Задыхаясь и кашляя, я приподнялся на локте и выплюнул набившуюся в рот траву и грязь. Лошадь перестала всей тяжестью наваливаться мне на лодыжку, с трудом поднялась на ноги и, как ни в чем не бывало, пошла вперед легким галопом. Я упал на скорости тридцать миль в час и, несколько раз перевернувшись на земле, лежал и ждал, когда восстановится дыхание, пройдет головокружение и перестанут ныть гудящие от падения кости. Полный порядок. Ничего не сломал. Самое заурядное падение.

Это случилось в пятницу на ипподроме «Сандаун Парк» у шестнадцатого забора на трехмильной дистанции стипль-чеза, под холодным и беспощадным ноябрьским дождем. Когда ко мне вернулись дыхание и силы, я медленно встал и вдруг ясно осознал, что более глупого занятия для взрослого человека, чем быть жокеем, не придумаешь.

Странно, но эта мысль впервые пришла мне в голову. Я — жокей, и заработать на жизнь могу только скачками, а в них вкладываешь всю душу — иначе нельзя. Холодная вспышка разочарования — неожиданная, зловещая предвестница надвигающейся беды — обожгла меня, точно острый приступ зубной боли. Но я подавил пробуждающуюся в душе тревогу, внушил себе, что такая, да, именно такая жизнь мне по душе, легко поверил, что все в порядке, — просто погода, падение, проигрыш… А, ерунда! Привычное дело, с кем не бывает.

Шлепая по грязи в скаковых сапогах, не годящихся для пеших прогулок, я поднимался к трибунам и думал, как объясню тренеру свой проигрыш. Это дело тонкое. Не стоит говорить, что лошадь пуглива и упряма, что с ней еще работать и работать, что толку от нее не будет. Лучше ограничиться замечанием, что с ней надо позаниматься — отработать прыжок, а сегодня — просто следовало надеть наглазники. И все было бы хорошо. Впрочем, один черт. Все равно тренер повесит на меня всех собак и скажет владельцу, что темп я взял неправильный. Что бы ни случилось, у него всегда виноват жокей.

Хорошо еще, что я редко выступал за эту конюшню. Просто сегодня их постоянный жокей Стив Миллейс уехал на похороны отца, а я не стал отказываться от дополнительного заезда, хотя и досталась мне средненькая лошадка. Но тут уж выбирать не приходится: во-первых, мне позарез нужны деньги, да и, отвлекаясь от финансовой стороны дела (чего, впрочем, я не мог себе позволить), все равно твое имя должно появляться на табло как можно чаще, чтобы все видели, что ты не выбыл из игры, ты необходим и тебя приглашают.

Хорошо еще, что отец Стива — Джордж Миллейс не поджидал меня сегодня у препятствия с наведенным на резкость объективом. Его камера злорадно схватывала те моменты, о которых жокеи предпочитали не вспоминать. Но безжалостный фотограф уже никому не принесет вреда: когда я падал с лошади, гроб с его телом опускали в могилу на вечное упокоение. «Скатертью дорога», — мелькнула у меня злая мысль. Никогда больше Джордж не испытает подлого, ехидного удовольствия, посылая владельцам конюшен откровенные снимки. Никогда больше не щелкнет затвор его камеры с мотором, со скоростью три с половиной кадра в секунду ловившей в объектив падающего с лошади жокея, его взлетающие вверх руки, грязное лицо. Другие спортивные фотографы играли по правилам и время от времени снимали твои победы, но Джордж торговал лишь позором и унижением. Он вообще был прирожденный пакостник. Правда, газеты скорбели о том, что его издевательским снимкам больше не суждено появиться на их страницах, но в тот день, когда мы узнали от Стива, что его отец врезался на машине в дерево и разбился насмерть, никто в раздевалке не пролил ни слезинки.

Кое-кто из сочувствия выразил Стиву соболезнования, а потом воцарилась тишина. И Стив все понял: ему не раз приходилось защищать отца от нападок обиженных жокеев.

Я устало плелся под дождем к трибунам. Неужели мы и впрямь больше никогда не увидим Джорджа Миллейса? В это верилось с трудом. В мозгу вдруг явственно возник знакомый столько лет образ: искрящиеся умом глаза, длинный нос, вислые усы, злая усмешка. Справедливости ради надо признать, что фотограф он был потрясающий, обладал исключительной интуицией, чувством времени и лисьим нюхом. Он был даже по-своему остроумен: меньше недели назад продемонстрировал мне фотографию, на которой был изображен я собственной персоной в момент «нырка» с лошади, в нелепой позе — с задранным вверх задом и головой где-то на уровне земли. Надпись на обороте гласила: «Филип Нор: прыжок на зависть кузнечикам». Я бы посмеялся над шуткой, но Джордж шутил слишком зло. Можно было бы даже вытерпеть его страсть развенчивать всех и вся, если бы не жестокость, которая наполняла его взгляд. Он всегда словно швырял под ноги банановую кожуру и, затаившись, ждал, когда человек ушибется. Когда он умер, все вздохнули с облегчением.

На крытой террасе, у весовой, меня уже поджидали тренер и владелец лошади, оба, как я и ожидал, были мрачнее тучи.

— Ты взял неправильный темп, — с вызовом сказал тренер.

— Лошадь оттолкнулась слишком далеко от препятствия.

— А ты должен был сделать так, чтобы она оттолкнулась правильно.

Ни один жокей в мире не в силах заставить каждую лошадь всегда прыгать чисто, тем более, если она плохо выезжена и пуглива. Но возражать смысла не было. Я кивнул и виновато улыбнулся владельцу.

— Ей нужно было надеть наглазники, — сказал я.

— Это уж мне решать, — резко ответил тренер.

— Вы не сильно ушиблись? — нерешительно спросил владелец.

Я покачал головой, однако тренер счел это естественное человеческое проявление излишним и, не дав владельцу больше ничего сказать, поспешил увести подальше от меня свой источник богатства, опасаясь, как бы я, чего доброго, не открыл ему глаза на то, почему лошадь не всегда прыгает как следует. Я спокойно посмотрел им вслед и повернулся к двери весовой.

— Извините, — сказал какой-то молодой человек, заступая мне дорогу, — вы Филип Нор?

— Да, я.

— Э-э… можно вас на пару слов?

На вид ему было лет двадцать пять. Бледный — наверняка работает в закрытом помещении, — очень серьезный и длинный, как аист. По его одежде — угольно-черному фланелевому костюму, полосатому галстуку и отсутствию бинокля, — я сразу понял, что на ипподроме он человек случайный.

— Конечно, — ответил я. — Я только заскочу к врачу и переоденусь. Подождете?

— К врачу? — с тревогой в голосе переспросил он.

— Да ерунда. Упал. Я мигом.

Согревшись и переодевшись в цивильное, я вернулся. Молодой человек стоял на прежнем месте… Кроме него на террасе никого не было: остальные ушли смотреть последний заезд.

— Я… э-э… меня зовут Джереми Фоук.

Из внутреннего кармана пиджака он вытащил визитную карточку и протянул мне. «Фоук, Лэнгли, Сын и Фоук», — прочитал я.

Адвокаты. Адрес: Сент-Олбанс, Хертфордшир.

— Последний Фоук, — застенчиво потыкал пальцем Джереми, — это я.

— Поздравляю, — ответил я.

Он настороженно посмотрел на меня, неуверенно улыбнулся и кашлянул.

— Меня послали… э-э… я пришел просить вас, чтобы вы… — Он запнулся и беспомощно посмотрел на меня. (Нисколько не похож на адвоката.)

— Чтобы я — что? — подбодрил его я.

— Мне говорили, что вам это может не понравиться… но… меня послали просить вас…

— Ну… продолжайте, — сказал я.

— Навестить бабушку, — с видимым облегчением выдохнул он нервной скороговоркой.

— Нет, — твердо сказал я.

Внимательно посмотрев мне в лицо, он заметно упал духом, но отважился на вторую попытку:

— Она при смерти и хочет вас видеть.

Всюду смерть, — подумал я. — Джордж Миллейс, а теперь вот и мать моей мамы. Тоже мне, горе…

— Вы меня слышите? — спросил он.

— Слышу.

— Ну так как же? Может быть, сегодня?

— Нет, — ответил я. — Я никуда не поеду.

— Вы обязательно должны поехать, — беспокойно проговорил он. — Поймите… она очень стара… умирает… и хочет вас видеть.

— Очень жаль…

— Если мне не удастся вас уговорить… — Джереми в смятении вновь ткнул пальцем в визитную карточку.

— Э-э… Фоук — мой дедушка, а Лэнгли — мой двоюродный дедушка и… э-э… они меня послали…

— Он нервно сглотнул слюну. — Честно говоря, они считают, что проку от меня мало.

— А это уже шантаж, — заметил я.

В его глазах мелькнули искорки, и я понял, что он не так глуп, как пытается казаться.

— Я не хочу ее видеть, — повторил я.

— Но ведь она умирает!

— Вы что, своими глазами видели?

— Э-э… нет…

— Я так и думал. Просто я ей для чего-то нужен, вот она и пошла на эту уловку. Понимает, что иначе я к ней ни за что не приеду.

Он был потрясен.

— Да поймите же, ей семьдесят восемь лет!

Я мрачно посмотрел во двор: казалось, дождь не кончится никогда. За всю жизнь я ни разу не видел свою бабушку, да и не хотел ее видеть — ни живую, ни мертвую. Раскаяние на смертном одре, отпущение грехов у врат ада вызывало у меня протест. Слишком поздно.

— Нет и еще раз нет, — сказал я.

Он безнадежно пожал плечами, вышел из-под навеса как был — с непокрытой головой, без зонтика — и сделал несколько шагов под проливным дождем. Метров через десять он обернулся и снова направился ко мне, видимо, решив сделать последнюю попытку.

— Послушайте… дядя говорит, что вы ей вправду очень нужны. — Он был серьезен и упрям, как миссионер. — Неужели вы допустите, чтобы она умерла, так и не повидавшись с вами?

— Где она? — спросил я.

Он просиял.

— В частной лечебнице. — Порывшись в кармане, он достал листок бумаги. — Вот адрес. Если вы согласны, я могу хоть сейчас отвезти вас туда. Лечебница находится в Сент-Олбансе. А вы, если не ошибаюсь, живете в Ламбурне. Значит, от вашего дома это не очень далеко.

— Ну, добрых пятьдесят будет.

— Но ведь… вы, как правило, много ездите.

Я вздохнул. Выбор у меня был паршивый: либо безвольно сдаться на милость победителя, либо твердо сказать «нет». И то и другое для меня было неприемлемо. Я считал, что, хотя бабушка всю жизнь меня и знать не хотела, это не давало мне права платить ей той же монетой, когда она на пороге смерти. Я уже не мог, как прежде, самодовольно презирать ее — в такие минуты счеты не сводят… Черт бы ее побрал!

Зимний полдень угасал. С каждой минутой уличные фонари горели все ярче, расплываясь в пелене дождя. Я подумал о пустом доме, о вечере, который нечем заполнить, об ужине — паре яиц, куске сыра и чашке черного кофе, о том, что я бы с удовольствием съел больше, да нельзя. Еще я подумал, что поездка в лечебницу, по крайней мере, отвлечет меня от мыслей о еде, а все, что помогает в постоянной борьбе с весом, следует приветствовать. Даже встречу с бабушкой.

— Ладно, — покорно сказал я, — поехали.

На следующий день я снова поехал в Сандаун Парк. Письмо и фотография лежали у меня в кармане, но сегодня, думая о своей неизвестной сестре, я уже не испытывал вчерашней детской ярости. Просто заполнился еще один пробел в прошлом.

За полчаса до начала первой скачки в раздевалку на всех парах ворвался Стив. Его волосы были покрыты изморосью, в глазах сверкал праведный гнев.

Выяснилось, что во время похорон отца дом его родителей ограбили.

Полуодетые жокеи, в кальсонах, по пояс голые, в шелковых блузах, натягивали нейлоновые рейтузы и сапоги и вдруг разом застыли, как в «стоп-кадре». Разинув рты, они уставились на Стива.

Машинально я вытащил свой «никон», взвел затвор и сделал пару снимков, но все так привыкли к этому, что никто не обратил на меня внимания.

— Ужасно, — рассказывал Стив. — Просто омерзительно. Она приготовила пирожные и всякие сладости, мама то есть, для теток и для остальных гостей, чтобы поминки устроить после кремации, а когда мы вернулись, все было разбросано, растоптано, начинка, варенье, все — на стенах и на ковре. И на кухне все вверх дном перевернуто… и в ванной… Как будто в дом ворвалась толпа детей, устроила кавардак и загадила все, что можно. Да только дети тут ни при чем… Полиция говорит, что дети бы ничего не украли.

— А у твоей матери горы бриллиантов были, что ли? — насмешливо спросил кто-то.

Кое-кто из жокеев засмеялся, и обстановка несколько разрядилась, но многие искренне сочувствовали Стиву, и он, видя, что его слушают, с готовностью продолжил свой рассказ. Я тоже слушал Стива и не только потому, что в Сандауне наши вешалки были рядом, так что деваться мне было некуда, но и потому, что мы с ним отлично ладили, хотя и не были друзьями.

— Они ободрали папину лабораторию, — сказал он. — Просто содрали все со стен. Это совершенно бессмысленно… я и в полиции так сказал… другое дело, если бы они взяли то, что можно продать: увеличитель там или проявочную машину… Но они взяли все его работы, все фотографии — он столько лет их делал. Все исчезло! Ужас, вот ужас-то. Мама в этой разрухе, папа умер. У нее теперь от него ничего не осталось. Совсем ничего. А еще они украли ее меховую куртку и духи — ей папа на день рожденья подарил, она их даже не открывала ни разу. Сидит плачет…

Он вдруг замолчал, судорожно сглотнул и как-то весь сжался. Хотя Стиву уже исполнилось двадцать три и он жил отдельно, он оставался домашним мальчиком и был трогательно привязан к родителям.

Многие недолюбливали Джорджа Миллейса, но Стив всегда гордился отцом.

У тонкокостного, хрупкого Стива были сверкающие темные глаза и сильно оттопыренные уши, что придавало всему его облику несколько комичный вид. Но по натуре он был редкостный зануда, и даже без столь серьезного повода, как сегодня.

— Полиция сказала, что взломщики от злости переворачивают квартиры вверх дном, крадут фотографии, — говорил Стив. — Что это в порядке вещей, еще надо спасибо сказать: могли бы и нужду там справить, стулья порезать и диваны, мебель поцарапать. Такое бывает сплошь и рядом. — Он пересказывал эту историю всем, кто заходил в раздевалку, а я, закончив переодеваться, вышел наружу для участия в первом заезде и в этот день больше не вспоминал об ограблении Миллейсов.

Наступал день, которого я с нетерпением и страхом ждал уже месяц: Рассвет должен был участвовать в сандаунских показательных скачках с препятствиями. Важная скачка, хорошая лошадь, отсутствие серьезных противников и большой шанс на выигрыш. Мне редко так везло, но я никогда не говорил «гоп», пока не проскакивал мимо финишного столба. Я знал, что Рассвет прибыл на скаковой круг в отличной форме, ну а мне лишь оставалось благополучно выступить в первой скачке — скачке для новичков, а потом, если удастся выиграть большие показательные скачки, тренеры и владельцы лошадей, расталкивая друг друга, будут наперебой предлагать мне фаворита для участия в скачках «Золотой кубок».

В день я, как правило, участвовал в двух заездах и был бы счастлив, если бы к концу сезона вошел в число двадцати лучших жокеев. Многие годы я утешал себя мыслью, что скромность моих достижений всецело объясняется ростом и весом. Сколько я ни морил себя голодом, все равно меньше шестидесяти восьми килограммов без одежды не весил, и в результате, стоило мне прибавить хотя бы килограмм, меня отстраняли от участия в скачках. Обычно за сезон я участвовал в двухстах скачках и выигрывал около сорока. Я знал, что считаюсь «сильным», «надежным», «неплохо беру препятствия», но «не всегда умею сделать рывок на подходе к финишу».

В молодости большинство людей наивно полагает, что когда-нибудь им удастся дойти до желанных вершин в избранном деле и что сам подъем наверх — всего лишь простая формальность. По-моему, именно эта иллюзия движет людьми, но где-то на полпути они поднимают глаза на вершину и понимают, что им никогда до нее не добраться, что счастье — это просто смотреть вниз и наслаждаться открывающимся видом, а вершина — да бог с ней. Лет в двадцать шесть я понял, что достиг своего потолка, но, как ни странно, вовсе не считал себя обделенным. Я никогда не был особенно честолюбив, но работать старался на совесть. Если лучше не получается, что ж, значит, выше головы не прыгнешь. Поэтому я никогда не завидовал призерам «Золотого кубка».

В тот день в Сандауне я закончил скачки для новичков пятым из восемнадцати жокеев, «хорошо, но без воодушевления». Как обычно, мы с лошадью делали все, что в наших силах.

Я переоделся в камзол тонов Рассвета и в надлежащее время вышел на площадку для выводки, предвкушая предстоящую скачку. Там меня уже ждали тренер Рассвета, за конюшню которого я регулярно выступал, и владелец лошади.

Я поделился с ними своей радостью — наконец-то кончился дождь, — но владелец Рассвета нетерпеливо прервал меня взмахом руки и сразу перешел к делу.

— Сегодня ты проиграешь, Филип.

— Я уж постараюсь выиграть, — улыбнулся я.

— Ты должен проиграть, — резко сказал он. — Понял? Я поставил на другую лошадь.

Меня охватили смятение и ярость, и я не пытался это скрыть. Он и раньше проделывал такие штуки, но в последние три года как будто утихомирился. Он отлично знал, что мне претит нечестная игра.

Владелец Рассвета Виктор Бриггс был крепко сбитым мужчиной лет сорока. О нем самом и о том, чем он занимается, я не знал практически ничего. Замкнутый, скрытный, он всегда появлялся на скачках с непроницаемым, мрачным выражением лица и со мной почти не разговаривал. В любую погоду он носил темно-синее плотное пальто, широкополую черную шляпу и толстые черные кожаные перчатки. В прошлом профессиональный игрок, он слыл человеком безжалостным, так что сейчас у меня не было выбора: либо делать то, что он говорит, либо лишиться места. Когда я начал работать у своего тренера, Гарольда Осборна, тот прямо мне сказал — если я не буду слушаться Виктора Бриггса, меня — уволят.

Для Виктора Бриггса я проигрывал скачки, которые мог выиграть. Нужно было что-то есть и выкупить закладную на дом, а для этого необходимо было выступать за большую хорошую скаковую конюшню. Вылети я из нее, другой могу и не найти. Конюшен не так уж и много, а работать с Осборном мне нравилось. Поэтому я делал что велено и держал язык за зубами. Не я первый, не я последний.

С самого начала Виктор Бриггс предложил мне за проигрыш кругленькую сумму. Я отказался: сказал, что если должен — проиграю, но денег не возьму. Он обозвал меня чистоплюем, но после того, как я во второй раз отверг его предложение, больше ни словом не обмолвился о взятках.

— Почему ты не берешь деньги? — спросил меня тогда Гарольд Осборн. — Не забывай: это те самые десять процентов, которые ты бы получил за выигрыш. Мистер Бриггс возмещает тебе их, вот и все.

Я покачал головой, и на этом разговор кончился. Может, я и впрямь дурак, но, как бы там ни было, видимо, Саманта, или Хлоя, или кто-то еще внушили мне неудобную, неприятную мысль о том, что за грехи нужно платить. Уже больше трех лет мне не приходилось брать грех на душу, а потому слова Бриггса вызвали у меня особую ярость.

— Я не могу проиграть, — с жаром возразил я. — Рассвет сегодня фаворит. В этой скачке ему нет равных. И вы это знаете.

— Делай, как сказал, — отрезал Виктор Бриггс. — И говори тише: распорядители услышат.

Я взглянул на Гарольда Осборна. Он делал вид, что не слышит Виктора Бриггса, и неотрывно глядел на лошадей.

— Гарольд, — позвал я.

Он равнодушно взглянул на меня.

— Виктор прав. Деньги поставлены на другую лошадь. Ты должен проиграть. Если ты выиграешь, это влетит нам в кругленькую сумму.

— Нам?

Он кивнул.

— Нам. Вот именно. Если нужно, упади. Если хочешь, приди вторым. Но не первым. Ясно?

Я кивнул. Ясно как божий день. Три года спустя старое начиналось сызнова.

Пустив Рассвета в галоп, я подъехал к старту, и, как и прежде, мое бунтарство смирилось перед лицом суровой действительности. Если я не мог позволить себе лишиться работы в двадцать три года, то в тридцать — и подавно. Меня знали, как жокея Осборна. Я работал у него уже семь лет. Если он вышибет меня, то в других конюшнях мне придется работать только на подхвате, всегда быть запасным жокеем, пока обо мне окончательно не забудут. Он не скажет журналистам, что избавился от меня, потому что я перестал проигрывать по приказу. Он скажет им (конечно, с нескрываемым сожалением), что ему нужен жокей помоложе… ведь он, в конце концов, печется об интересах владельцев… ужасно грустно, но карьере любого жокея приходит конец… жаль, конечно, но время-то не стоит на месте, верно?

Черт бы их побрал, подумал я. Я не хотел проигрывать скачку. Жульничество мне претило… а десять процентов, которые я потеряю сегодня, удесятеряли злость. Почему, черт возьми, Бриггс снова принялся за старое? Ведь столько времени прошло! Я надеялся, что он раз и навсегда оставит свои фокусы, потому что с тех пор я как жокей сделал значительные успехи, и он, безусловно, понимал, что скорее всего встретит отказ. Жокей, занимающий одно из первых мест в списке победителей, избавлен от подобного давления: ведь если в одной конюшне ему по глупости дадут ногой под зад, в другой его примут с распростертыми объятиями. А может быть, Бриггс считает, что я вступил в критический возраст, постарел и положение мое непрочно… Что ж, он прав.

Стартер начал перекличку. Мы ехали по кругу, и я беспокойно поглядывал на четырех лошадей — соперников Рассвета. Среди них не было ни одного серьезного противника. Теоретически ни одна из них не могла обойти моего мощного мерина: вот почему в эти мгновенья люди ставили по четыре фунта на Рассвета, чтобы выиграть один.

Четыре к одному на…

Виктор Бриггс вел игру по-крупному: окольными путями он заключал пари, что его лошадь проиграет, — в противном случае ему пришлось бы платить. Впрочем, как выяснилось, в сделке участвовал и Гарольд. Как бы я ни относился к их махинациям, предать интерес своего тренера я не мог.

Мы работали вместе семь лет, и нас связывало нечто большее, чем просто отношения тренера и жокея. Люди мы разные, но это не мешало мне считать его своим другом. Гарольд был человек неуравновешенный: то без причины мрачнел, то вдруг начинал прыгать от радости; мог быть тираном и совершенно неожиданно проявить необыкновенное великодушие.

В Беркшир-Даунс не было второго такого матерщинника и крикуна, поэтому конюхи с обидчивым характером и больным самолюбием долго у него не задерживались. Когда я впервые сел на одну из его лошадей, Гарольд костерил меня так, что было слышно от Уонтиджа до Суиндона, но сразу же после заезда в десять утра пригласил к себе в дом, откупорил бутылку шампанского, и мы выпили за предстоящее сотрудничество.

Он всецело доверял мне и защищал от нападок как ни один другой тренер, требуя взамен лишь безоговорочной преданности делу. В общем, последние три года у нас не было трений.

Стартер дал команду, и лошади выстроились в линию.

В скачках с препятствиями нет стартовых ячеек. Вместо них — стойки с натянутыми резиновыми шнурами.

Со смешанным чувством беспомощности и холодного бешенства я решил, что Рассвета нужно вывести из игры в самом начале дистанции. Учитывая скаковые данные лошади, проиграть будет очень сложно: на меня будут наставлены тысячи биноклей, телекамеры, фотофиниш, острые глаза проницательных репортеров. Более того, если я попытаюсь придержать лошадь, когда победа Рассвета уже станет очевидна, это будет равносильно самоубийству. Если же я без видимой причины просто упаду на последней полумиле, назначат расследование. Меня могут лишить жокейской лицензии. Конечно, за дело, но от этого не легче!

Стартер нажал на кнопку, шнуры отскочили вверх, и я пустил Рассвета в шенкеля. Никто из жокеев, однако, не собирался усердствовать, и в результате все лошади пошли средним галопом, что усложняло мое положение. Надеяться, что Рассвет зацепится за препятствие, бесполезно: он прыгун высшего класса. Некоторых лошадей трудно правильно подвести к препятствию — подвести неправильно к препятствию Рассвета невозможно. От жокея требовался лишь малейший намек — все остальное он делал сам. Я множество раз скакал на нем, выиграл шесть скачек и знал его как облупленного.

Обмануть лошадь. Обмануть публику. Обмануть!

Черт побери, подумал я.

Мне удалось сделать задуманное у третьего забора, стоявшего на крутом склоне вдали от трибун, у спуска с холма. Лучшее место найти было трудно: этот участок дистанции по большей части скрыт от глаз зрителей. Кроме того, возле самого забора склон резко обрывался: в этом году многие жокеи получили здесь травмы.

Рассвет, сбитый с толку моим неверным посылом и инстинктивно, как все лошади, почувствовав мое смятение и ярость, рыскнул в точке отрыва и сделал несколько лишних, неуверенных шагов.

Извини, малыш, подумал я, мне безумно жаль, но ничего не поделаешь. Выбрав самый неподходящий момент, я послал его вперед шенкелями и, когда он взвился в воздух, до отказа натянул повод, переместив свой вес вперед, к холке.

Он неуклюже приземлился, на мгновенье запнулся и боднул головой, стараясь сохранить равновесие. Этого было недостаточно… но делать нечего: вывернув правую ногу из стремени, я перебросил ее через спину лошади, сполз с седла на левую сторону и вцепился в шею Рассвета.

Восстановиться в седле из такого положения практически невозможно. Я сидел, прижавшись к шее Рассвета, а когда он сделал еще три неверных шага, сполз вниз по его груди и, наконец, разжав руки, кувыркнулся на траву прямо ему под ноги.

Небо и земля завертелись у меня перед глазами. Я услышал нервную дробь копыт Рассвета и шум от галопом проносящихся мимо лошадей.

Придя в себя, я сел на землю и расстегнул шлем. На душе скребли кошки.

— Не повезло, — бросили мне мимоходом в весовой. — Чистое невезенье. — И вновь окунулись в суматоху дня. Интересно, кто-нибудь догадается?.. Нет, наверное. По крайней мере, никто не дал мне этого понять. Но сам я чувствовал глубокий стыд и смущение и старательно прятал глаза.

— Не переживай, — сказал Стив Миллейс, застегивая свой оранжево-синий камзол. — Ничего страшного. — Он взял хлыст и шлем. — В следующий раз повезет.

— Ясное дело.

Стив пошел на ипподром, а я стал уныло переодеваться в цивильное платье. «Кончено, — пронеслось у меня в голове. — Прощай, радость скачки. Прощай, победа, а с ней и надежда на то, что мне наперебой будут предлагать участвовать в скачках на „Золотой кубок“. Прощайте, славные вечеринки и деньги, от которых после покупки новой машины осталось всего ничего. Куда ни кинь — всюду клин!»

Я пошел взглянуть на скачки.

Стив Миллейс с отчаянным безрассудством бешеным аллюром послал свою лошадь ко второму, последнему, забору и при приземлении упал с лошади. Он рухнул на землю как подстреленный, потом с трудом встал на колени и обхватил себя руками. Было ясно, что травма серьезная: перелом ребра или предплечья.

Его лошадь, целая и невредимая, поднялась и галопом пошла прочь. Я смотрел, как два санитара осторожно сажают Стива в карету «скорой помощи». Ему сегодня тоже не повезло, — подумал я. — Бедняга! В довершение ко всем семейным неприятностям — еще и это. Почему человек становится жокеем? Что заставляет его каждый раз садиться в седло, невзирая на риск и горечь поражений? Почему он зарабатывает на жизнь скачками, когда может иметь не меньше, сидя в конторе?

Я снова пошел в весовую, чувствуя во всем теле боль от копыт Рассвета. Завтра я буду весь в синяках — впрочем, это обычное дело. Я всегда относился спокойно к издержкам моей профессии, и хоть порой мне сильно доставалось, никогда не чувствовал страха перед следующей жеребьевкой. Наоборот, всегда испытывал огромную радость от сознания, что я в отличной форме, что сильное, гибкое тело полностью мне подчиняется. Спорт был для меня не тягостной обязанностью, но естественной потребностью здорового человека.

Самое страшное, подумал я, это потерять веру в свое дело. Если работа начинает казаться бессмысленной, если такие люди, как Виктор Бриггс, отбивают у тебя к ней всякую охоту, остается только сдаться. Но пока говорить об этом рано: мне еще нравилась такая жизнь, и бросать ее я не собирался.

В весовую вошел Стив в сапогах, лосине, майке и «плечиках»; забинтованная рука висела на перевязи, голова неестественно повернута набок.

— Ключица, — раздраженно сказал он. — Черт, вот не повезло! — От боли его узкое лицо вытянулось еще больше, скулы заострились, а под глазами залегли круги, но мучила его не столько боль, сколько мысль о том, что он проиграл.

Ловкими, мягкими движениями, выработанными долгими годами практики, служитель помог Стиву переодеться. Стараясь не потревожить больное плечо, он стал стаскивать с него сапоги. Вокруг нас толпились жокеи: они напевали, отпускали шуточки, пили чай, ели фруктовый пирог, сбрасывали разноцветные костюмы и натягивали брюки, смеялись, чертыхались и торопливо выходили. Конец рабочей недели, до понедельника можно отдыхать.

— Слушай, — неуверенно обратился ко мне Стив, — ты меня не подвезешь? — Он не знал, удобно ли ему обратиться ко мне с такой просьбой, ведь мы даже не были приятелями.

— Давай подброшу, — согласился я.

— К маме домой. Это возле Аскота.

— Ладно.

— Надо кого-нибудь попросить, чтобы завтра мою машину пригнали, — добавил он. — Черт, надо же, как не повезло!

Я сфотографировал Стива и служителя, который стягивал с него второй сапог.

— А чего ты потом делаешь с этими фотками? — спросил служитель.

— В ящик складываю.

Он недоуменно пожал плечами.

— Время только терять.

Стив взглянул на мой «никон».

— Папа однажды рассказывал, что видел твои снимки. Сказал, что в один прекрасный день ты оставишь его без работы.

— Да он просто пошутил.

— Ну, не знаю. Может быть. — Осторожно продев руку в рукав рубашки, он, морщась и охая, ждал, пока служитель застегнет пуговицы.

Как-то солнечным весенним днем я сидел в машине на автостоянке и, поджидая приятеля, которого обещал подбросить домой, просматривал свои фотографии. Тут меня и заметил Джордж Миллейс.

— Да ты просто настоящий Картье-Брессон, малыш, — промолвил он с легкой улыбкой и, сунув руку в открытое окно, выхватил у меня пачку фотографий, хотя я крепко держал их. — Так-так, — продолжал он, придирчиво изучая их. — Даунс: лошади в тумане. Романтическая чушь. — Он вернул мне снимки. — Так держать, малыш! Недалек тот день, когда ты станешь настоящим фотографом.

Он повернулся и пошел через автостоянку, время от времени поправляя свисавший с плеча тяжелый кофр. Он был единственным из моих знакомых фотографов, в присутствии которого я испытывал неловкость.

За те три года, что я прожил у Данкана и Чарли, они терпеливо учили меня всему, чему я мог научиться. Когда я впервые к ним попал, мне было всего двенадцать, но Чарли тут же нашел мне работу — подметать полы и убираться в фотолаборатории, и я был этому рад. Всему остальному приходилось учиться постепенно и основательно, и когда я постиг все премудрости, мне поручили печатать все фотографии Данкана и половину фотографий Чарли.

— Наш лаборант, — обычно представлял меня Чарли.

— Смешивает для нас реактивы, — пояснял он. — А как со шприцем обращается — тут ему равных нет. Не забудь, Филип, бензотриазола — только одну целую четыре десятых. — И я аккуратно забирал шприцем нужное количество раствора и добавлял в проявитель, чувствуя, что и от меня есть какая-то польза в этом мире.

Служитель надел на Стива пиджак, отдал ему часы и бумажник, и мы не спеша пошли к моей машине.

— Я обещал маме помочь убраться, когда вернусь. Вот, черт, как не повезло!

— Наверное, она уже соседей позвала. — Я помог ему забраться в новехонький «Форд» и, обойдя машину, сел за руль. Смеркалось. Я завел мотор, включил фары и выехал в направлении Аскота.

— Никак не могу привыкнуть к мысли, что папы нет, — сказал Стив.

— А что там произошло? — спросил я. — Ты, по-моему, говорил, что он врезался в дерево…

— Да. — Он вздохнул. — Заснул за рулем. Так, по крайней мере, предполагают. Дорога была пустынная: ни машин, ничего. Там был вроде поворот, а он не свернул. Прямо поехал. Наверно, ногу держал на акселераторе… От капота ничего не осталось. — Стив поежился. — Он из Донкастера возвращался. Мама его всегда предупреждала, чтобы он, когда задерживается, осторожно ездил ночью по шоссе. Да ведь это уже не на шоссе случилось… он был почти у дома.

Стив говорил устало и подавленно, да и вид у него был неважнецкий. Изредка поглядывая на него, я видел, что, несмотря на всю мою предосторожность, поездка в машине причиняет ему боль.

— Он на полчаса заехал к приятелю, — продолжал Стив. — Там они выпили по паре виски. Как это глупо — просто так вот заснуть…

Мы долго ехали молча, и каждый из нас думал о своем.

— Всего неделю назад, — вдруг сказал Стив. — В прошлую субботу…

Все под богом ходим, истина старая, как мир.

— Здесь налево, — объяснил Стив.

Немного покрутившись, мы наконец выехали на дорогу. По одну сторону ее была ограда, а по другую стояли чистенькие особняки с тенистыми садами.

Впереди творилось что-то странное. В домах горел свет, суетились люди. На дороге стояли карета «скорой помощи» и полицейская машина. Возле нее толпились полицейские. У одного дома взад-вперед сновали люди.

— Господи! — сказал Стив. — Это их дом. Это у мамы с папой…

Я высунулся из окна, а он продолжал сидеть в оцепенении, не сводя глаз с дома.

— Мама, — сказал он. — Что-то с мамой…

Его голос предательски задрожал. Лицо исказил ужас, в широко, по-детски раскрытых глазах отражался свет.

— Сиди здесь, — деловито распорядился я. — А я узнаю, в чем дело.

На диване в гостиной лежала мать Стива. По ее лицу текла кровь, она дрожала и кашляла. Весь ее вид — разбитый нос, рассеченные губы и брови, свежие кровоподтеки на скулах и подбородке, разорванная одежда и всклокоченные волосы — говорили о том, что ее зверски били.

Я изредка встречал эту женщину на скачках. Приятная, хорошо одетая, уверенная в себе, счастливая, не скрывающая гордости за мужа и сына. Узнать ее в этой сломленной и избитой женщине, неподвижно лежащей на диване, было невозможно.

Подле нее на стуле сидел полицейский. Рядом, с окровавленной тряпкой в руке, стояла женщина в полицейской форме. Чуть поодаль, возле прислоненных к стене носилок маячили два санитара. Пришла еще одна женщина, по-видимому, соседка. Вид у нее был мрачный и встревоженный. В комнате царил кавардак, пол был усеян бумагами и обломками разбитой мебели. На стене виднелись следы джема и пирогов, о которых рассказывал Стив.

— Вы врач? — спросил полицейский, когда я вошел.

— Нет… — Я представился.

— Стив! — простонала мать. Губы и руки у нее дрожали. — Стив ранен! — Она едва могла говорить, но переполнявший ее страх за сына заставил на миг забыть о собственных страданиях.

— Ничего серьезного, уверяю вас, — поспешно сказал я. — Он здесь, во дворе. Просто немного повредил ключицу. Сейчас я его приведу.

Я вышел во двор и помог Стиву вылезти из машины. Он весь как-то съежился и одеревенел, но сам, казалось, не замечал этого.

— Почему? — Шагая по дороге, он снова и снова задавал вопрос, на который не было ответа. — Почему это случилось? За что?

Тем временем полицейский инспектор снимал с миссис Миллейс показания.

— Перед приездом сына вы говорили, что преступников было двое, оба в масках из чулок. Вы подтверждаете это?

Она сделала едва заметное движение головой. Разбитые, распухшие губы двигались с трудом. Увидев Стива, она крепко сжала его руку.

— Белые или негры? — снова спросил полицейский.

— Белые.

— Как они были одеты?

— В джинсы.

— Они были в перчатках?

Она прикрыла глаза. Рассеченная бровь чудовищно распухла.

— Да, — прошептала она.

— Миссис Миллейс, пожалуйста, попытайтесь вспомнить, — сказал полицейский. — Что им было нужно?

— Сейф, — пробормотала она.

— Что?

— Сейф. У нас нет сейфа. Я им сказала. — По ее щекам катились слезы. — Они спрашивали, где сейф. Они били меня.

— У нас нет никакого сейфа! — яростно воскликнул Стив. — Я их убью!

— Хорошо, сэр, — вежливо прервал его полицейский. — Будьте добры, не перебивайте.

— Один… ломал мебель, — сказала миссис Миллейс. — А другой только бил меня.

— Проклятые звери! — не выдержал Стив.

— Они не говорили, что им нужно? — спросил полицейский.

— Сейф.

— Понимаю. Но, может быть, они искали что-то еще? Например, деньги? Драгоценности? Серебро? Золотые монеты? Чего они хотели? Постарайтесь точно вспомнить их слова, миссис Миллейс.

— Они искали сейф, — с трудом выговорила миссис Миллейс.

— Вы знаете, — обратился я к полицейскому, — что вчера в этом доме произошло ограбление?

— Да, сэр, знаю. Я сам вчера был здесь. — Он строго посмотрел на меня, потом снова повернулся к матери Стива.

— А эти двое молодых людей в масках — они не говорили, что приходили сюда вчера? Вспомните, пожалуйста, миссис Миллейс.

— По-моему, нет…

Не спешите, — сказал он. — Постарайтесь вспомнить.

Она долго молчала. На глаза снова навернулись слезы. «Бедная женщина, — подумал я. — Какое мужество надо иметь, чтобы перенести такое горе, боль, оскорбления.»

— Они были такие здоровые, — наконец выговорила она, — и грубые. Кричали на меня… Я открыла входную дверь, и они… втолкнули меня… Втолкнули в комнату. Потом… стали ломать мебель. Все перевернули. Кричали: «Говори, где сейф?» Били меня. — Она помолчала. — По-моему… они ничего не говорили… о вчерашнем.

— Я убью их! — повторил Стив.

— В третий раз уже… — пробормотала его мать.

— О чем вы, миссис Миллейс? — спросил полицейский.

— Нас в третий раз грабят. Первый раз… два года назад.

— Ей нужен врач! — закричал Стив. — Вы что, не видите — она не может отвечать на вопросы. Ее нужно куда-нибудь перенести…

— Стив, милый, не волнуйся, — сказала соседка, подавшись вперед, словно желая успокоить его. — Я уже позвонила доктору Уильямсу. Он сейчас придет. — Несмотря на напускную озабоченность и тревогу, она явно наслаждалась происшедшим и уже предвкушала, как назавтра будет рассказывать обо всем соседям. — Я у вас была — маме твоей помогала, Стив, милый, — поспешно продолжала она, — а потом домой вернулась, мне же тут два шага, ты же знаешь, милый, напоить своих чаем, а потом вдруг слышу — шум, крики, я — назад: взглянуть, что там с твоей мамой стряслось, и тут вижу: из дома вылетают двое парней жуткого вида. Я, конечно, в дом и вижу… бедная твоя мама… Я сразу позвонила в полицию, в «скорую помощь», доктору Уильямсу… — Она явно ждала похвалы за то, что в такой ситуации сумела сохранить присутствие духа, но Стив никак не отреагировал.

На полицейского рассказ тоже не произвел никакого впечатления.

— Значит, вы ничего не можете добавить к тому, что уже говорили об их машине? — спросил он.

— Было темно, — защищалась она.

— Так, светлая, небольшая машина. Больше ничего не помните?

— Я вообще-то не обращаю внимания на машины.

«Лучше б ты обращала», — подумал каждый, но вслух этого никто не сказал.

Я кашлянул и неуверенно обратился к полицейскому:

— Не знаю, смогу ли я помочь, возможно, вы хотите пригласить своего фотографа, — но у меня в машине есть фотоаппарат, я могу заснять сейчас все, что нужно.

Он удивленно вскинул брови, потом подумал и согласился. Я взял обе камеры — с цветной и черно-белой пленкой, крупным планом сфотографировал разбитое лицо миссис Миллейс и широкоугольным объективом снял комнату. Мать Стива стоически перенесла свет фотовспышки, и я закончил работу очень быстро.

— Вы профессиональный фотограф? — спросил полицейский.

Я покачал головой.

— Нет, просто давно этим занимаюсь.

Он сказал, куда послать готовые фотографии. Когда я записал адрес, приехал врач.

— Не уходи пока, — попросил Стив.

На его изможденном лице было написано такое отчаяние, что я решил остаться. Мы сидели на ступеньках в холле и ждали, пока кончится суматоха.

— Не знаю, что делать, — сказал Стив. — Теперь я не могу водить машину, а маму нужно будет навещать. Сейчас ее заберут в больницу. Вообще, можно, конечно, взять такси…

Я подавил вздох и предложил свою помощь. Он благодарил меня так, словно я бросил ему спасательный круг.

В конце концов мне пришлось пробыть у Миллейсов всю ночь, потому что, когда мы вернулись из больницы, Стив буквально валился с ног, и я не мог оставить его в таком состоянии. Было уже десять часов вечера. Мы не ели со вчерашнего дня. Я сделал омлет, а после стал убираться в доме.

Бледный, измученный Стив сидел на краешке дивана. Он ни разу не пожаловался на боль, и, хотя его лицо искажала мука, он едва ли вообще что-то чувствовал. Стив говорил только о матери.

— Я их убью! — повторял он. — Сволочи!

Как всегда — сплошь эмоции и ни капельки здравого смысла, подумал я. Случись Стиву с его весом в 61 килограмм столкнуться с этими громилами, ясно, кто кого убьет.

Я пошел в дальний конец комнаты и подобрал разбросанные журналы, газеты, старые письма и плоскую коробку с крышкой размером 25 на 20 сантиметров для фотобумаги. Знакомо.

— Что с этим делать? — спросил я Стива.

— Да просто сложи где-нибудь, — неопределенно ответил он. — Мы их храним на полке возле телевизора.

Облицованная деревом пустая журнальная полка валялась на ковре.

— А это папин мусорный ящик — вот эта старая оранжевая коробка. Он держал ее на полке с бумагами. Никогда не выбрасывал. Сколько лет уже так лежит. Смешно, правда? — он зевнул. — Да ты не старайся особенно. Соседка все сделает.

Я подобрал с пола прозрачный кусок пленки шириной семь и длиной двадцать сантиметров, несколько полосок 35-миллиметровых цветных негативов, проявленных, но «слепых», и фотографию миссис Миллейс, испорченную брызгами реактивов на шее и волосах.

— Наверное, в папином мусорном ящике лежали, — сказал Стив, снова зевнув. — Можешь выбросить.

Я бросил их в мусорную корзину вместе с разорванной надвое очень контрастной черно-белой фотографией и несколькими цветными негативами, заляпанными пурпурными пятнами.

— Он сохранял их, чтобы всегда помнить о худших ошибках, — сказал Стив. — Поверить не могу, что его больше нет…

В ящике для бумаг лежал еще один очень темный снимок. На нем я разобрал смутные очертания человека, сидящего за столом.

— Нужно? — спросил я.

Стив покачал головой.

— Это все папины отходы производства.

Дамские журналы и кусочки дерева я положил на полку, а письма сложил горкой на столе. На полу остались осколки разбитого сервиза, останки разнесенной в щепки швейной машины и опрокинутая набок маленькая конторка. Из ее ящиков каскадом высыпалась писчая бумага. Цель этих бессмысленных разрушений была очевидна: ошеломить и запугать. Именно поэтому преступники старались произвести как можно больший шум.

Ничего не добившись, бандиты прибегли к крайнему средству: физической расправе.

Подняв конторку, я засунул назад рассыпанную бумагу, потом сложил в кучу выкройки и несколько мотков шерсти. Теперь уже был виден рисунок ковра.

— Сволочи, — сказал Стив. — Как я их ненавижу! Я их убью!

— А с чего они взяли, что у твоей матери есть сейф?

— Бог его знает! Может, они просто нападают на одиноких женщин и на всякий случай орут «где сейф?» — глядишь, что-нибудь да выгорит. Понимаешь, ведь если бы у нее был сейф, она бы его им отдала. Это ведь ерунда по сравнению со смертью папы. И еще вчерашнее ограбление во время похорон… Для нее это ужасный удар. Да она бы им сразу все сказала.

Я кивнул.

— Мама на пределе, — прошептал Стив. Глаза его потемнели, он едва сдерживался, чтобы не заплакать. «На самом деле на пределе не она, а он, — подумал я. — Хороший уход и отдых поставят его мать на ноги.»

— Пора спать, — коротко распорядился я. — Давай, помогу тебе раздеться. Завтра твоей матери будет лучше.

Я сидел в наступившей тишине, повернувшись к окну, смотрел на пустынный, безлюдный Даунс и думал о том, что здесь ничего не изменится ни через сто, ни через тысячу лет.

— Я не желаю иметь ничего общего с людьми, с которыми меня ничто не связывает, — наконец сказал я. — Мне не нравится, что теперь они стараются опутать меня своими узами, как паутиной. Неужели старуха думает, что после всего, что было, она может теперь запустить в меня когти только потому, что ей так захотелось?

Джереми Фоук ничего не ответил. Он встал, как обычно, неуклюже, но когда заговорил, в голосе слышалась твердость.

— Я привез отчеты, которые мы получили из трех частных сыскных агентств, — сказал он. — Я вам их оставлю.

— Нет, не надо.

— Упрямиться нет смысла, — сказал он и вновь обвел глазами комнату. — Я прекрасно понимаю, что вы не хотите в это впутываться. Но, уж извините, пока вы не согласитесь, я от вас не отстану.

— Делайте свое черное дело.

Он улыбнулся.

— Ну, черное дело было сделано еще лет тридцать назад, так ведь? Еще до нашего с вами рождения. А нам остается только расхлебывать.

— Ну, спасибо, утешили.

Из внутреннего кармана твидового пиджака он извлек длинный пухлый конверт и аккуратно положил его на стол. — Отчеты не очень длинные. Прочтите их, ладно?

Я промолчал. Он, впрочем, и не ждал, что я отвечу, поэтому сделал несколько неловких шагов к двери, чтобы показать, что уходит. Я спустился с ним вниз и смотрел, как он залезает в машину.

— Кстати, — сказал он, неловко изогнувшись над сиденьем, — миссис Нор в самом деле умирает. У нее рак позвоночника. Врачи говорят, уже метастазы пошли. Сделать ничего нельзя. Она проживет еще от шести недель до полугода — точнее сказать трудно. Так что… э-э… времени терять нельзя, понимаете?

Утром я пошел на конюшню и, как обычно, выехал на раннюю тренировку. Гарольд по привычке бушевал, голосом перекрывая пронзительный свист ноябрьского ветра.　

Жокеи хмурились, мрачнели — словесная порка не каждому по душе, и я подумал, что к концу недели обязательно кого-нибудь не досчитаемся. Жокеи уходили из конюшен просто: в одно прекрасное утро не являлись в назначенный час, и больше их не видели. Они тайком перебирались к другим тренерам, и прежние хозяева узнавали о том, на кого они сейчас работают, лишь когда новые хозяева обращались к ним за рекомендацией.　

Большинство молодых жокеев исчезали без предупреждения: кому охота собачиться с тренером, если можно незаметно улизнуть. Жокейская братия, подобно бесконечной бурной реке, вливалась и выливалась из британских конюшен, и старожилы здесь были скорее исключением, нежели правилом.　

— Пошли ко мне, — вдруг рявкнул Гарольд. — Позавтракаем.　

Я кивнул. Гостеприимная жена Гарольда кормила сытно и вкусно.　

Сегодня на большом кухонном столе высилась гора золотистых тостов, а от дымящейся сковородки шел такой аромат, что устоять было невозможно.　

— Положить еще сосиску, Филип? — спросила жена Гарольда, щедрой рукой накладывая мне на тарелку. — Может, жареной картошки? Горячая.　

— Ты испортишь его, женщина, — сказал Гарольд, беря масло.　

Жена Гарольда, как всегда, многозначительно улыбнулась мне. Она считала, что я слишком худой и что мне надо жениться, и часто говорила об этом. Я на словах не соглашался с ней, но в глубине души чувствовал, что она права.　

— Оторвись от тарелки, — сказал Гарольд, — обсудим планы на неделю.

— Давай.　

— В среду в Кемптоне скачешь на Памфлете, — сказал он. — Двухмильная скачка с препятствиями. А в четверг Тишу и Точило…　

Он говорил и говорил, не переставая энергично жевать, так что наставления вылетали у него изо рта вперемешку с крошками.　

— Понял? — наконец спросил он.　

— Да.　

Выходит, если меня и собираются вышвырнуть на улицу, то не сию минуту. Я возблагодарил судьбу за такую милость, хотя было ясно, что от расплаты мне не уйти.　

Увидев, что жена стоит в дальнем конце кухни и складывает приборы в посудомоечную машину, Гарольд, понизив голос, сказал:　

— Виктору не нравится твое отношение к работе.　

Я промолчал.　

— Главное, что требуется от жокея, это верность, — патетически произнес Гарольд.　

— Слушаюсь, мой фюрер, — сказал я.　

— Ни один владелец не потерпит жокея, который смеет публично осуждать его действия.　

— Пусть тогда он не обманывает публику.　

— Есть кончил? — спросил Гарольд, закипая.　

— Да, — с сожалением вздохнул я.　

— Тогда пошли в кабинет.　

Он прошел через красновато-коричневую комнату с не растопленным еще камином, которую заполнял холодный голубоватый свет буднего утра.　

— Закрой дверь, — буркнул он.　

Я повиновался.　

— Ты должен выбрать, Филип, — сказал Гарольд. Рослый и крепкий, он стоял в костюме для верховой езды, поставив ногу на кирпичи, уложенные перед камином, и от него пахло лошадьми, свежим воздухом и крутыми яйцами.　

Я ждал как ни в чем не бывало.　

— Когда-нибудь Виктор снова захочет, чтобы ты проиграл. Конечно, не сразу — это было бы слишком явно. Немного погодя. Он говорит, что если ты будешь стоять на своем, нам придется подыскать себе другого жокея.　

— На эти скачки?　

— Не прикидывайся. Ты ведь не дурак. Уж чего-чего, а мозгов у тебя хватает.　

Я покачал головой.　

— Почему он снова взялся за старое? Ведь последние три года он не мухлевал и выигрывал уйму призовых денег.　

Гарольд пожал плечами.　

— Не знаю. Дело не в этом. В субботу, когда мы приехали в Сандаун, Виктор сказал мне, что заключил пари на свою лошадь, и мне достанется солидный куш. Мы и раньше так делали… а сейчас-то что? Что на тебя нашло, Филип? Ну, смухлюем чуть-чуть. Чего ты из себя строишь?　

Я не знал, что ответить. Но прежде, чем я придумал ответ, он снова стал напирать.　

— Ну пораскинь мозгами, мальчик. Чьи лошади лучшие в конюшне? Виктора. Кто покупает новых скакунов взамен старых? Виктор. Кто оплачивает тренерские счета тютелька в тютельку, не меньше чем за пять лошадей? Виктор. У кого больше всех лошадей в конюшне? У Виктора. Значит, кто самый ценный мой клиент? Ты вспомни, он уже десять лет со мной работает. Большинство фаворитов, которых я тренировал, поставил он. Надеюсь, что и дальше так будет. Значит, от кого больше зависит мой бизнес? Как, по-твоему?　

Я тупо уставился на него. До этой минуты я не осознавал, что сам он, возможно, находится в том же положении, что и я. Либо делать так, как хочет Виктор, либо…　

— Я не хочу терять тебя, Филип, — сказал он. — Ершист ты, правда, чтоб тебя… но до сих пор мы с тобой ладили. И все-таки долго ты не продержишься. Сколько лет ты участвуешь в скачках? Десять?　

Я кивнул.　

— Значит, еще три-четыре года. Максимум пять. Скоро ты руками и ногами будешь цепляться за эти «грязные» деньги. А получишь травму — расстанешься с седлом навсегда. Давай смотреть на вещи трезво, Филип. Кто мне понадобится дольше, ты или Виктор?　

В подавленном настроении мы вышли на конный двор. Гарольд добродушно прикрикнул на пару слоняющихся без дела конюхов.　

— Когда решишь, скажи, — сказал он, повернувшись ко мне.　Ладно.　Я хочу, чтобы ты остался.　

Я удивился, но мне это было приятно.　

— Спасибо, — сказал я.　

Он неуклюже хлопнул меня по плечу — с его стороны это было высшим проявлением дружеских чувств. Не вопли, не угрозы, а именно этот скупой знак приязни заставил меня задуматься над его просьбой. Это в природе человека и старо, как мир. Нередко дух узника сламливает не пытка, а доброта. Когда на человека давят, это всегда рождает в нем желание дать отпор. Доброта же незаметно подкрадывается сзади и бьет тебя в спину так, что начинаешь исходить слезами благодарности. От доброты защищаться гораздо труднее. А защищаться от Гарольда мне и в голову не приходило.　

Мы стояли молча, и я инстинктивно решил перевести разговор на другую тему. Первое, о чем я подумал, был Джордж Миллейс и его фотография.　

— Гм, — начал я. — Помнишь лошадей Элджина Яксли? Ну, тех, которых застрелили?　

— Что? — недоуменно переспросил он. — Какое отношение это имеет к Виктору?　

— Абсолютно никакого, — заверил его я. — Просто вчера я о них вспомнил.　

Дружеский настрой мгновенно уступил место раздражению, и, как ни странно, мы оба почувствовали облегчение.　

— Слушай, — резко сказал Гарольд. — Я не шучу. На карту поставлена твоя карьера. Но ты, конечно, можешь делать все, что тебе угодно. Можешь вообще катиться к чертовой матери! Дело твое.　

Я кивнул.　

Он резко повернулся и сделал вид, что уходит. Потом остановился, оглянулся и сказал:　

— Если тебе до зарезу нужно узнать про лошадей Элджина Яксли, спроси вон у Кенни. — Он ткнул пальцем в одного из конюхов, который наливал воду из-под крана в два ведра. — Он за ними приглядывал.　

Он снова повернулся и решительно зашагал прочь, всей своей походкой выражая гнев и ярость.　

Я нерешительно направился к Кенни, раздумывая, о чем его спрашивать, да и нужно ли мне это вообще.　

Кенни, в отличие от меня, был одним из тех, кого добрым отношением пронять невозможно. Он понимал только язык силы. Подростком Кенни едва не угодил за решетку и был взят на поруки. Как парня из неблагополучной семьи, его жалели и многое прощали. Это его развратило, и он окончательно утвердился во мнении, что доброта — удел слюнтявых кретинов.　

Он смотрел на меня со своим обычным выражением — отрешенно-упрямым, почти наглым. Его прыщавое лицо было выдублено ветром, глаза немного слезились.　

— Мистер Осборн сказал мне, что вам приходилось работать у Барта Андерфилда, — начал я.　

— Ну?　

Вода уже лилась через край первого ведра. Наклонившись, Кенни отодвинул его и пнул под кран второе ведро.　

— И, насколько мне известно, вы приглядывали за лошадьми Элджина Яксли?　

— Ну?　

— Вам жалко было, что их застрелили?　

Он пожал плечами.　

— Допустим.　

— А что об этом говорил мистер Андерфилд?　

— Чего? — Он уставился на меня. — Ничего он не говорил.　

— Его это не рассердило?　

— Я чего-то не заметил.　

— Странно, — сказал я.　

Кенни снова пожал плечами.　

— Очень странно, — повторил я. — Он лишился пяти лошадей, а у него их не так много, чтобы просто на это наплевать.

— Не, он ничего не говорил. — Второе ведро было почти полным, и Кенни завернул кран. — По-моему, он не особо горевал. А уж зато после он на чем-то накололся.　

— На чем?　

На лице у Кенни было написано полнейшее равнодушие. Он взял ведра.　

— Не знаю. Он прямо как с цепи сорвался. Ну, владельцы обозлились и ушли.　

— И вы тоже, — добавил я.　

— Ага. — Он пошел через двор, с каждым шагом расплескивая воду. Я пошел за ним, стараясь держаться поодаль, чтобы он меня не облил. — Что толку оставаться, когда все в трубу летит?　

— А лошади Яксли были здоровы, когда их привезли на ферму? — спросил я.　

— Ясное дело, — удивился он. — А чего?　

— Да нет, ничего. Просто кто-то заговорил об этих лошадях… и мистер Осборн сказал, что вы за ними приглядывали. Вот я и решил спросить.　

— А, — кивнул он. — Там у них в суде был ветеринар, ну, чтоб подтвердить, что лошади были здоровы до того дня, пока их не пристрелили. Он сказал, ездил на ферму делать прививку от сапа, ну, осмотрел их, и они были в полном порядке.　

— А вы ходили на суд?　

— Нет. В «Спортинг Лайф» читал. — Он дошел до ряда денников и поставил ведра возле одной из дверей. — Ну, все, что ли?　

— Да. Спасибо, Кенни.　

— Вот еще что… — Он, казалось, сам удивился своей любезности.　

— Что?　

— Этот мистер Яксли… Вы, небось, думаете, что кайф ловил от всей этой заварухи, хоть и лошадей потерял, а он как-то вломился в конюшню к Андерфилду прямо как бешеный. Я думаю, это после этого Андерфилд скис. А Яксли, ясное дело, вытурили со скачек, только мы его и видели. Я, по крайней мере, его не видал больше.　

«Айвор ден Релган!» Это имя повсюду повторяли на разные лады изумленно и недоверчиво. «Член „Жокей-клуба“», «Быть не может!»　

В то утро аристократический «Жокей-клуб», куда было практически невозможно попасть человеку со стороны, принял в свои ряды самоуверенного и богатого выскочку неизвестного происхождения. Много лет члены клуба держали его на расстоянии, хотя он выкидывал на скачки кучу денег и оказывал клубу кое-какие услуги, правда, так, словно подавал милостыню.　

Говорили, что по происхождению он — голландец. Его родиной была одна из бывших голландских колоний. Он говорил со смешанным южноафриканско-австралийско-американским акцентом; казалось, гласные и согласные в его речи по одной надерганы из половины языков мира, что могло быть и привлекательным, если бы голос его не звучал так покровительственно, словно Релган подчеркивал, что узколобым британским аристократам до него далеко. Он не искал благ, которые ему гарантировало членство в клубе: ден Релган хотел, чтобы им восхищались, чтобы его советами пользовались, а это, как он неоднократно намекал, будет только способствовать процветанию «Жокей-клуба». Советы ден Релгана часто публиковались в «Спортинг Лайф» в рубрике писем. Гонораров за них он не требовал.　

В самом деле, «Жокей-клуб» пользовался кое-какими его советами, но прилюдно об этом никогда не упоминали. Интересно, почему они сделали поворот на сто восемьдесят градусов и заключили в объятия человека, которого прежде предавали анафеме?　

В раздевалке возле вешалки меня поджидал Стив Миллейс.　

Я еще в дверях заметил, что он подавлен, но, подойдя поближе, понял, что силы его на пределе. Бледный, дрожащий, с висевшей на черной перевязи рукой, он стоял, устремив на меня запавшие глаза. В них читалось отчаяние.　

— Ты уже слышал? — спросил он.　

Я кивнул.　

— Это в понедельник ночью случилось. Точнее, вчера утром. Часа в три, наверное… Но пока успели позвать на помощь, все сгорело.　

— Твоей матери там не было?　

— Она все еще в больнице. Она больше не выдержит. Понимаешь, — добавил он дрожащим голосом, — у нее уже нет сил.　

Я сочувственно шмыгнул носом.　

— Скажи мне, что делать? — попросил он. Стив избрал меня кем-то вроде старшего брата, ходячим бюро добрых советов.　

— Ты, по-моему, говорил, что у тебя есть какие-то тетки, — сказал я. — Они были на похоронах?　

Он замотал головой.　

— Это папины старшие сестры. Они всегда недолюбливали маму.　

— Все равно…　

— Гадины они! — взорвался он. — Я им позвонил… а они мне говорят: «Какой ужас! — Он язвительно передразнил их. — Передай бедняжке Мари: пусть купит на страховку уютный маленький домик на берегу моря». Меня от них тошнит.　

Я начал переодеваться к скачке. Работать Стив сегодня не сможет, это ясно.　

— Филип, — умоляюще начал он. — Ты ведь ее видел. У нее все украли… и папа умер… а теперь и дом… очень тебя прошу… помоги мне.　

— Ладно, — покорно сказал я. А что еще можно было сказать? — После скачек что-нибудь придумаем.　

Ноги не держали его, и он опустился на скамью. Я закончил переодеваться и пошел взвешиваться, а он все сидел, уставившись в пространство.　

У весов, как обычно, стоял Гарольд и ждал, пока я отдам ему седло и взвешусь. С понедельника он больше ни словом не обмолвился о поставленном ультиматуме: видимо, принимал мое молчание за согласие вернуться к старому, не подозревая, какие мучительные сомнения разрывают меня. Когда я надел седло ему на руку, он сказал как ни в чем не бывало:　

— Слышал, кого избрали в «Жокей-клуб»?　

— Ага.　

— Следующим наверняка будет Чингисхан.　

Он ушел седлать Памфлета, и вскоре я тоже вышел на площадку для выводки. Там беззаботно ходила лошадь, а ее владелец, звезда поп-музыки, сосредоточенно грыз ногти.　

Гарольд сообщил мне еще кое-какие подробности.　

— Я слыхал, что за ден Релгана замолвил словечко сам Великий Белый Вождь.　

— Лорд Уайт? — удивился я.　

— Сам Старина Сугроб.　

Моложавый владелец Памфлета щелкнул пальцами и сказал:　

— Эй, друг, слабаем малышу пару горячих?　

— По десять поставим — на выигрыш и на проигрыш, — предложил Гарольд, который хорошо усвоил язык поп-звезды. Музыканту лошадь нужна была для рекламы, и он выставлял ее на скачки лишь в том случае, если их снимало телевидение. Сегодня, как и всегда, он думал о том, где установлены камеры, чтобы мы с Гарольдом не дай бог случайно его не загораживали. Меня восхищало его умение всегда попадать в кадр и манера подавать себя — это было настоящее представление. Он пытался создать образ этакого рабочего паренька, выбившегося в люди. Но, думаю, случись ему оказаться, образно говоря, вне сцены, он снова бы превратился в провинциального буржуа.　

В тот день он явился на скачки с волосами, выкрашенными в темно-синий цвет. На площадке для выводки это повергло всех в состояние легкого шока, один лишь Гарольд и бровью не повел: главное, чтобы владелец выкладывал деньги, а там — пусть хоть голым ходит.　

— Филип, дорогуша, — сказал поп-музыкант, — подведи малыша к папочке.　

Наверное, старых фильмов насмотрелся, подумал я. Сейчас так даже поп-звезды не говорят. Он снова принялся грызть ногти, а я сел на Памфлета и отправился навстречу выигрышу или проигрышу, на каждый из которых было поставлено одинаково.　

Я никогда не считался жокеем номер один в барьерных скачках, но в тот день нас с Памфлетом словно подменили. Мы оба хотели выиграть во что бы то ни стало. Мы словно на крыльях прошли всю дистанцию и на финише стрелой обошли фаворита. Когда мы вернулись, синеволосый музыкант заключил нас в объятия (сцену снимало телевидение), и я получил предложение от озабоченного третьеразрядного тренера на участие в пятом заезде запасным жокеем. «Наш жокей получил травму… как, не возражаете?» — «Ничуть, буду очень рад». — «Отлично. Костюм у служителя, увидимся на площадке для выводки». — «Прекрасно».　

Стив все еще грустил возле моей вешалки.　

— Сарай тоже сгорел?　

— Что?　

— Сарай. Там стоял морозильник с пленками твоего отца.　

— А, это. Да, сгорел… но папиных вещей там не было.　

Я снял оранжево-красный камзол — цвет поп-звезды — и пошел за более спокойным коричнево-зеленым костюмом для дополнительного заезда.

— А куда же они делись? — спросил я, вернувшись.

— Я передал маме твои слова, что многим могли не нравиться папины фотографии. Она решила, что ты прав, что эти грабители действительно охотились за фотографиями, а не за ее вещами. Вот она и решила спрятать негативы от греха подальше. Я их в холодильник к соседям отнес — вроде как на хранение.

Я задумчиво застегнул зелено-коричневую рубашку.

— Хочешь, я навещу ее в больнице? — спросил я.

Мне это было несложно: больница находилась почти по дороге ко мне домой. Но Стив уцепился за мое предложение с обескуражившей меня горячностью. Он объяснил, что сюда его привез владелец паба из деревеньки в Суссексе. Его заведение находилось по соседству с конюшней, за которую выступал Стив. Если я навещу его мать, он сможет вернуться домой с владельцем паба, потому что из-за ключицы сам еще не может водить машину. Вначале я не собирался ехать к миссис Миллейс один, но, поразмыслив, решил, что может это и к лучшему.

Получив мое согласие, Стив воспрянул духом и попросил позвонить ему по возвращении.

— Хорошо, — рассеянно сказал я. — А твой отец часто бывал во Франции?

— Во Франции?

— Слышал когда-нибудь о такой стране? — спросил я.

— А… — Он не был расположен к шуткам. — Часто. В Лонгшане, Сен-Клу… Почти везде.

— А в других странах? — спросил я, засовывая свинец в одежду для взвешивания.

— А? — обескураженно переспросил он. — Что ты имеешь в виду?

— На что он тратил деньги?

— В основном объективы покупал. Например, такие длиннющие телевики. Ну, в общем, всякие новинки.

Я положил седло и одежду для взвешивания на контрольные весы и добавил еще одну свинцовую накладку в фунт весом. Стив встал и подошел ко мне.　

— А почему ты об этом спрашиваешь?　

— Да так, просто, — ответил я. — Хотел знать, чем он увлекался помимо скачек.　

— Кроме фотографии, его ничего не интересовало. Он все время снимал где только можно.　

В назначенное время я вышел на дополнительный заезд. Это был один из тех редких дней, когда все складывается хорошо. Охваченный чувством беспричинной радости, я спешился у загона для расседлывания и подумал, что не променяю свою жизнь ни на какую другую. Жизнь, от которой балдеешь больше, чем от героина.　

Моя мать, вероятно, умерла от героина.　

Имя Айвора ден Релгана вновь было у всех на устах. Более того, сегодня он лично присутствовал на скачках. Я увидел его у выхода из весовой, как только приехал в Кемптон: он беседовал с двумя журналистами.　

Он вряд ли выделял меня из толпы; но для меня, как и для всех, кто связан с конным спортом, Айвор ден Релган гляделся плевелом в пшенице, и я всегда безошибочно узнавал его.　

Дорогое цвета охры пальто из мягкой шерсти было застегнуто на все пуговицы и перехвачено поясом, седеющие волосы аккуратно причесаны — плотный, сильный мужчина, он с вызовом глядел на толпу и ждал, что окружающие заметят его присутствие. Многим импонировала его самоуверенность, но у меня, сам не знаю почему, она вызывала неприязнь, и я инстинктивно сопротивлялся исходящему от него мощному ощущению напора.　

Мне ужасно не хотелось попадаться ему на глаза, но когда я поравнялся с ними, один из журналистов вдруг крепко схватил меня за руку.　

— Филип, — сказал он, — вот ты нам скажи, ты ведь спец по части фотографии.　

— Что? — спросил я, остановившись, но всем своим видом показывая, что спешу.　

— Как ты фотографируешь дикую лошадь?　

— Навожу на резкость и щелкаю, — шутливо ответил я.　

— Да нет же, Филип, — раздраженно сказал он. — Ты ведь знаком с мистером ден Релганом?　

Я слегка наклонил голову и сказал: 　

— В лицо знаю.　

— Мистер ден Релган, это — Филип Нор. Жокей. — Журналист был непривычно подобострастен. Я заметил, что в присутствии ден Релгана это случалось со многими.

— Мистер ден Релган хочет сфотографировать всех своих лошадей, но одна вот всякий раз, когда видит камеру, становится на дыбы. Как заставить ее стоять спокойно?　

— Я знал одного фотографа, — ответил я, — так он, чтобы успокоить дикую лошадь, включал на полную громкость магнитофон с записью охоты. Лошадь стояла и слушала как завороженная. Фотографии получались потрясающие.　

Ден Релган надменно улыбнулся, давая понять, что любая идея, кроме его собственной, — сущий вздор, а я, яростно кивнув головой на прощанье, пошел в весовую. «Жокей-клуб», должно быть, сошел с ума! Нынешние его члены, заправлявшие конноспортивным бизнесом, были большей частью люди дальновидные, энергичные и порядочные. Аристократы или выходцы из высших слоев общества, они имели право кооптации, и образец служения делу, воспитанный в них в течение многих поколений, способствовал процветанию конного спорта. Хотя горсточка старых аристократов-консерваторов уже вымерла, и сегодня мало кто мог пройтись насчет крепкоголовых власть предержащих, приходилось лишь удивляться, что их благородные потомки отступили перед выскочкой ден Релганом.　

В весовой рядом с Гарольдом я увидел лорда Уайта и с ужасом подумал, что он пришел по мою душу. Но оказалось, могущественный распорядитель «Жокей-клуба» спустился с небес вовсе не для того, чтобы копаться в моих сандаунских и иных грехах. Он пришел сообщить Гарольду, что для заезда, в котором участвует Точило, учрежден специальный приз. Если Точило выиграет, Гарольду, Виктору и мне при всем честном народе вручат подарки.　

— Но обычно о скачках на специальный приз объявляют заранее, — удивился Гарольд.　

— Верно… Этот щедрый жест сделал мистер ден Релган. Сегодня его дочь будет награждать победителей. — Он в упор посмотрел на меня. — Вы — Нор?　

— Да, сэр.　

— Вы все слышали? Хорошо? Отлично. — Он кивнул, повернулся и через минуту уже разговаривал с другим тренером, рысак которого принимал участие в том же заезде.　

— Интересно, сколько нужно призов, — сказал, понизив голос, Гарольд, — чтобы купить себе место в «Жокей-клубе»? — И уже нормальным голосом добавил: — Виктор приехал.　

— Точило в отличной форме. Здесь ему нет равных, встревоженно сказал я.　

— Успокойся, — насмешливо ответил Гарольд. — Если сможешь, валяй, выигрывай! Виктор ошалеет от радости, если ему достанется кубок Айвора ден Релгана. Они друг друга терпеть не могут.　

— Я не знал, что они знакомы…　

— Мир тесен, — сказал Гарольд, пожав плечами. Они вроде бы члены одного игорного клуба. — Эта тема ему надоела, и он вышел из весовой, а я еще поболтался там несколько минут, наблюдая, как лорд Уайт подходит к очередному тренеру, чтобы дать указания.　

Лорду Уайту шел шестой десяток. Высокий, стройный, с открытым приятным лицом и густыми седеющими волосами, обещавшими вскоре достигнуть снежной белизны, он обезоруживал яркой синевой глаз, а благородство его манер очаровывало всякого, кто приходил к нему с жалобой. Именно он, а не главный распорядитель, был истинным главой «Жокей-клуба», поскольку занял этот пост не в процессе голосования, а благодаря прирожденной внутренней силе.　

Все уважали лорда Уайта за безупречную честность. Его прозвище — Старина Сугроб — произносилось только за глаза и было придумано, чтобы как-то умерить восхищение человеком, чьи достоинства так явно бросались в глаза.　

Слава богу, — подумал я со смешанным чувством вины и облегчения, — Стив Миллейс не приехал, и я не увижу молящих и беспомощных глаз. Слава богу, сегодня мне не придется подвозить его, помогать ему таскать вещи и вместе с ним посещать его больную мать. Я переоделся в цвета Тишу и вышел из весовой, сосредоточившись на мысли о предстоящем заезде — скачке с препятствиями для новичков.　

Заезд был несложным, но и не сулил вчерашнего триумфа. Всю дистанцию Тишу шел резвым галопом и финишировал четвертым, чем безмерно обрадовал свою хозяйку. После заезда я пришел в весовую и взвесился вместе с седлом. Потом вернулся в раздевалку и переоделся в цвета Виктора Бриггса, чтобы скакать на Точиле. Привычное дело. Каждый день приносил с собой что-то новое, но в целом один был похож на другой. Две тысячи дней я шел в раздевалку, надевал камзолы разных цветов, взвешивался и скакал. Две тысячи дней надежд, труда и пота, заслуженных и незаслуженных наград. Работа. Более того — часть моего существа.　

У меня оставалось довольно времени — Точило скакал через два заезда, — и я, набросив пиджак на жокейский камзол, вышел из весовой посмотреть, что творится на белом свете. И увидел леди Уайт. Тонкое аристократическое лицо ее было напряжено.　

Мы не были коротко знакомы, хотя меня вместе с другими жокеями, участвующими в скачках с препятствиями, представляли ей на приемах, которые дважды на моей памяти давал лорд Уайт. Приемы устраивались раз в три-четыре года по инициативе и на деньги лорда Уайта. Они отличались размахом, и на них приглашались все; изящная леди Уйат, стоя рядом с мужем, приветствовала многочисленных гостей, собиравшихся на ипподроме в Челтнеме. Лорд Уайт считал мир конного спорта неким братством друзей, которые должны иногда поразвлечься, и на приемах сам веселился от души, зажигая остальных. Я с удовольствием там бывал и прекрасно проводил время.　

Зябко кутаясь в норковое манто, леди Уайт сосредоточенно смотрела вперед из-под широких полей коричневой шляпы — и не могла оторвать глаз. Интересно, куда она так смотрит? Проследив за направлением ее взгляда, я увидел ее образцового мужа — он разговаривал с девушкой.　

Но как! Он буквально упивался беседой, всем существом, от сияющих глаз до кончиков подвижных пальцев, излучая радость неподдельного увлечения.　

Я скривился в улыбке, глядя на эту старую, как мир, картину, не без удовольствия представив, что сегодня чистый, как снег, лорд получит далеко не аристократическую взбучку. Ну и дела!　

Айвор ден Релган все еще держал речь перед журналистами из больших ежедневных газет. Двое из них были спортивные репортеры, трое вели колонку светской хроники, а кто как не Айвор ден Релган мог считаться человеком светским и не чуждым спорту?　

Барт Андерфилд громко объяснял пожилой супружеской чете, что Осборну следовало подумать, прежде чем пускать Точило в забег на три мили, ведь каждый дурак знает, что эта лошадь не может пройти и больше двух. Пожилая пара обалдело кивала.　

До меня вдруг дошло, что стоящий рядом со мной человек, так же как и леди Уайт, не может оторвать глаз от лорда Уайта и его собеседницы. Человек этот ничем не выделялся: заурядная внешность, не первой молодости, но еще не приблизился к среднему возрасту. Темные редеющие волосы, очки в черной оправе, серые брюки, замшевый, хорошо пошитый пиджак оливкового цвета. Заметив, что я смотрю на него, он бросил на меня беспокойный взгляд и пошел прочь, а я на ближайший час напрочь забыл о нем.　

На площадке для выводки стоял Виктор Бриггс. Вид у него был довольный. Увидев меня, он и словом не обмолвился о нашем конфликте. Гарольд уже успел зарядиться оптимизмом и держался очень уверенно: расставив длинные ноги, сдвинув шляпу на затылок и равномерно покачивая биноклем, который держал в руке, он вещал, как с трибуны:　

— Точиле этот заезд — пара пустяков. Лошадка в отличной форме, верно, Филип? Видал, как он классно прошел по Даунсу? Что твой локомотив! — Его шумный голос парил над группами владельцев, тренеров и жокеев, которые, в отличие от Гарольда, находились в состоянии предскакового мандража.　

— Просто из кожи вон лез, — гремел Гарольд. — В превосходной форме. Он их всех сегодня побьет, как по-твоему, Виктор?　

Гарольду случалось впадать в излишнюю самоуверенность, но, к счастью, если она в конечном итоге оказывалась неуместной, он не унывал, легко объясняя проигрыш излишним весом, и никогда не упрекал жокея, даже если тот и был виноват.　

На Точило оптимизм Гарольда, безусловно, воздействовал положительно; я же, окрыленный после двух вчерашних выигрышей, тоже чувствовал себя на высоте. Скакун прошел всю дистанцию без ошибок, быстро и смело, а я, уже в третий раз за сегодняшний день, сорвал аплодисменты.　

На этот раз Гарольд был просто на седьмом, небе, и даже Виктор Бриггс позволил себе чуть улыбнуться.　

Айвор ден Релган мужественно перенес известие о том, что его оригинальный приз достался человеку, которого он недолюбливал. Лорд Уайт, порхая вокруг своей юной собеседницы, расчищал ей путь сквозь толпу.　

После соревнований я взвесился и, передав седло служителю, пригладил волосы и пошел получать приз. Моим глазам предстал квадратный стол, покрытый синим сукном, на котором стоял один большой серебряный предмет и два поменьше. За столом сидели лорд Уайт, девушка, Айвор ден Релган, Виктор и Гарольд.　

Через ручной микрофон лорд Уайт объявил собравшимся, что вручать призы, которые любезно учредил ее отец, будет мисс Дана ден Релган, и при этих словах, наверное, циничные предположения возникли не у меня одного. Кого лорд Уайт хотел принять в «Жокей-клуб»: папу или папину дочь? Но я тут же отбросил эти скабрезные мысли. Лорд Уайт и любовница? Невозможно!　

При ближайшем рассмотрении мне, однако, стало ясно, что лорд Уайт увлечен не на шутку. Обычно степенный, он был очень оживлен, даже развязен, и вел себя крайне неблагоразумно. Рассаживая собравшихся на отведенные места, он постоянно старался дотронуться до мисс Даны, словом, его поведение истолковывалось однозначно. 　

Дана ден Релган в самом деле могла вскружить голову любому мужчине, удостоившемуся ее внимания. Небольшого роста, изящная, грациозная, с копной белокурых волос, небрежно падавших на плечи волнистыми прядями разных оттенков, красивым, резко очерченным ртом, широко расставленными глазами и чудесной кожей, Дана к тому же выглядела далеко не пустышкой. Она вела себя гораздо сдержаннее лорда Уайта; не то чтобы ей были неприятны его ухаживания, но слишком явные знаки внимания смущали ее, и призы Виктору, Гарольду и мне она вручала без особо долгих речей.　

Мне она просто сказала «молодец» и передала маленький серебряный предмет (который оказался пресс-папье в форме седла) с широкой равнодушной улыбкой человека, который смотрит сквозь тебя и через пять минут забудет о твоем существовании. Говорила она с таким же, как у отца, акцентом, но, что приятно, без отцовского высокомерия. Хорошенькая девушка, жаль, не моя. Ну что ж, такова жизнь.　

Пока мы с Виктором и Гарольдом разглядывали призы, вновь появился неприметный человек в очках. Он неслышно возник из-за плеча Даны ден Релган и что-то тихо сказал ей на ухо. Она вышла из-за призового стола, и они неторопливо направились прочь. Дана с улыбкой слушала собеседника и слегка кивала.　

На ден Релгана эта, казалось бы, невинная сцена воздействовала совершенно неожиданным образом. Согнав с лица безмятежность и благодушие, он перешел в наступление: ринулся за дочерью, схватил безобидного человека за плечо и отшвырнул от нее с такой силой, что тот споткнулся и упал на одно колено.　

— Я тебе говорил, чтобы ты держался от нее подальше, — зарычал ден Релган, всем своим видом давая понять, что правило не бить лежачего к нему не относится. «О, господи», — пробормотал лорд Уайт, и было видно, что ему не по себе.

— Кто это? — вырвалось у меня.　

К моему удивлению, мне ответил Виктор Бриггс.　

— Ланс Киншип, кинорежиссер.　

— А в чем там дело?　

Виктор Бриггс знал ответ, но довольно долго вычислял, стоит ли делиться своим знанием со мной.　

— Кокаин, — изрек он наконец. — Белый порошок, вдыхают прямо носом. Очень модно. Глупые девчонки нюхают… а что они будут делать, когда кости расслоятся и носы провалятся?　

Мы с Гарольдом изумленно обернулись к Виктору: это была самая длинная его речь, которую мне довелось слышать, причем единственная, где высказывалось личное мнение.　

— Кокаин поставляет Ланс Киншип, — сказал он. — Ради этого его и приглашают на приемы.　

Ланс Киншип поднялся на ноги, отряхнул грязь с брюк, поправил очки и из-под очков посмотрел на ден Релгана.　

— Никто не запретит мне говорить с Даной, когда захочу и сколько захочу, — процедил он.　

— Пока я здесь, не будешь.　

Манеры, которые ден Релган припас для «Жокей- клуба», разлетелись в пух и прах, и он показал свое истинное лицо. Драчун, подумал я. Опасный противник, даже если он и прав.　

Ланса Киншипа это, казалось, ничуть не смутило. «Маленькие девочки не всегда ходят со своими папочками», — съязвил он, и тогда ден Релган ударил его — резко, сильно, умело, так, что хрустнул нос. Кровь просто хлынула потоком. Ланс Киншип попытался утереть ее руками, но только размазал по лицу. Кровь текла по губам, подбородку и большими каплями падала на замшевый пиджак оливкового цвета.　

Лорд Уайт, которому вся эта сцена внушала отвращение, брезгливо, двумя пальцами, протянул Киншипу огромный белый платок. Не поблагодарив, Киншип схватил платок и попытался остановить кровь. В считанные секунды платок из белого превратился в алый.　

— Вам необходимо в медпункт, — сказал лорд Уайт, оглядываясь по сторонам. — Э-э… Нор, — обрадовался он, увидев меня. — Вы знаете, где медпункт? Будьте добры, отведите этого джентльмена. Очень мило с вашей стороны. — Он сделал жест в сторону пострадавшего, но едва я дотронулся до оливкового замшевого рукава, чтобы отвести Киншипа туда, где ему наложат холодный компресс и окажут первую помощь, как он резко отшатнулся.　

— Не хотите — как хотите, — пожал я плечами и добавил: — Кровью истечете.　

Киншип бросил на меня недружелюбный взгляд, но промолчал: его больше волновал разбитый нос.　

— Пойдемте, я вам покажу, где медпункт, — предложил я.　

Через площадку для выводки я прошел к домику, выкрашенному зеленой краской, где пострадавшие попадали в ласковые руки по-матерински заботливых дам. Сзади шел Киншип. Однако мы были не одни: от нас ни на шаг не отставал ден Релган. Из-за спины вдруг отчетливо раздался его голос. Тон сказанного не оставлял никаких сомнений.　

— Еще раз подойдешь к Дане — шею сверну.　

Киншип вновь промолчал.　

— Слышишь ты, альфонс паршивый? — злобно повторил Релган.　

Мы ушли уже далеко от весовой, и от призового столика нас отделяло много народа. Внезапно я услышал за спиной какой-то шорох и, обернувшись, увидел, что Киншип занес ногу и с силой, приемом каратэ ударил ден Релгана в пах. Удар попал в цель. Потом Киншип повернулся ко мне и вновь бросил на меня недружелюбный взгляд поверх окровавленного платка, который он прижимал к носу.　

Ден Релган, обняв себя руками, хватал ртом воздух. Вряд ли кто-нибудь ожидал, что пышная церемония награждения выльется в такой скандал.　

— Сюда, — сказал я Киншипу, кивком указывая на дверь медпункта. Открыв ее, он напоследок снова наградил меня злобным взглядом.　

Схватившись за живот и согнувшись пополам, ден Релган принялся описывать круги и время от времени постанывал.　

Жаль, что Джордж Миллейс отправился к праотцам, подумал я. Он, единственный из присутствующих, получил бы наслаждение от этой сцены. Он бы не упустил случая. Ден Релган должен благодарить бога за те пару стаканчиков виски и злосчастное дерево, что угробили Джорджа, иначе красочное изображение его ссоры с Киншипом появилось бы в ежедневных газетах вкупе с поучительными новостями о его возвышении в «Жокей-клубе».　

Гарольд и Виктор Бриггс стояли там, где я их оставил, но лорд Уайт и Дана ушли.　

Его светлость увел ее, чтобы нервы успокоить, — сухо прокомментировал Гарольд. — Скачет вокруг нее козлом, старый болван!　

— А она хорошенькая, — сказал я.　

— Порой из-за хорошеньких женщин вспыхивают войны, — резюмировал Виктор Бриггс.　

Я вновь изумленно уставился на него, но его лицо приняло обычное непроницаемое выражение. Наверное, у Виктора было что-то за душой, но это проявлялось так редко, что так всегда и оставалось за душой.　

Когда я вскоре вышел из весовой, собираясь ехать домой, дорогу мне застенчиво преградила высокая, нескладная фигура Джереми Фоука.　

— Глазам не верю, — сказал я. — 　Я ведь… э-э… вас предупреждал.　Чего вы хотите?　Э-э, да… ну…　Исключено, — отрезал я.　

— Но вы же не знаете, о чем я хочу попросить.　

— Догадываюсь, и делать этого не хочу.　

— Гм, — сказал он. — Вас просит приехать ваша бабушка.　

— Абсолютно исключено, — повторил я.　

Наступила пауза. Люди вокруг нас желали друг другу спокойной ночи и шли домой. Было четыре часа дня. Конники ложатся спать рано.　

— Я был у нее, — объяснил Джереми. — И сказал ей, что за деньги вы свою сестру искать не будете. Я ей посоветовал предложить вам что-нибудь другое.　

— Что же именно? — удивился я.　

С высоты своего роста Джереми рассеянно огляделся вокруг и сказал:　

— Вы ведь могли бы найти сестру, если бы постарались, верно?　

— Не думаю.　

— А я думаю — могли бы.　

Я не ответил, и он внимательно посмотрел на меня.　

— Ваша бабушка подтвердила, — снова начал он, что у нее вышла ужасная ссора с Кэролайн… вашей матерью… и что она выгнала ее из дома, когда та была беременна.　

— Моей матери, — медленно сказал я, — было всего семнадцать…　

— М-м. Совершенно верно. — Он улыбнулся. — Странная мысль, правда: ваша мать — и такая молодая бедная, беззащитная, хрупкая бабочка…　

Да, — сказал я.　

— Ваша бабушка говорит… она согласна… если вы будете искать Аманду, она вам скажет, почему выгнала Кэролайн. И еще скажет, кто ваш отец.　

— Господи!　

Я сделал два шага на ватных ногах, остановился, потом повернулся и уставился на него.　

— Вы что же — так ей и сказали? — требовательно спросил я. — Скажите ему, кто его отец, и он сделает все, что хотите?　

— Вы ведь не знаете, кто ваш отец, — сказал он рассудительно. — Но хотите узнать, так?　

— Нет, не хочу, — решительно ответил я.　

— Я вам не верю.　

Мы свирепо сверлили друг друга взглядами.　

— Любой человек хочет знать, кто его родители, — сказал он. — Это естественно.　

Я сглотнул подступившую слюну.　

— Она вам сказала, кто он?　

Он покачал головой.　

— Нет. Не сказала. Думаю, она вообще никогда никому этого не говорила. Ни единому человеку. Если вы не будете искать сестру, то никогда этого не узнаете.　

— Ну и гад же ты, Джереми, — сказал я беззлобно.　

Он смущенно поежился, но это было напускное. В его глазах вспыхнули огоньки, словно у шахматиста, поставившего мат противнику.　

— А я-то думал, — с горечью сказал я, — что адвокаты восседают за столами, а не носятся сломя голову, чтобы повлиять на старую леди.　

— Эта старая леди — мой Рубикон…　

Мне показалось, что он собирался закончить предложение по-другому, но в последний момент передумал.　

— А почему она не оставит деньги своему сыну? — спросил я.　

— Не знаю. Она вообще ничего не объяснила только сказала моему дедушке, что хочет отменить прежнее завещание, по которому все отходило ее сыну, и оставить новое в пользу Аманды. Конечно, ее сын будет оспаривать это решение. Мы ей об этом сказали, но все без толку. Она… э-э… упряма.　

— Ты встречался с ее сыном?　

— Нет, — ответил он. — А ты?　

Я покачал головой. Джереми снова обвел рассеянным взглядом ипподром и сказал:　

— Давай попробуем искать Аманду вместе. Мы бы мигом ее нашли, уверен. А потом, если хочешь, забирайся снова в свою берлогу и обо всем забудь.　

— Нельзя забыть о том, кто твой отец.　

Он метнул на меня острый взгляд.　

— Значит, согласен?　

Буду я ему помогать или нет, но он от своего не отступится, подумал я. Он опять будет донимать меня; читать программу скачек в газетах и вылавливать меня на ипподроме, и стоять над душой. Ведь он хочет доказать дедушке и дяде, что доведет дело до конца и сдержит слово.　

Что до меня… я почти согласился на его предложение. Причиной тому была тайна, окутавшая мое рождение. По крайней мере, теперь у меня появилась возможность узнать, что послужило причиной трагедии моего детства, отголоски которой слышались теперь, точно эхо ушедшей за горизонт бури, выяснить, из-за чего разразился скандал в тот день, когда я в новом костюме сидел в холле за белой дверью.　

В итоге я мог бы возненавидеть человека, давшего мне жизнь. Мог ужаснуться. Мог пожалеть, что вообще что-то узнал о нем. Но Джереми был прав. Раз представляется такая возможность… отказываться нельзя.　

Ну? — спросил он.　

— Ладно.　

— Вместе будем ее искать?　

— Да.　

— Вот и отлично! — просиял он.　

Я был другого мнения, но — уговор дороже денег.　

— Сможешь съездить к ней сегодня вечером? — спросил он. — Я ей позвоню, скажу, что ты приедешь.　

Он неуклюже нырнул в телефонную будку и в течение всего разговора не сводил с меня тревожного взгляда — боялся, что я передумаю и смоюсь.　

Однако вышел он расстроенный.　

— Черт, — сказал он, подойдя ко мне. — Я говорил с сиделкой. Миссис Нор было плохо, и ей сделали укол. Она спит. Сегодня посетителей не принимают. Надо звонить завтра.　

У меня на лице было написано чувство облегчения, и он это заметил.　

— Все это, конечно, хорошо, — сказал я. — А что бы ты сделал, если бы вдруг выяснилось, что своему существованию ты обязан любовным утехам девицы в кустах с молочником?　

— Ты так думаешь?　

— Примерно так. Всяко бывает, верно?　

— Все равно… — нерешительно сказал он.　

— Все равно, — покорно согласился я, — знать надо.　

Решив, что миссия Джереми завершена, я направился к автостоянке. Но я ошибся — он шел за мной в кильватере, правда, так медленно, что я оглянулся и подождал его.　

— Я еще хотел сказать о сыне миссис Нор, — сказал он. — Джеймсе.　

— Что же?　

— Я подумал, может, съездишь к нему? Узнаешь, почему его лишили наследства.　

— Вот как?..　

— Но мы же теперь вместе работаем, — поспешно добавил он.　

— Вот ты и поезжай, — предложил я.　

— Э-э… нет, — замялся он. — Как адвокату миссис Нор мне придется задавать вопросы, которые я задавать не должен.　

— А на мои вопросы этот самый Джеймс, стало быть, ответит.　

Из кармана черного пиджака он вытащил карточку.　

— Вот его адрес, — сказал он, протягивая ее мне. — А ты обещал помощь.　

— Уговор есть уговор, — согласился я и взял карточку. — Но ты все равно гад.　

От ипподрома до Лондона, где жил Джеймс Нор, расстояние вдвое меньше, чем от моего дома, поэтому со скачек я прямиком поехал к нему на Камден-Хилл. Всю дорогу я надеялся, что не застану его, но когда я нашел улицу и дом и нажал на кнопку звонка, дверь открыл человек лет сорока, который подтвердил, что он и есть Джеймс Нор.　

Естественно, он был немало изумлен, увидев перед собой неизвестного племянника, свалившегося как снег на его голову, однако, после недолгого колебания, все же пригласил меня в дом. Мы прошли в гостиную. Она вся была уставлена викторианскими безделушками, а от яркого цвета стен у меня зарябило в глазах.　

— А я-то думал, Кэролайн сделала аборт, — грубо сказал он. — Мать говорила, что избавилась от ребенка.　

Пухлый, с дряблым телом, маленьким ртом и каким-то скорбным выражением в глазах, он ничуть не походил на свою сестру. У него не было ни ее насмешливой легкости, ни грациозности, ни горячечной суетливости, и я сразу же ощутил возникшую между нами неловкость, с каждой минутой все больше и больше ненавидя поручение Джереми.　

Я объяснил ему, что разыскиваю Аманду. Поджав губки, он слушал меня с нарастающим беспокойством.　

— Старая грымза уже несколько месяцев твердит, что лишит меня наследства, — яростно сказал он. — С тех пор, как здесь побывала. — Он скользнул взглядом по комнате, в которой ничто не напоминало о моей матери. — 　Пока я бывал у нее в Нортэмптоншире, все было хорошо. А потом она вдруг заявилась сюда без приглашения. Старая грымза!　

— Она больна, — сказал я.　

— Ну конечно. — Он резко взмахнул руками. — Я предложил ее навестить. Нет, говорит. Видеть меня не хочет. Старая дура!　

Раздался нежный звон — медные часы на каминной полке пробили полчаса. Здесь все было высшего качества и начищено до блеска. И старинные безделушки Джеймса Нора оказались не подделкой, а настоящим антиквариатом.　

Что я, дурак, помогать тебе искать эту девчонку! — заявил он. — Да если ее никто не найдет, рано или поздно вся недвижимость достанется мне, есть завещание или нет. Но ждать мне придется долго. Много лет. И все из-за ее дури!　Почему? — спокойно спросил я.　Ноэля Кауарда' же она любила! — обиженно ответил он, всем тоном подчеркивая, что если уж она любила Ноэля Кауарда, то должна была любить и его.　Это еще ни о чем не говорит, — сказал я, поняв наконец, в чем дело.　Я не хотел, чтобы она ко мне приезжала. Не явись она сюда, не было бы никакого шума. — Он пожал плечами. — Ну что, уходишь? Больше тебе здесь делать нечего.　

Он направился к двери, но тут она открылась, и в комнату вошел мужчина в клеенчатом фартуке с деревянной ложкой в руке. Он был гораздо моложе Джеймса и тоже явно гомосек.　

Здравствуй, радость моя! — воскликнул он, увидев меня. — На ужин останешься?　Он уходит, — оборвал его Джеймс.　

Они посторонились, уступая мне дорогу. Выйдя в холл, я спросил человека в фартуке:　

Вы видели миссис Нор, когда она приезжала сюда?　Ну конечно, радость моя, — горестно начал он, но потом увидел, что Джеймс делает отчаянные знаки и замолчал. Я смущенно улыбнулся, глядя поверх их голов, и пошел к двери.　Удачи я тебе не желаю, — напутствовал меня Джеймс. — Эта девка Кэролайн плодила детей, как кроликов. Я никогда не любил ее.　

*Куард Ноэль Пирс (1899–1973) — актер и драматург, гомосексуалист　

Вы ее помните?　Она вечно надо мной смеялась и выставляла　

дураком. Я был рад, когда она уехала.　

Я кивнул и открыл дверь.　

Погоди, — вдруг сказал он и подошел ко мне.　

Я понял, что у него созрела какая-то идея.　

Мать, конечно, тебе ничего не оставит, — начал　

он.　

Почему же? — спросил я.　

Он нахмурился.　

Ужас, что было, когда Кэролайн забеременела. Кошмар один. А крику-то… Я помню это… хоть и не знаю, в чем там дело было — мне не объясняли. Я только знаю одно: все изменилось из-за тебя. Кэролайн ушла, а мать превратилась в мерзкую старую грымзу. Что мне только довелось пережить, пока я жил с ней! Она ненавидела тебя… Ей даже мысль о тебе внушала отвращение. Знаешь, как она тебя называла? «Омерзительный зародыш Кэролайн», вот как! Омерзительный зародыш Кэролайн.　

Он выжидательно уставился на меня, но, по правде сказать, я ничего не испытал. Ненависть старухи была мне безразлична.　

Я поделюсь с тобой, — сказал он, — если ты сможешь доказать, что Аманда умерла.　

В субботу утром мне позвонил Джереми Фоук.　

Будешь завтра дома? — спросил он.　Да, но…　Хорошо. Я к тебе заскочу. — Прежде чем я успел возразить, он повесил трубку. Что ж, хорошо, что теперь он хоть предупреждает меня о своем визите: все-таки достижение.　

В субботу на почте я столкнулся с Бартом Андерфилдом. Я решил обойтись без обычного вялого приветствия и сразу взял быка за рога.　

А где сейчас Элджин Яксли, Барт?　В Гонконге, — ответил он. — А что?　В отпуске? — продолжал я.　Да нет, конечно. Он там живет.　А сейчас он приехал, да?　Нет, не приехал. Он бы мне сообщил.　Но он ведь должен быть здесь, — настаивал я.　

Почему это должен? — раздраженно сказал Барт.　Нет его. Он на конном заводе работает — там особо не разъездишься. Время прижимает. А тебе-то что до этого?　Мне просто показалось… что я его видел.　Когда? Быть не может.　М-м… на прошлой неделе. Точнее, восемь дней назад.　Ошибочка вышла, — торжествующе сказал Барт.　В тот день Джорджа Миллейса хоронили, и Элджин мне телеграмму прислал… — Он вдруг осекся, глаза забегали, но он продолжал… — из Гонконга прислал.　Выражал соболезнования?　Джордж Миллейс, — ядовито сказал Барт, — был дерьмом.　А ты что же, сам, значит, на похороны не пошел?　Сдурел, что ли! Да я бы плюнул на гроб.　Поймал он тебя в объектив, а, Барт? Андерфилд сузил глаза и не ответил.　Ну ладно, — сказал я, пожав плечами, — наверно, теперь, когда Джордж умер, многим полегчало.　Да уж свечки ставят во славу господа, будь уверен.　Кстати, ты ничего не слышал о том парне, который пристрелил лошадей Элджина? Как там его имя… Теренс О'Три?　В тюрьме сидит, — сказал Барт.　Как в тюрьме? — удивился я и стал загибать пальцы.　Март, апрель, май… он уже должен был выйти.　Ему срок накинули, — сообщил Барт. — Надзирателю по роже дал.　Откуда ты знаешь? — с любопытством спросил я.　Я… ээ… да говорят. — Он вдруг повернулся, видимо, решил, что разговор зашел слишком далеко, и пошел прочь.　Ну ты, конечно, слышал, что дом Джорджа Миллейса сгорел? — крикнул я вдогонку.　

Он остановился и кивнул.　

Ясно. На скачках говорили.　А ты знаешь, что это был поджог?　

Он застыл как вкопанный.　

Поджог? — изумленно переспросил он. — А зачем?.. О! — Тут он понял зачем, а я подумал, что нарочно такое изумление на лице не изобразишь.　

Он ничего не знал.　

Эл джин Яксли был в Гонконге, а Теренс О'Три — в тюрьме. Ни они, ни Барт Андерфилд не грабили, не избивали и не поджигали.　

Все оказалось куда сложнее, чем я предполагал.　

С выводами я поспешил.　

Я недолюбливал Джорджа Миллейса и поэтому без труда уверовал в его непорядочность. Уличающая фотография действительно была сделана им, но доказательств, что Джордж использовал ее, у меня не было. Мне было известно одно: Элджин Яксли поступил на службу в Гонконге, вместо того, чтобы вложить полученные по страховке деньги в скаковых лошадей. Это право любого человека. Здесь нет ничего противозаконного.　

Но закон он, тем не менее, нарушил. Он обманул суд, присягнув, что никогда не встречался с Теренсом О'Три. Когда же. они встречались? В феврале уже состоялся суд, и О'Три был заключен в тюрьму. Перед судом, зимой? Отпадает — тогда стояла хорошая погода и еще… — В моем мозгу вдруг четко всплыло то, что я еще тогда бессознательно отметил. — Газета! На столе перед французом лежала газета, на которой можно было рассмотреть число.　

Погруженный в мысли, я не спеша пришел домой, задумчиво прошел в комнату и, вставив в эпидиаскоп сделанный мной большой негатив, включил его. На столе гостиной вспыхнуло во много раз увеличенное изображение.　

Газета француза лежала на столе под таким углом, что ни числа, ни заголовка мне разобрать не удалось.　

Я был разочарован, но, тем не менее, продолжал внимательно изучать фотографию: а вдруг да повезет. И действительно, в самой глубине кафе, возле кассы, висел настенный календарь. Цифры и буквы на нем были нечеткие, но в целом прочитать их было можно. Апрель прошлого года.　

В конце апреля прошлого года лошадей Элджина Яксли отправили попастись на травке, а четвертого мая их застрелили.　

Я выключил проекционный аппарат и поехал на Виндзорские скачки. Концы с концами не сходились. Я ощущал себя человеком, который долго блуждал　

по лабиринту и, казалось, вот-вот должен оказаться у выхода, но, завернув за угол, обнаруживает, что попал в тупик, окруженный огромным частоколом.　

В тот день на Виндзорских скачках были представлены весьма средние силы: все «звезды» участвовали в более важных скачках в Челтнеме, и благодаря слабой конкуренции один из самых медлительных стиплеров Гарольда оказался на высоте. Половина его престарелых соперников сошла с дистанции, любезно уступив ему место, и мой дряхлый скакун, в изнеможении опустив голову, выложился до конца и первым финишировал на трехмильной дистанции.　

С вздымающейся грудью он стоял в загоне для расседлывания победителей и ждал, пока я, тоже уставший как черт, расстегну подпругу и сниму седло. Наградой за эти старания мне была радость его владелицы — пожилой леди, безраздельно преданной своему питомцу.　

Я знала, что когда-нибудь он обязательно выиграет! — воскликнула она, светясь от радости. — Знала! Молодец наш старичок.　Молодец, — согласился я.　Знаете, это его последний сезон. А потом — на заслуженный отдых. — Она похлопала его по шее и шепнула на ухо. — Все мы уже постарели, правда? Что поделаешь — жаль, но ничто не вечно. Все имеет свой конец, верно, старичок? Но сегодня у нас праздник.　

Я пошел в весовую и встал на весы, а в ушах у меня все еще звучали ее слова: все имеет свой конец, но сегодня у нас праздник. Десять лет у меня был праздник, но все имеет свой конец…　

Все во мне по-прежнему восставало против мысли о том, что для меня скоро все кончится, и особенно, что виной этому — Виктор Бриггс, но где-то в глубине души слабый росток смирения пускал свой первый листочек. Жизнь изменяется, все имеет свой конец. Да и сам я менялся. Я не хотел этого, но это происходило помимо моей воли. После долгого, спокойного плавания я теперь медленно дрейфовал по направлению к берегу.　

На этой неделе я, вопреки обыкновению, выиграл четыре скачки. Я был в отличной форме. Я выиграл заезд на аутсайдере. Мне предложили участие в пяти　

других заездах на следующей неделе. Это было наглядное подтверждение формулы «успех порождает успех». Все было прекрасно: казалось, мне　

улыбается весь мир. Всего неделя прошла с того дня, как я скакал на Рассвете, а настроение изменилось так, будто это было бог весть как давно.　

Со всех сторон звучали поздравления. Мои сомнения мигом улетучились. Если бы меня спросили в тот момент, не собираюсь ли я бросать жокейское ремесло, я бы ответил: «М-м, да… лет через пять».　

Но об этом меня никто не спросил. Никто и не предполагал, что я могу расстаться с конным спортом. Никто, кроме меня.　

Джереми Фоук сдержал свое обещание и приехал на следующее утро. Он протиснул свое аистиное тело в дверь и прошел за мной в кухню.　

Шампанского? — спросил я, вынимая из холодильника бутылку.　Ээ… да ведь сейчас только десять… — замялся он.　Как-никак четыре победы. Такое не каждый день бывает, — сказал я. — А может, кофе хочешь?　Ээ… вообще-то, ладно… выпью шампанского.　

Он сделал первый глоток с таким видом, будто　

совершал тяжкий грех, и я подумал, что, несмотря на все свои хитрости, в душе он все же остается конформистом.　

Вопреки обыкновению, сегодня Джереми попытался придать одежде небрежность. На нем была шерстяная клетчатая рубашка, вязаный галстук и новый голубой свитер. Наверное, мой вид — расстегнутые воротнички и манжеты, небритый подбородок — внушил ему ужас, но виду он не подал. Как всегда, собираясь с мыслями, он обвел взглядом всю комнату, начав с потолка.　

Ты видел… э… Джеймса Нора?　Видел.　

Я усадил его за кухонный стол на кожаный диван и, взяв бутылку, сел рядом.　

Он наслаждается семейным союзом в Камден- Хилле.　О! — сказал Джереми.　

Я усмехнулся.　

Однажды миссис Нор без предупреждения нагрянула к нему. Раньше она там не бывала. А тут увидела дружка Джеймса и поняла, что ее сынок — гомосексуалист.　О! — воскликнул Джереми, до которого наконец дошло что к чему.　

Я кивнул.　

Так что на потомство рассчитывать не приходилось.　Вот почему она вспомнила об Аманде. — Он вздохнул и снова отхлебнул шампанского. — А ты уверен, что он гомосексуалист? Он что, сам это сказал? 　Считай, что так. Понимаешь, я гомосексуалистов знаю — сам когда-то жил у такой парочки.　

Смутившись, Джереми уткнулся носом в стакан, а я подумал о Данкане и Чарли, у которых жил целых три года. Чарли был старше Данкана — взрослый человек сорока с лишним лет, обстоятельный, трудолюбивый и добрый. Для меня Чарли был всем — отцом, дядей, защитником. Данкан был болтун и склочник, но с ним было весело. Ни один из них никогда не пытался привить мне собственные пороки.　

Постепенно Данкан становился менее болтливым й более склочным и с ним было уже не так весело. Однажды он влюбился в кого-то другого и ушел из дома. Чарли сильно горевал и был безутешен. Он обнимал меня за плечи, прижимал к себе и плакал, и я тоже плакал над несчастьем Чарли.　

Меньше чем через неделю приехала моя мать — она как смерч ворвалась в комнату.　

Ты же понимаешь, Чарли, дорогуша, — затараторила она, — что теперь, когда Данкана нет, Филип больше не может оставаться у тебя. Посмотри только, милый, в каких ужасных он растет условиях! Сам видишь, миленький, он ни минуты не может больше здесь оставаться. — Она взглянула на меня — такая же веселая, но более хрупкая, чем раньше, и менее красивая, — Иди собирайся, Филип, милый. Мы едем в деревню.　

Чарли пошел в маленькую, похожую на коробку, комнату, которую они с Данканом выстроили для меня в углу фотостудии. Я сказал ему, что не хочу уезжать.　

Твоя мама права, малыш, — возразил он. — Пора тебе уезжать. Нужно сделать, как она говорит.　

Он помог мне собраться и на прощанье подарил одну из своих фотокамер. Вся моя жизнь изменилась в один день. В тот же вечер я научился вычищать лошадиные фургоны, а на следующее утро начал ездить верхом.　

Список обитателей Сосновой Сторожки привез? — спросил я Джереми, отхлебнув шампанского.　Ну конечно, — с облегчением ответил он, вновь почувствовав под ногами твердую землю. — Вот… — Он развернул листок бумаги. — Если твоя мать была здесь тринадцать лет назад, ее соседями были либо бойскауты, либо телевизионщики, либо музыканты. Но я узнал, что телевизионщики бывали там наездами. А вот музыканты жили постоянно. Это были… ээ… они исполняли экспериментальную музыку, уж не знаю, что это значит.　Шума много, толку мало…　

Он весело взглянул на меня.　

Агент по продаже недвижимости помнит, как они пережгли электропроводку. Он считает, что они все время были под кайфом… принимали наркотики. Может быть, среди них… была… ээ… и твоя мать?　

Бойскаутов можно исключить, — сказал я, поразмыслив. — Вряд ли мать была с ними. Музыканты… Правда, у них были наркотики, но чтобы мать была в компании неудачников… Нет, она никогда не оставляла меня с такими людьми., впрочем, и с музыкантами тоже. — Я снова задумался. — Хотя, если уже тогда она стала настоящей наркоманкой, наверное, ей было все равно. Но комфорт она любила. — Я вновь замолчал. — Думаю, нужно начать с телекомпании. Там, по крайней мере, могут сказать, какую тогда готовили программу и кто над ней работал. У них обязательно должны остаться записи.　

Лицо Джереми выразило самые разнообразные чувства — от недоверия до потрясения.　

— Э-э… — сказал он, — я хотел кое-что узнать… Не знаю, правда…　

Слушай, — перебил я его. — Задавай вопросы без лишних вступлений. Не понравятся — отвечать не буду, вот и все.　Ты безумно прямолинеен, — посетовал он. — Ну　

ладно. Что ты имел в виду, говоря, что мать оставляла тебя именно с такими людьми, и какая связь между ней и наркотиками?　

Я вкратце обрисовал процедуру подкидывания меня к Деборам, Самантам и Хлоям и сказал, чем я им обязан. По растерянному выражению лица Джереми я понял, что у него было совсем другое детство.　

С наркотиками дело обстоит сложнее, — продолжал я. — Я толком ничего про них не понимал, пока не вырос. Да и после того, как мне исполнилось двенадцать, я видел ее всего раз… в тот день, когда она забрала меня от гомосексуалистов и отвезла на скаковую конюшню. Но, сколько помню, она всегда принимала наркотики. Иногда я жил с ней неделю- другую, и меня всегда окружал этот запах, резкий, едкий запах. Много лет спустя — мне было уже за двадцать — я узнал, что это за запах… это была марихуана. Гашиш. Я курил его, когда был совсем маленьким. Однажды, когда матери не было дома, один из ее приятелей сунул мне «косячок». Вернувшись, мать пришла в бешенство. Понимаешь, она по-своему хотела, чтобы я рос нормальным мальчиком. В другой раз ее дружок дал мне «кисленькое». Она была просто вне себя от ярости.　«Кисленькое», — повторил Джереми. — Ты имеешь в виду ЛСД?　Да. Я не понимал, почему она так сердится. Тот мужчина засмеялся, и она дала ему пощечину. — Я помолчал. — Она старалась оберегать меня от наркотиков. Наверное, она умерла от героина, хотя сам я никогда не видел его у матери.　Почему ты думаешь, что она умерла от героина?　

Я долил в бокал шампанского.　

Об этом говорили владельцы скаковой конюшни, у которых я жил, — Маргарет и Билл. Вскоре после переезда к ним я как-то вошел в гостиную в самый разгар жаркого спора. Я понял, что речь идет обо мне, лишь когда, увидев меня, они резко прервали разговор. Я только уловил: «Она — героин»… Смешно, но тогда мне было приятно, что мать считают героиней. Я сразу почувствовал к ним расположение. Но вскоре понял, что на самом деле Маргарет хотела сказать «она — героинистка», и спросил ее об этом.　

Оказывается, они с Биллом знали, что мать принимает героин, но понятия не имели, куда она уехала. Они подозревали, что мать умерла, и, конечно, догадывались о причине смерти, но молчали, чтобы не сделать мне больно. Они были добрые люди. Очень добрые.　

Извини, — сказал Джереми, покачав головой.　Ничего. Это было очень давно. Я никогда не горевал по матери. Теперь мне кажется это очень странным, но тогда я ничего не чувствовал.　

Я горевал по Чарли. Мне было пятнадцать, и скорбь моя была глубокой и сильной, но скоро на смену ей пришло иное чувство — более ровное, размытое, которое я испытывал и сейчас. Наследством Чарли я пользовался каждый день　

и буквально — его фотооборудованием, и в переносном смысле — знаниями, которыми он со мной поделился. Ему был я обязан каждой своей фотографией.　

Попробую связаться с телевизионщиками, сказал Джереми.　

Ладно.　А ты поедешь навестить бабушку.　Придется, — удрученно вздохнул я.　

Джереми улыбнулся уголками губ.　

Где же нам ее искать? Я имею в виду Аманду. Если мать тебя все время кому-то подбрасывала, наверное, она и с Амандой поступала так же. Ты об этом не думал?　Думал.　И что же?　

Я молчал. Все эти люди — Хлоя, Саманта, Дебора　

остались в далеком прошлом и превратились в безликие тени. Случись мне увидеть их теперь, я бы никого не узнал.　О чем ты думаешь? — требовательно спросил Джереми.　Ни у кого из них не было пони. Я бы это помнил. Я никогда не бывал там, где фотографировали Аманду.　А, понимаю.　Кроме того, — продолжал я, — навряд ли за ней присматривали те же самые люди: это ведь большое одолжение. Я сам редко жил дважды в одном и　

том же месте. Мать старалась равномерно распределять нагрузку.　

Это все так странно, — вздохнул Джереми.　Быть может, я смогу найти один дом, где я жил, — нехотя проговорил я. — Всякое бывает. Но учти: не исключено, что теперь там живут другие люди. Вряд ли они что-нибудь знают об Аманде.　Это мысль! — оживился Джереми.　Но в успехе я сомневаюсь.　Все равно попытаться стоит.　

Сделав еще несколько глотков шампанского, я задумчиво взглянул на комод, где лежала оранжевая коробка Джорджа Миллейса, и внезапно отбросил все колебания. В самом деле, почему бы не попытаться?　

Так как ты решил? — спросил Джереми.　Ладно. — Я взглянул на него. — Если хочешь, оставайся. Но Амандой я сегодня заниматься не буду. Мне нужно разгадать другую головоломку. Вроде как клад ищу, правда, найду или нет — неизвестно. В общем, нужно кое-что выяснить.　Э-э… я… — замялся он.　

Я встал, взял коробку и положил ее на стол.　

Скажи, что ты об этом думаешь? — спросил я.　

Он снял крышку и внимательно просмотрел　

содержимое коробки. Потом разочарованно взглянул на меня.　

Да здесь же… ничего нет.　М-мм. — Я сунул руку в коробку и вытащил　

прозрачную полоску негатива размером примерно шесть на семнадцать сантиметров. — Посмотри-ка на свет.　

Он взял негатив и поднял его к свету.　

Тут какие-то пятна, — растерянно сказал он. — Очень слабые. Еле-еле видны.　Это изображения, — пояснил я. — Три изображения на пленке из двадцати кадров.　Но… их же не видно.　Правильно, — согласился я. — Но если я буду аккуратен и если повезет… может быть, мы что-нибудь и разглядим.　Как? — удивился он.　С помощью усиливающих растворов.　Но зачем? На что они тебе сдались?　

Я прицокнул языком.　

Здесь может оказаться масса интересного. Понимаешь, эта коробка принадлежала одному великому фотографу. Он вообще был человек не очень обычный. Так вот, вполне возможно, что на кое-каких из этих негативов что-то есть…　

Но… на каких именно?　В том-то все и дело. На каких… если вообще тут что-то есть.　

Джереми глотнул шампанского.　

Вернемся к Аманде.　Возвращайся к Аманде. А я займусь фотографиями.　

Я пошел в лабораторию и стал рыться в стенном шкафу. Джереми с интересом наблюдал за мной.　

Сложнейшая техника, — заметил он, скользнув взглядом по увеличителям и автомату для фотопечати. — Я и не подозревал, что ты этим занимаешься.　

Я в двух словах рассказал ему о Чарли и, наконец, обнаружил то, что искал. В глубине шкафа стояла бутылка, которую я купил три года назад, когда ездил отдыхать в Штаты. На этикетке было написано «Негативный усилитель», ниже прилагалась инструкция. Я отнес бутылку к раковине.　

А это что? — спросил Джереми, ткнув пальцем в грушевидную насадку на кране.　Водяной фильтр. Понимаешь, в фотографии применяется чистейшая, мягкая вода. А если вода прямо пойдет через железные трубы, все фотографии будут в точеЧках.　Сумасшествие какое-то, — сказал он.　Просто точность.　

Я смешал воду и усилитель в пластиковой мензурке строго по инструкции и вылил раствор в ванночку с проявителем.　

Я никогда раньше не пользовался усилителем, — сказал я Джереми. — Может и не получиться. Хочешь — посмотри, а то — иди на кухню и пей свое шампанское.　Я… честно говоря, мне очень интересно. А что ты будешь делать?　Сейчас возьму эту прозрачную пленку с пятнами, сделаю контактный отпечаток на обычную черно-белую бумагу и посмотрю, что получится. Потом опущу　

негатив в усилитель, сделаю еще один черно-белый отпечаток и посмотрю, есть ли разница? А потом… там видно будет.　

Освещенный тусклым светом лабораторного фонаря, я принялся за работу. Джереми так пристально вглядывался в ванночку с проявителем, что едва не утопил нос.　

Что-то ничего не видно, — заметил он.　Мы действуем методом проб и ошибок, — пояснил я. Я попробовал отпечатать прозрачный негатив четыре раза при разной выдержке, но все негативы получались либо сплошь черные, либо серые, либо белые.　Там ничего нет, — сказал Джереми. — Все без толку.　Погоди, сейчас попробуем с усилителем.　

С замиранием сердца я опустил прозрачную пленку в усилитель и довольно долго болтал ею в нем. Потом промыл ее и снова посмотрел на свет. Бледные пятна были все такими же неясными.　

Не получается? — разочарованно спросил Джереми.　Не знаю. Просто не представляю, что должно получиться. Может быть, усилитель слишком старый. Некоторые реактивы со временем теряют свойства. Срок хранения… и так далее.　

Я снова напечатал негатив при разной выдержке и снова получил черные и темно-серые отпечатки. Однако на сей раз на светло-сером отпечатке были видны какие-то пятна, а на белом — завихрения.　

Ага, — сказал Джереми. — Конец.　

Мы пошли на кухню — подумать и подкрепиться.　

Плохо дело, — сказал он. — А вообще-то эта затея с самого начала была обречена на провал.　

Я отхлебнул шампанского и медленно процедил его сквозь зубы.　

Мне кажется, — не спеша начал я, — можно добиться большего, если напечатать этот негатив не на бумагу, а на другую пленку.　На другую пленку? Которую в камере заряжают? А разве это возможно?　Ну да. Печатать можно на что угодно. Главное, чтобы был эмульсионный слой. А фотоэмульсией можно покрыть практически все. Понимаешь, печатать　

можно не только на бумаге. Покроешь эмульсией холст, например, и печатай на нем. А хочешь — на стекле. Или — на дереве. Можно даже на тыльной стороне руки напечатать — надо только немного постоять в темноте. Вот как!　

Господи!　Но, конечно, только черно-белые пленки, не цветные, — добавил я и, отхлебнув шампанского, предложил:　Ну что, попробуем еще?　Тебе, правда, нравится этим заниматься? спросил Джереми.　Что ты имеешь в виду? фотографию… или фототрюки?　И то и другое.　Ну… пожалуй, да.　

Я встал и вернулся в лабораторию. Джереми пошел следом. В тусклом красном свете я вытащил чистый ролик высокочувствительной пленки «кодак- 2556», размотал его с катушки в длинную полоску и разрезал на пять кусков. Потом, прижав их по очереди к прозрачному негативу с пятнами, сделал новые фотоотпечатки, каждый раз при разной выдержке: от одной до десяти секунд, и потом положил их в ванночку с проявителем. Джереми поболтал пинцетом в ванночке и выжидательно наклонился над ней.　

Вынув каждый кусочек пленки из проявителя, мы сунули его в ванночку с закрепителем, промыли и в конце концов получили пять новых позитивов. С этих позитивов, повторив заново всю процедуру, опять сделали негативы. Включив свет, я обнаружил, что новые негативы стали гораздо более плотными, чем те, с которых я начинал. На двух из них можно было различить изображение… пятна обрели очертания.　

Почему ты улыбаешься? — допытывался Джереми.　Смотри, — сказал я и поднес к свету полоску негативов.　

Он посмотрел на них и сказал:　

Пятна теперь ясней видны. Но все равно ничего разобрать нельзя.　Ошибаешься. На снимке — мужчина и девушка.　

Откуда ты знаешь?　Со временем научишься читать негативы.　

Вид у тебя самодовольный, — проговорил Джереми.　

Честно говоря, — сказал я, — я ужасно собой доволен. Давай допьем шампанское и перейдем к следующему этапу.　Какой будет следующий этап? — спросил он, когда мы сидели в кухне и потягивали шампанское.　Сделаем позитивные отпечатки с новых негативов. Черно-белые отпечатки. Вот так сюрприз!　Да что тут смешного?　Голая девушка, вот что.　

Он чуть было не опрокинул бокал.　

Шутишь?　Грудь видишь? — засмеялся я. — Это самая четкая часть негатива.　Ну а… это… ее лицо?　Скоро увидим. Есть хочешь?　Ну и дела! Уже час дня.　

Съев ветчину с помидорами и тосты из черного хлеба и допив шампанское, мы вернулись в лабораторию.　

Печатать фотографии с таких слабых негативов было все равно сложно: снова мог получиться белый или темно-серый снимок, размытый, с плохо проработанными деталями. Необходимо было определить нужную выдержку, в подходящий момент вытащить проявляющийся снимок и опустить его в закрепитель. После нескольких попыток с каждым из двух лучших негативов я, наконец, получил три довольно чистых отпечатка. Теперь, по крайней мере, можно было разобрать, что именно сфотографировал Джордж. Включив свет, я внимательно рассмотрел их, потом приставил просмотровую лупу — ошибки быть не могло.　

Ну, что там? — спросил Джереми. — Все прекрасно? Даже не верится. Где же победный клич? Ты что, не рад?　

Я повесил негативы ^ сушильный шкаф и молча вылил ванночки с проявителем.　

Да что же там? — спросил Джереми. — В чем дело?　Это настоящий динамит, — сказал я.　

Взяв готовые негативы, мы с Джереми поднялись наверх, и я включил эпидиаскоп. Нагреваясь, аппарат, как обычно, тихо загудел.　

Что это? — спросил Джереми.　Никогда не видел? — удивился я. — Вообще, он довольно старый, еще от Чарли мне достался. Слайды кладутся на основание, а увеличенное изображение проецируется на экран или, в данном случае, на стену. Проецировать можно все, что хочешь: книжные страницы, иллюстрации, фотографии, письма, даже засушенные листья. Тут дело в зеркалах.　

В эпидиаскопе все еще лежала фотография Элджина Яксли и Теренса О'Три. Когда я включил его, на стене появилось все то же четкое изображение.　

За окном сгущались сумерки. Я задернул занавески, и фотография ярко засияла в темноте. Через минуту я вынул снимок из зажимов, положил на его место полоску негативов, которая получилась наиболее удачно, сфокусировал объектив, дал большое увеличение и по порядку стал смотреть их.　

Несмотря на неважное качество негативов, они словно запульсировали на стене. На первом я увидел верхнюю часть тела какой-то девушки и на уровне ее груди — голову и плечи мужчины. Голые, лица обращены друг к другу. Руками мужчина поддерживал грудь девушки, прижавшись ртом к соску.　

О, господи! — пролепетал Джереми.　

Мм-да, — сказал я. — Хочешь посмотреть остальные?　

Я не думал, что при увеличении это будет так ужасно.　

Второй негатив изображал ту же сцену, на сей раз снимали под другим углом. Грудь девушки теперь была видна меньше, зато полностью открывалось лицо мужчины.　

Это обычная порнография, — сказал Джереми.　Да нет…　

Я вынул из зажима второй негатив и показал третий. Теперь картина изменилась. События разви

вались. Девушка, лицо которой на сей раз было четко видно, лежала на спине, колени раздвинуты. На ней лежал мужчина, его голова повернута в профиль. Рукой он сжимал грудь женщины, и то, чем они занимались, не вызывало никаких сомнений.　

Оставалось неясным, где были сделаны фотографии. Установить это я не смог: за исключением　

людей, все остальное на пленке было серо.　

Я выключил эпидиаскоп и включил свет в комнате.　

А почему ты считаешь, что это не порнография? — спросил Джереми. — Что же это такое?　Я их знаю, — сказал я. — Знаком с ними.　

У него глаза полезли на лоб.　

Скажи мне как юрист… — продолжал я. — Предположим, ты узнаешь после смерти человека, что он занимается шантажом. Что ты сделаешь?　Ты серьезно?　Абсолютно…　Ну… э… во всяком случае, его нельзя преследовать в судебном порядке.　Значит, сделать ничего нельзя?　

Он нахмурился.　

Ты не мог бы выразиться поточнее?　Пожалуйста.　

И я рассказал ему о Джордже Миллейсе, об ограблениях, о нападении на Мари Миллейс и о поджоге дома, об Элджине Яксли, Теренсе О'Три и пяти убитых лошадях, и о любовниках.　

Эти обрезки Джордж очень аккуратно хранил в своей коробке, — сказал я. — Секрет двух пленок я разгадал. А что, если и остальные тоже зашифрованы?　И все они… стали основой для шантажа?　Кто его знает.　Кто знает… а ты, значит, хочешь это выяснить?　

Я медленно кивнул.　

Дело не только в шантаже, сколько в этих фотозагадках. Я хочу разгадать секреты Джорджа, просто посмотреть, смогу ли. В общем, ты прав: мне это нравится.　

Поежившись, словно от холода, Джереми уставился в пол. И вдруг сказал:　

По-моему, все это нужно уничтожить.　Не думаю.　Но как же! Ты сам сказал… динамит.　

Значит, так… Кто-то ограбил и поджег дом Джорджа Миллейса. Когда я нашел первую фотографию, то решил, что это дело рук Элджина Яксли, но он тогда был в Гонконге. Значит, Яксли отпадает… Можно допустить, что это сделали любовники… но, возможно, они тут ни при чем.　

Джереми встал и угловатыми, неловкими рывками заходил по комнате.　

Мне это не нравится, — заявил он. — Это опасно.　Для меня?　Конечно, для тебя.　Никто об этом не знает, — возразил я. — Только ты.　

Джереми взволнованно забегал по комнате, дергая　

локтями, будто изображал полет птицы.　

Я думаю… — сказал он. — М-да… А не было ли каких-нибудь сомнений относительно смерти Джорджа Миллейса?　Господи, — выдохнул я так, словно Джереми саданул меня под дых. — Не думаю.　А что с ним случилось?　Он возвращался домой из Донкастера, заснул за рулем, и машина врезалась в дерево.　И все? Ты уверен?　М-м, — задумался я. — Его сын сказал, что по пути отец заезжал к приятелю, и они пропустили по рюмочке. Потом поехал домой и по дороге врезался в дерево.　

Джереми подергался еще немного и сказал:　

А откуда известно, что он заезжал к приятелю? И что он заснул за рулем?　Вот вопросы, достойные юриста, — заметил я. — Я не знаю ответа на первый вопрос, равно как и на второй. Впрочем, никто этого не знает. Просто все так предполагали. Ночь, долгая дорога — человек устал и заснул. Что тут странного. Просто трагическая случайность.　Вскрытие делали? — спросил он.　Не знаю. А в таких случаях делают?　

Он пожал плечами.　

Иногда. Могли проверить кровь на алкоголь, а если тело несильно повреждено, установить, не было ли у него сердечного приступа или апоплексического удара. Если никаких подозрительных обстоятельств нет, то все.　

Если бы задавали какие-то странные вопросы, мне бы его сын сказал об этом. Да что там мне — всему ипподрому бы рассказал.　Странно, что ограбления не вызвали подозрений у полиции, — нахмурившись, сказал Джереми.　Видишь ли, первое серьезное ограбление произошло во время похорон, — устало сказал я.　Его кремировали?　Да, — кивнул я и задумался. — Полицейские могли заподозрить… понимаешь, они все время донимали Мари Миллейс расспросами, не было ли у Джорджа фотографий, представляющих для кого-нибудь опасность. Но то, что они действительно существуют, в полиции не знают.　А мы знаем.　Совершенно верно.　Брось это, — вдруг сказал Джереми. — Сожги фотографии и лучше ищи Аманду.　Что я слышу! Ты, юрист, предлагаешь мне избавиться от улик!　Ничего тут смешного нет, — оборвал он меня. — Вспомни Джорджа Миллейса: ты тоже можешь врезаться в дерево.　

В шесть Джереми уехал, а я отправился на военный совет к Гарольду. На этой неделе мне предстояло участвовать в шести заездах, плюс — пять дополнительных скачек в Виндзоре. В общем, дел — по горло.　

Гляди не сверзись с этих виндзорских гиен, — предостерег меня Гарольд. — И на кой они тебе сдались. Знаешь ведь, что все мои лошади в твоем распоряжении.　Деньги нужны, — лаконично пояснил я.　Хм!　

Гарольд не любил, когда я выступал за другие конюшни, но сделать ничего не мог: я был вольнонаемным жокеем. Особенно его раздражало, что на стороне я выиграл несколько представительных скачек, и когда потом его донимали расспросами, он заявил, что я выступал на лошадях второго состава, а с ними каких только неожиданностей не бывает.　

В следующую субботу в Аскоте скачешь на лошадях Виктора, — сказал он. — На Панцире и… Рассвете.　

Я искоса взглянул на него, но он отвел глаза.　

Ясно, в Сандауне он мог выступить получше, — продолжал Гарольд. — Силенок у него пока хватает.　В Аскоте соперники будут куда серьезней. Ему трудней придется.　

Он кивнул и, помолчав, осторожно сказал:　

Панцирь может стать фаворитом. Смотря, как у него эти четыре дня пройдут, как отдыхать будет… Подождем до пятницы, а там посмотрим…　

Воцарилось молчание.　

Что посмотрим? — наконец выдавил я. Выигрывать или проигрывать?　

Филип…　Проигрывать я не буду, — отрезал я.　Но…　Послушай, Гарольд, — перебил его я. — Если ты мне друг, скажешь в субботу рано утром, как решил. Поставишь на проигрыш — я скакать не смогу, заболею. Острая боль в желудке, колики, понос. Ну… сам понимаешь.　А как же Рассвет?　На прошлой неделе я выиграл четыре раза, — процедил я, закипая. — Мало тебе этого?　Но Виктор…　Если игра будет честной, я выложусь до конца, — резко сказал я. — Так Виктору и передай! — Я не смог усидеть и вскочил. — И не забывай, Гарольд, Панцирю пока всего четыре года, данные у него отличные, но он норовист, как черт. Обогнать его нелегко, но он частенько обносит препятствия, а порой и лошадей кусает. Короче, Панцирь не подарок, но я люблю его за смелость… И помогать портить его не буду. А при таком отношении вы наверняка его испортите, сделаете из него аутсайдера. Он привыкнет жульничать. Это, наконец, просто глупо.　У тебя все?　В целом да.　Значит, так. Насчет Панциря я с тобой согласен. Я так и передам Виктору. Но, сам понимаешь, это его лошадь.　

Я молчал и думал о том, что любое мое слово может сыграть против меня. Но пока я выступаю за эту конюшню, еще не все потеряно.　

Пить хочешь? — спросил Гарольд.　Кока-колу.　

Мы больше не касались этой щекотливой темы и спокойно обсудили трех остальных скакунов и их шансы на выигрыш. Лишь когда я собрался уходить, Гарольд вновь вернулся к разговору, которого я так страшился.　

— Если выхода не будет — заболеешь, — с трудом выдавил он. — Я тебя предупрежу.　

На следующее утро я участвовал в трех заездах на Фонтуэллских скачках. Первый — на скакуне Гарольда — я проиграл, упав вместе с лошадью за три мили до финиша, а в двух других пришел, соответственно, вторым и третьим. Я был вознагражден хлипкими аплодисментами и, конечно, не получил никаких предложений выступить в следующих заездах. Средний день, бывает и хуже. Упал я удачно и отделался всего-навсего синяком.　

День прошел спокойно: в весовой не обсуждали никаких свежих слухов. Казалось, не было ни кабацкой драки между новоизбранным членом «Жокей-клуба» и кинорежиссером, который к тому же поставляет кокаин, ни пожилого лорда, танцующего вокруг аппетитной куколки, ни унылого жокея со сломанной ключицей, ни его избитой матери.　

Мне даже почудилось, что Виктора Бриггса я придумал себе сам.　

Тихий день на ипподроме.　

Во вторник я был свободен от скачек, поэтому весь день выезжал лошадей Гарольда и отрабатывал технику прыжка. Пасмурное промозглое утро тянулось бесконечно долго, и даже Гарольд не получал удовольствия от работы. Ведя под уздцы по Лам- бурну оседланную лошадь, я думал о том, что наше настроение передалось всей деревне — в такие дни от ее жителей редко услышишь «доброе утро».　

С двенадцати часов день целиком принадлежал мне.　

Подкрепившись тарелкой пшеничных зерен и сухофруктами, я уставился на оранжевую коробку Джорджа Миллейса, но потом решил отложить свои эксперименты — слишком уж нервы взвинчены.　

Потом вспомнил об обещанном визите к бабушке　

и тут же нашел удобный предлог, чтобы отложить и его.　

Передо мной возник немым укором образ Джереми Фоука, и я, собравшись с силами, решил, наконец, выполнить свое обещание: поискать дом, где жил в детстве. На успех я не рассчитывал и убедил себя, что просто совершу приятную прогулку в свободный от забот день.　

Согласно намеченному плану, я поехал в Лондон и стал объезжать улочки в районе между Чизиком и Хаммерсмитом. Мне показалось, что я уже бывал здесь, среди стоящих в ряд аккуратных домиков, где селятся люди среднего достатка, в основном трехэтажных, с подвалами и арками. Вдоль домов к маленьким садикам тянулись обманчиво узкие палисадники. Где-то здесь я жил в детстве, но теперь даже название дороги не мог вспомнить.　

За прошедшие годы все изменилось до неузнаваемости: исчезли целые улицы, а на их месте　

возникли широкие автострады. Редкие заброшенные дома сиротливо жались друг к другу. Закрылись кинотеатры — вместо них открылись восточные магазины. Лишь автобусы ходили как раньше.　

Автобусные маршруты.　

Я вдруг вспомнил, что тот дом стоял третьим или четвертым от конца дороги. Прямо за углом — остановка, там я садился на автобус.　

Куда я ездил? На речку или просто погулять.　

Я стал припоминать события более чем двадцатилетней давности. Днем мы отправлялись на речку — поглазеть на плавучие дома, парящих чаек, на ил, который обнажал отлив, а то бежали на мост Кью-Бридж и любовались раскинувшимися внизу садами.　

Оттуда я и решил начать. Доехав до моста Кью-Бридж, я развернулся и пристроился к автобусу.　

Ехал я медленно, поскольку всякий раз, когда автобус останавливался, мне тоже приходилось тормозить. Так я катался целый час, но все без толку: автобус ни разу не остановился на углу. Наконец я оставил это бесполезное занятие и просто принялся кружить по улицам, но здесь все было незнакомо. Может быть, я ошибся районом и стоило поискать в Хэмпстеде, куда меня тоже возили в детстве?　

Помогла чистая случайность. Я проезжал мимо старого паба «Резвый конь», выкрашенного в темно- коричневую краску, и вдруг вспомнил, что бывал здесь раньше. Витрину паба, как прежде, украшал запотевший бокал с узорчатым ободком. Остановив машину за углом, я дошел до дверей шоколадного цвета и стал думать, куда идти дальше.　

Через несколько минут мне удалось сориентироваться. Повернув налево, я прошел метров триста и, перейдя дорогу, завернул направо в первый поворот.　

Я оказался на улице, вдоль которой в ряд вытянулись самые обычные трехэтажные аккуратные домики с арками. На обочинах и во двориках стояли машины, на тротуаре из островков земли торчало несколько чахлых деревьев. У обнесенных изгородью домов росли кусты, к дверям вели три ступеньки.　

Я пересек дорогу и медленно пошел по улице. Я не знал, туда ли попал и какой дом мне нужен. Чувствуя растерянность, я замедлил шаг.　

До конца улицы оставалось четыре дома. Я　

свернул на дорожку, ведущую к одному из них, поднялся по ступеням и позвонил в дверь.　

Мне открыла женщина с сигаретой в руке.　

Извините, — начал я. — Саманта здесь живет?　Кто?　Саманта.　Нет. — Она подозрительно оглядела меня с　

головы до ног и захлопнула дверь.　

Я зашел еще в шесть домов. В двух мне сказали «нет», в остальных «убирайся!», «нет, милый, меня зовут Попей, хочешь зайти?», «нам не нужны щетки», и «это кошка?».　

На восьмой раз я нарвался на старуху, которая заявила, что если я и дальше буду болтаться по домам, она вызовет полицию.　

Я ищу женщину по имени Саманта, — объяснил я — Она здесь раньше жила.　Я с тебя глаз не спущу, — пригрозила она. — 　

Только попробуй влезть в окно, полицию вызову!　

Ее личико перекосилось от злости. Я зашагал дальше, а она вышла на улицу и стала следить, куда я пойду.　

Плохо дело, подумал я. Саманты мне не найти. Может, ее дома нет или она переехала отсюда. А　 может быть, она вообще никогда здесь и не жила. Сопровождаемый злобным, пристальным взглядом старухи, я зашел еще в один дом и позвонил, но　 мне никто не ответил.　

Я решил сделать последнюю попытку. Если и здесь меня постигнет неудача, плюну на все и поеду домой.　

Дойдя до дверей следующего дома, я, в который раз, нажал кнопку звонка. Мне открыла девушка лет двадцати.　

Извините, — сказал я. — Не живет ли здесь　 Саманта? — Я повторял этот вопрос так часто, что　 теперь он звучал уже смешно.　

Какая Саманта? Как ее фамилия?　К сожалению, не знаю.　

Девушка неприязненно поджала губы.　

Подождите минутку, — бросила она. — Я посмотрю.　

Дверь захлопнулась. По ступенькам я спустился к палисаднику. Там на бетонированной площадке стояла маленькая красная машина. Томительное ожидание тянулось бесконечно, а старуха, стоявшая неподалеку, сверлила меня взглядом.　

Наконец я повернулся, и тут дверь отворилась. На пороге стояли двое — уже знакомая мне девушка и женщина средних лет. Я было шагнул к ним, но женщина остановила меня резким взмахом руки.　

Что вам нужно? — громко спросила она.　Я ищу… некую Саманту.　Я слышала. Зачем?　Вы — Саманта? — с расстановкой спросил я.　

Она оглядела меня с привычной уже мне подозрительностью. Это была изящная женщина с волнистыми каштановыми волосами до плеч, в которых пробивалась седина.　

Что вам нужно? — сурово повторила она.　Вам знакома фамилия Нор? — спросил я. — Филип Нор или Кэролайн Нор?　

Девушке это явно ни о чем не говорило, но женщина взглянула на меня более пристально.　

А что именно вы хотите? — продолжала допытываться она.　

Меня зовут… Филип Нор.　

Женщина взглянула на меня уже без прежней настороженности, но и без особого дружелюбия,　

скорее — недоверчиво. Определенно, мое имя было ей знакомо.　

Ну что ж, заходите, — наконец проговорила она.　Меня зовут Саманта Берген.　

Я поднялся по ступенькам и вошел в дом. Мне казалось, что сейчас на меня нахлынут воспоминания детства. Но память молчала.　

Вниз, — сказала она и, пройдя вперед, оглянулась через плечо. Я прошел за ней по холлу и спустился по ступенькам, которые во всех лондонских домах ведут через кухню к черному ходу, а оттуда — в сад. Девушка шла за нами. На лице ее были написаны удивление и тревога.　Вы уж извините за такой прием, — сказала Саманта, — но знаете, какие пошли времена. Столько кругом ограблений. Вот и приходится осторожничать. А тут вы вдруг пришли и стали Саманту спрашивать…　Понимаю, — успокоил я ее.　

Мы вошли в большую облицованную деревом комнату, похожую на кухню в деревенском стиле, за тем исключением, что в деревнях такую редко встретишь. Вокруг большого стола стояли стулья, пол выложен красным кафелем. Застекленные двери вели в сад. На цепях, прикрепленных к потолочной балке, висело большое плетеное кресло. Рядом помещался газовый камин, и всюду была расставлена утварь из сверкающей меди.　

Недолго думая, я прошел по красному кафелю и сел в висячее плетеное кресло у камина, поджав под себя ноги.　

На Саманту Берген это произвело впечатление разорвавшейся бомбы.　

Это вы! — воскликнула она. — Филип, маленький Филип! Он всегда так здесь сидел, поджав ноги. Я и забыла. Но вот сейчас… вы так сели… Боже милостивый.　Извините, — пробормотал я и, вскочив, остановил крутившееся кресло. — Я просто… машинально.　Ну что вы, милый мой, — возразила она. — Сидите! Просто так странно снова видеть вас. А это — Клэр, моя дочь, — сказала она, повернувшись к девушке.　Когда вы жили здесь, ее еще не было. — Потом обратилась к дочери: — Сын подруги. Я иногда за ним присматривала. Господи… сколько же лет　

прошло? Неужели… да, двадцать два года. Но, по-моему, я тебе об этом никогда не рассказывала.　

Девушка покачала головой. Смотрела она на меня уже менее озадаченно, взгляд потеплел. И мать, и дочь привлекали какой-то неброской красотой: обе были одеты в джинсы и свободные свитера, на лицах — ни следа косметики. У обеих большие серые глаза, прямой нос и красиво очерченный подбородок, только дочь стройнее, а ее волосы — темнее и короче. Держались они уверенно, в глазах читался ум.　

Своим приходом я, видимо, оторвал их от работы: на столе были разложены корректурные гранки, рисунки и фотографии — макет будущей книги. «Кулинарная книга», — пояснила Клэр, перехватив мой взгляд, а Саманта добавила: «Клэр работает в　

издательстве», — после чего меня усадили за стол. Я сразу рассказал им о поисках Аманды и о счастливой случайности, приведшей меня в их дом.　

Действительно счастливая случайность, — грустно покачала головой Саманта. — Но, увы, боюсь, что помочь я тебе ничем не смогу. В последний раз я видела Кэролайн тогда же, когда и тебя. Я и не знала, что у нее есть дочь. Она никогда здесь с ней не бывала.　Расскажите мне о ней, — попросил я. — Какая она была?　

Кэролайн? Чудесная такая, веселая, легкая, хорошенькая, ее все время хотелось обнять. Все ее любили и ни в чем не отказывали. Но… — Она замолчала.　

Что «но»? — настойчиво спросил я. — Говорите прямо, прошу вас. Двенадцать лет, как она умерла. Боли я не чувствую.　Ну… она принимала наркотики. — Саманта бросила на меня испытующий взгляд, но я кивнул, и она продолжала: — Перепробовала почти все: кокаин, ЛСД, марихуану, всякие депрессанты, антидепрессанты. Но тебя она старалась от этого оградить — не хотела, чтобы ты видел, как они там балдеют, ну и просила иногда за тобой присмотреть денек-другой… Правда, раньше чем через несколько недель она за тобой не возвращалась… Ты был такой тихий, как мышонок… но во- обще-то с тобой было очень хорошо. И я никогда не возражала, когда она тебя приводила.　

А часто это случалось?　Часто ли она приводила тебя? О… ну, раз шесть. В первый раз ты здесь появился года в четыре, а в последний раз я видела тебя лет в восемь. Тогда должна была родиться Клэр, и я уже не смогла брать тебя.　Я всегда с большой благодарностью вспоминал вас, — сказал я.　Правда? — Ей это было приятно. — А я и не думала, что ты помнишь… хотя, раз уж ты пришел сюда, значит, в самом деле…　Кстати, вы не знаете Хлою, Дебору или Миранду?　спросил я.　Дебору БеДербек? Которая переехала в Брюссель?　Наверное, именно ее…　

Саманта с сомнением покачала головой.　

Об Аманде она ничего не будет знать. Она уже… двадцать пять лет как живет в Брюсселе.　

Клэр стала делать чай, а я тем временем спросил Саманту, не рассказывала ли ей когда-нибудь мать о моем отце.　

Нет, я ничего никогда о нем не слышала, — убежденно сказала она. — Да и остальные, наверное, тоже. Она должна была сделать аборт, но не сделала. Дотянула до тех пор, пока не стало слишком поздно. Фантастическое легкомыслие — в этом вся Кэролайн.　Она скорчила гримасу. — Но если бы она сделала то, что обещала этой ведьме — своей матери, ты бы сейчас, наверное, здесь не сидел.　Она искупила свою вину: мое рождение не зарегистрировано.　Господи! — Она хмыкнула. — Узнаю Кэролайн. Мы друг друга с детства знали, учились в одной школе. А когда окончили, она почти сразу же влипла в эту историю с тобой.　А в школе она принимала наркотики?　Да нет, что ты! — Она задумалась, нахмурив брови. — Это случилось позже. Кто из нас этим не баловался! Нет, вместе мы этим не занимались. Но наше поколение…В молодости все мы, наверное, рано или поздно их пробовали. В основном, марихуану.　

На лице Клэр было написано удивление — она,　

видно, и не предполагала, что ее мать способна на нечто подобное.　

А ее друзей, с которыми она балдела, вы знали?　

Саманта покачала головой.　

Нет, не доводилось. Кэролайн говорила «друзья», но мне всегда казалось, что это один человек — мужчина.　Нет, — сказал я, — иногда их было несколько. Я помню: на полу — диванные подушки, на них — 　

полусонные люди, комната вся в дыму. И повсюду — мир и покой.　

Я вспомнил людей, которые говорили «косячок», «травка», «костыль», но для ребенка эти слова непонятны, ибо означают другое.　

Когда мы пили чай, приготовленный Клэр, Саманта вдруг спросила, чем я занимаюсь.　

Я — жокей.　

Они посмотрели на меня недоверчиво.　

Но ты очень высокий, — возразила Саманта, а Клэр добавила:　Так не бывает, чтобы люди просто были жокеями.　Бывает, — ответил я. — Перед вами — наглядный пример. Кроме того, стипль-чезом могут заниматься довольно высокие люди. Например, известны жокеи ростом метр восемьдесят.　Как странно! — воскликнула Клэр. — И все-таки занятие довольно бессмысленное, нет?　Клэр! — одернула ее Саманта.　Если вы имеете в виду, что жокей не приносит никакой пользы обществу, — спокойно сказал я, — то ошибаетесь.　То есть? — спросила Клэр.　

Скачки — это развлечение. А развлечения полезны для здоровья.　

А как же ставки, — заявила она. — Это что, тоже полезно для здоровья?　Ставки — это своего рода сублимация риска: вместо того, чтобы ставить на жизнь, ставишь на деньги. Например, для альпинистов, покоряющих Эверест, существуют спасательные экспедиции.　

Клэр подавила улыбку.　

Но сами-то вы… рискуете.　Но ставок не делаю.　Клэр тебя в узел завяжет, — сказала ее мать. — Не слушай ее.　

Но Клэр покачала головой.　

По-моему, пытаться завязать в узел твоего маленького Филипа — гиблое дело.　

Саманта удивленно взглянула на нее, потом спросила, где я живу.　

В Ламбурне. Это деревушка в Беркшире возле Даунса.　

Нахмурив брови, Клэр сосредоточенно взглянула на меня.　

Ламбурн… это что-то вроде Ньюмаркета? Там много скаковых конюшен?　Совершенно верно.　Хм. — Она задумалась. — Позвоню-ка я сейчас своему шефу. Он делает книгу о жизни британских деревень. Сегодня утром он говорил, что материалов для книги пока еще мало, и спрашивал, нет ли у меня каких-нибудь идей. Текст для книги пишет один парень. Приезжает в деревню, поживет там с неделю и главу напишет. Он только что написал о деревне, где ставят оперы собственного сочинения. Так вы не будете возражать, если я позвоню?　Ну, конечно, нет.　

Едва я это сказал, она встала и пошла к телефону, стоящему на кухонном столике. Саманта с материнской гордостью посмотрела ей вслед. Как странно, что Саманте уже под пятьдесят, думал я, ведь в моем представлении она была молодой. Но теперь мне казалось, что я знаю ее уже много лет — причиной тому были, должно быть, какая-то ее теплота, прямодушие, стойкие жизненные ценности и врожденная доброта. Я вновь убедился, что полузабытые воспоминания моего детства были справедливы.　

Смотри, впутает тебя Клэр в какую-нибудь историю, — предостерегла она меня. — Видишь, мне пришлось включиться в создание кулинарной книги. Энергия у нее бьет через край. Помню, ей было шесть лет, и она мне вдруг заявила, что хочет стать издателем, — и своего добилась. Она уже заместитель того человека, которому сейчас звонит. Мы и глазом не успеем моргнуть, как она станет во главе фирмы. — Саманта вздохнула с довольной покорностью, показывая, сколь тяжко и почетно быть матерью вундеркинда.　

Сам вундеркинд, впрочем, производивший впечат-　

ленке вполне нормального ребенка, закончил говорить по телефону и, кивая, вернулся к столу.　

Он заинтересовался. Говорит, поедем туда все вместе, осмотрим место и, если нам это подойдет, он пошлет автора текста и фотографа.　Я вообще-то фотографировал в Ламбурне, — робко начал я. — Если бы вы хотели…　

Она прервала меня, дернув головой.　

Нам нужна профессиональная работа. Так что, извините. Но мой шеф говорит, что если вы не возражаете, мы пригласим вас на осмотр места. Может быть, поможете нам дельными советами, что и как.　Да… с удовольствием.　Вот и отлично. — Она внезапно улыбнулась мне, скорее снисходительно, чем дружески. Знает себе цену, подумал я. Она привыкла выделяться из толпы окружающих и, в отличие от Джереми Фоука, не скрывает этого.　Сможете поехать туда в пятницу? — спросила она.　

Приехав на следующий день, в среду, на ипподром в Ньюбери, я сразу увидел Ланса Киншипа: он　

болтался во главе свиты операторов, звукооператоров и прочих рабочих лошадок. В раздевалке я узнал, что с одобрения руководства он будет собирать материал для фильма и помочь ему в этом просят жокеев. Правда, их предупредили, чтобы они не позировали перед кинокамерой и не болтались без дела под ногами съемочной группы.　

Надев на шею «никон», я прикрыл его плащом и незаметно сфотографировал киношников.　

Официально фотографировать на скачках не разрешалось. Исключение делали только для известных фотографов. Однако почти всюду на это смотрели сквозь пальцы и единственной запретной зоной было помещение для членов «Жокей-клуба». Руководство ипподромов давно привыкло к моим чудачествам, относилось к этому терпимо и замечаний мне не　

делали. Лишь на королевских скачках в Аскоте фотографировать любителям было строжайше запрещено: камеры здесь сдавали при входе, словно　

оружие, на ношение которого нет лицензии.　

Казалось, Ланс Киншип оделся так, чтобы не дай бог его не приняли за кинорежиссера. Вместо замшевого пиджака оливкового цвета, следы крови с которого, по всей видимости, сейчас удаляли в химчистке, он был одет в коричневатый твидовый костюм, а на голове красовался коричневый котелок, из тех, что носят консерваторы. Прибавьте к этому клетчатую рубашку, нейтрального цвета галстук и скаковые очки. Лучшего статиста для собственного фильма, чем он сам, ему не найти, подумал я.　

Напустив на себя важный вид, он давал указания съемочной группе, подкрепляя слова неопределенными жестами. Его слушали внимательно, не отрывая глаз, и только по одному этому видно было, что он здесь — главный. Я сделал еще пару снимков киногруппы: головы повернуты, глаза прикованы к нему. На готовых фотографиях сразу будет видно, что люди подчиняются приказам Киншипа нехотя.　

Потом они отправились к загонам и стали снимать, как тренеры оседлывают лошадей для первой скачки. Нацелив на них камеру, я нажал на спуск, и в этот момент Ланс Киншип обернулся в мою сторону и попал в объектив.　

Его лицо выразило беспокойство, и он направился ко мне.　

В чем дело? — требовательно спросил он, хотя это и так было ясно.　Интересная сцена. Мне просто захотелось снять, — мирно ответил я.　

Он внимательно оглядел меня, скользнув взглядом по сапогам, белым бриджам и красно-желтой рубашке, поверх которой был надет плащ.　

Жокей, — пробормотал он себе под нос. Потом сквозь очки в черной оправе впился взглядом в мою камеру. — «Никон». — Взглянул мне в лицо и нахмурился, словно что-то припоминая.　Как ваш нос? — вежливо осведомился я.　

Он издал неопределенный звук, видимо, наконец вспомнив, где и при каких обстоятельствах мы встречались.　

Не попадай в кадр, — предупредил он. — Ты не вписываешься в обстановку. Мне не нужно, чтобы ты тут со своим «никоном» пленку мне портил.　Я осторожно, — заверил я его.　

Это его, по-моему, не убедило. Он явно собирался сказать мне, чтобы я все равно проваливал, но, оглядевшись, вдруг заметил, что к нашему разговору прислушиваются несколько завсегдатаев скачек, и решил промолчать — только неодобрительно дернул головой. Потом повернулся и пошел к съемочной группе, и вскоре они отправились снимать оседланных лошадей, идущих на площадку для выводки.　

Впереди шел ведущий кинооператор с большой кинокамерой на плече, за ним — ассистент с треногой в руках. Один из звукооператоров нес черный, похожий на колбаску, микрофон, а другой все время нажимал кнопки на звукомикшере. Кудрявый молодой человек орудовал хлопушкой. Еще была девушка, постоянно что-то строчившая в блокноте. Так они шатались по ипподрому весь день, всем мешали, но каждый раз мило извинялись, так что к ним относились снисходительно.　

В тот день я выступал за конюшню Гарольда. К счастью, киношники находились у старта и не видели, как мой норовистый новичок-стиплер оступился, прыгая у восьмого забора, и попал передней ногой в открытую канаву. Мы полетели вверх тормашками, и в воздухе я вывалился из седла, чудом избежав худшего: полутонный стиплер грянул на землю рядом со мной.　

Пока он неподвижно лежал и отфыркивался, я схватил его за поводья. И хорошо, что успел — иначе конюху пришлось бы гоняться за ним по всему ипподрому. Это была одна из тех лошадей, которых трудно любить: неуклюжий, упрямый и злой жеребец, с тугим ртом, и, что главное, — отвратительный стиплер. Мне приходилось с ним работать, я знал, чего от него ждать. Если он удачно подходил к препятствию, можно было считать, что тебе повезло, но если он сбивался с шага, исправить ошибку было невозможно, и тут не помогали ни опыт наездника, ни его искусность. Поэтому, когда мне удавалось благополучно привести его к финишу, я считал себя счастливчиком.　

Я покорно стоял и ждал. Поднявшись на ноги, жеребец немного погарцевал, а я снова сел на него и рысью повел к трибунам. Там я утешил удрученного владельца, но когда он ушел, честно сказал Гарольду:　

Держать такую лошадь невыгодно. Пусть купит что-нибудь получше.　Он не так богат.　Все же лучше, чем деньги на ветер выбрасывать.　Правда твоя, — ответил Гарольд, — но говорить мы ему ничего не будем, ладно?　Идет, — усмехнулся я.　

Взяв седло, я пошел в весовую, а Гарольд отправился в бар, где владелец уже заливал свое горе. Все правильно: Г арольду нужны деньги за　

тренировку. Мне нужны деньги за скачку. Владелец тешит себя бесплодными надеждами и купается в них. Это — суровая действительность. Лишь в редких случаях мечта становится прекрасной явью, душу переполняет восторг, и в глазах владельца загораются звезды. Слава богу, существуют владельцы. Не будь их, не было бы скачек.　

Я почти уже закончил переодеваться, когда мне сообщили, что во дворе кто-то спрашивает жокея с фотокамерой.　

Выйдя из весовой, я увидел Ланса Киншипа. Он неторопливо расхаживал взад и вперед.　

А, вот и ты, наконец-то! — воскликнул он, будто я в самом деле заставил его ждать. — Как тебя зовут?　Филип Нор.　Ну, Фил, значит, вот что. Ты сегодня фотографировал. Если выйдут стоящие снимки, я их у тебя куплю. Что скажешь?　Ну… — замялся я. — Хорошо, если хотите.　Отлично. Г де твоя камера? Давай бери ее. Съемочная группа сейчас у финишного столба. Сфотографируй, как они будут снимать финиш следующей скачки. Хорошо?　Да, — растерянно сказал я.　Тогда пошли! Скорее!　

Я сходил в раздевалку за камерой, и когда вышел, Киншип уже проявлял признаки нетерпения. Он объяснил, что мне нужно будет подойти туда и определить лучший ракурс, а потом добавил, что другой возможности у меня не будет: сразу после　

того, как жокеи финишируют, съемочная группа пойдет на автостоянку снимать публику, расходящуюся по домам.　

Выяснилось, что он уже пытался договориться с фотографами, которые обычно снимают скачки, но они отказались, сославшись на занятость.　

Вот я и вспомнил про тебя. Думаю, дай попытаюсь. По крайней мере, объектив на резкость навести сможешь. Хорошо?　

Мы шли очень быстро. Он выдохся и затрусил легкой рысцой, однако бойкости его мысли по-прежнему можно было позавидовать.　

Эти карточки понадобятся нам для рекламы. Сделай их обязательно. Хорошо?　Понятно, — ответил я.　

Его речь и манеры настолько не вязались с внешним видом, что мне показалось, будто я попал на карнавал. Странно видеть кинорежиссера (неважно, угощает он гостей кокаином на вечеринках или нет) одетым в костюм деревенского джентльмена. Впрочем, не менее странно, когда деревенские джентльмены в твидовых костюмах стараются блеснуть умением гнусавить по моде и цедить сквозь зубы. Столь любимое им словечко «хорошо» он произносил как «хъръшъ».　

Я вдруг подумал, что, если Киншипу нужны рекламные фотографии, он мог бы привести собственного фотографа.　

Конечно, — ответил он на мой вопрос. — Был у меня один, но умер. Больше договориться не смог. А когда увидел тебя сегодня, вспомнил. К фотокорреспондентам сунулся. От винта. Потом подумал о тебе. У них спросил. Они сказали, ты фотографируешь вроде неплохо. Может, правда, ты паршиво снимаешь, не знаю. Дрянь я покупать не буду, хорошо?　

Когда он, тяжело дыша, шагал через скаковой круг к финишному столбу, я спросил его, как фамилия умершего фотографа.　

Миллейс. Знал такого?　Знал, — ответил я.　Обещал мне все сделать. Но погиб в автокатастрофе. Так, пришли. Давай, за работу. Снимай что хочешь. Цветная пленка есть?　

Мы кивнули друг другу, и он повернулся к　

того, как жокеи финишируют, съемочная группа пойдет на автостоянку снимать публику, расходящуюся по домам.　

Выяснилось, что он уже пытался договориться с фотографами, которые обычно снимают скачки, но они отказались, сославшись на занятость.　

Вот я и вспомнил про тебя. Думаю, дай попытаюсь. По крайней мере, объектив на резкость навести сможешь. Хорошо?　

Мы шли очень быстро. Он выдохся и затрусил легкой рысцой, однако бойкости его мысли по-прежнему можно было позавидовать.　

Эти карточки понадобятся нам для рекламы. Сделай их обязательно. Хорошо?　Понятно, — ответил я.　

Его речь и манеры настолько не вязались с внешним видом, что мне показалось, будто я попал на карнавал. Странно видеть кинорежиссера (неважно, угощает он гостей кокаином на вечеринках или нет) одетым в костюм деревенского джентльмена. Впрочем, не менее странно, когда деревенские джентльмены в твидовых костюмах стараются блеснуть умением гнусавить по моде и цедить сквозь зубы. Столь любимое им словечко «хорошо» он произносил как «хъръшъ».　

Я вдруг подумал, что, если Киншипу нужны рекламные фотографии, он мог бы привести собственного фотографа.　

Конечно, — ответил он на мой вопрос. — Был у меня один, но умер. Больше договориться не смог. А когда увидел тебя сегодня, вспомнил. К фотокорреспондентам сунулся. От винта. Потом подумал о тебе. У них спросил. Они сказали, ты фотографируешь вроде неплохо. Может, правда, ты паршиво снимаешь, не знаю. Дрянь я покупать не буду, хорошо?　

Когда он, тяжело дыша, шагал через скаковой круг к финишному столбу, я спросил его, как фамилия умершего фотографа.　

Миллейс. Знал такого?　Знал, — ответил я.　Обещал мне все сделать. Но погиб в автокатастрофе. Так, пришли. Давай, за работу. Снимай что хочешь. Цветная пленка есть?　

Мы кивнули друг другу, и он повернулся к　

съемочной группе и стал давать указания. Все снова посмотрели в его сторону, и я отошел. Они слушали с таким выражением, что, сфотографируй я их в тот момент, Киншип ни за что не купил бы у меня снимки. Я подождал, пока он закончит вещать, и только тогда сфотографировал людей, поглощенных собственной работой.　

Отдышавшись, Ланс Киншип снова почувствовал себя, как рыба в воде, словно родился на ипподроме. Прирожденный актер, подумал я, но в отличие от актера он продолжает играть и вне сцены. Странно.　

Что вы снимаете? — спросил я.　Фильм, — односложно буркнул он. — Задний план.　

Я больше не стал задавать вопросов и вместо этого стал искать удобный ракурс для фотографий. Лошади вышли на круг и галопом пошли к старту, а кудрявый юноша с хлопушкой, который оказался рядом со мной, вдруг зло сказал:　

Думаете, небось, что он господь бог или гений — так он тут корячится. Мы снимаем рекламный ролик. Полсекунды на экране, пфук — и все! Вот так!　

Я усмехнулся.　

А что рекламируете?　Какой-то сорт бренди.　

Ланс Киншип подошел ко мне и сказал, что он обязательно должен быть на фотографии и непременно в центре кадра.　

Кудрявый юнец исподтишка насмешливо поднял брови. Я тоже едва сдерживал смех, но с каменным лицом заверил Ланса Киншипа, что сделаю все в лучшем виде.　

Одна-две фотографии мне, пожалуй, удались, но, конечно, будь на моем месте Джордж Миллейс, с его талантом и камерой с мотором, он дал бы мне сто очков вперед. Ланс Киншип вручил мне свою визитную карточку с адресом и снова повторил, что купит фотографии, если они ему понравятся.　

Цену он не назвал, а я не стал спрашивать.　

Бизнесмен из меня никудышный.　

Хорошо, что мне не приходится зарабатывать на жизнь фотографией, уныло подумал я, иначе через неделю я оказался бы на пороге голодной смерти.　

Придя домой, я включил свет, задернул занавеску　

и, усевшись за кухонный стол, вновь раскрыл оранжевую коробку Джорджа Миллейса. Я думал о его таланте и жестоком уме и о том, какую пользу он извлек из своих убийственных фотографий.　

Мне не терпелось узнать, есть ли в коробке еще какие-нибудь зашифрованные фотографии. Если есть, я раскрою их тайну. С другой стороны, допустим, мне удастся узнать что-то еще. Но что с этим делать… и что делать с тем, что уже есть?　

Как это мне свойственно, я решил ничего не предпринимать. Пусть события развиваются своим ходом, а там — будь что будет.　

Но то, что еще оставалось в коробке, не давало мне покоя. Все дно коробки занимал черный пластиковый светонепроницаемый конверт. Я вытащил его, заглянул внутрь и снова, как тогда у Стива Миллейса, увидел чистый кусок пластика размером с книжную страницу. Кроме него, в конверте лежали два листа писчей бумаги примерно такого же размера, которые я в тот день не заметил.　

Мельком взглянув на них, я сунул их назад в конверт: внезапно пришло в голову, что, если　

Джордж хранил их там, значит в том была необходимость. На пластике и на бумаге могут быть скрытые изображения… А вдруг они уже уничтожены по моей неосторожности?　

Впрочем, пластик и листы бумаги мало походили на фотоматериалы. Самые обычные пластик и бумага.　

Если на них какие-то скрытые изображения, как их проявить? А если нет, зачем Джордж хранил их в светонепроницаемом конверте?　

Я сел и, рассеянно глядя на молчаливый черный конверт, стал думать о проявителях. Получить изображение на конкретном типе пленки или бумаги можно с помощью нужного проявителя, то есть определенным образом подобранной смеси химических веществ. Но это значило, что я ничего не смогу предпринять, пока не определю состав и тип пластика и двух листов бумаги.　

Задумчиво отодвинув в сторону черный конверт, я взял полоски пустых негативов, их, по крайней мере, засветить нельзя: они уже проявлены. Проявлены… Но никакого намека даже на скрытые изображения.　

Тридцатипятимиллиметровые цветные негативы по　

лосками, в основном по шесть кадров, некоторые просто пустые, а другие заляпаны пурпурными пятнами. Я положил их рядом и сделал первое интересное открытие.　

Все пустые негативы были частью одной пленки, а негативы с пурпурными пятнами — другой. Вверху каждой пленки стояли номера кадров, соответственно　

от одного до тридцати шести. Значит, две пленки по тридцать шесть кадров.　

Мне удалось определить марку пленки: каждая фирма нумерует кадры по-разному. Впрочем, это было неважно. Важно было другое, а именно — цветообразующие компоненты.　

В то время как готовые слайды — или диапозитивы　

мы видим в привычных нам цветах, негативы появляются окрашенные в так называемые дополнительные цвета; и чтобы получить нормальные цвета, естественно, нужно сделать отпечаток с негатива.　

Основные цвета светового излучения — синий, зеленый и красный. На негативе они соответственно появляются в дополнительных цветах — желтом, пурпурном и голубом. Следовательно, негативы должны выглядеть как смесь желтого, пурпурного и голубого. Кроме того, для того, чтобы добиться хорошей светочувствительности и контрастности, многие фирмы вводят в негативные пленки цветообразующие компоненты, имеющие оранжевую окраску. Поэтому края цветных негативов чистого светло-оранжевого цвета.　

Оранжевый цвет обладает также способностью маскировать желтые цвета так, что желтые участки негатива кажутся оранжевыми.

Негативы Джорджа Миллейса были светло-оранжевыми.　

Предположим, рассуждал я, под оранжевым скрывается желтое изображение, которое в настоящий момент не видно. Если я напечатаю эти негативы, желтый превратится в синий. Невидимое желтое изображение на негативе может превратиться в четкое синее изображение.　

Попробовать стоит.

Я прошел в лабораторию, смешал проявляющие вещества и включил автомат для цветной печати.　

Нужно было ждать полчаса, пока встроенные термостатические обогреватели подогреют различные химические ванночки до нужной температуры, а после этого срабатывала автоматика: фотобумага скользила по роликам из одной ванночки в другую, и через семь минут фотография была готова.　

Сделав контактные отпечатки, я почти сразу же обнаружил, что под оранжевым скрывается синий цвет. Не синее изображение, а просто синий цвет.　

Существует столько способов цветной печати, что пытаться проявить изображение на пустых негативах　

все равно, что идти в лес с завязанными глазами. И хотя в конце концов отдельно каждый негатив я отпечатал всеми известными мне способами, мне лишь частично повезло.　

В результате я получил тридцать шесть синих прямоугольников десять на двенадцать сантиметров каждый, отпечатанных по четыре на листе, и еще тридцать шесть с зеленоватыми пятнами.　

Тщательно промывая их под водой, я думал лишь об одном: Джордж не стал бы просто так делать семьдесят две картинки на голубых прямоугольниках.　

Высушив несколько снимков, я внимательно рассмотрел их, и мне показалось, что на некоторых появились чуть более темные пятна. Разобрать пока было ничего нельзя, но что-то там было.　

Когда гораздо позже меня наконец озарило, что сделал Джордж, я слишком устал, чтобы начинать все сначала. Я вычистил автомат для фотопечати, убрал все и лег спать.　

На следующий день рано утром мне позвонил Джереми Фоук и спросил, удалось ли мне навестить бабушку.　

Дай время, сказал я, на что он ответил, что у меня оно было.　

Ну… я поеду, — сказал я. — В субботу после Аскота.　Чем ты занимался? — печально осведомился он.　Ты мог это сделать в любой день на этой неделе. Не забывай, что она действительно умирает.　Я работал, — ответил я. — И печатал фотографии.　Из той коробочки? — подозрительно спросил он.　

Угу.　Не делай этого, — сказал он и добавил: — И что у тебя получилось?　Синие снимки. Синие фотографии.　Что?　Синие, как небо. Иссиня-синие. 47-В.　Что ты говоришь? Ты выпил?　Да нет, просто не выспался, — зевнул я. — Слушай. Джордж Миллейс надел на свой объектив синий светофильтр и через него сфотографировал чернобелую фотографию на обратимую цветную пленку. 47-В — это самый интенсивный синий светофильтр из всех, что есть в магазинах. Держу пари, что он пользовался именно им.　Китайская грамота какая-то…　Это — грамота Миллейса. Ловкого и хитрого Миллейса. Кузена самого тарабарского короля.　Ты и вправду пьян.　Ерунда! Как только я узнаю, как выявить изображение на синих фотографиях, раскроется очередная тайна Миллейса.　Я окончательно убедился, что все это нужно сжечь.　Исключено.　Ты понимаешь, что это не игрушки!　Понимаю.　Ради бога, будь осторожен.　

Я пообещал, что буду осторожен. Но обещания всегда легче давать, чем выполнять.　

… На скачках в Вискантоне, графство Сомерсет, мне предстояло сделать два заезда на лошадях Гарольда и три — на лошадях, подготовленных другими тренерами. Глаза слезились от сухого резкого ветра. Мысль о возможной победе нимало не утешала: скачки были непрестижные, владельцы лучших лошадей вовсе отказались участвовать и отправились в Ньюбери и Аскот, предоставив неуклюжим неумехам возможность взять первый приз. Все пять заездов я проделал без приключений. Во время скачек для новичков большинство участников вылетели из седла у первой изгороди, и я финишировал в гордом одиночестве, оставив остальных далеко позади.　

Маленький худенький тренер моей лошади при-　

ветствовал меня широкой улыбкой. Глаза его слезились, из посиневшего носа капало.　

Поздравляю! Ты просто молодчина, ей-богу! Да не стой ты тут, черт бы тебя побрал, скорее беги в весовую! Здорово, что они все свалились, а? Как по-твоему?　Ваша лошадь бесподобно выезжена, — сказал я, снимая седло. — Необыкновенно чисто взяла все препятствия.　

От удовольствия его рот расплылся чуть ли не до ушей.　

Вот бы и в Эйнтри прыгала так же! Тогда уж большой приз был бы наш.　

Я прошел в весовую и встал на весы, сменил одежду, взвесился снова и снова скакал, вернулся обратно, переоделся, взвесился…　

Когда-то все было мне в новинку, и сердце бешено колотилось всякий раз, как я выходил из раздевалки на площадку для выводки, всякий раз, как, пустив лошадь легким галопом, приближался к старту. С тех пор прошло десять лет, и теперь сердце учащенно билось только на крупных скачках — Эйнтри или Дерби, — и то если лошадь имела шансы оказаться в числе победителей. Предвкушение езды когда-то зверски вздергивало нервы, но теперь воспринималось как повседневность.　

Плохая погода, длительные переезды, разочарования и травмы — поначалу я не думал о них всерьез, считая лишь частью работы, неизбежной, но не слишком существенной. Спустя десять лет я понял, что это-то и есть работа. А взлеты, победы, награды — так, довески. Не более того.　

Любовь к скорости, любовь к лошадям, способность слиться в одно существо с благородным животным, а также крепкие кости, умение брать препятствия и быстро прийти в форму, если случится получить травму, — вот и все, что должен уметь жокей. Но вряд ли хоть одно из этих качеств, кроме, пожалуй, любви к лошадям, пригодится, если я решу стать профессиональным фотографом.　

Измотанный и раздраженный, я шел к машине из　

весовой. Не хочу я быть фотографом. Я жокей, и все. Стоит сделать шаг в новый мир, пути назад уже не будет. А я хотел, чтобы все оставалось по-прежнему.　

Назавтра ранним утром на пороге моего дома показалась Клэр Берген. С ней приехал смуглый молодой человек, пожавший мне руку так решительно, что я физически ощутил энергию, которую излучали кончики его пальцев. А я-то всегда представлял издателей этакими дородными добродушными дядечками. Еще одна иллюзия развеялась при первом соприкосновении с действительностью.　

На Клэр была яркая шерстяная шапка и такой же яркий шарф, афганский дубленый жакет, желтые шелковые лыжные брюки и тяжелые ботинки с меховыми выпушками. «Да, — подумал я, — в таком виде только лошадей пугать».　

По такому случаю я одолжил у Гарольда «Лендровер» и повез их в Даунс, показать, как тренируют лошадей из разных конюшен и где какой тренер живет. Мы объехали деревню кругом и вернулись ко мне — выпить кофе и обдумать увиденное.　

Издатель сказал, что хотел бы немного побродить пешком — вдруг увидит что-нибудь интересное, — и оставил нас вдвоем. Допивая вторую чашку обжигающего кофе, Клэр спросила, как же мы можем выносить такой сильный ветер, ужасно, просто с ног сбивает.　

Да, здесь всегда очень ветрено, — подумав, согласился я.　И эти лысые горы…　Лошадям хорошо.　Лошади… Я, по-моему, в жизни ни до одной не дотронулась, — она была несколько смущена. — Большинство моих знакомых презирают людей, имеющих дело с лошадьми.　Человеку приятно считать себя лучше других, — сказал я без обиды. — Особенно, когда для этого нет никаких оснований.　Один-ноль в вашу пользу, — сказала она.　

Вы себе и представить не можете, какую гамму ненависти испытывают люди к лошадям, — от желания поиздеваться до истерики, — сказал я, улыбнувшись.　Вам это все равно?　Это их проблемы. Я тут ни при чем.　

Клэр пристально посмотрела на меня большими серыми глазами.　

Вы когда-нибудь обижаетесь? — спросила она.　Еще бы. Например, когда меня упрекают, что я прыгнул за борт, в то время как я пошел ко дну вместе с тонущим кораблем.　Что-что?　Ну, если говорят, что я не удержался в седле, когда на самом деле упала лошадь, а я вместе с ней.　А что, есть разница?　Да, и потом принципиальная.　Похоже, вы надо мной смеетесь, — сказала она.　Есть немного. — Я взял у нее из рук пустую чашку и положил в раковину для грязной посуды. — Ну а вас, что может обидеть вас, Клэр?　Не выношу, когда меня держат за дуру, — ответила она после небольшой паузы.　Сражен вашей откровенностью, — сказал я.　

Она, казалось, смутилась и, избегая глядеть　

мне в глаза, сказала, что ей нравится дом, и кухня очень славная, а затем попросила разрешения воспользоваться ванной. Вскоре она вернулась на кухню — без шапки и со свежей помадой, на губах — и, похвалив также и ванную, сказала:　

Надеюсь, у вас все комнаты на уровне.　Хотите взглянуть?　С удовольствием.　

Я провел ее в гостиную, потом мы заглянули в спальню и наконец остановились посреди холла перед дверью в темную комнату.　

Это все, — сказал я.　

Клэр медленно отвернулась от входа в фотомастерскую и посмотрела на меня в упор.　

Вы говорили, что занимаетесь фотографией.　Занимаюсь.　Но я думала, что вы… — она нахмурилась. — 　

Мама говорила, что я слишком резко отвергла ваше предложение… но я не знала…　

Пустяки, — сказал я. — Я не вспоминал об этом.　А вы мне… покажете свои работы?　Конечно, если хотите. Они здесь, вот в этом бюро,　сказал я и, выдвинув один из ящиков, начал перебирать папки с фотографиями. — А вот и Ламбурн, держите.　А что в других папках?　Обыкновенные фотографии.　За какой период?　За пятнадцать лет. Пятнадцать лет назад у меня появился собственный фотоаппарат, — добавил я, встретив ее недоумевающий взгляд.　

Клэр удивленно охнула и начала читать вслух ярлыки на папках:　

«Америка», «Франция», «Дети», «Жизнь жокея»… Что такое «Жизнь жокея»?　Просто повседневная жизнь, если ты жокей.　Можно взглянуть?　Конечно.　

Высвободив папку из хорошо подогнанного держателя и вытащив ее из ящика, она тут же унесла ее на кухню. Я пошел за ней с фотографиями Ламбурна.　

Клэр положила папку на стол, раскрыла ее и, сдвинув брови, начала последовательно изучать содержимое, фотографию за фотографией.　

Она не проронила ни слова.　

Я хочу посмотреть фотографии Ламбурна, — сказала она наконец.　

Я протянул ей папку «Ламбурн», и она, по-прежнему молча, просмотрела ее от корки до корки.　

Не утруждайте себя. Я не жду комплиментов,　сказал я. — Я знаю, что это не бог весть что.　Вы лжете, — сказала Клэр, наградив меня свирепым взглядом. — Вы отлично знаете цену своим работам.　

Закрыв папку с видами Ламбурна, она забарабанила по ней, сосредоточенно прикусив губу.　

Мне кажется, эти фотографии вполне подойдут для нашей книги, — сказала она. — Конечно, последнее слово принадлежит не мне, но…　

Порывшись в большой коричневой сумке, она извлекла оттуда пачку сигарет и зажигалку. Потом сунула сигарету в рот, прикурила, и я заметил, что у нее дрожат руки. «И с чего это она так　

разнервничалась, черт побери? — подумал я. — Что　

могло до такой степени нарушить ее душевное равновесие?» Волнение растворило парадный глянец, и я увидел перед собой обычную женщину, юную, темноволосую, задумчивую.　

Она сделала несколько глубоких затяжек, потом взглянула на свои пальцы, которые продолжали дрожать.　

В чем дело? — спросил я наконец.　Да так, ничего. — Она быстро взглянула на меня и, отвернувшись, сказала. — Я уже давно ищу что-то вроде вас.　Что-что? — отозвался я, озадаченный.　Мм… — она стряхнула пепел. — Мама, наверное, говорила вам, что я хочу стать издателем.　Говорила.　Многие не принимают меня всерьез из-за возраста. Но я работаю в этой области уже пять лет и знаю, чего хочу.　Не сомневаюсь.　Нет, не то… мне нужно… я хочу… В общем, я должна сделать книгу, которая поможет мне утвердиться в издательском деле. Все должны знать, что я выпустила книгу, имевшую огромный успех. Тогда моя карьера обеспечена. Понимаете?　Понимаю.　Так вот, я ищу эту книгу уже около двух лет и почти отчаялась, потому что мне нужно нечто совсем особенное. И наконец… — она сделала глубокий вдох, — наконец я нашла то, что искала.　Но из Ламбурна не сделаешь сенсации, — сказал я удивленно. — Кроме того, я считал, что это книга вашего шефа.　Боже, какой же вы идиот, — сказала она. — При чем тут Ламбурн? Вот, — она положила руку на папку «Жизнь жокея». — Вот что я имею в виду. Эти фотографии не нуждаются в тексте. Они рассказывают свою повесть без слов. Если поместить их в определенном порядке…　

представить как образ жизни… как автобиографию, социальный комментарий, проникновение в самую суть человеческой натуры, показать все… весь механизм… изнутри… Представляете, какая потрясающая выйдет книга? Люди сразу забудут о цветах и рыбках.　

Насколько мне известно, альбом «Цветы» разошелся двухмиллионным тиражом.　Я вижу, вы мне не верите, — сказала Клэр. — У вас просто не хватает воображения… — Она внезапно замолчала и нахмурилась. — Вы где-нибудь уже публиковали свои фотографии? В газетах, журналах? Публиковали?　

Я покачал головой.　

Нет, я никуда их не предлагал.　Удивительный человек! У вас такой талант, а вы им совсем не пользуетесь!　Но… фотографией занимаются многие.　

Конечно. Но совсем не каждый делает большую серию фотографий, задавшись целью показать образ жизни — целиком, как он есть. — Она стряхнула пепел. — Ведь здесь все, в этой папке, — тяжкий труд, беззаветная преданность, плохая погода, праздники, будни, и торжество, и боль… Фотографии разложены не по порядку, но я всего лишь раз взглянула на них и уже знаю о вашей жизни все. И воспринимаю ее как что-то близкое, глубоко личное. Это сделали вы. Благодаря вам я сумела понять вашу жизнь изнутри, увидеть то, что видите вы. Я вижу воодушевление на лицах владельцев. Вижу, какие они разные. Вижу, как многим вы обязаны конюхам. Вижу озабоченность тренеров. Вижу жокеев в минуты веселья. Восхищаюсь их мужеством. В этих снимках ваша душа, и любовь к людям, и понимание жизни. Люди открылись для меня с неожиданной стороны, и это тоже сделали вы.　

Никогда не думал, — сказал я медленно, — что мои фотографии так откровенны.　Взгляните хотя бы на эту, — сказала Клэр, вытаскивая снимок из папки. — Вот. Посмотрите на этого человека в спецодежде. Он разувает юношу со сломанной ключицей… Каждое его движение причиняет юноше боль, и он старается снять ботинок　

как можно осторожнее. Не нужно слов, так выразительны их позы и лица.　

Она положила фотографию на место и серьезно сказала:　

Мне понадобится время, чтобы все устроить. Можете пообещать, что не пойдете предлагать фотографии другому издателю, как только за мной закроется дверь?　Даю вам честное слово, — сказал я.　И смотрите не проболтайтесь шефу, когда он вернется. Я хочу выпустить эту книгу сама. Он тут совершенно ни при чем.　Хорошо, — пообещал я, с трудом сдерживая улыбку.　Может, у вас и нет честолюбия, — резко сказала Клэр, — а вот у меня есть.　Что да, то да.　Вы же от этого только выиграете. Если книга　

будет иметь успех, — а я В этом нисколько не　

сомневаюсь, — получите приличный гонорар. — После недолгой паузы она добавила: — Аванс вам выпишут сразу после подписания контракта.　

Контракта…　Ну да, контракта. Чему вы улыбаетесь? — спросила Клзр и строго добавила: — Берегите　

фотографии. Я скоро приеду за ними — одна, без шефа.　

С этими словами она всучила мне папку, и я　

положил ее на прежнее место в бюро, так что, когда вернулся ее молодой энергичный шеф, на столе лежала только папка с видами Ламбурна. Проглядев ее, он сказал, что фотографии им подходят, впрочем, особого восторга не выразил. Вскоре они с Клэр ушли и унесли папку с собой.　

Оставшись один, я подумал, что уверенность Клэр по поводу успеха ее будущей книги скоро улетучится. Она вспомнит, что большинство ее знакомых презирают людей, имеющих дело с лошадьми, поймет, что книга жокея о его жизни очень мало кому понравится, и пришлет письмо с извинениями: «Мистер Нор, мне очень жаль, но…»　

В общем, я ни на что не рассчитывал. Если придет письмо, можно отправить его в мусорную корзину, не читая.　

Я отправился в Суиндон и забрал из фотолаборатории проявленные пленки, которые оставил по пути в Вискантон прошлым утром. Остаток дня я печатал фотографии Ланса Киншипа и его съемочной группы.　

Я был почти уверен, что Киншипу работы понравятся. Правда, на некоторых снимках было помимо моей воли заметно, что его общество доставляет коллегам мало радости, но на других мне удалось запечатлеть людей Киншипа в естественных, непринужденных позах, а сам он, в твидовом костюме для верховой езды, казалось, не просто отдавал команды, а дирижировал маленьким оркестром и выглядел так умопомрачительно аристократично, что лучшего не приходилось и желать. В одном из кадров я снял их на фоне мчащихся к финишу взмыленных лошадей; сделал несколько необычных фотографий: крупным планом — Киншип, а съемочная группа позади, расплывчатым пятном. Пару раз я щелкнул Киншипа прямо из-за спины кинооператора и получил несколько сюрреалистических кадров: весь　

передний план занимала огромная камера, а Киншип стоял посреди поля, высвеченный рассеянным солнечным лучом. Серия рассказывала о преуспевающем дельце, хозяине жизни, блестяще осведомленном о всех тонкостях своей отрасли — этого-то и ждал от меня Ланс Киншип. Неважно, что продукция его фирмы лишь на несколько секунд мелькнет в рекламном ролике: из самого процесса производства мне удалось сделать киноэпопею.　

На следующий день, когда фотографии высохли, я, смутно сознавая нелепость своих действий, приклеил к каждой узкую полоску клейкой ленты, на которой напечатал: «Авторское право принадлежит Филипу　

Нору», как, бывало, много лет назад делал Чарли. Чарли… Он, казалось, буквально заглядывал мне через плечо, напоминая, что в нашей работе не существует мелочей.　

Мари сидела в кресле и беседовала с женщиной средних лет, в которой я с удивлением узнал леди Уайт.　

Я подойду попозже, — сказал я, собираясь уходить.　Нет-нет, — запротестовала леди Уайт, вставая, — Мари очень нужно поговорить с вами, я знаю. — Она улыбнулась, но настороженный страдальческий взгляд выдал состояние ее души, а в уголках рта резко обозначились морщинки неутихающей боли. — Мари I рассказала мне, как много вы для нее сделали.]　Ничего особенного, — покачал я головой. (　Мари думает иначе. '　

Женщины улыбнулись друг другу, расцеловались |　

на прощанье, и леди Уайт, слабо помахав мне рукой, вышла из бара. Я проводил ее взглядом. Хрупкая, сломленная женщина, не слишком успешно пытаю- | щаяся делать вид, будто никто в мире не знает о ее беде.　

Мы вместе учились в школе, — сказала Мари Миллейс. — А в выпускном классе жили в одной комнате в общежитии. Я ее очень люблю.　Вы, конечно, знаете о…,　О Дане ден Релган? Да, — кивнула Мари. — Хотите | выпить?　Спасибо. Лучше пойду принесу чего-нибудь вам.　

Я заказал ей джин с тоником, а себе — кока-колу　

и расположился в кресле, где только что сидела леди Уайт.　

Мне нравился этот бледно-зеленый бар с бам-　

Каждый, кто занимается цветной фотографией, стремится прежде всего, чтобы люди и предметы на снимках выглядели естественно, а это совсем не так просто, как кажется. Нужная резкость и правильная выдержка — пустяки в сравнении с самим цветом, который почему-то разнится от пленки к пленке, выходит неодинаково на разных типах фотобумаги и даже на бумаге одного типа и места выпуска, но взятой из разных коробок. Дело в том, что четыре сверхтонких эмульсионных слоя, которые наносятся на фотобумагу, слегка варьируются от партии к партии. Опустив в два красильных чана одинаковые куски материи, практически невозможно получить абсолютно одинаковый оттенок — то же и со светочувствительными эмульсиями.　

Чтобы сгладить качественную разницу и добиться эффекта «как в жизни», фотограф использует светофильтры — кусочки цветного стекла, которые помещает между яркой лампой увеличителя и негативом. Подобрал светофильтры удачно — и на фотографии голубые глаза выйдут голубыми, а вишневые губы — вишневыми.　

К моему увеличителю, как и к большинству ему подобных, прилагалось три светофильтра тех же цветов, что и негативы: желтый, пурпурный и голубой. Смешение ' всех трех давало серый цвет, так что фотографы обычно ограничивались двумя, я, например, всегда работал с желтым и пурпурным. В хорошо рассчитанной пропорции они давали нормальные оттенки: люди на снимках не выглядели слишком желтыми или, наоборот, чересчур розовыми, а по тому, насколько естественным получился цвет человеческой кожи, можно вообще судить о качестве цветной фотографии.　

Однако, как ни странно, если наложить пурпурный стеклянный квадратик прямо на желтый стеклянный квадратик и пропустить через них свет, в результате получается красный цвет. А если пропустить свет через желтый и голубой, получится зеленый. А через пурпурный и голубой… яркий лазурный.　

Когда Чарли впервые показал мне игру светофильтров, я просто растерялся, потому что от смешения таких же красок получаются совершенно другие оттенки. «Забудь о красках, — говорил мне Чарли. — Ты имеешь дело со светом, а тут совсем иные возможности и цветовые комбинации иные».　

И видя, что я все еще сомневаюсь, показал мне шесть цветов света. Он смешивал цвета у меня на глазах, пока их сочетания не отпечатались у меня в памяти навсегда, как буквы алфавита. Только вместо А,В,С в этой азбуке стояли пурпурный, зеленый, голубой.　

В то роковое воскресное утро я зашел в темную комнату и надел на головку увеличителя фильтры неслыханного в обычной фотографии сочетания цветов — интенсивный голубой и интенсивный пурпурный, смешав которые, я получил темно-синий.　

Пустые цветные негативы Джорджа я собирался печатать на черно-белой бумаге, что, конечно, избавило бы меня от голубого цвета прямоугольников; не исключено, правда, что взамен я получу серые прямоугольники.　

Черно-белая бумага чувствительна только к голубым лучам, поэтому можно печатать черно-белые фотографии при красном освещении. Я думал, что если напечатаю негативы через темно-синий светофильтр, то смогу добиться большей контрастности между желтым изображением на негативе и обрамляющей его оранжевой рамкой. Иными словами, требовалось отделить изображение от всего остального.　

Я подозревал, что скрывающееся за рамкой изображение в любом случае не черно-белое, потому что иначе я бы увидел его сквозь синее стекло. Проявленные снимки, таким образом, должны были получиться одного из оттенков серого цвета.　

Поставив перед собой ванночки с проявителем и фиксажем, я поместил все тридцать шесть чистых негативов в рамку для контактного копирования, которая держала негативы прямо против фотобумаги, когда я пропускал через них свет. Таким образом, проявленные снимки по размерам точно соответствовали негативам и умещались на бумаге размером 20 х 25 см.　

Самое трудное — верно определить время выдержки, потому что темно-синий светофильтр приглушает свет гораздо сильнее обычного. Я испортил шесть пробных отпечатков — получились пустые серые или черные снимки, — а маленькие прямоугольники упрямо не хотели раскрывать своей тайны. Что я только ни делал — прямоугольники оставались пустыми.　

Вконец раздраженный, я, вопреки всем правилам, сократил время выдержки и получил почти белый отпечаток. Потом, освещенный неяркой красной лампой, он лежал в ванночке проявителя и практически не менялся: только проступили бледные цифры　

рамки негатива, а за ним — слабые линии, отделяющие один негатив от другого.　

Усталый и подавленный, я оставил его в ванночке проявителя еще на какое-то время — все зря. Тогда, почти отчаявшись, я погрузил снимок в фиксажную ванночку, вытащил и включил свет.　

На пяти прямоугольниках из тридцати шести можно было различить бледно-серые геометрические очертания.　

Победа! Я нашел то, что искал.　

Меня охватила безотчетная глупая радость, и я заулыбался от удовольствия. Вот я и разгадал загадку Джорджа. Почти разгадал. Теперь уж, хочешь — не хочешь, надо довести дело до конца, если я собираюсь занять его место.　

Если… Господи, да что это я? Занять место Джорджа вовсе не входило в мои планы — мне и на своем неплохо. Мысль выплыла из подсознания случайной непрошенной гостьей. Не хочу я оставлять скачки. И заниматься фотографией всерьез не хочу.　

Уже без улыбки я переписал цифры с рамок пяти проявленных снимков. Потом начал бесцельно бродить по дому, думая, чем бы себя занять, чтобы не переутомиться. Работа нашлась: я прибрал в спальне, вытряс засохшие овощи из корзины, собрал со стола грязную посуду и поставил в мойку. Потом сварил кофе и, попивая его на кухне, решил, что неплохо сходить за воскресной газетой. Но когда я встал из-за стола и сделал несколько шагов, ноги сами привели меня назад, в темную комнату.　

Меня влекло туда, как преступника на место преступления.　

Теперь я точно знал, какие негативы печатать, и даже догадывался, что предстоит увидеть на готовых фотографиях.　

Решив начать с негатива под номером семь, я увеличил его до полного размера бумаги — 20 х 25 см. Пару раз я неверно угадывал время выдержки, и снимки выходили темными и расплывчатыми, но в конце концов добился нужного цвета. Как только изображение достигло наибольшей степени контрастности, я выхватил его из ванночки с проявителем, опустил в закрепитель, снова вынул и, промыв, понес на кухню, чтобы рассмотреть при дневном свете.　

Фотография все еще не высохла, но я сразу понял, что именно держу в руках. Это было отпечатанное на машинке письмо. По бледно-серым строчкам можно было предположить, что лента высохла от времени, но буквы вышли все же достаточно четкими, и я без труда прочел:　

«Уважаемый мистер Мортон!　

Уверен, что вас заинтересуют фотографии, которые я прилагаю к настоящему письму. На первой вы увидите вашу лошадь Янтарь во время скачек в Саутвене, состоявшихся в понедельник двенадцатого мая. Я сфотографировал ее на двухчасовом заезде. Выступила она слабо.　

На второй фотографии ваша лошадь Янтарь выигрывает четырехчасовой заезд Фонтуэллских скачек в среду, двадцать седьмого августа.　

Присмотревшись, можно заметить, что лошади на фотографиях разные, хотя и очень похожи друг на друга.　

Это различие, несомненно, заинтересует членов „Жокей-клуба“, но я могу не торопиться посылать им фотографии, если вы согласитесь на мое предложение.　

Ждите звонка.　

Искренне ваш,　

Джордж Миллейс».　

Я прочел письмо раз шесть, не меньше, — не потому, что сразу не понял, в чем тут дело. Просто мне нужно было время опомниться и хорошенько обдумать свое открытие.　

Я сделал несколько практических наблюдений,　

например, отметил, что письмо без адреса, даты и подписи от руки. Скорее всего, остальные четыре бледно-серых прямоугольника — тоже письма; оставалось только удивляться, как это Джордж додумался хранить переписку в таком виде. Но на этом ясность заканчивалась и начиналась область хаоса. У меня закружилась голова, словно я заглянул в бездонный колодец. Увеличив и прочитав другие письма, я, может статься, не смогу сидеть сложа руки. Помнится, натолкнувшись на фотографию любовников, я почувствовал, что ничего не предпринять — преступная слабость. Ну а если откроются все секреты Джорджа, что тогда? На мою совесть ляжет тяжкий груз. Придется принимать решение… и приводить его в исполнение.　

Чтобы как-то потянуть время, я поднялся в гостиную и раскрыл каталоги. Оказалось, что Янтарь выиграл Фонтуэллские скачки двадцать седьмого августа четыре года назад. Я проследил историю лошади от начала до конца. Янтарь выступал в течение четырех лет, обычно дважды в сезон. В незначительных заездах результаты были не блестящие, зато на крупных скачках скакун легко брал первый приз. Последнюю победу Янтарь одержал как раз двадцать седьмого августа, после чего исчез со сцены вовсе.　

Порывшись в справочниках, я выяснил, что тренер Янтаря в течение последних четырех лет не фигурировал ни в одном списке, возможно, вообще подыскал себе другую работу. Держал ли «уважаемый мистер Мортон» еще лошадей, и выступали ли они после рокового двадцать седьмого августа, в моих книгах не значилось. Эту информацию можно почерпнуть только из центральных конноспортивных каталогов.　

Уважаемый мистер Мортон и его тренер выставляли на скачки двух лошадей: пускали в ход хорошую, когда предстояла крупная игра, а для не слишком выгодных скачек держали про запас лошадь, у которой не было шансов на победу.　

Наверное, Джордж заметил подмену и решил сделать фотографии, чтобы потом шантажировать Мортона. А может, и наоборот: сфотографировав лошадь дважды, сличил снимки и заметил разницу.　

Самих фотографий я не нашел, так что мне никогда не дознаться, что там было сперва, а что потом.　

Я постоял у окна, побродил по дому. Толком не зная, чем заняться, перекладывал предметы с места на место и ждал. Ждал, когда на меня снизойдет приятная уверенность, что я никому ничего не должен. Я кое-что уже узнал сегодня, напечатав остальные негативы, буду знать еще больше — ну и что? Я-то тут при чем?　

Я ждал напрасно. И понял: мне не уйти от　

ответственности перед самим собой, факты сами плывут мне в руки — стоит только спуститься в фотолабораторию. Я зашел слишком далеко, чтобы остановиться на полпути.　

Медленно и нехотя, подгоняемый лишь ощущением неизбежности, я сошел по ступенькам в темную комнату и, напечатав один за другим оставшиеся негативы, снова вышел на кухню и прочел все четыре письма.　

Потом фотографии сохли, а я сидел, потеряв счет времени, и глядел в пустоту. Мысли мои путались.　

Я думал о том, что, раз попавшись Джорджу на крючок, от него уже невозможно было отвертеться. Каждое письмо внушало жертве страх и отчаяние, тщательно обдуманные и взвешенные слова бледносерых строк изобличали жестокий холодный ум и так явственно, что мне показалось, будто я слышу голос самого Джорджа:　

«Уважаемый Баннингтон Форд!　

Уверен, вас заинтересует серия фотографий, которые я прилагаю к данному письму. Из них явствует, что по воскресеньям вы у себя на конном дворе регулярно принимаете лицо, „отстраненное от участия в соревнованиях“. Думаю, нет нужды напоминать вам, что руководству подобная продолжительная близость покажется крайне нежелательной и, если это выплывет наружу, ваше право тренировать, скорее всего, будет пересмотрено.　

Конечно, я мог бы послать вторые экземпляры фотографий в „Жокей-клуб“, но с этим можно подождать, если вы согласитесь на мое предложение.　

Ждите звонка.　

Искренне ваш,　

Джордж Миллейс.»　

Баннингтон Форд, третьеразрядный тренер, которому, как все считали, и дохлой кошки не доверишь, проводил тренировки в низине в Даунсе, и любой из проезжающих мог видеть, что происходит у него на конном дворе. Щелкнуть его по дороге домой, не вылезая из машины, для Джорджа не составляло труда.　

Фотографий я не нашел, так что не смог бы ничего предпринять, даже если бы захотел. Джордж не назвал имени дисквалифицированного спортсмена — и слава богу. Это избавляло меня от неприятной обязанности принять решение.　

Я начал читать второе письмо:　

«Уважаемый Элджин Яксли!　

Уверен, что вас заинтересует фотография, которую я прилагаю к данному письму. Как видите, она явно противоречит заявлению, сделанному вами под присягой во время одного судебного разбирательства. Уверен также, что члены „Жокей-клуба“ немало удивятся, когда перед ними ляжет этот снимок; то же могу сказать и о полиции, и о страховой компании. Я мог бы разослать им отпечатки, но с этим можно подождать, если вы согласитесь на мое предложение.　

Ждите звонка.　

Искренне ваш,　

Джордж Миллейс».　

В следующем по порядку письме Джордж, видно, решил довести дело до конца. Оно гласило:　

«Уважаемый Элджин Яксли!　

Рад сообщить, что со вчерашнего дня произошли некоторые события, о которых вам, наверное, будет интересно узнать.　

Вчера я посетил фермера, на конюшне у которого вы держали своих злополучных скакунов, и без свидетелей показал ему посланную вам фотографию. Я не скрыл от него, что, скорее всего, будет предпринято новое расследование, где выяснится степень его участия в происшедшей трагедии. Он счел возможным откликнуться на обещание сохранить наш разговор в тайне и снабдил меня увлекательнейшими подробностями дела. Оказывается, лошади живы! А тех, что в назначенном месте в назначенный день пристрелил Теренс О'Три, мой собеседник по　

нашей просьбе сам задешево купил на местном аукционе. Теренс О'Три знал о замене.　

Ваш друг фермер также подтвердил, что после того, как ветеринар сделал настоящим лошадям укол против сапа и, убедившись, что они совершенно здоровы, отбыл восвояси, вы сами приехали в деревню на автофургоне и лично проследили за тем, как их увозили.　

Он считает, что вы переправили-лошадей на Восток, где их уже ждал покупатель.　

Прилагаю фотокопию его письменного заявления.　

Вскоре я позвоню вам с конкретным предложением.　

Искренне ваш,　

Джордж Миллейс».　

Последний из пяти отпечатков отличался от остальных тем, что заявление фермера было написано от руки, по всей вероятности, карандашом, но буквы вышли того же бледно-серого цвета.　

Оно гласило:　

«Уважаемый Элджин Яксли!　

Я купил лошадей, которых застрелил Теренс О'Три, а настоящих лошадей вы увезли в автофургоне, чтобы переправить на Восток. Заплатили мне за эту услугу хорошо, я не в обиде.　

Всегда ваш,　

Дэвид Паркер».　

Я вспомнил давешнюю самодовольную ухмылку Элджина Яксли… Думал о добре и зле, и справедливости. Об Элджине Яксли — жертве Джорджа Миллейса, и о страховой компании — жертве Элджина Яксли. Думал о Теренсе О'Три, угодившем в тюрьму, и о Дэвиде Паркере, избежавшем наказания.　

И не знал, что делать.　

Оторвавшись от стула, я на негнущихся ногах вернулся в темную комнату, поместил в рамку оставшиеся негативы и через пурпурный светофильтр сделал почти белый отпечаток. На сей раз на снимке вышло уже не пять маленьких прямоугольников с серым геометрическим рисунком, а пятнадцать.　

В ужасе я включил свет, выскочил из темной комнаты и, заперев дверь, отправился на встречу с Гарольдом.　

— Ты слушаешь, что я говорю? — рявкнул Гарольд прямо мне в ухо.　

Да-да.　Что с тобой происходит?　Ничего, все в порядке.　Что-то не похоже. Ну ладно, повторю еще раз: в среду в Кемптоне ты скачешь на Коралловом Рифе.　Коралловый Риф, — прилежно повторил я. — Для Виктора Бриггса. Правильно.　Умница.　Он что-нибудь говорил о… вчерашнем?　Ничего он не говорил, — покачал головой Гарольд. — Мы с ним после скачек пропустили стаканчик. Но ты же знаешь Виктора — не захочет, так из него слова не вытянешь. Все посмеивается, не понятно, с какой радости. Ничего, пока он мне прямо не скажет, что отказывается от твоих услуг, будешь скакать на его лошадях как миленький.　

Он протянул мне стакан и банку кока-колы, себе же налил большую порцию виски.　

На этой неделе работы немного, — сказал он. — В понедельник и во вторник можешь гулять — Голыш не участвует в соревнованиях в Лисестере: захромал от местного повышения температуры. Остается Коралловый Риф в среду, Ювелир в пятницу и еще два заезда в субботу, если не будет дождя. А как у тебя с другими конюшнями?　В субботу еду в Кемптон на скачки для новичков.　Черт бы их побрал, этих новичков. Хоть прыгать-то они умеют?　

Вернувшись домой, я отпечатал все пятнадцать негативов через голубой светофильтр. Как и на предыдущих фотографиях, пурпурные пятна превратились на белом фоне в серые строчки. К счастью, только первые два письма заканчивались обещанием скорого звонка и интересного предложения. Одно из них, как я и ожидал, предназначалось счастливому любовнику. Прочитав второе, я хохотал до полного изнеможения, а отсмеявшись, подумал, что теперь готов к любым откровениям, — меня уже ничто не удивит.　

Остальные тринадцать снимков оказались своеобразной рабочей тетрадью Джорджа. Из нее я узнал, где и когда он делал свои уличающие　

фотографии, какую использовал пленку и при какой выдержке; узнал я, и в какие дни Джордж ЛЛиллейс рассылал угрозы. Ему, должно быть, казалось проще и безопаснее хранить взрывоопасный материал в такой форме — не держать же на столе среди бумаг, вдруг кто-нибудь увидит. Записи были чрезвычайно интересны как комментарий к фотографиям и письмам, но ни одна не объясняла, что за предложение делал Джордж своим жертвам и какие суммы ему удавалось извлечь. Я не обнаружил ничего: ни　

названия банка, ни номера счета. Джордж мог хотя бы намекнуть на тайник, где прятал деньги, но, видно, оставался скрытным даже наедине с собой.　

В тот день я лег поздно и долго не мог заснуть. Утром мне нужно было позвонить в несколько мест. Сперва я набрал номер журнала «Лошадь и Собака», с главным редактором которого был знаком, и, объяснив ситуацию, попросил его поместить фотографию Аманды в ближайшем номере. Он посоветовал привезти снимок в редакцию сегодня же утром, если задержусь — будет поздно, они подписывают номер в печать в первой половине дня.　

Буду в течение часа, — пообещал я. — Оставьте место в две колонки шириной, сантиметров семь в длину, и еще на- текст — над и под фотографией… В общем, сантиметров одиннадцать. На следующей за оборотом титула странице, справа, так, чтобы бросалось в глаза.　Ну, Филип, это уж чересчур, — запротестовал было он, потом шумно вздохнул, и я понял, что он выполнит мою просьбу. — Да, кстати, Филип, вы ведь занимаетесь фотографией. Если у вас есть снимки скачек — привозите, поглядим. Мне нужны люди, не лошади. Портреты. У вас есть?　Да.　Отлично. И не тяните с этим делом. Ну, жду.　

Узнав от Мари Миллейс телефон лорда Уайта, я　

позвонил ему на виллу в Котсуолдс.　

Вы хотите поговорить со мной? — удивился Старина Сугроб. — А, собственно, о чем?　О Джордже Миллейсе.　А, фотограф. Тот, что недавно умер?　

Да, сэр. Его жена дружна с леди Уайт.　Знаю, знаю, — нетерпеливо проговорил он. — Можем встретиться в Кемптоне, вас устроит?　

Я ответил, что мне было бы удобнее зайти к нему домой, надеюсь, он не против. Старина Сугроб восторга не выразил, но все же согласился уделить мне полчаса и сказал, что будет ждать меня завтра в пять.　

Покончив с этой тягостной обязанностью, я положил на рычаг липкую от вспотевших ладоней трубку. Противно. Может, лучше перезвонить лорду Уайту и отменить завтрашнюю встречу?　

Потом я позвонил Саманте: разговор с ней вышел куда приятней предыдущего. Я спросил, не хотят ли они с Клэр поужинать со мной. Ее сердечный голос еще больше потеплел от удовольствия.　

Сегодня? — спросила Саманта.　Да.　Я не смогу. А вот Клэр пойдет с радостью.　Правда?　Ну конечно, дурачок. Когда?　

Я ответил, что заеду за Клэр около восьми. «Вот и чудненько», — сказала Саманта и спросила, как идут поиски Аманды, удалось ли мне напасть на след? Я начал рассказывать о своих делах запросто, словно знал ее всю жизнь. Да так оно в общем-то и было.　

Отведя душу, я поехал в редакцию и передал фотографию и подпись: «ДЕСЯТЬ ФУНТОВ НАЛИЧНЫМИ. Мальчики и девочки! Знаете, где эта конюшня? Первый, кто сообщит Филипу Нору по телефону… получит ДЕСЯТЬ ФУНТОВ НАЛИЧНЫМИ!»　

Мальчики и девочки? — удивленно переспросил редактор. — Думаете, они читают наш журнал?　Не уверен. Но их мамаши читают.　

Ненадежная публика.　

Просмотрев папку с моими работами, редактор сказал, что начинает печатать серию портретов «Мир скачек»: нужны новые, нигде не опубликованные　

снимки. Мои подходят. Не соглашусь ли я продать несколько фотографий?　

Ммм… да.　Гонорар получите по стандартным расценкам, — заметил он вскользь, и я согласился, лишь некоторое время спустя решившись спросить, каковы же они, эти стандартные расценки. И тут же устыдился своего вопроса. Стандартные расценки словно зачеркивали радость, которую приносило мне любимое дело, причисляли к определенному клану людей, занимающихся фотографией ради денег. Я с раздражением думал о стандартных расценках. Но от гонорара все же не отказался.　

Когда я заехал за Клэр, Саманты дома не было.　

Заходи, сперва выпьем немного, — сказала Клэр, широко распахнув передо мной дверь. — Ну и погодка!　

Я шагнул через порог из ноябрьской стужи и сырости. Клэр повела меня не вниз, на кухню, а в длинную, мягко освещенную гостиную, занимавшую почти весь первый этаж. Я огляделся: уютная, но незнакомая комната.　

Узнаешь? — спросила Клэр.　

Я покачал головой.　

Ну-ка, скажи, где ванная?　На втором этаже, первая дверь направо, голубой кафель, — ответил я без запинки.　Прямо из подсознания, — засмеялась она. — Странно, правда?　

В дальнем углу горел голубой экран, мелькали чьи-то лица. Клэр выключила телевизор.　

Может, хочешь досмотреть?　А, — она махнула рукой, — ерунда. Очередная лекция о вреде наркотиков. Горе-специалисты. Несли тут какую-то чушь. Ну что, выпьем? Чего тебе налить? Есть вино…　

Она показала на уже открытую бутылку бургундского, и мы решили ее прикончить.　

До того, как ты пришел, выступал какой-то дохляк, — сказала Клэр, — и вешал лапшу на уши: дескать, каждая пятая женщина принимает успокоительное, а из мужчин — только каждый десятый. Объяснил это тем, что бедные крошки ну совершенно не приспособлены к жизни — хрупкие беспомощные лапочки. Смех.　Почему?　Думаю, врачам, выписывающим рецепты, и в голову не приходит, что эти хрупкие беспомощные　

лапочки делают с лекарствами, — ухмыльнулась Клэр.　

А они, между прочим, премиленько добавляют их мужу в суп, и в котлетки, и в десерт, и тот все проглатывает, когда приходит с работы.　

Я расхохотался.　

Зря смеешься. Так оно и есть. Ну, например, если у бедной крошки муж — здоровенная тупая скотина и поколачивает ее, или она хочет, чтобы он поменьше приставал к ней с глупостями, — чего проще: подмешиваешь славный, совершенно безвкусный порошок муженьку в компот — и никаких проблем.　Какая великолепная теория!　Это не теория. Это суровая правда жизни.　

Мы сидели друг против друга в обитых бледным бархатом креслах и потягивали холодное вино. Пастельных тонов обои и мебель, приглушенный свет, и на этом фоне ярким живым пятном, в черных брюках и алой шелковой блузке,　

Клэр. Девушка, твердо стоящая на земле и знающая, чего хочет. Уверенная в себе. Решительная и умная. Не то что нежные нетребовательные создания, которых мне случалось приводить домой.　В субботу смотрела скачки, — сказала она. — Тебя показывали по телевизору.　Не думал, что ты интересуешься скачками.　С тех пор, как увидела твои фотографии, не пропускаю ни одной. — Она сделала глоток. Послушай, ты жутко рискуешь.　Не всегда.　

Она спросила, почему, и я, к своему удивлению, рассказал ей все.　

Но ведь это нечестно, черт побери, — сказала она, поморщившись.　Жизнь — сплошная нечестность. Приходится с этим мириться.　Мрачная философия.　Не обращай внимания. Немного рисуюсь, вот и все. На самом деле я принимаю жизнь такой, какая она есть. Думаю, что ни делается, все к лучшему.　

Клэр покачала головой и, допив до дна, спросила:　

А если всерьез расшибешься, что тогда?　Смотри, накаркаешь.　

Да нет, ты меня не понял. Я хочу спросить, что тобой будет в плане работы?　Залижу раны — и снова в седло. Пока болеешь, лучшие лошади достаются другому жокею.　Блеск. Ну, а если останешься инвалидом?　Тогда плохи мои дела. Ни скачек, ни денег мне больше не видать. Придется искать посильную работу.　А если погибнешь?　Ну, это вряд ли, — ответил я.　Думаешь, ты заговоренный?　Конечно.　

Она внимательно изучала мое лицо.　

Впервые встречаю человека, который так, между прочим, рискует жизнью по пять дней в неделю.　Ты преувеличиваешь. Но если действительно не повезет, существует Фонд помощи жокеям-инвалидам.　Что это за фонд?　

Он в основном складывается из частных пожертвований и занимается всякого рода благотворительностью: поддерживает вдов и сирот по　

гибших жокеев, оказывает помощь тем, кто на всю жизнь обречен ходить на костылях или прикован к постели или инвалидной коляске; следит, чтобы на старости лет жокеям-инвалидам не пришлось побираться ради куска хлеба или брикета угля.　

Хорошее дело.　

Мы допили вино и, немного погодя, поехали в небольшой французский ресторанчик, стилизованный под деревенский трактир: низкие, грубо　

сколоченные столы из некрашеных досок, тростник на полу и оплывшие свечи, воткнутые прямо в бутылки. Еда оказалась такой же непритязательной, как и убранство, и, конечно, ничего общего с французской кухней не имела, но Клэр, казалось, что ничуть не смущало. Мы ели телятину под белым соусом и старались не вспоминать, каков он на вкус во Франции, куда Клэр, так же, как и я, часто ездила, правда, не участвовать в скачках, а просто отдыхать.　

Поедешь в этом году во Францию? — спросила Клэр.　После Рождества. Здесь все замерзает, и тогда　

скачки устраивают в Кан-сюрмер — на Южном побережье.　

Здорово.　Там тоже будет зима, и я еду работать, но в общем-то, действительно, неплохо.　

Она снова заговорила о фотографии: хорошо бы заехать ко мне в Ламбурн и еще раз посмотреть «Жизнь жокея».　

Не беспокойся, если передумала, я не обижусь.　Что значит передумала? — она заметно заволновалась. — Ты ведь никуда не продавал эти фотографии, правда? Ты обещал не продавать.　Эти — нет.　Что ты имеешь в виду?　

Я рассказал ей о «Лошади и Собаке», о Лансе Киншипе, о том, как — вот уж не ожидал — многие заинтересовались моими работами.　

И все с моей легкой руки, — заключила Клэр со знанием дела. Покончив с телятиной, она откинулась на спинку стула, лицо приняло серьезное, задумчивое выражение.　Тебе нужен агент, — сказала она.　

Я ответил, что ищу агента для Мари Миллейс и мог бы сам заодно воспользоваться его услугами, но она и слушать не захотела.　

Первый попавшийся агент тебе ни к чему. Я хочу стать твоим агентом. А почему бы и нет? — улыбнулась она, глядя на мое вытянувшееся от удивления лицо. — Ну что особенного делает агент? Изучает рынок и продает товар. Продать твой товар ничего не стоит, это ясно, как день. А конъюнктуру рынка я быстренько изучу, обещаю. Значит так, если тебе через меня предложат проиллюстрировать книгу — неважно, на какую тему — ты согласишься?　Да, но…　Никаких но, — отрезала Клэр. — Что за смысл делать такие потрясающие снимки, если их никто не видит?　Но фотографов тысячи…　Откуда такие пораженческие настроения? И тысяча первому место найдется.　

Горела свеча, скуластое лицо Клэр казалось смугло-розовым, как персик: пламя бросало палевые отблески на упрямый подбородок, нежные щеки,　

шею. Сер\;е глаза твердо смотрели в будущее, перед которым я Что-прежнему робел. Практичная головка. Интересно, ^сли я сейчас скажу, что хочу ее поцеловать, чтр она ответит? Думает-то она совсем о другом.　

Мне кажётся, у меня получится, должно получиться, — сказала Клэр убежденно. — Хочется попробовать. Ну что, по рукам? Если не справлюсь, сразу скажу, чтобы искал себе другого агента.　

«Кого хочешь заставит плясать под свою дудку», — вспомнил я слова Саманты. Ну да ладно, что ни делается, все к лучшему.　

Сдаюсь, — сказал я, верный своей философии.　Вот и отлично, — обрадовалась Клэр.　

Потом я отвез ее домой и таки поцеловал у дверей. По-моему, она была не против.　

В субботу утром я четырежды поднимал трубку телефона, чтобы отложить встречу с лордом Уайтом. Один раз даже набрал номер и послушал гудки на другом конце провода.　

В четвертый раз опустил трубку на рычаг и решил: надо идти, и пошел, хотя до конца не был уверен, что поступаю правильно.　

Дом лорда Уайта в Глостершире оказался величественным строением из замшелого камня, окруженным большим запущенным садом. Узкие стрельчатые окна удивленно взлетали вверх над кучами увядших листьев, на давно не стриженном газоне торчали колючие стебли бурой осенней травы. Когда-то посыпанную гравием дорожку, ведущую! к дому, покрывал ковер пожухлых сорняков. Нажимая кнопку звонка, я невольно задумался, легко ли быть бароном.　

Третий барон Уайт принял меня в маленькой гостиной, из окна которой можно было видеть нетронутую рукой садовника живую изгородь и несколько заглохших розовых кустов. Внутреннее убранство дышало седой древностью, старинный глянец потускнел от пыли веков. На линялом　

ситце кресел красовались аккуратные заплаты. Маловато денег, чтобы поддерживать замок в надлежащем виде, быстро вычислил я./Но все же достаточно, чтобы худо-бедно придать жилой вид половине дома.　

Лорд Уайт пожал мне руку и пригласил присесть, чересчур поспешно для обычного проявления вежливости: ему не терпелось узнать, зачем я пришел.　

А мне, хотя я всю дорогу только и делал, что обдумывал, с чего начать, выдавить из себя хоть слово было мучительно трудно.　

Сэр, — произнес я наконец. — Мне очень, очень жаль… но я принес вам дурные вести.　О Джордже Миллейсе? — слегка нахмурил брови лорд Уайт. — Вы, помнится, говорили, что собираетесь сообщить мне нечто о Джордже Миллейсе.　Да… о некоторых снимках, которые он сделал.　

Я замолчал. Господи, как бы мне хотелось никогда　

не переступать порога этого дома. Зачем я пришел сюда? Я ведь никогда в жизни ни во что не вмешивался, всегда выжидал, предоставляя событиям возможность идти своим чередом. Будь проклят день, когда я решился стать иным. Но поздно. Я сидел в гостиной лорда Уайта. Я принял решение и привел его в исполнение. Раз уж я здесь… надо довести дело до конца.　

Причинить боль. Намеренно заставить страдать. Оскорбить, вопреки инстинкту сострадания, который воспитывали во мне Саманта и Чарли, Маргарет и Билл. Выступить в роли палача с тупым топором.　

Продолжайте, Нор, — спокойно сказал ничего не подозревающий лорд Уайт.　

С тяжелым сердцем я открыл большой конверт, выдернул одну из трех фотографий любовников и вложил в его протянутую руку. Да, я считал, что в злополучной истории с Даной ден Релган он вел себя, как последний идиот, но, право, мне было страшно жаль его в эту минуту.　

Лорд Уайт пришел в ярость. Как я посмел, спросил он, выпрямившись во весь рост, как я посмел принести ему такую мерзость?　

«Знали бы вы, чего мне это стоило!» — подумал я, но вряд ли лорд Уайт смог бы воздать мне должное. Я вынул из конверта еще две фотографии и положил их на подлокотник изображением вниз.　

— Взгляните на эти, — сказал я хрипло. — Они еще уже, если это возможно.　

Он, должно быть, собрал все свое мужество, чтобы оставить себя взять фотографии. С отчаянной решимостью взглянул на них и медленно опустился в кресло. Он не проронил ни слова.　

Лицо исказилось мукой. И ужасом. Лорд Уайт не верил своим глазам: в объятиях Даны лежал ее отец, Айвор ден Релган.　

Говорят, можно сфабриковать любой снимок, — Наконец произнес лорд Уайт. — фотографии часто лгут.　На сей раз они говорят правду, — сказал я с сожалением.　Этого не может быть.　

Я достал из конверта фотографию письма Джорджа Миллейса и протянул ее лорду Уайту. Сломленный горем, он, казалось, совсем лишился сил и с большим трудом заставил себя сосредоточиться на бледно-серых строчках, каждую из которых я знал наизусть:　

«Уважаемый Айвор ден Релган!　

Уверен, что вас заинтересуют фотографии, которые я прилагаю к настоящему письму, — я сделал их несколько дней назад в Сен-Тропе.　

На фотографиях мне удалось запечатлеть в песьма недвусмысленных позах вас и молодую леди, которую считают вашей дочерью. (Довольно легкомысленно заниматься этим на балконе гостинцы, где вас наверняка могут щелкнуть телеобъективом).　

Возможны два варианта. 　

Первый: Дана ден Релган — ваша дочь, и вы I остоите в кровосмесительной связи.　

Второй: Дана ден Релган вам не дочь, но　

почему, в таком случае, вы выдаете ее за дочь? Не хотите ли вы, любезнейший, заполучить в сети некоего члена „Жокей-клуба“? А может, надеетесь и в клуб проникнуть, а там и еще что-нибудь перепадет?　

Я мог бы, конечно, послать фотографии лорду Уайту, но с этим можно подождать, если вы согласитесь на мое предложение.　

Ждите звонка.　

Искренне ваш,　

Джордж Миллейс».　

Лорд Уайт кончил читать и поднял на меня глаза. Передо мной был старик. Румянец влюбленности погас, на посеревших, ввалившихся щеках обозначились глубокие морщины. Я отвернулся, разглядывая свои руки, ноги, нелепые розовые кусты за окном. Я готов был смотреть куда угодно, лишь бы не видеть этого раздавленного человека.　

Откуда у вас эти фотографии? — спросил он после долгого молчания.　После смерти Джорджа Миллейса его сын передал мне ящик с некоторыми работами отца. Там я нашел эти снимки.　

Последовала еще одна мучительная пауза, потом, собравшись с силами, он снова спросил:　

Вы пришли ко мне… Хотите, чтобы я вам… заплатил?　

Проглотив застрявший в горле комок, я ответил, стараясь скрыть волнение:　

Сэр, вы, возможно, не обращали внимания, но люди обеспокоены тем, сколько власти забрал в последнее время Айвор ден Релган.　

Услышав это имя, лорд Уайт вздрогнул, потом уставился на меня и долго не отводил недружелюбного взгляда голубых глаз.　

И вы решили положить этому конец.　Да, сэр.　

Он помрачнел и, словно пытаясь освободиться от душившего его гнева, злобно бросил мне в лицо:　

Это не ваше дело, Нор.　

Я ответил не сразу. Мне было нелегко прийти сюда. Я потратил много сил и нервов, прежде чем убедил себя, что это все-таки мое дело.　

Сэр, — неуверенно начал я, — если вы искренне верите, что неожиданный взлет Айвора ден Релгана не имеет никакого отношения к чувствам, которые вы питаете к Дане ден Релган, то я покорнейше прошу меня извинить.　

Лорд Уайт промолчал. Тогда я заговорил снова:　

Неужели вы искренне верите, что конный спорт выиграет от платных распорядителей? Если да, простите меня.　Подите прочь, — сказал он хрипло.　До свидания, сэр.　

Я встал и направился к двери, но на пороге лорд Уайт окликнул меня:　

Подождите, Нор… Мне надо подумать.　

Я растерянно обернулся.　

Сэр, — вновь обратился я к нему, — все так уважают и любят вас… Никто не мог равнодушно идеть, что с вами происходит.　Не уходите, Нор. Присядьте, прошу вас.　

Нет, его голос не смягчился. В нем по-прежнему слышался упрек, осуждение и… готовность защищаться.　

Я снова сел в кресло. Лорд Уайт подошел к окну и, повернувшись ко мне спиной, долго стоял, погруженный в свои невеселые мысли, и смотрел в　

сад на голые замерзшие кусты роз.　

Не помню, сколько времени прошло. Окажись я　

на месте лорда Уайта, мне тоже было бы над чем　

поразмыслить. Когда он, не оборачиваясь, заговорил ¹ вновь, голос его был спокоен и тверд.　

Скажите, — спросил он, — сколько людей видели эти фотографии?　Не знаю, кому показывал их Джордж Миллейс,　ответил я. — Ну а я… их видел один мой приятель　он был со мной, когда я обнаружил фотографии. Но он не знает ден Релганов. Он очень редко бывает на скачках.　Так вы, стало быть, ни с кем не советовались, прежде чем прийти ко мне? ₍　Нет, сэр.　

Он снова надолго замолчал. В доме было тихо. Казалось, замок, как и я, затаив дыхание, ждал, что будет дальше.　

Вы, наверное, собираетесь рассказать эту забавную историю приятелям? — тихо спросил лорд Уайт.　Что вы, сэр, — возразил я, ужаснувшись. — Ничего подобного.　Ну и как прикажете благодарить вас? — Он вновь замолчал, но, сделав над собой усилие, продолжал:　

Деньгами? Или чем-нибудь еще?.. Что вы хотите за свое молчание?　

Он не обернулся. Нас разделяло расстояние в шесть шагов. Но я физически ощутил ожег пощечины.　

Вы ошибаетесь, — сказал я. — Я не Джордж Миллейс. Я… пожалуй, пойду.　

И быстро вышел — прочь из этой комнаты, прочь из этого дома, подальше от этого человека и его заросшего сорняками поместья. Давно уже никто не оскорблял меня так ужасно.　

В среду ничего особенного не произошло. День оказался еще беднее событиями, чем ожидалось. С утра я собирался в Кемптон, но тут позвонил Гарольд и сообщил мне, что Коралловый Риф сегодня не сможет участвовать в скачках — он не в форме.　

Эта проклятая тварь всю ночь металась в стойле,　пожаловался Гарольд. — Представляешь, просыпаюсь, слышу, как он бьется, бросился туда, принялся успокаивать, но сколько он там прокуролесил — одному богу известно. Почти выдохся, чертов сын, когда я прибежал. Виктор будет недоволен.　

Плакали мои денежки! Не стоило тратить бензин, чтобы просто поглазеть на скачки, так что я предпочел остаться дома и отпечатал фотографии для Ланса Киншипа.　

В четверг я все же отправился в Кемптон. Мне предстояло сделать всего один заезд, и дорогой я не мог не сокрушаться о скудости заработка на этой неделе. Но не успел я шагнуть в ворота, как ко мне подскочил свирепого вида коротышка и закричал, брызгая слюной, что его хозяин ищет меня и чтоб я не зевал, если хочу скакать на свободных лошадях из их конюшни.　

Я не стал зевать и поспел к тренеру как раз вовремя: он уже решил, что я задерживаюсь, и еще немного, договорился бы с другим жокеем.　

Никому теперь верить не стану, — сказал он, шумно отдуваясь, словно только что пробежал стометровку, хотя наверняка минут пятнадцать с места не сходил, ждал, когда я подойду. — Звоню вчера жокею, спрашиваю, как себя чувствуешь после падения? Он говорит, нормально. А сегодня утром звонит и преспокойно сообщает, что у него, видите ли, грипп. Как вам это нравится?　

По-моему, он не виноват, — ответил я, с трудом сдерживая смех.　Преступное легкомыслие.　

У лошадей легкие были получше, чем у тренера, но этим, к сожалению, их достоинства исчерпывались. На первой я пришел третьим из шести, вторая упала у предпоследней изгороди: неприятно, но ни лошадь, ни я не пострадали.　

Третья лошадь, на которой я, собственно, и должен был скакать в тот день, тоже не выказала особой резвости — неуклюжий малолеток-недоучка, ни стати, ни умения. На скачках для новичков я осторожно провел его через все препятствия, но неблагодарный тренер заявил, что я полз, как черепаха, — лошадь и разогреться-то не успела. Вот так.　

Мы опередили шестерых или семерых, спокойно сказал я.　

А от шестерых или семерых отстали, — возразил тренер.　Подождите, она еще себя покажет, — кивнул я. — Нужно время.　

И терпение. И недели, месяцы беспрерывных тренировок. Возможно, лошадь не увидит ни того, ни другого, а мне, наверное, в другой раз не предложат на ней скакать. Тренеру плевать, он будет стараться выжать предельную скорость, пока лошадь, за недостатком выучки, не свернет себе шею у открытой канавы.　

Бедная лошадь.　

Я с облегчением отметил, что лорд Уайт не пришел на скачки. Зато, к моему удивлению, на скачки пришла Клэр. Она поджидала меня у весовой, и я сразу увидел ее, когда, переодевшись в цивильное платье, выходил из раздевалки.　

Привет, — сказала она. ¹　Клэр!　Я решила, что должна увидеть скачки не по телевизору. — Глаза Клэр смеялись. — У вас тут всегда так?　

Пасмурное небо, полупустые трибуны…　

Почти всегда, — ответил я. — Как ты добиралась?　Поездом. Очень познавательно. А тут у меня прямо глаза на лоб лезут, до того все необычно.　

Ну, куда теперь? Может, хочешь выпить? Если не очень — поедем в Ламбурн.　В Ламбурн, — решила Клэр после недолгого раздумья. — Оттуда я смогу добраться домой　

поездом.　

Я вез ее в Беркшир, и на душе было непривычно хорошо и спокойно оттого, что она сидит рядом. «Возможно, — подумал я, пытаясь осмыслить свои чувства, — это потому, что Клэр　

— дочь Саманты».　

В доме было темно и холодно. Я включил свет и отопление, поставил на огонь чайник. Зазвонил　

телефон. Я поднял трубку, и прямо мне в ухо ворвался громкий пронзительный голос:　

Я первая?　Гмм, — поморщившись, я отвел трубку от уха, чтобы уберечь барабанные перепонки. — В чем, собственно, вы хотите быть первой?　Первая! — торжествующе запищало в трубке. Очень юный голос. Ребенок. Девочка. — Я целый день звоню, честно, через каждые пять минут. Так я первая? Ну, пожалуйста, скажите, что я первая.　

Я, кажется, начал понимать, в чем дело.　

Да, дорогая, ты первая. Ты что, прочла журнал «Лошадь и Собака»? Но он поступит в продажу только завтра утром.　У моей тети книжный магазин, по средам она получает журналы. — Девочке, видимо, казалось, что каждый уважающий себя человек должен об этом знать. — Я всегда захожу к тете по дороге из школы и забираю журналы для мамы. Мама увидела фотографию и велела мне вам позвонить. Так я, правда, получу десять фунтов? Честно?　Если скажешь, где конюшня, конечно, получишь.　Мама знает. Она вам сейчас все объяснит. Но вы не забудьте про десять фунтов, ладно?　Ладно, — согласился я.　

В трубке послышались приглушенные голоса, щелкнул рычаг — на дальнем конце провода взяли другую трубку — и женщина с приятным и гораздо более спокойным, чем у дочери, голосом спросила:　

Вы Филип Нор, жокей?　Да.　

По-видимому, ответ вполне удовлетворил ее,　

поскольку она, без дальнейших расспросов, перешла к делу.　

Я знаю, где конюшня, которую вы ищете. Скорее всего, вы будете разочарованы — лошадей там больше не держат. Моя дочка Джейн боится, что раз так, вы не пошлете ей десять фунтов. Вы уж, пожалуйста, не обманите ее.　Не обману, — подтвердил я, улыбнувшись. — Так где конюшня?　Это в полумиле от нашего дома, в Хорли, графство Сюррей, неподалеку от аэропорта Гатвик. Гам была школа верховой езды, но она закрыта с незапамятных времен.　А что сталось с владельцами? — спросил я, вздохнув.　Понятия не имею. Думаю, они давно продали конюшню. Во всяком случае, сейчас помещение приспособлено под жилой дом, хотя по-прежнему называется Конюшня фермы Зефир. Сказать адрес?　Пожалуйста. И ваш, если можно.　

Она назвала адреса, я записал их, а потом спросил:　

Вы, случайно, не знаете, кто живет там сейчас?　

Она презрительно хмыкнула:　

Еще бы! От них вся округа стонет. Уж не знаю, чего вы хотите от этих людей, только у вас, скорее всего, ничего не выйдет. Они превратили свое жилище в практически неприступную крепость, чтобы к ним не могли вломиться разгневанные родители.　Кто-кто? — я был заинтригован.　

Родители, которые пытаются убедить своих　

блудных чад вернуться под отчий кров. У них там что-то вроде секты. Братство Высшей Благодати — так они себя называют. Бред сумасшедшего.　

У меня перехватило дыхание.　

Я пошлю Джейн деньги, — справившись с　

волнением, сказал я. — Спасибо вам большое.　

И медленно опустил трубку.　

В чем дело? — спросила Клэр.　

Кажется, нащупал ниточку, которая может　

привести к Аманде.　

Я рассказал ей про фотографию в журнале и про обитателей Сосновой Сторожки.　

Ничего не выйдет, — покачала головой Клэр, — даже если сектанты знают, где Аманда, тебе они об　

этом не скажут, будь уверен. Знаешь, что это за люди? Слышал? С виду-то они вежливые, улыбчивые, дружелюбные, все песенки поют — но хватка у них железная. Юноши и девушки моего возраста легко покупаются на их притворную доброту, им интересно, вот сектанты и обращают их в свою веру, а уж потом — захочешь, не уйдешь. Да они и не хотят. Жалкие тупицы. Влюблены в свою тюрьму. Так что у родителей почти нет надежды вырвать их оттуда.　

Да, я слышал… Но никогда не мог понять, зачем это делается.　Ради денег, — ответила Клэр, ни минуты не сомневаясь. — Юные братья с благостными личиками и кружкой для пожертвования просят деньги на богоугодные дела и, между прочим, недурно зарабатывают.　На жизнь?　Не только. Уверена, хватает и на то, чтобы набить карманы благодетелей.　

Я заварил чай, и мы уселись за стол.　

Аманда во дворе конюшни в Хорли. Кэролайн в Сосновой Сторожке в двадцати милях от Хорли. Вряд ли это случайность — слишком много совпадений.　

Может, ее там уже и нет, — предположил я.　Но ты поедешь проверить?　Обязательно, — кивнул я. — Завтра после скачек.　

Чай был выпит, и Клэр сказала, что хотела бы еще　

раз проглядеть папку «Жизнь жокея». Мы взяли папку с собой, и я, чтобы доставить Клэр удовольствие, показал ей слайды. Потом мы просто болтали обо всем и ни о чем, а когда наступил вечер, поехали ужинать в бар в Эшбери.　

Потрясающий день, — сказала Клэр. Она пила кофе и казалась очень довольной. — Отсюда далеко до станции?　Станция в Суиндоне, я тебя отвезу… А может, останешься?　

Клэр посмотрела на меня в упор.　

Думаю, я правильно поняла смысл твоего предложения?　Скорее всего…　

Опустив глаза, она сосредоточилась на кофейной ложечке, которую вертела в руках. Я смотрел на склонившуюся в задумчивости над столом темную　

головку и понимал, что она не поедет ко мне, иначе ответила бы сразу.　

В десять тридцать отходит скорый из Лондона, — сказал я. — Ты на него успеешь, у нас больше часа и запасе.　Филип…　Да ну что ты, господи, — с улыбкой сказал я. — Спросить-то я мог? Иначе как бы я узнал, что ты не согласишься? — Я заплатил по счету. — Пошли.　

Шесть миль до станции ехали молча; Клэр сидела притихшая и явно не желала делиться своими мыслями. О чем она думает, я узнал только на станции, когда, несмотря на протесты, купил ей билет, и мы остановились на платформе, ожидая поезда.　

Завтра утром у нас директорат, — сказала она. — Я приглашена — впервые. Месяц назад на предыдущем заседании меня приняли в члены редколлегии.　

Я выразил ей свое искреннее восхищение: двадцатидвухлетних девчонок не часто принимают в члены редколлегии, это уж точно. Так вот почему она не поехала ко мне. Возможно, она вообще у меня никогда не останется. Как жаль! Я приглашал ее к себе, чтобы приятно провести время — не более того. Обоюдное удовольствие, проходящее, как все в этой жизни, никаких обязательств, так почему бы и нет…　

Но когда подошел поезд и Клэр взошла на ступеньки, меня пронзило острое чувство утраты. Она задержалась в дверях, и мы наспех обменялись братскими поцелуями. С того вечера в понедельник, когда мы целовались у дверей ее дома, я не продвинулся ни на шаг. «До скорой встречи», — сказала она, и я подтвердил — до скорой. «Кстати, о контрактах, — сказала она, — нужно многое обсудить».　

Приезжай в воскресенье, — сказал я.　Я позвоню. Счастливо.　

Нетерпеливый поезд тронулся, быстро набирая скорость, а я поехал в свой пустой дом, впервые в жизни чувствуя, как мне одиноко.　

Скачки в Ньюбери, пятница, конец ноября. На крытой веранде у весовой стоял лорд Уайт и　

серьезно беседовал с двумя распорядителями. Он был привычно подтянут, мягкая фетровая шляпа почти скрывала белоснежные волосы. Темно-серый костюм, глухое темно-коричневое пальто — воплощение хорошего тона, добропорядочности и благоразумия. Трудно представить себе, что такой человек совсем недавно сходил с ума от любви. Невозможно, если не видел собственными глазами.　

Чтобы подойти к двери в весовую, я должен был пройти мимо него. Лорд Уайт спокойно продолжал беседовать с распорядителями и лишь мельком взглянул в мою сторону, тем самым показав, что заметил меня.　

Что ж, если он не желает со мной разговаривать, я не в обиде. В конце концов, мне же лучше.　

В весовой я нашел Гарольда, который с воодушевлением рассказывал приятелю, где можно разжиться дешевыми автопокрышками. Увидев меня, он без передышки затараторил, чтобы я пошевеливался, — он ждет, когда я взвешусь и верну ему седло. Когда я вернулся в жокейском костюме, Гарольд все еще втолковывал приятелю что-то о бамперах и опорных подшипниках. Воспользовавшись моим появлением, тот поспешил улизнуть, а Гарольд взял у меня седло и костюм для взвешивания и с непередаваемым злорадством спросил:　

Слыхал? Чингисхан получил под зад коленом.　

Я опешил.　

Ты уверен?　Абсолютно. Старина Ланки, — он кивнул на удаляющегося приятеля, — рассказал мне об этом как раз перед твоим приходом. Сегодня утром в Лондоне состоялось экстренное совещание «Жокей-клуба» — Ланки на нем присутствовал. Лорд Уайт попросил повременить с комиссией под руководством ден Релгана, а поскольку он сам в свое время и предложил ее созвать, все согласились.　Это уже кое-что.　Кое-что? — Гарольд начал заводиться. — И это все, что ты можешь сказать? Да Англия не знала подобной победы с тех пор, как адмирал Нельсон выиграл битву при Трафальгаре!　

Он повернулся ко мне спиной и зашагал прочь с седлом под мышкой, что-то бормоча себе под нос и укоризненно качая головой. Знал бы он, какую тяжесть снял с моей души. Главная цель моего визита к лорду Уайту была достигнута, и я с облегчением подумал, что он пережил этот удар быстрее, чем я ожидал. Слава богу, я не сломал жизнь человека, который мне, сам не знаю почему, очень нравился.　

Потом я скакал на новичке и пришел вторым, страшно обрадовав владельца, а Гарольда — не слишком. Следующий заезд мы проделали вместе с нервной, впечатлительной кобылой, которой были совсем не по душе скачки с препятствиями. С ней еще работать и работать. Хорошо, что мне вообще удалось привести ее к финишу, — о лучшем не приходилось и мечтать. Гарольд приветствовал нас, неопределенно похмыкивая. Мы финишировали четвертыми, так что я имел все основания принять его хмыканье за знак одобрения — впрочем, не уверен.　

Я уже переодевался в цивильное, когда в просторную жокейскую вошел один из судей и, стараясь перекричать шумную разноголосицу, позвал меня к выходу.　

Застегнув последнюю пуговицу, я вышел в весовую и увидел, что меня ждет лорд Уайт.　

Я хочу поговорить с вами, Нор, — сказал он. — Пройдемте, пожалуйста, сюда, в комнату распорядителей… и закройте за собой дверь.　

Я последовал за ним в комнату при весовой, которую распорядители использовали для экстренных проверок, и, как он просил, прикрыл 'за собой дверь.　

Вокруг большого круглого стола были расставлены стулья. За одним из них, крепко вцепившись в спинку, стоял лорд Уайт.　

Я сожалею, что несправедливо обвинил вас тогда, в среду, — сухо сказал он.　Ничего страшного, сэр.　

Я был не в себе… но все равно, это недозволенный прием.　

Я понимаю, сэр.　Что вы понимаете?　

Если кто-то делает тебе больно, в ответ хочется сделать еще больней.　Недурно, — лицо лорда Уайта скривилось в улыбке.　Это все, что вы хотели мне сказать, сэр?　Не совсем… Вы, наверное, уже слышали, что созыв комиссии откладывается?　

Я кивнул. Он вздохнул с облегчением.　

Я хочу попросить ден Релгана добровольно выйти из клуба. А чтобы он не сомневался, хочу показать ему фотографии, которые он, без сомнения, уже видел. Считаю, что не могу этого сделать без вашего разрешения. Вы не возражаете?　

«Разговоры в пользу бедных», — подумал я, но вслух сказал:　

Не возражаю. Вы вольны делать с фотографиями все, что пожелаете.　У вас нет… других отпечатков?　Нет, — ответил я и не солгал.　

Правда, у меня сохранились негативы, но я не счел нужным признаваться. Он бы попросил меня их уничтожить, а мне шестое чувство подсказывало сохранить их для себя.　

Лорд Уайт выпустил спинку стула, которым во время нашего разговора прикрывался, как щитом, и проводил меня к выходу. Когда его рука легла на ручку двери, я заглянул ему в лицо, вновь отмеченное печатью безупречности, — таким он был до истории с Даной. Процесс мучительного выздоровления завершился.　

Я ничем не могу отблагодарить вас, — сказал он вежливо, — но помните: я ваш должник.　

Он простился со мной легким кивком головы и вышел из комнаты: заключил сделку и принес　

извинения, не уронив своего достоинства. Пройдет немного времени, и он станет убеждать себя, что вовсе не был влюблен и никогда не чувствовал того, что чувствовал. Я медленно вышел вслед за ним, довольный по многим причинам, о которых вряд ли догадывался лорд Уайт. Ну что ж, может, оно и к лучшему.　

Остальное рассказала мне Мари Миллейс. Она приехала в Ньюбери поболеть за Стива — его ключица　

срослась, и он опять был допущен к соревнованиям. Я пригласил ее выпить чашечку кофе, и дорогой она призналась мне, что смотреть, как сын прыгает через изгороди, — одно мучение.　

Все жены жокеев говорят, что переживают за мужей, но когда это делают сын или дочь, это просто ужас. Невыносимо, сказал я.　

Маленький столик в баре был заставлен грязной посудой и завален бутербродными бумажками: Мари механически сдвинула их на край стола и поднесла чашечку ко рту.　

Вы выглядите гораздо лучше, — сказал я.　

Она кивнула.　

Я и чувствую себя лучше.　

Я заметил, что она сходила к парикмахеру и купила новый костюм.　

Бар был битком набит посетителями в тяжелых неуклюжих пальто; в тепле от пальто валил пар, но тянуло морозом и сыростью. Бледность и худоба Мари по-прежнему бросались в глаза. Она держалась спокойно и ровно, но голос порой предательски дрожал, и непрошенные слезы заволакивали потемневшие от горя глаза. Со дня гибели Джорджа прошло четыре недели.　

Сделав глоток горячего кофе, она сказала:　

Можете забыть все, что я вам говорила на прошлой неделе об Уайтах и Дане ден Релган.　Правда?　

Она кивнула.　

Уэнди сегодня здесь. Мы с ней уже пили кофе и немного поболтали. Мне кажется, дело у нее идет на лад.　Расскажите подробнее.　Вам действительно интересно? Я вам еще не надоела со своими женскими глупостями?　Нет-нет, мне очень интересно, — заверил я Мари.　В прошлую среду, а может во вторник, Джон что-то узнал о Дане и страшно разозлился. В чем дело, Уэнди не знает, он ей не рассказывал, но весь вечер был не в себе, бледный, глаза пустые, ни на что не реагировал. Она не могла понять, что с ним, и была ужасно напугана. Джон заперся в своей комнате на весь день, но вечером вышел и сказал　

Уэнди, что с Даной все кончено, он вел себя, как идиот, и просил у нее прощения.　

Я слушал Мари, не переставая удивляться тому, как легко занять воображение женщины подобного рода сплетней, и радуясь этой их счастливой особенности.　

А что было потом? — спросил я.　Нет, но каковы мужчины! Никогда не знаешь, чего от них ждать. Джон, например, считает, что раз он во всем признался и извинился, то теперь они с Уэнди заживут по-прежнему, словно он никогда и не изменял ей с этой чертовой девкой.　А как Уэнди?　Уэнди? Конечно, простит. С мужчинами за пятьдесят такое случается на каждом шагу. Хотят доказать себе, что все еще молоды и полны сил. Она понимает его.　Вы тоже, — сказал я.　

Господи, а как же иначе? — она светло улыбнулась. — Не он первый, не он последний.　

Мы допили кофе, я показал ей список агентов — она могла выбрать любого — и сказал, что сам готов помочь всем, чем смогу. А еще сказал, что приготовил ей подарок. Собирался передать со Стивом, но раз уж мы сегодня встретились, буду рад вручить его лично.　

Я быстро сбегал за подарком в раздевалку и отдал Мари конверт, по краям которого бежала надпись: «фотография. Не сгибать».　

Откроете, когда останетесь одна, — сказал я Мари.　Нет-нет, сейчас, — ответила она и вскрыла конверт у меня на глазах.　

И увидела цветную фотографию Джорджа — я как-то раз щелкнул его.　

С неразлучной камерой через плечо Джордж, как всегда, саркастически улыбался. В характерной позе, выставив левую ногу вперед и всей тяжестью опираясь на правую, он склонил голову чуть набок и, прищурившись, смотрел на мир. Таким он был в жизни.　

При всем честном народе Мари бросилась мне на шею и чуть не задушила в объятиях; я чувствовал, как за ворот рубашки затекают слезы и щекочут мне грудь.　

К Конюшне Фермы Зефир подступиться было и впрямь невозможно: здание окружал забор из толстых бревен, а вход охраняли ворота, которым мог позавидовать лагерь для особо опасных рецидивистов. Я сидел в машине на противоположной стороне улицы и отчаянно зевал, ожидая, когда ворота откроются.　

Под куртку медленно заползал холод, пальцы и ступни заледенели, а я все ждал. Редкие прохожие храбро выхаживали по тропинке, бежавшей вдоль ограды, и даже не оглядывались на ворота, а я все ждал. На узкой улочке на окраине Хорли зажглись тусклые фонари, их было мало, вокруг каждого растекалось пятно света, а дальше — темнота. Я ждал.　

Никто не вышел из ворот и не вошел в крепость. Она упрямо не желала открываться, оставалась таинственной и недружелюбной. Еще два часа прошли в бесплодном ожидании, и я, махнув рукой, оставил свой пост, на котором успел хорошенько продрогнуть, и отправился в ближайший мотель.　

В мотеле я навел справки и понял, что дело дрянь. Да, сказала администратор, у них иногда останавливаются родители, приезжают уговорить сына или дочь вернуться домой, но она не припомнит, чтобы хоть кому-нибудь это удалось: беднягам не разрешают поговорить с детьми наедине, а многие вообще уезжают, гак и не повидавшись с ребенком. Беда да и только　

но закон на стороне сектантов. Деткам, попавшим на Конюшню Фермы Зефир, уже стукнуло восемнадцать　могут делать, что хотят. Так что, пиши пропало.　Я разыскиваю сестру, — сказал я. — Хочу навести справки, там ли она.　И не надейтесь, — ответила администратор, покачав головой.　

Весь вечер я мотался по гостиницам и пабам, расспрашивая местных забулдыг о Братстве Высшей Благодати. Администратор не ошиблась: почти каждый, с кем я беседовал, считал, что найти кого-то или что-то на Конюшне Фермы Зефир — безнадежное дело. Некоторые сочувствовали мне, другие презрительно улыбались, а один сказал, что Братство не　

Я решил поговорить с бывшим жокеем, который стал одним из главных администраторов Фонда, и после' недолгих поисков обнаружил его в частной ложе, принадлежавшей телекомпании. В ложе было полно народа, но мне все же удалось, хоть и не без усилий, извлечь оттуда нужного человека.　

Хотите выпить? — спросил он, поднимая бокал. Я покачал головой. Я уже успел переодеться в цвета Виктора Бриггса: лосины, сапожки для верховой езды и жокейский камзол.　Не стоит, — сказал я. — Мне скоро скакать.　Так чем могу быть полезен? — жизнерадостно спросил он.　Возьмите этот чек.　

Он присвистнул, разобрав цифру.　

Нам повезло.　Скажите, Элджин Яксли впервые проявляет подобную щедрость?　Нет. Несколько месяцев назад, перед тем как уехать за границу, он пожертвовал Фонду десять тысяч фунтов. Мы их, разумеется, приняли, но… Некоторые из попечителей считают, что Яксли пожертвовал такую сумму, потому что его замучила совесть. Ну… как вам объяснить… ведь он тогда только получил сто тысяч фунтов от страховой компании за пристреленных лошадей, помните? История с душком, а, как по-вашему?　Угу, — кивнул я. — В общем, так… Элджин Яксли снова едет за границу и просил меня передать вам этот чек. Примите.,　Ну что ж, — улыбнулся администратор, — если совесть вновь беспокоит мистера Яксли, почему бы нам не извлечь пользу из этого печального обстоятельства?　

Он бережно сложил чек и, спрятав его, довольно похлопал себя по карману.　

И часто вы получаете такие крупные чеки? — невинно осведомился я.　Случается. Иногда нам оставляют большие суммы по завещанию, но таких щедрых дарителей, как Элджин Яксли, — нет, не много.　А Айвор ден Релган вносил деньги в Фонд?　

Да. Тысячу фунтов в начале сезона, по-моему, в сентябре. Весьма достойный вкладчик.　

Я кивнул.　

У вас есть список вкладчиков?　Всех учесть невозможно, — рассмеялся он. — Тысячи людей регулярно вносят деньги в течение многих лет. Старики. Дети. Домохозяйки. Да кто угодно. — Он вздохнул. — У нас, наверное, никогда не будет хватать денег на все наши нужды, и мы так благодарны за малейшую помощь… да что я вам рассказываю, вы ведь и сами знаете.　Знаю. Все равно спасибо, что нашли для меня время.　Всегда к вашим услугам.　

Засим мы расстались — он растворился в праздничной толпе, а я вернулся в весовую, где взвесился вместе с седлом перед последним заездом.　

Вот я и стал таким же злодеем, как Джордж. Не отличишь. И деньги угрозами вымогаю — точь-в-точь, как он. После того, как я сам ступил на эту сомнительную стезю, шантаж уже не казался мне таким постыдным занятием.　

На площадке для выводки меня ждал Гарольд.　

Сияешь. В чем дело-то? — спросил он неодобрительно.　Ни в чем. Просто доволен жизнью.　

Я выиграл заезд. Я почти наверняка нашел Аманду. Много, очень много нового я узнал о Джордже. Правда, в дебете оставались подножки и зуботычины — ну да плевать. Все равно, неплохой сегодня выдался день.　

Этот новичок, — вернул меня к действительности Гарольд, — в прошлую субботу нам всю тренировку испортил. Я знаю, ты тут ни при чем, на нем управлялся другой жокей, но… в общем, запомни: он должен четко видеть препятствие. Так что придется тебе сразу вырваться вперед и вести соревнование так, чтобы никто не заслонял твоей лошади изгородь. До финиша ему не добежать, но трасса велика, и мне не хотелось бы, чтобы его затолкали и ослепили раньше времени. Усек?　

Я кивнул. В заезде участвовало двадцать три скакуна — количество почти максимальное для скачек подобного типа. Лошадь Гарольда неуклюже топталась на площадке для выводки и от нервного возбуждения уже успела покрыться пеной. Я знал из　

опыта, что обращаться с такими животными нужно мягко и ласково.　

«Жокеям приготовиться», — услышал я голос из репродуктора, после чего мы с лошадью довольно благополучно двинулись на старт. «Только бы мне сразу взять темп, — думал я, — если отстанем — быть беде».　

Раздался выстрел стартового пистолета, и мы рванулись вперед. Первая изгородь. Мы лидируем, как нам было велено. Все в порядке, малыш, молодец, хороший прыжок. Вторая изгородь. Мы впереди. Ничего, малыш, сойдет, держись. Третья изгородь. Мы впереди, как нам было велено. Никудышный прыжок, и сейчас я сверну себе шею. Мой скакун вместо того, чтобы выбросить ноги вперед, заплел их под брюхом — точь-в-точь такой же фокус он проделал на субботних тренировках, — и мы вместе рухнули на дерн беговой дорожки под копыта двадцати трем лошадям, мчащимся во весь опор.　

Лошади изо всех сил старались перескочить простертых на земле скакуна и всадника, но их было так много и они шли на такой скорости, что могли не задеть меня только чудом. Чудес не бывает. Я сбился со счета, сколько раз летящие в галопе копыта ударили меня по груди, спине, животу, голове… и чувствовал себя тряпичной куклой, которой играют в футбол злые мальчишки.　

Такое уже случалось и может случиться опять. Скорчившись от боли, я разглядывал ближний пучок травы и думал, что только последний идиот станет зарабатывать на жизнь таким способом.　

И едва не рассмеялся. Не в первый раз посещают меня подобные мысли. Всякий раз, когда я вот так валяюсь в грязи, у меня появляются основания считать себя идиотом.　

Подоспела «скорая помощь», ко мне протянулись десятки рук. Вроде ничего не сломал. Спасибо, осподи, за крепкие кости. Я обхватил себя руками, словно так мог утишить боль.　

Лошадь поднялась на ноги и ускакала прочь — что ей сделается… Карета «скорой помощи» довезла меня до трибун, я убедил доктора, что у меня более или менее все на месте, и, шатаясь, медленно заковылял в раздевалку, где ждал меня мой надежный гражданский костюм.　

Когда я вышел из раздевалки, большинство тренеров уже разошлись по домам, но Гарольд стоял у двери и, поджидая меня, беседовал с Беном, главным разъездным конюхом.　

Ну как ты? — грубовато спросил он.　Порядок.　Я отвезу тебя домой, — заявил он не терпящим возражений тоном. — На твоей машине поедет Бен.　

Я посмотрел на их добрые встревоженные лица, не стал спорить и, порывшись в кармане, протянул Бену ключи.　

Да, грохнулся ты сегодня — врагу не пожелаешь,　сказал Гарольд, выезжая из ворот. — Я здорово испугался за тебя.　Угу.　Когда увидел, что ты поднялся, так обрадовался.　Лошадь не пострадала?　Нет.　Чертова скотина, и откуда только у нее ноги растут.　

К Ламбурну ехали молча. Я чувствовал рядом　

дружеское плечо Гарольда. Меня знобило. Мучительно ныло тело, но это пройдет. Я быстро поправлюсь, так было и будет всегда, пока не постарею. Жаль, что душа устает раньше тела.　

Если Виктор Бриггс вдруг объявится, скажи мне,　попросил я Гарольда.　

Он искоса взглянул на меня.　

Хочешь с ним повидаться? Ты же знаешь, ни к чему хорошему это не приведет. Виктор всегда поступает, как хочет.　Мне надо знать, чего он хочет.　Почему ты не пустишь все на самотек?　Пробовал, не получается. Я должен с ним поговорить… но ты не волнуйся, я не стану лезть на рожон. Лишаться работы мне, сам понимаешь, ни к чему, и я не хочу, чтобы Виктор передал лошадей другому тренеру. Не бойся, я знаю, как себя вести. Но поговорить надо.　Что ж, валяй, — согласился Гарольд, все еще сомневаясь. — Увижу его, скажу.　

Машина затормозила у двери моего дома.　

Ты уверен, что с тобой все в порядке? — спросил Гарольд. — Выглядишь ты неважно… И упал ты — как вспомню, так вздрогну…　

Сейчас залезу в горячую ванну. Расслаблюсь. Спасибо, что подвез.　Как ты думаешь, через неделю поправишься? В следующую среду скачки в Пламптоне.　Железно, — заверил я его.　

Смеркалось. Я прошелся по комнатам, зашторил окна, включил свет, сварил себе кофе. А теперь — ванна, бутерброды, телевизор, аспирин — и спать, спать, бог даст, до утра оклемаюсь.　

Бен поставил машину на стоянку, занес мне ключи и на прощанье пожелал спокойной ночи.　

Зашла соседка, миссис Джексон, жена водителя фургона для перевозки лошадей, и сказала, что ко мне наведывался налоговый инспектор.　

Вот как?　Му да. Впустила я его в дом, только вы не ругайтесь, мистер Нор, он документы предъявил, все честь-честью. Ну, думаю, все равно глаз с тебя не спущу, ходила за ним по пятам. У него всего и забот-то было на пять минут, ничего не трогал, уж я за этим проследила, комнаты посчитал и ушел. Не сердитесь?　Вы правильно сделали, миссис Джексон.　Телефон у вас трезвонил с утра до ночи — все звонил, звонил, мне-то через стенку все слышно, когда тихо, но вы же не велели поднимать трубку. А захотите, чтобы поднимала, только скажите, я всегда готова.　Ну, спасибо, миссис Джексон, — сказал я. — Я вас предупрежу, если мне понадобится помощь.　

Миссис Джексон довольно кивнула и удалилась восвояси. Она охотно усыновила бы меня, дай я ей волю. Я подозревал, что она страшно обрадовалась налоговому инспектору и охотно впустила его: ей было любопытно взглянуть, как я живу. В общем, она неплохая соседка — дружелюбная, шумная, всюду сует свой нос и все замечает; всегда передаст посылку, охотно посплетничает и любит давать советы. Как-то раз ее мальчишки, играя в футбол, разбили мне окно.　

Я позвонил Джереми Фоуку, но не застал его дома. На другом конце провода вежливо осведомились, что ему передать, и я попросил сказать, что объект наших поисков найден.　

Едва я положил трубку, как телефон зазвонил нова. Пришлось ответить, и я услышал запыхавшийся детский голос:　

Я знаю, где конюшня. Скажите, я первый?　

Мне, к сожалению, пришлось его огорчить. В　

течение последующих двух часов я был вынужден разочаровывать подобным образом еще с десяток детей. Некоторые из них не желали сдаваться сразу и переспрашивали, верно ли мне назвали место -^! Конюшня Фермы Зефир? Другие пытались выяснить, знаю ли я, что конюшня уже много лет принадлежит сектантам. Я начал расспрашивать, каким же образом Братству удалось приобрести конюшню, и тут мне случайно повезло: к телефону подошел папаша,　

который взялся объяснить, как было дело.　

Мы очень дружили с владельцами школы верховой езды, — сказал он. — Они собирались переезжать в Девон и начали искать покупателя. В один прекрасный день явились эти фанатики, помахали у него перед носом тугими кошельками и купили конюшню, не торгуясь.　

Но как им стало известно, что конюшня продается? Ваши друзья дали объявление?　

Нет, объявления они не давали. — Он замолчал, припоминая. — Ах, да, там была одна девчушка, хорошенькая такая, как ее звали-то — Мэнди, Сэнди, что-то в этом роде, не помню. Так вот, эта Мэнди очень любила кататься на пони. Она неделями жила у моих друзей, я часто ее там видел. Говорили, вроде, у нее мать при смерти, а сектанты о ней заботятся. Вот от матери они и узнали, что конюшня продается. Секта тогда занимала полуразвалившийся дом и подыскивала себе что-нибудь получше.　Вы, конечно, не помните имени матери?　К сожалению, нет. Я, собственно, и тогда толком не знал, как ее зовут, а уж теперь — где там. Столько лет прошло…　Большое спасибо за помощь, — поблагодарил я его. — Я вашему Питеру пошлю десять фунтов, хоть он и не первый мне позвонил.　Ну что ж, — рассмеялся отец. — Он будет очень I рад.　

Я взял у него адрес и записал имя прежних' владельцев конюшни, но отец Питера сказал, что они уже много лет не переписываются и он не знает, где они сейчас живут. Ничего, если понадобится, Джереми их разыщет.　

Я принял ванну и, поужинав, выдернул телефон из розетки и перенес в гостиную, где он надрывался еще битый час и мешал мне смотреть телевизор. Да благословит вас бог, дорогие дети. Интересно, сколько вас #ще: тысяча, две, миллион? Ни один из моих маленьких мучителей не знал, что там, за тяжелыми бревнами мбора. Только мамы и папы могли похвастать, что в детстве брали уроки верховой езды на конюшне.　

К девяти часам мне порядком надоело отвечать на вонки. Я устал. Хотя я долго отмокал в горячей ванне, разбитое тело вновь наливалось болью, ныл каждый мускул, и лучшее, что я мог сейчас сделать, улечься г. кровать. Скоро мне станет совсем паршиво, и раньше, чем через сутки, вряд ли полегчает, уж я-то знаю. Надо поскорее принять горизонтальное положение — может, когда начнет ломать по-настоящему, я уже буду спать. Я выключил телефон и в пижаме спустился в ванную почистить зубы. Раздался звонок в дверь.　

Чертыхаясь, я пошел посмотреть, кого это принесло на ночь глядя.　

Открыл.　

На пороге с пистолетом в руках стоял Айвор ден Релган.　

Я смотрел на пистолет, не веря своим глазам.　

Назад, — сказал ден Релган. — Руки…　

Сказать по правде, я здорово испугался. Я понял:　

Айвор ден Релган пришел меня убить. Кровь ударила мне в голову, застучала в висках, перед глазами поплыли кровавые круги, я перестал чувствовать свое тело, ощутив неожиданную легкость и пустоту. Во второй раз за сегодняшний день я смотрел в глаза ненависти, правда, в сравнении с Айвором I ден Рейганом, Элджин Яксли мог показаться безобидным брюзгой.　

Черным стволом пистолета Айвор ден Релган показал, куда мне следует отойти, и я на непослушных ногах отступил на несколько шагов.　

Он переступил порог и захлопнул за собой дверь.　

Ну а теперь, — сказал он, — ты мне заплатишь а все.　

«Будь осторожнее», — предупреждал Джереми.　

Я забыл об осторожности.　

Джордж Мгллейс был негодяй, — сказал ден Релган, — но ты… ты хуже.)　

Я не ожидал, что смогу произнести хоть слово, и когда мне это все же удалось, сим не узнал свой голос.　

Так это вы, — хрипло, с трудом выдавил я, — это вы сожгли дом Джорджа?　

Глаза Айвора ден Релгана зловеще вспыхнули. Беседа с лордом Уайтом, нисколько не сбила с него гонор, напротив, неприятности, казалось, усугубили его самовлюбленность, лицо приняло еще более надменное выражение, как будто вера в собственную значимость — единственное, что осталось ему в этой жизни. Что ему мои вопросы — ведь он наверняка считает меня уже покойником.　

Да, это я, — ответил он, нимало не смущаясь. — Взломал замок, обшарил каждый угол, унес все, что мог, и сжег. А ты, сука, то, что я искал, преспокойно хранил у себя…　

Я вышиб у него почву из-под ног. Лишил власти. Попросту раздел донага, да так и оставил голеньким, как на балконе в Сен-Тропе.　

Джордж угрожал ден Релгану обнародовать фотографии, если тот будет рваться в «Жокей-клуб». Я использовал те же фотографии, чтобы ден Релгана из клуба вышвырнули.　

Если прежде он еще имел какой-то вес в конноспортивных кругах, теперь он потерял все. Раньше ден Р'елган все-таки считался фигурой среди жокеев, конюхов, тренеров, распорядителей. Теперь каждый, кому не лень, мог посмеяться над ним. Одно дело, когда тебя просто не принимают в «Жокей-клуб». Совсем другое — когда тебя приняли, а потом дали под зад коленом.　

Джордж не показывал фотографий никому, кроме самого ден Релгана. Я показал.　

Давай сюда, — сказал Айвор ден Релган, и пистолет в его руке качнулся в нужном направлении. — Сюда, живее.　

«Автомат», — подумал я. Идиот, какое это имеет значение?　

Соседи услышат выстрел, — сказал я безнадежно.　

В ответ на мои слова он лишь ухмыльнулся. Под　

дулом пистолета я медленно отступал в глубь квартиры. Мы поравнялись с лабораторией. Попро　

бовать укрыться там? Не годится. Дверь, хоть и тяжелая, не запирается. Живым мне оттуда не выйти. Я прошел мимо.　

— Все. Стоять, — приказал Айвор ден Релган.　

«Надо бежать, — лихорадочно застучало в мозгу. — Бежать. Хотя бы попытаться». — Я уже собирался сделать рывок к задней двери, как вдруг услышал оглушительный треск.　

Я было подумал, что ден Релган промахнулся и пуля разбила стекло, но уже через секунду понял, что он не стрелял вовсе. Это взломали дверь на кухню.　

Сзади в дом входили люди, их было двое, двое дюжих молодых парней в натянутых на лицо эластичных чулках. Широким шагом, толкаясь на ходу, они приближались ко мне, им было тесно на маленькой кухне и не терпелось поскорее начать ломать, крушить, убивать.　

Я пытался сопротивляться. Пытался.　

Господи боже мой, ну сколько можно? Ведь это уже третий раз за сегодняшний день. Если бы я умел им объяснить, что на мне и так нет живого места, меня уже дважды сегодня били, с меня хватит, больше не надо, ребята, не надо, это уже в третий раз, в третий… Если бы я умел им объяснить… да что толку. Они бы, наверное, только обрадовались. И продолжали лупить по самым больным местам.　

Потом я и вовсе перестал думать. Я ослеп, онемел, с трудом дышал. От грубых перчаток моих мучителей попалась кожа, а удары по лицу вышибли из меня последние мозги. Я упал — и тогда меня начали бить ногами — по груди, ногам, спине, животу, голове. Я потерял сознание.　

Когда я очнулся, кругом было тихо. Я лежал на белом кафельном полу, вокруг щеки растекалась лужа крови. Чья это кровь? И снова потерял сознание. Это моя кровь, сообразил я, очнувшись. Попробовал открыть глаза. Не смог, веки не поднимались. Ладно. Жив и слава богу! И опять погрузился в забытье.　

Айвор ден Релган не стрелял в меня. Или стрелял? Надо проверить. Я попытался сдвинуться с места. Идиот…　

Едва я попробовал шевельнуться, как у меня начались спазмы и чудовищная боль скрутила тело. Не думал, что будет так худо. Вывихи, переломы,　

разрывы — чего только я не навидался, но никогда прежде не мучился такой нечеловеческой мукой. Видно, слишком много тканей повреждено внутри, слишком много разорвано кровеносных сосудов, и нервные волокна посылают мозгу приказ: лежать, не двигаться. Опасно.　

Господи, взмолился я, ну сделай так, чтобы боль прошла, я больше не могу, господи. Помоги мне, господи, я больше не сдвинусь с места, буду лежать здесь, сколько надо, только помоги мне, я больше не могу.　

Но боль отпустила не скоро. Наконец, спазмы прошли. Обессиленный, изнемогший, я лежал на ступенях грудой расплющенных мышц, и только и мог, что молиться, чтобы приступ не повторился.　

В голову лезли такие мысли, что лучше бы мне вообще ни о чем не думать. Я вспоминал случаи, когда люди умирали от разрыва внутренних органов: печени, почек, селезенки. А я? Что же　

у меня разорвано, если малейшее движение вызывало такую жуткую реакцию? А еще я думал, что вот сейчас вернется ден Релган, чтобы прикончить меня.　

В ушах звучал его голос:　

— Ты заплатишь за все… заплатишь…　

Ранами, кровоподтеками, чудовищной болью. Страхом, что еще немного, и я умру. Умру от внутреннего кровотечения, как умирают избитые до смерти.　

Прошла вечность.　

Если бы хоть один из жизненно важных органов — печень, почки или селезенка — был поврежден и кровоточил, это бы уже проявилось в учащенном пульсе, прерывистом дыхании, жажде, усиленном потоотделении. Но я не замечал таких симптомов.　

Время шло, мне не становилось хуже, и я слегка приободрился. Может, если тихо, осторожно попробовать пошевелиться, ничего и не произойдет.　

Но я напрасно надеялся. Меня снова скрючило от боли, и приступ оказался ничуть не слабее предыдущего.　

Мозг всего лишь послал телу сигнал — вперед, но этого было достаточно, чтобы перекорежило каждый мускул. Должно быть, тело включило лучшие меха　

низмы самозащиты, но терпеть эту муку было свыше моих сил.　

Боль долго, слишком долго не отпускала и утихала медленно, постепенно, как бы предупреждая, что может вернуться в любую минуту. Больше не буду, пообещал я. Только, пожалуйста, не надо так со мной. Не надо.　

В доме горел свет, но отопление было выключено, и я ужасно замерз, просто окоченел. Ну что ж, может, оно и к лучшему. Холод остановит кровотечение из внутренних органов, склеит стенки порванных сосудов, и красная жидкость перестанет течь, куда не следует. А там, бог даст, и полегчает.　

Не помню, сколько времени я пролежал в ожидании облегчения. Тело горело и ныло, но я был жив. Мало того, во мне нарастала уверенность, что я выживу, что мне повезло. Если эти сволочи не отбили мне внутренности — выкарабкаюсь. Не привыкать.　

Сколько сейчас времени? Я не мог посмотреть на часы. Попробую поднять руку. Одну только руку. Может, удастся, если буду осторожен.　

Но это оказалось не так-то просто. Правда, на сей раз приступа не последовало, но рука не повиновалась приказу, лишь слабо дернулась и все. Не работает. Видно, все сухожилия порваны.　

Выждав некоторое время, я попробовал снова. И перестарался. Болевые спазмы повторились, меня скрючило так, что не вздохнуть, зажало в тиски; сильно кололо в области желудка, а в мышцах рук почти ничего не ощущалось, но остальные части тела болели зверски, мучительно, и приступ длился так долго, что я испугался.　

Я пролежал на полу всю ночь. Наступило утро, а я все лежал. Лужа крови под моей головой стала вязкой и постепенно высохла. Лицо распухло, как набитая песком подушка. Рассеченные в нескольких местах губы воспалились и болели; языком я нащупал неровные края сломанных зубов. Машинально попытался приподняться. Никаких спазмов.　

Я лежал в дальнем углу прихожей, головой почти касаясь нижних ступенек лестницы. Жаль, что спальня на втором этаже. И телефон там же. Я бы мог　

позвать на помощь, если бы мне удалось подняться по лестнице наверх.　

Осторожно, все еще опасаясь, что приступ повторится, я попробовал сесть, но не смог пошевелить ни рукой, ни ногой. Страшная слабость разлилась по телу, дрожал каждый мускул. Полулежа, мне все же удалось продвинуться по полу на несколько дюймов и доползти до ступеней. И снова одуряющая слабость, и снова я лежу — голова и плечи на ступенях, бедра и ноги на полу — и боль, возвращается боль.　

Господи, ну сколько можно так мучиться?　

За час мне удалось подняться на три ступеньки. Спазмы. Опять спазмы. Ну все. Дальше не поползу. На ступеньках куда удобнее, чем на полу, нужно только лежать и не дергаться.　

И я перестал дергаться. Благодарность за то, что больше не болит, затопила усталое тело, и я лежал и не дергался целую вечность.　

В дверь позвонили.　

Кто там? Я никого не желаю видеть. Мне уже не нужна помощь, оставьте меня в покое. Покой вылечит меня, дайте срок. Кто бы ни пришел, я не сдвинусь с места.　

Звонок повторился. Кто бы ты ни был, уходи, мне лучше полежать одному.　

Звонки прекратились, и я было подумал, что посетитель угадал мое желание, но тут услышал шаги: некто проник в дом через взломанную заднюю дверь — ее можно было открыть пальцем — и теперь приближался ко мне, стуча каблуками по коридору.　

Только не Ден Релган. Господи, только не ден Релган!　

Это был Джереми Фоук.　

Эй, Филип, где ты, Филип? — кричал он, заглядывая во все двери. И остановился как вкопанный, едва зашел в холл. Он был потрясен.　Господи Иисусе, — пробормотал он, увидев меня.　Привет, — ответил я.　Филип, — он склонился надо мной. — Что у тебя с лицом?　Порядок.　Помочь?　Отдыхай. Посиди со мной. Садись вот сюда, на ступеньки. — Язык распух и плохо слушался, болели　

губы. «Как у Мари, — подумал 9. — Совсем как у Мари».　

Но что случилось? Ты что, на скачках разбился?　

Джереми присел на ступеньки подле меня, неуклюже подобрав под себя ноги.　

И кровь… ты весь в крови… лицо и волосы… весь.　Пустяки, — сказал я. — Она давно высохла.　Ты меня видишь? — спросил Джереми. — Глаза у тебя… — тут он запнулся, решив не огорчать меня еще больше.　Вижу. Одним глазом, — утешил я его. — Мне этого вполне достаточно.　

Он, разумеется, захотел оттащить меня в ванную, смыть кровь и вообще привести в божеский вид, но я не желал двигаться с места. Спорить с Джереми у меня не было сил, и, видя, что он настроен решительно, я рассказал ему о приступах, чем поверг в еще больший ужас.　

Я схожу за доктором.　Уймись. Со мной все в порядке, — сказал я. — Говори, если хочешь, но, умоляю тебя, — ничего не делай.　Ну ладно, — сдался Джереми. — Может, тебе чаю принести? Или еще чего-нибудь?　Пойди на кухню, там в буфете есть бутылка шампанского. Принеси, пожалуйста.　

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего. Откуда ему знать, что для меня шампанское — лучшее средство от всех болезней. Я услышал, как хлопнула пробка, и через минуту в холле появился Джереми с двумя бокалами в руках. Он поставил мой бокал на ступеньки так, чтобы я мог дотянуться до него левой рукой.,　

«Ну вот, — подумал я. — Заодно и проверю. Должны же эти приступы когда-нибудь прекратиться». Я с трудом приподнял руку и сжал пальцами толстую ножку, после чего попытался поднести бокал ко рту; мне удалось сделать три больших глотка — и снова пронзило болью, скрючило, парализовало.　

На сей раз испугался Джереми. Я видел, как дрожат его руки, когда он подхватывал на лету бокал, который я выронил.　

Подожди, — процедил я сквозь зубы.　

Приступ был короче и легче предыдущих. Должно быть, начинаю выздоравливать.　

Страшно подумать, сколько энергии порой приходится тратить, чтобы всего лишь убедить доброжелателей оставить тебя в покое. Особенно тяжко иметь дело с друзьями. Видит бог, я был благодарен Джереми за то, что он сейчас со мной, лишь бы он поменьше суетился и хоть ненадолго притих.　

И снова раздался звонок в дверь. Я не успел предупредить Джереми, что никого не жду, — он уже пошел открывать. Сердце у меня упало. Что-то слишком много посетителей. Не к добру.　

Вошла Клэр. Ну да, я же сам приглашал ее.　

Присев подле меня на корточки, она внимательно посмотрела на мое расцвеченное лицо и сказала:　

Нет, ты не упал. Тебя избили, верно?　Выпей шампанского, — посоветовал я.　

Она встала и пошла на кухню за стаканом. Я слышал, как она заступается за меня перед Джереми:　

Хочет лежать на ступеньках — пусть лежит. Ему лучше знать, что делать в таких случаях.　

Господи, впервые встречаю девушку, которая хоть что-то понимает. Уму непостижимо.　

Клэр и Джереми сели на кухне и, представившись, начали пить мое шампанское. Между тем мне полегчало. Я попробовал вытянуться на ступеньках — никаких спазмов. Выпил шампанское. Тело гудело, но я уже не чувствовал себя таким больным. Еще немного, и смогу сесть.　

Позвонили в дверь. Прямо эпидемия какая-то.　

Клэр пошла открывать. Я был уверен — кто бы ни пришел, она отправит его обратно. Но, видно, ничего не вышло — новую посетительницу было невозможно задержать на пороге. Не слушая возражений Клэр, она буквально ворвалась в дом, и я услышал быстрый приближающийся стук каблучков.　

Мне нужно видеть его, — сказала она порывисто. — Я должна убедиться, что он жив.　

Взгляд красивых глаз заметался по холлу: она искала меня, а увидев, замерла, потрясенная. Каждая черточка прекрасного лица исказилась смятением и ужасом. Я мог бы узнать ее с закрытыми глазами: довольно было услышать этот голос.　

Передо мной стояла Дана ден Релган.　

Господи, что с вами сделали, — прошептала Дана.　

Я жив, — ответил я, с трудом ворочая　

языком.　

т Айвор сказал мне, что будет… честная драка.　

Наверное, потом передумал. И пришел не один.　Боже, какой идиот… он не понимает… если　

бы они убили вас… чем бы это для него кончилось. Он сказал, что их никто не видел, так что не стоит волноваться.　

Вы хотите сказать, что знаете, кто это сделал?　строго спросила Клэр.　

Дана бросила на нее умоляющий взгляд.　

Не могли бы вы ненадолго оставить нас? Мне　

надо поговорить с ним. Наедине.　

Но… — Клэр запнулась и обратилась ко мне: — Филип?　Можно, — кивнул я.　Мы будем на кухне, — сказала Клэр. — Если что　крикни.　

Подождав, пока Клэр ушла, Дана примостилась на ступеньках — полусидя-полулежа, голова к голове. Наблюдая за ней сквозь неплотно прикрытые веки, я заметил, что она смертельно напугана, но не мог понять, что ее так взволновало. Боится за мою жизнь? Но она, наверное, уже поняла, что я вне опасности. Хочет, чтобы я держал язык за зубами? Но ведь одно ее присутствие здесь, сейчас, выдает ее с головой. Золотистая, пушистая головка склонилась надо мной, почти касаясь лица. Даже разбитым носом я почувствовал запах ее духов. Мягкий голос… по выговору не поймешь, откуда она… и в глазах — мольба.　

Не знаю, смею ли я просить, — начала она прерывистым шепотом.　

Даже в несчастье эта девушка была необычайно привлекательна. Я и прежде признавал, что она хороша, но попадать под влияние ее чар не случалось. Мимолетные дежурные улыбки, кото-　

рыси она меня походя дарила, не позволяли почувствовать истинную силу ее обаяния; теперь же, когда именно на меня были направлены мощные флюиды, я поймал себя на мысли, что готов сделать для нее все.　

Чем я могу вам помочь? — спросил я.　Пожалуйста, верните мне то, что я написала для Джорджа Миллейса, — настойчиво попросила Дана.　

Я ничего не ответил, лишь прикрыл уцелевший глаз. Дана превратно истолковала мое молчание и вновь страстно, умоляюще зашептала:　

Я понимаю, вы, наверное, думаете сейчас, да как она смеет обращаться ко мне с просьбой, пусть даже самой незначительной, как смеет надеяться на снисходительность… на милосердие, когда Айвор такое сделал.　

В ее голосе слышались стыд и отчаяние, негодование и мольба. Просить о чем-то человека, которого ее отец… любовник… едва не отправил на тот свет, — задача не из легких, но у Даны хорошо получалось.　

Верните мне ее, верните, умоляю вас…　Айвор ваш отец?　Нет.　Тогда кем же он вам приходится?　У нас была… связь…　

Ну, уж мне-то могла и прямо сказать, подумал я не без ехидства.　

Пожалуйста, верните мне пачку сигарет, — вновь попросила она.　

Что-что? Я совершенно не понимал, о чем она.　

Не сочтите за труд рассказать о своей связи с Айвором ден Релганом… а также с лордом Уайтом, — сказал я, изо всех сил напрягая одеревеневший язык, чтобы речь звучала внятно.　А если я расскажу… Вы отдадите мне? Для меня это так важно, а вам ничего не стоит, отдайте, прошу вас…　

Должно быть, мое молчание внушило ей надежду, и она пустилась в объяснения, поспешные, сбивчивые; просила о снисхождении, но была не слишком строга к себе. Из потока обрушившихся на меня бессвязных слов я должен был' понять, что Дана — всего лишь　

маленькая слабая женщина, что ее принудили, воспользовавшись ею, как орудием, сама же она ни в чем не повинна.　

Я искоса наблюдал за ней, приоткрыв единственный зрячий глаз.　

Мы с Айвором знакомы около двух лет… мы не были женаты, никогда не жили под одной крышей, просто…　

«Просто занимались любовью», — холодно подумал　

я.　

Я актриса. — Она выдержала небольшую паузу, ожидая, должно быть, что я стану возражать, но что я мог сказать? Попросить ее предъявить документы? Нет сил. Оставалось лишь снять шляпу перед ее профессиональным мастерством.　Однажды, — продолжала она, — это случилось прошлым летом, Айвор явился ко мне возбужденный и довольный, его прямо распирало от гордости, сказал, что ему в голову пришла отличная мысль, и если я помогу ему, он… ну, словом, он меня не обидит… то есть, вы понимаете, он хотел сказать…　

Можно было не продолжать. Не обидит… Ясно, что он предлагал ей крупную взятку.　

Айвор сказал, что один его знакомый явно ищет любовного приключения. Прежде Айвор никогда не брал меня на скачки, а тут говорит, пойдем, я скажу, что ты моя дочка, посмотрим, клюнет он на тебя или нет. А еще сказал, что его приятеля считают холодным, как лед, то-то　

будет хохма, когда он в меня влюбится. Да, так и сказал… Он, говорит, только и ждет, чтобы его кто-нибудь подцепил — по всему виднб: на　

молоденьких девушек заглядывается, ручки им　

пожимает, треплет по щечке, ну, в общем, вы понимаете, что я имею в виду.　

Неужели хорошенькие девушки считают в порядке вещей, когда мужчина средних лет ищет сексуальных удовольствий и пожимает им ручки?　

И вы согласились, — сказал я.　

Она кивнула.　

Он был такой славный, Джон Уайт… он　

понравился мне, понимаете… Я просто улыбалась ему… Мне было приятно, совсем не трудно, а он…　

Айвор оказался прав: он искал женщину, тут я и подвернулась.　

Тут ты и подвернулась, хорошенькая и не слишком строгая. Бедный лорд Уайт, его поймали, потому что он сам этого хотел, одураченный своим дурацким возрастом, ностальгией по юности.　

Я понимала, что Айвор использует Джона в своих целях, но не видела в этом ничего плохого. Почему бы и нет? Все шло хорошо, пока мы с Айвором не поехали на неделю в Сен-Тропе.　

Красивое лицо затуманилось от неприятного воспоминания. Теперь его черты исказились гневом.　

И эта сволочь Джордж Миллейс написал Айвору, чтобы я оставила лорда Уайта в покое, а то он покажет ему наши фотографии… Господи, как же я его ненавидела… но вы ведь отдадите мне… пожалуйста, умоляю вас, отдайте… если кто-нибудь узнает — я погибла… Верните мне, я вам заплачу, только верните…　

Пора выкладывать карты на стол, подумал я.　

Что же я должен вам вернуть? — спросил я.　Как что? Пачку сигарет, разумеется. Там еще написано…　Ах, да. Но почему вам пришлось писать на пачке сигарет?　Джордж потребовал список, ну а я, конечно, ни за что не хотела давать, тогда он сказал, на, напиши красным фломастером на целлофане — никто не принимает такие вещи всерьез, и ты потом всегда сможешь отказаться… я согласилась и… — Внезапно она прервала свою исповедь. Видно, в душе у нее шевельнулось подозрение. — Она ведь у вас, эта пачка? Вам Джордж Миллейс передал ее вместе с фотографиями… да?　А что за список вы ему написали? — спросил я.　О, господи, — в ужасе выдохнула она. — Я тут перед ним распинаюсь, а у него и нет ничего! — Она резко встала. Гневное лицо стало почти некрасивым. — Дерьмо собачье! Жалко, что Айвор не прикончил тебя, подонок. Уж сделал бы тебя так, чтобы ты никогда не встал. Надеюсь, тебе как следует врезали.　

Не напрасно надеешься, детка. И вправду, как следует, подумал я, не чувствуя, как ни странно, ни малейшей злобы на Айвора ден Релгана. Я погубил　

его жизнь, он пытался изувечить меня, но, в общем, я вышел из этой схватки с меньшими потерями. Конечно, мне здорово досталось, но это пройдет.　

Скажите Айвору спасибо, — промямлил я.　

Но она была слишком взбешена и раздосадована тем, что выдала себя, чтобы как следует оценить мой юмор. Оставляя за собой аромат духов, она прошумела шелками через холл и пулей вылетела из дома, на прощанье хлопнув дверью. Воздух еще долго дрожал от ее мощных флюидов женственности. Слава богу, таких, как Дана, немного, а то и спятить недолго.　

Из кухни вышли Джереми и Клэр.　

Чего она от тебя хотела? — спросила Клэр.　Неважно… У меня этого все равно нет.　

Они принялись расспрашивать, в чем дело, но я попросил подождать до завтра, завтра я все равно расскажу, а сегодня…　

Они послушались.　

Присев рядом со мной на ступеньки, Клэр погладила мою ладонь.　

Ну, как ты? Очень худо? — спросила она.　

Я и вправду чувствовал себя неважно, но, не желая в этом признаваться, спросил:　

Который час?　Без двадцати четыре, — ответила Клэр, взглянув на часы. — Тебе надо поесть, принести чего-нибудь?　Не надо.　

Они разогрели суп и съели его с хлебом — не густо, но жить можно. В голову лезли дурацкие мысли. Я думал о том, что впервые провожу время, лежа на ступеньках и вдыхая паркетную пыль. Раздавленный тяжелой, мучительной болью, я чувствовал, как ноет каждый мускул, каждая косточка. Но ничего, приступы больше не повторились, и я знал, что вскоре ко мне вернется способность двигаться. С каждой минутой все больше хотелось встать и пойти в ванную — видно, действительно я приходил в норму. В конце концов желание принять душ стало настолько непреодолимым, что я отважился сесть.　

Медленно, осторожно продвинулся на ступеньках и прислонился спиной к стене.　

Что ж, не так все плохо, никаких спазмов.　

Мускулы явно восстанавливали свои функции и начали постепенно набирать прежнюю силу. Надо　

попробовать встать. Если постараюсь, должно получиться.　

Из кухни вышли Джереми и Клэр, и я без ложной гордости оперся на их протянутые руки и поднялся на ноги. Стою. Дрожат колени, но я стою!　

Ну а теперь куда прикажете? — осведомилась Клэр.　Пи-пи.　

Они дружно рассмеялись. Джереми взял меня под руку, чтобы помочь дойти до туалета, а Клэр пошла на кухню за тряпкой: Джереми попросил ее вытереть засохшую кровь на полу.　

Не надо, Клэр…　Иди своей дорогой, это мое дело, — ответила она.　

В ванной, ухватившись за вешалку для полотенец, чтобы не упасть, я заглянул в зеркало над раковиной. Распухшее, бесформенное, чужое лицо, все в ссадинах и бурых кровоподтеках. На лбу, щеках, в волосах запеклась кровь, один глаз совсем заплыл, другой стал узким, как у китайца. Лиловые губы рассечены в нескольких местах. Два передних зуба выбиты.　

Мочеиспускание было мучительным и отозвалось острой болью в брюшной полости: должно быть, поврежден тонкий кишечник. Но крови в моче не было, и я с облегчением подумал, что ноги, человеческие и конские, которые с такой силой били меня по всем местам, слава богу, ни разу не попали по почкам. Мне повезло. Исключительно повезло. Можно сказать, в рубашке родился.　

Я напустил в раковину немного теплой воды и начал смывать запекшуюся кровь, но облегчения не почувствовал да и краше не стал. На отмытых участках обнаружились новые ссадины, только и всего. Я осторожно промокнул лицо салфеткой. Остальное оставил как есть.　

И тут я услышал грохот, словно в дальней комнате упало на пол что-то тяжелое.　

Резко распахнув дверь, я столкнулся с Клэр. Привлеченная шумом, она спешила ко мне из кухни.　

Это ты упал? — спросила она встревоженно. — Ты не ушибся?　Нет, это не я. Наверное, Джереми.　

Мы не спеша прошли в переднюю часть дома,　

чтобы посмотреть, что он уронил… и увидели Джереми, ничком лежащего на пороге темной комнаты. Ведро воды, которое он нес, опрокинулось, и вокруг разлилась большая лужа… и запах… сильно пахло тухлыми яйцами. Я знал этот запах…　

В чем дело? — начала было Клэр…　

Боже милостивый, подумал я, на сей раз не всуе помянув божье имя. Обхватив Клэр за талию, я потащил ее к входной двери и, распахнув дверь настежь, вытолкнул Клэр на улицу.　

Оставайся здесь, — приказал я. — Не вздумай заходить в дом. Это газ.　

А сам, набрав полные легкие морозного воздуха, вернулся в дом, чувствуя слабость во всем теле… и отчаяние. Я склонился над Джереми и, взяв его за запястья, потащил — из темной комнаты, по белому кафелю, в холл, я тащил его, а некрепкие ноги и руки предательски дрожали. Коридор позади. Я больше не могу. Легкие разрываются. Мне нужен воздух. Но не этот. Только не этот.　

Презрев запрет, мне на помощь пришла Клэр, и мы вместе выволокли на улицу безжизненное тело Джереми. Я захлопнул за собой дверь и, жадно глотая ртом воздух, упал на колени на холодную землю. Внутренности выворачивало от позывов к рвоте.　

А Клэр в это время барабанила в чью-то дверь и вскоре вернулась с директором школы, который жил в соседнем доме.　

Сделайте ему искусственное дыхание, — попросил я.　Рот в рот?　

Я кивнул.　

Директор присел на корточки рядом с Джереми и, перевернув его на спину, начал без дальнейших расспросов приводить парня в чувство.　

Клэр исчезла, но через минуту появилась снова.　

Я вызвала «скорую помощь». Они спрашивают, что это за газ. Сказали, что в Ламбурне нет газа, и им важно знать, что привезти.　Скажи им, что это сероводород, — прохрипел я, чувствуя свинцовую тяжесть в груди. Я едва дышал. — Скажи, это смертельный яд. Пусть поторопятся.　

В ужасе Клэр бросилась назад в дом директора школы, а я, не вставая с колен, прислонился слабым　

телом к стене собственного дома и зашелся в кашле. Мне становилось все хуже. Не от побоев. От газа.　

Джереми не приходил в сознание. Боже милостивый, не дай ему умереть. Это мне, а не Джереми предназначался газ в темной комнате. Все время, пока я лежал на ступеньках, газ дожидался меня. Меня, а не Джереми.　

Джереми, не умирай. Это моя вина, Джереми. Я должен был сжечь содержимое ящика Джорджа Мил- лейса, сжечь, а не использовать. Как я мог так рисковать жизнью… своей и твоей? Прости меня, Джереми.　

Вскоре вокруг дома собралась толпа испуганных, заспанных соседей. Директор школы продолжал делать свое дело, хотя по выражению его глаз я заметил, что попытки привести Джереми в чувство он считает бессмысленными.　

Не умирай!　

Клэр пыталась нащупать пульс Джереми. Лицо ее было серым.　

Ну как? — спросил я.　Очень слабо. Но прощупывается.　

Не умирай.　

Директор школы, немного переведя дух, неутомимо продолжал делать Джереми искусственное дыхание. Я чувствовал, как ребра стягивает железными обручами и все теснее сжимает легкие. А ведь я всего лишь пару раз вдохнул воздух, насыщенный газом. Джереми достался чистый газ. Клэр…　

Как ты себя чувствуешь? — спросил я ее.　Ужасно. Задыхаюсь, — ответила она.　

Толпа вокруг дома все разрасталась. Приехали «скорая помощь» и полицейская машина, откуда-то появились Гарольд и спортивный врач, а за ними нагрянула добрая половина Ламбурна.　

Директор школы передал Джереми в руки профессионалов, и теперь уже фельдшер вдувал в легкие Джереми воздух, но тщетно. Он по-прежнему не подавал признаков жизни, пока его осматривал врач, и даже не пошевелился, когда его положили на носилки и погрузили в машину.　

Пульс прощупывался. Слабо, но прощупывался. Вот все, что я смог добиться от врача, прежде чем за Джереми захлопнулась дверь машины и «скорая помощь» увезла его в Суиндон.　

Господи, господи, не дай ему умереть, молился я. Это моя вина.　

Джереми, не умирай.　

Подъехала пожарная машина, из нее выпрыгнули люди в противогазах с измерительными приборами в руках. Через заднюю дверь они зашли в дом и через некоторое время вышли на улицу с парадного входа. Прислушиваясь к их беседе с полицейскими, я понял, что расследование начнут не раньше, чем воздух в доме освободится от токсических элементов.　

Что это за газ? — спросил инспектор полиции.　Сероводород.　Смертельный?　Да. Парализует органы дыхания. Не заходите в дом, пока мы все не очистим. Там находится источник, продолжающий генерировать газ.　Что у вас с лицом? — обратился ко мне инспектор.　Упал с лошади.　

Мой ответ не вызвал ни малейших подозрений. Жокей, расквасивший лицо во время скачек, в Ламбурне явление обычное. Огромная толпа двинулась к дому Гарольда. Все смешалось.　

Клэр дважды звонила в больницу справиться о здоровье Джереми.　

Он в реанимации, — сказала она. — Хотят получить сведения о его ближайших родственниках.　Он живет с родителями в Сент-Олбансе, — сказал я в отчаянии. — Адрес у меня в доме, а там газ.　

Порывшись в справочниках, Гарольд нашел координаты отца Джереми.　

Не умирай. Ну, пожалуйста, постарайся выжить.　

Всюду шныряли полицейские. Пришел инспектор и снял показания с меня и Клэр. Мы рассказали, ему, что и как случилось.　

Нет, я не знаю, как сероводород попал ко мне в фотолабораторию. Джереми вдохнул его чисто случайно — газ предназначался для меня. Кто мог желать моей смерти? Понятия не имею.　

Инспектор сказал, что не верит мне. В моем собственном доме мне расставили смертельную ловушку, а я не знаю, кто бы это мог сделать! Так не бывает. Я покачал головой. Говорить было все еще трудно. Если Джереми умрет, я им все расскажу. Если выживет — нет.　

Как мне удалось так быстро распознать газ? Клэр сказала, что я отреагировал мгновенно. Почему?　

Я узнал его по запаху. Есть такое вещество — сульфид натрия, его раньше использовали в фотостудиях, а теперь почти всюду отказались… из-за запаха. Я им никогда не пользовался. У меня его не было. Это… не мой.　Сульфид натрия — газ? — спросил он, озадаченный.　

Нет. Это кристаллическое вещество, очень ядовитое. Их обычно продают в небольших серо-коричневых коробках, я видел в магазине «Кодак»… Называется Т-7 А, вроде так…　

Но вы сразу определили, что это газ.　Из-за Джереми. Я увидел, что он умирает… И потом я сам его вдохнул, и мне сразу стало плохо. Из сульфида натрия можно получить газ… Ну, в общем, газ есть газ, и все тут, не могу объяснить как, но я его сразу узнал.　А как получить сероводород из кристаллов сульфида натрия?　Не знаю.　

Он продолжал настаивать на ответе, но я и вправду не знал.　

Ну, а теперь, сэр, поговорим о вас лично. О вашем лице, например. Или о состоянии вашего здоровья — вы же еле на ногах держитесь. Вы уверены, что все это — следствие падения на скачках? Потому что мне кажется, что вас просто били, да еще как. Я таких в свое время навидался.　Я упал с лошади, — повторил я.　

Гарольд встревоженно наблюдал за нашей беседой, но когда инспектор обратился к нему, не колеблясь, ответил:　

Вы бы видели, как он упал, инспектор. Я со счету сбился, сколько раз его ударили копытом. Если вам нужны свидетели… это произошло на глазах у шести тысяч человек.　

Инспектор пожал плечами, но, по-видимому, остался при своем мнении. Когда он ушел, Гарольд сказал мне:　

Ври что хочешь, дело твое, я тебя отмазал. Но, между нами, когда мы вчера расстались, с рожей у тебя было все в порядке.　Потом расскажу, — пообещал я, с трудом ворочая языком.　

Что случилось? — спросил он у Клэр, но она лишь в измождении покачала головой и сказала, что ничего не знает, ничего не понимает и сама чувствует себя ужасно.　

Жена Гарольда накормила нас, успокоила, как могла, и уложила спать. В полночь Джереми все еще был жив.　

Несколько страшных часов я провел без сна: зверски болело тело, и я сидел в кровати, потому что так было легче дышать. В крохотную спальню вошел Гарольд и сообщил, что юная дама уехала в Лондон на работу и позвонит сегодня вечером. Меня хотел снова видеть инспектор. А Джереми? Джереми жив, не приходит в сознание, и жизнь его висит на волоске.　

День прошел отвратительно.　

С утра явились полицейские и, предварительно открыв все окна и двери и устроив сквозняк, начали осматривать дом. Через некоторое время к Гарольду пришел инспектор, чтобы сообщить результаты.　

Мы встретились в кабинете Гарольда, и я смог рассмотреть инспектора при дневном свете — моложавый блондин с красноватыми глазами, неприятно щелкающий костяшками пальцев. От вчерашнего разговора осталось ощущение враждебности, которое не пропало и сегодня.　

В вашей фотолаборатории обнаружен водяной фильтр, — сказал он. — Для чего вы его используете?　Я использую его по назначению, — ответил я. — В фотографии применяется только чистая вода.　

Воспаление вокруг глаз и рта начало понемногу проходить. Теперь я мог лучше видеть и говорил свободнее — хоть какое-то облегчение.　

Ваш водяной фильтр, — сказал инспектор, — генерирует сероводород.　Этого не может быть.　Почему?　Понимаете… я с ним все время работаю. Это обычный опреснитель воды. Откуда тут взяться газу?　

Он долго изучающе рассматривал меня, потом исчез и вернулся только через час. Он пришел не один. С ним был молодой человек в джинсах и свитере с плоским ящичком в руках.　

И снова я попросил жену Гарольда приютить меня на ночь, а утром позвонил в суиндонскую больницу.　

Жив. Состояние тяжелое.　

Я пил кофе на кухне Гарольда. Жить не хотелось.　

В десятый раз зазвонил телефон — владельцы лошадей донимали Гарольда все утро. На этот раз Гарольд протянул трубку мне.　

Тебя к телефону.　

Звонил отец Джереми. Услышав его голос, я почувствовал дурноту.　

Мы хотели сообщить вам… Джереми пришел в сознание.　Господи…　Он все еще на аппарате искусственного дыхания, состояние по-прежнему тяжелое, но врачи говорят, что поправится; раз пережил эту ночь — поправится. Мы решили, что надо вам сказать.　Спасибо, спасибо…　

Временная передышка придавила грузом едва ли не более тяжким, чем ожидание и тревога. Я отдал Гарольду трубку и. сказав, что Джереми лучше, вышел во двор поглядеть на лошадей. И чуть не задохнулся от свежего воздуха. Облегчение нахлынуло внезапно, так что я с трудом удержался на ногах. Я стоял на ветру и ждал, когда уляжется буря, бушевавшая в моей груди; и наконец оно пришло ко мне — ощущение свободы, ни с чем не сравнимое, бесценное. Так чувствует осужденный на пожизненную каторгу, которому вдруг объявили об отмене приговора. Ах, Джереми, сукин ты сын, как же ты меня напугал.　

Позвонила Клэр.　

Ему лучше, он пришел в сознание, — сказал я.　Слава богу.　

— У меня к вам просьба, — сказал я. — Приютите, пожалуйста, одинокого заброшенного ребенка. На пару деньков.　

Как в прежние времена?　До субботы.　

Сдерживая смех, Клэр сказала, что мне будут рады, и спросила, когда я хочу прийти.　

Гарольд нетерпеливо ждал на примыкающей к весовой открытой веранде и, увидев меня, вздохнул с облегчением.　

Ну наконец-то ты на человека похож, — сказал он. — Медосмотр прошел?　А как же.　

Надо сказать, врач дал мне «добро» без малейших колебаний. В его глазах я и так проявил чрезмерную заботу о своем здоровье: жокеи редко берут　

недельный отпуск после падения на скачках.　

Виктор в Суиндоне, — сказал Гарольд.　Ты сказал ему?..　Да.　Ну и как?　Говорит, скачки не место для бесед. Кроме того, он сегодня едет в Даунс посмотреть, как тренируют его лошадей. Вернется в понедельник. Тогда и увидитесь. И я тебя очень прошу, Филип, думай, что говоришь.　Угу, — промычал я, ничего не обещая. — А как насчет Кораллового Рифа?　С ним все в порядке.　Никаких делишек не предвидится?　Виктор знает, что ты по этому поводу думаешь.　Знает? Да чихал он на меня сто раз. Ты мне　

сразу скажи: он велел придержать лошадь?　

Ничего он не сказал.　Тем лучше для него. Потому что придерживать Кораллового Рифа я отказываюсь. Я лучше вообще на него не сяду.　Да что ты кипятишься-то? Остынь, — удивленно сказал Гарольд.　Ничего. Мне просто жаль твоих денег. Лично твоих. На проигрыш не ставь — погоришь.　

Гарольд пообещал не ставить и добавил, что нам　

нет смысла встречаться в воскресенье, коль скоро в　

понедельник у меня разговор с Виктором. После и встретимся, обсудим планы на неделю. А будут ли у нас общие планы после разговора с Виктором? Мы оба подумали об этом, но не признались друг другу.　

В раздевалке сидел Стив Миллейс и жаловался на стартера: начал заезд, когда Стив еще не приготовился, а Стив так растерялся, что когда наконец смог скакать, остальные участники прошли чуть ли не половину дистанции. Владелец рассердился, сказал, что Стив на его лошадь больше не сядет, но ведь он не виноват, разве это справедливо?　

Нет, — сказал я. — А ты все справедливости ищешь?　Я…　Брось, — сказал я, улыбаясь. — Принимай жизнь такой, какая она есть, и не жди ничего, кроме зуботычин.　Ну, у тебя-то все зубы целы, — заметил кто-то.　Обман зрения. Коронки, — признался я.　

Но Стива было не так-то легко остановить.　

По-моему, стартеров нужно штрафовать — разве можно начинать, когда еще не все лошади готовы к старту?　Перемени пластинку, — посоветовал кто-то, но Стив еще битых два часа толок воду в ступе, проклиная стартеров и иже с ними.　

Я справился о здоровье его матери; он ответил, что она поехала отдохнуть к друзьям в Девон.　

У весовой я увидел Барта Андерфилда, который читал молодому доверчивому журналисту лекцию о необычайных питательных веществах в конском рационе.　

Давать лошадям пиво и яйца — да куда это годится! Я, например, так своих лошадей не кормлю.　

Журналист воздержался от комментариев, а может быть, просто не знал, что почти все тренеры, придерживающиеся яично-пивной диеты для своих лошадей, гораздо удачливее Барта.　

Тут Барт заметил меня. Выражение покровительственного всезнайства исчезло с его лица, оно стало замкнутым и враждебным. Наспех отделавшись от журналиста, он сделал два шага в сторону и заступил мне дорогу.　

Тебе чего, Барт? — спросил я.　

Он молча смотрел мне в лицо. Думаю, просто не мог подобрать нужных слов, чтобы выразить то, что чувствовал. Да, придется привыкнуть к тому, что меня ненавидят.　

Наконец Барт Андерфилд обрел дар речи и тихо, с горечью бросил мне в лицо:　

— Подожди, я до тебя доберусь.　

Не дай бог встретиться с ним на узкой безлюдной тропинке. Но кругом было полно народу, так что я безбоязненно пошел своей дорогой.　

И увидел лорда Уайта — он разговаривал с двумя распорядителями, с которыми был дружен, они что-то серьезно обсуждали; взглянул на меня — мельком, украдкой, словно подмигивая. Теперь этот человек в моем присутствии всегда будет чувствовать себя неуютно. Он никогда не сможет вполне поверить, что я никому не расскажу о его позоре. И всегда будет недолюбливать меня за это. Что ж, придется ему примириться с тем, что мы будем видеться еженедельно, пока один из нас не умрет: кем бы я ни захотел стать, мир скачек всегда будет моим миром.　

Когда я вышел из весовой, чтобы скакать на Коралловом Рифе, Виктор Бриггс уже ждал на площадке для выводки: мощный, как монумент, в неизменной широкополой шляпе и глухом темно-синем пальто чуть ли не до пят, неприветливый, неразговорчивый, мрачный. Увидев его, я вежливо приподнял жокейскую шапку, но он не удостоил меня приветствием.　

Среди лошадей Виктора Бриггса Коралловый Риф стоял особняком — новичок-шестилетка, он, когда Бриггс купил его, уже подавал надежды в гладких скачках. Так начинали великие скакуны прошлого, например, Оксо и Бен Невис. Оба в свое время выиграли Большой приз в Эйнтри и Дерби, и хотя Коралловый Риф был классом пониже, мне казалось, что и он ждет, когда для него наступят лучшие времена. В глубине души я подозревал Виктора в худшем и страшился приказа придержать лошадь, но для себя решил: что бы ни сказал владелец, я ни за что не стану губить будущность скакуна в самом начале его карьеры.　

Но Виктор Бриггс ничего не сказал: просто　

уставился на меня и смотрел молча, не мигая.　

Гарольд шумел, суетился, размахивал руками, словно надеясь таким образом разрядить накалившуюся атмосферу между хозяином и жокеем. Я сел на коня и поехал вперед, чувствуя, что ступил на поле, блокированное током опасного для жизни напряжения. Одной искры достаточно, чтобы наступил взрыв. Что-то будет? Не зря Гарольд так мечется: почуял опасность.　

Подъезжая к старту, я подумал, что, возможно, в　

— Подожди, я до тебя доберусь.　

Не дай бог встретиться с ним на узкой безлюдной тропинке. Но кругом было полно народу, так что я безбоязненно пошел своей дорогой.　

И увидел лорда Уайта — он разговаривал с двумя распорядителями, с которыми был дружен, они что-то серьезно обсуждали; взглянул на меня — мельком, украдкой, словно подмигивая. Теперь этот человек в моем присутствии всегда будет чувствовать себя неуютно. Он никогда не сможет вполне поверить, что я никому не расскажу о его позоре. И всегда будет недолюбливать меня за это. Что ж, придется ему примириться с тем, что мы будем видеться еженедельно, пока один из нас не умрет: кем бы я ни захотел стать, мир скачек всегда будет моим миром.　

Когда я вышел из весовой, чтобы скакать на Коралловом Рифе, Виктор Бриггс уже ждал на площадке для выводки: мощный, как монумент, в неизменной широкополой шляпе и глухом темно-синем пальто чуть ли не до пят, неприветливый, неразговорчивый, мрачный. Увидев его, я вежливо приподнял жокейскую шапку, но он не удостоил меня приветствием.　

Среди лошадей Виктора Бриггса Коралловый Риф стоял особняком — новичок-шестилетка, он, когда Бриггс купил его, уже подавал надежды в гладких скачках. Так начинали великие скакуны прошлого, например, Оксо и Бен Невис. Оба в свое время выиграли Большой приз в Эйнтри и Дерби, и хотя Коралловый Риф был классом пониже, мне казалось, что и он ждет, когда для него наступят лучшие времена. В глубине души я подозревал Виктора в худшем и страшился приказа придержать лошадь, но для себя решил: что бы ни сказал владелец, я ни за что не стану губить будущность скакуна в самом начале его карьеры.　

Но Виктор Бриггс ничего не сказал: просто　

уставился на меня и смотрел молча, не мигая.　

Гарольд шумел, суетился, размахивал руками, словно надеясь таким образом разрядить накалившуюся атмосферу между хозяином и жокеем. Я сел на коня и поехал вперед, чувствуя, что ступил на поле, блокированное током опасного для жизни напряжения. Одной искры достаточно, чтобы наступил взрыв. Что-то будет? Не зря Гарольд так мечется: почуял опасность.　

Подъезжая к старту, я подумал, что, возможно, в　

пока я расседлывал его. Виктор Бриггс, как всегда, промолчал.　

С седлом под мышкой я пошел взвешиваться. Что еще я мог сделать, чтобы выиграть этот заезд? Не знаю. Победитель имел достаточно оснований оттеснить меня на второе место: его скакун был резвее и крепче Кораллового Рифа. Мне не в чем было себя упрекнуть. Я не жалел сил, не сделал ни одной ошибки в прыжках, не потерял зря ни сантиметра. Я просто не победил.　

Мне хотелось встретить Виктора Бриггса с высоко поднятой головой.　

Когда жизнь дает по зубам, поставь коронки.　

Следующий заезд я выиграл, он был менее престижным, и победа имела значение лишь для владельцев лошади — четверки жуирующих жизнью бизнесменов.　

Вот это скачки, — шумно радовались бизнесмены. — Ты классный наездник, молодчина!　

На расстоянии десяти шагов я увидел Виктора Бриггса: он наблюдал за мной, и глаза у него были злые. Если бы он только знал, чего мне стоили сегодняшние соревнования!　

Ну что, победила не та лошадь? — спросила Клэр.　Угу.　Это очень плохо?　Узнаю в понедельник.　Не переживай… забудь.　Уже забыл, — сказал я.　

Я смотрел на строгое темное пальто, белую шапочку с пушистым помпоном, высокие блестящие сапоги, встретил взгляд больших серых глаз, дружескую улыбку. Как странно, что и меня кто-то ждет у весовой. Как необычно и чудесно, что сегодня мне не придется возвращаться с работы одному. Словно кто-то развел для меня огонь в холодном доме. Или посыпал мне клубнику сахаром.　

Заедем к моей бабушке, ладно? Мне нужно ее повидать, — сказал я.　

Старуха стала совсем плоха.　

Сидеть прямо она уже не могла и, совсем без сил, полулежала, откинувшись на подушки; даже глаза, казалось, устали бороться, а в потухшем　

взгляде больше не читался вызов: видно, физическая немощь сокрушила ее дух.　

Ты привел ее? — спросила она без всяких предисловий, не сказав даже «здравствуй».　

Напрасно я надеялся, что она ко мне переменится.　

Нет, — ответил я. — Я не привез ее. Ее след потерян.　Ты обещал найти ее.　Ее след потерян.　

Она закашлялась — слабо, негромко, но высохшие плечи затряслись. Бабушка на несколько секунд прикрыла веки, потом вновь открыла глаза и посмотрела на меня. Старческая рука поверх простыни дрожала.　

Оставьте деньги Джеймсу, — сказал я.　

Глаза вспыхнули — неярко, ненадолго — прежним злым упорством; старуха покачала головой.　

Тогда пожертвуйте на благотворительные нужды, — посоветовал я. — Например, на собачью больницу.　Ненавижу собак.　А как насчет спасательных шлюпок?　Ненавижу море. Меня всегда тошнило на море.　На исследования в области медицины?　Не очень-то она мне помогла, медицина.　Ну а как насчет того, чтобы оставить деньги какой-нибудь религиозной общине? — медленно спросил я.　Ты сошел с ума. Я ненавижу религию. От нее одни беды. Войны. Ни пенса они у меня не получат.　Чем я могу вам помочь? — спросил я, без приглашения усаживаясь в кресло. — Аманду я, конечно, не найду, но я мог бы сделать для вас что-то другое. Принести вам что-нибудь? Чего вы хотите?　Хочешь меня умаслить, чтобы я тебе деньги оставила? — спросила она; губы слабо дернулись в презрительной усмешке. — Не дождешься.　Я дам напиться издыхающей кошке, даже если она плюнет мне в лицо, — сказал я.　

Она раскрыла было рот, но от обиды слова давались ей с трудом.　

Да как… ты смеешь… ты!　А как вы смеете до сих пор думать, что я хоть пальцем пошевельну ради ваших денег?　

Старуха поджала губы в тонкую нить.　

Принести вам чего-нибудь? — снова спросил я спокойно. — Вы чего-нибудь хотите?　

Несколько секунд она молчала, потом с усилием произнесла:　

Уходи.　Хорошо, я сейчас уйду. Но сперва я хочу вам кое- что предложить. — Я сделал паузу и, не услышав возражений, продолжил: — На случай, если Аманда все же когда-нибудь найдется, почему бы вам не учредить для нее опеку? Найдите достойных опекунов, и пусть себе сторожат капитал Аманды до поры до времени. Сделайте такие распоряжения, чтобы воспользоваться основным капиталом ни ей… и никому другому, кто, может быть, станет… охотиться за ее состоянием… было невозможно. И чтобы проценты достались только Аманде, ей одной, и только через опекунов.　Где бы ни находилась сейчас Аманда, — продолжал я, — она всего лишь семнадцати- или восемнадцатилетняя девчонка и слишком молода, чтобы распорядиться такой огромной суммой. Ей нужны поводья. Оставьте ей деньги вместе с железными поводьями.　Это все? — спросила старуха.　Да.　

Она лежала передо мной безгласная, неподвижная.　

Я ждал. Всю жизнь я мечтал дождаться от бабушки хоть чего-нибудь, кроме ненависти. Я ждал напрасно.　

Уходи, — сказала она наконец.　Хорошо, — сказал я, вставая.　

Я дошел до двери. Взялся за ручку.　

Пришли мне розы, — услышал я за спиной голос бабушки.　

Один из цветочных магазинов был еще открыт; продавец уже собирался уходить.　

Она понимает, сколько сейчас стоят розы? — возмутилась Клэр. — Декабрь на дворе.　Если бы тебе, умирая, захотелось роз, разве тебе было бы не все равно, сколько они стоят?　Наверное, ты прав.　

В магазине оставалось только пятнадцать нежнорозовых бутонов на длинных ножках, таких маленьких, что их можно было назвать розами с большой натяжкой. Все, что осталось от свадебного заказа.　

Потом мы вернулись к дому для престарелых, и я передал букет дежурной сиделке, попросив доставить немедленно. В букет я вложил открытку, где　

написал, что на следующей неделе пришлю цветы получше.　

Она и этих не заслужила, — сказала Клэр.　Брось, несчастная старуха.　

Мы остановились в небольшой гостинице над Темзой. Никто не знал нас, так что мы записались как муж и жена, потом прошли в отделанный обожженными досками паб, медленно, с удовольствием пообедали и, не привлекая к себе внимания, поднялись в свою комнату. Из окна была видна глянцевая коричневая поверхность воды и голые ивы.　

Со мной это не в первый раз, — сказала Клэр,　ты не зациклен на девственницах?　Напротив, предпочитаю не иметь с ними дела.　Вот и отлично.　

Дружеская приязнь переросла в страсть. Потом, опустошенные и счастливые, мы лежали рядом и что-то шептали друг другу, пока не уснули. Мне было хорошо, как никогда. А Клэр? Не знаю. Но утром, когда я предложил повторить вчерашнюю программу, она согласилась без колебаний… Днем, спокойные и довольные друг другом, мы отправились навестить Джереми.　

Он лежал на высокой кровати, от которой с одной стороны тянулось множество дыхательных трубок. Джереми, правда, дышал собственными легкими. Но, видно, врачи поторопились отключить от него аппараты: каждые десять минут в палату заходила сестра проверить, дотягивается ли Джереми до кнопки звонка.　

Он заметно осунулся, кожа приобрела зеленоватый оттенок, но в глазах, как и прежде, светился ум, ясный и лукавый. Униженный беспомощностью своего положения и изнывая от безделья, он всякий раз, когда входила медсестра, отчаянно придурялся и донимал ее таким несносным вздором, что я от души пожалел бедную женщину.　

Я попытался извиниться за то, что ему пришлось пережить, но Джереми и слушать не захотел.　

Не забывай, — сказал он, — я в твою темную комнату сам зашел. Никто меня туда силой не тянул.　Он оценивающе оглядел меня с головы до ног. — Выглядишь вполне пристойно. Как тебе удалось так быстро поправиться?　

Не быстрее, чем всегда, — сказал я.　Всегда… — Он тихонько засмеялся. — Ну и жизнь у тебя… От травмы до травмы.　Сколько тебя еще здесь продержат? — спросил я.　Дня три-четыре.　И все? — удивилась Клэр. — Но ты выглядишь… э-э…　

Лицо Джереми было белее подушки, на которой он лежал. Но тем не менее он кивнул и сказал:　

Я теперь дышу гораздо лучше. Как только мне перестанет угрожать повторный паралич, смогу выписаться. В остальном я здоров.　Могу отвезти тебя домой, если понадобится.　Ловлю на слове.　

Долго оставаться в палате не следовало — Джереми явно утомлялся от разговора.　

Знаете, — сказал он, когда мы уже собирались уходить, — этот газ… он быстро подействовал. Не то что наркоз у зубного врача. У меня даже не было времени закричать… будто кирпичную стену вдохнул.　Ни один из нас не выжил бы, если бы оказался в доме один, — сказала Клэр.　Какой напрашивается вывод? — жизнерадостно спросил Джереми.　

…По дороге в гостиницу Клэр напомнила мне, что я ничего не рассказал Джереми об Аманде.　

Успеется.　Ему передали, что ты нашел ее, он позвонил, не смог дозвониться и приехал — тогда, в воскресенье.　Я отключил телефон.　От таких случайностей зависит человеческая жизнь.　Угу.　

Пришла ночь, и мы снова были вместе, ощущая друг друга иначе, чем в предыдущую. Трепет и ярость, нежность, напор, неистовство… Часы пролетали незаметно, и мне казалось, что Клэр так же хорошо, как и мне.　

Говорят, после этого наступает депрессия, — сказала Клэр после долгой паузы. — Я что-то не замечаю, а ты?　А я замечаю. Утром, когда ты уходишь на работу.　Ну, до этого еще далеко.　И слава богу.　

Но утро все же наступило, ничего не поделаешь. Я отвез Клэр на станцию и, посадив на поезд, поехал в Ламбурн.　

Прежде чем идти к Гарольду, я по приезде заглянул к себе. В доме было тихо и холодно, каждый предмет казался странно чужим. Как посторонний, я вглядывался в кричащую об одиночестве наготу стены и физически ощутил эмоциональный холод, который сразу почувствовал Джереми, когда впервые пришел ко мне. Как я мог не замечать этого раньше? Но как бы там ни было, теперь этот дом не для меня. Человек, который создал его таким, уходил, вовремя покидая прежнее убежище. Странная тоска охватила меня… 'но не было пути назад. Слишком глубокие корни пустила в душе наступающая зрелость.　

Я прошел на кухню и разложил на столе фотографии разных людей анфас и в профиль, после чего, слегка дрожа от холода, позвал миссис Джексон взглянуть на них.　

И чего вы от меня хотите, мистер Нор?　Узнаете кого-нибудь, миссис Джексон?　

Серьезно и внимательно миссис Джексон проглядела снимки один за другим и без колебаний остановилась, увидев знакомое лицо.　

Ну вы подумайте! — воскликнула она. — Да ведь это тот самый инспектор из муниципалитета, который приходил насчет налогов. Ну, помните, я вам рассказывала. Полицейские еще смеялись надо мной, что он представился, а я впустила его к вам, ну а я им прямо сказала, как вам сейчас говорю: он мне назвался налоговым инспектором, а у меня и в мыслях не было, что он может врать.　Вы уверены, что это он?　Совершенно уверена. Он даже одет был точно так же — та же шляпа и все остальное.　Тогда напишите мне, пожалуйста, на обороте все, что вы сейчас сказали, миссис Джексон. — Я дал ей шариковую ручку. — Пишите, я вам продиктую: «Двадцать седьмого ноября сего года этот человек приходил к Филипу Нору и, назвавшись налоговым инспектором, осмотрел дом в его отсутствие».　Это все? — спросила миссис Джексон.　Распишитесь вот здесь, пожалуйста. А теперь не сочтите за труд повторить то же самое на вот этой фотографии.　

Она прилежно выполнила мою просьбу.　

Вы собираетесь отнести эти фотографии в　

полицию? — спросила она. — Мне вообще-то не　

хотелось бы, чтобы они снова явились по мою душу.　

Скажите, они придут?　

Не думаю, — успокоил я ее.　

Виктор Бриггс приехал в Ламбурн на «мерседесе», но в Даунс отправился на «лендровере» и вместе с Гарольдом на той же машине вернулся обратно. Я прискакал на конюшню на лошади. Утренние дела более или менее благополучно завершились, и, в меру довольные, мы по одному съезжались к Гарольду.　

Виктор Бриггс стоял посреди дзора у своей машины. Он ждал меня. Я спешился и поручил лошадь заботам подбежавшего ко мне конюха.　

Садись в машину, — пригласил меня Виктор.　

Никогда слова лишнего не скажет. Одет, как всегда,　

в неизменных перчатках, он стоял на холодном ветру, еще больше омрачая пасмурный зимний день. Жаль, что я не могу видеть ауру: у Виктора Бриггса она наверняка черная. Молча показав мне на переднее сиденье, он залез в машину и сел рядом со мной за руль. Завел мотор, отжал сцепление, дал газ и включил коробку передач. Стальной гигант бесшумно выехал из Ламбурна на шоссе, ведущее в Даунс.　

На широкой, поросшей травой обочине, откуда было видно половину Беркшира, Виктор Бриггс остановил машину, выключил мотор и, откинувшись на сиденье, спросил:　

Ну?　Вы знаете, о чем я хочу поговорить с вами?　Я последнее время только о вас и слышу.　В самом деле? И что же?　Ходят слухи, что Айвор ден Релган натравил на вас своих головорезов.　Неужели? — я взглянул на него с интересом. — Где же вы об этом услышали?　В игорном клубе, — ответил он, почти не разжимая губ.　И что вам там рассказали?　

Через два дня приехала поездом Клэр, чтобы отобрать нужные фотографии.　

Готовлю портфель, — сказала она. — Теперь я твой агент, дело не ждет. — Я рассмеялся. — Ничего смешного, — обиделась Клэр.　

У меня был выходной, и я договорился забрать Джереми из больницы и отвезти домой. Потом позвонил Лансу Киншипу и сказал, что фотографии для него давно готовы, а его что-то не видно, так что могу завезти, если он не против, мне по пути. «Очень мило с вашей стороны», — обрадовался Киншип. Я предложил заехать днем. Он ответил «хорошо», как всегда, поперхнувшись последним «о». «Мне нужно поговорить с вами», — предупредил я Киншипа. «Весь к вашим услугам», — согласился он.　

Джереми выглядел много лучше, чем в воскресенье; лицо уже не пугало бледностью. Мы помогли ему сесть на заднее сиденье и набросили ремень, который он пристегнул с отвращением, заявив, что он не престарелый инвалид, а вполне жизнеспособный молодой адвокат, притом подающий надежды.　

Да, кстати, — сказал он, — вчера меня навестил дядя. Плохие новости, Филип. Старая миссис Нор умерла в ночь на понедельник.　Нет…　Ты же знал, что ее дни сочтены.　Да, но…　Дядя передал мне для тебя два письма, они в портфеле. Достань-ка.　

Я прочел их тут же, на больничной автостоянке. Одно было адресовано мне. Второе представляло собой копию завещания.　

Дядю срочно вызвали в лечебницу составить завещание: врач сказал, что миссис Нор умирает.　А что в завещании, ты знаешь?　Нет, — покачал головой Джереми. — Дядя только сказал, что старуха осталась верна себе до последней минуты.　

Я достал завещание из конверта.　

«Я, Лавиния Нор, находясь в здравом уме и