Дорожки Сада были влажными и красными от упавших, потрескавшихся яблок. Взлохмаченные ветра колыхали траву, в которой не осталось зелени; беспокойные деревья одно за другим примеряли алое одеяние, пока все рощи не превратились в букеты кровавых цветов на длинных чёрных стеблях.

Это время года девочка любила больше всего: отыскать еду проще, чем когда-либо, а в воздухе днём и ночью – шелест и шорох крыльев: вороны кружат, собираясь на юг; гуси улетают ещё дальше, в тёплое подбрюшье мира. Осенью легко насобирать в подол гранатов и скворцовых яиц, но холодает, и листья покраснели неспроста – они согревают, как огонь в приземистой железной жаровне.

С полыхающих ветвей коричного дерева девочка наблюдала за происходящим на женской половине Дворца. Душистая кора окрасила её ладони в цвет хны, и, когда она слизнула с пальцев золотой желток, оставшийся после съеденного утром яйца, почувствовала пряный вкус. Притаившись в густом переплетении ветвей, девочка смотрела в арочное окно – на женщину, которая сидела так прямо, словно у неё была не спина, а рукоять секиры, и так неподвижно, словно её не касались ничьи руки и никто не щебетал, не шептался у её симпатичных ушек. Дюжина горничных, туго натянув длинные чёрные волосы женщины, с бесконечным терпением вплетали в чернильные пряди мельчайшие жемчужины, одну за другой, как если бы их госпожа была ожерельем в ювелирной мастерской.

Динарзад готовили к свадьбе.

Ежегодно одну или двух дочерей Султана непременно выдавали замуж. Обычно девочка уделяла им гораздо меньше внимания, чем семье голубей, каждую весну возвращавшихся к одной и той же берёзе. Но эта была ей небезразлична. Садовник и смотритель ни о чём другом не говорили: им пришлось постараться, чтобы цветы, пора цветения которых давно миновала, предстали во всей красе. Деревья привыкли держать навесы, отборные фрукты лежали грудами, как разноцветные сугробы, и тележка за тележкой отсылались на кухню, чтобы вернуться во внутренний двор в виде пирогов, пирожных, джемов и тортов. И всё потому, что Динарзад пожелала сыграть свадьбу в Саду.

Казалось неподобающим сочетаться браком под открытым небом, но она настаивала, даже плакала. Наконец решили, что крыша из деревьев по сути мало чем отличается от крыши из древесины, а ветви каштанов в изысканной рощице у большого внутреннего двора можно переплести и связать, сотворив подобие маленькой узкой часовни. Взбираясь на лестницы для подрезания деревьев и придания им святости, садовники ворчали: мол, живущей в Саду девочке следует соблюдать осторожность, потому что каждый камень во Дворце желает угодить избалованной амире.

Динарзад, окружённая синими подушками, наблюдала в зеркале, как её волосы унизывали жемчугами для пира в честь помолвки. Её лицо было суровым, будто чистый холст… И девочка не могла оторвать от неё глаз. Неподвижная точно сова, она следила за женщинами, в чьих руках мелькали бесчисленные белые драгоценные шарики; обозревала нарядную Динарзад, как зеркало в полный рост, пока хранительницы жемчуга не увели подопечную вниз по каменной лестнице, – волосы струились за ней словно обрывок мерцающего звёздного неба. Сама того не желая, девочка коснулась собственных волос, не менее чёрных, чем у принцессы, но спутанных и унизанных шелухой лещины.

Дерево, на котором она сидела, вдруг задрожало, и ей пришлось прервать размышления о застывшем лице Динарзад. Она бросила взгляд на усыпанную яблоками тропинку и увидела мальчика, который смотрел на неё снизу вверх. Он ухмылялся, но в уголках его рта таилась усталость, как на дольке апельсина прячется гниль. Девочка легко спустилась по стволу и одарила его улыбкой – мимолётной будто тайна. Мальчик был одет для пиршества и явно чувствовал себя неуютно в наряде из жёсткой золотой парчи и зелёного шелка. Особое неудобство ему доставлял тонкий порфировый браслет на запястье, сообщавший каждому знатоку символов, что перед ним наследник Султаната.

Девочка ничего не знала, и оттенок пурпура показался ей просто милым.

– Как ты сумел сбежать? – тихонько спросила она. – Любому человеку захочется пожать тебе руку и сказать, что из тебя получится славный муж.

Мальчик фыркнул, как бычок-подлеток.

– На свадьбе всем и каждому хочется стиснуть в объятиях девушку на помосте. И на предсвадебном ужине всегда происходит одно и то же.

– Кто её жених?

Девочке это было неинтересно. Она себе так и сказала: «Не знаю и знать не хочу».

– Какая разница? – Мальчик пнул гнилое яблоко, попавшее под ноги. – Какой-нибудь князь, или солдат, или князь, ранее бывший солдатом, или солдат, ставший князем. Я даже их имён не помню. Они все пришли с сундуками опалов и клетками с ручными птицами, обвязанными лентами её любимого цвета, а ещё механическими золотыми петухами, которые кукарекают, если покрутить хвост… Вообще, эти штуки мне понравились… Кто-то выбрал из них одного: я уверен, что не Динарзад. Знаю, что она станет не первой женой: у жениха их уже две, но детей нет. Наверное, он приволок полные бочки чего-то вкусного, но мне неведомо, чего именно: петухов точно привёз не он.

Мальчик нахмурился из-за налетевшего ветра и почесал за воротом.

– Наряжают точно куклу лишь ради того, чтобы я смотрел, как сестра ест, – проворчал он. – И у этой штуки ни одного кармана… Я не смог ничего тебе принести.

– Ты знаешь, что это необязательно, – возразила девочка. – Мне всего достаточно. И так было всегда, даже если моё «достаточно» и твоё разные, как слон и минарет.

Её обрамлённые чернотой глаза метнулись вниз и обратно к мальчику. Деликатно взяв за руку, она увела его прочь от распахнутых тропинок в глубины Сада, мимо мраморных скамеек и фонтанов, фруктовых рощ, где собрали урожай, и виноградных кустов, гроздья которых уже превращались в вино, – к нагромождению камней, поросших таким толстым слоем мха, что они казались телами давно умерших тигров или леопардов, чья шерсть росла даже после того, как они испустили дух. В их долгих тенях детям был не страшен ветер, хотя девочка дышала на ладони, чтобы согреть бескровные пальцы, а одежда мальчика подмокла из-за тумана и недавнего дождя. Однако он будто ничего не замечал: ковырял богатую вышивку жилета и с любопытством поглядывал на девочку.

– Знаешь, – произнёс он робко, – кажется, я мог бы принести тебе платье.

Девочка рассмеялась.

– У меня десятки сестёр, и у них сотни платьев… Никто не заметит, что одно пропало, я уверен! Оно будет теплым и мягче этой старой тряпки.

Девочка посмотрела на ветхую ткань своей юбки и покачала головой.

– Что я буду делать с таким платьем, как у них? Ты бы ещё украсил мои волосы жемчужинами. Нет! Когда холодно, у меня есть одеяла из листьев и мои птицы. Я не одна из них. Было бы глупо наряжать верблюдицу в кружева, колокольчики и драгоценные камни. Такое можно устроить, чтобы посмеяться над бедным животным.

Они оба ненадолго замолчали. Мальчику стало стыдно, но он видел, как от холода плечи девочки покрылись гусиной кожей, а заледеневшие пальцы ног посинели. В небе сгущались вечерние краски – серые и желтые, – не похожие на дикое разноцветье Сада. Тем временем свет медленно покидал облака…

Мальчик достаточно знал о гордых юных девушках, чтобы не спорить из-за платья.

– А у тебя есть… что-нибудь ещё? – наконец выпалил он, теребя свой браслет.

– О да. – Девочка рассмеялась. – Всегда есть что-нибудь ещё.

Она положила голову на упругий мох и закрыла глаза; пятна на её веках были круглыми и тёмными, как обычно.

Девочка начала говорить – тихо, почти шепотом, будто её голос был вздохом, вырвавшимся из хрустальной флейты:

– Я расскажу тебе историю, записанную на моём правом веке.

Усыпанный галькой пляж был мокрым и холодным. Каждый серый камень выглядел скользким из-за дождя, озера и тумана. Здесь ничего не росло, кроме тонкой зелёной плесени у края воды; песочники не прочёсывали берег в поисках клещей или червей; рогоз не постукивал на пронизывающем и лишенном запаха ветру. На фоне неба, тяжёлого как шерстяное одеяло, по капле испускавшего медленный угрюмый свет, точно страдальческий пот, выделялись две чёрные фигуры. В них не было ничего особенного, если не считать сутулости: одного согнули годы и горб, другой нёс на спине тяжёлый мешок.

Они медленно сближались. Издалека можно было наблюдать, как две фигуры слились в одну, большую и чёрную, – в том месте, где люди встретились и заговорили.

Молодой человек взглянул на паромщика, чьё лицо, покрытое морщинами, напоминало карту небесной сферы, хотя его глаза и волосы были черны, как у родившегося прошлой зимой младенца. Он опирался на грубо обструганный шест и хмуро поглядывал на тени, скользившие по омерзительной воде. Несмотря на искорёженный хребет, паромщик выглядел очень внушительно.

– Если хочешь попасть на тот берег, решайся быстрее, сын. Шторм приходит трижды в день, и последний вечерний шквал нагрянет скорее, чем тебе хотелось бы.

Юноша нахмурился и запустил правую руку в левый, пустой рукав. Выудив из него залатанный кошелёк, он неуклюже достал единственную монету. Прижал её к ладони большим пальцем с обкусанным ногтем – казалось, что маленькая, некогда белая, но пожелтевшая от обращения монета с чеканным узором, похожим на семиконечную звезду, окружённую пауками, весит больше железа. Юноша потёр её большим пальцем и вдохнул холодный туман, будто принюхиваясь. Затем протянул монету паромщику, глядя ему прямо в лицо, словно бросая вызов: «Попробуй откажи мне!»

Паромщик не взял монету. Его взгляд метнулся с лица парнишки на пустой рукав, а потом – на плату за переправу. Наконец он вздохнул, легко и скрипуче, точно птица повела крыльями.

– Я знаю, что это такое, мальчик.

Семёрка фыркнул.

– Этого хватит, старик?

– Более чем и нисколечко. Но я её возьму.

Семёрка неохотно отдал паромщику монету, напоследок снова потерев её большим пальцем; забрался на паром, и тот покачнулся под его весом. Усевшись, он взглянул на высоченного паромщика, который вытаскивал шест из крепления. Потрёпанный плащ всколыхнулся от движения, и Семёрке показалось, что он увидел – лишь на миг, разумеется, – чёрно-зелёный блеск чешуи под изношенной тканью, едва прикрывавшей грудь старика. Юноша покачал головой, мысленно обозвал себя дурнем в тумане и прислонился к самодельной мачте, бесполезной, как двуногая лошадь: парус был таким рваным и истрёпанным, что паромщик явно на него не рассчитывал и просто примотал к деревяшке.

Паром легко скользил по глади огромного озера, хотя оно должно было быть слишком глубоким для того, чтобы шест достал до дна. Некоторое время кормчий и пассажир молчали. Наконец паромщик шумно сглотнул и спросил:

– Где ты взял эту монету? Юным созданиям вроде тебя не полагается владеть такими вещами.

Озёрная вода огибала шест, как загустевшее от времени масло. Семёрка коротко рассмеялся: его смех напоминал хриплый кашель. Взгляд юноши был усталый и безжизненный.

– Что бы ты ни думал, я не так молод.

– Это озеро больше, чем кажется, – сказал паромщик. – Вода искажает расстояние как кривое зеркало. Нам с тобой предстоит провести некоторое время вместе, я же не немой и не глухой. Те, кому по нраву как-то меня называть, дали мне имя Идиллия… И я хотел бы знать, где мальчишка не толще и не выше любого фермера, разводящего куропаток, раздобыл дхейбу.

Последнее слово паромщик выплюнул, как выбитый зуб, и оно легло между ними, ярко блестя.

– А где люди добывают деньги? – Семёрка вздохнул, окинул взглядом серую воду и далёкие верхушки голых деревьев. – Спроси, откуда пришла аджанабская трёшка, и ответ будет очевиден. Спроси, где отчеканили шадукиамский серебреник… Задавая такой вопрос, сам на него отвечаешь. Спроси о моей дхейбе – и пойми, что я отвечу. Я побывал в городе под названием Кость-и-суть и сумел оттуда уйти.

Когда я родился, мои братья уже стали взрослыми – широкоплечими, точно быки, и усердными, как трава. Я их почти не знал. Мать держала меня у своей груди, будто у неё не было других сыновей, словно шесть других ртов не сосали её молоко и двенадцать других красных ручек не дёргали её за волосы. Отец дал мне цифру вместо имени и вернулся к выпивке.

Разумеется, я был ребёнком и понимал лишь то, что мать меня любит, а отец – нет… Моё сердечко знать не знало, что и её объятия, и его пропахшее вином молчание уходили корнями в один и тот же день – день, который поджидал их как яма посреди дороги. Откуда мне было знать, что они девять месяцев молились о девочке, ели варёную змеиную требуху и обмывали живот моей матери водой из тайных источников. Но родился ещё один сын, а мои родители всегда были набожными, точно паломники, и честными, как муравьи.

У моего народа седьмой сын седьмого сына – знак благодати, а на благодать следует ответить, за благодать надо платить. Когда наступает седьмой день рождения, такого мальчика укладывают на склоне холма, привязав к пяти вбитым в землю белым деревянным колышкам, и оставляют на милость Звёзд. Седьмой сын платит за восьмого и девятого, и за первого внука, и за пятую внучку. Справедливая сделка, не так ли? Один ребёнок против дюжин, которые выстроились и ждут шанса родиться, пока малыш лежит на холме и трясётся под дождём.

Так было всегда, и, если в какой-нибудь грязной крестьянской хижине решили повременить с небесным долгом, уж точно не в моей.

В общем, мать поцеловала меня, отец же не захотел и взглянуть в мою сторону: ей пришлось самой меня привязывать далеко от наших полей. Руки матери дрожали, когда она вбивала колышки в мягкую землю и затягивала верёвки так туго, как только осмелилась. Я сказал, что она не обязана так поступать; можно сообщить всем, будто до меня родился ещё один сын, мёртвый, и Звёздам хватило бы одного серого мёртвого младенца. Я ведь хороший мальчик, и мать не должна оставлять меня там, где темно и холодно. Она плакала, когда в последний раз поцеловала меня в лоб, неуклюже прильнув к моему распятому телу и пытаясь обнять. Материнские слёзы падали на моё лицо, попадали на губы, и другой воды у меня не было. Она сказала: «Никто не знает, что происходит с седьмыми сыновьями… Может, это что-то прекрасное, особенное». Но глаза у неё были мёртвые, я не мог смотреть, как она врёт.

Через некоторое время мать ушла, и я стал глядеть вверх, на Звёзды, и не верил, что они живые… Да и как я мог? Это было смешно. Какие Звёзды могут желать мальчишек на съедение? Или, если речь не об ужине, – чтобы запрягать нас в телеги, отправлять на сбор вишни либо чего-то ещё, что необходимо Звёздам. Живые Звёзды были героями детских сказок, а я не был ребёнком. С ребёнком бы никто так не поступил! Выходит, я мужчина, а мужчины смелы даже в темноте и когда им холодно.

Наверное, я уснул… Должен был уснуть, потому что помню, как проснулся, учуяв запах горячих ламп и горящей травы. Горел свет, потускневший до воспоминания о серебре, а мои верёвки, развязанные, валялись на траве рядом со мною. Я сел и растёр мокрые от дождя ноги, онемевшие до самых лодыжек; вместе с болью в них начала возвращаться жизнь, и я попытался встать.

Но так и не встал.

По маленькой долине прокатился великий ветер, который сбил меня с ног, – ветер такой суровый и быстрый, что мои веки захлопнулись, точно ставни во время бури, глаза наполнились слезами, а пот с моей кожи испарился до последней капли. Я сделался сухим, словно книжная страница, не мог открыть глаза и ничего не видел. Но в темноте меня будто хватали чьи-то пальцы и тянули за одежду, подымали чьи-то невообразимые руки. Тьма двигалась сквозь тьму, и время шло, не говоря мне ни слова.

Я как-то умудрился заснуть, а потом проснулся с болью в горле, и рука другого ребёнка лежала на моём лице. Она была худая, совсем костлявая, с торчащим локтем. Постепенно приходя в себя, я понял, что лежу на другом теле, таком же костлявом, как и первое. Огляделся и сквозь путаницу конечностей увидел толстые стеклянные прутья, покрытые слоем льда. Ветер немного ослаб – сирокко[1] превратился в самум [2]. Он кружился, рыча, над прутьями клетки и каждой полусогнутой рукой и ногой.

Пока я пробирался сквозь массу тел, некоторые спящие дети стонали и ворочались, другие просыпались, чтобы отодвинуться в сторону. Все тела были почти обнажены, одеты в лохмотья, когда-то бывшие костюмами или платьями, и никто не пытался прикрыть наготу, если я случайно задевал чью-то одежду. Я достиг вершины кучи тел – думаю, нас там собралось около двадцати, брошенных в клетку точно ворох коровьих рёбер, – и, выглянув наружу, увидел мир, сотворённый из обломков.

Пожалуйста, потерпи! Я пытаюсь описать место, которое ты никогда не увидишь.

От ветра по моему лицу текли слёзы, когда я разглядывал что-то вроде центральной площади. По её тусклым углам виднелись дома, фонтаны, даже башня с колоколом, но ни одного дерева и ни единого камня. Всё вокруг казалось сделанным из предметов, нагнанных ветром: рыбьих костей и трупов несчастных птиц; бумаги, пучков шерсти и кусков отвалившейся штукатурки; яблочных очисток, лимонных корок и финиковых косточек; старых платьев, туфель без подмёток и подмёток без туфель; обрывков верёвки и сломанных воротов. Бо́льшую часть мусора в городе – и бо́льшую часть города из мусора – составляла бумага. Фонтаны извергали фолианты, манускрипты и газеты, которые подхватывал сильный ветер и пускал в дело. Бесчисленные страницы крепко сцеплялись друг с другом, образуя стены, лестницы и островерхие крыши, которые строили неутихающие порывы. Как я понял, замри буря хотя бы на миг, и всё вокруг обратилось бы в ничто.

Стеклянная клетка покачивалась на железной подставке на помосте в центре площади. Выше виднелись рваные навесы: лохмотья ткани свешивались с рам чуть ли не до земли. Повсюду маячили дыры, щели и порезы. Однако под слабой защитой навесов ветер вёл себя как своенравный ребёнок: притих, намереваясь получить своё, как только кто-нибудь отвернётся. По шуршащей площади, задумчиво разглядывая бочки, коробки и ящики, нетвёрдой походкой двигались существа с тонкими как прутики руками и ногами, длинными изогнутыми шеями, почти как у лебедей; их головы были высоко над плечами и огромными вздутыми животами, словно у готовой разрешиться от бремени женщины, употреблявшей слишком много мяса и вина. Кто-нибудь из них то и дело отлеплял случайно прилипшую страницу от своих паучьих конечностей. Луна просвечивала сквозь рваные навесы, будто кость сквозь рану.

На нас, сидевших в клетке, дрожавших и прижимавшихся друг к другу в слепом поиске тепла, много часов не обращали внимания. Ближе к рассвету я схватил кого-то за руку, как хватают добычу, и услышал слабый крик – тогда-то я и увидел её впервые. Чуть старше меня, но намного тоньше, даже тоньше оленёнка на дне зимнего колодца. Она посмотрела на меня огромными чёрными глазами; её тёмные волосы были острижены очень коротко, как у заключённой, и неровно – местами просвечивала кожа. Губы были бледные и потрескавшиеся, словно она не пила много дней. Её тонкое запястье болезненно дёрнулось в моей руке, взгляд скользнул по бродившим на площади существам, а затем обратно ко мне. Я отпустил её, будто обжёгшись… Эти чёрные-пречёрные глаза действительно обожгли меня, точно поставили клеймо. Я протянул руку, чтобы вытащить её из колодца рук и ног, но она затрясла головой и ещё глубже закопалась в них. Я прижался к ней лбом, почти нежно; она чуть-чуть закашлялась. Так я в первый раз коснулся её, таковы были первые звуки, слетевшие с её губ.

Наконец серое и грязное солнце показалось среди далёких, взбудораженных ветром туч, и одно из длинношеих существ бочком подвинулось к помосту. Быстрым движением оно отперло дверь клетки и отступило, чтобы не попасть под груду детских тел, высыпавшихся наружу. Беззвучно подталкивая и прижимая нас с силой, которой я бы не заподозрил, существо начало разводить всех по разные стороны помоста, где другие горожане строили нас в две дрожащие очереди. Кожа у существа была бледная и серебристая, будто под её поверхностью текла вода; прикосновения были прохладными и сухими.

Я обрадовался, увидев, что девочка попала в ту же очередь, что и я, и она оказалась короче второй. Мы стояли бок о бок и ждали. Детей в другой очереди связали запястье к запястью верёвкой оттенка бледнее кожи. Они беспомощно глядели на нас; их зубы стучали, а пальцы посинели. Затем тонкорукий страж подтащил вторую колонну к нам и передал верёвку последнему ребёнку в нашей очереди. Не обошлось без грубого принуждения: в конце концов его просто заставили сжать пальцы. Существо, открывшее клетку, взяло первого ребёнка в нашей очереди за руку и куда-то всех повело. Инстинктивно мы схватили друг друга за руки, будто шли на пикник, следуя за материнскими юбками. Девочка нежно сжимала мою ладонь. Мы покинули площадь и оказались на ревущем ветру посреди улиц, созданных из петушиных костей и окаменелых веток. Они хрустели под ногами, и хруст был единственным звуком, пока мы не остановились перед высоким величественным зданием с крепкой красивой дверью, вделанной в стену из мусора. Наверное, когда-то там располагалась церковь, базилика с высокими башнями. Теперь, как и большинство домов в городе, фабрика – потом выяснилось, что это именно она, – состояла, в основном, из бумаги. Я мог прочесть множество напечатанных букв, но строчки сливались или перехлёстывали друг друга, образуя загадочную чушь:

И ВОТ НАЧИНАЕТСЯ КНИГА КЛОУНА, ГРАБИТЕЛЯ, РАСЦВЕТ ПРЕСТУПНОСТИ В КОСТЬ-И-СУТИ И ВСЕХ ЕЁ РЫНОК ЗАКРЫТ ПО ПРИКАЗУ КОЗЛОПЛОТЬ – ДВЕ ДОЛИ НА КУБКОВ СИНЕГО ЦВЕТА НЕТ, ЖЁЛТЫЙ, КРАСНЫЙ ШЁЛК ОТМЕРЯЕТСЯ ЛОКТЕМ ХОЗЯИНА, А НЕ КЛИЕНТА ВОЛЧИЙ СУП ГОРЯЧИЙ И ВКУСНЫЙ ВЕС В ОДИН КАРАТ И ТАК ЕГО ПОХОРОНИЛИ ЖИЛА-БЫЛА ДЕВОЧКА, ЧЬЁ ЛИЦО ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ПРОДАЖА ЗАРАЖЁННОЙ ПШЕНИЦЫ ВСЁ БОГАТСТВО ХРИЗОПРАЗОВЫМ ВОРАМ БУДЕТ НАКАЗЫВАТЬСЯ СО ВСЕЙ СТРОГОСТЬЮ…

Надписи струились над перемычкой двери и по стенам как бордюры – пергамент и велень, простая бумага и холст; белый и золотой, чёрный, серый и даже алый; с углами посверкивавшими ярко-зелёной плесенью. Дети входили внутрь – я всё думал, до чего странно, что среди бумажных стен лишь здесь обнаружилась настоящая дверь, – сначала те, кто не был связан, потом связанные. Тишина давила на нас, как груз камней давит на плечи: она была почти невыносимой. Когда последние связанные пересекли порог, я выскользнул из очереди и, увлекая за собой девочку, побежал наружу – вниз по ступеням, на продуваемую ветром улицу из костей и ветвей.

Одно из существ легко нас догнало: на своих ножках-прутиках они перемещались очень быстро, точно жуткие страусы. В переулке, защищённом от ветра, оно схватило меня за волосы. Указав в сторону фабрики, попыталось потащить нас обоих за собой, хватая костлявыми пальцами. Но я не двинулся с места, а моя подруга придвинулась ближе ко мне.

– Где мы? – прошипел я. Но в тихом пустом переулке мой свистящий шепот напоминал крик.

Существо выглядело потрясённым.

– Ты не должен со мной разговаривать, – сбивчиво проговорило оно.

– Мы не можем соблюдать правила, если не знаем их, – заупрямился я.

– Теперь знаете. Идите назад и ведите себя смирно.

– Мы не соглашались с этими правилами, чтобы теперь их соблюдать. Вы нам – не родители, – сказала девочка, и я впервые услышал её голос. Он был низким, глубоким и твёрдым, как лесная земля.

– Она права, – сказал я. – Скажи нам, что это за место. И куда отправили остальных?

Существо стояло, смутившись, поглядывая то на дверь, за которой исчезли его товарищи, уводя последних детей, то на нас, то снова на дверь. Оно переступало с одной ноги, похожей на ходулю, на другую.

– Меня накажут, – наконец проскулило оно.

Девочка потёрла свою бритую голову.

– Послушай, – сказала она. – Другие дети когда-нибудь пытались с тобой разговаривать?

– Нет.

– Тогда ты не знаешь наверняка, что за это наказывают. Но тебя точно накажут, если я закричу, а он убежит. Если ты всё нам расскажешь, мы будем вести себя хорошо и пойдём туда, куда ты прикажешь. – Она посмотрела на меня; её тёмные глаза горели, словно лезвия. – Обещаем!

Существо глубоко вздохнуло и попыталось запахнуть своё скромное одеяние на огромном брюхе. Рот у него был широкий, почти от уха до уха, а пряди синеватых волос спускались вдоль щёк.

Оно прокашлялось.

– Ну… ну ладно…

Да будем вам известно, что я – Вуммим из Кость-и-сути, третья дочь Оррисы, которая была внучатой племянницей семнадцатого Хризопраза (так наших правителей именовали в дни до Обветшания). Из богатства своего давным-давно усопшего двоюродного деда Орисса-моя-Благотворительница унаследовала тележку с яблоками и подставку для идолов. Когда эти вещи достались мне, я прибавила к ним жаровню для мяса. Я не выделялась богатством среди остальных богачей, но за пределами похожего на людское море Асаада, Великого рынка, мне завидовали бы из-за золота на моей шее и шёлка у моих ног. Таковы мы все – вызывающие зависть и завидующие – в славной Кость-и-сути.

В детстве Асаад являлся сердцем моего сердца, и в этом я ничем не отличалась от других. Как высоко простирались его навесы, каких ярких цветов были складки их ткани – оранжевые, зелёные, тёмно-синие! Ладан, густой и коричневый, пузырился в высоких чанах; черномордые овцы блеяли в загонах; золото отмеряли в большие и малые чёрные кошели. А как мелодично скрипели телеги, звучали крики менял и звенели монеты, падающие в ладонь! Благословенное небо над Асаадом всегда было синим, а полированные каменные плиты на площади всегда блестели. Я с удовольствием продавала наши яблоки и фигурки, с гордостью приобрела очаг и щипцы для жарки, чтобы пополнять семейный бюджет. Все горожане трудились на Асааде или, если не могли позволить себе арендовать местечко в центре города, на одном из рынков поменьше. Отказаться от своего экономического долга означало совершить преступление, каравшееся клеймением обеих стоп. Поэтому каждое утро весь город – та его часть, что имела значение, – толпился под навесами, принимая участие в великом таинстве коммерции.

Мои яблоки хрустели на сотнях сотен зубов; нефритовые, ониксовые и гранатовые идолы трижды себя окупали: медведи, змеи, пауки, аисты, слоны, вороны и бесконечная вереница гротескных Звёзд. Какая удача! Я умащала мои волосы, венец красоты, самым дорогим эфирным маслом изумруда. Выжимать масло из драгоценных камней нелегко, но когда-то мы, местные обитатели, умели это делать. Моя шевелюра блистала зелёным и чёрным, шея была коротка, бёдра – округлы. Я даже была слегка полновата, чего в Асааде избежать нелегко: здесь на каждый вкус приходится дюжина ещё более утончённых вкусов. В те дни я предпочитала змей, фаршированных финиками и сбрызнутых розовой сахарной глазурью. Сок посыпанных перцем сонь и растёртых с мёдом улиточных раковин, превращённых в пыль тоньше алмазной, бежал по подбородкам моих сестёр. Маленькие певчие птички с малиновым сиропом и крылышки пчёл делали клейкими пальцы моих братьев. В квартале торговцев фруктами кожуру гранатов набивали мельчайшими съедобными рубинами, такими маленькими, что они таяли на языке, точно кубики сахара. Сложнейший процесс превращения богатства в еду мы освоили в те дни, когда знали всё на свете. Однажды я ела топаз размером с кулак моего отца, и его кожица трескалась под зубами, как мои собственные яблоки. Солнце в тот день было таким тёплым, что казалось, будто оно светит сквозь тело. Отец нежно меня подбодрил, приблизил золотую штуковину к моим губам. Вкус у неё был как у свежеиспечённого хлеба и бледнейшего из персиков.

В Асааде мы ели всё, что могли купить, а купить могли что угодно. Ничто не утоляло наш голод, и у всего была цена.

Впервые я услышала об этом во время третьей обеденной паузы – весь рынок не мог закрыться из-за того, что мы успевали проголодаться в середине дня. Мы ели посменно, чтобы торговля не замирала ни на миг. В тот день я лежала на красном диванчике под фиолетовым навесом, украшенным серебряными полумесяцами, и попивала пряный шоколад из чаши чистого золота. Я была молода, и больше мне ничего не требовалось. В моём напитке плавала кожура цитрина; я поддела её длинным ногтем, покрытым морозными узорами, и вдруг торговка айвой прошептала:

– Вы слышали? Оно уже добралось до лавок Рукмини.

Один особенно тучный торговец, несколько лет назад сумевший получить потрясающий и популярный гибрид сливы и аметиста, зевнул и смахнул со своей чаши переливчатых синих мух.

– И что? Улицу отгородят, и мы продолжим заниматься своими делами. Рукмини в любом случае был трущобой рыботорговцев. Старое дынное сусло, бледная и неполная тень Асаада… Я бы сказал, что это благословение. Больше никому не придётся пыхтеть, переступая через лужи кальмаровых чернил и куски замороженной тресковой крови.

Согласно последней моде, которая заключалась в приращении чужеродных частей к собственному телу, серое лицо сливовода медленно превращалось в небольшой слоновий хобот, нависавший над усами. Он гордился маленьким отростком и старался оповестить весь Асаад, что к концу сезона тот станет намного больше. Ведь он сам, как ни крути, был человеком мощной комплекции.

– Что произошло? – с любопытством спросила я и убрала со лба мерцающую прядь волос – от жары пот и драгоценное масло перемешались, и несколько зелёных струек щекотали мне шею.

Торговка айвой повернулась ко мне, кольца в её носу заблестели.

– Он исчез, – с триумфом заявила она. – Весь Рукмини.

Со спросом на наши товары может поспорить лишь спрос на слухи, а с этим ассортиментом у торговки явно не было проблем. Её короткие волосы блестели от гранатового масла (она совсем не потела).

– Исчез?

Я не любила болтать.

– Ну, – вмешался сливовод, поглаживая покрытые ляпис-лазурью усы большим пальцем, а хоботок – указательным, – не совсем. Часть осталась и летает где-то поблизости. Но я осмелюсь заявить, что в ближайшем будущем там никто не будет разбивать осьминожьи черепа.

Наверное, я разинула рот. А кто бы поступил иначе? Мои татуированные агатом зубы (ещё одно искусство в городе, познавшем все возможные виды искусства) показались под густо накрашенными губами. Я увидела в глазах сливовода неприкрытый расчёт: он пытался определить, не обыграли ли мои зубы его хобот в иерархии богатства, которая менялась и перестраивалась всякий раз, когда на Асааде появлялся новый процесс, алхимия или меканика. Поразмыслив, он решил, что превосходство его серого отростка неоспоримо и ему ничто не угрожает.

– Отчего бы вам не прогуляться до Рукмини и не поглядеть собственными глазами? Я попрошу своих мальчиков присмотреть за вашей тележкой; они честны, как лисий выводок, то есть не особенно, но продавать умеют не хуже, чем воровать. Что ещё требовать от молодёжи?

Я нахмурилась. Конечно, они меня обворуют, но у его сыновей языки были хорошо подвешены, а я была достаточно молода, чтобы интересоваться городом за пределами навесов и думать, будто вонючий переулок, полный пустых крабовых клешней и сварливых чаек, прилетевших с реки, стоит потери нескольких яблок и голяшек.

Одним словом, я пошла. А кто бы не пошел?

Мальчик поёжился.

– Не нравится мне эта история, – прошептал он. Тихий ветер пронёсся по Саду, взметнув похожие на танцующих дервишей вихри из опавших цветов и простучав среди ветвей. – Та, что о пиратах, была лучше.

Девочка пожала плечами.

– Я не могу изменить написанное на моей коже, как не могу сменить саму кожу.

Вечер был туманным и синим. Казалось, что по тропинкам Сада шагают солдаты, облачённые в звёздный свет. Девочка поковыряла глубокий мох и посмотрела в сторону Дворца, который как всегда был полон света и голосов. Кончики её пальцев были бесцветными. Она заговорила словно издалека, из-за стены мрамора и стекла:

– Если бы на мне не было этих отметин и я не была бы демоном-енотом, который бродит по Саду, кутаясь в лохмотья, меня могли бы звать Динарзад. В моих волосах светились бы жемчуга, и я бы вышла замуж за владельца золотых петухов. Очень странно об этом думать…

Мальчик нахмурил свой безупречный лоб.

– Не думаю, что тебе понравился бы человек с петухами.

Девочка широко улыбнулась, как заяц, спасшийся от погони.

– Я не дурочка. И большую часть времени рада, что меня зовут не Динарзад. Но иногда я почти умираю от холода, и начинает казаться, что это не так и плохо.

Мальчик уставился на неё, словно молодой кот, впервые схвативший мышь.

– А как тебя зовут, подруга? Мне стыдно, что я раньше не спросил об этом!

Девочка посмотрела на мох и свою замерзающую руку, которая на зелёном фоне выглядела точно болячка. Она заставила своё лицо застыть – как застывает вода и звёзды, чтобы он не увидел её горечи, крепкой словно кора боярышника.

– Откуда мне знать своё имя? Кто мог звать меня по имени, а не демоном, отродьем, енотом? Если у меня и было имя, сейчас его нет… Кто-то сложил его и спрятал в какой-нибудь странный кошель: мои глаза его больше не увидят.

Огорчённый, мальчик стал смотреть на Дворец, как и она. Некоторое время они сидели молча. Ему показалось неправильным называть ей своё имя, раз она не могла ничего дать взамен. Мальчик не хотел снова показывать, что ему принадлежат вещи, которых у девочки нет.

Первые мёртвые листья оторвались от ветвей, бесшумно и плавно опустились на влажные камни. Девочка слышала, как за её спиной медленно колышутся волны пруда, в котором мальчик застал её за купанием под луной. Вокруг нагромождения камней росли низкие кусты шиповника. Дождь и ветер обесцветили их лепестки, и теперь они лежали у ног детей, погубленные словно вырванные из книги страницы.

– Если хочешь, чтобы я перестала…

– Нет! – тотчас воскликнул мальчик, широко распахнув глаза. – Мне не нравится эта история, но я не могу не выслушать её до конца. Расскажи о том ужасном месте.

Девочка подняла руку к глазам и коснулась того чёрного мягкого места, где давным-давно были записаны все истории. Не в первый раз ей показалось, что она чувствует, как буквы впиваются в кожу. Наконец она заговорила, и среди зелёных камней родилось эхо, точно её голос был водой, которую лили в пустой колодец.

– Вуммим, поедательница драгоценностей, отправилась на старый рыбный рынок. Там пахло старыми гребешками и битыми раковинами.

Рукмини, полный звона серебряных колотушек, разбивающих крабовые клешни, и пощёлкивания зеленоватых омаров, сидящих в алмазных чанах, был по-своему красив. Над ним простирались навесы из шкур нарвала – синие, как свежие чернила, а по нему ездили тележки с колёсами из китового уса. На рынке имелась маленькая ниша, где желающие могли попробовать морскую воду из каждого океана в мире, чтобы узнать, чем один солёный прилив отличается на вкус от другого.

И вот он исчез… Хотя нет, не исчез – обветшал.

Страшный ветер дул сквозь длинный переулок, где когда-то располагался рынок Рукмини. Временами казалось, что он несёт запах льда, плывущего по рыбьей крови. Однако на самом деле ветер пах лишь пылью. Окрестности представляли собой обычные развалины с обломками раковин, обрывками бумаги, мяса, лески и шкур. Как если бы это место разорвал в клочья какой-то злобный великан. К одной стене переулка прижало треску, к другой прилипла бумага. Именно ветер придавал тому, что осталось, грубое подобие прежних очертаний.

Не скажу, что раньше мне не приходилось видеть такое в Кость-и-сути. Просто на сей раз перед глазами всё было свежим и новым, влажным, будто истекающая кровью рана на старой руке города. Все цвета казались живыми. Повсюду виднелись потёки, которые могли быть каракатицей или лососем, торговцем или клиентом, разыскивавшим малахитовую икру.

Наверное, мне стоило на этом остановиться. Переулок пометили и отгородили белыми сосновыми досками. Всё вполне логично: если загнила конечность, отрежь её, наложи на обрубок с лохмотьями кожи жгут и продолжай жить. Но я была любопытна. А кто бы не был? Поэтому пробралась между досками в искромсанный, разрушенный Рукмини и тотчас провалилась сквозь слои отходов, рыбьих костей и бесконечной бумаги во тьму, глубокую и суровую, как сжатый кулак.

Под городом лишь кое-где было светло – там, где части улиц и площадей разделили судьбу Рукмини. Я упала не так глубоко, как можно было бы подумать, но всё равно не могла дотянуться до шелестящих серых кусочков рынка, чтобы выбраться наверх. И я побрела куда глаза глядят. А как иначе? Падение было неглубоким, но брести пришлось долго. Я чувствовала запах своего пота, смешанный с запахом изумрудного масла на волосах… Вы знаете, что изумруды пахнут лимоном и ладаном? Да-да, именно так. Я очень хорошо помню этот запах, потому что любила его – запах собственного ухоженного тела.

Нижняя часть города оказалась огромной, чёрной и пустой. Воздух там был тёплый, почти горячий, и томно колыхавшийся у моих лодыжек. Каменные колонны змеились и впивались во влажную землю. Теперь, вспоминая их, я понимаю, что это были корни Кость-и-сути: гранитные и мраморные – банков, башен и университетов; кирпичные – бараков и фабрик; золотые – ювелирных дворцов. У каждого строения было тайное основание, и я бродила среди них точно по лесу из камня. Против собственной воли начала выискивать корни Асаада – они должны были быть красивее, богаче и ярче прочих! На тех глубоких и секретных тропах, кишевших пауками и поросших плесенью, эта мысль берегла меня от страха. Я должна была найти Асаад, чтобы он поднял своё дитя на поверхность.

Но я не обнаружила запутанные корни Асаада. Миновав несколько мест, где тусклый свет едва проникал в глубины города-у-корней, пришла к огромному узловатому кедру – настоящему дереву посреди бесконечного камня. Своды над массивными изгибами красного ствола не оставили просвета, и я не могла понять, какая часть города дала во тьме такие отростки. За узловатой громадиной я услышала скрежет, скрип и хруст – звуки, которые не забуду до конца своих дней. И пошла на них. А кто бы не пошел?

Поначалу я ничего не увидела среди хмурых теней. Острый аромат кедра заполнил мои ноздри точно вода. Потом сверкнуло что-то белое, мерцающее в сумерках, – за корнями, дальше и ещё дальше.

– Здесь есть кто-нибудь? – позвала я. – Меня зовут Вуммим, дочь Ориссы… Я заблудилась!

Мой голос ослаб и дрожал. Разве кто-то мог быть сильнее и увереннее в такой ситуации?

В ответ скрежет и скрип усилились, будто заработал точильный камень.

– Вы знаете, где выход? – прошептала я.

– Я и есть выход, – прогудел чей-то низкий голос. – Пройдя сквозь меня, ты сможешь вернуться к свету.

Существо, целиком состоявшее из зубов, подползло ко мне на брюхе, как больная собака, и заглянуло в глаза. Четыре его лапы представляли собой смесь моляров, премоляров[3] и резцов. Глаза светились: в глазницах сидели волчьи зубы, пожелтевшие от времени. Хребет состоял из больших и плоских слоновьих зубов, а длинные тигриные клыки заменяли изогнутые рёбра. Лапы оканчивались эмалевыми копытцами. Бело-жёлтые челюсти распахнулись от голода. Его лицо было не лишено изящества: оно складывалось из расположенных рядами младенческих зубиков, перламутровых и бледных. Кроме зубов, не было ничего – между скрежетавшими молярами виднелась пустота. Разумеется, я испугалась. Кто бы не испугался?

– Что ты такое?

Существо переминалось с ноги на ногу, и копытца-моляры оставляли следы в тёплой влажной земле.

– Я Глад-Поглотитель.

– Покажешь мне выход отсюда, Глад?

– Ты красивая, и мне нравится твой запах. – Его острые глаза заскрипели в эмалевых глазницах. – Я пришел сюда в поисках красивых вещей, которые мне понравятся.

Известно ли тебе, что смерть города – такая же простая вещь, как смерть мужчины или женщины? Это правда, поверь. Город может умереть столь же печально и одиноко, как человек: от ножа, который всадили в сердце губернатора, или от яда, который быстро высыпали в реку. Иной раз недуг подбирается медленно – все начинается с занозы в книжном магазине в пыльном переулке, с шишки от удара о водосточный жёлоб с прилипшими жёлтыми листьями. Разве кто-то обращает внимание на мелочи в городе башен, слив и плюмажей? Впрочем, у мелочей та же участь, что и у всего остального, – они могут стать едой. Их можно выкусить, вырвать из плоти улиц и поглотить. Так поступают большие города, армии и горожане, чей голод постоянно требует простой пищи в виде фонарей, ботанических садов и статуй в память о какой-нибудь войне.

А ещё так поступают те, кому подобные вещи по вкусу.

Думаю, для тебя я рак, выброшенная в сточную канаву опухоль, но куда вернее считать меня порождением аппетита.

Хочешь узнать о моей семье? Всякий раз, когда я встречаю вас – павлинов, глотающих драгоценные камни, вы принимаетесь рассказывать о своих матерях и отцах, двоюродных дедушках по материнской линии. Я не хуже прочих… У меня не было ни матери, ни отца. Разве моя родословная не безупречна?

Давным-давно далеко отсюда, посреди леса жил человек. Он страдал от жестокого голода в той же степени, в какой иные страдают от мучительного недуга или стрелы в пятке. Он обладал кое-каким имуществом и считался достаточно красивым – до того как пал жертвой голода, поэтому сумел подыскать хорошую супругу: черноволосая и черноглазая женщина была милее, чем год из одних апрелей. Его звали Матей, её – Малгожата.

Благодаря удачному браку Матей получил власть над внушительным количеством земледельцев-арендаторов, с которыми поначалу обращался так же, как любой лорд на его месте. То есть пренебрежительно, исключая время сбора урожая, потому что урожай у всех лордов вызывает голод, по сравнению с которым тот, что одолел Матея, показался бы умеренным и нестрашным. Но так вышло, что земля три года подряд была скупа и жестока, едва удалось собрать то, чем её засеяли, а из дома на холме пришлось вывезти и продать гобелены и прочее, чтобы удовлетворить потребность в яблоках, свинине и капусте.

К четвёртой зиме урожая не было вовсе. Ветер завывал над полями, покрытыми колючей щетиной вроде той, что растёт на голове у молодого монаха. Матей и его прекрасная жена глядели на пустой стол; то же самое делали все, кто возделывал землю. Было трудно – в такие времена всегда трудно. Забили последних дойных коров, обсосали косточки последних несушек. Мне не хотелось бы об этом говорить, но беднейшие из бедных не выжили.

В середине зимы Матей забеременел великим голодом, как женщина беременеет дитём. В животе у него урчало и ворчало; он вслепую хватал даже занавески, чтобы заполнить дыру внутри себя. Иной раз удача улыбается страдальцам – пришла богатая зелёная весна, полная юных ягнят и новых полей, засеянных зерном, а также животных на разведение, присланных любящей роднёй Малгожаты, вместе с телегами, что пришли из-за холмов. Потеряв от облегчения дар речи, Матей всё ел и ел. Он ходил по залам своего особняка из угла в угол, а его желудок словно выедал в самом себе пещеру за пещерой, и лорд пожирал яблоки, свинину, капусту так быстро, как только мог… Однако мучения несчастного не прекратились! При этом он не толстел: хоть и ел быстро, сразу снова становился голодным; его тело было горячим и полыхало так ярко, что по ночам земледельцы не пользовались свечами. Ведь дом на холме, где обитал голодный лорд, сиял.

Наконец пришел новый урожай и время собирать дань. Малгожата думала, что её муж насытится. Он отправлял в рот сидр и пиво, орехи и оленину, яблоки и чёрную смородину, а также овечьи голени. В его брюхо упали каши, пироги и вопящие цыплята; одна за одной в утробе канули тележки с телячьими ножками, грибами и свиными тушами. Когда у фермеров ничего не осталось, чтобы отдать в дом на холме и самим не умереть с голоду, прекрасная Малгожата, черноволосая и черноглазая, пошла к ним и уговорила пожертвовать животными, чтобы утолить голод её супруга, который теперь был так силён, что обычные овощи и фрукты его бы не утолили. Она обещала, что всё воздастся. Разве её родные не помогли людям весной, после суровой зимы? Теперь они могли пережить новую зиму.

Сначала фермеры отдали быков и куриц, коз и гусей, даже лошадей и собак. Всех их Матей сожрал, сидя за ломившимся от еды столом, включая кости и копыта. Оставил лишь зубы – их он не мог переварить, а потому кидал в угол зала: куча постепенно росла. Бесконечный пир больше не приносил радости: в брюхе горел огонь, который не удавалось потушить, даже подняться из-за скрипучего стола было непосильным подвигом. Матей ел и плакал, потому что не мог остановиться. Ему был ненавистен вкус хрящей и костей, но остановиться он не мог.

Вскоре во владениях лорда было некому пыхтеть и блеять. Малгожата послала письмо дальним родственникам, прося животных побольше и понеобычнее. Слоны, тигры и волки исчезли в доме на холме, освещавшем ночь на много миль вокруг, пока Матей сидел за накрытым столом – ел и плакал, ел и плакал. Его челюсти сокрушили леопарда и льва, грифона и даже странного зверя единорога. Он не чувствовал вкуса, просто пожирал туши одну за другой, и дом на холме полыхал.

Однажды и это изобилие иссякло – родные Малгожаты отказались посылать новых зверей. Во владениях Матея не осталось ничего, бедолага-лорд сожрал даже портьеры. Он начал глодать карнизы и плинтусы, а потом забрался на кучу зубов, орошая её слезами, чтобы угоститься виноградом с рельефа, украшавшего потолок.

Действуя с неизменной нежностью, Малгожата заставила Матея спуститься и усадила за стол, ставший для него дыбой, терзающей болью до самых костей. Лорд взглянул на жену обезумевшими от голода глазами, красными словно чума и вдвойне пустыми. Взглянул, стыдясь своих чувств.

– Всё хорошо, муж мой. Я знала, что этот день придёт.

Малгожата положила на стол руки, гладкие и покрывшиеся загаром за те дни, когда она выбивала одеяла на солнце и выпрашивала скот, ходя от порога к порогу. Растопырила пальцы на столешнице, пропитанной мясными соками.

– Женщина может распоряжаться своим телом, как ей вздумается, а госпожа владеет тем же имуществом, что и её слуги. Господин берёт в равной степени у тех и у других. Возьми мои руки и поклянись, что заменишь их.

Сначала Матей отказался, изобразил ужас от одного её предложения… Но её кисти с широко разведёнными сильными пальцами лежали перед ним, и он истекал слюной, предвкушая их вкус. Жена не сказала ни слова, но руки не убрала. Через некоторое время он принёс свой разделочный нож и, не переставая рыдать, отсёк руки у запястий.

Малгожата не плакала.

Лорд не стал есть на глазах у жены, а скорчился в углу, у подножия кучи зубов, точно побитый пёс, и обсосал все кости. Закончив, поместил их с необыкновенной нежностью в реликварий из меди и опалов, аккуратно разложив на зелёной подушечке каждую костяшку.

На некоторое время Матей насытился. Он сдержал слово и сделал жене новые, необычные руки – лорд был умным человеком до того, как его поглотил голод. Новые руки он сплёл из лозы, веток орешника, дёрена и ивы, зелёной и гибкой. Прикрепил их к багровым обрубкам кожаными ремнями и присоединил ветки к поясу тонкой, изящной цепью, обвивавшей талию жены, чтобы она по-прежнему могла свободно двигать руками. По правде говоря, двигались они странно: длинные плетёные пальцы постукивали о тарелки и циновки. И всё же Малгожата снова стала почти такой, как была, и дом на холме наконец потускнел и затих.

Но настал день, когда Матея снова одолел недуг. Он скрывал это, пока мог, а потом рухнул перед своей госпожой, и жуткий свет, порождённый голодом, рвался из его тела. Прекрасная Малгожата, черноволосая и черноглазая, подняла мужа и сказала:

– Лучше я потеряю часть тела, чем крестьяне потеряют всё. Возьми мои ступни и обещай, что заменишь их.

На этот раз лорд не спорил, сразу принёс разделочный щербатый и погнувшийся нож, познавший стольких тварей, и отсёк ступни своей жены. Как в первый раз, он не стал есть у неё на глазах, а скорчился в углу возле горы зубов и обсосал кости. Закончив, поместил их с величайшей нежностью в реликварий из серебра и малахита, аккуратно разложив пальцы на синей подушечке.

На какое-то время лорд насытился. Опять сдержал слово и сделал жене новые, необычные ступни – Матей был умным человеком до того, как его поглотил голод. Он сплёл ступни из лозы, веток орешника, дёрена душистого, зелёной и гибкой ивы. Прикрепил их к багровым обрубкам кожаными ремнями и присоединил ветки к поясу тонкой, изящной цепью, которая обвивала талию жены, чтобы она могла по-прежнему свободно двигать ногами. По правде говоря, движения были странные: длинные плетёные пальцы ног постукивали о пол и изножье кровати. Но Малгожата стала почти такой, как была, и дом на холме наконец потускнел и затих.

И снова настал день, когда Матея поглотил недуг. И опять прекрасная Малгожата, черноволосая и черноглазая, взглянула на зелёные поля и спрятала лицо в плетёных ладонях, шепча, что лучше ей утратить ещё одну часть тела, чем селянам потерять всё. Она отдала мужу голени, колени, бёдра, грудную клетку и плечи. Матей питался и светился, плакал и снова питался… Тело Малгожаты постепенно превращалось в чудной скелет из ветвей: её грудь была пустой клеткой из прутьев, а спина – деревянной лестницей. Однако за прутьями билось красное и горячее сердце, оставалась челюсть и часть прекрасного лица с двумя чёрными глазами, хотя пришлось отдать левую щёку, чтобы насытить мужа.

Однажды, когда Матея снова одолел голод, у Малгожаты не осталось ничего. Она бродила по залам в теле из ивы и орешника. Лорд сказал себе, что больше ни о чём не попросит, потому что даже он не может требовать бесконечно, и жена отдала ему столько, сколько не получал ни один мужчина на свете. Но голод бушевал в нём, и Матей впервые желал именно Малгожату. Стояла глубокая зима. Жена, от чьих чёрных волос осталась лишь грива жестких щепок, легла на стол и сказала:

– Лучше я потеряю последнее, чем буду и дальше смотреть, как мой господин разоряет свою землю. Забери моё сердце и лицо, которое когда-то было красивым, но поклянись, что заменишь их.

Горько рыдая, но не скрывая голод, Матей вытащил разделочный нож, чьё лезвие потемнело от крови женщины, и вырезал сердце своей жены, челюсть и прекрасные чёрные глаза. Ей было нечем на него смотреть, и он поглотил всё перед её плетёным телом. Закончив, лорд с величайшей нежностью поместил челюсть в реликварий из золота и гранатов, на красную подушечку.

И он сделал ей плетёное сердце и поместил в клетку из ореховых рёбер.

И он сделал ей плетёное лицо и прикрепил к ивовому черепу.

И он сделал ей плетёные глаза и вложил их в глазницы из веток.

Но её зубы он не стал класть в реликварий. Он забрался на гору из зубов и положил их на вершину, которая почти касалась потолка.

Лорд насытился, и я пробудился.

Горстка белых зубов Малгожаты спустилась в моё сердце, и я выкарабкался из пирамиды зубов, неопытный и неуверенный, как младенец. Матей таращился на меня, когда я делал первые шаги, и мои зубные копытца стучали по изразцовому полу. Я покачивался, моё зрение плыло… Но его я видел чётко, как и плетёное тело за ним.

Я увидел его, и во мне пробудился голод.

– Я проглотил его целиком, с костями и зубами. Мне всё ещё хотелось есть, и я повернулся к плетёному существу, что когда-то было Малгожатой. Мы посмотрели друг на друга – глаза-щепки в глаза-зубы. Её я не стал глотать. Она была моей сестрой, нас обоих голод превратил в пустые оболочки. Я выскочил из дома на холме, который сделался тёмным как скальный камень, и взял голод с собой: он моя суть, я – его. Мы искали вещи, достаточно большие, чтобы нас насытить. Начали с животных и крестьян, однако их оказалось мало. Попробовали леса, но они горчили. Болота были омерзительные на вкус.

И вот мы здесь.

Я затрепетала, вся мокрая от пота и драгоценного масла.

– Ты наказываешь нас? – прошептала я. – Потому что мы тоже голодны? Потому что мы едим странные вещи и не можем насытиться?

Существо из зубов издало чудно́е, трескучее фырканье. Оно двигалось как домашний кот и ковыряло землю, выпуская и втягивая клыки-когти; его хвост из моляров извивался в воздухе.

– Разумеется, нет. Неужели фермер наказывает корову? Он просто её съедает, облизываясь. Ты красивая, нравишься нам, и мы предполагаем, что это место достаточно большое, чтобы здесь можно было прокормиться. Мы пропустим тебя через себя и насладимся твоим вкусом. Я ничем не отличаюсь от других существ: просто хочу есть и жить.

Глад повернулся и сомкнул свои огромные челюсти на одном из длинных кедровых корней. Он грыз корень и обсасывал, глодал точно кость. Постепенно тот сделался серым, как пепел; от него начали отваливаться большие и маленькие куски, а кора слезала бледными лохмотьями. Быть может, мне всё привиделось? А кому не привиделось бы что-нибудь в таком тёмном и ужасном месте? Корень сохранил форму. Однако в том, что от него осталось, будто зародился беспокойный ветерок.

– Ты не ешь, – негромко сказала я. – Ты тратишь и портишь.

Глад плотоядно уставился на меня: волчьи зубы в его глазницах сверкнули.

– А что ты оставляешь после себя, когда съедаешь какую-нибудь вещь? Не моя вина, что мои объедки интереснее твоих.

Мы смотрели друг на друга. Я поняла, что меня проглотят, и бежать нет смысла: он лучше знал эти туннели, сам прогрыз их во тьме под городом. Поэтому я застыла. А кто бы не застыл, понимая, что будет съеден, как спелая драгоценность? Холодное изумрудное масло сочилось по задней части моей шеи. Я думала о своей тележке, яблоках и маленьких агатовых идолах, а ещё о новом золотом вертеле, который удобно и гладко поворачивался в руке. Думала о топазе из далёкого прошлого и о том, как его сок сочился по моему горлу.

– Интересно, – сказал Глад, – как ты будешь выглядеть, когда пройдёшь сквозь меня?

– Я прошла сквозь него. Он меня не съел, а, скорее, обглодал… И вот что осталось. – Вуммим с несчастным видом посмотрела на нас; её глаза были огромными и робкими на круглом лице, парившем над нами. Она погладила изогнутую шею костлявыми пальцами. – Глад вонзил в меня зубы, и моя кожа обратилась в страницы и пепел, что удерживались вместе затхлым, пропитанным пылью воздухом. Внизу, у корней банка и базилики я стала другой. Моя шея сделалась такой длинной, что я не могла есть. Мои ноги так удлинились, что я не могла бежать. Смерть всех меняет на свой лад…

Мы теперь Пра-Ита, преображённые.

Я глазел на Вуммим и ветхое вытянутое горло – такое тонкое, что сквозь него почти просвечивалось строение из мусора позади неё. Улицу прошивал вихрящийся хваткий ветер. Она развела полы своего одеяния, лёгкого и прозрачного, как одуванчиковый шёлк, и показала живот – огромный, словно у женщины, которой давным-давно следовало родить. Но вместо плоти мы увидели драгоценный камень, громадный гранёный бесцветный камень, вделанный в тело, будто она была лишь кольцом.

– Я говорю на языках смерти. – Её голос был едва различим в гуле ветра. – Меня преобразили, и я уже не знаю, кто я, если не считать того, что стала тем, что раньше ела, а оно стало мною. Весь город постигла та же участь, он последовал за Рукмини и Вуммим. Зелёные и пышные доки Варила утонули в отбросах; военные памятники рассыпались на куски. Наконец и Асаад утратил алый и золотой цвета, стал лишь собственной оболочкой – деньгами, бумагой и жестким мёртвым шелком, которые соединяет неутихающий ветер. Это происходило так медленно, что мы почти ничего не замечали, пока нас всех не преобразили: продолжали тратить деньги и торговать мусором. Это навязчивая привычка, и она не нуждается в объяснении. Но ветер, беспокойный вихрь, явившийся вместе с гладом, теперь носит нас с места на место. Он удерживает нас в целости, пока может, а потом мы исчезаем и летим туда, где есть долина или склон утёса, на котором можно передохнуть, и дыхание ветра возрождает нас в прежней форме. Теперь мы оказались здесь. Для нас это место ничем не отличается от других.

– А то место, куда ты хочешь нас отвести, со странными словами над входом? – спросила стриженая девочка.

Вуммим недоумённо моргнула, словно ответ казался ей очевидным.

– Там находится Чеканщик. Вы будете работать, как все дети. Живые работают, мёртвым это не нужно. Радуйтесь, что вас выбрали для работы. Вам же лучше. – Она запахнула своё платье и, возясь с лохмотьями, бросила на нас взгляд из-под редких волос. – Если не пойдёте прямо сейчас, вас недосчитаются на перекличке, и будут неприятности.

– Мы могли бы просто убежать, – дрожащим голосом заявил я, стараясь не думать о плоской тяжелой двери и о том, какой звук раздастся, когда она захлопнется.

– Уж поверьте, я вас поймаю, – мрачно проговорила Вуммим и поджала ногу, точно аист, намекая на быстроту, на которую нам с нашими ножками не стоило и надеяться.

Мы последовали за ней. Кто бы не последовал?

Дверь захлопнулась. Звук был такой, словно треснули кости.

Идиллия закашлялся от сырости, и кашель заметался в лёгких, точно рикошетящая стрела. Ногти, длинные как у знатной дамы, вонзались в шест, когда паромщик налегал на него, двигая паром вперёд. Если бледный деревянный шест шёл вверх, вокруг всякий раз появлялся маленький водоворот – невидимая грязь пыталась засосать его нижнюю часть.

– Я хотел бы тебе не поверить, но здесь мало кто осмеливается лгать. Ты был в Оплаканном городе… Я тебе завидую. Сам видел его, когда ещё не было ни пепла, ни бумаг, ни рыбьих скелетов, сложенных в горы высотой с минареты. А розы там остались? Или они все побелели и побурели, дрейфуют у причалов в мёртвых доках?

Семёрка нахмурился и отбросил тёмные волосы с изнурённого лица. У него были синяки под глазами, а у глаз – линии и складки, которые однажды должны были превратиться в морщины, расщелины, канавы в плоти. Он сказал негромко:

– Иногда они залетали в двери Монетного двора, точно хлопья снега.

Идиллия кивнул. Далеко-далеко, за туманом Семёрка будто разглядел россыпь островерхих деревьев, похожих на следы кошачьих когтей в сером небе, и пустынный плоский берег. Расстояния здесь были такими большими, что водоём всё меньше казался ему похожим на озеро. Скорее это было огромное внутреннее море, и он невольно начал дрожать. Паромщик потёр колено рукой в перчатке – его кривые пальцы были уж слишком длинными.

– Мои суставы чуют приближение шторма – тупая боль, похожая на тоску. Я попытаюсь перевезти тебя до того, как он начнётся, но ничего не обещаю.

– А какой он, шторм? Разве здесь возможны шторма?

– Он такой, что твой плащик тебя не спасёт. А если бы ты как следует изучил здешние места, надел бы другой, плотнее и теплее, и язык бы свой любопытный попридержал.

Семёрка опять устроился возле жалкой мачты и прижал колени к груди, потёр о них подбородок. От сурового ветра у него покраснел нос.

– Она там, – пробормотал он.

– Она?

– Моя подруга. Она в безжизненном лесу, где деревья скрипят на ветру. Кутается в лохмотья. Наверное, ей очень холодно. Я не могу её бросить.

Идиллия покачал своей большой головой и плотнее запахнул плащ на массивной груди.

– Ох, сынок. Мне жаль. Ты мне столько заплатил – и всё зря.

Юноша сжал кулак, вонзив ногти в ладонь, и закашлялся, прикрывая рот рукавом, – ветер, острый точно крапива, рвал его дыхание на части.

– Ты не понимаешь. Наверное, и не смог бы понять. Просто мы всё время друг друга спасаем.

Нас посчитали прямо посреди большого зала, до того как наши уши привыкли к тишине, а глаза – к темноте. Вокруг были Пра-Ита; их огромные головы покачивались, как у ворон, высматривающих что-то в траве. Моя собственная голова гудела от того, что ветер вдруг прекратился. Лысая девочка стояла позади меня в длинной серой очереди и крепко сжимала мою руку.

– Меня зовут Темница, – прошептала она, и этот шепот был почти благословением, как если бы её имя могло меня обнять и успокоить. Я стиснул её холодные пальцы.

Цифры лились из ртов Пра-Ита точно нежеланная вода, и нас, детей, одного за другим выводили в центр комнаты, где наши маленькие руки помещали на гладкие шесты и рукояти, которые не удавалось разглядеть в тусклом свете, – там было ещё что-то, напоминавшее шестерёнки с полустёртыми зубьями, какие-то поддоны и длинные столы. Ощупывая всё это кончиками пальцев, мы постепенно начали осознавать, что перед нами машина, а когда глаза привыкли к темноте, впервые увидели её целиком.

По центру серого облезлого пола стояла облезлая же серая конструкция. Она была горбатая, словно уродливая черепаха, и дети не старше нас с мрачной торжественностью, будто имея дело с реликвиями, закладывали в эту ржавеющую, покрытую пеплом громадину какие-то непонятные предметы, бесформенные куски чего-то, исчезавшие в недрах искривлённого панциря. Дымовые трубы поднимались до сводчатого потолка и там выплёвывали клубы вялого бледного дыма. Поршни уходили внутрь машины, а затем появлялись снова, тёмные и влажные. Помещение заполняли жуткий хруст и грохот, а в дальнем конце панциря устройство имело вид растянутого эмалированного рта, созданного по образу существа, некогда бродившего по этому городу и состоявшего из одних зубов.

Из этого рта выходила длинная доска, и на неё одна за другой падали тусклые желтовато-белые монеты, с глухим звуком ударяясь о чёрное дерево.

Возможно, в далёком прошлом Кость-и-сути, когда горожане знали все секреты мира, Чеканщик двигался по собственной воле, но теперь маленькие руки давили, тянули и толкали его со всех сторон, поворачивали каждую шестерёнку, вытаскивали каждый штифт и запихивали его назад. Украдкой бросая друг на друга взгляды, десятки детей копошились вокруг панциря, двигаясь вместо него и работая вместе с ним над чеканкой монет, которые машина выдавала неровными очередями. Тонкие руки держали нас за плечи, как совиные лапы, и обвивали наши подбородки, вынуждая смотреть на скрежещущую штуковину.

– Живые работают, – прошептал кто-то, возможно Вуммим, а потом раздался усталый полувздох-полувсхлип. С их длинными тощими глотками разве можно понять наверняка?

Удовлетворённые тем, что мы видели машину и поняли, что вскоре окажемся среди этих тёмных глаз и бледных рук, они повели нас, новеньких на Монетном дворе, вереницей в длинную узкую комнату, которую едва удерживал цепкий ветер, свистевший сквозь стропила из листов бумаги. Вдоль стен стояли маленькие опрятные кровати, накрытые тонкими, как волос, одеялами, которые чуть трепетали от шквалов, проносившихся снаружи. Пра-Ита нетерпеливо указали на них, и мы, хорошие детки, выбрали себе по кровати и легли, отвернувшись от двери, машины и жутких длинношеих существ. На каждой подушке лежал кусочек чего-то похожего на стекло. Я лизнул его под одеялом, а потом жадно запихнул в рот. Это был леденец со вкусом то ли малины, то ли чёрного чая, то ли засахаренных сухарей. Я его смаковал, и сок тёк в моё горло. Потом я вспомнил Вуммим и то, каким был её город, прежде чем стать моим. Я выплюнул леденец на ладонь и уставился на него в серых сумерках. Он мерцал и блестел – алый, розово-красный, розовый.

Они дали нам рубины. Рубиновые осколки, которых хватило бы на дюжину детей. Я бросил взгляд через плечо на Пра-Ита, столпившихся возле двери и наблюдавших за тем, как мы засовываем драгоценные камни в свои голодные рты. Они издавали тихие жалкие стоны, пока наблюдали за поеданием камней. Я был слишком голоден, чтобы избавить их от желанного зрелища, и опять сунул вишнёвый камешек в рот. Он лежал на моём языке как обжигающий луч. Я вздрогнул и отвернулся, а потом услышал, что двери захлопнулись, точно руки, сомкнутые для молитвы.

Мы остались одни. Я не сомневался, что утром нам предстояло начать работу. Когда льстивая тьма пробралась сквозь трясущийся потолок, я выбрался из своей постели и разыскал среди тёмных маленьких голов ту, что была коротко и неровно обстрижена, – моей подруги Темницы. Она приподняла угол жалкого одеяла, впуская меня, и я улёгся рядом с ней. Мы отчаянно прижимались друг к другу, пытаясь украсть немного чужого тепла, но красть было почти нечего. В конце концов мы просто замерли, обнявшись и стараясь не дрожать от ужаса.

– Ты видела, что попадает в машину? – спросил я.

Она покачала головой.

– Ты видела, что из неё выходит?

Она кивнула.

Комнату заполняли звуки: во сне кто-то сопел, кто-то плакал, и этот плач был похож на писк выпавших из гнезда птенцов. Я не знал, что сказать. Она не плакала, как другие, а просто смотрела. И то, на что она смотрела, начинало дрожать от её взгляда.

– Что случилось с твоими волосами? – наконец спросил я осторожно, как вор, ухвативший сундук.

Вместо ответа она взяла мои руки – наши пальцы побагровели от холода – и завела себе за спину, положила на свои лопатки. Я коснулся не плоти, а коры – то была древесина, увитая жесткими лозами с ягодами размером с костяшку пальца. Я обнимал ребёнка, да – спереди она была тощей, измученной, но всё-таки симпатичной и точно женского пола. Однако её спина от шеи до самых бёдер оказалась трухлявым кривым деревом, полумёртвым и превратившимся в серый, как земля, камень. Я нащупал лишь одну живую часть, когда провёл по ней руками, – толстый, длинный, серовато-коричневый коровий хвост с мягкой кисточкой на конце.

Она не смела на меня взглянуть.

– Теперь ты видишь, кто я. Я плохая, уродина, поэтому голодные призраки забрали меня.

Мама часто усаживала меня к себе на колени, чтобы рассказать, откуда мы пришли, – так часто, что я и теперь помню эту историю от первого слова до последнего.

Говорят, некогда жила одна хорошенькая корова. Её шкура напоминала расплавленное красное золото, глаза – полированное дерево, а подвижный хвост был ярче языков пламени. Эта была не совсем корова, ведь красивые вещи и существа одновременно превосходят свои тела и уступают им. В складках коры, покрывающей всех нас, записано, что когда-то она была девушкой с длинными блестящими волосами, и на неё обратил внимание Аукон, Бык-Звезда. Он коснулся девушки раскалёнными добела копытами и преобразил по своему подобию, чтобы любить её, как ему хотелось.

Может, это правда, а может, и нет. Но, как случается иной раз с любовниками, заполучив желаемое, Аукон захотел сделать возлюбленную своей навеки. Бедняжка так и бродила по небу в облике мычащей коровы: хоть она и была самой милой из коров, когда-либо жевавших траву и пивших воду, думаю, её это не сильно утешало.

«Куда идти? Что мне делать?» – плакала корова.

Ответы пришли, но не те, которых можно было бы желать. Аукай, Корова-Звезда или Молочная Звезда с чёрными глазами, видела, что сделал её брат, и кинулась на него. Между двумя громадными существами произошла жестокая битва. Если ты видел, как быки сражаются за право спариться с тёлкой, знай, это выглядело намного хуже. От ярости Аукай горела ярче храмовых костров, и, наконец прижав Аукона к небольшому холму, она своими широкими и плоскими зубами откусила ту часть, что делала его быком; остался одинокий сломленный вол, издающий слабое мычание в ночи. Свет из него уходил в грязь, покрывавшую место схватки. Аукай с отвращением выплюнула сочащиеся серебром яички брата в чистое поле и больше о нём не вспоминала. Говорят, с той поры безумные монахи начали сами себя кастрировать в честь Коровы-Звезды и в знак покаяния за её небесного брата. Может, это правда, а может, и нет.

Но Звёзды – странные существа, а всё, что с ними связано, ещё страннее. Там, где упал кусок бычьей плоти, выросло большое миндальное дерево с пышными белыми цветами и зелёными плодами. И так получилось, что корова, некогда бывшая девушкой, набрела на него в период цветения. Дерево, по сути являвшееся слегка уменьшенной копией Аукона, посмотрело на гостью, возлюбило её и гибкими ветвями затащило животное, издававшее пронзительные хриплые крики, в пустоту внутри извилистого ствола. Там оно гладило её кожу бледными шершавыми ветками, пока много месяцев спустя корова не прогрызла себе путь наружу широкими плоскими зубами, не острыми, но крепкими.

Может, это правда, а может, и нет. Любовь редко ждёт дозволения. Корова бежала от вопящего дерева, которое тянуло ей вслед длинные извивающиеся ветви, покрытые шипами. И так, на бегу, родила первую из нас, хульдру [4] – наполовину девушку, наполовину корову, соединённую небрежной рукой. Мать-корова в ужасе посмотрела на свою первую дочь: как же мало в ней осталось от девушки, которой она когда-то была! Но кому ещё любить уродливого ребёнка, если не матери? Её вымя уже набухло и натянулось. Бедное дитя вцепилось в жесткую золотистую шерсть, и корова опустилась на землю, чтобы покормить дочь. Годы шли, и она рожала детей, как сосна разбрасывает шишки; иногда рожала так, как это делают коровы. Несчастная исторгала из себя детей, куда бы ни вели её копыта, и каждый ребёнок был такой же пёстрой полукровкой, как и все мы.

«Бедные мои девочки, несчастные мои мальчики, – говорила она, когда все мы собирались вокруг, точно стадо, и хвостами отгоняли жужжащих сапфировых мух. – В глубине души я знаю, что с вами все будет так же, как и со мной, – вас всегда будут любить, но лишь те, кто иной природы и кому нет дела до того, чего хотите вы. Я ничем вас не наделила, кроме печали и дурацких хвостов».

Может, это правда, а может, и нет. Замысловатые истории часто основаны на извращениях. Кто знает, в каких странных ночных утехах принимали участие хульдры – то ли деревья, то ли люди, то ли коровы? Я не хотела бы оказаться на их месте.

И всё же кое в чём наша история правдива.

Видишь ли, однажды у меня был золотой мяч. Я правильно рассказываю эту историю? Может, у взрослой женщины получилось бы лучше? Моя мать знала, как нужно рассказывать истории. Вероятно, она упомянула бы мяч в самом начале. И не показала бы свой хвост так быстро. Наверное, хорошая девочка не призналась бы в том, что у неё была такая штука, как золотой мяч, – за всю историю мира он ещё никому не принёс добра. Но я не взрослая женщина, и я любила свой мяч.

Ни моей сестре, ни моим кузинам он не достался. Тебе следует знать, что, отдавая золотой мяч в алчущие руки, родители признают, что в их ребёнке есть порочность, не связанная с устремлениями плоти или любовью к сладостям. Мать не одарит такой вещью дочь, которую купает в молоке и окутывает ароматом астр да маргариток. Она даст её лохматому дитя с грязными коленками, что играет само по себе возле старого колодца. Эта штука убережёт от молодых людей и конфеток, блестящих как взмахи ресниц. Если она, или оно, или оба случайно оступятся и упадут в колодец, что порой случается, что ж, по крайней мере, маргаритки будут целее.

У меня, видишь ли, когда-то был золотой мяч.

Однажды, когда я сидела корой к солнцу, к нашему забору из ясеневых досок подошёл сын мельника. Он говорил то, что мог бы сказать сын мельника: ему никогда не доводилось видеть девушку с корнями в коленных чашечках; я хорошенькая, как вишня без косточки, и не могла бы я подойти хотя бы самую малость поближе? Я пожала плечами. Я была сильна как тёлка, и он не смог бы мне ничего сделать. Поэтому я приблизилась к забору. Сын мельника сказал, что у меня самые тёмные глаза из всех, что он когда-либо видел… и шустро поцеловал меня в губы. Он украл мой первый поцелуй, сделал то, что люди делают увидев хульдру, – берут её без разрешения, ни о чём не тревожась. Потому мы и предпочитаем одиночество, живём в древесных хижинах, которые качаются на дубовых ветвях, чтобы дерево в нас могло отдохнуть, и редко говорим с себе подобными, даже если они не поворачиваются к нам спиной.

Я бросилась домой, но на бегу думала лишь о поцелуе. Губы сына мельника имели привкус муки и мёда, только что выкачанного из улья. Я так и сказала моей матери, когда вскарабкалась по верёвочной лестнице и увидела, что она наливает мне травяного супа на ужин. На следующее утро она дала мне золотой мяч и велела пойти с ним куда-нибудь поиграть. Я, потрясённая, уставилась на неё. Больше мы не сказали друг другу ни слова, хотя ей хватило приличия не смотреть мне в глаза. Мать нервно помахивала своим тёмно-коричневым хвостом по полу из ветвей. Я тихо взяла мяч и отправилась в поля – играть.

Это было маленькое солнце, которое я прижимала к груди, и оно согрелось от тепла моего тела. Я то укутывала его своими длинными чёрными волосами, то выпускала на волю. Давала мячу ласковые прозвища, которые теперь кажутся мне глупыми. Я снова и снова полировала его кисточкой своего хвоста и держала при себе, когда спала. От него на моей щеке оставался отпечаток – яркий как пощёчина. Я подбрасывала мяч в воздух возле старого колодца, оплетённого густыми лозами с пятнами некогда красных цветов, что прятался среди высоких и отягощённых семенами стеблей трав будто огромная злобная поганка. Я чуяла воду на дне, цветущую буйным цветом и кишащую головастиками, но не видела её. Подбрасывала свой мяч, а он сиял на солнце, испускал яркие обжигающие лучи. Мои глаза наполнялись слезами, когда я смотрела на эту круглую звёздочку. Я никогда не оставалась одна: мой мяч, что мог кататься или просто лежать и блестеть, был ничем не хуже друга.

Настал день, когда летнее солнце само превратилось в золотой мяч. Я лежала в траве будто одуванчик и спала, чувствуя на лице его горячие ладони. Снилось ли мне что-то? Не помню. Но, когда я проснулась, мяч исчез, а на его месте появилось маленькое красноглазое существо, которое подобралось близко – но не очень – и замерло у моих коленей: глядело на меня и гладило мои волосы. Это был ёж довольно внушительных размеров, с густыми иголками, золотой от носа до хвоста. Его иглы постукивали и позвякивали, когда он двигался, звук был тихий и мелодичный. Он тёр друг о друга полированные лапки, гладил золотые усы, а его глаза – гранаты или нет? – сияли под ресницами, как свадебные пояса.

– Здравствуй, – сказала я после долгого молчания. Возможно, мне следовало выразиться поприличнее. Взрослая женщина знала бы, что говорить.

Ёж поклонился. Думаю, окажись у него на голове шляпа, он бы её снял.

– Здравствуй, – ответил он высоким грубоватым голосом, похожим на звуки флейты, испачканной в речной грязи. – Я смотрел, как ты спишь. У тебя это очень хорошо получается.

Я рассмеялась.

– Моя мать надеялась, что у меня будет талант к чему-либо. Возможно, я стану мастерицей сна.

Ёжу это не показалось смешным.

– Меня зовут Чириако, – сказал он таким тоном, будто его имя могло взять меня за руку и призвать к порядку.

– Ты не видел мой мяч, Чириако? Я его обожаю, но, кажется, он куда-то укатился, пока я спала.

Ёж перевёл смущённый взгляд на высокую траву. Он продолжал заламывать лапки самым жестоким образом, в его мерцающем горле родился тихий и печальный хриплый звук. Зверёк начал медленно сгибаться, пока его нос не коснулся земли, а иглы на спине встопорщились так, что на них заиграл свет. Потом, чуть подпрыгнув и слегка сжавшись, он приземлился на кустик клевера круглым и гладким мячиком из золота. Наверное, взрослая женщина не стала бы восторженно вопить и хлопать в ладоши. Но я не была взрослой.

– Ты жил внутри моего мяча, друг ёж? – воскликнула я.

Чириако качнулся вперёд, потом назад и опять развернулся, отряхивая пыль и пыльцу с золотых лапок; выпрямился во весь свой не особенно великий рост.

– У тебя такой мягкий хвост, – прошептал он и покраснел до ушей. – Его прикосновения были весьма приятны.

В Королевстве ежей у гор есть рты. Они открываются и закрываются, кривятся и скалятся. Едва наступает перламутровое утро, кабан и свинья уходят прочь от наших живых изгородей по чёрным тропам, скользким точно языки на горных склонах. Мы не разговариваем друг с другом – не положено. В давние времена казалось, что каждое утро земля просыпается вместе с солнцем, чтобы вновь поглотить горы. Поэтому множество маленьких коричневых тел каждый день взбиралось на вершины – молчаливое плечо к молчаливому плечу. Мы не пели песни за работой и не рассказывали баек о смелых ежах, что были до нас и спускались во тьму, от страха крепко сжимая клетки с колибри.

Тьма забрала их, заберёт и нас. Больше говорить не о чем.

Я работал на верхних шахтах, где стены пронизаны золотыми жилами, будто каллиграфическими строками. Шахтёры в Королевстве ежей добывают разные материалы: железо и медь, серебро и золото, алмазы и сапфиры, изумруды и олово. Когда мы рождаемся, наши родители, чьи глаза слезятся от дней, проведённых на горе, и от серебра, которым покрывают ресницы, вкладывают по кусочку каждой субстанции в наши цепкие лапки. То, что мы крепко хватаем и чем начинаем размахивать, в первый и последний раз испытывая радость от того, что даёт гора, нам и суждено добывать из земли всю свою жизнь. В каждой семье есть деревянная коробочка с блестящими слитками. Если ребёнок выбирает не то, что добывают родители, семья навсегда распадается, потому что он подымается или опускается в другие шахты.

Мои родители были выше меня – добывали алмазы в небесных высях. Мои братья и сёстры были ниже: несколько медников, несколько железников и одна несчастная рубильщица олова, сестра, которую мать держала на руках всего одну ночь, а затем спустила в ведре к матери из оловянных шахт, чей детёныш отправился в посёлок добытчиков сапфиров. Так заведено.

Если ребёнок не мог выбрать, его лапа оказывалась слабой и вялой, или если он с одинаковой жадностью хватал все металлы, его отдавали горе, позволяя умереть или питаться грязью, наподобие ежей, что были до горы.

Так текла жизнь в Королевстве ежей. Мы входили с маленькими стеклянными фонарями, а выходили с тачками руды. Спали, ели, копали и работали кирками да топорами.

У меня было любимое водяное сверло, которое хорошо ложилось в ладонь – за многие годы в его рукоятях появились вмятины от моих лап.

Ты можешь подумать, что у нас не было никакой радости. Однако красота не появляется там, где весело: алмазы рождаются под давлением чёрной скалы, прекрасное вырезают из темноты ежиные иглы. Наша гора по частям разлеталась по свету, во дворцы всевозможных королей. Века сменяли друг друга, и она уменьшалась. Нас это устраивало: пусть кирки вырубают из тьмы свет, а драгоценный камень, побывавший в сотне лап, окажется однажды на голове невинной красавицы.

В мои дни гора была больше всего, что имелось на проклятых равнинах, и я ничего не знал о мире за её пределами. Однажды мы отправим последнюю часть горы последней принцессе и освободимся. Так гласили истории, пока воительница не рухнула на нас, будто шальная сланцевая плита, прятавшаяся за золотой жилой.

Мы нашли её в верхних шахтах, где мой колибри с розовым горлышком тихонько жужжал рядом, трепеща зелёными крылышками в плетёной клетке [5].

У неё были короткие волосы наподобие коричневой шерсти и железная шапка-капюшон, надвинутая до самых бровей. Она спала, прислонившись к огромной бочке. Ни доспехов, ни кольчуги, ни других штук, которые можно сотворить из расплавленного тела горы, которое мы выносим на поверхность. У неё было лишь копьё да широкий круглый щит. И круги под глазами, точно безводные пещеры, и тело под превратившейся в лохмотья кожаной униформой, похожее на щепку. Кожа лица, туго обтягивавшая кости и покрытая волдырями и шрамами, напоминала карту звёздного неба, расстеленную на сломанном столе. Мы не делились друг с другом мыслями о её странном виде – не положено. Если память меня не подводит, я легонько ткнул её ногу своей лапой. Она тотчас проснулась и вцепилась в своё копьё.

– Перевал держится, не бойтесь! – закричала воительница, со страхом глядя во тьму.

Мы сами не боимся тьмы, но жалеем тех, кто её боится.

– Разумеется, держится. Это наш перевал и наша гора. Нам не нужны охранники. Девочка, выходи из темноты!

Своей лапой я коснулся её руки. Она отпрянула, оскалила зубы и прошипела:

– Я не покину свой пост.

– Кто поручил тебе пост? Точно не мы, хотя это место принадлежит нам.

Воительница подняла свой щит, прикрываясь им, как одеялом, и заговорила так, что по всем пещерам в горе раскатилось эхо:

– Я та, кого именуют Вдовой. Мне поручили этот пост долгой ночью, что ныне забыта, и я его не брошу.

Ты знаешь, что такое нарывный газ?

Не думаю. Зачем такие странные слова ежам, копошащимся среди камней? Но я знаю… О, теперь я это знаю!

В юности я жила на богатой ферме, окруженной полями густой пшеницы. У меня было два брата, а у них была я, и больше у нас никого не было в целом мире, кроме отца, чьи колени ныли от ветра. Я смутно припоминаю тягловых лошадей, мулов и цыплят, что пищали в пыли, свиней и бродячих оленей, больших косматых коров. Я их видела, но была слишком маленькой и могла лишь дёрнуть кого-нибудь за хвост или за ухо. Потом скот в нашем краю повывелся: не случилось ни засухи, ни голода, саранча или какая-нибудь одноглазая ведьма не навестили наши поля, но были странные истории о далеко живущей родственнице, которой требовалась помощь. А ещё письма, запечатанные зелёным воском и написанные на велени – такой тонкой, что сквозь неё были видны руки. Но я не умела читать, могла лишь обмахиваться письмом, держа его за край, как мул обмахивается хвостом.

– Не отказывай просящим, – пробормотал мой отец, и мы остались без своих пёстрых лошадей и без последней молочной коровы.

Отец впрягся в плуг сам, застегнул все ремни и латунные пряжки. Превозмогая боль от множества ярко-красных рубцов на широкой спине, он вспахивал наши поля. Мы с братьями росли. Часто голодали… Впрочем, не так уж и часто. Но иногда я думаю, что если бы у нас раньше не было тягловых лошадей, и мулов, и цыплят, что пищали в пыли, свиней, и бродячих оленей, и больших косматых коров, мы не отдали бы так много ради их возвращения.

Однажды вечером, когда синева лежала над пшеницей, глубокая и ровная как вода, по тропинке к нашему дому приблизился одинокий путник с мечом на поясе, в бархатном плаще и шлеме. За ним по пыльной дороге топали несколько лошадей. Он вербовал в армию Короля, который жил так далеко от нас, что его имя для наших ушей значило не больше, чем весло для горца. Король нуждался в солдатах для военных походов, которые, как заверил посланник, были бесчисленны и славны. Так говорят все короли, эти слова монархи узнают раньше, чем «мать» и «отец».

От него я узнала, что значит быть наёмником.

Вербовщик предложил своих лошадей в обмен на самого сильного и умного из сыновей.

– К чему парни в стране без лошадей? – рассудил он.

Мой старший брат нашёл его рассказ увлекательным. Старшие братья всегда так думают.

Отец посмотрел на лошадей, на своего сына и на чистое холодное небо.

– Не отказывай просящим, – проворчал он.

И мой брат исчез за поворотом тропинки, выпрашивая у вербовщика меч, чтобы поупражняться, пока не удастся получить собственный. Мы были рады лошадям. Отец развязал ремни и расстегнул латунные пряжки, переложил плуг на плечи куда более мускулистые, чем его собственные. Понемногу он успокоился, как и мы.

Прошел год, и однажды в полдень, когда золото легло горячим слоем на едва шевелившуюся пшеницу, другой одинокий путник приблизился по тропе к нашему дому, с мечом на поясе, в бархатном плаще и шлеме. За ним по пыльной дороге шли и мычали несколько коров. Он вербовал для того же Короля, успевшего много завоевать, но жившего так далеко от нас, что его имя значило для наших ушей не больше, чем снегоступы для отшельника из пустыни. Королю опять понадобились солдаты для битв, которые, как нам рассказали, были величественны, грандиозны и справедливы. Так говорят все вербовщики. Эти слова они произносят размахивая знамёнами, до того как речь пойдёт о голоде и жажде.

От него я узнала, что такое мобилизация.

Вербовщик предложил коров в обмен на второго по силе и по уму из наших сыновей.

– К чему парни в краю без коров? – рассудил он.

Мой второй старший брат решил, что судьба зовёт его, дует в длинные звонкие трубы. Старшие братья всегда так думают.

Отец посмотрел на коров, на сына и на небо в жёлтой туманной дымке.

– Не отказывай просящим, – проворчал он.

И мой второй брат, высокий и стройный, исчез за поворотом тропы, не сводя с неё глаз; с вербовщиком он не разговаривал. Мы с отцом были рады коровам и впервые за много лет отведали молока – оно было сладким и густым. Я научилась делать сыр, и в тишине пустого дома мы соорудили маслобойню.

Прошел ещё один год, и однажды утром, когда пшеницу накрыло слоем бледного и влажного серебра, ещё один путник явился в наш дом, с мечом на поясе, в бархатном плаще и шлеме. По пыльной дороге он вёл за собой стайку суетливых цыплят и вербовал для того же Короля, который много завоевал, но жил так далеко, что имя его для наших ушей значило меньше, чем пуховая подушка для чешуйчатой рыбы. Этот человек сказал, что мои братья стали хладными трупами, и на поле, не засеянном пшеницей, дождь заливает их глазницы. Но они пали смертью храбрых, и нам следовало ими гордиться.

Так говорят все солдаты. Эти слова мы узнаём прежде, чем команды «налево» и «направо».

От этого человека я узнала, как берут измором.

Вербовщик предложил своих кур в обмен ещё на одного сына, который должен занять место в строю.

– К чему парни в краю без яиц? – рассудил он.

Но мой отец покачал головой и сказал:

– Вы забрали у меня двух сыновей и взамен дали лишь мясо. У меня осталась дочь, пусть она сама выбирает, идти ей с вами или нет. А сыновей больше не просите – их нет.

Вербовщик нахмурился:

– Мой Король не одобряет, когда женщины сражаются.

Мой отец пожал плечами, и на его покрасневшем от мороза лице появилась полумёртвая улыбка.

– Тогда вам тут нечего делать.

– Нет, – сказала я очень тихо. – Я хочу пойти. Обрежу волосы, стяну грудь повязкой и надену тяжелый шлем. Я отправлюсь туда, где сгинули мои братья, и буду биться там, где они должны были биться. Это будет не так, как если бы мы собрались вместе, но всё-таки достаточно близко, чтобы я смогла петь их духам под сенью деревьев, чьи названия мне неизвестны.

Отец и вербовщик уставились на меня: один со скорбью в глазах, другой – с расчётом.

– Не отказывай просящим, – ответила я, не в силах поднять глаза и взглянуть на отца.

Они вместе остригли мне волосы – в те дни они были очень густыми. Я лежала у пенька, пока отец и вербовщик по очереди рубили их ржавым топором. Груди я перевязала сама, скромности ради. Вербовщик надел мне на голову собственный шлем: тот был с защитой для подбородка и сидел тяжело, как чувство вины. Я скрылась за поворотом тропинки… По дороге спросила вербовщика, похожа ли я на парня.

– Ты похожа на делателя вдов, – сказал он, добродушно рассмеявшись.

Так я получила своё солдатское имя. Мы шли к холмам, и солнце подымалось по небосклону.

Не прошло и года, как я вдохнула пятилиговый туман, оказавшись в самой его гуще. В моей груди всё распухло и взорвалось, словно барабан, в который всадили нож.

Лоб мальчика сморщился, как потрёпанный молитвенник. Он нервно ковырял под ногтями, уставившись на мох; его плечи были напряжены.

– Мой отец посылал многих вербовщиков во все концы страны, и они возвращались, ведя за собой непохожих друг на друга новобранцев, словно молоденьких куропаток. Они все хорошо выглядят в своих мундирах. А мне пообещали алый плащ, когда я вырасту.

Лицо девочки осталось гладким и непроницаемым, как вода в пруду.

– Это всего лишь сказка, – проговорила она.

– После войн, которые устраивает мой отец, у варваров появляются акведуки, дороги и общественные бани.

– Уверена, это правда.

– Один из моих воспитателей родом из покорённой страны. Он говорит, что любит Дворец и свои одеяния из многослойного шелка, а его дети счастливы.

– Я не стану подвергать сомнению слова другого человека. Ты не должен мне ничего объяснять.

Мальчик ещё сильнее нахмурился. У него зудели ладони. Небо было тёмно-серым, сквозь облака из грубого холста проступали стежки ночной синевы.

– Иногда я забираюсь на хурму и наблюдаю, как муштруют солдат, – тихонько призналась девочка. – Офицеры красивые и такие высокие. Я не думала, что мальчики вырастают такими высокими. Ряды шлемов ослепляют меня.

– Однажды я такой надену, и у меня будет длинный изогнутый меч в придачу, и никто не предложит мне петухов.

Двое детей на миг умолкли. Тусклый диск солнца отбрасывал припадочные тени на камни, точно руки, которые не могут схватить желаемое. Девочка следила, как мальчик теребит свой пурпурный браслет и избегает смотреть ей в глаза. Пока скворцы и заплутавшие испуганные чайки кружились и кричали над их тёмными склонёнными головами, девочка решила, что лучше продолжить историю, как продолжает идти вперёд солдат, забывший обо всём, кроме холма впереди и собственных усталых ног.

Его кожа осталась в моих руках.

Я не увидела Короля. Мне и не хотелось, но какая-то маленькая часть меня – та, что воображала его в авангарде и с вороньим плюмажем на серебряном шлеме, – была разочарована. По слухам, Король заперся в замке, окруженном реками, белой и чёрной. Это походило на сказку, и я много раз задавалась вопросом, существует ли вообще этот Король, и не окажется ли так, что мы маршируем, сражаемся, копаем и едим жутких червей, сороконожек и грязь, чтобы не умереть от голода, лишь потому, что кто-то где-то когда-то вообразил себе Короля в золотой короне?

Я уверена, что кто-то где-то когда-то уже рассказал историю этого Короля. И уверена, она интереснее моей. Это важная история, в которой много событий, пышных церемоний и серьёзных последствий для округи. Я же просто солдат и не знаю таких историй.

Сначала я переживала, что мой обман раскроется. Но после нескольких недель в жирной грязи и тумане, холодном как ледяная корка на ведре с молоком поутру, солдаты становятся неотличимы друг от друга. Мне никто не задавал вопросов. Меня отправили в дозор и дали деревянный меч. Мужчины смеялись, как стая ворон на дереве, и говорили, что настоящий надо заслужить. В основном, я носила собственную одежду и шлем, что мне дал вербовщик, хотя многие пытались выменять его на что-нибудь. Похоже, Король считал, что для железа и кожи есть другое применение. Мне велели стеречь двенадцать бочек, окованных железом, и не заглядывать внутрь. Всё просто… Однако теперь, вспоминая об этом, я вижу лишь кожу, влажной тряпкой текущую сквозь мои пальцы.

Наш лагерь располагался посреди широкой степи, которая благодаря заботам сотен солдат принесла обильный осенний урожай грязи. Грязь была повсюду: в волосах и глазах, под ногтями, на коленях, в горле и носу. Она пахла листьями, грибами, навозом и нами, потому что мы не различали свои запахи в грязи. Бочки были покрыты слизью, а по деревьям карабкалась зелёная плесень. Я стояла со своим смешным игрушечным мечом и смотрела в темноту. Мои мышцы были натренированы заботой о коровах и лошадях, заменившими мне братьев. Разве можно называться стражем, если никто не посягал на то, что я стерегла? В конце каждой смены я пила ужасный чай, который заваривали из пшеничных зёрен, гусениц и грязи, прежде чем несмело спросить, не заслужила ли я, благодаря своей стойкости, настоящий меч. Один за другим солдаты, бородатые и бритые, лысые и волосатые, смеялись и говорили, что мне не видать меча, пока кого-нибудь не убью.

Однако мы не сражались, и я никого не убила. Между навершием и рукоятью моего деревянного меча завелась плесень. Я ждала: мы все ждали. Мой вербовщик привёл в порядок золотые кисти и отправился в следующую деревню. Я спросила о своих братьях. Но разве кто-то помнит о двух погибших парнишках? Я ждала; мы все ждали. Всего один раз я спросила офицера, чей мундир ещё не потерял цвет, что находится в бочках. Он побледнел и скривил губы: его чуть не стошнило на мои ноги в жалком подобии обуви.

– Это прислал слуга Короля. Ещё до того, как ты сюда попал. Я знаю, что там, а ты нет. Угомонись, тебе же лучше, чтобы мы не поменялись местами!

Я была хорошим солдатом и стерегла порученные мне бочки. Полгода ими никто не интересовался. А потом его кожа осталась в моих руках, и я в последний раз вдохнула чистый воздух.

Ночью было очень темно, как внутри огромного чёрного сердца. Сквозь туман и грязь доносились шорохи и всхрапы, временами кто-то плакал, вокруг постоянно хлюпало. Он пришел – подполз, будто сороконожка, виляя из стороны в сторону. Его шлем был с трещиной на макушке, покрытые жесткой щетиной щёки запали. Наверное, он долго выжидал, пока на вахту опять заступлю я, худенький солдатик с деревянным мечом. Он бросился к моим бочкам, но я преградила ему путь, размахивая бесполезной глупой палкой. Несколько раз ударила его по глазам, и он охнул, застонал. Сражаясь в грязи, мы дышали тяжело и быстро, собственный вес по колено вдавливал нас в мягкую землю. Он саданул меня в живот, но я не уступила, хотя на миг потеряла способность дышать, будто из меня вырвали душу. Мы вместе упали на бочки. Я оказалась сверху, и его потная туша разбила один из деревянных сосудов; щепки вонзились в мутную жижу. Я вскочила… и его кожа осталась в моих руках.

Отец рассказывал истории о существах, которые теряли свои шкуры: о селки, левкротах и прочих. Под шкурой они всегда другие, иногда красивые. Если с девушки-селки снять серую и тугую тюленью шкуру, под ней будет влажное, бледное и светящееся тело. Но тут всё было иначе: кровь, жир и провисающая кожа. Нападавший растворился в моих руках, утёк, словно плащ, сбрасываемый летом. И стоял густой острый запах, как от подгорелой кошатины.

Из сломанной бочки сочилась зеленовато-белая паста, над ней курился бледный дым, будто в нерешительности размышляя, куда ему лететь. Он поднялся до моего лица, и я вдохнула его, не успев ни о чём подумать. Длинные зелёные языки дыма заполнили мою грудь, вгрызлись в кожу. Я и моргнуть не успела, как на моих руках появились большие волдыри и нарывы, а глаза начало жечь, словно внутри меня вспыхнуло маленькое солнце. Я невольно отшатнулась от человека без кожи и разбитой бочки.

Мой старшина бежал по полю спящих солдат с двумя деревянными вёдрами с водой. Он вылил их на пузырившуюся плоть и бледную пастообразную жижу. Слизь злобно зашипела и ушла в землю, оставив призрачный дымок, парящий над головами спящих. Дымок, из-за которого им предстояло чесаться и смаргивать слёзы, но всего день или два.

– Идиот! – ворчал он, осторожно ведя меня к жалкой речушке и опуская мою голову в чистую воду. – Его надо растворять и смешивать, причём умеючи, а не кидать в него людей. И уж точно не стоит вдыхать эту штуку в сыром виде, если не хочешь заржаветь, как меч!

– Его кожа осталась в моих руках, – простонала я, стараясь не касаться покрытых волдырями рук. И тут меня настиг приступ жестокого хриплого кашля.

Он покачал головой.

– Ещё бы. Ты же сунул его в пятилиговый туман. Эту штуку прислал слуга Короля – старый жуткий человек в ошейнике и мантии. Её надо использовать в горах, которые мы захватим ради короны. Но разбавляя водой, глупый ребёнок! Разбавляя и направляя, как мех направляет пепел! Тебе повезло, что не остался без кожи на руках и не лишился глаз!

Пока над холмами не забрезжил рассвет, точно белое масло, он помогал мне мыться в реке. И ничего не сказал, увидев мою стянутую повязками грудь и изувеченные бёдра. Вот как я узнала, что такое нарывный газ. Это штука, которая обжигает, проникает в тебя и грызёт изнутри, точно совесть… Кожа противника осталась в моих руках, а моя собственная долгие годы горела, как фонарь часового.

Пальцы, которыми воительница цеплялась за свой щит, дрожали. Прижимая его к груди, она продемонстрировала нам свои предплечья. Под древними доспехами они были покрыты старыми нарывами, огромными и сизыми, затвердевшими и превратившимися в узлы, которые змеились по её плоти, как цепи из рубинов.

– Я вдохнула слишком много вещества. Оно должно было лишь вынудить наших врагов корчиться и плакать, а я получила столько, что задохнулся бы и леопард. По мере того как мы забирались всё выше в горы, становилось ясно, что я не выздоровею: волдыри не проходили, кашель не прекращался. Но, поскольку начались битвы, я наконец добыла меч из металла. А ещё выяснила, что меня нельзя ранить. Волдыри были твёрдыми, словно алмазные доспехи, и защищали от любого пореза. В степях мы захватили деревню – о, как же кричали лошади! – и женщина с татуированным лицом, похожая на демона, трижды выстрелила в меня из лука. Однако ни одна стрела не оставила на моей коже ни царапины. Я пронзила мечом её сестру. Вдалеке мелькнул шлем с чёрным плюмажем, и один кавалерист сказал, что это Король. Я ему не поверила. Скоро все сделались нервными, как лошади при виде змеи. Наконец решили, что все спустятся в долины, а я останусь, буду стеречь перевал и, случись такая возможность, реквизировать у покорённых всю руду, чтобы посылать её вниз, войскам, которым постоянно требовалось оружие. – Воительница облизнула сухие губы. Её взгляд метался туда-сюда, как загнанный олень. – Я тут уже долго, много лет… Наверное, лет. В темноте время течёт незаметно. Иногда из шахт доносятся голоса моих братьев. Но я им больше не сестра, не могу отправиться вниз. Волдыри – моя суть, точно раковина, в которой я парю, как туман.

Я нахмурился.

– Гора принадлежит нам, и мы не будем добывать руду для тебя или твоих войн.

Вдова рассмеялась. Её смех был тихим и полным сожаления, как целое ведро дождевой воды. Со скоростью обвала в шахте она схватила одного из ежей, сунула в тачку с золотыми хлопьями, словно мясо в муку, перевернула свой щит и кинула ежа внутрь, скатав из него шар. Из крана в бочке выцедила несколько зеленовато-белых капель и втёрла в его иглы, не переставая катать его по жёсткому бронзовому краю.

Потом на каменный пол верхней шахты выкатился безупречный золотой шар, и она потянулась ко мне.

Чириако замолчал. Его маленький золотой рот захлопнулся, как дверь в сокровищницу. Я сидела возле колодца, среди удлинившихся теней; во рту у меня пересохло, плотно сжатые руки лежали на коленях.

– Она всех нас закатала в пятилиговый туман из своих бочек… Она была намного больше нас и сильнее, чем казалась. Насколько мне известно, Вдова ещё бродит по перевалам. Теперь наша кожа такая же твёрдая, как у неё, и нас использовали тем же суровым образом. Она послала нас к подножию горы, в долины, и мы служили Королю, о котором раньше не слышали. Его имя значило для нас меньше, чем значит молоко в стране, где нет коров. – Ёж вдруг просиял и встопорщил иглы. – Ты знала, что здесь давным-давно шла война?

– Да ладно тебе.

– Правда-правда! Я там был и сражался. Нас записали на службу в качестве пушечных ядер (мы тоже узнали много новых слов). Мною выстрелили в слона, и я искупался в его крови. А затем, когда поля покрылись фиалками и испятнанными кровью шарами, матери стали подбирать нас и отдавать девочкам, которые были не сладкими, как сливки и мёд, но умными, словно пчёлки. Была война, и я ветеран. Как, по-твоему, я вёл себя достаточно храбро? Мог бы тебе понравиться?

Вероятно, взрослая женщина была бы осмотрительнее.

– Ты мой собственный золотой ёж! Как ты можешь мне не нравиться?

Его красные глаза полыхнули в ранних сумерках. Семена травы и одуванчиковая пыль летали вокруг Чириако, как гало [6].

– Удачное стечение обстоятельств, потому что я собираюсь на тебе жениться. Мне ведь задолжали за годы верной службы. Даже артиллерийский снаряд заслуживает дом, жену и печенье. Я был твоей игрушкой. Ты мне нравишься: от твоих рук я всё время краснею. Я ждал так долго, как мог, пока ты не выросла достаточно, чтобы мне улыбнуться. После всех подаренных мною утех, наверное, стоит подумать о возмещении? Вот чего я желаю и чему надлежит произойти.

Я от души расхохоталась. Смеялась, как умеют смеяться лишь бесстрашные дети.

– Ты мне нравишься, Чириако, но я не стану твоей женой! Даже если бы ты не был ежом, а я – девочкой. Я ведь просто ребёнок, до подвенечного платья мне ещё расти и расти.

– Я гора, – прорычал он, – и мне задолжали. Я не забыл, кем был до войны… Мне полагается принцесса, невинная девочка, чьи пальцы не знали колец. Так заведено, и я не позволю обойтись с собой ненадлежащим образом лишь потому, что не являюсь миленькой короной с рубинами или серебряным браслетом с сапфирами.

– Ёж, я не принцесса, мои родители торгуют зерном. У нас есть еда, и мы хорошо одеваемся, но мы не вельможи, даже по меркам хульдр. Я принцесса хлеба и пива!

– Мне хватит и такой принцессы.

– Прости, бедный зверь, но я не выйду за тебя.

Не успела я договорить, как пришли они: золотые и медные, серебряные и оловянные. Мяч за мячом катились по траве, железные со щербинами и вмятинами, кварцевые с полосами сажи. Они разворачивались в ежей, чьи узкие красные глаза пронзительно смотрели из-под насупленных блестящих бровей. Я отступила на шаг, будто мне под ноги выплеснули ведро воды.

– Нас осталось немного, – гулким голосом произнёс Чириако, – но этого хватит, чтобы беречь тебя и охранять. Твои родители скучать не будут – они ведь сами подарили тебе золотой мяч. Наверняка рассчитывали, что ты быстро исчезнешь, и удивляются тому, что этого не произошло.

Я сжала кулаки и настойчиво проговорила:

– Я не плохая девочка.

– Тогда почему они позволили тебе в полном одиночестве забавляться с брошенным военным сувениром? Почему тебя никто не позвал ужинать? Почему никто не кричит: «Ох! Куда пропала моя милая доченька?»

Я стиснула в руках свой хвост.

– Я не любимица… Но это не значит, что я плохая. И уж точно не значит, что я стану делать то, что мне велит говорящая игрушка.

Чириако издал странный звук – словно стрелки часов застряли, зацепившись друг за друга. Два ближайших ко мне ежа – закованный в железо и медная чушка – прыгнули вперёд, выхватив по горсти игл со спин, как молодые солдаты выхватывают мечи. Своими холодными короткопалыми лапами они взяли длинные пряди моих волос и, покатившись да кувыркнувшись, пришпилили их иглами к земле, будто колышками, к которым цепляют палатку. Я дёрнулась и заплакала, не сумев освободиться. Чириако посмотрел на меня влажными красными глазами.

– Если я скажу, что люблю тебя, ты смягчишься?

– Нет, мой золотой мяч, я всего лишь ребёнок и не стану твоей женой.

Другие ежи, двигаясь чётко и по команде, словно маленькая армия, начали рыть землю, пока я дёргалась, пришпиленная их иголками. Они выкопали полосы влажного коричневого дёрна с травой и желтыми цветами и начали строить.

– Я построю нам дом, Темница, дом, в котором можно жить, любить, готовить и умирать. И ты будешь в нём жить, хочешь того или нет, – прокричал Чириако и стал танцевать от жуткой радости, в то время как его семья трудилась, и их спины блестели в лучах заходящего солнца. Золотые лапы топтали землю, и стена из дёрна вокруг меня становилась всё выше. – Я больше не буду ничьим мячом! – напевал он.

За ночь ежи построили дом и заперли меня в нём, словно я была несущей балкой. К рассвету только мои глаза и рот остались снаружи, а из щелей между мягкими кирпичами вытекали мои пойманные волосы; больше иголок, чем я могла сосчитать, путалось в тёмных прядях и вонзалось глубоко в поле, каждая была с любовью размещена ежом-архитектором. Издалека любой мог видеть скромный дом из дёрна и с кусками старой древесной коры, проступающими сквозь стены. Пряди волос веером расходились во все стороны от дома, как навес, и Чириако блаженствовал в его тени.

Другие ежи встряхнулись и снова превратились в блестящие шары. В нарастающем свете дня они катились прочь по опустевшему полю.

– Я тебя люблю, Темница, – сказал мой золотой мяч. – Положи свою руку мне на голову, и я надену тебе на палец кольцо из игл. Мы будем счастливы в доме, который я для тебя построил.

Я тихо плакала, мои слёзы текли по кирпичам и превращались в грязь.

– Пожалуйста, прошу тебя, отпусти меня домой.

– Ты дома, ты и есть дом.

И началось. Чириако каждый день предлагал соорудить кольцо из своих игл, а я каждый день чувствовала, как грязь подступает к носу, и отказывалась. Он был прав… Никто не пришел и не крикнул: «О, куда пропала моя милая доченька?» Меня не искали. Наверное, золотой мяч – всего лишь клубок шерсти, который должен увести трудных котят подальше от матери. Возможно, я плоха в том смысле, о каком не догадываюсь: ежу и сыну мельника он очевиден, девушке – нет.

Наконец по вечерам Чириако стал оставлять меня в одиночестве, убедившись, что я не смогу ни выдрать волосы, ни сбежать. Он укатывался прочь с глаз моих, зарывался в листья и цветы, ища тепла, а я мёрзла в затвердевшем дёрне. Мне казалось, я тоже покрываюсь волдырями, твёрдыми как алмаз, что меня поглощает холодная гора. Мои слёзы замерзали на стебельках травы, росшей из стен, когда пришла зима… Когда пришла зима, дом побелел от снега, как волосы новоиспеченной бабушки, и моё спасение, еле волоча ноги, забрело на поле, где я стояла на коленях, горевших от боли.

От её дыхания небольшое пространство между нами согрелось.

– Не думаю, что ты плохая, – тихо сказал я. Мой голос был крепким, словно рукопожатие.

– Не будь я плохой, кто-нибудь искал бы меня и нашёл. Ведь прошло много времени, – рассудила Темница. – Не будь я плохой, мне бы не дали золотой мяч и не велели идти поиграть. Меня бы держали поближе к телу-стволу матери, и она бы обнимала меня своим хвостом, как я обнимала свой мяч.

Она отвернулась от меня.

– Не будь я плохой, призраки не забрали бы меня.

– Но ты не сделала ничего плохого. Мать бросила тебя на милость мяча… А моя оставила меня на милость Звёзд. Я тоже не сделал ничего плохого. Мы не плохие!

Я сжал кулаки. Темница покачала головой.

– И как ты спаслась?

Но она запечатала свой рот, как письмо. Свет тонкими струйками проникал через ветхие стены… Длинные серые пальцы обхватили её за шею, меня – за талию и вытащили из постелей; заставили натянуть одеяния из бумаги, сшитой грязными нитками; молча предложили угощение: горсти авантюрина и граната. Мы жадно всё съели. Они были жесткими, их приходилось долго жевать, зубами раскусывать кожицу, под которой обнаруживалось нечто со вкусом лакрицы и свёклы. Те же цепкие пальцы оттащили нас от простой пищи и толкнули вдоль по длинному коридору, ведущему к машине, Чеканщику.

Начался рабочий день.

Я пытался держаться рядом с ней, но вокруг было слишком много детей, и это оказалось невозможным. Я не заметил, куда она пошла, куда подевалась её бритая голова, необычная на фоне остальных. Детские голоса звучали то громче, то тише, шуршали бумажные штаны… Происходящее немного напоминало школу, но мы были сильно напуганы. Пра-Ита не разговаривали с нами, только помещали наши руки туда, куда требовалось, и двигали нашими пальцами, как ими следовало двигать.

Меня поставили у громадной арки. Машину двигало множество детей, она дёргалась и покачивалась как живая. К моему удивлению, моими руками управляла сама Вуммим. Её сине-белые волосы коснулись моего лица, когда мы вместе потянулись к корзинам, прикрытым лоскутами ткани. Её бриллиантовый живот прижался к моей спине, когда мы сняли покровы, и её ручки-прутики поймали меня, когда я упал, увидев, что нужно вытащить из соломы… Под бесцветным газовым лоскутом лежали вперемешку детские трупы, бездыханные тела с остекленевшими глазами и разинутыми ртами.

– Для вас так лучше, – послышался её свистящий шепот, виноватый и обеспокоенный. – Я же сказала: лучше работать, а не попасть под пресс.

– Вы делаете деньги?! Из нас?

Меня чуть не вырвало, я с трудом удержал жесткие самоцветы в желудке.

Лоб Вуммим покрылся морщинами от беспокойства.

– Мы не заметили, – прошептала она, – когда обветшали и превратились в ничто. Долго этого не замечали. Ведь наши рынки неустанно трудились. Мы не могли остановить торговлю из-за того, что несколько кварталов разрушилось. Или даже больше, чем несколько. Экономика вынуждала нас смотреть лишь себе под ноги. Мы сохранили свои рынки, забыв про всё. Поняли, что случилось, лишь когда золото и серебро перестали сиять и согревать наши пальцы.

Она отшатнулась от меня. Но мне ли её судить…

– Они ничего для нас не значили. Драгоценные камни утратили вкус, монеты – вес. Что может ценить призрак? Что-нибудь живое, тёплое и твёрдое. Нет ничего ценнее тел, и теперь мы торгуем костью, добываемой из нежеланных; придаём ей форму и отправляем в новый Асаад, который ты видел, впервые попав в город. И за неё покупаем бледные тени того, что когда-то любили: яблочные очистки, обломки камней и шкуру без мяса, блестящую и толстую. Новая монета зовётся дхейба, и мы ценим её, как раньше ценили серебро и вкус топаза. Прости меня, но все вещи попадают на Асаад, это относится и к тебе. Живые работают.

Я не мог отвести глаз от ребёнка, чья рука высовывалась из корзины, белая и холодная. Это был мальчик с желтыми волосами и зелёными глазами. На шее красовались синяки, как если бы его схватили длинные безжалостные пальцы и сдавили.

– Видишь? – сказала Вуммим. – Хоть от этой работы мы вас избавили.

Я подумал, может, ударить её и сбежать? Но она точно была сильнее и быстрее меня. Вуммим опять начала двигать своими гладкими и гибкими руками вместе с моими; осторожно подняла их, чтобы взять мальчика за талию; приложила силу в первый раз, чтобы поднять его к машине. Там другие дети, с бо́льшим опытом, чем у меня, уныло потащили тело к лезвиям, разделившим его на четыре части, потом – на восемь, и ещё, и ещё. Где-то в брюхе Чеканщика мясо отделяли от драгоценной кости, и из дальнего конца машины показались круглые монеты с паучьей печатью, чистые и белые.

Много часов я работал, и Вуммим направляла каждое моё движение, словно мы с ней были участниками какой-то гротескной пантомимы. Я не смотрел на этих мальчиков и девочек. Просто закрывал глаза и тянулся к корзинам: действовал механически. Я не мог смотреть… Наконец прозвучал гудок, и нас увели из главного зала к корыту, до краёв наполненному сапфирами. Я запихивал их в рот, как когда-то коричневые бобы. Они отдавали сдобой и молочным чаем. По правде говоря, диета из самоцветов начала беспокоить мой желудок, мне отчаянно захотелось хлеба. Пра-Ита следили за тем, как мы едим, и непристойно поглаживали свои длинные шеи. Потом они без единого звука отвели нас обратно в бараки. Забравшись под одеяло и чувствуя боль в руках, я понял, что теперь таким будет каждый день моей жизни. Я лежал и плакал в подушку, стараясь забыть о том, как держал в своих ладонях чьи-то худые руки и ноги.

Темница дрожа забралась в мою постель. У неё были большие, как у волчонка, глаза, зубы стучали. Я прижал её к себе так крепко, что чуть не сломал. А она прижалась ко мне с той же отчаянной силой и безнадёжным ужасом. Мы затараторили, словно стреляя друг в друга из луков: так быстро, что каждая следующая стрела ломала черенок предыдущей, прежде чем успевала достичь цели.

– Ты видел?

– Да… А ты смогла?

– Да… А ты?

– Мне пришлось! А ты…

– Да… Тебя стошнило?

– Нет, еле сдержался. Тебе сказали…

– Нет!

Я пересказал ей всё, о чём поведала Вуммим, и её слёзы на моих руках были горячими будто кипяток. Мы вдвоём дрожали во тьме. Мы долго молчали – тишина тянулась как нить к веретену. Наконец, поскольку ничего утешительного мне в голову не приходило, я пробормотал, уткнувшись лицом в её колючую голову:

– Чем всё закончилось?

Она начала рассказывать. Её голос, тихий и несмелый, напоминал стук дождевых капель по сломанному забору.

Моя спасительница появилась под луной, украшенной отпечатком копыта, омытая белым светом и по колено в траве. Она приближалась бочком, двигалась нерешительно: нюхала воздух, один или два раза высунула язык, чтобы ощутить его вкус. Сделала несколько шагов, остановилась и посмотрела на меня, затем шагнула вперёд. К тому моменту, когда она приблизилась достаточно, чтобы наши взгляды встретились, как медный ключ с медным замком, луна поднялась высоко. Я улыбнулась, и на моём лице треснула корка замёрзших слёз.

Это была самка единорога.

Я слышала, что единороги светлы и совершенны, их тела белые и серебряные точно фата невесты. Глупые сказки, которые рассказывают глупые дядья и дедушки! На самом деле шкура единорога тёмная, как у скаковых лошадей, коричневая и гагатовая; у них львиные хвосты и раздвоенные копыта, как у кабана. На нижней челюсти – чёрная бородка, похожая на пучок свежей травы. Рога не из перламутра и золота, а из витой кости, похожие на оленьи, желто-красно-чёрного цвета. Такой рог толщиной с мою руку и острый, как садовые ножницы. Однако у моей спасительницы рог был отсечён чуть выше основания, обрубок покрылся запёкшейся кровью и кое-где продолжал кровоточить. Под толстой чёрной коркой лишь угадывалась кость.

Изувеченная зверюга осторожно подобралась ко мне и понюхала мою щёку, а потом отпрянула, словно дикая лошадь, которая опасается, что тот, кто протягивает ей яблоко, в другой руке держит узду. Её нос был мягким, как у мула.

– Я чувствую твой запах, – сказала она. У единорогов голоса низкие и тягучие, словно гранатовое вино.

– Удивительно, как ты смогла что-то унюхать под горой дёрна, – со смехом ответила я. На единорога страшно смотреть, но он не ёж. С моей души будто камень свалился.

– Я почуяла твоё целомудрие, как свежий хлеб. Оно позвало меня через лес и поле.

– Неправда, я не такая.

– Не учи учёную. Целомудрие – штука простая, и мне нет дела до мелких грешков, которые ты себе приписываешь. Однажды я ошиблась, так что, поверь, теперь отношусь к вопросам чистоты очень внимательно.

– Ничего нельзя исправить? – робко спросила я, стараясь не смотреть на её изувеченный лоб.

– Как и целомудрие, утраченный однажды рог не вернуть.

Я попыталась подвигаться внутри домика из дёрна, так как мои ноги онемели и отяжелели. В те дни я часто думала, что больше не вырасту в сгорбленном положении и превращусь в старуху задолго до положенного срока.

Тёмные глаза единорога уставились на меня.

– Тебе больно, – отрешенно проговорила она.

– Да. Боюсь, ты не сможешь положить голову мне на колени.

Она сморщила нос.

– Я и не хочу. Зачем мне класть голову на колени ребёнку? Я слишком стара для таких игр!

От ярости её глаза превратились в щели. Мне стоило убежать, если бы я могла, – было страшно смотреть, как она храпит и топает копытами.

– Прости. Я не должна верить в старые глупые сказки… О моих сородичах тоже навыдумывали глупостей.

Понемногу самка единорога успокоилась и придвинулась ближе ко мне. Я посмотрела на неё снизу вверх сквозь завесу из натянутых волос.

– Но мне и впрямь больно, единорог. Если бы ты освободила меня, потом, когда твоя голова упадёт – от усталости, и только! – мне на колени, кто посмеет обвинить одну из нас?

Она тихонько заскрежетала желтыми зубами.

– Если я освобожу тебя, ты сбежишь, и мне придётся тебя преследовать. Тогда я точно устану.

– Я не убегу.

– Убежишь! Я тебе не нравлюсь; ты хочешь использовать мои зубы, рог и так далее в собственных целях. Вы все одинаковые! Я для вас – лишь лавка, где можно взять с витрины всё, что захочется.

– Расскажи мне правду! Расскажи, как ты потеряла свой рог, и побудь со мной, раз я достаточно целомудренна, чтобы ты притащилась сюда через всё поле, как лемех за лошадью.

Я не целомудренна. Подумай: если единорогу свойственно целомудрие, и он – основа, ось абсолютной чистоты, зачем ему искать чистоту повсюду? Зачем беспокоиться о другом целомудренном существе, если ты сам переполнен добродетелью? Зачем время от времени, зная – а об этом полагается знать! – о последствиях, позволять выманивать себя из глубоких и тенистых зелёных лесов к обычной девочке в белом платье? Смешно. Мы желаем добродетели, потому что понятия не имеем, что это такое. Лишь чуем запах, вес и очертания на фоне серого неба. Она нам в новинку. Мы стремимся к чистоте, надеясь, что, коснувшись её, сможем понять и сами станем целомудренны. Остывший пирог интересует, если твой живот пуст. Только и всего!

Наука о целомудрии сложна и технична – я не стану докучать твоим маленьким ушам подобными разговорами. Достаточно сказать, что девственная плева не имеет к этому никакого отношения и столь же неинтересна, как брюки. Слово «целомудрие» означает «непорочность». Ты это знала? Жаль, что мать не подарила тебе толковый словарь. Когда единороги собираются, они частенько спорят, следует ли это понимать так, что целомудренный человек не пострадал от чьих-то пороков или что он сам им не подвержен. Запах отличается, конечно, и у всех свои предпочтения. Я всегда утверждала, что те, кто не подвержен порокам, встречаются реже всего. Поэтому мы уносимся прочь от охотников. Ведь получается, что голубка с трепещущими крылышками – и не голубка вовсе, а существо, творящее страшный порок, со стрелами и ножами. И пахнет он как подгорелая хлебная корка.

Понятно, что, к каким бы выводам ни пришла большая часть табуна, это свойство нам не присуще. Рог у нас не для того, чтобы на нём развешивать бельё, гадать по воде или вскрывать замки́. Он для того, чтобы протыкать насквозь, вскрывать оленям бока и пробивать панцири черепах. Возможно, и для того, чтобы пронзать шкуру целомудренных. Я не стану утверждать, что первый единорог, который встретился с непорочной девой, тотчас её пронзил, и запах крови был таким сладким и пряным, что с той поры мы его ищем. Так я не скажу, но это может оказаться правдой. Мы плотоядные, а не просто лошади, совокупляемся и раним друг друга, ломаем деревья копытами. Мы сражаемся завитыми рогами и мчимся с такой скоростью, что во все стороны летят комья земли. Причиняем вред и не стыдимся этого, такова наша природа. Но, как и все, мы тянемся к противоположности. И, в свой черёд, нам тоже причиняют вред. Не сомневайся в этом, дитя!

И всё-таки наш рог – не мёртвый немой нож, а наша тайная суть. Когда дует ветер, он играет в щелях между красным и чёрным рогом, как на флейте из плоти. Раздаются жуткие и блистательные песни, но их слышим только мы. Они для совокупления и для матерей, которых сосут жеребята. Я помню, как однажды во время бури отец опустился на колени и позволил своему рогу спеть мне колыбельную среди пышного леса. Голос рога был высоким, печальным и ярким будто молния. Я любила его… Теперь его нет, и буря уже не разбудит мои чувства.

Они использовали мальчишку.

Среди зелени и ежевичных лоз его запах был сладким, точно сливы и листья мяты. Как нас находят? Думаю, выследить зверя нетрудно: отыскать места, куда он ходит на водопой и гулять, где спит. У пруда, чистого как воздух, среди паривших семян одуванчика они усадили мальчика с большими, спокойными глазами и едва пробившимся коричневым пушком на подбородке; велели ему сидеть очень тихо, как хорошему мальчику, и тогда он сможет увидеть то, о чём стоит рассказать своим детям.

Я не хотела подходить. Этот запах ужасен и прекрасен, все мы пытаемся его игнорировать, сунуть головы в розовые кусты и заглушить аромат, притвориться, что золотой улей в ветвях тополя интереснее. Но в конечном итоге он побеждает; его сладость и тоска; лживое воспоминание о вещи, которой мы никогда не обладали и не могли обладать; любопытство, желание прикоснуться к чужеродной субстанции наподобие серой амбры или хвоста хрустальной рыбы; опуститься на колени благодати и хоть на миг ощутить прикосновение того, что пахнет фиалками, и толстым ломтем подсоленного хлеба, и целостностью.

Мальчик протянул ко мне руки, и от него пахну́ло, как из печки. Я стиснула зубы, но подошла, как глупая девственница, опустилась рядом с ним на колени, зная, что дальше будут узда и кнут. Не могла сдержаться! Его непорочность обволакивала меня мягким золотым покровом. Стоило мне опустить голову на колени этой чистоты, и я бы поняла, из чего сотканы свет, тепло, благодать. «Он не причинит боли, – говорил запах. – На такое он не способен».

Мальчик протянул ко мне руки, и я медленно опустилась в его объятия. Он гладил мою шкуру и гриву, что-то восторженно бормотал, как малое дитя, и я открыла рот, чтобы вдохнуть его. Но я вдохнула не то, что хотела, потому что он нежно дохнул на меня, словно задувая свечу. Зазвучала тайная музыка, и я застыла в его объятиях. Это была песня тоски-и-крови, сути-и-печали.

– Что ты делаешь, дитя?! – воскликнула я.

– Я хотел услышать, как ты поёшь на ветру.

Мальчик пожал плечами, его карие глаза светились от удовольствия.

– Но как ты узнал об этом? Это наш секрет, а не твоя игрушка.

– Мать и отец описали мне единорогов от чёлки до холки, чтобы, когда голова одного из ваших окажется в моих руках, я не мешкал.

Мои родители не боялись остаться без работы. Они были отравителями, лучшими из лучших, и, когда у них родился сын, его назвали Переступень[7], в честь плюща с чёрными ягодами, от которого ладони зудят, а кожа с них слезает блестящими лохмотьями. Решили, что я вырасту талантливым отравителем, и взялись за моё обучение с самого рождения.

Мать добавляла частички корня мандрагоры, измельчённые сильнее, чем пыльца с крыльев бабочки, в свой утренний чай и передавала их мне с молоком. Она натирала мои губы морозником, чтобы я мог ощутить его вкус. Мерзкий и горький, если хочешь знать, как речная вода после бури. Отец жарил яичницу, добавляя в пузырящееся масло полупрозрачные цветы белены, похожие на луны, а в салат шли олеандр и аконит, пригоршни тисовых ягод и семян абруса. Меня кормили этими веществами по чуть-чуть, чтобы, когда я стану взрослым, все они были для меня безвредными, как черника. Родители с радостью отыскивали новые яды, чтобы скормить их мне: кору дикой вишни, от которой наступает удушье, приводящее к смерти; наперстянку, провоцирующую поток восторженного, почти поэтичного бреда перед кончиной в судорогах; плоды дурмана, которые дарят необычайные видения, а затем погружают в полную слепоту. Однажды мать велела мне взять в одну руку побег омелы, в другую – болиголова и откусывать по чуть-чуть того и другого, а сама записывала мои ощущения от желудочных колик.

Были и яды поэкзотичнее: слюна бешеного волка, молоко гарпии, желчь василиска. Но мы обнаружили, что простая отрава лучше. Ты представить себе не можешь, что можно сотворить из обычного лютика!

В каком-то смысле моё детство было счастливым. Меня любили, и я хорошо кушал – например, энтолома вкусный гриб, если его готовят умеючи и едят те, чьи желудки крепки и надёжны, как наши. Мы жили в ветхом доме с дырявой крышей, стоявшем на сваях возле широкой синей реки, холодной как труп и склонной к разливам. Разумеется, отравителям хорошо платят, но тому, кто не скрывает своего богатства, частенько задают вопросы о его источнике, поэтому мы предпочитали вести дела осмотрительно. Набережная относилась к бедной части города, её жители отдавали мусор на волю течения и пронзительно ругали своих цыплят. Именно там мои родители с нежным вниманием совершенствовали на мне своё искусство.

Любопытное дело: наслоение одного яда на другой в крови оказалось не вполне благотворным. Моя кожа натянулась и истончилась, как у змеи, сделалась такой же хрупкой. Когда я был совсем маленьким, отец учил меня делать смесь из чистяка весеннего, семян остролиста и бегонии, которая, попадая в желудок субъекта, через несколько недель после применения наделяет его пышным зелёным кустом, растущим изо рта. Когда работа была завершена, он поместил частицу смеси мне на язык, словно гостию [8]. Мои родители искренне верили, что смерть – священное таинство отравителя и приговорённого и, как любой обряд, требует должного почтения. Мы даём человеку дистиллированный мир и из мира его провожаем. Разве может существовать что-то более совершенное? Я закрыл глаза и приготовился погрузиться в бездну. По вкусу зелье было сухим и пыльным, как цветы, которые слишком долго простояли в белой вазе. Но в нём имелась острая нотка, стрела горечи, оцарапавшая моё горло.

Я с изумлением посмотрел на отца и протянул ему ладонь, из которой проклюнулся маленький остролист; ягоды цвета киновари алели на моей коже. Растение преспокойно росло из моей плоти, дитя комбинации масла и семян или корней и цветов, которую я употребил за минувшие годы. Мы нервно рассмеялись и срезали миниатюрный куст под самый корень. В конечном итоге рана зажила, но с той поры я регулярно покрывался наростами, выраставшими из меня будто новые конечности.

Так я стал одновременно источником и практиком, но мне не разрешали самому добавлять отраву в еду или делать зелья, как бы я ни желал поменять один мир на другой. Моё обучение включало исключительно алхимию. «Если мы позволим тебе дать яд своей рукой, это может отпугнуть единорога», – говорили родители, улыбаясь и зная, что я ничего не понимаю. Но я наблюдал за многими отравлениями, пока был безбородым смешливым юнцом, прятался за дверью или в стенной нише, за гобеленом или под кроватью. Хочешь, расскажу мою любимую историю, пока есть время? Тебе должно быть любопытно – ведь мы с тобой похожи.

У Дожа далёкой-предалёкой страны, где полным-полно красных скал и крыш, а веранды покрыты шалфейной пылью и древесным соком, было две дочери. Одна – бессердечная дьяволица, другая – милая и добрая, как молоко. В наше время мужчин нередко постигает такая напасть. Город красных скал и крыш назывался Янтарь-Абад, и первую дочь Дожа звали Хинд. Она была из тех, кто любит танцевать с мужчинами, пироги с глазурью и книги с картинками, на которые не стоило смотреть. Вторая дочь носила имя Хадиль и желала лишь радовать отца. Пока девочки росли, одинаково красивые и грациозные, Дож пил вино и хмурился, сопоставляя их различия. Человек непростой, он решил преподать дочерям урок, хотя, возможно, для одной сгодилась бы хорошая порка, а для другой – крепкая выпивка. Но Дож, как я уже сказал, был непростым человеком.

Янтарь-Абад – хоть и маленький, но процветающий город, который хорошо устроился, точно рыбак, болтающий ногами в солёной морской слюне. Узкий синий залив врезался прямо в его центр, а по берегам росли плакучие кедры, о которых молодые люди говорили, что это будущее богатство Янтарь-Абада. Настоящим богатством города был янтарь, в тех краях настолько многочисленный, что каждый, прогуливаясь по узким пляжам цвета ржавчины, мог подбирать влажные и блестящие кусочки прямо с песка. Некоторые добывали янтарь как рыбу, густыми сетями из крапивы и льна; вытаскивали красно-золотые драгоценные камни, точно лососей из пенящейся воды. Янтарь-Абад пропах канифолью и странным ароматом горящих драгоценностей. Тень, которую он отбрасывал на землю, была чередой бледно-желтых полос, ибо город висел между небом и землёй, среди стволов громадных прибрежных кедров.

Длинные гирлянды цикория, молочая и роз с плотными бутонами обвивали изящные мосты, которые вели от дерева к дереву, как в иных городах улицы ведут от министерства к кладбищу, а в других – каналы от рынка к галантерее. Жители Янтарь-Абада легконоги, из них мало кому случается падать. Дворец Дожа, что неудивительно, построен на самой широкой части ствола самого широкого кедра, и все его комнаты пестрят янтарём в виде резных изображений цветов, женщин, солдат, несущихся во весь опор лошадей и разнообразных героических сцен. Все комнаты – красные и золотые, благодаря обилию мерцающей окаменелой смолы, мягким и шершавым полосам кедровой древесины, виднеющимся сквозь якобы случайные зазоры в стенах.

В этих комнатах жили сёстры Хинд и Хадиль. Хадиль носила длинные бусы из янтаря, оплетавшие её тело сложными узорами, туго стягивавшие горло, свободно висевшие на запястьях и талии, крест-накрест пересекавшие скромный высокий вырез платья. Её глаза были яркими и золотыми, как древесный сок, волосы – тёмно-рыжими, как самая дорогая канифоль. Хинд тоже носила длинные бусы, но те были сделаны из странной чёрной субстанции, которая остаётся после того, как янтарь сжигают, чтобы получить дорогое масло, на которое походила её сестра. Нити из чёрных бусин обхватывали тело Хинд, свободно лежали на шее и туго – на запястьях и талии, крест-накрест пересекали едва прикрытую грудь.

Хинд в этих комнатах пыталась убедить сестру почитать книги с гравюрами, которые девушкам видеть не положено, и отведать пирогов, которые придали бы округлости её фигуре, тонкой словно паутина, и оставить открытыми янтарные двери их комнаты, чтобы мужчины с других кедров могли перебраться по гирляндам из молочая и петь у их порога. Хадиль в этих комнатах пыталась сдержать сестру и закрывала створчатые двери, когда тёмная ночь затекала внутрь, и крошила пироги на подоконник для пролетавших птиц, взамен предлагая сестре простые коричневые хлебцы и сырые клубни. Пыталась направить её игривые взгляды к молитвенникам без гравюр, лишь с псалмами и гимнами, которые сама пела на балконах своего высокого дома, пока её голос не стал известен как Колокол Янтарь-Абада.

В этих комнатах сёстры не желала уступать друг другу. Они обе сидели, насупившись, на красных кушетках: одна жевала клубни, другая – пироги.

– Отчего ты не играешь со мной, как сестра с сестрой? – кричала Хинд.

– Отчего ты не молишься со мной, как сестра с сестрой? – шептала Хадиль.

Дож призвал нас, и мы прибыли с маленьким караваном в город, который, по словам моего отца, «разжирел и приближался к началу поста» (так он обычно говорил о процветающих городах). Здесь наше искусство ценилось наиболее высоко. В определённом смысле отец был аскетом: высокий, худой, властный; его редкие волосы отливали зеленью от малых доз тех же ядовитых зелий, которые я пил в своё удовольствие. Дож в письме не уделил внимания форме урока – только его содержанию. Сосредоточившись на размышлениях и обсуждении, мы придумали, на наш взгляд, приемлемое наставление.

Состав у отвара был очень сложный: битая раковина устрицы и четвертованная лягушка; ландыш и крокус осенний, аккуратно срезанный с внутренней части моей щеки; аризема трёхлистная и ошпаренные листья ревеня, подкопчённые, высохшие и плотно сбитые палками на протяжении недель. Финальным аккордом стали жемчужины, растаявшие на жаровне, и пронзённые жабьи глаза, утонувшие в зелье, как в трясине. Мы варили зелье, пока оно не превратилось в сладкие леденцы с лёгким ароматом аниса и тёмного перца, а потом угостили ими девушек на банкете, изобразив поваров. Я наблюдал за происходящим из-за пышных юбок моей матери, точно поварёнок, открывший рот при виде роскоши.

Сёстры с радостью приняли угощение: Хинд жевала жадно, а Хадиль деликатно складывала розовые губы словно для поцелуя и морщила щёки от аниса. Действие зелья должно было проявиться через некоторое время; нас попросили задержаться и отведать еду, которую мы якобы приготовили. Я сидел между родителями с костяной вилкой в руке, приготовившись отправить в рот кусочек отменной баранины, когда Хинд повернулась к своему отцу и сказала:

– Когда ты умрёшь, отец, я стану Догарессой и приглашу сюда всех гравёров и поэтов, чтобы они написали оды в честь красоты Янтарь-Абада и двух его дочерей!

Хадиль зарделась:

– Когда тебя не станет, отец, я стану Догарессой вместо тебя, спрячу лицо под траурной белой вуалью, и целый год никто не будет создавать никаких изображений, чтобы мы запомнили лишь твою доброту и твоё лицо.

Хинд с отвращением посмотрела на Хадиль:

– Когда ты успела побывать под ножом хирурга, который вырезал тебе сердце? Неужели не можешь хотя бы раз улыбнуться вместе со мной, как сестра с сестрой? Засунь в свой узкий рот ещё один проклятый горький корень и подавись им! Чтоб ты…

Она не договорила проклятие – из её рта выпала жемчужина – единственная, большая, белая и блестящая. Хадиль изумлённо вскрикнула, с её розовых губ упала и беспечно запрыгала по столу зелёная лягушка, покрытая слизью; за ней последовала другая. Ещё одна жемчужина сорвалась с губ, и запрыгала ещё одна лягушка… Стол заполнился прыгающей зеленью и белым перестуком, пока красивые дочери Дожа, придерживая руками завитые надушенные волосы, извергали драгоценности и амфибий.

Дож помрачнел.

– Я велел вам проучить их. Показать одной, что доброты недостаточно, а другой, что холодная жестокость – это чересчур. И что я вижу? Драгоценности от испорченной дочери, склизкие твари от добродетельной! Ни гроша от меня не получите!

Моя мать, которая всегда вела переговоры, низко поклонилась:

– Ваша светлость, простите, но вы не поняли наш замысел. Рот ребёнка, которого вы считаете испорченным, извергает лишь холодные и безжизненные камни, порождённые морскими существами из мусора. В прибрежном королевстве вроде вашего они не считаются драгоценными, потому что их здесь слишком много. Да, красивые и имеют свою цену. Но это милые камешки, и не более того. Вторая дочь порождает лягушек, которых можно счесть уродливыми, но они дают пищу, одежду, лекарства и яды. Эти существа в любом климате очень полезны, благодаря им никто не будет голодать. Те же, кто окажется рядом с их родительницей, будут вскрикивать от отвращения не чаще, чем говорить до чего она хороша. Скажите, что ваши дочери не запомнят моего урока!

Дож рассмеялся, я последовал его примеру. Хинд икнула, и из угла её рта выкатилась очередная жемчужина. Она чуть не расплакалась, когда одна из лягушек сестры поймала жемчужину языком и проглотила.

Я слыхал, что Хадиль, раздувшаяся от гордости за своих лягушек, стала плохой Догарессой, потому что заботилась лишь о живших в городе амфибиях – приказывала носить их по дорогам и усаживать на шелковые подушечки, чтобы бедные твари не страдали. Она продолжала петь, пока горожане не стали запираться в домах, и пела всё новые песни, посвящая их тени своего отца, благополучию лягушек и спасению своей заблудшей сестры. В конце концов не осталось ни одного дневного часа, когда Колокол Янтарь-Абада не звучал бы со своего высокого балкона.

Хинд, как мне рассказали, ушла куда глаза глядят, оставив след из жемчужин и не помышляя о политике.

Возможно, мы слишком любили проповедовать. Но мы были умны и наслаждались обществом друг друга, упражнялись в своём искусстве с тщанием, почти забытым в наши времена упадка и разложения. Я займу место родителей, когда они умрут, и превзойду их, потому что мне не нужен дикий лес с дикими плодами. Я и есть дикий лес. Чтобы заставить дев производить жемчужины или лягушек, мне достаточно протянуть руку.

Переступень повернул руку ладонью вверх, держа её у самого моего носа, и на ней выросла колючая розовая ветка с надоедливым ароматом, который мешался с его собственным запахом.

– Понимаешь, почему не я дал девочкам леденцы? Я не мог этого сделать – по крайней мере, тогда. Но я повзрослел, и мать с отцом показали мне свои книги. Я прочёл в них о тебе, единорогах и о песне, которую ветер играет на ваших рогах. Родители сказали, что я завершу обучение в маленькой семейной академии, когда поймаю тебя и сделаю свой кубок отравителя, ибо ни один отравитель не может позволить, чтобы собственные рабы-листья свергли его. А ведь известно: рог единорога делает все яды безвредными, как вода. «В этих краях живёт единорог, чьё имя Невинность, и мы берегли тебя для неё, – сказали они. – Иди и стань мужчиной». Вот почему я опустился перед тобой на колени, держал твою голову и позволил тебе сколько угодно вдыхать ускользающее благоухание моей непорочности, ибо я сгораю от нетерпения, желая совершить зло во имя дистиллированного мира и присоединиться к моим родителям в их доме на сваях.

– Мне следовало догадаться.

– Да, следовало. Надеюсь, Невинность, я был мягкой постелью, а аромат моей кожи – всем, чего ты хотела.

Мальчик достал из-под себя длинную серебряную цепь и накинул её на мою шею. Я в ужасе отпрянула – его запах изменился, выродился во что-то кислое и горелое, уголь и сажу, кожуру лимона, зажаренную на белых углях. Он улыбнулся, и вонь усилилась. Мой нос забился от схлестнувшихся запахов, исходивших от него: дым и тлеющие брёвна, уксус и известняк, вонючая назойливая роза. Пока я дёргалась, они пришли… Эту часть истории ты точно слышала. Охотники в зелёных нарядах и с коричневыми стрелами явились и прижимали меня к земле, пока Переступень отпиливал мой рог пилой из кузницы.

Ветер отчаянно вопил, когда красные завитки трескали и ломались. Я истекала кровью, лившейся из чёрных завитков. Земля, пропитавшись ею, стала скользкой. Я пыталась вырваться, но ещё глубже утопала в кровавой грязи. Наш рог – плоть, не меньше чем твой нос, и кровь брызгала из меня нитями чёрных жемчужин прямо на бархатные колени сына отравителей.

Единорог глядела на меня с вызовом, словно вынуждая сказать, как глупо она поступила, приблизившись к нему, или что теперь она не монстр, раз потеряла свой рог. Вероятно, взрослая женщина так и сделала бы, но я не могла.

– Невинность, мне жаль, что он так поступил. Однажды мальчишка забрал у меня кое-что, и взамен мне дали золотой мяч. Ты видишь, что из этого вышло. Я как ты…

Её взгляд смягчился:

– Я не единорог, если у меня нет рога. Всего лишь мул с бородой и странным хвостом. Ты же просто ребёнок, и мне тебя жаль. Золотой мяч – не та вещь, которую стоит давать ребёнку.

– Пожалуйста, помоги мне. А я помогу тебе, если ты меня выпустишь. Не стану звать охотников и ужасного ежа, который меня заточил. Если я непорочна, ты в безопасности.

– Все существа непорочны до поры до времени, – ответила единорог, фыркнув. Затем согнула свои тёмные ноги и принялась рыть землю вокруг игл, торчавших из моих пришпиленных волос в немыслимых количествах.

Она копала мягкую почву, кусала скользкие металлические иглы, но её зубы не могли их ухватить – слишком много и воткнуты слишком глубоко, чтобы можно было дотянуться. Наконец Непорочность встала передо мной, её коричневые бока блестели от пота. Ночное небо начало светлеть на востоке – длинная зазубренная полоса холодной синевы в холодной тьме. Я знала, что Чириако скоро вернётся.

– Мои волосы, – прошептала я. – Перегрызи их. Если я непорочна, таковы и все мои части. Ты сможешь ощутить в моих волосах то, что маленький предатель тебе так и не дал. Забери мою непорочность и освободи меня!

Невинность колебалась: то рвалась ко мне, то отскакивала как при первом приближении, издавая тихое ржание и протягивая свою длинную окровавленную голову, но в конце концов отворачиваясь. И всё же единорог начала жевать чёрные пряди, будто траву, и в морозном тумане утра отгрызла мне волосы под корень – тихо ворча не то от удовольствия, не то от боли. В каком-то смысле она перестаралась, отжевала их до самой кожи. Но я не возражала. Уже обретя способность двигаться, я ещё долго позволяла ей питаться и наклонялась, если она не могла до меня дотянуться.

– По вкусу ты как луна, такая же холодная и чистая, – прошептала Невинность мне на ухо и начала пинать кирпичи из дёрна, от мороза превратившиеся в железные пластины. Я выкатилась из дома, который построил мой золотой шар – и тогда, и сейчас я думаю о еже как о моём золотом шаре, – к ногам единорога.

– Ты обещала помочь мне, – сказала она, всё ещё находясь в полуобмороке.

Я повернулась и начала рыть жесткую землю, в которую были воткнуты бесчисленные иглы: золотые, серебряные, медные, железные, кварцевые, алмазные, изумрудные, сапфировые. Я копала и плакала, тяжело дышала и кричала. Месяцы заточения в башне из дёрна лились из меня, как лягушки изо рта хорошей дочери Дожа. Мои пальцы скрючились и запачкались, но наконец я протянула Невинности букет колючек из всевозможных металлов с прилипшими комьями земли.

– Этого хватит, – сказала я голосом, охрипшим от рыданий, – на новый рог.

Единорог опустила голову и слегка меня понюхала.

– Мой рог – цветная чаша на столе далеко-далеко отсюда. Я не приму другого, пока старый жив… Что он скажет? Но, если он сломается в тех краях, что мне никогда не увидеть, вероятно, я опять стану целой.

Невинность очень медленно опустилась на землю и положила свою раненую голову мне на колени. Кровь снова начала сочиться, капля за каплей, с основания отсеченного рога. Она закрыла глаза и глубоко засопела.

Мы лежали рядом, и я чувствовала, какая она тяжёлая, – будто чувство вины.

Темница отрешенно почесала свою безволосую голову.

– Она забрала мою непорочность, всю без остатка, в себя. После этого я была уже не просто плоха, но и уродлива и отдана на милость любого, кто решит, что любит меня. К тому же я превратилась во взрослую женщину и стала лысой, точно орёл-стервятник. Я едва успела выбраться с поля, на котором Чириако построил дом из дёрна и ребёнка, как появился город, и Пра-Ита схватили меня, зная, как знал мой золотой мяч, что никто не будет меня искать.

– Не думаю, что они знают… Просто собирают то, что подхватывает ветер.

– Они знают.

Я ничего не смог сказать и просто выскользнул из постели, обошёл кровать, торопливо ступая по ледяному полу, и снова забрался под одеяло с другой стороны, устроившись позади Темницы. Нежно и трепетно обнял её… Я – мужчина и был обязан знать, как это делается; прижался всем своим худым телом к спине Темницы, покрытой корой, и, удерживая её, стал баюкать, словно она была моим собственным ребёнком.

– Ты не уродливая и не плохая, и не надо ни от кого ждать милости, – прошептал я. – Хотя ты и впрямь лысая.

Она тихо рассмеялась, но, по мере того как её тело теплело в моих руках, я чувствовал, как она плачет – чуть слышно, будто шелестят страницы…

Мы работали с Чеканщиком семь лет.

Темница коротко стригла волосы, подрезая их об одну из сторон шестерни. Они были короткие и торчали во все стороны: тёмные, густые, покрывавшие всю голову. Когда я спросил её об этом, она пожала плечами и ответила: «Мои волосы теперь принадлежат ей».

Не хватит слов, чтобы рассказать, как часто ветер переносил нас с места на место, и в какие расщелины мира нас заносило. Порой казалось, что за изорванными границами города идёт снег. Иногда я будто чувствовал запах шалфея и камня, запах пустыни. Недостатка в сырье у Чеканщика не было. Обычно мы не успевали глядеть на границы или на что-то за пределами стен, потому что работали. Мы ели опалы и гранаты, жемчуг и халцедон, гематит и лазурит, тёмно-зелёный малахит. Вуммим оказалась права: топазы по вкусу напоминали персики. Однажды, когда дневная норма была превышена, нам дали бриллианты. Они по вкусу напоминали замороженные лимоны.

Изредка нам удавалось поспать.

Они следили за нами, когда мы ели, и гладили свои длинные шеи, словно жевали вместе с нами. В мёртвом городе торговля кипела, но его жители ничего не ели и не пили. Они смотрели на нас так, как смотрят театральное представление, и истекали слюной. Некоторые из нас выросли… но многим это не удалось. Чеканщик был ненадёжным, как любая другая машина, и его мучила жажда. Он давил пальцы, выбивал руки из суставов; нередко ребёнок целиком попадал во власть шестерёнок и прессов, потому что его толкали или он сам прыгал. О, сколь многие прыгнули! Увидев это впервые, я закричал, и мой крик в огромном тихом зале был как танец ножа в воздухе. Все остановились и уставились на меня. На меня, а не на ребёнка, который упал в обморок прямо под пресс и превратился в кровавое пятно на досках. Я закричал, привлёк к себе внимание. Они шикнули, чтобы я успокоился, и Чеканщик продолжил работу.

Когда мне исполнилось четырнадцать, лишь Темница была старше. К тому времени мы были уже достаточно сильны и умны, чтобы сбежать. Самоцветы не питательны, но благодаря Чеканщику мы обрели подобие силы, поскольку нам приходилось всё время поворачивать, крутить и опускать прессы (как ей) или затаскивать тела мёртвых детей на доски (как мне). Все семь лет мы выполняли одну и ту же работу.

И мы делили постель – не как любовники, ты не подумай. В конечном счёте, я мог на ней жениться, но это было бы всё равно, что пересечь реку на тарелке, отталкиваясь шестом. Я бы не знал, с чего начать, да и какой смысл? Глядя на её тело, я видел не грудь, бёдра или даже грубую серую кору. Я видел деньги, сложенные в корзину монеты, в которые можно было превратить её кости. Неподходящий взгляд для мужа. Некоторые вещи нельзя отбросить и забыть, как если бы они скрылись за золотым занавесом. Мы делили постель ради тепла и компании, и, если бы нам это не удалось, думаю, кто-то из нас давным-давно бросился бы в машину очертя голову. Я чесал завитки её коры, она разминала мне шею. Когда работа заканчивалась, мы помогали друг другу стать самими собой. Через некоторое время мы уже не скрывались, а в конце смены просто устраивались в одной постели. Пра-Ита ничего не говорили: у них всегда находился новый ребёнок, чтобы заполнить пустующую кровать.

И вот наступила ночь ночей, когда я баюкал свою древесную девочку в объятиях, и она заговорила – тише, чем вода, по капле падающая с крыши:

– Завтра я войду в машину.

Я замер, развернул её лицом к себе. Её тёмные глаза были широко распахнуты и казались спокойными.

– Что? Почему? Ты собираешься бросить меня здесь?

– Тсс! Я не брошу тебя. Я придумала, как нам выбраться. Завтра, после звонка, возвещающего конец смены, я тайком вернусь и суну руку под громадный блестящий пресс. Пусть он её отрежет. Из неё получатся дхейбы, на которые мы купим выход отсюда. Рука – это не так уж много, у меня их две. Но мне понадобится твоя помощь, чтобы управлять остальными частями Чеканщика… скребками и щётками, резаками и валиками. Думаю, всё получится, если не мешкать.

– Руки недостаточно, чтобы подкупить кого-то из здешних. Руки повсюду – сотни рук, и все принадлежат им.

– Мы подкупим Вуммим. Мы ей нравимся, и она следит за нами. Как раз хватит.

Я долго молчал. Другие дети, зелёные юнцы, сопели в своих серых постелях.

– Это хороший план, Темница. Но не для тебя. Пресс отрежет мою руку, а ты останешься невредимой.

Она уставилась на меня: её густые брови сошлись на переносице.

– Почему? Ты же не умеешь терпеть – как доходит до боли, превращаешься в долговязого и чумазого ребёнка.

Я взял её лицо в ладони. Мои холодные пальцы ощутили её холодную кожу и короткие волосы, напоминавшие ежиные иглы.

– Моя рука длиннее, получится больше денег.

Она промолчала… Что можно сказать в ответ на такое?

– Ты станешь кричать.

– Не стану.

Мы держали друг друга в объятиях всю ночь, и она поцеловала – это был единственный раз, когда она меня поцеловала, – то место, где моя рука соединялась с плечом.

Мальчик её оставил. Он всегда её оставлял.

Одно утро сменяло другое, и он уже был где-то в другом месте. Она на самом деле не возражала… Было трудно говорить так долго и запоминать так много из написанного на её веках, быть так близко к другому ребёнку после долгого одиночества. Девочка не думала, что это до такой степени утомительно. Когда мальчик её покидал, она часто шла к безмятежному озеру в Саду, чтобы позволить прохладной воде, колышущейся словно платье, приподнятое до колен, смыть воспоминания о нём прочь. Жесткие круглые камешки под босыми ногами успокаивали – они были у неё всегда, как озеро, тростник и перестук в зарослях рогоза, луна и звёзды, баюкавшие её перед сном. Девочка подумала о мальчике, о том, как нетерпеливо она его ждала, стоило красному солнцу опуститься за гранатовые деревья, и как часто ощущала опустошенность, когда он уходил, будто разрисованная ваза, из которой воду выплеснули на каменные плиты. «Как же легко скучать по кому-то, – подумала она, – даже если раньше тебе никто не был нужен».

Девочка так хорошо знала свои истории, что не теряла нити рассказа: она пересказывала их самой себе множество раз. Они по-прежнему принадлежали ей, лишь ей одной. Но, когда слова историй покидали её губы и входили в его уши, они будто обретали плоть, отращивали конечности и обзаводились сердцами… Тела их срастались, как срастаются улитка и её раковина. Когда она была одна и шептала эти истории отражению на поверхности маленького пруда или кусту чёрной смородины, они оставались тонкими, как завитки дыма, словно трепещущие на ветру обрывки платья, которое было ей мало. Девочка радовалась тому, что они стали осязаемыми, и повторяла себе это снова и снова.

Стоя по пояс в воде, она обратила лицо к звёздному свету и падающим теням от редеющих крон ясеней. Листья в темноте казались серыми: красное и золотое ушло из них, как из неё уходили истории. Девочка опустила голову под воду – раз, другой. Она давно перестала молиться о том, чтобы чёрные отметины сошли; знала, что завтра вечером снова будет искать мальчика. А сейчас казалось, что её суть распростёрта во все стороны, точно светящиеся усики или змеи, ползущие прочь из перевернувшейся корзины. Теперь, в серебристом свете, она собирала себя.

Вынырнув, девочка вдохнула, сморгнула воду с глаз и увидела, что на некотором расстоянии от фиолетового озера идёт фигура в белом, и это вовсе не её мальчик.

Это была Динарзад.

Волосы струились за ней, будто тень более высокой женщины, она ступала по траве босыми ногами. Девочка испугалась, не сошла ли Динарзад с ума, – воспитанные амиры так себя не вели. Но принцесса казалась спокойной, не плакала и не рвала на себе волосы, а легко касалась деревьев, проходя мимо, будто что-то искала. Наконец она увидела девочку, наполовину погруженную в воду, точно ламия или русалка, и застыла возле апельсинового дерева, которое было все ещё блестящим и зелёным в лесу голых ветвей. Девочка ничего не сказала: она знала, что, когда впервые приближаешься к незнакомому зверю, резкие движения могут его испугать или разозлить, а ей не хотелось иметь дело с рассерженной гусыней, что уж говорить о рассерженной принцессе.

Динарзад открыла тёмные губы и издала тихий писк. Попыталась ещё раз, и её голос очистился, как зимнее небо:

– Я хотела узнать… хотела послушать…

И рванулась прочь, как олениха, чудом избежавшая стрелы.

Девочка смотрела ей вслед, гадая, какие слова могли бы удержать женщину. Она никогда не пыталась удерживать мальчика, стоило истории начаться. Он был верным сам по себе, как проворная гончая.

Потому не было ничего удивительного в том, что следующим вечером он нашел её возле поросших мхом камней. Именно этого она и ждала, предвкушала, хотя не без усилий. Мальчик принёс головку сыра и ломоть сдобы. Они шептались и ели, как делали всегда, пока небо не почернело, и девочка не смогла продолжить рассказ под безопасным покровом тайны.

– Я хочу услышать ещё! – возбуждённо сказал мальчик, хлопая в ладоши. – Динарзад весь день со мной не разговаривала – просто праздник какой-то! Расскажи, как они сбежали!

Девочка слабо улыбнулась, сделала глубокий вдох и снова раскрыла свои истории и себя, точно реликварий, полный священных костей.

– Семёрка был уверен, что не закричит, когда пресс опустится на его плечо, что будет храбрым и крепким, мужественным и правильным…

Я закричал. Когда Темница всем телом навалилась на пресс, он опустился возле моей подмышки, превращая руку в месиво из кожи, костей и крови. С первого раза отсечь её не удалось, и, пока моя подруга снова поднимала и опускала пресс, я всхлипывал и стонал, как роженица. Наверное, я лишился чувств, потому что следующее моё воспоминание – о том, как она затягивала на обрубке жгут, который соорудила из одежды какого-то мертвеца. Потом Темница прижала моё изувеченное плечо к самой горячей части машины – той, что зловеще мерцала красным, – и, наверное, я снова закричал. Чудо, что нас не засекли… Впрочем, дети часто кричали, вопили и рыдали во сне. Наверное, зря я не позволил подруге пойти на это самой: она бы не пискнула.

Помню, как я смотрел на отсечённую руку, некогда бывшую моей, понимая, что отныне она таковой не будет. Вот мои пальцы, что держали ручки и вёдра, коровье вымя и яблочные корки. Вот линии на моей ладони, предсказывавшие какое-то будущее. Мы с усердием пропустили через Чеканщика часть моей плоти, ощутили запах моей крови во внутренностях машины, пока тремя руками поворачивали шестерёнки и двигали поршни. Моё тело хрустело под последними прессами и вышло из другого конца машины – отверстия в виде ухмыляющейся морды зубастого чудовища.

Двенадцать монет, бледных кругляшей из чистой мерцающей кости. Всё, что было у нас в целом мире, это часть моей плоти, напоминавшая влажный фрукт, очищенный от кожицы.

Во время обеда мы нашли Вуммим. Она наблюдала за тем, как одна девочка поглощала полупрозрачные турмалины, словно первые летние черешни. Существо гладило свою шею и бриллиантовый живот под лохмотьями. Мы натянули на лица лучшие улыбки и позвали её подойти ближе.

Она будто не заметила, что случилось с моей рукой, – здесь многие получали увечья, и ещё одно не было чем-то из ряда вон выходящим.

– Вуммим, мы хотим уйти, – решительно сказала Темница.

– Я не сомневаюсь, что хотите, малышка. Всё уже не так, как было в Кость-и-сути, когда она занимала центр мира. В то время никто не хотел её покидать, прежде чем его карманы не наполнялись лазуритом, а руки – женщинами. Но вы должны знать, что я не могу вам помочь.

– Нам не нужна твоя помощь, – прошипела моя подруга. – Мы теперь граждане Кость-и-сути: заплатили налоги, исполняем свой гражданский долг. И у нас есть право торговать, как у всех прочих.

Вуммим склонила голову набок; её синеватые волосы упали на лицо, как покрытые воском сосульки.

– У вас нет денег, чтобы их тратить, драгоценные мои. Ни одной дхейбы! Чем вы будете платить – воздухом?

Темница достала наш кошелёк. Я по-прежнему находился в полубессознательном состоянии и был весь пепельно-бледный: не доверил себе обращаться с монетами, опасаясь рассыпать их по грязному полу. Одну за другой моя подруга вытащила монеты и сложила их на ладони, пока та не заполнилась, и протянула дрожащую руку с шестью монетами, которые должны были выкупить наши жизни. Дочь торговца зерном знала, что стоит придержать кое-что в запасе на случай, если призрак попытается взвинтить цену. Вуммим облизнула губы бесцветным языком.

– Этого не хватит даже на то, чтобы купить рубины для завтрака, – сказала она, но взгляд не отвела.

Они с Темницей долго смотрели друг на друга, словно между ними шел молчаливый торг, в котором я не мог участвовать. Наконец надзирательница заговорила, закатив стеклянные глаза куда-то внутрь черепа:

– В те дни, когда мы поедали всевозможные вещи, превыше всего ценились самые редкие сделки, даже если они были не более чем обменом щепки на пёрышко… Если владельцем щепки был одноглазый мужчина, а пёрышка – бородатая женщина, сделка считалась успешной. Ни один работник не делал такого предложения, и я приму его во имя старого Асаада. Но вы уйдёте под покровом ночи, а я похвалюсь своей сделкой лишь после того, как вы окажетесь далеко, – на тот случай, если её сочтут не настолько редкой, как считаю я, и меня накажут.

Мы согласились. Вуммим взяла монеты своими длинными паучьими пальцами, почтительно сжала кулак и издала удовлетворённый стон, до странности похожий на мяуканье котёнка.

– Так и было, – пробормотала она, – раньше, в те времена, когда все возможные вещи покупались и продавались и высоко над Асаадом парили красные шелка. Вот какой была экономика – лёгкой, ощутимой и сладкой. Я помню её, я чувствовала её вкус долго после того, как утратила другие вкусы, ощущала память о потерянной Кость-и-сути, которая звалась Шадукиамом в те дни, что ныне мертвы и холодны.

Вуммим закрыла глаза, подняла голову к дырявой крыше, и из её серого горла вырвался скорбный, тоскливый вой.

Над водой поднялся ветер. Её поверхность была тусклой, плоской и серой, как девичьи глаза, но в глубине прятались течения, и маленький паром окружала быстротечная рябь.

– По мне Кость-и-суть – подходящее имя, под стать их новому призванию, и уж точно лучше старого, – задумчиво проговорил Семёрка.

Идиллия коротко рассмеялся и повёл плечами под плащом, затем погладил свободной рукой свой горб.

– Шадукиам раньше был городом чудес, парень… Розы, чьи лепестки залетали в твою дверь, когда-то полностью укрывали его куполом из цветов. Там были серебряные башни и алмазные башенки. Там жили женщины в пурпурных одеяниях и мужчины – в алых. Там пахло водорослями и золотом. Не говори о том, чего не знаешь.

– Я достаточно знаю об этой вонючей, надутой ветром дыре! – яростно бросил Семёрка. В холодном воздухе из его рта вырвалось облачко пара.

– Глядя на труп, не разберёшь, как выглядел человек при жизни.

Они погрузились в глухую тишину. Семёрка одной рукой неуклюже поднял воротник и поморщился от ветра, хлеставшего по щекам. Он видел, что в северном небе собираются и сплетаются облака – не тёмные, как обычные дождевые тучи, но бледные. Они просто сливались друг с другом, превращаясь в огромную белую воронку, словно хлопок, небрежно намотанный на веретено.

– Приближается шторм, – тихонько проговорил Идиллия. – Сегодня что-то рано. Сомневаюсь, что мы успеем достичь берега до его начала.

– Я видал шторма и раньше, старик.

– Несомненно, ты ведь у нас храбрец. Но озёрные шторма особенные.

– Я действительно храбрый, – проворчал Семёрка. – Не будь я храбрым, не явился бы сюда. Пил бы горячий сидр у очага, а не сидел тут; построил бы дом и завёл детей. Я хочу спасти её. Ведь она спасла меня. Мы всё время друг друга спасали, даже после Чеканщика. Что ещё мне остаётся делать?

– Ничего, сынок, – сказал престарелый паромщик, и его голос смягчился. – У тех, кто пересекает эти воды, выбора нет.

Он оттолкнулся шестом от илистого дна озера; где-то далеко заплакала птица, чайка или большой баклан. Семёрка подумал, что деревья стали ближе, и под ними мерцает серебристая линия пляжа. Но от качки его мутило, а пальцы ветра докрасна расчесали глаза. Небо было таким белым, что солнце будто исчезло, и чудился запах приближающегося снегопада.

Резкий голос Идиллии прервал размышления Семёрки:

– Скажи, сколько у тебя осталось этих ужасных старых штуковин?

– Одна, – ответил юноша. – Я сберёг две: одну, чтобы добраться сюда, и вторую, чтобы мы могли вернуться. Я сберёг это для неё. Больше ничего нет.

– Значит, четыре заполнят твою историю, потому что вопящий шторм приближается, а когда нагрянут белые ветра, мы уже не сможем разговаривать.

Семёрка кивнул и хрипло закашлялся.

– Четыре… Четыре монеты для калеки и монстра, отправившихся в путешествие по миру. Это всё, что у нас было за пределами Кость-и-сути, когда Вуммим проделала дыру в стене из рыбьих костей, ограждавшей город, и вытолкнула нас наружу. Дороги, мощёные и немощёные, брусчатые, разноцветные, кирпичные. Мы выбрали одну, хотя могли выбрать любую другую. Но выбрали именно эту, и теперь я пересекаю пустынное озеро, чтобы найти её, мою сестру и подругу.

Мы выбрали дорогу, и впервые за семь лет золотое солнце, повисшее в небе и отчасти похожее на мяч, согревало нашу кожу. Она сделалась красной. Мы плавали в синих реках и брызгали друг на друга водой. Ели чернику и орехи, раскалывая их плоскими камнями. Не работали! Когда мы плавали, и я замечал, как её обнаженное тело проносится мимо под холодной чистой водой, то по-прежнему не видел ничего красивого – только дхейбы, притаившиеся под её кожей.

Некоторое время мы бесцельно блуждали. Вполне могли отыскать наши дома или найти новые, которые стали бы нашими, но по обоюдному согласию решили держаться подальше от городов. Мы, будто лисы, предпочитали зелёные сады и разоряли совиные гнёзда. Осенние яблоки поспели, а на нашем пути ещё никто не встретился. Я уверен, что к тому моменту мы оба смахивали на дикарей. Волосы Темницы превратились в лохматую гриву цвета воронова крыла, обрамлявшую её лицо, – пряди торчали во все стороны, точно грубые пальцы. Мои волосы отросли ещё длиннее. У нас не было ни зеркал, ни ножниц, и очевидно, что видок мы имели тот ещё… При этом с радостью лопали яблоки и кроличьи лапки (кроликов ловили с недюжинной смекалкой). После агатов и нефритов мягкое мясо и хрустящие фрукты казались нам чудом, и мы выискивали их повсюду, умирая от голода. Одним словом, когда раздались звуки катившегося по дороге фургона, мы были в лохмотьях и босиком, но жирнее, чем раньше.

Фургон имел два громадных колеса выше его самого, выкрашенные в синий цвет и испещрённые серебряными звёздами. Маленький фургон с заострённой цыганской крышей и круглыми окнами висел между ними. Двери открывались с каждой стороны, и он казался достаточно просторным; возможно, было даже приятно сидеть внутри и смотреть, как мелькают спицы. Фургон тянул стройный человек, с ног до головы одетый в зелёное – рейтузы, камзол, очаровательную короткую накидку и шляпу. Всё было зеленее, чем кожура яблока. Из-под шляпы торчали пряди волос цвета яичного желтка, а лицо их обладателя выглядело худым и приветливым. Ноги от коленей вниз были ногами тёмно-коричневой газели, быстрыми точно веретено. Зелёные рейтузы заканчивались там, где начиналась шерсть, заколотые бронзовыми пряжками – такими старыми, что даже металл слегка позеленел. Мы с Темницей уставились на него, разинув рты.

– Ну-ну, доброе утро, малышня! Как у вас дела, в полдень на лысой макушке? – сказал он и присел, насколько это позволяли его ноги, не отпуская длинные синие оглобли. Голос человека был похож на веселый щебет дрозда. Он улыбнулся: его зубы оказались мелкими, блестящими и острыми, как у лисы.

– Доброе… утро, – сказал я.

Темница крепче сжала мою руку.

– Вам повезло, что наши пути пересеклись, бродяжки мои! Я вижу, вам необходима цивилизация, а искусство есть повитуха цивилизованной души. Мы артисты и менестрели, поём песни и разыгрываем сценки, мы – это катамиты [9] и кастраты, лучшие, ярчайшие и наряднейшие из всех. За монету покажем на сцене мир, за две – научим, как в нём жить. Я Тальо – жонглёр, танцор, евнух, акробат и зазывала, а также великолепнейший рыцарь телеги!

Мы робко представились, но ни один из нас не протянул руки к спрятанному кошельку: мы не могли себе позволить потратить моё тело на яркого человека, что бы он ни наобещал. А он глядел на нас сияющими зелёными глазами и лучезарно улыбался. Присмотревшись, мы заметили, что серебряные звёзды были просто кусочками олова, прикреплёнными к колёсам. Краска местами облупилась, из поразительно тёмного и живого кобальта превратившись в бледную бирюзу. Однако впечатления от этого не ослабли, а звёзды тихонько позвякивали на ветру.

– Может, короткий танец? – пропел он, переступив копытами. – Или небольшая сценка… «Принцесса и её Верный Кот», возможно? «Хульдра, Бык и Древо»? – Темницу это ошарашило, и Тальо поспешно продолжил: – Или что-то для зрителей постарше, сообразно вам, молодым людям, стоящим передо мной? «Убийство Короля Измаила»? «Поругание Янтарь-Абада»? «Сераль Сирен»? Или, может, просто песня, карточный трюк, монета из уха? Мы сговорчивы, восприимчивы, дружелюбны и любезны, каковыми и полагается быть в нынешние времена. Слишком изголодались по пирогам с воробьями да настойкам с голубикой и потому обмениваем наши таланты по столь разумным ценам.

Из одного синего окна высунулась большая красная лапа. Она лениво потянулась, показала алые когти и снова их втянула.

– Кто там, Тальо, лапушка? – раздался низкий голос за занавеской из птичьей кожи. В нём слышалось рычание, но всё же в какой-то мере он звучал приятно, как шелест зерна по меху.

– Это моя госпожа и соратница, другая половина того, что я назвал «мы»; мой зверинец, муза, жуть и моя дорогая! – сказал зелёный человек и наконец опустил длинные шесты на пёструю дорогу, после чего галантно открыл одну из круглых, точно луна, дверей необыкновенной тележки.

И нагрянула мантикора [10].

Теперь я всё понимаю, потому что позднее она осторожно показала мне все части своего тела, объяснила их происхождение и применение. Но в тот момент она казалась диковинным видением, и я бы не смог её назвать и за сотню костяных монет. В каком-то смысле львица: шкура красная, как осенняя листва, с переливчатым блеском, будто смазанная маслом. Но её голова была головой женщины с огромными синими глазами – того же цвета, что и тележка, а благородное лицо обрамляли жесткие красные кудри. Грива окружала её будто гало и стекала по мускулистым плечам, как изысканная шаль. Когда она полностью вышла из тележки, показался хвост огромной змеи, тускло-зелёный, словно старая медь, чешуйчатый и шершавый. На кончике хвоста имелось скорпионье жало, твёрдое и блестящее, как панцирь жука.

– Алая Гроттески! – провозгласил Тальо. – Актриса, чудовище, меццо-сопрано!

Мантикора скромно наклонила голову, её румяное лицо с высокими скулами выглядело очень милым. Но что-то странное было в форме нижней челюсти: она не полностью смыкалась с верхней, будто сломанная детская музыкальная шкатулка, однако улыбка была широкой и добродушной, а губы выглядели мазком крови. Во рту виднелись острые желтые зубы в три ряда.

– Вы послушаете, как она поёт? Это стоит в пять раз дороже, чем мы могли бы у вас попросить, клянусь своими абсенциа [11].– Темница вопросительно изогнула бровь, и человек-газель ухмыльнулся. – Евнух кое-чего лишен, зато другого у него в избытке. То, чем я не обладаю, у меня отсутствует, и потому в приличном обществе я называю это абсенциа. У каждого есть право на маленькие странности. Если вы присядете на траву – такая подушка сгодилась бы для лордов и леди, в два раза выше всех нас вместе взятых по статусу! – я расскажу вам историю, и, быть может, она вам понравится. Первый раз всегда бесплатно.

Мантикора закатила свои яркие глаза.

– Как они могут понять, нужна ли им вся история, если не попробуют? – запротестовал он.

– Ну тогда продолжай и не жалуйся, если на ужин опять будет мышатина, – парировало красное чудовище.

Тальо одарил нас колючей и блестящей улыбкой, топнул копытами, словно решил сплясать, и начал рассказ.

Воспойте, о, воспойте грациозных газелли! Проворны и быстры их копытца цвета ваксы, а до чего милы их звонкие песенки! Нет пастуха непреклоннее, нет светлячка шустрее, нет мелодий легче и стихов радостнее, чем те, которые мы – мы! – сочиняем на овечьих пастбищах в наших родных краях.

Мы – воплощение грации, играем на флейтах из козьего рога, следим за огнём на полях, с которых убрали сено, сложив его в стога и снопы. Стоит лишь разбить лагерь и разжечь костёр, и мы будем тут как тут – переступая копытцами по траве, топая в такт барабану и пьяным альтам. Лишь зажги искру – и мы прибежим, бросив овец и коров, молоко и мясо, туман, сырость и спорынью на ржи, от которой голова идёт кругом и душа танцует рил [12], и пшеницу, золотое блестящее зерно!

А если утром ты обнаружишь, что твоя жена пропала; узнаешь, что твой брат сбежал; заметишь, что один или два твоих спутника исчезли, – что ж, это не наша вина. Ведь мы просто животные и следуем своей животной натуре, как и ты. Иначе не было бы ни костров, ни вина, ни сводящих с ума песен, ни кружения, ни верчения, ни блеяния овец, ведомых на убой. И на что тогда была бы похожа наша жизнь? Да, мы берём одного или двоих, но что мы даём? Костры и вино, песни в уме, кружение и верчение и девушек, покорных овечек. Мы даём не меньше, чем забираем.

Да, воспойте газелли. Это мой народ, и о нас слагают много песен. Мы выслеживаем походные костры в лесистых долинах и что потом? Танцуем ли мы? Поём ли слаще любой гнусавой деревенской арфы? Не сомневайся! Легки ли мы и гибки, светлы ли наши лица, целуемся ли мы так, как поэты воображают о себе? И не исчезают ли к утру один или двое? В этом тоже не сомневайся! По зелёному наряду ты узнаешь нас, по зелёным курткам или зелёным юбкам, волочащимся за нами, чтобы лишь те, кто понимает, куда смотреть, увидели копыта, чёрные и блестящие, словно вакса. А что за участь постигает одного или двух счастливчиков, которых сырым пепельным утром нигде не могут найти?

Всем тварям, что живут под Звёздами, положено питаться, мои дорогие.

Мы пастухи, и есть овец, которых мы стережем, было бы кощунством. Разве нет? Есть коров и коз было бы неприлично! Как вы могли это предложить? Какое извращение вы мне описали! Ну-ка, прочь отсюда, пока не отведали моего копыта!

Или нет, постойте. Возможно, когда-то был газелли, чьи аппетиты походили на то, о чём вы толкуете. Возможно, был тот, кому не нравились ни девушки, ни даже жилистые цыганские мальчики. Возможно, он считал ягнятину и жареную говядину со вкусом дыма сочными и сладкими, а козлятину солёной и мягкой, в самый раз для его аккуратных белых зубов. Возможно, его звали Тальо, и он, вероятно, перед вами. Не так уж трудно представить себе, что после долгих лет тайных пиршеств и пантомимы на пирушках, когда он изображал, как обгладывает кость или лакает кровь из раны, его поймали наслаждавшимся ягнёнком, умершим от простуды. «Прошу прощения!» – говорит этот бедный газелли. В то, кто именно застиг меня за пиршеством, очень трудно поверить.

Это была корова. Такое вообразить нетрудно, я уверен! Но эта корова была размером с амбар и с глазами цвета пустоты между язычками пламени, бездонными и чёрными, мерцающими красотой. Её бока были дымчато-золотистыми, гладкими и мускулистыми, а под шерстью – кожа, белая, как у девушки или свинки, будто некрашеная шерсть. Копыта у неё были бронзовые, вымя – полное и круглое, точно луна, ноздри раздувались, как трубы, и грудь была немыслимой широты. При этом двигалась корова – я клянусь! – без единого звука, ступая по траве изящно, будто выученная лошадь. Её копыта обжигали землю: там, куда она ступала, следы исходили паром.

Корова светилась – я говорю вам чистую правду! Свет был неяркий и окружал её словно тень или ещё одна корова. Я упал перед ней на колени.

– О Великая Небесная Тёлка! – вскричал я, ибо поэтический дар меня не оставил. – Ты пришла наказать меня за то, что я поглощал твоих детей! Но они сладкие, а я слаб!

Корова спокойно посмотрела на меня. Когда она заговорила, мои кости завибрировали от её голоса:

– Я питаюсь. Отчего бы тебе не делать то же самое?

– Потому что газелли едят танцоров, но не скот. Мы едим пьяниц, которые не могут отыскать дорогу домой сквозь топь… а не бедных, беззащитных коров, которые не знают, где их дом.

– Я знаю, где мой дом.

– Осмелюсь заметить, тебя беззащитной не назовёшь!

– У меня нет рогов, как у моего брата, но меня это никогда не тревожило. Моё сердце тоже не такое, как у него. Я покинула убежище, чтобы отведать солёно-сладкой травы и послушать, как мычат звери, ибо эти вещи для меня как прохладная вода на лоб после долгого заточения в камне и во тьме. Его-то трава никогда не интересовала…

Воспойте газелли! И пусть они услышат. Ведь истории любят нас, а мы любим истории. Я узнал её в тот момент и отругал себя за то, что не узнал раньше. Разве я сам не рассказывал истории про Аукай, Молочную Звезду, которая одним движением челюстей превращает быков в волов? Разве я не рассказывал про сумасшедших монахов-кастратов, чтобы испугать детёнышей в яслях? Я упал на узкие мохнатые колени перед её великим светящимся ликом… Пред такой красотой любая танцующая девушка с красной шалью и в синих чулках превращалась в ничто. Её свет наполнил меня, я ничего не видел, кроме него!

Возможно, не стоит пытаться объяснить, что движет мужчиной. Вероятно, ему стоило бы держать логику света, крови и небес взаперти, внутри себя, в цепях и под охраной злой собаки. Возможно, хватит и объяснения, что мужчина с изящными ногами и ещё более изящным языком всё равно пал жертвой сияния коровы, пронзённый стыдом за всё, что он съел и что воплотилось в её облике, пораженный восхищением к самой бледной из теней, отброшенных её хвостом. Как может менестрель с самыми шустрыми пальцами убедить свою арфу со струнами из кишок рассказать, что такое экстаз? Я менестрель с пальцами, которым нет равных, и я бы не смог.

Что я ей говорил? Я клялся! Бормотал, как заблудшая овца. Я присоединюсь к тем, кто калечит себя в её честь и ради её любви. Я совершу покаяние, от которого её брат отказывался. Если она хотя бы тронет меня, я умру от её мычания. Всё уже и не вспомнить… Экстаз стирает разум. Но, прежде чем она могла бы отказаться от меня – она это может, но я не мог ей этого позволить! – я вытащил овечьи ножницы и принял епитимью её брата и свою прямо в высокой траве. Моя кровь смешалась с кровью стада и её молочным светом, который касался меня точно великодушная рука. Боль рвала меня на части и впивалась, была острее, чем гвозди, которыми прибивают подковы. Мои зелёные штаны вдруг стали красными… Но её свет был со мной, заполнял меня, и серебро, певшее в моей голове, было превыше любых ножниц; серебряное обволакивающее пение, которое остановило весь мир; серебряное дикое пение, которое я не забуду до конца своих дней, пока буду волочить эту тележку.

Я лежал перед ней в луже крови. Она смотрела на меня, спокойная как безоблачное небо. Она моргнула:

– До чего же вы, бедняжки, странные.

Вздохнув, корова ушла прочь за низкие холмы, ступая тяжело и обжигая растения на своём пути.

Возможно, я поспешил и совершил глупость. Но мне всё равно никогда не нравились молодые цыганки. Вера всегда слабеет по утрам. Другие газелли отвергли меня… Раньше я был тайным извращенцем, а теперь с меня сорвали маску. Я бросил их без особых сожалений: пусть пируют, едят и снова пируют. Это меня не интересовало. Но я обнаружил, что в огромном мире, который не весь пропах овечьей шерстью, коровьими шкурами и козьими космами, возможности для евнуха ограниченны.

Я не хотел быть шпионом, в чём преуспевает моё, извините за выражение, племя. Это не лучше, чем бесконечно танцевать в толпе, которой намереваешься поживиться, а я решил, что с меня хватит. Я был слишком нетерпелив, чтобы стать интриганом-канцлером или советником какого-нибудь короля, а то и хранителем сокровищницы. На поверку оказалось, что главное занятие монахов Аукай – трясти своими абсенциа в кедровых коробочках и похваляться тем, как долго они продержались, прежде чем потерять сознание от боли. Мне не казалось, что это наиболее священный способ времяпрепровождения. В общем, я закономерным образом избрал то, что оставалось, и отправился на юг, через благоухающие апельсиновым цветом джунгли, в те края, где правили обладатели гаремов. В конце концов, я был пастухом стад, которые выглядели и пахли куда хуже.

Так я стал пастухом женщин Раджи, которые были разнообразны и красивы, словно табун лошадей: быстрые и изящные, рыжие и коричневые, чёрные и золотые; с волосами, пахнущими ладаном и с вплетёнными жемчужинами; с кожей, которую стегали бамбуковыми прутами, чтобы она оставалась гладкой, и обворачивали в жёлтые шелка, потому что этот цвет означал, что они принадлежат Радже в той же степени, как стул или тапочка. Конечно, и моя одежда была жёлтой, и я тосковал по утраченной зелени. Я тоже принадлежал Радже целиком, включая имя и копыта, чёрные как вакса.

Я был счастлив… Когда после войн под мою опеку попадали новенькие, я успокаивал их, а старожилки учили меня играть в карты и жонглировать. Те же, что не принадлежали ни к тем ни к другим, рассказывали мне истории, которых я ранее никогда не слышал. По правде говоря, женщин было так много, что Раджа не смог бы навещать их всех. Поэтому он нечасто появлялся в нашей жизни и был, скорее, призраком, маячившим вдалеке. И каждую ночь у нас была ягнятина, курятина, козлятина, яйца куропаток и олений бок. Никто и помыслить не мог о том, чтобы предложить мне на съедение юную девушку.

Иммаколата [13] не была наложницей, женой или военным трофеем.

Она была одалиской [14], то есть такой же, как я. Девственницей, прислуживавшей в гареме. Она не охраняла жен, а смачивала им волосы ладаном и вплетала жемчужины, охаживала их бамбуковыми прутами, чтобы укрепить кожу, и заворачивала в жёлтый шелк. Разрисовывала им груди бронзовой краской, если их призывали наверх, в спальню, вытирала им слёзы и украшала их кожу неимоверно прекрасной каллиграфией, похожей на следы пауков с перламутровыми спинками. Её собственный шёлковый наряд был красным будто кровь, которую я пролил ночью под Звёздами, и она двигалась среди прочих как алый корабль в золотом море. Не стану утверждать, что не следил за тем, как она рассекает волны. Там, в высокой траве, я же не вырезал себе сердце…

Однажды Иммаколата пришла ко мне – дурню в жёлтом одеянии! – отвела в сторону, к длинной золочёной кушетке и усадила рядом с собой. Её волосы струились потоком дыма, который вился вокруг лица с янтарной кожей и яркими карими глазами. Вся она была цвета дорогих чаёв, тёмная, золотая и глянцевито-блестящая. В её косах не было жемчужин.

– Ты видел новую жену? – спросила она, понизив голос так, что он напоминал звуки железного рожка.

– Нет… я и не знал, что у нас новенькая.

– Я видела. Её держат отдельно. Но если ты покинешь это место, как я…

– С какой стати мне отсюда уходить? Я решил, что буду носить жёлтое и играть в карты со старыми жёнами.

Иммаколата посмотрела на меня как на сумасшедшего. Её глаза широко раскрылись, и я увидел, что она подводила ресницы масляной золотой краской.

– Я думала, мы похожи, – тихонько проговорила она.

– Похожи!

С глупой поспешностью я схватил её за руки, но она выдернула свои ладони из моих.

– Нет-нет, больше всего на свете я желаю покинуть это место! Желаю сильнее, чем хотела стать птицей в детстве или изучить мастерство приготовления чая, когда выросла.

Я не помню, как меня делали из чая. Мать поведала мне эту историю, потом отец рассказал то же самое, и я уверена – всё так и было, или, по крайней мере, они успели договориться.

Саффия была башмачницей, жила в обувной лавке с медным колокольчиком над входом и дверным молотком в форме подмётки. Она не слыла красавицей, но среди башмаков ни одна женщина не блистала бы. Саффия делала туфли из синего шёлка и чёрной кожи, с замысловатой, как отпечаток пальца, вышивкой, изображавшей густые леса и цветы. Она делала охотничьи и солдатские сапоги, а также сапоги, способные выдержать Подвиг. А ещё танцевальные туфли: золотые и серебряные, меховые и хрустальные [15]. Делала она и миниатюрные башмачки в форме чашек с шерстяным верхом и железными подошвами для заказчиков с раздвоенными копытами, и длинные вязаные чулки для змееподобных. Выходили из её рук и башмаки с тремя пальцами для пернатых. Саффия даже аккуратно вставляла железные подковы в обувь для лошадей. Ради интереса она сделала большой и просторный единственный башмак, в котором было достаточно места, чтобы шевелить пальцами, – на случай если в лавку заглянет одноног. На этом огромном башмаке мастерица вышила сцены из жизни виноделов – дорогими сиреневыми нитками, окрашенными слюной особых улиток. Её самые знаменитые башмаки, которые никто не мог себе позволить, лежали в витрине, как реликвия в храме. Они были сделаны из чистейшего чёрного шелка и вышиты зелёной нитью, а их подошвы казались такими тонкими, что по гравию в них можно было ступать без малейшего шороха. Говорили, что на ногах они сидели как сон, и снился он Саффии. Занятая своими башмаками, она выглядела невзрачной трудягой: её волосы были точно кожаные шнурки, глаза – цвета стёртых подмёток.

Эльпидий был чайным мастером и жил в чайном домике – маленьком, с тростниковой крышей и длинными рядами чайных кустов перед крыльцом и позади дома. Он не был красавцем, но среди чаёв ни один мужчина не блистал бы. Эльпидий делал зелёный чай со вкусом тёплого сена и солнечного света, чёрный чай со вкусом дыма и сахара, красный чай со вкусом корицы и крови, жёлтый чай со вкусом ладана и одуванчикового корня. А также изысканный белый чай со вкусом жасмина и снега. Он делал зимний чай из последних сушёных листьев и веточек, остававшихся от урожая; этот напиток имел вкус хлеба и скорби. Эльпидий создавал чаи из цветков вишни и лепестков хризантем, из розы и лотоса, из апельсиновых корочек и магнолии. Одни были лёгкими и сладкими, как облака, неспешно удаляющиеся от солнца, другие – пряными и тёмными, словно тяжёлые пироги. Самый знаменитый его чай, который никто не мог себе позволить, заваривался из белых чайных листьев, фиалок и единственного красного листочка. Говорили, что на вкус этот чай был как сон, и снился он Эльпидию, а стоил очень дорого. Занятый своими чаями, мастер выглядел невзрачным трудягой: его волосы были цвета улуна, глаза – цвета влажных листьев.

Однажды вышло так, что чайному мастеру понадобились башмаки, а башмачнице захотелось чая, и эти двое встретились. Она подобрала ему подходящие башмаки, он ей – подходящий чай. Мастер заварил для гостьи чай своих снов и затаил дыхание, пока она пила. Мастерица для него сняла с витрины туфли из чёрного шелка, вышитые зелёной нитью, в которых можно было бесшумно ступать по полу чайного дома.

Она попробовала тёмно-красный чай и воскликнула:

– О, так я тебе снилась!

Он надел её туфли и воскликнул:

– О, так я тебе снился!

Так всё и случилось.

Времена года сменяли друг друга, Саффия шила обувь, Эльпидий заваривал чай. Но ребёнок у них так и не появился. Саффия не очень из-за этого переживала – ей хватало чужих детских башмачков, куда ещё собственные? Но Эльпидий очень хотел дочку, и его чаи сделались горькими и противными, а чай своих снов он перестал делать. Наконец однажды мастер пришел к своей жене и сказал:

– В мире много прекрасных и невероятных чудес. Давай соберём мои лучшие чаи и сложим из них детскую фигурку. Мы поместим её в один из твоих башмаков, словно в колыбель, и положим под Звёздами. Кто знает, вдруг получится?

– Муж мой, детей делают совсем не так.

– Давай попробуем. Если фигурка останется кучей безжизненных коричневых листьев, я забуду свою мечту о ребёнке и снова начну делать свой чай из белых листьев, фиалок и единственного красного листочка.

Характер у Саффии был мягкий и ровный, и она знала, что безумие покидает человека лишь после того, как всласть с ним наиграется. Поэтому она сделала милый зелёный башмак с каблучком из вишнёвого дерева и украсила его вышивкой в виде алых чайных ягод на заснеженном холме. А на язычке с бесконечным усердием вышила хризантему с шестнадцатью лепестками: цветок выглядел как живой. Когда пришло время Эльпидию показать свою куклу из чая, он заартачился.

– Не хватает одного листа, – сказал мастер и отправился на самые высокие холмы с мешком за плечами. Его не было всю осень и часть зимы, Саффия уже начала беспокоиться. «Возможно, – думала она, – следовало сделать для него башмаки покрепче». Башмачница пила оставленный мужем бледный чай из сушёной берёзовой коры и листьев клубники и гладила милый зелёный башмак. В конце концов Эльпидий вернулся с прежней улыбкой на губах. В руках он держал нежный лист цвета луны, отражённой на поверхности воды в колодце. Своей изумлённой жене чайный мастер сказал, что прослышал о месте, где растёт чайный куст, к которому Звезда прикоснулась на заре мира. Теперь он уверен – их дитя оживёт.

И вот они вместе спрятали мерцающий лист в глубине чайной куклы и положили её в башмак. Оставив зелёную колыбель среди длинных рядов чая, будущие родители принялись ждать.

Дни шли за днями, но ничего не происходило. Саффия, которая обрела надежду, заверила мужа, что детям нужно время, чтобы вырасти. Эльпидий ходил из угла в угол в своём чайном домике. Наконец они услышали среди чайных рядов плач, напоминавший звук закипающего чайника. Чайный мастер и мастерица-башмачница ринулись вдоль длинных шелестящих рядов и обнаружили в зелёном башмаке маленькую плачущую девочку…

И всё же я не помню, как меня делали из чая. Наверное, никто не помнит, как выглядит мир, когда на него смотришь изнутри материнского тела.

Мы жили счастливо и хорошо. Я каждый день пила чай снов, узнавая, как часто снилась отцу. Я выросла и стала носить милые зелёные башмаки, узнавая, как часто снилась матери, пока отец странствовал по высоким холмам. Я научилась сама делать чаи – зелёные и чёрные, красные и жёлтые, белые, похожие на тающий лёд. И научилась вышивать леса и цветы, украшать башмаки золотом и серебром, кожей и хрусталём. В конце концов мои папа и мама умерли, как это случается со всеми родителями, и я, хоть была тогда моложе, чем хотелось бы, осушила слёзы. Я делала и знаменитые чаи, и знаменитые башмаки и считала, что обрела целостность.

Но я не отличаюсь красотой, в точности как мои родители. Даже когда явился поставщик наложниц с мечом на поясе, в бархатном плаще и шлеме, я оказалась недостаточно красивой, чтобы меня выкрали для постели Раджи, а не для его темницы из шёлка и бронзы. Все до единой девушки нашей деревни стали служанками того или иного рода, а я превратилась в рабыню у рабынь, горничной обитательниц гарема. Я разрисовываю их груди, как когда-то рисовала узоры для вышивки на шёлке. Они несчастны, и мне неизвестно, как их подбодрить, ибо я сама несчастна. Но я делаю для них чай снов моего отца, из белых листьев и фиалок, с единственным красным листочком, в надежде, что они чувствуют вкус моей мечты о жизни вдали отсюда.

Недавно я подавала этот чай самой новой жене, которая кормит уже пятого ребёнка – она рожает будто крольчиха. Её красоту не спрятать под белой вуалью, а глаза у неё чёрные и такие глубокие, словно в них нет зрачков. Её волосы, длинные чёрные кудри, ниспадают до бёдер, и пламя свечей рождает на них причудливые отблески, как на коже саламандры. Она уставилась на меня своими бездонными глазами, пока пила чай моего отца, держа золотую чашку обеими руками.

– Мне тебя жаль, – сказала она, и её голос обрушился на меня, будто мельничный жернов на просо. – Но, если ты не хочешь растратить себя здесь и превратиться в сухой коричневый лист, приходи в мою спальню через три дня после новолуния.

Она отложила чашку и заключила моё лицо в ладони, которые излучали ужасный и прекрасный свет, обрекающий и вселяющий надежду. Я заплакала против собственной воли, ибо её близость была чем-то ярким, жутким, бесконечным.

– Я поклялась ему не подстрекать гарем к бунту, – пробормотала она, – но одалиска – не жена, и я вижу, что лист, который твой отец поместил в тебя, ещё светится. Благодаря ему мы – сёстры, а видеть страдания сестры мне невыносимо. Скажи евнуху, который следит за тобой, что Серпентина велела тебе посетить её покои.

Она поцеловала меня в щёку: поцелуй был нежным, как пение дрозда.

– Ты не понимаешь, – сказала Иммаколата. – Тебе этот мир приятен как любое просторное пастбище, на котором везде пасутся овцы и лошади. Но мы – не овцы и не лошади, не просили, чтобы нас пасли и держали в загоне, где уже есть здоровенный бык.

Её последние слова больно меня ужалили. Разве я не принял покаяние за громадного быка? Я понурил голову:

– Я провожу тебя в покои Серпентины.

Иммаколата схватила меня за руки, и я ощутил прикосновение её волос. Красный шёлк одежд громко зашелестел…

– Пойдём со мной! В этом мире есть гораздо более интересные вещи, клянусь тебе. Зачем евнуху так стараться, доставляя связанных женщин мужчине, у которого всё на месте? Ты ему ничего не должен… Давай уйдём вместе! Я наблюдала за тобой и знаю, что ты наблюдал за мной. Давай не будем притворяться, что это не так. – Она приложила ладонь к моей щеке. – Я знаю, что ты газелли, и всё же ты ни разу не причинил нам вреда.

Я попытался возразить, что никакой это не подвиг, но она заставила меня замолчать, приложив к моему рту руку с пальцами, унизанными медными кольцами, от которых отказались другие женщины, – дешёвыми, без камней, оставлявшими зелёные полосы на её коже. Я смотрел во все глаза, как она повернула одно из колец выступающей частью внутрь и прижала металлический шип к своей шее – кровь, яркая как её наряд, тонкой струйкой потекла к ключицам. Я не понимал… Она прижала моё лицо к своей шее. Я открыл рот, желая снова заверить её в том, что мне не нужна её плоть, и ощутил кровь на своих губах.

У неё был вкус чая. Из всех танцующих женщин с шалями только она была сладкой.

Я принял её дар и её руку. Когда мы вместе направились к главным дверям гарема, запели колокольчики на её лодыжках. И никто не заметил, как мы ушли.

– Я провёл её в покои Серпентины. Люди говорят правду: Серпентина впрямь оказалась великой змеёй в женском обличье, но нас это не сильно тревожило – я наполовину газель, а Иммаколата была чайным кустом. Мы освободились, как птицы, вылетевшие в открытое окно, и отправились в неизведанный мир вдвоём. Я и Иммаколата…

Темница сидела с широко распахнутыми глазами.

– Что с ней случилось? Почему она не с тобой?

Тальо хищно оскалился и выдал парочку ленивых танцевальных па.

– Первая история бесплатная, а ради второй придётся раскошелиться.

– Боюсь, нам нечего тебе дать, – с грустью сказал я. – Ты же видишь, кто мы такие… У нас нет ничего, кроме ежевики и дорожной пыли.

– Это трагедия, молодой человек, – со вздохом проговорил евнух.

– Куда вы направляетесь? – спросил я.

– Через холмы, долины и горы, реки и пустыни, а возможно, через холмистые пустоши и снова через долины… в Аджанаб, где, как нам говорили, высоко ценят артистов нашего уровня, – промурлыкала мантикора. Тёплый, пряный голос Гроттески просочился в меня, и я вздрогнул. Мы с Темницей обменялись взглядами. Вероятно, мы поспешили распрощаться с городами.

– Мы не можем заплатить вам за песню или сценку, но, если вы возьмёте нас с собой, с радостью отправимся в путешествие, – сказал я нервно и взволнованно, точно молодой жених.

Тальо нахмурился:

– Хоть нам и нравятся юнцы вроде вас, расходы будут нешуточные.

Я глубоко вздохнул:

– Мы не можем платить за безделушки и песни, колокольчики и дудочки, но, если вы нас примете, это будет великая услуга, и мы в долгу не останемся.

Темница схватила меня за руку.

– Что ты творишь? – прошипела она.

Но я ей улыбнулся – моя улыбка, как я надеялся, обещала игры и тёплые вечера, песни с новыми друзьями и больше никаких сырых бараков да бумажных одеял. Я легонько дёрнул Темницу за хвост (обычно так делал, если она на меня сердилась). Она расслабилась, но продолжала крепко сжимать мою руку. Я сжал её пальцы в ответ, и она вытащила из нашего кошелька одну дхейбу. Газелли и мантикора в ужасе отпрянули, но отвести глаз от монеты не смогли. Я почувствовал её вес на своей ладони – вес моей собственной плоти. Может, это и подразумевала Вуммим, говоря о возбуждении от редкой сделки? Мне стало плохо.

– На это можно купить армию детей, в два раза превосходящих вас размерами, – выдохнул зелёный человечек. Он почтительно взял дхейбу и спрятал в кошелёк на поясе. Отпустить её было нелегко, но я отпустил.

Гроттески прервала неуютную тишину и уставилась на нас, как закупщик на лошадей:

– Вы умеете жонглировать или играть? Балансировать на шесте? А какие-нибудь интересные уродства у вас есть?

– Я умею жонглировать, – сказала Темница и зарделась пред ликом огромной львицы. – Когда-то у меня был милый мячик, и я многому научилась. И ещё вот… – Она повернулась, демонстрируя свою короспину, и игриво помахала мышастым хвостом.

Красная львица заметно смягчилась, а рот Тальо чуть приоткрылся от шока, последовавшего за узнаванием. Галантный человечек опустился на колени перед моей подругой и приложил ладони к её лицу.

– О, бедное дитя Аукона! Что же ты сразу не сказала… – прошептал он.

Так мы присоединились к странной парочке на дороге, которую выбрали сами. И дорога эта привела нас к озеру и холодному серому ветру.

Хотя мы просились идти вместе с Тальо, изнемогая от желания узнать, что случилось с Иммаколатой, он настоял, чтобы Темница ехала вместе с алой мантикорой и не мучила свои ножки. Я не хотел её бросать – никогда её не брошу! – и мы с неохотой двинулись к позвякивавшей синей телеге, забрались в поджидавшую дверь и устроились в завитках толстого и пёстрого хвоста Гроттески. Устроились рядом с чудищем, подальше от зелёного жала. Хвост оказался тёплым, как разогретая солнцем кирпичная стена, и скоро нам стало вполне удобно. Мы чувствовали его под спинами, мягкий и крепкий, как и биение сердца его хозяйки – низкое и гулкое, точно громадный барабан.

Она обратила на нас свои великолепные синие глаза. Косматая красная грива на плечах становилась жестче ближе к шее и груди, а под подбородком завивалась, так что мантикора и впрямь походила на львицу с гривой, королеву прайда – если бы не женское лицо. Она лизнула жёсткую курчавую шерсть.

– Хотите узнать про одалиску? Про дочь чайного мастера. Вы бы с радостью шли пешком по жёсткой земле, позволяя луне хлопать по вашим пяткам костлявыми ладонями, а не сидели тут, со мной. Тальо думает, что умеет рассказывать истории, но песни мантикор славят те, кто сумел их пережить, а я ведь тоже её знала.

Темница робко протянула руку и погладила замечательную шкуру Гроттески. Змеельвица заурчала и зашипела одновременно, её взгляд смягчился.

– Слушайте же, милые малютки! И не говорите, что я пою хуже газелли.

Воспойте, о, воспойте солнцетелых мантикор! Громоподобны и быстры их алые лапы, неугомонно эхо их свирепого рёва! Нет охотника терпеливее нас, нет ползучего гада с хвостом злее нашего, никто не прыгает легче, чем мы, ни у кого нет таких длинных и ярких зубов, как у нас – у нас! – во всём покрытом редкими кустиками пустынном краю, где мы живём!

Ха! Не надо нам такого, не пойте о нас. Нам ваши песни ни к чему. Мы сами споём, а вы слушайте.

Пустыня широка, бела и суха, как старая кость. Мы пожираем и глодаем её, рвём и сдираем остатки мяса. И мы поём, когда луна прыгает на песок, словно тощая белая мышь; мы поём – и соляные кусты плачут. В оазисах от нашего дыхания бегут волны по синей и чистой воде, у которой пасутся носороги, а гепарды мурлычут и лижут лапы; анчары колышут зелёно-фиолетовой листвой на обжигающем ветру!

Говорят, анчар – жилище смерти, пустынное дерево-гидра, и предупреждают, что, если улечься под ним на ночлег, проснуться можно, но уже не в этих землях. Говорят, три сотни солдат, все в бронзе и перьях, однажды разбили лагерь под анчарами, пили воду из чистого ручья, что тёк под сенью их ветвей, и к тому моменту, когда солнце коснулось пальцев на их ногах, они все были мертвы и холодны, как вчерашний ужин. Это очень смешная сказка. Впрочем, она не совсем лжива, поскольку Анчарная дева – наша мать, а мы достаточно смертоносны для любого. И если солдаты разбили лагерь под анчарами в ту пору, когда с них сыпались семена, разве голодные котята, что явились из этих семян, виноваты в том, что сытный ужин был разложен прямо на песке?

Взгляни, путник, – но не приближайся! – на сияющий анчар, любовницу солнца в его златой опочивальне; с красными ветвями, похожими на толстые лапы; шипастый и рябой; с зелёными иглами, что слишком блестящи и жёстки для дерева, растущего в пустыне. Взгляни на плоды, что кроются в тенистых развилках узловатого ствола, – какие они пурпурно-алые, большие и сочные! Коснуться можешь на свой страх и риск, ибо эти блестящие ягоды – не фрукты, но яйца, и внутри них растём мы, в багровых мешках, которые покрываются воском в обжигающем до волдырей и жёстком, точно щётка, свете. Внутри них удивительный желток анчара, который мы пьём и пьём, – он наполняет наши хвосты ядом, которого хватает на всю жизнь, – пока не прорвём тонкую, как шёлк, кожицу и не вывалимся головой вперёд в воду или на солдат. Как получится…

Я помню молоко анчара. Оно было сладким, точно ежевика и кровь.

Внутри фруктового мешка мы узнаем всё: как Солнце прихорашивалось, глядя в озеро посреди оазиса, а Анчарная дева, хоть и не самая высокая или самая красивая в пустыне, раскрыла свои ветви и схватила краснеющие лучи, прижала их к себе. Её древесина согрелась, и по поверхности пруда пошла рябь – Солнце не заметило бы происходящего, если бы его зеркало не исказилось. Оно разозлилось и решило сжечь дерево за воровство, но вдруг первый мантикоровый фрукт раскрылся перед ним, и Солнцу показалось, что детёныш с иглами-зубами и хлыстом-хвостом да глазами небесной синевы был самым милым из всех возможных существ. Поэтому оно немедленно принялось учить котёнка жалить и рычать, петь и убивать, а также всем прочим известным ему вещам. Анчарная дева улыбнулась и призвала сестёр следовать своему примеру.

После того как мы падаем, эта история постепенно забывается, и всё сложнее сказать, правдива ли она. Но мы от всей души любим своих родителей и обращаем свои молитвы к небу и песку.

Жаль только, что мы почти беспомощны, когда анчар нас отпускает. Мы не страшнее красных котят или новорожденных змеек: слепые, мокрые и мяукающие. Правда, наши хвосты в первые часы жизни двигаются быстро и жалят всех подряд, потому что мы не умеем как следует ими управлять. Оазис, усеянный пальмовыми орехами и рёбрами антилоп, ловит нас в свои зелёно-золотые ладони, и тут приходят охотники. Те, кто поумнее, приносят серебряные чехлы для хвостов, которые блестят в свете пустыни.

Я хотела бы рассказать о том, как меня воспитывали среди равнин цвета белой обглоданной кости; как я раздирала леопардов, антилоп и носорогов, и что я помню, какими были на вкус их серая плоть и рога. Я хотела бы рассказать, как мы с Солнцем бежали наперегонки, неслись на красных лапах через соляные кусты и бледные сорняки. Что среди тёплых красных скал я валялась, задрав лапы к небу, чесалась, рычала и ела сколько хотела. Что тамошнее эхо научило меня петь. Я хотела бы рассказать, что была счастлива, и Солнце стояло в зените.

Но охотники пришли с маленьким серебряным чехлом – чем-то вроде напёрстка с пряжками и ремнями, и в броне из полированного металла, покрытой следами последних отчаянных ударов лап многочисленных котят. Эту штуку привязали к моему хвосту с жалом на конце. Меня хватило на глухие звуки борьбы и песок, летевший во все стороны. И ещё я выла… выть умеют не только волки. Вой привёл охотников в ужас, ибо голос мантикоры страшен, пронзителен и сладок: слаще и страшнее всего, что можно себе представить. Это звук, похожий на звук флейты и трубы, играющих вместе. У него есть своё жало, как у хвоста. Я выла и причитала, с жалобным видом топая бесполезными лапами. Охотники достали восковые затычки и закрыли свои уши, а я отправилась в янтарную клетку, где на меня надели янтарный ошейник и засунули кожаный кляп в рот, чтобы я молчала.

Расскажите мне снова, как поют газелли. Расскажите, что нет песен милее, чем их.

От высот янтарного города меня мутило. Платформы завивались спиралями и уходили вверх по стволам невозможно высоких кедров. На пружинивших мостах я чуть не потеряла сознание – так далеко внизу кружилась и подпрыгивала земля. Они поднимали меня вверх при помощи скрипучих лебёдок и влажных верёвок. Меня вырвало в намордник, и я подавилась собственной желчью. Ветви вокруг резали облака, а я, распластавшись на полу, всхлипывала от того, что кожаные ремни сильно впивались в моё лицо, настолько, что при каждом рывке вверх я чувствовала вкус собственной крови. Я дёргалась и давилась, вне себя от страха, как любое заблудшее животное. Но я была близко к небесам, и Солнце ласково похлопывало меня по спине.

У янтарной клетки был янтарный замо́к, и была девочка с янтарным ключом. Она держала его на бусах, которые обвивали её как цепи, позвякивая у самого горла. В те дни множество животных покупали во всех сараях и на всех высотах страны, чтобы доставить удовольствие этому созданию, чьи спокойные ясные глаза смотрели на всё с одинаковым вниманием и осознанием своего долга. Она прилежно удивилась моей шерсти и хвосту, прилежно испугалась моего приглушённого рёва, прилежно погладила меня по голове и… перешла к следующему чуду природы, вознесённому на деревья в угоду ей. Ни один зверь не повеселил её больше другого, и её голос был вежливым и искренним, когда она поблагодарила ловчих за то, что они доставили такие чудеса и гротески. Последнее относилось ко мне – так я получила имя.

Несколько недель она прилежно навещала свой зверинец в сопровождении ловчих и благородных горничных, а иногда – отца. Она играла с пигмеем-слоником и молодым кентавром, у которого тряслись ноги, потому что в её отсутствие их связывали, чтобы он не вырос и не стал слишком высоким. У неё был джинн, чей дым иссяк, и рыба в огромном стеклянном сосуде, которая должна была ей ещё два желания. Они играли в странные и мрачные игры: она им пела и устраивала с ними чаепития из янтарных чашечек, которые существа неизбежно разбивали, и тогда она отчитывала их за неумение вести себя за столом. Она насильно прижимала их головы к своей груди и восклицала, что её нежная душа и чистое сердце чудесным образом зачаровали самых диких животных.

На меня чары не действовали.

Безуспешно попытавшись заставить меня пить из изысканных чашечек и петь, пока госпожа занимается шитьём, она объявила с великой печалью, что чудовище, поименованное в шутку, – действительно гротеск, который не спасти, и что меня следует отослать, ибо, вне всяких сомнений, в бездонных глубинах моей души я несчастна. Я знала, что меня отошлют на бойню или просто столкнут с края платформы в узкую полосу моря. Но девам невдомёк, какие причудливые формы иной раз принимает мир, чтобы избавить их добродетель от испытаний.

Когда она и её сопровождающие ушли, осталась маленькая тёмная фигурка, выделявшаяся на фоне двери проклятого зоопарка. Она вышла на свет, и я увидела, что это девочка, как и моя хозяйка, и утратила интерес. Однако девочка подошла к моей клетке, опустилась на колени и, высвободив нить чёрных бус с собственной шеи, вложила свой янтарный ключ в замок и открыла янтарную дверь.

– Бедная Гроттески. Видишь эти бусины? Когда янтарь сжигают, чтобы получить смолу, эта ужасная чёрная масса остаётся после того, как золотое масло сливают до последней капли. Она никому не нужна… Мусор! Я сама – всего лишь то, что осталось от неё, что она выбросила или что застряло в углу, когда она прошла мимо.

Девочка взялась за пряжки намордника и расстегнула их. К тому моменту я выросла, была размером почти с небольшую лошадь, но намордник мне не меняли. Моя челюсть уже никогда не будет закрываться как надо… Девочка не испугалась моих зубов. Она почесала мне подбородок и щёки, вытерла запёкшуюся кровь краем платья. Её звали Хинд. Она была хорошей девочкой; с того дня я спала в её постели.

Даже когда я полностью выросла, девочка спала, свернувшись между моих лап, и потребовала, чтобы к её безобразно нежной кровати приделали железные ножки. По ночам мы вместе забирались в библиотеки, и она учила меня читать по книгам, которые хранились на самых высоких полках, до которых я могла дотянуться. Это были истории о заблудших девушках и чудовищах, гротесках вроде нас. Она приносила мне пироги из кухни, покрытые глазурью; они были толще и сытнее измельчённого подгнившего мяса, которым кормили в зоопарке её сестры. Когда девочка сделалась красивее сестры, я стала петь у её окна мужчинам, которые собирались там, играя на флейтах и арфах. Они разбегались, когда я демонстрировала своё мастерство, а я шла назад к Хинд и её чёрным бусам. Я была счастлива. Солнце стояло в зените…

Когда оглядываешься назад, счастье кажется таким мимолётным, но тогда, с ней, я будто прожила целую жизнь под сенью беспокойных кедров. До того дня, когда она ворвалась в нашу комнату и захлопнула за собой дверь. Её грудь вздымалась под чёрными бусами, а лицо покраснело от рыданий. Я подбежала к ней, и она зарылась лицом в мою гриву. Наконец она отстранилась и издала ужасный всхлип, долгий, надломленный вой. Я помню, как сама выла точно так же.

Из её рта выпала жемчужина.

Голос Гроттески, лившийся из её рта с кривой челюстью, полностью овладел нами. Она то повышала, то понижала тон; слова звучали приглушенно, хрипло, но отчётливо и пронзительно, как звуки арфы.

– Кто-то её отравил, – простонала мантикора, – кто-то явился в Янтарь-Абад лишь ради того, чтобы навредить моей подруге, потому что отцу не нравились её книги, пироги или питомцы. Каким человеком надо быть, чтобы пополнять свою кладовую наказывая других людей во исполнение чьих-то жалких требований?

Мы с Темницей заёрзали у её хвоста, и я бросил на мою стриженую подругу взгляд из-под ресниц.

– Ты рассказываешь не ту историю, – прошептал я. – Что случилось с девушкой из чая?

Гроттески уставилась на нас ясными и удивлёнными глазами:

– Какая вы нетерпеливая пара! Я шла к этому рассказу издалека, чтобы всё было понятно. Мой друг в зелёном вас испортил! Его история вам больше нравится, потому что там есть гарем. Молодым людям всегда нравятся истории о женщинах в беде, одетых в шелка.

Темница больно ткнула меня локтем.

– Мне нравится эта история. Сиди тихо, – прошипела она.

Мантикора закатила глаза.

– Ладно, артист должен уметь угодить публике. – Темница осмелела и подобралась ближе к красной львице, осторожно прижалась к её рёбрам. – Хинд умоляла увести её прочь. Она заверила меня, что знает, как использовать плавающие платформы, и что мы можем сбежать из Янтарь-Абада туда, где её жемчужную болезнь можно обратить во благо. И вот девушка в чёрных бусах собрала в дорогу свои пироги и несколько драгоценных книг, забралась мне на спину, с гордостью усевшись по-мужски, что ей не раз запрещал делать отец.

Мы вместе спустились сквозь ветви и облака, и всю дорогу вниз она прижималась ко мне; её длинные пальцы сжимали мою гриву, боясь упасть, пока я спрыгивала с последней янтарной планки. Чтобы не ранить её, я исправно опускала хвост, хотя непокорная штуковина всё время пыталась закрутиться кверху. Мы ступили на густую траву, и моя подруга рассмеялась, ощутив под ногами твёрдую землю. Мы отправились куда глаза глядят, на поиски другого города, и по дороге в то знаменитое место, что звалось, как зовётся сейчас, Аджанаб, повстречали самую странную труппу из всех возможных, что катила свою тележку вдоль берега моря.

Уверена, вам не нужно описывать моего Тальо. Были ли его волосы тогда длиннее, а глаза ярче? Не знаю. Он не носил зелёное. Иммаколата порвала на лоскутки свой красный наряд, но вплела несколько обрывков в волосы, в память о своём рабстве, и они заметно выделялись на коричневом фоне. Красивая была пара. Тальо играл на дудочке, Иммаколата стала кем-то вроде лудильщицы, хотя мешки с чаем всегда были при ней. Они зарабатывали на скромную жизнь, показывая трюки и подыгрывая себе на щипцах странного вида [16]; на ломоть хлеба и кусочек сыра денег хватало. Они рассказали нам свою историю и что не знают, куда идут. Им просто надо уйти подальше от того места, где они побывали, и это полуголодное путешествие длится уже несколько лет. Хинд, любительница домашних питомцев, попросилась с ними в город пряностей, который находился так далеко оттуда, что с тем же успехом его можно было оторвать от карты мира и спрятать где-нибудь под ней.

– Я соскучилась по компании, – сказала Хинд. – Хоть мы с красным чудовищем и любим друг друга, думаю, ей хотелось бы общества другого чудовища, а мне – другой женщины. В Аджанабе наверняка есть пряности для твоих чаёв, о которых ты и не мечтала. Наверное, там готовят жаркое из невиданного мяса. Пойдём вместе: вы будете рассказывать нам истории, есть пироги и читать наши книги, а мы подарим вам любовь, которой вы заслуживаете.

Когда она закончила говорить, её ладони были полны жемчуга. Пара смотрела на неё во все глаза.

И мы пустились в путь. Поскольку Хинд с каждым словом выплёвывала по жемчужине, нам редко приходилось голодать. Тальо обучил её жонглировать и пантомиме. Иммаколата заваривала нам чай у бесчисленных походных костров. Они были счастливы… Есть много способов быть счастливыми, и они нашли свой. Вытаскивали монеты друг у друга из ушей и заставляли бесчисленные кубки и башмаки исчезать, а затем появляться, вызывая взрывы визгливого смеха, напоминавшего крики сов на ветру. Я им завидовала, как и бедная одинокая Хинд, у которой больше не было симпатичных юношей, поющих под окном, – ей пела только я. Каждый вечер девушка с красными лентами в косах уводила газелли за деревья или в заросли тростника, позволяя ему отведать единственную каплю крови из своего горла. Её шея была покрыта узором из маленьких шрамов, похожим на карту звёздного неба. Хинд наблюдала за этим в тишине, одиноко стоя у костра и крепко обхватив себя руками. Она никогда не говорила, что думает об их ритуале.

Постепенно море сменили длинные равнины, заросшие травой, и на одной из этих равнин обнаружился стихийно возникший городишко из шатров всевозможных ярких цветов, которые в утреннем тумане казались парусами на мачтах кораблей. Это было что-то вроде цирка: артисты всех мастей протирали сонные глаза и упражнялись, пристёгивали ходули и полировали трубы, разучивали скрипичные гаммы и крики зазывал, и множество ног разминалось, чтобы ступать грациозно. Сотня голосов издавала трели октаву за октавой, а сотня тучных контральто извергала сотню партий из трагедий и комедий.

Пока этот весёлый водоворот затягивал нас всё глубже, Хинд прижималась ко мне, непривычная к такому количеству странных людей. Иммаколата гладила её по волосам. По пути сквозь ряды шатров с нами едва не столкнулась женщина, ведшая в поводу массивного вепря, который шел на задних ногах, – на голове у него была жёлтая шапочка, а на шее, поросшей колючей щетиной, напоказ повязаны жёлтые ленты. Женщина была невысокого роста, худая, как надломленный прутик, и одетая в козлиные шкуры – серые и жёсткие лоскуты свисали с её рук и талии до изящных щиколоток. Её узкие глаза имели пронзительно-золотой оттенок, а волосы отдавали синим, как у сирены. Она держала в руке длинную глиняную трубку, мундштук которой поблёскивал зелёным.

– Смотрите, куда идёте, друзья, иначе мой поросёночек вас затопчет. Он так следит за осанкой, что ничего вокруг не видит, – проговорила она низким прокуренным голосом.

– Прошу прощения, – с неизменной вежливостью ответила Иммаколата, поскольку мы давно условились, что Хинд не будет разговаривать с незнакомцами, – не хотели, чтобы её похитил тот, кому пришлась бы по нраву идея заполучить девушку с бесконечным потоком жемчужин изо рта. – Но где мы? Что это за город?

Женщина глубоко затянулась и выпустила облако зелёного дыма на вепря. Она глянула на алые ленты чайной девушки и ещё больше сузила глаза.

– Как давно ты покинула Вараахасинд, моя маленькая декадентка? – Тальо вздрогнул, словно его ударили. Женщина в козьих шкурах рассмеялась, закашлялась и опять засмеялась. – Не переживайте… Кому я могу рассказать? Что касается всего остального, это не город, глупышки. К утру мы все разойдёмся, каждый в свой угол бескрайнего мира, поросшего травой.

У Месиньяни есть трубка-клык и свинка по имени Феми, а моя трубка – выдолбленный зуб, и мою свинью зовут именно так. Поэтому не сомневайтесь, что эту историю вам рассказывает Месиньяни.

Я здесь потому, что сюда приходят все, кто путешествует, даёт представления и живёт рядом с миром, но не в нём. Нас сносит ветром ближе друг к другу, мы обмениваемся новостями, трюками и секретами, шёпотом сообщаем, в какие города лучше наведаться, меняем проволоку на подковы. Синий цвет моих волос – это краска, оттенок моих глаз – дешёвые чары, приобретённые у составительницы масел и мазей, у которой была зелёная тележка и очень длинные пальцы. Я наряжаюсь и наряжаю своего вепря. Мы делаем всё – и торгуем, и красим, и танцуем, и учимся, и расстаёмся. Наши судьбы полны счастливых случайностей. Слова летят от лошади к волу, от мага к певцу, и наши пути в конце концов сходятся в некой заранее условленной долине. Это Встреча, собрание дураков, и я пришла сюда из Вараахасинда, где родилась в доме своего отца, который тоже был дурак, но не по профессии, а такой, что мог оставить без присмотра молоко в ведре, пока оно не скиснет, и пиво на ветру, пока то не выдохнется.

Я росла в тёплой низкой хижине из свиных шкур, которая стояла в джунглях за городом, – мы были слишком бедны, чтобы жить на террасах, возле дворца с его надушенными королевами! Я мечтала хотя бы мельком увидеть одну из этих женщин, странных и диковинных, как леопарды на цепи. Но мы жили на окраине, где листва бананов отбрасывала зелёные тени, и мой папаша Феми спал за печкой.

Это не так уж странно – конечно, воздух в лесу тёплый, как если выдохнуть в ладони, но приятно спать за печкой на тёплых кирпичах, согреваемых, когда внутри печётся хлеб; вместе с по́том уходят дурные сны и случайная простуда. Я тоже хотела там поспать, но мой отец держался за своё место как последний солдат на холме.

– Отец, – говорила я, – сходи к колодцу и принеси воды, чтобы я могла приготовить рыбное рагу.

Мой папаша Феми ворочался на своих кирпичах.

– Ну что ты нудишь, Месиньяни? Зачем мне вообще нужна дочь? Сама принеси.

И я шла, и вытаскивала воду из колодца в вёдрах из древесины баобаба, и рагу всё равно получалось вкусным, с зелёным луком и розовыми хвостами.

– Отец, – говорила я, – иди и наруби камфорного дерева, чтобы я могла разжечь огонь в печи и согреть твои кирпичи и чтобы в хижине пахло корицей, а не вчерашним рыбным рагу.

Мой папаша Феми ворочался на своих кирпичах.

– Ну что ты нудишь, Месиньяни? Зачем мне вообще нужна дочь? Сама наруби.

И я шла, и рубила камфорное дерево, и приносила его сушиться, и в хижине пахло пряностями, и кирпичи согревались под спиной моего отца.

– Отец, – говорила я, – сходи на рынок и купи двух чёрных петухов, чтобы я их зажарила для нас и набила твои подушки перьями.

Мой папаша Феми ворочался на своих кирпичах.

– Ну что ты нудишь, Месиньяни? Зачем мне вообще нужна дочь? Сама купи.

И я пошла в джунгли, где листва банановых деревьев колыхалась высоко над моей головой, а фрукты ещё не созрели; где деревья какао покрылись влажными и бледными цветами. К тому моменту, когда дорога вынырнула из бело-зелёно-красных кофейных зарослей, я была по колено в грязи. Мои руки горели от того, что приходилось всё время раздвигать листву, а лицо искусали москиты. Но я уже видела первые круглые крыши на террасах, и мой рот наполнился слюной в предвкушении куриного жаркого.

Но у меня маленькие ноги, и, когда я наконец разыскала маленькую лавку мясника, в витрине которой висели петухи, вокруг стало темно, и все двери закрылись перед самым моим носом. Я стёрла ступни в кровь и износила башмаки, волосы от пота прилипли к коже, будто я весь день проспала на отцовской печи. Я окинула взглядом узкую улицу, полную лавок с одеждой, которую не могла себе позволить, и пекарен, где из труб выходил дымок завтрашнего хлеба. Вдали громоздился дворец; высокие холмы, поросшие лесом, скрыли от меня луну. Я понимала, что никто не откроет двери одетой в козьи шкуры беспризорнице, поэтому, потратив на всхлипы меньше времени, чем можно было бы предположить, устроилась возле кирпичной стены мясницкой лавки, в ожидании, когда вернётся старое красное солнце.

Уснуть по-настоящему я не смогла, но беспокойные сновидения бегали по моим векам, оставляя миниатюрные отпечатки ног и лап. Вскоре после того, как луна охнула и ценой немалых усилий наконец показалась над верхушками деревьев, сквозь полузакрытые веки я увидела, что от дворца ко мне движется фигура: совершенно белый мужчина, как молоко, сыр или мел, и почти раздетый, с обнаженными мускулистыми ногами, пересекавшим грудь ремнём от шипастой остроги, только и всего. Волосы у него были длинные и прямые, а в руках он держал женщину, застывшую и мёртвую. Её прекрасное тело не шевелилось, словно замёрзло, и хрустальные змеи обвивали её руки, а кожа была прозрачной, точно витрина в лавке с домашней птицей. Я никогда не видела ничего столь блестящего и красивого, как эти двое. Мне показалось, что, проходя мимо, мужчина посмотрел на меня: но я не уверена. Он отбрасывал мимолётный отблеск на стены переулка, и тени сердито шипели на камнях.

Я не могла удержаться – была любопытна как мышь, которая знать не знает о том, что кто-то где-то придумал штуковину под названием «мышеловка». Я последовала за парой, крадучись. Шла за ними всю ночь, пока они плыли над землёй, словно лунный свет, который так редко проникал сквозь завесу банановых листьев. И весь день, в котором они продолжали сиять, как если бы их кожа притягивала свет, и ничего кроме. Я шла сквозь влажные и бледные цветы деревьев какао и кофейные заросли, где перемешались белый, зелёный и красный цвета. Следовала за ними сквозь заросли баобабов с корнями, похожими на слоновьи хоботы, даже мимо собственного дома.

Надо сказать, я любила своего отца, насколько могла, и не думала, что он захочет пропустить такую вещь, раз она оказалась у нашего порога. Поэтому я побежала к печке и разбудила его.

– Отец! – крикнула я. – За дверью Звёзды топчут банановые листья. Идём посмотрим!

Мой папаша Феми заворочался на своих кирпичах.

– Ну что ты такая нудная, Месиньяни? Зачем мне вообще нужна дочь? Сама посмотри, если хочешь, а меня оставь в покое!

– Отец, я не вру! Давай ты выглянешь за дверь, хотя бы одним глазком, и, если там не будет бледной фигуры, удаляющейся быстрым шагом, можешь лежать на печи дни и ночи. Я ни слова тебе не скажу!

Отец заворчал и принялся медленно раскачиваться, готовясь встать. Он с трудом поднялся; подойдя к двери, прислонился к косяку… И действительно, тонкая щиколотка цвета сливок мелькнула и пропала за пальмовой рощицей. Лицо моего отца исказила судорога, вроде тех, что мучают акробатов. Точно в бреду он вышел из дома и двинулся следом за неземными существами. Я знала: он не такой толстокожий, чтобы не отозваться на божественный свет, упавший на наш клочок земли! Мы вдвоём, тихонько и молчаливо, шли за парой всю ночь и весь день.

Однако поспевать за Звёздами было нелегко. Человек, который целыми днями спит, не очень готов к забегам сквозь высокий кустарник.

– Я хочу пить! – ныл мой папаша Феми. – Зачем мне вообще нужна дочь? Принеси воды!

– Здесь нет чистой воды, отец. Потерпи! Может, на пути нам встретится ручей.

– Но вот, погляди, дождь наполнил следы леопарда! – сказал он, указав на широкие и глубокие отпечатки лап.

– Это опасно, отец. Вспомни, что говорила твоя жена, моя мать: «Не пей из следов, оставленных зверьми, иначе сам обзаведёшься такими же лапами!»

Прошло много времени, джунгли поредели, а грязь под ногами превратилась в гальку, но мы по-прежнему видели впереди обожжённую листву и пар там, где прошли они. Мой папаша Феми опять закричал:

– Я хочу пить! Принеси мне воды, девчонка! Зачем мне вообще нужна дочь?

– Здесь негде взять чистой воды, отец. Потерпи! Может, мы выйдем к озеру.

– Погляди, дождь наполнил следы тигра! – сказал он, указывая на ещё более широкие и глубокие отпечатки лап.

– Вспомни, что говорила твоя жена, моя мать: «Выпьешь из копытца – и беда твоим корявым пальцам!»

– Твоя мать бросила нас и стала шлюхой Раджи, – огрызнулся отец. – Она ест сахарные пироги да ягнячий жир и каждую ночь спит в шёлковой постели.

Его лицо было красным, словно обваренным. Слёзы подступили к моим глазам.

– Она не хотела этого! Пришли поставщики наложниц, и ты не заставил их уйти кулаками, дубиной или кирпичами; спал на печи и не пожелал шевельнуться. «На что мне дочь? Сама её вернёшь, если она тебе сильно нужна», – ты так сказал!

После этого мы шли за Звёздами в угрюмом молчании. Высоко на кустах поблёскивали красные ягоды, я тоже изнывала от жажды, но следовала завету матери. Наконец отец взвыл, протяжно и скорбно.

– Я так хочу пить, что у меня глотка слиплась! – простонал он. – Вон вода в следах вепря. Разреши мне выпить, жестокая Месиньяни!

Я повернулась к нему и положила ладони на худые бёдра. Моё лицо раскраснелось и покрылось жгучим потом, руки чесались от укусов насекомых, а ноги, стёртые в кровь, болели. Мы теряли след Звёзд, пока отец медлил.

– Ну хорошо! – крикнула я. – Пей из копыта сколько хочешь, только замолчи наконец и делай как я говорю!

Папаша Феми радостно зачерпнул медной воды из глубоких отпечатков свиных копыт.

– Возможно, когда мы догоним Звёзд, они дадут мне новую печь с гладкими кирпичами, от которых на спине не остаётся следов, – фыркнув, проговорил он.

Я скрестила руки на груди, ожидая, пока он напьётся.

Отец глотал дождевую воду, и грязь текла по его подбородку. Не успели капли достичь рыхлой земли, как подбородок папаши Феми стал значительно волосатее и шире, чем раньше. Грязная вода вспенилась между двух пожелтевших клыков. Густые волосы превратились в завиток на лбу, глаза стали маленькими и круглыми. Отец корчился и увеличивался в размерах, пока не превратился в громадного, здоровенного вепря. Когда по лесу прокатился его визг, я, сама того не желая, расхохоталась: он выхлебал столько воды, но всё равно не напился.

– И вот он со мной, старое чудище, и у него нет никакой печки! – со смехом сказала укротительница свиней и легонько хлопнула вепря по заду. Он застонал, зафырчал и будто произнёс:

– Ну что ты мне докучаешь, Месиньяни?

Синеволосая женщина смотрела на нас, широко улыбаясь.

– Мы потеряли их след… Я догадываюсь, куда они направлялись, но потерянную Звезду не вернуть. Я решила, что всё к лучшему, и придумала это маленькое представление, благодаря которому могу держаться подальше от хижин с печками и носить хорошие башмаки. Но мне пришлось принарядить папашу с помощью лент и шляп: люди не верят, что чудовище ручное, если на нём нет правильного наряда. Все ручные существа в конце концов становятся смешными.

Иммаколата сделалась пепельной и дрожащими руками начала крутить свои красные ленты.

– Это была Серпентина, верно? Она умерла. Как же так!

– Мы так рассказываем эту историю… Вы убедитесь, что на Встрече только о ней и говорят. После того как она съела своего злого мужа Индраджита, королевством стал управлять гарем, который лучше всех знал, что происходит во дворце и за его пределами; у него везде имелись чуткие уши. Теперь благоухающие духами королевы правят городом свиней. Они позаботились о том, чтобы эта история распространилась повсюду, и все опасались обманутых жён. Какое-то время было трудно, – задумчиво проговорила Месиньяни, – пока они шли к трону. Вылилось целое море яда. Время от времени, когда становится тяжело, мы тоже прибегаем к отравлениям. Мне такое рассказывают люди… Им нравится Папаша Феми и его милые поклоны. Может, когда-нибудь мы снова пересечём джунгли и покажем матушке, что с тобой стало?

Она ткнула громадину-вепря в бок, и он опять застонал.

– Куда, по-твоему, они направились? – прошептала Иммаколата.

Месиньяни пожала плечами.

– Дураки – старая шайка умных ворон. Держу пари, на каждую крупицу знания в мире есть дурак, и они дружат между собой. Я думаю, они отправились на Остров Мёртвых: наверное, он собирался там её похоронить. Если речь идёт о погребальных обрядах, одна Звезда может сделать для другой лишь это.

Мне показалось, что я вижу слёзы в тёмных глазах одалиски, но я не понимала их причины. Мимолётная встреча… Что с того, что женщина оказалась Звездой? Моим отцом было Солнце, и оно никогда не спало на печке.

– Могу ли я угостить вас ужином? – спросила златоглазая женщина. – У меня в шатре есть отличный ломоть бекона.

Она улыбнулась, показав маленькие и острые зубы.

Когда Месиньяни накормила нас беконом да бойкими песенками о лени свиней и людей, мы отправились бродить по Встрече. Тальо и Иммаколата выучили много новых трюков с картами и шелковыми платками, приобрели ветхую тележку с весьма трогательным изложением «Поругания Янтарь-Абада», которое мы представим вам, если захотите. Мы с Хинд его обожали, особенно ту часть, где алый корабль входит в гавань – изображали её колыхая синюю марлю – и трёхгрудая капитанша превращает дворец в груду янтарных монет, которыми наполняет трюмы. Они купили эту сломанную тележку, Тальо выкрасил её в синий цвет, под тон моих глаз, а Иммаколата укрепила серебряные звёзды на небосклоне. Наконец мы отыскали торговца янтарём в высокой чёрной шляпе с длинным золотым пером сбоку, и Хинд принялась нетерпеливо расспрашивать о доме, своей сестре, плюющейся лягушками, и об отце с его глупыми уроками. Я сказала, что ей не стоит ни о чём беспокоиться, но она робко улыбнулась и продолжила выпытывать у бородача слухи.

Я просила её не ворошить прошлое, но Хинд не могла иначе. Разве я возвращаюсь в пустыню, если какой-нибудь анчар пересыхает и падает у воды? Нет, ни за что! Но она не могла забыть тех, кто и близко не любил её так, как я. А я лежала у её ног, как следовало бы лежать им. И вот Хинд узнала от мужчины в нелепой шляпе, что её отец умер, и Колокол Янтарь-Абада в знак траура не умолкает ни днём ни ночью.

Хинд крутила в руках свои чёрные бусы. Она взглянула на меня, потрясённая, и зарылась лицом в мою гриву. Я прижала кривую челюсть к её лицу, почувствовав горячие, как анчарное молоко, слёзы.

– Всё хорошо, моя девочка, – шептала я ей в волосы. – Теперь их нет, и ты свободна. Я буду петь тебе у любого окна, на которое ты укажешь мизинцем, и мы будем счастливы. Есть много способов быть счастливыми, мы найдём свой.

Хинд с печалью посмотрела на меня, алые пряди моих волос прилипли к её лицу.

– Нет, Гроттески. Я должна отправиться домой – не могу быть вечно злой сестрой. Я должна исполнить свой долг перед отцом и перед сестрой.

Я опустилась рядом с небольшим холмиком жемчужин, выросшим у её ног – мои лапы казались тёмными на их фоне, – и заговорила голосом, нежным как барабанная дробь, выбиваемая кончиками пальцев:

– Я никогда туда не вернусь. Как вспомню о том месте, у меня челюсть ломит… Мои лапы никогда не коснутся янтаря!

Хинд беззвучно плакала, и я не могла смотреть на неё.

– Ты меня бросаешь? – прорычала я.

Она обхватила меня руками, её бусы были жёсткими у моей щеки.

– Найди меня в Аджанабе, – прошептала она, и жемчужины струились по моим плечам, будто слёзы. – Я отправлюсь туда, когда всё, что должно быть похоронено, уйдёт в землю. Я отправлюсь туда, и ты найдёшь меня, и споёшь у моего окна, и я выйду к тебе.

Когда первые серебряные лучи рассвета полились на долину, её уже не было, как и Встречи. Несколько шестов от палаток осталось, несколько жемчужин лежало в грязи. Тальо мог бы утешить меня. Я бродила по руинам временного лагеря, чтобы отыскать его копыта чернее ваксы и улыбчивое дорогое лицо. Пусть и не настолько дорогое, как злая сестра и её громкий смех.

Иммаколата и её газелли нашлись в дальней части долины, у ледяного синего потока, который, бурля и пенясь, тёк сквозь высокие заросли тростника.

– Мне пора уйти, – тихо проговорила одалиска.

За всё время, что мои лапы ступали рядом с её ногами, не думаю, что когда-нибудь слышала, как она повышала голос. Иммаколата была спокойной, словно чай в чашке.

– Серпентина знает, что ты переживаешь за неё. Нет необходимости делать что-то ещё, – сказал евнух, опустив голову.

– Я отплачу ей за подарок, сделанный нам. От троих дураков и одного трагика я слышала историю её смерти – как она убила короля и как брат вынес её тело из дворца. Куда он отправился? Что с ней будет в том холодном и тёмном месте, куда уходят все Звёзды? Я не позволю ей зачахнуть… Она же мне не позволила! – Тут голос Иммаколаты наконец надломился, и она ударила кулаками в грудь своего эрзац-любовника. – Что ты отдал Звезде? – спросила она со слезами на глазах. – Я отдам ей всего лишь один листочек. Что ты отдал? – Она начала вытаскивать алые ленты из кос, вместе с ними выдирая длинные пряди волос. Её слёзы были ужасны, как вода, вскипевшая до белой пены на дне старого котелка. – Я не такая, как ты! На религию мне плевать. Она спасла меня, когда ты всего лишь следил за мной и сторожил дверь. Сказала, что мы – сёстры. Как я могу допустить, чтобы она ушла во тьму одна? Я не вынесу страданий сестры!

– Уверен, у неё достаточно рьяных последователей и скорбящих родственников.

– Серпентина видела лист во мне и знала, что этот день придёт. Выпей мой чай – и поймёшь, что я вижу во сне. Надень мои башмаки – и узнаешь, что мне снится. Я вижу сестру – ей одиноко, и она плачет!

Тальо обнял Иммаколату, стал гладить её всклокоченные волосы. Я не слышала, что он шептал ей на ухо, но видела, как снова ярко блеснула кровь и как он вытер её слёзы. Чайная девушка отпрянула, и на её лице появилась прежняя знакомая улыбка.

– У меня есть для тебя последний подарок. Крови в нём столько же, сколько всего остального.

– Мне ничего не нужно. Только чтобы ты осталась.

Она попыталась рассмеяться, но звук получился некрасивый – будто лопнула струна на виолончели.

– Прошу тебя, любовь моя, перестань. Я нужна ей. – Одалиска отбросила волосы на спину. – Я сделана из чая, не забыл? Растворюсь в бескрайних водах, и всё. Благодаря этому я могу сделать то, чему подивился бы любой участник Встречи. Подойди ближе, мой дорогой газелли, и прыгни в моё ухо.

– Что? – Тальо вздрогнул. – Не говори глупостей!

Она рассмеялась.

– Я всего лишь чай… Разве ты не можешь прыгнуть через куст чая? Прыгни через меня и выйди с другой стороны. – Иммаколата подошла к Тальо, взяла его лицо в ладони и поцеловала веки. – Милый мой пастух, моя овечка, так ты сможешь войти в меня, и всё будет как если бы ни один из нас ничего в жизни не терял.

Они прижались друг к другу лбами. Я слышала его рыдания, будто доски разлетались в щепки под ударами бронзового топора. Но он отпрянул и, к моему удивлению, поныне не ослабевшему, разбежался и прыгнул в ухо Иммаколаты.

– Он вышел из неё, с ног до головы одетый в зелёное, как было до гарема и как всегда одеваются газелли. Его пряжки ярко блестели и шапка была мягкой, словно нос мула. Но теперь, смотря на зелёное, он видит не приятную долину и беззащитный костёр, а её листья. «Траурные одежды» – так он называет зелень молодых чайных побегов. Тальо не снимает одежду её тела и тем самым, я думаю, всё время пребывает внутри неё.

Они вошли в реку вместе, рука об руку; по пояс погрузились в бурлящую ледяную воду. Иммаколата повернулась к своему евнуху и улыбнулась, слёзы текли по её щекам, как сливки на богатый стол. Она протянула руку и грациозным движением вытащила у него из-за уха мерцающий серебристый лист.

«Разыщи Остров Мёртвых и доставь туда моё семя. Знаю, ты сделаешь это ради меня; я знаю это так же хорошо, как линии на своей ладони или волосы на голове. Отправляйся в мир и уведи меня из него. Вот моё сердце… носи его с собой. Во тьме я буду видеть тебя в своих снах – ты почувствуешь это во вкусе моего чая и в том, как мои башмаки будут касаться твоей кожи».

Иммаколата растворилась в воде – медленно, точно сахар. Её тело рассыпалось, превратившись в ворох коричневых листьев, осевших на поверхности ручья. Течение словно замерло на миг, и она стала большим кругом из листьев, расплывшихся в разные стороны, посреди которого стоял одетый в зелёное Тальо. Затем вода всё унесла прочь…

Мы с Темницей глядели на мантикору, разинув рты, как два дурачка. Сидели в завитках её хвоста, а большое красное чудовище закрыло блистающие глаза и начало тихонько петь низким голосом, будто деревянная флейта и бриллиантовая труба запели дуэтом. Она не солгала о своих песнях… Мы заливались слезами от прикосновений её голоса, от потерянных и пронизанных печалью нот, напоминавших невидимые руки. Этот голос поведал о том, какой красивой была Иммаколата, когда плыла вниз по течению, и как Гроттески страдала, слыша протяжный плач и крики Тальо на пустынном берегу.

Наконец она сомкнула свои кривые челюсти, и мы постепенно пришли в себя.

– Нас обоих бросили наши возлюбленные чудовища. Казалось правильным исполнить их желания вместе, поэтому сначала мы отправились на Остров Мёртвых.

– Вы нашли его? – спросил я, затаив дыхание.

– Нет, – коротко ответила она. – И теперь моя очередь. Мы отправляемся в Аджанаб, где я буду петь для моей девочки под каждым окном, пока она не покажется в одном из них, рассыпая чёрные бусы, и не позовёт меня наверх.

Громадное чудище посмотрело на нас с вызовом, сжав челюсти, насколько это представлялось возможным. Мы быстро свернулись калачиком у бока мантикоры; той ночью больше не было никаких историй. Через некоторое время все уснули, она тоже, и её алая шерсть колыхалась от нашего храпа.

Я проснулся от ужасного холода, что приходит между полуночью и рассветом, когда небо словно замерзает и забирается под одежду, не пропуская ни одного шва. Хоть в тележке были плотные занавески, я всё равно задрожал и повернулся к Темнице, чтобы ощутить её тепло… Но её не было: в завитках хвоста Гроттески, где она лежала, оказалось пусто. У меня свело желудок – за все эти годы я ни разу не просыпался ночью в пустой постели, Темница всегда находилась рядом, тяжелая и тёплая. «Не покидай меня, не покидай меня», – твердили мы друг другу рефрен нашей жизни.

Я осторожно выпутал из завитков хвоста мантикоры свои ноги, аккуратно приподнял лежавшее на пороге жало, цветом и видом напоминавшее зелёный панцирь жука, и тихонько выбрался наружу, в холод, который словно хлестал меня по лицу берёзовыми прутьями.

Тальо спал возле длинных синих оглобель; его зелёный наряд отсырел в тумане, а копыта чернее ваксы покрылись льдом. Темница крепко спала, свернувшись возле него как кошка, и её лицо отражало сны. Не кошмары! Я очень хорошо знаю, как выглядит её страх. Я хотел лечь рядом и уснуть так, как привык, – уткнувшись головой ей в плечо, и дышать в унисон, чтобы она была между мною и тьмой. Но, наверное, она уже не принадлежала мне одному и выскользнула из тележки не ради прихоти. Мне не стоило её тревожить.

Однако я всё равно заполз под оглобли и устроился рядом с Темницей, её знакомым телом и запахом. Тальо заворочался, вытянул длинную, изящную руку и положил её поверх нас.

– Не нашёл, – со вздохом проговорил он. – Ты ведь это хотел узнать? Как я мог перестать искать и забыть о ней? Я так старался, но на Остров Мёртвых ведут тайные и тёмные пути, их мне не удалось найти. Я ведь пастух, знаю лишь возделанные поля и посёлки, где люди живут долго, рядом с могилами многих поколений предков. Я не нашел, а Гроттески заслуживает шанса. Однажды я снова отправлюсь на поиски. Возможно, в Аджанабе найдётся картограф, который знает путь, или поэт, который что-нибудь слышал.

Осторожно, чтобы не разбудить Темницу, он вытащил из камзола коробочку – маленькую шкатулку чайного дерева, с милым зелёным ботинком, вырезанным на крышке, и инкрустацией из берилла. Он её открыл – внутри лежал серебристый листок, излучавший в темноте бледное сияние.

– Но я ношу её с собой денно и нощно, – сказал Тальо и закрыл крышку.

Так началось наше общее путешествие, целью коего был Аджанаб, оказавшийся так далеко, что в те края не залетал даже призрачный город. Я и не думал, что мир настолько велик. Мы шли, ехали, выступали, чтобы заработать на хлеб в отсутствие той, что каждый день выплёвывала жемчужины. Тальо время от времени ловил жирных зайцев. Темница ходила с ним на охоту и одичала: мало разговаривала, сделалась тощей и высокой, её движения стали резкими и грубыми.

Во время наших маленьких представлений она танцевала.

В тележке имелась красная занавеска, и, когда собиралось больше нескольких сельчан с монетами в натруженных от выдёргивания репы руках, мы вывешивали её и пропускали снизу хвост Гроттески с надетым на кончик зелёным носком, чтобы спрятать жало. Она вздрагивала всякий раз, когда мы набрасывали на неё ткань, но не возражала – это был наш лучший номер. Были и другие: Гроттески часто пела, и, делая это, она обращала лицо к небу и плакала. В итоге наши корзины всегда наполнялись едой и деньгами, потому что песня мантикоры будто хватала зрителей за руки, вынуждая опустошать карманы. Тальо танцевал. Однако те, кто знал, как обычно заканчиваются танцы газелли, пугались его. Поэтому чаще он привязывал ленту к своей мантикоре и поражал зрителей хорошей дрессировкой зверя. Как правило, потом Гроттески от омерзения пожирала ленту, и нам их вечно не хватало.

Однако лучшим из всего, что мы умели делать, был танец Темницы…

С носком на положенном месте хвост Гроттески выглядел вполне убедительно в роли змеи, и они с Темницей исполняли странный и сложный танец, а Тальо играл на дудке или скрипочке из миндального дерева. Годы шли, наша цель приближалась. Я тоже научился играть на дудочке, и мы с газелли вместе аккомпанировали танцу чудовищ. Движения Темницы были чем-то чужеродным и волнующим: хотя она выходила в длинном платье, некоторые сельчане называли танец непристойным. Просто моя подруга танцевала самозабвенно, с каждым разом всё быстрее, и ни разу не повторилась. Она танцевала так, словно лишь танец помогал ей избавиться и от башни из дёрна, и от золотого мяча, и от города призраков, и от влюблённого в неё ежа.

Хвост Гроттески извивался, покачивался из стороны в сторону, лениво закручивался, а Темница рассказывала в танце историю, которую мы узнали на Встрече и которую знали в любой захолустной деревушке, в стенах любого города, – о женщине, бывшей змеёй и Звездой; о том, как муж её предал, и как она ему отомстила. Когда звучали последние ноты, Темница пряталась за занавеской, оставался видимым только большой зелёный хвост.

Моя подруга стала одержима этой историей и своим танцем. Она почти ни с кем не разговаривала, хотя ночью по-прежнему не могла спать одна и устраивалась рядом с Тальо, или со мной, или у мохнатого бока красной львицы. Однажды, когда она пристёгивала к икрам ножи, собираясь поохотиться на оленей, я попытался её поцеловать… лишь раз, чтобы понять, смогу ли я. Темница отстранилась и посмотрела на меня чёрными глазами, окружёнными тёмными кругами.

– Зачем? – спросила она. Её голос был певучим и низким – он наконец-то стал голосом взрослой женщины. – Зачем ты это сделал?

– Не знаю, – сказал я, и это была правда.

Той ночью она принесла с охоты лань, белые пятна на шкуре которой в лунном свете выглядели зловеще. На рассвете Темница исчезла. Шкатулочка Тальо была пуста.

– Я последовал за ней. Я всегда следую за ней! Она там, на Острове. Я это знаю и спасу её. Мы всегда спасаем друг друга: моё предназначение – спасать её, её – спасать меня.

Идиллия хмуро посмотрел на небо, чёрное и бурлящее от приближения бури.

– Как ты потратил последние три монеты?

– А тебе какое дело? Может, хватит того, что ты получил одну?

– Считай это любопытством коллекционера, – ответил старик с коротким смешком.

Семёрка прикрыл глаза огрубевшей рукой с разбитыми костяшками. Он сглотнул слёзы, но камень в груди не исчез. Голос юноши дрожал, в нём чувствовался надрыв и надлом; звуки терялись над громадным стеклянным озером и в грохоте неба.

– Я потратил их, чтобы попасть сюда и найти её! Чтобы фермеры и астрологи, ленивые принцы и доярки рассказали мне, куда она отправилась. Чтобы картографы и поэты, речные лоцманы и некроманты объяснили мне, как последовать за ней. Я потратил их, чтобы вернуть её… Зачем ещё они нужны? Что ещё на них можно купить? Я потратил их, чтобы заплатить за неё и пересечь это озеро. Больше ничего нет, у меня остался лишь пустой рукав.

Туман приглушил рыдания Семёрки. Старый паромщик мог бы его утешить – он и впрямь наклонился, чтобы это сделать, но подул слабый свистящий ветер, похожий на последний вздох человека, замёрзшего насмерть посреди заснеженной пустоши. Ветхий коричневый плащ Идиллии взметнулся на этом ветру, и Семёрка увидел то, что под ним пряталось. Он хотел закричать, завопить, но издал лишь стон и уронил челюсть.

Кожа Идиллии заканчивалась у основания шеи, а остальное тело состояло сплошь из костей – больших, длинных жёлтых костей. Его скелет был не человеческим, на спине прятались огромные костяные крылья, которые выглядели как стариковский горб. Руки паромщика были из плоти, как и ноги, покрытые морщинистой, сухой и провисающей кожей, а под рясой он был настолько обнажён, насколько это возможно для человекоподобного существа. Сквозь дыры между костями Семёрка видел покрытую зыбью серебристую поверхность озера.

Там же, в пустоте между костей, бегали две чёрные ящерицы: они гонялись друг за дружкой в грудной клетке, словно белки вокруг дуба, трещали и шипели на бегу, лизали ключицы и тазовые кости. Глаза у них были белые, как у слепцов. То одна, то другая ящерица на миг замирала, будто обнаружив орешек, и вгрызалась в какой-нибудь позвонок паромщика.

Идиллия выглядел огорчённым. Он закутался в свою робу, спрятав бегавших наперегонки ящериц.

– Всё не так плохо, честное слово! Я к ним привык. Но, кажется, они нуждаются в объяснении не меньше, чем костяная монета.

Некоторые говорят, что Луна мертва, будто она породила лишь мертвецов. Они ошибаются! Тот, кто поверит священным книгам таких существ, должен верить всему.

Луна плодородна и была такой всегда. Она не может поглядеть на себя в океанское зеркало, но из её пупка произрастает пион с хрустальными лепестками. Когда она говорит, из её рта падают устрицы и головастики с беспокойными хвостами. Во тьме мира, до того как кто-то открыл глаза и назвал его тёмным, она была целой и совершенной, не меняла свою форму на протяжении месяца. Но во тьме, как и где-нибудь ещё, были переменчивые ветра и течения.

Они нежно обдували рёбра и плечи Луны, вынуждая её медленно вращаться в небе, раскинув руки, как ребёнок на поверхности прозрачного сине-зелёного земного моря, позволяя маленьким волнам целовать и толкать своё тело.

Когда Звёзды покинули небеса – об этом, по крайней мере, молва не врёт, – после них в темноте остались дыры, из которых начали дуть ветра, как из пробитых воздушных шаров. Свистящие ветра со всех сторон набросились на бедняжку Луну, и она стала вращаться в небе всё быстрее и быстрее, точно дервиш. Скоро ветра сделались такими жестокими, что начали сдирать с неё куски плоти – бледной, полупрозрачной и мерцающей. Эти куски ветром сносило к земле, и они медленно падали на неё, точно перья или хрупкие лепестки.

Наконец с Луны больше нечего было сдирать. Её маленькое чёрное ядро упокоилось в пустоте, лишенной света; оно было не больше и не ярче кусочка сажи. Но, как и все существа, которым даётся возможность передохнуть, Луна опять начала расти, потому что она не может сдержать своё плодородие. Она поворачивалась так и этак, пионы цвели в её пупке, пышные хризантемы распускались на ладонях. Устрицы и головастики падали из её рта. Сосновые ветви змеились вокруг её талии. В её волосах молодые деревца переплетались и танцевали в слепом экстазе. Вскоре Луна опять сделалась полна и огромна, как прежде. Но небо, в котором теперь жило мало Звёзд, уподобилось реке, текущей меж нескольких острых скал; его течения были яростнее, чем ранее, и, как только Луна опять стала круглой и яркой, они опять принялись сдирать с неё плоть.

С той поры Луна тает и убывает, из средоточия света превращаясь в пятно сажи. Бедная, одинокая, маленькая Луна, которой лишь изредка удаётся передохнуть. Мы так её жалеем – мы, перья, мы, лепестки, мы, её дети, частицы её плоти. Сянь – кожура Луны, сброшенная точно кожура сливы. Мы то, что сдувают с неё чёрные ветра, мы серебристы и туманны, как тень наперстянки на рассвете, чисты и тверды, как покрытое морозными узорами стекло.

Однажды мы объявили священную войну гнилым еретикам, которые верят в фальшивую Луну и не скорбят о своих мёртвых, как мы. Сокрушение греха – тяжкий груз для одного. Мы давным-давно сдались… Если им хочется развлекаться мрачными сказками, мы не станем портить игру. Ибо знаем правду, и она помогает нам быть стойкими, невзирая на их извращения.

Не сомневаюсь, ты счёл меня мужчиной – такой образ соответствует моему труду. Но мы не мужчины и не женщины. Лепестки Луны не знают пола, детей, брака. Каждый месяц наши собратья падают, отделившись от её тела, и, если выживают, как черепашки, что стремятся к морю по песку, тогда наши ряды пополняются. Мы не приспособлены иметь детей; мы – маленькие луны, а луны не спариваются и не создают новые. Ещё мы не едим пять злаков, как люди, питаемся ветром и пьём туман. Стареем медленно, будто камни, и нам нелегко умереть, но иной раз это случается – ведь камень, пронизанный кварцевыми жилами, можно разбить.

Потому я достаточно стар, чтобы заявить тебе: я поднял Розовый купол Шадукиама над алмазными башенками города задолго до того, как он зачах и превратился в Кость-и-суть. В те дни я был архитектором, и отцы города обратились ко мне с просьбой укрыть их стены цветами, которые бы не бледнели, не вяли и не опадали. Кому-то пришло в голову, что одушевлённый осколок Луны кое-что смыслит в постоянстве. В качестве платы мне пообещали винную бочку, наполненную опалами и серебром, – они и тогда были склонны к порочным излишествам, ничего не изменилось…

Тогда Шадукиам представлял собой шипастую рощу строительных лесов. Жители вырезали куски дёрна, чтобы посадить дома, как деревья, во влажную чёрную почву, – город металла и торговцев был одержим вещами, которые росли! Алмазные башенки возвели недавно, их грани ещё резали и шлифовали рабочие, не боявшиеся высоты. Дороги вытаптывали, а не мостили кусками золота и серебра. Навесы Асаада были из шерсти. Как же мы с тобой подходим друг другу! Я помню город до того, как он стал Кость-и-сутью, ты – после. Эта история случилась до начала всех историй, мальчик, и я был её частью.

Я велел кое-кому из моих сестробратьев угнездиться на блистающих алмазных башенках или на платформах под ними и ждать меня, а сам полетел искать розу, что цветёт вечно.

Девочка проследила за тем, как мальчик исчез во Дворце, будто жужжащая пчела в пасти аллигатора. Она шла за ним, пока могла, желая продлить – хотя бы на миг! – время без одиночества, холода и молчания. Когда мальчик скрылся в тёмном здании со множеством башен, куда ей вход был заказан, девочка вышла на площадь, предназначенную для Динарзад и её супруга; шаги её маленьких ножек были легки. Леса возвели до половины, каштаны нагнули вперёд и в стороны, их обнажённые ветви-руки сплели друг с другом и украсили золотом, чтобы получился навес, достаточный, чтобы защитить прикрытую фатой голову Динарзад от взгляда небес. Девочка сомневалась, что небеса смогут что-то разглядеть сквозь столько ветвей и слоёв шелка. Солнце ещё не взошло, но или она и мальчик стали более опытными участниками этой маленькой игры, или Динарзад отчасти утратила бдительность. Девочка была уверена, что её друг в безопасности в своей тёплой постели, под одеялами из шерсти и лисьего меха. Возможно, туман намочил ему волосы надо лбом, а возможно, и нет.

По Саду бродили павлины; их зелёно-фиолетовые хвосты волочились по клумбам, а синие головы выглядывали из зарослей фруктовых кустов, усеянных поздними плодами. Девочка и павлины всегда сторонились друг друга: птицы не умели петь, она – напускать внушительность. Павлины не совсем дикие, а она была не совсем ручной. Однако особенный день стоил того, чтобы заключить мир, поэтому девочка, напрягая связки, издала писклявый крик павы. Кобальтовая птица выбралась из колючих зарослей и, клюнув её пальцы разок-другой, сунула голову ей в руки. Девочка тосковала по озеру, но ещё больше – по птицам, неприрученным гусям, опускавшимся в Сад за цветами и блестящими насекомыми и улетавшим с приходом зимы. Длинные изумрудные перья легко касались её щеки, когда павлин поворачивал голову туда-сюда, и она рассмеялась – смех был низким и резким, словно вечерний крик совы.

– Кто-нибудь смеет не делать то, что ты велишь? – раздался голос позади.

Из каштановой часовни вышел мальчик. Павлин испугался, зашипел на него и удалился, пыхтя и подняв хвост в знак сильного раздражения.

– Многие: садовники, сёстры, султаны.

– Что ж, тебе осталось лишь выучить их призывные крики. Уверен, в конце концов ты справишься и с этим.

Девочка криво усмехнулась:

– Ты должен быть в постели. У нас опять будут неприятности из-за тебя.

– Сегодня организовали банкет для новой семьи моей сестры: матери её жениха, отца и тридцати семи братьев и сестёр. Только представь себе! Я даже не пытался сосчитать кузенов и кузин. – Мальчик издал короткий резкий смешок, словно дёрнул тетиву лука. – Они забили жирафа! Я ни одного ещё не видел, но через задние ворота внесли пятнистого зверя, чтобы на пиру всем хватило шеи. Думаешь, шея вкусная? Я постараюсь принести тебе кусочек, если хочешь. Честное слово, никто не заметит, если я опять сбегу… Они уже привыкли, а она вряд ли посмеет устроить истерику перед новой роднёй. Все будут танцевать и пировать, пока не устанут ноги или языки – одно из двух.

Девочка снова начала ходить из стороны в сторону, вытирая о юбку руки, хранившие тепло павлина.

– Ты не хочешь рассказать мне историю днём? – робко спросил мальчик. – Странно даже спрашивать об этом и говорить на рассвете, а не на закате, верно?

– Кто-нибудь смеет не делать то, что ты велишь? – лукаво спросила девочка.

Он покраснел и пробормотал, не глядя ей в глаза:

– Ты знаешь мой призывный клич. Я твоего не знаю.

Сквозь облака, как сквозь марлю, просочился зыбкий солнечный свет, не особо отличавшийся от лунного, окунул деревья во влажное свечение и отразился от длинного прямого носа девочки. Её руки сделались холодными – по утрам тропинки в Саду были сырыми и знобкими. Она потянула мальчика в сторону от новорождённых теней, отбрасываемых каштановой часовней, в колючие заросли ежевики, с которых опали цветы. Это место напоминало место их первой встречи, с той разницей, что здесь ветви были голыми и коричневыми и с шипов над головами капала роса. Мальчик привычно уселся и потянулся к её рукам, чтобы согреть их, как сделал бы с кем-то из своих младших братьев или сестёр. Она позволила ему растирать себе пальцы, пока они не сделались красными, горячими и не началось покалывание, а потом продолжила свой рассказ:

– «Мне казалось очевидным, что нельзя вырастить розу, которая не будет знать в глубине ствола и корней, что такое увядание и смерть, – сказал паромщик. – Но я решил, что можно заставить её вечно цвести…»

Есть горы, которых не увидят бедные существа, прикованные к земле. Облака свешиваются с них точно молитвенные знамёна, укрывают их и прячут. Мы бы тоже ничего не видели, если бы небеса не являлись для нас дорогой, и мы не замечали, что дорога частенько идёт мимо того, что легко назвать вершиной, пиком, горой. В эти тайные края я и полетел, раскинув на лунном ветру крылья так широко, как только мог. Их кончики замёрзли, а тени на снегу были беспокойными и бледными. С моей груди свешивался длинный кожаный ремень с привязанным к нему мешком, полным того, что на крыше мира считалось деньгами. Я был так близко к небу, что чувствовал его пот. И если бы Луна, наша бедная мать, осаждаемая ветрами, не отдыхала в своём угольно-чёрном ядре, я бы смог – смог бы? – коснуться её, пока она вращалась.

В конце концов я добрался до вершины, за которой заканчивалась дорога. Это не значит, что не существует утёсов повыше, но то была вершина для Сянь, как скалы, оставшиеся далеко внизу, были вершинами для людей. Возможно, другие существа смеются над моими вершинами, называют их долинами и отдыхают там перед подъёмом. Я не знаю: мне не суждено это узнать. Я взлетел так высоко, как смог, и мои крылья горели от усталости. Я шел по сугробам, окруженным острыми камнями и уступами, похожими на шипы короны. Горные пики могут принимать самые разные формы. Передо мной раскинулся круг земли, обрамлённый гранитными зубцами и прорезанный множеством замёрзших рек и прудов, в которых плескалась вода, когда это плоскогорье было ниже, – в те древние времена, когда седая древность ещё не успела поседеть.

По берегам старых застывших рек стояли маленькие домики из стекла или льда или того и другого сразу. Я предположил, что когда-то они были сделаны из стекла, но разбились на суровых ветрах и вновь замёрзли так быстро, что этого никто не заметил. Возможно, это случалось так часто, что теперь от них остались лишь осколки, которые удерживал от распада изумлённый лёд, чья хватка крепка. К домам я и направился, переставляя ноги в снегоступах из лозы и собственных перьев. Достигнув центра города, я уселся на снег и стал ждать; мои крылья подёргивались, рисуя на белых сугробах быстрые, весёлые узоры. Я был готов ждать долго, но не прошло и недели, как разбитая дверь одного из домов приоткрылась, и из него, волоча ноги, вышло маленькое зелёное существо.

Я пришел в Королевство капп [17]; одно из этих скрытных и упрямых созданий стояло передо мной, смущённо переминаясь с ноги на ногу. Оно напоминало черепаху, стоящую на задних лапах, и, даже выпрямившись в полный рост, было лишь самую малость выше моих колен. Его панцирь был зелёным, как девичьи глаза, сухие гибкие лапы словно поросли мхом. Кисти и ступни, имевшие несущественные различия, были большими и перепончатыми, как у утки, но запястья и щиколотки оказались толстыми, мускулистыми. Во рту, напоминавшем клюв, виднелось несколько желтых зубов. Коричневые волосы были выстрижены наподобие монашеской тонзуры. Они падали прямыми обледенелыми прядями на лоб, а на макушке виднелась лысина без кожи – в черепе была глубокая яма, заполненная неподвижной синей водой, которая из-за снега и ветра полностью замёрзла и теперь поблёскивала серебром, пребывая в безопасности в костях своей обладательницы.

– Я Ёй-рождённая-вечером, – сказала она скрипучим голосом, похожим на звук прикосновения ступни ко дну озера.

– А я Идиллия, рождённый, по всей видимости, ночью. Я пришел, чтобы просить у тебя сокровище, и кое-что принёс на обмен.

Я раскрыл свой тяжёлый старый мешок и вытащил горсть зелёных плодов, длинных и блестящих. Ёй обнюхала их, и её чёрные глаза широко распахнулись.

– Огурцы, – прошептала она.

– Ты очень мудра, Ёй-рождённая-вечером. Я отобрал для тебя огурцы по всему миру – для салатов и засолки; жёлтые, зелёные и белые, как ночная сорочка призрака, – для сандвичей, и ещё жесткие, грубые сорта, которые можно кипятить и готовить рагу. Корнишоны размером с твой большой палец и редкие гибриды, мелкие, как бобы. Есть даже южная разновидность, у которой цветки красные, будто сердце, а мякоть розово-оранжевая.

У каппы увлажнился рот, хотя слюна тотчас замёрзла в уголках губ.

– И на что ты хочешь их обменять? – спросила она.

– На розу, которая будет жить вечно, чьи цветы никогда не потускнеют, не завянут и не опадут.

– Где же ты, Идиллия-предположительно-рождённый-ночью, увидел тут розы?

– Разве каппы не великие садовники? Разве вы не заслужили свою репутацию? Несомненно, в ваших разбитых домах есть много чудес, или вы лучшие в мире обманщики.

Черепашка вздохнула.

– Не исключено, что мы ещё обладаем тем, что тебе нужно, – розой-рождённой-в-ящерице. Но в это время, когда всё застыло от мороза, мы редко расстаёмся с привоями [18], которые стоили нам больших усилий. Даже огурцы – драгоценные, вкусные огурцы – растут здесь с трудом. Но мы сами сделали свой выбор.

Я не была ничьей любимой дочерью. Знаю, что в сказках, которые рассказывают у подножия горы, и в историях, что звучат у очагов, как биение горящих сердец, всегда случается так, что сына короля или лучшего ученика торговца похитители уносят в какое-нибудь чёрное королевство, или он сам отправляется в путь, чтобы разыскать жену либо большой слиток золота. Но я была никем и родилась вечером. Вода была фиолетовой, как небо, и я вылупилась в гнезде из незрелых ягод и ежевичных лоз; побежала к воде вместе с братьями и сёстрами, молясь, чтобы пустельга, скопа или аллигатор не лишили нас едва начавшейся жизни. Многие так и не почувствовали воду на перепонках…

Мы, каппы, барахтаемся в своих прудах и реках. Нас тянет к воде, туда, где глубже и есть ил. Вода в наших черепах зовёт воду из мира. Мы любим наши пруды, то, как в их совершенных зеркалах отражаются звёзды-рождённые-в-воде и облака-рождённые-в-камышах. А если ужасное, капризное, злое существо, рождённое в доме, наступает на эту совершенную воду, расплескивает её и копошится в грязи, нас точно не стоит винить за то, что мы больно кусаемся.

Пруд моего рождения был маленьким, зеленовато-коричневым. По его берегам рос тростник, редкий будто волосы вокруг лысой макушки, и три степенные лилии держались близко друг к другу, кутаясь в жёлтые лепестки, как в шерстяные шали. Не большое озеро или бурливая река, что пробивает себе путь сквозь вековую толщу скал, а просто круг воды во тьме леса, не глубокий и не широкий. Но он был моим, и ни одна пустельга не схватила меня, прежде чем я окунулась в его вечернюю слякоть с благодарностью, и я любила его. Я возилась на мелководье, выдирая сорняки. Если приближался фермер, чтобы набрать в ведро воды, я оскаливала зубы и сощуривала чёрные глаза так, что они превращались в щели. Если приходила дочь мельника, чтобы окунуться, я дёргала её за волосы тонкими пальцами и кусала за то место, где спина соединяется с бёдрами, и вскоре она с воплями убегала домой.

Так мы и жили, рождённые-вечером и рождённые-утром, каждая в своём водоёме. Их соединяли друг с другом дожди, что шли над прудами, ручьями и реками. И мы сохраняли воду в наших черепах неподвижной, спокойной, ибо мы не любим её терять. Потому что иначе, расплескавшись, мы замираем, спим и слепнем, пока уровень воды не поднимется. Разные чудовищные создания с сухими головами быстро поняли, в чём дело, и придумали себе развлечение – кланяться нам. Мы ведь неизменно вежливы, хорошие манеры – наша провинциальная забава и родной язык! Мы кусаемся, если кто-то заваливается к нам домой без спроса, но разве можем не ответить на поклон? Мы вынуждены кланяться, и, видимо, тогда они очень веселятся, глядя, как мы спотыкаемся и падаем, словно пьяные черепахи.

Я обучила три свои лилии плодоносить. Мы очень хороши в том, что касается обучения мира правилам изгибания и поклонов, – другие узнают от нас такое, до чего сами никогда не додумались бы. Я показала лилиям персики в качестве образца и путём терпеливых наставлений получила от них сладкие ягодки, хотя они действовали с неохотой, как пожилые дамы, которым предложили попробовать что-то новое. Ягоды-лилий-рождённые-в-полдень на вкус были как бумага, затвердевший мёд и пыль. А благодаря успеху с лилиями мне разрешили последовать за капающими струями из пруда в пруд и присоединиться к прививальщикам и скрещивателям Большого Каппы, которые проводят свои дни размышляя о бесконечных наставлениях, которые нам ещё предстоит совершить, и записывая уже законченные в каталоги знаний. Сводчатые потолки Большого Каппы увиты листвой и лозами. Если, набрасывая теоретическое тыквенное дерево и его симбиотического служителя на полях трактата о непритязательной яблоне – сохраняя при этом прямую осанку и воду в голове, – черепаха проголодается, ей достаточно лишь протянуть руку и сорвать сладкий сочный огурец с оконной рамы, и её брюхо насытится.

Я вошла под те зелёные своды с корзиной лилиевых ягод, взволнованная как ребёнок в первый школьный день. Мне дали стол у окна, заросшего цветущими огуречными побегами, сквозь которые я видела долину снаружи, где цвели опытные образцы.

Я провела там три года и добилась скромных успехов, выведя синецветный лайм, улун-дыню и лимонную макаку, после чего меня отправили в поля вместе с Ядзо-рождённой-на-дне-зимы. Мы должны были вернуться через год и показать свой вариант обычной скромной розы. Ядзо была на год старше меня, но считалась трагической ошибкой. Её первое наставление – гранатовый муравей – выглядело многообещающим, но после своего прибытия она занималась только каталогами. Потому её наказали, выделив в напарники черепаху-новичка, а мне, запряжённой в одну упряжку с загадочным гением, не желавшим работать, осторожно намекнули, что надо трудиться усерднее. От совместных открытий – анчара-рождённого-у-воды и иксоры-рождённой-пламенеющей – нас отделяли десятилетия, а от розы-рождённой-в-ящерице – год или около того.

Ядзо была хорошенькой. Её лицо имело необычный желтовато-зелёный цвет, тонзура выглядела блестящей и чёрной, волосы – растрёпанными, а глаза казались уставшими. В перепонках между её пальцами виднелись дырочки – маленькие точно булавочные уколы. Но я их разглядела. Когда мы вышли из дверей Большого Каппы, вместе со своим мешком я взвалила на себя и её мешок, чтобы ей было полегче. Я уже говорила, что мы неизменно вежливы…

– Ёй-рождённая-вечером, – сказала она, после того как мы некоторое время шли через поля, следуя изгибам реки, протекавшей через центральный зал Большого Каппы и снова выходившей в мир, – как ты считаешь, после того как наша вода выливается, и мы заполняемся вновь, как чаша, которую опустошают утром и наполняют вечером, мы те же самые каппы и милые черепахи, что прежде?

– Не знаю, Ядзо-рождённая-на-дне-зимы, – сказала я, запинаясь. – Я об этом не думала.

– Я выливаю свою воду раз в месяц, с той поры, как вошла в огуречные сокровищницы, – проговорила она негромко и задумчиво, окинув взглядом тёплую воду и парящих над зарослями молочая подёнок.

– Что? – в ужасе воскликнула я. – Зачем ты сотворила подобное с собой? Это ужасно, недопустимо!

– Возможно, это моё наставление самой себе, – только и сказала она.

Дальше мы шли в упрямой тишине, которую не удавалось прогнать. Я снова посмотрела на дырочки в её перепонках, растрёпанные волосы, необычную кожу. И поняла, почему другие каппы не любили Ядзо: она была неопрятной, странной и, возможно, безумной. Но всё-таки я прислушивалась к тому, что она говорила.

А говорила она, что нам следует отправиться в Королевство стеклянных дождей, отдалённый степной край, чьи жители открыли новый способ выискивания ответов на вопросы. В поисках ответов мы направили свои панцири к травяным равнинам, и я каждую ночь благодарила Звёзды за то, что наше путешествие не продлится месяц и мне не придётся быть свидетельницей того, как Ядзо станет калечить себя.

В Королевстве стеклянных дождей и впрямь было много дикой травы. По плоской земле, где она росла, будто проносились волны высокого прилива. Трава была жёлтой и золотой, её стебли – серебристо-серыми, и волны оказались очень красивыми. Долину со всех сторон окружали красные скалы и приземистые холмы с плоскими вершинами, испещрённые вкраплениями бледно-жёлтого камня. Было холодно, небо выглядело высоким и хрупким, вдалеке ясно и резко поблёскивали высокие крыши столицы, черепица которых делала их, э-э, похожими на панцирь черепахи.

Нас приветствовали, если можно так сказать, у ворот местной академии, представлявших собой толстые сухие кедровые двери, украшенные сложным резным орнаментом из переплетавшихся ящериц. Я говорю «если можно так сказать», потому что поначалу мы не были уверены, что кто-то стоит в тени за дверью, пахнувшей сеном, яйцами и старым кедром, отполированной сотнями рук.

– Я слушаю, – сказал голос тихий и нежный, как лапка дрожащего кота на кухонном окне. – Кто хочет войти в дом разведения?

Но там, откуда доносился голос, никого не было. Лишь начинался длинный коридор, заполненный шёпотами и постукиванием когтей о стекло.

– Я Ёй-рождённая-вечером, а это Ядзо-рождённая-на-дне-зимы, мы из Большого Каппы и пришли сюда в поисках ответов, – сказала я, глядя туда, где мог бы находиться собеседник.

Голос зазвучал вновь – дальше, справа от меня:

– Прошу прощения. Я знаю, вы не можете меня видеть, и это сбивает с толку. Меня зовут Острая, я Стеклянная принцесса и хранительница этого дома. Если у вас есть вопросы, именно я выведу ящерицу, которая предоставит ответы.

Как нетрудно предположить, мы были совершенно сбиты с толку.

– Но где ты? Почему мы тебя слышим и ничего не видим?

Раздался негромкий смех, как будто прозвучала старая и не особенно смешная шутка. Я почувствовала на своей руке тяжесть другой руки, прохладной и твёрдой – стеклянной.

– Меня забрал стеклянный дождь.

В наших краях дождь называют стеклянным не от избытка поэтичности. Это не причудливая фигура речи. Когда приходит весна, молодая и зелёная, пахнущая травой, появляются облака – такие белые и чистые, что у них нет запаха. Облака наползают со всех сторон и натягивают свои луки, после чего на нас обрушивается Стеклянный дождь.

Его капли – осколки стекла, с небес будто падает разбитое зеркало. Осколки собираются на траве и срезают её под корень, точно ужасные жёсткие снежинки. Они кричат, когда падают. Вспарывают воздух и отражают свет облаков, мерцают и вспыхивают. После такого дождя под нашими ногами неделями раздаётся хруст и дребезжание. Когда приходят эти облака, матери торопятся спрятать детей под крышами, банкиры запираются в хранилищах, сапожники строят вокруг себя высокие баррикады из башмаков с железными мысками. Все сидят тихо и слушают, как дождь стучит и разбивается на части, ударяясь о черепичные крыши, и падает с карнизов, порождая радугу, какая бывает лишь во время бури.

Меня он застиг снаружи.

Моя мать – Стеклянная королева, и мне не хватит слов, чтобы описать её красоту. Даже будучи ребёнком, я иной раз теряла дар речи, благоговея перед ней, её серебряными волосами и серебряными глазами; ресницами, похожими на сахарную вату; губами – такими красными, что ей завидовали яблоки. В то время она была мастерицей разведения, как я сейчас, и её пальцы постоянно были забинтованы, потому что ящерицы – своенравные существа, склонные к буйству.

В наших краях ящериц немного. Мы их завезли в свою бытность кочевниками; так много поколений назад, что уже нет смысла вспоминать, какая земля была нашей первой родиной. Мы разводили их в тёплых норах, где они радостно ворковали и шипели над бесчисленными кладками яиц. Кто первым заметил символы на спинах ящериц? Как теперь узнать? Женщина, мужчина, ребёнок? Король, королева, нищий, мошенник? На золотой подставке в зале моей матери лежит книга со множеством картинок, нарисованных дорогими алыми чернилами, в которой говорится, что однажды повар в деревянных башмаках искал новый рецепт приготовления капусты. И однажды вечером он сотворил удивительное блюдо для королевского банкета: большие и малые башни из капусты, фаршированной изюмом и козлятиной, с капустными решётками, что перегораживали реки из капусты, тушенной в чёрном вине. Когда повара спросили, как удалось придумать такое чудо, он показал ручную ящерицу со знаками на спине – это был великолепный сложный рецепт, филигранно вырисованный на чешуе. С того дня ящериц начали отбирать и читать. Не у всех на спинах оказались рецепты, многие хранили истории, уравнения, формулы, пророческие высказывания и законы, о которых мы никогда не слышали. Целое поколение стало одержимо надписями на ящерицах.

А потом выяснилось, что ящериц можно скрещивать и получать новые и удивительные надписи. Если ящерицу, на которой записан способ создания красивой медной ложки, сводили с хранителем новой технологии по добыче олова, они откладывали яйца, из которых вылуплялись жирные детёныши с описанием, как выковать бронзовый меч, со схемой бурения на воду или эпической поэмой о безнадёжно влюблённых друг в друга статуях из бронзы и олова, стоящих по разные стороны площади. Так в Стеклянной стране родилось Исчисление ящериц.

Вот что написано в книге на золотой подставке в зале моей матери. Я не знаю, правда ли это, но история хорошая, и в детстве меня кормили капустой каждый день.

Как бы это ни началось, теперь таково главное занятие нашей знати – разведение и скрещивание ящериц, и так мы получили самые невероятные вещи. Я не удивлена, что вы явились к нам за ответами: разве были вопросы, на которые мы не смогли ответить? О, мы узнали, что обычные и драгоценные камни можно сделать съедобными, и вывели формулу правления на спине игуаны. Но, хоть мы скрестили ящериц с гимнами о дожде с теми, у кого на спине оранжевым по чёрному нарисована молекула стекла, а также тех, что с предсказаниями бурь, с носительницами планов стеклянного собора, полыхающего красным на зелёном, мы не узнали, как остановить Стеклянный дождь.

Когда я была маленькой, мама всегда держала меня у своего серебряного бока и бедра, на своих серебряных руках. Для неё «Стеклянная королева» – просто титул или способ говорить о её прекрасных чертах, привычном серебряном кринолине и запахе – стеклянистом и влажном запахе сосновых игл, с которых на лесную землю капает роса. Со мной всё проще – я и есть стекло.

Она лишь раз упустила меня из виду: когда моя любимая ящерица, огромный жирный самец с аккуратным коричневым рисунком карты пути к антиподам на сухой коже цвета пергамента, оборвал свой плетёный шёлковый поводок и поскакал по траве, задрав хвост. Я побежала за ним, и моя мать в блестящем платье и с зонтиком позвала меня. Моё имя раскатилось над зелёной лужайкой. Но я не могла упустить ящера – его хотели скрестить с гибкой чёрной самочкой, у которой на животе была навигационная карта. Мы возлагали на них большие надежды. Кроме того, по ночам ящер всегда спал в моей постели, иначе ему было одиноко и холодно. Вскоре я оказалась довольно далеко от матери, хотя по-прежнему слышала, как она зовёт меня высоким ровным голосом.

Буря в тот раз нагрянула быстро, и ни одна ящерица её не предсказала. Белые облака накатили как табун лошадей, и с ужасным треском, точно нож бросили в зеркало, начался Стеклянный дождь. Я почувствовала его… должна была почувствовать. Но, когда я об этом вспоминаю, совсем не помню боли, ран и того, как дождинки, касаясь меня, резали кожу. Но они врезались; тысячи осколков стекла обрушились на меня, пронзили плечи, руки, кожу на голове, щёки, ноги… Ах да, я вспомнила – ногам было больно… В стольких местах сразу, что я застыла как вкопанная, и стекло наполняло меня точно вода вазу.

Вообще, всё случилось очень быстро. В тот день выпало так много осколков, что, когда буря закончилась, я вернулась из степей обратно на дорогу, и, к моему удивлению, девочка из стекла вышла из девочки из плоти. Так много стекла и так быстро! В тот момент во мне было больше стекла, чем плоти, такой я и осталась.

Моя мать впала в неистовство. Она отбирала ящериц со всех королевств, партия за партией, без единого узора на спине. Кладка шла за кладкой, надежды отыскать лекарство разбивались вновь и вновь. Она посылала письма всем докторам, волшебникам и ведьмам, умоляя их вернуть дочери обычное тело. Мне неприятно об этом говорить, но нескольким породистым ящерицам со стеклянной мудростью на спинах даже скормили кусочки моей старой кожи, осторожно собранной на поле, где всё произошло. Но и это не помогло – я осталась стеклянной. Меня пытались вывалять в пыльце, покрыть стекло маслом и краской, грязью и травой. Но я сделана из дождя, с меня всё соскальзывает.

И вот настал день, когда солнце светило так ярко, что белки на ветвях ослепли, и на полях выросли сугробы. Мы шли с моей опечаленной матерью – её серебряные волосы висели влажными от снега прядями, – и вдруг я почувствовала, что моя кожа замерзает, и морозные узоры проявляются на моих щеках, руках, животе. Моё дыхание замерзало на лету, солнце светило сквозь мои волосы, как могло бы светить сквозь волосы любой другой девочки.

Мать обняла меня; её тёплые пальцы прилипли ко мне, она смеялась, плакала и звала меня дорогой доченькой. Мы гуляли по полям, она собирала для меня крокусы и кормила меня медовыми пряниками. Мы говорили о ящерицах, дожде и глупостях, о которых говорили всё время, пока я была лишь голосом и выемкой на кушетке. Но все эти глупости казались ярче и важнее теперь, когда она видела, как мои очерченные морозом глаза закрываются и что я смеюсь.

Однако снег не идёт бесконечно долго.

В те немногие дни, когда солнце и снег берут друг друга за руки, мы с матерью гуляем по высокой и ломкой траве. Когда в бесснежные дни наступает закат, мы плачем и в тишине ухаживаем за ящерицами. Я стараюсь уберечь её от того, чтобы она слышала мой голос не видя меня. Я призрак её дочери и очень жалею о своём бегстве в поля. Всё старый глупый ящер! Мне не следовало за ним гнаться. Но в глубине души я думаю, что стекло очень красивое, и только я из всех девушек в посёлке могу стоять под стеклянным дождём и смотреть на облака, которые плачут тяжелыми острыми слезами. Они больше не причиняют мне вреда…

Я стала мастерицей разведения вместо матери задолго до того, как могла бы унаследовать этот пост: ящерицы меня любят, и я позволяю им кусаться – мои стеклянные пальцы не чувствуют укусов, их зубы не оставляют отметин. У меня хорошо получается, даже лучше, чем у матери, и именно я открыла способ превращения драгоценных камней в еду, который меня прославил.

Но моя бедная мать плачет и зовёт меня по ночам, не видя, что я рядом.

– Я библиотекарь-призрак, – сказал голос. – Тень, которая носит ящериц туда-сюда, открывает и закрывает загоны. И только! Я стану стеклянной каргой, чьи морщины будут отбрасывать радужные блики, но никогда – королевой. Я буду мучить мою несчастную скорбящую мать и заботиться о том, чтобы кладки были сухими. Такая судьба мне уготована.

Вынуждена признать, что мы слушали разинув рты. Это не слишком прилично, но, наверное, нас можно простить.

– Что ты хочешь выменять, Ёй-рождённая-вечером?

Я кашлянула и робко проговорила:

– Всё дело в розах, Острая-рождённая-в-дожде.

– О! Розы – это очень интересно, да? Вы знали, что, если поливать розу только сладкой водой и подпитывать измельчёнными пчёлами, она становится сладкой и такой сочной, что её можно поджаривать для сэндвичей, как мясо вепря или рыбы? Мы ели сэндвичи из розы и лука-порея почти весь сезон!

Мы проявили к этому интерес, и нам показали ящериц-прародителей рецепта. На одной был записан процесс прививки, который выглядел таким сложным, что под записями едва виднелась сама ящерица, а на другой – анатомический рисунок большой щуки. Они развалились в загоне, гордясь своими детками, их толстыми лапами и цветистыми хвостами, понятия не имея о том, что написано на их коже. Невидимые руки показал нам всех ящериц, так или иначе связанных с розами, и мы провели там много месяцев, размышляя. Ядзо была сама не своя: её дыхание было частым и быстрым, вода в черепе волновалась. Я держалась подальше от неё, когда она вылила себя, и ещё несколько дней после, пока она не вспомнила, кто такая. Это было слишком тревожно, и я не знала, как снова спросить, зачем Ядзо так себя истязает.

Лишь раз я наткнулась на неё во время вызывающего ужас ритуала. У меня была теория относительно чернил и яичного желтка, которой я хотела с ней поделиться, и вынуждена признать, что вопреки всем правилам приличия я ворвалась в её комнату и увидела, что она стоит на коленях на белом коврике, перед серебряной миской. Я скривилась и собралась оставить Ядзо, но она обратила на меня взгляд своих чёрных глаз: зелёные мешки под ними были ужасны и глубоки. Я опустилась на колени рядом с нею…

– Ядзо-рождённая-на-дне-зимы, пожалуйста, не делай этого. Не совершай непристойность! Я не могу быть её свидетельницей. Разве ты не видишь свои перепонки? Свои волосы?

– Это наставление мне, Ёй. Мне и всем каппам. Конечно, я вижу. – Она с нежностью погладила мою тонзуру. – Мне жаль, что тебя это расстраивает. Но ты должна понять… Остальные думают, что потерять воду означает всего на несколько дней утратить ясное зрение и постоянно натыкаться на вещи. Но всё гораздо хуже. Никто не поверит словам, поэтому я покажу всё на своём примере. Когда я зайду достаточно далеко, они поймут, что мы должны найти место, где наша вода будет в безопасности, и её не выльет ради забавы какой-нибудь деревенский тупица. – Ядзо кашлянула и взяла меня за руку. – Я теперь даже не помню, как выращивать гранатовых муравьёв. Ничего значимого не совершила, потому что не помню, как! Однажды я забуду день своего рождения. Но всё правильно – тогда они поймут.

Я ей помогла. Прости, но я помогла ей наклониться к миске и услышала, как синяя вода с плеском вылилась в серебро, и заглянула в её череп, когда она закончила, – он был пустой и сухой, цвета старых сорняков. Я уложила её в постель и пела ей, пока она спала беспамятным сном.

Через месяц, когда Ядзо слепо натыкалась на вещи и плакала, а мне не удавалось до неё докричаться, я попросила Острую – у меня был маленький стеклянный колокольчик, с помощью которого можно было позвать принцессу, – принести мне стеклянного ящера, на чьей спине впервые удалось прочитать способ изготовления стекла и выдувания из него фигур. У меня под мышкой сидела крупная красная самка, которая неустанно облизывала свои глаза. Это была розовая ящерица, самая простая из всех, что удалось разыскать. У неё на спине имелось восхитительно подробное, полное бесчисленных деталей изображение розы, совершенной в каждом лепестке и шипе. Она была красной… Красное на красном, сама роза была темнее и кровавее, чем шкура ящерицы. Острая долго молчала, но я слышала, как она дышит, и знала, что она рядом.

– Он древний, – сказала она наконец. – Жалкий, убелённый сединами старый король, вот он кто.

– Если в Стеклянной стране просить о том, чтобы поглядеть на этого зверя, означает просить слишком многого, Острая-рождённая-в-дожде…

Но она его принесла – самец с серо-зелёной шкурой, покрытой коростой, сидел на синей подушке в плетёной корзине. Его грудь раздувалась, словно от прожитых лет он совсем изнемог. Его глаза были затянуты мутной плёнкой. В глотке клокотало. Но он был весь покрыт инструкциями, и я была ему за это благодарна.

Когда я поместила ящера в загон вместе с алой самкой, он, разумеется, меня укусил. Ящерицы коварны!

Ко времени, когда Ядзо стала собой – хотя она бросила на меня странный взгляд, когда я так выразилась, – красная ящерица почти закончила обустраивать гнездо и выглядела весьма довольной. Мы ждали, ели сэндвичи с розой и луком-пореем, розовые стейки и жаркое из розы и варёную розу, до тех пор, пока не сказали – очень вежливо! – что роза больше не относится к числу наших любимых блюд, и мы просим прощения у наших уважаемых хозяев.

Когда мы в первый раз пересекли широкие прерии, был тёплый сезон, а за ним последовал холодный. Согласно последним пророчествам ящериц, до следующего Стеклянного дождя оставалось несколько недель. В нашем мешке сидело любопытное юное создание с коралловой кожей и чётким наставлением, записанным чёрным, змеившимся по его спине.

Ядзо была разговорчива.

– Это очень умный ход, Ёй-рождённая-вечером. Я всем расскажу, что это твоё открытие, а не моё, – щебетала она, прыгая по ступенькам дома разведений как дитя.

Из зала, тёплого как утроба, мы вышли в ясный морозный день.

Солнце пробивалось сквозь тяжелые тучи и играло в прятки с травой. Пошёл лёгкий снежок. Мы рассмеялись и высунули языки. Чувствовать снежинки в воде наших черепов и впрямь было очень странно. Мы оглянулись, чтобы посмотреть на яркую черепичную крышу, припорошенную снегом, и увидели возле дверей красивую молодую женщину с грустными глазами – всю из стекла; её волосы опускались до талии хрустальным водопадом. На ней было платье строгого покроя с морозными узорами на локтях. Изящные руки с синими пальцами, привлекательные чёткие скулы, маленькая стеклянная родинка сбоку от прозрачного носа… Она помахала нам на прощание и одарила широкой лучезарной улыбкой, сквозь которую ярко светило солнце.

У её ног лежал огромный жирный ящер на блестящем поводке. Его раздутое хрустальное брюхо подёргивалось, а гребень был таким острым, что можно порезаться, и язык высовывался изо рта, как стеклянная закладка.

– Наш маленький коралловый самец оказался сенсацией в Большом Каппе. Его наставление, ставшее нашим наставлением, вынудило всех черепах, чьи ноги запутались в огурцах, затаить дыхание. Никто не думал, что можно сотворить розу, которая никогда не умрёт и не завянет, теряя один лепесток за один век, чей блеск и сияние будут как у стекла и которая будет цвести даже тогда, когда всё стекло в мире снова обратится в песок.

– Такая роза мне и нужна.

Каппа взмахом руки указала на стеклянные дома.

– Она там. Я сказала тебе, что мы выбрали это место… Мы выбрали его из-за Ядзо, дорогой Ядзо-рождённой-на-дне-зимы. К тому времени, когда мы прославились, на опытных полях выросли анчары и иксоры, а в загонах было полным-полно вертлявых мантикор, толстеньких и мохнатых словно котята, и порхающих жар-птиц, на ней почти не осталось кожи. Перепонки лохмотьями свешивались с её пальцев, глаза запали, а все волосы выпали. Она забыла своё имя, но я напоминала ей его каждый день. Я будила её и шептала в зелёное ухо: «Ты Ядзо, красавица, рождённая на дне зимы, и моя подруга». Всё, что я сделала, все великие гибриды, сделавшие мне имя… я говорила, что Ядзо делала основную работу, что она была моей соратницей и незаменимой партнёршей. Её имя прославилось вместе с моим, хотя она его забыла, и то, что я говорила по утрам, не имело значения. Ядзо равнодушно прогоняла наших котят и не замечала, когда они кусали её за пальцы. Но она сделала то, что хотела, – доказала всем, что потеря воды из черепа грозит не несколькими днями тумана перед глазами и болезненных ощущений. Заставила нас переместить Большого Каппу в надёжное место, где жуткие сельчане не будут вечно нам кланяться и смеяться, глядя как мы разливаемся; где мы можем быть уверены в том, что не потеряем себя, как она.

Ёй повела меня к домам, покрытым линиями разлома вдоль каждой плиты льда, похожего на стекло. Она поднялась на крыльцо, но не пригласила меня войти.

– Вокруг тебя Большой Каппа, – тихо проговорила она. – Это наши оранжереи. Здесь, на крыше мира, вода замерзает и не вытекает. Это нас спасает. Лучшие умы Каппы в безопасности, им не грозят разрушительные стремления какого-нибудь злого ребёнка.

– Рад за вас, – сказал я и положил руку на её маленькое плечо, туда, где край панциря встречался с плотью. – Хотя ваши дома, как я погляжу, обветшали. Возможно, я смогу помочь, если вы дадите мне то, в чём я нуждаюсь.

Она фыркнула.

– Мы не нуждаемся в твоей помощи.

Дверь одного из домов распахнулась, и я попал в мир зелени, зелёных растений, зелёных черепах и моря голов, посверкивающих синей водой, чья поверхность рябила. Сотни спокойных глаз устремились на меня.

– Дома сковал холод, но в большинстве случаев лёд не хуже стекла. Здесь тепло, мы можем доверять друг другу и растапливать наши черепа. Здесь мы множим наши наставления, как делали всегда, и каталог растёт. Но мы живём уединённо, к нашему порогу больше не приходят с просьбами о букетах. Ты первый. – Выражение её лица стало тяжёлым и печальным. – Но огурцы… по какой-то причине им не нравится здешний климат, они не растут. У нас есть все цветы, какие пожелаешь, однако по вкусу они не сравнятся с этим плодом.

– Я принёс вам столько разновидностей, что вы точно сможете вывести огурец с ледяным сердцем. В обмен я прошу только розу.

Я аккуратно сложил крылья и отступил под ледяную крышу, пытаясь быть настолько маленьким и привычным, насколько это возможно для лебедя среди черепах.

– Ладно, хорошо, – тебе придётся подождать, – пропыхтела Ёй. – Мы не держим взрослый образец при себе на случай, если появится крылатый чужеземец. Хотя огурцы нам, конечно, пригодились бы уже сейчас.

Ёй наконец улыбнулась: её зубы были маленькие, коричневые и аккуратные, словно вырезанные из дерева детские зубки.

Я любезно отдал свой мешок, и каппы сбежались, как котята на сливки, разобрали огурцы на те, которые можно было съесть, и те, что требовались для рассечения, после чего жадно вгрызлись в несчастные плоды, признанные пригодными для поедания. Пока они ели, Ёй подходила к каждой, отвлекая от пира, и они о чём-то шептались; она касалась воды в их черепах. Когда огурцы прикончили, меня выгнали, велев поразмыслить о смене поколений растительной жизни и подождать. Для моего удобства выделили стеклянный дом, пустую хижину на дальней окраине посёлка.

– Зачем вам пустой дом, если вы не ждёте гостей? – спросил я, когда меня осторожно, но твёрдо выпихивали за дверь десятки перепончатых лап.

Ёй ответила, опустив глаза:

– Это дом Ядзо, которая умерла в тот же день, как мы переселились на эту гору. Мы сохранили его в её честь, и ты должен обращаться с ним аккуратно.

Ждать пришлось долго. Я сидел в доме с низкой крышей, принадлежавшем Ядзо, то заворачиваясь в крылья, то распахивая их, подражая бедной одинокой луне. Так медитируют Сянь. Когда свет луны пробился сквозь разбитые панели, она окутала моё тело, покрыла мою кожу длинными синими линиями, точно обняла материнскими руками. Я думал о многих вещах, хотя среди них нечасто попадалась смена поколений растительной жизни. В своём разуме, просветлённом от близости к луне, я рисовал Купол Шадукиама, создавал его основу и лепестки, пока он не оказался полностью готов и совершенен внутри меня.

Когда всё завершилось, за мной пришла Ёй. На ней была маленькая чёрная шапочка, которую я принял за дань уважения отсутствующей подруге, спокойствие дома которой я нарушил. Она не стала ничего объяснять. Я последовал за ней по заснеженной улице, испещрённой следами, в оранжерею, где впервые увидел рябь на воде в глубине её тонзуры. Внутри толпились бесчисленные каппы, все держались торжественно, сложив руки, и были сосредоточенны.

В голове у каждой плавали безупречные розы – розовые, белые и красные, – без изъянов и коричневых пятен. Ёй сняла свою шапочку; под ней также оказался большой и безукоризненный цветок, такой алый, что мне не доводилось видеть подобного цвета ни до того, ни после. Наверное, я выглядел изумлённым, потому что она рассмеялась – тихо и мелодично, будто дождь простучал по деревянным барабанчикам.

– Как, по-твоему, мы что-то выращиваем? В земле, как фермеры? Каждое моё наставление, от лилиевой ягоды до иксоры, сначала выросло в моей голове. Разве есть более надёжное место? Возьми их, Идиллия-предположительно-рождённый-ночью, и пусть наш труд не постигнет забвение в том мире, что внизу.

Каппы по очереди подняли руки к своим черепам и сорвали цветы, стараясь не пролить ни единой капли, и по очереди сложили их в мой мешок, пока он до краёв не наполнился розами.

– Прощай, Ёй-рождённая-вечером, – сказал я и, пригнувшись, вышел из стеклянного дома, напоследок заметив на стене завязи самых маленьких огурцов.

Так появился Розовый купол Шадукиама. Каким я придумал его в доме Ядзо-рождённой-на-дне-зимы, таким он расцвёл над городом-младенцем, и его цвета отражались в воде, собиравшейся на дне каждой колеи, которую на улице в грязи оставляли проезжие телеги. Мои сестробратья и я летали туда-сюда мимо высшей точки купола с полными безупречных цветов сетями на плечах и с безмерной аккуратностью вплетали их в прекрасное сооружение нитями из бриллиантов и железа. Из чего же была сделана основа Купола, что вздымался так высоко, увитый изящными розами, о которых и поныне в первую очередь вспоминает каждый, говоря о Шадукиаме? Из стекла, совершенного и чистого, как лёд или лицо юной девушки.

Один раз в сто лет начинался странный мягкий дождь – каждая роза теряла по одному лепестку, и они опускались на улицы, которые сначала были из грязи, потом из камня, потом из серебра. Происходящее немного походило на то, как Сянь отрываются от лика Луны.

Когда работа была завершена, я отправился к отцам-основателям Шадукиама и попросил свою плату – причитавшиеся мне опалы и серебро. Мимоходом подумал, что стоило просить больше, но договор есть договор, а оживший камень редко нарушает слово. Вообрази моё изумление, когда шадукиамский губернатор помрачнел и пробурчал, что он, вероятно, не сможет мне заплатить, поскольку город увенчали не розы, а какие-то чудовищно мерзкие цветы, которые мог отыскать лишь призрак вроде меня.

– Разве я не сделал того, о чём вы просили? Разве я не нашел для вас вечную розу?

Я раскинул над коротышкой свои крылья и грозно навис над ним, так что он начал переминаться с ноги на ногу и взволнованно крутить свои браслеты.

– Ну… по этому пункту у нас тоже есть замечания. Они ведь не совсем вечные, правда? Один лепесток раз в сто лет… Это существенная нагрузка для городских уборщиков.

Губернатор весь покрылся каплями красного пота со сладким запахом.

– Я совершил для вас чудеса, – прошептал я.

– И что с того? – возразил он.

– Я обрушу Купол на ваши головы, и грохот от его падения услышат даже на берегу моря.

– И опять, – сказал жалкий губернатор в наряде, обшитом золотом, – мы вынуждены не согласиться.

Справиться с Сянь нелегко – с тем же успехом можно попытаться остановить Луну. Но мне заткнули рот и связали; одолели числом, словно муравьи. Из моей головы текла кровь, густая и белая, точно жидкая кость. Меня затащили на самую высокую алмазную башню, которые в те дни были чище и острей, чем потом, и множество рук воздели моё тело на заострённый шпиль. Я видел, как его мерцающее острие прошло сквозь меня, прорвало кожу и вышло, убелённое моей кровью. Я кричал пронзительно, как сова, но никто мне не помог; я слышал только смех, который, видимо, хорошо тебе знаком, мой мальчик. Сестробратья пытались освободить меня, но не могли подобраться, потому что волны стрел обрушивались на них, как воронья стая. Девять дней я там висел, истекая кровью на мои розы, и они стерегли мою смерть. Я кричал, сыпал угрозами, и весь Шадукиам слушал, словно я был огромным колоколом, который отсчитывал чьи-то часы.

Я извергал жуткие проклятия одно за другим и бесчисленные просьбы, направляя их в алебастровые уши моей матери. Может, она не могла меня увидеть там, на крыше города. Видит ли она скворцов, воробьёв, голубей? Меня не видела. Но я припоминаю – давно это было, когда седая древность ещё не успела поседеть, – что на девятом закате я чуть слышно всхлипнул и попросил её, чтобы это место умерло и стало таким же мёртвым и серым, как её собственные сухие колени; умерло от голода и сожрало само себя.

Кажется, я действительно это сказал – и теперь жалею.

– Когда солнце исчезло в девятый раз, я испустил дух. Не знаю, что случилось с моим телом, как не знал бы об этом и человек. Я оказался здесь; первое, что помню, – пустынный берег и паром. И кости, ящерицы… Мы все меняемся на этих берегах. Хоть я до конца всего не понимаю, уверен, что в этих метаморфозах есть некая поэтичность. Если бы я мог посмотреть на своих ящериц, хотел бы узнать, что написано у них на спинах. Поначалу я злился, маленькие твари ужасно царапались и моё путешествие по озеру длилось намного дольше твоего. Когда нагрянула буря, я выхватил шест у паромщицы, вне себя от зуда и нетерпения, – она была милой старушкой без зубов и с двумя визгливыми попугайскими головами на ладонях. Я пытался грести сам, но упал в воду. Не советую это повторять! Когда я выбрался обратно на плот, сплёвывая воду и еле дыша, старушка исчезла. С той поры год за годом работу паромщика я выполняю сам.

Семёрка моргнул и коротко рассмеялся:

– Вот это история…

Идиллия пожал плечами:

– Не хуже твоей.

Несколько капель дождя упали на его широкое лицо. И, как заведено у штормов, стоило первым каплям сорваться с небес, остальные не заставили себя ждать. Вскоре пара вымокла до нитки.

– Это и есть твой шторм? – спросил Семёрка дрожащим голосом, стараясь не думать о тварях, что носились под жалкими лохмотьями. Но паромщик покачал головой.

– Позволь укрыть тебя, мальчик. Мы не успеем добраться до берега до того, как они придут.

Идиллия раскинул руки, и Семёрка, дрожа, позволил себя обнять. У него застучали зубы, когда костяные руки с ладонями из плоти сомкнулись над ним, а плащ прилип к его коже, словно влажная трава; когда два огромных костяных крыла, чьи полые кости свистели на ураганном ветру, прорвали ткань и взметнулись над его телом. Он чувствовал бегающих ящериц и старался не встречаться с ними взглядом. Но их спины… он видел: на одной была ужасная песня о ветре сквозь разбитые окна, на другой – сложный алгоритм облачных узоров. Вместе они могли бы что-то сказать о том, сколько будет идти дождь.

Внезапно ветер начал по-настоящему вопить; дюжины дюжин гортанных воплей вливались в уши Семёрки: мужчины кричали, женщины выли, дети безудержно всхлипывали. Облака, острые и твёрдые, хлестали его, резали щёки. Он чувствовал, что тёплая кровь капает с подбородка. Дождь был пустяком, он почти его не ощущал, но жуткие вопли и жесткие облака окружили его, пытаясь пробраться сквозь клетку рук Идиллии. Паром прыгал на беснующихся волнах, двух пассажиров обдавало водными брызгами. Обрывки серых облаков свисали с широких крыльев точно бельё с верёвки. Семёрка схватился за скелет паромщика и зажмурился, голоса ветра продолжали его бить и колотить.

А потом всё закончилось так же быстро, как началось. Семёрка стоял на пароме, кровь с его лица капала на доски. Идиллия медленно сложил крылья обратно под плащ и снова взялся за шест.

– Какого шторма ты ждал в этом месте, Семёрка? Они приходят каждые несколько часов, будто колесницы, выскочившие из-за угла. Здесь всё обретает свою сущность, не больше и не меньше. Ты идёшь навстречу Шторму Душ и пересекаешь Озеро Мёртвых. – Губы старика изогнулись в насмешливой улыбке. – Разве мы не вежливы, именуя себя кратким образом? Разве мы не добры? Радуйся, что эта работа мне не наскучила. Радуйся, что луна терпелива, иначе я столкнул бы тебя за борт и успокоился.

Семёрка тяжело привалился к мачте и вытер кровь с лица.

– Ты не мёртв, друг мой, – продолжил паромщик. – Ты такой, какой есть, и не переменился. Как ты вообще нашел дорогу сюда?

Парень пожал плечами:

– Есть озеро тут и озеро там. Озеро, пещера и рощица. Если заплатить той, что живёт там, – он кашлянул, – и заплатить достаточно, она откроет пещеру, и рощу, и озеро и позволит тебе пройти.

Идиллия фыркнул:

– Продажная женщина. Придётся мне с ней поговорить.

Семёрка слабо улыбнулся.

– Я нахожу любопытным, – продолжил паромщик, – что ты ни разу не спросил, довелось ли мне перевозить твою девушку-дерево, и какой она пришла – такой как ты или такой как я.

Наступила долгая тишина.

– Я знаю, что она там. Я это знаю.

– Думаю, очень скоро ты сам всё увидишь.

И действительно, вскоре туман развеялся и перед ними показался длинный серебристый берег, на котором мерцала серая галька, умытая серой пеной. Маленький причал с облупившейся краской стоял над беспокойной водой. Идиллия пришвартовался и, прищурившись, посмотрел на сумрачный лес, начинавшийся почти у самого берега. На причал он не вышел.

– Это Остров Мёртвых, – прошептал Семёрка и вцепился в доски причала так, что побелели костяшки.

Паромщик расхохотался, и от этих резких, ужасно громких звуков по берегу прокатилось эхо, словно от удара топора.

– Острова Мёртвых не существует! География этого места намного сложнее, чем ты можешь вообразить. Зачем, по-твоему, нужны причал и паромщик? Я не просто психопомп [19] – я лоцман на этом озере, знаю все водные пути и Острова. Их столько же, сколько в море китов, даже больше – сколько китов, акул и черепах вместе взятых. Возможно, китов, акул, черепах и анемонов. Я знаю их все, знаю фарватеры и куда отвезти каждую несчастную душу, что приходит к моему причалу. Ты хотел пойти за ней? Вот сюда она пришла. Сюда я её привёз, и она заплатила не меньше твоего, даже не сомневайся! Она хотела попасть именно на этот берег. Сюда я привожу Звёзд, это Остров Утраченного Света. Дальше я бы тебя не повёз… Ты не готов, как и они.

Динарзад сложила руки на коленях. На каждом пальце у неё было золотое кольцо с тигриным глазом, и оттого казалось, что руки смотрят на неё – зловеще, яростно и печально. Жаровни моргали и согревали её плечи; сквозь вуаль цвета павлиньей головы она следила за банкетом, который словно вертелся вокруг неё, как вертятся тарелки вокруг немого главного блюда или танцоры под высокой замысловатой лампой, у которой нет иного выбора, кроме как светить. Венец из слоновой кости врезался в кожу: утром её лоб будет весь в красных ссадинах. У мужчины рядом с ней были густые усы; шестнадцатой в его параде подарков оказалась райская птичка, вырезанная из единственной огромной жемчужины, с длинным хвостом из сапфиров и топазов. У птички были мёртвые блестящие глаза, и, если потянуть за хвост, какой-то механизм в недрах птичьего горла издавал звон, похожий на звон часов. Динарзад подумала, что это должно быть кукареканье или пение, но ей самой звуки казались лишь звоном часов, отмечающим ход времени. Она потянула за хвост. Раздался звон. Она аккуратно прикрыла птичку салфеткой, чтобы не пришлось смотреть в мёртвые глаза.

Она думала о девочке из Сада.

Вспоминая истории девочки, Динарзад думала, в первую очередь, о пиратском корабле и печальной, сломленной Папессе. Она думала, что понимает, как сдаваться и отдаваться на милость неизбежному. Она знала, что такое неизбежность, и каков её вкус: на ощупь это как рука усатого мужчины, лежащая на её колене, на вкус – как его поцелуи. Она хотела бы обрезать волосы, как сигрида, чтобы их перестали унизывать жемчугами и выпрямлять, и отыскать укрытие от неизбежных поцелуев.

Она хотела бы быть сироткой с бесконечными историями, которые можно рассказывать, и чтобы никто не любил её так, чтобы дарить перламутровых птиц.

Но она не такая, как её брат, ей не хватит духу сесть у ног девочки и слушать, не скрываясь. Ей невыносима мысль о том, что девочка – не перламутровая птичка, и её нельзя дёрнуть за хвост, чтобы услышать звон, которого так не хватало. Его на самом деле не хватало.

– А где проводит вечер твой брат, маленький султан? – любезно поинтересовался жених. Его голос был словно густое вино, которое текло по ней и впитывалось в кожу, хотела она того или нет.

– Он охотится в провинции, мой господин, – сказала она, не поднимая глаз под тёмно-синей вуалью. – Ведь, когда он станет не маленьким султаном, у него не будет времени на такие благородные развлечения. Он взял отцовский лук из эбенового дерева и отправился выслеживать льва, чтобы убить его в честь моего господина, в качестве свадебного подарка.

Динарзад поразилась, как легко ей далась ложь. «Так и рассказывают истории? – подумала она. – Открываешь рот и поёшь, позволяешь тому, что кажется тебе милым, звучать и надеешься, что это похоже на пение, а не на бой часов?» Согревшись от собственной истории, она с притворной сдержанностью подняла глаза.

– Брат мой весьма потрясён моим господином. Он ставит вас несоизмеримо выше молодого человека, который принёс тех жутких петухов, и очень заинтересовался механизмом ваших птиц, который, по его мнению, превосходит золотые пружины и шестерёнки в птицах того человека.

– Что ж, я с радостью покажу ему, как всё работает!

– Уверена, он будет вам благодарен, мой господин… Вы так щедры, что женитесь на его сестре и показываете ему такие чудеса! Он несомненно щедро вознаградит моего господина. Мой брат обладает недюжинным дипломатическим талантом – проводит ночи размышляя о судьбах народов и правителей и в совершенных залах своего разума перемещает их так же искусно и уверенно, как фигурки шатранджа [20]. Он размышляет так часто и усердно, что я собственными глазами видела, как из его головы идёт пар, словно из чайника. Когда вырастет, он станет великим султаном и навсегда запомнит восхитительное пение птиц моего господина.

– Твой голос слаще всех моих птиц, вместе взятых.

– Не думаю, что он слаще всех ваших жен, вместе взятых.

Тут она зашла слишком далеко: напомаженный и надушенный лик жениха омрачился. Она кашлянула, призвала девичий румянец и снова опустила глаза к тарелке. На золоте виднелись потёки гусиного жира, и у неё не было аппетита. Где-то далеко, на отдельном большом столе громоздилась пятнистая жирафья шея, которая оказалась жирной и сладкой, будто костный мозг: желудок Динарзад отказался её принимать. Из-под салфетки блестели сапфиры. Она потянула за нить и вздрогнула от звука.

Когда ночь завершилась, её шея болела от того, что пришлось всё время держать голову опущенной. Динарзад отправилась в комнату на вершине башни и, отыскав там плащ, сложила его пополам, потом ещё раз. Он был красный, прокрашенный несколько раз, пока не стал таким тёмным, что называть его красным в сравнении с другими красными было всё равно, что называть солнце ярким по сравнению с лампой. По краям он был обшит оленьей кожей, привезённой из какой-то далёкой страны, где водились косматые олени с толстыми шкурами. В нижней части шла бахрома из чёрных волчьих хвостов. Это был самый простой, наименее украшенный плащ из всех, что у неё имелись. Она медленно запихнула его в мешок брата, а с ним и перламутровую птичку.

– Не знаю, откуда это, – сказал мальчик. – Я точно его не брал. Ты мне запретила.

Девочка провела пальцами по ткани, мягкой как чернила. Волчьи хвосты болтались над её маленькими руками, и олений мех топорщился на капюшоне.

– Ничего страшного, раз ты его взял.

– Не брал я его! Я взял перепелиные яйца и коричные леденцы! Сегодня подавали гусятину… мне показалось, что её брать не следовало.

Девочка немного подумала и решила, что, если он не мог разобраться в том, что тикало и жужжало в голове его сестры, ей не стоит и пытаться. Она развернула плащ, и мальчик помог ей накинуть толстую тяжёлую ткань на худые плечи. Олений мех покалывал кожу, вызывая странное волнение: что-то сродни острому вкусу гладкого коричного леденца во рту. Девочка слегка улыбнулась, ощутив зубами холод. Когда она расправляла складки, стоя на берегу озера, чья вода была усеяна листьями и утиными перьями, ей в ладонь упала птичка. Она с любопытством посмотрела на мальчика, но он лишь покачал головой. Она потянула за нити из сапфиров и топазов, перламутровая птичка открыла свой замысловатый клюв и издала громкий, чистый звон, словно самый маленький церковный колокол в мире.

Девочка рассмеялась.

Семёрка сошел с причала на влажный пляж. Идиллия уже оттолкнулся шестом и начал удаляться, хвосты ящериц то и дело мелькали под его плащом. Молодой человек пошел вдоль берега, осторожно ступая и стараясь не смотреть вниз, так как пляж был покрыт не серой галькой, как казалось с воды, а тысячами закрытых глаз, серебристо блестящих и влажных, открывавшихся, когда он на них наступал, и глядевших с укором. Они всё время плакали, и их слёзы смешивались с озёрной пеной в солёных волнах.

Семёрка сжимал свой пустой рукав и не смотрел вниз, хотя его желудок скручивало с каждым влажным и податливым шагом. Он облегчённо вздохнул, когда пляж из глаз уступил место серой глине и остовам листьев, вокруг вырос хилый лес из облезлых берёз, лиственниц и кривых дубов. Ни один лист не трепетал на унылом ветру.

Однако Семёрка не знал, где её искать. Он бродил по лесу и не слышал птичьего пения, не видел оленей, жующих жёлуди, не замечал торопливых мышей. Не было солнца, и он не знал, куда идёт… однако всё равно шел. Он замёрз и окоченел от сырости, которая ползла по нему, словно пара ящериц.

– Что ты натворил, глупый старый калека?

Голос раздался ниоткуда: серо-белый лес вокруг него был пуст и недвижен. Но голос был знаком – хорошо знаком.

– Темница, где ты? – шёпотом спросил он.

Одно из деревьев – старый кривой ясень – повернулось, и это была его Темница. Её коричневые волосы от сырости прилипли к шее, глаза были широко распахнуты, и в них стояла печаль. То, что осталось от платья, выцвело и прилипло к телу. Семёрка побежал к ней… А кто бы не побежал? Он побежал к ней, и она обняла его за шею, уткнулась лбом в изувеченное плечо.

– Зачем ты пошел за мной? Как ты вернёшься назад, глупый мальчишка? – уныло проговорила она, качая головой.

– Я пришёл спасти тебя, – сказал он, изумлённый и смущённый. – Мы ведь всегда так делаем, разве нет? Мы спасаем друг друга.

Темница оттолкнула его:

– Мне не нужно, чтобы ты меня спасал! Ты хоть понимаешь, чего мне стоило сюда попасть?

– А ты хоть понимаешь, чего мне стоило тебя найти? – взорвался Семёрка.

Темница повернулась на пятках и выставила свою древесную сторону, рябую и окаменевшую… и гладкую, без хвоста. Он её не увидел, потому что теперь она полностью была деревом, без хвоста с милой кисточкой.

– Я заплатила плотью паромщику и его жутким ящерицам. Наверное, ты тоже? Ты потратил последнюю дхейбу, чтобы попасть сюда? Чтобы спасти меня?

– Не последнюю.

Глаза Темницы полыхнули, и её кожа слегка порозовела от гнева, перестала быть серой. Она набросилась на него, чуть не сбила на лесную землю и поцеловала с такой яростью и жестокой силой, что он едва не задохнулся. В холоде и тумане её рот был горяч, они стукнулись друг с другом зубами. Темница прокусила ему губу и отпрянула, её рот был в его крови, алой на сером.

– Ты этого хотел, да? Благодарного поцелуя спасённой девы? Её милую ручку в своей? Глупый взмах коровьих ресниц? Ты такой же, как сын мельника!

– Нет! Темница, я никогда такого не желал, ты ведь знаешь!

– А почему нет?

Она пронзительно и горько рассмеялась. Семёрка посмотрел на неё глазами полными слёз; его спина бессильно согнулась, а рукав повис.

– Некоторые вещи невозможно забыть, – прошептал он. – Скажи, что ты видишь, когда смотришь на меня? Скажи, что видишь мужчину. Скажи это!

Темница съежилась, на её лице появилась уродливая гримаса. Теперь она выглядела гораздо старше: жёсткая и суровая линия челюсти, совершенно иное лицо – ни следа от ребёнка, чей призрак в ней жил.

– Кости, – прошипела она. – Я смотрю на тебя и вижу кости, кости и монеты.

– Знаю, – Семёрка снова потянулся к ней, и она позволила себя обнять, дрожа как пойманная лань. – Ты спасла меня, моя единственная подруга. Я должен был тебя спасти. Должен был.

– Я пришла сюда по своей воле! Должна была прийти. Я отправилась к озеру…

– Знаю! Я тоже! Ты видела её?

– Да! Она была такая красивая, и у неё такое мрачное лицо…

– Ты испугалась?

– Нет, ох, да… А ты?

– Конечно! Ты это сделала?

– Мне пришлось! Ты…

– Да… Тебя стошнило?

– Нет, но я едва сдержалась, когда она порезала меня, чтобы наполнить свою миску…

– Столько красного! Всё как…

– Как тогда. Да.

Они смотрели друг на друга, улыбаясь легко и печально.

– Хочешь об этом поговорить? – спросил Семёрка, вдыхая дикий запах её волос.

– Не очень, – фыркнула она, вытирая глаза. – Как выглядит вход в мир мёртвых? Всегда одинаково: кровь, женщина в капюшоне и пещера. Ты отдаёшь всё, что можно, и входишь во тьму. Тьма забрала нас. О чём тут говорить…

– Говорить всегда есть о чём. Поговори со мной как раньше, когда я согревал твою кору животом и ты очень коротко стригла волосы.

– Ты всегда был назойливым и ненасытным, – со вздохом сказала Темница, но на её губах мелькнула улыбка. – Итак, я отправилась к озеру…

Тальо хранил свои абсенциа ещё в одной коробочке. Он тебе об этом не рассказал? Мне он их как-то показал; плакал над ними, усохшими и чёрными, постукивавшими в ящичке из апельсинового дерева, как трещотка гремучей змеи. Он хотел, чтобы я их увидела, потому что я хульдра, и в каком-то извращённом смысле он изуродовал себя ради меня, моих бабушек и моей небесной тётки. Я сморщила нос… неприятно видеть, когда то, во что другой человек верит, превращается в нечто маленькое, сухое и безжизненное, будто горстка срезанных ногтей в реликварии. Думаю, я всегда нравилась ему больше, чем ты. Он ни разу не встречал настоящую хульдру. Мы были выдумкой, история Тёлки-Звезды и её брата была реальностью. Я стала доказательством его веры, была не хуже Звезды и спала, прижимаясь к его животу, между оглоблями телеги. Он смотрел на меня и говорил себе, что поступил правильно, а тупая фантомная боль у него между ног священна.

Я ничего об этом не знаю. Я всего лишь я. Всегда была деревом, девочкой и коровой, и это для меня такое же божественное откровение, как для любого человека – его собственные большие пальцы. Ты никогда не считал меня доказательством существования бога. Но мне было жаль нашего зелёного газелли… Помнишь его шапочку? И я позволила ему считать себя святой. Казалось, это самое меньшее из того, что я могла сделать. Мы вместе охотились, пока мантикора учила тебя чистить карманы и петь гаммы. Он был быстр и зубаст, и я стала такой же. Оставаться рядом с тобой было трудно… Я смотрела на тебя и вздрагивала, будто пустые стены Монетного двора вновь вырастали вокруг меня. Понимала, что мне следовало принять на себя груз и лечь под пресс. Это была моя идея; позволить тебе всё сделать оказалось неправильным решением. Я смотрела на тебя и всё вспоминала. А с Тальо, когда он пел короткие песенки, от которых кролики приближались на расстояние вытянутой руки, забывала.

И ещё забывала, когда танцевала. Будучи Серпентиной, я была красивой и сильной, ни один ёж не причинил бы мне вреда. И неприкосновенной. Мне не нужно было быть девочкой-деревом, у которой сын мельника забрал поцелуй, единорог – волосы, фабрика – семь лет жизни. Я была ею, была зелёной и извивалась. А когда мелодия ускорялась, вы с Тальо вступали, и ты играл на его маленькой флейте, я всё меньше чувствовала, что я – не она. На охоте газелли звал меня святой, в танце я знала, что божественна. Пусть сейчас это звучит глупо, но, по крайней мере, я могу утешаться тем, что не первая сошла с ума от любви к ней – змее и небу. Не могу объяснить это лучше… Я становилась ею в танце так часто, что чувствовала её в себе и в далёкой тьме; чувствовала, как она сворачивается в узел в тумане. Какую злую шутку может сыграть сказка с рассказчиком? Я рассказывала её историю сотни раз и просто не могла не стать её частью.

На следующий день после того, как ты меня поцеловал… Я не рассердилась, не думай! Просто не вспоминала больше об этом. Мы с Тальо отправились добывать ужин: шли по следу молодого оленя. Я лежала на животе на мхе и берёзовых листьях и смотрела, как его пятна мелькают среди листвы. Тальо лежал рядом, и мы шептались, пока наша жертва жевала ветки.

– Ты лежишь совсем как змея. Я уверен, это не случайно и что ты собираешься нас покинуть, – с упрёком прошипел он.

– С чего ты взял?

– Ты не здесь. Я почти вижу сквозь тебя. Ты бы ни с кем не разговаривала и только танцевала, если бы тебе не нравилось охотиться. Если бы я тебе не нравился. Я начинаю думать, что, возможно, нравлюсь тебе лишь потому, что однажды увидел её.

Я медленно повернула голову, чтобы не испугать оленя.

– Не говори так. Ты мой рыцарь телеги.

– Пока что. Но ты покинула нас много дней назад… я почувствовал, как ты ушла. Теперь вместо тебя чужачка, которая лжет мне и говорит, что она – это ты.

Я уставилась на мешанину старых изломанных листьев на земле.

– Ты не хочешь, чтобы я осталась. И поэтому говоришь мне ужасные вещи.

Тальо медленно взял моё лицо в свои руки.

– Дорогая хульдра, рождённая быком и принесённая ко мне удачным ветром… уходи. Не мне удерживать тебя. Мы справимся без твоего переменчивого настроения и без твоих ухмылок, хоть очень их любим. Найди то, что ищешь, чем бы оно ни было.

– Я отправлюсь, – пробубнила я, – на Остров Мёртвых, чтобы сделать то, что ты не смог.

Он моргнул, будто я вонзила в него свой охотничий нож. Я увидела, как у него задрожали губы – не то от гнева, не то от скорби, не то в надежде. Напрочь забыв про оленя, мы долго сверлили друг друга глазами. Наконец Тальо вытащил из жилета маленькую коричневую коробочку, а из неё – серебристо-чёрный лист.

– Не подведи нас, – сказал он.

Я сжала лист в руке, и мы вместе, единым движением выпрыгнули из куста и покончили с оленем одним кровавым ударом.

Как отыскать край мертвецов, если ты ещё не умер? Об этом месте рассказывают разное. Там серо и одиноко… Там шумный цирк… Там идёт суд, душу взвешивают на одних весах с пером… Там пусто… Мне наплевать, что там, – уходи, девчонка, и не смей воровать молоко у моей коровы… Можно расспросить тысячу человек и услышать тысячу историй. Или пойти к астрологу, повернуться к нему спиной и удивить так, что он нарисует карту, на которой будет отмечено миндальное дерево – почти легенда, на самом деле, – твой окаменелый, зараженный омелой дедушка. Если он не подскажет дорогу, можно пригрозить, что срубишь его прямо сейчас и не заплачешь, потому что он не должен был трогать твою бабушку. И в подтверждение серьёзности своих намерений поразмахивать острым топором. Дерево может спросить, с чего ты взяла, что ему известна дорога. Ты можешь ответить, что оно не живое и не мёртвое, в основном, абсенциа и миндаль, и уж точно может научить продираться среди разных миров. Вероятно, дерево заворчит, но один-два взмаха топором, один-два всплеска летящих во все стороны щепок, скорее всего, вынудят его кричать и вопить, и оно проорёт тебе, где именно искать озеро, возле которого, у входа в пещеру живёт женщина.

Дерево, которое суть некая часть твоего деда, затем протянет к тебе ветви и попытается поймать, будет хлестать по рукам… Об этом даже думать страшно, поэтому ты как можно быстрее удерёшь оттуда и, вне всяких сомнений, никому не расскажешь о случившемся.

Есть озеро тут, есть озеро там. Оно не такое, как другие, ведь его берег усеян тонкими осколками стекла, похожими на дождевые капли. По этому острому берегу я шла в хороших ботинках на толстой подошве; над водой кричало эхо, вторя моим шагам. Потому я не удивилась, что женщина меня ждала, и капюшон прятал её лицо, так что был виден только клюв удода, длинный, тонкий и загнутый книзу, обращённый в мою сторону. Её чёрные юбки ниспадали широкими складками и простирались до берега и до чёрной воды; казалось, что между тканью и озером нет границы.

– Дай мне пройти, – сказала я.

– Пройти куда? – спросила она. Её голос словно терялся в клацанье клюва.

– Пройти сквозь тебя, в мир мёртвых.

– Ты можешь попытаться пройти сквозь меня, но увидишь, что я очень плотная и сделана в большей или меньшей степени из костей и мяса. Так что, боюсь, переход будет сложный…

Я моргнула, и она сняла капюшон. Передо мной стояла женщина средних лет, не худая и не толстая, с каштановыми волосами, начавшими седеть, и кожей будто потёртая дубовая кора. Глаза у неё были узкие и тёмные. Она завела руки за голову и, расстегнув зажим, убрала клюв с лица – это была просто женщина: со ртом, носом и зубами как у любой другой.

– Тебе не понравилась моя шутка? – Она рассмеялась. – С такой работой, как у меня, редко удаётся поболтать. Ты могла хотя бы изобразить смех. Или похихикать. Разве девушки в твоём мире разучились это делать?

– Я давно не практиковалась в хихиканье, – проворчала я.

– Как и я, дорогая. Наверное, это не очень хорошая шутка.

– Что мне сделать, чтобы пройти?

Боюсь, я была с ней резка. Наверное, ты вёл себя лучше.

Темница вздохнула.

– Надо слушать, а не говорить так много.

Я занимаюсь странным делом, хотя оно немногим чуднее моего прежнего занятия. Когда-то я была плакальщицей – у гарпий есть склонность к этой профессии: ни одно другое существо не может вопить так, как это делаем мы.

Я не предупредила? Ох! Не заглядывай под плащ.

Мы знаем, как стенать от горя, лучше любого из тех, у кого пять пальцев на ногах. Когда надо, мы живём с трупом и со скорбью неделями, пока она не обретёт форму и плоть, не станет весом с труп, и в гнилостных газах находим добродетель или порочность умершего. Распад не умеет лгать.

Мы прекращаем скорбеть не когда нам говорят, а когда завершается погребальная песнь: на это уходят дни или годы. Когда мы можем взять погребальную песнь за руку и пройти с ней по городской улице, показать лавку зеленщика, где умершая покупала морковку и репу, и лавку мясника, где резала мясо и втайне встречалась с любовником, и галерею, где однажды висел её портрет, – тогда мы понимаем, что песнь выросла, и всё закончилось. Она с грустью кивает и проходит сквозь все эти места к могиле, где мы визжим, поём и рвём на себе волосы, царапаем себе грудь и печально воем, впиваясь в землю.

Однажды в Ирсиле, где нищета и грусть и нет ничего, кроме ветеранов со сломанными мечами да бесполезными оралами, нам понадобилось пятнадцать лет, чтобы взрастить погребальную песнь по одному генералу. Мы ходили с ней по трущобам и порогам, где старые офицеры вещали в пустоту свои кровавые истории; они шагали за нами строем, чтобы услышать, как оплакивают старика.

Это необходимая работа. У меня хорошо получалось. Думаю, потому я и попала сюда.

Среди скорбящих гарпий ты не можешь считаться знатоком, если у тебя нет клюва удода. Мы можем вопить и причитать так, что у тебя уши распадутся на кровавые половинки от муки, рвущейся из наших глоток. Но погребальная песнь – это не только печаль. Даже в покрытой шрамами жизни старого генерала нашлось место приятным вещам: была женщина в одной деревне, напоминавшая его мать, и он на ней женился; мы не преминули об этом рассказать, ибо в погребальной песне нет места стыду. Ещё был момент перед тем, как он отправился в поход, когда женщина, похожая на его мать, показала ему младенцев-двойняшек, мальчика и девочку, и он не мог дышать от того, какие у них милые щёки, – мы спели и об этом.

Но тяжело петь о приятном ртом гарпии. Мы ведь созданы для того, чтобы рвать на части. Тяжело просто плакать…

Клюв следует добыть – не украсть: нужно спеть погребальную песнь удода, когда тот умрёт, и, если его птенцы сочтут песню достаточно хорошей, они отдадут клюв. Вот как удоды распределяют мировую скорбь.

Когда я отправилась на поиски клюва, мне было за тридцать. Довольно многие сомневались, что я когда-нибудь заслужу право его носить. Уверена, ты с изумлением думаешь про удодов – они же просто маленькие яркие и глупые порхающие птички. Как может клюв, похожий на грудную кость голубки, производить похоронные звуки, о которых говорю я? Но послушай: некогда жили великие удоды, коим нет равных в эти дни упадка. Их розово-оранжевые крылья были как у альбатросов, а клювы – словно трубы, и мы были ветром, который их обдувал.

Я отправилась в горы. Не стану досаждать тебе подробностями Подвига. Почти все Подвиги одинаковые: некто отправляется в путь, добивается желаемого и возвращается. Но, найдя огромную старую удодиху, умиравшую на гнезде, я упала на колени среди её птенцов с огненными головами, перьями с чёрными кончиками и белыми пятнышками, чтобы узнать о жизни птицы, которую мне предстоит оплакивать. Она повернула ко мне старую пушистую голову и рассказала вот что.

Моё яйцо было трудно разбить: желток оказался золотым и тягучим. Я открыла глаза посреди сияния. Моя мать пронзила грудь клювом и накормила меня своей кровью, которая имела вкус полёта. Она назвала меня Оранжевой-как-Солнце.

Прилив пришел – прилив ушел. Я ела червей и жуков.

Я пела очень громко: так же громко пел удод с чёрным и сильным хвостом. Я сделала гнездо из веток лещины, пуха и кусочков странного сладкого красного дерева, небрежно брошенного строителем плота. В тот год я снесла три яйца и ещё четыре – на следующий год. Я пронзила грудь клювом и накормила птенцов своей кровью, которая имела вкус полёта. Я назвала их Розовый-как-Жирный-Червяк, Рябой-как-Тень, Красный-как-Кровь-Матери… По-разному. Их было много, всех трудно вспомнить.

Ещё через год я снесла одно яйцо, а в прошлом году – пять. Так бывает.

Прилив приходит – прилив уходит.

Однажды меня преследовал ястреб. Он проделал дыру в моём черепе и ещё одну – в клюве. Я выклевала ему глаз.

Кот покалечил удода с чёрным хвостом, и последние мои яйца были от другого, с синим хохолком.

Теперь я старая, и у меня нет крови для новых птенцов.

Я прожила хорошую жизнь.

Я держала в руках её старую усохшую голову, напоминавшую коричневое яблоко, и тринадцать её птенцов собрались вокруг: Розовый-как-Жирный-Червяк, Рябой-как-Тень, Красный-как-Кровь Матери… а также Синебрюхий-как-Сойка, Розовый-как-Обгоревший-Фермер, Мрачный-как-Голодный-Барсук и остальные. Я подняла голову и спела об алмазном яйце, о том, как трудно было его разбить, как мерцал желток в лучах утреннего солнца, и о вкусе материнской алой крови. Я спела о красоте чёрного хвоста, о гладких яйцах с младенчиками, о том, как текла кровь из груди Оранжевой-как-Солнце, и о той боли, которую она чувствовала, когда дети клевали её грудь. Я спела о ястребе, внушающем страх, о его грозных криках и великой битве, в которой хищник утратил драгоценный глаз. Я спела о коварном коте и потерянном супруге, о новой любви с синим хохолком. Я спела о всех яйцах, всей крови и о пустой груди, что поёт на исходе дней.

Я слетела с горы, держа в руках клюв Оранжевой-как-Солнце, и на нём была маленькая дырочка, оставшаяся после сражения с ястребом. Благодаря ей мне удаётся издавать самые нежные, надломленные и печальные ноты, на какие способен любой клюв. Я привязала его к лицу и начала заниматься своим ремеслом.

Через несколько лет после этого ко мне пришли женщины, плакавшие как удоды о своей подруге, чьё бездыханное тело они несли на похоронных носилках из носа корабля. У умершей были белые волосы, и она улыбалась. Я внимательно слушала, пока они рассказывали историю её жизни. Потом взяла тело в своё обычное место, спрятанное в забытом пустом краю у маленького озера, где меня никто не побеспокоил бы годы, которые точно понадобились бы, чтобы взрастить погребальную песнь этой женщины. Но её подруги мне хорошо заплатили, и я принялась за дело, превращая тускнеющий труп в историю. Он пах сладко, будто и не труп вовсе, а как розы и ладан, хотя тебе, наверное, смешно такое слышать. Я многое узнала, пока мёртвая медленно превращалась в ничто. И хотя её тела уже нет, по-прежнему создаю её погребальную песнь. Прежде чем оно рассыпалось в прах, я случайно заметила большие погребальные носилки на воде – к моему удивлению, на них лежал скелет с головой дряхлого старого лиса, чья шерсть когда-то была рыжей.

– Я пробыла здесь так долго, так много лет, что другие гарпии забыли про меня.

Женщина раскрыла длинные складки своего плаща, и я увидела, что тело гарпии, покрытое коричневыми перьями, полностью вросло в землю. Теперь не осталось почти никакой разницы между перьями и листьями, её ног совсем не было видно. Она вырастала из грязи, как коренастое дерево.

Гарпия коротко рассмеялась и снова закрыла полы плаща.

– Я говорила, не стоит на это смотреть. Я была здесь так долго, что земля поднялась и приветствовала меня, и мы с ней подружились. Я питаюсь землёй, как куст, и странные корни этого места позаботятся о том, чтобы мне хватило времени для завершения погребальной песни. Плащ растёт будто листва, и моё лицо превратилось во что-то вроде коры. Но, даже не прекращая работы, когда грязь поднялась, чтобы выслушать мою юную погребальную песнь, я начала ощущать дуновение от других тел из пещеры, начальные ноты других погребальных песен, которые умоляли взрастить их. Я поняла – хоть и не сразу, ведь я говорила, что была далеко не лучшей ученицей? – где меня угораздило свить гнездо. Однажды меня прервали, когда я трудилась над погребальной песней девушки-лисы, и попросили разрешения войти в пещеру. Сначала я думала, что мне безразлично, кто и куда идёт, но потом, поняв истинную суть пещеры, которая представляет собой что-то вроде двери, решила, что будет справедливо взимать плату.

– Какую плату?

Гарпия ухмыльнулась.

– Есть только одна плата, которую принимают мёртвые: кровь. Это всегда кровь! Удоды, газелли, Звёзды. Пронзи свою грудь клювом и пролей кровь ради голодных.

Моя рука взметнулась к груди.

– Что там? Как выглядит Остров Мёртвых?

– Откуда мне знать? Я не умерла, а вросла в землю. Может, туда отправилось Небо, чтобы скрыться от своих детей? Или это его обратная сторона? А может, просто другой край с другими законами и обычаями? Никто не говорит Слезе, она просто хранительница врат.

– Тебя зовут Слеза?

– Я проливаю слёзы всю свою жизнь, но не ради себя. Это моё имя и моя суть.

Я вытащила нож из ножен, она – миску из теней. Я помедлила, а потом сделала надрез на коже своей спины и позволила соку течь в металлическую миску; он был золотым и густым, как желток. Слеза вскинула брови и широко улыбнулась, словно ребёнок, которому показали что-то новое. Она широко развела полы своего плаща, чтобы дать мне пройти. Войдя во тьму, я почувствовала, как её перья касаются раны.

– Да, – выдохнул Семёрка. – Конечно, я мог дать Слезе только кровь. И мне она не рассказывала сказок. Я помню её лицо и миску. Но почему? – взмолился он. – Почему ты бросила меня? Я бы никогда тебя не бросил.

Темница посмотрела на него тусклым взглядом.

– Я украла лист, – просто сказала она, взяла Семёрку за руку и увела в глубь леса.

Плеск волн одинокого озера у пустынного берега растаял вдали.

Это был не городок. Не совсем деревня. И точно не город. Но там стояли дома – низкие, серые и лоснящиеся от затяжных дождей, будто давным-давно в них кто-то жил. В этой части острова было очень темно, но посреди слякоти виднелись искры света, напоминавшие Звёзды. Одна из них вращалась всё быстрее, пока не превратилась в женщину. Она была полна красок, любых, какие только мог дать лес; на неё было почти больно смотреть. Её кожа походила на кожу змеи, чешуйчатую, плотную и пронзительно-зелёную, с чёрными, синими и алыми разводами. Большая часть тела казалась по-змеиному волнистой и лишенной костей, а торс был длиннее и гибче, чем полагалось бы женщине. На ней было жёлтое полупрозрачное одеяние, которое колыхалось и скреплялось застёжками у пяток, но ничего в общем-то не скрывало, особенно её зелёную кожу, темневшую и блестевшую сквозь золотистую ткань. У неё были длинные волосы, чёрные, гладкие и блестящие как стекло. Браслеты на руках украшали сотни разновидностей агата. Глаза чёрные, словно дно колодца, а сине-чёрные пальцы – длинные и хваткие. Она сжимала ноги будто в отчаянной надежде, что они превратятся в хвост, но упрямые конечности оставались раздельными.

Под прозрачной одеждой выдавался зелёный живот, как бриллиант Вумимм, – женщина была беременна.

– Я принесла ей лист, – сказала Темница, словно это было объяснение, которого Семёрка не понял. – Лист Иммаколаты. Я танцевала её танец много лет, любила её и не хотела, чтобы она оставалась одна. Я была в долгу перед ней, перед ними обеими, должна была найти пещеру, озеро и отрезать хвост. Мы тут, вместе… в каком-то смысле счастливы.

– Я не одинока, – сказала женщина низким гортанным голосом, и из леса ей ответило эхо. – Мне не дали побыть одной.

Я смотрела вниз из тьмы, туда, где свет держался за руки со светом. Помню первый обжигающий шаг с Небес – как же это больно! – и как я звала мать, пока падала. Они приняли меня в зелёные объятия; моё тело было сплошной раной, истекавшей светом, кожа висела лохмотьями, а кровь текла из коленных чашечек, локтей и затылка – из всех мест, что раньше объединяли дыру и небо. Я истекала кровью и плакала… Так было с каждым из нас. Мы хотели погрузиться в мир, но не знали, насколько это больно.

Змеи тоже были там: белые и чёрные, красные и золотые. Их оберегающие капюшоны, утешительные хвосты… Я смотрела на них, а они остановили кровь из моих ран своими маленькими ртами и согрели меня телами, которые впитали солнечный свет на плоских камнях; шипели и шёпотом пели песни. Я смотрела на них и хотела быть как они – так же двигаться, извиваться, шипеть и петь, переливаться цветами. Для меня они были самыми красивыми из всего, что мне довелось видеть после тьмы. Пока мой брат превращал себя в острогу, я удлинялась, тянулась, изгибала спину и свивалась в кольца, пока не стала длинным зелёным и улыбающимся кольцом. Впервые легко скользя в теле змеи, я ненароком сокрушила чайный куст с нежными лепестками и не заметила этого, как женщина, бегущая через лес, не замечает веточки, хрустнувшей под ногами.

Я не видела, как умерли Маникарника, но слышала их крик. Мы все его слышали. Я ускользнула прочь за холмы вместе с остальными… не хотела оставаться одна. Так много малых Звёзд увидели мои кольца и, восхищённые, обратились в мои подобия. Мы уединились вместе, ели воробьёв и мышей, глотали их целиком, или каплунов и мёд, как желали. Наши тела менялись со временем: мы были текучи как реки. И были не одни.

Я узнала его, когда он пришел. Конечно узнала! Даже Звёздам снятся сны. Этот мужчина мне снился давно, и я смотрела, как блестящая нить его жизни выплетается, пока не пересечется с моей, и искры летели от травы под моими ногами. Я смотрела на этого мужчину и думала: «О, мы причиним друг другу боль». Но у Звезды, видишь ли, только одна дорога, и неумолимую орбиту не изменить, как зайцу не укоротить собственные уши. Я видела, что его нить кнутом хлещет и щёлкает во тьме, однако не могла ничего сделать.

Мотылёк сказал мне, когда я умру.

Я была в своей комнате, и мои дети собрались вокруг, забавлялись с игрушечными и настоящими мечами, в зависимости от возраста, отдыхали; их кожа расслабленно мерцала зеленью – их отец оставил нас на день, и мы могли обратиться в змей, не прятать свои чешуйки. Мы были друг у друга, и никто не должен был нас беспокоить.

Я сидела у окна. Дул ветер с чайных полей, слегка отдававший сладостью и терпкостью. Сын подшивал подол моего платья, во рту у него было полно булавок. Дочери играли в чатурангу [21], и их плечи были тёплыми, как спинки гремучников, отдыхающих на солнце. Несколько моих мальчиков гонялись за белым котёнком, которого я раздобыла для них, и их глаза горели азартом и голодом. Мы были не одни, ни в коем случае! Я вытерла нос младшей и велела ей не высовывать свой беспокойный язык, розовый и раздвоенный. Этим и занимается мать. Ведь когда-то Небо вытирало наши носы и велело держать спины прямо; чернота нашей матери поощряла нас говорить увереннее, быть любопытными, смелыми и помогать друг другу, если любопытство подводило. Ведь она говорила нам, что любит и что мы никогда не будем одни.

Во тьме начала мира она говорила нам все эти вещи. А я говорила их своим детям, хотя слова часто застревали у меня в горле, и я не думала, что буду их говорить, когда ярко сияла возле своего брата, а не под щёлкающим кнутом – мужчиной, чьё дыхание доносило до меня страхи других женщин и в кого мой свет утекал, утекал и утекал. Я не желала детей. Они были негодной заменой того, что я утратила… Неужели Небо чувствовало то же самое? Может, мать потому нас и покинула? Но в тот день я смотрела на детей и понимала: они – часть меня, он прогрыз во мне дыры, и они горели так ярко! Из-за них я не ушла. Возможно, я не понимаю свою мать, но, думаю, не я одна испытывала подобные чувства.

Я сидела у окна; моя рука была зелёной, как лозы на подоконнике. Мотылёк опустился на мой указательный палец, лишённый ногтя и покрытый чешуйками. Его крылья были бледно-коричневыми, с кругами, похожими на следы, которые оставляют чашки на старой деревянной столешнице. В нём не было ничего необычного. Возможно, как и во мне. На миг он засиял драгоценным камнем на моём пальце, а затем повернул мохнатую голову и заговорил тихим шуршащим голосом, точно потирая друг о друга два сухих лепестка:

– Если ты меня не съешь, я кое-что расскажу.

– Зачем мне тебя есть, мотылёк?

Насекомое помолчало, его усики подёргивались.

– Ты очень большая змея. По крайней мере в каком-то смысле.

– А из тебя получилось бы очень маленькое блюдо.

– Благодарю…

Мы всё знаем благодаря птицам.

В Янтарь-Абаде жил мотылёк с крыльями жёлтыми, как волчьи глаза. Он выпил слёзы из глаза спящего ястреба-охотника. Слёзы были мутные и сладкие, точно молоко одуванчика.

В Мурине жил мотылёк с крыльями чёрными, как спина выдры. Он выпил слёзы из глаз спящего пеликана. Слёзы были синие и прозрачные, будто лёд на замёрзшей реке.

В Шадукиаме жила бабочка с крыльями словно расплавленное стекло. Она выпила слёзы из глаза спящего попугая. Слёзы были красные и блестящие, как розовые лепестки.

В Аджанабе жил мотылёк с крыльями серыми, как пыль на книжной обложке. Он выпил слёзы из глаза спящей майны. Слёзы были жёлтые, с частичками шафрановой пыли.

В Аль-а-Нуре жила бабочка с синими крыльями, на которых красовались белые разводы. Она выпила слёзы из глаза спящего лебедя. Слёзы были кровавые, тёмные и солёные, как то, к чему лучше не прикасаться.

Возле замка в центре Восьми королевств жил мотылёк с огромными крыльями, отбрасывавшими изящные тени. Он выпил слёзы из глаз спящей гусыни. Слёзы были серые и тягучие.

В Джиннистане жила стрекоза с чёрно-зелёным телом. Она выпила слёзы из глаза спящего алериона [22]. Слёзы были острые, словно кончик зуба.

В Хоаке жил мотылёк с крыльями серыми, как пепел на ветру. Он выпил слёзы из глаза спящей белой куропатки. Слёзы были розовые и лёгкие, точно девичьи духи.

В городе Погребальных Песен жил очень маленький мотылёк с крыльями белее всех прочих. Он выпил слёзы из глаз спящего удода. Они были мягкими и гладкими, как детские волосы.

В Ирсиле жила бабочка без крыльев. Она из последних сил выпила слёзы из глаз спящего воробья. Слёзы были пряные и густые, и добра они ей не принесли.

В Каше жил мотылёк, чьи крылья горели и дымились. Он выпил слёзы спящего феникса, которые были раскалены добела, как ещё не рождённый меч.

В Уриме жил мотылёк с крыльями наподобие погребальных вуалей. Он прикрывал ими глаза мертвецов и выпил слёзы хладнокровного зимородка. Слёзы были красные, словно яблочная кожура, и синие, как лунный свет.

В Нахаре жил мотылёк с крыльями, похожими на церковный витраж, полными сияющего зелёного, красного и синего цвета. Он выпил слёзы из глаз спящей гагары. Слёзы были чёрные и густые, как эбеновое дерево.

И в Вараахасинде жил мотылёк с крыльями коричневыми, как у сотен других мотыльков. Он выпил слёзы из глаз спящего павлина. Слёзы были синие, зелёные и золотые, будто кожа змеи. Звали мотылька Фахад, и он, напившись слёз, прилетел к этому окну.

Что снится птицам, когда они так плачут? Мы бы спросили, но они склонны нас пожирать, а не беседовать. Потому мы порхаем над ликом мира, в каждом пыльном закоулке и ореоле вокруг лампы, пьём их скорбь и чувствуем их тоску во вкусе слёз. Яйца, что падают из гнезда и лежат на земле разбитые; ужасные потёки желтка на травинках; слишком мало семян зимой; соколы с хваткими когтями и слишком умная рыба… Ах! Мы знаем эти печали! Но иной раз чувствуем вкус других горестей. Понадобились все слёзы, о которых я сказал, и ещё больше, чтобы понять, в чём дело.

Мы принесли их в тысяче хоботков, точно собирая бриллиантовое ожерелье, в резервуар в центре Илинистана, города Насекомых, – об этом месте тебе не дозволено знать. Там есть пламя, не обжигающее крылья, и паутина, не рвущая их, и реки сахарной воды, текущие среди мшистых камней. Там в ульях собирают мёд ради развлечения и его золотого цвета, а не ради голодных человечьих ртов. Там муравьи могут отдыхать, потому что нам не угрожают холода, и в избытке сладостей.

Там так много цветов, моя госпожа, что ты и представить себе не можешь.

В центре Илинистана есть пень, который изнутри старательно выгрызли муравьи, жуки и термиты; его стены такие гладкие, что на них можно писать, как на хорошей бумаге. Но того, кто умеет писать, быстро сожрали бы оскорблённые пауки… Иногда те, кто пьёт слёзы, собираются там, чтобы понять птичью печаль, а самим птицам путь в Илинистан тоже заказан. И вот мы позволили слезам упасть туда, одна за другой, синяя за белой, красная за зелёной и жёлтой, пока резервуар не наполнился до краёв. Вглядевшись в него, мы увидели облик той, кого оплакивали птицы.

Там, госпожа моя, звезда моя, потерянная и одинокая, я увидел твоё лицо и узнал, что твоя дорога ведёт под землю, где обитают лишь черви. В бледный и слепой город, который они зовут своим и куда мне путь заказан.

Мотылёк уставился на меня:

– Ты не плачешь, госпожа? Тебе всё равно?

– Мне интереснее узнать, друг Фахад, что это за место, куда мне путь заказан?

– Он придёт за тобой этим вечером, сегодня же.

– И увидит, что мы надели лучшие наряды, как подобает детям, ждущим отца, и жене, что ждёт мужа.

Я очень осторожно коснулась крыльев мотылька и погладила его нежный пух.

– Звёзды сгорают, мотылёк…

Ты точно знаешь эту историю, танцевала её, или пела, или слышала, когда мать держала тебя у груди. Я теперь стала обычной, и все говорят за меня.

Я не сгорела. О мать, отчего ты мне не позволила? Ты бы смогла пришить меня на прежнее место, как если бы там никогда не было дыры, и я бы забыла, что испытала, когда отрывалась от тебя, когда дети отрывались от меня, когда мой свет ночь за ночью выпивал мужской рот. Я бы забыла, как выглядели мои дети, превращаясь в ничто. И как выглядела я.

Я не сгорела, а оказалась на берегу озера, где в конце концов, наверное, оказываются все. Там был жалкий маленький причал в облупившейся краске, и отлив, пенящаяся серая вода и песочники, охотившиеся на блох. Интересно, как выглядят песчаные блохи? Я шла вдоль берега, и мои локти намокли. Я была чем-то средним между женщиной и змеёй, моё тело застыло на середине превращения из одного в другое. Неужели мать хотела сказать, что мне стоило быть решительнее? Я уже говорила, что не понимаю её. Вероятно, она вообще не имела к этому отношения. Я шла по берегу и видела, как приближается паромщик, видела его плот, и бесполезную мачту, и шест. Когда он причалил, я шагнула вперёд, чтобы ступить на плот.

Но воздух вокруг меня сделался густым, точно сливки, и чьи-то руки упёрлись мне в грудь, толкнули назад. В тумане я видела расплывающиеся лица моих девочек, моих любимых Звёздочек; их красивые глаза поджигали воздух. Они протянули ко мне руки, и я взяла их, как делала раньше. Они были холодными, но у женщин часто холодные руки. Случалось, я дышала на них, растирала докрасна. Они не позволили мне уйти, открыли рты, и я увидела, что у них вырезаны языки. Они давили на меня разом, и я застыла.

И ещё я видела двух – у одной не было глаз, у другой – ушей, и они кричали громче остальных, толкали и плакали. Их скорбные крики были словно камни, которые бросают вслед нежеланному ребёнку. Они оттолкнули меня от берега, паромщик наблюдал, не вмешиваясь. Они толкали меня прочь, к влажным зелёным джунглям и красным башням.

Я открыла сто сорок пять пар глаз.

Они вытолкнули меня в те тела, что съели меня, обсосали мои кости и ещё содержали меня в своих внутренностях. Было странно двигать ста сорока пятью парами рук. Они, будто колесо, вертелись вокруг меня, я не могла их остановить. Смотрела своими глазами в свои же глаза, была внутри каждого из них и всё время чувствовала вонь хряка, постоянно. Они проглотили меня, и я была внутри них, как дитя. В центре каждого из них, под сердцем и визжащими лёгкими, голодным брюхом свиньи было маленькое белое лезвие свиного зуба. Только у моего мужа такого не было; от него я не смогла бы вынести ни запаха, ни звука, ни прикосновения.

Остальные были туманным лабиринтом из хряков и мужчин. Я скользила по нему, отсвечивая зелёным в их ошпаренной гнойной розовой плоти.

«Я устал», – сказал зуб вепря.

«Мне тебя жаль», – сказала я.

«Я просто был голоден. Не хотел пожирать всех дев, юношей и лошадей. Но я был очень голоден. Какого зверя можно обвинить в том, что он голоден? Только меня. Он разделал меня на завтрак и вытащил из меня всех этих тварей. Теперь я ещё голоднее, ем за ста сорока пятерых, моё брюхо урчит в ста сорока пяти телах, и я устал».

«Мне тебя жаль, – сказала я в глубине этих ста сорока пяти. – Он и меня разделал как ужин и вытащил из меня детей. Я тоже устала».

«Если бы я снова стал собой, я бы сожрал его и насытился».

«Хочешь, я тебе помогу?»

«Да. О да!»

Ты точно знаешь эту историю, танцевала её, или пела, или слышала, когда мать держала тебя у груди. Обо мне теперь говорит каждый, прямо как тогда.

Мой брат позаботился о моём теле. Оно где-то в пещере, по-моему… Иногда я слышу запах падающей воды и старых камней: даже сейчас. Я снова пришла к озеру, и на этот раз никто не упёрся ладонью в мою грудь, не зарыдал над моим ухом. Вокруг было пусто, лишь ветер ласкал камни. Никто за мной не пришел, я была одна. Причал покрасили. Песочники разжирели. Мои волосы на этот раз были мокрые, словно я только что покинула утробу или искупалась в слезах. Я долго ждала, и вот паром пришел, волоча за собой шлейф ряби на тёмной воде.

Я попала на Остров, в то место, что не город, не посёлок и не деревня. Я пряталась в серых домах, мне было холодно и одиноко. Я не испытывала ни облегчения, ни тяжести. По крайней мере его со мной не было, и я смотрела лишь своими глазами, а не ста сорока пятью парами глаз. Я звала мать, но она не ответила. Я звала детей, но и они не ответили… Хотя кто-то тихонько поскрёбся в ветхую дверь.

Я открыла её – моя рука была такой яркой на сером фоне. Не знаю, чего я ждала, но увидела молодую женщину, чьё тело было покрыто алмазами так плотно, что не просвечивало ни клочка кожи, ни пятнышка розового или коричневого цвета – одни драгоценные камни. Её волосы были рекой льда. Вокруг неё плясали четырнадцать безликих огоньков, как четырнадцать свечей, зажжённых в часовне.

– Прости, – сказала девушка-алмаз. Её голос был мне знаком, хотя раньше я его не слышала. – Понимаешь, они так и не выросли. Хотели тебя разыскать, их тянет к тебе, мать-мотылёк. Они ничего не понимают и даже не говорят. Они просто свет, который знает, что раньше был чем-то ещё, но очень плохо помнит. Но ты их позвала, а я привела. Они и впрямь хотели прийти.

Мои дети окружили меня сияющим кольцом, а маленькая Алмаз, яркая, словно полыхающий погребальный костёр, младшая из Маникарника, обняла меня.

Мало кому из нас случалось умереть, и это место пустынное и одинокое. Но мы все вместе, и некое отражение нашего былого света витает вокруг, точно отражение лампы на поверхности воды. Мои девочки здесь, Травяные змейки и Медноголовые, Кобры и Звёзды, мои любимые оракулы. Мы гуляем вместе, как прежде, в нашем маленьком монастыре. Я никогда не буду одна.

– Кто построил эти дома? – спросила я однажды у Алмаз. Она покачала головой.

– Они уже были здесь. Откуда нам знать, кто их построил? Я думаю… – Она покраснела, и алмазы на её лице на миг превратились в рубины. – Я думаю, их для нас построил Идиллия. Ведь бывают дни, когда никто не умирает.

Я хотела бы сказать, что время шло, но не уверена. Я хотела бы сказать, что в один день повстречала среди берёз двух молодых мужчин. Но что такое день? И что такое ночь? Здесь всегда темно, и это благо, потому что темнота напоминает о небесной колыбели. Всё, что я могу сказать, – однажды это случилось, где-то среди белых деревьев, во тьме. Двое шли, держась за руки. Они оба сияли, как я, но я их не знала. Кожа у них была красная, с чёткими узорами, как на древесине, и, когда мы приветственно коснулись друг друга, их пальцы оказались жёсткими, будто доски плота. На их совершенно одинаковых телах была потрёпанная моряцкая одежда, а глаза были тёплыми, как древесина, и с лёгкими морщинами в уголках… Или, может, такие рисунки были у них на коже. На одинаковые лбы падали красноватые волосы, похожие на волокнистую кору.

– Мы Итто, – сказали они в унисон. Один голос был низким, другой – высоким, детским, но различались они только этим. – Раньше мы были Двойной Звездой, и здесь нам суждено быть парой. Это не кажется нам неприятным.

Они всегда говорили хором, и мне лишь первое время это казалось странным. Его превратили в близнецов, как меня – в мою полузмеиную сущность; их кожа сделалась цвета их плота. Они рассказали мне про свой плот и утраченный мир. Мы заблудшие, потерянные, и всё же самые слабые из нас поддерживают самых маленьких, когда те плачут. Я рассказала им историю о своём муже и детях, которые по-прежнему следовали за мной, как сбитые с толку болотные огоньки. Два молодых человека посмотрели на меня огорчёнными покорными глазами, будто ждали чего-то подобного, и протянули ко мне четыре руки. Я не понимала, чего они хотят. Рассказала им о мужах-вепрях и о том, как звучал голос зуба вепря, как женщины остановили меня на берегу. Они заключили меня в древесные объятия на земле в лесу, и я лежала рядом с ними, напряжённая. Я не плакала – змеи не плачут, – но я была благодарна им, их кругу рук и тому, что они не искали меня специально, чтобы показать свою любовь и убедиться, что я не одна; чтобы продемонстрировать мне свою нездоровую страсть и потревожить меня во тьме. Я расслабилась, и они стали гладить мои волосы. Я рассказала им, что лишь однажды осталась совсем одна – когда попала на берег озера во второй раз, и никто не пришёл за мной.

Мои дети лежали кольцом вокруг нас, как неразумные светящиеся грибы.

– Я не плот, – сказала я, и близнецы рассмеялись.

– Мы не король, – ответили они.

Было трудно их разделить, когда они молчали, а молчали они почти всегда. Один из них стал моим любовником: его глубокий голос порождал эхо в моих костях. Другой был жёстче, больше взял от плота; он просто был добр ко мне, его мальчишеский голос звучал редко и высоко. Он помогал мне линять, и однажды, когда над Островом взошло нечто, похожее на луну, пришел ко мне, порезавшись о дверную петлю, и коснулся моих губ пальцем, испачканным в свете. Вкус у него был – соль и дерево. Другой близнец всегда находился со мной; его поцелуи были красными, сухими и нежными. Со вкусом моря. Мы гуляли по лесу, и иногда на ветвях появлялись красные фрукты, будто посланцы какой-нибудь далёкой весны; мы поедали их вместе. Я не была одна. Я не одна! Кому вообще могло прийти в голову, что я когда-нибудь окажусь в одиночестве?

Но пришла девочка с кровавым обрубком вместо хвоста и начала говорить мне, какая я одинокая, и просительно глядела огромными глазами, сжимая в руке лист. Я мгновенно его узнала – видела его в женщине из чая, отдалённом потомке тех листьев, которые я сокрушила сразу после своего падения. Она принесла лист мне, будто он должен был вернуть мой свет, словно это кукла, которую ребёнок давным-давно выбросил: без глаза и с рукой, из которой вылезла набивка. Я приложила лист к своей коже, и он растаял, вернулся в меня. Больше я о нём не думала. А девочке предложила свой дом и красные фрукты, хотя она, неблагодарная, не стала их есть. Но, может, что-то он значил, потому что лишь после этого случая мой живот стал расти.

Не знаю, был ли тому причиной свет одного из близнецов, поцелуй другого, сам лист или девочка, что принесла его, но я снова жду ребёнка. Может, из-за всего сразу. Может, они вообще ни при чём. Но я не одна, даже внутри самой себя.

– Как здесь такое вообще могло случиться? – воскликнула Серпентина, обхватив живот руками. – Что я произведу на свет? Кто может родиться от мёртвой матери и мёртвого отца у мёртвых повитух?

Темница пристыженно опустила глаза. По её щекам текли горячие слёзы, от которых в воздух подымался пар. Она уныло покосилась на Семёрку и сказала:

– Прости. Я хотела спасти тебя. И её, чайную девушку. Я была совсем глупая…

Лицо Серпентины смягчилось, на щеках заиграли зелёные блики.

– О, я тебя не виню, бедняжка! Ты ведь тоже заблудилась. Как я могу сдержаться и не подразнить тебя за огромные голодные глаза и все те вещи, что ты сказала, когда пришла сюда, сжимая свой листочек? Но отчего ты не ешь за моим столом?

Змея-Звезда придвинулась к хульдре и взяла её лицо в свои руки.

Темница рассмеялась и вытерла слёзы.

– Любой, кто в жизни прочёл хотя бы одну книгу, знает, что нельзя есть то, что предлагают мертвецы, – ответила она.

Две женщины ненадолго обнялись, словно не хотели смущать своего гостя. Семёрка подумал о том, сколько всего Темница видела и сделала без него, обладателя пустого рукава.

– Почему они так любят тебя? – требовательно спросил он. Женщины вздрогнули, будто испугавшись его тусклого голоса. – Отчего все бросаются к тебе, умоляя их поймать? Иммаколата, Темница… Они от всего отказались ради тебя!

Серпентина посмотрела на склонённую голову Темницы.

– Не знаю! – прошипела она. – Откуда мне знать, что вами движет? Вы глядите на нас и называете богами; приносите в жертву на алтарях седьмых сыновей, о которых мы ничего не знаем, и строите башни, о которых вас не просили. А другой рукой убиваете нас и говорите, что та древесина слишком хороша для таких, как мы, и насилуете, пока ноги не треснут. Как я могла поверить, что кто-то из вас не желает нас изувечить? Но, если эти немногие бросаются ко мне, разве я могу сделать что-то ещё, кроме как поймать их? Кто это сделает, если не я? Если я отвернусь от них, словно от нехороших деток, которые не должны беспокоить старших, что будет?

– Но они не твои дети, чтобы их ловить!

– Скажи это им. А потом скажи мне, чтобы я отвернулась от девочки, ради меня отрезавшей часть своего тела. Скажи, что ей не рады, что сестёр и так много, места ещё для одной нет.

Семёрка повернулся к своей подруге и бросил на неё взгляд, полный мольбы и покорности.

– Разве я был плохим братом?

Темница пристально посмотрела на него.

– Есть вещи, с которыми ничего нельзя поделать, – резко проговорила она. – Ты бросил Тальо и Гроттески без единого сожаления. Разве они были плохой семьёй? Ты вообще о них думал – о том, как они по тебе скучают и что хотели бы, чтобы ты остался? Не добрались ли они уже до Аджанаба? Не вошли ли в его врата? И не поёт ли прямо сейчас Гроттески под окном с запертыми ставнями?

Семёрка ничего не ответил.

– Тогда не спрашивай, думала ли я о тебе, – подытожила она.

Над озером раскинулся сумеречный туман. Девочка согрелась под плащом, а мальчик дрожал.

– Когда ты расскажешь все сказки, – проговорил он, – чернила с твоих век стекут на землю между нами, и Сад почернеет от них, ты бросишь меня, как Темница бросила Семёрку? Как Семёрка бросил газелли и мантикору? Ты уйдёшь туда, где я не смогу тебя отыскать, и навсегда про меня забудешь? – Он с усилием сглотнул. – Или ты будешь помнить, что однажды пришёл мальчик, который тебя не боялся, и ходил с тобой по Саду, и слушал тебя, и прерывал не чаще, чем позволяют приличия? Ты будешь сидеть за столом из голубого хрусталя с ножками в виде крыльев попугая, окружённая сказочными монстрами, и есть обед из лука-порея с розой и думать: «Интересно, что случилось с этим мальчиком? Где он теперь? Женился ли, растолстел ли? Позаботился ли он о том, чтобы Сад содержали в порядке?»

Он с трудом мог на неё смотреть; его руки дрожали, как рогоз на ветру.

Девочка бросила на него сердитый взгляд.

– Когда я закончу рассказывать сказки, все чернила с моих век выльются прямо на твои руки, и мне ничего не останется, не сбежишь ли ты во Дворец, как хороший принц, и не предоставишь ли меня моей судьбе, как Хинд поступила с любившим её чудовищем? Не уйдёшь ли ты в покои, к чьим дверям мне запрещено приближаться, и не забудешь ли меня навсегда? Или вспомнишь, что была милая девочка, которая мало о чём тебя просила и ходила с тобой по Саду, рассказывая истории, от которых в твоей голове плавали разные странные рыбы, и так заботилась о твоей безопасности, что показала все тайники, которые раньше принадлежали ей одной? Будешь ли ты сидеть с султанским тюрбаном и короной на голове, султанским браслетом на запястье за золотым столом на спинах надушенных рабов и думать: «Интересно, что случилось с той девочкой? Где она теперь? Вышла ли замуж, растолстела ли, подружилась ли с какими-нибудь демонами?»

Оба долго молчали, словно их накрыла тяжёлая и печальная дождевая туча. Девочка стиснула зубы в ожидании неизбежных заверений – мягких, нежных и ложных – в том, что она неправа. Она не знала – откуда ей было знать? – что произойдёт.

– Я думаю, – сказал мальчик, – что буду приносить ужин к этим камням и озеру ещё пятьдесят лет, пока буду править, в надежде, что ты появишься со свежими чернилами на глазах и новыми чудесными сказками. Я снесу все ворота в Саду и когда-нибудь превращусь в седого старика, с зелёными яблоками и жареной голубкой в салфетке сидящего у воды и спрашивающего себя, что же случилось с той девочкой?

Она улыбнулась и коснулась его руки. Перламутровая птичка безучастно сидела между ними.

– У нас целая ночь, – сказала девочка. – Луна ещё не взошла. Давай я закончу сказку об ужасном Острове?

– Да, – выдохнул мальчик.

Ребёнок запаздывал.

Семёрка присоединился к Темнице в одном из длинных и пустых серых домов. Там было два окна и две длинные койки да низкий грубый стол. Подруга не позволяла ему пробовать разложенные на столе яблоки, плантайны [23] и гранаты.

– Кто оставил их для нас? – спросил Семёрка.

Хульдра пожала плечами.

– Они обычно благодарят Идиллию за все странные и яркие вещи, к которым не имеют отношения. Но кто знает? Второй кровати здесь раньше тоже не было. Может, никто. А может, они выросли на столе, как ветка падуба на кусте. Вдруг этот дом – куст, и на нём расцвела кровать для тебя, а ещё расцвёл ужин.

Темница криво улыбнулась, и стало легче, хотя оба задавались вопросом, как долго им удастся продержаться, не попробовав роскошный красный ужин, который каждый вечер появлялся на столе, сияя.

Половину первой ночи они провели раздельно, а потом Темница забралась в кровать к другу точно осторожная кошка.

По утрам, какими бы те ни были на Острове, один из близнецов Итто мог прийти и повести их смотреть, как огоньки, которыми стали дети Серпентины, кружились у корней деревьев, играя словно бабочки или зяблики. Могла прийти Алмаз с одной из своих сестёр и принести хворост для каминов в доме, если таковые вдруг появлялись. Эти странные, непредсказуемые лачуги могли соорудить, например, каминную решётку, и, если на неё не обращали внимания, на камины можно было не рассчитывать много недель. Поэтому, когда камины появлялись, Звёзды спешили наделить их искрами и потрескивающими дровами. И всё же, как бы часто Семёрка и Темница вежливо не сообщали своему дому, что они не голодны или что фрукты им не нравятся, на следующий вечер те лежали на прежнем месте – свежие, новые и блестящие.

Иногда приходила сама Серпентина с доброй отрешённой улыбкой. Её зубы были то зелёными, то красными, а лицо вскоре стало знакомо как лицо соседки, которая приходит одолжить сахар или мыло. Однажды она увела их вглубь Острова, в голый лес и показала маленький пруд с чистой водой. Серпентина опустила в воду палец, и поверхность воды покрылась коричневыми чайными листьями, которые завихрились и быстро приняли форму женского лица цвета подошвы от башмака, чая улун и лимонной корочки. При виде Серпентины лицо залилось сладкими коричневыми слезами и ещё сильнее расплакалось, увидев пару смертных, которые рассказали о Тальо и о том, как он жил. Темница и Семёрка подумали, что нежный тёплый голос был самым прекрасным из всех, что им доводилось слышать.

Бывало и так, что Серпентина брала их на прогулки по берегу и показывала крепкую каменную тропу среди моргающих глаз, которую Семёрка не заметил; они следили, не появился ли на горизонте паром. На ресницах глаз были водоросли, но песочники так далеко не забирались, и лишь один или два раза они слышали сову, дрозда или причудливое уханье маленького удода.

Озеро было огромным, другой берег они не видели. А когда шел дождь, что случалось часто, вода и небо сливались в одну мутную серую сферу. Семёрка отремонтировал причал, как мог – без инструментов и одной рукой, то есть не очень хорошо, но его усилия оценили. Темница покрасила причал смесью отвара коры и берёзового сока. Он призрачно мерцал над водой, и через некоторое время, что было неизбежно, в большой серой сфере появился плот, и паромщик ссадил на доблестно отремонтированный причал женщину.

Она была ещё не старухой, но уверенно приближалась к этому рубежу, как флюгер в плохую погоду поворачивается на восток. Широкие серые крылья заменяли ей руки, а ноги были перепончатыми и жёлтыми. Тёмные волосы с широкими полосами серебряных перьев и густые чёрные пряди определённо проигрывали битву с птичьим оперением. У глубоко посаженных больших глаз и возле рта виднелись резкие морщины, но она была худой и проворной, словно летящая гусыня. Её щёки раскраснелись, исхлёстанные шквалистым озёрным ветром. Деловая лёгкая поступь, пальцы – длинные и сноровистые; ими она отбросила со лба влажные от тумана волосы. Взгляд женщины тотчас обратился к внушительному животу Серпентины.

– Вижу, здесь нужны мои услуги, – сказала она. Её голос был осипшим, будто она говорила, не умолкая, на протяжении многих лет.

Серпентина прикрыла живот длинной зелёной рукой.

– Как долго, по-твоему, – чуть слышно прошептала она, – растёт ребёнок внутри мёртвой женщины?

– Я бы сказала, сколько захочет, столько и растёт, – проговорила незнакомка с широкой и загадочной улыбкой.

Идиллия посмотрел на Семёрку и Темницу, открыл рот, чтобы что-то сказать, но снова его закрыл. Наконец он проворчал:

– Причал выглядит лучше. Но стыки совсем не удались.

Паромщик оттолкнулся шестом от берега и исчез в тумане. Ещё некоторое время был слышен плеск воды, точно детский плач вдали.

– Итак, – сказала новоприбывшая, – с этим всё ясно. О Повелительница Змей, Убийца Вепря, Звезда Джунглей! Твой брат беспокоится о тебе.

В молодости я была гусыней.

И не надо смотреть на меня разинув рот. Гуси в моём краю – обычное дело, а край мой лежит так далеко на востоке, как на севере – плавучие льды. Летя по небу, мы были словно рука, что проходит по лику солнца, и леса погружались в тень. Меня тогда звали Гнёздышком и так зовут до сих пор.

Но это было давно. Теперь я женщина, моя стая погибла, а мой брат был королём – некоторое время.

Возможно, вы слышали эту историю. Она не такая известная, как сказка о прожорливых змеях, но кое-где о девочке-гусыне и о том, как они с братом убили тирана, менестрели ещё поют.

Моему брату не пришлось по нраву одинокое кресло в пустынном замке. Он прошел долгий путь, чтобы вступить в орден Отцеубийц в Аль-а-Нуре, где обрёл мир и носит красное одеяние. Я не была с ним в момент принятия обетов, хотя за мной послали людей во все концы мира, чтобы уговорить меня вернуться домой. Однако то место и тот замок с его реками и тайнами не был моим домом, и я пряталась, когда слышала зов. Брату сказали, что отыскали гусынь и девушек, но не меня, что была и тем и другим. Он склонил голову и вышел прочь из мира и из нашей истории.

Я отправилась на поиски нити, что выбилась из материнской сказки, намереваясь вернуть её на положенное место в шитье. И так нашла для себя Подвиг. Возможно, это наследственное. Я преследовала нить в высоких горах, увенчанных снегом, как бороды мудрецов, и на берегу, где море лежало передо мною, гладкое точно платье. Мир обширнее, чем предполагают люди. Мне понадобились годы, и по пути я училась всему, что могла бы мне передать моя прабабка. Я стала ведьмой травы-и-листвы; научилась готовить любовные зелья и зелья от простуды, лекарства от подагры для тех, кто мог мне заплатить, а также научилась смотреть в небо, чтобы сказать молодой девушке, будет её муж блондином или брюнетом; помогала рождению ребёнка, когда придёт время, и хоронила в свой черёд. Серебро, похожее на перья, вернулось на мои виски. Время и расстояния не беспокоили меня: когда чему-то учишься, их не замечаешь.

Наконец я попала в то место, которое когда-то начала искать, – в выжженное кольцо деревьев и старых хижин, наполовину заросшее золотой травой, где шкура дикой кошки висела на ветке, а гусиные перья носились будто пепел над тропинками, что вели от хижины к хижине. Должно быть, стая много раз возвращалась туда, чтобы оплакать себя! Почерневшие остовы хижин пахли колёсной мазью и палёным деревом. Солнце светило ярко и жестоко, пока я шла сквозь руины. У моих бёдер колыхался старый красный кушак из шкуры левкроты. Это место не привлекало даже грабителей, и я в тысячный раз оплакала мою мать.

Когда солнце кануло в холмы на западе, я услышала, как в отдалении всхрапнул жеребёнок, и обнаружила поблизости маленькую чёрную лошадь, жевавшую длинную сухую траву. Она была обычной – не великой чёрной Кобылой, которую я жаждала увидеть, – но не боялась меня и обнюхивала мои карманы в поисках яблок. Убедившись, что их нет, лошадь затрусила прочь. Я же, прислушавшись к чутью лошадницы, последовала за ней. Вскоре я бежала со всех ног, стараясь не упустить её из виду, и истекала потом. Частенько лошадь ждала меня где-нибудь, а потом снова пускалась лёгким галопом. Так мы добрались до входа в огромную пещеру. К тому моменту, когда я приблизилась к расщелине в скале, лошадка исчезла.

Пещера была так же пуста, как и разрушенная до основания деревня. Как я хотела увидеть Кобылу! Даже жуткого Лиса! Но внутри было пусто, и стены оказались гладкими. Никакой дверцы, чтобы пройти, или волков, выходящих навстречу. Если Спящие лежали внутри, к ним больше не было пути. Я опустилась на земляной пол пещеры и крикнула. Мой голос пробудил лишь слабое эхо.

Мои старые кости так устали, и я прошла такое расстояние! Признаюсь, я заплакала. И уснула там, в грязи, прижав кулаки к измазанному лицу, словно ребёнок. Когда я проснулась, он сидел рядом со мной на корточках.

– Зачем ты здесь? – спросил он, и проснулось эхо… И какое эхо!

Он был мужчиной с кожей цвета бумаги, белее бумаги и бледнее любой смертной кожи, будто снег поверх снега. Его волосы, прямые и длинные, ниспадали до талии, а за плечом висела длинная зазубренная костяная острога. Его глаза сияли золотом, согнутые в коленях ноги были покрыты серебристыми татуировками – я не смогла прочесть крученые, изогнутые буквы незнакомого алфавита…

Так вот, я знаю свою траву, свои листья и свои истории. Лаакеа Острога-Звезда никогда не смотрел мне в глаза, но я его знала.

– Зачем ты сюда пришла? – требовательно спросил он. – Это место больше не твоё. Отправляйся домой!

Последние слова он точно выплюнул. Его презрение обжигало не хуже огня.

– Я… я пришла из-за матери, чтобы отыскать Волчицу-Звезду и свет…

– У тебя больше нет права на этот свет. Он закончился. Отправляйся назад, к своим любовным зельям и оставь нас в покое. Мы – не фонтан, из которого можно пить, когда захочется.

– Куда она ушла? Волчица? Спящие? Где Кобыла?

Он порозовел от ярости:

– Последняя девчонка пришла и ушла. Это место растрачено. У него была жизнь, как у любого дерева или зверя. Оно родилось, когда здесь умерли две сестры и скормили свои дары третьей, и закончилось, когда лошадница коснулась Лиса без разрешения. Кобыла, как ты её называешь, наверняка уже забыла о его существовании. А Лиульфур – моя родня, не твоя – вернулась на Небеса, чтобы уложить тела в могилы и сделать то, что Звёзды могут сделать для сестёр, кузин и родни. Тебе нечего здесь искать.

– Но я шла сюда всю жизнь!

Я протянула к нему свои пустые огрубевшие руки.

– Мне плевать! Отчего вы, жуткие создания, вбили себе в голову, что мы должны заботиться о каждом вашем шажке? – Звезда испустила жуткий стон, красивое лицо исказилось от скорби, голова откинулась назад, и слёзы заструились из глаз точно молнии. – Один из вас убил мою сестру! Если бы я мог, я бы всех вас разорвал на части за один миг её жизни!

– В её смерти нет моей вины, – прорычала я.

– Не имеет значения. Когда смотришь в Небеса, ты видишь наши лица? Нет! Ты видишь множество, и все его части одинаковые. То же самое происходит, когда я смотрю на вас. Тело моей сестры лежит внутри, там, где были Спящие. Одна её ресничка святее их всех, вместе взятых, и она заслуживает этого места не меньше, чем они. Но я не позволю никаким девчонкам пить из неё, как из чаши.

– Я… я и не собиралась. Но я была молода, когда начинала, а теперь стара и, если вскорости не приму свет, умру, и моя семья растает во тьме.

– Он не твой, чтобы ты могла его принять. И твоя семья здесь ни при чём, в отличие от моей. – Он на миг замолчал, сжав алебастровые губы. – Если ты не боишься темноты, сумеешь ли отплатить мне за свет, который отняли твои бабушки? Я дам тебе свет, которого ты ищешь, в последний раз, но только если ты готова сделать кое-что взамен.

– Да, что угодно!

Что ж, это было глупое обещание, но глупости делают не только молодые. Он опустился на колени рядом со мной, и я не знала, что делать, потому что его глаза, два золотых озера, глядели с мольбой:

– Найди её. Найди и расскажи мне, куда мы уходим. Расскажи, что с нами происходит и что она упокоилась с миром. А ей передай, что я люблю её. Скажи, что я пытался её защитить. Мне невыносимо думать, что она одна! – Его голос надломился. Он был жалок, словно ребёнок, заблудившийся в тёмном лесу. – Скажи, что мне её не хватает…

Потом он выхватил острогу и вонзил в моё сердце.

Глаза Серпентины наполнились зелёными слезами.

– Мне тоже его не хватает, – сказала она.

– Он вонзил острогу в мою грудь, и в неё пролилось больше света, чем моя бабушка могла бы вообразить. Он горел и горел, словно в мою глотку заливали кипящее масло. Я чувствовала, как он кричит во мне, и звала свою мать, брата и бабушку и всю свою стаю. Серебро начало пузыриться у меня во рту, точно кровь, и он вытащил лезвие.

Серпентина слушала и кивала.

– Он ни разу не отдал больше пригоршни света. И по-прежнему оставляет горелые следы там, где идёт, как все мы в те давние дни.

– Этого хватило, чтобы паромщик принял меня за Звезду и привёз сюда, куда я и стремилась.

– Сколько ты ему заплатила? – спросил Семёрка. Гнёздышко моргнула. – Идиллия… Сколько ты ему заплатила, чтобы он тебя перевёз? Сколько крови ты отдала гарпии?

Гнёздышко рассмеялась:

– Монеты для живых, мальчик. Для тех, кого здесь не должно быть, и тех, кто пришел, чтобы забрать их отсюда. Кровь же – для тех, кому нечего делать на этом Острове. Есть другой способ сюда попасть… Если говорить точнее – смерть. Лаакеа предложил очень быстро перерезать мне горло, но я знала кое-что побыстрее. Я развязала узел на кушаке из шкуры левкроты и рухнула замертво, как в тот день, когда брат сломал мне шею. И вот я здесь, наполовину гусыня, какой была всегда. У нас договор… Я доставлю ему то, в чём он нуждается, а он заново завяжет кушак в новолуние. – Она снова смерила взглядом Змею-Звезду. – И поскольку, как я вижу, ты нуждаешься в моих приземлённых умениях, надеюсь, ребёнку понравится появиться на свет быстрее, а не позднее.

Она присела на корточки и спросила, обращаясь к раздутому животу под змеиной кожей:

– Ты меня слышишь, малыш?

Мы показали Гнёздышку остров и предостерегли её от красных фруктов, если она хочет вернуться. Они с Серпентиной подолгу разговаривали, уединившись и склонив головы как две послушницы; длинные крылья касались удлинённых чешуек. Змея спрашивала, как вообще она могла понести; гусыня спрашивала, не болит ли у неё что-нибудь, не знобит ли, не ноют ли ноги. Так вышло, что во время одной из таких бесед Серпентина закричала – её голос в тумане был словно треск яичной скорлупы – и повалилась на стену одного из серых домов, прижимая руки к животу. Дом поспешно поддался, и стена словно обняла её. Прибежали близнецы Итто – их красные ноги раскидывали гальку – и схватили Серпентину двумя парами рук, принялись что-то шептать, гладить её волосы и нежно бормотать на ухо. Они баюкали Звезду, а она прижималась холодными змеиными щеками к их лицам. Четырнадцать тусклых болотных огоньков выглянули из-за тонких деревьев, испуганно мигая. Гнёздышко лишь пожала плечами и принялась за работу. Её крылья были почти такими же проворными, как руки.

– Раньше мне не было так больно, – содрогаясь, проговорила Серпентина.

– Ты мертва. Твоё тело не хочет отдавать маленький горячий комок жизни. Оно хочет оставить его себе.

Семёрка и Темница наблюдали издалека, и им казалось, что роды ужасные. Вопли Серпентины разлетались над лачугами, гнетущие и хриплые. Её ноги дёргались на земле, и тусклый свет полился из неё, как из живой женщины полилась бы кровь. Наконец в крыльях Гнёздышка появился ребёнок – девочка с огромными чёрными глазами и чёрными волосами, с серой влажной кожей. Серпентина взяла её на руки и погладила лоб дочки. Четырнадцать огней с любопытством выглянули из-за её плеч. Один из близнецов Итто протянул свой рыжий узорчатый палец, и девочка уверенно его схватила.

– Как ты её назовёшь? – спросила Гнёздышко. – Ты ведь знаешь, имя – очень важная вещь.

– Я назову её Печалью, – прошептала змея после долгого молчания. – Прямо сейчас наделю её избытком грусти и буду надеяться, что за один раз расплачусь за всё счастье, что будет ждать её потом. Возможно, она проживёт дольше остальных моих детей.

Четырнадцать огоньков потускнели – самую малость.

Но всё вышло иначе. Дитя выглядело болезненным, его щёки запали. Как ни старалась змея покормить детёныша, её груди были пусты. Сквозь ветви не проникал свет, чтобы озарить её и придать силы. Дыхание вырывалось изо рта младенца облачками пара, плач был пронзительным и громким; лишь она была живой на Острове теней и Звёзд и тех, кто вмешался в их дела. У ребёнка не было видимого света, а его губки дрожали от холода, обнажая розовые дёсны, как у обычной замёрзшей и голодной маленькой девочки. Печаль не могли накормить, и она медленно чахла, делаясь всё тоньше, пока Гнёздышко ждала новой луны.

– Что с ней не так? – молила Серпентина.

Гнёздышко вздыхала.

– Ты мертва и не можешь кормить ребёнка, ибо твоё тело твёрдое и холодное. Не стоит ждать, что дитя мёртвых Звёзд будет мерцать и светиться. Она – единственное живое существо, родившееся на земле мертвецов. И она здесь умрёт.

Серпентина горько плакала и причитала. Огни вокруг неё скорбно мигали.

– Прошу тебя, Гнёздышко! Забери её. Положи на плот и, когда твой пояс будет завязан, побыстрее отправляйся к скорбящему чудовищу у стеклянного озера, которое отыскали Темница и Семёрка, забери её из пещеры… У тебя наконец появится твоя собственная пещера. Я не могу видеть, как ещё одно моё дитя погаснет.

Гнёздышко поджала губы.

– Похоже, она тебе не нужна. Будет не хуже, чем если бы её никогда не было.

Серпентина выпрямилась, её лицо помрачнело.

– Не пытайся пристыдить меня, женщина. Во мне появилась дыра, и вышла она, и она заслуживает шанса выйти из тьмы, как вышла я. Она моя девочка, хрупкая и маленькая, как Травинка-Звезда, и я её люблю, действительно люблю.

Один из Итто, обладатель детского голоса, коснулся влажных волос Печали.

– Она и наша тоже, мы её любим, и она не должна пропасть здесь, где никто не увидит, какое существо способны породить змея и корабль. Забери её!

– И что я буду с ней делать? Я слишком стара, чтобы растить ребёнка. И не думаю, что Лаакеа – подходящий отец.

Серпентина задумалась.

– Он запрёт её, чтобы никто не причинил ей вреда, и она никогда не увидит солнца. Я бы попросила тебя заботиться о ней самой. Если не можешь, разыщи семью, где умер ребёнок, и отдай её в распростёртые объятия. Или туда, где в новой детской кроватке белые простыни, а в волосах родителей – драгоценности, их сердца пылки и добры. Положи её в колыбель вместо их дочери, как втайне делает кукушка, подкладывая свои яйца. А смертной девочке найди дом в далёком королевстве и отдай бездетному существу, которое будет её любить, как своё дитя. Только забери её! Позволь Печали вырасти счастливой, здоровой и сытой, у тёплого очага и под небом.

Близнецы стояли на отремонтированном причале, приложив алые руки к ртам. Они издали долгий тоскливый звук, словно туманные горны [24] в одиноком заливе. Семёрка и Темница держались за руки, а Гнёздышко взмахивала крыльями от нетерпения. Вскоре из тумана показался паром. Серпентина опустила на доски завёрнутую в одеяло дочь, и её слёзы капнули на лицо девочки.

– Что ты делаешь? – спросил Идиллия. – Я не беру пассажиров без платы. И мне не нравится, когда меня призывают как горничную.

Собравшиеся переглянулись.

– Чем же мы, жители Острова, можем тебе заплатить? – беспомощно спросил Итто с низким голосом.

Семёрка медленно вытащил единственную жёлтую монету из старой кости, сглаженную его пальцами. На ней ещё можно было разглядеть печать в виде паука. Темница посмотрела на него и вскинула брови.

– Этот ребёнок так дорог тебе? – спросила она.

– Нет, – просто сказал он. – Но я съел яблоко той ночью, когда попал сюда. Извини, что солгал, но ты бы мне не позволила. Я знаю, что ты никогда её не покинешь; теперь и я не смогу это сделать. Да и не хочу. Я никогда тебя не покину. В любом сером городе я буду рядом, и ты никогда не останешься одна.

Темница отбросила с лица спутанные волосы и рассмеялась.

– А я ела плантайны, той самой ночью, когда ты появился.

Семёрка стиснул её ладонь, а потом отдал монету паромщику, не глядя на неё и не пытаясь взвесить в ладони. Идиллия нахмурился и начал вертеть её в пальцах. Его лоб сморщился от тревоги и неодобрения, но он позволил сунуть ребёнка в свои костлявые руки. Серпентина и близнецы обняли друг друга, окружённые четырнадцатью огоньками, и принялись снова целовать дочь.

Когда паром удалился от берега, Гнёздышко слабо улыбнулась и прижалась щекой к щеке юной змеи.

– Не переживай, дорогая, я знаю, куда её отнести. И я скажу твоему брату, что ты по-прежнему красива. – Она огляделась, окинула взглядом пляж и дома в отдалении. – И уж точно не одна.

Пока они смотрели, на талии женщины-гусыни появился пояс – красная лента сгущалась, точно кровавый туман, и к тому моменту, когда она стала осязаемой, ведьма исчезла. Паром скрылся в тумане, и они остались одни на причале, сумрачном и скорбном, как похоронные носилки.

В Саду шел снег.

Такое явление нельзя было назвать неслыханным – даже в книгах Султана встречались гравюры с изображением дам в одеяниях с меховыми воротниками, развлекающихся в снегу, и прыгающими у их ног собачками в ошейниках, на которых звенели бубенчики. Когда девочка была маленькой, она однажды видела падающие снежинки, но точно не метель, по колено погружавшую людей в лёд. Листья лимонных деревьев мороз не сковывал так долго, что даже самая пожилая придворная дама, которой было тяжело вставать с постели, с трудом припоминала цвет своей собаки и звук бубенчиков на её ошейнике. Озеро замёрзло, превратившись в обрамлённое тростником зеркало. Сосновые иголки, покрывшись льдом, холодно поблёскивали в тишине. Ветви каштанов сковал мороз. Дети играли, собаки прыгали. Спешно печатали новые гравюры.

Свадьбу назначили на самую длинную ночь в году, чтобы праздник продлился как можно дольше. Во Дворец свезли всевозможную дичь; повара принялись её жарить, а мальчик принюхивался к блюдам из носорожьего, крокодильего, верблюжьего, медвежьего и бегемотового мяса. Он устал от квохтанья портних, которым не о чем было говорить, кроме того как сильно он вырос и какой широкой будет его грудь через несколько лет. Булавки посверкивали у них во рту, как лёд… Мальчик в мрачных раздумьях спросил себя, что подадут на его собственной свадьбе?

Наслаждаясь снегом, Сад блистал свечами и цветами. Во Дворце все изнывали от желания попробовать, что это за штука: кухарки высовывали языки, чтобы поймать снежинки, а молодые люди приносили своим возлюбленным замёрзшие апельсины. Над тропинками колыхались фиолетовые и изумрудные юбки; туфли с каблуками из рога и подошвами из промасленной кожи оленя портили совершенную белизну отпечатками, напоминавшими чернильные каракули на чистом листе бумаги. Иногда мальчику казалось, что он видит девочку. Но во Дворце было так много черноволосых девочек! Всякий раз, когда он огибал забор или глиняный вазон с зимними лилиями или голое сливовое дерево, следуя за потоком тёмных локонов, перед ним оказывалось лишь милое напомаженное дитя с самоцветами на лбу. Ему не всегда удавалось хотя бы извиниться.

Однако мальчик знал, что она снова придёт. Плоское небо заполнил блуждающий снег, который таял на волосах, но он не чувствовал холода. Девочка была где-то там, в Саду, и этого достаточно, чтобы сделать его счастливым и уверенным в том, что его ждут за очередным сугробом. В прошлые разы, когда девочка исчезала, мальчик был уверен, что она его бросила, но теперь… Разве он не выслушал историю Семёрки и Темницы? Разве не понял, что может быть таким же настоящим другом, как однорукий мальчик? Разве не видел, что она такая же дикая и милая, как хульдра? Его вера слегка дрогнула, будто лиственница на суровом ветру, когда зимние дни начали сменять друг друга, снег не таял, а она всё не появлялась. Мальчик преследовал тёмные кудри, словно кроликов. Собаки прыгали, звенели бубенчики… Ночь свадьбы приближалась, но её не было.

Наконец грянула ночь перед свадьбой – безлунная и беззвёздная. Единственными источниками света в Саду были высокие жаровни и свечи, чьи огни отражались на блистающей холодной земле синими и белыми сполохами. Мальчик прошёл сквозь каштановую часовню, где всё, от алтаря до придела, укрыли чехлами, уберегающими от мороза. Казалось, что больше всего снега лежало на помосте Динарзад. Проходя мимо, он будто услышал голос маленькой птицы, и его сердце ёкнуло – он побежал сквозь снег туда, где раздался звук, сквозь лишённые цветов розовые кусты и чёрные скелеты гранатов; сквозь обледенелые хурмы и бугристые акации, прямо в центр Сада и дальше, к его дальнему краю. Быстрее, чем ему доводилось когда-нибудь бегать, – к великим серебряным Вратам, окружавшим дворцовые земли точно река. Птичий голос вёл его; дыхание мальчика участилось, лоб покрылся потом. Когда он добрался до филигранных Врат, что изображали бесконечную сцену, огибавшую Сад и замыкавшуюся саму на себя, – то была сцена великой битвы между людьми и монстрами, в которой люди имели суровые лики из серебра и перламутра, чудовища – трусливые железные морды. Тут и там на Вратах виднелись жаровни; лес по ту сторону казался тёмным и глубоким.

На стороне монстров стояла девочка в красном плаще.

В тот момент мальчик любил свою сестру за то, что она подложила в его мешок эту нелепую вещь. Губы девочки были бледны, брови покрылись снегом, длинные волосы, точно жемчужины, унизывали снежинки. Она держала в руках драгоценную птичку с длинным сине-золотым хвостом и не улыбалась, не поднимала глаз. Он не видел, плачет ли она; её дыхание тёплым облачком таяло в воздухе.

– Я больше не знаю историй, – прошептала она.

– Что? Но ты поклялась рассказать ещё!

– Мне больше нечего рассказывать.

– Если сказки закончились…

– Я не сказала, что они закончились. Просто больше не знаю ни одной.

Девочка тронула клюв перламутровой птички.

– Я не понимаю…

Девочка подняла голову – её глаза под милыми чернильными веками покраснели.

– Я давным-давно тебе сказала, что читаю сказки моих глаз в перевёрнутых зеркалах, прудах и фонтанах. Объяснила, что это трудно, что я могу читать только с одного глаза за раз и лишь задом наперёд, медленно, как и должно быть. Я рассказала тебе истории с левого века и с правого. Все истории, которые смогла прочесть в фонтанах и прудах. Я рассказала всё! Остались сказки, начинающиеся на одном глазу и заканчивающиеся на другом, пересекающие складки век и ресницы, скручивающиеся друг с другом. Их я не знаю и рассказать не могу: невозможно закрыть глаза и прочесть их в воде или в стекле. Они скрыты от меня.

Мальчик открыл рот, потом закрыл.

– Но я хочу услышать ещё! – воскликнул он.

Девочка улыбнулась – такой долгой, медленной улыбки он ещё не видел.

– Ты расскажешь мне историю, мой принц? Прочтёшь её на моих закрытых глазах и позволишь моему горлу отдохнуть? Узнать последнее из того, что написано на мне?

– Я… не могу рассказывать их так, как это делаешь ты. Я не умею рассказывать сказки и говорить разными голосами.

– У тебя есть всё, что необходимо. Пожалуйста! Я хочу узнать и услышать, что ждёт на моей коже, стремится быть рассказанным и услышанным. Я так много тебе рассказала… Расскажи мне историю, если ты и впрямь мой друг.

Мальчик залился краской. В свете факелов он разложил свой плащ на жёсткой, скованной льдом земле, вручил девочке маленькую флягу с апельсиновым вином и ломтик бегемотового мяса, который, по их общему мнению, оказался не очень вкусным – напоминал мягкую грязь и речную воду под медовой глазурью. Наконец мальчик наклонился так, что они почти коснулись друг друга носами. Как раньше, он видел линии и буквы её глаз, и, чем пристальнее вглядывался, тем сильнее слова выплывали ему навстречу, раскрывая алфавит и тайные знаки. Его замутило… Мальчик закрыл глаза и выпрямился, как кораблик на поверхности бушующего океана. Затем взглянул опять. Буквы остались на месте и безмятежно плавали. Высоким дрожащим голосом он начал читать, до мозга костей пропитавшись страхом выглядеть перед девочкой глупо:

– На пустынной равнине, куда не заглядывают Звёзды, дули горячие ветра, точно вырвавшиеся из кузнечных мехов, и шалфей цеплялся корнями за белые скалы. – Он читал медленно, будто только учился грамоте. – На этой равнине, на железных столбах висела огромная железная клетка. Ветер вопил меж её прутьев, как женщина, которую вскрыли на каменном столе.

Луна походила на мышиный череп в небесах. Воздух был густым и тёмно-синим, словно океанское дно, однако от жары он ярко светился, и у горизонта трепетали золотые камни. На измученную жаждой землю, покрытую тёмными трещинами, что разбегались во все стороны, будто лозы в поисках воды, падали три длинные тени. Чёрные и сухие, они ложились на разбитую на осколки пустыню. Тень железной клетки словно была преисполнена отвращения. Она соприкасалась с любопытными тенями в виде женщины и леопарда, который сидел, с опаской и интересом вытянув вперёд уши. Женщина держала своего кота на длинном серебряном поводке, который покачивался на ветру. Она была с головы до ног закутана в тяжёлое чёрное одеяние, полоскаемое ветром за спиной, – открытыми остались только глаза, жёлтые как увядшие лимоны, с болезненно красными радужками.

Клетку заполнял дым. Он сочился из-за кованых прутьев, переплетённых в виде сферы, подвешенной на цепи толщиной в мужскую талию. Чёрный, едкий и жгучий, дым клубился, вихрился и извивался будто пойманный зверь. В нём сверкали два зловещих красно-оранжевых глаза, обрамлённых огненными ресницами и увенчанных огненными бровями. Дымная змея дважды обернулась хвостом, и над сгустком сажи поднялось тело, похожее на русалочье, наделённое собственным чешуйчатым хвостом. Оно было наполнено огнём; волосы являли собой реку извивающегося дыма, что брала начало у тёмного полыхающего лика. Ниже талии тело менялось, в точности как у русалки: вместо ног там клубился такой же дым и утекал в черноту, где мелькали красные искры, похожие на змей. Женское существо было голым и униженным; его груди венчал злобный огонь, в пупке пламенел уродливый рубин, и всё, что когда-то могло ему принадлежать, было свалено в кучу под клеткой, точно погребальное приношение.

Некоторое время две женщины смотрели друг на друга, как два стервятника, усевшихся на длинной ветке. Леопард не шевелился, но время от времени его хвост, лежавший на изнурённой земле, слегка вздрагивал.

Наконец леопард заговорил:

– Кто тебя здесь запер, подруга джинния?

Существо снова превратилось в облако беспокойного дыма, в котором затерялись полыхающие глаза. Позади неё садилась луна, сухая и прозрачная на синем фоне, будто само небо пересохло.

– Интересный трюк, – прошипела она голосом, напоминавшим треск зелёных ветвей, которых впервые коснулось пламя. – А эта дылда не говорит?

Леопард зевнул, взметнув усы, вывалил розовый язык и не сразу вспомнил о том, что его надо спрятать.

– Она просила извиниться за больное горло. Её зовут Руина, а я – Рвач, и мы путешествуем вместе, потому что нам так удобно. Мы не знали, что эта пересохшая пустошь – тюрьма, не рассчитывали встретить здесь подобное.

Дымное щупальце выбралось из клетки и потянулось к женщине под вуалью, превратившись в подобие изящной руки, три пальца на которой были окружены огнём, как кольцами.

– Умоляю! – вскричал леопард. – Не прикасайся к ней! Этого нельзя делать!

Усталые глаза Руины были мягкими и виноватыми. Вместо объяснения она выпростала руку из-под чёрных одежд: рука была иссушена почти до костей, её покрывала потрескавшаяся и облупленная, как земля в пустыне, кожа; ногти почернели и раскололись. В горячем воздухе со скрюченных пальцев слетали частички кожи и уносились прочь. Женщина спрятала руку и со стыдом опустила голову. Дым отпрянул, и джинния втянула его обратно в клетку.

– Мы поделимся едой, если ты дашь нам повод себя пожалеть, и водой, что ценнее янтаря. Но не прикасайся к моей госпоже! Она больна…

У кота был несчастный вид: глаза чёрные и круглые, пятнистая шкура подёргивалась от укусов песчаных блох.

Джинния задумалась, сощурив глаза. Она потёрла нос разрисованной рукой – её ладони были покрыты мерцающими узорами, изогнутыми линиями, переходившими друг в друга, а там, где могли бы быть линии её рук, раскалёнными чернилами были нарисованы алые завитки.

– Я Ожог, – наконец проговорила она. – В шести морях и девяти пустынях отсюда я была одной из трёх Королев Каша и носила корону из тлеющих углей.

Рвач поскрёб лапой землю.

– Почему ты в клетке, Ожог?

Джинния замолчала, её облака потемнели и обрели задумчивый вид.

– В девяти морях и шести пустынях отсюда я взяла в осаду город Аджанаб.

В городе Каш есть шесть дворцов, шесть тронов и шесть корон. Три Королевы и три Короля обитают там, каждый – в своём доме. Я была Королевой Тлеющих Углей, и мой замок с угольными контрфорсами располагался в конце длинного бульвара, по обеим сторонам которого росли иксоры и стояли дворцы моих сестёр, Королевы Трута и Королевы Пепла. Братья мои– Король Очага, Король Искр и Король Огнива – тоже владели блистательными жилищами. Конечно, называя их братьями и сёстрами, я ни в коем случае не желаю указать на родство между нами – извлеки эту мысль из своей головы.

Все монархи входят в обширное и разнообразное содружество, других связей между нами нет.

Мы – наследники королевства Кашкаша [25], первого из джиннов. Он спрял нас из дыма своей бороды, и мы поплыли по лику земли чёрными завитками. В священном огне его сердца, в безупречном пламени были зачаты первые из нас. Его взгляд сжигал тенистые леса; даже женщины с ледяным сердцем и ледяными глазами теряли сознание пред сим величественным ликом. Дымные дети резвились на равнинах, а он, танцуя, убедил их следовать за собой к славе и могуществу.

Он сказал, что нам не надо мучиться, как другим, и строить города, их построят вокруг нас, ибо какой человек не нуждается в огне? Поэтому Кашкаш стоял в центре Шадукиама, когда тот ещё не носил это имя. Весь город вращался вокруг него, все розы и бриллианты. Джинны шли за ним, куда бы ему не вздумалось отправиться – в тот или иной блистающий город, а потом прочь из него. Его имя по-прежнему священно для нас и сияет, раскалённое добела. Кашкаш был красив и любим, так как в его бороде таились чудеса, о коих меньшие джинны не могли и помыслить: лампы и драгоценности; свитки из огня и тумана, которые он вытаскивал из своего тела и раздавал точно хлеб. Он танцевал на верхушках минаретов наших первых настоящих домов и выкрикивал стихи истекающим кровью закатам, кричал: «Эй! Пускай джинны горят тысячу лет!» А далеко внизу толпа вопила от восторга. Скольким королям в те времена Кашкаш даровал исполнение желаний! Скольких девственниц он прожёг насквозь! Мы назвали город в его честь, и на протяжении веков, что миновали с той поры, невинные девы смазывают лбы пеплом, скорбя о нём.

Вот что мы трубим на весь мир, дудя в трубы из латуни и сердолика, век за веком. Так мне говорили. Я в это верила, пока была ребёнком и росла в городе Каш, мечтала о золотых бубенчиках на пояс и сладком мёде на ужин. В свой черёд мои дымные волосы, змеившиеся и извивавшиеся, сделались такими длинными, что мне пришлось носить их в двух корзинах из серебряной проволоки. Другие дети смеялись надо мной, покуда родители их не приструнили. Ибо такая отметина означала, что я буду Королевой, как великая борода Кашкаша указывала на него как на Короля. Меня забрали из маленького дома, прихватив три набора золотых ложек и миленький самовар, и ввели в необычный мир королевских особ. Мне было всего десять лет от роду, но у моего народа это уважаемый средний возраст. Мы не стареем, но умираем куда быстрей, чем заведено у прочих народов: вспыхиваем, искримся и умираем. Те, кого печатями и трюками запирают в лампах и прочем, живут дольше, почти вечно, как уголь, если его не поджечь. Но уголь не живой, то же можно сказать о заточённом джинне. Таков наш выбор: вспыхнув на открытом воздухе, мы долго не протянем. Поэтому в десять я не была ребёнком. А вот моя корона была молода, словно плачущая сиротка, отлучённая от груди.

Королева Пепла и Король Очага, Кохинур и Каамиль, сопроводили меня в Алькасар [26] Углей; каждый нёс по одной моей корзине. Они казались мне жуткими и красивыми, с горящими на чёрной коже самоцветами и золотыми кольцами в носах. Кохинур была высокая и худая, как отшельница, вся из чёрного дыма, без единой искры, а Каамиль – меньше и толще; милые складки его полыхающей кожи колыхались, а в пупке сверкал огромный топаз. У него был только один золотой глаз, в котором пламя танцевало будто дервиш; другая глазница, выжженная, пустовала.

В центре вымощенного красными плитками пола стоял символ моей власти – миска, наполненная горящими углями. Королева усадила меня на пурпурную подушку; я осторожно балансировала на своём дыму, чтобы не поджечь кисточки. Она говорила настолько твёрдо и доброжелательно, насколько могла, потому что была женщиной, занимавшей высокое положение, и слишком занятой, чтобы нянчиться с новенькой Королевой. Им обоим больше нравилась прежняя: она вспыхнула и сгорела дотла во время семейного ужина прошлой зимой, к лёгкому удивлению присутствовавших.

– Итак, юное дитя, – сказала Кохинур, жестко поставив меня на место, потому что ей было почти пятнадцать, и этот возраст внушал мне ужас, – неприемлемо, чтобы ты правила ничего не зная о нашей истории. Посему наш долг – рассказать тебе, как всё было прежде и как происходит сейчас. Однако мы приглашены на обед к Королю Искр, а там будут подавать наше любимое блюдо – горелое мясо василиска. Поэтому, будь любезна, слушай внимательно, чтобы нам не пришлось повторяться.

Несомненно, ты благоговеешь перед Кашкашем как перед собственным дедушкой и любимейшим домашним богом. Прекрати! Прямо сейчас.

Чтобы слава джиннов гремела и нас не зачаровывали вновь и вновь, помещая в разнообразную кухонную утварь и отдавая на милость дочерей торговцев рыбой, требовалось сделать так, чтобы имя Кашкаша вызывало восхищение и страх…

Не три эту лампу, милый, а то выпрыгнет Кашкаш и проглотит тебя целиком! Не стучи ложками друг о друга, милая, – Кашкаш вырвется из рукояток и сожрёт тебя!

Однако неразумно ждать от других восхищения и страха, если мы сами их не испытываем. Поэтому тайная история духов дыма известна лишь избранным, к числу коих ты теперь относишься. Благодаря этому джинны до жути боятся своих монархов, а весь мир до жути боится джиннов.

Закрой рот, дорогая, а то мотыльки залетят!

Кашкаш не был первым джинном – имя того бедолаги сейчас никто не вспомнит. Он был нежеланным ребёнком, порождением огней, которые вспыхивали под ногами у Звёзд, когда те шли по землям юного мира. Из каждого чёрного следа выпрыгивал джинн, будто косточка из вишни, и нам пришлось искать своё место, хотя мы горели и никак не могли остыть. Мы – всего лишь обугленные забытые дети, чьё рождение прошло незамеченным. Я – потомок джинна, что поднялся над обожжённой травой. Каамиль – потомок обжигающих ветров. Королевы хранили записи и обменивались ими, хотя Кашкаш хотел, чтобы все сведения о нашем происхождении сгорели в пламени его имени. Теперь, когда ты одна из нас, придётся покопаться в твоей родословной. Итак, Кашкаш не был первым, хотя многие по сей день в этом уверены. Ведь не только обычные джинны молятся Кашкашу – так поступают напыщенные жрецы и высокопоставленные вельможи, которые хранят правду в своих кипящих сердцах, но забавляются, рассказывая сказки о джинне по имени Кашкаш, который мог овладеть любой женщиной и уничтожить любого мужчину.

Кашкаш действительно был силён: когда мы были младенцами, чтобы нас попугать, он создавал из своего дыма жуткие клубящиеся формы синего, зелёного и фиолетового цвета – этого не умел делать ни один джинн. Говорят, он потрясающе выглядел (по крайней мере, об этом мы не спорим). Вокруг его головы трепетали лёгкие язычки пламени, гордые и важные, гордые и тщеславные. Так же верно, что он был свидетелем ранних дней города, который позже стал называться Шадукиам. Кашкаш протащил свою пламенеющую пятку по периметру унавоженной поляны, что в те времена и трущобой бы не назвали, а длинный бульвар, на котором располагается твой Алькасар, тогда был лишь полосой красной пыли. Место, которое Кашкаш отметил в грязи, быстро затерялось среди бесчисленных новых дорог и рынков Розового города. Мы ничего не строили, как он и велел, но крали и пожелали, чтобы наш первый город ожил. Кашкаш сказал, что ни один джинн не может желать, как он, и потому желания, не совпадавшие с его, были объявлены вне закона.

Великий талант джиннов – умение желать, и мы превратили его в науку, когда Кашкаш покинул мир. Хотя эта наука, в свою очередь, утратила былую славу после того, как дети перестали ловить нас в лампы и ложки. В те дни мы были молоды, не умели как следует желать, но он и сам справлялся не лучше: пожелал дворец из кедра и рога, а возникли обветшалые башни Квартала джиннов. А сколько он нам наобещал! О-го-го! Стоит ему стать искуснее и умнее, у него в рабстве окажется достаточно много королей, которые нам много всего построят. Как долго мы станем жить благодаря ему! Больше не будем свечами, которые ненадолго зажигают и быстро гасят, станем пламенем десяти тысяч поколений!

Кашкаш в самом деле учился и стал мастером желаний, но его таланты никогда не служили нашим целям. Он больше любил существа из плоти, а не из дыма. Даже самое маленькое из них казалось ему красивее нас.

Мы не должны говорить чужакам, что Шадукиам не целиком принадлежит существам из дыма. Пусть тень бороды Кашкаша сметёт нас прочь! Нам всё равно.

Квартал, который Кашкаш выдумал для себя, превратился в трущобы, где в переулках горел огонь, а среди теней сверкали багровые зубы. Хрупкие башни выросли до самого Розового купола; их чёрные вершины вонзились в пространства между бледно-розовыми лепестками, а мы в башнях жили в такой тесноте, что наш дым сочился сквозь стены, языки пламени стреляли от пола до пола – пока Кашкаш поедал виноград в доме губернатора, советуя тому беречь деньги. До того момента, когда строители лесов завершили свою работу, джинны страдали и плакали в своих чёрных лачугах. Он же танцевал на осыпающихся верхушках башен, пламя клубилось в его глазах и искрилось на вонючем ветру; он выкрикивал стихи истекающим кровью закатам, кричал: «Эй! Пускай джинны горят тысячу лет!» Тем временем далеко внизу жители бараков вопили от восторга, утопая в грязи.

Мы жили так, потому что Кашкаш говорил: «Надо!» – и тряс своей бородой. У него ведь была самая длинная борода из всех. Потому монархов и определяют по столь странным критериям. Каждый трон требует свои любимые качества: самый жаркий огонь, самый сладкий голос и так далее. Кашкаш заявлял, что борода наделила его верховной властью. С чего нам думать иначе? Размахивая бородой, он сокрушил и загнал в шесть тонких башен целую расу. Сказал нам, что это лишь начало и что вскоре мы будем отдыхать на сердолике и шёлке, похожем на голубое пламя. Но дни и ночи перетекали друг в друга, а мы по-прежнему задыхались от тесноты.

Наконец наше терпение лопнуло: ужасный запах, непогребённые тела и обветшалые здания нас вконец измучили. Ведь некоторые ещё помнили травяные равнины. Вот о чём тебе не расскажут жрецы: Кашкаша задушили дымом на ступенях одной из башен, а его тело сожгли. Башни разобрали кирпич за кирпичом, и, когда миновала зима, от Квартала джиннов не осталось и обгорелой дощечки – всё заменил милый новый мрамор и висящие гобелены. Мы похоронили Кашкаша на главном перекрёстке нового города, который был так далеко от Шадукиама и нашего позора, как только представилось возможным. И мы ничего другого не желали, кроме того, чтобы собственными руками построить город из сердолика и латуни, с кушетками из шёлка, похожего на синее пламя, и с длинным бульваром, вымощенным бериллом, вдоль которого мы воздвигли шесть Алькасаров – по одному на каждую из прежних жутких башен.

Однако чувство вины овладело нами, как укротитель овладевает волей быков, и джинны построили статуи над тем местом, где похоронили Кашкаша. Его именем стали клясться, случившееся сохранили в тайне и дали новому городу имя Каш, надеясь отвратить гневный призрак и приманить часть красоты, некогда ему принадлежавшей. Миру мы говорим, что Кашкаш был велик, и только себе под нос шепчем: «Как хорошо, что нам удалось от него избавиться». Мы ни разу не видели, чтобы злобный призрак его длинной бороды блуждал по улицам, но никто не может сказать, помогло ли нам то, что мы сохранили память о нём незапятнанной. Мы ведь просто хотим обеспечить себе безопасность, верно?

Ты всё поняла, моя маленькая длинноволосая девочка? Теперь мы можем отправиться на обед? Если услышим, что ты снова клянёшься именем этой твари, вырежем твой язык, и делу конец!

Я глядела, моргая, на Короля с Королевой, которые уставились на меня, как учителя на особенно тупую ученицу.

– П-понимаю, – сказала я. – Наверное, Королева должна быть готова услышать множество вещей, которые ей не хотелось бы слышать.

– Да уж, – фыркнула Кохинур.

Они показали мне Алькасар Углей с бестактной деловитостью, торопясь оставить меня одну. Наконец мы пришли в маленькую комнату, заполненную статуями из всевозможных видов камня от лазурита до турмалина. Я разинула рот, не знала, что сказать… Их были сотни, и каждая закутана в мерцающую шаль, у каждой – искусно вырезанное лицо: мужчины и женщины, человеки и не человеки, джинны и прочие; они отличалась одна от другой, как роза от черепахи.

– Что это за удивительные штуки? – воскликнула я.

Король Очага тихонько хихикнул.

– Это твои жёны, – сказал он.

Кохинур закатила глаза:

– Что за ребячество, Каамиль! На протяжении многих лет после исчезновения Кашкаша шесть монархов изучали другие расы, чтобы понять и хорошо править. У человечьих королей было много жен – чем мы хуже? Разве мы не могущественнее, мудрее и красивее людей? Однако беспокойные жрецы давно решили, что ни один король или королева джиннов не могут вступать в брак и иметь детей, потому что престолонаследие, как ты уже знаешь, происходит не от родителя к ребёнку. Если мы начнём рожать детей, как яблони яблоки, несомненно, кому-то захочется отбить трон для своих потомков. Поэтому был достигнут достаточно милый компромисс… Мы заказали эти статуи у резчиков давным-давно, они передаются от монарха к монарху, есть и у королев, и у королей. Если люди измеряют власть в жёнах, чем любая из наших королев хуже? У нас самые нежные, податливые и тихие жёны в мире; красивее тех, что во плоти, и перевозить их проще. Ни один человечий правитель даже мечтать о таком не может. – Кохинур презрительно фыркнула. – Как бы там ни было, мы обращаемся с нашими каменными жёнами с большей заботой, чем они со своими теплокровными. Я со своих лично сметаю пыль раз в неделю и знаю, что Каамиль дарит им подарки, когда я смотрю в другую сторону. Эти твои! Заботься о них и храни им верность.

На этом они оставили меня одну в спальне, где жаровни с раскалёнными до́бела углями отбрасывали тени на мои руки. Я заползла в кровать и, прислушиваясь к пению ветра в сводчатом окне, попыталась отрешиться от взглядов сотен каменных глаз, устремлённых на меня; в конце концов уснула.

Когда-то Аджанаб окружали унылые осыпающиеся стены с воротами, похожими на дешёвую занавеску. В те времена я пришел сюда, чтобы работать на полях, как часто делали мои сородичи в сезон урожая. Платили хорошо, а мои плечи справляются с маленькими хомутами лучше, чем бедные хилые лошади. Я их почти не чувствую! Улицы начинались где-то посреди этой красной скалистой равнины, и рано или поздно, если идти по ним, можно было попасть на плантации пряностей, а затем и в сам город.

Беззаконие не подразумевает отсутствие закона; это лишь значит, что существует множество разных законов, которые дерутся друг с другом на улицах, и ни один не может победить. Отлупить как следует может любой – за нарушение того закона, какой взбредёт в голову, пусть даже ты о нём никогда не слышал. Поэтому нужно быть осмотрительнее. Аджанаб в те времена окружала стена беззакония в два раза выше меня.

Я трудился на плантациях красного, чёрного, зелёного, розового перца и зиры[28], в коричных рощах, на полях кориандра и шафрана, соляных равнинах, где отбирают и сушат кристаллы, похожие на твёрдый острый снег. Я подрезал и окучивал горчицу и кусты паприки, срезал ванильные стручки с лианы; давил их, топая ногами в ступе размером с галеон. Я любил свою работу. В те дни Аджанаб был пропитан сладким и дымным ароматом, из каждого окна пахло пряностями, которые измельчали, растирали и смешивали. Во время долгого тёплого сезона сбора урожая, когда солнце превращало залив в огромное блестящее зеркало, я выдёргивал пряные кусты из земли – все любят, чтобы у еды был хороший вкус. А весной подставлял спину под ярмо, и мой плуг вспарывал плодородную почву, оставляя борозды в половину человеческого роста.

Но почва не остаётся плодородной навеки. Кто знает, отчего земля, которая постоянно что-то даёт, как мать с бесконечными конфетами в карманах, вдруг берёт и лишает детей сладкого, погрозив им пальцем?

В моём родном краю мы так осторожны, что засеваем поля лишь раз в два года: мы так велики, что перевариваем пищу очень медленно, и нам достаточно пировать лето напролёт раз в два года, как медведям. Но какие мы устраиваем пиры! Даже кит испугался бы такого изобилия. Кубки у нас больше верблюжьих горбов, а тарелки размером со щиты.

Но жители Аджанаба были не слишком осторожны и жадно перемалывали в порошок всё, что рождала земля, пока та не уткнула руки в бока, повязанные передником, и грустно не покачала головой: «Больше нет». И действительно больше не было. Но такие вещи происходят не сразу. Некоторое время никто ничего не замечал, и мешки шафрана шли на продажу как обычно. Я таскал плуг, хотя сердце подсказывало мне передохнуть, потому что толку от этого не было. Но к тому моменту я полюбил Аджанаб, его беспокойные законы и ворованные монеты, пряный туман и всё такое. И не бросил бы его. Однако сами аджанабцы начали постепенно уходить, точно стайки диких кроликов.

Закинув на спины мешки, они пересекали равнины, прищурив глаза, или отправлялись в гавань, прихватив фляги с ромом и апельсины, чтобы сберечь зубы. Первыми ушли баржевики, поскольку для них идти вниз по течению так же легко, как перекусить. За ними последовали мои сородичи-гиганты, прослышав о лучших полях на востоке, где клубнику и репу можно собирать подобно красным и белым букетам. Они умоляли меня отправиться с ними.

– Скоро пиршество! – кричали они. – Где ты найдёшь достаточно мяса мулов и кокосового вина, чтобы насытиться?

– Аджанаб даст мне всё, и я отужинаю не хуже вас, – ответил я.

Хотя я не так уж сытно поужинал: разбил свои кокосы, сидя на берегу залива, и выпил сырого не перебродившего молока. Даже сравнивать не стоит. Но мула нашёл – его бросила одна из семей, отправившихся морем, – и зажарил. А потом сидел у костра из плавня, который шуршал точно домашний кот, и глодал кости мула, высасывал кокосы досуха. Всё было не так уж плохо, честное слово! По крайней мере я всё ещё чуял сладкий дымный аромат, бриз с нотками зиры и куркумы, что веял над разбитыми стенами.

Однажды, когда я вспахивал полумёртвое поле, мимо шла пара, держа на руках девочку, по возрасту слишком маленькую, чтобы идти самой.

– Симеон! – позвали они, ибо все уже знали, кто я – гигант, который остался.

– Привет вам, малый народец, – с теплотой сказал я и присел на корточки, чтобы им не пришлось сильно задирать головы.

– Мы направляемся в Мурин, где крыши кроют китовыми шкурами, а дороги мостят перламутром.

Девочка хихикнула и потянулась ко мне – я протянул ей мизинец, и он в её руках выглядел большим, как ствол дерева её возраста.

– Желаю вам удачи, – сказал я.

– Это место умерло, здесь ничего не осталось: наши плантации перца увяли, и нет стручков, чтобы наша девочка молола их, когда подрастёт. Взамен она научится охотиться с острогой на котиков и нарвалов, засыпать в кровати из витых рогов. Мы будем подбрасывать внуков на коленях, заледеневших от снега и моря. Интересно-то как!

Я улыбнулся им. Аджанаб был таким тёплым и влажным, что в нём легко забыть, что такое снег, – я лишь смутно помнил, как у себя дома пробирался сквозь мороз с лопатой, чтобы раздобыть луковицы. Люди ушли прочь, к гавани, где корабли каждый день покидали доки переполненными, оставляя город, который их любил. Иногда мне казалось, что я слышу плач Аджанаба, – так плачет несчастная женщина, которую бросили дети, когда она стала старой и высохшей.

Наконец я отложил плуг и сел на моём последнем поле, прижав колени к груди и глядя на город. В домах, сгрудившихся как красные соты, не было огней. С улиц не доносились звуки беззакония, а колокола не отсчитывали часы, потому что было некому бороться и звонить. Мой город опустел, и я решил, что никто не станет возражать, если я в нём поселюсь. Больше некому сказать, что я слишком большой; можно спать, завернувшись в одеяло из пряного тумана, как мечталось, когда я храпел после пиршеств в краю гигантов.

Я перешагнул через сгнившие ворота, давным-давно побеждённые плесенью и морским воздухом; мне открылись пологие холмы и узкие переулки. Город уходил всё выше и выше, его улицы могли резко свернуть вниз, по диагонали и вверх, куда вздумается, и брусчатка там была такая же беззаконная, как и всё в Аджанабе. Я шёл, держа руки в карманах и принюхиваясь к воздуху, по-прежнему сладкому и тёмному, но лишённому кислого запаха людей; остались только пряности, придающие ночи аромат. Я ухмыльнулся – мои большие зубы блеснули, как луна над городом. Я старался не наступать на то, на что наступать было нельзя… но иной раз приходилось протискиваться.

Я снова подумал, что слышу, как мой город, моя девочка плачет, потерянная и заброшенная.

– Я по-прежнему здесь, моя госпожа, – прошептал я.

И мне не померещилось – я действительно услышал какой-то звук. Не моя глупая голова подшучивала надо мной, как иной раз бывает, когда пахота делается скучной, а солнце стоит в зените. Звук был высокий, пронзительный и необыкновенно печальный, точно голос. Но это был не голос. За всю свою жизнь я не слышал ничего столь прекрасного, хотя наши женщины играют на фаготе так, что тебе и не снилось; и мулы у нас жирные, и кокосовое вино сильно бьет в голову. Я пошел на звук, стараясь не очень много разрушать на пути; передвигался вверх и вниз по причудливому лабиринту улиц, который превращает Аджанаб в сплошной переулок, и наконец попал в центр города – маленький двор, который притулился в самом его сердце. Там бил фонтан, выстреливая струи зелёной воды, будто лозы; настоящие лозы струились повсюду, как вода. Посреди фонтана стояла маленькая статуя, которая, по-моему, должна изображать Корицу-Звезду, что развлекается в потоке. Но её глаза давным-давно выпали, колени уже не те, и я понятия не имею, что у неё в руках – Кора Изобилия или старая игрушка, которую туда сунула заскучавшая ребятня.

Перед фонтаном стояла дама… Я испытал шесть разновидностей стыда, когда понял, что ошибся, и десять разновидностей приятной дрожи, когда понял, что остался не только я. Она не походила на дам, которых я видел прежде. На ней было красное платье вроде мешка с дырками для рук, и она танцевала. Но не это было странным. В Аджанабе всегда имелось множество танцоров, певцов и так далее. Дело в её руках, точнее говоря, руках и волосах, но без рук волосы меня бы так сильно не удивили. У неё не было пальцев – их заменяли обычные смычки, прикреплённые к суставам, из которых должны были начинаться её пальцы; полоски кожи охватывали её руки до самых плеч, чтобы смычки крепко держались на месте. Когда дама танцевала, двигаясь быстро и легко, её чёрные волосы, длинные, густые и жёсткие, как струны из кишок, разлетались во все стороны, и я клянусь – она играла на собственных волосах обеими руками, по пять смычков на каждой, и вертела головой туда-сюда, чтобы изменить длину струны, как скрипач, жмущий на лады. Босыми ногами она отбивала такт по брусчатке, на каждом пальце имелось по медному кольцу.

Я стоял и слушал её музыку, быструю, жутковатую и красивую.

Когда она ненадолго перестала играть гаммы, чтобы смазать смычки, я кашлянул:

– Я думал, все ушли.

Женщина вскинула голову: её глаза под торчащими прядями волос зеленели как пальмовые листья.

– Не все, – лукаво сказала она. – Кое-кто из нас никогда не уйдёт.

Я посмотрел на дома-ульи. Действительно, тут и там из круглых окон выглядывали лица, явно удивлённые тем, что девушка-скрипка больше не играет.

– Меня зовут Аграфена, – сказала она и очень осторожно вложила свои смычки в мою огромную ладонь. – Я песня Аджанаба. И всё ещё здесь, как и они.

– Но кто они?

Женщина развернулась на пятках, и её волосы опять взметнулись.

– Мы те, кто так сильно полюбил этот город, что решил держать его за руку, пока он умирает, и посмотреть, каким он станет по ту сторону. Мы остались, чтобы запомнить его смерть, каждый по-своему: мы – это художники и каллиграфы, поэты и певцы, танцоры и скрипачи, скульпторы и акробаты, ювелиры и жонглёры, стеклодувы, мимы, ораторы и мастера игрушек, романисты и мозаичники, изготовители масок и актёры. Мы описали, нарисовали, воспели и высекли смерть города в камне и обнаружили, что теперь, когда исход толпы свершился, как свершается падение дерева, для нас здесь всего достаточно – мы точно грибы и мхи, пауки и светляки. Танцоры втаптывают семена в землю в наших маленьких городских садах, а морковки с ежевикой хватит, чтобы прокормиться. Укротители львов сочли маленькие стада коров до нелепости лёгкой работой, и мяса хватает, чтобы насытить наши желудки. Мы берём пустые дома и квартиры, гостиные и комнаты отдыха, их более чем достаточно… В Аджанабе осталось очень мало запертых дверей. Пустой город похож на рай, теперь здесь заканчиваются все Встречи. Есть даже винодел, который остался ради вина из последнего урожая – знаменитого кардамонового вина; теперь им наслаждаемся только мы.

Я повесил голову.

– Тогда я в печали, Аграфена, ибо я остался, но мне не известно ни одно искусство, кроме измельчения паприки и резки ванильных стручков. Я ничего не могу дать новому Аджанабу, кроме своих размеров, а они тут не к месту.

Женщина склонила голову набок, словно прикидывая, подойдёт ли мне новая пара обуви.

– Бедняга Симеон! Наш последний гигант! Если хочешь и любишь город, я знаю, что ты можешь для него сделать. И это посложнее всех наших трюков.

– Она мне сказала, – проговорили Великие Врата многозначительно, – что теперь, поскольку в Аджанабе не осталось многочисленных законов, шатавшихся по улицам, и богатства, которое можно выменять на оружие, если понадобится, рано или поздно придут те, чьей целью будет не жонглирование или пение. Они принесут с собой яркие и острые штуки, мечи и стрелы, многое другое. – Он пристально глядел на меня латунными глазами. – Она попросила меня напрячь все свои силы и окружить собой город, чтобы ему ничто не угрожало. Я переживал за свою кожу, потому что во время сумятицы все эти острые штуки, несомненно, полетят в меня, и тогда получится не очень хорошая стена. Но она успокоила меня своими сладостными смычками и призвала к себе каменщиков, кузнецов и дубильщиков, поручила им окружить моё тело со всех сторон красным камнем, латунными скобами и кожаными ремнями, чтобы вышли настоящие Врата и мне никто не навредил.

Я отправился за город и поцеловал его самые высокие башни, изогнул ноги и потянулся вверх, сквозь свои рёбра, так далеко и высоко, как только мог, пока мои голени не встретились, а голова не отбросила тень на внутренний двор, и пеликаны уронили рыбу в солёное море от удивления, увидев на своём пути гору. Тогда я скрестил руки и закрыл Врата Аджанаба, ибо теперь я и есть они, а никакой не Симеон.

Я прикусила губу:

– Но если внутри только художники…

– Их всех перебьют. У нас есть оружейник – старая водяная крыса, что живёт на чердаке с протекающей крышей, где десятки пустых доспехов стоят вдоль стены, – но что значат десятки против вашей орды? – Его улыбка была жёсткой и жестокой. – Однако не беспокойтесь, древние духи! Ни один меч не пройдёт сквозь мои пальцы, они останутся в безопасности. Аджанаб о них позаботится.

– Я не хотела приходить, – мрачно пробормотала я. – Меня не спросили, просто выдернули сюда и сунули чашку бренди в руки.

– От этого нам вряд ли станет спокойнее, – пропыхтели Врата.

Я вертела на пальцах огненные кольца. Что-то во мне жаждало увидеть извилистые улицы Аджанаба и услышать, как смычки Аграфены играют на её волосах. Я была королевой всего день и видела только собственный дом. Я не хотела бросать факел в это место, как не хотела слышать, что Кашкаш был плохим или что меня выбрали королевой лишь из-за моих длинных волос.

Вдруг я протянула руку и схватила массивный каменный палец Врат, казавшийся в моих руках длинной храмовой колонной.

– Впусти меня! – взмолилась я. – Позволь мне увидеть город. Возможно, я смогу уговорить их уйти. Может, если я найду эту нелепую сердоликовую шкатулку, они заберут её и уйдут, обрадуются, что никому не нужно погибать в битве?

Врата подозрительно прищурились, их латунные глаза подёрнулись ярь-медянкой.

– Откуда мне знать, что ты не замышляешь что-нибудь нехорошее? Ты джинния. Я бы скорее доверил своего мула изголодавшемуся крокодилу, чем джинну.

Мои щёки вспыхнули.

– Откуда мне знать, что гигант не раздавит меня двумя пальцами, потому что у него в ухе жужжит муха? – Я погасила свой огонь. – Ладно, ты же видишь, как я молода. Я стала королевой только вчера, ничего не знаю об этом месте и этой войне. Впусти меня, и я попытаюсь найти то, что им нужно; принести желаемое без кровопролития. Если я лгу, пожелаю, чтобы всё стало по-прежнему. И пусть Кайгал провалится в преисподнюю!

Врата нахмурились; у губ пролегли глубокие морщины, заполненные глиной.

– Я тебя впущу. На одну ночь. Ты должна быть у моих пальцев к рассвету, иначе я тебя не выпущу, и ты убедишься, что актёры и певцы частенько занимаются куда более неприятной работой, а мастерства им не занимать. Никто из тех, кто успел пожить в старом Аджанабе, не расслаблялся ни на миг.

Я порывисто кивнула.

– Поклянись своим королём, владыкой желаний, поклянись Кашкашем Гордым и его дерзкой бородой, и я тебе поверю, – проворчал он.

Я могла так сделать, но клятва теперь ничего для меня не значила. Я медленно стиснула ручки серебряных корзин на своих бёдрах и сказала:

– Клянусь его именем, но также Корицей-Звездой, Змеёй-Звездой и Семью Сёстрами.

Он неохотно кивнул и раздвинул указательный и средний пальцы, открыв щель, достаточную для того, чтобы я собрала свой дым и просочилась внутрь.

– Отправляйся к фонтану и разыщи Аграфену. Она всегда там в это время ночи, чарует музыкой луну. Она отведёт тебя в комнату, где стропила такие высокие, что уходят прямо в ночь, и ещё там клетка из слоновой кости и пламя, похожее на твоё собственное.

Я поблагодарила его и, придерживая свои корзины, просочилась сквозь пальцы гиганта в красный город.

Мальчик остановился.

– У тебя отлично получается, – с теплотой сказала девочка. Она взяла его за руки и открыла глаза, мерцавшие в свете факелов. Снег в её волосах растаял, превратился в росу. – Может, принести тебе ужин, – со смехом продолжила она, – и сбежать от своей сестры?

– Странно рассказывать историю тебе, ведь я привык слушать. Так было в сказках, которые я слышал до тебя: красивая девочка сидит у ног мальчика и ловит каждое его слово. Но в этом есть что-то неправильное.

– Это по-прежнему моя история, – сказала девочка, подавшись назад. – Моя последняя история. Она не станет твоей от того, что какое-то время побудет у тебя во рту.

– Я знаю. Пожалуйста, не сердись! Мне страшно… Я буду читать так медленно, как только смогу. Это твоя история, и она заберёт тебя у меня на самом интересном месте. Когда я пожелаю читать её вечно, всё закончится… Я это знаю.

Девочка погладила мальчика по волосам, но не смогла найти слов.

– Я немного отдохну. Я так устала – словно во мне открылась дыра, и через неё выпала вся моя суть.

– Разве можно так устать от чтения? Может, ты больна?

– Нет, всё устроено именно так. Я же сказала, это моя история. Сейчас ты вытаскиваешь её из меня, как рыбак вытаскивает карпа из озера. Он дёргается и упирается, не желая покидать воду, но солнце играет золотом на его чешуе!

Глаза мальчика распахнулись, и он снова взглянул на девочку, увидел, как зарумянились её щёки на холоде, какие тонкие у неё руки и как похожа тьма её век на горящий дёготь. Он её немного боялся, она была такой странной… Мальчик почти забыл, какой странной девочка казалась поначалу, какой странной была сейчас и какой непохожей на девушек, чьи чёрные волосы он преследовал среди деревьев.

– Ты устала? Может, мне уйти? – прошептал он.

Она сделалась прежней и устремила на него взгляд, полный теплоты, похожий на взгляд кошки, которая хочет, чтобы её погладили.

– Нет, прошу тебя! Я хочу услышать ещё. И узнать, каким Ожог увидела город артистов. Как странно не знать, что будет дальше…

Мальчик грустно рассмеялся и провёл рукой с браслетом по глазам девочки, нежно их закрывая.

Буквы плясали. Он читал как можно медленнее, его голос был неуверенным, точно заячий след на снегу…

– Я следовала по аджанабским улицам, как мне велели, и они оказались круче, острее и у́же, чем я могла себе представить. Они неумолимо свивались в центре. Луна не успела всплыть надо лбом Врат, как я нашла фонтан, а перед ним – танцующую девушку без пальцев.

Скрипачка оказалась моложе, чем я думала: наверное, когда Симеон её нашел, она была почти ребёнком. Теперь она стала взрослой, в расцвете лет, с морщинками от смеха у глаз и коричневой, сильно загорелой и обветренной кожей. Женщина играла обеими руками на своих жёстких как проволока волосах и уверенно постукивала носком красной туфельки. Песня была не погребальным плачем по городу, который услышали Врата, но чем-то коварным и змеиным, в ритме стаккато – таким, что извивалось и виляло, знало о чём-то сокровенном, известном лишь скрипачке. Я ждала, пока мелодия смолкнет; не могла её прервать.

Наконец Аграфена остановилась, согнувшись в талии, выставив вперёд ногу и не касаясь земли. Не дрогнув ни одним другим мускулом, она повернула голову и подмигнула мне. Врата ошиблись – её глаза были зеленее пальмовых листьев, и в них слабо мерцал огонь, который на миг показался мне знакомым… Но нет, это было невозможно.

Она окинула меня взглядом, и на её милом лице расцвела заговорщическая улыбка.

– Ты джинния! – воскликнула я, выставив палец, как обиженный ребёнок. – Неудивительно, что на твоих волосах можно играть! Как ты сделала их такими жёсткими?

Аграфена рассмеялась – звук был резкий, словно кто-то разворошил угли кочергой.

– Боюсь, всего лишь на четверть, и по отцовской линии… Так уж вышло. – В её взгляде, устремлённом на меня, тускло мерцало пламя. – Не всем, знаешь ли, суждено почивать на шёлковых диванах под сводами Каша. И, как во мне, в волосах лишь четверть дыма. Если за ними хорошо ухаживать, этого хватает, чтобы они слушались.

– Но как? Ведь запрещено спариваться с людьми! После смерти Кашкаша нас вынудили согласиться на это. Многие в тот день угодили в ложки и лампы, потому что не могли устоять перед искушением в виде опозоренных девушек и никчёмных юношей, которым можно было помочь. Полукровок не было несколько веков! Даже больше.

– Спасибо, что удостоила меня таким словом. Но, как уже было сказано, я не полу-что-то-там. В моём плотном теле лишь четвертушка дымной крови. Если хочешь кого-то наказать, тебе придётся выкопать моих деда с бабкой – уверена, они очень разозлятся.

Я не знала, что сказать. Её просто не должно было быть. У нас дома её бы немедленно сожгли, а ту часть, что не горела, утопили бы на дне моря. Таков договор, засвидетельствованный Кайгалом. Люди заставили нас его подписать, чтобы обезопасить своих драгоценных детишек.

Наконец я сосредоточилась на самой простой вещи, которую смогла вспомнить.

– Меня послали Врата, – сказала я.

– Симеон? Скоро придёт время пригнать ему мулов. Он уже попросил тебя называть его Аджанабом? Глупенький старый фермер, но душа у него такая, что лучше не найдёшь.

– Я из армии, которая стоит снаружи. Армии королей и королев, желающих сровнять это место с землёй.

Лицо Аграфены потемнело – джинния на четверть умела мрачнеть.

– Да, я знаю, о чём ты, – громко сказала она.

– Я пересекла стену, чтобы найти то, что ищут мои братья и сёстры: маленькую шкатулку из сердолика, не больше моей руки.

– Твои братья и сёстры?

Я втянула свой дым, и сверкнули драгоценности на поясе.

– Я Королева Тлеющих Углей.

Аграфена рассмеялась и почесала голову.

– А что в шкатулке?

– Я… я не знаю.

– Королевы в Каше не те, что раньше…

– Я стала Королевой лишь вчера! – запротестовала я. – Мне ничего не говорят. Повезло, что я вообще узнала о шкатулке!

– Ладно, ладно. Я понятия не имею, где она может быть. Ничего подобного не видела… Сердолик часто встречается в твоём краю, не в нашем.

– Врата… Симеон сказал, что ты должна отвести меня в комнату с высоким потолком, клеткой из слоновой кости и пламенем, что похож на мой.

Аграфена вскинула брови.

– Он так сказал? Что ж, эту комнату я знаю. Только сомневаюсь, что ты найдёшь там свою шкатулку. Скорее, птичий помёт и лапшу на уши.

Он родился в Каше, как и все вы. Его колыбель была сделана из сердолика и латуни, а дым был желчным и с большим количеством сажи, даже в детстве. Из его глаз текло оранжевое пламя, когда он плакал и звал мать. Так вышло, что мой дед, которого звали Сухаил, был недоволен молчаливой роскошью Каша и роптал на Кайгала – такую судьбу ему предрекли лучшие астрологи. Он хотел отыскать принцессу, которая втайне желала быть украденной красивым смуглым незнакомцем, который пел бы под её балконом, окружённый лебедями и демонятами.

В общем, это он и сделал.

У моей бабушки была длинная коса цвета пламени и очень зелёные глаза. Известно, что такое сочетание цветов указывает на предрасположенность к дерзости и трудный характер. И действительно, она проводила ночи у островерхого окна, мечтая о том, что появится смуглый красивый незнакомец и спасёт её от скучной жизни, полной вышивки и родов; будет петь под её балконом, окружённый лебедями и демонятами. Она была не совсем уверена, что подразумевалось под пением, но в её книгах обожатели всегда пели своим дамам, и она была решительно настроена услышать песню для себя, даже если та окажется слегка унылой. Моя бабушка, которую звали Глация, крепко зашнуровывала платье и громко вздыхала у окна, поскольку именно такими изображались прекрасные дамы на гравюрах в её книгах.

Дед мой, только что сбежавший из Каша и опоясанный шёлковым кушаком, похожим на синее пламя, услышал её вздохи, и ему не понадобился Кайгал, чтобы исполнить её желание. Он оказал ей услугу с великим усердием. Лебеди трубно кричали, демонята хихикали, и Глация обнаружила, что пение – не такая унылая вещь.

Прошло время и, как водится, появился ребёнок – дочь с зелёными глазами, очень вежливая, с мягкими чёрными волосами, которые никогда – ни разу! – не взмывали в воздух, чтобы на лету задушить попугая. Сухаил был сам не свой. Он не мог отправить её на воспитание в Каш, потому что там её сожгли бы и затем утопили, а в университетах задавали вопросы о родословной. Однако она была мягкой и милой девочкой и, к удивлению и тревоге обоих родителей, нашла себе мягкого и милого мальчика, который построил ей дом. Они были достаточно счастливы для тех, кто и попугая задушить как следует не может.

Лишь одна вещь омрачала её счастье – брак не удавалось консумировать: как только они с мужем ложились под одеяла – как Глация закатывала глаза, когда её дочь об этом рассказывала! – и он к ней прикасался, тело бедной девушки тотчас превращалось в чёрный дым, такой же маслянистый и полный частичек сажи, как дым её отца; муж падал сквозь неё и утыкался лицом в подушку. В их маленьком доме не утихали ссоры и плач.

Но оказалось, что это неважно, потому что она забеременела, как любая другая женщина, и в положенный срок родила меня, чьи волосы тотчас рванулись к ближайшей горлице, к облегчению и радости деда. Увидев это, он разрыдался благодарными огнеопасными слезами.

Мои родители поселились в Аджанабе и засеяли скромное поле базиликом. Всё в моём детстве пахло базиликом, мыльным и зелёным. Но я не любила ни эту траву, ни несколько маленьких квадратных грядок чеснока, посаженные моим отцом. Предпочитала музыку и начала петь раньше, чем говорить. Это радовало мою бабушку, когда она нас навещала, несмотря на то что мой голос напоминал скорее вопли кролика, который заживо жарится в потрескивающем очаге, чем сладкоголосые трели. Я не сдавалась, и, когда дедушка подарил мне скрипку из застывшей лавы с длинным тонким язычком пламени вместо смычка, я обняла его за чёрную желчную шею так крепко, что он не смог дышать. Я училась играть на скрипке, как некоторые дети учатся считать, – для меня это было так же просто и легко, будто сложение в столбик с выведением аккуратного и изящного результата в нижней части страницы. Мать говорила, что я играю слишком быстро, а отец – что настоящие виртуозы точно не танцуют во время игры. Однако я не останавливалась и не замедлялась.

Наконец, когда поля базилика ещё были высокими, яркими и зелёными, я достигла предела своих возможностей. Я не могла играть быстрее или мелодичнее, двигать пальцами более сложным образом. Родители думали, я успокоюсь, достигнув предела, но дед, посетивший нас зимой, подмигнул мне; и я знала, что мои руки ещё несчастны. Когда семейное пиршество закончилось, и взрослые захрапели в четыре голоса, я выбралась из сельского дома и отправилась в город, который в те дни был так же беззаконен, как корабль без карцера. И отыскала одноэтажный домик Фолио, которая, если верить молве, была создательницей всех чудес Аджанаба.

На её двери висело целое собрание замков: всевозможных видов и размеров, от огромных латунных штырей до миниатюрных изысканных серебряных замочных скважин не шире иголки, деревянных с широкими щелями и золотых в виде птиц, железных и хрустальных замков, медных и таких старых, ветхих, что металл проржавел насквозь; бронзовых и замков из оленьих рогов, грубых сланцевых и замков в виде открытых, пристально глядящих глаз, выдутых из чистейшего, прозрачнейшего стекла.

У меня не было ключа, а на двери не осталось и пяди свободного места, чтобы постучать. Я была умной девочкой и прижала пальцы к десяти разным замкам из разных материалов; в приземистой горбатой хижине без крыльца, сильно выделявшейся на фоне колоколен Аджанаба, зазвонил с десяток колокольчиков. Дверь приоткрылась именно так, как полагается приоткрываться таинственным дверям. Свет внутри был цвета ржавчины, там пахло маслом, медью и чем-то горелым. Я осторожно вошла. Дверь захлопнулась у меня за спиной, замки принялись радостно щёлкать и поворачиваться.

Фолио сидела за рабочим столом из старого фигового дерева; перед ней стояли тиски, а вокруг были беспорядочно разбросаны открытые книги. На стенах виднелись эскизы, на скамьях и у стен лежали куски металла в разной степени готовности, в том числе залитые в формы; лишние шестерёнки, маятники и бесчисленные часы, чьи внутренности были безжалостно распахнуты, неустанно тикающие метрономы; множество других вещей, о назначении которых я не могла даже догадываться: машины из металла, дорогого и дешевого, чёрные от масла или завёрнутые в ткань; металлические крылья и ручки, которые быстро писали, хотя их никто не брал в руки; маленькие заводные лесорубы безуспешно пытались рубить железные пеньки, а ещё была прялка, у которой веретено спокойно вращалось само по себе.

Фолио оказалась горбатой, с кожей цвета фиговых семян. Оправа её очков – всем известно, что изобретатели носят очки, – была сделана из часовых стрелок, которые торчали во все стороны, обрамляя круглые стёкла. Тёмно-синие, цвета хорошей краски глаза излучали свет и спокойствие. Она была довольно старой; белые волосы, заплетённые в сотни тонких косичек, напоминали тросы висячего моста. Губы женщины были тонкие и почти синие от того, что в задумчивости она их крепко сжимала, а её знаменитые пальцы имели по восемь суставов каждый. Ногти очень короткие, однако паучьи руки двигались весьма деликатно, что-то аккуратно поправляя внутри маленькой медной сферы, кружившейся над фонтаном из пара.

– Милая игрушка для глупого ребёнка, я же думаю о механической лошади, – радостно сказала Фолио резким голосом, похожим на тиканье часового механизма. – Хотя тебе-то лошади точно неинтересны, даже сделанные из серебра и с глазами, из которых льются огненные слёзы.

Я пожала плечами.

– Мой дед плачет огненными слезами.

– Ну, – сказала она с хитрецой, отвлёкшись от своего крутящегося шарика, – это совсем не то. У моих лошадей был бы выключатель плача, который можно поворачивать так и этак. Молодых людей в наши дни трудно удивить…

– Уверена, лошади были бы прекрасны. Говорят, все чудесные штуки на свете сделали вы.

– Это ложь. До чего люди странные птицы – сделай несколько летающих машин на заказ, и все начинают рассказывать о тебе истории. Несомненно, ты поэтому сюда пришла… Видимо, захотела купить чудо.

Я чуть покраснела.

– Боюсь, не купить. У меня нет денег.

– Значит, выклянчить чудо. И какую удивительную штуковину я должна бесплатно вытащить у себя из-за уха?

– Мою скрипку, госпожа. Я хочу играть так, как никто до меня не играл.

– Практикуйся! – фыркнула Фолио.

– Я и так играю на скрипке лучше, чем сатир играет на дудке, – горячо возразила я. – Но вы должны меня понять! Зачем нужна механическая лошадь, если у каждого фермера есть собственная серая кляча? Кому надобен конь из серебра, плачущий огнём? Никому! Но вы его всё равно сделаете рано или поздно. Я была бы для других скрипачей как ваша лошадь для какой-нибудь горбатой пеструшки с мухами в носу!

Женщина посмотрела на мои пальцы.

– Очень хорошо сказано, девочка. Думаю, мы сможем что-то для тебя сделать, но придётся какое-то время поразмыслить. Я не думала о лошади, пока не увидела, как вертится мяч… Кто знает, где я найду твоё чудо?

Я сглотнула комок в горле.

– Лучше бы мне остаться, госпожа, и помочь, чем могу.

– Мне не нужен ученик, и здесь не богадельня.

– Разумеется, нет! Я не хотела сказать, что…

За большой каменной печью что-то загрохотало и задребезжало. Хоть в моей крови четверть огня, у меня пересохло во рту. Из-за печи выбралось необыкновенное существо: женщина из серебра и бронзы, с телом из шестерёнок, винтов и пластин; ни кусочка живой плоти, один бесконечный металл; глаза – два золотых шара. У неё не было волос – ни серебряных, ни каких-то других, – а из удлинённой головы торчали сочленения и шестерни. Её кисти были длинными, и в пальцах оказалось много суставов – как у Фолио. Изобретательница повернулась к существу и ласково улыбнулась:

– Час, дорогая! Ты же знаешь, что нельзя выходить, если я с кем-то говорю.

Серебряная женщина повернулась и начала снова закапываться за печку, натянув на голову чехол от пыли и кинув на плечи какие-то лохмотья.

Фолио рассмеялась.

– Мы тебя по-прежнему видим, Час.

– Хорошо, мать, – послышался приглушённый голос, на удивление ровный. Мелькнула бронзовая рука и подтащила поближе стопку оловянных тарелок.

– Нет, дорогая, выходи. Ты уже выдала себя.

Час с грохотом выбралась из своего укрытия, и лохмотья упали на каменный пол. Она стояла потупившись. Шестерёнки тихонько жужжали.

– Извини, что я вышла. Но у неё плохие руки, – сказала бронзовая женщина. Её ничем не заглушённый голос звучал странно, был чем-то средним между звоном часов и верчением точильного камня.

Взгляд Фолио перебежал на мои руки, но сама она не шевельнулась.

– Не каждому достаётся такое благословение, как нам, – задумчиво проговорила она.

– У неё плохие руки, – повторила механическая женщина. – Исправь её руки. Скрипки дружат со смычками, но не с руками.

– Интересно!

– Госпожа Фолио! – встревоженно воскликнула я. – Что это такое?

– Она не «что», благодарю покорно! Для человека она то, чем моя лошадь будет для клячи, а ты – для скрипача. Будь добра, прояви немного уважения! И никому об этом не рассказывай, иначе не будет конца чужеземцам, ощупывающим мои замки в поисках чудес.

– Как вы сумели создать существо, которое говорит и ходит?

– Ты веришь всем своим дымным сердечком, что я могу превратить тебя в виртуоза, но удивляешься такому пустяку? Я сделала её: она моя дочь. Нет ничего проще этого в целом свете.

Там, где я росла, море иногда замерзало. Разумеется, лишь по краям, как лужа – от краёв к середине. Волны становились такими холодными, что их пена превращалась в ледяной душ, а пляжи делались твёрдыми и прозрачными точно стекло. Ребёнком я собирала осколки пены, будто раковины, но, как ни старалась побыстрее принести их к нашему дому с широким крыльцом, к порогу подбегала с ведёрком воды, и только.

У моего отца был красивый дом, весь в белых узорах и изысканной резьбе, которая украшала фасад, как замёрзшая пена. При этом с толстыми и крепкими стенами, иначе нельзя – в Мурине так же холодно, как в Аджанабе жарко.

Когда я не пыталась принести лёд с берега в свою комнату, то забавлялась, как говорила моя мать. Отец не возражал, поскольку сам зарабатывал на жизнь забавами, и именно они позволили нам получить разукрашенный дом. Вместе с четырьмя мужчинами и женщинами мой отец обеспечивал необычный товар, который вывозился из Мурина, но, не будучи рыбой, оставался почти незамеченным среди иных грузов в огромном портовом городе. Пятеро делали необыкновенных заводных петухов, утром исторгавших кукареканье из золотых клювов. Этим они занимались летом, а зимой добывали устриц и вырезали из перламутра тропических птиц своей мечты. Мой отец делал им глаза, которые открывались и закрывались – не с помощью механизма, а простым движением, стоило повертеть золотую птичку в руках. Он был безыскусным мастером, по сравнению со мной… Так уж заведено у родителей и детей.

Моя мать была поэтессой и писала длинные мечтательные стансы о сломанных мачтах и голодных морях. Однажды она целый год записывала, какие оттенки серого образуют палитру муринского неба. Мать читала свои стихи на набережной, и девушки бросали ей монетки. Она качала головой, когда я забавлялась, а однажды, продержав руки несколько часов в ледяной колодезной воде, прибежала к морю и принесла мне в синих дрожащих пальцах безупречный осколок пенистого льда.

Отец позволил мне взять несколько готовых петухов, и я разобрала их в своей комнате, вместо того чтобы спать. Весь пол заполнили детали сломанных птиц! Но потом я собрала петухов обратно, узнав, что они кукарекают благодаря маленькой мембране в груди, и соединила бедолаг воедино способом, который мой отец счёл бы ужасным, – у меня получились огромные петухи с четырьмя или пятью клювами, певшие в унисон. Я читала бесконечные книги со страницами не толще луковой шелухи о великих развлекателях прошлых лет: каппах и мастерах по скрещиванию ящериц, создававших вещи, о которых мне и мечтать не стоило, ибо они записали всю вселенную на чешуйках на спине игуаны. Куда подевались эти мастера? Ведь у нынешних игуан нет ничего, кроме дурного нрава. Мир стал таким медленным и тёмным; в нём больше нет черепах, которые выращивают светоносные деревья в своих головах. Я размышляла об этом часами, и мне было хорошо в одиночестве.

В конце концов я узнала всё, что могла узнать, собирая и разбирая петухов. Родители хотели вывести меня в общество и устраивали роскошные чаепития, подавали на серебряных блюдах водяной кресс и дорогие апельсины, чтобы муринские девушки в белых париках и ожерельях из китового уса пришли и восхитились мною, а потом, в свой черёд, представили меня своим братьям. Я многих вынудила снять парики, чтобы посчитать волоски, вшитые в ткань. Помимо этого, ничто в них меня не интересовало, поскольку они не были сделаны из золота, не умели кукарекать по утрам и их глазные яблоки не перекатывались туда-сюда в такт покачиванию головы.

И конечно, мои руки. У моей матери было по одному лишнему суставу на мизинце, но это не оправдание для дочери с пальцами, похожими на лапы паука-косиножки. Для забав они были хороши и совершенно не годились для чаепития, зато превосходно служили для того, чтобы заставлять молоденьких богачек вопить в испуге. Перчаточники содрогались от ужаса и отказывались брать у меня заказы. Но я не переживала. К тому же затянутой в перчатку рукой не ощупать шестерёнки в брюхе птички.

Однажды одна из мастериц, делавших петухов, умерла – она создавала красные хвосты, – и я смиренно попросилась на её место. К тому времени у меня был собственный домик с несколькими маленькими резными завитками – отец заверил меня, что со временем их станет больше, – и из окон под самой крышей я видела прибой. Делать хвосты нетрудно. Каждый день у меня оставалось много времени, после того как красно-золотые перья рядами выстраивались на полках, точно свечи. Я устроилась в своей гостиной с петухом и принялась его собирать-разбирать. Уверена, каппам мои чудеса показались бы безвкусными и простыми. Но их тут нет, а я сделала лучшее, на что была способна.

Сначала я научила петуха кукарекать не только по утрам, но каждый час. На это ушло немало времени, потому что сначала ему пришлось объяснить, что такое «час». После того как он стал надёжно отмечать время, я научила его не кукарекать, а петь множество разных мелодий, как музыкальная шкатулка, для каждого часа – свою: замысловатые менуэты по утрам, медленные тоскливые сонаты днём, переливчатые ноктюрны по вечерам. Затем, поскольку мне было одиноко, а отец нечасто меня навещал, я научила петуха петь слова вместо мелодии. На это ушло очень много времени, ибо между нотой и словом большая разница.

После долгих уроков, рассказами о которых я не стану тебе докучать, петух стал отмечать смену часов тихими взволнованными возгласами: поначалу он произносил только соответствующее число, а потом – «привет», «мама» и «лёд». Мне было приятно проводить с ним время, но на тридцатом году жизни я поняла, что петухи мне надоели, захотелось человеческого общества. Муринцы – сердитый и непокорный народ, они почти не разговаривают друг с другом, если дело не касается чая, водяного кресса и апельсинов. А эти разговоры ведутся по правилам, незыблемым как небо, чтобы никому не пришлось перенапрягаться. По этой причине я начала переделывать внешнюю сторону петуха, как переделала его внутренности.

У меня оказалось слишком мало золота, чтобы сделать мою девочку красивой, – да, я переделала петуха в курочку и назвала её Час, в честь первого, что она узнала. Золотыми вышли только глаза, такие же, как делал мой отец. Но у меня осталось много запасных частей от петухов, а ещё сломанные часы, доспехи, рыболовные крючки и прочее. Для начала я сняла маленькие трёхпалые лапы и взамен прикрепила пластину с лодыжками, державшимися на болтах. Курочка напоминала сирену с птичьим телом, пришитым к женским ногам. Потом я соорудила ей новый торс из серебра и бронзы старых доспехов, затем руки и глотку – новый голос был ниже птичьего чириканья – и лицо, лицо моей любимой девочки, которое теперь мне так хорошо известно. Наконец я дала ей руки, в точности как мои. А почему бы нет? Ведь дети похожи на родителей. Некоторое время я использовала один из старых белых париков вместо волос, но из-за него она выглядела нелепо. Каждый день я заводила курочку, словно карманные часы, и она начинала двигаться – тик-так, тик-так, тик-так.

Моя девочка была любопытна, как все дети, и я привела её на чай к своим родителям, где она узнала слова «водяной кресс» и «печенье», фразу «говори, тебя никто не слышит», а ещё мы перепутали наши чайные ложечки, когда сидели за столом. Когда мы вернулись домой, и луна озаряла замёрзшую морскую пену, я усадила её на стул – она ещё не умела садиться без посторонней помощи. В те дни Час могла говорить, только когда один час сменял другой, и вот, когда наступила полночь, она сказала:

– Хорошим детям на ночь рассказывают сказки. Я хорошая?

– Разумеется, милая, ты лучшая из всех девочек, что когда-либо пытались есть улиток салатной вилкой.

– Тогда я хочу сказку.

– Ну хорошо, – ответила я.

Я знала не так уж много сказок, хоть и выучила порядочное количество стихов. Но это разные вещи, даже если принять во внимание современные правила стихосложения. Я откинулась на спинку стула, и лунный свет свернулся на моих коленях, точно кошка.

– Давным-давно в одном замке жила-была дева…

– Что значит «давным-давно»? – перебила меня Час.

– Это значит, что прошло много времени – так много, что было бы невежливо уточнять количество лет.

– Что значит «жила-была»?

– Значит, что она ходила и разговаривала, ела печенье и водяной кресс, неправильно использовала вилку, спала в доме, а не на улице, когда наступали холода.

– Что значит «дева»?

Пришлось всё объяснить про девственниц и гимен, приданое и брачные контракты, отцовство и первородство, проявления королевской власти, классовый строй и придворный этикет. Затем рисовать замок и объяснять, зачем ему контрфорсы и рвы с водой, подъемные мосты и опускающиеся решетки, а также рассказать про драконов и враждебные армии, рыцарей и феодализм; прочесть лекцию по общей истории архитектуры и сравнительной политике. Потом она захотела узнать о свадьбах и о том, как шьют платья, устраивают пиры и готовят еду; какие ритуалы проводят, чтобы связать супругов брачными узами, и в кого превращается дева после замужества. Это было очень утомительно и заняло много месяцев.

Наконец, когда снова наступило лето и одуванчики превратились в белый пух, я едва успела завершить свой рассказ о разных способах добычи камня и о том, где какие камни чаще встречаются. Час, держа на коленях свои большие руки с восемью суставами на каждом пальце, с трудом кивнула – мы только начали осваивать кивки и покачивания головой – и сказала:

– Кажется, я всё поняла. Спасибо. Это была очень хорошая сказка.

– Моему отцу Час не очень понравилась. Он заметил, что она не может правильно согнуть пальцы, когда пьёт чай из чашки. А мне не хватило духу рассказать, как ей трудно пить чай, как много задвижек и решёток приходится вставлять ей в глотку перед каждым обедом, чтобы он смог хоть самую малость её полюбить. Потому и не полюбил… В итоге, пресытившись развлечениями в виде арф из китового уса и водяного кресса, мы отказались от петухов и переехали на юг. Мы не выбирали Аджанаб, но рано или поздно люди с определённым складом характера оказываются здесь. В городе художников и воров я не сильно выделяюсь из толпы, а Час занимается починкой часов. Я хорошая мать и завожу её каждый день. Она точная и безупречная, как колокола Аджанаба – верные словно рассвет и никогда не ошибающиеся.

Пожилая изобретательница взяла ладонь Час, выглядевшую так, будто её вырезали из латной перчатки, в свою и ласково похлопала по ней, как бабушка, которая гордится своим самым умным внуком. Автоматон [29] наклонился со странным, неуклюжим изяществом и положил голову на плечо Фолио. Моя мать оказалась права: все чудеса Аджанаба были созданы в этой хибаре.

И здесь же создали мои руки. По совету Час соорудили десять длинных смычков, и не просто из отменного красно-чёрного дерева, а с жестким волоском Фолио и каплей ртути внутри каждого. Сверху натянули не какие-нибудь конские волосы: Фолио отправила мальчишку с монетой к хозяину цирка, у которого – увы и ах – от подагры только что скончалась русалка. Наконец десять изящных смычков лежали на столе, поблёскивая полированными боками в свете лампы.

– Я не музыкант, но осмелюсь заявить, что это лучшие смычки из всех возможных.

В те дни я была значительно глупее, чем сейчас, и ещё не понимала, что она собирается сделать, даже в тот момент. Фолио рассмеялась, увидев моё растерянное лицо.

– Мама не читала тебе сказки про маленьких девочек, которые заключали сделки с дьяволом ради скрипочек? Я рассказала Час с десяток. А что можно сказать о дьяволе, заключающем сделки со старухой? Я думаю, вот что: если хочешь сделать что-то достойное, не грех и кровь пролить.

Фолио распластала мою ладонь на столе и аккуратно зажала запястье в тиски.

– Прости, – сказала Час. В её горле что-то тикало и жужжало, – будет очень больно. Как в тот раз, когда матушка приделала мне руки вместо крыльев.

Пролилась кровь, очень много крови, и чуть-чуть огня – немного, самую каплю.

Я сорвала хурму со старого дерева и слегка поджарила на большом пальце – для неё. Аграфена мило улыбнулась, её зубы оранжево блеснули… Или мне показалось. Она позволила себя покормить, поскольку кожица фрукта сделалась коричневой и покрылась пузырями, а её собственные руки были грубоваты.

– Она забрала мою старую скрипку в качестве платы, – сказала Аграфена, проглотив последний кусочек. – Скрипку из лавы и огня, которая, как надеялся дедушка, могла служить мне до конца моих дней. Я наблюдала, как Фолио приспособила смычковую струну из синего пламени к странному предмету, позволявшему Час говорить. Она вынула его – Час онемела на несколько дней – и вскрыла на своём рабочем столе, после чего замотала струну внутрь. Этот предмет напоминал музыкальную шкатулку из вещества, смахивавшего на петушиный гребешок. После операции голос Час сделался намного лучше.

Мы встали и продолжили путь в центр города; улицы плыли вниз точно вода, которая струится к сливному отверстию.

– Мои родители пришли в ужас, а бабушка с дедушкой восторженно хохотали; огненная борода деда ещё не бывала такой яркой. Но я обнаружила, что если не играю каждый день и не танцую, не смазываю маслом волосы и не натягиваю ремень, скрепляющий пальцы с моими руками, то начинаю дрожать и трястись, словно умирающий от голода зверь. У меня спокойно на душе только когда я играю, потому я и отправилась в город, где играющее чудовище может заработать себе на хлеб. Такова судьба дьяволов, которые идут на сделки ради скрипок. – Аграфена устремила отрешённый взгляд куда-то в сумрачную даль. – Знаешь, базилик погиб первым: ростки были такие хрупкие. Мои родители переехали в Урим, где теперь выращивают лекарственные травы, а я осталась с Аджанабом – посмотреть, как он умирает, подержать его старую рыжую голову на своих коленях.

Улицы, по которым мы шли, выглядели одновременно великолепными и запущенными, блистательными и обветшалыми. Дверь в каждом доме прикрывал занавес тёмно-красного, пурпурного или зелёного цвета с золотыми кистями. Там, где занавесы были собраны, виднелись узорные дверные молотки – грифоны, ящерицы или раскрытые рты, чьи языки стучали по губам. Однако бархат во многих местах протёрся до дыр, кое-где его прожгли, кисти растрепались, а дверные молотки потеряли блеск от прикосновения бесчисленных пальцев. Из каждого окна лился водопад цветов: лилий, роз и жимолости. Каждый был увядшим и поблёкшим потоком коричневых лепестков, падающих с подоконника. В воздухе витал аромат мёртвой сладости. В квартале отовсюду неслись мелодичные песни, теноры и меццо-сопрано пели гаммы, повышая и понижая тон; от грандиозных арий в каждой гостиной вдребезги разлетались кубки.

Там, где улица разделялась, был небольшой сквер, посреди которого стояла сцена на высоких опорах, с полом в виде шахматной доски, длинными полосами бирюзового сатина, трепетавшими вдоль её задней части, изображая море, и покачивавшимся на них резным красным корабликом. Шёлк был ветхим, корабль потерял одну мачту, но в свете факелов это мало кто мог заметить. На сцене состязались в мастерстве два певца, от чьих голосов, взмывавших в ночное небо, могли бы полопаться бочки. Публики не было, но за кулисами хористы поспешно и взволнованно натягивали трико и румянили щёки.

– Перед кем они выступают? – спросила я.

Аграфена грустно улыбнулась.

– В Аджанабе нет публики. Мы все играем и смотрим. Важно, чтобы театр вовремя открывался, никто не фальшивил и скульптуры выглядели как живые. Это Оперное Гетто… Бедолаги, до чего затратная у них профессия! Я могу играть, когда захочу, а где им взять ещё помады? И где купить новые балетные тапочки? Но они храбрые и самоотверженные, дают представления каждый вечер и дважды в неделю – дневные спектакли. Ведут себя как верные мужья.

Мы ненадолго задержались, чтобы посмотреть маленькую оперу. Мне ещё не доводилось видеть таких танцовщиц – попугайные перья в их платьях больше напоминали голые стебли, чем перья, но всё же что-то голубое и зелёное мелькало, когда они делали пируэты на сцене. Девушка на ходулях и с рожками обнимала высокого тенора в нелепой маске в виде тюленьей головы, у которой не хватало одного глаза; их страсть меня смутила. Показалось, им нужно уединиться, хоть это и было глупо. Поэтому я уставилась на основание сцены, в то время как голос девушки звучал в безлунной ночи, освещаемой лишь искрящимися факелами.

У подножия сцены был холмик с каменной плитой, где лежали корни имбиря с влажно поблескивавшими личиками, вырезанными в их желтой плоти; грубые букеты фиалок, нотные листы с обгорелыми краями и атласные кружева с пришедших в негодность сценических туфель. Пока я изучала этот миниатюрный памятник, представление завершилось, и танцоры, легко сойдя со сцены, отправились по домам, на ходу соскабливая помаду в маленькие деревянные баночки, чтобы сберечь её для следующего спектакля.

Тенор присел на край сцены и ухмыльнулся нам сквозь ветхую голову-маску из папье-маше.

– Показываешь достопримечательности провинциальной кузине, Фена?

– Едва ли. Сними свою нелепую штуку, Ариозо [30]. Мне эта история никогда не нравилась.

Он стащил тюленью голову с плеч и легко отбросил. На сцену упало несколько усов. Под маской оказалась голова большого бурого медведя с желтыми зубами и рваным ухом. У меня перехватило дыхание.

– Не надо так пугаться, жгучка. Голова – это всего лишь голова.

Он взял себя за подбородок и снял медвежью голову, обнажив щёлкающий клюв пеликана с большим мешком под ним. Издав тихий птичий крик, одной рукой сдёрнул птичью голову, ухватив её за кожистое горло. Под ней обнаружился симпатичный юноша в кудрявом белом парике и с аккуратно нарисованными бровями. Не церемонясь, он сорвал кудри прочь. Под ними была длинноухая шакалья голова с гладкой шерстью, чёрным носиком и весьма свирепыми челюстями. Я ждала, но эту морду он не снял.

– И всё? – опасливо спросила я.

– Возможно, – ответил он, продолжая ухмыляться.

– У нас нет на это времени. Пойдём, Ожог, ночь в Аджанабе не длится вечно.

– Погоди, постой! – воскликнул человек с головой шакала, поспешно спрыгивая со сцены. – Она смотрела на могилу и хочет услышать сказку! Я знаю, что хочет, чувствую это всеми фибрами своей озабоченной билетами души. Нам давно не удавалось поговорить с кем-то, кто не знает всех наших либретто и сценариев, Аграфена! Не будь такой жадиной!

– Я-то знаю все ваши либретто и сценарии, Ариозо. А ещё знаю, что за стеной-Симеоном разбила лагерь огромная армия, частью которой до недавнего времени была и она. Теперь отстанешь?

– Войско? Но ведь это полный зал!

Скрипачка бросила на парня свирепый взгляд, но миг спустя он снова принялся уговаривать:

– Фена, милая, ты должна уступить её мне хотя бы на несколько минут. Не будь эгоисткой! Ты же знаешь, от чего погибли наши поля, дымные твои кости? Давай я ей расскажу…

– Поля погибли, потому что за много веков земля истощилась и пересохла, – проворчала Аграфена и почесала под лопаткой длинным, изящным смычком.

– Ха! – Чёрная шакалья мордочка будто засветилась от рвения, розовый язык так и мелькал. – Это лишь твоё мнение! И какая опера из него получилась бы, а? Я никогда не был сторонником веризма [31]. Давай я расскажу ей сказку получше, о Герцогинях.

В минувшие дни, когда пальмы были зелёными и высокими, а волокна шафрана пришивали к передникам маленьких девочек, у которых ещё молоко на губах не обсохло, Аджанаб был герцогством. В этом нет ничего удивительного! Столь абсурдный, заманчивый и привлекательный город, как наш, ни за что не смирился бы с королём. Герцоги более склонны к тому, чтобы их дочери терялись в зачарованных лесах или оказывались на зловещих островах, потерпев кораблекрушение. Герцог в значительно большей степени соответствует аджанабскому характеру, чем старый дурак в короне, сползающей с лысой башки.

У Герцога была дочь-красавица, как это иной раз случается с такими, как он. Её кудри были золотыми, как петушиная грудка, а глаза синее прилива. Почти все знали, что жена Герцога – чужестранка, но её никто никогда не видел. По его словам, она умерла при родах, и такое случалось достаточно часто, чтобы ни у кого не возникло подозрений. Ещё младенцем герцогская дочь была миленькой и розовощёкой, её звонкий смех напоминал мелодичное чириканье воробья. Звали девочку Улисса.

Вышло так, что в самой бедной части Аджанаба, в хлюпающих топях, которые тянутся вдоль левого берега Варении, точно следы плачущего великана, родился другой ребёнок – на нижнем этаже барака из красного щербатого кирпича, то есть ниже самой улицы; в таких домах нищих поселяют под решетками водостоков, под землёй. У этого ребёнка тоже были золотые кудри и глаза, похожие на искрящуюся морскую гладь, и смех её был подобен золотым монетам, что падают из клюва скворца. Все обитатели печальных маленьких трущоб души в ней не чаяли. Её звали Орфея, и она выглядела в точности как герцогская дочь, хотя её мать была всего лишь портнихой с булавками во рту и грязными светлыми волосами, которые от пота прилипали к широким щекам, а тело матери Улиссы пронесли по улицам в закрытом гробу из перламутра. Не стоит считать это странным, ведь в театре мы и не такое видим и ничуть не тревожимся.

Итак, дети росли, Варени тёк неумолимо, как арендная плата, и, пока лучшие наставники заботились о том, чтобы Улисса усердно занималась игрой на хрустальном клавесине, Орфея пела песенки по утрам, складывая то, что за ночь сшила мать, и обе были настолько счастливы, насколько это возможно для девочек. Разумеется, Улисса пела красивее любой флейты и мечтала оказаться на сцене, в украшениях из стекла, а не из рубинов, и спеть о несчастной любви, ручных медведях и жизни на море. Она пела арии, пока отец не начинал умолять о тишине, потому что он не был ценителем оперы; а девочка даже тогда шептала их под одеялом. Разумеется, Орфея, которая шила для других одежду от заката до рассвета, мечтала о шелках и кружевах, из которых можно сшить что-то себе. Но даже обрезки, остававшиеся после работы матери, были слишком ценны, чтобы юная девочка могла использовать их по своему усмотрению, и оказывались на рынке. На вырученные деньги они с матерью покупали молоко. Шустрая и смышлёная Орфея ловила грызунов-вредителей в бараке и свежевала их, а потом тушила мясо мышей и крыс, кротов и поссумов, бурундуков и ласок. Из шкуры ласок она шила свои лучшие платья, которые были мягче всего, что её матери приходилось штопать.

Когда две девочки выросли, точно две лебёдушки с шеями, изогнутыми в виде половины сердца, им довелось встретиться: Орфея собиралась заполнить на рынке свою корзину куркумой и черникой, а Улисса искала сапожника, чтобы починить свои лучшие туфли.

Ты можешь вообразить себе эту сцену во всём великолепии, в декорациях и с либретто? Две дивы-сопрано в золотых париках. До чего блистательный эпизод! Мы исполняем «Двух герцогинь» раз в год, в их честь. Ты должна это увидеть!

Так всё случилось… Представь, как они выглядели: Улисса в чёрном корсете, отороченном горностаевым мехом, с вышитой на синем плисе маленькой короной, и босая Орфея в лохмотьях из шкур ласки, сквозь которые просвечивали её крепкие лодыжки. Вообрази себе, как обе выронили свою ношу от испуга и удивления, как прикасались к чужим необычным кудрям и восклицали от восторга.

– Надо же, моё отражение ожило и ходит по улицам! – воскликнула Улисса.

– Раз ты можешь позволить себе зеркала, выходит, я твоё отражение? А может, всё наоборот? Как ты смеешь ходить тут с наглостью шлюхи, надев моё лицо?

– Давай не будем враждовать! – сказала герцогская дочь. – Ведь дружить намного веселее.

Так и решили. Улисса отправилась в трущобы, чтобы пением зарабатывать себе на ужин, а Орфея надела горностаевые меха и зашнуровала корсет. Ни одна не была уверена, что новая жизнь окажется лучше старой, но трюк казался слишком привлекательным, чтобы не провернуть его хотя бы разок. Кроме того, Улисса видела множество опер, в которых такие вещи заканчивались достаточно хорошо. Раз в месяц девочки встречались и снова обменивались одеждой, чтобы перевести дух в объятиях круглолицей матери Орфеи и седоволосого отца Улиссы, а на следующий день всё продолжалось.

Соглашение долго устраивало обеих. Улисса быстро стала известной актрисой на берегах Варени, потому что у неё были золотые кудри и голубые глаза, а даже в этих краях всем известно – именно так должна выглядеть инженю [32]. Благодаря хорошим манерам и поставленному голосу она заслужила прозвище Герцогиня и тихонько посмеивалась над ним по ночам в убогой спальне, где покрывались пылью несколько флаконов драгоценных духов, которые изготовила Орфея, выпаривая из розовых и красных лепестков роз субстанцию с тонким ароматом. Улисса прикасалась к ним и улыбалась, думая о своей далёкой подруге.

Орфея, в свою очередь, училась замысловатым танцам и носила замысловатые наряды, и, хоть Герцог ей очень нравился, что-то было в его глазах странное и безумное. Она не смела задавать вопросы о златокудрой женщине, жившей здесь когда-то, но на её столике с кружевной скатертью стояли флаконы с маслами, пахнущими ладаном, розой и серой амброй. Она трогала их с восторгом, думая о своей далёкой подруге.

Каждый месяц девушки встречались во внутреннем дворе, подальше от всех, там, где росла хурма и повсюду была разбросана скорлупа кокосовых орехов. Орфея радостно принимала своё платье из шкур ласки и помогала Улиссе облачиться в любимый чёрный наряд и закрепить на таких знакомых кудрях блестящую сетку для волос. Но однажды, когда милая Орфея бежала со всех ног домой, одетая в шкуры, и думала о гусеничных пирогах и чае из косточек, что готовила её мать, в переулке поблизости раздался странный звук. Она замерла на месте, прислушиваясь, чего девушкам нельзя делать ни в коем случае.

Постукивание и шуршание, квохтанье и стон. Орфея, чьи кудри падали на плечи, поправила пояс из хвостов ласок и заглянула за угол… чтобы увидеть, как на мостовой копошится Василиск с окровавленной головой и злобным взглядом. Ахнув, она спряталась, ибо даже девочкам из бедных семей рассказывают сказки, и наша Орфея знала, что взгляд Василиска обращает плоть в камень. Но увы! Безрассудная Орфея: ей захотелось рассмотреть его получше, чтобы было о чём рассказать матери и подруге, которая была осведомлена о всех чудесах герцогской резиденции и не интересовалась бесконечными восторгами по поводу того, как хороши её собственные туфли по сравнению с обувью нищенки.

Он оказался меньше, чем ей представлялось, – размером с дикую кошку или большую свинью. Четырёхлапый змей в петушином оперении, чёрном, красном и тускло-золотом. Его морда сужалась в чешуйчатый, шелушащийся зелёно-коричневый клюв. На голове была железная митра – девушка заметила, что она впивалась в кожу. Потёки крови высохли вдоль лент. Существо ползло к крутому повороту, издавая стоны: его челюсть выглядела сломанной и покрытой струпьями. Лапы были из красного песчаника, пористого и щербатого, того самого камня, которым в Аджанабе мостили улицы и переулки, строили колокольни. Они царапали мостовую, иногда высекая искры.

Широко известно, что девушки с золотыми кудрями и голубыми глазами подвержены роковой наивности. Поэтому в Аджанабе, где преобладают тёмные цвета и медные оттенки, так много умных и проницательных девочек. Но, повинуясь состраданию, как песне, которую слышат лишь такие, как она, Орфея вскрикнула и рванулась к бедному зверю – вообрази себе высокую жалостливую арию! – обняла его, ослабила ленту, на которой держалась митра, и принялась растирать изувеченную челюсть.

Существо в ужасе уставилось на неё, вложив в свой взгляд всю мощь, какая оставалась в его распоряжении. Но Орфея жила, такая же тёплая и милая.

– Отчего ты не превращаешься в камень? Я приказываю тебе немедля превратиться! – прорычал Василиск. Точнее, проскрежетал и просвистел, будто и его голос был из красного песчаника.

Морщины прорезали красивый лоб Орфеи:

– Я, право, не знаю… Но ведь для тебя лучше, что я не превращаюсь? Я могу промыть раны и исцелить тебя. Сшивать плоть так же просто, как органди.

Василиск обнюхал её от шеи до пят и, коснувшись каймы платья, отпрянул.

– Кем надо быть, чтобы завернуться в шкуру ласки? Нет сомнений, мода тут ни при чём.

Девушка понимала почти всё, что он говорил, потому что многие её друзья и дядюшки в бараках частенько напивались до состояния, когда их голоса звучали невнятно, как у изуродованного Василиска.

– Меня не назовёшь модницей, – сказала Орфея, пожав плечами.

– Ласки испокон веков были врагами василисков. Это грубое платье защищает тебя от меня.

– Тогда, слава платью, я смогу тобой заняться. Но что случилось, бедный зверь?

Василиск освободился из объятий Орфеи, легонько её укусил – чтобы узнать, какая она на вкус, – и покорно вздохнул. Обвернув хвост вокруг тела? словно кот, он начал свой рассказ, еле ворочая каменным языком.

Язык василиска – вещь драгоценная, ибо под его кожей, что тоньше страницы манускрипта, прячется мышца из огня. Он нужен нам для охоты, чтобы поедать вкусных куриц и морских птиц, а также милых маленьких зябликов. Может показаться, есть куриц – это коварство, однако мы едим то, что хотим. И если хотим твоего мясца, горе тебе! В краю, где солнце светит ярче меча, по которому трижды ударили кузнечным молотом, а земля сухая, словно пересохшая глотка, даже малыши знают, что василиск родился, когда курица с тёплыми золотыми перьями увидела кладку змеиных яиц, чью мать сожрала свирепая, тупая, омерзительная Ласка. В курином сердце проснулось сострадание: она села на яйца и согревала их, пока скорлупа не треснула.

Не стоило курице садиться на то, что породила не она! Один из маленьких зверьков сожрал её, не успев стряхнуть с головы скорлупу. А потом, будучи умным созданием, начал искать Ласку, которая обглодала хребет его матери. Но ведь Ласка хитра, верно? Оказалось, что, когда она сидит в грязной норе, до неё не дотянуться, хотя василиск, как мог, вытягивал свой огненный язык, рвался к её хвосту и пушистому горлу, желая вцепиться мощными когтями, и глазел, пока трава вокруг норы не превратилась в камень.

– Что я такого сделала? – воскликнула пройдоха Ласка. – Я просто была голодна! Мне своих детёнышей нужно кормить.

Но нас не обманешь! Ласка кажется миленькой, но это лишь иллюзия. Ласка сожрала нашу мать, которая, наверное, была великой змеёй. Что за горе-злосчастье… Теперь не узнать, какой она была, потому что Ласка забрала её у нас. Зелёная плоть матери путём некоей ужасной алхимии наделила убийцу иммунитетом против всех трюков её детей.

Ласка коварна, помни об этом!

Вот они мы, в перьях и чешуе, – с наслаждением обращаем вещи в камень и сжигаем птиц на лету. Мы избрали своей целью выслеживать Ласку во всех логовах, но в нынешнее упадочное время это, скорее, хобби василисков, чем Подвиг, ибо ласки плодятся быстро и множат своё коварство, а василиски плодятся медленно и по-прежнему благородны. Взамен мы охотно развлекаемся своим непревзойдённым искусством скульптора: нам достаточно взглянуть, чтобы любая вещь или существо обратилось в собственное каменное подобие, совершенное и ужасное.

Каждый создаёт фигуры из определённого камня – мой взгляд порождает красный песчаник, безыскусный и унылый. Мне доводилось глядеть на королей и королев, девушек и юношей, солдат и фермеров, кукурузу и пшеницу, бобы и дыни, собак с бубенчиками на ошейниках, лошадей с бахромой на поводьях, коров с влажными носами, нескольких львов и множество ящериц; и бесчисленных ласок, где бы они ни прятались. Я сотворил из них прекрасные скульптуры, в чьих глазницах отдыхают воробьи; молодняк со всех концов света шел поглядеть на мою пьету [33]. Только Ласка избегает моего взгляда. Может, и не стоит увековечивать эту трусливую крысу?

Я принял митру после того, как вдова солдата обняла свою дочь на поле боя и, обратив плач к небесам, встретилась со мной взглядом. Я сделал из неё предмет искусства, вместе с её окровавленным ребёнком, и, поверь мне, она до сих пор стоит посреди трясины как памятник войне. Дети кладут к её ногам розы, луковые перья и листья мяты. Мои братья решили, что это было достойно и хорошо, водрузили митру на мою голову. Было больно, но в тот день я очень гордился собой.

Потому я не испугался, когда увидел трёх женщин, что шли ко мне, закрывая глаза ладонями, и пели погребальную песнь. Я бы сделал из них граций [34], богинь из красного песчаника, алых и блестящих! Впрочем, когда они приблизились, я пересмотрел своё решение и вознамерился обратить их в демонов, так как они были покрыты жуткими порезами и синяками; повязки прикрывали раны на месте отсечённых грудей, чёрная кровь пятнала белые рясы; волосы представляли собой массу извивающихся змей, которые выглядели измождёнными и вывалили раздвоенные языки хозяйкам на плечи, а их зелёная кожа налилась нездоровой чернотой. На подбородке каждой девы виднелись подсыхающие потёки кровавой слюны, и они не смотрели на меня – умницы, не чета каким-нибудь золотоволосым глупышкам! Как бы там ни было, мой язык был при мне, и я для пробы лизнул их ноги. Разнообразные человечьи вкусы привлекательны; я слыхал, что они во многом напоминают вкусы ласок. Женщины поспешно отпрянули, словно от пенящейся морской волны. Глаза они по-прежнему прикрывали и на меня не смотрели.

Я взъерошил перья.

– Чего вам надо? Вы чересчур умны, так что хватит молчать!

Девы не заговорили. Они зажмурились и разом открыли рты: я увидел, что языки им отсекли под самый корень, не осталось ни кусочка.

– Это Ласка с вами сотворила? – спросил я.

Следует признать, что василиски туговато соображают, когда дело доходит до жутких вещей. Есть только коварная Ласка и благородный Василиск.

Они покачали головами и затряслись. Одна вытащила из складок юбки маленькое зеркало, и я отпрянул. Но меня поймали в миниатюрный круг из серебра, правда, всего один глаз – я не увидел себя целиком. Тем не менее застыл как вкопанный и почувствовал, что мои когти начинают обращаться в камень. Вообрази: твоя нога засыпает, кровь перестаёт течь, и ты ничего не можешь сделать. Я смотрел, как в стекле вращается мой глаз, видел белок, радужку и не мог отвести взгляд.

Так я стоял, пока девы не вырезали язык из моей пасти, пролив много крови. Они засунули его в один из своих пустых, жаждущих ртов.

– Было так больно, – простонал Василиск, – и так много крови и пламени. Я спотыкался много дней, меня тошнило; даже сейчас чувствую скользкий вкус своего языка во рту. Наконец, хоть в этом и не было искусства, я нашел неуклюжего ящера, обратил его в камень и взял его язык, который стал песчаником до того, как мой клюв сомкнулся. Огонь, что по-прежнему горит в моей крови, обратил камень в плоть, однако они не слились полностью. – Василиск потоптался на каменных лапах. – Это случилось давно. Но кровь всё ещё течёт, камень царапает кожу.

– Какая подлость! – воскликнула Орфея. – Как могли эти женщины поступить с тобой подобным образом? Почему?

– У всех живых существ бывают причины, о которых другие существа не догадываются. Но в такие вечера, как этот, я думаю – может, они были отчасти ласками и хорошо спрятали свою шерсть?

– Говорят, за выжженными, обращёнными в камень полями Аджанаба есть чистое горное озеро, на берегу которого преклонила голову удивительная фигура: жуткий каменный змей, покрытый каменными перьями, с митрой на голове и слезами на глазах глядит в воду, как в зеркало. То, что ты видишь у основания сцены, – наш мемориал в честь величайшего из всех голосов, осчастлививших Оперное Гетто, в честь Улиссы, дважды Герцогини, погибшей из-за неправильного платья.

Ариозо завершил рассказ взмахом руки и глубоким поклоном.

Аграфена закатила глаза.

– Ты же знаешь, всё было не так.

– А кто докажет, что я неправ? – возмутился тенор с головой шакала.

– Я! Ни один Василиск не смог бы убить все поля до единого, а ведь ни одного не осталось.

– Ага! Но корни, милая моя Фена, корни! Окаменение распространялось, пусть даже ты не замечала его в увядании листьев. И ведь ни один городской сад не пострадал. Лишь широкие поля, которые пахали волы. – Он удовлетворённым жестом скрестил руки на груди и повернулся ко мне: – Когда Орфея узнала, что случилось… Разумеется, на глаза Василиску попалась Улисса, он перепутал её со своей подругой! О, чем был бы театр без трагических ошибок? Так вот, когда Орфея обо всём узнала, она обезумела от скорби по обоим, а также по своему городу, про́клятому и сломленному. Кто знает, может, сумасшедшая Герцогиня до сих пор бродит по городу и скорбит у берега реки.

Разве не восхитительная сказка?

Я ответила, что да, безусловно.

– Если ты закончил, Ариозо, нам пора, – настойчиво проговорила скрипачка.

– Да-да, пусть река приведёт вас к насесту… Ты ведь поведёшь её вдоль реки? Это лучший и самый красивый маршрут. Но я уверен, что ты вернёшься и сыграешь для Герцогини в этом году. Поклянись! Никто не может играть Скорбь Василиска, как ты! И приводи с собой подругу. Она будет жемчужиной среди пустых кресел.

Ариозо чмокнул нас обеих в щёки, хотя в моём случае целовать пришлось дым, и вернулся на сцену, где разбирали красивые морские декорации и вместо них воздвигали лес с листвой из старой фаты.

Женщина под вуалью положила руку на голову леопарда; огромный кот выгнул шею, чтобы подставить лоб под шелушащуюся ладонь, и замурчал, когда его начали чесать за ушами.

– Ты не боишься заразиться? – спросила джинния.

– Я также не испытываю к ней отвращения. Она моя. У поводка два конца. А её рука вряд ли сделает со мной что-то такое, что не было сделано до сих пор.

Рвач с удивительной лёгкостью вытащил мягкими пятнистыми губами маленький свёрток из-под просторного одеяния своей госпожи, развернул его, аккуратно достал флягу с водой, несколько полос сушёного мяса и чёрствый хлеб. Поджав губы, чтобы не намочить еду, он передал её в клетку, и Ожог приняла угощение с благодарностью. От воды, однако, она отказалась:

– Это мне не нужно. Меня оставили здесь умирать от голода, а жажды мы не испытываем. Какой огонь захочет, чтобы его погасили? Так или иначе, осталось недолго.

Леопард пожал пятнистыми плечами. Уже почти стемнело, ветер принёс сильный запах травы и мышиных костей.

– Нам кажется интересным, что ты рассказываешь про Аджанаб, потому что там жила моя госпожа – до того, как её поразил недуг. Она мало слышала о жизни города, покинув красные башни и отправившись к чёрным шпилям Урима. Ты предала свой народ? Каким-то образом помешала завладеть сердоликовой шкатулкой? – спросил Рвач. Его усы подёргивались.

Королева джиннов нахмурилась, её подведённые оранжевым глаза сузились от ярости. Потом она рассмеялась, хрипло и жестоко; в уголках глаз, где пламя рисовало филигранные узоры, появились золотые слёзы. Ожог покачала головой…

– Ох уж эта дурацкая шкатулка! Если бы хоть сказали, что в ней. Но, видимо, генералы всегда глупы, каким бы великолепным не было их воинство. Но я бы не назвала ни один из моих поступков предательством – скорее, так можно понимать тот факт, что лишь высшим джиннам сообщали об истинной сущности Кашкаша, или то, что Королеву держали в неведении относительно её собственной войны.

– Я не хотел тебя обидеть, – сказал кот.

Джинния уставилась на женщину под чёрной вуалью, чьи холодные и печальные глаза ответили столь же пристальным взглядом. Та не шевелилась. Через некоторое время джинния вздохнула.

– Думаю, вы с хозяйкой проявляете нетерпение. Я доберусь до шкатулки и клетки в свой черёд. Надеюсь, вы мне позволите ещё некоторое время поблуждать по переулкам моей аджанабской сказки.

Пол клетки был усеян подушками, украшенными кисточками разного размера и богатой золотой вышивкой. Девочка спала на синей парче; она повернулась во сне, подтянув крыло Жар-Птицы повыше, на плечо, как одеяло. Его мерцающая шея нависала над ребёнком, словно защищала девочку; клюв из полированной латуни высовывался между почерневшими прутьями клетки. Дверь была распахнута настежь, и в такт дыханию пары клетка покачивалась на крюке, на некотором расстоянии от пола.

– Э-э… привет? – тихонько проговорила я, но мой голос отразился эхом от красных стен и превратился в крик.

Птица шевельнулся, его глаза лениво приоткрылись, а мерцающие веки приподнялись. Девочка что-то пробормотала, и крылатый опекун её успокоил:

– Спи, голубка! Это просто джинн пришел навестить папочку.

Я увидела, как детская головка снова опустилась на подушку, и вскоре из клетки донеслось удовлетворённое сопение спящего ребёнка.

Жар-Птица аккуратно высвободился из рук девочки и выпрыгнул из клетки. Он был огромный – размером со слонёнка, оперение знакомых мне цветов очага: тёмно-красные и оранжевые перья, кремово-белый, точно обжигающая вспышка, пух. Его хвост горел – в отличие от джиннов, у жар-птиц по-настоящему горит только хвост, – и длинные хвостовые перья, похожие на павлиньи, украшенные замысловатыми раскалёнными узорами, венчали язычки пламени. Когда он проснулся, огонь разгорелся от милых углей до тихого рычания. В тот момент я сочла его красивым, ибо пламя испокон веков тянется к пламени.

– Веди себя тихо, – сказал он голосом, по звуку напоминавшим падение зелёной ветки на пепел. – Моя дочь должна выспаться.

– Твоя дочь? Ведь она человек!

– В этом мире иной раз исполняются самые странные и заветные желания, искорка моя. Она мне дочь, можешь не сомневаться.

– Меня прислал Симеон. Теперь я понимаю, что он имел в виду, говоря о пламени, похожем на моё.

– С чего вдруг он так поступил? – спросил Жар-Птица, склонив голову набок, будто размышляя над кучкой зёрен.

– Я ищу сердоликовую шкатулку.

– Уверен, у меня такой нет. Но, если пожелаешь её искать, не шуми.

– Нет-нет, я уверена, что её хорошо спрятали. Симеон решил, что я должна с тобой встретиться. – Я опустила глаза, начиная стыдиться того, что происходило за пределами объятий Симеона. – Ты знаешь, что снаружи стоит армия? Она нападёт завтра или послезавтра.

Птица тряхнул крыльями.

– Весь город ими провонял. Даже короли и королевы потеют, а их мечи плачут, и я прямо сейчас чую артиллерийские орудия. Ты тоже вся покрыта их грязью, я в каком-то смысле тебя знаю. Уверен, Симеон решил, что я могу сказать тебе много вещей, в надежде, что ты изменишь своё мнение о нас и не станешь выкуривать, как крыс. Но я совсем не уверен, стоит ли с тобой разговаривать. И уж точно ничего не знаю о нелепой шкатулочке.

– Прошу тебя, – прошептала я, – у меня есть время только до рассвета. Я была королевой всего один день. Это не моя вина! Расскажи, как ты оказался в одной клетке с маленькой девочкой. Может, в твоей истории я найду их шкатулку.

Жар-Птица сердито взглянул на меня, но потом уселся на пол, и наши пламенные лица оказались почти вровень.

– Ты заблудилась? – прошептал он.

– Да, – горячо ответила я.

– Бедные маленькие потеряшки – моя профессия.

Называй меня Фонарь… И не смейся! Я всегда был нежным, милым маленьким огонёчком за стеклом. И никогда не был всепожирающим пламенем. Это твоя участь, твоих соплеменников, вашей армии и проклятой шкатулки.

И его.

Волшебник держал моё перо, когда я влетел в комнату на вершине башни. Я знал, что так будет. Годами чуял недолгие прикосновения его рук, понимал, что он ждёт лишь повода. Лунный свет, бледный и резкий, рассёк его ошейник, когда я вспыхнул на подоконнике. Повод стоял в углу – с округлым брюхом, прикрытым изысканным жёлтым жакетом цвета нарциссов, чьих лепестков коснулись самые первые солнечные лучи. На нём были золотые эполеты, золотые блёстки, золотые пуговицы и золотой пояс. Лацканы обшиты зелёным, таким ярким, что глазам становилось больно; чулки и башмаки с высокими каблуками подобраны в тон. У него на поясе висел тонкий длинный меч в изящных ножнах, украшенных лентами, – дорогой и показной, который сразу демонстрирует, что хозяин не умеет с ним обращаться. Картину дополнял чёрный парик, блестящие пышные кудри которого ниспадали до талии. Лицо он прятал под бальной маской с острыми углами, разрисованной золотыми листьями точно страница манускрипта, и с пучками необычных павлиньих перьев, торчавшими из пустых глазниц; на конце каждого пера сиял фиолетовый глаз. Его рот был маленькой жёсткой щелью.

В руке, затянутой в зелёную перчатку, он держал мешок пряностей, таких сильных и ароматных, что мешок промок насквозь, и комнату заполнил пьянящий запах.

– Слушай внимательно, куропаточка моя. Это Костя с берега Варени. Скоро он станет обладателем твоего пера, ты должен быть хорошим попугайчиком и подчиняться ему так же, как подчинился мне, прилетев сюда, во тьму и холод, оставив такую милую и изящную гусыню оплакивать твой уход.

– Нет нужды злорадствовать, Омир, – сказал Костя. Его голос из-под маски звучал глухо, но всё равно мягко, как угорь, и вкрадчиво. – Это признак дурного вкуса. Я уверен, он и без твоей помощи чувствует себя вполне несчастным. Я заберу его, буду держать в сухости, кормить разными вкусными штуками. Дам ему столько мышей, сколько он сможет съесть, на тарелках из хрусталя и золота. Тебе ведь хотелось бы этого, Фонарь?

Человек в жёлтом жакете положил руку на моё крыло, и под перчаткой что-то зашевелилось. Я вздрогнул, мои перья вспыхнули синим от печали и белым от тревоги. Я ничего не сказал.

Но сделка была заключена, и Волшебник забрал свой мешок пряностей, с наслаждением вдыхая их аромат. Костя с берегов Варени погладил края моих перьев и тихонько вздохнул, подумав о чём-то сокровенном. Его дыхание сделалось взволнованным и хриплым, когда он ощупывал перья. Затем он открыл дверцу большой клетки из слоновой кости и жестом велел мне забраться внутрь.

Что я мог поделать?

Путешествие в Аджанаб было долгим, а до края пустыни лучше добираться по реке. Будучи опытным речным путешественником, Костя арендовал роскошную баржу цвета тыкв и крови. Мою клетку установили на носу, чтобы я наблюдал, как бурлит и пенится зелёная вода реки, текущей с гор. Баржа качалась под моим весом, но держала, не особо жалуясь.

Река оказалась шире, чем я ожидал. Я видел зелёные берега, где летали огоньки-светлячки и тучи москитов. До чего же они были далеки! Вокруг баржи пенилась коричневая вода, полная водорослей. Рядом со мною на палубе находился большой хрустальный кубок, закреплённый на прочной деревянной подставке; в кубке плавала толстенькая золотая рыбка, помахивая вуалевым хвостом. На её чешуйках отсвечивала речная вода, чёрные глаза медленно и вразнобой моргали. Грани хрусталя бросали разноцветные блики на её шкуру.

– Тебе нравится река? – пробулькала она. – Я могу поговорить с шестовиками, если ход недостаточно мягкий.

– Я почти не чувствую, как мы движемся, – хмуро ответил я. – О таком мягком ходе можно лишь мечтать, но я не мечтал, и направляться туда, где заканчивается река, мне совсем не хочется.

– Извини… Такова участь зверей: если мы интересны человеку, он сажает нас в клетку или кубок. Это трагично, но стоит ко всему относиться философски. Река длинная, стекло хрупкое.

Я щёлкнул клювом.

– Аджанаб велик, а клетка крепкая.

Рыба просияла, её чешуйки засветились от удовольствия.

– Ты направляешься в Аджанаб? Я везу тебя туда, куда ведёт река. Как мило! У меня, знаешь ли, есть родня в Аджанабе.

– Рад за тебя. Мне туда не надо. Человек-павлин в жёлтом жакете говорит, что будет меня там кормить мышами. Но, сдаётся мне, человек, желающий кормить птиц мышами, мог бы исполнить желаемое где угодно. Если он везёт меня по реке в город, о котором я раньше почти не слыхал, значит, дело не только в мышах.

– Но река сладкая, как пальмовый сахар! Мне очень нравятся эти холодные горные маршруты. Однако, когда ночь делается совсем синей, я думаю о Варени и её вкусе. – Рыбка лениво развернулась, коснувшись стекла плавниками. – Каждое утро они бросают меня в реку, и я пробую воду. Здесь, высоко в горах, она похожа на замёрзший мох… Я пробую течения и глубину, ловлю направление потока и нахожу безопасный путь; узнаю, начала ли форель нереститься. Потом меня вылавливают и снова помещают в стекло. Я прокладываю курс по вкусам реки.

– Для тебя могли бы подыскать сосуд побольше.

– Люди невнимательны к тем, кто их окружает. Уверена, они считают этот винный кубок большим, как океан, запертый в хрусталь. Но я на этой барже лоцман, без меня они ничего не могут. – Её лицо – то лицо, каким может обладать рыба, – приобрело озорное и лукавое выражение. – Знаешь, когда-то я была драконом.

Я рассмеялся. Мой смех звоном раскатился над быстрой водой.

– Наверное, ты была самым маленьким драконом из тех, что когда-либо хватали девушек за передники.

Рыбка покраснела от гнева:

– Не смейся! Я действительно была драконом! И побольше тебя, кстати.

Я появилась на свет в скрипучем шлюзе на этой самой реке. Всё вышло случайно – вода прибывает и убывает, временами ненасытный водоворот захватывает несколько золотых искр, и кому-то приходится обходиться карманами и воронками у основания стен, покрытых скользкими водорослями. Мы – дети шлюза: мои братья и сёстры, как и я, носят имя Шлюз, что в сезон спаривания приводит к большой путанице.

Горы похожи на согбенные спины стариков, повсюду облака да туманы, и деревья склоняются к воде так низко, что продолжают расти под невысокими волнами, пока речное дно не превратится в переплетение ветвей, что тянутся с противоположных берегов, и их листва колышется в мутной воде. Вода холодна и быстра, и среди скал – где лёд крадётся по песку, сковывая склонённые деревья, так что лишь середина речного русла остаётся свободной для плавания и охоты, – есть один водопад.

Я не знаю точно, где первая золотая рыбка услышала, что этот водопад является чем-то бо́льшим, нежели одной жалкой каплей на поверхности реки. Но слухи среди нас распространяются быстро, такова природа рыб. Какой-то малый с красными плавниками слышал, как об этом шепчет форель, а той рассказала щука, которую убедил броняковый сом, восхитившийся тем, что ему протараторила рыба-барабанщик, знавшая о правдивости угря, что не мог прийти в себя, услышав о приключениях окуня. И все они твердили в один голос, что, если бы золотая рыбка могла прыгнуть над этим водопадом, она превратилась бы в дракона.

Многие из Шлюзов в это не поверили – что за абсурдная идея! Драконы вылупляются из яиц и огня в далёких-предалёких странах, о которых благовоспитанные рыбы слыхом не слыхивали. Кроме того, разве кто-нибудь видел драконов или хотя бы слышал рассказы о дыме или обожжённых девах, опускавших в реку обгорелые волосы, чтобы погасить пламя? С другой стороны, мы, Шлюзы, родились отдельно от других золотых рыбок, отличаемся упрямством и раздражительностью. Лишь я отправилась с золотыми рыбками, родившимися в открытой воде, к подножию водопада, чтобы поглядеть на туман и ревущий низвергающийся поток; подумать о том, как золотая рыбка могла бы так высоко подпрыгнуть, пытался ли кто-то это сделать и ещё о том, каково иметь жесткие зелёные чешуйки вместо мягких золотых. Что чувствуешь, когда выдыхаешь пламя? Ведь можно задохнуться от собственного дыма. Не обжигает ли огонь язык и каков он на вкус? И главным, что интересовало нас, собравшихся в оранжевые, белые и красные группки, была способность летать.

Мы слышали, что у драконов есть крылья. Солнечные рыбы и светлопёрые судаки заверили нас, что когда-то видели сотни драконов, и у каждого были красивые кожистые крылья – иногда коричневые, но чаще странного цвета, как наша собственная кожа. Они были грациозны, делали в воздухе сальто и срывались в штопор, пробовали ветер, как мы пробуем воду. И все до единого утверждали, что драконы были очень красивыми. «Полёт – это как долгий прыжок, – объяснила солнечная рыба. – Если сможешь прыгнуть над водопадом, будешь подниматься всё выше, и костлявые крылья развернутся на твоей спине, как удочки».

Такой жребий казался привлекательнее, чем быть маленькой и незаметной рыбкой, известной лишь благодаря цвету, который мы не могли изменить. Нам хотелось летать и изрыгать пламя. Что бы сказали рыбаки, стань мы драконами, способными мгновенно их зажарить? А если бы мы поместили их малышей в стеклянные сосуды, кормили на своё усмотрение – или вообще не кормили, ради забавы! – и смеялись над тем, какими люди становятся маленькими, если растить их в стеклянных сосудах и не выпускать на волю даже по праздникам? Им бы было нечего говорить, решили мы. Да и мы не стали бы их слушать.

Одно дело согласиться, что какая-нибудь вещь кажется интересной, и совсем другое – воплотить её в жизнь. Мы помахивали хвостиками у подножия водопада и поглядывали на поросшие мхом скалы. Они были так высоко! Кое-кто пытался: каждый день одна или две золотые рыбки собирали всю свою храбрость, напрягали мышцы хвоста и выстреливали из воды, точно языки огня, выше и дальше, чем любые сородичи. Но всякий раз падали в пенящийся водоём, не достигнув высшей точки и ничуть не изменившись по сравнению с тем, какими они были мгновение назад.

Разумеется, я думала о том, не окажется ли один из Шлюзов сильнее. Мы каждый день боролись за свою жизнь, когда вода убывала. Приходилось плыть против течения, напрягая золотые мышцы. Поэтому мы были крупнее остальных, из-за нашего трудного детства. Но всё равно любили наш шлюз, как ребёнок любит грудь матери.

Я совершала свои попытки ночью, когда остальные отправлялись перекусить, чтобы не стыдиться падений. Прыгала очень высоко, выше прочих, и с каждым прыжком пик водопада оказывался всё ближе к моим плавникам. Я чуяла в себе прилив ветра и огня – они были готовы. И однажды ночью, когда никто не видел, когда угорь и рыба-барабанщик копошились в иле, я прыгнула, размахивая хвостом на ветру, точно кожисто-костистыми крыльями, какими я их себе представляла… И взмыла над водопадом!

С громким плеском я упала в реку наверху и поспешно удалилась от края, чтобы снова не оказаться внизу. Я была неуклюжей в воде и барахталась, как никогда раньше. Ведь рыбий инстинкт плавания таков, что у нас нет даже слова «плавание»: мы в нём не нуждаемся. Я выбралась из воды на берег, схватившись за низкую ветку дуба, и лежала, задыхаясь. Воздух обжигал мою грудь; я утратила жабры, плавники и золотую чешую, кашляла и сплёвывала воду; мне было холодно.

Я стала драконом.

Но, каким именно драконом, я понятия не имела. У меня не оказалось крыльев, плоть была не чешуйчатой и зелёной, а розовой и мягкой; две ноги и длинные волосы, которые намокли и прилипли к рукам; изо рта выходили только желчь и речная вода, никакого огня. Я подумала, что драконов давно никто не видел, может, теперь они так и выглядят. Всё, что живёт не в воде, в большей или меньшей степени похоже; солнечные рыбы со светлопёрыми судаками частенько ошибаются. Может, у дракона и впрямь изысканные пальчики на ногах и тупые ровные зубы. Разве я могла сомневаться? Я перепрыгнула водопад – значит, теперь я дракон, пусть и странный на вид.

Я спустилась с горы, дрожа; мои мягкие и бледные драконьи ноги не привыкли ступать по острым камням и гальке. На пути мне встретилась деревня, и – в точности как в сказках! – у деревенских жителей при виде меня округлились глаза и отвисли челюсти, они бросились бежать, что-то бессвязно бормоча. Однако потом вернулись со штанами, длинной просторной рубашкой, поясом и шляпой и сказали мне, что не следует разгуливать нагишом.

– Драконы делают что им заблагорассудится, – высокомерно ответила я. – Меня нагота не беспокоит. Жаль, если она беспокоит вас.

Они затащили меня в домик и поставили перед длинным овальным зеркалом. В нём отражался, как я предположила, дракон: с длинными волосами цвета чешуи золотой рыбы, маленькими округлыми грудями, синими глазами, точно летняя река, и родинкой над ключицами. Я не видела, в чём проблема.

– Так и выглядят драконы, – сказала я, пожав плечами. Уверенности в моём голосе было больше, чем я на самом деле ощущала. Я прочистила своё новое горло. – Удивлена вашему провинциальному невежеству. Но, если цвет моей чешуи вас беспокоит, я приму вашу нелепую одежду.

Они нервно рассмеялись и продолжали разглядывать меня, разойдясь по углам комнаты – кто бы удивлялся! Я облачилась в их одежду, надела огромные башмаки на толстой подошве и спокойно ушла подальше от горы.

Пока я странствовала по миру, вокруг золотилось лето. Я ела кроликов и крыс – дышала на них, пока они не останавливались, чтобы изумлённо поглядеть на меня, мои раздутые щёки и раскрасневшееся лицо. Я вздыхала и хватала их голыми руками. Драконий жребий меня очень разочаровал. В самые трудные моменты, когда вокруг стелилась сырая ночь, а волки пели друг другу баллады в далёких холмах, в мою голову приходили мысли о том, что, наверное, я самую малость меньше дракона, но уж точно больше, чем золотая рыбка.

Однажды утром, когда солнечные лучи играли на листве ежевики, в долине появились охотники: оленя они не поймали, но заманили в ловушку дракона. Моё лицо было испачкано в ежевике, и я не знала, что сказать. Предводитель охотников был темноволосым красавцем, и он не испугался моего рычания.

– Я дракон. – Я вздохнула, почти умоляя их поверить в сказанное. – Вы должны тотчас разбежаться по сторонам, как муравьи.

Мужчина достаточно серьёзно взглянул на меня.

– Нет, – сказал он, – ты ошибаешься. У моего отца в зале есть драконья голова, и, хоть она вся в пыли, а в одной ноздре поселилась мышь, я бы ни за что не перепутал дракона и деву.

– Но я перескочила водопад! – зашипела я в отчаянии. – Никто раньше этого не делал! Я из рода Шлюзов!

– Не имею ни малейшего понятия, о чём ты, но молодой девушке нельзя быть одной в глуши, где лишь дядюшкины штаны защищают тело от ежевики.

– Мои дядюшки штанов не носят…

Я протестовала, но его собратья-охотники мгновенно меня окружили, как зайцы лису, и вынудили сесть на лошадь; та галопом понесла меня к ветхим воротам города, где было множество красных башен. По пути он рассказал мне о славе Аджанаба, величайшего из городов земли во всём, включая валюту.

– Знала бы ты, – сказал предводитель охотников, и его серые глаза сверкнули, будто рыба гольян в вихревом течении, – до чего у нас необычные монеты! Синие и яркие, как твои глаза, и в центре каждой две безупречные дырочки. О, наш край прекрасен, и ты можешь быть счастлива здесь.

Задолго до правления моего прапрапрадедушки монета была целой, из чистого жёлтого золота и ценилась как обычные монеты. В те дни не существовало герцогства, и Аджанаб жил подобно часам: более-менее успевая за временем и надеясь, что кто-нибудь его заведёт, но по-настоящему ни о чём не заботясь. Деньги воровали у других городов или привозили на речных баржах. В самом городе их не чеканили.

В этом беспорядочном месте жил человек по имени Амилькар, один из рыбаков Варени. Он ловил щук и карпов – отчего ты так побледнела, моя дорогая? – самых немыслимых цветов: ярко-жёлтых, тёмно-зелёных и таких голубых, что глазам больно смотреть. Замечу, что этот рыбак был мудрее рыбаков из дурацких рыбачьих сказок севера, и вечера он проводил с горном из латуни и кости, край которого натирал маслом до блеска, чтобы отгонять речных насекомых. В своей маленькой лачуге рыбак играл нежную музыку, освещая берега многоцветной реки пламенеющим горном.

А ещё надо сказать, что Амилькар был одинок, ведь даже умный рыбак воняет рыбой… Если не считать местных шлюх, рассчитывать ему было не на кого. И потому каждый вечер он наводил глянец на один из нотных листов и клал его на кресло-качалку. Со временем нотные листы, покрытые пятнами чая и осетровой чешуи, исписанные нотами, похожими на паучьи лапы, слиплись и обрели форму миловидной жены – она вся состояла из музыки. Амилькар каждый вечер садился напротив своего улова и желал, чтобы она открыла глаза-скрипичные-ключи или губы-восьмые-ноты и ожила для него. Рыбак играл музыку своей жены на пламенеющем горне из латуни и кости, но она не просыпалась.

Будь это извращённая северная сказка, в конце концов именно так и произошло бы, и она любила бы его до конца дней. Но мы, жители страны пальм и корицы, более практичны. Варени, чья вода в большей или меньшей степени состоит из краски, привлекает странных рыб и очень странных существ, которые совсем не рыбы. И однажды ламия по имени Вахья, наблюдая за играющим Амилькаром, полюбила его. Он был достаточно хорош собой, а поскольку ламия – это морская змея с тремя синими грудями, головой и руками женщины, запах рыбы её не очень беспокоил.

Рано утром, перед тем как солнце расставило свои облачные приманки, Амилькар поймал большого карпа: больше всех, что ему попадались ранее. Этот карп заглотил много дорогой нити и теперь весь был в серебряных блёстках. Ему не понравилось, что его поймали – отчего ты смеёшься, моя дорогая? – и он, ворочаясь в сетях Амилькара с китовым крючком в губе, сказал пенным, булькающим голосом:

– Амилькар, что услаждает слух хлопающих моллюсков своим блестящим горном, чьё пламя разливается над водой, услышь меня! Если оставишь меня в живых, я расскажу тебе о великом сокровище, что прячется под твоим окном каждую ночь.

Амилькар решил, что это достойное предложение, и был достаточно мудр, чтобы понять: рыбы не разговаривают с кем попало. Он тотчас согласился.

– Вахья следит за тобой, Амилькар, и, не считая того, что она намного лучше кресла-качалки, набитого старой бумагой, она – ламия, а жабры ламий полны золота.

Рыбак отпустил карпа, а вечером, вернувшись домой, принялся играть на своём пламенном горне как обычно, пялясь на грудь бумажной жены, где были записаны ноты. Не переставая играть так красиво, что даже лишенный музыкального слуха угорь чуть не выпрыгивал из воды, желая лучше слышать, он вскочил со стула, держа горн в одной руке, а другой распахнул окно, под которым свернулась Вахья, чей гребнистый хвост был синим, как краска. Её рыбьи глаза моргнули в изумлении.

– Никогда не видел ламии, – сказал рыбак. – Что ты делаешь под моим окном?

– Я услышала тебя посреди океана, где корабли разбивают пенные волны, точно головы китов…

«Не заплывай в устье реки, – говорят матери-ламии. – Она тебя поглотит. И что с тобой случится?»

На картах всегда отмечают кольца наших синих хвостов, что высовываются из моря, указывая места, куда заплывать не следует. Но кто предупредит нас самих? Ламии родились в начале мировой тьмы, когда не существовало ничего, кроме великого чёрного моря. Кто-то скажет, зелёная земля существовала всегда, как и чёрное море, но это ложь прикованных к земле. Мы, дышащие морем, знаем, что оно обширнее земли, так было и будет, и это не что иное, как первичная кровь мира. Ламии стары, старше, чем соль. Три наших груди зовутся утро, вечер и полночь, а своими хвостами мы охватываем небеса.

В краю, где живут ламии, всё синее. Волны щедро делятся своим цветом, и я не припомню, чтобы синий хоть раз оказался не главным в поле моего зрения. Поля синих кораллов, где мелькают бирюзовые плавники; колыхание побегов кобальтовых водорослей и иссиня-чёрные подводные горы, увенчанные последним сапфировым светом, где луна глубже всего проникает в воду. Ламии – самые синие из всех синих существ. Наши плавники ярко сверкают, кожа напоминает пролитые чернила, а приманки призрачно мерцают, синие в синей тьме. Во время ужасных штормов ламии пили кровь жирных синих рыб в морской глубине, а моя бабушка обычно плыла наверх и купалась в лунном свете, позволяя ему окрашивать свою кожу в серебро и лазурь. Со своего наблюдательного поста она как-то увидела страшную вещь, и её небесно-голубое сердце замерло в груди.

По волнам шёл коричнево-белый корабль. В нём не было ни капли синего. Моя бабушка последовала за ним как зачарованная, её мощный хвост извивался в воде. Она увидела на палубе существ без хвоста и приманок, чья кожа была сухой и потрескалась от соли. Она следовала за кораблём, пока тот не утонул, ибо, если наблюдать за судном достаточно долго, рано или поздно окажешься свидетелем катастрофы. Из волн она вытащила единственного моряка, чьи глаза были правильного синего цвета. Будучи рыбой, она не потратила много времени на разглядывание красивого лица, а впилась в глотку и как следует поужинала. Мы, морские жители, существа практичные и знаем, что, если попалась редкая добыча, ею следует насладиться: второго случая может и не представиться. В разбавленной крови моряка она ощутила вкус зелёной земли и голых скал, что были для неё внове, и содрогнулась.

Бабушка вернулась в синие глубины и там в положенный срок обнаружила, что понесла. Она была расстроена и испугана: ламий-самцов не существует; старые матери, живущие на свете очень долго, о детях и не думали. Но, когда она родила миленькую извивающуюся морскую змею, синие старейшины решили, что её оплодотворила новая кровь, скалистая и травянистая. С той поры повелось: когда ламия желала завести дочерей, она искала какого-нибудь моряка и пожирала его.

Так родилась я – из разодранной груди одного пьяницы.

– Что же со мной случится? – робко спросила Вахья. Рыбак помог ей забраться в свой дом, где её ярко-синий хвост трижды обвернулся вокруг стен и почти высунулся через дымоход.

На некоторое время Амилькар стал счастливым. Он не сжег свою жену из нотных листов, как просила Вахья, но в знак супружеского согласия аккуратно сложил в чулане. Однако Вахья была дикаркой, и, хотя её жабры действительно оказались из золота, это было странное золото со зловещим голубоватым оттенком. Они не могли просто взять и продать его на рынке. Ламия разбивала хвостом хороший фарфор; её поцелуи были сладки, как икра осетра, но она была грубой и сильной, Амилькар трепетал в объятиях жены. Но рыбак любил Вахью, и она так страстно пела, когда он играл на горне, что угри падали замертво, а река будто приближалась к ним, чтобы лучше слышать. Ламия пела о крови моряков, синем молоке и больших синих яйцах; о лунном свете, который с такой силой падал на её груди, что она чувствовала, как появляется лёд на кобальтовых сосках. Муж глядел на неё с восторгом, и жена улыбалась.

Но однажды Амилькар заболел глупой идеей, как иные заболевают проказой. Тебе может показаться, что это преувеличение, – но не для того, кто взял в жёны ламию. Амилькар часто торговал с речными баржевиками, обменивая рыбу на горшки, сковородки и наточенные ножницы, пряности и сказки. Так вышло, что он возжелал жену одного из баржевиков, – её волосы сияли точно хранилище, в котором собраны все пряности Аджанаба. Та бросала на него ласковые взгляды, но, поскольку в её чреве был пятый ребёнок, времени на влюблённых рыбаков не было. Амилькар любил эту женщину, как когда-то свою жену из музыки, а она его не любила.

Однажды вечером Амилькар вернулся в свою лачугу с дневным уловом – связкой карпов, которые не говорили и не обещали жён. Вахья сидела очень тихо в том самом кресле, где когда-то жила немая жена из музыки. В её тёмно-синих волосах светились маленькие огни, похожие на звёзды, но Амилькар знал, что это приманки, предназначенные сбивать с толку осторожных рыб во тьме глубин. Хвост ламии завернулся вокруг всей комнаты: огромный, толстый, покрытый серебристо-синими плавниками.

– Сколько тебе нужно жён, Амилькар? – прошипела она.

– Три, – признался он, и его руки задрожали. – Я хочу, чтобы ты была в моём доме, жена баржевика – в моей постели, а моя блестящая бумажная жена – перед моим горном, когда я играю.

В гневе Вахья пробила крышу домика и синей молнией метнулась к речным баржам. Приманки в её волосах горели ярко, как фонари. Она нашла на большой барже с пряностями женщину, которую любил Амилькар, – несчастная спала на спине, прикрыв живот. Вахья никогда не желала иметь детей, но, завидев слегка выпуклый живот жены торговца пряностями, она решила, что это Амилькар поместил туда ребёнка, открыл своё горло меднокожей женщине и позволил насосаться своей крови с запахом травы. От стыда и ярости её хвост вспыхнул белым пламенем. Женщина не проснулась, ибо приманки ламии даже китов погружают в сон. Разгневанная Вахья прижала обе ладони к животу беременной, оставив два синевато-багровых отпечатка, исчезнувших к утру. Ребёнок умер, раздавленный руками морской змеи.

Хотя, если верить другим историям, дитя всё же родилось – уродливой ламией-полукровкой с тремя грудями; жизнь ей выпала очень трудная, но это выдумки…

Вернувшись к мужу, Вахья вцепилась Амилькару в шею, разыскивая следы измены, и скоро сама уже не могла понять, где раны, оставленные её собственными руками, а где – отметины, которые могла оставить жена баржевика. Не переставая всхлипывать, она распахнула дверь чулана, где неряшливой стопкой лежала забытая бумажная жена, собственноручно разорвала её в клочки на глазах у мужа, а потом съела каждый кусочек музыки и жены, со скорбью и горечью. Амилькар был в ужасе, но что может сделать мужчина, женатый на змее? На этом сказка могла бы закончиться, стань Амилькар вернее, а Вахья – добрее. Но ламия подавилась последней пригоршней обрывков музыки.

Из её бирюзового рта выпала золотая монета – синеватая, как горло утонувшего моряка.

Всё ещё дрожа, Амилькар потрясённо уставился на монету.

– Сделай это ещё раз! – воскликнул он.

Вахья снова закашлялась и опять выплюнула монету. На этот раз она её не отдала и прикусила золотой кругляш, когда муж попытался вытащить его изо рта, оставив в центре две безупречно круглые дырочки.

– Амилькар стал очень богатым и держал жену в холодной комнате, чтобы та всё время кашляла. В конце концов он построил большой дом на реке и разместил её на нижнем этаже, у воды, где всегда прохладно и легко застудить грудь. Так Вахья стала первым чеканщиком Аджанаба, а Амилькар – первым Герцогом. Даже сейчас наши монеты имеют голубой оттенок и в центре каждой – знаменитые отметины.

Я в ужасе глядела на своего поработителя. Он сиял, уверенный, что рассказал мне отличную историю.

– Я дракон, а не банк, – проговорила я негромко.

– Милая моя, ты ни то ни другое.

Он завёл меня в дом, где было столько комнат, сколько веток на дне реки, и усадил возле огромного камина, над которым вместо головы лося висела драконья голова.

– Итак, – сказал он, взяв мою руку в свои и опустившись на колени на безупречный мраморный пол, – это дракон. Он очень старый и очень мёртвый. Ты очень молодая и очень живая, дева, а волосы у тебя каких я в жизни не видел. По-моему, ты прекрасна и блистаешь, словно золотые монеты на солнце. Если ты не полностью безумна, я бы с радостью поселил тебя в этом доме и одел во что-нибудь другое, нежели штаны в пятнах и рубашка, которая тебе очень велика, и кормил бы тебя супом, и сделал бы своей женой.

Другие обитатели особняка, похоже, считали, что всё случилось слишком быстро, и город должным образом переживал скандал. Но я-то рыба: дважды в год мечу икру десятками, и мне дела нет, выживут ли мальки. Если еды не хватает, могу и съесть нескольких – такова природа золотых рыбок, у нас, речных обитателей, так принято. Спариваться легко, легче, чем пообедать. У меня было много детей, и я всех забыла, как они забыли собственных детей и внуков. У золотой рыбки золотое сердце, а золото и чувства – вещи несовместимые.

Поэтому я вышла замуж: мне показалась, что суматоха не стоит икры, ради которой её затеяли. На мне было платье, похожее на тысячу паутин. «Возможно, – думала я, – превращение рыбы в деву – событие почти такое же неординарное, как превращение рыбы в дракона». Вокруг покачивались курильницы с благовониями и бородатые мужчины смазывали маслом лбы. С другой стороны, девы вели себя гораздо суматошнее рыб. Постель новобрачных была с вышитым одеялом вместо миленькой кучки веток и тени. И вместо блестящих маленьких икринок, приклеившихся к стене шлюза, случился большой живот. Месяцы сменяли друг друга, и я уже решила, что никогда не разрожусь этой икрой.

Но, пока живот рос, моя кожа начала отслаиваться. Я привыкла к тому, что она розовая и мягкая, и встревожилась. Пошла к доктору, который уединённо жил в комнатах, отведённых ему в особняке, и легла на его стол. Он долго пичкал меня пиявками и зельями, но кожа продолжала отслаиваться. Наконец с моей ноги слезли последние ошмётки девичьей кожи, и под ней обнаружились, блестя на безупречном мраморном полу, три длинных чёрных когтя и зелёные чешуйки, напоминавшие осколки изумруда.

– Я всё тотчас поняла, – со смехом сказала золотая рыбка. Череда пузырьков пронеслась к поверхности воды в её кубке. – В конце концов, в младенчестве золотая рыбка похожа на золотую ресничку, плывущую по воде, и ничто в ней не напоминает взрослую рыбу. Я прыгнула над водопадом и превратилась в младенца. Отложив икру, стала взрослой и обрела зрелую форму – с чешуёй, крыльями, пламенем и так далее. Ты никогда не думал, почему в старых книгах много драконов, которые гоняются за девами? Змеи думают, что эти девочки – сироты, и стремятся забрать их в своё логово, чтобы вырастить сильными и крепкими.

– Что случилось с ребёнком? – мягко спросил я.

Шлюз чуть приподнялась, а потом опустилась в воде, будто пожала плечами.

– Боюсь, во время родов я завершила преображение и прямо с постели вылетела из особняка, волоча длинный зелёный хвост, завитый словно штопор. Я дохнула огнём на луну от избытка чувств, а потом на дом, его нижний этаж. Улетая быстрее, чем несётся по воде речная баржа, я мельком увидела позади, как что-то большое и синее исчезает в реке.

Я летела со скоростью, на какую были способны мои крылья-удочки, в горы, к моей реке и шлюзу. И не думала о ребёнке. Не знаю, был это мальчик или девочка. О его отце я тоже не думала. Спаривание длится не больше одного сезона, иное было бы неприлично. Икринка выживает или погибает, как ей суждено. Самое большее, что может сделать мать, это отгонять самцов какое-то время, чтобы не съели икру, а потом её следует оставить на милость реки. Я вернулась к другим золотым рыбкам, чтобы доказать им, что такое возможно, и показать, как это делается. Я взмыла над пенящимся, бурным краем водопада; мой хвост развевался, как зелёный флаг, а ноздри раздувались, втягивая ветер… Ох! У него был вкус солёных креветок и разбитых косточек. Мой спинной гребень колыхался, белый и синий, как бедная ламия. Я призвала шлюзовых и золотых рыб, форелей, щук, броняковых сомов, щёлкающих барабанщиков, угрей, которые не лгут, и окуней.

Взмыв над водопадом, я почувствовала, как мои чешуйки начинают уменьшаться в размерах, лапы сжимаются… а потом я снова превратилась в золотую рыбку и упала в озерцо с громким всплеском.

Я не мог сдержаться. Я хохотал и каркал так, что моя грудная клетка подпрыгивала.

– Прости, я не хотел быть жестоким. Наверное, ты очень расстроилась.

Рыбка опять пожала плечами на свой рыбий манер.

– Они тоже смеялись. Но всё же кое-кто: щуки и угри, форели и шлюзовые рыбы – видели, что я была драконом.

– Ты ведь могла бы снова прыгнуть?

– Наверное. Но вскоре после этого появились баржевики, выловили несколько рыб и объяснили, что мы нужны им для кубков и что нам будут хорошо платить. Мне показалось, что пробовать реку на вкус – неплохая работа. Рейс за рейсом я путешествую так же далеко, как любой дракон. И не думаю, что мне понравится опять оказаться в младенческой форме. Она совсем не похожа на зрелую, к тому же розовый цвет мне не идёт.

Мы со Шлюз ещё не раз мило беседовали на палубе речной баржи, но все реки заканчиваются. Эта оказалась очень длинной, путешествие заняло много месяцев. Но мы не одолели и половины пути до Аджанаба. Когда русло наконец сузилось и стало несудоходным, я почти забыл, что нахожусь в клетке, – всё из-за её голоса, доброго и бодрящего, как флейта-пикколо, и блеска золотых чешуек в хрустальном кубке. Я часто думал о моей гусыне, её оранжевых перепончатых лапах и ухающем крике. Когда я плакал, Шлюз тактично отворачивалась. Но она попрощалась со мной, выплеснув немного воды, и на миг опечалилась, когда Костя погрузил меня на телегу. Я бился о прутья, мой хвост вспыхивал, дочерна обжигая их вместе с замком и краями одежды Кости, но уберечься от красного города было невозможно. Мне оставалось лишь ждать.

Варени оказалась великолепной, как и обещала Шлюз; мосты содрогались под колёсами нашей телеги, красная пыль сыпалась в воду. Но сияние золотого жакета Кости затмевало многоцветье реки, и я тонул в сером болоте отчаяния. Когда он направил телегу в Портновский округ, я почти догадался, откуда у него этот жакет.

Каждое окно и дверь в каждую лачугу были занавешены тканями, окрашенными в густые и яркие цвета. Даже обычные передники блестели, как золотые рыбки. Вместо водосточных канав вдоль улиц стояли лохани с краской алого, жёлтого и синего цвета. Несколько весёлых горожан – их было меньше, чем лоханей, – окунали туда юбки, брюки, шляпы и красивые длинные жакеты. Катушки дорогих нитей стояли повсюду, точно фонарные столбы, и дети со сверкающими ножницами за деньги отрезали нужную длину. Людей было не очень много, а одежда имелась в изобилии. Где-то далеко слышался смех, крики, стук и плеск, хруст костей и звук разрываемого шёлка, песни и танцы… Аджанаб лишь недавно умер, бурные поминки ещё шли. Костя на меня не смотрел и гордо выпрямлялся во весь рост, когда один-двое грязнощёких ребятишек останавливались, чтобы поглазеть на меня, его добычу. У него была неуклюжая походка: он хромал, что нередко случается у аристократов. Пока мы добирались до колокольни на восточном берегу Варени, уходя подальше от толпы и платьев, развешанных как занавески, я об этом не думал.

Тогда колокол ещё был цел, но остальное выглядело почти так же, как сейчас, в соответствии с происходящим на берегах Варени, – вещи здесь повинуются естественному желанию и медленно скользят вниз, к реке. Всё было забито досками, разбито, покрыто пылью и погружено в полумрак. Колокол не звонил, половицы скрипели, и мою клетку повесили туда, где ты её видишь, чтобы больше не двигать. Костя всплеснул руками, будто только что сделал мне отменный подарок, перевязанный ленточкой с бантиком.

– Здесь мы с тобой будем работать, мой дорогой друг. Это милое местечко с большим количеством углов, где можно прятать разные вещи.

– И какую работу я должен выполнять для тебя?

– Никакую! Сиди смирно, а я буду делать всё, что нужно. Раб таких размеров мне бы не пригодился.

Костя, чья золотая маска мерцала под бахромой из павлиньих перьев, наклонился и выдернул из моего хвоста одно длинное перо. Я вскрикнул от внезапной боли – прежде лишь Равхиджа, тыковка и милая садовница, поймавшая меня на воровстве, совершила подобное в качестве кары. Истекая кровью, я уставился на него с болью и недоумением. Я уже был у него в кулаке. Какой прок от ещё одного пера? Оно дымилось и шипело в перчатке. Костя бросил его в недра колокола – там перо и осталось.

– Такое яркое! – крикнул он. – Словно Звёзды в небесах!

Это повторялось каждое утро, на рассвете. Он приходил и выдёргивал из меня перо, алая кровь капала в круг под колоколом, откуда перья не возвращались. С каждым пером его радость росла, а я слабел и всё сильнее заливался горькими слезами, пока ноги не перестали меня слушаться. В клетку сунули подушки, на которых я лежал. Мой хвост постепенно становился всё тоньше. Пространство под клеткой превратилось в круг крови и золотых слёз, напоминавший след от жуткой чаши.

Что Костя делал по ночам, я так и не узнал. Наверное, уходил в город, чтобы пить, петь и общаться со шлюхами, как это делают мужчины в париках. Мои собственные ночи были тёмными и сырыми, полными звуков реки и шелеста волн у края ступеней. Внутри колокола что-то пощёлкивало, но там никого не было. От моего хвоста осталась половина, и половина моего сердца умерла. В тоске я представлял себе, как мелькнёт за узким окном серое перо, на длинной шее отразится лунный свет. Но она не пришла… Было глупо ждать её появления.

Достигнув тёмных глубин отчаяния, я услышал шум – царапание, постукивание, поскрипывание. Из колокола выпало несколько моих перьев. Я издал счастливый возглас, увидев их, меня переполнила радость. Конечно, они погасли вскоре после того, как оказались отделены от моего тела, но золото продолжало сверкать. За перьями последовала длинная бледная нить, по которой спустилась тихая коричневая паучиха размером с детский кулак, чьи лапы были восемью изящными, блестящими иголками, а ушки резко выделялись в тех местах, где начинались её настоящие лапы; сквозь каждое ушко тянулась алая или золотая нить.

– Добрый вечер, о, ткань моя, пряха моих лучших шелковых нитей, – сказала паучиха голосом, похожим на шелест страниц. Все её многочисленные глаза серьёзно глядели на меня.

– Ты ошибаешься. Я уверен, что из нас двоих пряхой следует звать тебя.

– Отнюдь, – сказала паучиха, слегка покачиваясь на своей шелковой нити. – Костя попросил меня сделать ему плащ из перьев, самый яркий в мире. Ты – моя ткань, модель, нить и узор – всё одновременно.

Я в ужасе уставился на неё:

– Почему ты согласилась на такое?

Она пожала плечами.

– Костя всегда хорошо платил. Попробовал бы он не заплатить… Мы знаем друг друга с той поры, как я едва вылупилась, а он носил усы и шкуру. Я Манжета, Колокольная паучиха [35], известная на весь округ своими платьями и жакетами. Почему не прийти ко мне с таким заказом? Кто ещё сумел бы по достоинству оценить материал?

– Я не материал, – тихо проговорил я, не в силах отвести глаз от круга слёз и крови.

– Это Аджанаб, – ответила она голосом, густо прошитым сожалением. – Здесь всё и все – материал.

Паучиха помахала четырьмя из своих иглоножек.

– Это Костя с тобой сделал? А настоящие лапки превратил в браслет?

– Ты такой смешной! Разумеется, не он. Я паук-отшельник. Это имя мне подходит и кроме того указывает на то, что я ядовита [36]. Никто не смог бы отсечь мне лапы, если бы я сама того не захотела.

История любого существа подобна паутине: она раскидывается во все стороны, и в ней можно запутаться, проявив невнимательность, пока рассказчик будет продолжать плести нити своего повествования.

Увязла ли я в истории Кости или он увяз в моей? Сложно сказать. Поэтому я начну с себя. Возможно, следуя вдоль нити, мы обнаружим и его.

Первое, что я помню, – стекло. Я угодила под стакан вместе с десятком других коричневых малышей – вероятно, но необязательно моих братьев и сестёр. Запах яйцевого кокона выветривается через несколько дней, и мы с одинаковым успехом могли оказаться роднёй или нет. Откуда мне знать? Но я видела сквозь стекло, по которому беспокойно ползали мои собратья по несчастью, длинный стол. На нём стояла стопка книг, а рядом – высокий кубок из рога, образованный переплетением красных, чёрных и жёлто-белых полос.

Каждый день хозяин кубка брал нескольких из нас и давил в ступке, смешивал с розовыми лепестками, змеиными чешуйками и тем, что ему приходило в голову. Он выливал смесь в кубок и пил её с видом знатока, изучая состав каждого зелья. Хоть я была младенцем, мне уже хватало ума – паукам приходится искать стропила для своей паутины и ужина сразу после того, как мать уползает обратно во тьму, поэтому умнеть надо быстро. Мы рождаемся с осознанием яда, который носим внутри себя; чувствуем его вкус. Ты же знаешь вкус собственного рта, слюны, крови? А мы хорошо распознаем вкус яда. Тот человек мог быть лишь отравителем, раз давил моих соплеменников в ступке, пока их лапки слабо подёргивались над её краем.

Я не держу зла на отравителей, ибо сама отношусь к их числу, но стать предметом чьего-либо ремесла мне не очень хотелось. Поэтому, когда он сунул под стекло свои сухие тонкие пальцы и попытался поймать меня, я была готова: взбежала по его руке прямо к шее и вонзила в неё клыки – быстрая словно лопнувшая паутинка. Он не успел даже вскрикнуть. Когда я сильно рассержена, иной раз могу укусить дважды, и такой второй укус я с радостью подарила ему, испустив тихий вопль триумфа. На щеке отравителя остались две капли крови.

Я быстра. И милосердна. Он бился в конвульсиях, как утопленник, и из его тела проросли змееподобные лозы. С той поры я веду себя крайне осторожно: вдруг у всех людей под кожей прячутся такие штуки, похожие на хлысты. Побеги остролиста, дурмана и плюща рвались из него и шарили вокруг, желая что-нибудь схватить, задушить, оплести. Но я слишком мала для таких грубых хваталок, они меня даже не задели. Ветка тёрна хлестнула по столу и разбила кубок из рога с зельем из множества пауков. Комнату заполнил ужасный печальный звук, точно сыграли последнюю задыхающуюся ноту песни, которая мечтала о лесах, бурях и молниях ярче любви. Я содрогнулась, а он растаял в затхлом воздухе комнаты. Но не могла же я, в самом деле, скорбеть по чашке!

Я и ещё несколько моих собратьев сбежали от багровеющего трупа на свободу, к солнцу. Поскольку моё пленение и появление на свет разделяла лишь паутинка, я не знала, как себя вести, и сомневалась, что понимаю, чем должна заниматься паучиха.

Я спросила сверчков в Квартале стеклодувов, и они сказали:

– Наверное, паучихам следует потирать лапками, чтобы получилась приятная музыка, которая звучит в ночи, приманивая зелёных, чёрных и очень красивых пауков.

Я пыталась потирать лапками, но не услышала никакой музыки, только сухой шелест. Я спросила мотыльков в Уделе птицеловов, и они сказали:

– Наверное, паучихам следует найти где-нибудь огонёк и искупаться в его свете.

Я отправилась в Квартал свечников, и там оказалось больше огня, чем свечного сала, но он был слишком горячим и неприятным. А когда моя передняя лапа задымилась, мне хватило мудрости отступить.

Я спросила мух в Тупике каллиграфов, и они надолго задумались, держась подальше от меня – не знаю, почему.

– Наверное, паучихам полагается есть мух, – проговорили они, запинаясь, – но мы бы не советовали. Возможно, паучихе лучше заняться плетением алфавитов, как полагается каллиграфу, или красивых платьев, как полагается портному. Мы точно не знаем, но припоминаем, что всё дело в плетении. А теперь оставь нас, пожалуйста, в покое!

Я пожала плечами и отправилась на поиски каллиграфа, который взял бы меня в ученики. Я подозревала, что мухи, как мотыльки и сверчки, были глупыми, взбалмошными существами, которые знали о паучьей жизни не больше моего, но без карты все дороги кажутся одинаковыми.

Я обратилась к кальмарам в баках, заполненных чернилами.

– Нам пауки ни к чему, – пробулькали они. – Тебя легко утопить, и с нашей стороны было бы невежливо просить тебя работать в нашей среде. Обратись к людям.

Я спросила человека в лавке с высокими потолками, в синей шляпе с пряжками, который всю ночь заполнял манускрипты аккуратными знаками.

– Паук мне ни к чему, – ответил он, кашлянув. – Тебя легко раздавить, и с моей стороны было бы невежливо просить тебя работать рядом с моими грубыми руками. Обратись к сиренам.

Я проползла под дверью комнаты на вершине самой высокой башни в Аджанабе, на краю имения Герцога – промозглое оказалось местечко. И холодно. Это в Аджанабе! Но такова была башня, столь высокая, что воздух дрожал, опасаясь смотреть вниз. В комнатах скрипели и дрожали окна, пребывая в ужасе от стен. Три женщины смотрели на меня, моргая, и в их взглядах я читала удивление и голод.

У них были женские ноги, потому я зову их женщинами, но от талии и выше они были покрыты коричневыми перьями, верхние части – воробьиные, с большими, скошенными клювами и длинными крыльями, бледно-коричневыми с чёрными кончиками, аккуратно прижатыми к бокам, точно локти. Их огромные, блестящие, тёмные глаза разглядывали меня с видом ранних пташек, что собрались позавтракать, и я спешно поджала под себя лапки.

– Пожалуйста, не ешьте меня! Я пришла, чтобы обучиться искусству букв… Я могу плести и прясть не хуже других, сошью любые слова, какие вы попросите.

Птицы посмотрели друг на друга и ничего не сказали. Взамен они распахнули крылья, начали вертеться и качаться, исполняя странный танец, то почти обнимая друг друга, то подныривая под крылья. Их босые грязные ноги выделывали многочисленные па, спины сгибались и разгибались, крылья опускались до самого пола и вновь подымались, очерчивая круг за кругом. Потрясённая, я следила за ними, за их уверенными шагами и за тем, как они постоянно касались друг друга, – не было ни единого мига, когда одна сирена не трогала бы крылом или кончиком пальца свою сестру. Остановившись, они выжидающе уставились на меня, будто что-то сказали, а я должна была ответить, если не желала выглядеть грубым существом.

Потом я взглянула на пол. От стены до стены он был покрыт великолепной кремовой бумагой, мягкой как шелковый коврик. На ней ногами и крыльями, которые, как я теперь поняла, были не в грязи, а в чернилах, сирены написали: «Но мы находим пауков вкусными».

– Я нахожу многие вещи вкусными, но, если бы я все их съела, сделалась бы размером со сковороду.

Трио вновь пустилось в пляс, их клювы то подымались к потолку, то опускались; крылья хлопали, хлестали и били бумажный пол.

«Мудро. Но ты и впрямь считаешь, что смогла бы танцевать с нами? Твоё письмо было бы таким мелким и замысловатым, что лишь истинные знатоки сумели бы его прочесть».

– Мне сказали, что паучихам полагается плести – буквы или слова, тут мухи выразились неясно, – а платья очень большие.

«Мы никогда не слышали о пауке-каллиграфе».

– А я никогда не слышала о сиренах, которые молчат.

Женщины снова моргнули, одна за другой; шесть глаз закрылись и снова открылись. И начали танцевать по-настоящему, словно кружась в вихре, который заставлял их сгибаться до самого пола. Крылья кололи и били бумагу, буквы появлялись как тени на воде – длинные, гибкие и страстные. Пальцы аккуратно расставляли точечки над «ё» и шляпки над «й». Прыжки сирен были высоки и грациозны, иной раз они перелетали через всю комнату… и ни разу не отдалились друг от друга, оставаясь так близко и плотно, как перелётные птицы в стае; летали над страницей. Движения казались неземными и будто излучали болезненный свет.

Вот что они написали.

Мы пели слишком долго и пели слишком хорошо. Теперь мы сёстры-в-молчании: таков наш обет и наша кара.

Когда-то у нас было гнездо, открытое всем ветрам, на краю открытого моря – каким серым было то море нашей юности! Каким мягким и пышным было построенное нами гнездо! Как давно это было, как много времени прошло, как много мы увидели с той поры, когда бродили среди камней на нашей отмели, называя друг друга сёстрами! Но теперь мы старые, и между пальцами у нас больше нет песка. Как давно мы не пели хорошо поставленными громкими голосами невинные баллады на берегу, как давно не подставляли раскрытые рты дождю и не находили его безвредным.

Своё гнездо мы соорудили из соломы, можжевельника и свободно колышущихся цветков хлопка, пла́вника, раковин гребешков и костей песочников. Внутри друг с другом переплетались длинные стебли травы с дюн, и мы спали, заключив друг друга в объятия, спрятав головы под крылья, и нам было тепло. Мы не были злыми, кто бы что ни говорил.

Мы радостно копошились в полосе прилива, высасывали оранжевую плоть мидий и тыкали в анемоны кончиками крыльев, наши ноги синели и покрывались мурашками от океанских брызг – и мы пели. Потрясающие вальсы о луне, которая делает такие глубокие вздохи, что втягивает в себя целое море, а потом выплёскивает его назад. Погребальные песни по нашей матери, похороненной в море, когда мы были птенчиками с розовыми пальцами. Погребальные песни по отцу, которого не знали. Мы пели тарантеллы и танцевали их на коралловых валунах, пока ноги не начинали кровоточить. Мы были счастливы вместе в те дни и ничего не знали о мире. Невинные, точно мыши, поедали рыбу, обсасывая косточки, и глядели на небо, сомкнув перья.

Знаешь ли ты, что значит петь? Есть ли песни у пауков, выплетающих лёгкую и скользящую паутину? Это значит, что ты открываешь рот, распахиваешь грудь и выталкиваешь сердце, кровь, костный мозг и дыхание из себя, как выталкивают ребёнка. Мы открывали рты, распахивали грудь и выталкивали сердца, кровь, костный мозг и дыхание из своих тел. Песни были нашими племянницами и дочерьми, которые лежали рядом с нами и тихо смеялись на ветру.

А потом на нашу отмель вынесло её. Какой красивой она нам показалась! Какие у неё были синие губы. Какая странная кожа и необычные волосы, в которых запутались водоросли. Мы наблюдали за ней и тыкали пальцами нашу утопленницу, как выброшенного на берег дельфина. Она была в моряцкой одежде, рубашка разорвана, и… мы не знали, что люди так устроены! В её пупке вертелась стрелка компаса, указывая на север, вверх, к подбородку. Кончик был в ржавчине, словно в крови. Её ботинки были полны воды, а к каблукам приросли морские желуди. Мы щипали её, толкали и катали, пели ей – как мы ей пели! Чего мы только не пели нашей милой утопленнице! Тёплые, прыгучие менуэты, волнующие баллады об охоте на нарвалов и о городах осьминогов на дне, проникновенные колыбельные для детей, которых крепко держат и которые никогда не плачут, – всё, что узнали от нашей давно усопшей матери.

– Проснись, девочка! – пели мы, но она оставалась синей.

– Прилив надвигается! Не время спать! – пели мы, но она оставалась холодной.

– Проснись, любимая морячка! Гадир бережёт тебя, Ашни бережет тебя, Нюд не позволит тебе выпить всё море! – пели мы, и она закашлялась, застонала, начала издавать звуки, которые издаёт моряк, когда не хочет просыпаться. Её глаза открылись, и они были чудесного синего цвета.

Мы ещё никогда не видели синих глаз, хотя из песен матушки знали, что они существуют где-то очень-очень далеко. Чёрные волосы утопленницы прилипли к шее, мокрые как рыбий плавник. Лицо у неё было пепельное, усталое и сморщенное, точно у старухи.

– Зачем вы песней вызвали меня обратно, жуткие старые рыбьи приманки, хотя сами же утопили? – прохрипела она.

– О чём это ты? – чирикнула Гадир.

– Я следовала за вашей песней, она заполнила мой рот солью и морем.

Я вожу корабли из Аджанаба по северному проливу, прокладываю для них курс среди отмелей, между глубинами и мелководьем, освещённым солнцем морем и темнейшим приливом. Я их маяк, сигнальная башня, которую корабль несёт с собой, не доверяя берегу, чтобы не полагаться на него при необходимости. Когда мы в море, мой секстант – алтарь в часовне для моряков; на его латунные колёса и чернильно-тёмные острые углы они молятся с рвением, равным испытаниям за все предшествующие годы.

Но в Аджанабе никто не молится слишком рьяно.

Эта работа стала простой. Мы так часто отправляемся на север, к плавучим льдинам, рыболовецким деревням и китам, которые превращают море в туман над своими поющими головами. Я знаю маршрут так же хорошо, как собственное тело и море, ибо оно было расчерчено и измерено, словно терзаемый штормами полуостров, – в тот день, когда я стала компасом.

В Аджанабе есть женщина, которая занимается такими вещами. Её лавку трудно найти, но я могу проложить путь среди улиц так же хорошо, как через пролив. И когда я говорю, что она занимается такими вещами, то имею в виду, что ты говоришь ей, что тебе нужно, а она говорит, сколько заплатить, и потом исполняет желание самым странным образом, какой может придумать. Обычно всё заканчивается тем, что она отрезает какую-то часть твоего тела и делает из тебя желаемый инструмент. Так работают шестерёнки в голове у Фолио: лучше золотая конечность, чем плоть, ибо плоть слаба.

Что я попросила? То, о чём молятся все штурманы: не заблудиться. Будьте уверены, она истолковала это как джинн. Что она попросила у меня взамен? Над моим пупком Фолио выслушала первые слова, которые сказала мне мать, когда я лежала в колыбели из корабельных носов, – она говорила, и её слова звучали как голос океана. «Я не позволю тебе уйти в море, – прошептала моя мама, – или ты бросишь меня одну и в слезах, как это сделал он».

Потом хирургиня забрала мой секстант, и новый компас завертелся в моём желудке, от шока и скорби потеряв север. Секстант был мне братом, любовником и верным проводником; он пропал, исчез в её мастерской, будто кусок металлического лома.

Я легко нашла другой, но прошло много времени, прежде чем я его так же полюбила. Он стоял на полке в моей кабине, а я глядела на него с отвращением и подозрением, пока он не перестал казаться мне чем-то чужеродным. Когда с моего живота сошли струпья, я снова достала карты.

Как я уже сказала, это простая работа. Переселенцев сейчас много, как апельсинов на ветвях зимой. Они говорят, поля умирают, душат зелёные побеги, как ревнивые банкиры, и те, кому хватает ума, уходят. Я не из умников, но приходить и уходить – моя профессия, а Аджанаб – лишь порт, где для меня оставляют деньги.

Мы отплыли в Мурин две недели назад, наши трюмы были полны рома, лимонов и маленьких книжек с картинками, которые детям видеть не стоит. А также семей, жмущихся друг к другу и дрожащих от голода, избалованных южным солнцем, знать не знавших о плащах на меху. Столько таких я повидала! Кажется, у одной пары была малышка-дочь, что глядела на морские волны широко распахнутыми глазами и молчала. Да, точно была. А у другой – выводок мальчишек, чьи запястья были привязаны друг к другу, чтобы не потерялись. В этом я тоже уверена, но не думай, что я сумею вспомнить их имена.

Карта покрывала мой стол точно обеденная скатерть; все континенты, острова, фьорды и заливы были моим салатом и супом, ужином и закуской; я была в добром расположении духа, мой желудок спокойно указывал на север, а секстант стоял себе на полке. Я нанесла на карту безопасный, хороший путь, подсчёты были аккуратны, словно складки на платье невесты, и мы не должны были оказаться возле Отмелей сирен, близко не должны были подходить.

Некоторые мужчины во время ночной вахты говорили, что было бы неплохо послушать эти песни, а звёзды светили над нашими головами, похожие на стада мальков, и доски скрипели, и волны плескались, ударяясь о крепкий корпус корабля. Мы курили трубки из серебра, китового уса и обычных кукурузных початков и играли в кости на лимоны и ром. Мрачный Осётр, старпом, всё время проигрывал, и оттого у него выпали все зубы. Но он всё равно играл, как и я, как все мы. И вот, стоя у руля, он сказал, тряхнув бородой, слипшейся от сока:

– Галиен, клянусь тебе, однажды я их слышал! Я чинил мачту, и вдруг над волнами, будто свет маяка, разлилась песня, мелодичнее не придумаешь, – о моей сестре и её карапузе, который, все говорят, точь-в-точь я, и о том, как он топает вокруг неё с деревянным корабликом в пухлой ручке! Они пели о времени, когда сестра твердила, что гордится мною, хоть наш отец и утверждал, что я позор семьи, раз не женился, не разбогател, не просыхаю и вообще ничего не добился – просто стал старой развалиной у руля. И всё же я никогда не был позором для неё или её мальчика. Каждый раз, когда я возвращаюсь домой, она готовит для меня цыплёнка с хрустящей корочкой, потому что я её брат, и я ей дороже бриллиантов. Ну как вам это понравится?

– Мне это вообще не нравится, лживый рыбак. Как они узнали про твою сестру?

– А я почём знаю? Но я слышал, о чём они пели, и вот что скажу: над волнами раздавался голос моей сестры. Я и прыгнул за борт… Когда, проведя в море больше восьми месяцев, вдруг слышишь сквозь шум ветра голос любимого человека, не пойти за ним невозможно, потому что твоё сердце в это время ломается, как фок-мачта. Я прыгнул, и моя нога запуталась в такелаже. Я провисел там целый час, прежде чем капитан меня вытащил и на неделю лишил рома. Но я их слышал! Слышал, как поёт моя сестра, как жарится цыплёнок, и я знаю то, что знаю.

– Мальчики, – сказала я, смеясь, – думаю, то, что рулевой пьян, очевидно, как лосось на нересте, и его следует немедленно лишить всех лимонов.

Ответом мне был смех, какой раздаётся иной раз на палубе после полуночи. Рулевой покачал седой головой.

– У тебя нет сердца, Галиен. Подведи нас поближе, чтобы я мог послушать, как поёт моя сестра.

– Твоя сестра учит сына считать – дома, у тёплого очага. Тут, в темноте и сырости, её нет. И ей же лучше!

Поэтому я и проложила путь подальше от тех отмелей. Но море – штука забавная. Иногда оно хочет, чтобы ты оказался где-то, и не имеет значения, что говорят твои карты за ужином, – оно понесёт тебя туда, куда ему вздумается. А если ты недостаточно уважительно к нему относишься, называешь именами, которые ему не нравятся, или расстаёшься со своими святыми инструментами, будто они обрывки бумаги, море закинет тебя в то самое место, куда твой секстант совершенно точно не указывал.

Туман обрушился на нас внезапно, как оплеуха, и мы ничего вокруг не видели. Я поднялась в «воронье гнездо», чтобы разглядеть береговую линию, но у меня ничего не вышло. Вокруг всё было серым, лишь временами мелькали чайки – это подсказывало, что мы недалеко ушли от берега. И всё равно мы с секстантом потерялись, точно дети в лесу.

А потом я услышала…

Я услышала, как поёт моя мать, её тихий милый голос, прокуренный и пропито́й. А ещё она, как всегда, фальшивила. Я услышала, как ребёнок бормочет в её руках, и как она укачивает дитя, чтобы оно уснуло. Я услышала, что она поёт о море, какое оно синее и яркое, как похоже на женское тело и как все любовники уходят, завидев белые шапки пены. Я услышала, что она поёт о моём отце, у которого были рыжие волосы – только представьте! Рыжие как сердце. Кто бы мог такое вообразить? О моём отце и его паруснике с высокими мачтами, секстанте и лилиях, которые он оставлял у порога, об ожерельях из коралла и кости, которые он привозил ей из диких краёв, и о том, какой солёной была его кожа. Я слышала, как она поёт о пустом причале и пустой постели, о молитвах об удачном плавании. Я слышала, что она поёт о корабле, который так и не вернулся, и о женщине, которая каждый день стоит у причала много-много лет. Я слышала, как она поёт о дочери, которая вырастет и будет печь хлеб в лавке и никогда не увидит яркой синевы; о дочери, которая будет гладить её седые волосы и скажет, что все минувшие дни и ночи она была хорошей матерью.

Я слышала, как моя мать плачет, – я это слышала! Нельзя услышать плач матери и не пойти к ней, просто нельзя. Я нырнула в воду с громким плеском, не задев такелаж, и холод сдавил мне горло, как верёвка сдавливает шею висельника. Рыбы в ужасе бросились врассыпную, когда на них внезапно упала женщина, точно рыболовный крючок.

Сквозь воду и туман я слышала её, будто затихающее эхо.

– Мама! – крикнула я, и вода отняла у меня голос.

Но чья-то рука обняла меня за талию, как рука матери, и чья-то ладонь легла на мою голову, как ладонь матери, и голос прошептал мне на ухо – совсем не похожий на голос моей матери, но мелодичный, печальный и глубокий:

– Почему вы, люди, вечно их слушаете?

Он вздохнул, и к поверхности поплыли пузыри.

Мы всплыли далеко от моего корабля – он уже почти исчез из вида. Огромный тюлень держал меня на своём животе, как выдра, и глядел на меня бездонными чёрными глазами.

– Отпусти! Моя мать зовёт, моя мать плачет!

Тюлень сморщил нос.

– Нет, ты ошибаешься. Она напивается до потери сознания в каком-нибудь месте, о котором тебе и гадать не стоит. Ты мокрая, несчастная и потерянная, я тебя нашёл. Но это удача, а удача редко длится долго. Теперь я отвезу тебя на сухую землю, потому что я добрый и хороший тюлень. Но ты должна ответить мне на вопрос, который я задаю каждому моряку, достаточно глупому для того, чтобы очутиться за бортом: ты слыхала про сатирицу с большими зелёными глазами и кудрявыми волосами, что служит на корабле?

– Нет, друг, я ничего не знаю о таком чудище.

Тюлень тяжело вздохнул и прищурился, вглядываясь в туман.

– Ничего удивительного. Ответ всегда один и тот же. Я сбежал от неё, такова правда. Не заслуживаю снова её разыскать. Я сбежал из леса, где золотой свет струится сквозь листву дубов и тисов, берёз и сосен; сбежал от говорливых ручьёв и виноградных лоз с тяжёлыми пурпурными кистями ягод; сбежал от тропинок со следами копыт и грибов, что растут в тени; сбежал от перегноя и листвы… Я сбежал от неё! Сказал множество глупостей, которые тогда казались мудрыми вещами, и, прижимая к груди свою шкуру, бежал со всех ног до самого моря, улыбался и пел. Мои ноги даже не устали к тому времени, когда почувствовали песок и прилив. Я прыгнул в пену, и море ударило меня в ответ, волны забурлили у моей талии. Я закричал ветру и пеликанам, я был так полон соли, моя шкура была такая скользкая и нетерпеливая! Теперь всё это кажется довольно глупым. Едва попробовав море, я почувствовал – что-то не так. Во мне было слишком много от неё, а море имело вкус слёз. Однажды над моей головой прошел красный корабль, и я понял, что она там, наверху, топает по палубе своими копытами. Я поплыл следом, но корабль был такой быстрый… Я плыл за ним до самого края Кипящего моря, а дальше не смог. Но я терпелив: я ждал. Поплыл за ним к острову Торговца шкурами и в ледяные моря, где его проглотили целиком. Неделями бил лапами по поверхности моря, прежде чем киточерепаха всплыла и проглотила меня. Её брюхо оказалось таким огромным! Я искал и искал среди старых развалин, но ничего не нашёл. Лёг на печень чудища и взмолился о смерти. В темноте я не замечал, как летит время. Когда раздался шелест множества крыльев и пасть чудовища открылась, я даже не пошевелился, так далеко был от того занавеса из китового уса. Только когда старая тварь зацепила брюхом риф и выблевала почти всё содержимое желудка, я спасся. Искал среди мусора на волнах обломки красного корабля, но опять ничего не нашёл. Хотя до меня дошли слухи о том, что этот корабль снова видели в гаванях и портах. Я знаю, она жива и бороздит океан. – Тюлень слабо улыбнулся. – Кто бы мог подумать, что она отправится в море? Если бы я знал, если бы я был чудовищем поумнее да постарше и не таким глупым, я бы построил ей дом на берегу, кормил чёрным хлебом и сардинами, и мы могли быть счастливы. Есть много способов быть счастливыми. Мы могли найти свой…

– Прости. – Я с нежностью коснулась его лица. – Я не слышала ни о таком корабле, ни о таком существе. Кипящее море высохло и превратилось в белую сухую пустыню, где совсем нет воды. Мы обходим те бесплодные края стороной, ибо там акульи скелеты лежат на выжженном морском дне.

Тюлень кивнул с несчастным видом.

– Мне это хорошо известно, но я всё равно спрашиваю. Моряки частенько слетают со своих судов, как неуклюжие альбатросы. Однажды один из них будет с её корабля. Я это знаю…

– Это был селки, – закончила наша морячка, – а селки не осмеливаются подплывать близко к берегу. Он тащил меня, пока мог, а потом указал направление и велел плыть к земле. Но… – Она закашлялась, из её рта во все стороны полетела морская вода. – Я никогда не была хорошей пловчихой. Выхожу в море под парусом, но не сама по себе. Я проглотила океан и глубоко во тьме, на дне бездонной тьмы снова услышала, как поёт моя мать и велит дитю в своих руках проснуться.

Мы смотрели друг на друга и растерянно моргали.

– Твоей матери здесь нет. Нашей матери здесь нет. Это место-без-матерей.

Галиен с трудом села, опираясь на локти.

– Разумеется, её здесь нет. Есть вы. Вы меня хоть слушали? Вы поёте, и мы слышим то, о чём тоскуем. Знаете, сколько людей погибло, бросившись в солёные волны из-за ваших песен? На каждой карте ваш остров отмечен как опасный, злой и как место, куда даже мысленно не следует направляться.

У Нюд задрожал клюв. Она пыталась не плакать.

– Это нелепо, – сказала Ашни, топнув босой ногой. – Мы поём друг другу. Каждому существу позволено петь. Эти песни не для вас! Мы не охотимся на моряков, забрасывая голоса в море, точно острые крючья, а выталкиваем свои сердца, кровь, костный мозг и дыхание.

– Вы разбиваете наши сердца, кровь, костный мозг и дыхание об эти пустынные скалы, и от ваших песен нет спасения, – прошептала мореплавательница.

– Но мы этого не хотели… Мы не нарочно! Мы пели для себя, – сказала Гадир, сделавшись пепельно-серой.

Нюд упала на колени, и её всхлипы раскатились над отмелью. Она упёрлась пернатой головой в камни и кричала снова и снова:

– Прости! Прости! Прости!

Сирены одновременно прокрутились над последними буквами, и танец был завершён. Они истекали потом, их перья слиплись, точно крылья новорождённых бабочек. Все три тяжело дышали, разминали уставшие ноги, промокали друг другу лоб. Пол был чёрным от строчек; я закончила читать вскоре после того, как они закончили танцевать. Та, что была, как я предположила, Нюд, дышала с трудом и едва удерживаясь от того, чтобы не расплакаться от воспоминаний.

«Мы этого не хотели, – написала она сама в дальнем уголке. – Разве могли мы замыслить подобное? Мы просто пели».

– По-моему, – сказала я осторожно, – сирены поют совсем как сверчки.

«Ещё никто не утонул из-за песни сверчка», – торопливо и небрежно написала Нюд.

«Кроме того, – продолжила писать другая сестра, – молчание помогает нам работать. Теперь мы видим мир посредством каллиграфии. Если бы мы продолжали вопить и каркать, никогда не познали бы тихую песню букв».

Сёстры разрешили мне остаться и трудиться над маргиналиями [37] с условием, что я не буду суетиться, чтобы не напоминать им завтрак. Я ступала на их камень для смешивания красок, окунала лапы в чернила из дубовых орешков [38], сепию [39] и драгоценные синие чернила [40]. Трудилась со всем усердием, на какое способен паук. Я вытанцовывала шедевры из мельчайших точек в углах листов и на фронтисписах, вплетала свой шёлк в страницы – они делались прочными, не порвать. Сёстры поражались тому, какой мягкой была паутина под их мозолистыми ногами.

Но я не была счастлива. Много времени проводила под ногами – опасное место для паучихи, – и, когда ужин бывал скудным, на меня бросали косые взгляды. Тишина царапалась. Я хотела услышать жужжание мух, плеск воды и чьи-то надоедливые голоса, чтобы нарушить тяжёлое молчание. Ощущала себя не ткачихой, а, скорее, очень плохой художницей. И от высоты у меня болела голова.

Однажды я поняла, что пришло время разыскать то, что в бо́льшей степени будет соответствовать предписаниям мух. Пока сёстры спали, я окунула лапы в синие чернила и сплела на полях их последнего манускрипта панораму прощания на берегу спокойного тихого моря: нарисовала множество моряков, одного за другим, которые были живы, здоровы и пели.

Мальчик чувствовал её взгляд спиной, пока шёл ко Дворцу и постели, тёплой и мягкой, без снежинок. Девочка стояла перед его внутренним взором: её тёмные веки трепетали, а слова на вкус были точно пироги.

– Приходи на её свадьбу, – сказал он.

– Едва ли я сумею спрятаться, – ответила она.

– Я отделюсь от толпы и найду тебя. Это будет ловкий трюк, если мы встретимся, когда вокруг столько народа!

– Не забудь отойти достаточно далеко.

В голове мальчика зародилась мысль, точно пламя, которое дымит и искрится, прежде чем распуститься золотым цветком. Он не был уверен, что осмелится… Но как дым заполнял его грудь, щипал, жёг и клубился! Он чувствовал, что сердце замирает, будто сам начал гореть.

Поэтому мальчик, который однажды должен был стать Султаном, отправился в покои сестры за ночь до того, как ей предстояло стать одновременно чьей-то женой и чужестранкой.

Динарзад сидела перед зеркалом; распущенные волосы струились, как пустынный шатёр, а перед ней на столике красного дерева лежали платочки, испачканные в красном, золотом и тёмно-синем. Глаза у неё были усталые, губы плотно сжаты.

– Я так устала от этой краски. – Динарзад вздохнула. Её ночная сорочка была туго зашнурована, словно доспех. – Так воняет, что дышать невозможно.

– Мне жаль, – сказал мальчик.

– В этом нет твоей вины. И разве ты не рад? Ещё одна ночь – и избавишься от меня.

– Если ты рада, то и я рад, – осторожно ответил он.

– Не имеет значения, рада ли я.

Динарзад помолчала, глядя на своё отражение.

– Можешь расчесать мне волосы, если хочешь, – наконец проговорила она неловко и негромко.

Мальчик подошёл и взял щётку с костяной рукоятью. Провёл по волосам, поначалу опасаясь их запутать и причинить боль, но сестра не издала ни звука. Он погладил её чёрные волосы ладонями, изумлённый теплом, исходившим от головы. Раньше ему никогда не приходилось так её касаться.

– Что… – Динарзад кашлянула, и её голос дрогнул, как у птицы, которой не хватило воздуха, чтобы допеть песню. – Что, по-твоему, случилось с Папессой? Как думаешь, в той башне она была счастлива, когда война закончилась? Или ей было тяжело? Может, она зубами рвала книги на части и строила козни против остальных? Или злилась, точно пойманная тигрица? Может, бросилась с вершины башни или уснула и больше не проснулась? Либо проснулась однажды утром и поняла, что её сердце стало белым, как шелкопряд; увидела, что на подоконник падают золотые солнечные лучи, и поверила, что сможет жить и держать мир в ладони, точно жемчужину?

Мальчик вздрогнул.

– Я… я не знаю. Она мне не сказала.

– Если скажет, когда меня здесь уже не будет, – хрипло проговорила Динарзад, – найди меня, в каком бы Дворце я ни жила, и расскажи, что с ней случилось.

Вдруг сестра рухнула в объятия мальчика и зарыдала.

– Я боюсь, – шептала она снова и снова, – я так боюсь!

Он гладил её по голове, как нянюшки делали с детьми, и в душе проклинал себя за то, что не был добр с сестрой, бедным заблудшим существом. Через некоторое время её плечи перестали вздрагивать и трястись; она посмотрела на него красными воспалёнными глазами.

– Брат, расскажи мне историю о женщине, которую выдали замуж, и её супруг проявил доброту, а не был с ней холодным незнакомцем, и другие жёны полюбили её, как сестру. Расскажи мне сказку о женщине, которую выдали замуж, и у неё родились красивые и здоровые дети, и она прожила долгую жизнь, и сёстры-жёны научили её печь хлеб по обычаям их страны. Расскажи мне сказку о том, как однажды утром она проснулась и поняла, что её сердце стало белым, как шелкопряд, и увидела, что на подоконник падают золотые солнечные лучи, и поверила, что сможет жить и держать мир в ладони, точно жемчужину. Расскажи мне сказку о том, как женщину выдали замуж, и она стала счастливой…

У мальчика задрожали губы: жалость сдавила его, как цепкий плющ. Он опустился на колени у босых ног Динарзад и взял её за руки.

– Я не знаю таких историй, – прошептал он.

– Я тоже. – Она вздохнула. – Но их, возможно, рассказывают.

Брат с сестрой сидели голова к голове. Через некоторое время мальчик рассказал ей о той вещи, что дымилась и искрилась внутри него. Она не ударила его и не сказала, что это глупо. В тот момент он любил её, свою прекрасноволосую сестру с холодными тонкими пальцами.

Утро свадебного дня было белым, как шелкопряд; снег шёл медленно и лениво, не заботясь о празднике. Лучики тусклого света пробивались сквозь снежные хлопья, и все придворные глядели на них с восторженным изумлением.

Мальчик выбрался из Дворца с полными пригоршнями перепелиных яиц и шоколада, снова нашел девочку у кованых врат – от холода её щёки покраснели. Он ничего не сказал ей, но они улыбнулись друг другу и рассмеялись, как старые приятели. Он нетерпеливо протяну руки к её глазам, чтобы закрыть их.

– До свадьбы ещё много часов, – возбуждённо сказал он. – Давай узнаем, как паучиха сменила профессию!

Девочка сомкнула веки и подняла подбородок; её дыхание в прохладном воздухе превращалось в туман.

– У меня ушло много дней, чтобы добраться до Округа, – начал мальчик. – Восемь ног не делают дорогу короче, а я ведь очень-очень маленькая…

В те времена в Округе имелось местечко, которое с первого взгляда можно было принять за церковь: резная дверь и фрески на плафоне, а на скамьях сидели в каком-то смысле прихожане. В нефе, на помосте, напоминавшем алтарь, размещались прялка и ткацкий станок. Окна сияли восхитительным разноцветьем, но это была не церковь, и женщина, стоявшая между прялкой и ткацким станком, не была жрицей.

Это был дом Ксиде, которая даже восьмилапой паучихе казалась удивительной и гротескной. Рук у неё было столько же, сколько у меня лап, и все неустанно двигались: на каждом из сорока пальцев виднелось кольцо из окаменевшего дерева или простого серого камня, и для каждого пальца нашлась игла, напёрсток или шнур, веретено или педаль, отрез ткани или кружевная лента, турнюр или корсет из китового уса, кисточка или запонка. Ксиде была точно колесо или вихрь, я её испугалась. На скамьях стояли кедровые ящички, в каждом сидел шелкопряд, деловито выплетающий нить. Волокна тянулись над спинками до самого алтаря, через медные миски, до краёв наполненные красками всевозможных оттенков, и к ней. Время от времени шелкопряды поглядывали на свою хозяйку с тем немым обожанием, на какое способны слепые черви, и, убедившись, что богиня их не покинула, выделяли ещё немного драгоценной влажной нити.

Я миновала ароматные ящички, невидимые и незаметные, и приблизилась к Ксиде, чьё лицо сияло в вихре рук, а белые, как паутина, волосы были туго стянуты на затылке. Я смотрела, как она ткёт, и мои лапы подёргивались в такт её движениям; хотели сами коснуться ткани, сотворить такое же чудо из хлопка и шёлка. Я была в восторге, не могла отвести глаз.

На помосте в тот момент стояла женщина с очень длинным и очень аристократическим носом. Ксиде на моих глазах ткала вокруг неё красное платье, отбирая шёлк из рядов с кедровыми ящичками и превращая его в ткань быстрее, чем я могла уследить. Под растущим платьем женщина была нагая; приподняв руки, она придерживала длинные чёрные бусы, чтобы те не оказались вплетёнными в шелестящую юбку.

Где я только не спрашивала о том, как научиться хорошо ткать! В ответ произносили имя Ксиде – шёпотом, вполголоса, почтительно. Я её окликнула. Продолжая работать шестью руками, она приложила две к лицу, вглядываясь в даль и пытаясь обнаружить источник звука.

– Ксиде, я здесь, на полу, – прокричала я.

– Привет, Паучок. Боюсь, у меня нет подходящих моделей для твоего тела, но, если не торопишься, я кое-что попробую.

Женщина в наполовину готовом платье рассмеялась. Из её рта выпала жемчужина. Одна из рук Ксиде проворно её поймала и бросила в миску, до половины заполненную такими же белыми драгоценными кругляшами.

– Мне не нужна одежда. Я хочу быть как ты, научиться ткать. Мне сказали, это правильная профессия для паука. Я хочу быть правильной!

– Мои шелкопряды могут приревновать, – задумчиво проговорила Ксиде. – И, видимо, раз уж ты неправильный паук, твои познания в ткачестве недалеко ушли от врождённых инстинктов.

Я уронила голову:

– Увы, это правда.

– Подойди ближе, Паучок.

Я забралась на её колено, которое казалось мне очень большим. Её громадное лицо нависло надо мной, похожее на молодое лицо невесты. В глазах, полных смеха и света, не было ни зрачков, ни радужки – они оказались полностью белыми и гладкими, как у статуи.

– Судьба, – сказала Ксиде, опустив голову на одно плечо и не переставая ткать всеми руками, – слепая ткачиха, если верить людям. Ты знала об этом? Ты достаточно долго жила, чтобы услышать, как она режет, прядёт и шьёт, ни на миг не останавливаясь?

– Нет, госпожа.

– Это очень глупая история. Прежде всего, я в жизни не перерезала ни одной нити.

Я пряду каждую нить до её естественного окончания. Если она заканчивается, то заканчивается, я не уговариваю её хоть немного продлиться. И не рассекаю до срока лишь потому, что мне хочется получить аккуратный рукав. Всё, что я тку, выглядит так, как хочет выглядеть, – не больше и не меньше.

Я была последней из тех, кто сошел с Небес. Они спускались точно дождь из света и в пути меняли облик, а я не хотела меняться. Не видела там ничего, что понравилось бы мне больше дыры, которую Небо сотворило для меня; её прохладных краёв и темноты. Я блуждала во тьме, после того как они ушли, будто сиротка в пустом доме. Когда-то он был таким светлым, а теперь оставшиеся Звёзды висели далеко друг от друга, точно фонари, и молчали.

Далеко на границах черноты есть поле, где растёт трава. Я могла бы тебе сказать, что оно длится вечно, но только ребёнок верит в вечность чего-либо. Однако есть место, где во тьме просыпаются искры света, и их становится больше и больше, пока свет не заполняет всё вокруг, куда ни кинь взгляд. Эти искры – тоже Звёзды, Травинки-Звёзды, которые лежат во тьме, словно лезвия, и ждут, когда часть Неба, что выносила мир в своём брюхе, не забредёт случайно на самый его край и не понюхает их. Всего один раз, чуть-чуть, коснётся кончиком своего носа. Тех, кто выбрал для себя подобное, очень много. Думаю, не стоит их обвинять; они – не единственные сироты, сказавшие себе, что, если хорошенько прибраться в доме, мать придёт домой.

Однажды я отправилась туда, спустя много времени после того, как яркие собратья меня покинули. Мне было одиноко… Можно ли винить меня в том, что из тьмы я пошла навстречу самому яркому свету? Я шла сквозь первые волны Травинок-Звёзд; их миниатюрные лица сияли в предвкушении, которое никогда не увядает, ни на один миг. Я шла по полям, болотцам и речушкам света, где Звёзды почти достигали моей талии, колыхаясь на безымянном ветру и покачиваясь в темноте. Старалась идти осторожно, но они растут так часто и густо, что иной раз я наступала на траву. Мне за это стыдно. Трава ломалась под моими ногами и падала блестящими осколками с Неба, острыми и кричащими, будто стекло.

Когда посыпались осколки, разве мне не стоило оттуда уйти? Разве не за это меня наказали, маленькую потерявшуюся девочку, которой было велено не гулять в саду, чтобы не повредить цветы грязными ногами? Когда они посыпались, их свет плеснул мне прямо в глаза, затопил их; я не видела ничего, кроме света.

С той поры я и не вижу ничего, кроме света.

И в том свете я углядела подобие формы, которая показалась мне похожей на мир. Тот мир оказался совсем не похож на меня. Там были существа, которые ткали; я не могла их увидеть, но видела полотно: миниатюрное и унизанное бриллиантами, сложное и совершенное. Я хотела так же ткать, более крупные и сложные вещи. Когда это желание завертелось во мне, будто веретено, наматывающее льняную нить, мои руки превратились в восемь конечностей, а шёлк собрался в моём животе. Однако я не хотела делаться пауком, хотела лишь ткать. Я остановилась, не став маленькой, чёрной и многоглазой. Зачем слепой множество глаз?

Наконец и я спустилась с Небес – слепая, мокрая и маленькая, изрезанная стеклянным дождём. И там, где упала, начала ткать всеми пальцами, из всего, что могла нащупать: из травы, листьев и веток; собственных волос и грязи; шёлка, хлопка, мокрой шерсти и льна; из розовых шипов, камней и речной воды; содранной коры, высоких стволов и вечнозелёных иголок. Я ткала из всего, к чему могла прикоснуться.

И когда ткала, я видела – то, что ткала, не более. Из-за света, кипевшего в моих глазах, я видела, где начинался каждый стежок, в семенах розы и цветах льна, и где он заканчивался, гнил и превращался в пыль на трупе ведьмы, лежавшем на погребальных носилках, или был разрезан на свивальники для младенца в городе без имени. Я видела нити, уто́к и основу; видела каждый день, который предстояло прожить сотканной мною вещи. Видение было таким большим, что я заплакала. Со слезами и сотканной тканью мой свет ушел в эти паутины, ставшие камнями, улицами, карнизами, мостами и переулками, башнями и колоколами, дверьми и церквями. Они врезались друг в друга под острыми и жёсткими углами паутины, вращались и изгибались вокруг меня, пребывавшей в центре. Чрез некоторое время свет закончился, в полотно пошла моя кровь. Все камни, улицы, карнизы, мосты и переулки, башни и колокола, двери и церкви становились красными, исторгаясь из меня. Как было больно! Но как они пели, появляясь на свет!

Я всегда была здесь и буду. Красный город – моё полотно, и я нахожусь в его центре. Каждый камень и доска знают, что когда-то побывали в моих ладонях. Я вижу, где всё закончится, когда один красный камень превратится в красный песок, а другой – в пыль, которую развеет ветер. Я и тогда буду здесь. Я знала, что в конце концов придут люди и подивятся пустому городу, готовому для них, разложенному как красивое платье. Знала, что они будут голодными и жестокими, как маленькие пауки; будут ходить по траве, даже если нельзя; будут ткать, ткать и ткать, пока не выплеснут наружу всё своё нутро, красное, яркое и кровавое.

– Они пришли раньше людей, – сказала Ткачиха-Звезда, указывая на шелкопрядов в их уютных ящичках, – и как же далеко им пришлось забраться! Они ползли на своих нежных белых брюшках по рвучим, грызучим скалам. Мои милые, мои придворные, знавшие одно – тому, что должно быть соткано, нужен ткач. И вот перед ними появилась ткачиха.

Черви начали извиваться в экстазе от того, что госпожа соблаговолила о них вспомнить. Поток нитей удвоился, с пением протекая сквозь миски с краской прямо в её руки.

– У меня не осталось света и крови, мой шелк стал редким и тонким, но они делают достаточно для всего, что я могу захотеть соткать, и мы с ними – семья. Я амператрица переулков, они – шёлк, мечтающий о Звёздах.

Я тогда подумала, что взорвусь от любви к ней; её белые глаза затмили весь мир.

– Но, если ты соткала все эти чудеса, как можешь спокойно ткать женское платье? Ведь это пустяк!

Ксиде взглянула на женщину на помосте, уже почти одетую: её талию окутывал багрянец, крест-накрест пересечённый чёрными лентами в тон бусам, юбка облегала ноги и ниспадала до самого пола.

– Не понимаю тебя, подруга Паучиха. Как ты можешь говорить, что платье – пустяк? Погляди на неё! Эта нить начинается в моих шелкопрядах, а закончится в пасти мантикоры, которая будет подходить к каждому окну в Сотканном городе и петь, пока не охрипнет. Её голос зазвучит как дуэт флейты и трубы, и у одного особенного окна она споёт самую печальную из всех когда-либо спетых песен: о неудачах, тоске и несчастной любви; о поисках, которые идут прахом. Песня будет такая ужасная, что весь город разрыдается. Разве это пустяк? Слёзы будут капать в каждый цветочный горшок, в каждую грязную раковину! Но особенное окно распахнётся, и женщина в багровом платье выглянет наружу. Её улыбка будет такой широкой, что от одного взгляда разобьётся чьё-то сердце. Её волосы будут ниспадать на плечи и грудь, как бусы, и, когда она назовёт чудовище по имени, из её рта прольётся жемчужный дождь. Мантикора сломает три ступеньки, взбираясь наверх, и нежно куснёт женщину за плечо, повалив её на пол, будто разыгравшийся котёнок. Эта пара состарится вместе: морда одной и волосы другой станут одинаково седыми. Когда женщина – та самая женщина, чьё платье ты назвала пустяком! – умрёт, а смерти ей не миновать, мантикора споёт над её бездыханным телом с такой скорбью, что город содрогнётся и застонет, вспомнит, как плакал в первый раз. Семь самоубийц бросятся с башен в невыразимой муке, едва львица допоёт погребальную песнь. От горя мантикора вытащит все платья своей госпожи из гардероба и одно за другим порвёт их на клочки, чтобы сожрать, потому что на них останется её запах, сохранится её вкус, а бедное чудище захочет сберечь в себе всё, что напоминает об этой женщине, чьё платье было пустяком…

По лицу женщины на помосте бежали слёзы. Её рот приоткрылся, но говорить она не могла, а дышала прерывисто и хрипло. Слёзы оставляли пятнышки соли на платье и бусах. И всё равно женщина улыбалась, прижимая к губам пальцы, обмотанные бусами.

Женщина в чёрном и леопард лежали, свернувшись вместе, на потрескавшейся земле и слушали. Пятнистый кот помахивал хвостом из стороны в сторону.

– Там, откуда мы пришли – а называется это место Урим, – запрещены иные наряды, кроме чёрных одеяний и вуалей, которые ты видишь на моей госпоже. Мы оба не можем вообразить себе такое платье.

– Я тоже не могла, – сказала Ожог, её дым спокойно перетекал от затылка к самому кончику хвоста и обратно. – Джинны иной раз носят чужеземные штуки, если они короли, королевы или члены Кайгала, но мы можем превратить наше пламя в любую одежду, какую пожелаем. Как правило, она затмевает даже самую роскошную ткань. Но я не вижу, где завершится полотно моего тела, а это был бы полезный трюк.

– В Уриме мы узнаём друг друга лишь по глазам. Там даже занавески на каждом окне чёрные.

– Мне бы это показалось унылым и мрачным, – сказала джинния.

– Как и нам… но ведь Урим – Траурный город, и мы не можем противиться его сути.

Джинния поначалу не ответила, только глазами сверкнула. Потом взялась чёрными руками за прутья клетки.

– Но вы не мёртвые, и вы сбежали из края чёрных занавесок.

Кот улыбнулся, как могут улыбаться лишь коты.

– Все сказки о мертвецах одинаковые. Нам интересна твоя – ты живёшь и горишь.

Ожог покачала головой.

– Ты очень странный, Рвач. А твоя госпожа ещё страннее.

– Сказал дух огня, заключённый в железную клетку, которую может в любой момент расплавить, – легко парировал леопард.

– Как-то так, – ответила джинния с лёгким смешком.

Не понимаю, почему она позволила мне остаться. Я всего лишь паучиха, но она уговорила меня сидеть рядом с ней и рассказать о стекле, отравителе и бедных сиренах. Ксиде не прекращала ткать ни на миг, но смеялась в нужных местах, её дыхание замирало там, где следовало, и это значит, что она слушала меня, паучьи страдания её на самом деле заботили.

Она назвала меня Манжетой – хотела, чтобы я познала ценность платьев. И я познала… Я слушала её истории о каждом наряде: о зелёном чулке для однонога, который порвётся на изумрудные лохмотья о шипы солеягодника на Антиподовых островах; о чёрном сюртуке для аджанабского гробовщика, которому предстояло жениться за день до смерти и лечь в могилу в том же наряде, в каком он сочетался браком; о невесомом белом платье, сотканном почти целиком из моего собственного шёлка, шёлка скромной паучихи, для жены Герцога, которой предстояло обратить его в пепел в тот день, когда её дочь появится на свет; о крыльях из конского волоса и розовых лепестков для сына изготовителя масок, который хотел узнать, как Аджанаб выглядит с высоты… Он будет прятать их от отца под полом и зелёным ковром так долго, что они превратятся в пыль и коричневую труху. Я слушала её истории так же внимательно, как изучала выкройки, и в компании Звезды узнала всё, что полагается знать и делать правильной паучихе.

В церкви, которая не была церковью, жили мыши. На самом деле в этом нет ничего удивительного: все церкви поражены такой заразой. Место, где ткала Ксиде и стояли ящички с шелкопрядами, сияло, но остальное пространство было ужасно пыльным и запущенным. Пыль покрывала, делала серым, пасмурным и тусклым абсолютно всё. В конце концов, мало кто из небесных жителей обратил бы внимание на пол. Только я замечала, поскольку ходила по нему. А по углам, где жили мыши, слой пыли был таким плотным и толстым, что я могла бы, проявив невнимательность, утонуть в ней, как в мягком пепле, и исчезнуть навсегда. Мыши намного больше, и пыльный туман был для них всё равно что воздух; весь их мир был окрашен в разные оттенки пыли, и сами они превратились в подобие её бродячих сгустков.

Время от времени я с ними разговаривала, так как они были в восторге от Ткачихи-Звезды, её шелкопрядов, паука и не смели приближаться… но желали её коснуться. Как сильно они этого желали!

Один мыш был очень крупным; он стал сильным, пробираясь сквозь пыль. Поздним летним вечером он сказал мне, поглаживая усы серыми лапами:

– Она такая яркая!

– Да, она такая. Но ты подумай, какой она была вначале! Сколько в ней было света!

Мыш нахмурился.

– Она ярче, чем всё, что мы знаем, – сказал он.

– Она не ярче, чем ты или я. Её свет вытек, нить за нитью.

– Она яркая внутри! – раздражённо клацнул челюстями мыш. – Мы тут в пыли посовещались и решили, что нам следует её съесть.

На мгновение я потеряла дар речи, моё горло сдавило от ужаса.

– Вот что случается, когда живёшь в пыли! Вы не сможете её съесть!

– Если набросимся все сразу, сможем.

– Я не позволю.

Мыш ухмыльнулся.

– В тебе хватит яда на пятерых, возможно на шестерых, из нас – если сильно разозлишься. Но остальные не оставят от неё ни кусочка! Такая яркая и сладкая! Какими яркими станем мы!

– Пожалуйста, не делайте этого! Что с нами будет без неё?

– Что будет с вами, нам неинтересно. Мы же станем яркими, какими до нас мыши не бывали!

В самом начале повсюду была пыль. И в конце тоже будет пыль. И между началом и концом – пыль, пыль, пыль!

Церковные мыши знают, что всё вокруг состоит из пыли. Мы слыхали, что в невозможных землях по ту сторону Церковных дверей есть существа, которые верят, будто всё вокруг сделано из огня, воды, эфира или мельчайших искр, которые никто не может увидеть. Мы в такую дребедень ни за что не поверим.

Хотя кое-кому из нас доводилось слышать – ох, и зачем кому-то понадобилось выдумывать подобное? – что за этими стенами есть огненный шар, именуемый «солнце», и не существует вещи, которая была бы ярче него.

Если эта штука настоящая, мы и её съедим.

В пыли нет ничего яркого. Только серое и пасмурное, и мягкий пепельный запах, постоянно касающийся усов. Мы его ненавидим, но долго не знали, что от него можно избавиться. Когда я был размером с мышиный мизинец и сосал материнскую грудь, мне довелось услышать, как старые серые дядюшки говорили про Лысохвоста – некогда вице-короля мышей… ибо не бывает королей пыли, вездесущей пыли, что даёт нам жизнь и смерть. Пыль – король над всеми нами. Лысохвост был самым храбрым из мышей, которым пыль позволила быть таковыми. Он облачился в пыль и вышел из Углов, как иной раз делают вице-короли, отважные правители, не бегущие от приключений. Он видел шелкопрядов в их ящичках – извращение! – и покачивание нитей, и медные миски, что окружают Ткачиху. Он поднялся на задние лапы, желая заглянуть в миски и узнать, что в них; его усы подёргивались туда-сюда, роняя частички пыли в миску.

Как я уже сказал, Лысохвост был храбрым. Он поспешно приподнялся на кончиках пальцев и опрокинул медную миску на себя. Краска, магическая и чудна́я субстанция, которую Ткачиха держит при себе, пропитала его от кончиков лап до кончика голого хвоста. Он сделался Жёлтым – весь, включая глазные яблоки и ушные раковины, – Жёлтым и ярким, ярче той штуки, которую называют солнцем. Краска смыла пыль, и Лысохвост первым из всех мышей освободился от неё. Он отбросил смертную суть и стал золотым.

Лысохвост вернулся в покрытые пылью Углы и рассказал мышам о том, что видел и сделал. Поначалу его жёлтое тело вызывало у всех отвращение и ужас: у мышей болели глаза, не видевшие ничего, кроме пыли и собратьев, копошащихся в пыли, а также серых комков посреди серости. А Лысохвост сиял, был весь Жёлтый! Представь себе всеобщее волнение и испуг. Теперь в мире существовало уже две вещи: Пыль и Желтизна!

Чем больше мыши глядели на Лысохвоста, тем сильнее они ему завидовали. Один или двое решились лизнуть его мерцающую шерсть розовыми язычками, мелькнувшими меж зубами, покрытыми пылью. Они сказали, что на вкус он был очень ярким и тёплым. Сам же Лысохвост уговаривал нас пойти и самим исследовать миски.

– Ткачиха ничего не видит, кроме нитей и червей! – убеждал он. – Она не причинит нам вреда! Станьте яркими! Станьте не такими, как пыль!

Но тогда мы боялись Ткачихи. Она казалась такой большой и коварной. Однако мы решили стать яркими и, посовещавшись в углах Углов, постановили съесть Лысохвоста, чтобы всем стать Жёлтыми и одержать победу над пылью. Мы подстерегли Вице-короля в самых густых и сырых пыльных трясинах и разорвали на части, не оставив даже хвоста. На вкус он оказался как любая другая мышь.

Но что мы при этом ощущали! Его яркость внутри себя и его Желтизну. Она скользнула в наши животы, как масло, как могло бы скользнуть воображаемое солнце. Те из нас, кто съел Лысохвоста, возвысились среди мышей, и мы начали думать как мыши до нас не думали: что, если в мире больше двух вещей, а не только Пыль и Желтизна? Мы не могли догадаться, какие это вещи, но жаждали яркости, света, Желтизны! Те мыши, которым её не досталось, оплакивали неудачу и сильнее прочих жаждали отыскать иные вещи.

Некоторые из них выбрались из Углов и опрокинули миски с краской себе на головы. Они прибежали назад, исполненные радости, чтобы показать нам штуку под названием Зелень, а также почти немыслимый Пурпур! Мы ахали, задыхались от восторженного трепета, не в силах поверить, что во Вселенной нашлось место для всех этих вещей, а не только для Пыли. Мы бросились на мышей и содрали Зелень и Пурпур с их шерсти, как мясо с костей, – само мясо с костей мы тоже содрали. То было головокружительное время… О Красном пиршестве я тебе и рассказывать не буду!

Но мы больше не хотим тратить время, копошась в мисках. Зачем довольствоваться объедками, если жаркое на виду? Мы знаем, что Ткачиха – источник всей Желтизны, Зелени и Пурпура, а также Красноты и всего, что не есть Пыль. Поэтому съедим её без остатка, как съели Лысохвоста, Черноуса, Пыльнобрюха и Лапу-Культяпу. Представь, какими яркими мы тогда станем!

Мыш облизнулся и потёр серые лапы.

– Какой она будет на вкус? Такой же, как мыши?

Я трепетала под его голодным взглядом.

– Я видела солнце, улицы и мир по ту сторону Церковных дверей. Почему бы вам не отправиться туда? Я оставлю дверь приоткрытой, и вы все сможете выбраться на свет, чтобы увидеть собственными глазами, из чего сделана Вселенная, ибо в ней есть и другие вещи, кроме Желтизны, Зелени, Пурпура и Красноты. Вы Синеву когда-нибудь пробовали?

– Нет! А она жёсткая?

Мыш ухмыльнулся, продемонстрировав пыльные зубы.

– Да, очень. – Я отчаянно топала лапками, от напряжения у меня болел живот. – Честное слово, друг мой мыш! – продолжила я со всей весёлостью, на какую была способна. – Ксиде вряд ли стоит ваших усилий, она выжата, как старая тряпка. Пойдём со мной, в мир по ту сторону Церковных дверей, и пусть все твои собратья присоединятся к нам. Я покажу вам самое яркое из всего, что там есть! Сотку вам всё, что пожелаете, создам красоту, цвет и свет! И вы поймёте, что можете быть ярче фонарей, ничего не съедая. К яркости ведёт много разных путей.

Мыш засомневался.

– Я слыхал, что в мире снаружи легко оказаться раздавленным или прихлопнутым метлой. Мы хотим быть яркими! Яркими и великими! Чтобы никто не осмелился нас раздавить или что-то с нами сделать метлой.

Я надолго задумалась, и в моих многочисленных глазах показались слёзы.

– Кажется, я знаю, как вам получить желаемое, оставив Ткачиху в покое и не съедая её.

– Они упражнялись, пока я ткала, громоздились друг на друга и создавали необыкновенные формы, соответствующие их изощрённому чувству юмора: сначала кошку, потом собаку, затем волка и льва. Именно тогда они научились открывать пасть-из-мышей и рычать так, что пугались голуби, жившие на стропилах, и оттуда на пол сыпался дождь из белых перьев. В завершение они аккуратно соорудили из самих себя человеческую фигуру, на копошащиеся плечи которой мы надели жёлтый сюртук; на её ползучей голове я закрепила золотую маску, а на извивающиеся ноги натянула чулки и башмаки.

Далее выбрали мыша, который заключил со мной сделку голосом голема: он попросил придумать им хорошее имя, в котором ничего не было бы связано с усами, хвостами или лапами. Я предложила имя Костя – так звали гробовщика; наверное, сильно размечталась в тот момент.

«Но вы оставите Ксиде в покое?» – спросила я, не смея надеяться.

«Если ты обеспечишь нам развлечения в виде источников яркости, мы точно не посягнём на её жизнь», – великодушно пообещал Костя.

И вот я нахожу для них цвета, а они не трогают сердце Аджанаба. Я дам им плащ из твоих перьев, за что умоляю меня простить. Не могу позволить, чтобы хотя бы зуб коснулся её руки!

Манжета еле слышно засопела и резко подняла одну из иглоножек, натянув золотую нить.

– Что касается моих лап, ты уже должен был догадаться. Это сделала Фолио, создавшая все чудеса Аджанаба, среди коих я – самое маленькое и никому не известное. Я просила её об этом, умоляла, чтобы стать достойной Ксиде. Похожую историю ты услышишь в каждом городском квартале и округе. Я заплатила ей шёлком; столько шёлка мне никогда не приходилось исторгнуть из своего тела – я чуть не умерла от усталости. Но ей требовалось его очень много, чтобы что-то улучшить в суставах дочери. – Манжета радостно постучала передними лапами друг о друга. – Странно думать, сколь многое в её ребёнке сделано из того, что аджанабцы любили больше всего на свете! Она исполняет желания, как джинн, но, увы, слишком многое берёт взамен. Наверное, джинны тоже так делают. Я хотела ткать не только паутины, и Фолио сделала мне одолжение. Она сказала, работа со мной потребовала значительного усердия.

– Что он сделает со мной, когда перья в хвосте закончатся?

Паучиха ответила не сразу, с несчастным видом постукивая своими иголками.

– Возможно, тебе следует вспомнить моего отравителя, – неуверенно предложила она.

– Почему ты хранишь ему верность? – вскричал я. – Мне дела нет до твоего отравителя! Моя клетка крепка, и перья, которыми он владеет, меня сковали. А тут ещё твой пузырёк минувших дней да иголки! Сделай что-нибудь, если так его ненавидишь: отопри клетку, укуси его, не будь жалкой служанкой, словно тебе другое не по силам!

От досады я вцепился в почерневшие прутья, но Манжета лишь бросила на меня холодный взгляд, покачиваясь на своих нитях.

– Все ли крупные существа думают, что их страдания – трагедия мира, а муки крошек – ничто по сравнению с ними? Безусловно, Костя считает именно так, теперь, когда отбрасывает длинную тень. Он уже не замечает меня – я восьмилапая машина, предназначенная лишь для того, чтобы создавать ему новые яркие вещи. С тех вершин, где он обитает, меня не разглядеть. Но он тебе сказал, что здесь есть углы, а там, где есть углы, есть и мыши. Все мыши трепещут при виде того, чего Костя добился, – он, живущий среди людей и облачённый в красивую одежду. Ему не нужно за мной наблюдать, это делают они. Они слышат! Колокол – клетка, ничем не хуже твоей. – Манжета покачала головой. – Я не такая яркая, как ты, но истекаю кровью и терплю его, всё ради неё.

Я смутился и снова бросился на подушки. Клетка раскачивалась, стропила трещали под её весом. Тонкие доски пола заливала ночная тьма. Голосок Манжеты вновь донёсся из колокола, задумчивый и скрипучий:

– Чтобы ты знал: нить, которую я использую для плаща, соткана не из твоих перьев. Это самый красный из красно-золотых шелков, я помогла Ксиде выпрясть его из червей в их ящиках. И она сказала мне… она всегда говорит… где эта нить закончится. Хочешь узнать?

– Да, – сказал я слабым голосом.

– «Моя милая Манжеточка, – прошептала Ксиде. Она так внимательна и не хочет причинить мне боль громкими звуками, как другие. – Ты не поверишь, куда направится эта нить! Сквозь твоё маленькое тело к колыбели в ночи, свивальникам и единственной усладе ребёнка. Но даже там она не закончится… Это подарок сестры сестре; будет так много огня, огня и света!» Поэтому я думаю, что тебе стоит помнить о моём отравителе и быть мужественным.

Больше из колокола не донеслось ни звука, хотя я ждал и напрягал слух, чтобы не упустить ни одного шороха. Но паучиха молчала. Колокольная башня погрузилась в тишину и спокойствие. В нужный срок мышечеловек вернулся, чтобы выдрать из моего хвоста новую пригоршню перьев. Он пел и прыгал от радости… Я не закричал, но всхлипнул и заплакал; кровавый круг под моей клеткой стал ещё больше. Так проходили мои дни и ночи, с пауком над ухом и мышами за дверьми клетки. Один или два раза я будто увидел, как мелькала серая шерсть или чёрные глазки-бусинки в пустых прорезях маски.

Я очень большой, но в плаще много слоёв. Когда перья в хвосте закончились, я остался голым и опозоренным, но этого оказалось недостаточно. Мне пришлось ждать, как и ему, пока они не вырастут заново, чтобы их опять выдрали. А Манжета, малютка-портниха, не могла ткать быстрее. С учётом этих двух особенностей создание плаща затянулось на два года. Я чувствовал, как тускнею и старею от потери крови, невозможности летать и кислых золотых слёз. Трижды Костя полностью выдирал мой хвост, а колокольная башня всё это время заполнялась блестящими вещами, котелками серебра, медными жаровнями, монетами и бесчисленными жакетами, жёлтыми, один ярче другого, и отрезами ткани, которая будто светилась, а также фруктами, мерцавшими в свете ламп: яблоками и гранатами, плантайнами и скользкими влажными финиками. Мне позволяли съесть их остатки, когда Костя насыщался. Несколько раз он вспоминал о своём слове и давал мне мышей, хватая их по углам башни и кидая в мою клетку – зачем жалеть мышей, которые не пробовали Желтизну или Зелень, не возвысились над пылью и не жили в шёлковом футляре?

Наконец, когда во мне не осталось сил из-за того, что меня часто обдирали и лишали перьев, а моя радость и воля уплывали в колокол, Костя явился домой после вечерних развлечений, дрожа и хихикая в предвкушении. Я не смог бы поднять голову, не прикажи он мне это сделать.

– Фонарь, вставай! Он готов, я уверен! Самая яркая вещь из всех, что я знал! Я буду даже ярче тебя!

Я вяло встопорщил оставшиеся чахлые перья. Несколько искр ударились о прутья клетки.

– До чего же ты угрюмое отродье, – сердито заметил Костя и поправил свою золотую павлинью маску. – Манжета! Манжета! Мой плащ готов? Спускай его! Я так долго ждал! Ты обещала! Если ты его сейчас же не отдашь, я побегу со всех ног прямо к Церковным дверям!

Из-за края колокола показалось золотое сияние, которое с каждым мгновением усиливалось. Даже я обомлел, ослеплённый увиденным: это был плащ из перьев, чья искусная выделка превосходила воображение; такой длинный, что он должен стелиться за тем, кто его наденет, королевским шлейфом из шелковых перьев. Плащ сиял золотым, красным, оранжевым и белым; каждое перо было аккуратно уложено на другое, и глазки́ горели так ярко, что больно смотреть. Жёсткий воротничок состоял из моих самых коротких перьев; предполагалось, что он будет обрамлять лицо с небрежным изяществом. И он действительно сиял, сиял украденным у меня светом и моими же цветами, и был красив, так красив, что даже непревзойдённому портному не мечталось. Королева, император или щёголь выглядели бы маленькими, убогими и тёмными в том плаще, потому что не каждый может накинуть на свои плечи само солнце.

Костя запищал от исступлённого восторга. Но, разглядев плащ получше, нахмурился и проворчал:

– Раньше он был ярче.

Манжета сбежала по ткани, нетвёрдо держась на ногах после колокола.

– Перья пламенеют только на хозяине: горит сама птица, а не её оперение. Но Фонарь слишком большой, чтобы носить его на плече как брошь. А плаща, подобного этому, ещё никто никогда не делал, друг мой Костя. – Она постучала иголками друг о друга и сглотнула комок в горле. – Ты даже ярче, чем она! – выговорила паучиха наконец.

Тут Костя подпрыгнул и сплясал нелепый, но радостный короткий танец, ударяя изумрудными каблуками по голеням, обтянутым изумрудными чулками.

– Помоги мне! – Он хихикнул. – Помоги мне его надеть!

Костя подставил плечи, и Манжета-иглоножка с великим трудом натянула блистающую вещь на копошащуюся кучу мышей, не обращая внимания на страстный писк и беспокойные руки в перчатках. Плащ лёг как огромная пламенеющая ладонь, и в тот момент, когда Манжета расправила левую часть и застегнула резной пряжкой из моего отсечённого когтя, человек-из-мышей начал кричать.

Он извивался под плащом, но маска сохраняла его лицо бесстрастным; прорезь, заменявшая рот, не стала шире и не исказилась. Костя издал жуткий высокий вопль, а потом заверещали сотни мышей, целый агонизирующий хор… Они хлынули из глаз и рта маски, из-под парика; прогрызли зелёные чулки и ботинки; поспешили из расшитого живота, разорвав жёлтый сюртук на грязные лохмотья. Мыши бежали прочь от тела, но на бегу, слепые и потерявшие голову от боли, умирали парами, падая на дощатый пол с тихим жалким стуком, одна за другой. Манжета носилась между ними, пронзая каждую иглой, и сама вопила хриплым голосом, испуганно и торжествующе. Ей понадобилось много времени, чтобы убедиться в том, что все мыши были мертвы, как пыль.

Закончив, она одной из своих лап сняла ключ от клетки с лакированного пояса мышиного голема и подтащила ко мне. Я обычно не так проворен с клювом, но в тот раз мне хватило изящества, чтобы освободиться из этой штуки, в которой я просидел несколько лет.

– Я тут подумала, – пропыхтела паучиха, – что, возможно, мышам не следует потакать. Возможно, Звезде не нужно, чтобы за ней присматривала паучиха. Возможно, я достаточно долго прожила в колоколе.

– Не понимаю, – потрясённо сказал я, раскрывая крылья от стены до стены.

– У меня ушло два года, чтобы пропитать каждое перо своим ядом. Я ведь всё делала одна. Плащ дымился от яда, когда я закончила, хотя этого не было видно. Они вдохнули мои пары и в панике – на панику среди мышей всегда можно рассчитывать – прогрызли себе путь через одежду и нижний слой перьев, проглотив мой яд с той же охотой, с какой глотали всё остальное. Мой яд не яркий, но быстрый.

Плача и смеясь одновременно, мы с Манжетой прошлись по тому, что осталось от мышиного воинства. Я давил их по одной; на дощатом полу оставались отпечатки, будто следы от жутких чашек. Паучиха сидела у меня на плече и гладила мои перья, а я тяжело дышал от скорби и облегчения.

Когда мы закончили, я позволил своим искроперьям поджечь плащ, и мы смотрели, как выгорает отрава, от которой у пламени был яркий зелёный оттенок. Когда весь яд выгорел, Манжета попросила меня разбить колокол.

– Я не могу повернуть замок, – сказала она. – А ты точно сделаешь это для меня.

Я посмотрел на стропила в вышине, сломанные и такие высокие, что небо затекало внутрь, словно в бутылку с чёрными чернилами. Чтобы добраться до них, понадобилось несколько раз взмахнуть крыльями, а потом, хоть без хвоста мне и не хватало ловкости, я превратил колокол в бронзовые осколки ударом клюва.

– Спасибо, – сказала Манжета и начала медленно спускаться по лестнице, удовлетворённо цокая иглоножками.

– Разумеется, перья отросли, – сказала я, поглядывая на пышный, густой хвост, весело сиявший в темноте и освещавший комнату, будто камин.

– Разумеется, – сказал Фонарь.

– Но, если это место причинило тебе такую боль… почему ты остался? В той же самой клетке с подушками. Что ты за отвратительное существо!

Он рассмеялся – тихонько, чтобы не разбудить ребёнка.

– Сначала я боялся уйти, отправиться прямиком в этот странный город с его пустыми улицами и чужеродными звуками. Я притаился здесь и ел мышей. Но потом выглянул за дверь и увидел, что Округ заняли все блаженные Аджанаба, оставшиеся и танцующие среди руин. Я кое-что в этом смыслю – и тоже решил потанцевать. Во время Карнавала Рассвета я изображаю солнечное сияние, и в моём огне город видит рождение каждого дня. Я не феникс, но стараюсь изо всех сил.

– Тебя послушать, ты всё делаешь один! – вдруг сказала девочка и резко села – длинные волосы упали по сторонам от лица, руки скрещены на груди, пристальный взгляд устремлён на пернатого гиганта.

– Так и было, моя темноокая радость, пока не появилась ты. – Фонарь посмотрел на меня: его золотые глаза сияли от гордости. – Дети всё меняют, верно?

Девочка, которую теперь я могла рассмотреть, была необычайно красива: большие ясные глаза, коричневые словно хорошая древесина; чёрные, как сажа, длинные волосы, заплетённые в свободную косу; изящный нос с раздувающимися от гнева ноздрями и подбородок – острый будто грань алмаза. Я маловато знаю о человечьих детях, но она точно ещё не стала взрослой женщиной. Однако и ребёнком не была – я видела узлы мышц на её руках. Несомненно, девочка танцевала. По её правой руке и правой стороне груди, прикрытой лишь лоскутами красной ткани, змеились сложные татуировки, усердно нанесённые на кожу: длинные раздвоенные языки танцующего пламени, достигавшие шеи и лизнувшие щёку.

– И всё-таки, – пробормотала я, – она не может быть твоей дочерью. Это не настоящее пламя, и она не настоящее твоё дитя.

Девочка прищурилась, уставилась на меня с ненавистью и презрением.

– Что ты в этом смыслишь? – прошипела она. – Кто породил обычный, вонючий дым? Он мой папа, и это в той же степени правда, как всё, что ты узнала за свою жизнь.

Фонарю стало не по себе.

– Возможно, время пришло, – сказал он с несчастным видом. – Возможно, я потакал тебе, как маленькой мышке. – Девочка в ужасе уставилась на него; её глаза заполнились слезами с той лёгкостью, какая под силу лишь детям. – Она вернулась, видишь ли. После стольких лет…

Я научился танцевать во время Карнавала, и мои перья отросли. Плащ был в надёжном месте, и не требовалось никому подчиняться. Временами казалось, что ничего не было, и я не смотрел на мир сквозь прутья клетки. Но я не мог её сломать, погнуть прутья и разодрать синие подушки. Говорил себе, что так бывает с каждым вором, который допускает небрежность. Разве всё не началось в саду Равхиджи, где я оказался настолько беспечным, что позволил себя поймать со ртом полным вишен? Думаю, что на самом деле я боялся клетки, словно она была живой, потому что провёл в её брюхе годы и по-прежнему страшился приближаться.

Вот почему я устроил гнездо на обломках колокола. А потом пришла она.

Я слышал, как она подымается по ступенькам, как медленно шуршат её ноги и доносится тяжёлое дыхание. Вспоминая об этом, я понимаю, что ей, наверное, было трудно взбираться по крутой спиральной лестнице. Но она поднялась и стояла передо мной: сияющая, скорбная и старая. Старше, чем я предположил, – ведь я был просто глупой птицей и думал, что она осталась такой, как в дни нашего знакомства, не изменилась. Видимо, подобную глупость совершают все влюблённые.

Моя гусыня пришла. У неё были серебристые волосы, короткий жакет из гусиных перьев и длинные серые юбки. Моя Гнёздышко, которую я любил очень давно: когда она была зачарованной гусыней, а мне было неведомо, что такое клетка. Моя Гнёздышко, потерянная столько лет назад. Ей было незачем говорить: я узнал её, хоть она пришла в нелепом женском теле. А что в той встрече не выглядело нелепым? Старая женщина и птица – будто гусыня и Жар-Птица сами по себе являлись недостаточно невозможной парой. Мы не могли остаться вместе, свить гнездо и летать. Она утратила небо и меня. Я рассмеялся – мой смех был хриплым страдальческим лаем. Мы стояли лицом к лицу, медленно осознавая, как сильно отдалились друг от друга.

Гнёздышко держала в руках ребёнка, завёрнутого в серое покрывало и шерстяные лоскуты. Я едва заметил дитя, потому что смотрел лишь на неё.

– Прости, – наконец сказала она. – Я не хотела постареть или обзавестись руками и ногами. Я была бы счастлива рядом с тобой. Но ты не позволил мне этого.

– Моё перо…

– Я знаю, мой милый, я знаю… Ни один из нас ничего не мог поделать. Наша история очень грустная. Может, потрёпанная оперная труппа, которую я видела внизу, однажды сыграет её на сцене. Но быть женщиной не так уж плохо; останься я гусыней, точно не прожила бы достаточно долго, чтобы найти тебя. Гуси – существа мимолётные и часто глупые.

Потом она рассказала мне обо всём, что с ней произошло после нашего расставания: как она познакомилась со Звёздами, покинула мир живых и вернулась обратно; как помогла Звезде родить ребёнка и вынесла его из тьмы. Я рассказал ей о паучихе, мышах и Звезде в сердце города. Мы бы изливали свои приключения всю ночь, но ребёнок проснулся и начал пронзительно кричать. Гнёздышко дала ему пососать свой палец, и дитя чуть притихло. Она посмотрела на меня сквозь поредевшие волосы, которые теперь, с возрастом, напоминали длинные тонкие перья.

– Я принесла её тебе, – сказала она.

– Ребёнка?

– Ты так хотел птенчиков, когда я летала с тобой. Больше, чем меня… Когда эта малышка впервые дёрнула меня за волосы, я поняла, где она будет в безопасности и что ты присмотришь за ней. Я поняла, что она тебе нужна. Она – не птенчик, у неё нет перьев и клюва, и она никогда не полетит. Но ведь я тоже больше не летаю.

Я посмотрел на девочку в пелёнках. Её большие тёмные глаза сонно мигнули в ответ; густые тёмные волосы напоминали обожжённую траву. Она не сильно смахивала на Жар-Птицу, но моё сердце всегда было нежным. Поэтому, когда малявка протянула пухлую розовую ручку и схватила мой тёплый бронзовый клюв, я услышал её смех и вспомнил все оранжевые яйца, которые высиживала моя кузина, гнездо из пепла и деревья посреди пустыни. Я понял, что эта сиротка – моя родная, моё утешение, моё вылупившееся яйцо, моя девочка.

– Я бы искал… – начал я.

– Ты бы никогда меня не нашел.

– Она красивая.

– Знаю.

Гнёздышко, деловитая и бесцеремонная, шмыгнула носом и начала рыться в сломанных досках, отрезах шелка и блестящих вещах, оставленных мышами, чтобы собрать достаточное количество обломков и соорудить колыбель. Пока она искала, я тихонько пел ребёнку, и через некоторое время девочка уже лепетала в такт мне.

Почти наступило утро, когда колыбель была закончена, – небрежная, но до странности милая штука, опиравшаяся на два длинных золотых виолончельных смычка и округлые осколки колокола, сделанная из красного дерева и камня, застеленная полотном Ткачихи и прикрытая крышкой сундука, в котором когда-то лежали монеты, привлекшие сорочий взгляд мышей. Гнёздышко уложила туда ребёнка и вновь взялась за ткань, чтобы сделать из неё одеяло.

– Постой! – вдруг воскликнул я и ринулся к стропилам, от чего вся башня затрещала и задрожала.

Я вытащил плащ из пространства в стене, куда засунул его, не в силах смотреть и вспоминать о случившемся без ужасных болей в хвосте. Я слетел вниз; золотой плащ из перьев стелился за мной, точно воздушный змей. Мы завернули в него нашу девочку и погрузили её в мечты. Моя черноволосая красавица спала в моём пухе, и все золотые перья сияли вокруг её лица, как солнечные лучи.

В то утро я пропустил Карнавал. Гнёздышко лежала в моих крыльях, как когда-то, и мы слушали, как спит наша дочь. Я пытался сдержать слёзы – не мог допустить, чтобы они упали на её узкие плечи.

– Ты ведь не уйдёшь сразу, правда? – хрипло прошептал я. – Я этого не вынесу. Здесь так одиноко… Пройдёт время, и этот ребёнок станет мне дорог, как пламя и как дороги любой утке её утята. Но не без тебя! Ты должна хотя бы ненадолго задержаться, ради меня. Мы будем семьёй, некоторое время. Хоть чуть-чуть…

Гнёздышко повернулась ко мне и ослепительно улыбнулась, точно десяток полуденных солнц.

– Конечно, я останусь с тобой, моя единственная любовь, мой родной.

Она и впрямь осталась. Ненадолго.

Было лето, когда Гнёздышко задала мне вопрос. Я отнёс её на самый верх башни, и там она радостно сидела, болтая ногами над пустотой, оглядывая почти опустевший Аджанаб и указывая, словно маленькая девочка, на знакомые места: блистающую цветами Варени, далёкое Оперное Гетто, откуда доносились звуки арий, площадь Корицы-Звезды и маленькую танцующую Аграфену, тёмную искру на свету.

– Ты дашь мне перо? – вдруг спросила Гнёздышко, обратив на меня прищуренные глаза и прикрывая их рукой от солнца.

– Зачем? О чём таком ты можешь попросить меня, что бы я не сделал это в тот же миг?

– Я хочу быть уверена в том, что смогу позвать тебя, когда пожелаю и будет нужно.

– Просто позови, и я приду. Разве я не вскакиваю, когда ребёнок плачет?

Гнёздышко рассмеялась. Мне не понравилось, каким сухим и надломленным стал её голос, точно хворост.

– Даже если так.

Я задумался. Солнце было яркое и красное; безжалостное южное солнце, которое я теперь хорошо знал.

– Я никому бы не отдал ни одного пера, кроме тебя, – тебе я отдал бы их все. Более того, я бы отдал своё пламенеющее сердце, вложил его горящим в твои ладони.

Я изогнул длинную шею и на миг поймал солнце в эту странную живую петлю; мы вместе сияли. Затем я выдернул одно длинное перо из хвоста и позволил ему, увенчанному каплей крови, упасть в морщинистые руки Гнёздышка.

И знаешь, что? Мне совсем не было больно.

– Утром она исчезла, словно её и не было, и я остался один на своей колокольне, с голодной дочкой, которую нужно было кормить. – Фонарь потрепал волосы девочки огромным крылом. – Я назвал её Утешение, ибо в этом её суть: она утешила мою боль от пустого гнезда, боль от потери моей гусыни.

Утешение плакала, её маленькие плечи жутко вздрагивали, голова была опущена.

– Я думала… я думала… думала, что я твоя, – прошептала она.

– Ты моя, тыковка!

– Нет, я думала… думала, что я на самом деле твоя. Ты родился из дерева, но ты – птица. Мантикора рождается из фрукта, но на него не похожа. Молодой дракон выглядит в точности как девушка. Я думала… думала, что я – Жар-Птица. Что однажды раскрою крылья и полечу вместе с тобой, так близко к солнцу! Я думала, в этом мире дети не похожи на родителей. И я такая же.

Она обхватила руками массивную шею своего папы и горько расплакалась.

– Прости, бедняжка. Я должен был тебе рассказать. Но я тебя так любил, и ты была так счастлива. Мне не хватило духу сказать, что всё не так. Ты знаешь, – он посмотрел на меня поверх дрожащей головы дочери, – научившись ходить и прыгать, она прямиком побежала в мою старую клетку и сделала из неё спальню. Ей понравилась старая штука, которая качается и стонет! Я собрал побольше подушек, и в тот миг, когда она скакала и смеялась внутри, клетка перестала казаться мне жуткой.

– Я просто сирота, – прошептала девочка, ни к кому не обращаясь.

– Нет, Утешение, это не так.

Я смотрела, как эти двое уткнулись друг в друга, и мимоходом подобрала часть дымных волос, грозивших вырваться из корзины. Они постепенно вспомнили, что не одни. Утешение выпрыгнула из хвоста Жар-Птицы и села на край клетки из слоновой кости, устремив на меня внимательной взгляд.

– Ты очень хорошая слушательница, – проницательно сказала она, размахивая ногами вперёд-назад. Её правую ногу украшали пламенные татуировки, до самых пальцев стопы. На ней была короткая юбка из тех же красных лохмотьев, что и рубашка, – разлетающийся наряд танцовщицы. – Я не выдерживаю долго, не задав ни одного вопроса, когда папа рассказывает о девушке-драконе и старой Манжете. Знаешь, иногда она приходит меня навестить. Говорит, я в точности такая же, как она: дикая и не умею общаться. Однажды я спросила её, чем занимаются правильные девочки, и Манжета сказала, что не знает, но, вероятно, танцы вроде моих в список их занятий не входят.

– Вероятно, нет, – согласилась я. – Я на самом деле не старше тебя, хотя у своего народа считаюсь матроной. Понятия не имею, чем занимается правильная королева, но есть основания предполагать, что она не пошла бы в лагерь врага и не стала бы слушать его истории. Так что мы с тобой одинаково неправильные.

Я улыбнулась. Утешение вздрогнула при виде язычков огня между моими зубами.

– Могу рассказать тебе историю, если хочешь, – сказала девочка, и её щёки залились румянцем, но она не опустила глаз.

Я и не думала, что Фонарь мог её такому научить.

Он подбодрил девочку, прижав тёплую голову к её спине.

– До рассвета ещё есть время, – сказал он, гордясь не по годам развитой дочерью, как любой отец. – Расскажи старой злобной демонице сказку, если хочешь.

Она хихикнула. У другого ребёнка это вышло бы манерно, но её хихиканье было неподдельным и милым.

– Ну хорошо! Я расскажу тебе о том, как научилась танцевать.

К тому времени, как я стала достаточно взрослой, чтобы танцевать, Аджанаб окончательно и бесповоротно умер. Колокольня мне наскучила, но и в городе артистов я была ещё недостаточно храброй – на тот момент, – чтобы выйти на улицы без папы и узнать, чем должна заниматься девочка. Ведь даже в мёртвом городе есть призраки, и я слышала их по ночам: они завывали, пели и танцевали на огромной красной могиле.

Я выходила, только чтобы посмотреть, как папа танцует на Карнавале Рассвета. Он был таким красивым, так размахивал хвостом, его перья трепетали, будто звёздный дождь. Я изнывала от желания стоять рядом, когда он танцует, топая когтистыми лапами по двору, раскрывая крылья в первых лучах солнца и расправляя хвост, как дама расправляет платье. Я хотела быть там и видеть, что вокруг меня движется огонь, слышать его звук… Ты знаешь, что пламя громко рычит и ворчит, когда кружится и пляшет? Я слышу его в своих снах.

Однажды, когда я жарила себе на завтрак мышь и несколько фиников, Манжета процокала по ступенькам, как она делает иногда, ворча и брюзжа, что случается часто.

– Фонарь, ты воспитаешь девочку дикой, как котёнок, потерявшийся в джунглях! Ты должен позволить ей разыскать других маленьких девочек и узнать, что они любят и едят, что делают, когда счастливы и когда несчастны! Хочешь, чтобы она была как я? Другие пауки до сих пор считают мои паутины странными.

– Мне не нравятся другие маленькие девочки, – пискнула я. – Они глупые и выше меня, и в них совсем нет огня.

Я вгрызлась в мышиную кость, а Манжета всплеснула иглоножками от праведного гнева.

– Видишь? Волчонок, а не девочка!

– Я Жар-Птица! – возразила я.

Сейчас это кажется нелепым, но ты позволил мне в это верить, папа. Так что не вини меня за поступки, которых сам желал.

– Фонарь, давай я отведу её в город. Если ей здесь жить, надо изучить какое-нибудь искусство, или она будет белой вороной, вынужденной всё время плакать и рыдать. Я отведу её к каллиграфу в большой лавке, потому что он сильнее всех, кого я знаю, похож на маленькую девочку – в каких-то частях, по крайней мере, – и мы узнаем, чем полагается заниматься правильной девочке.

– Я не девочка, – хмуро ответила я.

Ох, папа. Ты должен был мне рассказать! Тогда я не выглядела бы полной дурой. Бедняжка Манжета!

Но она сдержала слово, и мы первым делом отправились к каллиграфу в большой лавке, у которого есть синяя шляпа с пряжками, пальцы испачканы в чернилах, а на множестве подставок стоят красивые книги, открытые на страницах с красиво написанным текстом, и на книгах лежат лупы с перламутровыми рукоятками.

– Скажи, мастер каллиграф, чем занимаются маленькие девочки в том смысле, в каком пауки плетут паутины? – чопорно спросила Манжета.

Каллиграф кашлянул, ибо в его комнате было очень пыльно, пыль покрывала даже его ресницы, и сказал:

– Правильной девочке полагается прочитать столько книг, сколько в этом городе кирпичей, а потом она должна написать новые книги, сделанные из старых, как этот город сделан из камней.

Манжета просияла, довольная тем, что мы нашли ответ с первой попытки. Так и вышло, что я целый месяц каждый день ходила к каллиграфу в лавку и читала его книги, в которых были милые картинки, обрамлённые золотыми листьями и буквами, похожими на лебедей в полёте. Книги мне очень нравились, но в лавке было тихо, и ставни не открывались, чтобы солнце не повредило велень. Было ужасно темно! И каллиграф щурился, опуская лицо к самым страницам. Он никогда со мною не разговаривал. «Если останусь там ещё хоть ненадолго, – подумала я, – стану такой же слабой и тонкой, как страница в книге. Папа одним взмахом хвоста подожжёт меня!»

Со всей возможной-превозможной вежливостью я спросила, нельзя ли взять несколько книг с собой – разумеется, самых прочных, где не очень много золотых картинок, – и читать на свету, в колокольне или где угодно, но не в этом тёмном, жутком, пыльном месте. Кроме того, я опасалась пыли. Так велел папа! Каллиграф согласился, наверное ухватившись за возможность избавиться от меня, и я убежала из его лавки, прижимая к груди три тома, самых любимых из его коллекции – о потерянных девочках, потерянных чудищах и гротесках. Я сидела под мангровым деревом, читая о святых и кентаврах, как вдруг прицокала Манжета.

– Что ты делаешь! Тебе полагается быть у каллиграфа!

– Там темно, и он со мной не разговаривает. Фонарь говорит со мною каждый день! Как я могу сосредоточиться на книгах в такой тишине?

– Но он человек; он мог бы научить тебя всему, что должна знать маленькая девочка!

– Но он не маленькая девочка, – заметила я, как мне казалось, весьма мудро. – Что он в этом смыслит? Его книги знают больше, чем он сам, и я взяла несколько с собой. Поэтому, думаю, всё будет хорошо.

Манжета недовольно вскинула четыре из своих иглоножек.

– Где же я найду тебе настоящих, неподдельных девочек? В Аджанабе не много малышей, и оставшиеся частенько думают, что правильным девочкам полагается давить пауков.

В общем, мы отправились к существам, с которыми была знакома Манжета. Сначала пошли к муравьям с блестящими красными жвалами, обитавшим в высоченном холме из соломы и камня.

– Мы думаем, правильной девочке полагается как можно скорее записаться в армию, – сказали они хором. – Нет нужды беречь дитя – скоро зима, худая и зубастая.

– Но в Аджанабе не осталось солдат, – возразила я.

Один очень большой муравей сердито фыркнул и сказал:

– Какая чушь! Мы же здесь!

Затем мы пошли к червям, копошившимся в сухой красной земле. Они перевернулись в грязи и улыбнулись на свой червячий манер, белые, жирные и безглазые.

– Мы думаем, правильной девочке полагается умереть. Девочки должны умирать, чтобы черви пировали, а мы считаем, что для червей необычайно правильно пировать.

Я скривилась, Манжета отпрянула.

– Спасибо за честность, – сказала я, – но, по-моему, нам придётся с вами не согласиться.

Их безликие улыбки сделались шире.

– Пока что, – прибавила я.

И мы пошли к паукам.

– Мне туда не хочется, – проворчала Манжета, – но ради тебя я пойду.

Пауки жили на своих сетях, как акробаты, давшие обет не касаться земли. Я подумала, они переполошатся из-за иголок Манжеты, но она напустила на себя храбрый вид и задала свой вопрос. Пауки лишь рассмеялись – их смех был высоким и жёстким, точно шелест болотных тростников.

– Что ты о себе возомнила? – начали они глумиться. – Пауки не ткут, а едят. Они плетут паутины, охотятся, ловят добычу и пожирают её. Ты всегда была самой глупой из нас. Ну где это видано, чтобы паук ткал платья и якшался с птицами? Что с тобой, Манжета? Ты худшая из всех незамужних тётушек, какие могли бы быть у этого ребёнка. Девочки ткут, несчастная ты уродина! И делают платья. Они громко верещат, вечно прыгают и всё время хватаются за нюхательную соль.

Манжета ничего не сказала, лишь потупилась, словно именно этого и ждала. Я слышала, как она сопит, уткнувшись в пыль. Тогда я взяла и прыгнула на них, превратила паутины в бесполезные лохмотья.

– А вы что о себе возомнили? – кричала я, пиная шёлковые сети. – Манжета творит самые красивые вещи в мире, пока вы хихикаете, рассевшись на своих мерзких старых сетях! Ничего-то вы не знаете! Я ни одного платья в жизни не сшила, а она сделала десятки! Это превращает её в девочку, а меня в паучиху? И я ни разу не нюхала соль. Что за глупая идея? Пошли, Манжета, твои кузены – худшие родственники из всех, кого я могу себе представить.

Честно говоря, я была не слишком воспитанным ребёнком. И с той поры мало что изменилось…

Когда мы уходили, Манжета держала спину прямо и ступала высоко поднимая лапки. А ещё я заметила, что её многочисленные глаза загадочно блестят. Легонько покалывая мои пальцы, она убедила меня свернуть на площадь Часовщиков, где всё тикало среди теней, а стрелки двигались от цифры к цифре. Паучиха подвела меня к двери, целиком состоявшей из замков, какие только можно вообразить: от огромных латунных штырей до миниатюрных изысканных серебряных замочных скважин не шире пёрышка; деревянных замков с широкими щелями и золотых в виде птиц, таких старых и изношенных, что от них осталась лишь ржавчина; замков в виде открытых, пристально глядящих глаз, выдутых из чистейшего, прозрачнейшего стекла.

Я приложила ладони к двери, и она поддалась. Внутри никого не было.

– Эй? – позвала я, и Манжета повторила, точно эхо.

В задней части лавки что-то зашевелилось и упало, звеня. Два моргающих золотых глаза уставились на меня из кучи металлических пластин и шестерней, как из укрытия.

– Мне нельзя выходить, когда есть компания, – неуверенно сказало существо из жужжащего металла и часовых стрелок.

– Но здесь никого нет, чтобы мы составили ему компанию и выпили бы чаю.

– Матушка вышла, – сказала мерцающая женщина.

– Ты тоже можешь ответить на наш вопрос, – воскликнула Манжета с радостью и представила мне женщину как Час – ту самую, для чьих суставов понадобился паучий шёлк. – Что должны делать девочки в том смысле, в каком пауки ткут?

Час задумалась, потирая металлические руки.

– Я не знаю, – ответила она после долгого молчания.

– А что ты предполагаешь? – Я решила её подбодрить.

Женщина выглядела несчастной, насколько вообще может выглядеть несчастным лицо из сломанных часов и доспехов.

– Я предполагаю, – несмело прожужжала она, – что они живут в за́мках. Кроме этого не знаю, что сказать.

– Колокольня и впрямь похожа на за́мок, – сказала я.

Манжета закатила глаза.

– Прошу прощения, но это не так, – сказала тикающая женщина. – В ней нет Принца ни внутри, ни снаружи, а ещё нет решетки, рва или часовни. Во многих за́мках есть башни, но башня сама по себе – не за́мок.

– Тогда я уверена, что не хочу жить в за́мке. Это звучит отвратительно, – сказала я. – А что ещё за Принц?

Час просияла.

– Если хочешь, я могу всё объяснить про право первородства и патрилинейность [41],– нетерпеливо предложила она.

– Подходящих за́мков тут нет, – поспешно прощебетала Манжета, – так что, я думаю, нам придётся поискать в другом месте. Не беспокойся! По крайней мере не придётся расспрашивать кальмаров. Они жуткие.

– Прощу прощения, – сказала машина, и её плечи опустились. – Я попытаюсь найти правильный ответ, если вы придёте позже.

Я положила руку существу на плечо.

– Всё в порядке, я тоже не знаю ответа. Но пауки смешные и решительные создания, с ними следует обращаться внимательно.

– Да, – сказала она. – С часами то же самое.

Мы покинули странную маленькую лавку. Манжета, похоже, была рада уйти. Она повела меня на высокую ветреную вершину самой высокой башни в городе.

– Это за́мок? – спросила я.

– Вот уж нет, – пропыхтела паучиха.

Так я встретила сирен, которые пугали, словно необузданный огонь, но оказались достаточно милыми, чтобы я смутилась. Они обнюхали Манжету совсем не по-птичьи, приплясывая от радости.

– Подруги, помогите мне! Скажите, что должна делать девочка в том смысле, в каком паук ткёт, чтобы Утешение не выросла неправильной девочкой?

«Нам нравятся неправильные девочки, – написали они. – О таких обычно пишут сто́ящие истории».

– Прошу вас, – вздохнула Манжета. – Ради меня не изображайте глупых блохастых птиц.

– И всё равно я Жар-Птица, – проворчала я еле слышно.

Их искусные ноги вновь начали каллиграфический танец:

«Думаем, девочки должны петь и танцевать одновременно. Но сами-то мы не девочки и почти уверены, что ничего в этом не смыслим. Однако мы позволили тебе испытать свои силы. А она чем хуже?»

Три сестры обняли меня своими крыльями – они были холодными и сухими, не такими, как у папы, но крыло – всё равно правильная штука, это я знала. Всё хорошее в мире имеет перья, крылья и когти.

Они подвели меня к чернильнице и окунули в неё мои ноги, а потом начали вертеть меня между собой. Поначалу мы были вихрем ног, крыльев и клювов, но потом он превратился в танец. Сирены проворно поднимали мои ноги собственными лодыжками и двигали моими руками в нужные моменты с помощью своих крыльев. Мы танцевали вместе, но они не пели, и даже не пытались; я кружилась с ними в тишине, всё быстрее и быстрее.

Когда всё закончилось, мы вчетвером посмотрели на бумажный пол и пространство, покрытое чернильными завитушками, пытаясь прочесть сказку, которую написали вместе, – я надеялась, что она милая, в ней нет никаких за́мков и много разных птиц, – сказку, которую наши ноги поведали во время быстрого и сложного танца.

Мы увидели каракули, загогулины, безобразные закорючки. Сёстры сумели нарисовать несколько слов, но, обучая меня, они не могли одновременно заботиться и о танце, и о сказке. Ничего не вышло. Сирены подскочили и перелетели в чистый угол.

«Ты безнадёжна в каллиграфии, – написали они, – и это очень печально».

– Но танец! – воскликнула я. – Танец! Я хочу так танцевать!

«Попробуй найти Учителя танцев, – предложили они и добавили росчерк. – Мы знаем, как танцевать вместе и вытанцовывать слова. Нам кажется, что танцевать следует только с сёстрами».

Манжета вздохнула: её бедные иглоножки устали от ходьбы. Но она была полна решимости – безусловно, полнее, чем я, – разобраться в предназначении девочек. Мы покинули сирен и опять спустились на извилистые улицы моего родного дома. На этот раз она повела меня вниз, по тесным, узким переулкам и по улицам, что были шире, чем размах крыльев Фонаря. Мы ни разу не поднялись на холм; вертелись и крутились, чтобы идти только вниз, пока не оказались возле небольшой решётки в высокой стене, – я решила, что это стена оперного театра, который сами певцы больше не использовали, потому что теперь в их распоряжении весь город, где можно разыгрывать любые интриги или очаровательные пасторали, какие только придут в голову. Когда мы нашли эту решётку, почти стемнело.

Она была маленькая и вела в бездонную тьму, но я тогда была малышкой и могла протиснуться между прутьями. А тьма – всего лишь тьма, она не навредила бы мне. Этому меня научил Фонарь: он выжег из меня страх перед любыми ползучими тенями.

– Пойдём со мной! – сказала я паучихе, которая замешкалась у медных прутьев и подозрительно поглядывала во мрак.

– Нет, – медленно проговорила Манжета, качая головой. – Здесь живёт Учитель танцев. Есть ещё один вход у колена Симеона, но он далеко. Я решила, что этот лучше, и привела тебя. Вообще-то я и сама хорошо танцую.

Я пожала плечами и, не очень встревожившись, отправилась во тьму с прямой спиной. Мои ноги ступали по тёплой грязи. По мере спуска воздух становился холоднее, а потолок – выше, пока я не поняла, что нахожусь не в оперном театре. Даже если бы я вытянула руки над головой, там не нашлось бы ничего, кроме клубящейся густой тьмы.

Наконец грязь закончилась и передо мною возникла тропа, освещённая рядом невесть откуда взявшихся факелов на стене, которые тускло и мрачно горели. Тропа расширялась, пока не вывела меня в огромный подвал, чьи каменные стены превращались в многочисленные бронзовые купола, вздымавшиеся выше и выше, украшенные изображениями дельфинов с вычурными глазами, и потускневшими белыми звёздами у самых вершин. Стены были покрыты древними отметинами уровня воды, напоминавшими древесные кольца.

У моих ног начался низкий, маленький и замысловатый, но совсем не сложный лабиринт: можно было с лёгкостью перепрыгнуть любую его стену. Самая высокая достигала моей талии. Маленькие стены были сделаны из камня и кости – знакомого аджанабского красного камня, по углам укреплённого вдавленными цыплячьими, утиными и чаячьими костями. Лабиринт занимал весь пол подвала и устремлялся вдаль; полированные кости мерцали в свете факелов.

– Когда-то здесь стояли цистерны для воды, – раздался голос, похожий на отзвуки шагов в мраморном зале, – в те времена, когда аджанабцы беспокоились, что город могут взять в осаду. Тут хватило бы воды, чтобы жители могли пить чай из алых чашек во время войны, пока армия снаружи умирала бы от голода, с каждым днём приближаясь к поражению. Приложив ухо к мостовой, можно было услышать, как она нежно плещется во тьме. Многим этот звук казался умиротворяющим… Теперь цистерны пусты, всё выпили, и больше никто не думает об осадах.

Я огляделась, но никого не увидела. Хотела перешагнуть через первую стену лабиринта и чуть не упала, споткнувшись о неё.

У входа в лабиринт стояла пара туфель. Они будто выросли из корней коричника, а их носы и каблуки были покрыты буйными завитками. Красные корни змеились и петляли, словно вышитая кайма. Туфли источали густой, тяжелый, сладкий аромат дорогой корицы, плавающей на поверхности чашки с чёрным чаем.

– Не бойся, – снова заговорил кто-то. – Я создан для того, чтобы меня носили… Тебя никто не накажет.

Я уже подняла ногу, чтобы надеть туфли, но остановилась.

– Я должна научиться танцевать. И узнать, что полагается делать девочкам, в том смысле, в каком паукам полагается ткать.

– Ведь не все пауки ткут. Поэтому немного глупо ставить вопрос таким образом. Ты не находишь?

Я покраснела и пробормотала:

– Манжета хотела узнать. Мне-то без разницы.

– Что касается танцев, нет ничего проще. Предоставь свои ноги мне. Я же не зря зовусь Учителем танцев!

– Ты и есть Учитель танцев?!

– Разумеется. Кто ещё может учить так хорошо, как я? Но я учу не один: этот лабиринт устроен так, что, выбрав правильную дорогу и пройдя её до конца, ты изучишь самый необыкновенный из всех танцев, какие можно станцевать на коронации, в самый разгар пира, и любой святой дервиш расплачется от благоговения пред тобой.

– По-моему, это очень странно…

– Все вещи, заслуживающие внимания, странные. Ну же, давай! Я прошу тебя в третий раз. Надень меня! И пока ты будешь проходить лабиринт, я расскажу, как пара туфель очутилась на дне цистерны для воды.

Я сунула ноги в туфли, оказавшиеся в точности нужного размера: мои ступни будто схватили чьи-то крепкие руки.

Слушай меня, девочка. Я твой метроном. Слушай мой голос, и я помогу тебе держать ритм.

Я вижу, ты ходишь босиком. Следует признать это весьма благоразумным. Туфли причиняют девушкам, коих ты ищешь в темноте, множество проблем. Сколько из них дотанцевались до смерти в туфельках из шелка, хрусталя, шерсти и дерева? И не сосчитать! Кладбища ими полнятся. Ты поступаешь мудро, делая свои подошвы твёрдыми от грязи, позволяя нарастить собственные туфли из мха, глины и мозолей. Это предпочтительнее туфель, которые могут предать тебя в любой момент.

Я помню, как был деревом. Коричное дерево питалось дождём, пока кто-то не выдрал его из земли за волосы и не сделал симпатичный комод, два стула с высокими спинками и сиденьями из жесткого льна; круглый стол, за которым несколько поколений детей учились грамоте; столб, у которого сжигали ведьм; неимоверно дорогую книгу с обложкой из коричной древесины, коричной бумагой и текстом, написанным коричными чернилами, – думаю, это был Псалтирь, – а также колесо для кареты и пару туфель.

Ещё я помню женские руки и то, как их обладательница пила чай из белых листьев, фиалок и единственного красного листочка, пока плела из корней сложный узор, который ты видишь. Её мастерская была милая и пыльная, в ней собралось благородное общество – я мог бы вести беседы с многочисленными ботинками для верховой езды и танцевальными туфлями на каблуках, чей белый верх был украшен красивой синей вышивкой. Но они отличались язвительностью и не желали общаться с грубыми коричными башмаками. Поэтому я не жалел о расставании, когда меня упаковали и отослали в город на красной равнине.

В Аджанабе я оказался на вершине обувного общества. Ни один ботинок для верховой езды не мог сравниться с коричной туфлей – священной городской реликвией! Я мечтал о сладких, изящных ножках, которые будут кружиться и топать на фестивалях пряностей и звёздного света; о том, как меня будут держать на высокой подставке с розовой подушкой, и мои подъемы ощутят податливый шелк. Взамен меня принесли в гробницу.

Гробница похожа на цистерну для воды, знаешь ли. Она полна плоти, как цистерна – воды, и с потолка везде капает. На каменных стенах изображены благочестивые картины деяний доблестных мертвецов, а чернила, коими они нарисованы, стоят больше воды или мёртвых тел. А ещё там эхо, и тени таятся по углам, и никто туда не войдёт, если его не заставят. Думаю, его заставили – священника, который дорого за меня заплатил и принёс к погребальным носилкам своей дочери будто масло для миропомазания.

«При жизни она была хорошей девочкой», – уверял он каждого слушателя. Но разве хотя бы один отец когда-нибудь говорил иначе? Она была благочестива и добра к беднякам. Каждое утро умывалась ледяной водой – затратная и сумасбродная привычка для Аджанаба, где летом стёкла плавятся в оконной раме. Когда её кожа начинала болеть от холода, она припудривала руки, грудь, лицо и волосы корицей, измельчённой так, как соли и не мечталось.

По словам её отца, их семья была священной, примером для всех. Девочка училась в лучшей городской семинарии и там узнала, как извлекать ликёр и чернила из корицы и звёздного света. Но самое важное, она узнала, что для всего нужен подходящий момент и цель; использовать то и другое следует по назначению.

«Никто не был скромнее её в одежде и поведении, серьёзнее и усерднее в учёбе– говорил её отец. – Никто не вёл себя так правильно и безупречно, как полагается вести себя девушке».

Когда поля умерли, она была безутешна, как и полагается дочери Жреца Красных пряностей. Купалась в ледяном фонтане, пока зубы не начали стучать, а губы не посинели и не опухли. Она молилась и изучала маленькие черенки коричника в своём садике на подоконнике, который полагается иметь дочери священника. Но они росли как попало, ощетинившись острыми листочками, припорошенными сладкой пылью. В конце концов она прекратила истязать кожу суровой водой и покинула сад, выйдя в поля, где погребла себя в заболевшей земле.

Она оставила открытыми только глаза и рот, остальное спрятала под красным грунтом. Так ребёнок натягивает любимое одеяло до самого подбородка. И – какая праведная девушка! – продолжала молиться, убеждая землю научиться у её горячей крови, бьющегося сердца, возвышенной души. Земля взяла всё это, но, как дурно воспитанный человек, ничему не научилась. Что бы ни иссушило корни базилика и паприки, кардамона и чесночных побегов, оно иссушило и её в земле. Любимая дочь жреца, будучи посаженной, не взошла.

Её тело, холодное, как в любое из утренних священных омовений в ледяном фонтане, выкопали и отнесли в семейную гробницу. Там его опустили на погребальные носилки из ароматного кедра, вложили в непорочные руки пышный букет из цветов кассии, расправили складки платья из редчайшей короткани. Отец плакал возле неё каждый день, если верить его словам, будто сам превратился в ледяной фонтан.

Кто знает, что нашептало скорбящему жрецу, что я смогу её пробудить? Лучше не спрашивать, ибо племя мёртвых девушек несравнимо загадочнее, чем племя живых. Да и, откуда нам знать, на что намекают их тени, когда за окном давным-давно сгустилась полночь? Он верил в святость красных пряностей, и, наверное, этого хватило. Поэтому в пару коричной девушке создали коричные туфли и надели на её жесткие серые ноги. Жрец красных пряностей ждал здесь, у носилок, не осмеливаясь дышать; его лицо краснело от надежды и удушья.

Я не скажу, что она проснулась и обняла отца жесткими серыми руками. Не скажу, что он начал петь от радости и что отец с дочерью станцевали вальс вокруг гробницы. Но после того, как я сжимал её лодыжки больше двух недель, а он уснул на пустых носилках, как иной раз засыпают отцы, ожидая появления дочерей на свет, из её носа потекла струйка красной грязи, из глаз – красные грязные слёзы, а изо рта начал сочиться поток красной мутной слюны. Она приподнялась на своей каменной плите и тихонько закашляла, как кашляют воспитанные девочки; красная земля аджанабских полей сошла с неё, влажная и мёртвая, яркая и густая.

Её отец не проснулся – отцы спят крепко. Благочестивая дочь очистила рот и поднялась, с трудом удерживая равновесие на трясущихся ногах, обутых в меня, коричные туфли. Я чувствовал её вес – небольшой, ибо она сделалась лёгкой, после того как долго пробыла мёртвой. Я чувствовал её печаль и страх, дрожащие подошвы, настойчивое желание снова увидеть солнце. Это тайны, которые знают туфли, потому что мы несём в себе живое существо и догадываемся обо всём, что составляет его суть.

– Папа, – прошептала мёртвая дочь. – Проснись. Пора отвести меня домой.

Она поцеловала его в щёку сухими губами.

Жрец Красных пряностей открыл глаза и увидел свою девочку, обожаемую дочь, свою коричную радость. Её длинные волосы были влажными и свалявшимися из-за грязи, масел и комковатых пряностей, но он всё равно поцеловал её и крепко обнял. Она позволила ему касаться себя, хоть была напряжена и неуверенна. Сказала, что согласна показаться на службе, держать красную свечу и чтобы её назвали чудом. Чего ещё могла хотеть благочестивая девочка?

Но, когда служба началась, она была совсем в другом месте – в опустевшем дворце Герцога – и танцевала в заброшенных комнатах, среди испорченных гобеленов с тиграми и крачками, сломанной мебели и разбитых флаконов для духов. С той поры, как она умерла, эти комнаты стали местом бесконечных балов, пирушек, неуёмных торжеств в свете помятых и потускневших канделябров. Молодые и легкомысленные собирались там, выстраиваясь для танца в линии, точно потрёпанные куклы. Аджанаб умер недавно, буйные поминки ещё не завершились.

Дочь жреца просто вышла на свет. Даже самое глупое существо знает, что следует идти на свет, и это было всё, на что она оказалась способна в своём отупевшем, сером состоянии: пойти к теплу и огню. Я тоже жаждал, чтобы меня использовали правильным образом и мне наконец стало тепло. И лишь самую малость подтолкнул её к этому блистающему, шумному месту. Там мы танцевали, кружились и чувствовали прикосновение огня, горячего и золотого.

Крепко обнимая её худые ноги, я танцевал на праздниках корицы и звёздного света. Любые танцы, какие только можно вообразить! И все их я станцевал дважды. Как много рук побывало на её талии, как много полированных туфель соприкоснулось со мною, как много клетчатых полов, ранее блиставших, а ныне разбитых и грязных от летней пыли мы успели обойти? И не сосчитать, подруга, и не сосчитать! Пока мы танцевали, а ночи в заброшенном особняке Герцога, где все садовые фигуры обгорели до черноты и все крыши сделались приютом для голубей и скворцов, сменяли друг друга, её руки делались менее жесткими и серыми, кровь становилась менее густой и чёрной, щёки – не такими запавшими и холодными, как прежде. Её волосы стелились за нею, как чёрный ветер, щёки сделались краснее свеч, глаза стали проницательными, дикими и красными будто коричные туфли. Кожа уже была не розовой, но алой, и кровь бежала так быстро, что я всё думал – не лопнули бы жилы. Сердце девушки превратилось в вопящий неуёмный вихрь.

Отец был доволен и замечал лишь румянец да улыбки. Он не видел её зубы и то, как крепко она сжимала красную свечу, как быстро убегала после службы. Чем сильнее она отдавалась танцу, тем меньше мне нравилась. Конечно, я хотел танцевать – это лучшее, о чём могут мечтать туфли. Но я мечтал танцевать изысканные танцы, на свадьбах и в честь сбора урожая, сложные кадрили и вальсы, точные как часы. Её же танцы не требовали умений, были всего лишь постоянной бурей, сирокко, что никак не унимался. Я устал…

И вот, когда она бежала из герцогских садов с их почерневшими кустами в форме лебедей и жирафов, я умудрился соскользнуть с её ног и остаться в траве – счастливым, тихим и неподвижным. Мне хотелось бы сказать, что девушка упала замертво в тот самый миг, когда я освободил её стопы. Но этого не произошло. Я видел, как развевались на ветру волосы, пока она бежала домой через сады и переулки, обратно к проклятой красной свече.

– Я очень красивый, – сказали туфли, точно два самодовольных алых попугая, – и меня быстро подобрала девушка, у которой танцевальные пристрастия были куда лучше. А какие зелёные ленты в волосах! Я провёл в её доме много лет, пока не закончился воск для свечей, не лопнули все скрипичные струны и мраморные квадраты уже не могли вынести топота ног. Меня передавали от танцора к танцору: так я научился всему, что должны знать туфли. Наконец одна девушка взяла меня домой, и я, хоть не был уверен в своих чувствах по этому поводу, не попытался повернуть её ноги назад, позволил унести себя туда, куда она хотела. О, горе мне, горе! Её мать лишь раз взглянула на ветвящиеся корни, моё украшение, и схватила меня точно испорченную рыбу, что годится лишь для кошек; вышла на улицу и бросила в водосток. Я упал с плеском, поплыл и через некоторое время пошёл на дно, где мог бы и остаться, словно утонувшая собака, если бы не небрежное отношение аджанабцев к войне…

К этому моменту я уже еле дышала. Мои волосы от пота прилипли к ушам – так быстро и проворно мне пришлось двигаться, прыгать, поворачиваться и ступать, то и дело вскидывая ноги, как требовали узкие коридоры; элегантно скользить по длинным прямым участкам, совершать пируэты и ходить на цыпочках словно кошка. Голос туфель безупречно отмерял ритм, и моё тело гудело от танца, знаний, новизны, как иной раз бывало, когда я держала на коленях книги в лавке каллиграфа.

– А откуда взялся лабиринт? – пропыхтела я, выполняя смелый поворот в прыжке и тяжело приземляясь на каблуки.

Туфли помедлили, прежде чем ответить:

– Я его не строил. Думаю, это творение Ткачихи, потому что она сделала всё остальное: по каким-то своим причинам. Он уже был здесь, когда я выплыл на середину чёрного резервуара и довольно быстро открыл его предназначение.

Наконец, трижды повернувшись вокруг своей оси и всплеснув руками, я добралась до конца лабиринта. Туфли стукнули каблуками по полу, изображая аплодисменты. Хотя было очень неприятно, когда ноги двигались сами по себе. Я согнулась пополам, пытаясь отдышаться.

– Спасибо, – хрипло проговорила я.

– С превеликим удовольствием, – откликнулся Учитель танцев.

Я чувствовала, что туфли из корней стискивают мои ступни, пытаются удержаться на них.

– Мне пора уходить, – неуверенно сказала я.

– Нет нужны оставлять меня здесь, в темноте. Подумай, как здорово мы танцевали бы вместе в свете канделябров! Какой красивой тебя считали бы мужчины, в твоих коричных туфлях и с длинными ногами, танцующими словно газелли!

Туфли вцепились в мои ступни, чтобы не позволить себя снять и как следует удержать меня внутри.

– Я… По-моему, лучше чувствовать брусчатку собственными ступнями, хоть это ничего не меняет.

– Это всё меняет! – воскликнул Учитель танцев и сжал мои ноги ещё сильнее, как змея сжимает мангуста. – Я устал лежать пустым во тьме и ждать, когда девушки придут и заполнят меня на миг, чтобы сбежать, как только всё закончится! Ты мне нравишься не меньше тех, кто мне нравился после мёртвой девушки, и я хочу снова танцевать, во дворце и в саду Герцога, там, где витают ароматы!

Я царапала туфли, пытаясь их снять: от боли у меня потекли слёзы.

– Пожалуйста! Я не хочу танцевать в герцогском дворце!

– Но я знаю, милая дочь птицы! Я знаю, что полагается делать правильным девочкам, и могу ответить на твой вопрос. – Туфли стиснули мои кости ещё сильнее. – Девочки должны танцевать, чтобы их юбки развевались будто лепестки цветов; выглядеть красивее рубиново-красных роз на балах, которые никогда не заканчиваются. Они созданы для развлечений, чтобы хлопать ресницами и кружиться в объятиях красивых мужчин! – Коричные туфли стали ещё теснее и стиснули мои пальцы. – Они созданы для того, чтобы пить игристое вино. Их смех похож на пение зябликов, и они устремляются в тени ради поцелуя! Они созданы для того, чтобы заливаться румянцем, делать реверансы и падать в обморок. Но более всего они созданы для танцев, они должны танцевать, живые или мёртвые, холодные или горячие, пока кости не треснут! Чтобы думать лишь о танцах, кружении блестящих платьев и лентах на груди молодых людей. Они созданы трепетать в мужских руках день за днём, пока их пяточные кости не начнут выбивать искры на полу танцевального зала!

Голос Учителя танцев возносился всё выше, делаясь более визгливым. Я плакала, туфли уродовали мои ноги, превращали их в красные корни, а мои пальцы лишь беспомощно царапали коричную поверхность. Я сделала глубокий хриплый вдох – мою грудь словно обожгло – и подпрыгнула, как меня научил лабиринт. Получился высокий сильный прыжок, и я приземлилась на стопы – так тяжело, как только могла. Приземление чуть не раздробило мне кости, от острой боли зубы сами вцепились в щёку, но вопли прекратились с внезапностью захлопнувшейся двери.

При ударе о каменный пол цистерны туфли разлетелись на кусочки и теперь лежали вокруг россыпью сладко пахнущих коричных обломков.

– Нет, – коротко сказала я и бросилась обратно в длинный туннель, чтобы вернуться к чистому воздуху и свету.

Когда я выбралась из водостока, было почти утро. Манжета ждала меня, посапывая как все пауки. Нужно долго учиться, чтобы услышать сопение паука, но к тому моменту мои уши стали достаточно чуткими, как у совы, и я слышала тихий свист, вдох-выдох, вдох-выдох. Она проснулась, вздрогнув, когда я погладила её по спинке, и уставилась на меня блестящими чёрными глазами.

– Что у нас получилось на этот раз? То же, что и раньше?

– В каком-то смысле. – Я пожала плечами.

– Что ж, тогда хватит с тебя. Фонарь скоро будет танцевать.

Когда солнце ещё сонно моргало над башней сирен, Фонарь стоял во дворе с журчащим фонтаном, в гуще криков и пения карнавала, и танцевал. Его полыхающий хвост лучился алым и желтым, двигаясь то вверх, то вниз будто веер. Каждое перо, яркое словно павлинье, колыхалось и, казалось, танцевало само по себе. Огромные оперённые лапы подымались и опускались в быстром темпе, который я всегда любила. С десяток скрипок, труб и флейт играли музыку, и он обратил глаза к новому солнцу. Его бронзовый клюв поймал первые лучи и отразил их на фонтан, превратившийся в поток золота. Как всегда, я хотела посмотреть на мир изнутри отцовского хвоста. В то утро, всем утрам утро, я робко шагнула к своему блистательному огненному отцу, когда он подпрыгнул на одном когте и крутанулся, от чего музыканты восхищённо охнули.

– Папа, – сказала я, и мой голос дрогнул, а щёки залились горячим румянцем. – Позволь мне танцевать с тобой.

Он улыбнулся, как может улыбаться только птица размером с дом, и я вошла в его хвост.

Когда смотришь на мир сквозь пламенеющие перья, он облит золотом, очищен огнём и блистает, а пламя гудит, как яростный океан. Я передвигала ноги, будто по-прежнему шла по широкому красному лабиринту, и махала руками, словно крыльями, и танцевала в хвосте отца, точно Жар-Птица.

Утешение широко улыбнулась, её лицо сияло ярче, чем Фонарь.

– Я не стану танцевать до треска в костях, – сказала она. – Но буду танцевать каждое утро, пока моё сердце не поймает отблеск солнечного света, и я не наполнюсь золотом, как хрустальная чаша! И я никогда не надену приличное платье, как бы Манжета ни старалась, показывая все эти штуки в зелёных и серебристых блёстках. – Фонарь сунул огромную голову ей под мышку, и она поцеловала его блестящие перья. – Разумеется, в первый раз у меня полностью сгорели волосы! Но они снова выросли, прямо как папин хвост; с той поры я научилась танцевать и не гореть. Это не сложно, когда знаешь, в чём фокус. – Она от души дёрнула отца за одно из перьев, и громадная птица крякнула, словно обычная утка. – Но ты должен был всё мне рассказать, дряхлая чайка! Ведь я сводила с ума нашу бедную паучиху.

– Да, – просто сказал Фонарь и повернулся ко мне, будто я только появилась. – Больше нам добавить нечего. Теперь ты можешь уйти или остаться, как пожелаешь. Но солнце скоро взойдёт, и нам пора на праздник.

Я поджала дымные губы и призналась:

– Не уверена, что узнала от тебя, что имел в виду Симеон.

– Может, ты должна была узнать лишь то, что в Аджанабе есть Звезда, а кроме неё пауки, птицы и девочки, которые не хотят, чтобы их сожгли.

Утешение легко спрыгнула с обгоревшей клетки и протянула мне руку.

– Хочешь пойти на праздник? – спросила она. Её татуировки блестели так же ярко, как и глаза.

– Да, – сказала я и вложила свои чёрные пальцы в её ладонь.

Запоздалый день украсил снег серыми тенями. Тот начал подтаивать, повсюду текли тихие ледяные ручейки. Озеро, в котором девочка купалась – как давно это было! – замёрзло и покрылось слоем дымчатого серебра. Солнце в тот день не снимало вуаль, и его свет лишь изредка пробивался сквозь толстый слой облачной кисеи. На вратах мерцали обледеневшие потёки воды. Мальчик, который в жизни не видел такого холода, восхищённо провёл по ним кончиками пальцев.

– Тебе пора, – сказала девочка. – Даже не думай здесь задерживаться.

– Я не думаю, – сказал он и закрыл глаза, ощупывая лёд. Тот превращался в воду от его прикосновений.

– Как ты считаешь, – продолжил мальчик задумчиво, с тщательно изображаемой небрежностью, – что случилось с Папессой?

Девочка нахмурилась. Она тоже коснулась льда и покачала головой, когда её пальцы прилипли к твёрдым маленьким сферам, вросшим в железо.

– Не знаю, – сказала она, будто её спросили, как выглядят веки изнутри. – Если что-то ещё о ней написано на моей коже, это должен прочесть ты, не я. Я её не создала и не могу творить её судьбу, как садовник букет цветов.

– Но что ты о ней думаешь?

– Я же сказала – не знаю. Тебе пора бежать во двор, где твоя сестра принесёт очень серьёзные обеты и где вы будете есть и танцевать.

На лице мальчика появилась широкая улыбка, точно луна выплыла из-за горизонта.

– Ты абсолютно права! – вскричал он и схватил её за руку.

– Что ты делаешь? Отпусти меня!

– Нет, – твёрдо сказал мальчик. – Ты дитя Дворца, и это даёт тебе право, как и всем, танцевать на свадьбе Динарзад. Вообще-то, – продолжил он с кривой ухмылкой, – поскольку ты дитя Дворца, у тебя даже нет возможности выбирать.

Мальчик отвёл девочку к замёрзшему озеру, где обледенелый рогоз тихонько покачивался, время от времени постукивая. Белые заросли папоротника дрожали, а длинные, голые, чёрные ветки словно глубоко кланялись. Из-за скалы, увенчанной ярким мхом, он вытащил узелок, оказавшийся именно в том месте, где должен был быть, и протянул его девочке с гордостью кота, который наконец сумел поймать чёрного дрозда на лету и принести хозяйке. Она посмотрела на узелок тусклым взглядом; он сам его медленно развязал и открыл.

Внутри было платье. Красное как её плащ, украшенное нежнейшей золотой сетью, расшитой замысловатыми розами и птицами, летящими над полями спелой пшеницы. У сетчатой юбки имелся небольшой шлейф. Ещё там был пояс, украшенный тигровым глазом и золотыми цепями, ожерелье из гранатов и золотой венец, к которому крепилась мягкая алая вуаль.

– Я же тебе сказала, не надо, – проговорила девочка нежно, и мальчик увидел, что у неё дрожат губы.

– Никто не узнает, – прошептал он, переходя к искусным уговорам, как мать, чей ребёнок не хочет кушать. – Вуаль скроет лицо, а я вычешу из твоих волос листья и снег. Никто не узнает, а ты сможешь поесть за столом, быть рядом со мною всю ночь и танцевать, как Утешение и Жар-Птица.

Девочка плакала – как она ни старалась сдержаться, её плечи тряслись.

Мальчик помог ей облачиться в платье, напоминавшее сеть. Он затянул пояс из тигровых глаз на её талии, надел ожерелье из гранатов ей на шею. И расчёсывал её волосы пальцами, пока они не стали мягкими и мерцающими, старательно заплёл их в косу. Потом закрепил венец на лбу и позволил вуали закрыть лицо. Отступил и взглянул на девочку – яркую точно кровь на снегу. Снежинки блестели на золоте, точно шёлк.

– Знаешь, оно принадлежало ей, – сказал мальчик. – Когда ей было столько лет, сколько тебе сейчас. Она позволила его взять… – Мальчик сглотнул. – Моя сестра не такая уж злая, как я считал. – Он расправил плечи и отбросил со лба припорошенные снегом волосы. – Но я был моложе и намного глупее.

Он взял её за руку, ужасно холодную и костлявую, и пригладил ей волосы – совсем чуть-чуть. Но потом вспомнил, что это ужасно невежливо, и быстро отдёрнул руку.

Мальчик и девочка пошли вдвоём через заснеженный сад к каштановой часовне, где свет факелов устремился к небесам.

Никто действительно ничего не заметил. Он показал ей столы с жареными птицами и зверьми, вином и дымящимся рагу, шоколадом, крупными ломтями красного бегемотового мяса и влажно блестевшего верблюжьего горба. Он показал ей крокодила, чьи пилообразные челюсти закрепили в открытом положении с помощью серебряных болтов и наполнили пасть засахаренными персиками, и рог носорога, с которого стекал мёд, смешанный с солью. Девочка робко смеялась и ела сколько хотела. На неё никто не смотрел, она легко затерялась среди пёстрой стайки детей.

Девочка с любопытством наблюдала, как Динарзад вели к алтарю, подметила её дрожь и то, как ей трудно дышать. Мальчик тоже смотрел, но притворялся, что ничего не видит, – не хотел расстраивать сестру своими слезами.

В свете сотен факелов, под небом, полным жёстких, холодных звёзд, похожих на льдинки на железной решетке, они танцевали. Поначалу ей пришлось нелегко, но он показал лёгкие движения и вывел в самый центр толпы, где всё заполнял смех, голоса и золотые кружащиеся тела. Мальчик танцевал с девочкой-демоном на глазах у своих родных, кружил её всё быстрее и быстрее, пока детское платье Динарзад не превратилось в размытое красно-золотое пятно. Он видел, как под вуалью по её подбородку катятся слёзы, и чувствовал, что они падают на его руки. Сёстры, кузины и степенные пожилые тётушки мальчика танцевали рядом и смеялись; их голоса стали невнятными от выпитого.

Танец был в самом разгаре, когда Султан, восседавший на праздничном троне из слоновой кости и сливовых веток, обмакнутых в расплавленную бронзу, жестом приказал им приблизиться. Мальчик бросил взволнованный взгляд на свою подругу под вуалью, но не смог отказать. Он медленно подошел к своему отцу, сжимая в своей ладони её ладонь и чувствуя её испуг. Чернобородый Султан взглянул на детей; в его глазах отражался свет факелов, от чего он стал похож на джинна.

– Какую красивую подружку ты себе нашёл, сын. Она изумительна – такая красная, будто демоница.

– Д-да, отец.

– Одна из моих? Что-то я совсем запутался!

– Н-нет, отец. Она из гостей, приехала на свадьбу, как и множество других.

– Тогда добро пожаловать, дитя! Не забудь хорошо отозваться о нас, когда вернешься в свой чужеземный дворец. Расскажи всем, что мой сын хорошо с тобой обошёлся, а моя дочь была рада видеть тебя на своей свадьбе. Расскажи им, – тут его голос слегка дрогнул, но вряд ли кто-то мог бы решить, что для этого есть иная причина, кроме отменного сладкого вина, – расскажи, что мы были добры к тебе.

– Уверен, она так и сделает, отец.

Султан склонился к двум дрожащим детям, и они ощутили исходящий от его волос запах кедра и ладана.

– И, – прошептал он, – присмотри за моим сыном, юная госпожа. В такой вечер мальчишке легко потерять голову.

Девочка кивнула – её голос сдался без боя. Султан кивнул в ответ, отпуская их, и мальчик снова повёл свою алую подругу танцевать, но она не могла ступить и шага: плакала и дрожала, не в силах взять себя в руки. Поэтому мальчик увёл её от толпы и каштанового навеса, обратно в сад, где она сунула ладони в снег и стала наблюдать, как он тает от тепла. Она посмотрела на мальчика, и он осторожно поднял вуаль. Её лицо покрывали потёки слёз, а веки блестели, как свежие чернила.

– Если я буду плакать достаточно долго, – прошептала она, – думаешь, чернила смоются, словно картина под дождём? Думаешь, я могу быть рядом с этими пламенными людьми каждый день, с твоими пьяными тётушками и кузинами? Думаешь, я могу сидеть рядом с твоим отцом, и меня назовут красивой без вуали?

– Нет, – мягко проговорил он. – Я так не думаю.

Она коротко рассмеялась и вытерла нос.

– Я тоже.

Он укутал её в плащ и вытер слёзы краем своего рукава. Порфировый браслет легонько стукнулся об её щёку. Девочка подняла на него покрасневшие глаза – в её взгляде читалась безотлагательная просьба, – а потом сомкнула веки.

– Прошу тебя, – прошептала она. – Прошу тебя…

Жар-Птица, его дочь и я втроём шли по пустынному городу. Я видела те места, что знала по ночным историям: Портновский округ, Оперный дворец, Площадь часовщиков и маленький дом, где было множество замков, церковь, что не была церковью, бурную реку с такими многоцветными водами, что цветов не сосчитать, даже имея в своём распоряжении бухгалтерскую книгу и тысячу лет. Мне показалось, что далеко на востоке, за прижимающимися друг к другу красными строениями, я вижу немыслимо высокую башню сирен.

Мы шли по широкой ухоженной улице, которая виляла из стороны в сторону, как всё в Аджанабе, хотя по сравнению с другими улицами она казалась не слишком извилистой. Она расширялась, пока мы не оказались в просторном дворе, заполненном сотней молчаливых статуй с застывшими безупречными лицами из красного камня. В руках они держали раскрытые аспидно-серые веера и табакерки из агата, мрамора, малахита. Это был тот же двор, через который ранее мы прошли с Аграфеной, и я снова ощутила озноб. Но Фонарь их словно не заметил – обошел это сборище, в то время как мы с Утешением, ступая аккуратнее, прошли его насквозь, разглядывая печальные лица, настолько чёткие и разные, с широкими носами и узкими, высокими, а также нависающими лбами, с полными и поджатыми губами. Мы трогали их щёки и почувствовали, что в камне полным-полно мельчайших частиц кварца, которые мерцали в предрассветных сумерках. Они были жесткие, тёплые и неподатливые.

– Они похожи на жён, – сказала я, смеясь, и Утешение посмотрела на меня как на сумасшедшую.

Я бы покинула людскую рощу и забыла об этом чуде среди чудес, как было в первый раз, если бы не услышала, что кто-то копошится в углу площади, что-то неистово бормоча и сжимая в каждой руке по долоту.

Наверное, в молодости она была красивой. Её длинные белые волосы свисали тонкими прядями, припорошенными каменной пылью, а усталое морщинистое лицо походило на брошенную карту сокровищ, которые больше никого не манят. Её голова была повязана шалью, напоминавшей сеть, а одежда давно превратилась в коричневые лохмотья, жесткие и грязные. Ещё у неё не хватало зуба, и она ходила босиком.

– Видимо, нужно радоваться, что она так и не выросла! – рявкнула старуха.

Думаю, что когда-то её голос был превосходным, но теперь звучал как арфа со сломанной декой.

– Прощу прощения, бабушка, я не знаю, о чём ты, – сказала я, держась на почтительном расстоянии.

– Он мне как-то рассказал, когда пришла партия бренди: было очень поздно. В такие моменты он делался разговорчивым, знаешь ли: у большого камина, под той глупой, уродливой старой башкой. Он рассказал мне, куда отправилась его жена, и я думаю, нам нужно радоваться, что она так и не выросла. Иначе сыну мясника было бы несдобровать, когда она сделалась бы вся зелёная и огнедышащая!

Утешение прижала ладонь ко рту, её глаза распахнулись. Старуха протрусила ближе и долотом подправила бровь статуи с осиной талией.

– Я все их сделала для неё. За эти годы, да. Я не хотела… – Её голос внезапно сел: – Не хотела, чтобы ей было одиноко, знаете ли. Для меня была невыносима мысль о том, что ей одиноко. Я не могла думать, что она стала как я. Она где-то здесь, среди толпы, в которой любила находиться. Где-то здесь… но я забыла. – Карга окинула каменное сборище взглядом тусклых слезящихся глаз. – Я просто забыла, – прошептала она.

Утешение умчалась прочь без единого слова, и я осталась наедине с сумасшедшей, которая чесала голову. Её взгляд был потерянный, тёмный.

– Где мой Василиск? – прошипела она. – Где мой камнелапый малыш? Почему он ко мне не вернулся? И не посмотрел на меня, как на неё? – Старуха споткнулась, и я поймала её, хотя от моего дыма она начала кашлять и чихать. Она выпрямилась и взялась за турнюр другой фигуры из песчаника. – Где ты, старый ящер? – проговорила она, задыхаясь. – Почему ты не вернулся?

Пока она работала, я велела себе к ней не прикасаться: она бы не поняла. Но всё равно я чувствовала, как моя тёмная рука и огненные ногти тянутся к её трясущейся голове. Я погладила женщину по волосам, положила ладонь на макушку. Возможно, она была достаточно безумной, чтобы не испугаться; подставила голову под мою руку и закрыла глаза, и слёзы потекли по её глубоким морщинам.

– Мне жаль, Орфея, – прошептала я.

Внезапно на другом конце заполненной статуями площади Утешение ухнула, как сова, и рассмеялась. Взяв старую Герцогиню за руку, я пошла на шум, как на крик фазана в кустах. Мы нашли дочь Жар-Птицы возле высокой статуи из песчаника, с красным лицом и красными же лодыжками, длинным волосами и высоким лбом, в подбитом мехом платье, которое прильнуло к её ногам, когда она резко повернулась, чтобы взглянуть на что-то на земле; на её лице застыло изумлённое и обиженное выражение.

Орфея протянула замотанную в лохмотья руку к лицу статуи.

– Хорошая девочка, – сказала она со вздохом, – ты нашла её, мою милую, мою старую подругу. – Она втиснулась в кривые объятия красного камня. Её сухая щека прижалась к грубому застывшему лицу статуи. – Думаете, они слышат, как она поёт? – спросила старуха. – Другие слышат её своими каменными ушами?

– Конечно, – ласково сказала Утешение, гладя волосы старой женщины в точности как делала я. – Я слышу её прямо сейчас. Она такая красивая, когда песней призывает солнце.

И дитя увело меня прочь оттуда. Мы оставили двух женщин – каменную и живую – наедине. Уходя, я слышала, как Орфея поёт надтреснутым голосом, и моё горло сжалось от огненных слёз, готовых пролиться.

Когда мы проходили мимо последней статуи, самой дальней и изображавшей девочку в материнском платье, запутавшуюся в подоле, я увидела в её красной, грубой руке то, что должно было быть табакеркой, но не являлось ею, как церковь не была церковью: сердоликовая шкатулка оказалась размером с мою ладонь. Я высвободила её из жестких пальцев ребёнка и почувствовала лёгкость – она была совсем не тяжелой.

– Что это? – тут же сказала я, хватая Утешение за руку и показывая ей коробочку.

– Откуда мне знать? Просто мусор, который Герцогиня использовала для своего маленького зверинца. Она использует всё – ты должна была это понять не хуже меня. – Утешение потёрла руку: бледно-розовый ожог в форме ладони появился там, где я её коснулась, ибо я проявила неосторожность. Я взмолилась о прощении. – В мёртвых руках полным-полно коробочек. С чего ты взяла, что эта особенная? – проворчала она, прижимая руку к себе.

Но она и впрямь была той самой, особенной! Я смотрела на её полированную поверхность: резные узоры в виде завитков, спиралей и высокой травы на крышке; миниатюрные ножки в виде лап с когтями и маленький золотой замочек.

– Ну так что? Открывай! – сказала Утешение.

– Могу ли я? Кохинур сказала, что это принадлежит ей. Наверное, будет неправильно, если я её открою.

– Тогда я открою! Давай, я же вижу, ты едва сдерживаешься… Хочешь узнать, что внутри? Они не объяснили тебе, что значит быть королевой. Разве ты им чем-то обязана?

Я бросила резкий взгляд на юную девушку с её блестящими чёрными татуировками и голым животом.

– Я думала, ты это проспала, – сказала я с подозрением.

Девочка криво усмехнулась: её лицо под длинными волосами было по-волчьи проницательным.

– Открой её, – попросила она.

И я открыла: вложила пламя одного из своих тонких ногтей в замок и повернула, прислушиваясь к щёлканью сердоликовых деталей. Крышка приподнялась, и я аккуратно её подхватила. Фонарь выглянул из-за статуи юноши, убивающего оленя, а Утешение приподнялась на пальцах, чтобы заглянуть в шкатулку.

Я позволила ей открыться, и внутри мы увидели женщину не больше пальца, сделанную из травы, – волосы из вьющихся молодых проростков, а тело из тростника, сплетённого внахлёст. Её луговые глаза были спокойны и закрыты, миниатюрные ручки-травинки сложены на платье из соломы и света. Она вся светилась, излучала серебристый и опаляющий свет, который собирался в шкатулке, как если бы я держала в руках красную свечу. Мы втроём стояли и смотрели на маленькую зелёную женщину в шкатулке.

– Она проснётся? – спросила Утешение.

– Я не знаю. И не понимаю, зачем она понадобилась Кохинур, – ответила я.

С бесконечной осторожностью я сунула палец в шкатулку и погладила женщину по щеке. Та повернулась, как поворачивается младенец к материнской груди, и вдохнула чёрный дым моей кожи. Её зелёные точно пастбище глаза приоткрылись. Женщина села в шкатулке, и травяные волосы упали ей на спину. Она посмотрела на джиннию, Жар-Птицу и любопытную девочку.

– Ох, – простонала она, – дайте мне ещё поспать…

– Прошу прощения, – тихонько сказала я, чтобы не навредить травяным ушам, – но это ужасно важно. Кто ты такая?

Она обратила ко мне своё скорбное личико, и её травяные глаза моргнули.

– Теперь я никто, – она вздохнула, и будто ночной ветер подул над степью. – Я стала никем…

Падать с небес на землю очень долго. Падать – это лететь сквозь тьму; а ещё там холодно.

Я её не виню, это не в моих привычках. Но я не хотела уходить. Другие выбирали сами, остаться или упасть, сгореть или угаснуть и потемнеть. Я не могла выбирать. Звезда прошла среди нас, с ногами как огненные столбы, – до того, как она стала ткать, до красного города, – и вырвала нас из черноты, из земли-что-была-небом. Я сомневаюсь, что она заметила, как мы гибнем из-за неё и падаем. В тот день она многих раздавила и разбила, и многие пролились дождём осколков, обратились в гибельный стеклянный ливень, что с жутким воем пронёсся сквозь Небеса. Однако мне повезло: я потеряла лишь ноги и упала более-менее целой, слыша, как вокруг кричат Травинки-Звёзды, превращаясь в ничто, и их свет расплёскивается по полям.

Знаю, если бы я осталась, чёрная сущность, давшая мне жизнь, вернулась бы. Матери всегда возвращаются. Я решила стать для неё травой и пребывать на дне Небес, чтобы она увидела мою скромность и поняла, что я хотела лишь быть тем, что доставит ей радость. Это я могла выбирать и, если бы могла остаться, ощутила бы её нежное лицо над собой, прикоснулась своими руками к её тёмным щекам. Я бы заплакала – дети всегда плачут, – но сказала бы ей: «Видишь, мать, я ждала тебя. Знала, что ты нас не бросишь и по-прежнему любишь и что, если я буду верной, вернёшься домой». Она поцеловала бы меня и назвала любимой дочерью, а я вспомнила бы её запах, кожу и как она выглядит; узнала бы свою мать, перед тем как всё закончится.

Но мне не дали возможности выбирать.

Я упала посреди огромного поля сахарного тростника, и мои культи обожгли стебли. Они падали и шипели подо мной; листья ломались, кипели, превращались в дым и тени. «Простите!» – вскрикивала я, пока шла, и каждый мой шаг сопровождался слезами. А потом я начала причитать, ибо везде, куда ступала, всё сгорало, обращалось в пепел и вспыхивало, соприкасаясь с моей кожей. «Простите!» – молила я, ибо сжигала их, превращая в ничто, пепел и тени, выбирая их судьбу, как кто-то выбрал за меня. Я пыталась идти легко, бежать, но тени и дым всё равно сопровождали каждый мой шаг, пока я не споткнулась о немой камень и не прижалась, заплаканная и испуганная, к острой скале, где было нечего сжигать. Там я жила, от ужаса не смея пошевелиться, чтобы не сжечь всё вокруг, пока даже камень не обратился в скользкое обожженное стекло. Свет во мне не потускнел и не спрятался.

Он нашёл меня там и назвал Ли; даже если раньше у меня было какое-то имя, он так часто называл меня Ли, что я не помню иного.

У него на плечах висела полосатая тигриная шкура, по краям украшенная когтями ястреба и ящера. Он был крупным мужчиной, но с молодым лицом, чистым и пылким, а его губы дрожали.

– Он не солгал! – восхитился этот человек. – Он мне не солгал! Ты здесь, настоящая, живая, – и ты моя!

– Не прикасайся ко мне! – завопила я.

Он отпрянул, обиженный:

– Не стану, если не хочешь.

– Ты сгоришь, – пробормотала я.

– Но ты моё желание и не можешь причинить мне вред!

– Заверяю тебя, могу! Но о чём ты? Чего ты пожелал?

Мужчина улыбнулся с такой радостью и надеждой, что у меня сжалось сердце.

– Чего я мог пожелать? Конечно, жену.

Разве эти края не красивы? Здесь ты станешь счастливой. Я построю тебе хижину из тростника и глины и буду приносить мешками пух речных гусей для одеял. Для тебя я сделаю это и ещё много других вещей…

Когда я был мальчишкой, отец научил меня охотиться, ступать очень тихо, сворачивать шеи куропаткам и забивать оленей так, чтобы им было не очень больно. Когда миновала девятнадцатая зима моей жизни, я убил тигрицу. Это сложно, потому что тигры умны. Мой отец был горд; приготовил её и дал мне съесть сердце хищницы, источавшее пар, красное на снегу.

Оно было влажным и мягким, по вкусу напоминало старый стрелолист и костный мозг. Затем отец дал мне её печень, потом – кости, чтобы высосать их. Он велел мне дать убитой тигрице имя и запомнить её вкус; какой большой она была и как много детёнышей следили за нами из зарослей папоротника. Отец велел мне делать какую-нибудь вещь из её тела каждый день в течение года, чтобы я познал свою тигрицу так же хорошо, как всё остальное в нашем доме. Супы и плащи, колбасы и погремушки, жаркое и перчатки, струны для лиры. Всё это я сделал, и даже больше. Я работал весь год и скорбел по своей тигрице.

Я назвал тигрицу Ли. Это обычное имя в наших краях. Через год, после того как моя тигрица умерла, я увидел в нашей деревне девушку прекраснее тигриных чернил. У неё были волосы, чёрные будто полосы на шкуре; глаза, чёрные словно кошачьи; руки мягкие и проворные. Она ткала красивые штуки, а на вкус была как лимон и тёплые камни. Её матушка выращивала шафран и собирала из бутонов бесценную пряность. Поля её были обширны, почти бесконечны. А звали её Ли. Я уже сказал, что такое имя – обычное дело. Ли была такой богатой, что я решил, что никогда не смогу посвататься к ней: я был лишь юношей, который мало что в жизни знал, кроме тайного вкуса тигриного сердца. Но я любил шафрановую девушку, даже когда охотился, молчаливый и добрый; даже когда мой отец умер от простуды, а мать – от лихорадки; даже когда я заботился один о своём доме; даже когда занимался каждым убитым тигром целый год, делая супы, плащи, колбасы, трещотки, жаркое и перчатки.

Настал день, когда мои чуланы опустели, и я отправился в заросший папоротником берёзовый лес на охоту. Идя по следу широкоплечего тигра, двигаясь не хуже танцора, что пляшет свой любимый рил, я услышал позади чужие шаги, и не менее искусные. Когда вышел на тигра, который зарычал, как это делают кошки, другой охотник показался на поляне, и, не успел я выстрелить из лука, тот выпустил стрелу, украшенную вороньими перьями, которая прямиком угодила тигру в сердце.

Ты не удивишься, услышав, что это была Ли. Девушка стояла расставив длинные ноги; её длинные и прямые волосы напоминали водопад; руки легко сжимали лук. Она посмотрела на меня и улыбнулась.

– Как, по-твоему, мне следует назвать добычу? – спросила она. – Может, Лем? По-моему, так будет правильно.

– Да, – выдохнул я. – Назови его Лем.

Вместе мы взрезали белую шкуру на брюхе животного, и я отдал Ли его сердце, влажное и мягкое. Она сказала, что по вкусу оно походило на её собственную кожу. Я отдал ей печень, а также кости зверя, и мы вместе отнесли труп в мой дом, где я научил её готовить тигриный суп.

Мать Ли не очень рассердилась, но шафранов на свадьбу не дала, потому что мы не попросили её разрешения. Я подумал, что это справедливо, но перепрыгнул через каменную стену и украл единственный жёлтый цветок, чтобы Ли, моя шафрановая девочка, моя тигровая девочка, украсила им волосы. Ли готовила тигриный суп в моём доме, делала тигровые плащи, колбасы и трещотки; тигриное жаркое, сладкое будто пирог. Ещё она играла на тигровой арфе такие мелодичные и необыкновенные песни, что тёплыми ночами возле нашего порога собирались дикие полосатые существа, которые с любопытством нюхали воздух и шевелили длинными белыми усами.

Но Ли была несчастна. Через год она перестала со мною охотиться, через два – готовить тигриный суп.

– Что случилось, любимая, шафран мой, моя кошечка? – спросил я, взяв её лицо в ладони.

– За нашей дверью собираются тигры, чтобы послушать, как я играю, и каждый раз, когда я готовлю их мясо, сколько бы шафрана, тимьяна и корней бархатцев я ни добавила, вкус всегда один – не моя кожа, но моя песня, которую они так любят, что собираются у дома тех, кто точит стрелы, чтобы пронзить полосатую плоть.

– Я могу охотиться не только на тигров, Ли. Олени – более лёгкая добыча, а ещё есть кролики и медведи.

Жена повернула ко мне широкоскулое лицо:

– И что случится, когда я сварю суп из оленя, кролика или медведя? Что будет, когда я сыграю на оленьей, кроличьей или медвежьей арфе?

Поэтому я продолжил охотиться на тигров и сам готовил суп. Ли играла на арфе, и тигры по-прежнему приходили к нашему порогу. Однажды вечером, когда небо было тёмно-синим, как лепестки шафрана, я принёс ей деревянную миску с супом из тимьяна и бархатцев, совсем без тигриного мяса. Она его выпила и взяла свою арфу из костей и жил. Затем встала и открыла дверь… Я пытался её остановить, но она рассмеялась и прогнала меня, так что я смотрел из окна, как Ли села на пенёк среди шафранов, которые её мать наконец прислала нам (через несколько лет после свадьбы), и начала играть луне и папоротникам.

Ли играла что-то ужасное. Я с трудом мог её слушать: со струн арфы срывались тоскливые звуки, мелодия была чуждая, дикая, зубастая. Моя жена запрокинула голову, луна посеребрила её волосы, и в тот момент я не знал, не был уверен та ли это женщина, что спит рядом со мною, положив щёку мне на грудь.

Понемногу собрались тигры. Их было девять, это я помню. Звериные морды в темноте выглядели белыми и призрачными. Полоски резали ночь на части. Ли играла, а они слушали, склонив головы и не шевеля хвостами. Один за другим тигры запрокинули головы и завыли. Ты скажешь, что кошки не воют, на такое способны лишь волки, а кошки пронзительно кричат или шипят. Но ты ошибаешься! Они могут выть, а девять кошек воют точно хор демонов. Их голоса соединились со струнами Ли в дикой гармонии, клыки блестели желтым, глотки завывали, а лапы крушили цветы сотнями.

Слёзы бежали по лицу Ли. Она перестала играть, с восторгом и вожделением уставилась на тигриное сборище. Один за другим звери перестали выть и устремили взгляды на мою жену. Она открыла им объятия, и я её понял… Никогда не говори, что я не понимал свою жену! Ли открыла тиграм объятия, умоляя о прощении, кошачьем снисхождении и о той милости, какую могут дать тигры.

Они прыгнули в объятия Ли, как один зверь, и сожрали всю – сердце, печень, кости. На год её не хватило.

– Мне тебя жаль, – сказала я слабым голосом.

– Несколько месяцев я питался лишь шафраном. Выследил всех девятерых тигров и сварил их сердца. Не помогло… Я видел, как они её сожрали, и не мог с этим жить. – Голос Лема звучал грубо и хрипло, будто он бесконечно долго плакал. – Но теперь всё хорошо. Он даровал мне новую жену, ты здесь!

– Не знаю, кто и что тебе пообещал, но я не твоя жена.

– Это было не обещание, а желание. И ты здесь. Ты здесь! Это красивая страна. Здесь ты можешь стать счастливой. Я построю тебе крепкую хижину, подальше от воды и бурь. Буду готовить для тебя тигриный суп… Я буду как трава, что безропотно стелется под ноги.

Я вздрогнула, и наши взгляды встретились. Не надо было мне уходить с той скалы. Но я была одна и ничего не знала о мире. Я не знала, что нельзя смотреть ему в лицо, такое пылкое и жаждущее.

– Я не могу ходить, – возразила я. – У меня ноги сломаны. И ты не должен меня касаться, потому что сгоришь.

– Моя дорогая, моя Ли, я сделаю тебе новые ноги из чистого светлого серебра и не трону тебя, если ты этого не захочешь.

– Я не Ли. Я не она! Посмотри на меня. Я создана из травы и света и совсем не такая, какой была она.

Лем печально посмотрел на меня: большие тёмные глаза отражали терзавшую его тоску.

– Это обычное имя в наших краях…

Он не смотрел мне в глаза, а пялился на камни, говорил очень тихо, и его голос дрожал как новорожденный воробей:

– Но я знал, что если буду ждать, если буду верен, ты вернёшься. Жёны всегда возвращаются. Если я буду вести себя очень тихо, играть на призрачной арфе на пеньке орешника, ты подойдёшь к моим дверям, и я снова почувствую в своих руках твоё нежное лицо. Я запущу свои пальцы в твои тёмные волосы и заплачу – вдовцы всегда плачут, – но сумею сказать тебе: «Видишь, жена моя, я ждал тебя. Я знал, что ты меня не бросишь, что всё ещё любишь и что, если буду хранить верность, вернёшься домой». Ты поцелуешь меня и скажешь, что я твой дорогой муж, и я узнаю твой запах и кожу после стольких лет, снова узнаю свою жену, прежде чем всё закончится.

После долгой паузы, глядя на его опущенную, покаянную голову, я вздохнула.

– Мне и впрямь кое-что об этом известно.

Но я всё равно плакала, пока мы шли; а трава горела под моими ногами.

У него был дом с низкой крепкой крышей. Я стояла снаружи и не хотела заходить, потому что могла сжечь кровлю. Я упала с моей матери и ни к чему не прикасалась не нанеся вреда. Из окон и с травянистой крыши, из зарослей шафрана в маленьком саду на меня смотрели, моргая, маленькие ящерицы – синие, зелёные и чёрные.

– Кто они? – спросила я.

– О! – Лем отрешённо рассмеялся и запустил пальцы в свои густые волосы. – Это мои ящерицы. Даже охота на тигров порой становится нудной, и я узнал от одного из твоих дядюшек… – Он покраснел. – Помнишь, дорогая, того, что так и не женился, завёл тощих собак… Я узнал от него, что ящерицы милые и прогоняют насекомых. Однако он не знал того, что знаю я: отметины на их спинах странные и сложные, а у одной на чешуе было заклинание. Пока она такая одна, но я не теряю надежды. Вот как я загадал желание и вызвал его.

– Вызвал кого?

– Кашкаша. Он вернул тебя мне. Да будет благословенна его борода! Однажды я отведу своего самца-ящера к королеве и покажу чудеса на его коже, но пока к этому не готов. – Лем смущённо улыбнулся. – И у меня есть жена, о которой надо заботиться.

Он вошел в свой маленький дом и начал готовить суп из тигриного мяса, тимьяна, шафрана и корней бархатцев, тихонько напевая себе под нос, счастливый точно курица-наседка. Я стояла снаружи и дрожала от холода. Моё тайное серебро продолжало утекать в землю, пни и ящериц, собравшихся вокруг, как на водопое; свет утекал из меня, омывая их чешую. Ночь ещё не закончилась, а я уже осмелилась войти. Ничто не загорелось, и от радости Лем чуть не задохнулся. Во мне ещё оставался свет, но он был холодным и разбавленным. Я поела оранжевого супа из деревянной миски… Никак не могла решить, жалею ли о том, что хижина не вспыхнула. Теперь я оказалась там замурована, крепко и по-настоящему. К зиме, сдержав слово, Лем сделал мне новые ноги из серебра и вложил мои зелёные сломанные голени в их пустоты. Я пыталась приготовить суп из света, но он даже не притронулся к еде, зато принуждал меня есть кошачье мясо и трогал меня своими пальцами. Я внушала себе, что и на земле можно ждать, как на Небесах.

Но я была несчастна, не хотела охотиться на полосатых кошек, учиться готовить суп и играть на арфе – оленьей, кроличьей, медвежьей, даже на тигровой, к которой Лем не разрешал мне прикасаться. Но я и не хотела её трогать; всё время сидела в тёмных углах дома, стараясь почувствовать то, что чувствовала в бесконечных ночных пастбищах Небес. Лему это не нравилось, и, хотя он уговаривал меня пересесть к очагу, креслу для вязания или в кровать, я не соглашалась: плакала, царапала свои тростниковые руки и забывала своё имя, расстраивая его.

Однажды вечером Лем коснулся моего лица своими большими нежными руками, и его ладони испачкались в свете. Он спросил:

– Что такое, Ли, моя любимая, мой шафран, моя кошечка?

– Я несчастна, – ответила я.

– Как ты можешь быть несчастной? Я приготовил тебе тигриный суп и развёл такой милый огонь в очаге. Растёр цветы тимьяна, чтобы постельное бельё хорошо пахло. Сохранил твои шафраны яркими, будто свечки в земле. Что ещё я мог сделать?

Я ничего не сказала, упрямая и угрюмая. Почему я осталась с ним, спросите вы? Почему не бросила его, мутный суп и серебряные ноги? Я привыкла лежать смирно и ждать, вот что я отвечу. Но как мать могла разглядеть меня внизу, на земле, среди шафранов и ящериц?

Той ночью Лем вытащил синего ящера-самца из высокого чулана, где зверь грыз старую винную бутылку, и прошептал написанные на гребнистой спине слова, чёрные и извилистые. Глаза ящера вспыхнули, а чешуя встала дыбом, открыв жуткие алые угли; из пасти бедолаги повалил дым.

– Лем, ты настырный малый! Зачем вытащил меня из рая шести башен, где музыка джиннов час за часом звучит среди звёзд и ветра, и опять засунул в мерзкую, вонючую ящерицу? Это неподобающий сосуд для такого как я!

– Прости, Кашкаш! Но я в великой нужде! Ты был так добр и мудр в последний раз, когда мы говорили; выслушал рассказ о моих мучениях и сказал, где искать мою жену, что притулилась на скале. Я так и сделал, и вот она здесь, живёт в моём доме.

– Так зачем ты тревожишь меня?

Ящер безразлично облизнул свои глазные яблоки, потом скривился – невкусно.

– Жена несчастна, и я не могу её порадовать. Она не говорит, не готовит тигриный суп, и ей не нравится постель, пахнущая тимьяном! – Лем потёр переносицу и жалобно взмолился, обращаясь к зверю:

– Я хотел бы, чтобы её желания не были такими необъятными, чтобы она не была такой огромной и пустой, дырой, куда моя любовь утекает, а в ответ не слышно даже эха! Я хотел бы, чтобы её нужды были скромными и милыми. – Он облизнулся. – Боюсь, она скоро возьмётся за арфу. Что тогда будет со мной?

Ящер задумался.

– Выполнить такое желание мне нетрудно, поскольку мои руки охватывают всевозможные вещи, даже свержение Звезды в дом, который недостаточно велик для её мизинца. Даже такой Звезды. Но зачем мне это делать?

– Потому что я буду её беречь и любить, буду как трава под её ногами. Я никогда не позволю тиграм снова к ней прикоснуться. Клянусь, благородный Кашкаш!

Лем схватил маленькие лапы ящера в свои руки.

– Не прикасайся ко мне, грязный дубильщик! Мне, несомненно, плевать… впрочем, ладно. Будь поосторожнее с ящером. Не люблю, когда меня призывают. Я предпочитаю появляться с королевским размахом, в дыму и пламени, когда сам того пожелаю.

– Конечно, Кашкаш.

– Иди к своей жене и посмотри, что я сделал ради тебя.

– Да, Кашкаш.

Огни под кожей ящера сами потухли, а его чешуя встала на прежнее место, издав шипение пара.

Хотела бы я сказать, что почувствовала это, но всё было не так. Когда Лем примчался ко мне, как и прежде переполненный нетерпения и жажды, любящий и больной от любви, я была не больше его ладони. Думала, он ужаснётся и проклянёт имя своего ящера, но он издал радостный возглас. Он был восхищён и принялся танцевать посреди своего шаткого домика; крепко прижал меня к щеке.

– Теперь ты никогда меня не бросишь, и мы будем счастливы, Ли! Вот увидишь!

Но я была несчастна. Ненавидела то, какой маленькой сделалась, и то, что теперь для меня оказалось невозможно что-то съесть или прикоснуться к чему-либо без помощи Лема, который был доволен, как сытый тигр. Он вырезал для меня миниатюрную кроватку из вишнёвого дерева и застелил её мягкой тканью. Смастерил миниатюрные ножи и вилки. Я плакала и плакала… Год шёл за годом, и Лем начал бояться за меня, поскольку я сделалась совсем беспомощной. Он запретил мне покидать дом, чтобы не стать глупой и лёгкой добычей пролетающей мимо совы, а потом запретил покидать кровать из вишнёвого дерева, чтобы какая-нибудь жестокая мышь не схватила меня с голоду. Я лежала в постели, не шевелясь, и меня это вполне устраивало, потому что уже было на всё наплевать. Я смотрела в темноту и представляла себе, что я дома.

Так вышло, что Лем снова снял синего ящера-самца с насеста возле дымохода и прошептал заклинание, начертанное на чешуйках. Я лежала в своей колыбели, смотрела, как бедный зверь раздувается от огня и извергает дым, и вспоминала запах горящей травы да саму траву, которой когда-то была.

– Лем, ты мне не нравишься, – прорычал ящер. – Зачем снова меня призвал? Я же сказал, что предпочитаю сам выбирать время для посещений.

– Но, Кашкаш! Услышь меня! Мне невыносимо то, какой стала моя жена… Теперь она такая маленькая, моя дорогая Ли, мой шафран, моя кошечка, что её может сожрать опоссум, крыса или сокол и даже не поймёт, что сделал. А я не могу постоянно за ней наблюдать! Уже так много дней не спал…

– И о чём ты просишь? Я не могу уследить за твоим бормотанием.

– Я хотел бы, чтобы она осталась со мной навсегда, цела и здорова, чтобы никто не мог к ней прикоснуться. Я хочу увериться в том, что ей никто не причинит вреда до конца моих дней и потом.

Полыхающий ящер задумался.

– Ты, Лем, хоть и безумен, всё же должен понимать, что она – не твоя Ли, верно? Я никогда не обещал, что верну тебе прежнюю жену. То, что я устроил для тебя, несравнимо лучше какой-то несчастной фермерши-цветовода.

Бедный, ласковый Лем беспомощно смотрел на ящера, ничего не понимая.

– Она Звезда! Обожгла землю, когда явилась, и, если бы ты меня понял, я сказал бы тебе, что сам выпрыгнул из дыма, который поднялся от сожженной ею травы. Вот почему у тебя есть глупый ящер, нажравшийся травы в сожженной степи, где она упала. Вот почему я прихожу к тебе, хоть этого и не желаю. Каждое живое существо стремится узнать, как живут его родственники. – Ящер ухмыльнулся, из его глотки вырвалось пламя. – Но, если таково твоё желание, я сделаю то, что должен, и никто не сможет сказать, что я не был первым и самым лучшим из всех джиннов! Дорогой Лем, мой милый мальчик. С ней всё будет хорошо, обещаю. Но это твоё последнее желание.

Лем нахмурился, его глаза затуманились и потускнели.

– Почему? Потому что третье? Я слышал, есть такой закон…

– Нет, потому что ты мне надоел. Убирайся прочь!

Ящер дохнул огнём, и его чешуя сомкнулась. Он вытянул длинный розовый язык, на котором стояла шкатулка из блестящего сердолика. По бокам на ней были вырезаны поля колышущейся кудрявой травы, а спереди мерцал миниатюрный за́мок. Она имела в точности такие же размеры, что моя кровать.

– О, – выдохнул Лем. – Да!

– Он закрыл меня в шкатулке, – сказала маленькая Травинка-Звезда, – и повернул ключ в замке. Я стояла на каминной полке до самой его смерти, была лучшим приобретением, предметом искусства и прелестью: совершенной, непорочной, вечной. Облизанной ящерицами и обласканной руками, загрубевшими от помешивания супа. Когда Лем умер, его старая тёща забрала шкатулку, и её начали передавать из поколения в поколение. Думаю, кто-то взял её в этот жуткий красный город и, вероятно, положил на комод какой-нибудь Герцогини, назвал милой маленькой безделушкой. Не знаю… Я заснула, не желала ничего знать. Во тьме я ощущала мир и могла притвориться, что я дома, и мать увидит, как я сияю, даже сквозь ужасную коробку. Что она узнает – я не хотела ничего сжигать. Позвольте мне снова уснуть! Позвольте опять уйти во тьму! Меня высосали досуха и превратили в нелепую карлицу, засунули в коробку и оставили на подоконнике на несколько веков. Хватит!

Потрясённая, я моргнула.

– Но… ты можешь отправиться назад, если хочешь, – сказала я.

– Я устала, – сказала она, и её глазки-семечки заблестели.

– Знаешь ли, я джинн. Происхожу, наверное, не от тебя, а от сожжения, которое устроила другая Звезда. Я не уверена, мой хворост ещё не бросали. Но мы в каком-то смысле дальние родственники.

Травинка-Звезда холодно посмотрела на меня и ничего не сказала.

– Ожог, – сказала Утешение, устремив на меня взгляд, полный мольбы. – Ты не можешь отдать её им. В лучшем случае они поставят шкатулку на другую каминную полку.

– Бабушка, – медленно проговорила я, хоть Травинка-Звезда и скривилась от такого обращения. – Ты позволишь мне нести тебя? Это ненадолго.

– Разве у меня когда-нибудь была возможность выбирать?

– Она есть сейчас. Я даю её тебе. Ожог из неизвестной семьи, Королева Тлеющих Углей из страны джиннов. Потому что тьма… – Я приподняла прядь волос цвета сажи, – для нас что-то вроде навязчивой идеи.

Мы поднялись будто дым. Мой хвост стелился позади, а серебряные корзины тряслись на ветру. Ли свернулась в своей сердоликовой шкатулке и молчала. Я видела, как из-под подола её тростникового платья выглядывают кончики серебряных ног. Воздух становился холоднее, и я поднималась всё выше, к вершине башни сирен, к вершине Аджанаба, к самым кончикам его вытянутых пальцев. Там я взяла нежную Ли с зелёными плечами в одну руку и коснулась тёмного неба, последнего пятнышка темноты перед рассветом пламенеющим пальцем другой руки. Запахло грозой… Не знаю, вышло это от того, что мой огонь ужасен, или от того, что я яростно хотела, чтобы она отдохнула, оказалась подальше от Кохинур и армии королей и королев, дома, – но воздух ярко засиял, как только может сиять желание, и тьма распахнулась вокруг моего пальца, словно шёлковый квадратик, который уронили на свечу. Я сунула руку в полыхающую ночь, расширяя и растягивая тьму вокруг себя. Она была точно шкура; я задыхалась и плакала, от холода мою грудь стиснуло. Но я взяла Ли из шкатулки, одну из миллиона Звёзд, разнесённых ветром, как семена, и вложила её в ночь, как укладывают ребёнка в кровать.

Она смотрела на меня, не веря тому, что видела, и не улыбалась. Я хотела бы увидеть её улыбку и знать, что совершила благо для неё. Но она просто сделала глубокий вздох и закрыла глаза. Тьма сомкнулась над ней.

Далеко за полночь факелы ещё полыхали. У основания полированных столбов снег превращался в воду, собиравшуюся в небольшие лужицы, возле которых прыгали шустрые маленькие вороны, желая напиться. Луна скрылась за горизонтом, и за пределами огненных сфер было темно как во сне. В наружном Саду царила тишина – ни лягушек, ни гусей, ни волчьего воя. Цветы были мёртвые и покрытые льдом, деревья – голые и жёсткие. Звёзды молчали на снегу.

Девочка открыла глаза. В тот же миг чернота покинула горло мальчика, и он замолчал, оборвав фразу посередине.

– Давай уйдём, – сказала она. – Давай уйдём отсюда! Я не хочу быть рядом с ними, с твоей семьёй и отцом. Всё почти закончилось, я знаю.

– Мы в безопасности! – сказал мальчик, указав на колышущиеся ветки, за которыми вдали виднелись танцоры и дети. Они смеялись и бросали друг в друга вымоченные в бренди виноградинки.

– Нет, – сказала девочка. – Пойдём к Вратам, на край, к снегу и железу.

– Если ты хочешь…

– Да.

Он снял с неё венец, и алая вуаль упала на снег. Девочка стряхнула снежинки с рук и, приподняв тяжёлые юбки, отвернулась от света и звуков за каштановыми ветвями. Мальчик взял её за руку.

– Подождите, – раздался тихий голос позади.

Там стояла Динарзад в длинной жёлтой вуали. Её пальцы были унизаны изумрудными кольцами, а талия затянута в красное. Дети обернулись и посмотрели на неё. Динарзад ничего не сказала… Она подняла собственную вуаль и с немой мольбой уставилась на девочку; её глаза были темны, в них дрожало отчаяние. Девочка отпустила руку своего друга и, пройдя сквозь снег, подошла к молодой женщине. Она посмотрела в лицо Динарзад, как в зеркало, и медленно взяла длинные блестящие пальцы амиры в свои холодные шершавые руки. Девочка сделала глубокий вздох, испуганная точно заяц, который не уверен, мелькнула ли в тумане стрела.

– Я думаю, – сказала она голосом, что был мягче света, – что однажды утром Папесса проснулась в своей башне, и её одеяла были такими тёплыми, а солнце таким золотым, что глазам больно смотреть. Она проснулась, оделась, умылась холодной водой и потёрла свою бритую голову. Думаю, она вышла к сёстрам, впервые увидела, какие они красивые, и полюбила их. Я думаю, что она проснулась в то утро, всем утрам утро, и почувствовала, что её сердце стало белым, как шелкопряд, а солнце на её лбу было чистым, как стекло. И тогда она поверила, что сможет жить и держать мир в ладони, будто жемчужину.

Тёплые благодарные слёзы потекли по милому лицу Динарзад; её губы задрожали. Она обняла девочку, как мать или сестра, и поцеловала её припорошенные снегом волосы. Затем отпустила и вернула на место жёлтую вуаль, пошла обратно к помосту… Но она то и дело оглядывалась через плечо, на тьму и переплетение ветвей в Саду.

Девочка пропустила руки между железными прутьями Врат. Она вгляделась в густые леса за пределами дворцовых владений, где ей не доводилось бывать. Кончики её пальцев были бледные, как грибы, и она не чувствовала прикосновения льда. Среди деревьев за Вратами шныряли тени, а звёздный свет просачивался сквозь голые ветви и жёсткие чёрные иглы.

Она закрыла глаза и попыталась успокоить биение сердца, повернулась к мальчику. Её чёрные веки горели, словно вот-вот должны были и впрямь вспыхнуть. Девочка прошептала:

– Давай расскажи мне, чем всё закончилось.

Рассветный карнавал пел сотней глоток в нежной тени локтей Симеона. Когда я вернулась во двор Орфеи, Утешение и Фонарь уже ушли, и мне пришлось идти самой – на звук барабанов и флейт, труб и лир, дудочек и криков, множества голосов. Это было нетрудно. Я обошла высокий фонарный столб, на вершине которого рыба плевалась огненной пеной, и увидела, что на вымощенной улице возле стены полно народа, аджанабцев; разноцветье поймало меня на крючок.

Жонглёры подбрасывали железные кочерги и алые цветы, иногда – детей; глотатели огня делали своё дело; маски надевались и снимались… Я увидела, как Ариозо снял свою шакалью морду на радость маленькому мальчику, но, что было под нею, не разглядела. Художники бросались, как безумные, на спину Симеона, разрисовывая её краской со страстностью спаривающихся цапель; их руки ощетинились яростными кисточками. Сирены размахивали крыльями у стены, украшая её собственными синими чернилами: «Даже в покаянии есть своя красота; да будут благословенны все, утонувшие в океане!»

Певцы толпились возле трубачей и дудочников, высокие и низкие голоса разносились эхом повсюду, и бесчисленные существа выли, причитали, лаяли. Женщина с зелёно-алой головой попугая выкрикивала точное время, а мужчина с маленькой головой волка на плече выл ей в унисон. И танцоры… О, танцоры! Все танцевали, ноги и руки так и мелькали, за прыгунами в толпе я не могла уследить. Аграфена была среди них, танцевала и играла. Но она, пожалуй, выглядела скромно – многие играли громче и танцевали быстрее. Возле фонтана, изображавшего женщину с лисьей головой, из пасти которой капала вода, девушка в алом танцевала с мужчиной в зелёном сюртуке и ногами как у газели. Она обмотала его шею длинными чёрными бусами, а он ласково куснул её за щёку. Рядом с ними резвился красный лев. Пауки прыгали с лампы на лампу, за ними тянулись переливчатые сети. Были ли у кого-то из них иглы вместо лапок? Я не разглядела.

В самом центре площади находился Фонарь. Его развевающийся хвост полыхал, а рядом танцевала Утешение, окружённая колышущимися лентами. Она зажмурила глаза от исступления и проворно ступала среди оранжево-красных перьев, раскинув руки и запрокинув голову. Её чёрные татуировки влажно и ярко мерцали в свете отца. Когда Аграфена остановилась, чтобы срезать растрепавшуюся прядь волос, остановились и они. Утешение, мокрая с головы до ног, подбежала ко мне: волосы облепили череп, как длинные верёвки, кожа была скользкой на вид. Девочка посмотрела на себя и хихикнула.

– Фолио сделала эту мазь, чтобы я не обжигалась. Она слегка воняет кислым и горьким, будто старое пиво, но работает: я лишь розовею, когда мы заканчиваем, а раньше у меня появлялись ужасные волдыри.

Я показала ей пустую шкатулку, и Утешение кивнула. Думаю, я могла бы там остаться, пойти на карнавал, держа девочку за руку, отведать яблок, вымоченных в кардамоновом вине, и рассказать ей, что однажды в детстве видела старую королеву, танцевавшую в пустом холле. Её угли были красными, словно кровь, и я решила, что она очень красивая и, наверное, счастливая. Я могла так поступить и даже отказаться просачиваться обратно сквозь руки Симеона, перенести осаду вместе с аджанабцами, прячась среди извилистых улиц. Но раздался оглушительный звук, за ним другой, разрывая в клочья остатки ночной синевы и впуская солнце, впуская огонь. Огонь и впрямь пришел, взметнулся над стеной – чёрный, алый и безбрежный; громкий будто океан. Все лица, озарённые им, побелели. Утешение уткнулась носом в мою талию. Потом раздался ещё один ужасный звук, и новый сгусток огня взметнулся в рассветном небе, точно новорожденный дракон. За ним последовали более страшные звуки: плач, сопение, ужасные всхлипы. Симеон, испуганный и одинокий, начал истекать кровью, хныкать и звать Аграфену.

Аграфена подняла свои смычки и заиграла медленную, плавную колыбельную, печальную, мелодичную и добрую. Она совсем не плакала… Аджанабцы ринулись к Симеону, коснулись его ладонями, стали что-то шептать и гладить; прижимались щекой к спине великана. Я тоже приблизилась и положила ладони, под потрескавшейся кожей которых текло пламя, на внутреннюю сторону большого пальца Симеона.

– Выпусти меня, – прошептала я.

Его пальцы разошлись, чтобы я могла протиснуться.

По другую сторону стены я увидела армию с горделивыми плюмажами, шлемами с вороньими и лебедиными перьями, лошадьми в бронзовых кирасах, щитами с тысячами печатей и гербов, которые я ни за что не запомнила бы. А ещё я видела одинокого и испуганного Симеона, который старался не плакать громче, чем он уже плакал. Кохинур была неподалёку, сидела на большой саламандре. У нас невелик выбор животных, на которых можно ездить верхом, а саламандры на самом деле милые, словно котята. Их не тревожит дым, и сёдла они носят грациозно. Глазки-бусинки саламандры поглядывали то на хозяйку, то на меня; её кожа маслянисто поблёскивала. Рядом находились все остальные: Каамиль, Король Очага, чей единственный глаз ярко блестел, а рядом с ним – Король Искр, и Королева Трута с полыхающим желтым лицом, и Король Огнива, искры которого трещали на ветру. Позади них я видела белый дым Кайгала, предвещавший кару ещё до заката. Катапульты лениво болтались туда-сюда, пустые. Джинны злились… Заметить это было нетрудно, хотя джинн часто выглядит злым, даже во сне.

Казалось разумным не позволить им продолжать урок или начать казнь, поэтому я заговорила первой, стоя среди обломков разбитой терракоты, испачканной маслянистой вязкой жидкостью, горевшей как волосы Королевы.

– Она у меня! – прокричала я и подняла шкатулку в покрытой оранжевыми линиями руке.

Кохинур выпучила глаза:

– Что? Откуда она у тебя? Аджанабцы ни за что не отдали бы её!

– Аджанабцы даже не знали, где она, старый ты камин. Но я её заполучила и отдам тебе, если ты не причинишь больше вреда бедной стене и отправишься домой, как кошка, которая резвилась всю ночь, а теперь слышит звон колокольчика, призывающего к завтраку.

Глаза Королевы Пепла превратились в серые щели, источающие дым.

– Отдай её, и поглядим.

Я недостаточно долго была королевой, чтобы сделаться умнее, чем она. Королева Пепла направила свою саламандру вперёд; волосы струились за ней, точно лесной пожар. Я протянула ей красную мерцающую шкатулку. Кохинур выхватила её из моих рук и повернулась спиной к остальным, будто не желая делиться с тем, что она увидит, когда первой заглянет внутрь.

Она не завопила от ярости, не начала проклинать моё имя, не ударила меня своими чёрными кулаками. Даже не посмотрела на меня, а тихо спросила:

– Где она?

– Здесь её нет, она дома. Её не получите ни ты, ни Лем, ни Кашкаш, ни другой рычащий тигр. Она в безопасности.

Кохинур покачала головой.

– Как ты посмела? – всхлипнула она. Её голос рвался от боли, точно платье.

Знаешь, чем надо обладать, чтобы стать Королевой Пепла? Тебе нужны были волосы, Каамилю – его низкий красивый голос, мелодичный как соловьи, поющие дуэтом. А мне?

Ничего.

В тебе не должно быть огня. Ни единой искры, ни одного алого вздоха, даже легчайшего трепетания тлеющих углей. Ты должна быть холодной, серой, пустой. И я оказалась такой. Бесконечно дула на свои руки, надеясь на свет и тепло. Я не хотела быть королевой, а желала гореть. Постоянно дрожала от холода, была худышкой, сиротой – сожженной, выброшенной веткой.

Знаешь ли ты, что без огня нельзя желать? Сомневаюсь, что тебе такое вообще приходило в голову. Но это правда. Я так отчаянно желала, когда была ребёнком, всего, о чём могла подумать… Однако чаще всего я желала огня. В конце концов, отчаявшись, пожелала того, чего писец Кайгала не нашел бы в своей книге, – птицу, чтобы её любить и держать в руке, с синей головой и ледяными крыльями. Я пожелала самую короткую жизнь, что отпущена джинну. И мать, настоящую мать с огнём в глазах.

Но я по-прежнему была одна и копошилась в пепле, пока другие дети полыхали на берилловых бульварах, как нелепые тупые светлячки. Кто-то заметил на сердоликовой стене чёрные пятна, и я стала Королевой до того, как мне исполнилось два года. У меня не было соперниц – джиннии без огня не рождались много лет. Я сидела одна в своём Алькасаре, подбираясь всё ближе к огню, чтобы загорелся хотя бы мой рукав.

Каамиль тоже как раз получил свою корону. Он был совершенно растерян и не понимал, что делать с огромным очагом в главном зале дворца. Я пыталась ему помочь. Рождённые с огнём нередко беспомощны, когда доходит до дела. Я научила его чистить очаг от пепла, чтобы огонь был ровным и красивым, а бронзовые колонны не покрывались чёрными полосами. Он рассказывал мне дикие истории о своих желаниях: как полюбил северянку с лошадиными копытами и благословил её неувядающим лаймовым садом; как возненавидел мужчину, укравшего три зелёных плода, и проклял его, наделив неутихающим голодом. Я чернела от зависти! Он насмехался надо мной и моим увечьем, рассказывал сказки о джиннах ветра и воды. Я же понятия не имела, о чём речь.

– Как тебя воспитывали, девочка? Есть джинны, родившиеся в ветрах, обожженных Звёздами. Есть джинны, что поднялись над вскипевшими из-за Звёзд океанами. У нас много племён, все об этом знают, а теперь, когда появились собственные библиотеки, мы можем точно определить, кто есть кто. Ты только подумай! Я смогу узнать имя ветра, породившего моего прадеда!

– Меня никто не воспитывал, – пробубнила я. – Моя мать сгорела, пока носила меня, а отец пожелал последовать за нею.

Каамиль вздрогнул:

– Это запрещено!

Я криво ухмыльнулась:

– И что, теперь его накажут?

– Что ж, давай разберёмся, кто ты такая и откуда. Ведь генеалогия – очень забавная штука.

Я молчаливо уставилась на него, сильно удивлённая мыслью о том, что просматривать множество старых книг, в которых пыли больше, чем страниц, может быть забавно. Но, наверное, так оно и было – для них. Они взволнованно трепетали, осознавая, что в любой момент выбившийся из причёски локон может воспламенить библиотеку. Но под моими пальцами страницы должны были остаться холодными и мягкими, я лишь испачкала бы их чёрным. Я последовала за Каамилем в подвалы Алькасара, ибо где ещё хранить такие хрупкие записи, если не в холодных и чёрных залах моего дома? Мы одержимы записями! Разве может быть иначе? Мы живём недолго, а забывать так просто…

В библиотеке гуляли сквозняки: её потолок располагался на уровне верхних ветвей сандалового дерева. Стропила покрывали чёрные пятна – забытые пожары да отпечатки ладоней джиннов, которые сотворили это место из пустоты, когда Каш создавали из грязи и глины вместо сердолика и латуни. Эти ожоги будто насмехались надо мной, издевательски смеялись высокими скрипучими голосами белоглазых крыс. Полок не было – только железные решетки, что могли бы пригодиться для вечернего костра, но на них лежали книги, старые и мёртвые. Джинны не сочиняют причудливые истории или эпические поэмы о доблести и самопожертвовании. Много ли славы в том, что одно пламя пожирает другое? Не больше, чем в любой куче дров или куске коры. Кашкаш запретил нам писать о чьих-либо деяниях, кроме своих, а они быстро наскучили поэтам. Потому у нас мало книг, и все они ценные. Я провела по ним кончиками пальцев, стараясь не замечать оскорбления на стропилах. Страницы из кожи саламандр были нежными, точно пепел, и слова на них были написаны углём.

Пока я читала, Каамиль крутился возле меня и играл с моим рукавом. Я заправила прядь дымных волос за ухо и просматривала книгу за книгой, всё глубже погружаясь в прошлое, к родителям и дедам, чьи имена с трудом могла произносить. Каамиль радостно вскрикивал, обнаружив джинна, который нас соединял и превращал в стоюродных кузенов. Сосредоточенно изучая самые старые книги, сшитые из пепла и сажи, я увидела, как род моих предков сжимается, делается суше и горит ярче. Как все они втягиваются обратно в траву, которой были когда-то, покачиваются на ветру с запахом пшеницы, выпуская лёгкие семена. И я увидела, как упала Звезда со сломанными ногами, как она ковыляла по полю, плача, и как над её следами подымались тени.

Глаза Каамиля расширились. По моему лицу текли слёзы – немая солёная вода, не огонь и не пламя. Я даже плакать как джинния не могу.

– Но это книга Кашкаша, его род. Ты происходишь от того же ожога, от той же Звезды. Я думаю, это значит, что он…

– Он никто! Разве ты не слышал, что сказал Король Огнива? Кашкаш был лужей горящего масла на задворках шадукиамской башни. Я совсем не такая, как он!

Я захлопнула книгу: не хотела знать и не просила об этом знании. А Каамиль научился не задавать мне вопросов. Может, во мне и нет огня, но я могу засыпать пеплом пламя любого. Лишь однажды он прикоснулся к моим волосам и сказал, что в нём огня хватит на двоих, и он сможет меня разжечь. Я вложила руку в его дым, и Каамиль ощутил мой холод, мой мягкий пепел на своём сердце, и содрогнулся. Больше он этого не предлагал.

Дрейфуя по своим залам, где колонны становились серыми от пепла, я не могла забыть Травинку-Звезду, казавшуюся такой печальной на красивых иллюминациях, обрамлённых огнём на страницах. Из её глаз текли настоящие горючие слёзы из кипящей сырой нефти, а её бедные сломанные ноги истекали кровью на траве. Родилась ли я из крови или из слёз? Произошла ли я из этих искалеченных обрубков? Или появилась на свет позже, когда тот человек овладел ею, и она сделалась такой же тёмной, как я? Может, последняя жалкая капля её света упала на какую-нибудь незначительную травинку, и родилась болезненная, лишенная огня тень, и это была моя бабушка? В моих мечтах Травинка-Звезда плюнула в мужа, и её слюна обратилась в бледного, бескровного ребёнка, который плакал и звал мать, хотя она не слышала. И этим ребёнком была я. Когда я не мечтала, изучала книги на решётках в обгорелых подвалах, искала упоминания о ней. Где сейчас могла находиться бессмертная Звезда, упавшая в центр мира?

Каамиль переживал за меня – огонь делает его мягким. Когда я спала на обожженном пальцами полу подвала, и слепые голуби с серыми когтями клевали мои волосы, он парил надо мной как бабушка, вертя в руках свою бороду.

– Кохинур, – сказал он однажды ночью, когда я сидела на коленях перед решёткой, чьи ножки в виде когтистых лап стали ржавыми и красными, будто огонь в очаге. – Давай я помогу тебе. – Он сглотнул. Его огненные глаза были широко открыты и выглядели так мило. – Давай я пожелаю за тебя и приму наказание, которое выдумает белохвостый Кайгал.

Он взял меня за руки, и я взглянула в его лицо, яркое и пылкое, точно мордочка молодой саламандры, впервые оказавшейся под седлом.

– Я просто хочу узнать её, Каамиль. Она должна быть здесь, в Каше, со своими потомками; сидеть на подушке из шёлка, синего как пламя; слышать, как они поют новые песни, от которых светятся уши. Её должны усыпать красными драгоценными камнями и красными фруктами; множество джиннов должны с любовью прижать её к груди. Она прикоснулась бы ко мне, и я бы вспыхнула; её серебряный огонь лизнул бы мои рёбра, и мы вместе спели бы о тьме в начале времён.

Из моих глаз потекли мерзкие солёные слёзы – влажные, бесцветные и бесполезные. Каамиль сложил разрисованные ладони и возвёл глаза к стропилам. Крысы пискнули и убежали… И вдруг на золотой решётке, которую мы раньше не видели, появилась книга с разноцветными страницами, казавшаяся в том почерневшем месте павлином среди воробьёв. У неё был переплёт из кожи ягнёнка и малахита, а страницы исписаны чернилами из моллюсков. На них была запечатлена история сердоликовой шкатулки, хранившейся в семье хозяйки шафрановых полей много-много лет. Но у цветов плохая память, и книга сообщала лишь то, что шкатулку увезли из родной страны в какой-то непритязательный, неухоженный городишко на задворках мира, где башни алы и уродливы, и что этот город её не заслуживал.

На следующий день Кайгал забрал у Каамиля глаз.

Кохинур пристально глядела на меня поверх широкой и пёстрой головы своей саламандры.

– Аджанабцы ни разу не соизволили мне ответить. Герцог не написал ни одного письма. Когда Кайгал начал расследование, выяснилось, что город в упадке, и было решено, что Кашкаш не позволил бы столь богатому трупу лежать посреди пустыни, во власти блох. Хотя сведения получили благодаря измене Каамиля, совершенной из лучших побуждений, постановили разрешить вторжение. Я должна была найти её и прикоснуться к ней. – Голос Королевы Пепла превратился в низкое собачье рычание. – А потом старая Королева умерла, и её место занял невежественный уголёк из сточной канавы, которому нет дела до истории, как огню нет дела до спички.

– Теперь это не имеет значения, – сказала я. – Её нет.

– Она была моей, – прошептала Кохинур. В её серых глазах стояла мольба. – Как ты могла отнять её у меня?

– Она не была твоей матерью или моей. Джинны, что родились из её следов, были простой случайностью. У тебя нет на неё никакого права.

– Как и у тебя!

Я повесила голову, стараясь принять очень скромный вид.

– Пойдём домой, Кохинур. Давай вернёмся в наши Алькасары, будем пить угольное вино и петь новые песни: песни Аджанаба и Звёзд, песни о тигриных сердцах.

Она отбросила назад волосы, и её саламандра топнула сухими лапами.

– Это её город. Я возьму его штурмом и буду жить в её следах, пребывать среди этих красных камней, как пребывала она, и заберусь на каждую башню в городе, пока не найду, где ты её спрятала, не посмотрю ей в глаза и не получу свой огонь, а она – своих детей.

Я выпрямилась и положила руки на свои серебряные корзины на бёдрах.

– Невежественный уголёк из сточной канавы думает, что этому не бывать.

– Ты провела так много времени в жирных пальцах гиганта, что сошла с ума? Таково решение королей, королев и Кайгала. Ты ничего не можешь изменить!

Я попыталась улыбнуться, как следовало бы улыбаться Королеве, полностью владеющей собой. Наверное, у меня получилась кривая ухмылка, как у котёнка, который шипит на льва. Но я не могла допустить, чтобы аджанабцев сожгли. Просто не могла.

– Я могу пожелать, – сказала я.

Кайгал взревел:

– Ты не можешь! Это запрещено! В наших книгах нет ничего, что ты могла бы пожелать! Кашкаш никогда не пожелал бы поражения, проиграть битву и потерять город! Мы высушим твой язык, прежде чем ты произнесёшь хотя бы слово!

– Но если бы я могла, – резко сказала я, вскинув руки, полыхнувшие оранжевым и чёрным в лицо алых саламандр Кайгала, – если бы я могла пожелать разрешенную вещь, то, что сам Кашкаш вытащил бы из своей бороды с такой радостью, что небеса вспыхнули бы в ответ, вы не тронули бы мой язык и позволили моему желанию прозвучать?

– Ты не можешь пожелать спасения для этого города, – сказали они. – Ничто в твоих желаниях не может соприкоснуться с нашей волей.

– И тем не менее?

– Если такое есть в наших книгах, оно разрешено. Это закон Кайгала! Мы счетоводы, а не сенаторы.

Тогда я и впрямь улыбнулась: смогла улыбнуться. Мои зубы полыхнули белым пламенем. Я прижала ладони друг к другу.

– Моё желание – простейшее из возможных, то самое, какое Кашкаш пожелал для человека из маленькой хижины так давно, что деревья, видевшие это, превратились в пыль. Я желаю… – Моя улыбка сделалась шире. – Жену!

Кайгал растерялся: бледные бороды засветились синим и желтым. Кохинур закатила пепельные глаза. Каамиль приподнял изувеченную бровь. В обозных телегах раздался странный звук, скрежет, грохот – что-то безжалостное, как скрип колёс катапульты по земле. Саламандры нервно заплясали, и Кохинур натянула поводья.

Они пришли – я в жизни не видела ничего блистательнее. Солнце осветило их лбы, глаза и плечи, когда они обогнули передние ряды. Все мои жены шли ко мне, живые: мужчины и женщины из камня – изумрудные, рубиновые и бирюзовые, турмалиновые, гематитовые и гранитные, гранатовые, топазовые и яшмовые, алмазные и латунные, серебряные и кварцевые, медные и малахитовые, сердоликовые. Множество красных сердоликовых лиц блистало в утреннем свете! Они подходили по одному и целовали меня в щёку; к моменту, когда подошла пятидесятая, сотая, а они всё продолжали и продолжали идти, я плакала, моё лицо было мокрым от огня. Жёны целовали меня и занимали свои места у стен, как я их просила, – шикарный получился доспех для Симеона, его кровоточащей груди и бедного города.

– Всё очень просто, – сказала я. – Они не пустят вас внутрь. Ведь любовь жены – абсолютная, вечная и непостижимая, как дыхание. Приблизьтесь – и они потушат ваше пламя камнями.

Кохинур смотрела на меня с до странности детским выражением лица – обиженным и непонимающим.

– Она была моей матерью! Я лишь хотела коснуться её, – прошептала она. – Ты бы не смогла понять. Я искала тебя в своих подвалах, твою семью, траву, ветер, воду или камень. Тебя там нет! Ты никто и ничто, залетела в Каш, словно обрывок мусора, и лишь случай сделал тебя Королевой. Ты дым, больше ничего!

– Как и все мы, сестра.

Мои жёны крепче взяли меня за руки.

Я хотела бы сказать, что джинны растаяли ещё до заката, что армию королей и королев отправили по домам с красивыми занавесками и позволили надеть шипастые короны. Но прошли недели, прежде чем они убедились, что мои жёны не двинутся с места и что Кайгалу не удастся найти прецедент для отзыва желания. Они расходились медленно, сыпля ругательствами. В день, когда поля Аджанаба опустели и высохли, Симеон полностью открыл руки и впустил моих драгоценных жён. Поначалу они были несмелыми, будто малыши, тянулись к участникам Карнавала, трогали их и спрашивали имена. Я их отпустила, позволила бродить по городу. На самом деле они мне не принадлежали. Сперва они жались ко мне, как детёныши к лисе, но вскоре выбрали себе имена и станцевали, спотыкаясь, свои первые танцы, и заинтересовались милыми фавнами и хористами, с которыми им довелось повстречаться.

Обнаружив двор Орфеи, они расстроились и переполошились, точно гусиная стая: трогали пальцами глаза статуй; трясли их за каменные плечи, пытались разбудить; звали людей из песчаника, умоляли ответить или хотя бы вздохнуть. Они плакали и дрожали, видя своё подобие, отражение в зеркале; они не понимали… Я попыталась их успокоить, но сотню каменных существ, думающих, что они стоят на поле боя, успокоить нелегко.

На моих коленях безутешно плакала женщина из лазурита, юноша из обсидиана лежал у моих ног без чувств, а из-за бюста мальчика с пчелиными крыльями донёсся тихий голос.

– Пожалуйста, – прожужжал он, – послушайте меня.

Каменные жёны вскинули головы, их глаза блестели от слюдяных слёз. Перед ними, опустив голову набок, стояла Час. Её механическое сердце тикало, а железные кулаки были сжаты, как у девочки, которая забыла выучить урок.

– Они не такие, как мы, – сказала она. – Если вы послушаете меня, я помогу вам стать взрослыми, расскажу всё, что вы должны знать о жизни.

Они собрались вокруг неё тесной толпой: их многоцветные глаза смотрели с надеждой и любопытством. Они вежливо сложили руки и стали ждать. Высокая блестящая женщина стояла не шевелясь.

– Давным-давно, – начала Час, – жила-была дева в башне…

– Я жила в Аджанабе как гусыня в стае. Не успел закончиться год, как явился Кайгал. Они не привели с собой армию и не принесли свои книги, но привезли клетку. Не потому, что мне понадобились мои жёны – с этим они ничего не могли поделать, – но потому, что я бросила свой алькасар и оставила Каш без одной из его королев. – Джинния издала горький смешок бывалого ветерана. – Пренебрежение долгом. Они окутали меня дымом, белым и клубящимся, и, когда он рассеялся, я оказалась в клетке. Она не из железа, а сделана из костей джиннов; расплавить её не проще, чем дышать на морском дне.

И я не могу просочиться между прутьями. Меня держат здесь, в пустоши. До вас лишь один гость пришел в мою тюрьму из кости, песка и шалфея.

Леопард и его хозяйка ждали, терпеливые будто камни.

– Она пришла, когда я провела здесь целое лето, и моё сердце сделалось сухим, как кедровая кора. Кохинур явилась без своей саламандры, напоминала колонну дыма и пепла посреди пустыни. Она подошла к моей клетке, но не слишком близко.

«Мне жаль, что они так решили, – сказала она. – Но осталось недолго. Теперь ты старая, тебе скоро конец. Как и мне… Ведь пепел старше огня».

Мы разыграли сцену, которую должны были разыграть две злые, резкие старухи: насмехались друг над другом, издевались, угрожали. На самом деле это уже неважно. Когда слова иссякли, Кохинур долго стояла молча и смотрела.

«Зачем ты пришла?» – спросила я.

«Она была моей, – ответила Кохинур со вздохом, будто сама уже не верила в это. – Кто теперь заполнит меня пламенем?»

Я поняла, хотя и недолго пробыла королевой. Сёстры, даже столь непохожие, как мы, всегда понимают некоторые простые вещи. Самые простые из возможных. Я протянула сквозь прутья клетки длинную руку, и она подошла к моим пальцам. Я вошла в её дым, глотку, глаза, и пламя моих ладоней, запястий, кончиков моих пальцев перешло в неё, осветило тьму её костей и превратило в мерцающее золото. Красные огни распустились, точно погребальные цветы, внизу её живота, потекли из пупка. Корни её волос раскалились добела, и посреди пустыни Королева Пепла загорелась.

«О, – выдохнула она, – да».

Потом она плакала – настоящими слезами, жидким огнём, который обжигал землю, капая. А после её тело рассыпалось в истинный пепел, и её последний вздох обжёг ветер.

– Спасибо, – сказал леопард, в чьей позе чувствовалось напряжение. – Мы благодарны за такой рассказ, хотя он нас и встревожил… Точнее, я встревожился за свою хозяйку.

В самом деле, женщина под вуалью сжала руки и устремила на своего кота взгляд больших красных глаз, полный мольбы. Ожог завернулась в длинную прядь волос и на миг спрятала лицо, переполненная воспоминаниями о старой королеве.

– Почему? – спросила она из-за своей завесы. – Это моя история, она не должна была вызвать у вас беспокойство. Для вас это всего лишь сказка, рассказанная демоном, пойманным в клетку.

Рвач нахмурился и ковырнул иссохшую землю. Потом мягко промурлыкал:

– Это не совсем так.

В Уриме на каждом окне висит чёрная занавеска.

Это не так монотонно, как могло бы показаться, – у чёрного много оттенков, и они отличаются друг от друга, как бычья кровь от кобальта. На наших длинных чёрных стягах нанесены бесчисленные узоры, спирали и мандорлы [42], призрачные и замысловатые. В высоких башнях Урима жители созерцают эти стяги, и созерцание дарует им покой.

Ибо Урим – город мучений.

Это безнадёжное место. Те, для кого не осталось надежды, его жрецы и граждане. Люди, поражённые проказой и другими недугами, коих столько же, сколько пряностей в Аджанабе, тысячами собираются там и лечат друг друга, как могут; смягчают чужую боль, насколько это возможно, и умирают на руках себе подобных. Цветущие поля окружают Урим широким розово-зелёным поясом, как церковное окно, – на них разводят, высаживают и отбирают лекарства всех видов. Одни на вкус сладкие, точно яблоки, другие горькие, словно корень баньяна. От большинства нет никакого толка. Но мы надеемся, всегда надеемся… Недуги сделали уримцев братьями, и нет другого города, где было бы так много ласковых, измождённых, доброжелательных людей.

Когда мы пришли туда, они вырвали моей госпоже язык и приковали меня к ней, пока она лежала без сил на мостовой.

Но я забежал вперёд – это кошачья привычка. Мы прыгаем и скачем, опережая историю, когда её следует держать обеими лапами и обгладывать каждую косточку. Я осмелюсь пронзить её двумя когтями: госпожа нашла меня посреди луга; я был холодным и серым, точно подтаявший грязный снег.

Знаешь, как появляются на свет леопарды? Мы полукровки с мягкими носами и длинными хвостами. Моя мать – львица, отец – барс [43], чья многоцветная шкура напоминала военный флаг. Он нашел её в день охоты, её морда была в крови антилопы. Вопреки обычаям обоих кошачьих племён, они совокупились под долгим взглядом кричащего солнца. Затем каждый пошёл своей дорогой, как заведено у кошек. Моя мать родила одного детёныша, мёртвого как та антилопа, ибо такими рождаются все леопарды. Наши матери должны дохнуть нам прямо в мордочки, или отцы должны над нами зарычать, иначе мы не оживём [44]. Но моя гордая мать заметила льва с гривой, подобной спутанному золоту; его не заботили детёныши, коих он не зачал. Она бросила меня в зарослях лебеды; никто на меня не дохнул, и никто надо мной не зарычал.

Таким меня и нашла госпожа: маленькие серые лапы скрючились на солнце, будто старые грибы, пятна стали похожи на плесень, язык никогда не пробовал ни света, ни мяса. Хоть женщине, которую, как я позже узнал, звали Руиной, самой приходилось нелегко, она опустилась на колени рядом с грязным новорождённым котёнком, чья шерсть ещё была слипшейся от околоплодных вод, и, сама не понимая, что делает, посмотрела в мои полуприкрытые веками глаза, дохнула на мою пятнистую морду.

Я проснулся и увидел её. Она не была ни львицей, ни барсом. Вуаль оказалась поднята, и я посмотрел своей спасительнице в лицо: щёки красные, глаза алые, точно оленьи потроха, кожа слезала клочьями, слой за слоем, как страницы, выпадающие из книги. Я схватил женщину за пальцы лапой и от волнения пронзил ей кожу, но кровь не пошла.

– Ты не можешь мне навредить, малыш, – сказала она шершавым, как мой язык, голосом. – Поскольку ты весьма желтый и чёрный и не разваливаешься на части, а также не превращаешься в камень, думаю, дело в том, что и я не могу причинить вред тебе.

До того как я умерла, у меня было имя. Я это точно знаю, чувствую его на своём языке, будто призрак сахара, но не помню. Я стала Руиной – и быть мне Руиной. Мой отец говорил, что я была ангелом, серафимом, святой, точно мирра. Никогда я такой не была, хотя пыталась, старалась ради него. Но суть моя в том, чтобы быть Руиной.

Наш дом полнился пучками пряностей вроде тысячелистника, корицы, паприки и ярко-красных цветов куркумы, висевших на каждом окне. Мой отец носил красные одеяния, учил меня наливать ледяную воду в сердоликовую купель и украшал мои волосы цветами дикого сельдерея, такими пахучими, что от запаха чесались глаза. Всё в нашем мире было красным. Красный, говорил мой отец, это цвет небес и цвет падающих Звёзд. Красный был цветом благочестия, поэтому он окутал им мою детскую кроватку, а потом, когда я выросла, и моё тело. Всё, что я знала, было красным.

Стоит ли удивляться, что в Доме Красных пряностей я носила красное? В том ли состоит благочестие, чтобы днём и ночью быть одного цвета? Каждый мой день начинался с купания в ледяном бассейне, и я научилась – после того как долгое время стискивала зубы, стучавшие от холода, – любить это синее ощущение от плеска воды на коже. Ведь оно совсем не было красным. У себя под кроватью я прятала зелёные вещи: траву, нефрит, зелёный шёлк, клевер. Белые вещи: мел, алебастр, пыль, маргаритки. Синие вещи: лазурит, синий лоскут, кусочки бумаги из лавок красильщиков, занимавшихся индиго, лёд. Лёд всегда таял, но я хранила его в хрустальных флаконах, и в нужном свете они тоже становились синими. По ночам я брала эти вещи, прижимала к груди и мечтала о воде, тёплой будто сердце.

А затем поля начали умирать. Я не понимала, в чём дело, была молодой и невинной, ничего не знала о происходящем за пределами дома. Я не смогла бы выбрать себе два одинаковых чулка, не будь вся моя одежда красной. Но из окон башни с алыми занавесками наблюдала, как поля сохнут и умирают; хотела увидеть их прежние цвета – зелёный, белый, синий, золотой и лиловый; хотела лежать в чём-то не красном и чувствовать, как они проходят надо мною, спеша покинуть этот мир.

Я вышла из отцовского дома, и мои запястья были тяжелы от молитв; укрылась землёй, как плащом. Я ждала… Корни осторожно касались моих локтей и коленей. Что-то внутри меня затвердело, превратилось в камень, распространилось по моему телу и принялось его грызть. Я закрыла глаза в земле: видела не красное, но чёрное.

Было больно, это я помню. Когда на мои ноги надели туфли, они, словно клин, вошли в то место внутри меня, что превратилось в камень и стало пемзой, песчаником, измучилось от страданий. Моя кожа размягчилась, кровь снова потекла по венам, и за ней пришли ножи. Моё тело на красных носилках сделалось тяжёлым; по нему бежали мурашки, точно по забытому пальцу. Я даже стонать не могла, такой обжигающей была боль. А когда пришла в себя и стояла над отцом, уставшая и без капли благочестия, кровь во мне рычала, разгневанная тем, что она больше не камень и не чёрная, что её вынудили снова стать красной. Каждый шаг в моих грубых, кривых коричных туфлях сопровождался яркими пронзительными криками моей крови, которая помнила, каково это – быть камнем, и которая выла, желая снова им стать.

Сквозь вой слышался шёпот туфель. Они шептали о свете в дальних углах города и о том, что от боли можно избавиться, если я смогу быстрее двигать ногами, если я смогу танцевать и если весь мир закружится вокруг меня достаточно быстро, чтобы и камень не удержался на месте.

Туфли солгали. Я танцевала каждую ночь, не ходила на службы и не держала красную свечу, пока отец силой не приволок меня к алтарю и не привязал к нему мои лодыжки под красными юбками. Я танцевала, не останавливаясь, и с каждым шагом, с каждым поворотом внутри меня всё вопило от боли. Пока я танцевала, камень уходил, действительно уходил из меня, оставляя взамен пустоту. Мои волосы опять стали длинными и яркими, щёки зарумянились, ноги ступали проворно. В одну ночь ночей, когда почти вся боль ушла, осталось только ноющее, грызущее ощущение в животе, где камень начался, я потеряла свои туфли.

Я не хотела их терять. Они лгали и сами выбирали свой путь, но всё-таки были хорошими и милыми туфлями. Я не почувствовала, как они упали, и не вернулась, чтобы поискать их в кустах или среди изысканных орхидей, раздавленных гуляками. Я решила – пусть теперь ими воспользуются другие девушки, со мной ведь всё хорошо. Но, когда я лежала в своей красной постели, на кровати, напоминавшей погребальные носилки, та вещь во мне, что превратилась в камень, когда я лежала в земле, проснулась и чуть затвердела – точно сжался кулак.

Отец сказал мне, что это ерунда.

– Ни о чём не думай, – сказал он, – всё пройдёт, как однажды уже прошло.

– Раньше, – пробормотала я, – у меня были туфли, красные и шершавые.

– Возможно, – сказал он, суровый как камень, – тебе следует возобновить свои омовения. Вероятно, это наказание за непристойные вещи, которые ты творила в старом герцогском дворце.

– Я же сказала, отец, это были всего лишь танцы.

– Я разыщу в городе священные туфли, которые будут тебе впору, – объявил он и, хотя я возражала, повернулся спиной и вызвал глашатаев.

Но я сделала, как он велел, в страхе перед той вещью во мне, что была как косточка в сливе. Я пыталась вымыть её из себя в чистой, безжалостной утренней воде; отчаянно старалась растопить её и опять превратить в кровь. Отец был этим доволен и придерживал мои волосы, пока я дрожала. Я держала красную свечу у алтаря, и через некоторое время он перестал меня привязывать. А по вечерам втирал красные пряности в мой живот, смешивая их со своими слезами. Пряности обжигали до волдырей и оставляли пятна на простынях.

Всё это время башмачники Аджанаба – их осталось намного меньше, чем было когда-то, – приходили в Дом Красных пряностей. Они приносили лучшие каблуки и кружева: из витых корней тамариска с розетками из алоэ; тупоносые баньяновые башмаки; туфли из кедрового и гранатового дерева, финиковой пальмы и сандалового дерева; камфарные туфли и туфли с подошвами из влажного имбиря, которые обожгли мне пятки. Принесли изящные чёрные туфли из стручков ванили и ароматные из дерева майди [45], туфли из мускатного ореха и кардамоновых стручков, белые точно жемчуг. Принесли даже коричные туфли, шершавые как мои прежние. Но ни одна пара обуви не помогла – камень внутри меня становился всё больше.

Моя кожа начала шелушиться и слезала слоями, как луковая шелуха. Камень хотел выйти наружу так же сильно, как я желала, чтобы он высох и исчез. Однажды утром я проснулась и обнаружила, что ночью моя плоть облезла, а новая кожа вся была красной. Отец воскликнул – исцеление, чудо, случившееся благодаря свече и алтарю. Моя кожа лежала вокруг, прозрачная и мёртвая. Однако дни шли за днями, кожа продолжала шелушиться, и её новые слои становились не новой кожей, яркой и красной, а новой шелухой, тонкой и жуткой, точно сливовая кожура, содранная и испорченная. Мой отец отправлял в старый дворец Герцога за всеми брошенными туфлями и за каждой танцующей девушкой, но туфель не было, они исчезли. Кто-то измельчил их, чтобы приправить чай какой-нибудь красавицы, или танцевал, пока они не разбились на кусочки на том полу, что я знала не хуже собственной постели.

Тем временем моя кожа продолжала шелушиться. Казалось, мне нет конца, я буду облезать и облезать, а мой живот, твёрдый и холодный, ждал свободы.

– Однажды, босая среди десятка пар туфель, я сказала отцу:

«Это надо прекратить. Я мертва, отец, и ты зря ищешь лекарство – его не существует. Я отправлюсь в Урим, где все лекарства пребывают на полках из обсидиана и перламутра. Отправлюсь к белому морю, что омывает границу Урима, храня в себе всю соль мира. Мёртвые должны бродить по пустыне… В городе нам места нет».

Так я, котёнок, отправилась в путь, по дороге теряя куски кожи, словно змея. Я завернулась в чёрное, чтобы никого не пугать и чтобы у врат Урима во мне узнали заразную. Камень внутри стал таким тяжёлым… Всё, к чему я прикасаюсь, твердеет. Все, к кому я прикасаюсь, становятся искусством – скульптурами. – Руина криво ухмыльнулась. – Возможно, я нашла своё призвание. Но ты пронзил мою кожу и увидел, что во мне нет крови, лишь камень, и остался мягким, милым, таким же пятнистым, как раньше.

Я резко, по-кошачьи, чихнул.

– Ты дохнула на меня. Я… Я не леопард. И не живой. Моя мать не даровала мне своё дыхание. Это сделала ты, живой труп. Поэтому, полагаю, я всё ещё мёртв, как при рождении; мёртв, как ты. Мы оба мертвы. Как ты могла причинить мне вред? Думаешь, в Уриме для тебя найдётся исцеление?

Руина ответила мне спокойным взглядом красных глаз.

– Нет. Но всегда есть надежда.

Я робко сунул нос в её ладонь.

– Возьми меня с собой. У меня твоё дыхание, я твой леопард. Ты не можешь меня покинуть, должна дать мне имя, полюбить и облизать мою шерсть, чтобы она легла как положено. Это очень важно.

Она рассмеялась.

– Тебя не беспокоят мои глаза и то, как я линяю?

– С чего бы? Ты первая женщина, которую я увидел.

Так получилось, что мы продолжили путь вместе. Мои ноги сделались очень длинными, золотыми и жилистыми. Я любил свою госпожу, и однажды, один-единственный раз, когда наш костёр почти потух, и она смотрела на пустынные равнины между Аджанабом и Уримом, я положил свою непокорную голову ей на колени, и она вылизала мою шерсть до блеска.

Мы пришли в Урим ночью. Всё в городе было чёрным, он оплакивал сам себя. До чего черны его одежды! Мы вошли. Часовых у ворот не оказалось – гости в Урим приходят нечасто. Все спали. Мы сели в центре города, ожидая рассвета на краю большого памятника: мужчина с блаженным лицом из чистейшего белого камня на погребальных носилках. На краю каменной плиты было высечено:

ПРОСТИ НАС, ИБО МЫ БЫЛИ В НУЖДЕ

Возле этого безымянного мужчины и его безымянной постели мы устроились на ночлег. Я обвернул хвост вокруг своего тела, и небо кружилось над нашими головами. Где-то перед рассветом с одной из дальних улиц явилось странное существо, чьи ступни царапали бледную мостовую. Это была женщина из лозы, ежевики и палочек, орешника и дёрена душистого, зелёной и податливой ивы. При всём этом она двигалась плавно и грациозно, низко нам поклонилась.

– Это неудобное место для сна, – сказала она. Её голос был жёстким, словно треск ветвей. – Но, вероятно, оно даёт вам надежду?

Её глаза были двумя сочными бутонами, розовыми и влажными.

Руина поёрзала и быстро поправила вуаль, прикрывая обнажившуюся щёку.

– Мы ждём дня и встречи с уримцами, чтобы нам рассказали, как здесь жить. Мы… в нужде.

– Как и мы все, – ответила плетёная женщина. – Но он, – она указала на статую, – даёт ответы на все вопросы.

Каждое бедное, потерянное существо из Урима знает эту сказку и приходит к бледному гробу с надеждой, такой жаркой и яркой, что она сожгла бы любого, кто не знает, что сам Урим полыхает такой надеждой, и что нельзя смотреть ни на что в городе без риска ослепнуть.

Давным-давно жил человек, у которого было три дочери. Этот человек жил в стране, расположенной на берегу такого солёного моря, что его вода превращалась в белую пену на песке; то была страна травянистых равнин и облачных небес. Он торговал скотом и, как все торговцы делали в те времена, часто ездил в Шадукиам по делам. В одну из поездок, когда понадобилось закупить всякой всячины – одежду, украшения и фрукты, которые не росли в родных краях, – он спросил дочерей, что бы они хотели получить из великого города.

– Платье, что сияет ярче последней зимней луны! – воскликнула старшая дочь, которую звали Убальда и которая любила такие вещи.

– Золотой мяч, милый и круглый, как первое летнее солнце! – воскликнула средняя дочь, которую звали Ушмила. Отец бросил на неё долгий хмурый взгляд, но согласился.

– Если можно, отец, – сказала младшая дочь Урим и покраснела, – привези мне яблоко.

– И всё? – удивился торговец, растивший своих дочерей не для того, чтобы они просили о таких глупых и простых вещах. Торговцы всегда ожидают, что у их детей будет хороший вкус, поэтому он был слегка разочарован.

– И всё, – ответила девушка, волосы которой были красными, точно шкура редкой саламандры, а глаза – синими, как самые дорогие дельфиньи шкуры.

– Очень хорошо, – сказал торговец и отправился на поиски скудных благ, что Шадукиам дарует чужестранцам: в самый раз, чтобы заманить, но недостаточно, чтобы они остались.

Как часто бывает с торговцами, у которых одна послушная дочь и две высокомерные, удача не улыбнулась торговцу скотом. Он гнал перед собой отару овец с такой шерстью, о которой твоя мать могла бы слышать в самых старых сказках из всех, что ей известны, и, когда пересёк границу Шадукиама, младшие городские чиновники быстренько взяли его в оборот и освободили от живого товара. Вся кровь вытекла из его горла в Варил, точно он был овцой, забитой к ужину, и мы плакали бы по нему, не будь у нас достаточно много поводов оплакивать собственные злоключения.

Пока тело торговца влекло течением мимо алмазных башен и розовых беседок, его кровь призывала кого-то – быть может, акулу, – и вот взошла взошла молочно-белая и тихая луна, а потом появился один из её детей. Он был очень высоким и худым, как лист бумаги. Его кожа и одеяния имели цвет луны – не луны романтиков и влюблённых, а истинной, серой и рябой, полной тайных кратеров, замёрзших пиков и бесплодных равнин. Его глаза, если не считать зрачки размером с булавочную головку или след от укола веретеном, были бесцветными, чистыми, молочно-белыми, лунно-бледными. Незнакомец склонился над убитым торговцем скотом и улыбнулся.

Возможно, вы слышали про И. Мы завидуем им – как хотелось бы скинуть наши тела, когда те начинают усыхать, покрываться оспинами и кратерами! Но это не в наших силах…

Лунный человек надел тело торговца скотом, как надевают зимнее пальто; новое лицо показалось ему тёплым и уютным. Поскольку у И извращённое чувство юмора, он решил, что будет забавно пригнать телегу торговца из Шадукиама с платьем, ярким как последняя зимняя луна; золотым мячом, милым и круглым точно первое летнее солнце, и простым, глупым яблоком. Все эти вещи помнили кости в ногах торговца и вены в кончиках его пальцев.

Дочери встретили отца поцелуями и радостными восклицаниями: И спрятал перерезанное горло под шарфом, а его кожа была более-менее целой и розовой. Лёгкий сероватый оттенок девушки проигнорировали, как делают дочери, жаждущие подарков. Он вручил Убальде платье из тёмно-синей и серебряной ткани; Ушмиле – золотой мяч, с которым немедленно велел пойти играть, и жестом фокусника вытащил глупое, простое яблоко для милой юной Урим с её красными волосами, будто чужеземные солнца, и синими глазами, точно чужеземные моря.

– Но, отец, это не яблоко, – сказала девушка, нахмурив красивый лоб.

– О, в Шадукиаме именно это называют яблоком, – проворковал Лунный человек.

Это был тёмно-красный рубин, который выглядел как настоящее яблоко. На его эбеновом стебельке имелся изумрудный листок, достаточно тонкий, чтобы трепетать на ветру.

– Как же мне его есть, отец? – спросила Урим.

– Кусай его зубками, деточка, как волк кусает северного оленя за бочок.

Так девушка и сделала. Она сказала, что на вкус яблоко напоминало бренди и сидр и самые красные ягоды, которые она пробовала. Будучи хорошей девочкой, Урим разделила фрукт с сёстрами, и все согласились, что он вкусный, а их отец – лучший из возможных отцов. Девочки съели лишь половину плода, оставив другую для тоскливой зимы. Но чужеземная еда не всегда идёт впрок дочерям провинциальных торговцев: Убальда, Ушмила и Урим заболели – драгоценности в их желудках ранили плоть, отказываясь растворяться.

Пока они болели, отец делался всё более серым, серебряным и рябым: мёрзлые пики появлялись на его щеках, кратеры – на руках, а глаза стали белыми, как морская соль их родных краёв. Надо сказать, что дочери торговца, хоть и отличались слабыми желудками, не были слабовольными, и им хватило мудрости понять, что прибывший с подарками человек – не их отец, и что Шадукиам раз что-нибудь даёт, а потом забирает, забирает и забирает. Ушмила много читала и узнала отметины И на теле отца. Убальда обожала острые штуки, ножницы, ножи, бриллианты и принесла свою коллекцию сёстрам. Было решено, что Урим с её красными, как яблочные корочки, волосами и синими, как лунный свет, глазами откроет истинную суть проблемы. И вот умное дитя принесло отцу несъеденную половинку шадукиамского яблока, драгоценного и влажного.

– Отец, я больна и скоро умру, – сказала Урим. Её лицо было белее мела.

Лунный человек жадно ухмыльнулся.

– До чего прекрасно, – сказал он.

– Ты ведь не это имел в виду, папа! – воскликнула Урим.

– Разумеется, нет, моя дорогая! Прости старика… Иной раз сам забываю, что говорю.

Урим опустила глаза, оплакивая своего отца.

– Ты разделишь со мною это яблоко? Так мне будет спокойнее умирать. Ведь, хоть мне сейчас очень больно, я никогда не пробовала ничего слаще.

Лунный человек изобразил участие, насколько мог, ибо он верил, что все юные девушки жадные, и заключил её в объятия.

– С удовольствием, моя дорогая доченька.

Урим отрезала ломтик яблока для рябого И, который сжевал его со смаком, как аллигатор обсасывает косточки зяблика. Вскоре, подавившись, он начал кашлять, так как Урим отравила чужеземное яблоко. Две другие дочери торговца скотом, Убальда и Ушмила, выскочили из тени и бросились на серокожую тварь, нанося ей один удар за другим. Но никак не могли убить! У девушек не было когтя грифона, а без него они и надеяться не могли, что прикончат существо. Урим полосовала его щёки острыми гранями своего яблока и с широкой ухмылкой глядела в лицо, некогда принадлежавшее отцу.

– Пусть никто не скажет, – вскричала она, – что дочери торговца скотом не знают, как забить скотину!

– Эти девочки были умными, точно стая гиен, – сказала плетёная женщина. – Они не убили И, но вскрыли его и растёрли кости в порошок – наверное, он сиял будто осколки луны! – который, по совету Урим, поместили себе на язык. Порошок растаял, и они исцелились, острые кусочки драгоценного яблока в их животах обратились в ничто. А Урим, мудрое дитя, поддерживала отца чуть живым, собирая его кровь в бутылки, которые раньше использовались для овечьего молока, и поместив его тело в гроб из белого камня. – Она кивком указала на мемориал. – Вокруг этого гроба вырос город, на границе белого и солёного моря. Если кто-то был в нужде, порошок из костей аккуратно добывали и помещали на язык, а гроб снова запечатывали. Через сто лет Лунный человек перестал кричать. – Плетёная женщина опустила глаза со стыдом. – Урим, названный в честь умной девочки, попросившей у отца лишь яблоко, стал знаменит. Сюда приходили всё новые и новые люди. Однажды пришла и я. Мои ветки были суше львиного черепа посреди пустыни, когда я наконец пришла к вратам. Кожи на мне не было: всё, что осталось, вы видите перед собой. Как так вышло, неважно… Разве начало болезни не забывается, уступая натиску нарывов, крови и ноющей боли в сломанных костях? Тому моменту, когда ты в последний раз вдыхаешь полной грудью? Никто не помнит начала. Я больна, и все мы больны. Когда я пришла сюда, была уверена, что Урим примет меня в свои чёрные объятия, посмотрит серыми, материнскими глазами и коснётся губами моего лба. Даст мне яблоко и порошок из кости, и я уйду отсюда здоровой. Но в наши дни в Уриме осталось мало лекарств. Кости И не бесконечны. Они драгоценны, их надо заслужить.

Я зевнул. Конечно, моя хозяйка заслуживала лучшего.

– Ты подождёшь рассвета с нами? – спросил я бедную женщину, что была пустой внутри.

– Конечно.

Я уже сказал тебе, что произошло. Наступил рассвет. Отовсюду приковыляли одетые в чёрное прокажённые, опираясь на костыли из ясеня и орешника, – прослышав, что прибыли новенькие, они хотели обнять нас как родных. Безопасно касаясь вуалей Руины, они сказали, что нас здесь полюбят, в наши раны будут втирать цветы, и что уже готовы алтари, чтобы мы перед ними преклонили колени. Если удача будет на нашей стороне, и мы докажем, что достойны, возможно, нам даруют частицу кости. Одноногий прокажённый протянул гниющие руки к лицу Руины, его глаза светились от радости. Он сказал:

– В Уриме не носят вуалей, дорогая. Покажи нам свой недуг – нас не заботит красота.

Со сдавленным возгласом облегчения Руина сняла свои вуали, открыв лицо, и лохмотья кожи осыпались, как вырванные из книги страницы. Прокажённые отпрянули…

– Ты не прокажённая! – воскликнула одна, прижав ко рту гнилую руку, на которой между пальцами выросла упругая и густая зелёная плесень.

– Она мертва, – прошептал первый. – Совсем мертва, и её смерть распространится среди нас, как чума.

Третий, чей нос превратился в дыру с неровными краями посреди лица, прошипел:

– Она не получит костей! Они наши! Она их не получит!

Четвёртый спросил, не И ли она, и нет ли в ней костей, чтобы положить на язык.

Прокажённые хорошо знают, что не следует прикасаться к больным, – они обнимали её, думая, что она такая же, как они, но не могли рисковать подхватить мерзкую болезнь, поразившую её. Они избили Руину костылями и вырвали ей язык, чтобы она не смогла сообщить ночи их имена.

– Я рычал и бросался на прокажённых, пытался укусить, но я всего лишь кот, и меня не учили охотиться, только сопровождать человека в пустыне. – Рвач прикрыл глаза лапой. – Они приковали меня к ней, так что моё мельтешение навредило бы моей хозяйке, и оставили нас избитыми у белого гроба. Они забрали её язык, аккуратно надев перчатки, чтобы проверить, нельзя ли из него приготовить лекарство. Прошло много времени, прежде чем Руина заворочалась, как во сне, и я вытащил её из города. Она мертва: у неё не течёт кровь. Я настолько близок к смерти, что это уже не имеет значения для леопарда; у меня не течёт кровь. Мы поняли, что серебряные цепи нам не мешают. Мы с ней прикованы друг к другу и теперь направляемся домой, в Аджанаб, где есть красные пряности и нет лекарств; где она сможет лечь снова в землю и отдохнуть, а я смогу оплакать свою мать. Когда она полностью обратится в камень, я на своей спине отнесу её обратно в город и помещу перед Домом Красных пряностей. Воробьи будут гнездиться в её волосах, а я буду жить у её ног.

Руина плакала, и слёзы смывали с её лица мельчайшие частички плоти. Рвач смотрел на свою госпожу огромными чёрными глазами, полными кошачьей скорби.

Джинния тоже смотрела на женщину в чёрном, чьи красные глаза затуманились от отчаяния.

– Я не могу вернуть тебе язык, – медленно проговорила Ожог, отбросив с глаз пламенеющие волосы, – но я могу тебя исцелить. – Она прочистила горящее горло. – Ну попытаться. Мои дни желания завершены, Кайгал об этом позаботился. Но, если ты освободишь меня, я попробую…

– Как мы откроем клетку? – спросил леопард.

– Рискну предположить, что, если твоя госпожа притронется к прутьям, они обратятся в камень, и разбить их будет не труднее, чем любой другой камень.

– И что ты сделаешь, если мы тебя освободим? – Леопард нерешительно поскрёб землю.

Ожог посмотрела на восток, через потрескавшуюся землю с её испорченным золотом и суетливыми мышами.

– Кохинур была права. Я старая, мне почти четырнадцать и осталось недолго. Я отправлюсь домой, в Аджанаб, чтобы побеседовать с подругой-паучихой, потанцевать с сиренами, вспыхнуть в хвосте Фонаря и разок-другой погладить волосы Утешения. Я бы глядела на Карнавал и слушала Аграфену каждое утро, когда солнце благословляет её смычки. Я хотела бы узнать, как там мои жёны. Я бы рассказала Час такую историю, такую историю! – Королева джиннов закрыла глаза, подведённые огнём. – Я бы искупалась в Варени и послушала, как звенят колокола, а потом, когда всё закончится, прижалась бы щекой к пальцам Симеона и упокоилась.

Красные глаза Руины наполнились слезами. Подняв руки, она отбросила свой чёрный капюшон на спину. Под ним были редкие волосы и тонкая словно бумага кожа. Сквозь чёрные пряди просвечивал череп, а запавшие щёки были прозрачными. Она была сделана из стекла, постепенно превращавшегося в песок. Губы у неё были сухие, белые и потрескавшиеся; хотя она их разомкнула, не раздалось ни звука. Она протянула обе руки к клетке, и, когда её пальцы коснулись костей джиннов, прутья мгновенно сделались пористыми и красными, словно на них посмотрел василиск. Беззвучный смех вырвался из искалеченного рта Руины и смешался с её мучительным плачем. Клетка задрожала и покраснела, стала красной, как дом Руины, её туфли и отец. Когда она отпустила прутья, Ожог приложила к ним раскалённые добела ладони, и они обратились в белую лаву. Джинния освободилась; дымные волосы, более не сдерживаемые корзинами, раскинулись вокруг, как пролитая вода.

– Что ты сделаешь с ней? – взволнованно прошептал кот, подбираясь ближе к хозяйке.

– Мой милый котик, – с улыбкой сказала джинния. – Я вдохну в неё жизнь. Нет такого камня, чтоб не плавился в огне будто масло… Если огонь достаточно горяч.

– Ей будет больно? – Пятнистая, покрытая золотой шерстью голова Рвача беспокойно вертелась из стороны в сторону.

– Очень больно.

Ожог сделала глубокий вдох и словно вобрала в себя саму пустыню. Её грудь треснула, под чёрной кожей вспыхнули угли, яркие точно два солнца; потом то же самое случилось с её руками и щеками. И вот она вся засияла, надула щёки, приготовившись, и затаила дыхание; разрисованные ладони начали светиться. Она выдохнула, и ветер, пламя её дыхания были белыми, точно Звезда в центре города. Руина погрузилась в свет. Рвач сжался и попытался отползти прочь, опалив свой хвост. Руина горела красной свечой посреди безжизненной пустоши. Даже после того, как Ожог с хрипом и кашлем выдохнула последние огни, мёртвая девушка стояла, воздев руки к небу; плоть с неё падала яркими кусками, точно пепел, летящий прочь от летнего костра.

Она погасла через несколько часов.

Однажды посреди пустоши между Уримом и Аджанабом на иссохшую землю, покрытую тёмными трещинами, что простирались во все стороны, как лозы в поисках воды, упали три тени. Три длинные тени лежали, тёмные и спокойные, на поверхности разбитой пустыни. Женщина, джинния и леопард смотрели друг на друга поверх золотой земли. Женщина рухнула на колени. Её тело было обожжённым, розовым и покрытым волдырями, но целым. Её волосы полностью сгорели, и лысая голова блестела в последних лучах солнца. Она прижала свои живые, яркие как кровь руки к мягкому животу и закричала, а потом засмеялась и расплакалась.

Уже почти рассвело. На детей лился призрачный синий свет, испещрённый звёздами. Длинные тени лежали на снегу. В центре Сада погасли огни, жаровни у Врат потухли, превратившись в дымные угли. Придворные разбрелись по дворцовым комнатам, наполнив желудки рогом носорога и коричным вином, а собаки с бубенчиками на ошейниках прыгали, хватая хозяек за подол. Шнуры, что удерживали ветви каштанов в форме часовни, развязали, и те радостно распрямились, расправили красную кору, приняв обычную форму. Леса за пределами Сада были тёмными и глубокими, в них пели соловьи и скворцы, копошась в снегу в поисках солнца. Озеро, окружённое замёрзшим камышом, было тихим, как мир перед рассветом; робкий заяц проверял лапой толстый ли лёд.

Мальчик и девочка сидели, прижавшись друг к другу в поисках тепла. Мир перед рассветом очень тих, но и очень холоден. Казалось, что всё вокруг завоевал синий цвет, даже губы девочки.

– Вот и всё, – сказал мальчик. – Больше ничего нет.

Девочка открыла глаза. Её волосы были влажными от растаявшего снега, алое платье в сумерках казалось чёрным.

– Это была прекрасная история, – сказала она. Улыбка расцвела на её лице, точно лилия.

Мальчик нахмурился, его лицо стало зрелым и очень серьёзным.

– И больше не будет других, странных и прекрасных. Всё закончилось.

Девочка нежно коснулась его лица, провела холодными пальцами по его щекам.

– Думаешь, тебе было лучше не спрашивать меня в тот день, почему мои глаза такие тёмные, словно озеро перед рассветом?

– Нет… но я думал… я думал, что-то должно произойти. Гром и молнии или жуткая колонна дыма. И что-то ужасное появится.

– Не знаю, – сказала девочка. – Мне никто не говорил, что должно случиться.

– Может быть, – пылко зашептал мальчик, – ничего и не случится. Я буду приходить к тебе каждый день, пока не стану Султаном, а потом ты придёшь ко мне во Дворец и сядешь за мой стол без вуали.

Девочка закрыла глаза. Глубокая чернота её век замерцала в снежном синем свете. На них не двигались буквы, они были тёмными, гладкими и пустыми: всего лишь отметинами, чернилами. Сова пролетела над их головами, возвращаясь домой после ночной охоты.

– Наверное, – сказала девочка, – всегда наступает момент, когда все истории заканчиваются, всё погружается в синеву, черноту, тишину, и рассказчику не верится, что это конец. Слушатель тоже не хочет в это верить, и оба, затаив дыхание, с пылкостью паломников надеются, что ещё не всё, будут и другие сказки; много сказок, цепляющихся друг за дружку словно звенья одной цепи. Они ждут, и деревья ждут, и воздух, и лёд, и лес, и Врата. Но нельзя навечно перестать дышать, и все сказки заканчиваются. – Девочка открыла глаза. – Даже мои.

– Да, моя дорогая, даже твои, – сказал голос, одновременно нежный и грубый, точно шелест перьев из крыла гусыни.

Девочка повернулась и увидела по другую сторону Врат, по другую сторону кованой битвы с её ледяными пушечными ядрами старую согбенную женщину со спутанными серебристыми волосами и длинным крючковатым носом. У девочки перехватило дыхание, как у лани при виде волка. Её руки начали дрожать.

– Ты пришла… пришла меня судить, – сказала она, чувствуя страшную сухость во рту.

– Зачем же так сурово, – сказала карга с хитрой улыбкой.

Тёмные глаза девочки наполнились слезами, мерцавшими будто снежинки в свете факелов. Она прикусила губу и вдруг выпалила:

– Я хорошая? Я была хорошей? Я ведь хорошая девочка? Я не плохая, как они говорят, не демон. Клянусь! Я достаточно хорошая для духа? Я так старалась не быть плохой, не сердиться, не киснуть, даже когда мёрзла по ночам.

Карга убрала за ухо серебряную прядь волос.

– Ты меня помнишь? – спросила она, будто не услышав произнесённых слов.

Девочка вытерла глаза ладонями.

– Да, – сказала она, – ты пришла, когда я была маленькой, такой маленькой, как один из моих гусей с коричневыми спинками. Ты рассказала мне про сказки и дала мне нож. – Девочка вытащила его из складок алого платья, маленький, кривой серебряный нож с рукоятью из кости.

Старая женщина кивнула:

– Это мой нож. Но пусть лучше он останется у тебя. Ты чаще бывала голодной, чем я.

– Прошу тебя, – сказала девочка. – Чем всё заканчивается? Чем я заканчиваюсь? Я так долго ждала…

Старая женщина запустила руки в мёртвые, сухие розовые корни у Врат.

– О, дорогая моя девочка, – хрипло прошептала она. – Я знаю, чего ты ждала.

У пустынного серого берега одинокого серого озера стоял паром. Он скрипел во время штормов и ветров, его привязь натягивалась. Человек с горбом на спине, одетый в лохмотья, помогая себе шестом, плавал на этом пароме от одного берега к другому.