Chris Riddell

GOTH GIRL AND THE WUTHERING FRIGHT

Печатается с разрешения издательства Macmillan Publishers International Limited

Иллюстрации автора

Copyright © Chris Riddell 2015

© М. Визель, перевод на русский язык, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Чаарльз Брюквидж сидел за огромным столом посреди китайской гостиной. На столешнице громоздились книги из библиотеки, а пол был усыпан листами с какими-то формулами, выведенными зелеными чернилами. У дальней стены комнаты, занимая ее всю целиком, возвышалась чрезвычайно сложная на вид машина, из которой торчало множество шестеренок, звездочек и рукояток. Это и была вычислительная машина Чарльза Брюквиджа, которую тот мастерил для лорда Гота. Изобретатель называл ее «Звездчатым разумом» – и работал над ней уже так долго, что, как подозревала Ада, ее отец забыл уже и о само́й машине, и о ее создателе. Грянул-Гром-Холл был чрезвычайно вместителен, и в него постоянно прибывали гости, приглашенные по тому или иному поводу: расписать потолок, разбить сады или встроить новейшую кухонную технику. Обычно они оставались на несколько дней или, самое большее, на одну-две недели.

Но Чарльз Брюквидж пребывал в Грянул-Гром-Холле намного, намного дольше. Не то чтобы Аду это как-то беспокоило. Совсем наоборот: чем дольше он оставался, тем дольше Ада могла общаться с его дочерью Эмили, своей любимой подругой и к тому же – чрезвычайно одаренным акварелистом. Сейчас Эмили и ее брат Уильям отсутствовали, потому что их отослали в школу, но Ада ждала их на каникулы.

– А-а-а, мисс Гот, как я рад вас видеть, – провозгласил доктор Брюквидж, не отрывая взгляда от листка бумаги, на котором лихорадочно писал. Потом отъехал к другому концу стола, и Ада увидела, что колесики его кресла заводятся, как часы на пружине. Резко затормозив, он потянулся и снял верхнюю книгу с опасно накренившейся стопки.

– Известно ли вам, сколько разбитых окон на фабриках Манчестера? – спросил он, перелистывая страницы.

– Боюсь, что нет, – ответила девочка.

– Очень много! – провозгласил доктор Брюквидж, захлопывая книгу.

С этими словами он откатился на кресле обратно, смахнув по пути на пол листы бумаги.

– А что касается мальчишек, катающих обручи по улицам, – прошипел он, – знайте, что это нарушение общественного порядка самого злостного свойства!

– Вот как? – ответила Ада, озираясь по сторонам в поисках обезьянок.

За исключением письменного стола и полуразобранной машины, никакой другой мебели в китайской гостиной не было. Запретный столик, диваны с ивовым рисунком и великий китайский трельяж (буфет для красивой посуды) перенесли на хранение в заброшенное крыло. Так называлась задняя часть Грянул-Гром-Холла, которую Ада очень любила. В многочисленные комнаты заброшенного крыла стаскивали самые разнообразные вещи… и забывали о них.

– Катание обручей в общественных местах подлежит строжайшему запрету! – Доктор Брюквидж вскочил с кресла и принялся шарить под столом. – Я предлагаю исключительно простое решение.

Он вынырнул из-под стола с металлическим обручем в руках. Затем продел в него голову и плечи и принялся исполнять странный вращательный танец, накручивая и накручивая обруч вокруг своей обширной талии.

– Вместо того, чтобы гонять обруч по улице, раздражая прохожих, мальчишки могут веселиться часами, крутя обруч вокруг себя. И не сходя при этом с места!

– Похоже, это и вправду весело, – заметила Ада.

– Я назвал этот обруч хуликруг, – внушительно добавил доктор Брюквидж. – В честь хулиганистых мальчишек, которые мне попадались, пока я инспектировал пустующие фабрики. Если бы они не хулиганили, а крутили этот обруч, они бы многого добились![2]

В этот момент три обезьянки высунули головы из-под стола и принялись радостно хлопать в ладоши.

– Вот вы где! – воскликнула Ада.

Доктор Брюквидж позволил наконец обручу упасть на пол, переступил через него, уселся в заводное кресло и начал что-то быстро писать.

Обезьянки окружили Аду и принялись помахивать перед ней своими маленькими жестяными кру́жками.

– Уильям! Хис! – строго сказал доктор Брюквидж, не отрываясь, впрочем, от листка. – И ты, Робинсон. Уберите кружки!

Обезьянки повиновались.

– А теперь принесите первые три книги с восьмой полки девятого шкафа!

Уильям, Хис и Робинсон бросились вон из китайской гостиной.

– А о чем эти книги? – поинтересовалась Ада, впечатленная выучкой обезьянок.

– Понятия не имею, – отозвался доктор Брюквидж, шаря по столу в поисках чистого листа бумаги. – Но они наверняка восхитительны. Здесь все книги такие. И мои библиотечные обезьянки просто счастливы, притаскивая и оттаскивая их. Это куда более осмысленное занятие, чем их предыдущая работа.

– И чем же они раньше занимались?

– Они были… они были обезьянками шарманщика! – сказал доктор Брюквидж, не скрывая отвращения. – Шарманка – самое ужасное нарушение общественного порядка, какое возможно! Я и мои друзья из Клуба Извлекателей прикладываем много сил, дабы пресечь деятельность шарманщиков путем убеждения их обезьянок заняться чем-то более полезным.

– И как же вам удается убедить их?

– Бананы творят чудеса. Клуб Извлекателей вчера прислал мне Уильяма, Хиса и Робинсона из Лондона, и похоже, деревенская жизнь им пришлась по вкусу. Есть только одна проблема.

Доктор Брюквидж закрыл книгу, которую он принялся было читать, поправил очки и впервые взглянул на Аду.

– Не знаю, обратили ли вы внимание, мисс Гот, – сказал он, кивая в сторону захлопнутых ставней китайской гостиной, – но погода сделалась чрезвычайно холодной. А у обезьянок нет никакой теплой одежды.

– Посмотрим, что можно сделать, – ответила Ада.

– Чуть не забыл! – воскликнул доктор Брюквидж, когда девочка уже собралась выходить. – У меня письмо для вас от моей дочери. Как приятно, что мои идеи касательно почтовой службы нашли в ней понимание.

Доктор Брюквидж протянул Аде письмо с зеленой маркой и немедленно повернулся к столу, заваленному еще больше, чем раньше.

Ада открыла письмо…

Ада взбиралась по парадной лестнице, вдоль которой были развешаны портреты ее предков, предыдущих лордов Готов. Письмо Эмили ее немного расстроило. Ей бы тоже очень хотелось ходить в школу вместе со своей лучшей подругой, – но в этом случае Люси Борджии пришлось бы покинуть Грянул-Гром-Холл. А вот этого Аде совершенно не хотелось.

Добравшись до площадки верхнего этажа, Ада заозиралась по сторонам, проверяя, не пожаловало ли уже какое-нибудь из ранних привидений. Такое старое и большое поместье, как Грянул-Гром-Холл, не могло, разумеется, обойтись без собственных призраков – и все они очень тщательно следили за тем, чтобы появляться не одновременно. Бежевый Викарий любил съезжать по перилам парадной лестницы во время вечернего чая, в то время как Леди под дырявой вуалью с нежными стонами пересекала венецианскую террасу лунными ночами в десять минут двенадцатого. Ада вычитала о ней в одной из старинных книг библиотеки[3].

Приближалось шесть часов – а значит, была пора двум призрачным Аннам играть в королевский тюдоровский крокет. Обычно они делали это прямо здесь, на лестничной площадке верхнего этажа. Но на сей раз от обеих Анн не было ни следа. Ада прошла по длинной галерее и через коридор добралась до своей комнаты.

Адина спальня была огромной; с одного края в ней возвышалась величественная кровать под балдахином о восьми ножках, с другого – прорублен нарядный камин. К несчастью, сейчас комната пребывала в полном беспорядке. Туфли, платья, шляпки и шляпные коробки валялись там и сям на турецком ковре, вперемешку с нарядными веерами и разнообразными зонтиками: закрытыми, открытыми, от дождя и от солнца. Ада начала прибираться. Она сложила платья, спрятала шляпки в коробки, разобрала туфли по парам и выстроила их вместе с зонтиками вдоль стенки. Затем понесла стопки одежды в соседнюю гардеробную комнату… и обнаружила там свою новую камеристку лежащей с книгой на пестром далматинском диване.

Предыдущую Адину камеристку звали Мэрилебон. Это была небольшая очковая медведица, родом из Боливии. Она уехала из Грянул-Гром-Холла, чтобы выйти замуж, и теперь жила в полном довольстве в чудесном домике в Андах со своим мужем, генералом Симоном Болилапом, и их новорожденным медвежонком Люси. Мэрилебон была отличной камеристкой. Она каждое утро выкладывала для Ады новую одежду на пятнистый диван и содержала спальню и гардеробную в идеальном порядке. Про камеристку, пришедшую ей на замену, этого никак нельзя было сказать. Но Ада не переживала.

Фэнсидэй Эмбридж жила в маленьком домике в Громнете и пела вместе со своими сестрами в местном ансамбле «Задорные девчата». Она была чрезвычайно рассеянна и довольно неряшлива, но зато добра и приветлива – и Ада полюбила ее с первой встречи. Это была музыкальная и творческая натура, а кроме того, она тоже носила очки, как Мэрилебон. Каждое утро она приезжала

в Грянул-Гром-Холл на ослике, запряженном в двуколку, и весь день с одинаковым рвением следила за Адиной одеждой и за событиями в романах, которые она читала.

– Как, неужели уже шесть часов?! – воскликнула она. – Ах, мисс Ада, я совсем потеряла счет времени из-за этой книги.

Она вскочила с пятнистого дивана и театральным жестом поднесла ко лбу тыльную сторону ладони.

– «Все знают, что талантливый певец, располагающий хорошим голосом, должен подыскивать себе партию», – продекламировала она первую фразу читаемой книги, прежде чем захлопнуть и бросить на пятнистый диван. – Ее героиня – Элизабет Берет, простая деревенская девушка с песнью в сердце, которая встречает удалого танцмейстера, мистера Руди Дарси.

Фэнсидэй закружила по гардеробной в вальсе, прижимая к себе одно из Адиных платьиц как воображаемого партнера. Дотанцевав до дверей, она ойкнула и выронила платье на пол.

– Я совсем забыла, – воскликнула она. – Сегодня же репетиция у «Задорных девчат»! До завтра, мисс Ада!

Фэнсидэй провальсировала через гардеробную и через спальню, едва не столкнувшись в дверях с Руби-буфетчицей, вносившей Адин ужин на подносе. Вид у нее был испуганный.

– Если ты не возражаешь, Ада, – сказала она, – я поставлю поднос к огню и вернусь поскорее в буфетную. Пока эти две призрачные дамы не появились.

– Тюдоровские Анны? Я слышала, они умерли, повздорив на крикете. Одна из них заехала другой по голове молотком, а затем поскользнулась на мяче и сверзилась с лестницы. Не помню точно, которая из них что сделала, но я попробую это выяснить.

– Если получится – расскажешь нам на следующем заседании Чердачного клуба, – скороговоркой выпалила Руби, примостила поднос на не-только-журнальный столик и выскочила из комнаты.

Через мгновение Ада услышала приглушенный вскрик, поспешный перестук башмаков Руби вниз по лестнице и призрачный шепот двух тюдоровских Анн: «Вне игры!»

Секретный Чердачный клуб собирался раз в неделю на чердаке Грянул-Гром-Холла, чтобы обменяться открытиями и наблюдениями. Его основали Эмили и Уильям Брюквиджи. Кроме Ады и Руби в него входили также беговельный механик Артур Халфорд и трубочист Кингсли. Свои находки они записывали в журнал Чердачного клуба, носивший название «Каминная труба».

Призраки Грянул-Гром-Холла пугали застенчивую Руби. Но она была храброй по-своему. Иначе бы просто не смогла работать на кухне, под началом кухарки миссис У’Бью, которая без конца вопила на своих помощниц, часто доводя их до слез. Ада прибралась за своей камеристкой и уселась перед камином поужинать. Ростбифы и грянуллский пудинг выходили у миссис У’Бью грандиозно. А взбитые сливки со всплывающими ягодками были выше всяких похвал. Снег за окном все падал, и Аде оставалось лишь надеяться, что его не нападало слишком много для ослика Фэнсидэй и ее двуколки.

Эти нагрянувшие в Грянул-Гром-Холл холода тоже нарушают чей-то распорядок, подумала она. Но благодаря им поместье стало еще прекраснее. И, в конце концов, ведь скоро Рождество.

Вспомнив об этом, Ада приободрилась. Завтра приедет Эмили и расскажет все-все о школе.

Покончив с ужином, Ада прошла в гардеробную, открыла стенной шкаф, порылась в нем и извлекла наружу мешок шерсти, оставленный ее французской гувернанткой Марианной Делакруа, а также пару вязальных спиц.

Остаток вечера и бо́льшую часть следующего дня Ада провела за вязанием, в спальне перед камином. Все, что она слышала, – это потрескивание дров и быстрое перещелкивание французских вязальных спиц. Поздним утром прибежал мальчишка из деревни и сообщил, что ослик Фэнсидэй отказался покидать стойло, так что на работе она сегодня не появится. «Оно и к лучшему, – подумала Ада. – У меня сегодня слишком много дел, чтобы еще и убирать за ней». Когда дедушкины часы пробили три, девочка спустилась вниз и направилась в китайскую гостиную.

Там ее уже поджидал доктор Брюквидж со своими тремя обезьянками.

– А вот и вы, мисс Гот! – воскликнул он.

Голос его звучал несколько натужно, потому что он безостановочно крутил свой обруч-хуликруг. Уильям, Хис и Робинсон тоже обзавелись маленькими обручами и усердно их крутили.

– Это им чтобы согреться, – объяснил Брюквидж.

– Надеюсь, вот это согреет их еще лучше, – ответила Ада, протягивая три свитера, которые она связала. – Еще я успела сшить им по готическому галстуху, как у моего отца.

Обезьянки были просто счастливы. Несмотря даже на то, что, когда они примерили свитера, те оказались им немного великоваты. Ада помогла им повязать готические галстухи и отошла на шаг полюбоваться работой…

– Великолепно! – провозгласил доктор Брюквидж. – А теперь вам нужно самой хорошенько укутаться, мисс Гот.

– Мне? – удивилась Ада.

– Конечно, – улыбнулся доктор Брюквидж. – Если вы собираетесь пойти с нами встречать грянуллскую почтовую карету. В ней возвращаются домой Эмили и Уильям и, кроме того, прибывают участники литературно-собачьей выставки!

В деревушку Громнет они отправились в построенной Чарльзом Брюквиджем «Машине различий». Так изобретатель назвал трактор на паровой тяге с сиденьем в форме огромного совка, маленьким рулевым колесом спереди и большущей трубой сзади. «Машина различий» еле ползла и страшно шумела, но зато без малейшего труда пропахивала глубокий снег, когда они выехали за ворота.

– Держитесь крепче! – закричал доктор Брюквидж, яростно налегая на рулевое колесо. Ада, сидящая рядом с ним, поплотнее запахнула свою накидку и вцепилась в поручень. «Машина различий» начала медленно (очень медленно!) заворачивать. Когда они миновали угол, едва не чиркнув по нему, доктор Брюквидж тяжело выдохнул и столь же яростным усилием привел рулевое колесо в исходное положение.

– Мы выкрутились! – радостно провозгласил он, в то время как машина постепенно ложилась на курс. Дым попыхивал из трубы, пар шипел в котле, и они упорно ползли по проселку. – Моя машина – настоящая машина времени! – добавил он, крепче сжимая руль. – Но пугаться нет причины, если мы еще мужчины!

Через час они добрались до Громнета. Пешком они добрались бы вдвое быстрее, даже в снегу, но Ада не хотела расстраивать изобретателя. К тому же совкообразное сиденье было довольно удобным, а от парового котла исходило приятное тепло. Уильям, Хис и Робинсон завернулись в складки ее накидки и уснули.

В Громнете их внимание сразу привлекли звуки музыки. Все обитатели деревушки вышли на крылечки своих домиков, чтобы послушать деревенский ансамбль «Громобойчики», выстроившийся вдоль кромки замерзшего утиного пруда. «Задорные девчата» пели старинную шотландскую песню «Вместе весело шагать по просторам», а настоятель местной церкви Св. Хильды, преподобный Торвиль, выписывал и выписывал на одной ноге виражи на льду. Похоже, что всем было очень весело.

– Приготовились! – закричал доктор Брюквидж, изо всех сил налегая на большой тормозной рычаг. «Машина различий» начала исключительно плавно тормозить.

– Приехали!

Доктор Брюквидж вытащил клетчатый платок и обтер им лицо.

– Вот это приключение!

Они остановились у просторного, но несколько обветшалого здания со множеством оконцев и дверей. Перед ним возвышался щит, гласящий:

Ада разбудила обезьянок, и в тот самый момент, когда она слезала с «Машины различий», на вершину холма вкатился большой почтовый дилижанс, влекомый шестеркой лошадей. Внутри и снаружи он был набит пассажирами: они сидели друг у друга на коленках, сжимая свой багаж и шляпы и в то же время крепко держась за перила и лестницы. Впереди сидели три кучера в высоких цилиндрах и вовсю дудели в свои кучерские рожки, которые мигом заглушили «Громобойчиков». Преподобный Торвиль отвлекся, потерял равновесие, шлепнулся и заскользил по льду, утюжа его головой, пока не уперся в сугроб.

Проскочив под щитом, кучера натянули поводья, почтовая карета юзом подъехала прямо к дверям постоялого двора. Они распахнулись, и просторный двор заполнился конюхами, которые принялись распрягать лошадей, в то время как пассажиры, держась за перила, покидали наружные места.

Сквозь резкие крики конюхов и оживленную болтовню пассажиров до Ады донесся возбужденный лай и скулеж. Она обошла карету и убедилась, что сзади к ней прикреплена большая самоходная переноска из пяти отделений, в каждом из которых сидела, виляла хвостом и лаяла собака. К ошейнику каждой была прикреплена табличка с именем. Ада пригляделась и прочитала:

– Флосси… Айвенго… Эмма… Будлз… Карло…

– Ада!

Ада обернулась на свое имя и увидела Эмили Брюквидж, пробирающуюся к ней сквозь толпу. За ней спешили доктор Брюквидж и обезьянки.

– Эмили!

Ада обняла подругу.

– Как я рада тебя видеть!

– Я тоже очень рада тебя видеть, – ответила Эмили, обнимая Аду в ответ. Затем, отступив на шаг, она добавила: – Ты получила мое письмо?

– Только вчера. Оно затерялось среди бумаг у твоего отца на столе.

– Так ты знаешь, что у меня новые друзья! Ах, Ада, я должна просить у тебя прощения.

Эмили увлекла за собой Аду по дорожке к одной из многочисленных дверей «Громобоя», продолжая на ходу:

– Я взяла на себя смелость пригласить моих подруг в Грянул-Гром-Холл на литературно-собачью выставку – они пришли в такой восторг, когда о ней узнали! Они любят поэтов и писателей.

Эмили остановилась, тревожно взглянула на Аду и добавила:

– Ты ведь не возражаешь, правда?

– Конечно, нет! Я буду рада познакомиться с твоими новыми подругами, – ответила девочка как можно радостнее. Хотя и не смогла избавиться от укола ревности. Эмили снова обняла подругу и втащила ее за руку внутрь.

Аде не доводилось еще бывать на постоялых дворах, и ей было очень интересно, как там все устроено. Правда, она сомневалась, что ее отец одобрит такую любознательность, так что она решила ничего ему не рассказывать. Она оглянулась по сторонам и увидела, что они оказались в маленькой комнатке, заполненной джентльменами, которые пытались читать газеты, не поддавая локтем в бок соседу и не обдавая его пеной из своей жестяной кружки. Табличка на стене гласила: «Пиквикский кабинет – котов не бросать».

– Простите… Простите… Извините… – вежливо говорила Эмили, пробираясь сквозь толпу к противоположной двери. Ада следовала за ней. Они оказались в другой маленькой комнатке, полной леди, которые пудрились, изо всех сил стараясь не обдать своей пудрой соседку. Надпись на стене гласила: «Туалетная комната – котов не бросать».

За ней следовала «Курительная комната – котов не бросать», в которой наличествовал чрезвычайно дымный камин, курившийся, как вулкан; «Распивочная – котов не бросать», с чрезвычайно скрипучими половицами, «распевающими» на разные голоса; «Буфетная – котов не бросать», полная буфетчиков и официантов. Все комнатки были одинаково маленькими и одинаково полными народу. Наконец, после бесчисленных «Простите…», «Извините…» и «Ах, это ваша нога? Мне очень жаль…» Ада и Эмили вошли в «Долгую гостиную – котов не бросать», которая оказалась узким коридором, полным гостями, прибывшими с грянуллской почтовой каретой и пытающимися найти себе место.

– Почему в «Громобое» так много комнат, – вздохнула Ада, которая изрядно покраснела, пока пробиралась через толпу, – и почему они все такие маленькие?

– Наверно, потому, что так сложнее бросать котов, – ответила Эмили, пожимая плечами[4].

Они подошли в угол комнаты. Три фигуры сидели на подоконнике, оперев ноги на свой багаж – три дорожных сундука, на крышках которых были нанесены инициалы: «Ш.В.», «Э.В.» и «А.В.».

– Позволь представить, – сказала Эмили. – Это мои одноклассницы – Шарлотта, Эмили и Анна Во́тте. Они мои лучшие подруги, Ада.

– Очень рада с вами познакомиться, – вежливо сказала та.

Сестры Вотте не ответили. На них были надеты чепцы с такими широкими полями, что их лица оставались в тени – и Ада вообще не была уверена, что они ее слышали.

– Они очень застенчивые, – шепнула Эмили, постукивая каждую из сестер по коленке, чтобы привлечь внимание. – Поэтому-то они и носят романтические чепцы. Представь, они сами себе их сделали, по примеру того, который ты мне подарила.

Шарлотта, Эмили и Анна Вотте взглянули на Аду, их голубые глаза мерцали из глубины чепцов, как совиные зрачки из дупла.

Затем, поднявшись, они извлекли из-за оборок своих чепцов по листу бумаги и что-то записали на них карандашом, передавая его друг другу.

Затем протянули Аде по записочке:

Эмили качнулась к Аде и прошептала ей в ухо: «Поначалу это кажется странным, но ты быстро привыкнешь!»

Выйдя из дверей «Громобоя», они обнаружили, что почтовая карета уже уехала[5], а собачья переноска прикреплена к «Машине различий», стоящей посреди двора, фырча и закипая. Вокруг нее толпились вычурно одетые люди. Ада сообразила, что это и есть участники литературно-собачьей выставки, то есть владельцы собак.

– Ну-с, литературные дамы и господа, – обратился доктор Брюквидж к толпе. – Благодаря новопришедшему веку пара я доставлю вас в Грянул-Гром-Холл в мановение ока. Все на борт!

Он вскарабкался в водительское кресло. Ада, Эмили и сестры Вотте разместились на совкообразном диване позади. Каждая из сестер взяла на колени по обезьянке и немедленно принялась ее тормошить – щекотать живот, дергать за хвост, похлопывать по голове.

– Внутри-то, чай, тесновато будет, мой добрый сэр, – промолвил маленький большеголовый человечек с кустистыми бровями. Он был с ног до головы облачен в шотландскую клетку, за исключением жилета, белого и сплошь покрытого чернильными пятнами. Из-за ленточки его тартанового цилиндра торчал целый пук перьев.

Сестры Вотте радостно встрепенулись и подали Аде по записочке.

– Подобно странствующим рыцарям старых добрых времен, мы с верным Айвенго ринемся вперед на поиски Го́това замка…

Сэр Вальтер махнул своей тростью по направлению к Грянул-Гром-Холлу. Затем открыл одну из дверец переноски. Из нее выскочил большой поджарый пес и принялся прыгать вокруг хозяина, радостно виляя хвостом.

– Все знают, – добавила строгого вида дама, вставая рядом с сэром Вальтером Жжотом, – что истому путешественнику прозорливость доброй собаки весьма споспешествует. Мы все пойдем.

Сестры Вотте предъявили бумажки.

От утиного пруда, где «Задорные девчата» помогали преподобному Торвилю снять коньки, послышался радостный крик. Фэнсидэй отшвырнула преподобную ногу, отчего ее обладатель снова потерял равновесие и отвалился затылком в сугроб.

– Плейн Остин – романистка! – воскликнула она на бегу, мчась через двор, лишь немного опережая сестер, Тэсс и Вирсавию. – Я вас всегда узна́ю!

– Все знают, что никакая другая сочинительница, хотя бы даже располагающая достаточным воображением, не в состоянии превзойти мой нарративный дискурс!

Сестры Воттте немедленно выдали перевод.

– Вы прибыли на собачью выставку? – спросила Фэнсидэй.

– Именно так.

Плейн Остин открыла переноску и выпустила свою собаку.

– Это Эмма, хампширская ищейка, чрезвычайно голубых кровей и редкостной сметки.

– Какая прелесть! – ахнула Фэнсидэй, пока собака со складчатой мордой обнюхивала подол ее платья.

Вперед шагнул хорошо одетый джентльмен с непослушной шевелюрой и самым большим галстухом, какой только Аде доводилось видеть.

– Уильям Проснись Теккерей, к вашим услугам, – представился он.

При одном взгляде на Уильяма Проснися сестры Эмбридж охнули и напрочь позабыли про Плейн Остин, к явному ее неудовольствию.

– Великосветский сатирик, – прибавлял он ласково, здороваясь с каждой из сестер за руку, а затем целуя ручку.

– Хлыщ, – прошипел сэр Вальтер.

Уильям Проснись Теккерей открыл переноску и свистнул.

– Будлз, ярмарочный бульдог, – провозгласил он, пока его пес тяжело переваливался через порожек. – Голубых кровей, само собой.

Я слышал как вы пели. Истинные певуньи-сирены, все три, клянусь честью!

Фэнсидэй и ее сестры густо покраснели.

– Что до меня – вы были бы благословением для лондонской сцены, а не для берега замерзшего пруда, клянусь честью!

– Не все в этом мире делается для вас, сэр, – ледяным голосом отозвался преподобный Торвиль, которому пришлось выбираться из сугроба самостоятельно. – Жду вас на репетиции, – бросил он холодно, прежде чем скрыться в «Громобое». Оттуда раздался лязг и грохот: это местный ансамбль пытался расположиться в «Пиквикском кабинете».

– От народной музыки ноги сами в пляс просятся! – воскликнула молодая леди, облаченная в мужской костюм. Она пересекла двор, выделывая коленца джиги, и открыла защелку переноски, выпустив огромную лохматую собаку.

– Джордж Элиот, танцующий словоткач! – провозгласила она, прикрепляя поводок к ошейнику своей собаки. – И Флосси, моя старая мидлмарчская овчарка. Веди меня, Флосси, я последую за тобой!

Старая овчарка натянула поводок, и Джордж Элиот затянула:

– Кабы не было зимы в городах и селах…

– А это обязательно – петь и танцевать по любому поводу? – вздохнула Плейн Остин.

– Давай, Домили, выходи к нам! – закричала Джордж Элиот, делая пируэты вдоль двора.

Перегнувшись через сиденье, Ада заметила облаченную в белое женщину маленького росточка, стоящую перед последним отделением переноски. Она открыла дверцу, и из нее выскочила миниатюрная черная собачка. Она встала у ног хозяйки и завиляла хвостиком-помпоном.

– Леди и джентльмены… – провозгласила Джордж Элиот, не прекращая балетных па, – позвольте вам представить наших гостей из заморских колоний: комнатный поэт и философ Домили Дикинсон и ее янки-дудль-пудель Карло!

Домили Дикинсон покраснела и подняла капюшон своей накидки.

– Так чтоб… я не могу… предполагая, но… зато потом… и будет… если только булку! – закончила она загадочно.

Карло гавкнул басом – необыкновенно глубоким для столь маленького песика.

– Кому не терпится пройти испытание скоростью? – спросил доктор Брюквидж.

Писатели (и поэт) дружно покачали головами.

– Ну что ж, в таком случае увидимся в Холле. Держитесь крепче!

И с этими словами он отпустил тормоз. Под шипение пара и лязганье шестеренок «Машина различий» снова ожила и медленно повлачилась обратно в Грянул-Гром-Холл.

– Гулять! – воскликнули в один голос романисты (и поэт). Сэр Вальтер Жжот, Плейн Остин, Уильям Проснись Теккерей, Джордж Эллиот и Домили Дикинсон, а также их собаки вышли на дорогу позади «Машины различий» и тоже пустились в путь. Снова пошел снег.

– Ах! – встрепенулась Ада. – Я оставила там накидку!

На постоялом дворе было так жарко, что она сняла свою верхнюю одежду в долгой гостиной и совсем про нее позабыла.

– Я вас догоню!

Ада соскочила с совкообразного дивана и побежала обратно, не обращая внимания на предупреждения доктора Брюквиджа, что машина движется слишком быстро и ей ни за что их не догнать.

Пробравшись внутрь, Ада нашла свою накидку там, где она ее оставила, – на спинке кресла. В этом кресле мирно спал преподобный Торвиль, примостив голову к мягкой оторочке из шерсти альпаки. Ада изо всех сил старалась высвободить ткань, не побеспокоив преподобного. Но он сразу проснулся и, резво вскочив, ударился головой о низенький потолок. Девочка принялась горячо извиняться, но тот, похоже, был так ошарашен, что вообще ее не заметил.

Набросив накидку, Ада помчалась через маленькие комнатки и выскочила обратно во двор.

– Ада? – раздался голос ее отца. – Что, скажи на милость, ты делаешь на постоялом дворе?

Ада почувствовала, что быстро краснеет. Прямо перед ней, во дворе «Громобоя», на сиденье роскошных саней, в которые была запряжена пара белоснежных лошадей, возвышался лорд Гот. Справа от него с вожжами в руках сидел часто моргающий джентльмен с изрядным носом. Из складок его шинели выглядывала маленькая собачка.

Слева от лорда Гота сидела высокая женщина в накидке. Ее светлые волосы были тщательно заплетены в две великолепные косы, а глаза отливали голубым льдом. Еще меньшая собачка, с беспокойным носом и огромными глазами, сидела у нее на коленях.

– У вашей молодежи так принято – посещать питейные заведения? – спросила блондинка и коротко хихикнула. – Мои предки-викинги это бы одобрили!

– Это напоминает мне сказку о барменочке, – встрял господин с изрядным носом. – Наполовину девушке и наполовину вобле…

– Разрешите представить вам мою дочь Аду, – сухо сказал лорд Гот.

Ада покраснела еще гуще.

– Ее гувернантка взяла отпуск, – невозмутимо продолжил лорд Гот, адресуясь к своим спутникам, – и, как видите, Ада в ее отсутствие совсем отбилась от рук…

– Ах нет, ничего я не отбилась! – запротестовала Ада, чувствуя, как глаза ее закипают слезами. – Я приехала вместе с доктором Брюквиджем встретить его дочь с почтовой кареты. И зашла внутрь лишь на минутку…

– Надо мне будет перемолвиться с добрым доктором словечком… – мрачно сказал лорд Гот, вперяя взгляд в зимний путь, по которому, пыхча, медленно влеклась «Машина различий». – Но постоялый двор – не место для дискуссий. Здесь слишком холодно. Залезай сюда, Ада, и познакомься с судьями литературно-собачьей выставки.

Ада влезла в сани и пожала руки судьям.

– Графиня Пэппи Куцци-Чуллок, – представилась светловолосая дама. – А это Шмыг, лапландский лэпдог. Скажи «привет», Шмыг.

Маленькая собачка тоненько гавкнула и, моргая, уставилась на Аду.

– Пальц Християн Андерсен, – произнес господин с изрядным носом, поднимая руки к лицу и шевеля необыкновенно длинными пальцами. – Оленьи пальцы! – продолжил он со смехом. – Это мой фирменный знак, правда, Йорик? Ой правда!

И он потрепал за ухо свою крохотную собачку.

– А какой он породы? – спросила Ада, усаживаясь о́бок Пальца Християна Андерсена.

Маленькая собачка тем временем приподнялась и улеглась у нее на коленях.

– Малой датской! – с гордостью сказал Пальц Християн. – Признавался самым густопсовым во всем эльсинорском собачьем конкурсе «Эрудит» три года подряд, правда, малыш? Ой правда!

Он снова потрепал собаку за маленькое ухо и вздохнул.

– Увы, бедный Йорик… В этом году его дисквалифицировали за то, что он зарыл косточку посреди дворцовой лужайки. От столь безобразного вида принц сделался безумным, так что мы сочли за лучшее перейти в судьи. Правда, малыш? Ой правда…

Он взял поводья, встряхнул их, и снежно-белые кони потянули сани, набирая ход. Пальц Християн Андерсен запел: «Дили-дон, тили-дон, скоро Новый год! По долинам и по взгорьям «Вольво» нас везет!»

Аде очень хотелось объяснить отцу, как на самом деле все вышло, но он учтиво слушал графиню Куцци-Чуллок, которая пустилась в рассказ о ее загородном доме в Лапландии.

– Каждый год мы устраиваем фестиваль летающих снеговиков, при помощи огромных катапульт. А потом мы идем к Эльзе и берем замороженный йогурт… – объясняла она. – Вы непременно должны навестить нас. И берите с собой вашу очаровательную дочь. Ах, Шмыг, оставь в покое галстух лорда Гота!

Сани быстро неслись, и когда они заворачивали за угол, Пальцу Християну Андерсену пришлось сманеврировать, чтобы не врезаться в еле ползущую Брюквиджову «Машину различий». Ада помахала рукой Эмили и сестрам Вотте, быстро обходя их на повороте. В мановение ока сани достигли ворот поместья Грянул-Гром, проскочили под них и начали плавно тормозить.

– Ах ты!.. – закричал вдруг Пальц Християн, резко натягивая поводья. Прямо перед ними лежали две опрокинувшиеся коляски. Лошадиные упряжи перепутались, а колеса сцепились.

Пока сани объезжали место дорожного происшествия, из одной коляски выбрались два паренька школьного возраста в высоких цилиндрах и длинных вязаных шарфах. Из другой вышел молодой человек в хорошем костюме. Он был облачен в такой же вязаный шарф, только шире и длиннее, чем шарфы обоих ребят.

– Уильям! – воскликнула Ада, выпрыгивая из саней и направляясь к меньшему из школьников. Это был не кто иной, как Уильям Брюквидж, брат Эмили, который приехал из закрытой частной школы в городке Рэгби.

– Привет, Ада! – ответил Уильям, становясь голубым и желтым, под цвета своего вязаного шарфа.

Уильям обладал синдромом хамелеона. Это означало, что он быстро подстраивался под окружение.

– Улетная авария!

Прикинь, Брюквидж? – раздался голос молодого человека в дорогом костюме. Он перепрыгнул через колесо, сбив при этом Уильяма, но, похоже, не обратил на это никакого внимания.

– Ты, должно быть, Брюквиджова сестренка, – продолжил он, хватая Адину руку и с жаром тряся ее. – Уверен – он много тебе про меня рассказывал. Я Сливси – школьный дружбан. Все вокруг мои кореша́. Или вроде того.

Он откинул голову и загоготал.

– Улетный прикол, прикинь? Я решил вписаться к Брюквиджам на все каникулы – а они вздумали скипнуть без меня. Но от меня не скипнешь! Так, кореша?

– Так, – вяло сказал Уильям.

Ему уже помог подняться на ноги другой мальчик, довольно неряшливый и застенчивый с виду. Он украдкой глядел на Аду из-под частокола нечесаных волос. Сливси отошел, чтобы попытаться распутать лошадей, продолжая громко ржать.

– Вообще-то он хороший, – сказал Уильям со вздохом, – просто он порой слишком увлекается.

Уильям улыбнулся:

– А это – мой добрый друг Брамбл Вотте…

– Вотте? – сказала Ада, оглядывая застенчивого паренька. – Ты, случайно, не родственник сестер Вотте?

– Я их брат, – пробормотал Брамбл из-под челки. Потом зевнул. – Простите. Я здорово устал. Сливси повсюду за мной ходит. Это изматывает. Уильям старается, как может, его отвлечь.

Брамбл благодарно взглянул на Уильяма. Тот пожал плечами.

– Я хорошо подстраиваюсь, – сказал он, – и я все время занимаю Сливси игрой в прятки. Английские школы очень ценят свои дурацкие игры. В Итоне играют в пристенок, когда надо швырять меренги в стену, в Хэрроу практикуют фырк, когда все напихивают цветы в шляпы и прыгают в реку. Ну и, конечно, Мальборовское месилово. В нем вообще никаких правил нет. Так что парни вроде Сливси всегда при деле и не мешают нам заниматься.

Он оглянулся на Сливси. Тот увлеченно тянул вожжи, пытаясь их распутать.

– Вот если бы я смог придумать по-настоящему увлекательную игру в Рэгби…[6]

– Позвольте мне, – раздался голос графини Пэппи Куцци-Чуллок.

Ада обернулась. Ее отец и графиня стояли рядом с запутавшимися лошадьми. У всех на глазах графиня Пэппи ухватилась каждой рукой за лошадь и без всяких усилий подняла их над головой.

– Вот это улет! – восхищенно шепнул Сливси.

Лорд Гот распутал постромки и упряжь, и графиня поставила лошадей на место.

Затем шагнула к коляскам, приподняла их и расцепила колеса. Потом поставила на ход, отряхнула снег с перчаток и взобралась обратно в сани, под аплодисменты и восторженные вопли Сливси.

– Ах, это пустяки, – отвечала она с улыбкой на комплименты лорда Гота, превозносившего ее необыкновенную силу. – Видели бы вы, как я снеговика кидаю!

– В эту ночь сквозь снег и град, – запел Пальц Християн необыкновенно высоким голосом, пока они неслись ко главному входу в Грянул-Гром-Холл, – с ветром Тора входит хлад…

Прадедушкины часы на каминной полке пробили восемь, когда Ада открыла глаза. В ее кровати с балдахином о восьми столбиках было тепло и уютно, особенно когда занавеси балдахина были плотно задернуты, не пропуская звуков. Ада натянула свой отороченный шерстью альпаки шлафрок, который она предусмотрительно сложила в ногах кровати накануне вечером, и выбралась из-под одеяла. Затем высунула голову из занавеси.

– Доброе утро, мисс Ада, – сказала Руби, ставя поднос на не-только-журнальный столик перед ревущим огнем. – Нынче очень холодное утро, и я подумала, что вам захочется позавтракать у камина.

Руби искренне улыбнулась, но от Ады не ускользнули темные круги у нее под глазами, выбившиеся из-под чепца бесприютные пряди и незавязанные ленточки фартука, как будто она одевалась на ходу.

– Ты очень заботлива, Руби, – сказала Ада, выбираясь из-под балдахина и тоже подходя к камину. – Но что с тобой? Ты выглядишь просто ужасно.

– Ах, Ада! – воскликнула Руби. – Что я за ночь пережила!

Ада подвинула кресло, и Руби в него уселась.

– Во-первых, в комнатах персонала были какие-то странные шумы. Лай, скулеж и жуткий вой…

Ада намазала маслом несколько гренок-солдатиков и налила Руби чашку чая.

– Нет-нет! – запротестовала та. – Это же твой завтрак!

– Глупости, – твердо сказала Ада. – Добрая чашка чая тебе явно не повредит, нервы успокоить. И яйцо всмятку тоже возьми.

Ада уселась напротив Руби и погладила ее по руке.

– Я думаю, ты слышала участников литературно-собачьей выставки, – сказала она успокаивающе. – Они только прибыли и привыкали к новому месту.

– Не думаю, – ответила Руби. – Я встретила Артура сегодня утром на лестнице, он сказал, что ночь все собаки провели в конурах, которые Мальзельо приготовил для них в Невинных погребах, в подвале под домом. А то, что мы слышали, доносилось сверху дома, из коридора мансарды, прямо снаружи наших спален. И потом…

Глаза Руби округлились как блюдца.

– …наши башмаки за дверьми…

Она сделала большой глоток.

– Что случилось с вашими башмаками? – спросила Ада.

Руби подняла ногу и оттянула носок своего потертого и поцарапанного башмака.

– Их сжевали! – выпалила она.

Еще две чашки чая и яйцо всмятку успокоили Руби достаточно для того, чтобы вернуться к работе на кухне. А после Адиного обещания, что Чердачный клуб займется этим делом, она окончательно воспряла духом.

Когда Руби ушла, Ада отправилась в гардеробную, чтобы одеться. Ее прежняя камеристка, Мэрилебон, всегда оставляла ей одежду на диване, но теперь Аде нравилось подбирать ее самостоятельно.

Девочка выглянула в окно. Снег густо покрывал землю, переливаясь белизной и сверкая на холодном зимнем солнце.

Проследив взглядом вниз от ступенек парадного крыльца, Ада увидела участников литературно-собачьей выставки, выведенных их хозяевами на утреннюю прогулку. Или, подумала Ада, скорее наоборот, потому что каждого романиста (и поэта), наглухо

уткнувшегося носом в свою книжку, осторожно вел его пес. Сэр Вальтер Жжот нес огромный переплетенный в кожу фолиант.

Когда тот выпал из рук хозяина, Айвенго, шотландская гончая, немедленно поднял его, радостно вертя хвостом.

Плейн Остин громко читала вслух роман, сопровождая свою декламацию отточенными жестами, в то время как Эмма – хампширская ищейка чрезвычайно голубых кровей – вынюхивала что-то у ее ног, прижавшись носом к земле.

Позади них Джордж Элиот и Уильям Проснись Теккерей шли в пляске, подразумевавшей скрещенье рук и обмен через равные промежутки времени читаемыми романами. Будлз, ярмарочный бульдог, прокладывал дорогу, а Флосси, старая милдмарчская овчарка, сопровождала их сзади.

Замыкала процессию закамуфлированная в белую накидку и чепец Домили Дикинсон, тихонько семенившая сквозь снег, в то время как похожий на черную кляксу Карло, янки-дуль-пудель, рысил рядом. На ходу Домили читала стихи из тоненькой книжечки, которую держала затянутыми в белые варежки руками.

Надежда – чудо в перьях,Поющее в листве.Увы, стремится кошкана дерево с окошка,мечтая о тебе.

Ее неожиданно звонкий голос далеко разносился в морозном воздухе.

«Не может быть, чтобы эти благовоспитанные собаки грызли ночью башмаки служанок», – мелькнуло у Ады в голове.

В этот момент послышался цокот копыт по плотно смерзшемуся снегу, и на дорожке показалась Фэнсидэй Эмбридж, восседающая в повозке, влекомой разъяренным ослом. На ходу Фэнсидэй помахала Уильяму Проснисю Теккерею, который прервал свой танец, чтобы отвесить ей театральный поклон. Фэнсидэй попыталась остановиться, но осел, Безумный Клод, упорно протащил повозку к парадному крыльцу. Вся красная, Фэнсидэй спрыгнула с сиденья и взбежала по ступеням.

– Уведите меня подальше от Безумного Клода! – завопила она. – Пока я чего-нибудь не натворила![7]

Ада вернулась к своему гардеробу, выбрала наряд на сегодня: ньюфаундлендское платье на фетровой нижней юбке, бергенский жакет и сибирское кашне, и постаралась побыстрее одеться. Ада знала: если она этого не сделает, ее новая камеристка будет настаивать на том, что это она должна подобрать для девочки одежду, и ей придется все утро лицезреть, как Фэнсидэй ходит туда-сюда по огромному гардеробу, подбирая и роняя одежду, которую потом Аде придется подбирать и развешивать. Обычно это ее очень веселило, но сегодня Ада думала совсем о других вещах. Ей не терпелось выяснить, что нарушало ночной сон служанок и кто грыз их обувь. Возможно, рассуждала она, это был какой-то еще неизвестный ей призрак.

Девочка залпом осушила чашку чая и поставила ее рядом с пестрым далматинским диваном, вместе с романом, который Плейн Остин вручила ей накануне вечером. И не успела Ада расположить книжку на подушке, как Фэнсидэй ввалилась в гардеробную – с запястьем, драматически, прижатым ко лбу.

– Что прикажете делать простой деревенской девушке с таким безнадежным ослом? – провозгласила она. – Я как раз говорила об этом с очаровательным другом Уильяма Брюквиджа, – тем, что так дорого одет, – внизу парадной лестницы…

– Сливси? – уточнила Ада.

– С ним самым!

Фэнсидэй рухнула на диван и скинула башмаки.

– Он как раз крутился в прихожей. И спросил меня, не видела ли я здесь обезьянок.

Ах, будь у меня такая превосходная лошадка и коляска, как у него, только бы меня здесь и видели! Так ему и сказала. А это еще что?

Фэнсидэй схватила книжку, раскрыла ее и испустила вопль радости.

– Ах! Это же «Чувства и бесчувственность», новая книга Плейн Остин! Здесь описывается, как две сестры полюбили клоунский дуэт.

Фэнсидэй снова взвизгнула.

– И она подписала ее для меня!

Опустошив предложенную Адой чашку чая, она с чувством произнесла:

– Спасибо, Ада! Вы лучшая хозяйка, о какой камеристка только может мечтать!

Ада оставила счастливую Фэнсидэй спокойно читать новополученную книгу и спустилась вниз. Никаких следов Сливси уже не наблюдалось, зато из-за стоящей в передней большой мраморной статуи, изображающей трех грушевидных граций, выскочили Брамбл Вотте и Уильям Брюквидж.

– Славно мы прокатили Сливси, – шепнул Уильям. – На, держи.

С этими словами он протянул Аде большой чайный поднос.

– Мы повстречали Эмили и сестер Вотте у Печальных руин, – продолжал он. – И мне пришла в голову идея одной забавы. Я ее назову, пожалуй, «снегобродом».

Он взял Аду за руку, и они осторожно вышли из дома, озираясь, не мелькнет ли где Сливси. Брамбл следовал за ними с другим подносом под мышкой.

Снаружи их дожидался Кингсли-трубочист.

– Ада, – сказал он, подходя к ней. – Я думаю, тебе стоит взглянуть.

Кингсли повел Аду вдоль фасада к венецианской террасе в западном крыле здания. Терраса и лужайка перед ней были покрыты хрустким снегом, и гномы на гномальпийской горке вытягивали шеи из сугробов. Кингсли остановился перед одной из византийских дверей и указал на землю.

Ада присмотрелась. Цепочка следов вела по снегу из-под двери через лужайку в сторону беговельных гаражей позади западного крыла.

– Я обнаружил их сегодня утром, – объяснил Кингсли, ведя Аду по лужайке. – Ты не замечаешь в них ничего странного?

– Ну, тот, кто оставил эти следы, забыл надеть тапочки.

Ада поежилась.

– Холодно, должно быть, гулять босиком по снегу.

– Да уж… – протянул Кингсли задумчиво. И на краю лужайки добавил: – А еще что-то кажется тебе подозрительным?

– Следы меняются! – ахнула Ада.

Она присела и стала водить пальцем по контурам отпечатков.

– И превращаются в отпечатки лап!

Она выпрямилась.

– Как странно…

– Вот я тоже так подумал, – кивнул Кингсли. – Я проследил за отпечатками этих лап. Они ведут вокруг дома к заброшенному крылу и пропадают в нем.

– Нам надо собрать заседание Чердачного клуба, – заявила Ада. – Нынче же вечером.

– Я приду, – обещал Кингсли. – А сейчас мне надо работать. За ночь в дымоходы нападало много снега.

Он повернулся, перебежал через лужайку, пересек беговельную площадку и начал быстро карабкаться на крышу по средневековому арочному своду, поддерживающему заброшенное крыло. Большие щетки, торчащие у него за спиной, грозно взъерошились.

Ада совсем было собралась идти, как услышала хруст колес по снегу. Из-за угла на беговелах выехали лорд Гот и графиня Пэппи Куцци-Чуллок.

– …проблема с Эльзой в том, – говорила графиня Пэппи, – что, едва начинает падать снег, как она разражается песней. Порой это утомительно…

Лорд Гот заметил дочь и затормозил.

– Здравствуй, Ада! Мальзельо говорит мне, что наша библиотека заражена обезьянами. Тебе что-нибудь об этом известно?

Ада зарумянилась:

– Они работают на доктора Брюквиджа. Носят ему книги.

– Вот как? – сухо ответил лорд Гот. – А Мальзельо рассказал мне, что они катаются на стремянках. И вообще, – лорд Гот неодобрительно покачал головой, – я не уверен, что готов доверить приматам мои бесценные книги. Кстати, о книгах: что ты думаешь о моей новинке?

Ада раскраснелась еще больше:

– Честно говоря, я не совсем еще ее дочитала…

Лорд Гот был явно разочарован, и Ада почувствовала комок в горле. Она очень не любила расстраивать отца.

– Просто… просто я была занята, я вязала свитера обезьянкам, а потом…

– Что-о? – нахмурился лорд Гот. – Вязала им свитера?

Его взгляд сосредоточился на подносе у Ады в руках.

– Так что же потом? Ты подавала им чай?

Девочка потупилась. Едва ли ее отец одобрит катание на снежных подносах.

– Ладно, – вздохнул лорд Гот. – Я полагаю, мисс Борджиа вернется еще не скоро. А что касается этих обезьян, надо мне будет перемолвиться с добрым доктором словечком…

Он церемонно кивнул дочери и покатил с графиней через лужайку в сторону беговельного трека.

– Так напомните мне, какое в точности дерево мы разыскиваем?

– Маленькое, – ответила графиня. – У Пальца Християна Андерсена очень определенные требования касательно елочки.

– Вот ты где! – воскликнула Эмили, направляясь к Аде через лужайку. – Так ты будешь с нами на снежном подносе кататься?

Ада и Эмили присоединились к остальным детям, сидевшим на чайных подносах перед исключительно добротной копией греческого храма на вершине холма.

У каждой из сестер Вотте было по серебряному подносу. Уильям Брюквидж с чрезвычайно сосредоточенным видом восседал на большом подносе из тика, инкрустированного красным деревом. Брамбл Вотте жался с краешку на том же подносе.

Эмили и Ада тоже бросили свои подносы о́земь и уселись на них.

– Девочек пропускаем вперед, – сказал Уильям нетвердым голосом.

Аде такая вежливость показалась избыточной.

– Поехали! – рассмеялась Эмили.

Она покрепче ухватилась за ручки, оттолкнулась и покатилась вниз по склону.

Ада и сестры Вотте последовали за ней.

Подносы славно разогнались и неслись вниз в снежном вихре. Ада чувствовала, как у нее сладко ухало в животе, когда ее поднос нырял и подпрыгивал на сугробах.

Внизу они использовали собственные ноги как тормоза и плавно остановились.

Гласили записки сестер Вотте.

Хохоча, Ада и Эмили помогли друг дружке подняться на ноги и отряхнуться от снега.

– Вот это я понимаю! – с чувством сказала Ада. – Ах, если бы каникулы были подлиннее! Мы могли бы провести больше времени вместе.

– Могли бы, – подтвердила Эмили, беря Аду за руку и смотря вдаль, на пруд позолоченных карпов, сейчас – полностью замерзший. – Если бы ты могла отправиться со мной в школу.

– Это было бы прекрасно!

– Вот и я так думаю.

Сестры Вотте протянули свои блокнотики.

– Ах, если бы… – вздохнула Ада. – Но ведь тогда моя гувернантка останется без работы. А Люси Борджия так мила со мной.

– Доброе утро, дамы! – сказал преподобный Торвиль, проезжая мимо них на одной ноге. – Я навещал миссис У’Бью и, когда увидел, что озеро все замерзло, не мог удержаться…

Неожиданно сверху донесся громкий торжествующий фырк и такой же громкий вопль:

– Ух ты, улетный прикол!

Подняв взгляд, Ада увидела Сливси, выскочившего из-за одной из колонн Печальных руин позади Уильяма и Брамбла Вотте. Уильяма, который мгновенно побелел как снег, Сливси не заметил, но зато резво сгреб Брамбла в охапку и, стремительно усевшись на поднос красного дерева, рывком оттолкнулся и отправился вниз.

– Давай, кореш! Сделаем их! – проорал он.

Они понеслись под гору. Полосатый шарф Сливси развевался по ветру. Лицо Брамбла побелело так же, как у Уильяма. Внизу склона поднос подпрыгнул, седоки вылетели с него, шлепнулись на лед озера и, заскользив по нему, врезались прямиком в преподобного Торвиля.

– Ну?! Что я говорил? Просто улет! – закричал Сливси, вскочив и лихо катясь на ногах к берегу. Брамбла он при этом волочил за собой на шарфе. – Давай еще разок!

Ада и Эмили осторожно прошли по льду, чтобы помочь подняться преподобному. Сестры Вотте поспешили на выручку брату.

– Я кое-что получше придумал, – сказал сбежавший с горы Уильям Брюквидж, осторожно высвобождая Брамбла из крепкой хватки Сливси. – Давай сыграем в прятки? Только мы с тобой, вдвоем.

– Да-да, – облегченно вздохнул Брамбл. – Только вы вдвоем.

– Что нам делать со Сливси? – спросила Эмили Брюквидж. – Бедный Торвиль растянул лодыжку и сломал один конек. И сестры Вотте очень беспокоятся за брата. Они без конца пишут о нем записки друг другу и не дают мне взглянуть.

Было поздно. Чердачный клуб собрался на специальное заседание.

Эмили передала деревянную ложку Уильяму, принявшему цвет угольного мешка, на котором он сидел.

Артур Халфорд, Кингсли Трэверс, Руби Киплинг и Ада сидели на таких же набитых фасолью мешках вокруг стола из фруктовых ящиков и ждали своей очереди высказаться. Лунный свет проникал сквозь круглые чердачные оконца, заливая половицы серебряным светом.

– Я играл с ним в прятки до вечера, – начал Уильям. – Просто чтобы дать Брамблу передых. Потом он пожелал взглянуть на отцовские изобретения в китайской гостиной и был очень разочарован, обнаружив на двери табличку «Не беспокоить».

Уильям вздохнул.

– Мне немного жаль его. Понимаете, его собственный отец его избегает. И продолжает держать в школе Рэгби – хотя он куда старше нас всех[8].

Закончив, Уильям передал ложку встревоженной Руби.

– Ну, это, стало быть, уж как полагается. Но вот что кухаркам и мне хотелось бы знать – так это то, кто или что сгрыз наши ботинки.

Она вздрогнула.

– Миссис У’Бью приметила и вообразила себе, что мы играли в футбол в коридоре после отбоя. И вышла на тропу войны…

Руби передала ложку Артуру Халфорду.

– Не хочу никого пугать, – сказал он, – но прошлой ночью я выглянул из окошка моей комнаты над гаражами и увидел, как что-то ползло через двор мастерской. Что-то горбатое, лохматое и укутанное в шарф. Такой, как у вашего друга Сливси.

Ада приняла у Артура деревянную ложку.

– Кингсли показал мне сегодня утром следы, – сказала она, переводя взгляд с одного залитого лунным светом лица на другое. – Я полагаю, Чердачному клубу следует присмотреться к Сливси попристальнее, – закончила она тихо.

Тема нашей литературно-собачьей выставки – Рождество! – провозгласил Пальц Християн Андерсен. Потом приставил руки к голове, растопырил свои длиннющие пальцы и хихикнул: «Оленьи пальцы!»

Утром беговельные механики под бдительным оком Мальзельо вынесли из библиотеки крылатые кресла. Теперь, когда все сошлись здесь в вечерних сумерках, Ада увидела, что в центре, на огромный персидский ковер, водружена большая деревянная бочка, наполненная землей, а в центре бочки высажена елочка из Грянул-Громского парка – маленькая, но идеальной формы.

– Игрушки! – воскликнул Пальц Християн. – Где мои елочные игрушки?

– Вот они, в летучем сундуке, – ответила графиня Куцци-Чуллок.

Она кивнула Артуру Халфорду и Кингсли-трубочисту (концы ее длинных кос рассекли воздух), те ухватились с двух сторон за ручки большого сундука и поставили его под дерево.

– А почему он называется летучим сундуком? – поинтересовалась Ада у стоящих рядом с ней на краешке ковра Эмили и сестер Вотте.

– Потому что он прибыл на воздушном шаре из самой Турции, – объяснил Пальц Християн Андерсен. – Потрясающая история – расскажу при случае. Ну-с, что у нас здесь…

Он открыл сундук и залез в него по плечи. Когда же он вытащил наружу свои огромные ладони, они были полны переливающимися шариками с блестками, спиралями и снежинками. Приплясывая вокруг елочки, он принялся обвешивать ее игрушками. Пальцы его так и мелькали.

– В моей стране, – пояснил он, – слишком холодно, чтобы идти из дому к елке. Так что мы приносим елку в дом!

Он снова повернулся к сундуку и вытащил из него мотки блестящих ленточек и обмотал ими маленькое деревце. Затем – полные пригоршни свечечек, которые он привязал к тоненьким веточкам.

За ними последовали маленькие пакетики, миниатюрные полосатые карамельки и сахарные фигурки в золотых фантиках.

– И мы создаем праздничное настроение, украшая это деревце, символ леса. Наступит день, когда все начнут украшать рождественскую елку подобным образом![9]

Он отступил на шаг и оглядел свою работу. Маленькое деревце полностью скрылось под напластованиями пестрых, сверкающих, переливающихся украшений. Запустив руки в сундук последний раз, Пальц Християн извлек из него куколку в бело-голубом платьице, с непропорционально большой головой на пружинке. Затем осторожно поместил ее на самую верхушку елочки и дождался, когда она перестанет качаться. Затем отступил на шаг и провозгласил:

– Эльза – снежная королева!

Участники литературно-собачьей выставки, чье внимание уже полностью переключилось на книжные полки, подняли взгляды от кожаных переплетов выбранных ими книг и вежливо поаплодировали. Собаки у их ног застучали хвостами по ковру. От дверей на украшенную елочку с интересом поглядывал Мальзельо, крепко держа за ошейники Бель и Себастиана.

– Грянул-Громская литературно-собачья выставка состоится завтра вечером здесь, в большой библиотеке, – объявил лорд Гот, наблюдавший за происходящим от каминной доски. Он выглядел необыкновенно серьезным и, как показалось Аде, избегал встречаться с ней глазами. – Графиня Пэппи Куцци-Чуллок и Пальц Християн Андерсен будут судьями, – продолжил он.

– Конкурс состоит из трех раундов, – заявила графиня Пэппи, поглаживая своего лапландского лэпдога Шмыга. – Первый раунд – но́ска, второй – музыкальный променад…

– А третий – прыжки, – радостно закончил Пальц Християн Андерсен, пошевеливая пальцами.

Эльза на верхушке елки закачала своей большой головой, и из кармана Пальца Християна показалась маленькая головка Йорика.

Сестры Вотте радостно взвизгнули и окружили его. Андерсен уселся на свой летучий сундук, и сестры принялись по очереди гладить Йорика малой датской породы.

– А известна ли вам история о том, – произнес Пальц Християн Андерсен, раскрывая пальцы в эффектном жесте, – как несдержанный молодой человек с болот сошелся с дюжей молодой квартирной хозяйкой в страстном споре о квартирной плате?

Сестры Вотте покачали головами.

– Однажды давным-давно… – начал Пальц Християн и завернул такую длинную и захватывающую историю, что сестры Вотте не могли пошевелиться от восхищения.

Мальзельо тем временем подобрался к елочке поближе, и Ада готова была поклясться, что несколько игрушек перекочевало в его карман.

Она совсем уж собиралась поинтересоваться у него, что это значит, как вдруг дверь в дальнем конце библиотеки отворилась и одна из обезьянок вошла в комнату. Ада бросила взгляд вбок – не заметил ли ее отец? Но лорд Гот был слишком увлечен беседой с графиней Пэппи Куцци-Чуллок, ласкавшей своего Шмыга. Ада подтолкнула Эмили, и обе они уставились на обезьянку, облаченную в свитер, который Ада ей связала. Она проскользнула к окну, вскарабкалась по нему и исчезла за занавеской. А через несколько мгновений снова появилась, жуя банан. Затем проскочила к двери и была такова, но в открытую ею дверь тут же ввалился Уильям Брюквидж, поддерживая растрепанного Брамбла Вотте.

– Да не собирался я в комнатный футбол играть! – оправдывался Брамбл, пока Уильям усаживал его на нижнюю ступеньку стремянки. – Сливси слишком увлекся и порвал футбольный мяч. А потом спихнул меня с лестницы.

Уильям нервно оглянулся.

– Если ты не возражаешь, я бы лучше поужинал в своей комнате, – промямлил Брамбл. – Что-то я неспокоен.

– Тебе же сказано было следить за Сливси! – накинулась Эмили на брата.

Уильям немедленно принял цвет кожаных переплетов, перед которыми стоял.

– Сказать-то легко… – ответил он.

И тут в библиотеку тихонько просочился преподобный Торвиль и двинулся к лорду Готу.

– Позвольте поблагодарить вас за приглашение на ужин… – начал он церемонно и тут же добавил другим голосом:

– Уй-й-й-я!!!

Его нога заскользила на брошенной банановой кожуре, и преподобный грохнулся оземь.

Лорд Гот, Ада, Кингсли и Артур бросились к нему и помогли подняться на ноги.

Лорд Гот поднял банановую шкурку и взглянул на Аду.

– Нет, мне все-таки придется перемолвиться словечком с добрым доктором, – сказал он с нажимом.

– Милорд! Дамы, романисты и поэт! – провозгласил Мальзельо скрипучим голосом. – Ужинать подано!

Все упомянутые расселись вокруг огромного стола в паровой обеденной зале Грянул-Гром-Холла. Игрушечная железнодорожная колея вела из украшенного коринфским портиком служебного люка у дальней стены через виадук к обеденному столу. Там она делала широкую петлю и через тот же люк уходила обратно на кухню. По этой колее ездил маленький паровозик, тянувший за собой тележки, наполненные блюдами с плит и столов миссис У’Бью, так что обедающие могли сами угощаться, пока паровозик медленно проползал мимо них.

Чарльз Брюквидж, который сидел на дальнем конце стола вместе с Адой, Эмили и Уильямом, достал свисток из жилетного кармана и дважды в него дунул. С кухни раздался приглушенный лязг (это кухарки наполняли вагоны), затем послышалось пыхтение, понемногу становящееся все громче. Судья, романисты и поэт дружно подались вперед, не сводя глаз с коринфского портика.

Неожиданно его окутало облако пара, которое пронзил маленький паровозик. Сверху у него виднелась высокая труба, с боков – быстро вращающиеся рычаги, а спереди – ограждающий щиток в форме совочка, как сиденье на «Машине различий». Чарльз Брюквидж счастливо улыбнулся, а из-под стола вынырнули три маленькие головы в красных шапочках.

– Это мое новое изобретение! – воскликнул он. – Я назвал его кексоотражатель. Уверен, вашему отцу понравится… Нет-нет, рано еще, – добавил он, обращаясь к Уильяму, Хису и Робинсону. – Я скажу, когда.

Ада перевела взгляд на другой конец стола. Ее отец смотрел прямо на доктора Брюквиджа и нимало не улыбался.

Паровозик преодолел виадук и медленно запыхтел вдоль стола. За ним ползли вагончики, на которой стояла первая перемена блюд миссис У’Бью: константинопольские артишоки, томленые рожки в соусе из нежалейки и большая супница с грянуллской болтушкой.

За столом слышался только лязг ножей и вилок, с помощью которых гости накладывали себе кушанья.

Сливси пихнул локтем Уильяма Брюквиджа в тот самый момент, когда тот накладывал себе в тарелку добрую порцию томленых рожко́в.

– А где сестры Вотте? – спросила Ада у Эмили.

– Они ужинают с братом в его комнате, – ответила та. Голос ее звучал встревоженно. – Они очень из-за него беспокоятся.

Эмили бросила взгляд на Сливси, который, хохоча, кидался ракушками-рожками в обезьянок.

– Мы обязаны помочь, – заключила она.

Паровозик скрылся в кухонном люке, и через несколько мгновений лязг на кухне возобновился с удвоенной силой.

– Скажите, доктор, – сказал лорд Гот, откидываясь на спинку кресла, – как далеко продвинулась ваша работа над вычислительной машиной?

Доктор Брюквидж сглотнул грянуллскую болтушку.

– Я назвал ее «Звездчатый разум», – сказал он с гордостью. – Но вы же знаете, как обычно движется работа над научными изобретениями: медленно и с трудом…[10]

– Право, доктор, дрессировка приматов весьма отвлекает вас от работы, – продолжал лорд Гот, не сводя строгого взгляда с обезьянок. – Не говоря уж о том, что она ставит под угрозу безопасность моих гостей.

Рядом с ним преподобный Торвиль пытался одной рукой справиться с константинопольским

артишоком, поскольку вторая рука была у него на перевязи.

– Ах да, банановая кожура… – Доктор Брюквидж покраснел. – Какое досадное недоразумение…

– Как и идея завести мою дочь на постоялый двор, – ледяным голосом продолжил лорд Гот.

– Отец, я же объясняла… – начала Ада, но лорд Гот остановил ее движением руки.

– Я не сержусь, – сказал он. – Я просто очень разочарован.

Он повернулся к графине Пэппи Куцци-Чуллок с Пальцем Християном Андерсеном и улыбнулся.

– Ну-с, как вам наши затеи сельской простоты? – спросил он, в то время как паровозик снова показался из кухонного люка. На сей раз он катился быстрее, выпускал облако пара пышнее и волочил за собой целый состав. В него входили: пирог с болотной курицей, пирог с голубями, пирог с ржанкой (каждый последующий – больше предыдущего), затем: запеченный кролик, паштет из зайца и заливное из гуся на огромных блюдах.

Уильям Проснись Теккерей учтиво помог Домили Дикинсон и Джордж Элиот, когда паровозик поравнялся с ними, но не сумел избежать того, чтобы не забрызгать Плейн Остин неловким движением ложки, полной заливной гусятины.

– Все знают, что сотрапезник с пятнами еды пребывает в поисках салфетки! – сказала она отчетливо.

Сливси радовался на всю катушку. Когда паровозик, набирая скорость, промчался мимо него, он сграбастал бо́льшую часть пирога из болотных куриц.

– Улетный хавчик! – закричал он, увлеченно осыпа́я Уильяма крошками.

Паровозик снова исчез в люке.

– Мой дорогой лорд Гот, – провозгласил доктор Брюквидж, вставая и призывая к тишине постукиванием ложечки по своему бокалу, – и многоуважаемые гости, позвольте мне продемонстрировать мое последнее изобретение…

Он повернулся к обезьянкам:

– Пора!

Уильям, Хис и Робинсон вскочили на стол и принялись расставлять на путях, напротив каждого из гостей, по маленькому кексу.

Пыхтение сделалось громче, и паровозик показался из кухонного люка. Теперь он двигался еще быстрее и тащил за собой вереницу плошек с соусами из малины, карамели и белого шоколада. Преодолев виадук, паровозик выехал на стол и поддел кексоотражателем первый кекс. Тот взмыл в воздух и плюхнулся точнехонько в горшочек. Схватив ложку, Домили Дикинсон подцепила ею пропитавшийся малиновым соусом кекс и перенесла его на свою тарелку с пудингом. Кексоотражатель подцепил второй, третий и последующие кексы, те так же планировали в соусники, и гости уже знали, как с ними поступить. Лорд Гот, похоже, был впечатлен. Паровозик бежал дальше вдоль стола. Сливси сгреб три кекса разом и со смехом запульнул ими в обезьянок.

– Восхитительно, – заявила Ада, пробуя кекс, покрытый белым шоколадом. – И так остроумно.

– Пожалуй… – сказал доктор Брюквидж задумчиво, провожая глазами паровозик, который, все убыстряясь, скрылся наконец из столовой. – Но, пожалуй, нужно еще кое-что поправить…

Издалека послышались возня, крики и грохот посуды о каменный пол. Над шумом взмыл голос миссис У’Бью:

– Живо, сырная перемена! Пошел!

Через несколько мгновений паровозик стремительно выскочил из люка, взлетел на виадук и понесся к столу, опасно раскачиваясь. В этот раз на погрузочные платформы были вперемешку уложены шарики горгондзолы, брусочки «Голубого громмера» с «Великолепным чеддером» и клинышки «Уэссекскского пикантного». Шпажки для накалывания сыров стояли отдельно позади, собранные в ко́злы.

– Остерегись! – вскричал сэр Вальтер Жжот.

На первом же повороте несколько тележек перевернулись, сырные брусочки и шарики взлетели в воздух.

– Все знают, что… оп!

Плейн Остин не успела закончить фразу, поскольку рот ей запечатал кусок мягкого «Голубого громмера».

– Сдаюсь, – пискнула Домили Дикинсон, ныряя под стол, чтобы спастись от горгондзольного дождя.

Лорд Гот учтиво прикрыл графиню Пэппи Куцци-Чуллок поднятой рукой от наполнивших воздух сырных шпажек.

Несясь слишком быстро, паровозик не вписался в следующий поворот, соскочил со стола и грохнулся об пол, укутавшись облаком пара. Тележки последовали за ним, и оставшиеся сыры расплавились в жаре парового котла.

– Фондю «Фиаско»! – провозгласил Уильям Проснись Теккерей.

Сливси ткнул палец в расплавленный сыр, с чувством облизал его и засмеялся:

– Улетная сырная авария!

Лорд Гот стряхнул сырные шпажки со своей тщательно уложенной шевелюры и поднялся из-за стола со всем достоинством, какое только смог собрать.

– Я ничего не понимаю… – бормотал доктор Брюквидж, счищая с разбившегося паровозика клейкие нити горгондзолы. – Я отчетливо помню, что установил регулятор скорости на «Обед». А кто-то, – он указал на рычажок – перевел его на «Фастфуд».

– Доктор Брюквидж, – произнес лорд Гот.

Его голос был тих и спокоен, но Ада по глазам понимала, что он в ярости. Он извлек сырную шпажку из-за уха и швырнул ее об пол.

– Это последняя шпажка.

– Что это было? – спросила Эмили, поглубже забираясь под одеяла.

А было вот что: низкий рыдающий вой, взмывший до печального вопля. Словно где-то глубоко в подвалах Грянул-Гром-Холла маленький волк завыл на луну.

– Наверно, призрак, – отозвалась Ада. – Может, это принц Руперт – спаниель второй леди Гот, налетевший на Оливера Кромвеля. Или Пиджей, лысый ирландский волкодав, который рыщет по Невинным погребам. Но сейчас слишком холодно, чтобы идти допытываться.

Она натянула плед до щек.

– Так на чем мы остановились?

Ада и Эмили устроились на ночь в кровати под восемью столбиками, и Эмили потчевала Аду рассказами о школьной жизни. Обе они не слишком наелись за обедом, но пока кухарки хлопотали, прибираясь в паровой столовой, девочки завернули в салфетки куски пирога и покрытые шоколадом кексы и утащили с собой в постель.

– Вест-Вьют меньше Громнета, в нем даже постоялого двора нет, – продолжила Эмили. – Но он очень милый, и обычно по утрам мы совершаем дальние прогулки по болотам.

– Как здорово… – сказала Ада с тоской. – Хочешь последний кусок пирога?

– Лучше ты возьми, – ответила Эмили, поглубже зарываясь в одеяло. – А когда возвращаемся, Шарлотта, Эмили и Анна записывают истории, которые им пришли в голову во время прогулки. Знаешь, они настоящие писатели. Одна их история называется «Девушки из стеклянного города», – о трех девушках, которые приехали в Англию из Африки, погостить. А другая – «Девушки из Гондала», о трех японских принцессах. А моя любимая – «Оглянись в огне» – о воображаемом королевстве и трех вспыльчивых девушках, которые вечно попадают во всякие переделки.

– Я бы хотела их почитать, – сказал Ада, заворачивая последний кекс в салфетку и кладя на прикроватный столик. Затем она задула свечу и задернула полог.

– Вот если пойдешь в школу – почитаешь, – ответила Эмили мечтательно. – Они записывают их в маленькие книжечки очень мелким почерком.

Ее голос делался все тише. В темноте Ада не видела ее лица.

– Твой отец очень сердился на моего, – продолжала Эмили. Голос ее пресекся, словно она пыталась сдержать всхлип. – Отец говорит, что если он быстро не добьется заметного продвижения в работе над «Звездчатым разумом», лорд Гот укажет ему на порог.

Ада высвободилась из-под одеяла и сжала руки любимой подруги.

– Постарайся заснуть, – сказала она. – Утро вечера мудренее.

Но она сама не очень в это верила. Лорд Гот казался очень злым, и палец, обожженный преподобным Торвилем в расплавленном чеддере на пути из столовой, его настроения не улучшил. Ада закрыла глаза. Ей надо будет тактично поговорить с отцом по завершении литературно-собачьей выставки. А то она рискует никогда больше не увидеть Эмили.

Где-то вдалеке печальный вой разнесся в морозном воздухе.

Руби-буфетчица подняла их рано утром.

– Миссис У’Бью ужасть как сердита на твоего отца за сорванный обед, – сказала она Эмили, ставя поднос с завтраком. – Говорит, что его светлости нажалуется. И это еще не все.

– Не все? – повторила Ада, спрыгивая с кровати и накидывая шлафрок.

– Нет…

Глаза Руби широко распахнулись.

– Кто-то все переворошил вверх дном в большой буфетной и свистнул оттуда окорок. Миссис У’Бью подозревает одного из псов, и она просто вне себя! Она напустилась на Мальзельо, но он заявил, что все собаки были заперты в своих будках в Невинных погребах, и погремел у нее перед носом своими ключами на связке. Тогда, – Руби задрожала, – миссис У’Бью опять швырять тарелки затеяла…

– Сядь-ка, Руби, – сказала Ада, – и выпей чаю.

Позавтракав, Ада и Эмили оделись, затем утеплились большими шотландскими беретами и вязаными ирландскими перчатками и отправились на улицу. Фэнсидэй со своими сестрами и другими участниками ансамбля «Громобойчики» только что прибыли на репетицию открытия литературно-собачьей выставки, и Ада помахала ей рукой, пока все прочие выгружали из телеги свои инородные инструменты и заносили их в дом.

– Мистер Теккерей сказал, что я идеально подхожу для музыкальной адаптации его сатирического романа о деревенской жизни, – проверещала она, к вящему неудовольствию своих сестер. – «Ярмарка непослушания». Ну, вы, наверно, о ней слышали. В любом случае, жду вас на представлении!

Сестер Вотте Ада и Эмили обнаружили перед западным крылом. Они лепили снеговика вместе с Уильямом, в то время как Брамбл Вотте застенчиво смотрел на них, глубоко засунув руки в карманы.

Они слепили снеговику такое внушительное туловище, что Аде и Эмили прошлось помочь сестрам скатать большой ком снега для головы. Потом Ада с Уильямом оторвали его от земли и водрузили на плечи снеговику. Эмили скинула варежки и стала вылепливать его лицо. Все стояли и смотрели.

– Она очень талантлива, – черканула Шарлотта Вотте в своем блокнотике.

– Нам нравится, как она рисует, – накорябала Эмили Вотте почти печатными буквами.

– Надеемся, когда-нибудь она проиллюстрирует наши романы, – написала Анна Вотте.

– Не сомневаюсь – так оно и будет! – сказала Ада. – Эмили рассказывала мне прошлой ночью, какие вы истории сочиняете. Мне бы хотелось их как-нибудь почитать.

Затем она повернулась к мальчику, взиравшему на нее из-под частокола нечесаных волос.

– А ты, Брамбл? – спросила она. – Ты что-нибудь сочиняешь или рисуешь?

– Нет, – сказал он застенчиво, – но мне нравится разыгрывать сценки из сестриных историй, когда я подолгу гуляю в одиночестве.

Брамбл уставился на свои ботинки.

– Чего бы я действительно хотел – так это стать актером. Но у меня, как у сестер, – проклятая фамильная застенчивость.

– Ах, как жаль, – искренне сказала Ада. – Но, может, ты ее еще преодолеешь.

Все четверо Вотте стояли, потупившись.

– Ну, как вам? – спросила наконец Эмили Брюквидж, поворачиваясь к остальным.

– Великолепно! – закричал ее брат. – Но не хватает последнего штриха.

Он нагнулся и поднял обглоданную кость от окорока, валяющуюся в снегу у его ног. Она была белой и блестящей, с явственно видными следами зубов по всей длине. Выпрямившись, Уильям воткнул ее снеговику вместо носа.

– Вам никого это не напоминает? – спросил он, ухмыляясь.

– Пальца Християна Андерсена! – закричала Ада. Потом повернулась к Эмили: – Как ты думаешь, это костяшка не от того окорока, что пропал у миссис У’Бью из кухни?

– Вернее, то, что от него осталось, – мрачно уточнила та.

Полная луна взошла на небо, заливая Грянул-Гром-Холл серебряным свечением. Снег сверкал и переливался на земле, морозный воздух наполнился скрипом колес по смерзшемуся гравию: гости литературно-собачьей выставки начали съезжаться в Грянул-Гром. Лорд Гот стоял на пороге, облаченный в великолепный албанский кафтан, шитый золотом, и баранью папаху, готовый встречать прибывших. Ада и Эмили, как следует утепленные своими ирландскими варежками и шотландскими беретами, стояли за одной из колонн классического портика.

Первой прибыла старинная подруга лорда Гота – леди Джордж, герцогиня Девонская. На сей раз она была без своих трех дородных далматинов.

– Я оставила моих девочек дома, Гот, – сказала она, отвечая на приветствие хозяина. – Тут столько чистокровок… Я не хотела, чтобы Лотти, Дотти и Спотти чувствовали себя ущербными – они такие тонкие натуры.

За нею последовали те, кого сам лорд Гот называл (но только приватным образом) «доставалами и обязалами». Это были обитатели других обширных поместий графства Грянулл и соседнего с ним графства Ме-Менчестер, которые постоянно доставали друг друга и были уверены, что обязательно должны быть приглашены на подобные события. Лорд Гот вежливо улыбался, пока Чорт-O’Поллох-Продеры, Доссингтон-Хрипы и Мудж-Ланы с мызы Митеринг, прибывшие одновременно, пихались и толкались, пытаясь все разом протиснуться во входную дверь. За ними прибыли Вулфы из Уиллогби-Чейз – сэр Орландо и его дочь Вирджиния, имевшая обыкновение озирать людей с высоты собственного носа.

– Смею ли я надеяться, что этот занудный деревенский оркестрик будет играть не слишком громко? – провозгласила она брезгливо. – Игра как на народных, так и на инородных инструментах заставляет меня мечтать о работе смотрителя маяка. Я нахожу, что звуки волн действуют на меня успокаивающе.

Наконец до крыльца дотащилась раздолбанная коляска, из которой выбрались два джентльмена и распрямили ноги. Один был худ и элегантно одет, другой – плотен и неряшлив.

– Молодцы, Троил, Пирам и Фисба, – сказал плотный джентльмен, похлопывая лошадей. Потом дал каждой по морковке и повернулся к лорду Готу.

– Сэр Кристофер Ридделл-Мухи-Необиделл, академик живописи, собачий карикатурист[11], – заявил он, пожимая руку лорду Готу. – А это – мистер Кристофер Пристли из Кембриджа, известный романист. «ДЕРЗКИЕ & БОРЗЫЕ» послал нас освещать ваше мероприятие, лорд Гот.

– А-а-а, господа из прессы, – ответил тот, холодно улыбаясь.

Ада знала, что ее отец не особо жаловал журналистов за то, что они раструбили повсюду о его привычке устанавливать горшки-мишени на садовых украшениях, создав ему репутацию человека «безумного, скверного и опасного для гномов».

– Постарайтесь не стоять на пути, – произнес он сквозь зубы, пропуская их внутрь.

Ада и Эмили последовали за ними.

Большая библиотека была заполнена. Позолоченные кресла, внесенные беговельными механиками, уже оказались все заняты, так что в комнате можно было только стоять. Сестры Вотте пытались отстоять для них по местечку, но они были слишком застенчивы, чтобы помешать сэру Орландо и Вирджинии увести их, так что Ада и Эмили пристроились позади, облокотившись на книжный шкаф рядом с занавешенным окном. По рядам кожаных переплетов прошла рябь, и от шкафа отделился Уильям Брюквидж.

– Надень рубашку и перестань выделываться! – прошипела брату Эмили.

Впереди, сидя на позолоченном кресле, Чарльз Брюквидж горячо аплодировал. Графиня Пэппи Куцци-Чуллок и Пальц Християн Андерсен сидели рядом с украшенной елочкой. Лорд Гот восседал рядом с Чарльзом Брюквиджем и строго на него поглядывал.

– Идите сюда, – донесся вдруг чей-то шепот. – Отсюда лучше видно.

Ада, Эмили и Уильям (который уже успел приодеться) подняли головы и, увидев Брамбла Вотте, взобравшегося до середины библиотечной лестницы, поспешили к нему присоединиться.

– Я себя как-то странно чувствую, – прошептал Брамбл Аде прямо на ухо. – От такого количества людей я словно еще застенчивее делаюсь.

– Не переживай, – попыталась его успокоить Ада. – Ты среди друзей.

– Кстати, о друзьях, – встрял Уильям, с беспокойством оглядываясь, – кто-нибудь видел Сливси?

– Я перемолвился словечком с Кингсли и Артуром, когда они заносили кресла в библиотеку, – ответил шепотом Брамбл. – Они сказали, что видели его там с разорванным футбольным мячом и пучком бананов. По их словам, он что-то искал. Но когда они сюда вернулись, его уже и след простыл.

– Литературно-собачья выставка объявляется открытой! – провозгласил лорд Гот громким, но звучным голосом.

Участники соревнований со своими питомцами (у каждого из которых к ошейнику было прикреплено по заглавной букве) выстроились перед шкафами у дальней стены комнаты, лицом к зрителям. Дожидаясь начала, романисты, поэт и комнатный егерь вычесывали и взбивали своим псам шерсть и приглаживали хвосты.

– Первый раунд, – заявила графиня Пэппи Куцци-Чуллок. – Но́ска!

Пальц Християн Андерсен поднялся с кресла и отошел в противоположный угол библиотеки. Медленно поднял руки, чтобы показать: в них зажаты шесть переплетенных в кожу томов – книг, написанных каждым из участников состязаний. Затем, перемешав их как колоду карт, выложил на пол. На противоположной стороне библиотеки графиня Пэппи пригласила сэра Вальтера Жжота занять крылатое кресло, которая она без всяких усилий развернула лицом к стене. Айвенго уселся у ног хозяина.

Зрители замерли.

– Взять! – скомандовал сэр Вальтер.

Айвенго вскочил, понесся к книгам и обнюхал их одну за одной. Затем коротко чихнул, схватил в пасть книгу под названием «Драп Рой» – чрезвычайно толстый роман о скверно одетом горце – и вернулся с ним к креслу. Но едва только сэр Вальтер Жжот за ним потянулся, как Айвего снова чихнул – и книга выпала на пол. Зрители загудели, а графиня Пэппи и Пальц Християн Андерсен переглянулись. Сэр Вальтер потер пальцем обложку и лизнул его.

– Перец… – пробормотал он.

Затем комнату пересекла Плейн Остин и уселась в кресло. Эмма расположилась у ее ног.

– Взять! – скомандовала хозяйка.

Эмма метнулась к книгам, обнюхала их одну за одной и выбрала роман о благородном предпринимателе под названием «Нортенгерское богатство», но книга выскользнула у нее из пасти и поехала по полу. Эмма снова попыталась ее подцепить – и снова безуспешно.

Публика загудела.

– Обложка промаслена! – запротестовала Плейн Остин, вскакивая с кресла. Она попыталась схватить собственную книгу, но та вырвалась и из ее рук, перелетела через всю комнату и шлепнула преподобного Торвиля по носу.

– Не везет – так не везет, – криво ухмыльнулся Мальзельо.

Уильям Проснись Теккерей преуспел немногим больше. После его команды «Взять!» Будлз понесся за экземпляром «Ярмарки непослушания» и сразу схватил ее. Зрители готовы были зааплодировать, но тут Будлз начал давиться слюнями и выронил книгу.

– Бараний жир! – мрачно заявил хозяин, обнюхав обложку.

– Взять! – скомандовала Джордж Элиот, как только дотанцевала до кресла и опустилась в него. Флосси затрюхала в другой угол, подхватила роман о цыганах «Ромалэ» и понесла к владельцу. Но на полпути ее пасть вдруг наполнилась пеной, и книга упала. Толпа загудела. Джордж Элиот большим и указательным пальцем взяла опененную книгу и поднесла к глазам.

– Мыло! – воскликнула она наконец.

Домили Дикинсон просеменила к крылатому креслу и поспешно в него уселась. Карло, янки-дудль-пудель, поднял на нее большие страдающие глаза.

– Взять… – произнесла она тоненьким дрожащим голоском.

Карло процокал к книгам, осторожно взял тоненький томик стихов и понес обратно к креслу, весь дрожа.

Мальзельо оглушительно чихнул – Карло вздрогнул и выронил томик, озаглавленный «О чем я молвлю, не поймешь…». Зрители загудели.

– Ничего не попишешь! – Мальзельо пожал плечами и криво ухмыльнулся. Затем направился к креслу. Бель и Себастиан сопровождали его с обеих сторон, возбужденно дергая своими хвостами-помпонами. Мальзельо уселся в кресло и вольготно закинул ногу на ногу.

– Взять! – проскрипел он.

Бель и Себастиан ринулись к противоположной стене библиотеки, схватили за два угла новейшую книгу лорда Гота «Паломничество Чайльд-Козёльда», и отнесли ее Мальзельо. Комнатный егерь принял у них томик и торжественно потряс им высоко в воздухе.

Все зааплодировали.

– Второй раунд! – провозгласила графиня Пэппи Куцци-Чуллок. – Музыкальный променад!

Пальц Християн Андерсен поднял руки, поднес ладони к голове и растопырил пальцы наподобие оленьих рогов. По этому сигналу «Громобойчики», скромно докидавшиеся у камина, грянули удалую деревенскую джигу.

Под эту музыку шесть участников соревнований со своими собаками на поводке пошли вокруг пяти крылатых кресел, которые Артур Халфорд и беговельные механики выставили перед зрителями.

Пальц Християн Андерсен помахал своими пальцами, и музыка смолкла. Соревнующиеся метнулись на кресла – так быстро и так элегантно, как только могли. Опоздав на все кресла, Домили Дикинсон и Карло испустили неожиданно громкий вопль досады. Пальц Християн Андерсен взмахнул пальцами, и музыка возобновилась. Один стул унесли.

«В горах под снегом и дождем…» – сладко выпевали «Задорные девчата». Уильям Проснись Теккерей заслушался… и выругался, обнаружив, что они с Будлзом остались на ногах, когда музыка смолкла.

Музыка снова зазвучала, Артур Халфорд унес еще одно кресло. Ада помахала ему рукой с высоты своей лестницы.

Музыка замолкла. На ногах осталась Плейн Остин.

– Все знают, что… – начала она, тут снова грянул ансамбль.

Плейн Остин протопала к Вирджинии Вулф из Уиллогби-Чейз, сидевшей, заткнув уши, и мрачно плюхнулась рядом.

Музыка остановилась в тот самый момент, когда сэр Вальтер Жжот выделывал особо сложное коленце горской джиги.

– Пора, мой друг, пора! – горестно обратился он к своей шотландской гончей.

Когда музыка снова зазвучала, в кругу остались только Джордж Элиот и Мальзельо.

«Я вернусь домой на закате дня…» – пели сестры Эмбридж.

Джордж Элиот по-балетному грациозно порхала вокруг единственного оставшегося стула. Флосси скакала рядом с ней на коротком поводке. Мальзельо мерил дорожку вокруг стула широкими шагами, Бель и Себастиан сопровождали его с обеих сторон. При этом он залез в карман, исподтишка достал фунтик с елочными игрушками и пустил их по полу. Музыка смолкла – Джордж Элиот высоко взмыла в воздух, метя на пустующий стул.

И вдруг Флосси, погнавшись за блестящим шариком, резко дернула ее в другую сторону!

– Ой! – только и успела сказать Элиот, шлепаясь на фалды своего фрака самым неизящным образом. Мальзельо тем временем спокойно уселся на единственное кресло. Бель и Себастиан вскочили ему на колени. Все зааплодировали.

Ада лишь покачала головой. Она не любила жульничества. И в этом она была не одинока. Лорд Гот очевидно разделял чувства своей дочери, потому что он поднялся, прошел к своему комнатному егерю и стал ему что-то резко, но тихо выговаривать.

При этом лорд Гот покачивал пальцем, отчего Мальзельо съежился в крылатом кресле. Закончив, лорд Гот выпрямился во весь рост и провозгласил громким, но звучным голосом:

– Третий раунд – решающий! И поэтому все, – тут он бросил строгий взгляд на Мальзело и пуделей, – должны соблюдать правила.

Уголком глаза Ада увидела какое-то движение, повернулась к нему и как раз успела заметить, как три обезьянки просочились в библиотеку и на цыпочках вдоль полок направились в ее сторону. Каждая несла в руках по пачке листов со стола Чарльза Брюквиджа в китайской гостиной, и каждый лист был испещрен вычислениями, записанными зелеными чернилами. На глазах у Ады из щели в шторах высунулась рука.

Она держала банан.

– Третий раунд! – провозгласил Пальц Християн Андерсен, схлопывая ладони. – Прыжки!

Участники литературно-собачьей выставки выстроились вдоль стены библиотеки со своими питомцами. Вид и у тех, и у других был сосредоточенный.

Графиня Пэппи Куцци-Чуллок подняла руку.

– По моему сигналу, – провозгласила она, – каждая собака должна перепрыгнуть через елочку. И постараться не задеть куколку на ее верхушке.

Графиня опустила руку, и сэр Вальтер Жжот отпустил Айвенго. Шотландская гончая промчалась через комнату и легко перемахнула через елочку. Но кончик ее длинного хвоста при этом хлопнул снежную королеву по ее непропорционально большой голове.

Эльза немедленно кивнула, а графиня Пэппи Куцци-Чуллок и Пальц Християн Андерсен покачали головами.

Плейн Остин возгласом послала Эмму, хампширскую ищейку, вперед, но та настолько увлеклась вынюхиванием пола, что просто стукнулась лбом в кадку, встряхнув елочные украшения.

Эльзина огромная голова широко и стремительно закачалась. Когда она наконец остановилась, Будлз, ярмарочный бульдог, разбежался и подпрыгнул изо всех сил, перескочил через елочку… но задел ее, уже опускаясь.

Пальц Християн Андерсен мгновенно подхватил падающую куколку и водрузил ее на место. Ада тем временем сползла с библиотечной лестницы, увлекая за собой Уильяма, Эмили и Брамбла. При этом она не спускала глаз с обезьянок, проскользнувших, прижавшись спиной к стене, в сторону занавешенного окна. На них почти не обратили внимания: зрители охали и ахали, наблюдая, как Флосси, мидлмарчская овчарка Джордж Элиот, с неожиданной легкостью перемахнула через елочку – по короне куколки чиркнула лишь ее длинная лохматая шерсть. Карло, янки-дудль-пудель, старался как мог, но не рассчитал длины разбега и врезался в елочку. Игрушки затряслись, а куколка над ними закачалась.

Ада на цыпочках добежала до окна, за шторами которого одна за другой скрылись обезьянки.

Взлаивая от возбуждения, Бель и Себастиан понеслись к елочке с двух сторон и встретились в воздухе высоко над Эльзой. Ее огромная голова не шелохнулась, широко раскрытые глаза смотрели безучастно.

– Ура! – выкрикнул Мальзельо, когда пудели приземлились и помчались к нему.

Ада крепко ухватилась за шторы и решительно раздернула их. Из окна, прижав к себе набитый бумагами Чарльза Брюквиджа футбольный мяч, вылезал Сливси. Обезьянки, с бананами в руках, потупились.

– Держи вора! – закричала Ада.

Все головы повернулись в ее сторону.

– Улетный прикол! – заржал Сливси. Он уже выскочил из окна и бежал к своей двуколке, ждущей его на замерзшей дорожке.

И тут в дело вмешалась графиня Пэппи Куцци-Чуллок. Она подбежала к окну и тоже вылезла в него. Сливси тем временем уже добежал до двуколки, вскочил на сиденье и стал понукать лошадей.

– Он уходит! – закричал Уильям Брюквидж, выскакивая в окно вслед за графиней.

– Не так быстро, – возразила та. Она метнулась к снеговику, возвышающемуся перед западным крылом, легко подняла его над головой и метнула в ночное небо.

На глазах у восхищенной Ады и всех остальных зрителей снеговик перелетел весь двор и обрушился на Сливси, выбив его с сиденья. Тот вскочил и попытался уйти в отрыв, но графиня прошла ему в ноги и сделала крепкий захват. Сливси грянулся оземь, мяч при этом вырвался у него из рук, Пэппи поддала по нему, и он взвился высоко в небо. Уильям выпрыгнул вперед и четко поймал набитый бумагами мяч.

– Из этого может выйти прекрасная игра… – сказал он задумчиво.

– Брамбл! – взвизгнул кто-то позади Ады. – Что это с тобой?

– Брамбл, перестань!

Ада обернулась.

Все зрители вжались в угол большой библиотеки, а сестры Вотте, выронив блокнотики, вскочили на свои кресла и пронзительно визжали:

– Брамбл!

– Брамбл!

– Брамбл!

Брамбл Вотте четко выделялся в лунном свете, бьющем из окна. Его падающий на глаза вихор делался жестче, нос – длиннее, зубы – острее. Он опустился на четвереньки и оперся на ладони, превратившиеся в лапы. Позади у него вырвался наружу и начал развеваться длинный волчий хвост.

– Что-то я не очень себя… – прохрипел он, потом откинул голову и завыл на луну.

– Брамбл, посмотри на себя! – взвизгнули сестры. – Ты просто ужасно выглядишь!

– Зато прекрасно чувствую! – прорычал тот. Затем пронесся позади Ады и тоже перемахнул через оконную раму.

– Остановите его, кто-нибудь! – запричитали сестры. – Пока он не покалечился! Ну пожалуйста!

– Вы заговорили… – изумленно прошептала Эмили Брюквидж.

Ада, Эмили, Уильям и сестры Вотте высунулись из окна.

– Всем оставаться на местах, – сказал лорд Гот громким уверенным голосом. Он шагнул к окну и обвел взглядом присутствующих: – У нас же здесь есть собаководы?

– А то нет! – отозвался Пальц Християн Андерсен, поглаживая Йорика, который высунул голову из его кармана, чтобы поглядеть, из-за чего шум. – Ой какие собаководы…

Брамбл стоял на дорожке перед парадным крыльцом. Он то выл на луну, то неожиданно звонко и красиво выпевал «В горах под снегом и дождем…».

«Громобойчики» с «Задорными девчатами» тоже высунулись из окна и начали ему подыгрывать.

– Ему хорошо, – сказала Шарлотта Вотте, утирая глаза.

– У него явный талант, – заметил Уильям Проснись Теккерей. – Необработанный, конечно, но…

Брамбл высоко подпрыгнул, перекувырнулся в воздухе и снова крепко встал на свои мохнатые ноги. Потом заметил присыпанного снегом Сливси рядом с графиней Куцци-Чуллок.

– Сливси! – прорычал он. Шерсть его встала дыбом, он заскреб когтями лед. – Вот я тебе сейчас руки-ноги-то повыдерну!

– Спасите! – пискнул Сливси, прыгая на руки графини.

И тут через диск луны промелькнула большая тень. Подняв глаза, Ада увидела, как к земле несется кто-то вроде огромной летучей мыши. Когда эта тень коснулась земли, что-то сверкнуло, послышался свист и металлический лязг. Фигура, согнувшись на мгновение, накрыла собой Брамбла, а когда она распрямилась, Ада ясно увидела в лунном свете, что это ее гувернантка, Люси Борджиа, держащая Брамбла на короткой серебряной цепочке.

– Похоже, я как раз вовремя, – улыбнулась она.

– Мне уже приходилось сталкиваться с чем-то подобным, – сказала Люси, откидываясь в своем стоящем перед огнем крылатом кресле. Все гости покинули большую библиотеку, и беговельные механики уже привели ее в порядок. Мальзельо отвел собак в будки, оборудованные в Невинных погребах, и теперь вместе с остальными конкурсантами сидел на кухне у миссис У’Бью, красуясь лиловой лентой, преподнесенной ему судьями. Ада никогда не видела его таким довольным и благодушным. Комнатный егерь даже извинился перед остальными участниками соревнований за «маленькие хитрости» в первых двух раундах. Пальц Християн Андерсен и графиня Пэппи Куцци-Чуллок немало потрудились, чтобы успокоить Брамбла, и теперь сестры по очереди расчесывали ему шерсть, внимательно слушая Адину гувернантку.

– Порою тому виной укус волка-оборотня, но часто достаточно оказывается капельки слюны, случайно подцепленной где-то на прогулке…[12]

– И верно, Брамбл любит гулять по болотам, – подтвердила Шарлотта Вотте, поглаживая челку брата, который сонно растянулся на ковре.

– В каждом из нас таится дикая ярость, – улыбнулась сестрам Люси. – И чем мы застенчивее снаружи, тем она сильнее внутри. Брамблу надо теперь научиться справляться со своим внутренним волком и обращать его себе на пользу. Пальц и Пэппи помогут ему с этим.

– Уж мы постараемся, – отозвался Пальц Християн Андерсен, и графиня Пэппи Куцци-Чуллок кивнула.

– Был у меня парень… – сказала она, обращаясь к Люси. – По выходным он перекидывался серым волком. А в остальные дни был очень милым и воспитанным молодым человеком.

– Так оно обычно и бывает, – подтвердила Люси Борджиа. – Бодминский зверь был на самом деле тихим библиотекарем, а Кошмар Хакни содержал превосходный книжный магазин у парка Виктория. К сожалению, с вервольфами часто неправильно обращаются, и это приводит к печальным последствиям.

Она ободряюще улыбнулась Аде, сидящей на коленях отца.

– К счастью, мы взялись за Брамбла вовремя.

– Он будет помнить что-нибудь наутро? – спросила Ада.

– Не сразу. Поначалу это будет происходить без его ведома.

Ада вспомнила о сгрызенных ботинках и жутком ночном вое.

– …но чем лучше он будет понимать свою природу, тем больше он будет помнить. Пока наконец он не окажется способен полностью воплощаться каждое полнолуние без вреда для себя и окружающих…

Люси Борджиа села на колени, чтобы стать одного роста с Адой, и провела рукой по ее волосам.

– А теперь я должна сказать тебе кое-что, – начала она. – Мы с твоим отцом обсудили это и решили, что…

– Мой дорогой лорд Гот, – провозгласил от порога Чарльз Брюквидж, врываясь в библиотеку. За ним следовали Уильям и Эмили, глаза девочки сияли. – У меня не найдется таких слов, которых будет достаточно, чтобы извиниться за возмутительное поведение моих обезьянок. Любовь к бананам – не оправдание. Сливси во всем признался. Похоже, он пытался любыми средствами добиться внимания отца. И был уверен, что если выдаст мое изобретение за свое собственное, это произведет на его отца неизгладимое впечатление…

Доктор Брюквидж улыбнулся.

– Он приметно раскаялся. Ему только нужно немного умерить пыл. Я предложил ему работу в Лондоне, в моей новой мастерской.

– Вы покидаете Грянул-Гром-Холл? – воскликнула Ада, вскакивая на ноги. – А как же…

Она повернулась к Эмили.

– Я пользовался гостеприимством вашего батюшки достаточно долго, мисс Гот, – ответил доктор Брюквидж. – И, кроме того, если у меня будет собственная мастерская, я быстрее добьюсь заметного продвижения с моим «Звездчатым разумом».

– Но как же мы теперь увидимся? – спросила Ада у Эмили. В горле у нее застрял ком, но она твердо решила не плакать.

– Легко, – ответила Эмили. В глазах у нее блестели слезы.

– Вот об этом-то я и хотела с тобой поговорить, – мягко сказала Люси Борджиа. – Я тоже покидаю Грянул-Гром-Холл. Это тяжело, но я знаю, что ты будешь счастлива, и от этого мне легче расставаться. Видишь ли, я приняла предложение лорда Сидни Бредни поступить на секретную службу Его величества. Мне предстоит стать правой рукой лорда Сидни, агентом 008.

– А я решил, – провозгласил лорд Гот, тоже поднимаясь и раскрывая руки навстречу Аде, – послать тебя в школу вместе с Эмили.

– Ах, отец! – только и сказала Ада.

И бросилась в его объятия.

– Какие прекрасные выдались каникулы, – сказала Ада. – Но я жду не дождусь, когда начнется школа.

Они собирались купить билеты на грянуллскую почтовую карету, но лорд Гот и слышать об этом не хотел. Вместо этого он распорядился подготовить его лучший экипаж и лошадей, чтобы отвезти в школу Вест-Вьют Аду, Эмили и сестер Вотте. Что касается сестер, то лорд Гот произвел на них такое впечатление, что Шарлотта, Эмили и Анна принялись наперебой включать в свои истории мрачных, задумчивых красавцев. А после того как пережитый по милости их брата ужас помог им освободиться от застенчивости и обрести голос, новые истории они рассказывали безостановочно. Уильям Брюквидж вернулся в школу города Рэгби, где, как следовало из его последнего письма, он внес некоторое усовершенствование в виде расплющенного футбольного мяча в излюбленную в его школе игру «борьба в грязи». Предложение имело огромный успех, и слишком увлекающиеся ученики полностью сосредоточились на новой игре, что позволило другим ученикам, вроде самого Уильяма, сосредоточиться на учебе.

Оставив школу, Сливси проявил себя весьма усердным работником, к большому удовольствию доктора Чарльза Брюквиджа. В своей мастерской на Кингс-Кросс он почти построил «Звездчатый разум». Более того: доктор Брюквидж с пользой трудоустроил более пятидесяти обезьянок, к неописуемой ярости лондонских шарманщиков. Брамбл Вотте отбыл в Данию, проходить обучение под руководством Пальца Християна Андерсена и графини Пэппи Куцци-Чуллок, и добился там больших успехов.

Эмили Брюквидж взяла Аду за руку.

– Мне тоже не терпится.

Джейн Клейр, третья Адина гувернантка. Это были слова Чарли Доджсона, одного из ее бывших воспитанников. Он сказал это, когда гувернантка увидела, что мальчик изрисовал комиксами поля учебника математики – и она с тех пор повторяла их как свои собственные.

Два мальчика – братья Ноэл и Лиам – пообещали не бить больше фабричные окна, а выучиться вместо этого играть на музыкальных инструментах.

Этельберта Большеногая – англосаксонская принцесса-туристка, которая переохладилась до смерти, пробираясь вброд через озеро, бывшее некогда на месте венецианской террасы. Ада прочитала об этом в «Жалостливой истории народа англов» – знаменитом историческом труде Бе́ды Слезоточивого.

* Чрезвычайно жестокая забава, заключающаяся в том, чтобы взять кота и бросить его в ряд кеглей, имеющих форму мышей. Практикуется только в просторных помещениях, подобно козометанию и овцекачению, для которых требуются отдельные амбары.

Следующая остановка грянуллской почтовой кареты – шерстяной город Ме-Менчестер, в соседнем графстве. Именно там, на теологическом факультете, преподобный Торвиль выучился конькобежеству вместе со своим добрым другом Энтони Уоллопом.

В школе Рэгби уже известна игра «борьба в грязи», смысл которой в том, чтобы извозиться как можно больше. Но эта игра не так увлекательна для Сливси, который ко всему легко теряет интерес.

Первый хитовый номер в сочиненной позднее Фэнсидэй Эмбридж комической опере «Раскрась свою ослиную тележку» так и назывался – «Вдали от обезумевшего Клода».

Иосия Сливси, туалетный магнат, был чрезвычайно занят производством сантехники и, к сожалению, полностью утратил интерес к сыну, как только того приучили к горшку.

В отличие от новогодней елки, другие праздничные обычаи, такие как обычай украшать лосей и хватать зубами в тазу сахарные фигурки, так и не прижились.

В самом деле: «Звездчатый разум» Чарльза Брюквиджа – одно из чудес нашего времени. Его вычислительная мощь непобедима и несравненна, даже если мне приходится говорить это о самом себе.

Сэр Кристофер снискал широкую популярность как иллюстратор литературно-собачьих выставок и, вместе с Уильямом Моррисом-мл., дизайнером обоев для собачьих будок, основал Движение искусств и рукомесел.

Во время прогулок по болотам Брамбл часто случалось продираться через заросли дрока, на которые пускал слюну мохнатый печатник-оборотень из Баскервилля.