в портфель.

— И ещё одно важное обстоятельство, — добавил Ардашев. — Вся рукопись и анонимное послание Бобрышеву о неверности его жены набраны на одной и той же печатной машинке. И это несмотря на то, что вторую главу он передал Пантелеймону Алексеевичу Стахову — шурину Сергея Николаевича — в Новороссийске. Стало быть, автор подготовил текст заранее. Отсюда следует, что, возможно, он ехал на том же самом поезде, что и господин Стахов, и машинку, скорее всего, сдал в багаж. Как вы понимаете, я изучил специфические черты буквенных оттисков и вот к какому заключению пришёл: литера «с» завалена слегка вправо, а буква «т» имеет ярко выраженный левый наклон, да и рычажок «а» сработался и не пропечатывает верхнюю часть буквы. Эти черты характерны как для рукописи, так и для анонимного письма, посланного Бобрышеву. Следовательно, вывод простой: злоумышленник приехал сюда со своим «Ундервудом», «Империалом», «Ремингтоном», «Юнионом» или «Адлером». А посему, нет смысла связывать его поимку с поиском печатной машинки в самом Сочи. Думаю, это первая оплошность злодея. Я бы на его месте постарался нас запутать и напечатал бы анонимное послание на другом механизме.

— А какова же его вторая оплошность? — поинтересовался пристав.

— Это послание Бобрышевой, написанное почерком Сергея Николаевича, и имитация его подписи. Теперь мы знаем, что, так называемый Бес, имел или имеет доступ к бумагам с подписью Толстякова. Это вторая ниточка, которая, рано или поздно, приведёт нас к преступнику.

— Да, но кто это может быть?

— Пока трудно сказать, но нельзя исключать не только недовольных авторов, но и друзей и даже не близких родственников.

— На господина Стахова намекаете? — раздумчиво спросил Дериглазов.

— Я ни на кого не намекаю, а лишь описываю круг кандидатов в преступники.

— А что, если кто-то из ваших работников общается с этим писателем-неудачником? — предположил Закревский. — Вдруг Бес — не один человек, а целая компания злодеев?

— Нет-нет, господа, я в это не верю, — замахал руками издатель. — Этого не может быть. Посудите сами, зачем им убивать своего коллегу Сырокамского?

— А может, всё-таки стоит проверить фамилии всех, кого вы знаете по оплате курортного сбора в Сочи за последнюю неделю? — предложил адвокат.

— Неплохая идея, — согласился Дериглазов. Он достал из портфеля карандаш, записную книжку и строго сказал: — Итак, Сергей Николаевич, попрошу назвать фамилии.

— Ну что ж, — сдался Толстяков. — Записывайте: Кривошапка Аверьян Никанорович — редактор, Глаголев Феофил Матвеевич — студент, Петражицкий Рудольф Францевич — писатель, ну и здешний актёр, и писатель Бардин-Ценской.

— Фёдор Лаврентьевич? — удивился полицейский. — Он что тоже пишет?

— Да, к моему глубочайшему сожалению, — кивнул газетчик.

— И господина Стахова мы так же внесём в число подозреваемых, — довольно заключил Дериглазов.

Пристав сел в кресло, потёр ладонью лоб и сказал:

— Раз Бобрышев знал про «Черновик беса» и главу с угрозой для его жены, то ведь он мог и сам её отравить? А почему нет? Месть, знаете ли, за измену. Да и подозрение падёт не на него, а на этого безымянного Беса. А роспись вашу подделать совсем несложно. И почерк. — Он посмотрел на Толстякова и спросил: — Он мог видеть, как вы расписываетесь?

— Да, конечно. Я дарил ему на День ангела несколько книг и вкладывал туда открытки с поздравлениями. Естественно, я там поставил подпись.

— Список возможных преступников замыкает господин Лесной кондуктор. Итого, — подытожил мировой судья, — под подозрением шесть душ.

— Бес-бес-бес, — выговорил скороговоркой Закревский. — Откуда же ты взялся на нашу голову? Чувствую, и намаемся мы с ним! Ладно, будем думать.

Пристав поднялся, и, подойдя к двери, сказал:

— Благодарю вас, Клим Пантелеевич за помощь. Надеюсь, вы сообщите нам любые новости, как только они появятся.

— Несомненно.

— Не сегодня-завтра, он подбросит новую главу.

— Бесспорно, — поддакнул Дериглазов.

— Честь имею, — попрощался полицейский.

— Честь имею, — ответил Ардашев.

— Позвольте, господа, я вас провожу, — засуетился Толстяков.

Когда визитёры уже спустились вниз по аллее, издатель долго глядел им вслед, потом закрыл лицо ладонями и прошептал:

— Лена, Леночка, милая, прости…

Адвокат сделал вид, что не расслышал. Он достал из кармана коробочку монпансье, положил под язык зелёную конфетку и, оставив Толстякова в одиночестве, пошёл обратно, к дому.

Вечер субботы Ардашевы, вместе со Стаховыми и Толстяковыми, проводили на концерте Фёдора Шаляпина, который шёл в театрально-концертной зале отеля «Кавказская Ривьера», напоминавшей огромный вагон. Такое сравнение, как нельзя лучше подходило для этого вытянутого в длину помещения, рассчитанного на шестьсот пятьдесят мест. Вместо кресел здесь стояли венские стулья, и солнечный свет проникал не только из стеклянных дверей, но и оконных проёмов, расположенных с левой стороны; правая же была глухой. В тёмное время суток зала освещалась восемью рядами электрических ламп, прикреплённых к самому потолку. Свободных стульев не было. Многие стояли в проходах, а иные — у открытых дверей.

Со слов Толстякова Ардашев узнал, что король русского баса остановился у своего старого друга Костарёва. Дача была известна в Сочи, как «Вилла Вера», названная так в честь жены владельца, урождённой Веры Мамонтовой.

Стоило Фёдору Шаляпину появиться на сцене, как публика разразилась неистовыми аплодисментами. Певец долго ждал их окончания. Стройный и высокий, в белом костюме, он производил величественное впечатление. Прошло несколько минут, прежде чем Фёдор Иванович подал знак аккомпаниатору и концерт начался.

Первой была исполнена «Ваксихическая песнь», затем — «Пророк». Крики «браво» слились в один неописуемый гул, дополненный бесконечными аплодисментами. А после песни «Молодешенькой в деревне я жила» народ стал скандировать: «Фа-у-ста, Фа-у-ста!». Исполнитель улыбнулся и сказал:

— Милостивые государыни и государи! К сожалению, я не могу спеть «Фауста», поскольку эта вещь трудна для концертного исполнения. Мы же не в опере.

Не давая зрителям опомниться, он перешёл к «Двум гренадёрам». И по зале неслось волшебное, точно спущенное с небес пение:

Во Францию два гренадера Из русского плена брели, И оба душой приуныли, Дойдя до немецкой земли. Придётся им — слышат — увидеть В позоре родную страну… И храброе войско разбито, И сам император в плену! Печальные слушая вести, Один из них вымолвил: «Брат! Болит моё скорбное сердце, И старые раны горят!..

А затем, с потрясающим драматическим пафосом великий певец передал глубину трагедии «Старого капрала» — своеобразную исповедь солдата за несколько минут до расстрела. И зал притих, точно каждый сам представлял себя на месте этого седого служаки, выкуривавшего последнюю трубку — эту своеобразную последнюю грань, отделявшую его от смерти:

В ногу, ребята, идите, Полно, не вешать ружья! Трубка со мной… проводите В отпуск последний меня. Я был отцом вам, ребята… Вся в сединах голова… Вот она — служба солдата!.. В ногу, ребята! Раз! Два! Грудью подайся! Не хнычь, равняйся!.. Раз! Два! Раз! Два! Да, я прибил офицера. Молод ещё оскорблять Старых солдат. Для примера Должно меня расстрелять. Выпил я… Кровь заиграла… Дерзкие слышу слова — Тень императора встала… В ногу, ребята! Раз! Два! Грудью подайся! Не хнычь, равняйся!.. Раз! Два! Раз! Два!..

После исполнения ещё нескольких произведений объявили антракт. В зале было душно, и народ потянулся в буфет. Человеческие ручейки лились через восемь боковых дверей, образуя одну большую реку в направлении нескольких накрытых белыми скатертями столов. У импровизированной стойки продавали пиво «Калинкин» и «Трёхгорное», портвейн № 113, оранжад, бутерброды с балыком, паюсной икрой и ветчиной, шоколадные конфеты россыпью и в коробках, лимонад-газес, коньяки: «Три звёздочки» и шустовский «Золотой колокол». Желающие могли откушать четыре сорта водки. Тут же торговали с лотка мороженым под названием «Снежное-нежное».

Вся компания, за исключением невесть куда подевавшегося податного инспектора, расположилась за одним столом. Холодное шампанское и мороженное пришлись, как нельзя кстати.

С площадки открывался удивительно живописный вид. Красный закат, казалось, подпалил море. В его ярком пламени золотились пальмы, и тлели края облаков.

После второго звонка публика заспешила в зал. Все уже расселись на свои места, а Стахов так и не появился. На сцену вновь вышел Шаляпин, и концерт продолжился.

— Странно, что до сих пор нет Пантелеймона Алексеевича, — на ухо мужу прошептала Вероника Альбертовна.

Клим Пантелеевич ничего не ответил, а лишь посмотрел на Екатерину Никитичну. Супруга податного инспектора то и дело поворачивалась к входным дверям, но мужа не было.

Выступление первого баса России теперь чередовалось с инструментальными миниатюрами его аккомпаниатора Фёдора Кёнемана и скрипача Николая Авьерино. Это позволяло Шаляпину отдыхать, поскольку в зале стояла такая плотная духота, что, казалось, воздух можно было резать ножом, как желе. Из-за этого зрителям пришлось довольствоваться только десятью исполнениями Фёдора Ивановича. Последней была знаменитая «Блоха». С первым аккордом зал затаился, предвкушая редкое по красоте произведение. Шаляпин, казалось, не пел, а играл своим голосом, точно это был какой-то волшебный инструмент:

Жил-был король, когда-то при нём блоха жила. Блоха, блоха. Милей родного брата она ему была. Ха-ха-ха-ха-ха блоха… Зовёт король портного: "Послушай ты, чурбан, Для друга дорогого сшей бархатный кафтан". Блохе, да-да хе-хе-хе-хе-хе блохе. Хе-хе-хе-хе-хе кафтан, Ха-ха-ха-ха-ха-ха, Ха-ха-ха блохе кафтан. Чтоб жарко и парко блоха моя жила, И полная свобода ей при дворе дана. При дворе хе-хе-хе-хе-хе блохе ха-ха-ха, Ха-ха-ха-ха-ха-ха блохе…

Стоило прозвучать последней раскатистой строке, как зал поднялся и утонул в нескончаемых овациях. Одни кричали «браво», другие — «бис», но певец поклонился и под бурные аплодисменты покинул сцену.

— Шаляпин в концерте, пожалуй, более интересен, чем в опере, — поднимаясь, заключила Вероника Альбертовна.

— Ты права, — согласился Ардашев. — В опере приходится считаться с декорациями, костюмами, и, в конце концов, с оркестром. Это рассеивает внимание. Здесь же, певец один на один со зрителем, и каждому из нас кажется, что он поёт именно для него одного.

— Послушайте, но куда же подевался мой муж? Кто-нибудь его видел? — забеспокоилась Стахова.

— Он шёл последним. Может, встретил кого? — предположил Толстяков.

— Не волнуйтесь. Наверное, он уже дома, — попыталась успокоить Екатерину Никитичну супруга присяжного поверенного.

— Конечно, дома, — согласился издатель. — Видать, не захотел сидеть в душном зале.

Найти пролётки оказалось делом не простым, тем более что в одной коляске всем уехать было невозможно. Поэтому решили прогуляться, ожидая, когда извозчики освободятся.

Набережная Сочи прекрасна вечером. В сгущённых сумерках море казалось далёкой бездной, готовой поглотить всё живое. Неясные силуэты рыбацких парусников угадывались у пирса. Показавшаяся луна освещала лишь узкую полоску воды, и она, точно дорога в волшебный мир, уходила в темноту.

Наконец показалось свободное четырёхместное ландо и фаэтон. Клим Пантелеевич поехал в одиночестве. «И всё-таки, я полагаю, что с Пантелеймоном Алексеевичем что-то случилось, — предположил адвокат. — Был и пропал. Как можно исчезнуть в столь людном месте? А впрочем, среди толпы затеряться легче, чем в поле. А может, и правда, он уже на вилле и давно пьёт чай?».

По прибытии домой стало ясно: Стахов на виллу не вернулся. Его прождали всю ночь, а утром сторож принёс синий конверт, который кто-то сунул под калитку.

Уже через несколько минут Толстяков дрожащими руками передал присяжному поверенному продолжение кровавого романа.

«Глава четвёртая.

Экспромт

Вчерашний вечер оказался удачным. И не только потому, что я в числе других зрителей присутствовал на концерте Фёдора Шаляпина и наслаждался изумительным по красоте пением российской оперной знаменитости (жаль, правда, что пришлось пропустить второе отделение). Однако не меньшим, а может быть и большим, удовольствием оказалось нахождение рядом с жертвой — издателем Плотниковым. Нас отделяли всего два ряда стульев (ради этого мне пришлось расстаться с сорока рублями; места в партере чрезвычайно дороги, а цены у барышников — заоблачные).

Я смотрел на впередисидящий, аккуратно зачёсанный затылок, мечтая о той минуте, когда продырявлю его из револьвера. Хотя нет. Прежде я бы заставил его стать на колени, и, увидев молящий о пощаде взгляд, приставил бы дуло ко лбу и только потом, взведя курок, и услышав щелчок, чуть помедлив, нажал на спуск. Выстрел! И тело, точно мешок с картошкой, завалилось бы на правый бок. Или на левый? Но какая разница? Главное, чтобы дело было сделано и свершилось правосудие. Пока это только мечта, но рано или поздно, она станет явью. Я в этом нисколько не сомневаюсь.

О том, какие испытания ожидают Плотникова в ближайшее время, я написал эту главу. На мой взгляд, она получилась вполне сносной, хотя и слегка перегружена длинными и тяжёлыми для мнительного читателя деталями.

Сначала всё шло хорошо. Во время антракта, дождавшись, когда вся компания поднимется с мест, я вынул из кармана конверт и уже собирался незаметно положить его на стул главного редактора «Невской газеты», как вдруг в самый неподходящий момент обернулся Птахов. Этот жалкий канцелярист заметил моё движение. Из-за этого мне пришлось вновь спрятать послание в пиджак. Только это не помогло. Податной инспектор проследовал за мной. Уже на улице я понял, что просто так он от меня не отвяжется. Я взял коляску, но и преследователь тоже оказался не промах — запрыгнул в свободную пролётку. И вот тут у меня родилась мысль об экспромте. «Ну что ж, — решил я, — раз он так спешит навстречу своей судьбе, надобно его уважить. Тем более что смерть никчёмного человечишки только продлит мучения Плотникова».

Остальные сцены я разыграл безупречно, действие за действием. Кстати, иногда кажется, что во мне умер весьма недурной театральный режиссёр или, как говорят англичане, manager.

Итак, я решил ехать в сторону городской бойни. Мой шпик от меня не отставал. Когда Надеждинская улица почти закончилась, я отпустил извозчика и пошёл пешком, не оглядываясь. Птахов тоже распрощался с возничим и пустился следом. Через десять саженей я спрятался за деревом.

Вокруг стояла непроглядная темень, густая как вакса. Надо сказать, что темнота — постоянный спутник в этом черноморском посаде. Здесь не более восьмидесяти керосиновых фонарей, кои ночью освещают только сами себя и служат своеобразными маяками одиноким прохожим. А на этом пустыре света не было вовсе. Не представляло большого труда прислониться к стволу тополя и слиться с ним в единое целое. Птахов потоптался, остановился на месте и принялся чиркать спичками. Когда одна из них зажглась, ему в лоб уже смотрел ствол моего револьвера.

— Это вы? — прошептал он одними губами. — Я так и знал.

— Так что же вы тогда не сказали об этом вашему шурину?

— Мне хотелось самому поймать вас.

— Думали утереть нос его дружку-адвокату и доказать свою состоятельность?

Кузьма Матвеевич молча кивнул.

— А вы смелый человек. Смелый и глупый, — продолжал я. — Неужто вы не понимали, что я завожу вас в безлюдное место? На что вы надеялись, пустившись в преследование? На свою силу? На удачу?

Податной инспектор помолчал, а потом спросил:

— Вы меня убьёте?

— А разве у меня есть другой выход? К тому же, ваша смерть — ещё одна щепотка соли на рану ненавистного, как вам, так и мне, Плотникова. Я принесу вас в жертву уголовному роману. Вот же здорово! Книжный персонаж становится реальным, жизненным. Именно поэтому я и назвал это произведение «Черновик беса».

— Простите, не понял…

— Что же тут непонятного? Я описываю события так, как они, по моему мнению, должны сложиться, но жизнь всё переписывает начисто, исправляя ошибки автора. И только четвёртая глава будет исключением. Я напишу её сегодня же, после вашей смерти. Утром её прочтёт главный редактор «Невской газеты».

— Просить о пощаде, как я понимаю, бессмысленно? — обречённо осведомился он.

— А вы умный человек. Мне будет непросто лишить вас жизни.

— Но зачем? Зачем вы всё это делаете? Неужели отказ от издания вашего романа — достаточная причина для стольких душегубств? Это же бесчеловечно!

— Вы слишком упрощаете. Роман — повод для борьбы за справедливость. Видите ли, мир устроен так, что одни получают всё — красавицу жену, прибыльную газету, виллу, имения, — а другие вынуждены всю жизнь прозябать и испытывать нужду. И вот эти первые, уже нахапавшие полные карманы счастья ещё и мнят себя судиями и распоряжаются жизнями других людей, тех, к кому Всевышний оказался не столь милостив. Однако я не анархист[14] , не лезу в политику и не собираюсь выступать за всеобщее равенство и благоденствие. Я лишь заставляю весы судьбы уравновеситься. Меня интересует только та справедливость, которая относится непосредственно ко мне. За неё я и борюсь.

— Господи, да вы сумасшедший! — прошептал он.

— Возможно, — я пожал плечами, — ведь в каждом из нас сидит безумец.

— Не убивайте меня, пожалуйста, — не сдержался Птахов и по-детски захныкал.

— Прекратите, сударь. Умрите достойно. Не надо распускать нюни.

— Но я хочу жить, ходить на службу, дышать воздухом, купаться в море, любить свою жену…

— Всё это для вас уже далёкое прошлое. И вы туда уже не вернётесь. На колени! — приказал я.

Всхлипывая, Птахов безропотно опустился на землю. Ствол упёрся в его лоб. Я взвёл курок.

— Передайте привет архангелу Гавриилу, — вымолвил я и нажал на спусковой крючок.

Прогремел выстрел.

Закричали разбуженные в кронах деревьев птицы. Голова жертвы дёрнулась, и безжизненное тело завалилось на правый бок. Запахло жжёным порохом и кровью.

Я убрал револьвер и пошёл обратно, размышляя, почему всё-таки мертвяк упал вправо, а не влево, если я выпустил пулю точно в середину лба. «Скорее всего, это от того, что он опирался не на правое, а на левое колено», — заключил я.

Дорога обратно заняла немало времени, и это понятно: нельзя было брать извозчика-свидетеля. Согласитесь, в данном случае это было бы верхом безрассудства.

Дойдя до пристани, я невольно залюбовался морем и луной, показывающей свой жёлто-красный бок из-за тёмных туч. Стояла тёплая летняя ночь, и на душе было светло и радостно. Шаг за шагом я приближаюсь к своей цели. Но кое-что, сударь, я оставил вам, как говорят французы, pour le bonne bouche.[15] Ждите».

— Пантелеймона убили? — вытирая пот со лба рукавом шлафрока, тихо вопросил Толстяков.

— Пока не найдено тело, говорить об этом рано. Вы сообщали что-нибудь его жене?

— Нет, Катя и так со вчерашнего вечера вся в слезах.

— Надобно срочно оповестить полицию. Покажем им эти бумаги. Собирайтесь, Сергей Николаевич, поедем.

— Да-да, я быстро. Подождите меня.

Не прошло и четверти часа, как четырёхместное ландо уже мчалось к Присутственным местам.

Пристав Закревский и мировой судья Дериглазов что-то обсуждали, стоя у самого входа в здание. Увидев подъехавших, они тут же повернулись к ним. Первым заговорил полицейский:

— А мы, Сергей Николаевич, только к вам собирались. У нас плохие новости. Несколько часов назад рабочий скотобойни обнаружил на пустыре труп вашего шурина.

— Он застрелен? В голову? Из револьвера? — не теряя самообладания, спросил Толстяков.

— Позвольте-позвольте, а откуда вам известны такие подробности? — подозрительно прищурился мировой судья и переложил портфель из одной руки в другую.

— Вот, — газетчик протянул распечатанный конверт.

— Что это? — осведомился пристав.

— Новая глава Беса, — пояснил Ардашев.

— Неужели опять это его рук дело? — покачал головой Закревский и, вынув три листа, быстро прочёл и тут же передал Дериглазову.

— Да-с, выходит, это он, — заключил полицейский. — И печатная машинка всё та же. Когда вы получили письмо?

— Сегодня утром. Нашли под калиткой. А где Пантелеймон? Вернее, когда можно забрать его труп? — волнуясь, спросил Толстяков.

— В больничном морге. Мы уже закончили осмотр.

— Прямо какая-то напасть, — пряча конверт в чёрный портфель, — вымолвил мировой судья. — Все, кто, так или иначе, был связан с вами, достопочтенный господин Толстяков, все погибают от руки некоего Беса. Вот, к примеру, водили вы шашни с женой Лесного кондуктора и — бац! — отравили дамочку. Или взять вашего шурина. Он ведь, судя по прошлым главам, не особенно был к вам расположен, да?

— Допустим, и что их этого следует? — дрогнувшим голосом вопросил Толстяков.

— А то, что сегодня ночью его застрелили. Интересное дело получается: сидит человека дома, романчик пишет, затем идёт на почтамт и сам себе шлёт письма, отводя от себя таким образом подозрение, а потом преспокойненько убивает людей. Правда, перед этим он отдаёт на съедение собакам собственного кота и поливает якобы любимую пальму керосином. Согласитесь, не такие уж и большие жертвы. И, кстати: есть ли у вас пишущая машинка?

— Да, есть, но какое это имеет отношение к убийству Пантелеймона? — побледнев как высохшая известь, уточнил газетчик.

— А такое… — запнулся Дериглазов — самое, что ни на есть важное!

— Послушайте, вы, в самом деле, подозреваете Сергея Николаевича? — глядя в упор на Дериглазова, сухо осведомился Ардашев.

— Глупо подозревать, когда и так всё очевидно.

— Простите, сударь, вы вообще в своём уме?

— Городовой! Городовой! — истошно завопил мировой судья, указывая на присяжного поверенного. — Арестовать его!

Страж порядка развернулся и уже направился к адвокату, как пристав взмахом руки дал ему знак остановиться.

— Мне кажется, Арсений Иванович, вы выбрали не лучшее время для высказывания подозрений, которые я, к тому же, не разделаю, — с укором заметил Закревский. — Не обессудьте, господа.

— Честь имею кланяться, — попрощался Ардашев.

— Да, пора в больницу, — грустно вымолвил Толстяков. — Нас ожидают печальные дни.

Ландо покатилось по набережной. И день был жаркий, и небо синее, и чайки носились над морем, крича, точно оплакивая, ещё одну грешную душу, ушедшую этой ночью в небытие.

Прощались с Пантелеймоном Стаховым не на третий, а на второй день. Жара стояла невыносимая, и по дому стал распространяться приторно-горький трупный запах. Гроб вынесли на улицу.

Податной инспектор лежал во фраке, точно манекен. Дырку во лбу замазали глиной и припудрили, но левый глаз посинел, и почти вылез. Екатерина Никитична выплакала все слёзы и теперь тихо сидела на приставленном к гробу стуле.

Народу собралась много. Большинство, из пришедших проститься, не знали покойного и наносили визит либо из любопытства, либо из уважения к Толстякову. Одни клали цветы и венки, другие бросали в тарелку ассигнации. Хоронить усопшего решили на местном кладбище, поскольку довезти тело в столицу не было никакой возможности.

В полдень прибыла похоронная карета, убранная траурными попонами, и четвёрка лошадей повезла останки Стахова в храм Святого архангела Михаила на отпевание.

Уже стоя в церкви рядом с супругой и слушая «Трисвятое» диакона, Ардашев грустно размышлял о бренности мирского бытия, о смысле вечного карабканья по ступенькам судьбы: «Смерть приходит чаще всего неожиданно, и человек, понимающий, что дни его сочтены, с удивлением видит, что он проспал, продремал свою жизнь. Вроде бы ты и на службу ходил, и детей воспитывал, но всегда мечтал о встречах с далёкими странами и островами, о том, что рядом с тобой будет просыпаться любящая и преданная красавица с глазами-блюдцами и ресницами-бабочками, а ночью, после сумасшедшей любви, она заснёт на твоём сильном мужском плече. А дети? Пойдут ли они, плача, вслед за гробом? Навестят ли через год-два твою могилу, присядут ли рядом и помолчат? Вспомнят ли они твою теплоту, добро и ласку, или зарастёт холмик лопухами и лебедой? В чьих мыслях ты останешься? Кому будешь сниться? Кто зажжёт свечу в храме за упокой души твоей и помолится о её небесном благоденствии? Есть ли сейчас на земле, пока ты жив и здоров, вокруг тебя такие люди? А если их нет, то стоит ли и дальше продолжать жить по старинке, ежедневно принося в жертву своё время, здоровье и ум? Действительно ли люди, коих ты называешь «близкими» так близки тебе? Не лучше ли сейчас, пока ещё не поздно, плюнуть на ежедневную рутину и, сбросив ярмо обязанностей, заняться тем, к чему лежит душа и стремится сердце? Много ли тебе надо в этой жизни? Ведь так давно ты мечтал прочитать всего Толстого и Чехова, написать лучший роман или нетленную пьесу. Кто знает, возможно, в тебе живёт нераскрытый литературный классик или великий художник? Дерзай, твори, пока жив, наполняй свой ум красотой бессмертной русской литературы или наслаждайся живописью, словом, живи в своё удовольствие, пока ты на земле».

Люди подходили к усопшему, кланялись и совершали крёстное знамение.

Догорели свечи. Дьяк накрыл тело саваном и домовину вновь погрузили в похоронную карету.

Траурная процессия добралась до кладбища.

Когда гроб опускали на верёвках, вниз сорвался небольшой камень. Послышался глухой звук, точно в оконное стекло ударился слепой голубь.

Толстяков сказал короткую прощальную речь, и люди стали бросать пригоршни земли. Заскрипели лопаты, и могильщики, насыпав холмик, вкопали деревянный крест.

У могилы вся в слезах стояла жена Толстякова — родная сестра убиенного. Сама же вдова, Екатерина Никитична, в чёрном траурном платке, едва держалась на ногах. Вероника Альбертовна успокаивала её, как могла.

— Простите за беспокойство, — послышался знакомый голос.

Толстяков и Ардашев обернулись. К ним подошёл пристав Закревский и сказал:

— Господа, мы проверили всех прибывших в Сочи за последнюю неделю. Фамилии лиц, из названного вами списка возможных подозреваемых, в ведомостях по оплате курортного сбора не значатся. Петражицкий никуда не уезжал. Он дома. Телефонную трубку берёт горничная и всем говорит, что его нет. Об этом девка проболталась приказчику табачной лавки, где она покупает папиросы для Петражицкого. Говорит, что тот закрылся в комнате и заканчивает какую-то повесть. Велел его не беспокоить. Мне стало это известно от агента сыскного отделения Петербурга, куда я позвонил. Думаю, со дня на день он появится в «Петербургской газете» со своим новым творением. А вот с Глаголевым сложнее. Последние сведения о нём значатся ещё по Петербургу. А дальше — тишина, как в омут канул. Имение его родителей мы пока не нашли. Он не задерживался полицией и не был осужден. Если Глаголев в Сочи, и если он Бес, то, скорее всего, обзавёлся поддельным видом. — Полицейский помолчал немного и тихо прошептал. — Я понимаю, как вам тяжело, но не могли вы обратить внимание на присутствующих? Вполне вероятно, что неуловимый преступник среди них.

— Да-да, хорошо, — вымолвил издатель, окидывая обступивших его людей рассеянным взглядом.

Народ стал потихоньку расходиться. Сергей Николаевич, помня просьбу Закревского, словно ледокол, разрезал толпу, разглядывая людей. Вдруг он остановился, глядя на человека, спешившего к ожидавшей его пролетке. Незнакомец слегка прихрамывал.

— Рудольф Францевич! — возгласил он. — Рудольф Францевич! Постойте!

Но названный господин уже забрался в пролётку.

— Куда вы?! — закричал газетчик. — Остановитесь!

Коляска, поднимая клубы дорожной пыли, понеслась прочь.

— Кто? Кто это был? — догнав Толстякова, спросил Закревский.

— Аненский, то есть Петражицкий.

— Вы уверены? — недоверчиво, спросил полицейский.

— Конечно! — категорично взмахнул рукой издатель.

— Но этого не может быть! Он в Петербурге. Я это точно знаю.

— Значит, ваши сведения ошибочны! — затряс головой Толстяков, и его губы дёрнуло судорогой.

Через три дня Кривошапка позвонил Толстякову и сообщил, что Аненский приходил в «Петербургскую газету» с новой повестью, которая, как и прежние, оказалась весьма посредственной.

— Вот так реприманд! — вешая трубку телефона, вымолвил издатель. — А я-то был уверен, что это был он.

— Однако вы видели его только со спины? — спросил адвокат.

— Ну да.

— А как вы поняли, что это Петражицкий?

— Так он же прихрамывал на правую ногу точь-в-точь как Рудольф Францевич.

— Вероятно, злоумышленник, зная эту особенность Петражицкого, и решил вас обмануть, хотя… — не докончив фразы, присяжный поверенный полез за коробочкой ландрина, но передумал, и убрал её обратно.

Все дни в доме царила скорбная атмосфера. Прислуга ходила на цыпочках, не смея лишний раз потревожить хозяев. Не было слышно ни смеха, ни весёлых разговоров. Даже борзая Клюква, будто сочувствуя горю, не клянчила еду, а лежала тихо в сторонке, на половике.

Сергей Николаевич уговорил вдову погостить в имении до самых холодов. Екатерина Никитична согласилась, поскольку после смерти мужа осталась практически без средств к существованию. По всему было видно, что она готова жить на вилле постоянно и следить за парком и домом. Такое положение дел устраивало Толстяковых. Теперь можно было уезжать в столицу, не боясь недосмотра прислуги и воровства управляющего.

После убийства Пантелеймона Стахова пристав Закревский стал заходить чуть ли не каждый день. Он пил чай и рассказывал о своей службе. Как выяснилось, главный сочинский полицейский уже два года, как овдовел. Жена умерла при родах, и ребёнка тоже спасти не удалось. Постепенно всем стало понятно, что к вдове он испытывает симпатию. Нельзя сказать, чтобы она к нему благоволила, но и не была совсем безразлична.

В субботу, тринадцатого июля, через неделю после убийства, Толстяков в компании Ардашева сидел на террасе и, просматривая свежий «Сочинский листок», дымил папироской. Клим Пантелеевич внимательно читал, купленного в лавке, «Витязя в тигровой шкуре».

— Неспроста-неспроста, — задумчиво проговорил Толстяков.

— Вы о чём, Сергей Николаевич? — присяжный поверенный оторвался от книги.

— Да вот наткнулся на статью. Послушайте: «Английский круизный пароход «The Оcean», следующий из Саутгемптона в Константинополь, продлил маршрут и направился в Россию. Конечной точкой его прибытия будет теперь Одесса, откуда он вновь вернётся в Константинополь и заберёт пассажиров. Изменение курса произошло по просьбе английского промышленника, известного своими экстравагантными поступками, сэра Чарльза Блэкстоуна. Весь дополнительный отрезок пути от Константинополя до Одессы и обратно он оплатил наличными в кассу пароходной компании. Более того, мистер Блэкстоун согласился нести расходы по размещению в отеле Константинополя тех вояжёров, которые не захотели плыть в Одессу, а остались в Турции ожидать возвращения парохода. Это не первая странная выходка английского миллионера. Несколько лет назад он прославился тем, что выкупил у известного коллекционера А. Фаберже по баснословной цене пятьдесят первый пробный оттиск первых почтовых российских марок. Точная сумма сделки не разглашается. Однако согласно данным бельгийского филателистического журнала «Timbre post» речь может идти о десятках тысяч английских фунтов. Объяснить цель визита в Россию британец отказался». — Главный редактор отложил газету и сказал: — Много бы я отдал, чтобы узнать, зачем этот нувориш направился к нам.

— Не могу понять, почему это вас так волнует, — с полным безразличием произнес адвокат.

Толстяков не успел ответить, как появилась горничная и сказала, что его просят к телефону. Сергей Николаевич поднялся и быстро прошёл в кабинет. Не прошло и трёх минут, как он вернулся и, закурив папиросу, вновь сел в кресло.

— Всё прояснилось, — выпустив дым в потолок, сказал он.

— Что «всё»? — не понял Ардашев.

— Мне только что звонил сын бывшего начальника Тифлисской почты Александр Петрович Фогель. Он отыскал «русскую унику» и приглашает меня принять участие в аукционе, который пройдёт в Тифлисе во вторник. Он же и уведомил телеграммой этого британца, который примчался, в Одессу, очевидно, для того чтобы пароходом добраться до Поти или Батума, а оттуда по железной дороге — в Тифлис. Нам нельзя терять ни минуты. Мы должны опередить Блэкстоуна и прибыть первыми. Ясно, что мои финансовые возможности смехотворны по сравнению с этим англичанином. Поэтому надобно убедить Фогеля, продать марку мне. Она — достояние России и должна остаться в нашей стране. Ни в коем разе нельзя допустить проведение открытого аукциона. Фогель просил, чтобы я остановился в гостинице «Вентцель». Именно там он меня и найдёт.

— Простите, но не могли бы подробнее объяснить, о чём идёт речь?

— Извольте. Марка, о которой идёт речь, уникальна, хотя и выглядит неказисто: без зубцов, выполнена рельефной печатью; в середине её расположен герб Тифлиса, а над ним — двуглавый орёл с опущенными вниз крыльями; герб заключён в тонкий круг, вписанный в двойную квадратную рамку, а на ней надпись: «Тифлис: городс: почта 6 коп:». В углах между рамкой и кругом, расположены по два скрещивающихся почтовых рожка. Впервые о ней вспомнили ещё в восьмидесятых годах прошлого века. С тех самых пор её и ищут. Однако поиски оказались тщетными. Она есть во всех каталогах, но вживую её никто никогда не видел. И я, и этот Блэкстоун не раз помещали в Тифлисских газетах объявления о желании купить её. В «Кавказском календаре» за 1858 год, изданном наместником на Кавказе, мне удалось найти «Правила для городской почты в Тифлисе и развозки на дом журналов и газет». Так вот в них написано, что при местной губернской почтовой конторе учреждено особое отделение городской почты, в котором «продаются штемпельные бумажные печати, имеющие свойство облатки, с платою за каждою по 6 копеек». Эта марка клеилась к каждому письму, подтверждая, что оно оплачено. В тех же правилах указывалось, что доставка корреспонденции в Коджоры и обратно в Тифлис оплачивается тремя шестикопеечными марками.

— Коджоры? Насколько я осведомлён, там находилась летняя резиденция Кавказского наместника?

— Верно. Она и сейчас там. Считается, что эта марка Тифлисской городской почты была единственной в обращении с конца 1857 года до первого марта 1858.

— Ею пользовались всего три месяца?

— Три или четыре. Допускаю, что она начала выпускаться с первого ноября 1857 года. Точных данных у меня нет. Но первого марта 1858 года уже вышли общегосударственные российские марки. Так вот: её печатали в типографии наместника полосками по пять штук. А чтобы избежать подделок, прибегали к рельефному рисунку (теснению), исполняемому ручным способом. Я дважды ездил в Тифлис, и мне повезло: разыскал сына Фогеля, который только что звонил. Он живёт там по сей день, и тоже служит на почте, как и его отец, но только в Коджорах. Служебной карьеры не сделал и ходит в титулярных советниках. В публичной библиотеке мне попалась небольшая выдержка из газеты «Кавказ» за четырнадцатое июля 1857 года. В ней говорится об открытии экипажно-почтового сообщения между Тифлисом и Коджорами.

— Стало быть, «Тифлисская уника» — первая марка Российской империи?

— Совершенно верно. Кстати, Тифлисский почтамт выпускал и собственные конверты. На государственных помещался герб Российской Империи, а на тифлисских — герб Тифлиса. Мне удалось раздобыть один, но он без марки. Позже, во время второй поездки я узнал, что автором её рисунка был художник Каханов. К сожалению, его следы затерялись. Вообще, как мне рассказывали, дорога из Тифлиса в Коджоры узкая, проходит под скалами по самому края обрыва, там частые камнепады, и потому эти восемнадцать вёрст почтовые кареты преодолевали с большим трудом. Отсюда и такая цена за пересылку корреспонденции.

— А откуда взят номинал в шесть копеек?

— В номинал марки включили стоимость пересылки внутри города (пять копеек) и добавили затраты на её изготовление (одна копейка). Всего — шесть.

— Насколько мне известно, изъятию почтовых марок из обращения всегда предшествует официальное сообщение в газетах. Встречали ли вы его?

— В том-то и дело, что я его не нашёл. Отсюда сделал вывод, что марками пользовались до полного исчерпания тиража. А это, возможно, ещё семь-восемь лет. Значит, они могли гулять вплоть до 1866 года наравне с общегосударственными. Однако это никак не преуменьшает ценность «Тифлисской уники». Сами марки не выходили за пределы Кавказа, и, вероятно, наместник не счёл нужным помещать в газетах сведения об их изъятии. Ведь они печатались за казённый счёт, и выбрасывать на ветер государственные средства, затраченные на их изготовление, посчитали ненужным расточительством.

— Во сколько вы оцениваете её стоимость?

— Трудно сказать. Здесь всё зависит от Фогеля. Я готов заплатить за неё три-пять тысяч рублей. Поверьте, для марки, пусть даже и первой российской, это хорошая цена. — Толстяков резкими толчками затушил в пепельнице папиросу и сказал: — Поедемте со мной, Клим Пантелеевич, я вас очень прошу. Мы должны опередить этого англичанина. Доплывём до Поти. А оттуда на поезде — в Тифлис. Я столько сил положил, чтобы отыскать эту унику… Да и после всех неприятностей и бед, обрушившихся на мою голову, хотелось бы хоть немного отвлечься. А путешествие, как известно, лучше всего разгоняет хандру. К тому же, Бес нас пока не тревожит. За женщин я не переживаю. Пристав Закревский — надёжная защита. Я поговорю с ним сегодня. Попрошу не оставлять наших дам в одиночестве. Думаю, он будет только рад моей просьбе. Только вот отправляться надобно сегодня. Нам нельзя пропустить вечерний пароход в Поти.

— Я согласен. Но прежде я съезжу в город. Одолжите мне ландо?

— Экипаж всегда в вашем распоряжении.

— Спасибо.

— Это я должен быть вам благодарен. Откровенно говоря, не ожидал, что вы так быстро согласитесь.

— Право, Сергей Николаевич, не стоит. Во-первых, я засиделся на одном месте, а во-вторых, надеюсь, что наша поездка поможет ускорить поимку преступника. По всем вероятиям, он отправится за нами.

— Вы так считаете? — упавшим голосом проронил Толстяков.

— Несомненно. Бес поднял ставки в игре и пойдёт на риск. Не удивлюсь, если он уже знает о вашем желании совершить вояж в Тифлис.

— Но как? Как ему это может быть известно, если мы только что это решили? Вы думаете, что он среди прислуги или нанятых работников? Этого не может быть….

Клим Пантелеевич не успел ответить, так как прямо перед террасой неожиданно появился сторож.

— Ось, ваше благородие, знову ци аспидские лысты пид хвирткою валяються. Та коли ж цей бис египетський вгамуеться?[16] — в сердцах проронил он и протянул конверт.

— Что? Ты сказал Бес? — побледнев, как веленевая бумага, спросил газетчик.

— А хто ж ще? Самий, що ни на е диявол. Адже скильки душ занапастыв![17]

— Да откуда тебе это известно? — не успокаивался Сергей Николаевич.

— Не гнивайтеся, пане, — добродушно улыбнулся старик, — про це, вважай, весь посад гутарыть.[18]

— Ладно, ступай, — махнул рукой хозяин имения и надорвал конверт. Внутри находилось открытое письмо с фотографией могилы А.С. Грибоедова в Тифлисе. На обороте было напечатано:

Пароход «РОПиТа» «Император Николай II» принял последнюю фелюгу, перевозившую пассажиров от сочинского причала, и, издав длинный гудок, лёг на заданный курс.

Красный солнечный шар опустился над морем, озарив небо девственным нежно-розовым светом. Низкие облака зависли над водой, вобрав в себя и тёмную синеву опускающихся сумерек и тишину уходящего дня. Прибрежные горы, заросшие густой зеленью деревьев, казались карликами по сравнению с рядами снежных вершин, сиявших то лиловым, то красноватым отблеском.

Пароход имел шестьдесят одно место в каютах первого класса и тридцать девять во втором. На крытой тентом, палубе было отведено двести сорок пять мест для пассажиров третьего класса. Одна паровая машина мощностью в три тысячи четыреста лошадиных сил обеспечивала скорость в двенадцать с половиной узлов. Построенный в Англии в 1895 году «Император Николай II», считался вполне современным судном, исколесившем к тому времени не только всё Средиземноморье, но и добравшийся аж до самого Владивостока. Билет от Сочи до Поти стоил семь рублей восемьдесят копеек, но для первого класса был ещё и дополнительный сбор за ресторан.

Клим Пантелеевич Ардашев, стоявший на палубе, пожалел, что не обладает даром художника. Ведь чёрно-белый фотографический снимок не в состоянии передать всю природную красоту уходящего дня. С того момента, когда солнце спряталось, минуло всего несколько минут, а морской пейзаж изменился до неузнаваемости. И только горизонт ещё сохранял остатки солнечного света. Широкая жёлто-оранжевая полоса, будто проведённая кистью живописца, отделяла грустную рябь моря от разведённого синькой вечернего неба.

Толстяков, казалось, не замечал всей этой красоты. Он дымил папиросой и всё приставал к присяжному поверенному с вопросами о том, что тот собирается предпринять по прибытии в Тифлис. Ардашеву совсем не хотелось тратить время на бесполезную болтовню, и он, извинившись, спустился в каюту.

Через иллюминатор ещё виднелось море, и различалось небо. Клим Пантелеевич достал тетрадь и вечное перо. Настроение благоволило к творчеству, и он вывел первые два предложения: «В городе уже царила настоящая тёплая весна, какая бывает в Ставрополе только в середине апреля. Абрикос уже отцвёл, но аромат недавнего цветения ещё стоял в воздухе и манил…».

Однако что-то мешало сосредоточиться, и мысли возвращались к событиям сегодняшнего дня. Присяжный поверенный, в который раз отдавал должное изощрённости Беса, устроившего смертельную игру длиною в несколько недель и уже унёсшую три жизни. «Весьма возможно, что вся эта кутерьма с тифлисской маркой затеяна Бесом. Но как тогда быть со звонком Фогеля? Неужто он заодно с преступником? А что если Фогель и Бес — одно и то же лицо? Вопросов больше, чем ответов. Но гадать не в моих правилах. Пожалуй, лучше лечь спать. Завтра будет видно».

Ночью пароход сделал две остановки: в Гаграх, а потом, уже рано утром — в Сухум-кале. Судно стояло на рейде, и пассажиров, как почти везде на Черноморском побережье, встречали турецкие фелюги и доставляли на берег.

Временами Ардашев просыпался, глядел на часы, и вновь погружался в сон. Он пробудился от какого-то шарканья над потолком. Приведя себя в порядок, адвокат поднялся наверх. Оказалось, что это матросы мыли швабрами палубу, и целые вёдра морской воды подымались из-за борта и выливались на пол.

За кормой водопадом струились белые волны, оставляя за собой широкую дорогу шипящих пузырей. Светло-зелёная вода казалась прозрачной, а даль — голубой. Бледное утреннее небо сливалось на горизонте со спокойным морем.

Пассажиры третьего класса уже проснулись, и теперь пили чай вприкуску. Кипяток разливали из большого металлического чайника. Тут же стояли клетки с живностью: поросята, гуси, утки, куры и чья-то собачонка, отчаянно лаявшая на всю эту живность, которая её высокомерно не замечала.

Добравшись до форштевня, Клим Пантелеевич посмотрел вниз: острый нос корабля с шумом разрезал изумрудную воду, образуя по обе стороны, два шипящих фонтана. Рядом, параллельно курсу, скользили дельфины. Они выныривали, выпрыгивали наверх и снова плыли вперёд, точно соревнуясь с железной машиной. Адвокат невольно залюбовался игрой этих милых существ. А на небе уже появилась чёрная туча. Её принёс откуда-то северный ветер, и бесформенная громадина росла, будто на дрожжах.

— Вижу, вы уже бодрствуете, — раздался за спиной знакомый голос.

Это был Толстяков.

— Да, отлично выспался.

— И всё-таки, дорогой друг, вновь прошу вас: откройте мне тайну, куда вы ездили вчера вечером?

— В редакцию «Сочинского листка», поместившего на своих страницах статью об этом Чарльзе Блэкстоуне.

— Но зачем?

— Хотел узнать, откуда у них появились сведения о прибытии «The Ocean» в Одессу.

— И что же?

— Репортёр, написавший этот материал, куда-то исчез, но главный редактор заверил меня, что получил сии известия непосредственно из Одессы. Я попытался выяснить название газеты, но — тщетно. Никто толком ничего не знает. Признаюсь, но мне это кажется странным, ведь статья свежая.

— То есть, вы хотите сказать, что никакого англичанина в Одессе нет? — тревожно забегав глазами, спросил Толстяков.

— Не знаю, — безразлично проговорил Ардашев, — но что это меняет? Нам надобно продолжать вояж. Единственное, что меня беспокоит — это полная неопределённость. Я боюсь, что Бес рядом с нами. И в любой момент может произойти всё, что угодно. Поэтому, в очередной раз прошу вас быть осторожным и, по возможности, старайтесь держаться в поле моего зрения. Нелишним будет, если вы присмотритесь к первому и второму классу (про третий класс я не говорю; этих пассажиров очень много). Вдруг окажется, что вы увидите знакомое лицо?

— А что, если преступник проникнет в мою каюту? — глотая волнение, осведомился газетчик.

— Что ж, тем хуже для него.

— Позвольте узнать почему?

— Потому что вы его застрелите.

— Я?

— Да. У вас же есть револьвер?

— Безусловно.

— Надеюсь, вы его носите с собой?

— Не совсем… Я оставил его в саквояже.

— Помилуйте, Сергей Николаевич, так нельзя. Оружие всегда должно быть с вами.

— Я сейчас же схожу в каюту.

— Думаю, это можно сделать и позже. — Присяжный поверенный щёлкнул крышкой золотого Мозера и добавил: — Завтрак начался четверть часа назад. Пора и нам утолить голод.

Толстяков кивнул и проследовал в ресторан за адвокатом.

Стол для пассажиров первого класса отличался завидным разнообразием: осетровый балык, солёные грузди, маринованный судак, копчёный язык, холодные паштеты, русские блины, яйца всмятку, сосиски из щуки, макароны с ветчиной и пармезаном, венские колбаски, крепкий бульон с пирожками, запечённый картофель с селёдкой, жардиньер, кофе, чай, бисквиты и печенья. Для холодных закусок подавалась водка старая «Ерофеич», водка рябиновая, водка полынная и ратафия; в середине завтрака рекомендовалось откушать мозельвейну, рейнвенских или бургонских вин, а так же дамский пунш или глинтвейн.

Изрядно насытившись, Толстяков закурил папиросу и, сделав несколько глотков кофе, проронил:

— Спору нет — и водка замечательная, и закуски к месту, и вино… Однако пить с утра — моветон. Не находите?

— Отнюдь. Ведь всё зависит от количества. Рюмка водки под маринованные грузди лишь улучшила нам настроение, а бокал рейнского вина в конце завтрака придал наступающему дню лёгкий шарм. К тому же, часа через четыре мы доплывём до Поти, и обедать уже придётся на берегу. Кстати, вы не заметили в ресторане никого из тех, кого видели раньше?

Газетчик покачал головой.

— А среди пассажиров второго класса?

— Нет.

— Что ж, тогда остаётся предположить, что Бес едет третьим классом.

— Так давайте осмотрим всех!

— И как вы себе это представляете? Обойти почти две с половиной сотни людей, пристально всматриваясь им в глаза? Но даже, если и представить, что вы узнаете в ком-то, допустим, студента Глаголева, то какие доказательства его вины вы сможете ему предъявить?

— Собственно, никаких, — развёл руками Толстяков. — Но что же тогда делать?

— Ничего. Есть старая восточная мудрость: «Если не знаешь, куда идти, то лучше остаться на месте. Тогда не угодишь в яму». Так что пока давайте исходить из того, что этот английский нувориш действительно отправился в Одессу, а оттуда на пароходе Крымско-Кавказской линии в Поти. Но не будем забывать, что у него обязательная остановка в Ялте. Стало быть, мы, если и не опережаем британца, то, во всяком случае, и не отстаём от него.

Неожиданно пол накренился, и у кого-то со стола упала вилка. Толчок повторился. Ветер ворвался внутрь, и заколыхались занавески.

— Что это? — испуганно пролепетал Толстяков.

— Полагаю, начинается шторм.

— Но ведь у нас надёжное судно, правда? — с тревогой в голосе спросил газетчик.

— И относительное новое. Для парохода семнадцать лет — не срок.

— Откуда вам известны такие подробности?

— Я разговаривал с капитаном.

— А шлюпок на всех хватит?

— Не волнуйтесь, после гибели «Титаника» этому виду спасения уделяют особое внимание. А что вы так переживаете?

— Стыдно признаться, но я плохо плаваю. Устаю быстро.

— Это не беда. Наверняка, здесь достаточно пробковых поясов. Но, поверьте, до этого не дойдёт. Сильные шторма случаются в здешних местах и летом. Но, как правило, они не продолжительные. Пожалуй, стоит посмотреть на высоту волн.

— Нет уж, увольте. Я лучше опущусь в каюту. Что-то меня начинает подташнивать.

— Как знаете. На всякий случай держите свой бульдог наготове.

— Да-да, не волнуйтесь. Я помню ваш совет.

Толстяков ушёл.

Допив кофе, присяжный поверенный поднялся на палубу. Пароход качало. Волны, и впрямь, были высокие. Вода поменяла цвет, и из изумрудной превратилась в чёрную. Ветер настойчиво трепал брезент, закрывавший ту часть палубы, где расположились пассажиры третьего класса.

— При таком шторме, мы в Поти не войдём, — послышался сзади чей-то голос.

Ардашев обернулся. Перед ним стоял господин неприметной наружности в котелке и тёмной пиджачной паре. Он носил усы и бороду.

— Позвольте узнать почему?

— Там слишком узкий проход внутрь порта. Во время морских волнений это весьма опасно для судов, да и длина брекватера недостаточная. Из-за всех этих недостатков капитаны и не хотят заходить в Поти во время шторма. Да и места у причала иногда на всех не хватает.

— И как же быть? — вопросил Ардашев, пытаясь разглядеть собеседника.

— Да как обычно. Всех высадят в Батуме. Те, кому нужно в Поти, а таких меньшинство, поскольку основная масса пассажиров плывёт туда, чтобы затем пересесть на поезд, доберутся по побережью. Расстояние немногим менее ста вёрст. Остальные поедут на Батумский вокзал. А вы, простите, куда направляетесь?

— В Тифлис.

— Нам по пути…

Не успел незнакомец договорить фразу, как сзади послышался крик:

— Клим Пантелеевич! Клим Пантелеевич!

— Простите, кажется, меня зовут, — извинился Ардашев и зашагал к рубке.

Ему навстречу бежал Толстяков. Перекрикивая шум волн, и боязливо озираясь кругом, он пролепетал:

— Преступник пробрался в мою каюту!

— Простите, кто?

— Бес!

— С чего вы взяли?

— Вот, смотрите, — он протянул полоску бумаги.

— «Скоро будет каркать ворон близ твоей могильной сени», — вслух прочитал адвокат. Подняв глаза, он спросил: — А где вы нашли её?

— На столе.

— А револьвер был в саквояже?

— Да. Но он его даже не открыл! Представляете, как повезло!

— Бульдог при вас?

— Безусловно! — Толстяков вынул из кармана револьвер.

— Позволите?

— Конечно!

Ардашев огляделся по сторонам и, убедившись, что никого по близости нет, взвёл курок, направил оружие за борт и нажал на спусковой крючок. Выстрела не произошло. Он вновь нажал на спуск и опять осечка. Используя шомпол, Клим Пантелеевич вынул патрон и поднёс его к глазам.

— Всё ясно, — заключил адвокат. — Бес, с помощью плоскогубцев, кои бывают в перочинных ножах, вынул пули и высыпал порох, а затем вновь вставил их в патрон.

— Но зачем? — воскликнул обладатель бульдога, но вдруг осёкся и вымолвил: — Простите за глупый вопрос. Я всё понял. И что же теперь делать?

— А у вас есть запасные патроны?

— Как-то не подумал и оставил их дома.

— Что ж, придётся купить в Тифлисе.

— А что вы скажете насчёт записки?

— Скажу, что Бес неплохо подготовился к поездке и, как обычно, всё продумал заранее. Ведь текст напечатан на той же самой пишущей машинке, которой он пользовался раньше. К тому же, он уверен в своём превосходстве настолько, что даже оставил вам ваше оружие. А вот с Руставели он поступил непорядочно: слово «моей» изменил на «твоей». Так нельзя относиться к авторскому тексту.

— Простите?

— Первоначальная строка в поэме «Витязь в тигровой шкуре звучит несколько иначе: «Скоро будет каркать ворон близмоеймогильной сени». Думаю, что здесь он зря внёс поправку. Ему, и правда, недолго осталось бременить землю.

— Ох, если бы вы знали, дорогой Клим Пантелеевич, как я жду этого часа! Наконец-то я бы зажил спокойно. А то ведь всё перевернулось с ног на голову. Эти неприятности, кажется, скоро доконают меня. — Он посмотрел на Ардашева жалостливыми глазами: — Вы не позволите мне до Батума посидеть в вашей каюте? А? Ведь этот Бес может вытворить всё что угодно, а револьвер у меня не в порядке.

— Буду рад, если вы почтите меня своим присутствием. Я прихватил с собой походные миниатюрные шахматы, но случая воспользоваться ими не было. Надеюсь, мы сыграем несколько партий?

— С удовольствием. Правда, я давно не садился за доску.

— Не беда. Шахматы и бильярд замечательны тем, что в них почти невозможно разучиться играть. Две-три партии и мастерство возвращается снова. До Батума нам плыть, по меньшей мере, тридцать миль, и время есть.

Спутники направились вниз, и вскоре шахматная баталия обрела настолько острый характер, что игроки не заметили, как прекратился шторм. Пароход, сбавив ход, вошёл в батумскую гавань и пришвартовался к пристани.

На берегу светило солнце, и ветра почти не было. На Черноморском побережье погода может меняться почти мгновенно.

Признаться, с моря город не производил приятного впечатления. Туапсе, Сочи или Сухуми смотрелись значительно живописнее. Сам Батум раскинулся на равнине Кахабери, которая к морю имеет едва заметный уклон. Но далёкие Кахаберийские горы всё же придавали некоторое очарование местному пейзажу. И вода цвета синего яхонта, казалось, впитывала в себя всю необъятную голубизну южного неба.

Бухта впечатляла. В порту было две гавани — нефтяная и каботажная. Набережная нефтяной гавани казалась бесконечной и мол тянулся на двести саженей. Совсем неподалёку возвышался маяк. Пришвартованные пароходы, точно солдаты, стояли в ряд, друг за другом на некотором расстоянии от берега, а у самого пирса замерли фелюги, баркасы и каюки. Лодки, перевёрнутые верх дном, точно заснули и лежали на берегу.

На пристани царило оживление. Грузчики, носильщики, извозчики, торговцы снедью, и пассажиры смешались в одной труднопроходимой толпе. На портовых сваях висела тина. Её аптекарский запах сливался с ароматом жареной баранины, молотого кофе и угольной пыли.

Клим Пантелеевич подумал, что если закрыть глаза, и попытаться угадать в какой же город прибыл «Император Николай II», то на ум сразу придёт Константинополь. Тот же непрекращающийся гам, такое же вавилонское столпотворение и гудки проходящих пароходов. Да и запахи те же. А вообще-то, почти все причерноморские города похожи.

Двухместный фаэтон долго искать не пришлось — извозчичья биржа располагалась неподалёку. До вокзала возница запросил всего тридцать копеек. Когда экипаж выехал на Мариинский проспект, то стало понятно, что около пристани находится лучшая часть города. Здесь высилась городская управа, Тифлисский банк, полицейское управление, Южно-Русский банк, Почтово-Телеграфная контора и самые дорогие магазины. Доехав до Шепелевской улицы, извозчик повернул направо. Через шесть кварталов показалось величественное двухэтажное здание вокзала с круглыми часами в самом верху.

Ещё тридцать пять лет тому назад город был турецким. С тех пор его улицы вымостили, посадили камелии, магнолии, камфорные деревья и пальмы, оснастили электрическим освещением. Объявление города порто-франко способствовало его быстрому развитию, несмотря на то, что этот статус продержался всего восемь лет. А последующее открытие новой линии железнодорожной ветки от Батума до Самтреди, соединившей Батум с Тифлисом и Баку, привело к новому росту отпускной торговли и, в частности, появлению керосинопровода Батум-Тифлис.

Дома, преимущественно, одно и двухэтажные, тесно лепились друг к другу боковыми стенами. Изредка встречались и трёхэтажные здания, бывшие, как правило, гостиницами, банками или Присутственными местами.

Поезд на Тифлис отходил вечером, и у вояжёров оставалось достаточно времени, чтобы насладиться восточным колоритом города.

— А не отведать ли нам шашлыка? — предложил Клим Пантелеевич. — Говорят, он здесь самый вкусный!

— Не скажѝте! Александр Дюма был другого мнения. Вы читали его «Кавказ»? Он описывает, как его угощали шашлыком в Кизляре. И именно те шашлыки называет лучшими.

— Помню, конечно. Но тот рецепт вызывает у меня некоторые сомнения.

— Отчего же?

— Во-первых, он предлагает порезать филейную часть баранины на куски размером с грецкий орех. Мне кажется, что в таком случае мясо слишком ужарится и потеряет сочность. Во-вторых, писатель говорит, что армяне, которые его угощали, на четверть часа клали мясо, посыпанное солью и перцем, в чашку с луком и уксусом, и только потом нанизывали на вертела и жарили на углях. В данном случае, подозреваю, что баранина была немолодая. Думаю, можно посолить, посыпать мясо специями, перемешать с луком и оставить на час-два. Но без уксуса. И этого, поверьте, будет вполне достаточно. Однако я предлагаю не рассуждать, а предаться чревоугодию. Билеты мы купили. Поезд лишь в восемь, и у нас уйма времени. Да и местное сухое вино, насколько я осведомлен, здесь отличное. Оно как нельзя лучше подходит к мясу.

— А вы искуситель, дорогой друг, — просиял газетчик. — И устоять перед вашим предложением невозможно.

— Знаете, на Востоке говорят, что лучший способ избавиться от соблазна — это поддаться ему. К тому же, я чувствую этот аппетитный запах. По-моему, неподалёку чадит жаровня. Видите тот дымок?

— Так давайте туда и направимся. Тем более, учитывая, что мы остались без обеда.

Шашлычник, бойкий мужчина лет тридцати пяти, казалось, всю жизнь только и занимался тем, что готовил это кавказское блюдо. Он жарил приличные куски баранины на древесных углях, потом, устелив блюдо тонким лавашем, выложил на него мясо, посыпал кислым порошком барбариса и обложил зелёным луком. Мальчишка официант, по всей видимости, его сын, подал шашлык на стол. Тотчас же появились приборы, простые стаканы и бутылка красного вина.

— Божественно! — пролепетал Толстяков, отведав приличный кусок жареной баранины.

— Вот-вот! А я что говорил! — усмехнулся присяжный поверенный и налил вина.

— Давайте выпьем за нашу победу над Бесом, — предложил Сергей Николаевич.

— Думаю, он не стоит того, чтобы мы вспоминали о нём во время такого замечательного времяпрепровождения. А в нашей победе вы не сомневайтесь. Я — хоть и не совсем скромно это звучит — никогда не проигрываю подобные дуэли.

— О да! Я знаю! И только на Господа и вас уповаю.

Когда с шашлыком и вином было покончено, вояжёры перешли к кофе. Здесь его готовили так, как нравилось Климу Пантелеевичу, по-турецки. Причём, мололи тут же, при клиенте, используя небольшие ручные мельницы, как раз такие, на которых мелят кофе в Константинополе. Одна порция — на одну чашку. А затем варили на горячем песке. Для этого приспособили другую, совсем небольшую жаровню. Ароматный и густой напиток подавали в маленьких чашечках на небольшом подносе. Сахар, кусочек рахат-лукума и стакан с водой стояли рядом.

Насытившись, Ардашев и Толстяков взяли извозчика и отправились осматривать местную достопримечательность — керосиновый склад Нобеля. По сути, это был целый городок, занимающий чуть больше одной квадратной версты.

На берегу моря кипела работа. Люди разных национальностей, начиная от чёрного, как гуталин, негра в красной феске, и кончая, белобрысым поляком, грузили пароходы. Гортанные звуки чеченцев, характерный говор англичан и грубый язык немцев напоминали присяжному поверенному Порт-Саид.

Наливные суда с разноцветными флагами всевозможных стран принимали керосин в свои баки прямо из цистерн. Голландские, французские, итальянские, греческие, турецкие пароходы грузили зерно, хлопок, рис, огромные связки сладкого дерева, из которого готовят лакричные конфеты, чай, плоды касторника и тюки кожи.

Тут же, совсем неподалёку, протянулась линия кабачков, кофеен и трактиров со струнными музыкантами, патефонами или музыкальными ящиками «Монопан».

Естественно, Толстяков не мог не посетить Городской сад, раскинувшийся на самом берегу озера Нурие-гель неподалёку от моря. И хотя он был весьма неплох — росли хамеропсы, магнолии, кипарисы и драцены, — но значительно уступал тому великолепию и разнообразию растений, которое можно было увидеть на его вилле.

На аллее встретилась весьма редкая в здешних местах, но распространённая на востоке процессия: три женские фигуры в чёрных чадрах с небольшим окошечком для глаз и мужчина в чалме и цветастом халате, шествующий, точно индюк, с гордым видом.

Прогулка по Батуму оживила у Ардашева воспоминания десятилетней давности, когда он выполнял тайные поручения МИДа в Османской империи. Вроде бы столько времени утекло, а будто вчера было… На память пришло и пребывание в полицейском участке Константинополя летом 1910 года, когда он путешествовал с женой на борту парохода «Королева Ольга». «Удастся ли оказаться там ещё или нет?» — размышлял адвокат, не подозревая, что всего через несколько лет он вновь ступит на землю этого древнего города, но уже не как путешественник, а как беженец, навсегда покидающий Россию и любимый, до спазм в горле, Ставрополь. Но всё это случится позже, а пока светило солнце и на бульваре фланировала беззаботно отдыхающая публика, искавшая развлечений, которых в городе было не так уж и много: купальни, два кинематографа с уже надоевшими фильмами да всегда пустующее здание для спектаклей. Своей труппы Батум не имел, а известные театры этот городок гастролями не баловали, предпочитая ему Ялту или Севастополь.

На небо легла радуга. Она коромыслом выходила из-за морского горизонта и терялась в облаках уже над самым берегом.

Поезд отходил вечером. Солнце только что спряталось, и на небе появился молодой месяц. Лёгкий морской бриз потушил жару.

На платформе Ардашеву показалось, что у станционного колокола под фонарём он заметил того самого незнакомца, который разговаривал с ним на палубе парохода во время шторма. Присяжный поверенный повернулся к Толстякову и спросил:

— Сергей Николаевич, а вы, случаем, не знаете вот того человека?

— Какого?

— Да куда же он подевался? Ведь только что стоял неподалёку? Ну да Бог с ним. Пора и места занимать.

Предъявив билеты, вояжёры поднялись в вагон первого класса.

Уже в купе Ардашев заметил на столе запечатанный конверт. Разорвав край, он вынул полулист бумаги и прочитал:

Извозчичья биржа, как и во многих других городах, располагалась на вокзальной площади. До гостиницы «Вентцель» возница затребовал шестьдесят копеек. Не торгуясь, Ардашев и Толстяков забрались в коляску. Пара разномастных лошадок покатила экипаж по мостовой Вокзального шоссе. Минут через двадцать вояжёры уже входили в четырёхэтажное здание лучшего в Тифлисе отеля на сорок номеров.

Присяжному поверенному выдали ключ № 25, а хозяин виллы «Надежда» получил № 26. Подъёмная машина с шумом и лязганьем доставила постояльцев на третий этаж.

Уже в коридоре адвокат сказал:

— Я думаю, Сергей Николаевич, будет лучше, если мы поменяемся комнатами.

— Зачем? — газетчик поднял недоумённый взгляд.

— Хотя бы потому, что пока вы не купите патроны, ваш бульдог бесполезен. А ночью — не дай, конечно, Господь, — всякое может случиться.

— Вы так думаете?

— Этого нельзя исключать.

— Что ж, хорошо, — Толстяков взял чужой ключ.

— И пусть даже коридорный считает, что вы живёте в моём номере. Я зайду за вами через полчаса. Не мешало бы поужинать.

— Да, — кивнул тот.

Уже в комнате Клим Пантелеевич прошёл на балкон и внимательно осмотрелся. Потом вернулся, открыл саквояж и, дёрнув звонок, вызвал лакея.

— Любезный, сорочка должна быть поглажена через двадцать минут. Вот тебе за труды, — он протянул рубль.

— Не извольте беспокоиться, — засиял коридорный. — Исполним в лучшем виде-с.

Горячая ванна освежила и придала сил. Ардашев едва успел накинуть шлафрок, как в дверь постучали.

— Всё готово-с, — коридорный передал белоснежную, пахнущую свежим паром рубашку. В другой руке он держал конверт. — Это вам. Просили-с передать.

— Кто? — забирая письмо, поинтересовался Клим Пантелеевич.

— Они не представили-с.

— Ладно, ступай.

Затворив дверь, адвокат вскрыл конверт. На белом листе чернел машинописный текст:

Ночь прошла без происшествий. Рано утром вояжёры наняли коляску и отправились в Коджоры, находящиеся в восемнадцати с половиной верстах.

Цивилизованный Тифлис с его трамваями, широкими проспектами, электрическими фонарями, бульварами, музеями, витринами дорогих магазинов, скверами и Присутственными местами скоро закончился. Да его, собственно, не так было и много: Михайловский и Головинский проспекты, Дворцовые и Графские улицы…

Город производил двоякое впечатление. Европейская жизнь здесь тесно переплелась с азиатской. И каждая из них текла своей рекой.

Народ уже давно проснулся, и весь двухсоттысячный муравейник шумел голосами разносчиков фруктов, молочников и чистильщиков обуви. Восточные кварталы, казалось, застыли, словно на картине, запечатлённой на полотне столетней давности.

По узким улочкам с домами, нависшими над дорогой выступами верхних этажей, и под решётчатыми окнами, сновали окрашенные хной персы, мингрельцы, лезгины, татары, турки и нухетинские арабы. Головы туземцев, точно грибы, покрывали лохматые бараньи шапки и лёгкие войлочные ермолки, расшитые шелками и золотом по ярко-красному фону.

Откуда-то издалека доносились звуки зурны и бубна. Повсюду властвовал запах жаренных кебаб, смешанный с хлебным ароматом чуреков и лавашей. Казалось, что все жители только и делали, что с самого раннего утра ели, пили и веселилось. Но такое мнение могло возникнуть лишь у гостей Тифлиса. Им было неведомо, что с первыми лучами солнца персы тулухчи — разносчики воды — спускаются по крутым склонам к Куре, чтобы, набрав живительной влаги в деревянные бочонки, закреплённые на их спинах широкими ремнями, карабкаться вверх. Там они заливали её в тулух — большой кожаный мех в форме воронки с кишкою для слива, — привязанный к спине «жерика» (мула). Сродни им — муши, то есть носильщики, с утра до вечера, перетаскивающие на спинах грузы, бывшие иногда под силу только лошади или ишаку. К слову, эти самые муши славились не только выносливостью, но и исключительной честностью. Не было случая, чтобы хоть один из них сбежал с чужой поклажей. Всё это от того, что они были связаны круговой порукой. И за проступок одного отвечал весь цех.

Другое дело «кинто», беспечные на вид, но сами себе на уме, и торговавшие, чем придётся. Этакие герои тифлисских улиц, праздношататели, не гнушающиеся ни мошенничеством, ни воровством, а проще говоря, проходимцы. От них все беды и недоразумения, случающиеся с приезжими.

На перекрёстках улиц сидели важные толстые мирзы — публичные писцы. Перед каждым стоял узенький деревянный ящичек с перьями, бумагой, чернильницей и ножичком.

Когда коляска выехала за город, солнце уже стало припекать, пришлось поднять полог.

Между Тифлисом и Коджорами несколько раз в день ходили почтовые и частные дилижансы. Первые отправлялись от почтовой станции, а вторые — от Эриванской площади. Но самый ранний из них пускался в путь только в восемь часов утра, что, естественно, не устраивало ни Ардашева, ни Толстякова.

В Коджоры можно было ещё добраться и по горной тропе верхом. Эта дорога тянулась всего десять вёрст, но была опасна не столько из-за рельефа местности, сколько из-за участившихся случаев разбоя. Дабы избежать нежелательных встреч, путешественники нередко пользовались услугами провожатого, своеобразного телохранителя, которого здесь именовали словом «чапар».

Шоссированная дорога миновала Сололакскую гору, затем спустилась в Табаханский овраг и после нескольких зигзагов, у почтового столба с отметкой «13», достигла селения Табакмелы.

Вскоре, через три или четыре версты, встретился экипаж с возницей, но без пассажира. Извозчики перекинулись между собой двумя фразами и разъехались.

Проехав всего десять саженей, кучер неожиданно остановил коляску и на ломанном русском языке пояснил, что дальше путь закрыт, поскольку горный завал только что перекрыл шоссе в самом узком месте, где лошади даже не смогут развернуться. Потому дальше ехать он не может. По его словам, в данной ситуации до Коджор можно было добраться лишь по пешей горной тропе, пролегавшей по отлогому склону чуть выше верховой дороги. Этот путь был самый короткий.

— Что ж, в таком случае, мы пойдём пешком, — решительно заявил Ардашев.

Отдав вознице два рубля, путники вкарабкались вверх.

Действительно, на высоте пяти саженей проходила тропинка. Когда миновали заросли терновника, взору путешественников предстала страшная картина: несколько огромных кавказских собак, рыча, рвали чьё-то уже бездыханное тело.

— Оставайтесь на месте! — скомандовал присяжный поверенный Толстякову, и, вынув из-под пиджака браунинг, решительно зашагал в сторону, где разыгрывалась кровавая драма.

Завидев новую жертву, три лохматых чудовища, словно соревнуясь друг с другом в скорости, кинулись навстречу. Клим Пантелеевич стал спиной к скале и, держа левую руку на уровне горла, хладнокровно прицелился. Раздались три выстрела, следующие один за другим. Первый пёс покатился кубарем, второй, скуля, завертелся на месте, третий упал на грудь и, точно пригвождённый к земле, испустил дух. Адвокат сделал несколько шагов, вскинул пистолет и вновь произвёл два выстрела. Четвёртая собака завалилась на спину и из её пасти хлынула кровавая пена. А последняя, визжа от боли, забилась в кустарник. Ардашев раздвинул ветви и спустил курок. Раздался выстрел. И только теперь он подошёл к растерзанному человеческому телу.

Разбрызганная вокруг кровь смешалась с дорожной пылью и, запёкшись на солнце, уже начинала твердеть. Голова жертвы почти отстала от туловища, но ещё держалась на кусках кожи. Внутренности вывалились из разорванного живота и лежали на земле. Правая голень белела открытой костью.

— Подойдите, Сергей Николаевич! — крикнул присяжный поверенный, убирая пистолет под пиджак. — Теперь можно.

Толстяков кивнул и зашагал, но как-то очень осторожно, словно боясь провалиться в ловчую яму.

— Боже! Это же Блэкстоун! — закрыв лицо руками, промолвил газетчик. — Как он тут оказался?

— Очень просто. Помня ваши слова о предстоящей встрече с Фогелем, он решил приехать первым и купить марку. Ни в каком аукционе англичанин и не собирался участвовать. Это был плохо скрываемый блеф. Но его погубила жадность и неумение держать слово.

— Выходит, вчера он меня обманул?

— Именно так. Но, как говорится, «God hates sinners», а по-нашему: «Бог шельму метит».

— Но откуда здесь взялись эти собаки?

— Вы забыли стихи Беса про пять голодных псов?

— Нет-нет, я помню, конечно. Но тогда, получается, что меня, а не британца должны были порвать на части эти мерзкие твари?

— Не только вас, но и меня тоже. Он поджидал нас, полагая, что мы не сможем справиться с собаками. И ему было невдомёк, что британец пройдёт здесь первым. Бес всё рассчитал: подготовил завал и держал наготове голодных псов, которых, как я полагаю, он купил у чабанов, и, вероятно, они успели к нему привыкнуть. Животных не кормили несколько дней, и они совсем озверели. Увидев человека, он отцепил верёвки, и пастушьи собаки понеслись.

— Разве Бес не понял, что англичанин — не вы и не я?

— Дело в том, что британец шёл с солнечной стороны, и потому Бес его не разглядел. Он был уверен, что эти пять псов разорвут нас обоих. За первым человеком должен был появиться и второй. Но у него не выдержали нервы, и он спустил всю свору, либо просто не сумел их удержать.

— Смею заметить, что преступник хорошо знаком со здешними окрестностями.

— Вы правы. Не исключено, что он наблюдает за нами и сейчас.

— И что же делать? Насколько я понял, у вас остался всего один патрон.

— Это так, но теперь он не опасен, потому что впервые потерпел фиаско и, как любой маниак, очень расстроен. Потому, будь у него хоть ручной пулемёт Мадсена, сейчас он не смог бы даже нажать на спусковой курок. Да с двумя людьми не так легко справиться, тем более, если у меня остался последний патрон. К тому же, он, наверняка считает, что у вас есть заряженный бульдог. — Ардашев щёлкнул крышкой золотого Мозера и продолжил: — Время против нас, и следует поторопиться. В противном случае, мы можем не успеть к восьми.

— А зачем нам туда теперь идти, если понятно, что Фогель и есть Бес? — вопросил Толстяков.

— С чего вы это взяли?

— Послушайте, раз Бес решил напасть на нас здесь, стало быть, он был уверен, что мы поедем в Коджоры, так?

— Безусловно.

— А кто ещё мог это знать, кроме самого Фогеля?

— Да кто угодно! Любой другой человек, находящийся рядом с Фогелем, звонившим к нам в отель. Вы ведь сами мне говорили, что вчерашний разговор с начальников почты Коджор был несколько странен. Вам показалось, что он говорил торопливо, точно опасаясь, чего-то. Помните?

— Это так. Но, с другой стороны, Фогель достаточно хорошо меня знает и вполне может быть Бесом.

— Другими словами, вы считаете, что господин Фогель — неудавшийся писатель — отправился в Петербург, сжёг там Сырокамского, а потом прибыл в Сочи и, чтобы досадить вам, принялся убивать всех подряд?

— А почему бы и нет? Согласен, это звучит несколько непривычно и даже странно, но, судя по всему, так оно и есть.

— Допустим. Но вы же разговаривали с ним по телефону. Это был его голос?

— Да откуда я знаю? Я виделся с ним несколько лет назад. Люди болеют, меняются с годами. К тому же, любой телефон искажает тембр человеческого голоса, так что не мудрено и ошибиться.

— Тогда тем более нам надобно узнать, где Фогель, — настаивал Ардашев.

— Да как хотите, — пожал плечами газетчик. — Я полностью в вашей власти. Вы мой чичероне и чапар в одном лице. Только у меня вопрос: что делать с трупом иностранца?

— Будем считать, что нас здесь не было. Блэкстоуну мы уже ничем не поможем, а вот поиску Беса наше обращение в полицию может навредить.

Через час путники добрались до Коджор. Это местечко, насчитывавшее более сотни дач состоятельных тифлисцев, располагалось на крутой и открытой горе, имело весьма опрятный вид, главным образом, благодаря тому, что издавна Коджоры были излюбленным местом отдыха грузинских царей. В настоящее время здесь находилась летняя резиденция Кавказского наместника с канцелярией и штабом. Сюда же до начала сентября из Тифлиса перебрался девичий институт и заведение св. Нины. Имелось три гостиницы. На центральной улице, неподалёку от остановки дилижансов, стояло одноэтажное здание Почтамта.

На часах было без четверти восемь. Почта ещё не работала. Табличка на двери гласила, что она открывается ровно в восемь. Дождавшись положенного времени, спутники вошли внутрь. Газетчик тут же попросил пригласить начальника, но его помощник ответил, что господин Фогель ещё в отпуске.

— Простите, а когда он выйдет на службу? — поинтересовался Клим Пантелеевич.

— Через неделю.

Толстякову и присяжному поверенному не оставалось ничего другого, как шагать к остановке дилижансов, пришедших из города. Получалось, что каменный завал на шоссе уже разобрали. К счастью, на площади попалась освободившаяся пролётка. На ней и добрались до Тифлиса.

Газетчик и адвокат, уставшие и голодные, разошлись по номерам, договорившись встретиться в ресторане через два часа.

Клим Пантелеевич едва успел принять ванну, как раздался стук в дверь. Он не стал её открывать и спросил, что нужно. Вежливый голос коридорного известил, что господина Толстякова из 26-го номера просят к телефону.

Когда хозяин сочинского имения, потревоженный Ардашевым, спустился на первый этаж, снятая трубка ещё лежала на стойке портье. Звонил Фогель.

— И что теперь делать? — вопросил издатель.

— Оставайтесь в номере и никуда не выходите, даже если вас, подразумевая меня, попросят выйти.

— А вы?

— Я сейчас же отправлюсь на встречу.

— Вместо меня?

— Да.

— Но вы же не разбираетесь в филателии? А вдруг вам подсунут подделку?

— Не волнуйтесь. Я просто пообщаюсь с Фогелем и вернусь. Ждите меня.

— Странно, что он хочет встретиться со мной инкогнито в военно-историческом музее. Он ведь совсем не близко. Насколько я помню, где-то на Головинском проспекте.

— Я не вижу в этом ничего необычного. Судя по разговору с вами, начальник почты напуган случившимся происшествием и боится за свою жизнь. Правда, мне придётся выдать себя за вас.

— Но как? Он же знает меня лично…и потом у вас даже нет усов!

— Я полагаю, что встреча не состоится. А если он всё-таки придёт, я объясню ему, что представляю ваши интересы. Что же касается усов, то я обзавёлся ими ещё в Сочи. Помог актёр Бардин-Ценской. Знаете ли, деньги иногда творят чудеса.

— И когда вы только успели?

— Перед самым отъездом, после того, как посетил редакцию «Сочинского листка».

— Но вы ведь не рассказали мне об этом, когда я спрашивал, — с укором заметил издатель.

— Просто не успел.

— Замечу, что наш гардероб почти не отличается, если не считать шляпы и трости.

— Вы правы. Надеюсь, вы одолжите мне свой головной убор?

— Сию секунду, — кивнул Толстяков и через минуту появился с котелком.

— Однако Бес, как я понимаю, хорошо меня знает и вряд ли поверит в этот маскарад, — заметил газетчик.

— Тем лучше. В этом-то и кроется мой замысел.

— Вы опять говорите загадками. Надеюсь, мне не угрожает опасность?

— Ни в малейшей степени. Только не покидайте номер… Простите, но мне надобно подготовиться.

— Хорошо-хорошо, я ухожу.

Как только за Толстяковым захлопнулась дверь, присяжный поверенный вынул из коробочки накладные усы, стал перед ванным зеркалом и, намазав их специальным составом, приклеил к лицу. Пудра и ватный тампон помогли быстро докончить процедуру.

Адвокат плотно задёрнул портьеры, и в комнате повис полумрак. Он зарядил полный магазин браунинга, вставил оружие в специально пришитую к внутренней части поясного ремня лямку и прикрыл пиджаком.

Ардашев спустился вниз на подъёмной машине и вышел на улицу. Он постоял у гостиницы и, широко выбрасывая вперёд трость, пошёл назад к Немецкой кирхе, где стоял извозчик. Забравшись в коляску, Клим Пантелеевич покатил по мостовой, но стоило экипажу спрятаться за тополями, он тут же спрыгнул с пролётки и смешался с прохожими, двигавшимися в обратном направлении, а коляска без пассажира продолжала движение в сторону Головинского проспекта, до самого военно-исторического музея.

Быстрым шагом адвокат направился к гостинице, но вошёл не через центральный вход, а со двора, где стояла гружённая продуктами подвода. Он поднялся по лестнице для лакеев на третий этаж, быстро миновал коридор и отворил свою комнату. Усевшись в кресло, бросил на стол котелок и достал из коробочки конфетку ландрина.

Не прошло и десяти минут, как у двери послышалась чья-то возня. Ардашев поднялся, вынул пистолет, тихо взвёл курок и стал сбоку у стены.

Судя по звуку, собачку английского замка чем-то отжали. Дверь тихо отворилась, но не захлопнулась.

В комнату вошёл человек. Правую руку он держал под пиджаком. И тут же в его левый висок уткнулся холодный ствол браунинга.

— Рад вас видеть в добром здравии, — усмехнулся присяжный поверенный. — Вытаскивайте правую руку. Только медленно. Так, хорошо…

Резким движением адвокат выхватил у вошедшего из-за пояса наган и положил его под котелок.

— Да вы присаживайтесь, раз наведались.

Тот послушно опустился в кресло. Присяжный поверенный сел напротив.

— Как вы здесь оказались? — тихо спросил мужчина. — Я же видел, что вы уехали.

— Что поделаешь, пришлось вернуться. Надеялся встретить вас.

— Господи, какой же я глупец! — проведя по лицу рукой, простонал тот. — Как же я сразу не сообразил, что вы взяли свою трость специально, чтобы я догадался о вашем маскараде и, клюнув на приманку, явился в номер Толстякова, чтобы с ним расквитаться. А тут вы…

— Ваша ошибка, сударь, заключается в повышенном самомнении. Вы слишком увлеклись игрой. К тому же, вам долго везло. А фортуна — дама непостоянная и иногда изменяет.

Визави замолк, уставившись в пол.

— Ваша ненависть к Толстякову мне понятна: вы написали роман под псевдонимом и отослали по почте в собственную редакцию. Кстати, как он назывался?

— А вам не всё равно?

— И все же?

— «Карусель смерти». Поверьте, он и в самом деле был великолепен, — с жаром заговорил убийца, но вдруг осёкся и сказал: — А впрочем, теперь это уже не имеет никакого значения. Я его сжёг.

— Тогда я продолжу. Итак, вы хотели произвести фурор, но главный редактор наложил на ваше произведение весьма обидную резолюцию, которую вы, естественно увидели и начали ему мстить. Это понятно. Но как вы могли убить студента Глаголева? Ведь он не причинил вам никакого вреда и был так же несчастен, как и вы в то время, когда пришли в «Петербургскую газету»?

— Не скрою, тишайший был человечек. Но, как известно, борьба за справедливость требует жертв. К тому же, я не сомневаюсь, что он попал в рай. А почему это вас так волнует?

— Я спросил лишь для того, чтобы дорисовать картину вашего нравственного падения.

— Ах-ха! Смотрите, какой пассаж! Но ведь и вы далеко не ангел. Прикончили ни в чём не повинных собачек, как заправский живодёр на мыловарне.

— Сударь, бросьте юродствовать.

— В данном случае, мне не остаётся ничего другого.

— Насколько я понял, ваше детство прошло в этих краях?

— К сожалению, так распорядилась судьба. А позвольте и мне задать вам вопрос?

Ардашев кивнул.

— Скажите откровенно, когда вы поняли, что я — не Фогель.

— Подозрения были и раньше, но именно вчера я окончательно в этом убедился, когда оказался в Коджорах и узнал, что начальник почты в отпуске.

— Так поздно?

— Что поделаешь? Должен отдать вам должное — вы неплохой игрок. Да и карта вам шла исключительно козырная: отпуск Александра Петровича Фогеля пришёлся вам, как нельзя, кстати.

— А когда вы заподозрили, что я жив?

— Тоже вчера.

— И что же натолкнуло вас на эту мысль?

— А вон видите, перед вами на стене висит картина неизвестного художника? Она называется «Поэзия белой ночи». Ваша задумка с взрывом керосиновой лампы могла бы сойти за правду, если бы не двадцать шестое июня. В это время в столице стоят белые ночи и совсем не нужно зажигать фотогеновую лампу в восемь вечера. Но вы это сделали, уйдя в соседнюю комнату. Когда раздался взрыв, вы вернулись, надели трупу своё пенсне и, облив тело керосином, устроили грандиозный пожар. А затем исчезли, чтобы безнаказанно убивать. Но и этого вам было мало. Дабы в будущем подозрение пало на Глаголева, вы прислали на его могилу венок от его же собственного имени. А второй раз, надеясь нас запутать и подкинуть версию с новым злодеем в лице автора-неудачника Аненского (Петражицкого), вы явились на похороны Стахова и устроили цирк с погоней, в точности копируя его хромоту. На вашей совести смерть четырёх ни в чём неповинных людей. Расправляясь с каждым из них, вы наслаждались страхом, который поселился в душе вашего начальника — господина Толстякова. Думаю, прикончить ненавистного главного редактора вы могли давно, но какое от этого удовольствие, правда? Другое дело — предать его суду, обвинив в смертоубийстве госпожи Бобрышевой. Вот бы пошла по миру молва про недавнего удачливого издателя и коммерсанта! «Негодяй, а ещё с царём чаи распивал! Мало того, что совратил чужую жену, так и ещё, желая скрыть следы своего греха, отравил несчастную!» — злословила бы публика на судебных слушаниях. Представляю, какое бы вы получили наслаждение, посылая на каторгу Толстякову всё новые и новые главы бесконечного романа о его бедолажной судьбе! Не исключаю, что в азарте мести вы бы и на каторгу приехали, чтобы уже там доставить ему новые лишения. Но довольно рассуждений. Вы — преступник, одержимый местью, и опасны для общества. И вас надобно поместить к подобным существам. Режьте друг друга, рвите глотки, деритесь сколько угодно, но там — подальше от нормальных людей, соблюдающих законы государства и Божьи заповеди. Однако я не столь кровожаден как вы.

Адвокат поднялся и, дернув за звонок, вызвал коридорного. Тот возник сразу, будто находился рядом. Увидев постояльца с пистолетом в руке, лакей остолбенел, но, справившись с волнением, спросил:

— Чего изволите?

— Любезный, принеси нам бутылку «Вдовы Клико» и окликни городового, что стоит на перекрёстке. Пусть зайдёт сюда.

— Будет сделано, — провещал коридорный и вылетел мухой.

— С полицией всё понятно. А шампанское-то зачем? Хотите отметить свою удачу? — деланно улыбнулся злодей.

— Отнюдь. Шампанское для вас. Ведь за долгие каторжные годы вы забудете его вкус. Надеюсь, вы понимаете, что оттуда уже никогда не выйдите?

— О! Вы чертовски великодушны! Я вам искренне признателен, — сманерничал гость, но вдруг уставился на колоду карт.

— Играете? — поинтересовался он.

— Иногда.

— А не хотите ли дать мне последний шанс?

— Вы о чём?

— О судьбе. Давайте вытянем из колоды по карте. У кого старшая, тот и победил. Если вдруг мне повезёт — я уйду через окно. К нему, как я заметил, близко походит парапет. Попробую по нему спуститься вниз, ведь через лестницу или подъёмную машину мне уже не успеть. А если нет — меня ждёт тюрьма.

— Что ж, играть, так играть, — принял вызов Клим Пантелеевич, перетасовал колоду и положил на стол. — Тяните.

Визитёр сдвинул колоду и снял верхнюю карту. Ею оказался трефовый король. По лицу преступника пробежала нервная судорога.

Настала очередь присяжного поверенного. Не отрывая взгляда от колоды, он снял её часть и резким, но лёгким движением вытащил карту. Ею оказался трефовый туз.

— Как видите, сударь, вы проиграли.

Послышались шаги, и в комнату вошёл городовой. Позади него с подносом плёлся коридорный.

— Они и велели вызвать полицию, — кивая в сторону Ардашева, доложил лакей. И боясь навлечь на себя гнев постояльца, тут же откупорил шампанское и принялся разливать.

— Господа, что здесь происходит? — взирая на браунинг, осведомился полицейский.

— Я присяжный поверенный Ставропольского Окружного суда. Мною задержан особо опасный преступник, убивший четверых человек. Прошу доставить его в участок. Я поеду с вами и объясню все детали, — объяснил Клим Пантелеевич.

— А как же шампанское? — съязвил задержанный и потянулся к бокалу.

— Душегубцам спиртное не положено, — зло сказал городовой, вытаскивая из кобуры Смит-Вессон.

Все вышли в коридор. Арестованный замешкался, и страж порядка прикрикнул:

— Ступай-ступай, анафема, да смотри без шуток! А то прикончу, как барана на бойне!

Услышав чужой голос, из номера выглянул Толстяков.

— Сырокамский? Вы живы? — удивлённо воскликнул он.

Преступник осклабился и метнул злой взгляд. Издатель отступил назад.

— Догоняйте нас, Сергей Николаевич, — опустив пистолет, проговорил Ардашев. — Мы едем в полицейский участок. Ваш котелок у меня на столе. Под ним револьвер бывшего первого секретаря «Петербургской газеты». Прихватите его собой, а потом просто захлопните дверь. И да: не забудьте выпить шампанского за своё здоровье. Я так и не успел…

Пятница, 19 июля 1913 г.

Через три дня Ардашевы стояли на палубе парохода, покидавшего сочинский рейд.

В небе парили чайки, и море, ровное как зеркало, отражало облака.

Лето 1913 года с его бедами и приключениями уносилось от присяжного поверенного прочь, чтобы уже никогда не вернуться.

Надо отметить, что во многих городах Черноморского побережья Кавказа были проблемы с горячей водой и потому горничные готовили горячие ванны за дополнительную плату, т. к. в номера поступала только холодная вода. В более дешёвых гостиницах вообще отсутствовала ванна, и постояльцы нередко привозили с собой складную каучуковую ванну, по форме напоминающую большой резиновый таз. Уже в советское время такую ванну с собой на гастроли брал поэт В. Маяковский.

РОПиТ — (сокр.) — Российское Общество Пароходства и Торговли (прим. авт.).

Порттабак — коробочка для ношения табака (прим. авт.).

Так чаще в России до Великой войны называли сигареты, которые скручивали вручную. Для этого носили с собой порттабак и книжечку с отрывными листами папиросной бумаги (прим. авт.).

litteratus homo — (лат.) писатель (прим. авт.).

Alea jacta est! — (лат.) жребий брошен (прим. авт.).

Маргиналии — (лат.) заметки на полях (прим. авт.).

Кабина — (фр.) закрытая тележка для купания в море (прим. авт.).

1 фут = 1/7 сажени = 12 дюймов = 30,479 см. (прим. авт.).

Этой должности обычно соответствовал чин XIV класса — коллежского регистратора (прим. автора).

Фут — 0, 3040 м. (прим. авт.).

Cocu — (фран.) — рогоносец (прим. авт.).

Quod erat demonstrandum — (лат.) Что и требовалось доказать (прим. авт.).

Анархистами в то время называли всех, кто выступал против правящей власти: социалистов-революционеров, большевиков, меньшевиков, собственно анархистов и прочих (прим. автора).

Pour le bonne bouche — (фр.) на закуску, в заключение (прим. авт.).

— Вот, ваше благородие опять эти аспидские письма под калиткой валяются. Да когда же этот бес египетский угомонится? (перевод с украинского автора).

— А кто ж ещё? Самый, что ни на есть дьявол. Ведь сколько душ загубил! (перевод с украинского автора).

Не гневайся, барин. Про это, почитай, весь посад говорит (перевод с украинского автора).

It all depends on Mr. Fogel's desire to leave this unique stamp in Russia or not. Do you agree? — (англ.) Всё зависит от того, захочет ли господин Фогель, чтобы эта уникальная марка осталась в России. Вы согласны? (перевод автора).

Yes, of course. — (англ.) Да, конечно (перевод автора).

But I can promise that I won`t do anything to prevent you from trying to buy it first — (англ.) Я могу вам обещать, что не предприниму каких-либо попыток, которые помешали бы вам купить эту марку первому (перевод автора).

I`m glad I met such a respectable gentleman — (англ.) Я рад, что познакомился со столь порядочным джентльменом (перевод автора).

So, I suggest we only to participate in the auction together — (англ.) Таким образом, в аукционе мы будем учувствовать только вместе (перевод автора).

Yes, it goes without saying — (англ.) Да, безусловно (перевод автора).

And one the first to know time and place of the auction must inform the other — (англ). И тот, кто первым узнает время и место аукциона, должен будет сообщить об этом другому (перевод автора).

That`s what I wanted. Hope to see you soon — (англ.) Это именно то, чего я хотел. Надеюсь, мы скоро увидимся (перевод автора).

Goodbye — (англ.) До свидания (перевод автора).

Сносить — сбрасывать с рук (прим. авт.).

Фигура — пять старших карт каждой масти, то есть туз, король, дама, валет и десятка (прим. авт.).

Четырнадцать — четыре туза, четыре короля, четыре дамы, четыре валета или четыре десятки (прим. авт.).