Каждый из русских государей имел своего доверенного палача. Это зависело не от характера властителя – жесток он был и зол или, напротив, добродушен и мягок, – а диктовалось государственной необходимостью. Где власть – там принуждение, а также средства немалые. А где средства и дисциплина – там всегда есть людишки, склонные богатства присвоить, а из подчинения выйти. Следовательно, нужен тот, кто таких воров будет искать и наказывать. И, что интересно, характер главного царского палача всегда был сильно похож на характер самого властителя. У царя Ивана Васильевича, прозванного Грозным, дознанием ведал Малюта Скуратов – палач, можно сказать, по призванию. У первого русского императора Петра Алексеевича тайными делами ведал князь Федор Юрьевич Ромодановский. Великий преобразователь земли русской Петр Алексеевич отличался умом, широтой взглядов и крутым нравом – и таков же был и князь-кесарь Федор Юрьевич, творивший сыск сурово, но без лишней жестокости.

У славной государыни, императрицы Екатерины Алексеевны, известной своими просвещенными взглядами и умом, но имевшей при этом некоторые, как бы это деликатней сказать, особенности, был свой главный дознаватель – Степан Иванович Шешковский, сын простого канцеляриста, мелкого дворянина, служившего в Сенате. Сложение Степа Шешковский имел неказистое, внешность незнатную (в его лице было нечто бабье), умом особым не отличался и, однако же, сделал при великой императрице замечательную карьеру, став главой Тайной экспедиции (сие учреждение пришло на смену Тайной канцелярии, упраздненной Петром III).

Императрица поручала Степану Шешковскому самые сложные дела, требовавшие сугубой секретности. Он допрашивал весьма знатных особ, которые попадали от него в полную зависимость. Так, он вел допросы известного заговорщика Василия Мировича, графини Екатерины Бутурлиной, генерал-майорши Кожиной, иркутского наместника Ивана Якоби, бунтовщиков Новикова и Радищева. Во время допросов охотно пускал в дело кнут и другие орудия пыток. При встречах с ним светлейший князь Григорий Потемкин-Таврический, презиравший Шешковского, обычно спрашивал его: «Ну, как кнутобойничаешь, Степан Иванович?», на что глава Тайной канцелярии с подобострастием отвечал: «Помаленечку, ваше сиятельство!» И склонялся в поклоне. А уж что думал, глядя в спину удалявшемуся фавориту, – про то только ему одному и ведомо.

Наибольшую милость императрицы Екатерины Степан Шешковский заслужил, допрашивая злого бунтовщика Емельяна Пугачева. Ох и нелегкая то была работа! С самого дня 4 ноября 1774 года, когда злодей был доставлен в Москву и помещен в подвале здания Монетного двора, что у Воскресенских ворот, Степан Иванович неустанно, днем и ночью, вел его допросы. Вызнать предстояло многое – не только про бунт, про казни дворян и купцов, но и всю жизнь самозванца от самого его рождения, про то, как возник у него злодейский умысел и кто ему в том помогал. Императрица требовала, чтобы «досконально узнаны были все его плутни, от кого родились и кем вымышлены были». Дело осложнялось еще и тем, что великая государыня при этом непременно хотела, чтобы Пугачев дожил до суда и чтобы во время допросов его не уморили. Так что пытку особенно сильную применять было нельзя. А злодей упирался, давал показания неохотно.

Но Степан Иванович потому и заслужил милость царскую, потому и возглавлял Тайную экспедицию, что из любого положения умел найти выход. Если нельзя было поместить бунтовщика на дыбу или рвать его каленым железом, то можно было применить другие методы. Например, старые раны. В Симбирске, где были проведены первые допросы схваченного бунтовщика, допрашивающие – граф Панин и начальник секретных комиссий генерал-майор Потемкин – еще не имели от государыни повеления беречь подсудимого и пытки применяли. Те пытки ничего особо ценного не дали: хотя злодей тогда многих и оговорил, позже от тех своих слов отказался. Зато пытки оставили на теле бунтовщика раны. И можно было, не нанося новых видимых увечий, использовать старые. Что коллежский советник Шешковский и делал, и допросы стали успешно продвигаться.

Спустя месяц после начала следствия, в начале декабря, все основные сведения были следствием получены. Бунтовщик признался, когда и где возник у него замысел назвать себя именем покойного императора Петра III, кому он первому открыл свое новое имя, кто и когда поддержал бунт. Не называл он одного, причем упорно, – тех знатных особ, которые подсказали ему такой дерзкий замысел. Славная императрица Екатерина Алексеевна была убеждена, что без знатных заговорщиков тут не обошлось, и требовала от Шешковского, чтобы тот вызнал их имена. А злодей не говорил. Отказывался он также признать, что получал помощь от каких-либо иностранных держав. Так что в последние дни, перед тем как предать злодея в руки судей, Степан Иванович был занят в основном выяснением этих двух вопросов.

Вот и в этот день, 17 декабря, Шешковский снова бился, стараясь выполнить волю государыни. Хотя какой там день! День давно закончился, ночь наступила, а глава Тайной экспедиции все не отступался от узника.

– Говори же, злодей, кто из знатных особ к тебе на Яик приезжал и тот воровской план тебе подсказал? – настаивал Степан Иванович. – Кто научил тебя назваться императором Петром III?

– Не было того, ваше благородие, – отвечал Пугачев. – Никто мне тот замысел не подсказывал, да и нужды в подсказке не было. Я тебе уже сказывал, что от природы наделен бойким характером, который мне не дозволяет на одном месте оставаться и одну лямку тянуть, хоть бы и была та лямка нетрудна. Все мне перемен хочется, вольной жизни. Ведь я после первой опалы, когда зятю своему со службы бежать пособил, смог снова паспорт получить и к законной жизни вернуться. Жил бы себе и жил в Оренбургском краю…

– А что ж не жил? – спросил следователь. – Небось кто-то тебя соблазнил, план тот представил?

– Да нет, никто меня не сманивал. Это судьба моя за язык меня потянула, ну, я и сбреши казакам, с кем выпивал, что я-де государь Петр Федорович, чудом спасшийся от убийства. Так и пошло.

– Но о чем ты думал, когда назвался царем? – настаивал Шешковский. – Какие планы строил?

– Нет, не понимаешь ты меня, ваше благородие! – покачал головой Пугачев. – Никаких планов я не строил. Я же говорю, скучно мне жить, как все люди, воля меня манит. Да вот хочешь, я тебе сказочку одну расскажу, калмыцкую, мне ее одна старая калмычка сказывала, в этой сказочке все про себя и объясню. Только прежде дай мне воды испить, а то утомился я говорить, и пить хочется, мочи нет.

– Ладно, давай, сказывай свою сказочку, – ответил следователь. – Государыня прочтет, ей, может, интересно будет.

– А что, матушка-императрица все то читает, что ты за мной записываешь?

– Да, государыня интересуется. Ну, давай, говори.

– Нет, ты сперва дай воды испить.

– Я тебе дам воды, разбойник! – воскликнул Шешковский. – А вот этого не хочешь?

И он, подскочив к закованному в кандалы арестанту, с силой ударил его сухоньким кулачком в правое плечо. Метил Степан Иванович точно – там, на плече, после допросов в симбирском застенке у Пугачева осталась рваная рана, которая никак не заживала. Потому, хотя бил Шешковский не сильно, арестант от удара взвыл.

– Вот тебе вода, собака! – повторил глава Тайной экспедиции. – А будешь упорствовать, еще получишь. Давай, говори, что обещал.

– Ладно, ваше благородие, слушай. Сказка такова. Встретились раз орел с вороном. И орел спрашивает: «Скажи, ворон-птица, отчего ты триста лет живешь, а я лишь тридцать три года?» Ворон ему в ответ…

– Погоди, не спеши так, – остановил рассказчика Шешковский. – Тебе легко языком болтать, а мне писать надо. Вот, записал, давай дальше.

– Ворон, значит, ему отвечает: «Потому что я питаюсь мертвечиной, а ты кровь живую пьешь». «Ну, – говорит орел, – тогда я тоже, как ты, попробую». Вот полетели они в поле, видят – лошадь павшая лежит. Ворон сел на нее, давай клевать, клюет – и нахваливает. А орел клюнул раз, другой и говорит: «Нет, не могу я падалью кормиться. Лучше всего тридцать лет пожить, да попить свежей крови вволю, чем триста лет питаться мертвечиной!»

– Что, все? – спросил следователь, видя, что арестант замолчал.

– А ты больше, что ли, хочешь? – удивился Пугачев. – Эта сказка кончилась. А если ты из нее ничего про меня не понял, могу другую рассказать – про волка и волкодава. Но эту уж точно скажу, если только воды дашь испить.

– Ты не на базаре, мошенник! – вскричал Шешковский, рассерженный дерзостью крестьянского «императора». – И хватит с меня твоих сказок! Не желаю слушать ни про волков, ни про лис, ни про каких еще бестий. Сказывай сейчас, кто из знатных особ к тебе на Яик приезжал или в ином месте с тобой, вором, встречался!

– Я бы с радостью сказал, ваше благородие, да не могу, потому как особ таких не было, – ответил бунтовщик.

– Ах, ты опять за свое! – крикнул Степан Иванович, схватил лежавший подле него кнут и принялся лупить арестанта.

Бил, пока не утомился. Аж рука болеть начала от усилий. А толку никакого – злодей только стонал да зубами скрипел. Бросил Степан Иванович кнут, отер пот со лба, погасил свечу, что на столе стояла. Взял бумаги, что за сегодняшний день записал, и пошел прочь из подвала. Уже был в самых дверях, когда злодей позвал:

– Барин, а, барин!

– Ну, чего тебе? – неохотно обернулся Шешковский.

– Пить вели подать, а то мочи нет. Умру ведь за ночь!

На секунду душу Степана Ивановича кольнул испуг – а вдруг и правда помрет? Но тут же тот испуг прошел. Шешковский за годы службы людишек досконально изучил. Про Пугачева он понял, что этот тип весьма живучий. Такой и в воде не утонет, и без воды проживет. Мучиться будет, но проживет. А что помучается – так то даже лучше, может, к утру сговорчивей станет.

– Умрешь – туда тебе, вору, и дорога, – сурово произнес Степан Иванович. – И завтра воды не получишь, пока имена мне не назовешь. – И ушел.

Оставшись один, арестант затейливо выругался в адрес ушедшего барина. Затейливо, но без особой злобы. Потому как донской казак Емельян Иванович Пугачев по характеру своему был человек лихой, но не злобный. А еще потому, что тоже разбирался в характерах людей, с которыми его сводила судьба. И характер Степана Шешковского он хорошо распознал, понял, что тот за человек. А раз понял, чего злиться?

Злиться было нечего, надо было терпеть до утра. Хотя чувствовал себя арестант и правда плохо. Мучила жажда, саднила нарочно задетая следователем рана, даже в голове от слабости мутилось. Вероятно, поэтому арестанту вот уже второй раз за вечер чудилось в углу подвала некое словно бы мерцание. В первый раз такое случилось еще во время допроса – когда он сказку про орла и ворона рассказывал. И вот снова. Что ж, Пугачеву было не привыкать. Когда в Симбирске начальник секретных комиссий Павел Сергеевич Потемкин ему жилы тянул и каленым железом жег, тоже разные видения являлись. Потерпеть надо.

Пугачев повозился, устраиваясь на тощей охапке соломы, что заменяла ему постель, вытянул ноги, закрыл глаза. Сама собой вспомнилась казацкая песня, и он затянул:

Не допев песню до конца, арестант погрузился в сон. Через какое-то время он вдруг проснулся от какого-то шороха и, открыв глаза, не поверил тому, что увидел. А увидел он в слабом свете лампадки, что тлела под иконой Божьей матери, как в том самом углу, где чудилось ему мерцание, возник ниоткуда некий юноша. Отрок был строен и лицом светел. Одежды же не имел никакой, только некий покров блестящий его наготу прикрывал. Пугачеву почудилось, что некогда он уже видел этого отрока, только когда, где – не мог упомнить.

– Свят, свят Господь, – забормотал арестант. – Спаси и помилуй!

– Не бойся, – произнес отрок. – Я тебе плохого не сделаю.

– Верю, что не сделаешь. Такие зла не делают. Ты кто будешь – ангел Господень, верно?

– Можно и так сказать, – уклончиво ответил отрок. – Где тут у вас вода? Ага, вижу.

Он шагнул к стоявшей в стороне кадке, зачерпнул ковш и поднес его к губам заключенного. Того не пришлось упрашивать: ковш был выпит вмиг. Юноша зачерпнул другой, подождал, пока арестант выпьет и его, потом отодвинул с плеча Пугачева армяк. Открылась рана – та самая, куда старался попасть кулаком глава Тайной экспедиции. Он осмотрел рану и, покачав головой, пробормотал:

– Эх, жаль, мази никакой нет… Ладно, попробую так…

Приблизил к ране обе руки, стал водить над ней. Сам глаза закрыл и забормотал что-то: должно быть заговор или молитву особую. Арестант почувствовал, что боль в плече постепенно стихает.

– Ну что, лучше? – спросил пришелец.

– Как заново родился! Спасибо тебе, ангел Божий! Ты что же, послан меня перед смертью утешить? Слышал я от старых людей, что бывает такое, что посылает Господь посланцев своих к тем, кому помирать скоро. Утешить, к смерти приготовить. Что, наутро казнят меня, так?

– Нет, не так, – покачал головой отрок. – Помирать тебе, Емельян Иванович, пока рано. Хотя врать не буду, казни тебе не избежать. Но случится она позднее, месяц еще поживешь.

– И то хорошо, – сказал Пугачев. – А раз так, значит, ты прислан, чтобы исповедь мою принять. К этому я готов, прими, отрок, мое исповедное слово!

– Нет, Емельян Иваныч, не приму я от тебя исповедь, – возразил ночной гость. – И права такого не имею, да и не нужно мне это. Я ведь уже тут, в подвале, несколько раз появлялся, многое слышал из того, что ты следователю рассказывал.

– Ага, не зря, значит, я мерцание в углу заметил! – воскликнул Пугачев. – Это ты, стало быть, там скрытно находился! Но, если ты не за душой моей пришел и не за исповедью, тогда зачем?

– Ну, во-первых, хотелось тебе помочь, – ответил отрок. – Боль утишить, ободрить, жажду утолить.

– За то тебе спасибо великое, – горячо проговорил арестант. – И напоил, и боль унял, и ободрил. Но ты сказал – «во-первых». А еще зачем же?

– Надо мне от тебя кое-что услышать, – объяснил гость. – То самое, чего и палач добивался. Скажи, были ли знатные люди, помогавшие твоему бунту? Кто они? Может, это был ближний друг императрицы Григорий Орлов? Или сам светлейший князь Потемкин-Таврический? Или еще кто? Шешковскому эти сведения для Екатерины нужны, чтобы она могла расправу над своими врагами учинить, а мне – для того, кто меня послал, для его особенных целей. Скажешь ли мне сей секрет?

– Скажу, ангел Божий, конечно, скажу! От тебя у меня секретов нет и быть не может. Так слушай: знатные люди у меня в помощниках и правда были. Но только это не Орлов и не Потемкин, это…

И тут их беседа была прервана самым грубым образом. За дверью послышались чьи-то шаги, лязгнул, открываясь, замок, и в подвал вошли сразу несколько человек. Впереди шествовал высокий дородный господин в шитом золотом камзоле. Это был сам московский губернатор генерал-аншеф князь Волконский. Сбоку пристроился давний знакомец Пугачева – дознаватель Шешковский. Позади виднелся тюремщик с ключами и двое караульных с ружьями.

– Почему рано? Ничуть не рано! – произнес губернатор, как видно, продолжая начатый еще за дверями разговор и обращаясь к Шешковскому. – Я ведь тебе говорил, когда вчерне закончишь, чтобы тут же мне все материалы представил и самого злодея показал. Это я перед императрицей отвечаю за исход суда, а не ты! Государыня уже на днях состав суда над злодеем определит, а я все материалов от тебя дожидаюсь!

– Я как раз собирался на днях вашему превосходительству все представить, – оправдывался глава Тайной экспедиции. – А что до злодея, так вот он. Как видите, жив, правда, изнурен допросами и страдает от жажды. Я ему, изволите видеть, воды долго не давал, чтобы язык развязать. Сейчас пить будет клянчить…

– А вот и не буду, ваше благородие, – весело ответил заключенный. – Испил я водицы, испил Божьей милостью! А как да чего – про то тебе не скажу!

– Вот, видали? – обратился к губернатору Шешковский. – Каков подлец!

– Ладно, чего тянуть, – ответил на это Волконский и, повернувшись к тюремщику, приказал: – Отпирай замок, а кандалы оставь.

Лязгнула цепь, Пугачев поднялся на ноги. Перед тем как покинуть подвал, он оглянулся на угол, откуда давеча вышел окутанный в сияние отрок, глубоко поклонился в ту сторону и произес:

– При дворе ищи, средь рыб речных да птиц, там нужного и отыщешь!

– Что это с ним? – вполголоса спросил Волконский у следователя. – Часом, умом не тронулся? Это было бы обидно…

– Да вроде не должен… – растерянно произнес Шешковский. – Наверно, комедию перед нами играет…

– Значит, Пугачев признал, что у него были союзники среди знати? – спросил у рассказчика крепкого сложения блондин среднего роста.

– Да, он так и сказал: «Знатные люди у меня в помощниках и правда были». Вот только фамилии не успел назвать… – ответил белокурый юноша, как две капли воды похожий на небесного отрока, что являлся в камеру арестанта. Правда, теперь он был не в каком-то светящемся покрове, а в обычной одежде.

– Что фамилии не назвал, это крайне обидно, – сказал третий участник беседы, пожилой человек в очках. – Но сути дела это не меняет. Задание не отменяется. И даже если бы Пугачев назвал имена своих знатных союзников, ваша экспедиция все равно бы состоялась. Только характер задания немного изменился бы.

– Ничего себе, «немного»! – возразил еще один участник беседы, высокий брюнет. – Одно дело – просто смотреть, эпоху изучать, и совсем другое – кого-то выслеживать.

– Ну, выслеживать – наша работа, дело привычное, – заметил блондин.

Этот разговор происходил там же, в Москве, причем сравнительно недалеко от подвала, где томился Пугачев. Только на дворе стоял не 1774, а 2016 год. Группа оперативников, готовившихся к заброске в прошлое, обсуждала со своим начальством – руководителем проекта «Хронос» генералом Николаем Волковым и научным руководителем Григорием Нойманом – результаты первого, пробного проникновения в заданную эпоху.

Возглавлял группу полковник Кирилл Углов – тот самый блондин среднего роста. Кроме него, в группу входили также майор Игорь Дружинин (брюнет) и молодой консультант Иван Полушкин («небесный отрок»). В этом составе группа отправлялась на задание уже дважды. В первый раз оперативники искали людей, готовивших убийство премьер-министра России Петра Столыпина в 1911 году. Затем они отправились в эпоху Петра Великого, чтобы выяснить обстоятельства внезапной смерти российского самодержца. И выяснили, установив, что императора отправил на тот свет его ближайший соратник князь Меншиков. А еще раньше, в другом составе (место Ивана занимала тогда Катя Половцева), оперативники расследовали смерть императора Николая I. И вот теперь группа готовилась к новой заброске, на этот раз в эпоху Екатерины II.

Задание, стоявшее перед Угловым и его товарищами, существенно изменилось по сравнению с предыдущим. Изменение состояло в том, что им не нужно было расследовать убийство какой-либо царствующей особы, круг их задач значительно расширился. Вот как объяснял эти задачи руководитель проекта «Хронос» генерал Волков:

– Эпоха Екатерины Великой нам интересна по нескольким причинам. Это одно из самых успешных царствований в русской истории. Границы империи расширились и на юге, и на западе, и на востоке. В это время к России был присоединен весь южный край, который позднее стали называть Новороссией, а также Крым, Белоруссия, Литва, большая часть Польши, Северный Казахстан. Русский флот нанес несколько тяжелых поражений туркам в Черном и Средиземном морях. Русская армия находилась на вершине славы, ею командовали такие полководцы, как Суворов и Румянцев. Строились города, развивались промышленность и сельское хозяйство (вспомните картофель!). Как удалось Екатерине так успешно управлять империей? Руководству страны очень интересен ответ на этот вопрос. Оно хотело бы взять у императрицы своего рода «уроки управления» государством. Но есть и другая сторона вашего задания. Она касается народного недовольства, его причин и проявления. Ведь именно при Екатерине произошло самое мощное народное возмущение – восстание Пугачева. В чем причина такого противоречия? Чем объясняется провал, вызвавший восстание Пугачева? Вот что вы должны выяснить.

– То есть нам предстоит работа скорее исследователей, а не оперативников? – уточнил тогда Углов.

На этот вопрос решил ответить научный руководитель проекта Нойман.

– Да, это настоящая исследовательская работа, – подтвердил он. – Но вовсе не кабинетная. Вам предстоит проникнуть в самые разные слои общества, выяснить настроения людей, механизмы принятия решений на самом верху, в окружении императрицы. А также выяснить, не было ли связей между этим окружением и восставшими казаками Пугачева. Некоторые историки высказывают подобные предположения. Вот вы и начнете с того, что проверите их.

Проверить догадку о связи между казаками Пугачева и кем-то из окружения Екатерины поручили Ване Полушкину. Хотя Ваня был самым молодым и неопытным в группе, он обладал одним несомненным достоинством – природным даром проникать в настроения и чувства других людей, узнавать, лжет его собеседник или говорит правду. Вот руководство и решило отправить Ваню прямо в камеру, где содержался арестованный Пугачев. Юный оперативник должен был поговорить с бывшим вождем крестьянской войны, а затем вернуться назад и рассказать о полученных результатах. Это была своего рода «разведка боем», и Иван ее успешно выполнил.

Такая операция стала возможной благодаря успехам российских ученых, которые смогли усовершенствовать пространственно-временной генератор (то, что в просторечии именуют «машиной времени»). Раньше ученые, забросив группу в прошлое, могли извлечь ее оттуда лишь в строго оговоренной временной точке – скажем, спустя месяц или год после заброски. Сами «попаданцы» не могли послать в будущее никакого сигнала – пора, мол, отсюда сматываться, выдергивайте нас скорей. Теперь, после перенастройки генератора, такая обратная связь стала возможной. Вот почему Ваня, которого измученный допросами Пугачев принял за ангела, смог быстро покинуть камеру, когда в нее вошли следователи. И теперь оперативники обсуждали результаты проведенной разведки и строили планы на будущее.

– Значит, Екатерина была права, когда требовала от своих следователей, чтобы они вызнали имена знатных единомышленников Пугачева, – сказал Волков, выслушав Ванин отчет. – Это у нее не мания преследования, что-то она знала… Очень интересно! Если вы узнаете имена аристократов, помогавших «казацкому царю», вы окажете историкам очень большую услугу.

– Выходит, нам надо отправляться в 1773 год, когда Пугачев поднял свое восстание и впервые назвался именем императора Петра III, – сказал Углов. – Явиться на Яик, нынешний Урал, встретиться с казацкими атаманами…

– Нет, зачем же на Яик? – возразил Игорь Дружинин. – Что, знатный соратник Пугачева, какой-нибудь Орлов или Потемкин, поедет туда, в степи, будет пить с казаками спирт, спать у костров, петь казацкие песни? На кой ляд ему это сдалось? Если кто-то и подговорил Пугачева поднять восстание, то наверняка он сделал это раньше. Надо искать заговорщиков в других местах, где жил и служил Емельян Иванович.

– Да, мысль верная, – кивнул Григорий Нойман. – Скорее всего, встреча знатного «заказчика» казацкого восстания произошла во время службы Пугачева в армии. Например, когда он, уже в звании хорунжего, участвовал в Русско-турецкой войне и отличился при взятии Бендер. Или позже, когда он, вступив в конфликт с законом (помог своему зятю Павлову бежать со службы), уехал в Польшу, чтобы там вернуться к легальной жизни. Этот период его жизни – самый темный. Неизвестно, с кем он там встречался.

– Значит, или Бендеры, или Польша, или Яик, – резюмировал Углов. – А в Бендерах он в каком году был?

– В сентябре 1770-го, – ответил Нойман.

– Выходит, нам с этого года и надо начинать свои изыскания? А закончить в январе 1774-го, когда Емельян Иванович был казнен?

– Закончить можно раньше, но не совсем, – покачал головой Нойман.

– Это как понимать?

– А вот так. До самой казни вам не имеет смысла оставаться – вы же не кино про жизнь Пугачева снимать отправляетесь. Начнете с 1770-го, проследите все связи Пугачева до момента его ареста осенью 1773-го – и можете возвращаться. Но ненадолго. Чтобы потом отправиться в следующий период царствования Екатерины Алексеевны.

– Ух ты! Выходит, мы теперь вахтовым методом будем работать? – воскликнул Ваня Полушкин.

– Можно сказать и так, – кивнул генерал Волков. – Царствование Екатерины было очень долгим, оно растянулось на тридцать с лишним лет. Что же вам, все эти тридцать лет там провести? Мы в руководстве посовещались и решили, что у вас будет два посещения. Первое, как я уже сказал, во времена Пугачевского бунта. А второе…

– Да, когда же второе? – не выдержал нетерпеливый Дружинин.

– А второе – в 1786–1787 годах. Это вершина успехов, достигнутых Екатериной. Годы самых блестящих побед русского оружия. Только что был присоединен юг России, Крым, и в 1787 году императрица совершила туда путешествие. Так что если мы хотим получить у Екатерины уроки успешного управления страной, то лучше всего это делать как раз в эти годы.

Трое друзей переглянулись.

– Да, необычное задание… – протянул Углов. – Такого мы еще не получали…

– Да, задание необычное, трудное, – согласился Волков. – Поэтому и подготовка к заброске на этот раз будет более долгой. Вы прослушаете целый курс лекций по эпохе Екатерины, их будут вам читать лучшие специалисты. Вам, Игорь Сергеевич, – повернулся научный руководитель к Дружинину, – предстоит детально ознакомиться с достижениями инженерной мысли того времени. Ведь на вас, как всегда, будет лежать обязанность обеспечить группу средствами, выполняя разного рода инженерные работы – в прошлые разы у вас это неплохо получалось. А вам двоим, – обратился он к Углову и Полушкину, – надо будет ознакомиться с характерами и личными делами екатерининских вельмож. Ведь именно среди них вам предстоит отыскать покровителей Пугачева. Кстати, попрошу вас, Кирилл Андреевич, подготовить мне список лиц, которые вызывают у вас наибольшие подозрения. А мои помощники подготовят вам по этим людям папки с документами.

– Да я уже думал, кто мог быть этим самым «покровителем Пугачева», – сказал Углов. – И знаете, что получается? Самая вероятная кандидатура – это генерал граф Николай Панин. Ведь именно он командовал армией в Бендерах, под его началом проходил службу хорунжий Пугачев. А я читал, что к Екатерине он относился без почтения, считал ее правление незаконным.

– Ну, вот и отлично! – довольно кивнул Волков. – Стало быть, у вас уже есть первый кандидат.

– Да никакой он не кандидат! – воскликнул Углов. – Этого не может быть!

– Почему же?

– Потому что граф Панин еще раз встречался с Пугачевым, но уже как его смертельный враг. Именно он командовал войсками, которые разгромили восставших под Оренбургом. И он же возглавлял следственную комиссию, которая провела первые допросы Пугачева в Симбирске. Между прочим, эти допросы велись с применением жестоких пыток! И знаете, что выпытывал граф Панин у «казацкого царя»? Имена знатных сообщников! Выходит, он самого себя требовал назвать, что ли?

– Да, действительно, не сходится… – заметил Игорь Дружинин.

Однако оба руководителя проекта, и Волков, и Нойман, не выглядели огорченными.

– И что с того? – пожал плечами генерал. – Да, первое предположение не подошло. Но разве граф Панин был единственным, кто имел претензии к Екатерине? Поищите, и вы найдете других. Так что мое распоряжение насчет списка возможных сообщников Пугачева не отменяется. Ну, еще вопросы у группы есть?

– Да, у меня вопрос, – заявил Ваня. – То есть не то чтобы вопрос, а вроде пожелания…

– Ну, давай свой вопрос-пожелание, – кивнул Волков.

– А нельзя ли забросить нас еще на десяток лет раньше? – попросил Полушкин. – Скажем, не в 1773-й, а в 1763 год?

– Это зачем же? Насколько я помню, в том году Пугачев женился. Ты что же, на свадьбе у него погулять хочешь?

– Нет, тут дело не в Пугачеве. Что мы все время только о нем? Будто в ту эпоху других интересных людей не было.

– Кого же ты имеешь в виду? – спросил Нойман.

– Михаила Васильевича Ломоносова – вот кого, – ответил Полушкин. – Мне всегда, еще с детства, хотелось его увидеть. Хоть одним глазком! Ведь такой человек!

Руководители группы переглянулись, и Григорий Нойман улыбнулся:

– Понимаю твое желание, мой юный друг. Понимаю и всемерно одобряю. Но ведь ты знаешь, сколько стоит одна заброска в прошлое, какая энергия на это уходит? Поэтому одобрять одобряю, но поддержать твое желание не могу. Как я уже говорил, вы не кино про ту эпоху снимаете и не на экскурсию отправляетесь. У вас есть определенное задание – извлечь уроки из нашего прошлого. И руководство будет считать задание выполненным только в том случае, если вы извлечете все уроки до последнего. А что до замечательных людей той эпохи – то ведь не один Михайло Ломоносов там имелся. Тут тебе и Суворов, и Румянцев, и Гавриил Романович Державин, и Карамзин… А Вольтер, с которым переписывалась императрица?

– Ну, Вольтер – это Франция, – заметил Дружинин. – Что ж нам, во Францию отправляться?

– А почему бы и нет? – ответил на это генерал Волков. – Но сейчас перед нами стоит другая задача – составить подробный план действий группы на первом этапе, при поисках знатных заговорщиков. Надо определить, кому из вас будет принадлежать на этом этапе главная роль и как пройдет его внедрение в жизнь Пугачева…

Лето 1771 года было в самом разгаре – короткое северное лето, за которое надо многое сделать. Вот и сейчас из окна особняка, стоявшего на берегу Невы, было видно, как строители возятся в холодной невской воде, возводя новую гранитную набережную реки. Императрица Екатерина Алексеевна не жалела денег на обустройство своей столицы. По всему Петербургу шли строительные работы. Продолжалась отделка роскошного Зимнего дворца, сооруженного еще при Елизавете, строились дома знати на Невском и Литейном проспектах.

Впрочем, обитателя особняка на берегу Невы все эти подробности петербургской жизни вовсе не интересовали, как не интересовал и сам город на Неве – он был москвич и Северную столицу не слишком жаловал. Особняк, доставшийся ему по наследству от матери, служил ему во время не слишком частых приездов в столицу по делам службы. Хотя сейчас он переехал в город на Неве не по делам службы, а по нужде – жить в Москве из-за народных волнений стало невозможно.

Кроме хозяина особняка в комнате находился еще один человек – моложе и ниже его чином. Никого из слуг в комнате не было, не было их и в ближних покоях, о чем хозяин дома позаботился. Его беседа с подчиненным майором не предназначалась для посторонних ушей.

– Да уж, управилась матушка императрица с волнениями московскими, нечего сказать! – произнес, качая головой, хозяин. – Донской монастырь дочиста разгромили, архимандрита убили, весь центр Москвы, считай, сожгли. Жить в Москве совсем невозможно стало. Императрица Анна Иоанновна за такое небрежение губернатора бы на виселицу отправила, а Елизавета Петровна, что была характером помягче, – на каторгу. А сейчас что? Губернатора, который такое допустил, вовсе никак не наказали! Чем же может закончиться такое небрежение государственными делами?

– Вы все так же резки по отношению к императрице, – заметил его собеседник. – А знаете ли вы, что до ее величества доходят слухи о вашей фронде? Мне передавали, она давеча говорила, что вы «критикуете все и всех», и даже называла вас «первым вралем и себе персональным оскорбителем».

– А и пусть так! – махнул рукой хозяин. На его полном властном лице – лице человека, привыкшего командовать, – появилась гримаса раздражения. – Я за ее милостью гоняться не стану, как прочие. Что мне в милости или немилости этой немки, усевшейся на российском престоле? Я-то знаю, что она не имеет никаких прав на трон. Да, она умна, это у нее не отнимешь. Умна и хитра. Но что пользы для России от ее ума, если весь он направлен единственно к цели укрепления ее самовластья? Ты мне лучше скажи, Матвей, разделяешь ли ты мое мнение о вреде правления Екатерины для России?

– Вы же знаете, ваше сиятельство, что разделяю, – отвечал человек, которого хозяин особняка назвал Матвеем. – Я просто не могу, как вы, все обвинения против этой особы в порядке выстроить.

– Да, обвинений против ее правления много накопилось, – кивнул хозяин. – Начать с того, что она престол незаконно захватила и никаких прав на него не имеет. Пусть ее муж, воспитанный при голштинском дворе, был дуралей и к управлению вовсе не способен. Это так, личность Петра Федоровича мне известна. Но ведь имелись еще двое, имевшие в то время все права на престол. Это несчастный Иван Антонович, заточенный в крепость еще Елизаветой, и сын Екатерины Павел Петрович. Возведи она кого-либо из них на трон, оставшись при нем регентшей, – слава бы ей была в веках! Но нет, этой немке самой власти захотелось. Потому она так боится заговоров против себя, потому приказала казнить славного поручика Мировича, что пытался спасти шлиссельбургского узника. А ее всем известная расточительность, когда миллионы рублей ассигнациями и золотом жалуются ее любимцам? А сами эти любимцы, что сменяют друг дружку возле престола? А ее известные связи с английским послом, у которого она постоянно спрашивает совета? А ее неумение управлять, которое довело мою родную Москву до чумного бунта? Да что говорить! Перечень большой, еще можно прибавить. Судить Екатерину есть за что, да только суда того нет.

– Так вы, ваше сиятельство, как можно понять, и хотите стать тем самым судом?

– Да, я положил себе твердое намерение отнять российский престол у узурпаторши и передать его законному государю.

– И кого же вы полагаете таковым государем. Неужто ее сына?

– Да, законные права на престол сейчас имеются лишь у одного человека – Павла. Только в нем течет кровь Романовых, хотя и малая толика.

– Но как же вы мыслите осуществить такой переворот? Ведь гвардия целиком на стороне Екатерины! Я знаю настроения в гвардии – ведь я постоянно нахожусь среди гвардейских офицеров. Да и дворянство в большинстве поддерживает императрицу – что неудивительно после ее Жалованной грамоты. А ведь еще была и грамота городам…

– Да, это был самый хитрый ее ход. Две грамоты с вольностями, вышедшие почти одновременно, перевели на ее сторону два самых влиятельных сословия – дворянство и купечество. Обделенным осталось лишь духовенство, у которого Екатерина отняла множество земель, да еще простой народ.

– Но эти сословия, как мы знаем, никакого влияния на ход государственных дел не имеют и никакой угрозы для императрицы не представляют. Простой народ, эти невежественные рабы даже не сознают своего положения, они никогда не возвысят свой голос против государыни.

– Отчего же? Народ может подняться, надо только его хорошенько толкнуть. И потом, имеется такое вольное сословие, как казаки. Если вдруг появится человек и объявит себя законным государем… Вспомни Григория Отрепьева!

– Так вот что вы задумали! Вот на что надеетесь!

– Я не надеюсь, отнюдь. Ты неправильно меня понял. Тут не надеяться надо, не мечтать, а составить план и согласно ему действовать. И я такой план составил. Целая диспозиция имеется, как немецкую самозванку от власти убрать. А начать следует с того, чтобы найти смелого человека из простого народа, который не побоится взять на себя имя убитого Петра III. Смелого и толкового – иначе ничего из этой затеи не выйдет.

– А что он должен сделать?

– Он должен поднять волнение среди населения какой-нибудь губернии, возможно отдаленной. Если это волнение будет иметь успех и армия с ним не справится, дворяне тоже начнут роптать. Ведь над ними нависнет опасность! Я в это время установлю связь с кем-либо из полководцев – разумеется, исключая фаворита императрицы, сладчайшего и хитрейшего Григория Потемкина. Если мы будем действовать таким образом, с двух сторон, трон под Екатериной зашатается. Но важно начать! А для этого нужен подходящий человек. Где бы нам такого человека найти…

Собеседник его сиятельства некоторое время размышлял, затем несмело произнес:

– А ведь я знаю такого человека. Да и вы, ваше сиятельство, его знаете, хотя имя его вам вряд ли известно. Помните, в прошлом году, при взятии у турок крепости Бендеры, отличился отряд казаков из полка Кутейникова? Сим отрядом командовал хорунжий Пугачев. Вот про этого хорунжего я и подумал.

– А, кажется, я вспоминаю этого хорунжего, – подумав, произнес его сиятельство. – Такой речистый, бойкий? Кажется, он ранее участвовал в сражениях в Пруссии и там научился артиллерийскому делу?

– Все верно, ваше сиятельство, это он. Если вы согласны, я могу с ним поговорить. Он меня знает, и я найду к нему подход.

– Нет, тебе самому ни в коем случае нельзя с ним говорить! – твердо заявил его сиятельство. – Как раз потому, что он тебя знает! А ну как захочет выдать? Тут ты и пропал. И потом, в таком деле важна тайна. Надо не предложить этому казаку сыграть роль погибшего императора, а прямо заявить ему, что он и есть Петр III. Сочинить легенду покрасивее о его чудесном спасении… Он должен поверить, понимаешь? Тогда он отдастся этому делу со всей душой, без оглядки.

– А еще денег дать, и потом посулить, – поддержал Матвей.

– Деньги само собой, деньги тут не главное. Главное – тайна и вера. В общем, ты для этих переговоров не годишься. Сделаем так: ты найдешь этого твоего хорунжего и скажешь мне, а я подберу человека, который будет с ним говорить. Месяца два тебе на это хватит?

– Думаю, хватит. Пошлю ординарца на Дон, он все разузнает… Но я вот что подумал. А что, если это волнение нашего самозванца будет иметь слишком большой успех? Если он получит слишком много силы? Тогда он не захочет уступить трон Павлу, сам захочет на него сесть.

– Пожалуй, ты прав… – задумчиво проговорил его сиятельство. – Сделаем так. Когда начнется волнение, мы зашлем в окружение этого твоего… как его?

– Пугачев, Емельян.

– Зашлем в окружение Пугачева нашего человека. Он должен постоянно находиться при нем, следить, как идет дело. И если случится то, о чем ты сейчас говорил, этот человек остановит самозванца.

– Да, так будет лучше всего, – согласился Матвей.

– Ну что, Емельян Иванович, получил бумаги? – спросил Михайло Белоусов, когда его товарищ вернулся в корчму.

– Все в подлинности получил, всю справу! – подтвердил Пугачев. – Вот, гляди!

– А что же так долго? Разговор, что ли, какой был? Или допрашивали?

Тут Емельян Иванович, обычно на язык весьма бойкий, замялся и невнятно что-то ответил.

В польском городе Жешув Емельян Иванович и его товарищ Михайло Белоусов пробыли совсем недолго, меньше месяца. Да они и не собирались тут задерживаться. Вся поездка в Польшу была задумана с одной целью – чтобы Пугачев смог получить новые документы и стать чистым перед законом. А Емельян Иванович очень хотел снять с себя вину, избавиться от преследований и не слыть бунтовщиком.

Да и то сказать – разве большая была его вина? Проезжих купцов казак Пугачев не грабил, офицерам и государевым людям не дерзил, не совершал какого лихоимства. Провинился он исключительно по широте душевной и легкости характера.

В 1771 году, находясь на лечении в городе Таганроге (после ранения под Бендерами у него стали воспаляться грудь и ноги), Емельян Иванович встретился со своей сестрой Феодосией и ее мужем Симоном Павловым. Зять, человек неосновательный, сообщил родственнику свой замысел – бежать со службы и отправиться на Терек, где настоящая вольная жизнь и никакой царской службы нет. А Емельян Иванович возьми да и согласись ему помочь.

С чего он решил встрять в эту зятеву авантюру? Михайло не раз и не два о том товарища спрашивал, но Емельян никак не мог дать вразумительного ответа. «Должно, черт меня тогда за язык потянул. Брякнул: помогу, мол. А почему – не знаю» – вот все, что он мог сказать.

Помощь эта обернулась для Пугачева боком. Из побега на Терек у зятя ничего не вышло, его поймали недалеко от Черкасска, и на первом же допросе он выдал всех, кто о его проступке знал и помогал, в том числе и Пугачева. С тех пор началась для доброго казака и женатого человека Емельяна Ивановича совсем другая жизнь – в бегах. Он бежал, его ловили, он снова бежал (стерегли его свои же братья-казаки, и не больно строго). Наконец, в Кабаньей слободе тамошний беспоповец Осип Коровка подсказал Емельяну, как ему вернуться к правильной казацкой жизни. Для того надо было пробраться в Польшу и объявить себя тамошним старообрядцем, чей род в давние времена сбежал в Речь Посполитую от царских гонений. После чего явиться перед строгие очи начальства и заявить о своем желании переселиться в отдаленные края, на реку Яик, где нужны были казаки для охраны границ. Пугачев так и поступил: вместе со своим товарищем Михайлой отправился в Польшу.

Здесь надо сказать об этом самом Михайле Белоусове. Емельян Иванович познакомился со своим новым товарищем, когда бежал из-под стражи в станице Цимлянской. Собственно, Михайло и помог ему бежать, без него бы не сладилось. Помог бежать, а потом вызвался сопровождать Пугачева в Кабанью слободу. А когда возник план пробраться в Польшу, Белоусов и тут не оставил товарища, заявив, что давно хотел побывать в тех краях. Так вместе и отправились.

Емельян Иванович особенно не задумывался, отчего и по какой причине справный (хотя и немного чудной) казак Михайло Белоусов вдруг решил удариться с ним вместе в бега. Мало ли отчего? Вот он сам отчего вдруг решил зятю помогать? Что, особливо дружен с ним был, что ли? Нет, не было такого. Так, вожжа под хвост попала, ветром понесло. Вот и Михайло так же. Пугачев про нового товарища постановил: тот тоже человек легкий, веселый, охочий до всяких поворотов судьбы. Такой человек никак не может всю жизнь на одном месте просидеть. И была еще одна причина. Емельян Иваныч знал за собой свойство людей приманивать. Тянулись к нему люди, слушались его. Так и в полку было, так и в родной станице Зимовейской, и в других местах. Вот и Михайло Белоусов, мыслил Емельян Иванович, попал под его влияние, прикипел к нему – не отстать. А Пугачеву и хорошо – помощник есть. Тем более у Михаила денежки водились. Невеликие, но водились. Откуда – Михаил не сказывал, да Пугачеву и нет нужды знать. Важно, чтобы в корчме расплатиться можно было да коню овса задать.

Вообще, если задуматься, Михайло Белоусов действительно был с чудиной, причем во всем. На коне сидит справно, но как-то иначе, не по-казацки. Ест как люди, только норовит перед едой руки водой мыть. Емельян Иваныч его за этим занятием раз застал, другой и на смех поднял. Лицо утром умыть – это да, есть такой обычай, а руки-то зачем? Тот перестал, а потом, глядишь, опять за старое. Емельян его пытал: зачем воду на руки лить, какой от того прибыток? А тот отвечал: «Батя так делал, вот я и привык». Чудно. А еще слова иногда странные говорит, каких ни в одном языке нет – «промышленность», например, или «мебель». Ну, и Пугачев в долгу не оставался, подшучивал над ним: «Какой ты Белоусов, когда весь, как есть, черный? Ты должен быть Черноусов!»

И вот теперь этот Михайло Белоусов встретил своего товарища, вернувшегося из казенного присутствия по делам раскольников, и вернувшегося с полной победой: новые документы были получены, можно было возвращаться в Россию, не опасаясь никаких преследований.

– Так что же, был там какой разговор или не был? – повторил Белоусов свой вопрос.

Емельян Иванович ответил не сразу. Встал, прошелся по горнице, что они в корчме занимали, потом остановился перед товарищем, поднял голову, вид принял торжественный и произнес:

– Вот как ты мыслишь, Михайло, кто я таков есть?

Казак Белоусов от таких слов, конечно, растерялся, глазами захлопал и ответил:

– Как – кто? Ты – Пугачев Емельян, казак донской, воин лихой.

– А вот и нет! – заявил на это «воин лихой». – Знай же: я есть государь император Петр Федорович, чудесно спасшийся от злодеев! – И руку за отворот кафтана заложил, и глядел гордо.

Тут надо отдать должное Михайле Белоусову: не стал он ни стыдить товарища за обман, ни смеяться. Вместо этого выразил на лице радость, словно от ожидаемого известия, и глядел на своего спутника во все глаза. А потом спросил:

– Это тебе в присутствии кто-то открыл, так?

Он верно угадал. Пугачев такой догадливости не ожидал, потому растерялся и ответил самым простодушным образом:

– Верно, в присутствии.

– Но не асессор, не секретарь, а кто-то приезжий? – продолжал допытываться Белоусов.

– Ну да, вельможа весьма знатный, – отвечал Пугачев. – А ты откуда знаешь?

– Да ведь догадаться легко, – ответил его товарищ. – Откуда местному писарю государя знать? Какое отношение он имеет к делам секретным, государственным? Это может знать только человек, прибывший от самого императорского двора, из Петербурга. И кто же это был?

– Да не знаю я, – ответил Емельян Иванович. – Не назвался он. Сказал только, что особа он весьма знатная и состоит при его сиятельстве фельдмаршале Суворове. А здесь, в Жешуве, он проездом.

– И каков этот знатный человек из себя? Молод ли, стар? Высок или низок?

– Ни то, ни другое. Он не молод, но и не сказать, чтобы старик. Лет, пожалуй, сорока будет. А про рост вовсе не могу сказать – сидел он. Но что вельможа высокого полета, про то у меня сомнений нет. Что я, на своем веку вельмож не видел? Генерал-аншефа графа Панина вот как тебя видел.

– И что же этот вельможа тебе поведал? – продолжал допытываться Белоусов. – Не томи, расскажи все в подробностях.

В душе Пугачева боролись два противоположных чувства. С одной стороны, ему хотелось подержать перед товарищем новую роль императора, а с другой – его так и распирало от желания рассказать о необычном свидании. А кому еще рассказать, как не Михайле? И Емельян Иванович не выдержал – желание рассказать победило.

– Так слушай же, – начал он. – Только пришел я в присутствие, сказал писцу, кто я таков есть, как отворяется дверь, выглядывает асессор и велит мне идти в другую комнату. «Тебя, – говорит, – там дожидается важное лицо». Признаюсь тебе, Михайло, я так и обмер. Ну, думаю, это беспременно за мной с Дона приехали. Прознали про ту хитрость, что мне в Кабаньей слободе подсказали, и учинили за мной погоню. Пропала моя головушка. Была даже мысль брать ноги в руки и бежать оттуда сломя голову. Да здесь не Дон, не степь родная, где тут укроешься? Ладно, думаю, пропадать – так весело. Сделал вид самый независимый и в ту комнату вошел.

Вхожу. Вижу – комната совсем небольшая, в углу кресло, а в нем сидит вельможа в шелковом камзоле. И лицо такое… Одно слово – вельможа.

Я, конечно, робею, но тут же и радуюсь, потому что не может такая важная особа с Дона за мной явиться, чую, тут что-то другое. А вельможа спрашивает: «Это, стало быть, ты зовешься Емельяном Пугачевым?» Я отвечаю, что таково мое прозвание. Он говорит далее: «Подходи, Емельян Иванович, садись вот на энту лавку, потому разговор у нас с тобой будет серьезный».

Я, опять же, заробел – никогда еще не доводилось при высших чинах сидеть, – но стараюсь робости не показать. Прохожу, сажусь. И стал он меня рассматривать. Смотрел, смотрел – я аж вспотел весь.

– Ну а ты, в свою очередь, успел его рассмотреть за это время? – спросил Белоусов.

– Как же, разглядел.

– Если бы довелось встретиться, узнал бы?

– Узнал бы, конечно. Нос крупный, глаза серые и пронзительные такие – все насквозь видят. Волос черный, вот как у тебя, а росту высокого. Ну вот, насмотрелся он на меня, как на девку, что на смотрины привели, и говорит: «Ты, Емельян Иваныч, наверно, в недоумении находишься, зачем тебя сюда позвали и кто я таков. Имени своего я тебе покамест не открою, а открою со временем. Называй меня Павлом Петровичем. А зачем тебя пригласил, скажу. Нужно мне возвестить тебе великую истину – что ты есть не казак Емельян Пугачев, а император Петр Федорович, чудесно спасшийся от убийц». Я ему на это отвечаю, что того быть никак не может: я казак и вся моя жизнь от рождения до сего дня всем известна. И отец у меня есть, и мать, как же я могу быть императором, который, я слыхивал, до отроческих лет и на Руси не бывал, а рожден и проживал в немецких землях? А Павел Петрович так странно на меня посмотрел, словно на несмышленыша какого, и говорит: «Вижу, не веруешь ты в чудеса, Емельян. Разве не может Господь чудесным образом спасти невинного императора и укрыть его среди простого народа? А твоим родителям внушить, что ты есть простой казак, дабы они в искушение не впали? Вот скажи, разве у тебя на теле нет какого чудесного знака, говорящего о твоем царском происхождении?» А ведь мы с тобой, Михайла, в баню ходили, и ты видел у меня на левой груди такой знак: двуглавого орла величиной с пятак!

– Верно, видел я у тебя родинку на груди, – сказал Белоусов. – Но разве там орел? Просто пятно родимое. Ты и сам не говорил, что там орел был.

– Не говорил, потому что время не пришло мою тайну открыть! – с большой важностью произнес Пугачев. – А теперь, когда царский гонец явился, могу тебе сказать: да, там ясно виден орел. Я и Павлу Петровичу так же ответил: да, мол, есть такой знак. А он мне говорит: «Вот видишь! У тебя на левой груди виден двуглавый орел, символ царской власти. А на правой груди ничего нет?» Я отвечаю, что нет. «А должен быть. Ты уж постарайся, чтобы к осени непременно был знак. Там должно быть нечто вроде твоего портрета. Пусть он будет небольшой, вроде того орла. Этого хватит. Тогда простые люди тебе охотней поверят». «Так я, выходит, должен людям осенью открыться?» – спрашиваю. «Да, не позже осени, – говорит Павел Петрович. – Точный срок я тебе позже скажу, уже на месте, на Яике. И срок скажу, и советом помогу. А пока ступай». И с тем меня и отпустил.

– Стало быть, этот Павел Петрович велел тебе самому второй знак нанести? – уточнил Белоусов. – Какое же тут чудо? Это, брат, больше похоже на сговор.

– Молчи, молчи! – воскликнул Пугачев. – Тут дело тонкое, государево! Не твоего ума дело! – Он вскочил с лавки, прошелся по комнате, бормоча: – Такой вельможа важный… И в свите фельдмаршала состоит. И все в доскональности про меня знает. Разве такого не может быть, чтобы мои мамка и батя от меня происхождение мое утаили? А Гришка Отрепьев разве не царствовал на Руси? И начинал, кстати, отсюда же, из польских пределов…

– Вот ты уже и Отрепьева вспомнил… – с понимающим видом произнес Белоусов. – Ладно, не буду повторять Александра Сергеича, напоминать тебе, чем тот Гришка закончил. Скажи лучше, что ты сам собираешься теперь делать?

– Что делать? Что собирался, то и буду делать. На Яик поеду. Тем более что Павел Петрович мне так повелел, обещал меня там найти и срок назвать. А ты со мной поедешь ли, как намеревался?

– Отчего же не ехать? Поеду, – ответил Белоусов. – Только давай уговоримся, что для меня ты по-прежнему останешься Емельяном Ивановичем. Ты ведь не будешь требовать, чтобы я звал тебя именем императора и служил, как императору служат? А то мне тяжко будет, в сумление могу прийти.

– Ладно, разрешаю, – произнес Пугачев с важностью. – Мне, брат, и самому так проще будет; да и Павел Петрович не велел до срока мне имя свое открывать. Да, скажи, а что за Александр Сергеич, которого ты давеча поминал?

– Да был такой человек, старинного дворянского рода. Ученый человек, большого ума. Ну, да не про него сейчас речь. Ладно, пойду лошадей проведаю, посмотрю, довольно ли им овса задали.

И с этими словами спутник Емельяна Ивановича надел бешмет. Убедившись, что Пугачев за ним не следит, а разговаривает со слугой и требует подать ему водки и мяса, взял зачем-то свою шашку, седельную сумку и вышел из корчмы. Затем заглянул на конюшню, проверил, задан ли корм его коню. Только в горницу уже не вернулся, а вывел своего Баязета за ворота, сел в седло и направился к присутствию, где был сегодня его товарищ. Доехав до места, казак спешился, вошел внутрь и обратился к сидевшему в приемной писарю:

– Скажи-ка, сударь, а где тут помещается приезжий вельможа из свиты фельдмаршала Суворова? Павел Петрович его звать. Тут мой брат с ним давеча беседовал и мне велел прийти, потому как у его светлости до казаков есть дело.

– Это правда, был тут такой вельможа, – ответил писец, – но уж давно ушел. Верно, отправился к губернатору – все знатные особы, которые в Жешув приезжают, там останавливаются.

Михайло Белоусов поблагодарил писаря и отправился в центр города, к дому губернатора. Вряд ли он мог надеяться проникнуть в этот дом – простым казакам доступ туда был заказан. Однако ехал казак уверенно. А подъехав к дому, стал расспрашивать стоявшего у дверей швейцара, одетого в ливрею, давно ли прибыли фельдмаршал Суворов и люди из его свиты и где расположились. Швейцар с удивлением взглянул на казака и заявил, что тому, видно, кто-то по глупости ту новость сбрехал, никакой фельдмаршал за последний год в Жешув не приезжал и вообще никаких гостей сейчас у губернатора нет. Однако этот отрицательный ответ почему-то казака Белоусова нисколько не расстроил. Он вежливо поблагодарил губернаторского слугу, снова сел в седло и поехал прочь. Только двинулся он не в сторону корчмы, а совсем в другую сторону – к дороге на Варшаву. По дороге он все приговаривал себе под нос:

– Стало быть, Павел Петрович… Вариантов тут может быть много… Ну, да следствие покажет…

Апрель 1773 года в столице Российской империи Санкт-Петербурге и его пригородах выдался исключительно теплым и солнечным. По сему поводу славная императрица Екатерина Алексеевна соизволила часто совершать прогулки по любимому ею парку Царского Села. В окружении фрейлин и придворных она ходила по парку и вела беседы с людьми, домогавшимися ее общества. А домогались его многие – ведь знакомство с повелительницей империи могло стать началом стремительной карьеры, источником обогащения. Обыкновенно свиту императрицы составляли человек пятьдесят-шестьдесят. Екатерина была не против – она любила находиться в окружении придворных. Ближе всех на прогулке к ней находился ее нынешний фаворит – Александр Васильчиков. Он был приближен к императрице недавно, всего месяц назад, став заменой давнему другу Екатерины графу Григорию Орлову. Замена бессменного Орлова на никому не известного Васильчикова стала, безусловно, главным событием сентября для всего аристократического Петербурга.

В тот день в числе лиц, представленных императрице во время прогулки, оказались двое французов, только что прибывших в Петербург. Один представился как шевалье Николя де Ружен. Шевалье был высок, строен, держался изящно и с большим достоинством. Он произвел на Екатерину самое благоприятное впечатление. Шевалье сообщил, что прибыл из Швейцарии, из поместья Ферне, и привез императрице послание от тамошнего обитателя.

– Ах, так вы привезли мне письмо Вольтера! – воскликнула Екатерина. – Как это мило! Как вовремя! Когда я долго не получаю посланий от великого человека, жизнь становится мне скучна. А кто этот юноша, прибывший с вами?

– Это мой названый брат, Жан Полье, – ответил де Ружен. – Он живописец, одинаково успешно пишет как пейзажи, так и портреты, а также жанровые сцены.

– Что ж, это хорошо, – милостиво кивнула императрица. – Я чрезвычайно люблю все виды искусства. И все они у меня процветают. Моя предшественница, императрица Елизавета, основала Академию художеств, а я основала музей Эрмитаж и много других заведений.

– Да, я слышал о том, что ваше величество оказывает покровительство искусству, – почтительно склонил голову де Ружен. – Равно как и наукам, и литературе. Мой названый брат мечтает о том, чтобы писать портрет вашего величества.

– Что ж, возможно, я дам на это согласие, – улыбнулась Екатерина. – Подойдите, мой мальчик, я на вас посмотрю.

Жан Полье шагнул вперед и склонился в глубоком поклоне. Он был юн, строен, хотя не мог похвалиться тем же изяществом, как его старший товарищ.

– Я глубоко польщен, что могу лицезреть владычицу Севера, – сказал отрок на безукоризненном французском языке. – Ведь я столько слышал о достоинствах вашего величества! И я буду вдвойне рад, если мне будет дозволено писать ваш портрет.

– Если ты столь же талантлив, как и учтив, я дам свое согласие, – кивнула Екатерина. Затем, вновь повернувшись к де Ружену, сказала: – Расскажите, как поживает мой друг Вольтер? Над чем он сейчас работает?

– Больше всего времени он посвящает своему «Карманному философскому словарю», – доложил шевалье. – И дорабатывает свою последнюю трагедию «Танкред».

– А что, в своем «Философском словаре» мой ученый друг все так же нападает на христианство? – спросила императрица. – Если меня что и огорчает в его воззрениях, то именно это обстоятельство.

– Увы, это так, ваше величество, – вздохнул де Ружен. – Он признает существование высшего Разума, но настаивает, что этот Разум вовсе не вмешивается в дела людей. Однако он признает полезность религии для простого народа. Если хотите, я расскажу одну историю, которая хорошо описывает воззрения великого философа на этот предмет.

– Конечно, расскажите! – воскликнула Екатерина. – Мне интересна малейшая подробность из жизни моего друга.

– Как-то при мне Вольтера спросили о Боге. Прежде чем ответить, великий мудрец велел закрыть двери, а затем сказал так: «Бога нет, но я не хочу, чтобы мой слуга и моя жена об этом слышали. А то мой слуга меня зарежет, а жена начнет изменять».

Услышав эту историю, Екатерина от души рассмеялась. Смеялась она искренне, весело, и тут вслед за императрицей заулыбались и засмеялись и все окружающие (хотя лишь те, кто стоял рядом, могли слышать рассказ де Ружена).

– Какая прелестная история! – отсмеявшись, снова заговорила императрица. – Вы подарили мне минуты истинного веселья, а это дорогого стоит. Ну, теперь давайте мне письмо моего друга, я должна его почитать.

Шевалье с поклоном вручил своей собеседнице запечатанное письмо. Екатерина огляделась в поисках места, куда можно было бы сесть. Как назло, поблизости не оказалось ни одной скамьи. Однако выход нашелся. Из толпы придворных выдвинулся молодой человек в гусарском мундире и, поклонившись императрице, поставил на дорожку кресло. Откуда он его взял, было неведомо. С собой, что ли, всю прогулку нес? Но это было неважно. Важно то, что молодой человек был высок, румян, строен и оказался в нужный момент в нужном месте.

– Как твое имя? – с интересом спросила Екатерина услужливого юношу.

– Зорич, ваше величество, – ответил тот. – Семен Зорич. Поручик гусарского полка вашего величества.

– Что ж, Семен, ты очень мил, и я тебя отмечу. Но не сейчас, сейчас мне надо прочитать письмо.

Екатерина сломала сургуч, развернула послание и стала его читать. В это время придворные дружно отошли на некоторое расстояние от погруженной в чтение императрицы. Всем было известно, что она не любила, когда ей мешали во время чтения, отдаваясь этому занятию со всей серьезностью, чем резко отличалась от своей предшественницы Елизаветы. Пока императрица читала письмо, приближенные переглядывались, бросали исподтишка взгляды на двух героев дня: нового фаворита Васильчикова и услужливого юношу Зорича. Кое-кто даже начал шепотом обсуждать возможные перспективы молодого гусара.

Конец всем разговорам и перешептываниям положила сама Екатерина. Дочитав письмо, она сложила его, улыбнулась и, покачав головой, обратилась к де Ружену, стоявшему, как и остальные, в некотором отдалении:

– Подойдите сюда, милый шевалье. Еще раз хочу выразить вам свою признательность за то, что доставили это послание. Как интересно узнавать мысли великого философа!

– Можно ли осведомиться, о чем пишет господин Вольтер? – спросил князь Голенищев, стоявший рядом с де Руженом.

– Ах, мой друг так меня захваливает! Представьте, он называет меня северной Семирамидой! А еще пишет, что в моем лице само солнце знания переместилось с Запада, где оно обитало ранее, на Север. Ну, это уж он преувеличивает. А еще рассуждает о некоторых мерах, необходимых для развития в нашем отечестве разных производств и для налаживания денежного обращения. Скажите, шевалье, а разве наш общий друг хорошо разбирается в денежных делах?

– Да, ваше величество, – ответил де Ружен. – Господин Вольтер, еще живя в Пруссии, весьма успешно занимался банковскими операциями, так что составил себе изрядное состояние. И теперь он совершенно ни в чем не нуждается, разве только в общении с такой великой государыней, как ваше величество.

– Ах, все вы, французы, любите льстить! – довольно улыбнулась Екатерина. – Ладно, пора возвращаться во дворец, к делам и государственным заботам!

С этими словами она встала и решительно двинулась к дворцу. Свита послушно пошла за ней. Все знали, что Екатерина твердо придерживается определенного распорядка дня. Например, теперь, после прогулки, у нее было отведено время для изучения государственных бумаг и приема послов. По этому случаю во дворец загодя прибыли английский посол Гуннинг и прусский посланник барон Кунц.

Войдя в гостиную залу, Екатерина поманила к себе управляющего дворцовым хозяйством Саморукова и что-то негромко ему сказала. После этого по пологой лестнице (императрица терпеть не могла крутых подъемов, и это знали все архитекторы, которые строили по ее заказам) в сопровождении канцлера Бестужева поднялась в свой кабинет.

Придворные стали расходиться. Де Ружен решил, что ему тоже настало время покинуть дворец и вернуться в гостиницу в Петербурге, где он остановился. Но тут к нему подошел дворцовый управляющий и обратился к приезжему с такой речью:

– Милостивый государь! Извольте вместе с господином Полье, что прибыл вместе с вами, проследовать в отведенные для вас покои. Ее величество соизволила распорядиться, чтобы вам были отведены комнаты на первом этаже, в гостевом крыле.

– Как это мило со стороны ее величества! – воскликнул француз. – Жить под одной крышей с повелительницей столь обширной империи – огромная честь. Куда идти?

И они с Полье, следуя за управляющим, прошли в отведенные им покои.

Не успели французы обменяться мнениями о прошедшем приеме, как в дверь постучали и в комнату вошел человек, которого де Ружен уже видел во время прогулки – тот самый граф Голенищев, который спрашивал Екатерину о содержании письма Вольтера.

– Прошу меня простить, что нарушаю ваше уединение, – сказал гость, – но мне хотелось побеседовать с вами, шевалье. Мне, как и ее величеству, интересно все, что касается вашего великого друга Вольтера. Со своей стороны я надеюсь оказаться вам полезным. Ведь вы не знаете обычаев нашей придворной жизни. Возможно, я смогу сообщить некоторые сведения, которые вас заинтересуют.

– Весьма признателен вам за ваше предложение, граф, – ответил де Ружен. – Вы угадали: мне действительно нужен советчик, чтобы лучше узнать ваш двор и вообще все, что здесь происходит.

– В таком случае я предложу вам снова выйти на открытый воздух, – предложил граф. – Если мы проследуем в отдаленную часть парка, нам никто не помешает.

– Вы не будете возражать, если мой названый брат будет сопровождать нас в первой части нашей прогулки? – спросил шевалье. – Дело в том, что он хотел немедленно приступить к работе и начать писать вид здешнего великолепного парка и дворца. Он сядет работать, а мы с вами пойдем гулять и беседовать.

– Почему бы я стал возражать? – ответил граф. – Пусть господин Полье работает, он не будет нам мешать.

Жан Полье подхватил ящик с красками, мольберт и складной стул и поспешил за двумя собеседниками. Выйдя в парк, он огляделся, выбрал место, с которого открывался хороший вид на дворец, и принялся за работу. А де Ружен и граф Голенищев не спеша двинулись по аллеям парка.

– Так расскажите мне, шевалье, как поживает наш друг Вольтер? – заговорил граф, искоса поглядывая на собеседника.

Тот ответил не сразу. Сначала огляделся по сторонам и, убедившись, что в парке, кроме них, никого нет, произнес, доверительно понизив голос:

– Я должен сделать вам важное признание, граф. В последнее время я мало виделся с великим человеком, и даже в поместье Ферне не заезжал. Письмо Вольтера мне передали уже в Париже. Зато я часто виделся с другим великим человеком – я имею в виду короля Людовика.

– Вот как?! – воскликнул Голенищев. – Вы близки с королем?

– И весьма близок, – подтвердил де Ружен. – Я являюсь доверенным лицом короля, которому он дает разного рода деликатные поручения. Одно такое поручение его величества я выполняю и сейчас.

– То есть это король поручил вам передать императрице письмо Вольтера?

– Да, и это тоже. Его величество Людовик XV весьма поощряет эту переписку, хотя философ официально по-прежнему находится в опале. Потому его величество меня и послал. А также затем, чтобы я своими глазами увидел, что происходит в Российском государстве. Конечно, существуют рапорты нашего посланника, но он может чего-то не заметить.

– Что ж, интерес французского короля к нашему Отечеству понятен, – заметил Голенищев. – Наблюдается сближение России с Англией и Пруссией, и король Людовик опасается, что против него вновь может сложиться могущественная коалиция, как во времена Семилетней войны.

– Я вижу, граф, что вы мыслите весьма тонко, – согласился француз. – Да, король Людовик опасается растущего влияния Британии на политику ее величества Екатерины Алексеевны. Ему хорошо известно, как она доверяет английским послам. И нам бы хотелось, чтобы при дворе императрицы был человек, который понимал бы французские интересы. Его величество король всегда сможет вознаградить такого человека…

– Давайте пока не будем об этом говорить, – остановил его Голенищев. – Условимся, что мы пока просто беседуем как два светских человека. Вы хотите лучше узнать о положении дел в нашем государстве, а у меня есть понимание такого положения, и я готов им поделиться. Прежде всего хочу вам объяснить, почему императрица так благоволит английскому послу. Причина состоит в том, что ее положение непрочно и она нуждается в могущественном покровителе.

– Как же так?! – воскликнул де Ружен. – Екатерина повелевает огромной империей, у нее самая большая армия в Европе, и эта армия ей послушна. Почему же ее положение непрочно?

– Потому что она не имеет никаких прав на русский престол. Ее сын Павел – да, имеет, а она – нет и прекрасно это знает. Она не может сделать ничего, что могло бы вызвать недовольство дворян, особенно гвардии. Отсюда непрерывная череда дарений, подарков, раздача имений. Отсюда же и снисходительность ко всякого рода ворам и растратчикам. Народ при этом остается в небрежении, голодает, отягощен поборами. Оттого вспыхивают разного рода волнения. В прошлом году произошел известный бунт в Москве, получивший название Чумного, тогда суеверный народ поубивал множество знатных людей. Произошли также волнения казаков на далекой реке Яик. Неспокойно и в Запорожье, этом вечном источнике недовольства. Но самое опасное для императрицы – среди знатных людей тоже имеются недовольные, и там возникают заговоры.

– Вот это, признаться, интересней всего, – заволновался француз. – Расскажите мне подробней об этих заговорах. Кто в них участвует? Я понимаю, что вы можете не знать имен…

– Да, я не знаю имен, – кивнул Голенищев. – А и знал бы, не стал говорить – сами можете судить, как сие опасно. Но кое-какие соображения могу изложить…

Проснувшись на другое утро, Емельян Иванович удивился отсутствию закадычного друга Михайлы. Потом, удостоверившись, что пропал не только сам казак, но и все его имущество – сумки, шашка и, главное, лошадь, – понял, что казак Белоусов решил его покинуть. Вначале это Емельяна Ивановича огорчило: за несколько месяцев скитаний он успел привыкнуть к своему молчаливому товарищу. Но затем, сообразив некоторые обстоятельства, Пугачев решил, что так, пожалуй, даже лучше. «Это ведь нехорошо, что он меня еще в простом звании знавал, – размышлял он. – Вона как вчера произнес с подковыркой: «То у тебя простая родинка, а никакой не орел, и ты про орла допрежь не сказывал». А как он такое при других говорить будет? Как начнет сомнения в моем царском происхождении высказывать? Что тогда делать? Только одно – смертию его казнить, как бунтовщика и изменника. Нет уж, лучше пусть отъедет незнамо куда».

Придя к такому выводу, Пугачев не стал более задерживаться в Жешуве и в тот же день тронулся в долгий путь в степной край. Путь этот занял у него более месяца. Лишь в начале ноября Емельян Иванович прибыл в Мечетную слободу, что располагалась на берегу реки Иргиз.

Слобода была основана казаками-старообрядцами всего восемь лет до этого. Да и что за слобода – одна улица всего. Поскольку жили тут люди старой веры, в слободе не знали ни водки, ни табака. Земли тамошние жители пахали совсем немного, а жили в основном рыбной ловлей, охотой да еще царским жалованьем, которое полагалось казакам за службу. Казаки, жившие на Иргизе, относились к Яицкому войску и призваны были охранять восточные границы империи, города Саратов и Симбирск, от набегов башкир и других степных народов. Впрочем, в последнее время набеги со стороны степняков прекратились, и казаки жили в состоянии мира.

Хотя о мире в уральских степях в то время можно было говорить только в насмешку. Пусть и прекратились стычки казаков с башкирами и калмыками, зато в 1771 году развернулась их настоящая война с правительственными войсками. Императрица Екатерина взяла курс на полное уничтожение всех казацких вольностей. Была отменена выборность атаманов и старшин, казаков стали направлять в другие регионы как простых солдат, кроме того, стали задерживать жалованье. В результате в январе 1771 года казаки напали на генерала Траубенберга, приехавшего в Яицкий городок усмирять непокорных. Вместе с генералом были убиты несколько офицеров и казацких старшин. В ответ правительство направило в Яицкий городок войска, которые наголову разбили восставших. Главари возмущения были казнены, у других был вырван язык, их подвергли клеймению и сослали на вечную каторгу. Однако большая часть участников возмущения укрылась на дальних хуторах, на реках Иргиз и Большой и Малый Узень.

Эти люди вовсе не собирались всю оставшуюся жизнь таиться и жить в страхе. Напротив, они горели жаждой отомстить за свое унижение. Вот в какой «мирный уголок» попал Емельян Иванович, прибыв в Мечетную слободу. Он то и дело встречался с участниками возмущения, причем некоторые из его новых знакомых играли в событиях не последнюю роль – например, известный Иван Зарубин-Чика. Понятно, что Пугачев с огромным интересом слушал рассказы этих людей об их схватках с войсками императрицы. Он разделял их возмущение, их ненависть к этой женщине, захватившей русский трон. Его душу жгла тайна, которой он владел, – тайна его «царского происхождения». Ведь он был тем человеком, который мог законно претендовать на трон! Пугачев изо всех сил сдерживался, помня наказ Павла Петровича открыть тайну по его знаку. И, наконец, не выдержал – беседуя с бывшим участником восстания Денисом Пьяновым, сообщил, что он вовсе не Пугачев, а государь Петр Федорович.

Однако вышло худо. Один из участников этой встречи донес на «государя», его схватили и отправили вначале в Симбирск, а затем в Казань. Но Пугачев не пал духом. В заключении на его сторону перешел один из караульных солдат, которого звали Григорий Углов. Он помог Емельяну Ивановичу бежать, и они вместе добрались до селения Таловый Умет близ Яицкого городка. Здесь в августе 1773 года Пугачев объявил местным казакам, что он является государем Петром III, и показал знаки на своей груди – двуглавого орла на левой и изображение человека на правой. Это изображение Емельяну Ивановичу сделали еще до ареста, в Мечетной слободе. С этого момента подготовка к восстанию вступила в решающую фазу. Пугачев решил не ждать появления Павла Петровича и действовать на свой страх и риск.

Григорий Углов все это время безотлучно находился рядом с ним, оказывал ему большую помощь. «Император» доверял своему новому сподвижнику, ему одному он открыл, что ждет знака от некоего знатного покровителя.

– Тот Павел Петрович с главными царскими генералами связан и большущее влияние имеет, – рассказывал он бывшему солдату. – Мы-то сами по себе, одними казаками, вряд ли можем царское войско одолеть. Надо, чтобы помощь из Петербурга пришла. Может, Павел Петрович допрежь моего подхода императрицу смертью порешит. Тогда я сяду на трон невозбранно.

– А кто такой этот Павел Петрович? – допытывался Углов. – Может, это сын императрицы? Ведь его прозвание таково – Павел Петрович.

– Нет, сын не может быть, – покачал головой Пугачев. – Я уж думал об этом. Павлу сейчас и двадцати годов нет, а мой покровитель значительно старше. Кто он таков, я не знаю. Да мне-то и неважно, важно, что он на моей стороне.

Близость между «императором Петром» и бывшим караульным солдатом вызывала недовольство казаков. Они не хотели, чтобы кто-то посторонний имел влияние на их «царя», и несколько раз устраивали покушение на Григория Углова, однако бывший солдат проявил удивительную ловкость и каждый раз оставался в живых.

Наконец к середине сентября все было готово, силы собраны, и 16 сентября отряд восставших, развернув знамена, выступил к Яицкому городку. Правда, взять саму крепость восставшим не удалось, и они двинулись вверх по Яику, захватывая одну за другой малые крепости. Всюду казаки, посланные против бунтовщиков, переходили на их сторону. Войско «императора Петра» насчитывало к этому времени уже свыше двух тысяч человек. Пугачев приказал двигаться к столице края Оренбургу и осадил его. Казалось, перед ним открываются самые лучшие перспективы, однако было заметно, что «император» невесел и все время ждет чего-то. Лишь один Григорий Углов знал, чего так дожидается Пугачев.

К концу 1773 года весь Яицкий край, кроме Оренбурга и крепости Яицкого городка, где засели остатки гарнизона, находился во власти восставших. «Император» основал свой лагерь в Бердской слободе, занимался там обучением войска, вершил суд, издавал указы. Он даже женился (при живой первой жене, оставшейся на Дону) на 17-летней Устинье Кузнецовой.

10 декабря все шло как обычно. Уже когда стемнело, Пугачев вышел из дома принять жалобщиков (крестьяне из окрестных деревень каждый день приходили к «императору», жалуясь на поборы его атаманов). Когда он вернулся обратно, Углов заметил, что в вожде произошла какая-то перемена. Он был необычайно возбужден, на вопросы отвечал невпопад, мысли его явно были заняты чем-то другим. Наконец Углов улучил минуту, когда рядом никого не было, и спросил «Петра Федоровича», что стряслось.

– Да уж стряслось, друг Григорий, – ответил Пугачев. – То, чего я ждал, оно и стряслось.

– Неужели Павел Петрович прибыл? – догадался беглый солдат.

– Нет, не он, – покачал головой Пугачев. – Но от него доверенный человек.

– И что сказал?

– Ругался сильно, что мы бузу начали, его указа не спросясь. «Чудо, – говорит, – что тебя царские люди в Казани после ареста смертию не казнили». Но потом успокоился. Сказал, что не все еще потеряно. Что против меня двинуто сильнейшее войско во главе с генералом Бибиковым, и вряд ли мои казаки против того войска устоят. «Но ты не бойся, Петр Петрович и его соратники тебя не оставят, – сказал посланец. – Сделаем все, чтобы силу того войска ослабить. Нам надо, чтобы ты, главное, продержался еще год, до начала 1775-го». Я тогда спрашиваю: а что, мол, случится в указанный тобой срок? Он отвечает, что то не моего ума дело, но если хочу голову свою сберечь и к вершинам власти вознестись, должен держаться. «Можешь с Яика вовсе уйти, – говорит. – Ты на одном месте не задерживайся, иди в новые места. Ведь пожар, когда займется, в одном месте долго не горит – он, чтобы не погаснуть, в другие места перекинуться должен. Вот так и ты. А еще за окружением своим следи, старайся его менять. Как бы твое окружение тебя не выдало. А мы тебе всяческую помощь оказывать будем». На том и уехал.

– Как, уже уехал? – воскликнул бывший солдат, вскочив с лавки и намереваясь выбежать на улицу. – А я так на его светлость поглядеть хотел!

– Ну, того тебе вовсе не надобно, – сурово ответил Пугачев, преградив ему путь. – Ишь, чего удумал! Я тебя и не пущу сейчас наружу. Пусть посланец из Санкт-Петербурга невозбранно уезжает. Тебе его личность знать не надобно. Я и то мыслю, что зря тебе так много рассказал. Видишь, чего он мне посоветовал: беречься свово окружения. Ты уж довольно много про меня знаешь. Не пора ли тебя, того, сменить?

– Так, я полагаю, посланец тебе про другое окружение толковал, – ответил на это Углов, – он про твоих казаков говорил. Ведь это они в прошлом годе под Оренбургом офицеров поубивали, которые на твою сторону переметнулись, а ты их помиловал. И вдову офицерскую Татьяну Харлову, которая тебе полюбилась, тоже казаки застрелили. Казацкие старшины да атаманы хотят тебя в руках держать. Вот кого тебе надобно бояться!

– Что ж, наверно, ты прав, – согласился Пугачев. – Я вижу, что ты мне истинно предан, да и корней на Яике у тебя нет, ни с кем сговориться не можешь. Ладно, не оставлю тебя без своей царской милости. Вознесешься со мной вместе, а если погибать придется, то и погибнешь со мной. Но лишнего тебе знать все же не надобно!

Однако, проснувшись на следующее утро, «император Петр Федорович» не обнаружил своего верного соратника Григория Углова. Его не было нигде – ни во «дворце» (то есть большой избе) самого «императора», ни среди старшин, ни среди простых казаков. Пугачев заподозрил было, что казацкие старшины добились-таки своего и убили беглого солдата. По сему случаю он даже учинил розыск. Но этот розыск ни к чему не привел – все казаки, как один, клялись и божились, что руку на беглого солдата не поднимали. А когда обнаружилось, что вместе с солдатом пропали и его конь, и сумка, Пугачев пришел к выводу, что верный соратник его покинул, – как ранее покинул его Михайло Белоусов. Впрочем, горевать по этому поводу казацкий император не стал – не до того было. И потом, в том деле, что он затеял, потеря одного человека мало значила. Нечего было о них жалеть, о людях.

«Ну вот, еще мазок, еще… Пожалуй, дворец выходит неплохо. Теперь можно заняться прудом. Какое хорошее освещение, так и хочется передать эти блики солнечного света на воде… Но нет, нельзя: нельзя писать слишком ярко, в эту эпоху так никто не делал. Возникнут вопросы…»

Так размышлял Ваня – то есть, разумеется, не Ваня, а французский живописец Жан Полье, сидя за мольбертом и работая над картиной. Он так увлекся, что ничего вокруг не слышал и не видел, и потому даже вздрогнул от неожиданности, когда вдруг услышал рядом нежный девичий голосок, произнесший:

– Ах, смотрите, тетя, как мило! Какие краски!

– Ты находишь? – отвечал другой голос, пожестче. – Как-то уж слишком ярко все. Хотя недурно, да, недурно.

Жан обернулся. Позади него стояли две женщины – совсем юная девушка, лет семнадцати, с волосами соломенного цвета, в нежно-бирюзовом платье, и дама постарше. Пожалуй, ей было уже за сорок, но это неважно: дама оставалась писаной красавицей. Чувствовалось, что она знает о своей красоте и привыкла к тому, что ей расточают похвалы.

Жан приподнялся со стула и учтиво поклонился. Будучи французом, только недавно приехавшим в Россию, он, разумеется, не мог понять того, что говорили подошедшие дамы, поскольку говорили они по-русски, а потому был избавлен от необходимости отвечать. Но такая необходимость тут же и возникла.

– Ты кто? Назови себя, – спросила его старшая дама.

Жан Полье еще раз поклонился и ответил на языке Вольтера:

– Меня зовут Жан Полье, мадам, я только что прибыл из Франции. Императрица Екатерина милостиво разрешила мне работать в парке.

Надменная дама слегка смутилась – за то, что приняла иностранца, гостя самой императрицы, за лицо подчиненное и незначительное, какими были все русские художники того времени.

– Ах, так ты… так вы француз… – сказала она, не очень правильно выговаривая слова чужого языка. – Вот как… – И замолчала.

Ее юная спутница тут же пришла ей на помощь:

– Меня зовут Катерина, или, по-вашему, Катрин, – прощебетала она. – Я – княжна Щербацкая. А это моя тетя, графиня Прасковья Александровна Брюс.

В отличие от своей старшей родственницы, юная графиня говорила на чужеземном наречии совершенно чисто, как на родном языке. Она принадлежала к новому поколению знати, начиная с которого знание французского языка сделалось в России нормой.

Услышав, кто перед ним, юный живописец вскочил, да так резво, что чуть не уронил свой мольберт.

– О, я много слышал о графине Брюс! – воскликнул он. – Самые знатные люди моего отечества слышали о ее красоте! Счастлив лицезреть столь знаменитую особу, а также ее юную родственницу!

– Вы учтивы, как все французы, – милостиво улыбнулась графиня. – Только француз может сказать самый обычный комплимент с таким чувством.

Пока они таким образом обменивались любезностями, на дорожке парка показался человек лет тридцати, невысокого роста, в мундире офицера Преображенского полка. На умном, полном достоинства лице его была видна некоторая тревога. Подойдя, он отвесил общий поклон и собирался пройти дальше, но графиня Брюс его остановила:

– Куда же вы так спешите, Гавриил Романович? Даже не хотите остановиться, побеседовать с нами…

– Прошу прощения, графиня, – ответил офицер, останавливаясь. – Я не смел мешать вашей беседе.

– Да у нас никакой особой беседы и не было. Мы с Катей только что познакомились с молодым художником и вот смотрели на его начатую картину.

Офицер искоса взглянул на Полье, на его картину и сказал:

– А, вижу, молодой человек прибыл из Франции. Полагаю, он будет иметь успех при дворе – ведь великая императрица жалует иностранных художников, к тому же и пишет он неплохо.

– Но как вы смогли так сразу угадать, что молодой человек – иностранец? – удивилась юная княжна.

– Ну, в этом нет ничего хитрого, княжна, – ответил офицер. – Немного наблюдательности, немного знания жизни и людей – и вы так же легко сможете угадывать, кто находится перед вами.

– Позвольте, однако же, вам представить, – сказала Катерина Щербацкая. – Это господин Жан Полье из Франции. А это – наш известный поэт господин Державин.

– Державин?! – воскликнул художник и тут же осекся: это было сказано слишком эмоционально, к тому же по-русски. И этот факт не скрылся от глаз наблюдательного поэта, который удивленно взглянул на молодого человека.

– Что, разве во Франции так известно имя Гавриила Романовича? – спросила графиня Брюс. – Он ведь совсем недавно стал бывать у императрицы со своими стихами…

– Мне просто рассказывал один русский… русский путешественник… – начал оправдываться Жан. – Он отзывался о господине Державине весьма восторженно.

– Вот как? – сказал поэт. – Рад, что моя слава шагнула так далеко. Приятно было побеседовать с вами, графиня, с вами, княжна, и с вами, господин живописец, однако мне и в самом деле пора во дворец. Императрица милостиво соизволила назначить мне прием. Я должен читать ей свою оду «Фелица», посвященную превосходным результатам ее царствования. Одновременно со мной прием также назначен и господину Сумарокову, нашему, так сказать, Еврипиду. Пора бы ему уже подойти. А вон, кстати, и он!

Действительно, к воротам парка подъехала карета, из которой вылез величественного вида господин в парике. Он был значительно старше Державина и держался более уверенно. Впрочем, это было объяснимо: Александр Сумароков, прозванный «отцом русского театра», автор девяти трагедий и двенадцати комедий, сочинитель ряда од и шуточных стихов, был любим императрицей, которая тоже пробовала сочинять для театра. В отличие от Державина, он был частым гостем Екатерины – как в Царском Селе, так и в Петербурге.

– А, Гаврила Романыч, ты уже здесь! – подходя, приветствовал он поэта. – Мое почтение, графиня, и вам поклон, прекрасная Екатерина!

На художника Сумароков даже не обратил внимания – просто скользнул по нему взглядом, но здороваться не стал.

– Да, я уже здесь, Александр Петрович, – ответил Державин. – И удивляюсь на твою беспечность. Как бы нам не опоздать к сроку, что назначила нам императрица!

– Пустяки! – махнул рукой драматург. – Великая императрица знает, что мы, люди искусства, любимцы муз, не можем жить по часам. Опаздывать для нас – дело естественное. Напротив, было бы странно, если бы мы были точны, словно немцы какие. Впрочем, уже и правда пора идти. Идем, Гаврила Романыч! Простите нас великодушно, дамы, что мы покидаем ваше прелестное общество!

С этими словами он подхватил Державина под руку, и они вместе направились к дворцу. Жан Полье проводил их взглядом, в котором можно было прочитать глубокое уважение, даже восторг. Ведь перед ним были два человека из трех, с которых, можно сказать, начиналась великая русская культура. Третьим был Ломоносов, и его Ваня Полушкин, волею судьбы превратившийся в француза Полье, хотел увидеть сильнее всего. Но не удалось. «Эх, поговорить бы с ними! – размышлял Ваня, глядя вслед двум поэтам. – Или хотя бы послушать, что они говорят!»

Между тем два поэта действительно беседовали.

– Так что ты будешь читать, Гаврила Романыч? – спросил Сумароков.

– Новую оду «Фелица», – ответил Державин. – Кажется, мне удалось воплотить в ней некоторые новые приемы, которые до сих пор не встречались в русском стихосложении. А еще, если таково будет желание государыни, прочитаю и другую оду, «Бог». И еще кое-какие стихи имеются про запас. А ты с чем выступишь, Александр Петрович?

– Я намерен зачесть отрывок из своей новой трагедии «Хорев», – с важностью произнес Сумароков. – А еще стихи шуточные – императрица их весьма любит. А скажи, Гаврила Романыч, эти твои оды, я так надеюсь, не похожи на сочинения покойного Михайлы Ломоносова? А то, я помню, как начнет он императрице Елизавете свои оды читать да вопить – хоть из дворца вон беги! Нехорошо так говорить о покойном, но я, признаться, его терпеть не мог.

– Мне трудно судить, похожи ли мои сочинения на стихи Михаила Васильевича, – сказал Державин. – Однако же я с тобой в сем пункте вовсе не согласен. Стихи покойного Ломоносова величавы и торжественны. Да, они немного устарели, но это не лишает их величия.

Наступила пауза, оба собеседника молчали. Они уже подходили к дворцу, когда у Державина вдруг вырвалось:

– И подумать только, что за все свои труды такой человек, как Ломоносов, не имел почти никаких наград! А ведь заслуги перед Отечеством имел огромные. Или взять, скажем, художника Антона Лосенко. Преотличный живописец! А живет, можно сказать, в нищете, от императрицы никаких заказов не получает. А приедет какой-нибудь заморский хлыщ – вот вроде этого, что сейчас перед Брюс хвост распускал, – и будет обласкан и осыпан милостями. Обидно это!

– Что ж, такова участь человека искусства! – вздохнул Сумароков. – Но ты не кручинься, Гаврила Романыч, – глядишь, за сегодняшнюю оду государыня тебя как-нибудь наградит.

– Увидим, – мрачно проговорил Державин.

Новый, 1774 год в Санкт-Петербурге отметили, как никогда, пышно. Устраивались гулянья, театральные представления, немецкая забава – фейерверки, на площади перед Зимним дворцом для простого народа были поставлены бочки, из которых всякому желающему наливали чарку водки. До поздней ночи продолжалось веселье.

Трудно понять, почему с такой пышностью встречала столица Новый год, ведь дела в империи шли не слишком хорошо. Прошедший год был неурожайным, то из одной губернии, то из другой приходили сообщения о голоде. Процветало мздоимство и даже откровенный разбой. Так, следователь Крылов, посланный в Иркутск для расследования злоупотреблений, стал захватывать местных купцов и вымогать у них деньги, а их жен и дочерей склонять к сожительству. Подобных примеров было множество, и никто из мздоимцев не был наказан. А самое тревожное – начались волнения среди казаков. До столицы доходили слухи, что на далекой реке Яик какой-то самозванец сколотил целую армию, казнил множество дворян и едва ли не захватил Оренбург. Однако императрица запретила все разговоры на эту тему.

Три человека, встретившиеся на постоялом дворе в районе Нарвской заставы, в общем веселье не участвовали и на представления не ходили. Вообще эти трое были довольно странной компанией. Двое – высокий господин с черными усами и бородкой, записавшийся в книге как дворянин Игорь Дружинин, и прибывший с ним юноша, которого звали Иван Полушкин, – походили на иностранцев и одеты были богато, по самой последней моде. Третий же, среднего роста крепыш, записанный как однодворец Углов, приехал на постоялый двор в мещанской одежде и только потом переоделся в господское платье, которое висело на нем, как на вешалке. Этот третий совершенно не походил на обитателя салонов и богатых домов – ходил широко, кожа на лице и руках у него была задубелая от ветра, и говорил он громко, как человек, привыкший жить на открытом воздухе.

В новогоднюю ночь эти трое собрались в комнате Дружинина. На столе, как и полагается в праздник, стояло угощение, впрочем, довольно нехитрое, и вино. Прежде чем сесть за стол, три товарища крепко заперли дверь, а затем, для верности, еще и завесили ее одеялом – чтоб уж точно нельзя было из коридора ничего услышать. После этого сели, наконец, за стол и разлили по стаканам напитки. При этом «однодворец Углов» отказался от превосходного французского вина и налил себе водки. Подняв стакан, он провозгласил:

– Ну, друзья, выпьем прежде всего за то, что мы наконец встретились, за то, что можем снова видеть друг друга. С Новым годом!

– С Новым годом! – повторил за ним изящный шевалье де Ружен, подняв бокал вина. – Целиком и полностью поддерживаю твой тост и понимаю твое настроение. Мы-то с Иваном всегда вдвоем, могли обменяться мнениями, а ты там, в своих степях, был совсем один.

– Если бы один! – воскликнул Углов и тут же спросил: – И где у нас селедка? Ты, Иван, вроде говорил, что селедка обещается.

– А вон, ты ее за чугунком не видишь, – ответил Ваня Полушкин. – Давай я тебе подвину.

– Благодарствую. Так вот, если бы я был там один, среди волков и медведей, это еще полбеды. Но я никогда не думал, что мне придется увидеть столько пролитой крови, столько бессмысленной жестокости, как за эти полгода в войске Пугачева. Как прав был Пушкин, когда написал про русский бунт, что он «бессмысленный и беспощадный»!

– Я чувствую, что тебе требуется значительное подкрепление, – сочувственно взглянул на товарища Дружинин. – Давай вторую налью. Ну, теперь выпьем за успех нашего дела.

– Да, давайте за дело, – согласился Углов. – Если бы я там, на Яике, каждую минуту не напоминал себе о своей задаче, я бы, наверное, с ума сошел. За успех!

Все трое выпили по второй, закусили, после чего Углов уже совсем другим, деловым тоном произнес:

– Ну, о деле так о деле. Давай, Игорь, ты у нас самый информированный, с тебя и начнем. Расскажи, что успел узнать при дворе.

– Если все слухи считать информацией, то я действительно самый информированный, – улыбнулся Дружинин. – За последние восемь месяцев я слышал столько сплетен, столько домыслов разного рода – голова кругом идет. Что во всем этом самое существенное? Самое существенное – упорные слухи о заговоре. О нем говорят все и везде – и на приеме у английского посла Гуннинга, и на балу у всесильного князя Потемкина, и в самом дворце. Самая серьезная беседа у меня была с Ваниным знакомым, Степаном Шешковским.

– Это который у Екатерины Тайной экспедицией ведает? – уточнил Углов.

– Он самый. Так вот, этот верховный дознаватель большую часть сил тратит на поиски заговорщиков, которые вознамерились лишить Екатерину трона. И он по секрету сообщил мне, что выполняет приказ самой императрицы: она весьма опасается заговорщиков и приказала Шешковскому искать их неустанно.

– И что, неужели не нашел?

– В том-то и дело, что не нашел. Правда, кое-что ему удалось узнать. Так, он выяснил, что кто-то минувшим летом вел переговоры об участии в заговоре с рядом генералов. Но с кем? Все полководцы – и Румянцев, и Суворов, и другие, менее известные, – это отрицают.

– А кто может поддержать заговорщиков? Разве среди дворян много недовольных?

– Нет, недовольных немного. Поэтому и не удались первые заговоры, возникшие в самом начале царствования Екатерины. Очень показательна в этом смысле история поручика Мировича. Он хотел освободить из Шлиссельбургской крепости содержавшегося там уже двадцать лет, со времен Елизаветы, законного государя Ивана Антоновича. Склонив на свою сторону группу офицеров, Мирович уже стоял на пороге камеры, в которой содержался узник, однако начальник караула остался верен Екатерине и предпочел убить Ивана Антоновича. Заговорщики были схвачены, Мирович казнен. Так что недовольных немного, но они есть, – повторил Дружинин. – Прежде всего их надо искать среди деятелей прежнего царствования, времен Елизаветы. Они ставят в вину Екатерине не только ее немецкое происхождение, но и плохое управление, хищение средств, – в общем, то, что в наше время назвали бы словом «бардак».

– То есть это такие законники?

– Есть законники, а есть и честолюбцы. Те, кто думает: «Почему этой немке удалось, а мне не удастся?» Екатерина подозревает, что все они ставят на наследника.

– То есть на Павла?

– Да. И потому в последнее время стала относиться к сыну не только хуже, чем раньше, но и установила за ним постоянную слежку.

– Понятно. А у тебя, Иван, какие сведения? – спросил Углов, повернувшись к Полушкину.

– Ну, я на приемах не бывал, – усмехнулся Ваня. – Я все больше времени проводил за мольбертом. Правда, рисовал портреты знатных особ – фрейлин императрицы Дашковой и Брюс, княжны Щербацкой, графа Плещеева, дочерей маршала Румянцева. А они не просто позировали – собирали вокруг себя подруг, а женщины – обожателей. Временами вокруг моего мольберта собиралось до дюжины знатных особ, и они живо обсуждали самые различные проблемы. Мои, так сказать, клиенты не стеснялись разговаривать в моем присутствии, считая, что я русского языка не понимаю. В основном, конечно, говорили о всякой чепухе – кто на кого как посмотрел на последнем балу, кто может составить хорошую партию, кто – продвинуться по службе, и тому подобное. Но иногда удавалось услышать и серьезные вещи. Так, Плещеев говорил при мне графу Лебедеву, что имеется некое лицо, замыслившее свергнуть Екатерину и возвести на трон Павла. Потому-то, дескать, императрица в последнее время и удалила сына от себя.

– Вот, и здесь говорили о Павле! – воскликнул Дружинин. – Ну а у тебя, мон шер, какие сведения? Что говорили вольные сыны степей?

– Вольные сыны? – усмехнулся Углов. – В основном они хвастались своими подвигами во время последних стычек с войсками, говорили, кто сколько солдатских голов срубил да сколько дворян повесил. А еще предавались мечтаниям, как они будут Москву грабить да со всякими вельможами расправляться, когда ее возьмут. Надо сказать, их мечтания дальше Москвы не идут, о Петербурге при мне ни разу разговор не заходил, словно его и вовсе нет. А что касается интересующего нас вопроса, то есть контактов казаков со знатными заговорщиками… Да что мы все «по-сухому» разговор ведем, будто у нас не Новый год?! И раз уж заговорили о казаках, то надо соблюдать казацкий обычай – раньше третьей не закусывать. А мы третью даже не наливали, а кушанья трескаем без остановки!

С этими словами Углов налил себе еще водки. Дружинин только покачал головой на такую речь начальника, но возражать не стал и последовал его примеру.

– За что пить будем? – спросил он.

– Давай Катю помянем, Катю Половцеву, – сказал Углов, вновь ставший серьезным. – И других хороших людей, погибших на наших глазах. Ну, не чокаясь – за помин!

Они молча выпили.

– А все-таки ты не договорил. Что было слышно насчет загадочного «посланника от знатного лица»? Прибыл он на Яик или нет? – нарушил молчание Дружинин.

– Да, посланник был, мне об этом сам Пугачев сказал, – ответил Углов. – Посол был и велел восставшим продержаться до начала следующего, 1775 года. Но мне этого посла увидеть не удалось – «император» не дал из избы выйти. Но вот что я скажу. На данном этапе расследования мы можем сделать один вывод. Один, но зато крайне важный. Знатные круги действительно участвовали в восстании Пугачева. Заговор против Екатерины существует! Теперь нам предстоит раскрыть детали этого заговора, состав участников, их мотивы, выяснить, как заговор развивался.

– И как мы это будем делать? – спросил Дружинин. – Опять разойдемся по своим «участкам»? Ты поедешь на Яик, мы с Иваном будем крутиться в Петербурге?

– Нет, способ действий надо менять, – покачал головой Углов. – Мне на Яик возвращаться незачем. Скорее всего, посол от знати там больше не появится – нужды в том нет. Они дали толчок, побудили Пугачева поверить в то, что он в самом деле император. Теперь процесс идет сам собой – без их руководства и даже без руководства самого «императора Петра Федоровича». Фактически он в последнее время мало управлял своей армией. Честно сказать, мне его даже жалко, он не самый большой злодей.

– Мне тоже, – поддержал Углова Ваня. – Человек он, в сущности, неплохой. Но если старый способ не годится, как же мы будем действовать? Чем ты сам займешься?

– Всем нам теперь надо заниматься одним: искать заговорщиков, а найдя, побеседовать с ними. И делать это мы будем, начиная с конца, то есть с того человека, которого они хотят посадить на престол.

– С Павла Петровича? – воскликнул Дружинин. – Значит, мы должны проникнуть в его ближайшее окружение?

– Да, надо установить контакт с Павлом. А еще неплохо бы побеседовать с нашим великим полководцем Александром Васильевичем Суворовым. А как это сделать, давайте думать… Да, ты, Иван, кажется, говорил, что видел графа Плещеева? А ведь он, насколько мне помнится, входил в круг приближенных Павла Петровича…

В сентябре 1773 года в семье императрицы Екатерины Алексеевны произошло значительное событие: ее сын, цесаревич Павел Петрович, вступил в брак с принцессой Августой-Вильгельминой Гессен-Дармштадской, которая, готовясь к браку, приняла православие, а с ним и новое имя: Наталья Алексеевна. Молодая чета поселилась в Летнем дворце на берегу Мойки – том самом, где за 19 лет до этого появился на свет сам Павел. Между молодыми супругами не было особой любви, но имелось согласие по большинству существенных вопросов. В частности, они оба весьма прохладно относились к царствующей императрице и старались завести у себя порядки, во всем отличающиеся от порядков при ее дворе.

В конце февраля 1774 года «молодой двор», как называли окружение цесаревича и его супруги, проводил вечер, как обычно. Перед хозяевами Летнего дворца выступили артисты, представившие одну из комедий Мольера, затем были исполнены стихи, также французские. Тут следует заметить, что Наталья Алексеевна, приняв русское имя, так и не выучилась языку своей новой родины, и во дворце обычно говорили по-французски. Этим и был обусловлен выбор пьес и стихов, исполнявшихся при «молодом дворе».

После представления хозяева и приглашенные перешли в обеденную залу, где был подан ужин. За столом помимо хозяев сидели гости, которых часто можно было видеть в Летнем дворце. По правую руку от Павла сидел его лучший друг, князь Александр Куракин, рядом с Натальей Алексеевной – граф Никита Иванович Панин, бывший воспитателем Павла в его молодые годы, далее – Александр Строганов с супругой. Кроме того, присутствовал писатель и композитор Григорий Теплов и ряд других лиц. Вообще гостей было немного, и это легко объяснялось: всем в Петербурге было известно, что императрица не жалует тех, кто водит тесную дружбу с ее сыном. Эти люди не могли надеяться получить выгодную должность или подарок от Екатерины, их обходили по службе, при «большом дворе» на них смотрели косо. В такой ситуации немногие решались открыто демонстрировать свою близость с цесаревичем.

Следует отметить, что в этот вечер за столом находилось новое лицо – французский шевалье Николя де Ружен. Он приехал в Россию в прошлом году, доставив государыне письмо от великого Вольтера. Привезя письмо, шевалье не стал торопиться обратно и как-то прижился в русской столице. Он сумел понравиться Екатерине и часто бывал у нее – и на званых вечерах, и на представлении пьес, написанных самой императрицей (она, как известно, была неплохой сочинительницей).

Редко случалось так, чтобы люди, вошедшие в круг общения Екатерины, попадали также в число тех, кто бывал на вечерах цесаревича. Никто не хотел рисковать своим положением, сближаясь с нелюбимым сыном государыни. Однако француз стал исключением. Он познакомился с Куракиным – блестящим молодым человеком, знатоком и любителем всего самого изысканного, и затем, уже от него, получил приглашение посетить Летний дворец.

Надо сказать, что появление шевалье де Ружена на ужине в Летнем дворце было необычно еще по одной причине. Насколько императрица Екатерина Алексеевна жаловала иностранцев и любила окружать себя приезжими из других стран, настолько не любил этого ее сын. В окружении Павла находились исключительно русские.

Когда ужин стал подходить к концу и собравшиеся перешли к десерту, разговор за столом оживился. Поскольку всем понравилась недавно увиденная пьеса, беседа естественным образом пошла о ней. Тут пришлось кстати присутствие за столом француза. Оказалось, что он хорошо знаком с биографией покойного драматурга Мольера и готов рассказать пикантные подробности. В частности, шевалье сообщил слух, гулявший сто лет назад по Парижу, о том, что находившийся в почтенных летах Мольер сочетался браком… со своей собственной дочерью Армандой.

Выяснилось, что принцесса Вильгельмина знала об этом слухе, и тут для нее не было ничего нового. А вот ее супруг слышал эту подробность впервые и был шокирован.

– Как это отвратительно! – произнес он с чувством. – Эта распущенность, в которой погрязла Франция и которую поощряют при французском дворе!

– Хочу вас уверить, ваше высочество, что ныне распущенность ничуть не поощряется при дворе! – воскликнул де Ружен. – Новый король Людовик, который вступил на престол в нынешнем году, – человек строгих нравов. Он однолюб и всецело предан своей супруге Марии-Антуанетте.

– Да, я слышал об этом, – кивнул Павел. – Хорошо, что французы получили достойный образец для нравственного поведения. Чего нельзя сказать о нас, русских! Никак нельзя сказать! Моя мать подает своим подданным дурной пример.

При этих словах цесаревича сидящие за столом переглянулись. Разговор принимал несколько рискованный характер. Однако, с другой стороны, именно такие разговоры здесь и велись чаще всего; перемывать косточки Екатерине и ее фаворитам было излюбленным занятием цесаревича и его молодой жены.

– Что вы молчите? Все вы знаете, как ведет себя моя мать, – продолжал между тем Павел. – Мне передавали, что недавно князь Потемкин получил очередное имение на юге и еще миллион рублей в подарок. Миллион! А кроме Потемкина есть еще и Орлов, и этот новый, Васильчиков, и не знаю, кто еще. И это в то время, когда я вынужден существовать на суммы гораздо меньшие. Но речь не обо мне! Речь об армии, флоте, о других государственных нуждах. Нет, когда я стану государем, такого больше не будет. Никогда не будет!

– Но русская армия вроде бы находится в изрядном порядке, – позволил себе заметить шевалье. – Победы она одерживает славные, особенно над турками. Да и Пруссии от нее досталось. В Европе много говорят о блестящих победах генерал-аншефа Суворова…

– Да, у нас есть достойные полководцы, – важно кивнул Павел. – Румянцев, Суворов, Ушаков… Вот кого надо награждать! Им дарить имения, алмазные броши и другие драгоценности, а не любимцам. А в армии нашей, несмотря на ее успехи, многое нуждается в переделке. Многое можно улучшить, многое! Я, как и мой великий прадед император Петр, намерен заняться армией. Я посвящу этому все силы во время моего царствования. Армией, а также дорогами и мануфактурами. И еще борьбой с казнокрадами. У меня красть не посмеют!

– А искусствами ты не хочешь заняться, милый? – с улыбкой спросила мужа принцесса Вильгельмина, она же Наталья Алексеевна. – Чтобы у нас был не один-единственный театр, а много, как в Париже. И чтобы там играли не одни лишь пьесы твоей матери да еще господина Сумарокова.

– Да, надобно, чтобы у нас расцвели все музы! – согласился Павел. – Хотя это и не главное, но надобно, чтобы мы ни в чем не имели ущерба перед иными землями. Вот только… – Он вдруг помрачнел, все его оживление исчезло.

– Что случилось, ваше высочество? – спросил Строганов. – Что омрачило ваши мысли?

– Я совсем не уверен, что буду править, – ответил Павел. – Ты же знаешь, моя мать не хочет этого. Мне уже двадцать лет, а она все делает, чтобы оставить меня в стороне от управления государственными делами. Между тем после своего совершеннолетия я имею все права занять престол своего прадеда. Она всюду распускает обо мне вздорные слухи. Вот скажите, месье, – повернулся к де Ружену цесаревич, – что вы слышали обо мне, находясь при дворе моей матери? Только отвечайте честно, я терпеть не могу вранья!

– Извольте, ваше высочество, я отвечу честно, – сказал француз. – Но заранее прошу извинить меня за содержание своего ответа: ведь оно принадлежит не мне.

– Я понял и гневаться не стану, говорите же!

– Признаюсь, до меня доносились самые нелицеприятные мнения о вашем высочестве, – стал рассказывать де Ружен. – На приеме во французском посольстве приближенные императрицы наперебой говорили послу о вашей неуравновешенности, доходящей до приступов бешенства, о жестокости и злобности, о подозрительности, принявшей характер мании, о весьма слабом уме, неспособности понять простейшие вещи, о нелюбви к наукам… Вообще, трудно припомнить такую отрицательную черту, такой порок, который молва не приписывала бы вашему высочеству. Некоторые слухи бросают тень на саму императрицу. Например, говорят, что отцом вашим был вовсе не государь Петр Федорович, а совсем другое лицо, и даже что родила вас не Екатерина, а другая женщина. Я был изумлен, когда выяснил, что эти слухи распространяет сама императрица!

– Довольно! – властно произнес Павел. – Я вижу, что вы честный человек. Вы точно передали мне все то, что я и ранее слышал о себе. А теперь скажите: сейчас, когда вы видели меня и моих друзей, согласны ли вы с этими слухами? Верен ли мой портрет, который рисуют моя мать и ее фавориты?

– Нет, ваше высочество, – ответил француз. – Я сижу за вашим столом, слушаю беседу, которая здесь ведется, и спрашиваю себя: где же тот злобный, подозрительный, мелочный человек, которого рисуют, говоря о вас в Зимнем дворце? Напротив, я вижу человека любознательного, просвещенного, хотя и обиженного той несправедливостью, что творится по отношению к нему.

– Отлично сказано, шевалье! – воскликнула цесаревна Наталья Алексеевна. – Вы, с галантностью, свойственной вашему народу, дали точную оценку моему супругу.

При этих словах Павел с благодарностью взглянул на жену; на его лице промелькнула улыбка, совершенно преобразившая его, но тут же исчезла, и он положил свою маленькую ладошку на руку жены:

– Спасибо, мой друг, ты истинное мое утешение в жизни, моя надежда и опора.

На лицах всех присутствующих при виде этой трогательной сцены появились улыбки. Один лишь шевалье де Ружен не улыбался, он сидел, опустив глаза, чтобы никто не мог заметить их странное выражение: это была жалость, глубокая жалость. Ведь Игорь Дружинин был единственным в этой комнате, кто знал о печальной судьбе цесаревны Натальи Алексеевны, о горе, которое ожидает их с супругом. Он знал, что спустя два года цесаревна забеременеет (к радости Павла и Екатерины – и эта радость на время сблизит сына с матерью), однако роды закончатся трагедией. Ребенок не сможет появиться на свет естественным путем. Кесарево сечение, которое могло бы спасти мать и ребенка, в то время применялось редко, и придворные врачи не решатся на операцию. Младенец умрет в утробе матери, а спустя пять дней в муках скончается и сама Наталья Алексеевна.

– А хочешь, я повеселю тебя, мон шер? – спросил Куракин. Он, друг детских игр Павла, знавший его уже много лет, был единственным из присутствующих (наряду с Натальей Алексеевной), кто обращался к цесаревичу на «ты». – Ведомо ли тебе, что твое имя звучит сейчас в пустынях Уральских гор? Мне докладывали, что восставшие казаки, эти сыны степей, заявляют, что хотят возвести на трон законного государя Павла Петровича. И даже их атаман, самозванец, провозгласивший себя «императором Петром Федоровичем», говорит, что власти для себя никакой не хочет, а хочет только свергнуть неправедную царицу Екатерину, чтобы передать власть Павлу. Мне так передавали. Каково?

Шевалье де Ружен, он же майор Дружинин, весь обратился в слух. Интересно, что ответит Павел? А еще интересней, откуда у придворного щеголя Куракина такие сведения? Углов ничего такого не говорил. При нем Пугачев не упоминал о Павле. Значит, посланец из Петербурга еще раз побывал на Яике?

– Ежели ты думал этой вестью меня повеселить, то ты плохо меня знаешь, – нахмурившись, произнес цесаревич. – Всякие новости о бунте мне глубоко противны. Я за то и осуждаю свою мать, что она допустила чернь до возмущения. Получить скипетр из рук злодеев, чьи руки запятнаны кровью невинно убиенных жен и дочерей дворянских? Да я скорее соглашусь сам погибнуть! И пусть никто не смеет мне предлагать ничего подобного! Слышите? Никто пусть не смеет!

И Павел грозно оглядел всех присутствующих. Взгляд его при этом ни на ком из них не задержался. А де Ружен как раз надеялся, что задержится. Тогда многое стало бы понятным. Но и так, без явных намеков, слова Павла многое давали. Стало быть, такие предложения ему делали? Интересно, очень интересно…

В начале апреля армия, посланная императрицей Екатериной Алексеевной для подавления казацкого возмущения и захвата самозванца, именующего себя императором Петром Федоровичем, стояла лагерем возле Бугульмы. Настроение в войске было приподнятое, особенно среди офицеров. Только что была одержана решительная победа над мятежниками у села Берды. Армия самозваного «императора» была полностью разбита, в ходе сражения Пугачев потерял до пятисот человек убитыми, столько же пленными, а также все пушки. С небольшим числом верных сторонников казацкий вожак бежал на восток, к Татищевской крепости. Вопрос полного разгрома восставших, пленения их атамана и окончательного усмирения края – это был только вопрос времени.

Того же мнения придерживался и командующий армией генерал Александр Ильич Бибиков. Александр Ильич имел все основания гордиться своими успехами. Едва миновал месяц, как он был назначен руководить войсками на Яике. В его подчинение были отданы весьма незначительные силы: всего 2500 солдат и 1500 кавалеристов. Между тем противник имел до трех тысяч всадников, причем всадников опытных, не раз бывавших в боях и хорошо знакомых с местностью. Тем не менее за минувший март Бибиков сумел пополнить свою армию за счет добровольцев из числа казанских и пензенских дворян, установить должную дисциплину и выступить в поход. И вот результат: войско мятежников полностью разбито. Александр Ильич имел все основания надеяться на милость императрицы и достойную награду, которую он получит за свой успех. Он планировал дать войскам еще один день отдыха, а затем выступить в погоню за самозванцем. Высланные им разведчики докладывали, что мятежные отряды находятся в растерянности, подкреплений не получают, их можно полностью окружить и добить.

7 апреля, вечером того самого дня, когда Александр Бибиков отослал государыне реляцию о своей победе и скором одолении самозванца, к Бугульме подъехали два всадника. Это были два офицера, один в мундире Преображенского полка, другой – Семеновского. «Преображенец» был щеголеват, молод, на лошади сидел слегка боком, а когда начинал говорить, в его речи проскальзывал польский акцент. Его спутник выглядел значительно старше, мундир у него был потрепанный, а внешность – неприметная. А в сгустившихся сумерках его вообще трудно было узнать.

Всадники без затруднений миновали цепь часовых и, подъехав к первым домам селения, остановили лошадей.

– Ну что, поручик, здесь мы расстанемся, – сказал «семеновец». – Вам ехать в лагерь, к генералу, мне – на восток, в Татищевскую крепость. Но моя поездка не принесет никаких результатов и все дело наше будет погублено, если вы не сможете сделать того, на что сами вызвались. Ваша миссия гораздо важнее моей!

– Не беспокойтесь, майор, я свое дело сделаю, – гордо ответил поляк. – И отомщу за кровь поляков, которую генерал Бибиков проливал весьма щедро!

– Ну, желаю успехов! – произнес майор, после чего тронул своего коня и растаял во тьме.

А поручик поехал дальше. Въехав в Бугульму, он спросил у первого встреченного солдата, где квартирует командующий. Возле нужного дома спешился и вошел внутрь. Дом этот принадлежал самому богатому местному купцу, а сейчас был отведен под штаб Бибикова, сам же купец со всем семейством перебрался в избу своего приказчика.

Приезжий миновал переднюю, завешанную шинелями, и оказался в следующей комнате, где возле закрытой двери сидел адъютант, и представился ему:

– Курьер из Санкт-Петербурга, от светлейшего князя Потемкина! Зовут меня князь Анджей Кульчицкий. Прибыл с пакетом для генерала Бибикова. Он у себя?

– Да, его превосходительство отдыхают, – ответил адъютант.

– Придется побеспокоить, – сказал Кульчицкий. – Пакет я должен передать немедля, таков приказ князя.

Адъютант скрылся за дверью. Спустя несколько минут он вышел и пригласил приезжего войти.

Князь Анджей вошел и оказался в просторной горнице, один угол которой занимала печь, украшенная изразцами. Здесь же стоял стол, за которым сидел командующий. Это был высокий человек сорока лет, склонный к полноте, с властным лицом.

– Ну, что за пакет? – нетерпеливо спросил он. – Давайте сюда.

Приезжий учтиво поклонился, шагнул вперед и подал Бибикову привезенные бумаги. Генерал сломал сургучную печать, развернул документы. Бегло просмотрел один, потом второй. Лицо его просияло радостью и торжеством. Он более внимательно прочитал оба документа, затем поднял на курьера глаза и произнес:

– Оказывается, это бумаги не от Потемкина, а от самой государыни! Она жалует меня за мои успехи званием князя Уральского, дарует мне имение на Волыни и двести тысяч рублей золотом. А в другой бумаге – распоряжение о производстве меня в генерал-аншефы! Замечательные вести вы мне привезли, князь!

– Да, содержание пакета мне было ведомо, – признался Кульчицкий. – Светлейший князь Потемкин поведал мне о том. А на словах велел передать вашему превосходительству, что государыня вами весьма довольна и после вашего возвращения в Петербург намерена еще больше наградить столь храброго воина. Как она намерена вас наградить, сие мне неведомо.

– Вот как? – сказал Бибиков. – Это приятно… это чудесно, черт побери! Такое событие надо отпраздновать. Поручик!

Адъютант заглянул в дверь.

– Сходи-ка, голубчик, собери офицеров, – приказал ему командующий. – Скажи, что генерал приглашает на важный военный совет. Да, и не забудь пригласить капитана Державина. Мало того, что он храбро сражается, так еще и знатные стихи сочиняет. Но сперва беги на кухню, разбуди всех поваров. Пускай быстро соберут мне стол праздничный. Там у нас кое-какие запасы вин, кажется, остались? Пусть все несут сюда. Будем праздновать получение радостного известия!

Прошло полчаса, и в соседней комнате был накрыт праздничный стол. Повара и денщики суетились, нося кушанья и расставляя приборы. К этому времени начали собираться и приглашенные офицеры. Заглянув в избу и увидев празднично накрытый стол, все приходили в изумление – ведь командующий приглашал их на срочный военный совет. Они думали, что самозванец наступает или еще что-то неприятное произошло, а тут, кажется, намечался праздник.

Когда все собрались, Бибиков выступил вперед и объяснил причину, заставившую его в столь позднее время собрать офицеров. Он зачитал письмо князя Потемкина, а заодно представил и гонца – поручика Кульчицкого.

Офицеры встретили известие с большим энтузиазмом. Ведь признание заслуг командующего Бибикова означало, что и их вклад в победу может быть высоко оценен. Это позволяло после окончания кампании надеяться на награды и щедрые подарки.

Бибиков предложил всем рассаживаться. Гонца он посадил рядом с собой. И начался пир. Провозглашались тосты, один пышнее другого: первый, как и положено, за императрицу Екатерину Алексеевну, второй – за виновника торжества, третий… уж и не упомнить, за что. Вино лилось рекой, денщики едва успевали подносить корзины с новыми бутылками.

Разошлись уже далеко за полночь. Поручика Кульчицкого, принесшего в Бугульму столь приятное известие, положили спать здесь же, в помещении штаба, в одной каморке с адъютантом. Правда, порученец князя Потемкина там спать так и не стал, поворочавшись на кровати, он заявил соседу, что ему тут душно и он, пожалуй, отправится на сеновал, благо ночи стоят теплые. Адъютант не возражал.

Прошло два часа, и все в лагере успели увидеть второй сон, когда из спальни командующего раздался крик. Денщик, спавший на лавке в прихожей, вскочил и бросился к генералу. Бибиков сидел на кровати, цвет лица у него был какой-то желтый. Денщику он сказал, что чувствует себя скверно.

– За ужином, верно, что-то съел несвежее. Ты, братец, ступай, позови лекаря из второго полка, Ивана Тимофеевича, он толковей других будет.

Денщик побежал будить лекаря, а по дороге разбудил и адъютанта. Когда пришел вызванный Иван Тимофеевич, больной пожаловался ему на боль в желудке и тошноту. Вскоре его вырвало. Затем приступы рвоты стали повторяться все чаще. Лекарь обнаружил у генерала сильный жар и велел ему принимать жаропонижающие средства. Были употреблены и другие способы: больному сделали промывание желудка, дали отвар ромашки. Однако ничего не помогало, Бибиков чувствовал себя все хуже.

Разбудили и других докторов, бывших в войсках, устроили консилиум. Общее мнение склонялось к тому, что генерал подцепил где-то холеру – эта скверная болезнь бродила по Яику, в Бугульме, накануне прибытия туда армии, среди жителей было несколько случаев заболевания. А один из докторов высказал предположение, что виновата не болезнь, а яд, что генерал был отравлен во время ночного пиршества.

– Уж больно скоро протекает болезнь, – заявил этот лекарь. – При холере, хотя она и есть болезнь опасная, такой скоротечности не бывает.

Это мнение сначала было встречено в штыки. Однако адъютант командующего, услышавший споры медиков, решил на всякий случай увидеть петербургского курьера Кульчицкого и задать ему пару вопросов. Ведь именно гонец из Петербурга на празднестве сидел рядом с командующим и мог что-то подложить ему в кушанья либо в вино.

Размышляя таким образом, адъютант отправился на сеновал, где должен был коротать остаток ночи столичный гонец. Однако никакого Кульчицкого на сеновале не оказалось. Такое впечатление, будто он сюда вообще не заходил – сено было даже не примято. А когда адъютант навестил конюшню, он увидел, что в деннике отсутствует и конь, на котором приехал гонец.

Адъютант, уже сильно встревоженный, поспешил доложить об исчезновении гонца генералу Голицыну – он был старшим по чину после Бибикова и должен был его замещать. Вместе с генералом они вошли в кабинет командующего, чтобы еще раз взглянуть на письмо, привезенное гонцом. Каково же было их удивление, когда среди бумаг, лежавших на столе, они не обнаружили письма! По-видимому, оно исчезло вместе с доставившим его гонцом. У генерала Голицына даже возникло предположение, что никакого письма и не было, и он поспешил к другим участникам празднества, чтобы расспросить их. Они же подтвердили, что своими глазами видели письмо, которое Бибиков держал в руках.

Между тем командующему становилось все хуже. Приступы рвоты учащались, жар усиливался, Бибиков на глазах слабел. И в десять часов утра следующего дня, несмотря на все усилия докторов, произошло худшее – командующий армией генерал Бибиков скончался. В Петербург тут же было отправлено соответствующее донесение. В нем в качестве причины смерти командующего была указана холера. О каком-либо письме из столицы соратники Бибикова решили не упоминать. Ведь было непонятно, как об этом писать: как о чьей-то шутке или как о злом обмане? В конце реляции сообщалось, что войска ждут назначения нового командующего.

Ждать полкам пришлось восемь дней: быстрее ответ никак не мог быть доставлен. Но и когда он пришел, армия не тотчас пришла в движение. Дело в том, что в письме, полученном из Петербурга, командование войсками вверялось не Голицыну, а почему-то другому генералу, Щербатову. Генерал Голицын тотчас отослал в столицу новую депешу, в которой просил подтвердить приказ о назначении Щербатова – нет ли здесь ошибки. Возникла переписка, которая заняла еще три недели. В конечном итоге командовать войсками поручили генералу Михельсону.

В результате всех этих событий казацкий император Емельян Пугачев получил целый месяц передышки. Это время он использовал с большой пользой. Бунтовщики снова собрали свои рассеянные отряды, к Пугачеву подошли казаки под командованием его старого соратника Овчинникова. С этими силами он 5 мая штурмовал Магнитную крепость на Верхнем Урале и успешно овладел ею. Мятеж как бы обрел второе дыхание, его пожар грозил охватить весь Урал.

В канун нового, 1774 года генерал-майор Александр Суворов, успевший отличиться на полях сражений в Пруссии и Валахии, принял решение вступить в брак.

Такое решение далось храброму военачальнику не без труда. Он не интересовался женщинами, никогда за ними не ухаживал и, дожив до сорока четырех лет, пока что не имел сердечных увлечений. Он вообще относился к женщинам снисходительно и с некоторым презрением. Была бы его воля – он бы вообще не женился. К чему? В том единственном деле, к которому лежала его душа, к которому он стремился со всей страстью – в деле военном, – женщины были лишь помехой. Суворов искренне считал, что неудачи многих военачальников объяснялись наличием у них жен и детей – душа такого полководца была разделена, и армия не была их единственной страстью.

Да, по своей воле Александр Васильевич не стал бы вступать в брак. Но, кроме его воли, была еще воля его отца, Василия Ивановича. Он-то как раз хотел, чтобы сын женился, хотел иметь внуков, наследников славного рода шведского воителя Сувора, в XVII веке прибывшего на Русь и поступившего на службу к царю Михаилу Федоровичу. Сын Александр отца уважал и против его воли пойти не мог. «Меня родил отец, и я должен родить, чтобы отблагодарить отца за мое рождение», – говорил он своему адъютанту и преданному другу Фридриху Антингу.

Но еще важнее было другое соображение, более высшего порядка. Александр Суворов считал, что жениться и заводить детей мужчина обязан, потому что так велит Бог. А в Бога Суворов верил истово и никаких колебаний на этот счет никогда не испытывал. «Богу не угодно, что не множатся люди», – говорил он тому же Антингу, объясняя свое решение о браке.

В этом Александр Васильевич действовал так же стремительно, как воевал и как вообще все в жизни делал. Невесту, княжну Варвару Прозоровскую, представительницу древнего и знатного рода, он не выбирал – за него выбрал отец. Ну, а раз самое трудное и муторное дело было сделано и никакого ухаживания и пожимания ручек не требовалось, можно было не тянуть. Одолев очередное турецкое войско под городом Гирсово, Суворов отпросился в отпуск и поехал в Москву. Сразу же по приезде он сделал предложение невесте, получил согласие и стал готовиться к свадьбе. Перед самым Рождеством состоялось обручение, а свадьба была назначена на январь следующего года.

Следует заметить, что семье Прозоровских это самое согласие далось нелегко – не легче, чем жениху решение о браке. Невеста, впервые увидев будущего мужа, пришла в ужас и жаловалась маменьке:

– Уж до чего страшен, до чего страшен, слов нет! Словно крокодил какой, про которого в книжках пишут. И нравом странен. Что это он все букой смотрит? Пока в гостиной сидел, слова мне ласкового не сказал. А уж чтобы стишок в альбом написать, о том и речи нет.

– Воду с лица не пить, – отвечала на то маменька. – Стерпится – слюбится. А что стишков не пишет – на что они тебе? Ты у нас, чай, не монашка, чтобы книжки читать. Да и то рассуди, душа моя, – если мы его сейчас отвергнем, когда другой жених подвернется?

Это было серьезное соображение. Варваре шел уже 24-й год, в девках она явно засиделась. Еще годик – и не дождешься жениха, уже никакого. И потом, в Москве было известно, что «странный нравом» корпусной командир Суворов люб императрице Екатерине Алексеевне, что государыня отличает его от других генералов и следит за его успехами. А это многое сулило в будущем.

В общем, 24 января свадьба была сыграна, и молодые поселились в доме Суворовых на Ордынке. Здесь новоиспеченную госпожу Суворову ожидали удивительные открытия, и следовали они каждый день. Муж и правда оказался странен: спать норовил на солдатской койке, чуть не на полу, вставал до света, обливался холодной водой, каждый день был на обедне, причем сам пел в церковном хоре. С супругой Александр Васильевич старался быть ласков, но видно было, что супружеской жизнью он тяготится и ждет не дождется отъезда в армию.

17 марта 1774 года в дом генерал-майора Суворова пожаловал личный посланец императрицы граф Растопчин. Он привез известие о том, что государыня пожаловала Суворову очередное воинское звание генерал-поручика. Одновременно с этим посланец императрицы сообщил, что Александру Васильевичу приказано завершить свой отпуск и вернуться в действующую армию – предстояли новые сражения.

Новоиспеченный генерал-поручик принял сообщение о новом звании сдержанно, как нечто само собой разумеющееся. Гораздо больше его обрадовал приказ о возвращении в армию.

– Как славно! – говорил он Антингу за обедом. – Ее величество словно мои желания угадала. Давно я турку не бил!

Обедали они втроем. Третьим лицом за столом была не жена Варвара, как можно было подумать (Александр Васильевич привык обедать в семь утра, а Варвара Ивановна к такому странному обычаю привыкнуть никак не хотела), а человек совсем посторонний, приехавший вместе с графом Растопчиным. Звали этого приезжего Кирилл Андреевич Углов. Ему было сорок с лишним, как и хозяину дома, он был невысок, светловолос, с глазами стального цвета и взглядом такой же твердости. Лицо обветренное, загорелое, видно было, что человек этот подолгу бывал на открытом воздухе. Пребывал Кирилл Андреевич в чине полковника. Как сообщил граф Растопчин, представляя своего спутника, полковник Углов отличился в сражениях под Рымником и Силистрией, был тяжело ранен и проходил лечение в Санкт-Петербурге. Теперь он возвращался в действующую армию и высказал желание непременно сражаться под началом генерала Суворова, такое его желание было командованием уважено. Потому, дескать, граф и решился привезти полковника с собой в Москву, чтобы представить его будущему командиру.

– Впрочем, если ваше превосходительство сочтет мою просьбу служить под вашим началом слишком дерзкой, я готов принести извинения за вторжение и отправиться в Валахию, – сказал вслед за тем сам Углов.

Суворов оценивающе взглянул на полковника, уголок рта у него дернулся, словно в усмешке, и он произнес:

– Дерзость – не грех. Дерзость, она же смелость, города берет. Оставайся, полковник, обедать будем. Поживешь у меня денек, а там вместе в армию поедем. Тут я к тебе пригляжусь, решу, где тебя лучше использовать.

И вот теперь полковник Углов сидел за столом, ел деревянной ложкой гречневую кашу (Суворов мяса не признавал, равно как и разносолов, и всегда ел самую простую пищу – еще один повод для постоянного изумления и возмущения молодой супруги) и прислушивался к разговору, что шел между командиром корпуса и его адъютантом.

– Ах, как славно, что скоро услышу я свист пуль! – говорил Суворов. – Нет для моего уха музыки слаще!

– Но вы ведь не можете отрицать, что мирная жизнь имеет свои преимущества, – заметил на это Антинг. – То же супружество, хозяйственные заботы, устройство дома… А поэзия, театр, прочие искусства?

– Конечно, все это имеет свою прелесть, – отвечал Суворов. – Но я так устроен, что этой прелести вовсе не чувствую. Я понимаю, что, раз всемогущий Господь создал все эти предметы мирной жизни, значит, они ему угодны. Но меня радуют лишь подвиги ратные и связанные с военной жизнью лишения. Ты думаешь, зачем я каждый день обедню стою да на клиросе пою? Чтобы грехи свои замолить и хоть таким путем к мирной жизни приобщиться.

– Позвольте и мне, ваше превосходительство, вопрос задать, – подал голос Углов. – Только ли испытания и геройства военные вас прельщают или также возможность иметь власть над людьми? Может, Господь создал вас, чтобы властвовать?

Суворов несколько секунд размышлял, затем воскликнул:

– А ведь ты прав! Командовать я и правда люблю. Когда начинал службу (а начинал я в самых простых должностях, даже интендантом был), мне трудно было свой нрав смирить, другим подчиняться. Но я смирял, потому что так надо, потому что военный устав так написан: есть командиры, а есть подчиненные. Но лишь получил я в свои руки первую команду, роту, как понял, что тут и есть мое призвание.

– И чем больше людей у вас в подчинении, тем вам легче? – задал новый вопрос полковник.

– Да, это так! Корпусом мне командовать легче, чем полком. И я чувствую, что, будь в моем распоряжении целая армия, я с ней управлюсь лучше, чем с корпусом. Никакой робости от распоряжения таким количеством людей не испытываю.

– А ведь у весьма немногих так бывает, – заметил Антинг.

– Верно, верно, – кивнул Суворов. – Это вы верно подметили. Ну, хватит за столом сидеть. Идемте во двор, упражнениями будем заниматься.

И затем в течение часа с лишним они втроем бегали по двору, прыгали в вырытые там рвы, брали «укрепления». Углов заметил, что при этом Суворов внимательно к нему присматривается.

Спустя два дня, 19 марта, Суворов в сопровождении Антинга и Углова, а также двух слуг выехал на юг, в расположение действующей армии. Молодая жена провожать мужа во двор не вышла – простились в доме.

– Ну, прощай, любезная Варвара, – сказал на прощание Суворов. – Блюди нашу семью, а я буду блюсти интересы Отечества!

Жена не знала, что на это отвечать. Суворов еще раньше заметил, что его супруга умом или сообразительностью не отличается. Он размашисто перекрестил ее и направился к саням. До Курска, как сообщали, еще держался санный путь, потом следовало пересесть в повозки.

Дорогой Суворов расспрашивал Углова о его службе, о боях, в которых он участвовал. Полковник понимал, что его проверяют, однако полагался на свою хорошую память, на способность усваивать очередную легенду и вживаться в новую роль. Не зря же он последние три месяца, прежде чем отправиться во дворец Растопчина, внимательно изучал все сражения идущей сейчас войны с Турцией, имена командиров, кто и в каких боях участвовал. Самым трудным оказалось привязаться к «сегодняшнему дню», то есть к марту 1774-го, и не спутать, не забежать вперед, не проявить знаний о событиях, еще не произошедших…

Как видно, этот нелегкий экзамен Углов выдержал, потому что уже в самом конце путешествия, в мае, когда они подъезжали к Днестру, Суворов сказал:

– Ну, решил я, куда тебя, Кирилла Андреич, определить. Будешь у меня в корпусе разведкой заведовать. Прежнего-то командира у меня убили, а нового я перед отъездом не назначил. Теперь ты его место займешь. Только учти: дело это опасное и важное. Про меня хоть и говорят, что очертя голову на неприятеля кидаюсь, а на деле я шага не делаю, все про него не узнав. Разведка – это глаза и уши армии. И ты должен стать моими глазами.

– Надеюсь, что с моей помощью ваше превосходительство будет видеть так же хорошо, как сейчас видит окрестности, – ответил Углов.

В конце мая они наконец прибыли в армию. Боевые действия в этот момент переместились из Валахии на земли, населенные болгарами. Корпус, которым командовал Суворов, стоял близ деревни Юшенлы. Здесь же располагались части дивизии, которой командовал генерал-поручик Михаил Каменский. В тот же вечер Суворов, взяв с собой Антинга и Углова, отправился в шатер Каменского, чтобы узнать задачу, поставленную командованием, и выработать общий план действий.

Предполагалось, что в лагерь, для определения цели действий двух частей, прибудет сам командующий армией фельдмаршал Петр Румянцев. Однако командующий не прибыл, прислав диспозицию с адъютантом. Так что двое командиров, Каменский и Суворов, находившиеся в равных чинах, должны были сами согласовывать свои действия, не имея среди себя старшего.

Это была нелегкая задача, но Углов видел, что русские полководцы с ней неплохо справляются. И еще он увидел, что Суворов при необходимости легко может усмирять свое желание командовать и считается с мнением других. Так, он уступил Каменскому, как более знакомому с положением турецких войск, право поставить общую задачу.

Командование поставило перед двумя военачальниками задачу взять крепость Шумла, в которой располагалась ставка великого визиря. Крепость прикрывала турецкая армия под командованием Хаджи Абдул-Резака численностью в 40 тысяч человек. Между расположением русской армии и Шумлой находился обширный Делиорманский лес, а за ним – село Козлуджи.

– Итак, каковы будут на завтра наши действия, Александр Васильевич? – спросил Каменский. – Фельдмаршал ждет от нас действий быстрых и решительных.

– Стало быть, надо завтра и выступать, – ответил Суворов. – Вперед, на разведку, пустим казаков. У меня ими будет командовать мой новый начальник разведки, вот этот, – указал он на Углова. – Пусть разведчики пройдут через лес и диспозицию турок вызнают. А мы с тобой, Михал Федотович, наготове будем.

Каменский не возражал, он тоже был человеком решительным.

Прямо из командного шатра Углов в сопровождении Антинга отправился в расположение казачьего отряда, которым ему предстояло впредь командовать. Адъютант Суворова представил его казакам, ему выделили лошадь и всю амуницию.

Углов присматривался к полученной гнедой, с подпалинами, лошади, к казакам, а они, как он заметил, присматривались к новому командиру. Впрочем, он не слишком беспокоился за свою репутацию у подчиненных – навыки жизни в седле, конных боев, полученные им за время пребывания в стане Пугачева, должны были ему помочь.

На следующее утро, едва рассвело, казачьи части под командованием Углова въехали в Делиорманский лес. Он имел одну особенность, затруднявшую прохождение через него военных частей: единственная дорога через лес шла по дну узкого глубокого ущелья, она была столь узкой, что по ней рядом едва могли ехать два всадника.

Покачиваясь в седле и поглядывая на окутанные утренним туманом вершины ущелья, Углов думал: «Хорошо хоть тут скал нет, как на Кавказе или на Урале, а то засели бы янычары на скалах, да и постреляли бы нас оттуда, как куропаток». Но хотя скал и не было, а все же надо было быть настороже.

– Знаешь что, Михеев, – сказал он, подозвав к себе казацкого вахмистра, – пошли-ка ты четверых казаков, что поопытней, вперед. И пусть едут тихо, сторожко. Чую я, турки где-то близко.

– Да мне тоже так кажется, ваше благородие, – ответил вахмистр. – Не сумлевайтесь, сейчас распоряжусь.

Четверо назначенных в дозор выехали вперед. Но не успели они скрыться за поворотом, как оттуда раздался гортанный крик, потом грянул выстрел, и пошла пальба. Казаки выскочили из-за поворота и вернулись в отряд, их было уже трое.

– Там турок тьма-тьмущая! – крикнул казак, скакавший первым. – Куликова убили! Ну, мы тоже…

Не успел он договорить, как из-за поворота показались зеленые тюрбаны и пики турецкой конницы. Видно было, что турок действительно много, они значительно превосходят силы казаков. Сдержать их, не имея поддержки пехоты, было невозможно, отступать, давая противнику себя преследовать, тоже нельзя. Углов принял иное решение.

– Эскадрон, к бою! – скомандовал он. – Шашки наголо! Вперед, руби их, братцы! – И сам, выхватив шашку, одним из первых поскакал на турок.

Враги не ожидали такого натиска. Передние начали сдерживать коней, сзади на них напирали остальные. Не успели турки опомниться, как казаки налетели на них, и началась рубка.

Углов зарубил двоих, сам едва уклонился от удара ятагана. При этом он старался не увлекаться боем и внимательно следил за происходящим. Турки стали отступать, их охватила паника, казаки усиливали натиск. Однако долго так продолжаться не могло: у противника явно было больше сил, и вскоре турки должны были восстановить дисциплину и возобновить наступление.

– Эскадрон, назад! – скомандовал Углов. – Назад, кому говорю! Живо, живо!

Понукаемые командиром, казаки вышли из боя и поскакали обратно, к выходу из леса. Однако не успели они достичь равнины, как сзади вновь послышались гортанные крики и показалась турецкая конница. И вновь казаки под руководством Углова атаковали ее и принудили к отступлению. В этой второй стычке полковник был ранен в плечо, так что уже не мог держать шашку. Но он продолжал командовать эскадроном.

Наконец казаки вышли из леса и сразу увидели выстроенные части русской пехоты и конницы. Они стояли в порядке, ожидая противника. Здесь были и корпус Суворова, и дивизия Каменского.

Углов подъехал к генерал-поручику и доложил о встрече со значительными силами турок.

– Слышали мы, как вы там дрались, – сказал Суворов. – Вижу, рубка была знатная. Сколько, говоришь, турок?

– Через лес двигается не меньше пяти тысяч, – ответил Углов. – Точнее счесть невозможно – лес мешает.

– Ладно, сейчас увидим, сколько их. А ты ступай в лазарет – у тебя вон кровь течет. Все, на сегодня ты свою задачу выполнил.

Углов и сам чувствовал, что от потери крови у него темнеет в глазах. Он с трудом доехал до лазарета и слез с коня. Что было дальше, он уже не помнил. А под вечер очнувшись, узнал, что турки, выйдя из леса, попытались атаковать русские части, но были отброшены. После этого Суворов и Каменский, в свою очередь, перешли в наступление, прошли через лес и сбросили турецкие войска с высот у деревни Козлуджи. Завязался упорный бой, в ходе которого части под командованием Суворова три раза шли в наступление на турок, засевших в селе. Уже под вечер турки начали в беспорядке отступать, русские войска вошли в Козлуджи и тем самым открыли себе дорогу на Шумлу.

Было совсем темно, когда Углов, весь перебинтованный, с рукой на перевязи, вышел из больничной палатки, чтобы найти командира корпуса. Однако искать Суворова ему не пришлось – они встретились тут же, возле лазарета.

– Ну что, Аника-воин, всю ли кровушку в здешнюю землю пролил или какая осталась? – приветствовал командующий своего начальника разведки.

– Пролил много, но доктора говорят, что еще осталась, – в тон ему ответил Углов. – А как дело кончилось, не скажете? А то я ничего не знаю.

– Дело кончилось полной нашей викторией, – довольно улыбнулся Суворов. – Турки потеряли свыше пяти тысяч убитыми, их части расстроены и бегут. Нам достались восемьдесят пушек и до двух тысяч пленными. А все наши потери – 75 солдат.

– Какая блестящая победа! – воскликнул Углов. – Впрочем, у вас часто такие бывали.

– Да что ж я? Моей заслуги тут никакой нет, – начал отнекиваться Суворов. – Это все твои казачки: выманили турок на равнину, под наш удар. Да еще Михаил Федотыч умело распоряжался, не мешал мне воевать. А ведь мне часто свои мешали.

Разговаривая, они медленно шли по лагерю. Все ружья уже стояли в козлах, солдаты садились ужинать.

– А вы, ваше превосходительство, что же не ужинаете? – спросил Углов. – Может, я вас задерживаю?

– А ты разве не знаешь? Я никогда не ужинаю. Последний раз ем в три часа – и до утра ничего в рот не беру. Так что я сейчас спать пойду. Только молитву перед сном почитаю – и спать.

– Завтра дальше пойдем? На Шумлу?

– Ты, наверное, пойдешь, коли рана не тяжела. А мне назад, в Россию, велено возвращаться. Письмо пришло из штаба. Государыня велит мне бросить турецкую войну, ехать на реку Яик и там Пугачева бить с его бунташным войском.

Выговорив это, Суворов криво усмехнулся: было заметно, что новое поручение императрицы ему не по душе.

– Неужели государыня придает такое значение этому возмущению, что даже вас с военного театра отзывает? – удивился Углов.

– Выходит, что так. Злодей, слышно, Казань взял. Никак Михельсон его войско рассеять не может. Прямо как гидра какая древняя: сколько ни руби, а у нее все новые головы отрастают.

Углов чувствовал, что Суворов говорит с ним совершенно доверительно, общее участие в сражении сблизило их. Настало время задать главный вопрос, ради которого он и предпринял всю операцию по внедрению в окружение полководца:

– А я слышал, что таковые успехи самозванца происходят от его близости с кем-то из знатных родов, кто-то из генералов дает ему советы. Тем самым хотят государыню Екатерину Алексеевну с трона сместить и вместо нее другого государя посадить. Не доходили до вас такие слухи?

– Да, доходили, – кивнул Суворов. – И хочешь знать, что я об этом думаю? Что такие генералы, если они есть, а не выдумка, – это изменники и проходимцы! Служить надо тому государю, которому присягал. Я, вступая на службу, давал присягу императрице Елизавете Петровне. А после ее кончины – Екатерине Алексеевне. И пока Бог или сама императрица меня от такой присяги не освободит, я буду ей верно служить. И не дело солдата искать огрехи в делах государыни, совсем не дело! Пускай императрица Екатерина Алексеевна где и ошибется – не нашего ума дело ее судить.

– Я совершенно согласен с вашим превосходительством! – горячо воскликнул Углов. – Знал бы я, кто такой заговор против государыни затеял, своими руками такого злодея умертвил бы, в каких чинах он ни будь! А вы случайно не догадываетесь, кто мог такие планы составлять, чтобы самозванцу помочь?

– Да откуда мне знать? – пожал плечами Суворов. – Я ведь в Петербурге редко бываю. А вся эта зараза оттуда идет, из столицы. Ты мне вот что скажи, Кирилла Андреич: не хочешь ли со мной на Яик ехать? Я тебя там командовать полком поставлю. Дело, конечно, не больно лихое – своих же казаков усмирять, но оно скоро кончится. А ты под моим командованием так впредь и останешься, и снова турок бить поедем. Нынче я тебя в деле видел и знаю, что доверить войско тебе можно. Так что, поедешь?

Углов задумался. Будь он тем «полковником Угловым», за которого себя выдавал, не сомневался бы ни секунды. Ведь он этого и добивался, чтобы быть ближе к великому полководцу, служить под его началом. А теперь Суворов сам ему это предлагает. Но перед Угловым – сотрудником ФСБ – стояла другая задача. И в рамках этой задачи делать ему на Яике было, пожалуй, нечего. Одну версию он проверил, предстояло проверять другие. Поэтому он вздохнул и с сожалением в голосе произнес:

– Спасибо за предложение, ваше превосходительство, но согласиться не могу. Сражаться с казаками душа не лежит. Лучше я здесь останусь, буду служить под началом генерал-поручика Каменского. А может, даже под началом фельдмаршала Румянцева…

– Что ж, служи, – кивнул Суворов. – Я бы и сам так ответил, будь я на твоем месте.

Светлейшая императрица Екатерина Алексеевна не случайно, не из пустого каприза отправила предписание Александру Суворову покинуть лагерь на Днестре и срочно отправиться на Яик для борьбы с мятежными казаками. Великий полководец не знал о содержании секретного письма, полученного императрицей в середине мая. Да и никто из приближенных не знал.

Письмо это было отправлено генералом Иваном Михельсоном, назначенным после смерти прежнего командующего генерала Бибикова командовать войсками, которым предстояло усмирить восставших. Послание было короткое, но поразило императрицу сильнее многих пространных писем от известных людей.

В мае – июне 1774 года пожар казацкого мятежа на Урале запылал с новой силой, будто в него дров каких подбросили. В течение мая пугачевцы взяли несколько крепостей. Значительно усилила их войско башкирская конница, которую привел Салават Юлаев. И хотя генерал Михельсон в начале июня настиг мятежников и навязал им сражение, достичь успеха он не смог: силы оказались равны.

Восставшие взяли Воткинский и Ижевский заводы, а в начале июля произошло, казалось бы, немыслимое: армия мятежников ворвалась в Казань. Захватив тюрьму, казаки освободили из камер 415 колодников. В их числе были жена Пугачева Софья и его дети – Аграфена, Христина и Трофим, а также митрополит Филарет – власти считали, что именно он внушил Пугачеву мысль назваться именем Петра Федоровича.

В то время как на Яике и Волге полыхало казацкое восстание, на Днестре продолжались сражения с турками, а тут еще Швеция решила объявить войну России с целью вернуть утраченные в Ливонии и Финляндии земли. Момент был сложный: у государства могло не хватить сил для борьбы сразу на три фронта.

И как раз в это время по Петербургу поползли слухи о том, что государыня якобы больна – настолько больна, что даже отменила ряд свиданий со своим фаворитом Васильчиковым, и тем более не может присутствовать в Сенате и управлять государственными делами. Слухи эти опровергались, государыня специально отложила свой отъезд в Царское Село (куда двор обычно выезжал в начале лета) и появилась в Сенате и коммерц-коллегии. Однако на другой день пополз другой слух: мол, на публике появляется вовсе не Екатерина, а ее двойник, а сама императрица настолько плоха, что ее смерти можно ожидать буквально каждый день.

Эти упорные слухи тревожили императрицу более, чем даже успехи мятежника Пугачева. Она повелела всем своим приближенным найти злодеев, которые придумывают и распространяют сии злокозненные известия. На их поиски были направлены усилия Шешковского, успевшего вернуться с Яика, и других приближенных Екатерины.

Но еще больше рвения в поисках разносчиков опасных слухов проявлял человек, которому, казалось, русские дела были совершенно чужды – французский шевалье де Ружен. Доставив императрице письмо Вольтера, шевалье не спешил вернуться на родину, а остался в Петербурге, ведя здесь жизнь светского человека, то есть посещая все модные спектакли, балы и прочие увеселения. Но в эти июньские дни шевалье почти забыл о балах, чаще всего его можно было видеть в Сенате, Адмиралтействе или в коллегиях. Он встречался с главами коллегий, сенаторами, генералами, другими важными сановниками. Встретился даже с вернувшимся с Яика главой Тайной экспедиции Степаном Шешковским, чем немало удивил мастера сыска: до сих пор никто из иностранцев не проявлял интереса к его персоне. Де Ружен же проявил и целый вечер подробно выспрашивал Степана Ивановича о майоре Козлове: каков он из себя, как держался, чего говорил. Свой интерес француз объяснил тем, что у себя на родине он, дескать, тоже занимался сыском. Польщенный интересом знатного иностранца, коего привечала сама государыня, Шешковский не стал запираться и подробно рассказал о своей поездке на Яик.

Степан Иванович не знал, что на другой же день после встречи с ним шевалье де Ружен внезапно выехал из Петербурга и отправился на Волгу, где армия генерала Михельсона преследовала отряды самозванца. В Москве француз переоделся и сменил внешность, а заодно и имя, став полковником Дружининым, доверенным лицом князя Потемкина. В таковом качестве он прибыл в Казань, а оттуда в Симбирск, где в тот момент находилась армия. Прибыв в ее расположение, настырный полковник постарался встретиться со всеми офицерами, бывшими свидетелями внезапной кончины генерала Бибикова, – с генералами Щербатовым, Голицыным и с офицерами рангом пониже. Он долго расспрашивал их обо всех подробностях появления курьера из Петербурга, о ночной попойке и последовавшей болезни Бибикова. А расспросив, тут же отправился обратно в Петербург. Отметим, что в столицу он въезжал снова в облике французского шевалье.

В один день с французским шевалье на берегах Невы появился еще один человек – полковник Углов, недавний участник сражений при Гирсово и Козлуджи. И 15 июня в лучшем номере гостиницы «Славянская» на Невском проспекте встретились три друга: француз де Ружен, полковник Углов и живописец Жан Полье. Так состоялось второе совещание оперативной группы.

Открыл его Углов.

– Могу сказать, что моя поездка на юг не дала, можно сказать, ничего, – начал он. – Наш прославленный полководец Александр Васильевич Суворов к заговору против Екатерины непричастен и готов поддерживать государыню до конца.

– Почему же «не дала ничего»? – возразил Дружинин. – Отрицательный результат – тоже результат. И потом, ты познакомился с одним из самых знаменитых людей в нашей истории…

– Да, тебе здорово повезло! – завистливо вздохнул Ваня Полушкин. – Такого человека видел! А у меня одна только Екатерина да еще Державин с Сумароковым… К тому же Державина сейчас нет – он уехал туда же, на Яик, сражаться с Пугачевым.

– Да уж, повезло так повезло! – криво усмехнулся Углов. – Как меня у Козлуджи турки ранили, так рука до сих пор хорошенько не зажила.

– Ну, и какой он из себя, Суворов? – не отставал Ваня. – Правда, что совсем чудной, почти помешанный, или это домыслы?

– Больше домыслы, – ответил Углов. – Правда, он сейчас еще относительно молод, сорок лет всего. Может, эти странности в нем позже разовьются. Сейчас видно только, что это человек одной страсти – любви к армии и войне. Все остальное в жизни его не интересует. Гений, одним словом. Ну да хватит о постороннем. Нам наш вопрос решить надо. У меня новостей мало, так, может, у тебя, Игорь, что-то есть?

– Ну, кое-что есть, – согласился «француз» Дружинин. – Во-первых, я выяснил, что генерал Бибиков, который в апреле якобы умер от холеры, на самом деле был отравлен.

– Отравлен? Не может быть! – воскликнул Ваня. А Углов деловито спросил:

– И кем же?

– А вот слушайте.

И Дружинин пересказал друзьям все, что услышал от офицеров, бывших участниками ночного празднества.

– Таким образом, – заключил он, – мы знаем, что заговорщики, кто бы они ни были, смогли привлечь на свою сторону поляков, оскорбленных разделом своей родины. То есть в заговоре участвует не один человек, это точно. И заговорщики не ограничились устранением одного Бибикова. Они попытались привлечь на свою сторону нового командующего армией – Михельсона.

Дружинин пересказал следующую часть полученной им информации – о попытке майора Козлова завербовать генерала Михельсона, об аресте заговорщика и его самоубийстве.

– Крепкие, однако, ребята, эти заговорщики, – заметил Углов. – Броситься на штык не каждый сможет.

– Да, люди не робкие, – кивнул Дружинин. – Но это все исполнители. Думаю, руководители заговора еще круче.

– И кто же эти руководители? – спросил Ваня. – Ты смог об этом что-то узнать?

– Пока у меня имеются только предположения, – ответил Дружинин. – Я весь последний месяц выяснял, кто распространяет по Петербургу слухи о болезни и слабости Екатерины. И вот что получилось. Кажется, имеются два источника слухов. Один – это окружение цесаревича Павла, а другой – круг, к которому принадлежит графиня Брюс.

– Да, верно, верно! – воскликнул Ваня. – Я последние два месяца писал портреты самой графини и ее мужа, графа Брюса, и ясно видел, что это люди насквозь фальшивые, что за показной лестью по отношению к Екатерине скрывается глубокая недоброжелательность, даже злоба.

– Брюс и его жена – руководители заговора? – пожал плечами Углов. – Как-то не верится. Это фигуры не того масштаба. Гораздо вероятнее версия Павла. И выгода тут очевидная – в случае устранения матери цесаревичу открывается прямая дорога к трону. Но ты вроде говорил, что Павел не поддерживает Пугачева?

– Да, говорил, – ответил Дружинин. – Но я мог ошибиться. В конце концов, я нанес всего один визит в Летний дворец. Думаю, надо отправиться туда еще раз. Вообще желательно стать там своим человеком, войти в «ближний круг» цесаревича. И было бы неплохо, если бы меня в этом внедрении сопровождал Ваня. Нужно пустить в ход наш «детектор лжи».

– Что ж, я не против, – кивнул Полушкин. – Портреты Брюсов я закончил, можно сказать, сижу без работы…

– Хорошо, давайте, проводите свое внедрение в круг цесаревича, – согласился Углов. – А я попробую проследить еще один след – польский. Может, инициатором заговора выступает кто-то из польских магнатов, живущих в Петербурге?

– Можно, конечно, проверить и эту версию, – сказал Дружинин, – но лично я в нее не верю. Такие люди, как майор Козлов, не станут жертвовать жизнью ради польских интересов. Эти люди – настоящие патриоты. Просто их патриотизм носит другой характер, чем у Суворова или Румянцева. Так что я тебе предлагаю, Кирилл, оставить пока магнатов в покое. Лучше мне помоги.

– Чем же я, интересно, могу тебе помочь? – удивился Углов. – Вдвоем привяжем будущего императора Павла Петровича к стулу и будем допрашивать со всей строгостью? А Ваня будет его ответы проверять?

– Зачем же привязывать? Можно действовать и по-другому. Есть у меня одно соображение…

15 июля армия под командованием Суворова и Михельсона разбила войско Пугачева под Казанью. Разрозненные отряды восставших стали отступать вниз по Волге, правительственные войска их преследовали. Правда, это отступление Пугачева в то же время походило на победное шествие: расположенные на его пути города открывали ворота перед восставшими, жители встречали «императора Петра Федоровича» хлебом-солью, а попы его благословляли. И вновь летели с плах дворянские головы, воздвигались виселицы, а колодники выпускались из тюрем.

Как раз в это время, в конце июля, шевалье де Ружен вновь появился в Летнем дворце, за столом у цесаревича Павла Петровича и его супруги. Гости за столом были в основном те же, что и в январе, – Александр Куракин, граф Александр Строганов, бывший воспитатель Павла Никита Панин. Только вместо композитора Теплова присутствовал другой человек, чье появление за столом было так же неожиданно, как и появление здесь в январе шевалье де Ружена. Это был статс-секретарь императрицы Александр Безбородко – человек неродовитый, нечиновный, но стремительно делавший блестящую карьеру. Было непонятно, почему такой человек вдруг решил явиться в Летний дворец, ведь это могло не понравиться Екатерине. На протяжении вечера де Ружен несколько раз ловил недоуменные взгляды, которые другие гости обращали в сторону статс-секретаря.

Все было, как в январе, за исключением одного обстоятельства – цесаревич заметно нервничал. Он мало участвовал в разговоре за столом, если говорил, то невпопад, и то и дело поглядывал на стоявшие в зале напольные часы. Он как будто ждал кого-то.

Тем не менее разговор за столом все-таки продолжался, переходя с одной темы на другую. Вот он коснулся новой тактики ведения боя, которую применяли в ходе войны с турками фельдмаршал Румянцев-Задунайский и генерал Суворов. Суть нововведений заключалась в сочетании действий плотными колоннами с растягиванием войск в цепь и быстром перемещении войск по полю боя. Рассказывавший об этих новациях граф Строганов не скрывал своего скептического отношения к ним.

– Скажу вам свое мнение, господа, – заявил граф. – Мне кажется, что такое сочетание так же нелепо, как соединение на сцене оперы с балетом, или тепла с холодом, или же огня с водой. Получится мешанина, и ничего более.

– Однако наши генералы, действуя таким манером, одерживают славные победы, вы сами об этом говорили, граф, – возразила цесаревна.

– Так это же против турок, ваше высочество! – воскликнул Строганов. – А все люди, в том предмете знающие, говорят, что турки ныне в большом упадке находятся и их только ленивый не бьет.

– Опять же и другое ваше сравнение, граф, хромает, – заметил Никита Панин. – Это касательно тепла с холодом. Ведь наш русский мужик как раз тепло с холодом любит соединять, когда идет в русскую баню. Вот шевалье не знает, что это такое, да и многие из придворных отстали от народных обычаев и тоже о бане не ведают. А мы с братом у себя в имениях бани в порядке содержим и париться любим. Там как раз – сначала жар такой, что едва вытерпеть можно, а потом, если дело зимой происходит, – сразу в прорубь, в холод ледяной. Для здоровья весьма полезно!

Граф Строганов, подвергнутый атаке с двух сторон, однако, не сдавался и собрался представить свои возражения, но тут вдруг заговорил Павел. Все сразу затихли.

– Напрасно ты, Александр, наших полководцев умалить стремишься, – резко сказал цесаревич. – Может, ты думаешь, что мне такое умаление любо? Тут ты ошибаешься. Что с того, что граф Румянцев и генерал Суворов свои победы моей матери посвящают? От того эти победы меньше не становятся. Это русское оружие побеждает на полях Пруссии и на берегах Днестра, и я этому всем сердцем рад. Когда приду к власти и сяду на трон, я так же буду сих генералов привечать, как и мать моя. Но только за успехи ратные привечать, только за дело! А не как она, за постыдные победы, что в постели одержаны!

Высказавшись таким образом, он грозно обвел глазами собравшихся, словно хотел убедиться, что все почтительно ему внимают и никто не собирается возражать. Возражать никто и не думал, и Павел продолжил свою речь:

– А что до тактики наших войск, то я полагаю, что генералы не зря новые способы боя пробуют. Так и надо – всегда новое искать. И сам я, когда военным делом займусь, буду войска новым способам боя учить. И штыковому бою, и стрельбе, и передвижениям быстрым. А особенно важно артиллерийскую часть развивать. Пушки многое в бою решить могут.

– О, как вы правы, ваше высочество! – воскликнул де Ружен. – Наш прославленный полководец маршал Тюренн также придавал большое значение артиллерии. Он считал, что за ней будущее.

Разговор еще какое-то время вращался вокруг военных вопросов, потом перешел на европейские дела. Однако дамам все эти вопросы политики были неинтересны, и они опять повернули беседу в сторону придворных сплетен – эта тема никогда не иссякала.

Тут в зале неслышно, как тень, появился камердинер Павла Петровича. Он скользнул к креслу цесаревича, склонился и тихо что-то шепнул ему на ухо. Павел выслушал сообщение, нахмурился, что-то так же тихо ответил слуге, и тот исчез.

Де Ружен заметил, что за этим разговором Павла с дворецким внимательно наблюдали два человека: Панин и Безбородко. А понаблюдав, переглянулись. Между тем хозяин Летнего дворца вдруг зевнул и произнес:

– Извините, дамы и господа, но что-то сегодня меня в сон потянуло. Я надеюсь, что вы можете продолжить беседу и без меня.

– Нет, ваше высочество, без вас разговор совершенно не клеится, – ответил на это граф Строганов. – Время и правда позднее, мы засиделись, утомили ваше высочество. Пора и честь знать.

Остальные гости тоже встали и начали прощаться. Быстрее всех это сделал шевалье де Ружен: он первым покинул обеденный зал.

Однако, пройдя через анфиладу комнат второго этажа, француз затем повел себя необычно. Оглянувшись по сторонам и определив, что за ним никто не наблюдает, он вдруг резко свернул в сторону и, приоткрыв дверь, скользнул в зал для малых приемов – так называемый Китайский. Этот зал, расписанный в китайском стиле и уставленный дорогими вазами, привезенными с Востока, редко использовался, вот и сейчас он был пуст и темен. Однако француза темнота, как видно, не пугала. Он плотно закрыл дверь, после чего отошел в угол и стал раздеваться. Стянул нарядный камзол, атласные штаны, сбросил туфли, снял парик – и тут обнаружилось, что под верхней одеждой на французском дворянине надето не дорогое белье, а почему-то обтягивающий тело наряд черного цвета, и на ногах у него такие же черные чулки. Но и этой черноты странному французу показалось мало: он извлек из потайного кармана маску, натянул ее на лицо. И теперь полностью слился с темнотой.

В это же самое время внизу, в гардеробной, слуга, приехавший с де Руженом и все время дремавший в углу – щуплый белокурый юноша, – вдруг встрепенулся и, встав, прислушался к звукам, доносившимся со второго этажа. После чего взял с вешалки пелерину хозяина, а из стойки – его трость, вышел из дворца и крикнул карету. Тут же подкатила карета француза. На козлах сидел кучер в ливрее – среднего роста дядька с казацкой, даже разбойничьей внешностью. Слуга вскочил в карету, кучер, ни о чем не спрашивая, тронул вожжи, и карета поехала в сторону Мойки. Правда, отъехала недалеко – лишь за ограду парка выехала и встала. Кучер привязал поводья к дереву, после чего они оба – и кучер, и слуга – вернулись в парк и двинулись в обход дворца.

А в это время наверху, в Китайском зале, таинственный француз, закончивший менять облачение, подошел к одному из зеркал, в которых в зале не было недостатка. Вглядевшись в свое изображение, странный дворянин убедился, что ни одно пятнышко его не выдает, приоткрыл дверь и выскользнул в коридор. Как раз в это время по нему проходили двое слуг. Но человек, одетый в черное, ничуть не растерявшись, вжался в угол, и слуги прошли мимо, не заметив его. Оглядевшись, черный человек двинулся в сторону, где находился кабинет цесаревича.

По дороге он еще дважды встречал людей – и оба раза так же благополучно прятался. Наконец он достиг дверей кабинета. Приложив ухо к дверной щели, лазутчик услышал доносившиеся оттуда звуки нескольких голосов. Он осторожно нажал на ручку, и дверь приоткрылась. Заглянув через щель в зал, определил, что люди в кабинете сидят прямо напротив двери и проскользнуть внутрь незаметно невозможно. А разобрать, о чем именно говорят, не удавалось. Тогда он оглядел коридор – не идет ли кто – и стал ждать.

Ждать пришлось недолго. Не прошло и минуты, как из кабинета донесся звон оконного стекла, в которое ударил пущенный из парка чьей-то рукой камень. Люди в кабинете вскочили и подошли к окну. Этого лазутчику и надо было: он тут же бесшумно скользнул внутрь и притаился за книжным шкафом. Между тем люди в кабинете, выглянув наружу и никого не заметив, дружно пожали плечами и вернулись в свои кресла.

– Наверное, это мальчишки, дворовые дети, – сказал хозяин кабинета. – Просто шалость, хотя и предерзкая. Надо будет сказать управляющему, чтобы провел дознание и выяснил, кто этот шалун.

– Ладно, оставьте это, ваше высочество, – заметил сидевший рядом с Павлом гость. Это был дипломат Никита Панин. – У нас есть предметы важнее, чем треснувшее стекло.

– Да, Никита Иваныч прав, – согласился еще один участник беседы, статс-секретарь Безбородко. – Решение надо принять сегодня, завтра может быть уже поздно.

– Вашему высочеству надо решиться, – заговорил четвертый участник беседы. Его лицо выступило из тени, и лазутчик, притаившийся за шкафом, наконец узнал его. Это был брат Никиты, генерал-аншеф Петр Иванович Панин. – Да, решиться! Будете ли вы столь же смелы, как ваша мать, осмелитесь ли выступить во главе преданных войск, чтобы вернуть власть, принадлежащую вам по праву, – или так и будете прозябать в забвении?

– Решиться, вы говорите?! – в раздражении воскликнул Павел. Не в силах сидеть на месте, он вскочил и забегал по кабинету. – Поставить все на карту? Рисковать жизнью, чтобы, в случае неудачи, гнусный выскочка Потемкин удавил меня в темнице, как Алексей Орлов удавил моего отца? Или чтобы меня закололи штыками, как несчастного Ивана Антоновича? Этого вы хотите?

– Вы же знаете, ваше высочество, что мы хотим другого, – ответил Петр Панин. Было заметно, что среди троих гостей цесаревича он самый главный. – Мы хотим, чтобы вы заняли место на троне, принадлежащее вам по закону.

– Место, говоришь? Выступить во главе преданных войск? А много ли их, этих преданных?

– Вашей матери, чтобы совершить переворот, много и не потребовалось, – заметил Никита Панин, – хватило одного Преображенского полка.

– Я знаю, можешь не напоминать. Ну, а у вас есть этот полк?

Заговорщики переглянулись.

– Ну, целого полка нет, – после некоторой паузы признался Петр Панин. – Твердо можно ручаться за одну роту «преображенцев» и одну роту «семеновцев» да еще за одну армейскую роту. Кроме того, на стороне вашего высочества имеется целая армия…

– Ну да, конечно! – саркастическим тоном произнес цесаревич. – Его казацкое величество! Армия, которую гонит Михельсон и скоро совсем добьет Суворов! Армия, которая уничтожает дворян и вообще всех людей ученых и благородных! Вы хотите, чтобы мое имя смешали с грязью и кровью?

– Дорога к власти часто лежит через кровь, – заметил на это генерал-аншеф. – Мой брат учил вас событиям историческим, и вы ту истину могли достоверно узнать. Через кровь, а иногда и через грязь.

– Ваше высочество, нам пора от рассуждений перейти к решению, – поддержал Панина Безбородко. – Пока наш замысел не раскрыт и пока восставшие казаки отвлекают войска на восточные рубежи, нам надо воспользоваться моментом. Сейчас или никогда!

– Да, вам надо принять решение, – сказал Никита Панин. – Я тут взял на себя смелость подготовить манифест по случаю вашего вступления на трон. Вот он. Может быть, ваше высочество соизволит посмотреть? – И он протянул Павлу свернутый лист.

Цесаревич развернул его, стал читать. В нескольких местах губы его искривились в усмешке, но он ничего не сказал. Дочитав, Павел вернул манифест дипломату. Помолчал немного, потом медленно произнес:

– Обоснование моих прав на престол изложено хорошо, хотя, мне кажется, можно было сказать и подробней. А вот о моих намерениях ничего не сказано. И ничего не говорится о судьбе моей матери. Как вы с ней намерены поступить?

Заговорщики еще раз переглянулись, и Петр Панин взял на себя смелость ответить:

– Я полагаю, что ваше высочество отличается от императрицы тем, что имеет благородное сердце. Мы не намерены проявлять излишней жестокости. Довольно того, что ваша мать, после удаления ее от престола, будет помещена в одном из городов в глубине России.

– Скажем, в Коломне или Ярославле… – добавил его брат.

– Да, и там она будет пребывать, пока не согласится подписать манифест о полном своем отказе от всяких притязаний на русский престол, – сказал Безбородко. – После чего сможет выехать в родную ей Померанию.

– Что же касается до ваших намерений, до планов действий вас как императора, то это можете один лишь вы изложить, – снова заговорил Никита Панин. – Я не дерзал брать на себя эту важную миссию. Мой манифест – всего лишь план, набросок. Сейчас мы можем дополнить его, придать ему завершенность. Итак, о каких своих мерах как императора вы хотите объявить при вступлении на престол?

Павел пристально посмотрел на своего бывшего воспитателя, на остальных заговорщиков. Потом выпрямился, лицо его приняло торжественное выражение, и он произнес:

– Первое, о чем надобно объявить моим возлюбленным подданным, – я прекращаю раздачу государевых земель и богатств хищникам и бездельникам, что ныне толпятся у трона. А земли, отданные ранее, желаю вернуть! Далее, я сообщу, что строго накажу казнокрадов и мздоимцев, коих развелось ныне видимо-невидимо. На каторгу их, на эшафот, под кнут! Да, и вот о кнуте. Мать моя в своей «Жалованной грамоте» освободила дворян от телесных наказаний. В той мере я вижу умаление моих прав самодержца и поощрение бунтарских настроений. Это она небось у своих французских корреспондентов набралась, у Дидро с Вольтером. Этак скоро они и о парламенте заговорят! Не бывать сему! Все подданные должны быть равны перед государем. Ну, и об укреплении армии надо сказать, а еще об ослаблении чужеземного влияния. Известно же, что моя мать немало денег от английских послов получила. Послы менялись, а выплаты так и производились. И за те выплаты британцы имели и имеют полное подчинение им русской политики. С этим будет покончено! Вот главное, о чем надо сказать, остальное потом, в ходе царствования приложится.

– Так, значит, ваше высочество решились? – с надеждой в голосе спросил Никита Панин. – Вы подпишете манифест? Можно назначать дату выступления?

– Да, я решился! – заявил Павел, глаза его сверкнули. – Как говорят в народе, двум смертям не бывать, а одной не миновать. Назначайте дату!

– Тогда назначим выступление на послезавтра, 20 июля, – сказал Петр Панин. – Поздравляю вас, господа! Се есть решительный миг, который многое изменит в судьбе нашего Отечества. Сейчас расходимся, чтобы немедля приступить к делу.

– Нет, постойте! – неожиданно раздался в кабинете чей-то голос.

Заговорщики огляделись – кроме них, в комнате никого не было. Не послышалось ли им это требование? Но тут снова прозвучал тот же властный голос:

– Отмените свое решение! Оно пагубно для России!

И вслед за этим от книжного шкафа отделилась черная фигура – черная совершенно, словно сгусток тьмы. Она приблизилась и встала в нескольких шагах от заговорщиков. Все трое гостей цесаревича были людьми бывалыми, участвовали в сражениях, но даже у них волосы на головах зашевелились при виде этого, как им казалось, исчадия ада. А уж цесаревич, будучи человеком еще молодым и к тому же впечатлительным, смертельно побледнел и готов был упасть без чувств.

Генерал-аншеф Петр Панин более других сохранил в себе мужества. Он твердо глянул в прорези маски, сквозь которые на него глядели глаза пришельца, и произнес:

– Кто ты есть: дух тьмы или человек? Назовись! Но знай, что даже есть ты исчадие адское, мы тебя не боимся!

– Боитесь, да еще как боитесь! – ответил пришелец. – Я же вижу. Отвечу так: я – человек. И я – русский. Потому требую, чтобы отменили свое решение о мятеже.

– Почему же мы должны его отменить? – спросил Никита Панин.

– Потому что ничего, кроме вреда, оно стране не принесет, – объяснил ночной гость. – Крови прольете немало, смуту затеять сможете – а более ничего. Нет у вас сил, чтобы сделать Павла императором. Армия вас не поддержит. Для России ваш замысел вреден, а потому оставьте его.

– Ну нет! – вскричал Петр Панин, вскочив с кресла и вынимая шпагу. – Мы не отступим от своего намерения – слишком оно нам дорого. Сколько сил потрачено! А с тобой мы разделаемся. Раз ты человек, значит, с тобой можно сражаться. Сражайся, если можешь! – И он шагнул вперед, нацелив шпагу в грудь ночного гостя.

Но тут от окна раздался новый голос, более низкий:

– Убери, граф, шпажонку, а то хуже будет!

Все обернулись к окну. Оказалось, что оно открыто настежь, а в кабинете присутствуют еще два незваных гостя. Один был невысокого роста, одет в кучерскую ливрею, а в руках, как и подобает кучеру, держал длинный кнут, которым угрожающе помахивал. Его спутник – белокурый юноша – был вооружен гораздо лучше и имел в руках два пистолета.

– Плохого, господа заговорщики, мы против вас не умышляем, – произнес «кучер». – Но и своевольничать не дадим. Если вы ваших замыслов не оставите, мы сей же час дадим о том знать известному вам Степану Шешковскому, а также его сиятельству князю Потемкину. И ваше выступление закончится, еще не начавшись. Тогда не Екатерине Алексеевне придется ехать в Коломну либо Ярославль, а вам самим. Но скорее придется вам отправиться еще дальше, в края сибирские…

– Кто вы такие? – воскликнул Никита Панин. – Вы не похожи на агентов Тайной экспедиции и на людей английского посла тоже. Кто вы и почему мешаете нам осуществить свой замысел?

– Кто мы? – переспросил первый гость, человек в черном. – Считайте нас патриотами России, которые хотят исправить исторический перекос.

– Этот перекос задумали сделать вы, – пояснил юноша с пистолетами. – Мы вначале хотели только за вами понаблюдать. Но когда поняли, что вы настроены поднять мятеж, решили, что пора вмешаться. Через нас действует сама История.

– Как это – «действует История»? – удивился Безбородко. – Не понимаю…

– Вряд ли мы сможем вам это объяснить, – ответил ему «кучер». – Вы уж нам так поверьте, на слово. Ну так что, договорились? Вижу, что договорились. Тогда мы, пожалуй, пойдем.

Ночные гости подошли к окну, один за другим перелезли через подоконник и исчезли. Когда Петр Панин, первым преодолевший оцепенение, подошел к окну и выглянул вниз, он не увидел там никого. Только деревья в парке шумели.

Лето закончилось спокойно. Никаких возмущений в столице или вблизи ее не наблюдалось. Прекратились и слухи о болезни императрицы – словно иссяк источник, питавший эти домыслы. Тогда же в местечке Кючюк-Кайнарджи был подписан мирный договор с Османской империей. Турки уступили России все северное побережье Черного моря и Крым – в придачу.

А тут и окончательная победа над мятежниками подоспела. В конце августа Михельсон и Суворов окончательно разбили войско Пугачева у Черного Яра. Самозванец бежал за Ахтубу, пытаясь пробраться на реку Узень и там затаиться. Однако собственные соратники решили выдать его правительству и таким путем купить себе прощение и жизнь. Они связали Пугачева и выдали его войскам возле Яицкого городка. Уже 17 сентября прибывший на Яик Суворов лично допросил самозванца и повез его в Симбирск.

Надо было определить, кто будет допрашивать главаря мятежников, кто возглавит следствие. В середине сентября граф Петр Панин неожиданно получил повеление императрицы немедленно прибыть к ней в Зимний дворец. Сие известие привело генерал-аншефа Петра Ивановича в смущение. Облачившись в парадный мундир, он зачем-то счел нужным пройти на половину жены. Мария Родионовна, 28-летняя супруга Петра Ивановича (она была значительно моложе своего мужа, которому в то время исполнилось 53 года), занималась с детьми. Петр Иванович нежно обнял всех троих детей – старшую Катю, которой недавно исполнилось шесть лет, маленьких Никиту и Соню, а затем, с еще большей нежностью, обнял жену.

– Да ты, Петр Иванович, никак на войну едешь? – спросила Маша, заметив, что муж чем-то сильно встревожен.

– Нет, с чего ты взяла?

– Прощаешься с нами, словно в битву собрался.

– А, вот ты о чем! – усмехнулся Панин. – Нет, я не на войну. Хотя, впрочем, не знаю. Государыня меня к себе зовет. Может, и такой приказ отдаст, чтобы на турок снова направиться.

– Так с турками вроде мир вышел? – удивилась супруга.

– Ну, вроде так… Но в Крыму неспокойно, так что могут меня туда направить. А могут… В общем, не знаю.

– Если тебя в Крым направят, возьми меня с собой, – попросила Мария Родионовна. – Говорят, там есть места чудные, не уступающие италийским. А ты в прошлые походы меня с собой брал.

– Да, в прошлые брал, – согласился Панин. – А в этот… В общем, не знаю. Если что – не держи на меня обиду и не поминай лихом.

– Да ты что, Петр Иваныч, и правда, как в бой собираешься! – Супруга встревожилась еще сильнее: – Или на смерть идешь. Ты зачем прощаешься?

– Так… На всякий случай, – ответил Панин и, не желая продолжать разговор, вышел из комнаты.

Во дворец он прибыл с тяжелым чувством, готовый ко всему. Из головы графа все не выходила сцена, случившаяся две недели назад в Летнем дворце, и трое неизвестных, непонятно как проникших во дворец и чудесным образом его покинувших. «То, несомненно, были чьи-то лазутчики, – размышлял Панин. – Вот только чьи? Ни у Шешковского, ни у Потемкина таких искусников нет. Кто же тогда? Поляки? Турки? Или, может, англичане? Они всяким наукам обучены, в том числе и шпионской. Но нет, на британцев те ночные гости не были похожи. Один был явный казак – какие же тут англичане? Но чьи бы они ни были, они могли доложить о наших планах Потемкину, а всесильный фаворит уже донес императрице. И тогда… тогда следует ждать лишения всех чинов и званий, суда и затем ссылки куда-нибудь в Сибирь. Ах, Маша, Маша, что с ней будет? И с детьми?»

Предаваясь таким невеселым раздумьям, Петр Иванович доехал до Зимнего. Под конец он совсем убедил себя, что поездка его – не к добру. «Скорее всего, сама Екатерина меня и не примет, – размышлял он. – Она ведь летом не любит в столицу приезжать, все на природе находится, в Царском Селе. Так что будет там кто-то из ее клевретов, который сообщит монаршью волю».

Однако в вестибюле его встретил флигель-адъютант императрицы, красавец Иван Корсаков. Почтительно поклонившись, он пригласил генерал-аншефа в тронный зал. Это внушало надежду – никакой фаворит никогда не мог принимать кого-либо в тронном зале, эту привилегию Екатерина всегда оставляла за собой.

И действительно, когда Панин вошел в зал, то увидел на троне саму императрицу. Екатерине шел сорок шестой год. За последние годы она мало следила за собой и заметно обрюзгла, однако глаза смотрели по-прежнему живо и проницательно.

– Здравствуй, здравствуй, граф, – сказала она, когда Панин, приветствуя государыню, склонился в поклоне. – Да не стой там, иди ближе. Скажи, как твое здоровье? Как жена твоя?

– Благодарю, государыня, и я сам, и жена, и дети мои здоровы, – ответил Панин.

– И очень хорошо. Я вот зачем тебя призвала. Ты, верно, знаешь, что я была на тебя сердита за язык твой. Больно дерзкие слова ты себе позволял, граф.

«Вот оно! – мелькнуло в голове генерал-аншефа. – Сейчас она скажет, что ее терпение не бесконечно и что она назначает мне наказание…»

– Однако я терпелива, – продолжала Екатерина. – И моя снисходительность была вознаграждена: мне доложили, что в последнее время ты дерзить перестал. И правильно! Потому что я решила дать тебе важное поручение.

– Какое же, ваше величество? – спросил Панин. – Любой ваш приказ я исполню со всем тщанием.

– Знаю, знаю. В сражениях с турками ты показал себя весьма достойно, и я решила доверить тебе новое важное дело. Приказываю тебе немедля выехать на Волгу, дабы учредить надзор над положением дел в губерниях Казанской, Оренбургской и Нижегородской. Места сии весьма пострадали во время бунта. Многие имения разорены, население бежало. Ты получишь власть над всеми местными начальниками, включая и губернаторов. Резиденцией твоей я назначаю Симбирск, там пребывать будешь. Тебе надлежит сделать многое. Прекратить попытки бунта, если такие еще возникнут. Остановить лихоимство чиновников – а мне докладывают, что поборы весьма велики. И, наконец, учредить следствие над пойманным злодеем Пугачевым, допросить его и со всем тщанием доставить в Москву для суда. Задачи я тебе ставлю большие, но и власть даю соразмерную. Скажи, справишься?

– Да, ваше величество, не сомневайтесь, я не подведу, – ответил Панин.

Видя, что Екатерина больше ничего сказать не собирается, он начал уже потихоньку пятиться к двери, но тут вдруг она что-то вспомнила:

– Погоди-ка, совсем забыла тебе сказать. Когда отправишься в Симбирск, возьми с собой рисовальщика французского, Жана Полье. Он мне портрет бунтовщика Пугачева зарисует. Хочу потом поглядеть, как сей злодей выглядит. Не забудешь?

– Как я могу забыть ваше слово, государыня? – склонил голову Панин и, наконец, вышел, совершенно потрясенный.

2 января 1787 года в столице Российской империи городе Санкт-Петербурге царило необычайное оживление. К Зимнему дворцу вереницей подъезжали кареты и крытые возки, один роскошнее другого. Все они были устланы коврами и медвежьими шкурами, возницы щеголяли в нарядных тулупах, подпоясанных золотыми и алыми кушаками.

Уже вся площадь перед дворцом была запружена повозками, а со стороны Адмиралтейства подъезжали все новые. Толпившийся на площади народ, кто знал арифметику, пробовал их сосчитать, но ни одному не удалось: доходили до сотни, а потом сбивались.

– Да их вовсе не счесть! – раздавались восхищенные голоса. – Сотни две, наверно, будет! А какие сани все знатные, кучера какие важные!

Из дворца выносили и укладывали в повозки различную утварь: сундуки с одеждой и обувью, тулупы, корзины с дорогой царской посудой, провизией, винами. Слуги суетились вокруг экипажей, сновали из дворца к поезду и обратно, словно муравьи вокруг своего муравейника.

Собравшийся народ дивился на происходящее и высказывал предположения. Одни говорили, что это государыня отправляет своего верного слугу светлейшего князя Потемкина воевать турецкие земли до самой Индии и далее, до Китая. Другие, более знающие, указывали, что тут не Потемкин, что светлейшего князя в Петербурге и вовсе нет, что тут, верно, сама государыня в дорогу собралась. В качестве доказательства указывали на самую большую карету, стоявшую прямо перед парадными дверями дворца. Карета эта внушала изумление как своими размерами (она вмещала до двенадцати пассажиров и походила на небольшой дом на колесах), так и роскошью убранства – вся она сверкала золотом. Везти этот чудо-экипаж должны были 40 лошадей, запряженных попарно.

– Это беспременно государыни-императрицы карета, – уверенно говорил один купец почтенного вида. – В эфтой самой карете она о прошлый год в Москву ездила, а допрежь того – в Вильну.

Конец досужим разговорам положил отставной солдат, водивший знакомство с кухаркой с дворцовой кухни. Он и возвестил народу верную новость о происходящем. Оказалось, что карета перед дворцом точно должна везти государыню, но не в Москву, а в далекую страну Крым. Тот Крым, как слышно, находится далеко за краем земли, и живут там одни татары и прочие нехристианские народы, и всяких чудес там много.

Сведения, полученные от дворцовой кухарки, были недалеки от истины. Действительно поезд, так поразивший жителей столицы, должен был везти императрицу Екатерину Алексеевну в длительный вояж по вновь присоединенным к России землям. Предполагалось посетить, во-первых, Малороссию с древним Киевом, затем Новороссию, с только что основанными новыми городами Екатеринослав и Херсон, и наконец – Крым. Поездка предполагалась небывалая по своему размаху: в ней должно было принять участие свыше трех тысяч человек. В их числе был император австрийский Иосиф II, три иноземных посла – немецкий граф Кобенцель, английский Фитцгерберт и французский граф Сегюр – и множество вельмож, в числе которых был принц де Линь.

Наконец, уже к середине дня, приготовления были закончены. Екатерина вышла из дворца, приветствуемая подданными, и села в свою карету – ту самую, в которую были запряжены 40 лошадей. Вместе с ее величеством в карету, по ее приглашению, сели фрейлины Анна Протасова и Варвара Пассек, а также некий иноземный гость, решительно никому из приближенных императрицы не известный. Первые возки тронулись по Невскому проспекту, свернули затем на Садовую, а потом на царскосельскую дорогу. Вскоре вслед за первыми экипажами пустилась в путь и величественная карета, в которой ехала императрица. А затем уже тронулись и остальные кареты, возки и брички. Передние уже давно скрылись из виду, а последние все еще не тронулись от дворца. И это было немудрено – ведь всего вместе с императрицей в путешествие отправились три тысячи человек!

Особую часть императорского каравана составляли возки с иностранными гостями. Выше уже упоминались послы Англии, Франции, Священной Римской империи. Но были иностранцы и помимо них. Один возок занимали гости совсем уж экзотические. Это были путешественники, прибывшие из далекой Америки, из только что возникшего нового государства под названием Северо-Американские Штаты. Гостей было трое: крупный землевладелец и сенатор Колин Корнер, инженер и банкир Джордж Френдли и художник Джон Польюш. Иностранцы эти появились в Петербурге недавно, в конце прошлого года. Представили грамоты от американского конгресса, а на словах сообщили, что прибыли для изучения жизни в далекой России. Это изучение иностранным гостям должно было облегчить то обстоятельство, что все трое недурно изъяснялись по-русски. Как объяснили сами американцы, так произошло потому, что их предки были русские старообрядцы, выехавшие за пределы отечества еще при императоре Петре Алексеевиче. Императрица, которая любила все экзотическое, немедля пригласила заокеанских гостей принять участие в намечаемом вояже в загадочную Тавриду. Была еще одна причина, по которой она, пожалуй, даже обрадовалась появлению посланников из дикой Северной Америки. Этой причиной была болезненная реакция английского посланника сэра Алена Фитцгерберта, та гримаса, с которой он встретил сообщение о появлении гостей из Америки. Гримаса англичанина была вполне понятна: Великобритания только что с позором проиграла войну плохо обученным и кое-как вооруженным фермерам и рыболовам, составлявшим основное население американских колоний, и вынуждена была примириться с потерей заокеанских владений, так что всякое напоминание о том позоре было англичанам крайне неприятно. А Екатерина, внешне того не показывая, в душе потешалась над послом его величества короля Георга III. Она давно тяготилась своей зависимостью от английского двора. Эта зависимость была связана с тем, что Екатерина непрерывно, еще до прихода к власти, получала от английских послов большие суммы. Только от посла Уильямса 94 тысячи рублей золотом получила и вынуждена была выдать о том долговые расписки. И потом еще брала деньги. Властолюбивой Екатерине эта зависимость была крайне тягостна, и она была рада, что англичане получат афронт. Поэтому не просто включила заокеанских гостей в состав своего поезда, но и пригласила одного из американцев, а именно инженера Джорджа Френдли, в свою карету. Английского посла не пригласила, а американца пригласила. Именно он сейчас сидел на мягких подушках рядом с императрицей.

Инженер ей очень понравился: высокий, симпатичный, взгляд имеет прямой, открытый. Настоящий мужчина! Екатерина всегда ценила таких. Редко бывает, чтобы в мужчине сочетались такие качества, как красота, ум и характер. Что-то одно обязательно выпадает из набора. Она много об этом думала и кое-что из этих раздумий доверила бумаге – написала об этом в своих «Записках», вставила в сочиняемые пьесы.

Ей к этому времени исполнилось уже 57 лет. Возраст немалый, что и говорить! И он, к сожалению, оставил свои следы на ее теле: императрица в последние годы заметно располнела, на лице, несмотря на усилия гримеров, все заметней проступали морщины. У большинства женщин в таком возрасте все женское обычно угасает. Да что там у большинства – у всех угасает. Но урожденная принцесса София Августа Ангальт-Цербстская, ставшая в 1762 году русской императрицей Екатериной, была устроена иначе, не так, как все. Гормоны в ней продолжали бурлить, и она по-прежнему испытывала неодолимую тягу к мужчинам. Особенно к мужчинам статным и красивым. Причем надо заметить, что тяга эта была не чисто телесной, отнюдь. Напрасно недоброжелатели приписывали Екатерине чисто животную страсть и распространяли о ней отвратительные слухи. Она не могла разделить ложе с любовником, будь он хоть раскрасавцем, если не испытывала к нему сердечной склонности, хотя бы небольшой.

В данное время любовником императрицы являлся юный Александр Дмитриев-Мамонов, адъютант Потемкина и его дальний родственник. Однако в их отношениях уже наметились признаки охлаждения. Поэтому Екатерина глядела на заморского гостя с особенным интересом. Это было бы так необычно – сделать своим фаворитом, хотя бы на время, человека из далекой, дикой страны!

– Вы, господин Френдли, обязательно должны мне рассказать о ваших краях, – сказала императрица, как только они сели в карету. – Я слышала ужасные истории! Там полно дикарей, которые сдирают с людей кожу. Как же вы там живете? Но прежде чем вы начнете рассказывать, давайте условимся, как мне вас называть. «Господин Френдли» – это неудобно, а ваше имя я никак не могу выговорить.

– Согласен, ваше величество, такое обращение слишком официально, – ответил американец. – Мое имя Джордж звучит по-русски как Георгий или же Игорь. Можете называть меня так.

– Отлично, я буду звать вас Жорж. Ну, Жорж, давайте, расскажите мне об этих ваших индейцах!

– Вы ведь видели индейцев, господин Френдли? – добавила и свой вопрос фрейлина Екатерины, красавица Варвара Пассек.

– Да, я видел их неоднократно, сударыня, – учтиво поклонился молодой девушке инженер. – Нельзя жить в Америке и не увидеть ее коренных обитателей. Извольте, я расскажу вам, ваше величество, и вашим спутницам о том, чему сам был свидетелем.

И красавец Жорж Френдли стал рассказывать об индейцах, о том, какие они замечательные охотники, об их умении подкрадываться к логову зверя – а равно и к поселкам белых поселенцев, – а также о схватках с дикарями, в которых он участвовал. То и дело в его рассказе мелькали такие экзотические слова, как «томагавки», «мокасины», «скальпы», «апачи» и «сиу». Упомянул он и своего друга, некоего Фенимора Купера – по словам Жоржа Френдли, это был крупный специалист по индейцам. Поведав об обычаях краснокожих, инженер перешел к истории их нападений на колонистов. Он рассказывал о том, как отряды поселенцев постепенно продвигались в глубь континента и как индейцы нападали на караваны и беспощадно истребляли всех, кто там находился. Описал стада бизонов, пасшихся на необозримых просторах прерий, и многое другое.

Инженер оказался превосходным рассказчиком. Его царственная слушательница, равно как и ее спутницы, за рассказом не заметили, как и где они проезжали, как проходило время. Никакие неровности дороги им не мешали, карета шла плавно. Впрочем, никаких неровностей и не могло быть – еще осенью, когда стало известно и готовящейся экспедиции на юг и был намечен маршрут, губернаторы бросили все силы на приведение в порядок дорог по пути следования царского каравана.

За рассказом Екатерина и ее фрейлины и не заметили, как стемнело. Опомнились они лишь тогда, когда по сторонам замелькали огни и показались какие-то постройки.

– Ах, да ведь это уже Луга! – воскликнула императрица, выглянув в окно. – Выходит, мы проехали свыше 150 верст и даже не заметили этого! Это все вы, Жорж, с вашими рассказами! – сказала она, повернувшись к американцу, и притворно нахмурилась. Но, заметив растерянность на красивом лице заокеанского инженера, тут же рассмеялась и заявила: – Впрочем, я на вас нисколько не сержусь. Наоборот, я вам весьма признательна, поскольку вы избавили меня от дорожной скуки.

– Я тоже весьма признателен вашему величеству, – сказал инженер. – Вы – прекрасная слушательница. Но я намерен в ходе этой поездки не только рассказывать, но и слушать. Даже слушать более, чем говорить. И я надеюсь, что ваше величество расскажет о том, что меня интересует.

– Что же интересует гостя из страны индейцев?

– Говорят, что Россия при вашем правлении достигла поразительных успехов. И мы, американцы, хотели бы узнать, как вам это удалось. Получить своего рода уроки управления.

– Что ж, желание похвальное, – сказала Екатерина. Видно было, что слова заокеанского гостя пришлись ей по сердцу. – Я дам вам такие уроки.

«А может… может, и ты мне дашь кое-какие уроки, милый юноша, – подумала она про себя. – Не сейчас, конечно. Позже. Может, в Крыму, а может, на обратном пути».

– А еще хотелось бы знать, – продолжал Жорж Френдли, – как вам, ваше величество, удается справляться с врагами, которые неизбежно случаются у всякой власти. Вот вы затеяли столь долгое путешествие, во время которого ваша жизнь может подвергаться опасности. И как вижу, ничего не боитесь?

– Мне нечего бояться, – величественно ответила Екатерина. – Моя лучшая защита – любовь моих подданных.

Тут карета остановилась, и в дверь почтительно просунулся адъютант императрицы граф Салтыков.

– Ваше величество, мы прибыли в Лугу, – сообщил он. – Его превосходительство Яков Александрович Брюс, главнокомандующий в Санкт-Петербурге и Петербургской губернии, прибыл, чтобы вас лично приветствовать. Прикажете допустить?

– Что ж, – сказала она, повернувшись к адъютанту. – Скажи генералу, пусть подойдет.

Тут же дверца кареты распахнулась шире, и перед государыней предстал столичный главнокомандующий генерал Яков Брюс. Это был человек среднего роста, с суровым лицом. Он входил в число чиновников, особо обласканных Екатериной, и сделал стремительную карьеру. В 1784 году произошло небывалое в истории событие: один человек, а именно Брюс, был назначен губернатором сразу двух столиц – Москвы и Санкт-Петербурга. Правда, злые языки поговаривали, что этой своей карьере Брюс обязан не собственным дарованиям, а своей жене Прасковье Брюс, урожденной княжне Румянцевой, которая была любимой фрейлиной императрицы, ее величество называла княжну «Брюсша».

– Рад приветствовать вас, ваше величество! – произнес генерал своим низким, придушенным голосом. – Хорошо ли изволили доехать?

– Прекрасно ехали, никаких не испытывали неудобств, – ответила Екатерина. – Сразу видно, что дороги у тебя, генерал, содержатся хорошо.

– Рад заслужить такую похвалу вашего величества, – произнес генерал. – Не угодно ли проследовать к месту, которое выделено для ночлега вашего величества?

– Отчего же, указывай, – кивнула императрица. – Да садись сюда, ко мне, места у меня довольно.

Брюс сел в карету Екатерины, и они покатили по улицам Луги. Уже совсем стемнело, и вдруг по обеим сторонам улицы вспыхнули факелы, освещая дорогу. Это горели расставленные через равные промежутки смоляные бочки. А когда стали подъезжать ближе к дому, где должна была ночевать Екатерина, на фасадах домов стали зажигаться разноцветные масляные лампы. Чувствовалось, что для жителей Луги прибытие императрицы – большой праздник. Соответственно, и в карете Екатерины тоже царило приподнятое настроение, ее величество изволила много шутить и смеяться.

Карета подъехала к дому князя Белецкого – самому богатому зданию Луги. Когда она остановилась и слуги, открыв дверцу, откинули подножку, вокруг затрещало и заискрилось – это загорелся заранее приготовленный фейерверк.

– Вижу, вижу, Яков, как много ты приготовил для моей встречи, – с улыбкой молвила Екатерина, любившая фейерверки и вообще пышные празднества. – Ты ничего не жалеешь для своей государыни.

Губернатор московский и петербургский изобразил на лице подобие улыбки (вообще, этот суровый человек улыбаться, можно сказать, вовсе не умел). Еще бы ему не пожалеть смолы и масла для императрицы, которая за один лишь прошлый год подарила своему любимцу свыше ста тысяч рублей!

Императрица поправила на плечах соболий паланкин, шагнула на верхнюю ступеньку лесенки и огляделась. Приближенные, ехавшие вместе с императрицей и прибывшие в Лугу несколько раньше, уже выстроились в две шеренги вдоль алой ковровой дорожки, приготовленной для государыни. Они встретили появление императрицы приветственными возгласами. Екатерина в ответ милостиво улыбнулась, шагнула на алый бархат ковра…

…И в тот же миг, откуда ни возьмись, рядом с каретой появились два человека. Оба были одеты примерно так же, как все участники вояжа, – в вышитые золотом кафтаны, дорогие шапки. Только они вовсе не собирались приветствовать императрицу, у них были совсем другие намерения. У одного в руке блеснула сталь кинжала, второй держал пистолет.

Придворные, столпившиеся вокруг кареты, опешили. Гвардейские офицеры, стоявшие рядом с экипажем, тоже не успели отреагировать на появление незнакомцев. Тем более этого не мог сделать генерал Брюс, который еще находился в карете, за спиной Екатерины.

Единственным, кто не растерялся в эту минуту, оказался американский инженер Френдли. Он стоял сразу за спиной Екатерины и поверх ее головы видел все, что происходит снаружи. Едва двое нападавших выскочили из темноты, как инженер, непочтительно оттолкнув стоявшую у него на пути Екатерину, бросился вперед. В первую очередь он кинулся на человека с пистолетом и резко ударил его по руке, державшей оружие. И вовремя – убийца как раз в этот миг нажал курок. Грянул выстрел, пуля задела верх кареты и ушла в небо. Убийца не был обескуражен этой неудачей, его рука метнулась к поясу, где виднелась рукоять второго пистолета.

Однако инженер уже не обращал на него внимания – некогда было. Он развернулся к человеку с кинжалом. Тут вышло потруднее. Нападавший обладал отменной реакцией, хотя инженер несколько раз пытался взять его руку в захват, тот каждый раз ускользал и все норовил поразить острием нежданного защитника императрицы или же как-то исхитриться и ударить саму Екатерину. Но инженер этого не допускал, все время занимая позицию между императрицей и нападавшим. Одновременно он следил за тем, первым, – что он делает. А тот, наконец, вытащил запасной пистолет и взвел курок.

«Плохо дело! – мелькнуло в голове мистера Френдли. – За двумя сразу я не услежу!»

Но это и не потребовалось. Гвардейские офицеры, окружавшие карету, наконец сообразили, что происходит, и вмешались в ход схватки. Один из них выхватил саблю и рубанул по руке человека с пистолетом. Сабля у гвардейца была наточена отменно: рука отлетела, словно отрезанная бритвой. И в тот же миг из толпы выскочил бледный, очень красивый офицер со шпагой: одним движением он пронзил убийцу, державшего кинжал.

Оба нападавших лежали на снегу. Инженер поспешно наклонился к тому, у которого была отсечена рука.

– Шарф! Дайте кто-нибудь шарф, перевязать! Если остановить кровь, он выживет! – обратился он к окружающим. Кто-то из офицеров действительно потянул с себя пестрый гвардейский шарф. Но тут лежавший проворно перевернулся на бок, левой рукой вытащил откуда-то из одежды пузырек и опрокинул его содержимое себе в рот. Инженер не успел ему помешать. Когда он схватил руку с пузырьком, тот был уже пуст. Лежавший выгнулся дугой, дернулся – и застыл, глаза его остекленели. Он был мертв.

Джордж Френдли шагнул к другому убийце, которого проткнули шпагой. Тот тоже был мертв. Задавать вопросы было некому.

– Вы целы, ваше величество? – обратился красивый молодой человек к императрице, в руке он все еще держал шпагу, с конца которой на снег капала кровь. – Рука убийцы не коснулась вас? О, какое счастье!

– Счастье, что рядом со мной оказался этот молодой человек, – ответила Екатерина.

Инженер про себя отметил, что императрица пережила нападение с завидным хладнокровием. Она не делала никаких попыток упасть в обморок, лицо ее не выразило испуга. Она глядела на происходящее спокойно – так, словно каждый день на нее кидалась пара убийц.

– Да, просто счастье, что мистер Френдли ехал в одной карете со мной, – повторила Екатерина. – Если бы не он, кто-то из злодеев обязательно убил бы меня. Все растерялись, он один не растерялся. И ты, Саша, тоже опоздал, хотя и поспел раньше прочих. Ты и еще вот этот офицер. – Она обернулась к гвардейцу, отрубившему руку первому убийце, и спросила: – Как звать?

– Платон Зубов, ваше величество! – ответил офицер, вытягиваясь перед государыней.

– Молодец, Зубов, хвалю! Люблю храбрецов, особенно расторопных храбрецов. Я тебя обязательно награжу за твою храбрость. А пока… – Она обернулась, ища кого-то взглядом. И нашла губернатора Брюса. – А, Яков, иди-ка сюда. Ты, я вижу, при всех орденах. Сними-ка, любезный, с себя орден Святой Анны, коим я тебя наградила. Давай сюда. Сделаем вот так… – И собственноручно приколола орден к груди гвардейца Зубова. – Так, теперь другой орден давай. Вон тот, Александра Невского. Да не огорчайся – сих наград ты лишаешься лишь на малое время. Все тебе верну, и с лихвой, поскольку не считаю тебя виновным в сем злодействе. Никто сего предвидеть не мог, и ты – менее всех, – успокоила императрица Брюса.

Губернатор снял с груди орден Александра Невского. Екатерина взяла награду, шагнула к инженеру Френдли и прикрепила орден к груди инженера.

– На, носи, хоть ты и не мой подданный, – сказала она. – А после еще награжу, достойно твоему подвигу.

– Но я не совершил никакого подвига! – попробовал отнекиваться заокеанский гость. – Так, немного поборолся с нападавшими…

– Ладно, ладно, вижу, что ты скромен, – отмахнулась Екатерина.

Затем повернулась к придворным, окружившим карету и все еще находившимся в состоянии растерянности, и ясным и твердым голосом сказала:

– Хочу, чтобы вы все запомнили вот что. О сегодняшнем происшествии болтать не надобно. Что видели – забудьте. Узнаю, кто много болтает, – спрошу строго. Кто сии злодеи, допытываться не буду и вам не велю. Злодеев на земле много, всех не сочтешь. Яков, распорядись, чтобы этих убрали да закопали где-нибудь. А теперь пусть меня кто-то проводит к столу. Я видела, что жители Луги хотели устроить в честь моего прибытия праздник. Так давайте его начнем! И пусть ничто более не омрачает этого праздника!

После этих слов Екатерины все зашевелились, словно очнулись от сна. Офицеры кинулись вперед, показывая ей дорогу в парадный зал.

Там уже был накрыт стол на 112 персон. Императрица села во главе стола, рядом, по правую руку, посадила своего фаворита Александра Дмитриева-Мамонова – того самого красивого молодого человека, который расправился с одним из убийц. По другую руку велела сесть инженеру Френдли. Усевшись, она тут же сделала знак слугам, чтобы начали подавать. Спустя минут десять после начала обеда в зал вошел и губернатор Брюс – как видно, он отдал все необходимые распоряжения. С ним вошел и один из знатных заграничных гостей – французский посланник граф Сегюр. После того как они заняли свои места, беседа потекла оживленней. В основном она вращалась вокруг дел в Петербургской губернии, строительства новых мостов и дорог, видов на урожай. Екатерина старалась, с одной стороны, показать перед присутствующими свои знания о состоянии дел в империи, а с другой – продемонстрировать, как она интересуется всеми хозяйственными вопросами. Она словно экзаменовала губернатора Брюса, задавая ему все новые и новые вопросы. И, надо заметить, Яков Александрович не всегда справлялся с таким экзаменом, иногда отвечал невпопад. Впрочем, в главном он, видимо, императрицу удовлетворил. Потому что при очередной перемене блюд Екатерина сказала, обращаясь к нему:

– Ну, вижу я, что ты, Яков Александрович, сильно стараешься о вверенной тебе губернии. А что каких цифр не помнишь и сказать враз не можешь, так то не беда – на то записи есть. Я тебе, генерал, еще одно поручение хочу дать.

– Какое хотите давайте, ваше величество, – прогудел Брюс. – Все исполню!

– Поручение, однако, нетрудное. Ты знаешь, что я отправилась в долгое путешествие и в столице меня не будет полгода, а то и больше. За время моего отсутствия могут разные пустые речи возникнуть. Знаю я, как злые языки любят мое имя трепать. И это когда я здесь! А что же будет, когда я по просторам любезного Отечества скитаться стану? Так вот, дабы отвратить разные пустые речи и чтобы население столицы досконально знало, где его императрица находится, я буду посылать тебе журнал своего путешествия. А ты будешь печатать отрывки из него в виде афишек. А что не станешь печатать, то по гостиным читать будешь. Справишься с сим поручением?

– Дело вовсе не хитрое, и обязанность почетная, – ответил Яков Александрович. – С превеликим интересом буду ожидать ваших посланий, ваше величество.

– Вот и отлично. А сейчас я хочу спросить моих гостей, как они нашли первый день пути. Какие впечатления у вашей милости, граф? – И императрица повернулась с этим вопросом к французскому посланнику графу Сегюру.

Тот заверил, что впечатления у него самые приятные. Разговор перешел на тему разных дорожных приключений и происшествий и более к хозяйственным вопросам не возвращался. В этой беседе, кстати, принял участие и американский банкир и инженер Жорж Френдли. Царская фрейлина Варвара Пассек, под впечатлением рассказов американца, попросила его вспомнить какой-нибудь забавный поучительный случай из своей жизни. Инженер не заставил себя упрашивать и немедля рассказал целых две истории про путешествия по Американскому континенту, и обе захватывающие.

Все присутствующие, видимо, хорошо запомнили наказ своей императрицы – не вспоминать о недавнем покушении. Никто ни разу не коснулся этой темы.

После окончания обеда собравшиеся перешли в соседний зал, где уже настроил свои инструменты оркестр. Начался бал – отрада дамской части общества. Он продолжался до глубокой ночи.

– Да, ничего себе, начало путешествия! – сказал инженер Френдли, входя в комнату, отведенную для ночлега американским гостям. Двое его товарищей – сенатор Колин Корнер и художник Джон Польюш – уже некоторое время ждали его здесь, в скромной комнате мещанского домика на окраине Луги.

– Мы думали, что после Пугачева это задание будет для нас просто приятной прогулкой, – продолжал инженер. – А тут – нате вам! Не успели отъехать от Питера, как тут же нападение! Хорошо хоть я у Екатерины за спиной стоял, успел вовремя подскочить, а то некого бы было дальше сопровождать…

– Да, ты вступил в дело весьма удачно, – согласился младший товарищ инженера, художник Джон.

Любопытно отметить, что беседа заокеанских гостей проходила на чистом русском языке. А чтобы скрыть это интересное обстоятельство, да и само содержание беседы от слуг и просто любопытных, трое собравшихся крепко заперли дверь.

– Хочу отметить, что нападение было хорошо подготовлено, – вступил в беседу старший из американцев, сенатор Корнер. – Двое нападавших, один с огнестрельным оружием, другой с кинжалом… Были приняты меры, чтобы не попасть живыми в плен – у нападавших имелся яд, причем яд мгновенного действия.

– Я бы сказал, что все было организовано даже слишком хорошо для этой эпохи, – заметил инженер. – Может, эти ребята вообще не отсюда? Может, они такие же, как и мы?

– Ну, пошла конспирология, – махнул рукой сенатор. – Брось эти рассуждения! Давайте лучше подумаем, кто на самом деле может стоять за сегодняшним покушением.

– Что, хочешь сберечь драгоценную жизнь императрицы Екатерины Алексеевны? – усмехнулся молодой художник.

– Я думаю, мы все этого хотим, – сказал инженер. – Иначе мы просто не сможем выполнить наше задание. Как мы узнаем секреты успешного екатерининского управления, не имея самой Екатерины?

– Да, мы сейчас заинтересованы в здоровье государыни не меньше ее фаворитов, – кивнул сенатор.

Думаю, читатель уже догадался, что трое «американских гостей» не имели никакого отношения к молодой стране за океаном. Просто трое оперативников из XXI века выполняли вторую часть задания, связанного с эпохой великой Екатерины. Была и первая часть – она касалась восстания Пугачева. Тогда подполковнику Углову, майору Дружинину и консультанту Ивану Полушкину надо было выяснить все обстоятельства, имевшие отношение к казацкому возмущению. И прежде всего – возможные связи самозванца с окружением Екатерины.

То задание оперативники выполнили полностью. Они узнали: да, были заговорщики, которые натолкнули казацкого вахмистра Пугачева, человека чрезвычайно энергичного и тщеславного, на мысль назваться именем покойного императора Петра III. Позже, когда восстание уже началось и против восставших были высланы правительственные войска под командованием генерала Бибикова, заговорщики подослали в штаб генерала отравителя, который сумел подсунуть генералу яд. Смерть Бибикова отсрочила разгром бунтовщиков, они получили необходимую передышку. Наконец, участники заговора – братья Панины и статс-секретарь Безбородко – были близки к тому, чтобы уговорить цесаревича Павла поднять мятеж против Екатерины. Такое развитие событий было чревато большой кровью, оно отбрасывало Россию назад, в эпоху Анны Иоанновны. Кроме того, такое развитие ломало известный Углову и его товарищам ход истории. И они помешали заговорщикам, сорвали их планы.

Узнав все, что требовалось, участники «расследования во времени» вернулись в свою эпоху и представили руководству подробный отчет об увиденном и услышанном. Их работа получила высокую оценку. Теперь им предстояло выполнить вторую часть задания. Они перенеслись в последнюю часть екатерининского царствования, когда Россия под властью великой императрицы находилась на вершине могущества. Только что к империи были присоединены земли Причерноморья, стала развиваться новая часть страны – Новороссия. Был также присоединен Крым. В результате разделов Речи Посполитой страна получила еще одно территориальное приращение – Белоруссию, Литву. Слава русской армии гремела в Европе. Путешественники, бывавшие в России, писали о строительстве новых дорог, мануфактур, о процветании культуры и искусства. Именно в это время, находясь на вершине могущества, императрица и решила устроить грандиозный вояж во вновь приобретенные земли, прежде всего – в Крым. Трем друзьям предстояло выяснить, как, благодаря чему были достигнуты столь впечатляющие результаты.

– Говоришь, кто могли быть эти ребята с кинжалами и пистолями? – сказал майор Дружинин (он же «инженер Френдли»). – Правильней всего было бы сейчас на месте провести расследование, узнать, кто они, откуда прибыли в Лугу. Тогда не надо было бы и гадать.

– Нет, такое расследование выходит за рамки нашего задания, – покачал головой подполковник Углов (он же «сенатор Корнер»). – Да и легенда наша этого не позволяет. Придется от нее отказываться, исчезнуть из окружения Екатерины. Нет, не годится.

– Да я сам понимаю, что не получится! – воскликнул Дружинин. – Значит, будем строить предположения. Ну, первое, что приходит в голову, – это поляки. Пятнадцать лет назад произошел второй раздел Польши, страна потеряла две трети территории, потеряла выход к морю. И хотя Польское государство еще существует, но оно полностью зависит от России и Пруссии. Польские патриоты не могут с этим смириться. Мы знаем – из учебников истории, конечно, – что спустя девять лет они поднимутся на решительное восстание во главе с Костюшко. Поднимутся, чтобы потерпеть сокрушительное поражение и окончательно утратить государственность. А пока борются с Екатериной, виновницей своего унижения, подручными средствами, подсылая убийц. Как вам эта версия?

– Что-то не ахти, – покачал головой Ваня Полушкин («художник Джон Польюш»). – Аргументов «против» у меня нет, могу передать только свои ощущения. Так вот, моя интуиция подсказывает, что в твоих словах правды нет.

– Аргументы могу я подкинуть, – сказал Углов. – Знаешь, это только на бумаге так логично выходит: поляки пострадали, спустя девять лет они восстанут – значит, в перерыве они замыслили заговор. Ты, наверное, мало читал перед заброской литературы об этой эпохе. А я постарался прочесть как можно больше. Так вот, я узнал, что польская шляхта в эти годы заискивала перед Екатериной. Вот приедем в Киев – увидишь, сколько польских магнатов будет виться вокруг императрицы. Их будет едва ли не больше, чем русских. И в русской армии они охотно служат, и земли от государыни получают. Нет, сейчас никаких заговоров поляки не строят. Гораздо правдоподобней выглядит другая версия – турецкая.

– То есть эти двое – мстители, посланные султаном, чтобы отомстить Екатерине за обидные поражения турецкой армии?

– Нет, тут речь не о мести, а о вещах более реальных. У султана сейчас голова болит не о тех землях, что он уже потерял, а о других, которые пока под его властью. Русские военачальники в ходе сражений поняли, что турецкая армия ослабела. Аппетит приходит во время еды, и в Петербурге сейчас строят планы завоевания берегов Днестра и Дуная; в самых горячих головах уже маячит перспектива захвата Стамбула и проливов. Разве не логично представить, что разведка султана захочет остановить этот русский натиск в самом начале? Они могут надеяться, что с приходом нового императора политика России переменится и Турция получит передышку.

– А она переменится, эта политика? – спросил Дружинин. – Откуда турки могут знать, как поведет себя Павел, когда взойдет на престол?

– Знать этого они, конечно, не могут, – ответил Углов. – Думаю, сам Павел этого пока не знает. Но одно точно известно: свою мать он ненавидит и будет делать все ей наперекор. Если она воевала с Турцией и дружила с Австрией, – он захочет поссориться с императором Иосифом и помириться с султаном.

– А что, если убийц подослал сам Павел? – высказал предположение Иван. – Мы же сами были свидетелями того, как он едва не согласился на свержение своей матери! И, как я понимаю, с тех пор его ненависть к Екатерине меньше не стала…

– Нет, нисколько не меньше, – согласился Углов. – Другое дело, что у него возможностей для этого меньше, чем у султана. Кто его поддерживает? На кого он может опереться? Кутайсов, Куракин… Безбородко после нашей с ним ночной встречи полностью перешел на сторону Екатерины, служит ей верой и правдой.

– А может, это какие-нибудь революционеры? – не унимался Иван, у него рождались все новые версии. – Предшественники декабристов? Радищев, масоны…

– Ну, ты даешь! – покачал головой Дружинин. – Что за бред! Радищев пока что никому не известен и сам не знает, что будет впоследствии знаменит, масоны – кружок романтиков, обласканных Екатериной… Нет, это все чепуха.

– Значит, турки, больше некому, – заключил Углов. – Будем исходить из этой версии. Что ж, у султана людей много, денег тоже хватает. А это значит, что могут последовать новые покушения. Нам всем надо быть настороже.

– Да, похоже, служба безопасности у Екатерины работает неважно, – заметил Дружинин. – И если мы не будем рядом, ей придется плохо.

– Да, уж ты, Игорь, будь, пожалуйста, рядом, – улыбнулся Углов. – Тем более она на тебя, похоже, глаз положила.

– Ты так считаешь? – испуганно спросил «инженер». – А ведь оно и правда… похоже. И что же мне делать?

– Как – что делать? – пожал плечами подполковник, делая вид, что не понимает испуга товарища. – Изучать опыт управления, защищать государыню от супостатов… А если у нее еще какое желание возникнет – долг подданного таковое желание немедленно исполнить!

– Я тебе дам «исполнить»! – воскликнул уязвленный «инженер».

Тут Ваня Полушкин счел своим долгом успокоить товарища:

– Да не переживай, Игорь. Ты не обратил внимания, что Кирилл сказал. Согласно нашей «легенде», ты вовсе не подданный русской императрицы, так что ничем ей не обязан.

После чего, наблюдая за сменой выражений на лице Дружинина, оба его товарища расхохотались.

Первым перестал смеяться Углов. Став серьезным, как и подобает руководителю группы, он сказал:

– Так, хватит, повеселились. И о покушении тоже хватит. Давайте обменяемся первыми впечатлениями по главному вопросу. Что в ней, в Екатерине, такого, что позволяет добиваться значительных успехов? Тут у тебя, Игорек, явное преимущество – ты с ней целый день провел. Давай, говори.

– Я, кстати, об этом думал, – начал свой отчет «инженер». – И первое, что заметил, – насколько она внимательна к людям. Она помнит, как зовут всех ее приближенных, какая у них семья, кто болеет, у кого ребенок родился. И с фрейлинами она когда говорила, это было заметно, и с Брюсом, и позже, за столом, – с кем ни заговорит, никогда не затрудняется, как кого зовут и что он из себя представляет.

– Да, это редкое качество у руководителей, – согласился Углов. – И очень ценное.

– Еще что – она совсем не жадная. Екатерина понимает, что людям приятно получать подарки, тем более лестно получить что-то от императрицы, и не забывает делать такие подарки. Еще когда в Питере погрузка шла, я все удивлялся: зачем она так много посуды с собой берет? Ведь хрупкая же вещь, разбиться может, и очень ценная – вся посуда с царским вензелем. И во время первого же обеда – забыл, на какой-то захудалой станции он случился, – понял, зачем вся эта посуда. Она ее дарит! Весь обед был на посуде, которую везли в каретах. И всю ее после оставили в этом Замухрыженске. И здесь, в Луге, то же самое будет, вот увидите. Так покупается любовь подданных. Те, кто ее видел близко, кто с ней говорил, ее уже никогда не забудут.

– Да, это тоже важно, – снова согласился Углов.

– А мне кажется, что тут ничего ценного нет, – возразил Ваня. – То есть причину ее популярности Игорь верно указал, но разве это можно считать ценным опытом? Покупная любовь – разве это любовь? А как кончатся тарелки, ложки серебряные, земли для раздачи, золото – тогда на чем власть будет держаться?

– Вопрос, конечно, серьезный, – пробормотал Дружинин, – но, согласись, успехи Екатерины налицо…

– И тут я бы поспорил, – запальчиво произнес Полушкин. – Ты, конечно, в карете государыни ехал, там рессоры лучше, а я в обычной, простенькой, и трясло нас порой довольно сильно. Так что дорога была не слишком гладкой, отремонтирована так себе.

– Ну, ты сравнил – присоединение всего южного края с дорогой от Питера до Луги! – покачал головой Углов. – Это же вещи несравнимые!

– Я не спорю, материала для выводов у нас пока мало, – согласился Ваня. – Я только призываю смотреть вокруг трезвыми глазами, объективно смотреть. И выводы делать тоже объективные.

23 января кортеж императрицы прибыл в Смоленск. Все заранее готовились к особенно пышной встрече в этом городе у истоков Днепра – и потому, что Смоленск был первым крупным и древним городом на пути императорского кортежа, и потому (это, пожалуй, еще важнее), что это была родина знаменитого Григория Потемкина, давнего фаворита Екатерины. И хотя светлейший князь Григорий Александрович отвечал за положение дел во вновь приобретенных землях, получивших название Новороссия, все ждали, что он не удержится и приедет к себе на родину, чтобы показаться императрице.

С особенным нетерпением ждали появления князя Потемкина «заокеанские гости». Они много читали о всесильном фаворите Екатерине, много слышали о нем, причем мнения были самые противоречивые. Им хотелось составить собственное впечатление, понять, какую роль играл Потемкин в государственном устройстве России, есть ли его заслуга в успехах Екатерины.

Была и другая причина, почему трое друзей ждали приезда в Смоленск. Всю дорогу после Луги они находились в постоянном напряжении, всякую минуту ожидая нового нападения на императрицу. Они старались, чтобы возле Екатерины постоянно находился кто-то из них троих. Обычной охране императрицы они не слишком доверяли – во время первого покушения она проявила не слишком много расторопности. Эти дежурства возле кареты императрицы сильно изматывали оперативников. Их было сложно нести еще и потому, что никому нельзя было о них рассказать, и всякий раз приходилось придумывать новые предлоги, почему они там находятся.

Ожидания путешественников, связанные со Смоленском, сбылись. Кортеж еще только подъезжал к городу, когда в наступающих сумерках впереди на дороге показалось множество огней, словно какое-то кочевое войско двигалось навстречу императрице и ее свите. Вскоре ехавшие приблизились и стали видны подробности. Оказалось, что это люди, высланные генерал-губернатором Смоленска Николаем Репниным, во главе с самим губернатором и губернским предводителем дворянства Степаном Храповицким. Они ехали верхами, окруженные специально отобранными офицерами, каждый из которых держал в руках зажженный факел, – оттого и получалось впечатление множества движущихся огней.

Репнин, являвшийся любимцем Екатерины (он исполнял многие дипломатические поручения императрицы и всякий раз справлялся), приветствовал государыню, они с Храповицким поехали по сторонам ее кареты. В самом Смоленске, как ранее и в Луге, и в Великих Луках, на улицах, где проезжал кортеж, стояли горящие смоляные бочки, а все дома были украшены разноцветными фонарями. Едва карета императрицы въехала в черту города, раздался барабанный бой – Екатерину приветствовали военные барабанщики, выстроившиеся вдоль дороги. Тут же раздались пушечные залпы – это стреляла крепостная артиллерия.

Когда карета подъехала к дворцу (этот деревянный дворец был специально построен для императрицы к ее приезду), двери его широко распахнулись и навстречу вышел высокий человек с умным и властным лицом. Это был всесильный фаворит, «повелитель Юга», как его величали, светлейший князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический. Несмотря на довольно крепкий мороз, он был в одном мундире, сверкающем золотом и украшенном многочисленными орденами. Отстранив слугу, Потемкин сам открыл дверцу кареты, опустил подножку и подал руку Екатерине.

Увидев своего давнего друга, она улыбнулась и покачала головой:

– Ах, Григорий, ты все же примчался сюда, бросил свой Херсон и город, что ты назвал моим именем. Я должна бы тебя серьезно пожурить за своеволие, но ты ведь знаешь, что я не могу на тебя сердиться.

Она подала Потемкину руку и вышла из кареты. Из толпы собравшихся раздались приветственные крики, сливаясь с боем барабанов и залпами пушек, они создавали торжественную музыку праздника. Екатерина прошла через площадь к собору, где долго молилась, после чего заявила, что сегодня слишком утомлена и бала давать не намерена, но завтра всех приглашает на праздник. В сопровождении губернатора Репнина и своего юного фаворита Дмитриева-Мамонова она проследовала во дворец. Потемкина рядом с ней в это время уже не было.

Трое оперативников все это время находились неподалеку от Екатерины и внимательно оглядывали толпу. Убедившись, что императрице ничего не угрожает и что она удалилась на покой, они тоже решили отправиться на отведенную им квартиру. Но в этот момент к ним подошел бравый офицер в гвардейском мундире и осведомился, они ли те гости из Америки, что следуют в кортеже императрицы. Получив утвердительный ответ, офицер сообщил, что светлейший князь Потемкин-Таврический желает побеседовать с ними всеми, для чего приглашает их в свои покои.

Оперативники переглянулись. Такое совпадение было воистину удивительным: они лишь накануне говорили о том, как бы познакомиться со знаменитым князем, какой изобрести для этого предлог, и тут знаменитый царедворец сам приглашал их к себе. Что называется, зверь бежал на ловца. «Сенатор Корнер», как самый старший из гостей, от имени всех троих поблагодарил за приглашение и выразил готовность следовать за гвардейцем.

Они вошли во дворец и прошли в его боковую часть. Здесь находились апартаменты Григория Потемкина. Провожатый распахнул дверь, и гости увидели богато убранный зал с мозаичным полом, мозаика изображала какое-то из морских сражений русского флота, а гобелены на стенах – сухопутные битвы. Посреди стоял стол, накрытый на четверых. Не успели гости как следует осмотреться, как на противоположной стороне зала открылась дверь и появился хозяин. Он успел переодеться – снял свой парадный мундир со множеством орденов и теперь был в камзоле без всяких украшений.

– Прошу вас к столу, господа, – произнес Потемкин на хорошем французском языке. – Приглашаю вас отужинать со мной. А за ужином побеседуем.

Все сели, слуги, бесшумно ступая, тут же стали разливать по бокалам вино, подавать закуски, а потом так же бесшумно исчезли.

– Я прошу извинения, что не говорю на вашем родном языке, – продолжал хозяин. – Не могу этого сделать, поскольку не владею английским. Надеюсь, французская речь вам понятна?

– Да, вполне, – ответил за всех «инженер Френдли». – Но ваше сиятельство так же спокойно может изъясняться с нами и по-русски. Ведь мы – потомки духоборов, переселившихся в Америку еще в XVII веке.

– Вот как? – удивился Потемкин. – Выходит, вы – русские американцы? Хорошо. Тогда давайте поднимем первый тост. За нашу государыню, императрицу Екатерину Алексеевну!

Все выпили за императрицу, после чего Потемкин сказал:

– Кстати, о государыне. Я слышал, один из вас, господа, третьего дня совершил геройский поступок, защитив императрицу от двух злодеев. Правдив ли сей слух?

– Да, случай такой был, – признался «инженер». – При прибытии нашем в Лугу двое неизвестных напали на государыню. Я случился поблизости и имел возможность ее защитить. Ничего геройского тут нет.

– Однако мы рады, ваше сиятельство, что вы заговорили об этом случае, – вступил в разговор «сенатор Корнер». – Данное происшествие нас весьма обеспокоило. Никто так и не узнал, кто были эти люди, как они смогли пробраться в число лиц, встречавших императорский поезд. Не может ли случиться чего-то подобного и впредь? Мы находимся в тревоге.

– Да, я тоже весьма встревожен, – признался Потемкин. – Я, собственно, потому и примчался сюда, в Смоленск, бросив все дела на юге. И я рад был услышать, что нашелся расторопный и храбрый человек, который в трудную минуту пришел на помощь государыне.

– Мы не только пришли на помощь в Луге, – сказал в ответ Френдли. – После того происшествия мы сговорились втроем следить за теми, кто приближается к императрице. Видите ли, жизнь у нас на родине довольно опасна, мы привыкли к нападениям индейцев, умеем обращаться с оружием. И мы решили, что этот наш опыт может здесь пригодиться.

– Конечно, может! – воскликнул Потемкин. – Как вы меня обрадовали этим сообщением! Стало быть, у императрицы появились защитники и помимо гвардейцев и других лиц из охраны. Это внушает надежду. Стало быть, я смогу вернуться к себе, в Новороссию, и обустраивать Екатеринослав, Кременчуг и другие города.

– Я думаю, ваше сиятельство может положиться на нас, – сказал «сенатор Корнер». – Но вот что нас интересует. Как вы полагаете, кто мог быть этими злодеями, что напали на императрицу? Мы подумали на поляков, а также на турок…

– Да, я тоже размышлял о том, кто стоит за этим нападением, – признался светлейший князь. – Вы говорите – поляки… Нет, это вряд ли. В Польше, конечно, есть оппозиция королю Станиславу-Августу, и она не любит нашу государыню. Но еще сильнее они не любят пруссаков и австрийцев. А в нашей армии поляки служат охотно.

– А турки? – спросил «инженер».

– Да, это самое вероятное объяснение, – ответил Потемкин. – Все помыслы султана сейчас направлены на то, как бы навредить России, вернуть потерянные земли. И у него хватит умелых людей, чтобы проникнуть в окружение императрицы и нанести смертельный удар. К тому же на стороне султана выступают еще и татары. До последнего времени крымские ханы чувствовали себя властителями черноморских степей. Теперь же они стали нашими подданными, в Крыму стоят русские гарнизоны, строятся крепости. Злоба у крымчаков так и кипит, они способны на все! А с недавних пор, после уничтожения Запорожской Сечи, этого оплота казацкой удали, врагами императрицы стали и многие казаки – те, кто не пожелал переселиться на Кубань.

– Но это означает, что впереди императрицу ждут еще большие опасности! – в тревоге произнес «Корнер». – Там, в черноморских степях, на Днепре, и особенно в Крыму! И там, ввиду особенностей гористой местности, легко устроить засаду…

– Да, я тоже об этом размышляю, – признался Потемкин, – и меня это тревожит.

– Но если путешествие так опасно, если императрице грозит смерть, не лучше ли отказаться от задуманного предприятия? – заметил молодой «художник Польюш».

Потемкин ответил не сразу. Он сделал знак слугам, и те тотчас явились, вновь налили вино в бокалы, подали новые блюда. Светлейший князь отпил вина, подумал, потом произнес:

– Отказаться от задуманного путешествия, вы говорите? Вернуться в Петербург, так и не повидав новых, только что присоединенных земель? Нет, государыня Екатерина Алексеевна никогда на это не пойдет! Зная ее лучше других, могу вам уверенно это сказать. Это бесстрашная женщина, женщина с истинно мужским характером! Она, конечно, знает, что такое страх, но умеет его преодолевать. То же самое, кстати, относится к такому чувству, как гнев, весьма свойственному самодержцам. Императрица может поддаться гневу, несправедливо кого-то наказать. Но вскоре остывает и обычно исправляет содеянное. Это замечательное ее качество. Но я отвлекся. Так вот, никакой страх не заставит государыню отказаться от намерения посетить Украину и Крым – особенно Крым. Тут на карту поставлена ее репутация одного из самых могущественных монархов Европы!

– Как же в таком случае нам быть? – спросил «инженер». – Так и оставаться все время настороже?

– Да, иного я не вижу, – кивнул Потемкин. – И, повторюсь, я рад, что нашел в вашем лице новых защитников жизни и здоровья государыни. Не сомневайтесь, она поспешит вас достойно наградить за ваши труды!

– Мы действуем не ради наград, – заверил князя «сенатор Корнер». – Наградой нам станут знания, которые мы привезем из этого вояжа.

– А что за познания интересуют гостей из-за океана?

– Мы хотим понять, как, почему Россия в правление императрицы Екатерины достигла таких успехов? О достижениях вашей страны говорят повсюду в Европе. Прекрасно обученная армия, сильный флот, множество новых мануфактур, производящих все нужные товары, достижения в науках и образовании… Все это внушает большое уважение. И нам хотелось бы понять, как стали возможны такие достижения. Но прежде скажите, ваше сиятельство, правда ли результаты деятельности императрицы Екатерины Алексеевны столь превосходны? Нет ли здесь преувеличения?

– Мне нет нужды вас обманывать, да это и не удастся. Ведь вы сами будете на юге, сами все увидите. Я сейчас не скажу за всю страну, но за южный край, вверенный моему управлению, я отвечаю. Там сделано многое – да, весьма многое! Прежде это была дикая степь, где никто не решался селиться из-за опасности татарских набегов. А земли там богатые, реки полноводные, и рядом море – отличный путь для торговли! Теперь мы переселяем туда крестьян из центральных наших губерний, где земли не слишком обильны.

– Как это – переселяете? – уточнил «инженер». – У нас в Америке люди переселяются в западные земли сами…

– У нас не так, – покачал головой светлейший князь. – Самовольное заселение пустошей имеется и у нас – туда бегут непослушные крестьяне, не желающие служить своим господам. Их называют «казаки». Так были заселены берега Дона и Кубани. От казаков имеется польза для государства – они охраняют наши южные рубежи от набегов, они служат в армии, и служат хорошо. Но есть и опасность бунтов и мятежей. Один из таких мятежей случился в прошлое десятилетие и вызвал множество жертв. Государыня желает полностью изжить казацкую вольницу, навести в южных землях строгий порядок. Потому мы заселяем просторы Новороссии иначе. Туда переселяются помещики, которым государыня жалует значительные угодья, они перевозят всех своих крестьян с семьями. Так на берегах Кубани и Донца возникают новые деревни с укладом, сложившимся еще триста лет назад где-нибудь под Тулой или Ярославлем.

– Да, уклад… я понимаю… – важно произнес «сенатор Корнер». – Стало быть, этот край уже не так пустынен, как прежде. А что насчет торговли? Промышленности? Того, что мы в Америке называем бизнесом? Как растут города?

– Торговля идет довольно бойко, через новые порты Одесса, Николаев, Херсон. Правда, во время войны султан закрывает для наших судов проливы, ведущие в Средиземное море, и торговля замирает. Потому мечта императрицы – наша с ней общая мечта – овладеть проливами, открыть России выход к теплым морям. Вам, американцам, этой нашей нужды не понять – у вас и так обширное побережье. А Россия в течение столетий была отодвинута от морей и потому прозябала в невежестве. Только усилиями великого государя Петра пробили мы окно на Балтику! А теперь великая Екатерина делает второй шаг – к южным морям. Что же касается до городов и дорог, то их создание – предмет моих неусыпных забот. Ни на что другое я не трачу столько времени и сил, как на мои города и пути сообщения. И я надеюсь показать государыне, чего успел добиться. Вся свита императрицы, все иностранные гости увидят наши новые земли во всем блеске!

– Стало быть, мы можем заключить, что успехи императрицы – это во многом успехи ее приближенных, таких, как вы, ваше сиятельство? – спросил «инженер». – Доверяя своим наместникам, вручая им полную власть над огромными областями, государыня таким образом надеется вызвать соревнование между ними, чтобы один перед другим старался?

– Пожалуй, что так, – согласился Потемкин.

Возбуждение, охватившее светлейшего князя во время рассказа о своем любимом южном крае, спало, он словно бы потух. Видно было, что вопрос, так занимавший американских гостей – вопрос о методах управления, механизмах успеха, – его вовсе не занимал. Потемкин был человеком действия, он привык решать вдруг возникавшие перед ним конкретные задачи. И чем огромней была задача, чем неожиданней она вставала, тем охотнее он за нее брался. Поиск общего рецепта действий, рецепта, пригодного для других, разработка методов управления не были его сильной стороной.

«Иностранные гости» заметили, что хозяин утратил интерес к разговору, и не стали докучать ему дальнейшими вопросами. Они поднялись и стали прощаться. Князь не стал их удерживать.

– Стало быть, я буду надеяться на вас, на вашу бдительность и храбрость в деле защиты государыни, – сказал он на прощание. – Вы уже однажды показали свою находчивость – надеюсь, что покажете ее и впредь. А я вернусь к себе в Кременчуг и Херсон и стану там ожидать прибытия императрицы. Там мы снова встретимся. Хотя, возможно, увидимся и раньше, в Киеве, – так случится, если я не выдержу слишком долгой разлуки с дорогой моему сердцу государыней…

Князь осуществил свое намерение и на другой же день покинул Смоленск. А царский поезд задержался в городе еще на два дня. Причиной задержки стала лихорадка, охватившая фаворита Екатерины, юного Александра Дмитриева-Мамонова. К тому же стояли солнечные дни, и многие приближенные жаловались на сверкание снега – он слепил глаза, и они начали слезиться. Императорские медики принялись за лечение.

Впрочем, на недуги жаловались не все. Большая часть людей, составлявших окружение Екатерины, и прежде всего сама императрица, чувствовали себя бодро и предавались удовольствиям. Один бал следовал за другим, и каждый был роскошнее предыдущего. Так что участники поездки и не заметили, как прошло время.

26 января царский поезд двинулся дальше, следуя вдоль Днепра, и спустя три дня приблизился к Киеву. Еще издали, верст за пять, из-за горизонта стали вырастать золоченые купола многочисленных церквей. Затем показались и первые дома. Город, расположенный на холмах над Днепром, был удивительно красив.

Навстречу императрице выехал наместник всей Украины, прославленный фельдмаршал граф Румянцев-Задунайский. Бросалось в глаза, что граф был как-то невесел и не слишком радовался прибытию императрицы с многочисленными сопровождающими.

Приветствовав государыню, как положено, Румянцев сел к ней в карету и сообщил, что дворец, построенный знаменитым зодчим Растрелли специально к приезду Екатерины, совершенно готов и можно ехать прямо туда.

– Нет, во дворец поедем чуть позже, – сказала Екатерина. – Сперва я хочу посмотреть город. Говорят, он состоит из трех частей – Подола, Печерска и старого города – и каждая по-своему красива. Так ли?

– Не знаю, ваше величество, я в красотах не больно разбираюсь, – угрюмо проговорил Румянцев. – Мое дело – порядок обеспечить, а красотой пускай всякие борзописцы занимаются.

Екатерина внимательно поглядела на своего знаменитого полководца и слегка покачала головой:

– Что-то ты мрачен сегодня, Петр Александрович. Ну да ладно. А еще хочу в главной киевской церкви помолиться. Какая у тебя церковь главная, это ты знаешь?

– Это знаю, как не знать, – ответил Румянцев. – Киево-Печерская лавра есть главнейший монастырь, и Софийский собор есть главная церковь города.

– Вот туда и поедем, – сказала Екатерина.

Кареты императорского поезда двинулись по городским улицам. Вначале они ехали через Подол – самую низкую и самую простонародную часть города. Везде на улицах толпилось множество народа, вышедшего встретить государыню. Карета Екатерины уже почти миновала Подол, когда императрица вдруг приказала остановить экипаж. Ничего не говоря придворным, она сама открыла дверцу кареты и вышла из нее. Народ, стоявший на улице, при виде государыни дружно опустился на колени. Не встали на колени лишь несколько особ духовного звания и парочка иностранцев, по виду – поляков.

Губернатор Румянцев встревожился:

– Вы зачем из кареты изволили выйти, ваше величество? – спросил он. – Не ровен час, глупый человек какой вашу милость обеспокоит, или злодей вдруг обнаружится – как, слышно, в Луге случилось…

– Глупых людей я не боюсь, против них защитой мой ум, – молвила в ответ императрица. – А что до злодеев, на то у меня ты поставлен, фельдмаршал, чтобы меня от них защищать. Ну, а если не справишься, еще защитники есть. Вон видишь троих господ в камзолах иноземного кроя? Это американцы, издалека к нам приехали. Один из них в Луге славно меня защитил. Вот и сейчас – видишь, как они народ разглядывают? Если вдруг какой супостат случится – враз его одолеют. Так что я ничего бояться не буду. Я хочу с народом своим возлюбленным побеседовать, и ты мне в том не препятствуй.

И, не обращая больше внимания на придворных, Екатерина шагнула к толпе. Ее зоркие глаза высмотрели среди прочих степенного мужика в заячьем тулупчике. На вид мужику было немного за пятьдесят, в его черной окладистой бороде появилась седина. Более всего он походил на купца средней руки. «Инженер Френдли», с интересом наблюдавший за действиями императрицы, подумал, что она выбрала купца за умное выражение лица, на котором не было заметно большого испуга. «Наверное, ей нужен человек, с которым можно говорить и который не онемеет от страха», – подумал он.

Екатерина подошла к купцу и произнесла:

– Встань и скажи мне свое имя и звание.

Видно было, что киевлянин от близости государыни оробел. Однако не совсем потерялся – поднялся с колен и сказал:

– Тимофеев я, ваше величество, государыня императрица, Тимофеев Степан. А звание мое купеческое, зерном я торгую.

– Очень хорошо, Степан Тимофеев. Хорошо, что не оробел и отвечаешь мне прямо. Хочу тебя спросить: давно ли ты подать подушную платил?

– А вот сразу после Николы зимнего, ваше величество, – ответил Тимофеев.

– А много ли платишь?

– Много, ваше величество, сорок шесть рублей и алтын!

– А дорожная подать велика ли?

Купец ответил и про дорожную подать. Последовали вопросы о том, служат ли у него сыновья в солдатах или он откупил кого (Тимофеев ответил, что да, откупил старшего сына), не собирали ли в последнее время особые деньги на встречу государыни (последовал ответ, что точно, приходил капитан-исправник и брал по четыре рубля с каждого купца и по рублю с простого обывателя), и как идет торговля зерном, и не чинит ли кто препятствий, и доволен ли купец Тимофеев и другие состоянием дорог… В целом государыня беседовала с купцом не менее получаса, несчастный даже вспотел, даром что стоял хороший морозец. Как видно, Екатерина осталась довольна беседой, потому что в конце заявила:

– Хорошо отвечал ты мне, Степан Тимофеев. Не робел, не запинался, а главное – не врал. И за то я тебя награжу. – И, не оглядываясь, негромко позвала: – Дормидонт!

Дормидонт Савельевич Устрялов, управляющий дворцовым хозяйством, взятый Екатериной с собой в поездку, тут же оказался рядом с государыней. Это был благообразного вида человек лет сорока пяти, с пухлыми губами и бородкой клинышком.

– Шубу дай на него, – приказала Екатерина.

Она не уточнила, какую шубу надо дать, но Дормидонту Устрялову уточнений и не требовалось. Он кинул на стоявшего перед ним купца оценивающий взгляд, тут же бросился к повозке с пушным добром и спустя минуту вернулся, держа в руках кунью шубу нужного размера. Собственноручно надел подарок на оробевшего теперь Тимофеева, взглянул, подходит ли (подходила точно), и отступил.

– Служи своей государыне, Степан Тимофеев, так же честно, как сейчас служишь! – сказала Екатерина на прощание. После чего села в карету и велела ехать в Софийский собор.

«Американские гости», внимательно наблюдавшие за императрицей и отмечавшие каждое ее действие, заметили, что и в следующие дни государыня, прогуливаясь по городу, часто останавливалась и беседовала с жителями из самых разных сословий: чиновников, мещан, священников и дьячков, помещиков. Всех расспрашивала об их положении, делах, нуждах, о платимых налогах, спрашивала, нет ли жалоб на злоупотребления и лихоимство. Таким путем государыня получала необходимую информацию из источников, не зависящих от ее чиновников, и одновременно завоевывала любовь и уважение своих подданных.

Возле Софийского собора Екатерину ожидала еще одна встреча. У входа в собор государыню приветствовал не кто иной, как светлейший князь Григорий Потемкин. Не усидел князь в своем Кременчуге, приехал встретить любимую государыню (и просто любимую женщину) в Киев. Да не один: князь привез своих племянниц, а также маршала Александра Суворова, русского посла в Польше Штакельберга и митрополита Амвросия.

Окруженная разросшейся свитой, Екатерина вошла в собор и долго там молилась. А потом велела везти себя во дворец.

Дворец этот, позже получивший название Мариинского, специально к приезду Екатерины строил знаменитый Растрелли. Он был возведен на стыке трех частей города, из дерева, в том пышном стиле, который итальянский мастер так успешно применял в других сооружениях и который так нравился Екатерине. Однако зодчий, торопясь выполнить строгое указание Румянцева, возвел дворец слишком рано, закончив стройку еще в начале зимы. К тому же и дерево для строительства, как видно, мастеру поставили недостаточно выдержанное. В результате полы кое-где рассохлись и скрипели, чего Екатерина терпеть не могла, и вообще дворец показался ей не так хорош, что она не преминула высказать в первый же день, за обедом. Услышав этот упрек, обидчивый фельдмаршал Румянцев надулся и заявил, что, дескать, «его дело не управлять городами, а брать их», чем намекал на свои прошлые военные заслуги.

Екатерина не обратила внимания на бурчание киевского губернатора. Она была не гневлива и умела прощать мелкие огрехи своих подчиненных. Однако взяла себе на заметку, что Петр Румянцев – управляющий никудышный и что его надо на этом посту заменить. (И в том же году Екатерина это свое намерение выполнила. Когда началась новая война с Турцией, она назначила графа Румянцева командовать Второй армией. Назначение было с виду почетным и как раз по склонности Румянцева «брать города». Но, по сути, тут была издевка: главнокомандующим всей русской армией был назначен Потемкин, которому Румянцев должен был подчиняться. Это глубоко оскорбило фельдмаршала, и спустя несколько лет он запросился в отставку.)

Перед обедом Екатерина имела небольшую беседу с Потемкиным и статс-секретарем Безбородко и за столом объявила о своих дальнейших планах:

– Я решила, что мои новые земли, и особенно Крым, этот бриллиант в короне российских императоров, ярче всего заблестит при свете весеннего солнца. Потому мы сейчас прервем наше путешествие и ближайшие несколько месяцев проведем здесь, в Киеве. Будем осматривать древнюю столицу русских князей, ее окрестности. К тому же на днях сюда должен прибыть его величество император австрийский Иосиф. Ему также должно показать все великие места нашей древней столицы.

В тот же вечер князь Потемкин вновь призвал к себе троих «американцев». Князь остановился на постоялом дворе Киево-Печерской лавры, туда и явились на свидание с ним три друга. Всесильный сподвижник Екатерины хотел выслушать их рассказ о том, как царский поезд ехал до Киева, а заодно посовещаться о дальнейших планах. Рассказ о последних днях получился коротким – ничего примечательного не произошло. Гораздо серьезнее вышел разговор о том, как организовать дальнейшее продвижение императорского кортежа на юг.

– Я старался, сколько мог, устроить дороги в новых губерниях, вверенных моему попечению, – говорил Потемкин, расхаживая по кабинету, – однако все сделать не успел. Да и мудрено! В степях близ новых городов – Херсона, Николаева, Екатеринослава – дорог отродясь не было. Государыня будет испытывать неудобства. Кроме того, в этих краях еще мало опорных пунктов, где можно разместить воинские части, да и вообще населения мало. Так что злоумышленники легко могут подобраться к пути, по которому будет следовать императорский кортеж, и совершить на него нападение. Как я ни ломаю голову, никак не могу придумать, как защитить государыню на этом пути. Хотел с вами о том посоветоваться.

– Да, солдат на всем пути вдоль дороги не расставишь… – задумчиво произнес «сенатор Корнер».

– Можно, конечно, включить конные части в состав императорского поезда, – размышлял «инженер Френдли», – но мне кажется, что императрице это не понравится. К тому же это сильно удлинит царский поезд, а он и так растягивается на три версты.

Все замолчали, раздумывая. Вдруг молодой «художник Джон» воскликнул:

– А почему бы императрице не проделать последнюю часть путешествия по воде? Гладь Днепра – лучшая дорога! И нападений разбойников здесь не стоит так опасаться.

– Но на Днепре есть пороги, – напомнил «инженер». – Как кортеж их минует? Придется высаживаться на сушу, а это создаст неудобства. Хотя вообще-то предложение интересное…

– Это прекрасное предложение! Просто отличное! – с энтузиазмом, неожиданным для него, воскликнул князь Потемкин. – А порогов на Днепре опасаться не следует – они не так велики. У нашей армии хватит запасов пороха, чтобы их взорвать. Я завтра же прикажу начать эти работы, и к весне там ни одного камня не останется! А еще прикажу приготовить суда, на которых поплывет императорский поезд. Итак, решено – дальше государыня продолжит свое путешествие по Днепру!

В то самое время, когда императрица Екатерина Алексеевна весело пировала в своем киевском дворце в окружении многочисленной свиты, по вечерней дороге между Царским Селом и Гатчиной мчались три всадника. Впереди, в темном плаще, со шпагой у пояса, ехал сын императрицы, цесаревич Павел. Чуть отстав от него, скакали двое его ординарцев, которых Павел Петрович звал то пажами, то оруженосцами. Для такого названия имелось объяснение: цесаревич с юности был увлечен историями о рыцарях, их подвигах по освобождению Гроба Господня, а также во имя прекрасных дам. И себя Павел видел таким вот рыцарем, и жизнь свою мыслил как некий подвиг.

Дорога была не очень близкая, а по зимнему времени еще и трудная для быстрой верховой езды, однако цесаревич упорно вел коня быстрой рысью, временами переходя и в галоп. Хотя от рождения он был не очень крепок, но с годами развил в себе мышечную силу, да и волю свою закалил.

Наконец меж деревьев показались огни – то был недавно отстроенный гатчинский дворец Павла, где он поселился после окончательного разрыва с матерью четыре года назад. Цесаревич подъехал к входу, тут к нему подбежал его верный камердинер Иван Кутайсов и взял поводья. Павел соскочил с коня, отрывисто спросил:

– Второй батальон для отработки атакующих действий выводили?

– Так точно, ваше сиятельство, – ответил Кутайсов. – Майор Аракчеев два часа отрабатывал сие действие войск.

– Два часа? – повторил за ним Павел и остановился в нерешительности. – Маловато… Чтобы хорошенько отработать, три часа надобно! Может, пойти, поднять их?

– Мария Федоровна, ваша супруга, вас дожидается ужинать, – осмелился напомнить камердинер цесаревича. – Ей уж предлагали вас не ждать, но она ни в какую.

– Маша ждет? Ладно, пускай, завтра наверстаем, – сказал Павел. – Но завтра непременно! Слышишь, непременно! Так Аракчееву и передай!

– Обязательно передам, – пообещал Кутайсов. – Вы сейчас переодеться с дороги? Мне как, доложить, что вы скоро будете?

– Да, ступай, скажи. И вот еще что: кроме Маши есть кто?

– Только князь Куракин, а больше никого.

– Саша? Это хорошо. Все, ступай!

Спустя несколько минут, умытый и переодетый в другой костюм, цесаревич вошел в обеденный зал. Этот зал, как и все прочие покои дворца, был исполнен в воинственном стиле. По углам стояли статуи великих полководцев прошлого – македонского царя Александра, Ганнибала, Сципиона, Цезаря, Карла Великого, императора Петра, стенные панно изображали сцены сражений. Когда Павел вошел, люди, сидевшие за столом, встали ему навстречу. Их было всего двое: старый друг князь Александр Куракин и вторая жена цесаревича София-Доротея Вюртембергская, при крещении принявшая имя Марии Федоровны. (Первая супруга Павла, Наталья, умерла при родах.) С женой цесаревичу, можно сказать, повезло: немецкая принцесса не вмешивалась в политику, в отношения Павла с матерью и исправно рожала ему детей. К этому времени их было уже пятеро: двое сыновей, Александр и Константин, и три дочери. Правда, у Павла не сложилась со второй женой близость в духовном плане, как было с первой. Он не мог поверить ей свои мечты, свои заветные мысли. Поговорить о важном мог только с близкими друзьями, такими, как Куракин, Сергей Плещеев и Федор Ростопчин.

Вот и сегодня Павлу хотелось о многом поговорить. Но при жене он этого делать не стал, поэтому за ужином говорили о пустяках, цесаревич дожидался, когда жена отправится спать. И лишь когда они остались вдвоем с Куракиным, он смог говорить откровенно.

– Я вижу, тебя что-то гнетет, мой друг, – заметил Куракин, откидываясь в кресле и закуривая трубку.

– Гнетет? Да меня душит, давит людская низость! – воскликнул Павел, после чего вскочил с места и стал расхаживать по кабинету. – Изволь видеть, я получил известие из Киева о пребывании моей матери на берегах Днепра. И я получил известие, и губернатор петербургский Брюс свои сообщения распечатал в афишах. Путешествие проходит замечательно, праздники проходят с царской пышностью, императрица весьма довольна. Правда, она нашла Малороссию не совсем устроенной, по какому поводу фельдмаршалу Румянцеву были сделаны замечания, но в целом все хорошо.

– Что же тебя так раздражает, что ты места себе не находишь?

– Что раздражает, ты спрашиваешь? Но ведь ты знаешь ответ, Саша. Все то же, что и всегда! Всегдашнее лицемерие, подлое лицемерие моей матери, которая думает одно, чувствует другое, говорит третье, а делает четвертое! Она говорит, что любит Россию, постоянно посещает русские церкви, кладет земные поклоны – и при этом все время окружена иностранцами. Вот и теперь мне передают, что императрица приблизила к себе троих гостей из Северной Америки. Представляешь? Англичан, поляков, французов ей мало, подавай теперь еще американцев! Все заказы на строительство дворцов, на писание картин, на составление хроник ее царствования даются только иностранным авторам, русские не получают ничего. Но самое подлое – это ее разврат, откровенный, наглый разврат! Она открыто возит с собой своего любовника Дмитриева-Мамонова, который вдвое ее моложе, тут же встречается со старым фаворитом Потемкиным и заигрывает с фаворитами будущими! Как ее только гнев небесный не поразит, когда она земные поклоны кладет! Все у нее показное – благочестие, просвещенность, успехи!

– Ну, тут ты несправедлив, – заметил Куракин. – Я имел возможность проехать по новым землям и должен отметить, что там действительно многое сделано. Крепости, дороги… Всюду видны новые деревни…

– А знаешь, что мне рассказывали? – перебил его Павел. – Что на самом деле деревень никаких нет! Что это Потемкин перед приездом матери велел настроить по холмам вдоль дорог, а также по берегам Днепра декораций, которые издали похожи на деревни. Местные мужики их так и называют: «потемкинские деревни».

– Неужто в самом деле так? – удивился Куракин. – А история занятная! Я, пожалуй, расскажу на балу у прусского посланника. Однако должен заметить, что ты прямо кипишь от злости. Это вредно для здоровья, держать такое негодование втуне, оно требует выхода.

– Выхода, говоришь? – горько усмехнулся Павел. – Какой же здесь может быть выход? Оба мы понимаем, что выход здесь может быть только один. А именно – я должен получить трон, который принадлежит мне по закону. Однако моя мать даже не хочет допустить меня к малейшим началам государственного управления!

– Несколько лет назад, помнится, ты вынашивал планы овладения троном. Это были дни известного возмущения самозванца и брожения в столицах. И вокруг тебя даже сформировался кружок людей, готовых участвовать в таком предприятии. Я, признаться, думал, что вы уже решились, и с некоторым страхом ожидал ваших действий. Но никаких действий не произошло…

– Да, мы тогда ни на что не решились, – с горечью признал Павел.

Воспоминание об упущенной возможности прихода к власти угнетало его, он перестал бегать по комнате, вернулся к столу, налил себе еще вина, выпил и продолжил:

– Ты, наверное, хочешь знать, почему мы тогда не решились выступить? Изволь, я объясню. Это престранная история, надо сказать. Мы собрались в моем кабинете в Летнем дворце – ну, ты знаешь этот кабинет. Кто там был, я тебе не скажу – лучше этого не знать. Все это были люди храбрые и влиятельные. И они уговаривали меня поднять возмущение, то есть поступить так же, как в свое время поступила моя мать, лишив моего отца права на трон. И я уже склонился на их уговоры, готов был даже подписать декларацию, как вдруг…

– Да, и что же? – спросил заинтригованный Куракин.

– Как вдруг в кабинете, откуда ни возьмись, появились три человека. Двое из них, возможно, залезли через окно. Но не спрашивай меня, каким образом они его достигли, при том, что оно находилось, самое меньшее, в четырех саженях от земли. А третий прятался в кабинете, и как туда попал – неизвестно. Эта троица стала угрожать нам, что немедленно раскроет наш замысел императрице, а возможно, и убьет смертью кого-то из нас, если мы не откажемся от своего намерения. Их явление было так внезапно, слова так грозны, что никто не решился им противоречить. И мы дали обещание не предпринимать никаких действий. Вот почему я тогда не выступил.

– Но кто же были эти трое? – спросил Куракин.

– Мы потом несколько раз возвращались к этому вопросу, но так ничего и не решили. Возможно, это были люди всесильного Потемкина или же шпионы английского посланника – как ты знаешь, послы британского короля стоят за плечами моей матери. Так или иначе, но момент мы упустили.

Павел сгорбился в кресле, став похожим на какого-то огромного кузнечика или богомола – жалкая, уродливая фигура. Куракину стало искренне жаль своего друга.

– Однако же ты, мой друг, как я замечаю, все же не теряешь присутствия духа, – заметил он. – И это правильно! Ты много строишь, занимаешься своими войсками, что расквартированы здесь, в Гатчине…

Впервые за время беседы на некрасивом лице наследника промелькнула слабая улыбка.

– Да, мои войска… – произнес он. – Мои «потешные полки», как их называет моя мать. Мои солдаты, на которых я трачу большую часть своих денег! Только они служат мне надеждой и утешением. Утешением среди тысячи бед и миллиона подлостей! Ты еще не знаешь главную подлость, которую готовит мне моя мать. Знаешь, что она задумала? Она решила передать права наследования моему сыну Александру!

– Но ведь он еще очень мал! – возразил Куракин. – Разве это возможно?

– Моя мать твердо поверила, что для нее нет ничего невозможного. Мне передали содержание письма, которое она отправила своему «душевному другу», немецкому мыслителю Гримму. Она пишет, что ждет только, когда Александр достигнет совершеннолетия. Тогда быстро сыщет ему невесту, а после свадьбы выпустит манифест, которым передаст ему трон после своей смерти – ему, минуя меня! Эта хранительница семейных уз ссорит отца с сыном, восстанавливает моего сына против меня. На что же я могу надеяться в таком случае? Только на Промысел Божий, на свою честь и на своих солдат! Ты видел некоторые учения моих полков. Скажи по чести: как они тебе показались?

– Скажу честно, мой друг, я был удивлен, – ответил Куракин. – Я ожидал увидеть нечто вроде караульной роты – солдат, которые отменно держат фрунт, выполняют перестроения, тянут ногу на плацу – и ничего более. А вместо того увидел роты и батальоны, которые быстро передвигаются по полю боя, легко совершают перестроения, метко стреляют и ходят в штыковые атаки.

– Правильно! Все правильно ты отметил! – воскликнул Павел. Он вскочил и приобнял своего друга, а затем вновь принялся ходить по комнате, говоря при этом: – Если я чем и горжусь, так это своей армией. Создав и обучив эти полки, я показал, что могу достичь успехов на поприще государственного управления. И эти части – лишь слабый отблеск того, что я достигну, когда стану государем. Я полностью перестрою управление армией, подчинив все ее устройство одному – решению боевых задач. Я хорошо усвоил уроки, которые дали всем полководцам наш Суворов и французский маршал Тюренн. Да, я надеюсь своей армией, живу ею! Она мне поможет! В крайнем случае, если подлость восторжествует, я построю свои полки и пойду с ними в последний бой. Пусть я буду обречен на поражение, но не сдамся!

– Надеюсь, до этого не дойдет, – заметил Куракин.

– Да, не сдамся! – повторил Павел. – Я верю – на моей стороне Промысел Божий, и я все же стану государем. Тогда я многое изменю. О, многое, что сейчас делает моя мать, будет уничтожено, и, напротив, много будет создано нового. Я дам права крестьянскому сословию, при продаже крестьян запрещу разлучать семьи и продавать мужей отдельно от жен, что сейчас происходит повсеместно – варварский обычай! И во внешних делах тоже многое будет перестроено. Так, я совершенно отдалю от себя англичан, этих подлых купцов, которые купили мою мать. Сейчас они осмеливаются тянуть свои руки к Мальте, этому оплоту рыцарства. Я защищу Мальтийский орден, я стану его покровителем! Сейчас только мальтийцы сохраняют в Европе рыцарский дух. Они да еще, пожалуй, французские короли. Вот у кого надобно учиться…

Приняв решение, Потемкин всегда начинал действовать быстро и решительно – такова была его особенность, благодаря этому он снискал славу как талантливый администратор, способный выполнить любое поручение. Вот и теперь, приняв решение о том, что дальнейший путь Екатерина должна совершить по реке, светлейший князь начал незамедлительно готовиться к такому путешествию. Были посланы распоряжения командирам артиллерийских частей, стоявших вблизи Днепра, чтобы они вместе с саперами произвели необходимые расчеты и путем взрывов расчистили русло реки, избавив ее от порогов. Уже спустя неделю загремели взрывы – саперы подрывали скалы, углубляли русло.

Одновременно вдоль всей реки, в заранее выбранных местах, строились путевые дворцы, в которых Екатерина и ее свита должны были останавливаться по пути следования. Дворцы отделывались со всей возможной пышностью, снабжались мебелью, коврами, в них завозились продукты. На реке спешно приводились в порядок пристани. А вблизи Киева были сооружены верфи, на которых строились суда «екатерининской флотилии». Было решено соорудить 50 больших галер, каждая из которых могла принять на борт до 80 человек, и ряд малых судов. Самая большая галера получила название «Десна», она предназначалась для самой императрицы. В ее отделке щедро использовались золото, платина и слоновая кость. Все галеры были отделаны в римском стиле и были украшены копиями античных статуй.

Большое внимание Потемкин уделил и украшению уже существовавших поселков. Всем владельцам домов в городах и селах было предписано покрасить фасады своих владений. В деревнях, где крестьяне вообще не знали, что такое краска, и не умели ею пользоваться, эту работу за них выполняли солдаты. Они же высаживали повсюду деревья и кустарники, ставили вдоль дорог бочки со смолой. Вообще, армия была широко использована в подготовительных работах.

Разумеется, все эти работы начались лишь после того, как Потемкин убедил Екатерину в выгодах дальнейшего путешествия по воде. Это значительно меняло план поездки и удлиняло ее – ведь надо было ждать, пока Днепр вскроется. Однако это неудобство с лихвой исчерпывалось положительными моментами нового способа передвижения, и императрица это оценила. Она решила, что за эти два – два с половиной месяца она лучше изучит положение в Малороссии, проведет нужные переговоры с иностранцами, входившими в ее свиту. Также Потемкин обещал государыне ежедневные увеселения и балы.

Сам князь в подготовительных работах на Днепре участия не принимал. Он выполнял другие поручения императрицы: ездил в Варшаву, где вел переговоры со ставленником Екатерины, польским королем Станиславом-Августом, переписывался с русским послом в Константинополе Яковом Булгаковым, обсуждал с ним угрожающее поведение султана; оба пришли к заключению, что в воздухе пахнет новой войной. Успевал князь и встречаться в Киеве с послами и другими деятелями, принимавшими участие в путешествии. Энергия этого человека была поистине неуемной. Правда, иногда периоды активной деятельности сменялись у него глубокой депрессией, в это время князь целыми днями валялся на оттоманке в халате и шлепанцах и грыз ногти. Но затем хандра проходила, и он снова становился живым и деятельным.

Трое оперативников за эти дни имели возможность тесно общаться с первым помощником Екатерины, с нею самой, с другими руководителями империи. Общаться, наблюдать, анализировать. Но прежде чем делать окончательные выводы, которые потом можно будет представить руководству, они решили переговорить с всесильным князем, выяснить его позицию по самым главным вопросам. «Инженер Френдли» попросил князя о встрече для себя и своих друзей, и в начале марта такая встреча состоялась.

Беседу начал «сенатор Корнер», как старший среди гостей:

– Ваше сиятельство, мы уже некоторое время находимся вблизи императрицы Екатерины и вас, имеем возможность наблюдать вашу деятельность. Видим ее результаты – эти результаты поистине впечатляют. Нам хотелось бы знать: что вы считаете главным побудительным мотивом для развития государств? Благодаря чему делаются всяческие успехи? И почему таких успехов достигла Россия под управлением императрицы Екатерины Алексеевны?

Потемкин вопросу не удивился и долго раздумывать не стал. Твердо глядя на гостей, он ответил:

– Главный двигатель развития государственного один – это воля государя. Воля и забота нашей императрицы Екатерины Алексеевны направляют энергию ее многочисленных подданных в нужную для империи сторону. А они, служа государыне, получают за то ее милость и тем достигают личного благополучия. Так соединяется интерес личный с интересом государственным.

– У нас в Америке принято полагаться на другой побудитель общественной энергии: на личную инициативу и предприимчивость граждан, – заметил «инженер». – А вы разве не придаете никакого значения личной инициативе?

– Одно лишь личное стремление, не имеющее в виду единого государственного интереса, может уйти далеко в сторону от общей дороги, – ответил Потемкин. – Для примера могу привести вам некоего Новикова, сочинителя и кляузника, проживающего в Москве. Как мне докладывали, он развил в Первопрестольной бурную деятельность. Но какую? Этот дворянин пал так низко, что занялся торговлей. За три года он издал и продал в Москве больше книг, чем за 24 года издали до него. Открыл в городе 20 книжных лавок, продает за год двести тысяч книг!

– Но разве такая деятельность не является полезной в России, где грамотность и просвещение весьма мало развиты? – возразил «Джон Польюш».

– Эта деятельность была бы полезна, если бы исходила из интересов государства и совершалась по планам государыни, – твердо произнес Потемкин. – А самочинная активность приносит только вред, ибо отвлекает людей от нужного дела. Вот смотрите, видимо, скоро нам предстоит новая война с Турцией. Ее величество императрица надеется, что в результате наши войска и флот овладеют древним Константинополем и русский флот будет хозяином проливов. Чтобы освоить эти новые земли, потребуются усилия тысяч и тысяч людей, всех жителей России. Как же вся страна сможет устремиться к одной цели, если частные интересы отдельных лиц будут отвлекать многих людей в сторону? Нашу государыню иногда упрекают за излишнюю, как кажется, щедрость, – продолжил светлейший князь свое объяснение. – Говорят, что она слишком много раздает государственных земель своим сподвижникам, жалует их денежными подарками. И первым тут называют мое имя – дескать, я больше всех получил из казны. Особенно злобствует цесаревич Павел Петрович. Он распространяет о государыне, своей матери, всяческие небылицы, а меня почитает своим злейшим врагом. Я же вам скажу, как на духу, что мне Павла жалко. Право, жалко! Человек он не без талантов и мог бы весьма многим служить Отечеству. Но для этого ему надо оставить пустые мечты о власти, о престоле, впустить в сердце любовь к матери. Ему надо понять, что в области самодержавной власти у всех прочих лиц, кроме самодержца, нет никаких прав, а одни лишь обязанности. Как императрица Екатерина Великая решит, так тому и должно быть. Что же до подарков, до щедрости государыни… Вы же сами видели, как ей служат все чиновники. От всей души служат! Почему? Потому что почитают императрицу за ее щедрость, за ее справедливость. Не из страха служат, как служили Анне Иоанновне, а из уважения и любви. Такая любовь подданных к своей государыне и есть самый важнейший секрет успехов нашей императрицы. И я служу императрице изо всех сил, стараясь заслужить ее похвалу, потому что вижу ее любовь ко мне. Да, я много получил из казны. Но разве я не отплатил за эту щедрость стократ? Да и другие чиновники так же.

Друзья поблагодарили светлейшего князя за его откровенный и подробный ответ и направились к себе, в отведенные им апартаменты. Здесь состоялось обсуждение услышанного, заодно были намечены планы на ближайшее время.

– Должен признать, что на меня произвела большое впечатление убежденность Потемкина в своей правоте, – сказал Углов. – И обратите внимание: он не разделяет себя от Екатерины, рассматривает себя и императрицу как нечто целое. Хотя она уже давно отставила его как любовника и сменила за это время то ли шесть, то ли восемь мужиков. Он верен ей, она, в свою очередь, уверена в нем – и вместе они достигают впечатляющих успехов. Вот скажи ты, Иван: он не обманывал, не лукавил, когда произносил свою оду Екатерине?

– Нет, князь говорил совершенно искренне, – ответил Полушкин. – И вообще за все время, пока мы с ним общаемся, я не заметил, чтобы он лгал. Он весьма цельный и искренний человек.

– Ты что, Кирилл, всерьез считаешь это прославление государства секретом успеха? Предлагаешь вставить это в отчет? – недоверчиво произнес Дружинин. – Стало быть, главный урок, который мы должны принести руководству из этой эпохи, – что надо больше самодержавия? Меньше прав у подданных – больше успехов у государства? Не слишком ли поспешно ты готов поверить словам Потемкина? Что же касается до его искренности – вспомни знаменитые «потемкинские деревни». Наверняка мы их еще немало увидим во время дальнейшего путешествия. Князь может искренне верить в то, что говорит, но от этого его «рецепты успеха» не станут более надежными. Мне кажется, все это надо еще хорошенько проверить и перепроверить.

– Как же ты собираешься это проверять? – поинтересовался Углов. – И где?

– Начать надо здесь, в окрестностях Киева, – начал объяснять Дружинин. – Екатерина сейчас много ездит по поместьям, осматривает верфи, казармы, мануфактуры. Надо поездить вместе с ней и смотреть не только то, что показывают, но и заглядывать с черного хода, посещать другие деревни и поселки, по соседству. Это первое. Затем надо бы проехать вперед, по обоим берегам Днепра, там, где императрица будет останавливаться. Если где и искать «потемкинские деревни», то в этих местах. Потом, когда мы поедем вместе со всеми, у нас вряд ли будет достаточно времени, чтобы все досконально проверить. К тому же такая проверка будет сразу замечена, могут и из царского поезда вытурить за излишнее любопытство. И есть третье направление – оно только сейчас пришло мне в голову, во время беседы с Потемкиным.

– Что же это за направление? – заинтересовался Иван.

– Мне кажется, нам надо побеседовать с оппонентами Екатерины. Я имею в виду не Павла – его позиция нам более или менее известна. Я говорю о людях совсем другого склада…

– А, понимаю! Ты имеешь в виду Новикова!

– Да, верно. Надо встретиться и побеседовать с великим просветителем Новиковым, а еще – с Радищевым.

– А ведь верно! – воскликнул Углов. – У этих людей будет совершенно иной взгляд на происходящее в России. Хорошо, я принимаю твой план. Но это значит, что нам надо будет разделиться. Кто-то поедет в Петербург к Радищеву, а затем в Москву к Новикову, кто-то – по Днепру, смотреть деревни по берегам, а кто-то останется здесь, с Екатериной.

– Можно, я увижусь с Радищевым? – попросил Полушкин. – С Радищевым, а потом с Новиковым? Здесь от меня все равно толку мало. Сижу с мольбертом, изображаю этюды… А мне с этими людьми всегда хотелось встретиться!

– Хорошо, езжай, – согласился Углов. – Ты, Игорь, как я понимаю, горишь желанием проверить деревни, построенные светлейшим князем?

– Да, я бы не отказался побывать на берегах Днепра, – ответил Дружинин. – Одному, без императрицы с ее свитой.

– Хорошо, езжай на юг, погляди, что из себя представляют «потемкинские деревни». А я останусь здесь, в Киеве. Нужно же кому-то следить за безопасностью государыни!

На другой день из Киева на юг выехала легкая бричка, которую влекла тройка лошадей – не слишком бойких, но сильных. На козлах сидел малый лет тридцати, в кафтане и накинутом на плечи легком полушубке. В бричке, кутаясь в шубу, сидел барин, нанявший этот экипаж, чтобы проехать до Канева, а в случае надобности и дальше, до Кременчуга. Если бы кучера спросили, что за человек его седок – как выглядит, молод или стар, – он затруднился бы ответить. Вероятней всего, кучер, киевский мещанин Степан Кривобок, ответил бы, что барина он не разглядел. Нанял его барин на Подоле, на базарной площади. Сказал, что зовут его Георгий Сергеевич Дружинин и едет он вдоль Днепра, чтобы присмотреть подходящее поместье, ибо барин тот при деньгах и хочет стать здешним помещиком. За поездку он заплатил заранее, все пять рублей ассигнациями, так что Степан Кривобок остался очень доволен. Всех и делов-то было – провезти Георгия Сергеевича до Канева, останавливаясь везде, где он пожелает. Потом, примерно через неделю, или вернуть седока в целости и сохранности в Киев, или следовать дальше, до Кременчуга.

А как барин выглядит, Степан Кривобок в точности сказать не мог, потому что седок нанимал бричку уже вечером, в сумерках, и сам при этом кутался, словно у него зуб болел и щеку раздуло. Ну, бывает. Да кучер больно и не интересовался, какая у его седока внешность.

К ночи доехали до первого села, где можно было остановиться на ночлег. Переночевали. А когда на другое утро тронулись дальше, барин вдруг перестал кутаться, сел прямо и стал кучера о том о сем расспрашивать. И тут выяснилось, что барин Георгий Сергеевич – человек очень даже компанейский. Всем на свете он интересовался: и откуда Степан Кривобок родом, и давно ли живет в Киеве, и как промышляет извозом, и много ли платят, и что на базаре говорят – только успевай отвечать. Так, за разговорами, доехали до Ржищева, где пообедали в трактире – барин на своей, господской, половине, а Степан среди простого народа.

За Ржищевом дорога пошла вдоль самого Днепра, по высокому берегу реки. Все деревни здесь были уже приготовлены к проезду государыни-императрицы, каковой проезд ожидался вскорости, как река вскроется.

Тут ехать стали медленней, потому как Георгий Дружинин весьма заинтересовался, как деревни к императорскому проезду подготовлены. В каждой деревне он велел останавливаться и шел все осматривать. А посмотреть, если честно сказать, было что. Все избы с той стороны, какой они выходили к реке, были выкрашены краской в яркие цвета – какая желтая, какая красная, какая зеленая. Причем не просто выкрашены, а по ним были нарисованы вроде как колонны, так что выглядело все очень нарядно. Если мазанка была уже совсем ветхая и вросшая в землю, так что ей и покраска бы не помогла, перед ней ставилась декорация, вроде как в театре, и на ней рисовалась высокая изба.

Кроме того, перед избами были высажены молодые деревца и кусты, а также разбиты цветники. Тут были и рябина, и каштан, и жимолость. И мужикам было велено эти деревья и цветы каждый день поливать и содержать в порядке. А у кого дерево, не дай бог, засохнет – пускай где хочет такое же достает и заново сажает. А кто будет лениться и сей сад запустит, того светлейший князь Григорий Александрович Потемкин грозил пороть нещадно. Так что мужики старались и посаженное исправно поливали.

Барин Георгий Дружинин всем этим весьма интересовался. Каждую избу обходил и спереди, и сзади, беседовал с мужиками. Особенно интересовало барина, давно ли крестьяне в этих местах живут, не привезли ли их на берега Днепра месяц или два назад. Но все, с кем он беседовал, дружно отвечали, что живут здесь давно – кто три, кто четыре года, а кто и все шесть. Прибыли сюда в большинстве из деревень Центральной России.

– Поначалу трудно нам тут было, ваше благородие, – рассказывал какой-нибудь мужичок поумнее, выбранный Дружининым для беседы. – Оно уж больно тута непривычно! Жарко очень, зима короткая, ягоды нашей нет, ни голубики, ни брусники. И леса нету, дерево срубить негде, печки топить нечем. А потом ничего, привыкли. Разглядели, что жить тут не в пример удобнее. Земля тут против нашей вдвое, а то втрое родит. И скотину есть где держать. Потом, нас тут научили свиней разводить, чего мы у себя в Костромской губернии не делали. Так что ничего, жить можно…

Обычно после этого Дружинин спрашивал, от кого поступило распоряжение красить избы и сажать деревья, и давно ли, и отпускаются ли деньги на содержание посадок. А потом, расспросив все в одном месте, шел дальше. Такое поведение барина сильно удивляло кучера Степана, поскольку барин совсем не интересовался покупкой земли. Ну, да это его господское дело, не нашего ума, рассуждал кучер.

Так, следуя от деревни к деревни, доехали до Канева. Тут Георгий Дружинин объявил, что план его определился и они едут дальше, до Кременчуга. И на другой день тронулись дальше. Здесь некоторые деревни стояли еще не убранные к приезду высочайшей флотилии, и путешественник мог воочию наблюдать, как происходит весь процесс декорирования местности. Красились избы, сажались деревья, выравнивались и посыпались песком дорожки, ведущие от реки в гору, а на самом берегу сооружались пристани. Дружинин не поленился и побеседовал с саперным офицером, который командовал работами. От него путешественник узнал, что весь план устройства берегов Днепра к приезду государыни составлен в канцелярии наместника Новороссии князя Потемкина и лично им рассмотрен и одобрен.

Здесь Дружинин продолжил расспрашивать крестьян, правда ли они живут на этом месте или их привезли сюда совсем недавно. Но все, с кем он говорил, заявляли, что живут в этих местах уже несколько лет.

Видя, как барин обходит деревню за деревней, рыщет на задах и руками ощупывает крестьянские избы, кучер Степан, наконец, не выдержал и спросил:

– А чего вы, барин, хотите тут узнать? Покупать вы вроде ничего не собираетесь – ни разу вопроса не задали, чьи это крестьяне и сколько поместье стоит. Чего же вы ищете?

– А ты, я вижу, мужик приметливый, – усмехнулся Дружинин. – Чего я ищу, спрашиваешь? Изволь, я скажу. Ищу я, нет ли тут обмана государыни. Не хотят ли выдать пустые места за устроенные деревни, не свозят ли мужиков откуда-то издалека, чтобы они изображали здесь жизнь, подобно актерам на театре.

– Так вы, видать, царский проверяльщик? – воскликнул догадливый кучер. – Что же вы раньше не сказали? То-то, я смотрю, барин все расспрашивает, а покупкой вовсе не интересуется. Это дело почтенное – обман против государыни обнаружить. Ну и как, нашли обман?

– Нет, не нашел, – признался Дружинин. – И до Канева, и после все деревни настоящие. Правда, раскрашены они, прямо как игрушки на ярмарке…

– А как же вы хотите? – возразил Степан Кривобок. – Чтобы царица всяку грязь смотрела и вонь чуяла? Для ее царского взора вся земля должна быть изукрашена. Вот наместник князь Потемкин и старается.

– Что ж, будем считать, что твоими устами, Степан, говорит сам народ, – заключил Дружинин. – Ладно, эту часть моей проверки можно считать законченной. Теперь еще кое-что надо разузнать – и можно возвращаться.

С этого дня путешественник Дружинин стал меньше внимания уделять деревням и больше времени проводить в городах. Они посетили Черкассы, Богуслав и наконец столицу наместничества Кременчуг. Здесь Дружинин беседовал больше с купцами и владельцами мануфактур. Вопросы он задавал почти те же самые, что до этого задавал мужикам в деревнях на Днепре – давно ли основана та или иная мануфактура, или лесопилка, или мельница, или склад, где шла оптовая торговля. И вот что поистине удивительно: вопросы были те же, а ответы путешественник Дружинин получал прямо противоположные. Объехав четыре десятка предприятий в трех городах и побеседовав с их владельцами или же с управляющими, Дружинин обнаружил всего девять, основанных в последнее десятилетие. Все остальные существовали и раньше, когда земли к югу от Киева еще не были присоединены к России и входили в состав Речи Посполитой. Между тем на бумаге, в ведомостях, составленных статс-секретарем Безбородко и другими министрами Екатерины, все эти предприятия значились как созданные в ее царствование, благодаря ее усилиям – и государыня не раз упирала на эти цифры в своих переговорах с иноземными послами и в своей переписке с деятелями просвещения.

«Что же выходит? – размышлял оперативник, ставший на время американским инженером, а теперь еще и русским помещиком. – «Потемкинские деревни» – все же вымысел, деревни по берегам Днепра настоящие, только разукрашенные, будто елочные игрушки. А в промышленности и торговле цифры недостоверные, достижения дутые. И есть у меня такое подозрение, что, если проверять данные о якобы построенных в правление Екатерины дорогах и мостах, расхождения с действительностью будут такими же существенными. Только такая проверка, при наших расстояниях, потребует нескольких лет. Столько времени у нас нет. Может, люди из этого времени больше знают? Ведь Радищев не зря стал писать о путешествии из Петербурга в Москву – он этой дорогой не раз ездил. Да и Новиков не все время в Москве сидел. Может, Ваня из общения с ними какие-то сведения привезет? А мою миссию здесь, пожалуй, можно считать законченной».

В тот же день он приказал кучеру Степану поворачивать коней и возвращаться в Киев.

Для путешествия в Петербург, на встречу с Александром Николаевичем Радищевым, Ваня Полушкин решил воспользоваться своим вымышленным американским именем. Так выходило правдоподобнее: приехавший в Россию американец слышал за границей о некоем русском мыслителе и хочет с ним познакомиться. К тому же в таком случае Ваня («юный Джон») мог рассчитывать на внимание со стороны писателя: после Войны за независимость все происходящее в Америке очень интересовало передовых людей Европы и России. Таким образом, интерес был обоюдный, и это создавало почву для откровенного общения. Незнакомцу из родного Отечества Радищев вряд ли бы доверил свои сокровенные мысли.

Приехав в столицу, Ваня поселился в гостинице «Астория» и немедля отправил курьера с запиской по адресу, который запомнил, еще находясь в XXI веке: улица Грязная, 14. Именно здесь жил заместитель начальника Петербургской таможни надворный советник Радищев. В записке, написанной по-французски, Ваня написал, что он, американский художник и ученый Джон Польюш, много слышал за границей о мыслителе Радищеве и хотел бы с ним познакомиться.

Спустя час тот же курьер принес ответ. Надворный советник извещал американского путешественника, что он рад будет принять его на следующий вечер, в восьмом часу. Дождавшись назначенного часа, Ваня отправился по указанному адресу.

Дверь ему открыл слуга в щегольской ливрее. Прихожая, а также гостиная, куда провели гостя, также отличались хотя и не роскошным, но изысканным убранством. Во всем чувствовался отменный вкус хозяина.

Едва гость сделал несколько шагов по гостиной, осматривая висящие на стенах портреты и картины, как дверь отворилась и быстро вошел невысокий, изящно одетый человек.

– Добрый вечер, господин Польюш! – сказал Радищев. – Рад приветствовать в вашем лице представителя народа, столь сильно любящего свободу.

Он говорил по-французски очень чисто, с безукоризненным произношением. Рука, которую он протянул гостю, была маленькая, с узкой ладонью, но пожатие ее оказалось неожиданно крепким. Гордая посадка головы выдавала в нем человека с независимым характером, умные глаза внимательно глядели на собеседника.

– Я тоже очень рад нашей встрече, – ответил Ваня. – Но мы с вами могли бы перейти на русский язык – я, как потомок духоборов, им вполне владею. А вот мой французский, как вы можете заметить, хромает.

– Вот как? Вы – потомок ревнителей истинной веры? – удивился Радищев. – Не знал, что они есть в Америке. Далеко забрался наш брат, русский. Значит, будем беседовать по-русски. Прошу к столу, господин Польюш.

Они сели за стол, сервированный серебром и хрусталем. Слуга подал ужин – фаршированную индейку.

– Когда я узнал, что ко мне пожалует гость из далекой Америки, я дал своему повару команду приготовить эту птицу, – объяснил Радищев выбор блюда на ужин. – Я слышал, что в Америке она часто бывает на столе.

– О нет, совсем не часто, – покачал головой Ваня, – а только на Рождество. Индейка – праздничное блюдо.

– А что, жители американских Штатов столь почитают Рождество? – заинтересовался писатель.

– Да, американцы – люди весьма религиозные, – ответил «Польюш» и рассказал о религиозных течениях своей «родины».

– Скажите, а правда мое имя известно в Европе? – спросил Радищев, показывая этим, что его интересуют и другие темы. – От кого вы слышали обо мне? И что именно?

– Я слышал о вас в Германии, в Гейдельберге, – объяснил Ваня. – Будучи в тамошнем университете, я разговорился с преподавателем философии. Он дал мне почитать ваше сочинение «О человеке, его смертности и бессмертии». Я прочел сей трактат и был восхищен глубиной мысли и смелостью некоторых высказываний.

– В самом деле? – Было заметно, что интерес гостя к философскому трактату хозяина доставил тому немало удовольствия. – Но там содержались моменты, которые вряд ли могли понравиться вам как американцу, – заметил он после паузы.

– Вы имеете в виду ваше рассуждение о рабстве негров? И о неравенстве в распределении богатств? То место, где вы пишете: «Сто гордых граждан утопают в роскоши, а тысячи не имеют надежного пропитания»?

– О, я вижу, что вы действительно внимательно читали мое сочинение! Да, я говорю именно об этом.

– Но дело в том, что я сам глубоко возмущен сохранением у меня на родине рабства! – заверил Ваня. – И я верю, что в скором времени граждане Америки покончат с таким позорным явлением.

«Не так уж и скоро это будет», – подумал он про себя.

– Если так, – сказал меж тем Радищев, – если вас возмущает рабство – значит, мы мыслим сходно. Потому что нет ничего, что так возбуждало бы мое негодование, как рабство людей. И у нас в России оно гораздо возмутительнее, чем в Америке, потому что рабами являются наши соотечественники, такие же русские люди. Миллионы русских крестьян находятся на положении рабов. Это не дает мне покоя ни днем, ни ночью! И я даже задумал изложить свои мысли… Знаете что? Я вижу, вы, как и я, покончили с едой. Давайте выпьем еще по бокалу вина, и я покажу вам одно свое приобретение – я возлагаю на него большие надежды.

Они отдали дань отличному вину, затем поднялись и, выйдя из столовой, по винтовой лестнице спустились в подвал. Радищев открыл дверь, зажег свечи, и Ваня увидел небольшое помещение, посредине которого стоял печатный станок. По стенам виднелись ящички наборных касс. В воздухе стоял стойкий запах металла и типографской краски.

– Это моя гордость – типография, которую я приобрел в прошлом году, – объяснил Радищев. – Здесь я хочу отпечатать книгу, в которой изложу свои взгляды на положение в России. По виду это будут обычные путевые заметки, так что цензура может не обратить на них внимания и пропустить.

– А я как раз и хотел вас спросить о положении в России, – сказал Ваня. – Видите ли, мои друзья, американцы, видя большие успехи, достигнутые правительством государыни Екатерины Алексеевны, хотят узнать, правда ли эти успехи так велики и в чем их секрет? Мы хотим научиться искусству управления…

– Успехи? О каких успехах вы говорите? – воскликнул Радищев. – Население Российской империи сейчас составляет около 30 миллионов душ. И из этих 30 миллионов едва ли 600 тысяч пользуются благами цивилизации, остальные же живут хуже дикарей древности! Те, по крайней мере, были свободны, наши же дикари всю жизнь проводят в оковах. У нас, сударь, на деле существуют два народа, которые с трудом понимают друг друга. Один народ – это дворянство. Они пользуются всеми преимуществами своего сословия, которые императрица Екатерина значительно усилила. Они образованны, знают языки, могут делать карьеру, а могут выйти в отставку и предаваться неге. Меж тем большинство пребывает в рабстве, нищете и невежестве!

– Да, я заметил, что грамотных совсем немного, – согласился Ваня. – Однако, путешествуя по стране с кортежем государыни, голодных я не видел. Крестьяне производят впечатление довольных своей участью…

– Довольных, вы говорите? – воскликнул Радищев. Он буквально кипел от гнева, глаза его потемнели, на щеках выступили пятна. – Коровы в загоне тоже бывают довольны и идут, куда их гонят, и стоят, где поставят. А потом отправляются на бойню и до последнего мгновения не ведают о своей участи. Но ведь мы говорим о людях! Да, вдоль пути следования императорского кортежа вы, конечно, не увидите признаков голода и бедствий. Но поверьте мне, я знаю положение в стране лучше многих: каждый год голод случается то в одной, то в другой части империи. И даже если правительство захочет уменьшить страдания голодающих, оно не сможет этого сделать, потому что дороги в ужасном состоянии и доставить обозы с хлебом нельзя. Невежество в народе ужасающее, они верят в нечистую силу, ведьм и чертей. Когда в Москве случилась чума, народ убивал докторов, видя в них виновников бедствия. И это вы именуете успехами? У такого правительства хотите учиться? Да, положение в целом кажется сносным, а если вельможи постараются, оно выглядит даже блестящим. Но ужасный разрыв между двумя главными сословиями – это язва, поразившая тело нашей страны. Когда-нибудь эта язва лопнет, и гной потечет наружу!

– Скажите, а у кого еще я мог бы получить столь же смелое и независимое мнение? – спросил Иван. – Мне называли господина Новикова, живущего в Москве…

– Николая Ивановича? Тот, кто дал вам такой совет, – поистине человек просвещенный. Николай Иванович есть истинный наш Гутенберг. Он таковую страсть к изданию книг, к просвещению народа имеет, какой я ни у кого не видывал. Мы с ним знакомы, он мой старший товарищ. Пятнадцать лет назад он напечатал в журнале «Живописец» отрывок из одного моего сочинения… важного сочинения. Так что будет очень правильно, если вы за ответами на ваши вопросы обратитесь также к Новикову.

…На следующее утро Иван выехал в Москву и спустя три дня прибыл в древнюю столицу. Адреса Новикова он не знал, но, помня, что тот возглавляет журнал Московского университета, решил сразу ехать на Моховую, к Воскресенским воротам, где в то время располагался университет.

Ему повезло – просветитель и издатель находился здесь, в типографии журнала «Московские ведомости». Ваня подошел, представился и попросил выделить ему время для беседы. Это оказалось делом не таким простым: день Новикова был расписан по минутам. Наконец, полистав книжку с росписью запланированных на сегодня встреч (предшественник современного органайзера), Новиков назначил гостю встречу в четыре часа в книжном магазине на Воздвиженке.

Оставшееся до четырех время Иван бродил по Москве, сравнивая ее с Петербургом. В смысле архитектуры и благоустройства Первопрестольная сильно проигрывала столице. Однако она показалась Полушкину городом более живым, приветливым.

Ровно в четыре часа он явился в книжный магазин и действительно застал там Новикова – тот заканчивал беседу с молодым купцом из Омска, приехавшим приобрести в Москве партию книг.

– Ну вот, все дела до пяти часов вроде закончил, – сказал Новиков, – можно и побеседовать. Батюшки, да ведь я сегодня совсем пообедать забыл! Давайте, господин – простите, не запомнил вашего имени, – пойдемте в ближайший трактир, тут есть весьма приличный. Пообедаем, да заодно и побеседуем.

– Зовите меня Джон, – сказал Полушкин. – А насчет трактира мысль отличная. Я тоже как-то забыл поесть.

Они прошли в трактир, о котором говорил Новиков, заказали обед – щи, мозги с горошком, соленые огурцы и на десерт – слоеный пирожок. Когда первый голод был утолен, Ваня напомнил о цели своего приезда:

– Мои американские друзья хотят понять причины успехов, достигнутых Россией в царствование императрицы Екатерины Алексеевны, чтобы перенять что-то полезное из этого опыта у нас на родине. Я уже встречался с господином Потемкиным, с другими вельможами из свиты императрицы.

– Так вы виделись с князем Григорием Александровичем? – живо отреагировал Новиков. – Большого ума человек! А знаете ли вы, милостивый государь, что мы с князем в юные годы учились вместе в гимназии при Московском университете?

– Нет, я не знал… – признался Ваня.

– Учились, учились! И вместе с ним были исключены оттуда за частые пропуски занятий. Если еще увидите князя, передавайте ему привет от старого однокашника.

– Обязательно передам, – обещал «Джон».

Он, конечно, не стал говорить просветителю, что сам Потемкин сказал о нем как о щелкопере и человеке, пятнающем честь дворянина. Вместо этого произнес совсем другое:

– А вчера я виделся в Петербурге с господином Радищевым. Он, собственно, и рекомендовал мне встретиться с вами, как с просветителем и человеком весьма сведущим. Однако при этом господин Радищев объявил мне, что напрасно я вижу в деяниях Екатерины признаки успехов. Успехов, по его мнению, никаких нет. Мне хотелось бы узнать, а что думаете вы?

– Как же можно отрицать успехи екатерининского царствования? – возразил Новиков. – Они очевидны. В стране открыто много школ, училищ, в столице основан Смольный институт благородных девиц – учреждение у нас совершенно новое. А как развилась и обогатилась Академия наук! Наконец, в России начали бороться с заразными болезнями, и, чтобы подать пример, императрица первая сделала себе прививку от оспы.

– Однако я читал, что в любимом вами Московском университете число студентов в царствование императрицы Екатерины не только не возросло по сравнению со временем основания университета, а даже уменьшилось, – возразил Ваня. – Было сто, стало восемьдесят. И за все время правления Екатерины ни один студент-медик не смог сдать экзамены и получить ученого диплома. И потом, ведь не только школами и больницами меряется успешность страны. Александр Николаевич горячо говорил мне о рабстве крестьян, о голоде…

– Александр Николаевич еще сравнительно молод, – сказал Новиков, глядя куда-то в сторону. – Молод, горяч. И дела у него никакого своего нет – только служба на таможне. А у меня множество начинаний. Типографии, журналы, училища, книжные магазины… До меня в Москве были только две книжные лавки, теперь же их двадцать! В год они продают книг на двести тысяч рублей. А масонское общество? А помощь голодающим? Если я начну громко осуждать правительство, что станет со всеми этими начинаниями? Все прахом пойдет!

– То, что вы сейчас говорите, никому не станет известно, – заверил его Ваня. – Я никому не буду того пересказывать. Мне и моим друзьям важно понять, каково реальное положение дел в стране. Прошу вас, будьте со мной откровенны! Вот вы упомянули о вашей помощи голодающим. Стало быть, голод действительно существует?

– Да-да, существует! – тоскливо произнес Новиков. – Приемы земледелия в нашем Отечестве нисколько не улучшаются за последние сто лет, а население растет. Отсюда истощение почв. А еще жадность помещиков, заставляющих крестьян работать на своих полях четыре, а иногда и шесть дней в неделю, так что на свой надел у крестьянина и дня не остается. Когда же ему, бедному, успеть правильно обработать землю? А еще темнота и необразованность самого крестьянина, мешающая внедрению новых культур. Ведь на что полезная вещь картофель, а пришлось крестьян заставлять его сажать чуть ли не силой!

– Значит, правительство сыграло полезную роль, когда заставило земледельцев сажать картофель? А в последнее время, я слышал, таким же образом распространяют подсолнечник…

– Так я о том вам и толковал с самого начала! – горячо воскликнул Новиков. – Конечно, власть может весьма полезную роль сыграть. И картофель распространять, и подсолнечник, и прививки делать, и училища строить. Надо, чтобы передовые люди в том правительству способствовали. Особенно люди, которые, вроде «вольных каменщиков», пекутся в первую голову о том, чтобы другим пользу принести…

– Вы говорите о масонах? – догадался Ваня.

– Да, члены лож могут многое сделать. Я о том и государыне писал, и убедил ее деятельности «вольных каменщиков» в России не препятствовать. Ибо мы с ней одно дело делаем! Правда…

– Что?

– В последнее время замечаю я со стороны ее величества охлаждение… Архиепископу московскому Платону повелено было книги, что я печатал, и меня самого в вере испытать. И хотя архиепископ, как человек честный, дал обо мне самое лучшее заключение, придирки ко мне продолжаются. Но все равно я верю, верю, что моя деятельность еще продолжится и я много послужу России! И иностранцы, вроде вас, будут приезжать, чтобы научиться у нас, как сделать полезное для своего Отечества!

– Рад, что ваша вера так сильна, – ответил Ваня, поднимаясь. – Желаю вам всяческих успехов в вашей работе.

А что еще мог он сказать великому просветителю? Открыть ему, что впредь отношение Екатерины к нему будет только ухудшаться? Что спустя три года над ним учредят слежку? Что его типография будет закрыта? Наконец, что спустя пять лет, в 1792-м, он будет арестован по обвинению в масонской деятельности и заключен в Шлиссельбургскую крепость? И освободит его (как и Радищева) только новый император Павел, которого русское дворянство дружно сочтет самодуром? Нет, ничего этого Ваня Новикову сказать не мог.

И вот, наконец, настал день, когда кортеж императрицы Екатерины мог продолжить свой путь! Это было 22 апреля. К этому времени Днепр полностью вскрылся, не осталось ледяных заторов. 50 изукрашенных галер были поданы к пристани. На самую большую галеру «Десна» взошла императрица, с ней 80 приближенных. В их числе были и двое американцев – «сенатор Корнер» и «инженер Френдли». Юный «живописец Джон» все еще не вернулся из своей поездки в Петербург и Москву, и это внушало его друзьям тревогу.

«Десна» одной из первых отошла от берега и вышла на середину реки. Какое прекрасное зрелище открылось императрице и ее гостям! Великий древний город высился на правом берегу, сверкал куполами церквей, белел стенами домов. А на левом берегу простирались луга и леса, радовавшие глаз молодой зеленью.

Наконец флотилия, на которой вместе с Екатериной плыли три тысячи участников вояжа, двинулась вниз по Днепру. На флагманской галере в это время гостей пригласили к столу. Украшенная золотом и слоновой костью столовая имела большие окна, так что все обедающие имели возможность любоваться красотами окружающих мест. А уж когда показалась с правого берега первая деревня, все головы дружно повернулись в ту сторону, и обед на время был забыт. Разбросанные по высокому берегу крестьянские дома были ярко покрашены, перед домами росли каштаны, акации и другие деревья, были разбиты цветники.

– Как нарядно содержат свои дома ваши подданные, ваше величество! – воскликнул английский посол Фицгерберт, сидевший за одним столом с императрицей. – Столь нарядных домовладений не увидишь и у нас в Дорсете или Уэссексе!

– Да, теперь вы сами можете убедиться в ложности тех слухов, что иногда распространяют о нас в Европе, – ответила Екатерина. – Там злокозненно заявляют, что русские ленивы и совершенно равнодушны к красоте своих поселений. И вот вам посрамление сих измышлений!

– Да, сразу видно, что за красотой этих домов внимательно следят, – согласился с государыней французский посол граф Сегюр.

На лице «инженера Френдли», сидевшего напротив графа, при этих словах француза появилось странное выражение, словно он съел что-то несвежее.

Вслед за первой деревней вскоре показалась и вторая, за ней третья… Вскоре гости перестали обращать на них внимание. Они гуляли по палубе, беседовали. Английский и французский послы затеяли новую, только что вошедшую в Европе в моду игру в бильбоке, императрица с удовольствием наблюдала за ними.

Спустя час плавания, завидев очередную деревню, особенно красиво украшенную, Екатерина высказала желание пристать к берегу. Галера направилась к пристани. Тотчас же из деревни туда же, к пристани, устремилась толпа народа. Императрица в сопровождении двух десятков приближенных сошла на берег. Народ преклонил перед ней колени. Все крестьяне, и особенно крестьянки, отличались здоровьем, были хорошо сложены и нарядно одеты. Императрице народ очень понравился, по ее приказу на берег вынесли мешок медных денег и горстями кидали в толпу.

Плавание возобновилось. В этом месте река становилась шире, течение несколько замедлилось. Участники плавания воспользовались множеством шлюпок и челноков, которые имелись в составе флотилии, с их помощью вельможи с одного судна ездили в гости на другое.

К вечеру прибыли в Канев. Здесь намечалась торжественная встреча Екатерины с польским королем Станиславом-Августом и, что еще более важно, с австрийским императором Иосифом II. Императрица заранее приготовилась к этой встрече, долго занимаясь свои туалетом. Когда показался Канев, все участники плавания ахнули от восхищения – так был украшен берег. Солнце только что село, сгущались сумерки. В свете заката нарядные дома на берегу, цветущие сады, цветочные клумбы выглядели особенно красиво. В разных местах между домами пылали костры – это горели специально расставленные смоляные бочки. Такое же освещение имелось и на пристани. Но мало этого – когда галеры подошли к берегу, в листве деревьев зажглись разноцветные фонарики.

– Ну, Петр Александрович, наконец ты сумел меня порадовать, – сказала Екатерина, чуть обернувшись к стоявшему рядом графу Румянцеву. – Здесь, в Каневе, действительно прекрасную встречу мне устроил.

– Рад услужить вашему величеству, – вежливо ответил фельдмаршал.

На пристани флотилию уже ожидали гости, стоявшие двумя отдельными кучками. Одну составляла свита польского короля, другую – австрийского императора. «Инженер Френдли», глядя на это зрелище, подумал, что, если судить по великолепию свиты, польский король казался значительно богаче и знатнее австрийского, на самом же деле все обстояло в точности до наоборот.

И это истинное положение дел выяснилось во время встречи. Когда галера «Десна» приблизилась к пристани, военный оркестр грянул торжественный марш. Императрица сошла на пристань и двинулась навстречу Иосифу. Австрийский император тоже направился к ней. Два монарха, управлявшие самыми большими государствами Европы, встретились и сердечно приветствовали друг друга. Затем к ним присоединился и польский король Станислав. Вместе они проследовали в походный дворец, выстроенный специально к приезду Екатерины. Такие дворцы ждали ее повсюду, где она собиралась остановиться хотя бы на одну ночь. Они были снабжены всем необходимым для нужд императорской особы: мебелью, посудой, зеркалами, коврами – и все сделано руками лучших мастеров Европы.

Вслед за тремя монархами во дворец проследовала и их свита. В числе приглашенных были и двое американцев. Когда они уже покинули пристань и по пологому подъему (сооруженному специально к приезду Екатерины) поднимались в город, то заметили в толпе, приветствовавшей монархов, знакомое лицо.

– Иван! – неосторожно закричал «сенатор Корнер». И тут же, оправившись, воскликнул: – Джон! Ты вернулся! А ну, пропустите этого человека! Он входит в свиту ее величества!

Последнее указание относилось к солдатам, которые сдерживали толпу. Они расступились, и «Джон» присоединился к своим товарищам.

– Ты почему опоздал? Когда вернулся? Все нормально? – забросали они его вопросами.

– Вернулся только сегодня, в Киеве вас не застал, пришлось нанять тройку и гнать во всю мочь сюда, – объяснил Польюш, он же Полушкин. – Все, в общем, нормально. По дороге из Москвы колесо у брички два раза ломалось – дорога просто ужасная. Потому и опоздал. Виделся со всеми, с кем хотел. Готов рассказать хоть сейчас.

– Зачем же сейчас? – возразил Углов, он же Корнер. – Тебе не кажется, что разговаривать здесь немного неудобно?

Как раз в этот момент оркестр заиграл особенно громко, так что слов нельзя было разобрать.

– Ночью все расскажешь, – прокричал в самое ухо Ване «инженер». – После ужина!

Войдя во дворец, гости сразу стали рассаживаться. Екатерина сидела во главе стола, окруженная двумя монархами и их женами. Рядом находились Румянцев, послы Сегюр и Фицгерберт, другие приближенные. Подвиг «инженера Френдли» стал уже забываться, так что трое «американских» гостей получили места лишь в дальнем конце стола. Впрочем, они были за это не в обиде.

За ужином император Иосиф передал свои впечатления, полученные от проезда через земли Малороссии до Днепра.

– Хотя деревни там и не выглядят так же нарядно, как здесь, все же они весьма ухожены. Крестьяне, которых я видел, сыты и всем довольны. Я слышал много песен, смеха. Во дворах достаточно скотины, – рассказывал император.

– А чему вы удивляетесь? – произнесла в ответ Екатерина. – Я всегда говорила, что мои подданные живут лучше всех в Европе. Я еще несколько лет назад писала моему другу Вольтеру, что каждый русский крестьянин имеет на обед в своем горшке курицу или индейку, чего не имеет ни один другой крестьянин во всей Европе. А Гримму я писала, что за годы своего царствования выпустила 123 указа об облегчении участи народа и что нет ни одного мужика, у которого не было бы верхнего платья, тулупа и сапог. И вообще, у нас в России вовсе нет худых людей – одни упитанные!

– Правда, правда, – кивал австрийский император. – Я сам обратил на это внимание!

– Однако я слышал, что сейчас в России наблюдается засуха и крестьяне опасаются голода, – заметил французский посол Сегюр.

– Голод? Ерунда! – твердо заявила Екатерина. – Ведь я уже сказала: каждый мой подданный имеет достаточно пищи для себя и своей семьи. А если где возникнет нехватка, правительство тотчас доставит туда все необходимое из наших запасов. Ведь у нас имеются запасы в достаточном количестве, не так ли? – обратилась она к князю Безбородко.

– Истинно так, ваше величество! – ответил статс-секретарь, преданно выпучив глаза. – Запасы вполне достаточные!

– Вот видите? – сказала Екатерина, повернувшись к французскому посланнику.

Тот, кажется, хотел сказать что-то еще, но тут за окном грянул взрыв. Углов с Дружининым разом подскочили и первыми подбежали к окнам. Оба подумали об одном – это еще одно покушение и дворец сейчас загорится или начнет разваливаться. Однако дворец падать не спешил, да и пламени не было видно. Зато, когда оперативники выглянули в окно, они увидели, что все небо расцвечено множеством огней. Затмевая звезды, на нем расцветали и опадали разноцветные фонтаны. Раздавались новые разрывы, но они уже никого не пугали. Все участники праздничного застолья во главе с Екатериной последовали примеру «американцев» и тоже прильнули к окнам. Раздавались возгласы восхищения.

– Отменный фейерверк, Петр Александрович! – довольно проговорила Екатерина. – Второй раз за день должна тебя похвалить. Порадовал ты меня.

Наглядевшись на красочное зрелище, гости вернулись за стол, и пир продолжился. А наши друзья, посовещавшись, тихонько ускользнули и направились в отведенные им апартаменты. У них было дело поважнее, чем сидеть за столом, – им хотелось выслушать рассказ Ивана о его поездке, о встречах с двумя самыми видными деятелями общественного движения того времени.

Рассказ Ивана затянулся за полночь. Когда он закончил, Углов долго молчал, потом произнес:

– Получается, что все, что Екатерина говорила сегодня за ужином, – это ложь.

– Да, и у меня есть подтверждения этому, – согласился Дружинин. – Помнишь, я рассказывал тебе о фабриках и мануфактурах, которые я видел во время моей поездки? Все они числились как созданные при правлении Екатерины, а на деле возникли гораздо раньше. А эти деревни, что мы наблюдали с берега галеры? Они производят впечатление красивых и благоустроенных, между тем я точно знаю, что это одна лишь ширма, за которой скрываются грязь и убожество.

– А вы заметили, что говорил император Иосиф? – добавил Ваня. – Что по маршруту его следования деревни выглядели точно так же! Это значит, что лакировка реальности носит широкий характер.

– Ты что же, думаешь, что все деревни в Малороссии раскрашены, словно елочные игрушки? – спросил Углов.

– Нет, зачем же все, только некоторые. Ведь маршрут, по которому поедет Иосиф, был известен заранее, вот губернатор Румянцев и подготовился. Я уверен, если бы император свернул чуть в сторону – он бы увидел совсем другую картину.

– Возможно… То есть ты хочешь сделать вывод… – начал Дружинин. Однако Углов прервал его:

– Постой! Я считаю, что нам пока рано делать окончательные выводы. Вот увидим еще Новороссию – это творение князя Потемкина, увидим Крым – и тогда можем делать заключение. Подождем еще немного.

На следующий день плавание продолжилось. Участники вояжа уже вполне обжили свои суда, привыкли к жизни на воде. Теперь они куда чаще пользовались челноками, чтобы плавать в гости друг к другу, малые суденышки так и сновали весь день между большими галерами. По берегам вновь потянулись нарядные деревни. С какого-то момента они стали еще наряднее, посаженные возле них деревья образовали целые леса. Здесь пролегала граница между Малороссией, доверенной управлению князя Румянцева, и Новороссией, находившейся под властью светлейшего князя Потемкина.

К вечеру путешественники прибыли в столицу светлейшего – новый город Кременчуг. Здесь встреча была особенно великолепной. Корабли флотилии с берега приветствовали артиллерийскими залпами. Когда императрица сошла на берег, ей и ее спутникам были поданы роскошные кареты. По сторонам дороги стояли толпы нарядно одетых людей, все – с цветами в руках. По бокам кареты верхом скакали сам Потемкин, два генерала и лучший эскадрон кирасир. Когда императрица прибыла к дворцу, там был устроен парад войск.

Дворец, специально построенный для приема императрицы, ей очень понравился. Еще больше понравился сад при дворце – настоящий парк, будто перенесенный на берега Днепра из окрестностей Петербурга. Восхитила Екатерину и церковь Кременчуга. Вечером она отправила губернатору Северной столицы Брюсу письмо такого содержания:

«В Кременчуге нам всем весьма понравилось, наипаче после Киева, который между нами ни одного защитника не получил. И если бы я знала, что Кременчуг таков, как я его нашла, я бы давно туда переехала. Чтобы видеть, что я не попусту имею доверенность к способностям князя Потемкина, надлежит приехать в его губернии, где все части устроены как можно лучше и порядочнее, города строятся, недоимок нет. В трех же малороссийских губерниях, оттого что ничему не давано движения, недоимки простираются до миллиона, города мерзкие и ничего не делается».

В Кременчуге императрица задержалась на четыре дня. В церкви во время обедни архиепископ Амвросий произнес здравицу в честь государыни, а митрополит Самуил уподобил ее Христу, явившемуся своим ученикам после Воскресения. Также в честь Екатерины хор в 186 человек исполнил специально сочиненную кантату. Вечером было дано представление в театре. Императрица была в восторге и заявила Потемкину, что лучше устроить прием уже нельзя. На что наместник Новороссии ответил, что государыня во всем и всегда права, но тут она заблуждается, ибо в Херсоне прием будет еще пышнее.

В ожидании обещанного приема флотилия 4 мая отплыла дальше. По пути они побывали в Екатеринославе, где Потемкин решил возвести огромный собор, который должен был превзойти собор Святого Петра в Риме.

Утром 6 мая, когда отплыли от Екатеринослава, на реку упал густой туман, так что в нескольких метрах уже ничего не было видно. Флотилия поплыла медленнее, впрочем, никаких мелей, тем более скал в этом месте не значилось, так что причин для тревоги не было. Тем не менее «американского сенатора Корнера» с самого утра грызла непонятная тревога. Он не находил себе места и все бродил по палубе «Десны» от носа до кормы. «Инженер Френдли», видя беспокойство своего товарища, подошел к нему и негромко, чтобы не слышал никто из окружающих, спросил, что он все мечется по палубе.

– Беспокоит меня этот туман, – объяснил «сенатор». – Видишь, как мы тащимся? При такой скорости и в таком тумане ничего не стоит тихонько подплыть к галере, взобраться на палубу… В этом киселе никто ничего и не заметит. Можно пройти до самой каюты Екатерины, и тебя никто не остановит.

– Кому подплыть? Кому взобраться? – спросил «инженер». – С того покушения уже три месяца прошло, и все тихо. Мы с тобой на поляков грешили. А помнишь, сколько в Киеве вокруг Екатерины поляков было? И ничего. Кто же еще должен теперь напасть?

– Не знаю кто, но тревога не проходит, – ответил «сенатор». – Ты вспомни, рядом Крым, оттуда на рысях за сутки сюда доскакать можно. И вообще… места дикие, необжитые. А охрана вообще утратила всякую бдительность. Все думают только об увеселениях, о том, как лучше императрицу ублажить. Даже сам Потемкин чутье потерял. А мы с тобой чутье терять не должны!

– Стало быть, ты не просто так ходишь, а караул несешь? – догадался «инженер».

– Вот именно! И я был бы тебе и Ване очень признателен, если бы вы мне помогли. Возьмите с ним по паре пистолетов, как я, ну, еще… Стой, что это?

Углов (уж будем называть «американского сенатора» его настоящим именем) схватил товарища за руку. Оба прислушались.

– Слышал? – шепотом произнес руководитель группы. – Вроде о борт что-то стукнуло? Там, на носу, с правого борта?

– Может, кто-то в гости приехал? – предположил Дружинин. – Они ведь то и дело…

– Молчи! Тихо! Если бы гости приехали, они бы с шумом приставали, приветствия делали. А тут все тихо. Боюсь, что это другие «гости». А вот еще – теперь на корме!

– Давай иди на нос, а я на корму, – принял решение Дружинин.

– А у тебя хоть оружие есть?

– Нет, но некогда уже в каюту бегать. Придумаю что-нибудь. Давай, некогда время терять!

Два оперативника разошлись в разные стороны. Углов вдоль борта двинулся на нос. Из тумана навстречу ему выплыли несколько фигур. «Сенатор» уже вынул из-за пояса пистолет, но тут услышал французский говор, смех… Это был кто-то из участников вояжа. Он двинулся дальше. Прямо навстречу ему шли двое. На них были треугольные шляпы и плащи, как и на многих спутниках императрицы, однако, в отличие от беспечных участников вояжа, эти двое не разговаривали и не смеялись, опустив головы, они быстро направлялись в середину судна.

«Они!» – мелькнуло в голове Углова.

– А ну стой! – скомандовал он.

– Почему вы нам препятствуете? – ответил один из незнакомцев. – Мы прибыли с другой галеры, в гости к графу Румянцеву.

Незнакомец говорил по-русски, так что его желание посетить знаменитого военачальника выглядело правдоподобно.

– Потому препятствую, что на сегодняшний день князем Потемкиным отдано распоряжение всякие визиты прекратить, – сурово ответил Углов. – Из-за тумана и угрозы нападения. Вы разве не знали? Возвращайтесь в свою лодку.

Он блефовал – никакого такого распоряжения князь Потемкин не отдавал. Но ведь гости не могли этого знать. Все зависело от того, как они себя поведут. Если послушно вернутся на свою лодку или даже начнут горячо спорить – значит, они и правда участники вояжа. Но если…

Он не успел додумать это «если». Второй незнакомец, не участвовавший в переговорах, внезапно бросился на оперативника, в его руке блеснул кинжал. Углов выстрелил. Нападавшего швырнуло к мачте, и он свалился на палубу. Но это не остановило его товарища. Тот выхватил шпагу и бросился на Углова.

У «сенатора Корнера» тоже была при себе шпага, и он стал защищаться. Но тут же обнаружил, что противник значительно превосходит его во владении холодным оружием. Острый клинок кольнул его в плечо, затем в грудь; он почувствовал, как по телу заструилась кровь.

В это время на корме раздался звук выстрела, затем шум борьбы. Как видно, Дружинин тоже вступил в бой.

Незнакомец со злостью выкрикнул что-то неразборчивое и прекратил наступать на Углова, как видно, растерялся, не знал, что делать.

В это мгновение из тумана вынырнула еще одна фигура, высокая и стройная.

– Что здесь такое? Почему в руках оружие? – услышал Углов голос, который показался ему знакомым.

– Это заговорщик! Покушение на императрицу! – воскликнул он. – Помогите, его надо захватить живым!

– На императрицу?! – вскричал тот. – Смерть подлецу! – И, выхватив не шпагу, а саблю, ринулся в бой.

Тут Углов узнал своего помощника – это был фаворит Екатерины юный Дмитриев-Мамонов. Сразу стало очевидно, что оружием он владеет значительно лучше оперативника и даже лучше нападавшего противника. При этом любовником Екатерины владело настойчивое желание убить человека, покусившегося на императрицу. И как Углов ему ни кричал, Дмитриев-Мамонов продолжал наступление, и его сабля в следующую секунду погрузилась в грудь незнакомца чуть не по самую рукоять.

– Готов, мерзавец! – с торжеством воскликнул фаворит. – Поделом ему!

– Зачем вы его убили? – упрекнул Углов. – Теперь мы не узнаем, кто организовал покушение!

– А чего тут думать? – пожал плечами офицер. – Кто бы он ни был, он враг государыни! Небось турок или поляк, какая разница?

– Какая разница, какая разница… – пробормотал Углов, бросился на нос корабля и свесился вниз.

Там, еле различимый в тумане, покачивался ялик. Он с кошачьей ловкостью спустился в него и обшарил все закоулки суденышка. Увы, недавние пассажиры ялика не оставили в нем буквально ни одной вещицы: ни запасного оружия, ни одежды – ничего. Раздосадованный, Углов поднялся на палубу. Здесь он, к своему удивлению, столкнулся… с фельдмаршалом графом Румянцевым-Задунайским.

– А, вот вы где! – воскликнул наместник Малороссии. – Шпионское судно обследуете? И как, нашли что-то?

– Нет, ничего. Но позвольте… Откуда вы, ваше сиятельство, знаете, что это шпионское судно?

– Как откуда? От вашего товарища, как его? А, мистера Френдли. Очень храбрый и дельный молодой человек! Я бы с удовольствием взял его к себе в качестве адъютанта. Как он лихо отбил этого злодея!

– И каким же образом он это сделал, ваше сиятельство? – спросил Углов.

Тут, привлеченные выстрелом и звоном оружия, к ним стали стекаться обитатели галеры «Десна». В их числе появился и всесильный властитель юга, князь Потемкин-Таврический. Фельдмаршал, видя общий интерес, стал рассказывать:

– Я прогуливался по палубе на корме и вдруг услышал, как прямо подо мной к галере пристала лодка. Я, разумеется, решил, что это кто-то из соседей прибыл, и стал ждать, что гость поднимется на палубу. Но тут сообразил, что в этом месте, где я стоял, не было ни лестницы, ни сходен, и лодки тут никогда не пристают. Я насторожился, и как раз в это время через борт перелезли два человека. Оба молодые, крепкие. И оба, не обращая на меня никакого внимания, направились в середину судна, где находятся апартаменты императрицы. Однако я их не пропустил. Остановил переднего и строго спросил, кто он таков. Вместо ответа тот выхватил пистолет. Признаться, я растерялся – ведь со мной была только моя шпага. Но тут на помощь мне пришел молодой человек, товарищ вот этого почтенного американского господина. Правда, у него тоже не было пистолета, у него, как потом выяснилось, не было вообще никакого оружия. И что же он сделал? Нипочем не догадаетесь! Там неподалеку стоял лакей с подносом, на котором были бокалы с шампанским. И этот молодой человек – ах да, его зовут Френдли! – выхватил у лакея поднос и запустил его прямо в лицо злодею. Тот выстрелил в американца, но промахнулся. Зато я не промахнулся! Я успел выхватить шпагу и пронзить ею мерзавца!

– Отлично, ваше сиятельство! – воскликнул Дмитриев-Мамонов. – Именно так я поступил с другим негодяем, который был здесь, на корме.

– А что, были и другие? Так вот, я пронзил одного мерзавца, а мистер Френдли готов был схватить второго, но тот кинулся к борту и прыгнул в воду. Американец тут же прыгнул вслед за ним. Спустя некоторое время он поднялся обратно на галеру и сообщил, что ему не удалось схватить нападавшего – видимо, тот не умел плавать и камнем пошел ко дну. А вот, кстати, и мистер Френдли. Может, он нам еще что-то расскажет.

Действительно, на носу появился «инженер», с него все еще текла вода. Вид у него был мрачный, совсем не такой, как у Петра Румянцева, который по-детски радовался своей победе.

Подойдя к Углову, он с горечью произнес:

– Опять «пустышка». Два трупа. А у тебя как?

– Один мертвый, второй… Давай посмотрим.

Они подошли к тому диверсанту, в которого стрелял Углов. Увы, выстрел оказался метким: неизвестный был мертв.

– И этот готов, – констатировал Дружинин. – Слушай, что это? У тебя кровь! Ты что, ранен?

– Наверное, пустяки, царапина, – ответил руководитель группы.

Однако сам он чувствовал, что голова у него начинает кружиться.

– Идем к врачам, тебя перевяжут, – сказал Дружинин. – А потом обсудим случившееся.

Спустя полчаса, весь обвязанный широкими полосами марли (бинтов в нашем понимании в то время еще не было), Углов лежал в кресле в своей каюте, Дружинин и Ваня сидели рядом.

– Мне кажется, Екатерина должна дать тебе звание фельдмаршала или, по крайней мере, генерала, – заявил Дружинин. – Звание, бриллиантовое кольцо и пару поместий. Ведь если бы не твоя интуиция, нападавшие, скорее всего, беспрепятственно добрались бы до ее покоев и расправились с самодержицей всероссийской.

– Ничего, обойдусь как-нибудь без колец и поместий, – слабо улыбнулся Углов. – Важнее, что императрица уцелела.

– Вот слова истинного подданного! – с важным видом кивнул Дружинин.

– Жаль, что Потемкина здесь нет, – подхватил Ваня. – Он бы тебя одобрил, глядишь, сделал бы и своим адъютантом…

– Ладно, хватит трепаться, – сказал руководитель группы. – Давайте о деле говорить. Скажи, Игорь, какие у тебя соображения о принадлежности нападавших?

– А какие у меня могут быть особенные соображения? – пожал плечами «инженер». – Я видел и слышал то же, что и ты. Эти люди почти не говорили. Пару раз воскликнули что-то неразборчивое – и все. Кто они? Это могли быть немцы, поляки, англичане, русские… Да кто угодно!

– Они почти не говорили, зато отлично владели холодным оружием, – заметил Углов. – А кроме того, они знали планировку корабля, знали, где находится императрица. Обе группы сразу после высадки направились к ее каюте. А это заставляет предположить, что у убийц был сообщник на борту.

– А ведь ты прав! – воскликнул Дружинин. – Действительно, они точно знали, куда идти. Это были хорошо обученные, хорошо мотивированные и дисциплинированные люди. Обрати внимание, они вели себя так же, как в первый раз: при поражении убивали себя. В первом случае нападавший принял яд, теперь бросился в воду, не умея плавать.

– Мне кажется, это исключает версию о польской оппозиции, – задумчиво проговорил Ваня. – Там собрались люди храбрые, гордые – но не слишком хорошо организованные и не самоубийцы.

– Да, пожалуй, ты прав, – согласился Углов. – Покушение организовало какое-то государство, и государство крупное, имеющее опыт таких тайных дел. А это значит, что могут последовать и другие нападения. До сих пор нам удавалось успешно отбивать такие попытки. Но хватит ли у нас сил и дальше?

– Будем надеяться, – кивнул Дружинин.

Екатерина и ее ближайшее окружение даже не заметили факта нападения. Однако спустя короткое время императрица уже знала о случившемся – ей сообщил ее нынешний фаворит Дмитриев-Мамонов, да еще добавил подробностей граф Румянцев. Она вызвала к себе обоих «американцев», вступивших в схватку с врагами, и долго их благодарила. Шутка Дружинина внезапно обернулась правдой: Екатерина подарила «сенатору Корнеру» кольцо, усыпанное бриллиантами, а «инженеру Френдли» – перстень. До поместий и воинских званий, правда, дело не дошло. Но, во всяком случае, репутация «заокеанских гостей» вновь поднялась очень высоко.

Меж тем туман полностью развеялся, словно его и не было, и корабли с прежней скоростью устремились вниз по Днепру. Спустя шесть дней, 12 мая, впереди показался Херсон. Участники вояжа, плывшие на галере «Десна», столпились на палубе. Когда показался город, послышались восхищенные возгласы. Гости ожидали увидеть разрозненные постройки, как в Екатеринославе, а здесь их глазам предстала мощная крепость, рядом великолепные дома знати, а далее – дома простого народа.

Здесь, как и в Кременчуге, императрицу приветствовали пушечной пальбой и звуками оркестра. Высадившись на берег, Екатерина села в богато украшенную открытую колесницу. Рядом с ней сел Потемкин, дававший пояснения. Следуя его указаниям, колесница проехала мимо военных казарм, арсенала и выехала в морской порт. Прочие участники вояжа в каретах и повозках следовали за ней. И вновь послышались удивленные и восхищенные возгласы. Общее впечатление выразил немецкий посол Фицгерберт, заявивший:

– Ваше величество, я потрясен! Здесь, в пустыне, населенной дикарями, вы воздвигли второй Амстердам!

– Это не я, не я! – отказалась от незаслуженной чести Екатерина. – Это все светлейший князь Григорий Александрович, его заслуга!

Восторг гостей можно было понять. Порт, построенный всего лишь за последние два года, производил впечатление вполне обустроенного. На рейде виднелось несколько торговых кораблей из разных стран, в стороне покачивался на волнах военный фрегат, а на верфях виднелись два линейных корабля, готовых к спуску на воду.

Из порта все отправились во дворец, где был дан торжественный обед. Стол потрясал великолепием и изысканностью блюд, здесь было все, что можно увидеть на столах королевских особ в Париже, Лондоне или иной европейской столице. Повара превзошли сами себя. Гости соревновались в здравицах в честь великой императрицы. Особым украшением стола стали модели кораблей из херсонского порта и главного из них – стопушечного фрегата, готового к спуску на воду.

Вечером императрица и гости совершили прогулку по Херсону. Осмотр длился свыше трех часов. Посетили предместья, сады и леса, посмотрели склады с товарами. Когда подъехали к строящейся крепости, императрица вышла из коляски, побеседовала с простыми солдатами и выдала им наградные за хорошую работу. В тот же день, перед тем как отправиться ко сну, она писала губернатору Петербурга графу Брюсу: «Узрели прекрасный город, в месте, где шесть лет назад не было ничего, кроме голой земли».

На другое утро государыня объявила, что Херсон ей так понравился, что она сделает здесь остановку и проведет ряд важных встреч с государственными людьми, сопровождавшими ее в поездке. И действительно, четыре дня она вела переговоры. В частности, состоялись беседы с императором Иосифом, испанским принцем де Линем, русским послом в Турции Яковом Булгаковым и другими государственными деятелями.

В один из этих дней у «сенатора Корнера» также состоялась неожиданная беседа с французским послом графом Сегюром. Случилось это следующим образом.

«Сенатор», который в путешествиях в чужие эпохи больше всего страдал от невозможности сделать обычную атлетическую тренировку, находил единственное утешение – в стрельбе. Поэтому он каждое утро брал пару пистолетов, порох, пули и уходил в какое-нибудь уединенное местечко, чтобы поддержать свою стрелковую форму. В Херсоне такое местечко он нашел близ крепости: здесь можно было стрелять, не опасаясь попасть в случайного прохожего.

В то утро все началось как обычно: «сенатор» выбрал место, поместил на стене мишень (свой носовой платок), отмерил дистанцию в тридцать саженей, сделал первые два выстрела и уже перезаряжал пистолеты, как вдруг услышал за спиной голос, который с легким акцентом произнес:

– Good morning!

– Good morning, – машинально ответил «сенатор», оборачиваясь. До сих пор он не слышал во время вояжа английской речи и полагал, что здесь никто не разговаривает на этом языке. С большим удивлением он увидел перед собой французского посла. Это был сравнительно молодой человек с длинным породистым лицом, в котором проглядывало нечто лошадиное.

– Вы говорите по-английски? – спросил «сенатор Корнер» с удивлением.

– Да, как видите, – ответил француз. – Хотя, как вы, несомненно, заметили, делаю это с ошибками и не совсем правильно. Что делать – практики не так много. Не то что в русском – в нем я за время пребывания в России сделал большие успехи. Надеюсь, я не слишком мешаю вашим упражнениям? Не хотел становиться для вас обузой, просто привык совершать по утрам прогулки и вот забрел в эту часть города. Вы могли бы продолжать стрелять, а в промежутках мы бы немного побеседовали.

– Нет, какая же обуза, помилуйте! – воскликнул хорошо воспитанный «американец». – А мои занятия могут и подождать. Беседа с вами гораздо важнее для меня.

Углов ни минуты не сомневался, что французский граф забрел сюда отнюдь не случайно, он как раз искал встречи с ним, причем в уединенном месте. «Интересно, что ему надо?» – размышлял «сенатор».

– Мне очень интересно беседовать с представителем нового государства, которому моя страна помогла при его рождении, – сказал граф. – Скажите, вы случайно представляете не штат Бостон?

– Бостон вовсе не штат, господин граф, а город, находящийся в штате Массачусетс, – ответил Углов. – Что же до меня, то я представляю соседний штат Нью-Гемпшир, столица которого – город Хартфорд.

– О, простите мое невежество! – воскликнул Сегюр. – Ваша страна так молода, а мы в Европе так мало о ней знаем! Конечно, Бостон – город… А вы, стало быть, из Нью-Гемпшира… И там, стало быть, имеются русские раскольники?

– Мы предпочитаем говорить «старообрядцы». Наши предки переселились в Америку еще в начале века, при императоре Петре, который устраивал на почитателей истинной веры жестокие гонения.

«Это он мне экзамен устраивает, – мелькнуло в голове «сенатора». – Проверить хочет».

– Да-да, конечно! – зачастил граф. – И вы, и ваши товарищи, стало быть, прибыли на родину своих предков, чтобы изучить методы управления императрицы Екатерины?

– Да, мы видим очевидные успехи императрицы, как внутри страны, так и вовне. Видим сильную армию, отличный флот, города, возникшие на голом месте, сады… А потому хотели узнать, как таких успехов достичь можно. Узнать новые способы управления.

– Понятное желание, и весьма похвальное! А нет ли… не давал ли вам конгресс поручения установить с императрицей Екатериной отношений союзнических? – осторожно поинтересовался француз.

– Ах, так вот что вас интересует! – воскликнул «сенатор Корнер» с заметным облегчением: смысл разговора, затеянного французским послом, стал ему вполне понятен. – Вы беспокоитесь, не станет ли Америка союзницей России? А если даже и станет – вам-то что?

– Как – что? – удивился Сегюр. – Такой союз весьма сильно задевает французские интересы. Он значительно усиливает нашего давнего врага – Англию.

– Вот те на! При чем тут Англия? Наше государство никак не может вступить с ней в союз, ведь Англия и наш враг.

– Да, конечно, и потому наш король первым приветствовал мятеж… то есть бунт… то есть справедливое возмущение жителей американских колоний Великобритании. И наш флот помогал вам в Войне за независимость. Англия – наш общий враг. А императрице Екатерине – друг и господин. Великая Екатерина давно находится в подчинении у английских послов. Она постоянно берет у них деньги, к настоящему времени ее долг достиг полумиллиона фунтов стерлингов.

– Вот как? – изумился Углов. – Но может быть, вы заблуждаетесь? Или… слегка преувеличиваете? Посмотрите, какое великолепие окружает императрицу! Как быстро растут новые города на завоеванных землях! Как строится флот! Ресурсы императорской казны кажутся поистине неисчерпаемыми! Зачем же государыне занимать? Да еще у иностранцев!

– То есть вы хотите сказать, что я вас обманываю? – усмехнулся граф. – Ничего, я не обижаюсь, обман – это мое ремесло как дипломата. Однако сейчас я говорю чистую правду. Екатерина – должница Англии, зависит от нее, и вся ее политика строится в угоду английским интересам. Однако вы задали несколько важных вопросов. Извольте, я на них отвечу. Зачем императрица так много занимает денег, спрашиваете вы, когда ее казна полна и дела идут блестяще? Но разве вы не видите, что весь этот блеск – чистый обман? Императрица пускает пыль в глаза всей Европе, причем пыль эта – золотая. Казна ее отнюдь не ломится от денег – она пуста. Торговля России идет плохо, налоги тоже собираются с трудом. А между тем Екатерина не умеет экономить и никогда не умела. Она начала брать деньги у английских послов, еще когда не находилась у власти. Это были деньги под будущую власть, будущий переворот.

– То есть вы хотите сказать, что посол сэр Мюррей давал деньги в расчете на то, что царица Екатерина убьет своего мужа императора Петра? Давал деньги на убийство? Финансировал государственный переворот?

– Совершенно верно, мой дорогой сэр, совершенно верно! Именно так все и было! И посол Мюррей давал, и все его преемники, включая сегодняшнего посла Фицгерберта. Вы поглядите, как важно он держится в свите императрицы! Всегда сидит за столом по правую руку от нее. Он здесь – настоящий господин. Сейчас посол занят тем, чтобы побудить Екатерину начать новую войну с Турцией. Англичане хотят добить слабеющую Османскую империю, чтобы захватить контроль над проливами, а заодно весь Ближний Восток.

– Проливы? Ну, уж тут вы точно ошиблись! Я разговаривал с князем Потемкиным – а вы знаете, каким влиянием он пользуется при дворе, – и князь определенно высказался в том смысле, что императрица мечтает овладеть проливами и обеспечить выход русского флота в Средиземное море. Русский флаг над древним Константинополем – вот его мечта!

– Ну и пусть мечтает, сколько душе угодно! – рассмеялся Сегюр, демонстрируя отличные белые зубы. – Он будет мечтать, а англичане – получать. Помяните мое слово: сколько бы побед ни одержали русские воины над турками, результаты этих побед достанутся совсем не им, не России.

– Вы говорите чудовищные вещи… – упавшим голосом признался «сенатор Корнер».

– Рад, что смог открыть вам глаза на некоторые явления, – с легким поклоном произнес француз. – В связи с этим не могу не заметить, что мне кажется несколько странным ваше желание чему-то научиться у императрицы Екатерины. На мой взгляд, у нее можно научиться только одному – умению создавать отличное впечатление о своей особе, кружить головы и, как я уже говорил, пускать пыль в глаза. Все ее достижения – миф.

– Однако за столом, в присутствии государыни, вы говорите совсем иное, – заметил «сенатор».

– Да, мне приходится лукавить, что поделаешь, – развел руками Сегюр. – Я уже говорил, что умение гладко и вежливо обманывать – высшее искусство дипломата. Что же касается вашего желания перенимать опыт других стран, то оно весьма похвально. Раз уж вам так хочется перенять чей-то опыт государственного управления, то я рекомендовал бы обратить внимание на мою родину. Уж если можно найти разумно устроенное государство, то это, конечно, Франция под управлением Людовика XVI! Конечно, сейчас моя страна не так могущественна, как при прадеде нынешнего короля, великом Людовике XIV, но все равно она может считаться образцом во многих отношениях. Налоги собираются вовремя, образованные сословия обожают монарха, простой народ покорен… Чего еще желать?

– Да, действительно, желать больше нечего, – ответил «Корнер». – Скажите, а ваша тюрьма, знаменитая Бастилия, стоит крепко?

– Конечно! – воскликнул граф. – Эта тюрьма – настоящая крепость! Но почему вы спрашиваете?

– Ну, мне почему-то показалось, что она может вскоре упасть. Года этак через два…

– Бастилия? Что за странные идеи приходят вам в голову! Однако я слишком злоупотребляю вашим вниманием, так вы совсем не сможете закончить вашу тренировку, а я слышал, что для вас, американцев, умение метко стрелять – то же самое, что для нас умение хорошо танцевать и владеть шпагой. Теперь, когда вы успокоили меня насчет ваших намерений и я понял, что Америка не собирается устанавливать союз с Россией, я могу вас покинуть. Всего хорошего, уважаемый сэр!

И французский посол, отвесив изящный поклон, скрылся за деревьями парка.

18 мая путешествие возобновилось. Кортеж императрицы переправился на другой берег Днепра. Здесь кончались владения князя Потемкина и начиналась Таврическая область. На правом берегу реки государыню встретил губернатор области Каховский и татарский князь Мамут-бей с сотней своих соплеменников. Все они выражали преданность великой Екатерине и готовность защищать ее от любых нападений. Одновременно с другой стороны подъехали три тысячи казаков – их прислал вездесущий Потемкин. Он рассудил, что преданность татар – вещь замечательная, но лучше положиться на проверенные войска. Татары и казаки сопровождали кортеж во все время пути по Крыму, показывая то и дело свое искусство джигитовки.

Первую остановку сделали у Каменного моста, не доезжая Перекопа. Здесь для императрицы был устроен путевой дворец, а участники кортежа ночевали в походных шатрах. Это было, конечно, непривычно для иностранных послов и вельмож, Но изысканность поданных блюд искупила простоту обстановки.

Утром переехали Перекоп. Императрице показали тринадцать образцов соли, добываемой в этих местах, а на Перекопских воротах, по распоряжению Потемкина (он по-прежнему сопровождал кортеж), была сделана надпись: «Предпослала страх и принесла мир».

После Перекопа начали встречаться татарские деревни с минаретами и ветряными мельницами. С полей при приближении экипажей взлетали множество журавлей и перепелов, разбегались огромные дрофы, не умеющие летать. Здесь же бродили «корабли пустыни» – верблюды. То и дело попадались курганы – свидетели древности.

Кортеж приближался к древней столице крымских ханов – Бахчисараю. В десяти верстах от города его встретила конница, составленная из татарских мурз, в две тысячи человек. При виде татар, с визгом носившихся вокруг кареты, император Иосиф начал проявлять беспокойство.

– А что, если эти ваши новые подданные вдруг вспомнят свои прежние привычки, захватят в плен двух императоров и доставят их турецкому султану? – спросил он. – Причем еще хорошо, если доставят живыми…

– Не извольте беспокоиться, ваше величество, – поспешил утешить его губернатор Крыма Каховский. – Хотя конница и татарская, командует ею наш русский полковник Иван Горичев.

Однако эти слова лишь немного успокоили австрийского императора. Окончательно он воспрял духом, когда при въезде в Бахчисарай кортеж приветствовали лучшие полки русской армии, расположенные в Крыму, – Екатеринославский, Троицкий и Старосельский.

Но вот перед императрицей открылась древняя столица татарских ханов – Бахчисарай. Карета Екатерины въехала в узкую улочку, на которой находился ханский дворец. Надо было преодолеть крутой спуск к реке Чурук-Су.

Внезапно что-то испугало могучего коренника. Он заржал, взвился на дыбы – и помчался вперед, прямо под гору. Его испуг передался пристяжным, и они тоже закусили удила. Тяжелая карета, подпрыгивая на неровной брусчатке, наращивая скорость, летела вниз. В любую минуту одно из колес могло задеть за камень или за угол дома и отлететь, а сама карета – развалиться на части. Царский кучер растерялся и не мог сдержать лошадей. Катастрофа казалась неминуемой.

И тут мчавшуюся карету догнал один из казаков конвоя. На полном скаку он перепрыгнул со своего коня на испуганного коренника, повис на нем и начал гладить его шею, что-то шептать ему на ухо. Могучий конь сбавил бег, пошел тише, еще тише – и наконец встал. До узкого моста через реку оставалось всего несколько метров, а этот мостик на полном скаку карета точно не преодолела бы.

Герой неловко слез с коня, пошатываясь, отошел в сторону. К нему тотчас кинулись офицеры, и среди них – сам повелитель Крыма князь Потемкин. Он похлопал казака по плечу и подвел его к карете императрицы. Екатерина, открыв дверцу, ласково приветствовала своего спасителя, спросила его имя и вручила золотой перстень, усыпанный бриллиантами.

«Инженер Френдли», который верхом сопровождал карету императрицы и в начале эпизода находился позади кареты, а потому не успел сам остановить испуганного коня, наблюдал всю эту сцену. Когда героический казак отошел в сторону и движение возобновилось, он отыскал в толпе «сенатора Корнера» и тихо спросил:

– Ну, и что ты обо всем этом думаешь?

– Внешне все выглядело как случайность, – так же тихо ответил сенатор. – Но ведь мы с тобой не верим в случайности, верно? Кто-то из толпы мог специально испугать коня или метнуть в него что-то острое…

– Я все время ехал чуть позади кареты и внимательно следил за происходящим, – сказал «инженер». – И я не заметил ничего подозрительного. Может, у нас с тобой уже паранойя развилась после первых двух покушений?

– Может, конечно, и паранойя, – кивнул сенатор. – Но я бы из этого случая сделал бы знаешь какой вывод?

– Догадываюсь: нам надо еще усилить бдительность.

Между тем кортеж продолжал движение к дворцу. Миновали крохотную площадь, пошла другая улица. Путники только успевали вертеть головами – столько всего удивительного было вокруг. Все лавочки и кофейни были открыты, виднелись свисавшие с балок ковры, выставленные на продажу ткани, кувшины, кинжалы, в воздухе носился аромат сваренного кофе.

– Мне кажется, я попал куда-то в глубину Персии! – признался Екатерине император Иосиф. – А может, даже в Индию! Все как в сказке! Или знаете, на что еще похоже это место? На Геную, итальянскую Геную!

Императрица ничего не ответила, но лицо ее озарилось довольной улыбкой.

Но вот, наконец, спутники добрались до дворца ханов. Служители одну за другой распахивали перед Екатериной украшенные затейливой вязью двери. Она проходила по залам, полы которых были украшены мозаикой, мимо фонтанов, ванн… В большом зале по стенам змеилась надпись на арабском языке. Екатерина приказала ее перевести. Привели переводчика, и тот прочел: «Что бы ни говорили клеветники и завистники, ни в Испании, ни в Дамаске, ни в Стамбуле не найдешь ничего подобного». Императрице понравилась столь высокая оценка дворца, который теперь стал ее собственностью.

Было решено, что на ночь сама императрица и ее фрейлины расположатся в большом зале и прилегающих комнатах, а прочие участники кортежа – в серале и других помещениях. С наступлением темноты горы, окружающие Бахчисарай, и дома самого города украсились огнями иллюминации. Во дворе дворца были расставлены столы, и прошел ужин под открытым небом. Князь Потемкин произнес за ужином вдохновенную речь.

– В этих чертогах, – сказал он, указывая на строения дворца, – несколько лет тому назад злейшие враги вашего императорского величества на подданных своих налагали цепи. А ты, премилосердная, в тех же самых чертогах осыпаешь их милостями и наградами. Кто из смертных может сравниться с тобой, единственная в мире царица?

Ясно было, что сравниться не может никто, и императрица осталась весьма довольна.

Наутро Екатерина со свитой посетила Успенский монастырь и необычное место – пещерный город Чуфут-кале, расположенный близ Бахчисарая, и с удивлением осматривала пещеры, где когда-то жили неизвестные древние люди.

22 мая кортеж отправился дальше, в Инкерман, близ Севастополя. Здесь, в бывшем греческом поселении, от которого ныне остались одни руины, был устроен пышный обед. Он проходил в самом высоком месте Инкермана, на горе Каламит. Потемкин вновь поразил всех: в разгар обеда внезапно раздвинулся занавес, и открылся вид на лежащую внизу бухту Ахтияр. В бухте виднелись три линейных корабля, двенадцать фрегатов и два десятка более мелких судов. А на другом берегу бухты раскинулся город с белоснежными домами, пристанями. Это был Севастополь. Грянул залп, и на мачтах всех кораблей поползли вверх флаги. Все были потрясены.

После обеда путешественники сели в шлюпки и через бухту отправились в новую гавань русского флота. По пути Екатерина внимательно оглядела бухту и город и отметила, что он расположен весьма удачно. Кортеж пристал к Графской пристани (названной так в честь первого командующего Черноморским флотом графа Войновича, который во время строительства города каждый день приставал в этом месте). От пристани по великолепной лестнице из тесаного камня Екатерина поднялась к построенному для нее дворцу. Хотя императрица не любила лестниц, но эта ей понравилась, и она не уставала повторять, что всем этим великолепием обязана светлейшему князю Потемкину.

Обед, как и накануне, был дан на открытом воздухе, рядом с дворцом. Во время обеда свой доклад о строительстве города императрице представил офицер Дмитрий Сенявин, будущий великий флотоводец. Он был допущен к руке Екатерины.

Вечером гостям был показан «военный спектакль»: на северной стороне был устроен городок, который солдаты на глазах зрителей «взяли штурмом» и подожгли. В городке было заложено немало пороха, так что взрывы следовали один за другим.

В тот вечер перед сном Екатерина писала письмо своему другу, барону Гримму. В нем, в частности, она высказала свое мнение о новой гавани русского флота – Севастополе: «Здесь, где тому назад три года ничего не было, я нашла довольно красивый город и флотилию. Гавань, якорная стоянка и пристань хороши от природы. Надо отдать должное князю Потемкину, что он во всем этом обнаружил величайшую деятельность и прозорливость. Даже император Иосиф не удержал слов восхищения и предвещал этому месту великую будущность».

Казалось, после всех увиденных в эти дни чудес императрицу уже нельзя ничем удивить, однако фантазия Потемкина была неистощима. На другой день он повез Екатерину и часть ее свиты в свое имение, расположенное в Байдарской долине. Красота гор, ручьев и лесов поразила путешественников. А когда через Байдарские ворота они поднялись на вершину Фороса и оттуда любовались панорамой южного берега Крыма, их восторгу не было предела.

Здесь, в имении Потемкина, Екатерину ждал еще один сюрприз, уже не природный. Навстречу ей выехала целая рота красавиц, сидящих верхом на отличных конях и вооруженных ружьями. Это была рота амазонок, составленная из знатных гречанок. Все они были в юбках малинового бархата, зеленых куртках и белых тюрбанах со страусовыми перьями. Екатерина умилилась и послала капитану роты Елене Сарандовой бриллиантовый перстень на память.

Обед был накрыт вновь под открытым небом на поляне, окруженной вертикально поставленными гигантскими камнями – менгирами. Потемкин рассказал императрице, что ученые исследовали эти камни и открыли, что их возраст превышает три тысячи лет и что самый большой менгир весит более шести тонн. Но даже ученые не могли сказать, кто и как смог доставить сюда эти гигантские камни и откуда их взяли.

Участники кортежа как раз занимались тем, что оживленно обсуждали эту тайну, когда на дороге, ведущей из Севастополя, показался всадник. Он мчался изо всех сил, погоняя лошадь. Дружинин, Углов и Ваня Полушкин первыми заметили гонца (а в том, что это именно гонец и что везет он какие-то тревожные новости, у них не было сомнений) и внимательно следили за ним. Всадник подскакал к лагерю и стал кого-то разыскивать глазами. Заметив князя Потемкина, он кинулся к нему. Трое друзей уже были рядом и слышали каждое слово.

– Ваше сиятельство, – воскликнул гонец, – случилось нечто чрезвычайное! В море, западнее Севастополя, ближе к Евпатории, замечен турецкий флот!

– Что?! – вскричал наместник Новороссии. – Что за флот? Сколько кораблей?

– Три линейных корабля и три фрегата, – доложил гонец. – Кроме них были и малые суда.

– Близ Севастополя? Они что же, собирались войти в бухту? Или проводили разведку?

– Нет, ваше сиятельство, не похоже ни на то, ни на другое. Я, может, неточно выразился, сказав, что сие произошло близ Севастополя. Если в точности, то было вот как. Командующий флотом граф Войнович приказал сегодня с утра произвести учения, и для оного действия корвет «Успешный» и два фрегата, «Цесаревич» и «Храбрый», вышли в открытое море. Они совершали маневры, постепенно удаляясь в западном направлении, и скрылись из виду. Но спустя два часа, ранее срока, отпущенного для маневров, корабли спешно вернулись в бухту. Капитан корвета лично прибыл к графу и доложил, что в море они встретили турецкую эскадру, шедшую от наших берегов в открытое море. Поскольку сейчас Россия находится в мире с Оттоманской империей и поскольку турки уходили от нашего берега, командир корвета (а он был старший в этой группе судов) не стал атаковать неприятеля, а ограничился тем, что вывесил сигнал: «Почему приблизились к нашим берегам?» Но турки ничего не отвечали, продолжали уходить и со временем скрылись в направлении Трапезунда. Командир корвета полагает, что они предприняли что-то вроде разведки, чтобы проверить состояние наших укреплений и нашего флота. А убедившись в бдительности русских моряков, поспешили убраться.

– Ну, и что адмирал? – спросил Потемкин.

– Граф Войнович по размышлении согласился с заключением капитана корвета. А поскольку сейчас в Севастополе пребывает ее величество, он решил выслать в море три группы кораблей, по два в каждой группе. Они должны крейсировать вдоль побережья, не допуская неприятеля до крымских земель. В случае если турки опять появятся и решатся приблизиться к нашим берегам, адмирал приказал нашим капитанам немедля атаковать неприятеля, а второй корабль выслать за подкреплением. Таким образом, в настоящее время весь берег, от Евпатории на западе до Судака на востоке, закрыт от врага.

– А Феодосия? Государыня намерена завтра продолжить путешествие и двинуться в сторону этого города…

– В Феодосии, насколько известно графу Войновичу, есть своя группа кораблей для охраны императрицы, и он уже послал туда гонца, чтобы эти корабли вышли в море и несли дежурство возле берега.

– Разумно, весьма разумно, – одобрил Потемкин. – Вижу, что адмирал Марко Иванович поступил совершенно правильно. Ладно, мичман, вы можете ехать обратно. Скажите адмиралу, что я одобряю его действия.

Гонец отдал честь, сел на своего коня и пустился в обратный путь. Потемкин, видимо успокоенный, повернулся, чтобы вернуться к шатру императрицы и присоединиться к общему веселью, но тут дорогу ему преградили трое «американцев».

– Мы слышали доклад этого офицера, – без обиняков заявил «сенатор Корнер». – Скажите, вы намерены известить государыню об этом тревожном известии?

– Государыню? Зачем? – удивился Потемкин. – Вражеский флот спешно покинул воды Крыма и вряд ли еще вернется. Угроза миновала. Зачем же тревожить ее величество?

– А затем, что, по нашему мнению, угроза далеко не миновала, – заявил «инженер». – Ваше сиятельство, вспомните все нападения, которым подвергалась императрица за время своего путешествия. Это просто счастие, что ни одно из этих покушений не достигло цели. Весьма вероятно, что источником оных нападений было как раз турецкое правительство. И вот оно вновь демонстрирует враждебные намерения. Никто не знает, с какой целью вражеская эскадра подходила к нашим берегам. А что, если это была просто разведка, и они придут еще, в усиленном составе?

– Может быть и другое, – вступил в разговор Ваня. – Турки могли подходить к удаленному от Севастополя берегу, чтобы скрытно высадить десант. И сейчас этот турецкий десант продвигается в глубь Крыма, чтобы устроить засаду где-то на дороге, по которой будет ехать ее величество.

– Мы считаем, что вам следует сообщить императрице об этом происшествии, – вновь заговорил «сенатор». – Пусть ее величество сама, со свойственным ей умом, решит, что делать. Кроме того, надо выслать отряд казаков или даже несколько отрядов, чтобы осмотреть побережье и выяснить, состоялась ли высадка турецкого десанта или это одни наши напрасные тревоги.

– Я рад, господа, что в вашем лице ее величество находит таких надежных защитников, – произнес князь Потемкин. – Однако не кажется ли вам, что вы напрасно опасаетесь? Хотя… – Тут он задумался. Умение быстро анализировать ситуацию, оценивать положение и находить правильное решение, чем всегда славился наместник юга, пришли ему на помощь и здесь. Князь встряхнул головой и произнес: – А впрочем, возможно, вы отчасти и правы. Извещать императрицу об этом происшествии я все-таки не буду. А вот казаков на осмотр берега вышлю. Спасибо за подсказку.

– Мы рады, что вы приняли такое решение, – сказал «Корнер», – и хотели бы присоединиться к одному из этих отрядов. А именно к тому, который будет осматривать берег возле Евпатории. Мне кажется, если высадка была, то она могла произойти здесь.

– Почему вы так в этом уверены? – спросил Потемкин.

– Просто догадка, наше чутье на опасность.

Не могли же оперативники сказать князю, что берег возле Евпатории интересовал их потому, что спустя 70 лет именно здесь высадились на берег Крыма турецкие и английские войска!

– Хорошо, – согласился Потемкин. – Я распоряжусь, чтобы вам выдали хороших коней и включили в состав отряда.

И князь, минуя шатры, где продолжалось веселье, направился к стоянке казаков. Кликнул двух есаулов, командиров казачьих сотен, и отдал им приказания. Один должен был осмотреть берег к северу от Севастополя, а другой проехать дальше к северу, в направлении Евпатории. С этим вторым отрядом и должны были ехать трое друзей.

Потемкин познакомил их с командиром сотни. Это был человек средних лет, высокий, статный. Звали его Сергей Муравьев. Было заметно, что он заботится о своей внешности – об этом говорили его тонкие, лихо подкрученные усики. Вместе с тем уверенность, с которой есаул держался в седле, точность приказаний, которые он отдавал своим подчиненным, говорили об умении руководить сотней.

День уже клонился к вечеру, когда сотня казаков, не привлекая внимания императорского кортежа, выехала из лагеря и отправилась на север. Следуя козьими тропами, а иногда и вовсе без тропы, казаки объехали стороной Севастополь, пересекли дорогу на Бахчисарай и, перейдя вброд речку Кача¸ двинулись вдоль берега моря. Теперь они ехали не слишком быстро и внимательно вглядывались в прибрежный песок, в землю. Дождя в этот день не было, так что следы высадки – если она произошла – должны были сохраниться. Солнце давало все меньше света, но различить детали еще можно было.

Так они проехали около двух часов. Береговая линия плавно изгибалась, все так же стремясь на север, в сторону Евпатории. Перешли вброд еще одну реку, Альму. Становилось все темнее, и всем в голову приходила одна и та же мысль – что сегодня они, скорее всего, ничего не найдут и надо будет останавливаться на ночлег, чтобы возобновить поиски на следующий день.

Внезапно «инженер», ехавший во главе отряда, резко остановился. Казак, скакавший рядом с ним, окликнул есаула:

– Ваше благородие! Никак следы!

– Точно, следы! – послышались еще голоса. – И вот тут, и тут! А вот здесь – смотри, сколько!

Казаки спешились и, оставив коней в одном месте, обошли сотню метров береговой линии. Песок и глина рассказали им, что здесь на берег Крыма высадилось несколько десятков человек с конями. Вряд ли их была сотня – скорее, человек двадцать-тридцать. Отсюда они направились в глубь полуострова.

Есаул подошел к троим друзьям.

– Ну, что делать будем, господа? – спросил он. – Турки точно здесь высадились, это мы теперича знаем. И высадились недавно – там ребята кучу навоза нашли, так он еще теплый. Будем мы их сейчас преследовать или утра дождемся? Надо бы, конечно, сейчас, пока они далеко уйти не успели. Но в темноте мы следов не увидим, наугад ехать придется. Как бы в сторону не забрать, не потерять басурман. Что думаете?

Оперативники переглянулись, и Углов, как старший, ответил за всех:

– Скажи, есаул, как, по-твоему, куда басурмане отсюда двинуться должны?

– Не знаю, – честно ответил командир.

– Зато я знаю. У них цель – найти лагерь ее величества императрицы и убить ее. Планы императрицы им, очевидно, известны. А планы такие: завтра с раннего утра кортеж должен вернуться в Бахчисарай. Поедут они другой дорогой, через Мекензиевы горы и Дуванкой. Места там дикие, лесные, самое лучшее место, чтобы засаду устроить. Вот туда, к Мекензиевым горам, наши незваные гости и направились, там их искать надо. Так что следы их нам теперь ни к чему. Можно ехать так быстро, как можем. Ночи теперь, как я помню, лунные?

– Так точно, луна в первой трети, – кивнул есаул.

– Этого света нам, думаю, хватит. Так что прикажи своим людям по коням, и поехали на восток. В пути надо соблюдать тишину, чтобы себя врагу не выдать. Их мало, драться они с нами не станут. Но если услышат – рассеются по степи, по лесам, затаятся, и кто-то из них может свое злодейство исполнить. Люди там, я полагаю, все ушлые, бывалые, янычары турецкие, так что надо быть настороже.

Есаул подумал минуту, потом кивнул и отдал команду казакам. Те вновь оседлали коней и двинулись вперед. Маленький отряд преодолел прибрежную полосу, заросшую густым кустарником, и затем поехал быстрее. Впереди ехал сам есаул с двумя наиболее опытными казаками – они лучше знали дорогу.

Первый час ехали шагом – окружавшая их густая тьма не позволяла двигаться быстрее. Затем над краем степи показалось холодное зарево – это всходила луна. Сразу стало лучше видно, и казаки перешли на рысь. Кругом простиралась холмистая степь, здесь можно было ехать быстро, особенно казакам, привыкшим ездить без дорог.

Вновь перешли Качу. Луна поднималась все выше, и в ее холодном свете впереди показались черные вершины, покрытые лесом. Это были Мекензиевы горы. Внезапно казак, скакавший впереди, остановился и позвал есаула:

– Ваше благородие! Вон они! Ей-богу, они!

– Где? – нетерпеливо спросил есаул.

– Да вот же! Разве не видите? Далеко, правда, версты три будет. Считай, они уже возле самых гор. Так и не видите?

Однако никто, кроме этого глазастого казака, пока не видел диверсантов. Сотня поехала дальше. Хотя никто не отдавал такой команды, но кони все ускоряли бег – видимо, им передалось нетерпение, овладевшее людьми. Ехали молча – в ночной тишине звуки разносились далеко, и казаки боялись, что враги услышат погоню. Даже кони, казалось, прониклись этими чувствами своих хозяев – ни один не заржал.

Примерно минут через двадцать, когда луна вновь показалась из-за туч, есаул тихо воскликнул:

– А вот теперь и я вижу! Вон они!

Трое оперативников тоже разглядели диверсантов. Их было два десятка, а может, чуть больше – в темноте было трудно сосчитать. Пока они еще не догадывались о погоне, но это должно было вот-вот случиться.

Группа приблизилась вплотную к подножью гор. Там, в неширокой долине, протекала река Бельбек. Левее, верстах в трех, тускло светились огоньки – там находилась деревня Дуванкой. Есаул хлестнул коня и негромко приказал:

– Вперед, быстрее!

Оперативники поняли его замысел: командир сотни рассчитывал захватить врага на переправе, это был бы удобный момент. Однако в ту самую минуту, когда казаки ускорили бег своих коней, те заметили погоню. Впереди послышалась гортанная команда, и несколько турок соскочили с коней и залегли, остальные поспешно спустились к воде и стали переправляться на другой берег. Оставшиеся зарядили ружья, и тишину ночи прорезал залп. Стреляли они метко: двое казаков, мчавшихся впереди отряда, свалились на землю, еще под одним пала лошадь. Но сотня все так же неумолимо приближалась к реке. Противники успели дать еще один залп, и снова несколько казаков упали на землю. Но тут сотня уже достигла переправы. Лязгнули, скрещиваясь, казачьи сабли и турецкие ятаганы, и в секунду все было кончено: оставленные для защиты переправы враги лежали мертвыми, а сотня спешно переправлялась на другой берег. Навстречу ей из кустов снова грянули ружья – уже не шесть, а все пятнадцать. Теперь потери были серьезнее – уже семь или восемь казаков рухнули в реку. Но передние уже выбирались на другой берег.

Больше стрельбы не было – турки не рискнули давать решающий бой. В чаще раздался топот копыт, и все стихло – они скрылись в лесу. Есаул приказал десятку казаков остаться на берегу Бельбека и собрать тела убитых казаков – негоже им было лежать здесь, словно никому до них не было дела. Остальная часть отряда продолжила преследование. Однако теперь о быстром продвижении нечего было и думать – густой лес давал возможность ехать только шагом. А вскоре казакам пришлось вообще спешиться и вести коней в поводу. Время от времени они останавливались и прислушивались и тогда слышали где-то впереди треск ломаемых ветвей и топот копыт. Это означало, что они правильно идут по следу.

Между тем уже начало светать, восточный край неба постепенно светлел, звезды гасли. Углов догнал есаула и сказал:

– Слушайте, господин Муравьев, мы делаем ошибку. Что, если турки разделились и впереди нас идет только часть их отряда? А вторая часть, главная, ушла в сторону, чтобы скорее выбраться из леса и мчаться навстречу кортежу императрицы? Ведь их задача, как мы ее понимаем, – не уйти от нашей погони, а напасть на ее величество!

– Вы полагаете? – озадаченно спросил есаул. – А ведь верно, так может быть!

– Давайте и мы разделимся! – поддержал товарища Дружинин. – Пусть часть отряда продолжит преследование, чтобы турки ни о чем не догадались. Другие же пойдут направо и налево. Правее нас, примерно в четырех верстах, проходит дорога на Севастополь. Туда надо направить небольшую группу – так, на всякий случай. А основные силы должны идти левее, где пролегает тропа на пещерный город Эски-Кермен и далее в Байдарскую долину. Именно этой дорогой, насколько я помню, собирался сегодня следовать кортеж. Там турки и будут делать засаду.

– Правильно говорите, господин иностранец! – заключил есаул. – Ребята, слушай мою команду…

Спустя минуту три группы казаков разошлись в разных направлениях. Трое оперативников пошли с основной группой, в которой осталось полсотни казаков. Следуя вдоль склона горы, они спустя час выбрались на свободное от леса место. Уже совсем рассвело, вскоре должно было подняться солнце. В свете начавшегося дня казаки увидели слева долину Бельбека, а справа уступами уходили вверх поросшие кустами холмы. По ним, то появляясь, то пропадая, вилась тропа, и далеко, у самой вершины холмов, мелькали фигурки десятка всадников.

– Вот они! – воскликнул есаул. – Вперед, ребята! Коней не жалеть!

И полусотня бросилась в погоню. Ехать в гору вскачь не получалось, но казаки старались вовсю, и расстояние между ними и преследуемыми стало сокращаться. Потом турки скрылись за гребнем горы и исчезли из виду. Но когда казаки, в свою очередь, достигли гребня, то снова увидели врагов, спешно спускавшихся в ущелье. Теперь они могли пустить своих коней в галоп, что и сделали. Вскоре уже было видно, что во главе вражеского отряда скачут два человека: один – в темно-зеленом тюрбане и такого же цвета бешмете – и второй – в темном камзоле и треуголке.

Вражеский отряд достиг очередного гребня холмов и снова исчез из виду. А когда казаки доскакали до вершины и увидели их, Дружинин сразу обратил внимание, что человека в треуголке нет. Только что был во главе отряда, а сейчас его там не было. И вообще нигде не было – словно сквозь землю провалился.

– Видал? – крикнул Дружинин Углову, приблизившись к нему. – Один главарь исчез!

– Да, это был главарь, я тоже так думаю, – ответил руководитель опергруппы. – Причем это, скорее всего, европеец.

– С ним связана вся загадка этих покушений! – добавил Ваня. – Его надо поймать во что бы то ни стало!

Углов кивнул в знак того, что согласен с товарищем, и подъехал к есаулу:

– Видели, один главарь исчез? Мы втроем отправимся за ним. Может, он вообще у них главный. Постараемся взять живым. А вы продолжайте преследование отряда. У вас ведь другая задача – защитить ее величество.

Есаул кивнул в ответ, и трое друзей притормозили коней, сразу отстав от отряда. Впрочем, их это не беспокоило. Сейчас спешить не следовало, нужно было точно определить направление, в каком мог скрыться враг.

– Смотри, турки скачут на восток, к дороге, – сказал Дружинин. – Значит, наш главный шпион мог поехать или на юг, к Эски-Кермену, или свернуть на запад, в лес.

– Но на западе нет ни одного ущелья, никакой складочки, где он мог бы скрыться, – ответил Углов. – Да и на юге я ничего такого не вижу…

– Как же ты не видишь? – возразил Ваня. – Вон же она, складка. Неглубокая, но всаднику укрыться можно.

– А ведь верно! – воскликнул Дружинин. – Глазастый ты, Иван! Поехали туда. Только вниз, в овраг, спускаться не будем. Если он там, мы его и сверху увидим. А если где в стороне затаился – тоже увидим. Ты, Ваня, по сторонам смотри – на твои глаза у нас главная надежда.

Оперативники тронули коней и поскакали на юг. При этом они непрерывно осматривали местность во всех направлениях, прямо-таки прочесывали ее глазами.

Проехали так сто метров, двести, триста… как вдруг Ваня воскликнул:

– Вон же он!

– Где?! – в один голос вскричали его спутники.

– Вон там, в боковом овражке!

Углов и Дружинин взглянули в указанном направлении – и лишь теперь, после подсказки товарища, различили фигуру в темном плаще, прильнувшую к камням внизу, рядом, за соседним камнем, лежал конь, словно собака.

– Ага, вот он, гад, бери его! – крикнул Углов, и трое оперативников, сорвавшись с места, поскакали на врага.

Лазутчик понял, что обнаружен, мигом вскочил на коня и помчался прочь. Началась дикая скачка по горам. Конь под вражеским шпионом был хорош, но и под тремя друзьями были настоящие донцы. Враг метался из стороны в сторону, стараясь оторваться от погони, но это ему не удавалось.

Постепенно все четверо приближались к стене леса, видимо, враг надеялся как-то укрыться там. Однако этой его надежде не было суждено сбыться. Когда до леса оставалось каких-то двести метров, конь под турецким шпионом вдруг споткнулся и захромал. Возможно, нога его попала в кротовью яму или в промоину, или он просто оступился – неизвестно, но только идти в полную силу он уже не мог.

Поняв, что конь ему больше не поможет, человек в треуголке соскочил на землю и бегом кинулся к лесу. Бегал он так же проворно, как и скакал. Однако донские кони были все же быстрее. Врагу оставалось всего несколько шагов до первых деревьев, когда Дружинин отрезал ему путь и воскликнул:

– Стой, кому говорят!

Шпион и не думал выполнять команду – он резко нырнул в сторону и попытался обогнуть противника. Но тут подоспел Углов, его конь ударил бегущего в плечо и сшиб наземь. Тот вновь вскочил – и увидел три шпаги, направленные ему в грудь. А оперативники, в свою очередь, увидели человека среднего роста, о внешности которого они ничего сказать не могли – его лицо скрывала маска.

Человек в маске все еще не сдавался. Он тоже выхватил шпагу и вступил в бой сразу с тремя врагами. Оружием он владел мастерски, и несколько минут ему удавалось выстоять. Но затем удар Дружинина выбил шпагу у него из рук, а другой удар, который Углов нанес ему эфесом сабли прямо в лоб, сбил шпиона на землю. Дружинин тут же уселся ему на грудь и сорвал с врага маску. После чего все трое оперативников опешили: перед ними на земле лежал не кто иной, как посол его величества французского короля граф де Сегюр.

Первым пришел в себя именно француз.

– Интересно знать, долго еще вы собираетесь сидеть на мне верхом, словно на кобыле? – ядовитым тоном осведомился он. – Если вы собираетесь разговаривать, позвольте мне встать.

– А мне, в свою очередь, интересно знать, каким образом посол короля Людовика оказался во главе отряда турецких янычар? – заявил Дружинин. – И я собираюсь сидеть так здесь, пока не услышу ответ на этот вопрос. В конце концов, у нас, в Америке, как вы знаете, нравы довольно грубые. Так что я буду поступать, как мне диктуют наши нравы.

– Ваши нравы? – переспросил Сегюр, в его голосе слышалась явная издевка. – О каких это «ваших нравах» вы говорите? О какой Америке? Вы, все трое, – настоящие самозванцы! Вы сразу показались мне подозрительными. Пока продолжалось наше путешествие в составе кортежа, я отослал депешу в Париж, и мои друзья навели нужные справки. Да, в Северной Америке имеется небольшая община русских раскольников. Однако она живет уединенно вдали от прочих жителей и, уж конечно, не имеет ни своих инженеров, ни тем более сенаторов! Самозванец! Мужлан! Прочь с моей груди!

– Вот как? – медленно произнес Дружинин. – Что ж, вашему сиятельству нельзя отказать в проницательности. Да, мы не американцы. Мы все трое – русские. Кто мы на самом деле – долго объяснять, да мы и не имеем права этого говорить. Но хочу обратить ваше внимание, граф, что русские также не отличаются изяществом манер. Мы, пожалуй, еще погрубее американцев будем. И, будучи людьми простыми и грубыми, мы вас не отпустим, пока не получим ответы на свои вопросы. Слезть с вас я, пожалуй, слезу… – Тут Дружинин и правда поднялся, граф не стал дожидаться чьей-либо помощи и тоже проворно встал. – Я слезу, а то мне противно стало сидеть на такой гадине, – продолжал между тем Дружинин. – Императрица принимает его как светского человека, кормит и поит, дает ему ночлег. А он, как ядовитая змея, только и думает, как ужалить государыню. Итак, мы хотим получить ответы на свои вопросы. Почему вы устраивали все эти покушения? Кто дал такое задание? Вот что нас интересует в первую очередь. И учтите – нас интересует правда, а не какие-то байки. И мы сумеем отличить правду от лжи. Для этого у нас есть наш друг Иван, – кивнул он в сторону Полушкина. – У него есть такой дар – отличать правду от лжи. Так что врать не советую. Давайте, граф, говорите.

– С какой стати я должен что-то говорить трем проходимцам? – усмехнулся граф Сегюр. – Кто вы такие, чтобы меня допрашивать? По вашему разговору я могу заключить, что вы все – люди низкого происхождения. И вести себя вы должны соответственно. А ну, подведите мне одного из ваших коней! Мне нужно вернуться в кортеж, срочно увидеться с императрицей.

Дружинин в ответ только покачал головой.

– И как вам нравится этот наглец? – спросил он товарищей. – Мне кажется, наш граф – из тех людей, которые слов не понимают. Требуются более сильные средства.

– Может быть, поможет костер? – предложил Углов. – Или макнуть его головой в нужник?

– Где ты сейчас будешь искать нужник? – возразил Дружинин. – Да и костер разводить слишком долго. Проще засунуть его в какую-нибудь яму да камнями завалить. Пусть полежит.

– Можно еще в эту яму пару гадюк кинуть, – предложил Ваня. – Их тут много, я могу поймать.

– Хорошая идея! – поддержал Дружинин. – Вон там я вижу подходящую ямку, так что можно приступить.

– А знаешь, что еще можно? – сказал Углов. – Помнишь казнь, распространенную в Сибири? Когда казнимого привязывали за ноги к двум березам, а потом их отпускали, и его разрывало пополам? Здесь тоже березы растут.

– Да, это будет лучше всего! – с энтузиазмом согласился Дружинин.

В продолжение всего этого разговора выражение лица пленника постепенно менялось. Заносчивость с него полностью исчезла, теперь лицо посла выражало растерянность и плохо скрытый страх.

– Не понимаю, о чем вы говорите? – наконец воскликнул он. – Вы что, собираетесь меня… убить?

– А как вы догадались? – с наивным видом спросил Дружинин. – Я думал, вы не поймете… Да, граф, собираемся. Причем выбираем для вас смерть как можно более мучительную – сообразно вашим подлым делам. Так скажите, что вы предпочитаете: чтобы вас закопали живым в яму со змеями или чтобы вас разорвало напополам двумя деревьями? И тут, и там вас ждут непередаваемые ощущения…

Как видно, замысел оперативников достиг цели. Посол побледнел, на его лице выступили крупные капли пота.

– Прекратите! – взмолился он. – Я не переношу тесноты! И змей тоже! Вы низкие люди! Это подло! Чего вы хотите?

– Я уже говорил вашему сиятельству, чего мы хотим, – напомнил Дружинин. – Нам бы хотелось услышать подробный и правдивый рассказ о том, как и кем были задуманы и осуществлены покушения на жизнь императрицы Екатерины, свидетелями которых мы были в ходе путешествия. А что касается подлости, то могу напомнить вашему сиятельству, что удар в спину хозяину дома со стороны гостя считался подлостью у всех народов, не только образованных, но и диких. Тем более если целью такого удара становится женщина. Так что не вам рассуждать о благородстве. Вы – предатель, убийца и шпион. И мы убьем вас без малейших колебаний. Убьем обязательно, и очень мучительно для вас. Спасти вас может только одно – честный и подробный отчет о ваших преступлениях. Итак, что вы выбираете?

– А если я все расскажу, вы меня отпустите?

– Отпустить? – переспросил Углов. – С какой стати? С точки зрения российских законов вы – преступник. А преступников необходимо судить. Но в случае вашего полного и чистосердечного признания судить вас будем уже не мы, а суд. Мы сдадим вас в руки правосудия, а оно пусть разбирается.

– То есть сдадите в руки законной власти?

– Совершенно верно. Однако мы теряем время. Пора начинать. Итак, начнем сначала. Ваше подлинное имя?

– Граф Луи-Филипп де Сегюр, – надменно произнес дипломат.

– Вы являетесь послом его величества короля Франции при российском дворе?

– Совершенно верно. Я выполняю эти обязанности уже три года.

– Прекрасно. Кто дал вам задание убить императрицу Екатерину?

– Задание? Мне никто не давал никакого задания! – воскликнул француз. – Я сам так решил. Потому что… потому что я тоже рассчитывал на любовь императрицы, а она предпочла мне этого идиота Сашку Мамонова… Я был оскорблен…

– Врет как сивый мерин, – бесстрастно сообщил Ваня.

– Слышали, ваше сиятельство? – спросил Дружинин. – Нет, так дело не пойдет. Мы вас предупреждали – нам нужна только правда, вранье нас не интересует. Если же вы начали врать, сделаем так…

Он достал из седельной сумки веревку и быстро связал послу руки. Затем повел его к находившейся неподалеку чаще леса. Выбрал дерево повыше, перекинул веревку через сук и подтянул. Связанные руки посла задрались вверх, и он невольно склонился в поклоне перед оперативниками.

– Вот, дальше будете рассказывать, стоя в таком положении, – заявил Дружинин.

– Вы что, с ума сошли?! – возмутился француз. – Это оскорбительно!

– А вы не врите, тогда примете нормальное положение. Итак, повторяю вопрос: почему вы решили убить императрицу Екатерину Алексеевну? Кто дал вам такое задание?

– Турки! Это все турки! Я взял у них деньги, много денег. У меня были долги…

Дружинин с вопросительным видом повернулся к Ване.

– Уже теплее, – заключил Полушкин. – Долги у него действительно были. Только деньги ему дали не турки. И задание тоже.

– Опять врете, граф, – с сожалением произнес Дружинин и слегка натянул веревку. – Только себе хуже делаете. Даю вам последнюю попытку. Если опять соврете – повешу вас на этом суку, как на дыбе, а потом брошу в яму. Итак, тот же вопрос: кто дал вам задание убить Екатерину?

– Задание… Да, мне дали задание! Опустите меня, больно! – взмолился француз. – Я все расскажу, только опустите!

Дружинин ослабил веревку, и граф рухнул на землю. Впрочем, гордость не позволяла ему находиться в таком положении: с трудом ворочаясь на земле, он все же поднялся, опершись спиной о ствол.

– Хорошо, я расскажу… Пусть… Итак, вас интересует, кто приказал мне убить императрицу? Так знайте: это сделал король!

– Его величество Людовик XVI?

– Да, он. Он дал мне такое задание год назад, когда я последний раз ездил на родину.

Дружинин и Углов повернулись к Ване. Тот медленно кивнул: все правда.

– Но почему? – настаивал Углов. – Ведь у наших стран прекрасные отношения!

– Это только так кажется, – ответил Сегюр. – Все дело в Англии. Точнее, в той страшной зависимости, в которой находится Екатерина от этой страны. Она и шагу не может ступить вопреки английским интересам. Во всех войнах, во всех конфликтах русская императрица думает прежде всего об интересах английского двора. Нашу страну это никак не могло устроить. Вы должны знать, что Англия – наш давний соперник. Мы сталкиваемся везде – в Индии, в Америке, в Африке. Ну и, конечно, в Европе. Мы – две самые сильные страны в мире. И мы не можем допустить, чтобы такая сильная держава, как Россия, целиком и полностью попала под английское влияние. Знаете, что стало последней каплей? То, что англичане вознамерились захватить остров Мальту и тем самым установить свое полное господство на Средиземном море. Они и так подчинили себе всю мировую торговлю на морях, а теперь еще и это! По поручению короля я вступил в переговоры с графом Румянцевым и с канцлером Безбородко на предмет общего противодействия этим намерениям Англии. Но императрица и слышать не хотела ни о каком сопротивлении английской короне. Оно и понятно: ведь к настоящему времени она задолжала английским послам около миллиона рублей золотом!

– Зато вы могли найти общий язык по поводу защиты Мальты с другим человеком, – негромко заметил Углов. – Я имею в виду цесаревича Павла…

– Павла?! – воскликнул Сегюр, выпрямляясь и испуганно глядя на Углова. – Откуда вы знаете?

– Неважно. Важно то, что мы это знаем. Значит, вы вступили в переговоры с Павлом и получили его согласие на убийство матери?

– Нет. Не получал. Я действительно имел ряд бесед с цесаревичем и выяснил его образ мыслей. Я узнал, что он возмущен развратом, который царит при дворе, возмущен продажностью императрицы, ее зависимостью от англичан. Узнал, что он весьма сочувствует рыцарям Мальтийского ордена и сам хочет ими руководить. Все это я в секретных депешах довел до сведения его величества короля. Спустя некоторое время я был вызван в Париж, и там… там мне дали приказ организовать убийство Екатерины.

– То есть расчет был на то, что императором после ее смерти станет именно Павел?

– Да, мы надеялись на цесаревича.

– И вы решились на убийство, потому что знали о планах Екатерины передать трон напрямую своему внуку Александру, минуя Павла?

– Вы и это знаете? – изумился Сегюр. – Я вижу, вам действительно многое известно. Но кто вы такие на самом деле?

– Кто мы – это неважно, – сказал Углов. – Важно, кто вы. А получается, что вы все-таки убийца. Итак, получив задание, вы начали действовать. Исполнителей вам прислали из Франции?

– Часть из Франции, часть с Мальты. Это были истинные рыцари, которые шли на это задание не за деньги, а ради интересов короны.

– Потому и принимали яд или топились, если не было выхода… – заметил Дружинин. – Ну, а сейчас? Как вы договорились с турками? Когда?

– Этот вариант был предусмотрен заранее, – объяснил Сегюр. – Наши послы в Стамбуле провели переговоры с людьми султана. Турки сразу откликнулись на наше предложение – они горят желанием отомстить Екатерине за все те унижения, которым она их подвергла. Мне оставалось только послать условное письмо, что я и сделал, когда находился в Киеве. А уже здесь, в Крыму, я выехал на берег моря и отправил несколько сигналов на корабли эскадры. Они выслали шлюпки с десантом. Вот, собственно, и все…

– Вот и все… – медленно повторил Углов.

16 мая императрица Екатерина Великая, продолжая свое крымское путешествие, прибыла в еще одну древнюю столицу крымских ханов – селение Карасу-базар. По пути сюда из Байдарской долины она успела вновь посетить Бахчисарай, а также новый город Симферополь, незадолго перед тем заложенный. В этом маленьком городке для императрицы был готов путевой дворец с садом, в котором она соизволила собственноручно посадить три дерева шелковицы. Что же касается Карасу-базара, то здесь князь Потемкин порадовал свою повелительницу обширным парком в английском стиле, разбитым на берегу речки Карасу, и дворцом среди парка. Здесь же путешественники могли полюбоваться фонтаном и искусственным водопадом. А вечером их ожидал фейерверк необыкновенной красоты, который составили целых 300 тысяч ракет! Императрица была в восхищении, и ее спутник, император австрийский Иосиф, также выражал восторг.

Вообще, государыня не уставала в эти дни повторять, что путешествие ее совершенно удалось и подданные ее порадовали. Выражением этого довольства стали награды, которые императрица вручила группе чиновников, представленных ей в Карасу-базаре. Правитель Таврической области Каховский получил орден Святого Владимира второй степени, правитель канцелярии императрицы Попов – такой же орден третьей степени, прочие чиновники получили награды поменьше.

В толпе придворных, наблюдавших за церемонией награждения, государыня заметила французского посла графа Сегюра и подозвала его к себе.

– Рада вас видеть, граф, – сказала государыня. – Как вы находите эту древнюю столицу диких татар?

– Я не знаю, как этот городок выглядел при ханах, но гений князя Потемкина превратил его в подобие рая! – воскликнул француз.

– А как вам иллюминация? Правда, мило?

– Нет, ваше величество, это не мило – это грандиозно! В самом Версале не бывает иллюминаций, лучше устроенных!

– Вот настоящая похвала! А скажите, граф, что это вас не было видно последние дни? Вы, часом, не болели?

– Да, ваше величество, – ответил Сегюр, – я схватил где-то лихорадку и потому не мог показаться на глаза вашего величества.

– Да, действительно, я вижу у вас на лице какие-то следы этой болезни… И голос охрип… Как жаль, как жаль! Вы пропустили много интересного. Например, еще в Байдарской долине наши казаки отыскали где-то отряд турецких разбойников и всех их перебили.

– Ваши казаки – истинные молодцы! – отреагировал посол.

– Но есть и еще одна важная новость, которая касается непосредственно вас. Знаете ли вы, что я пожаловала земли в этой чудесной Байдарской долине ряду дорогих мне гостей. В частности, я одарила поместьем принца де Линя, а также вас, милый граф.

– Меня? – От удивления граф даже растерялся, что случалось с ним крайне редко. – Благодарю… Какая честь для меня!

– Езжайте же скорее туда, посмотрите на эти земли, вступите во владение ими! – повелела Екатерина, и граф Сегюр с поклоном удалился.

Он, сказать по совести, был очень рад скрыться из расположения кортежа, потому что боялся вновь встретиться с тройкой «американских гостей». Конечно, он мог бы им объяснить, почему разгуливает на свободе, а не бредет в кандалах в Сибирь. Но лучше было бы вообще уклониться от всяких объяснений.

Три дня назад, когда графа, связанного, словно куль с мукой, «американцы» привезли в лагерь и сдали на руки наместнику юга России, француз выглядел совсем иначе. Жалко он выглядел. И все время, пока «сенатор Корнер» излагал Потемкину обстоятельства пленения француза и пересказывал услышанные от него сведения, пленник молчал. Разговорился он уже после того, как трое друзей ушли и француз остался наедине со светлейшим князем. Тут между ними состоялась долгая беседа. В итоге этой беседы посол французского короля покинул комнату князя Потемкина свободным человеком и направился прямо к врачу – схватка с оперативниками не прошла для него даром, требовалось залечить раны и ушибы. Потому императрица и не видела графа Сегюра до самого Карасу-базара.

Выйдя из походного дворца императрицы, граф Сегюр прямиком направился к себе и велел лакею заложить коляску – они возвращались в Байдарскую долину. Но пока он ходил между дворцом и апартаментами гостей, его заметил своими зоркими глазами Ваня Полушкин. А заметив, тут же сообщил об увиденном Углову. И «сенатор Корнер», полный праведного гнева, направился к князю Потемкину для объяснений.

– Как это прикажете понимать, ваше сиятельство? – спросил он с порога. – Преступник, замышлявший убийство императрицы, разгуливает на свободе! Мало того – он беседует с ее величеством!

– Напрасно вы так беспокоитесь, сенатор, – ответил Потемкин. – Я весьма благодарен вам за помощь при задержании графа, а также за сведения, которые вы мне сообщили. А уж какие выводы делать из этих сведений – это мое дело.

– Конечно, ваше, – согласился «сенатор». – И все же хотелось бы знать, почему вы отпустили Сегюра?

– Я мог бы не отвечать вам, но, так и быть, отвечу. Я отпустил графа, во-первых, потому, что он разоблачен, а стало быть, отныне не опасен. Во-вторых, я, как и он, озабочен тем обстоятельством, что политика наша в некоторую зависимость от английской короны встала. А потому имеется интерес укрепить связи с Французским королевством. Вот скажите, кто больше всех обрадовался бы, если бы граф Сегюр отправился отсюда прямо в Шлиссельбург или на плаху? Отвечу: посол короля Георга. Так вот, я лишил его этой радости. Россия сохранила дружеские отношения с королем Людовиком. Разве это не в интересах России?

– Да, это верно, – согласился «Корнер». – Но граф совершил преступления… Погибли люди… Я уже не говорю об его собственных агентах – они нам безразличны, но погибли также и казаки, которые сражались с турецкими диверсантами…

– Да, наши казаки погибли, как герои, – ответил Потемкин. – Я уже распорядился, чтобы их семьи получили достойную награду. Как видите, я никогда ничего не забываю. Что же касается вины графа… Вы ведь тоже государственный человек, сенатор. Вы должны понимать, что в сфере высокой политики обычные понятия о виновности и невиновности теряют свой смысл. Здесь действуют иные, высшие законы. Законы государственной необходимости, государственного интереса. И по этим законам граф Сегюр заслуживает не наказания, а, скорее, поощрения.

– И вы все это сообщили императрице? И она любезно беседовала с графом, зная, что говорит с собственным убийцей?

– Нет, зачем же беспокоить ее величество? – покачал головой Потемкин. – Пускай это останется нашей тайной. Вас троих – и меня. Иногда я могу принимать весьма ответственные решения в политике, не советуясь с государыней. Что же касается вас и ваших друзей, то, повторю, я благодарен вам за усердие при расследовании этого дела и за смелость, проявленную при защите ее величества. И надеюсь, что вы продолжите путешествие вместе с нами.

– Нет, ваше сиятельство, тут я должен вас огорчить, – возразил «сенатор». – Мы не поедем дальше, мы возвращаемся в Петербург.

– Но почему? – воскликнул Потемкин. – Вы многое потеряете! Я приготовил ее величеству и гостям несколько великолепных зрелищ – и в Судаке, и в Феодосии, и на обратном пути через Малороссию. Там, в Полтаве, солдаты изобразят перед зрителями знаменитую Полтавскую битву, в которой император Петр Великий посрамил шведского короля Карла. Поехали с нами! Вы увидите такое, чего не увидите больше нигде!

– Верю, ваше сиятельство, однако мы не можем более задерживаться в Крыму. Важные дела требуют нашего возвращения на родину.

– Что ж, очень жаль, – сказал князь. – Счастливого пути!

– О, у меня будет еще одна маленькая просьба на прощание, – вдруг произнес «сенатор». – Нам бы хотелось напоследок посетить в Петербурге замечательный Зимний дворец императрицы. Вы не дадите нам бумагу, по которой бы нас допустили во дворец?

– Такая малость? – удивился Потемкин. – Вы могли просить гораздо большего! Бумага будет ждать вас в моей канцелярии. И еще раз – счастливого пути!

На следующее утро трое друзей уже скакали верхом по направлению к Перекопу. В кармане Углова лежал пропуск в Зимний дворец – там, в одном из подвалов, должна была состояться переброска троих оперативников обратно, в XXI век. Дорога друзьям предстояла дальняя, и это было хорошо: ведь им предстояло обсудить все увиденное, чтобы составить на его основе отчет для руководства. Особенно нужно было обдумать события последних дней – информацию, полученную от Сегюра, и слова, сказанные князем Потемкиным. Важно было понять: есть ли в опыте императрицы, прозванной Великой, хоть что-то, что надо было использовать в XXI веке?