Вообще-то Нюся зелёная.

Но иногда она меняется – под настроение. Ну или, скажем, под новый бант.

Любе случалось видеть Нюсю лиловой, жёлтой и даже нежно-розовой. Но чаще всего она все-таки зелёная.

Вдобавок Нюся очень худая. Ещё у неё длиннющий нос, похожий на крысиный, перепонки между пальцами на ногах и огромные глаза. В темноте они светятся. Ну и, конечно, хвост – длинный, с кисточкой на конце.

Впервые Люба увидела Нюсю, кажется, через месяц после того, как всё семейство Зайченковых поселилось в новой квартире. Люба, конечно, очень радовалась переезду и тому, что у них есть теперь целых три комнаты – одна общая, самая большая, одна для мамы и папы и третья – её собственная. Ещё были, разумеется, кухня, ванная, балкон и маленькая кладовка рядом с детской.

Само собой, собственная комната – это здорово. Там можно играть сколько угодно, туда можно приводить друзей… правда, друзей в школе Люба ещё завести не успела. Так что в гости к ней пока никто не ходил.

В тот день Люба пришла из школы довольно рано. Мама скоро должна была прийти на обед – а она работала неподалёку – но пока никого из родителей ещё не было дома. Бросив школьный рюкзак в прихожей, Люба разулась и прошла в кухню. Проигнорировав записку на столе («Я задержусь. Разогрей котлеты в микроволновке. Обязательно поешь! Целую, мама», – крупными печатными буквами на тетрадном листе), она налила себе холодного чаю, сгребла пригоршню конфет из вазочки и направилась в гостиную. Включила телевизор, пощёлкала пультом.

Вообще-то лежать на ковре перед телевизором, поглощая конфеты, – это особое удовольствие, но только если делать это вместе с папой. И чтобы мама сидела в кресле с ногами, листая журнал или довязывая кофточку.

Какой-то глупый мультик, новости, футбол… ничего интересного. Со вздохом выключив телевизор, Люба собрала с пола фантики и остатки конфет и направилась в свою комнату.

На окне лежала забытая со вчерашнего вечера книжка. В ней рассказывалось о приключениях маленького дельфинёнка. Люба забралась с ногами на подоконник, принялась перелистывать страницы.

…А здорово было бы хоть раз увидеть дельфинов! И подружиться с одним из них. Плавать вместе в каком-нибудь никому не известном заливе и играть, брызгаясь солёной водой и ныряя. Правда, для этого, скорее всего, сначала надо будет спасти дельфина от какой-нибудь страшной беды…

Люба со вздохом отложила книжку. Она никогда не была на море и даже не умела плавать.

За окном синело бездонное сентябрьское небо. Какие-то девчонки во дворе с визгом прыгали в «классы», незнакомый мальчик выводил что-то на асфальте жёлтым мелом, вечный дворник сметал первые рыжеватые палые листья с тротуара.

Можно сделать уроки, можно порисовать или почитать… А ещё можно выйти на балкон и, перевесившись через перила, считать проезжающие машины и загадывать, которая по счету окажется папиной.

Вместо всего этого Люба улеглась на свою кровать и стала представлять, какие ужасы могут приключиться с мамой по дороге с работы.

Может, например, произойти землетрясение. Или, скажем, она упадёт с лестницы, поднимаясь на восьмой этаж – вдруг лифт не работает? – и сломает ногу. Конечно, кто-нибудь вызовет «скорую», и тогда маму увезут… И она не придёт совсем! Никогда! А Люба так и будет лежать и лежать вот так и не знать даже, что приключилось… А папа может попасть в автомобильную аварию – мама тысячу раз говорила ему, чтобы он ездил поосторожнее, сейчас на дорогах так много аварий… Или не в аварию. Или в пробку.

Папа всё время говорит про пробки на дорогах. Любе когда-то представлялось, что на дорогах лежат такие здоровенные – размером с дом – пробки вроде пробок из-под шампанского, которыми папа так весело стрелял в потолок по праздникам. И из-за них люди не могут проехать домой или на работу. А однажды они всей семьей ехали в кино, и дорога оказалась перекрыта целой вереницей машин, стоявших одна за другой. И папа сказал: «Пробка». Они тогда опоздали в кино, но Любу это взволновало куда меньше, чем открытие, что никакой гигантской пробки из-под шампанского на дороге не было. Машины просто стояли без всяких видимых причин. И почему бы им было просто не поехать всем сразу, оставалось загадкой… Наверняка же бывают на свете такие пробки, которые стоят вечно. Видимо, водители всё не могут договориться между собой, чтобы поехать, наконец, всем вместе, и стоят, стоят, стоят… Могут целый год простоять. И нет им совершенно никакого дела, что Люба Зайченкова весь этот год ждёт папу с работы…

Любе стало так жалко себя, что, наконец, она начала тихонько всхлипывать, уткнувшись в подушку. Конечно, можно было просто позвонить маме… но что ей сказать? «Мама, ты случайно не сломала ногу?» – «Нет, дорогая, мои ноги в полном порядке, я только что их пересчитала…» Представив этот разговор, Люба даже слегка хрюкнула в подушку, но потом разрыдалась пуще прежнего.

Именно поэтому она и не заметила, как прямо из обоев на стене вырос длинный светло-зелёный нос…

Нос немного пошевелился, принюхиваясь. Затем из стены показалась целая голова – с большими ушами с кисточками, как у белки, между которыми помещался огромный криво завязанный бант. (При ближайшем рассмотрении в банте легко угадывался обрезок маминого шейного платка, пропавшего при переезде.) Из-под банта торчала взъерошенная жиденькая чёлка. Обладательница головы поводила ещё немного носом из стороны в сторону и решила вылезти совсем.

Издалека её, пожалуй, можно было бы принять за маленькую девочку – едва ли намного старше самой Любы. Только очень уж странную девочку. Ростом она тоже была примерно с Любу, но казалась намного тоньше любой девочки её возраста. Одета – в желтоватую меховую безрукавку. А вместо юбки на ней были намотаны какие-то разномастные тряпки. Из-под этих импровизированных юбок выглядывал тонкий гибкий хвост.

– Ты больше не будешь есть эти конфеты? – спросила она, деликатно тронув хвостом вздрагивающее от рыданий Любино плечо.

Конечно, прежде всего Люба испугалась. Она сделала – или попыталась сделать – всё, что полагается в таких случаях.

Всякая первоклассница – а уж тем более отличница вроде Любы – твёрдо знает, что, если в запертой квартире, где ты сидишь совсем одна, к тебе вдруг подходит незнакомое зелёное существо с длинным носом, большими ушами, трехпалыми перепончатыми лапами, в лохмотьях и с бантом на голове и заговаривает с тобой по-человечески – следует:

во-первых, отскочить,

во-вторых, завизжать,

и в-третьих – убежать и попросить соседей вызвать милицию.

Люба, конечно, отскочила и приготовилась уже завизжать, но потом сообразила, что дома-то всё равно никого нет, и значит, кричать совершенно бессмысленно. Потом она представила, как станет рассказывать соседке про эту зелёную, и что соседка при этом о ней, Любе, подумает… и совсем передумала делать всё как полагается.

К тому же это же страшно интересно! А вдруг перед ней настоящая инопланетянка? У неё, Любы Зайченковой, будет своя собственная инопланетянка!!! И она никому про неё не расскажет…

– Ты инопланетянка? – спросила она вслух.

– Сама ты инопланетянка, – сварливо ответило зелёное существо. – Я Нюся. Конфеты, говорю, доедать будешь?

В Любе боролись два чувства. С одной стороны – любопытство. С другой – конфет таки было жалко. Это были её любимые шоколадные конфеты с молочной начинкой и целыми орешками.

– Угощайся, – решилась она наконец, внутренне вздохнув.

– Вот это правильно! – обрадовалась Нюся и накинулась на конфеты. – Жадность – это плохо, – сообщила она с набитым ртом.

– А ты кто? – робко обратилась к ней Люба.

– Я ж те говорю – Нюся! За шкафом тут у вас живу.

– За шкафом?! – поразилась Люба. – Я так и знала, что там кто-то есть! Только думала, там страшное чего-то… а ты нестрашная совсем.

– Совсем, – кивнула Нюся, не переставая чавкать.

– А родители мне не верят…

– Родители! – пренебрежительно фыркнула Нюся. – Удивительно бесполезный народец. Они не заметят, даже если великая битва шмыгов и дрыгов разразится прямо у них в спальне.

– Великая битва… кого?

Нюся снова кивнула с важным видом, который, впрочем, несколько портил размазанный вокруг рта шоколад.

– Как-нибудь расскажу… кстати, имей в виду: те ребята, что живут у тебя под кроватью, – вовсе не такие милые, как я. И ещё за шторами… и в кладовке… в общем, стоит быть начеку.

– Они что, опасные? – Люба с недоверием покосилась на шторы.

– Ну конечно. Само собой, при родителях они тебя не тронут. Но как только мама тебе пожелала спокойной ночи и выключила свет – они тут как тут, так и норовят ухватить склизкой холодной ручищей за ногу… Против них есть только одно заклинание, – тут Нюся понизила голос до драматического шёпота. – Слушай внимательно: нужно три раза подряд сказать «АБРА КРАДАМ БАРРАКАДАМ СКРИБЛИ ТУМТУМ» – и они моментально расползутся по своим углам. Имей в виду, если напутать с заклинанием – они только разозлятся… Хотя, – она снова заговорила нормальным голосом, – вообще-то одеяло надежнее.

– Одеяло? – удивилась Люба. – Как это?

– Очень просто. Запаковываешься в одеяло поплотнее, подтыкаешь его со всех сторон, чтоб ни ноги, ни руки не торчали, – и всё. Одеяло от шмыгов и прочих пугалок – самое верное средство. Они к нему и прикоснуться не могут.

– Почему?

Нюся пожала плечами:

– Никто не знает. Ты же не спрашиваешь, почему солнце светит днем, а луна ночью. Или почему дважды два – обязательно четыре. Такой порядок, и никто не знает, кто этот порядок придумал… Кстати, – Нюся скомкала и швырнула под кровать последнюю конфетную обёртку, – а чего ты ревела?

– Так, – смутилась Люба, – ничего…

– Из-за ничего так не ревут. Из-за ничего ревут гораздо громче. Ещё хорошо при этом вскрикивать и рвать какие-нибудь бумажки. Уж я-то знаю! Вот над нами, к примеру, живет одна девица, та всё время так делает… Так из-за чего ты ревела?

Люба со вздохом объяснила про упавшую с лестницы маму, про пробку и попавшего в аварию папу.

– Фу-ты, – разочарованно протянула Нюся. – Я-то думала… Твоя мама хоть раз ломала ногу?

– Н-нет…

– Ну вот. Да придут они, не боись. Они всегда приходят. На то и родители. А были бы они дома, ты бы со мной, между прочим, и не познакомилась даже. Со мной, кстати, гораздо интереснее, чем с какими-то там родителями… А мне бы тогда конфет не досталось, – Нюся с сожалением облизала шоколад с пальцев.

– Почему?

– Взрослым, – сказала Нюся страшным шёпотом, – про меня знать не полагается. А то у них ум за разум зайдёт. Имей в виду, – сообщила она уже в полный голос, – если ты начнешь про меня рассказывать, я первая им скажу, что ты умом двинулась.

– Да как ты скажешь, – засмеялась Люба, – если тебе им показываться нельзя?

– Уж я найду как сказать… – Нюся обошла комнату, по-хозяйски трогая Любины игрушки. – И, кстати, показываться-то мне можно… только они всё равно не увидят. Понимаешь, у них, у взрослых, мозги так устроены – если они видят что-нибудь необычное, странное, ну что-нибудь, во что они не верят, – они как будто перестают видеть. Как если бы им соринка в глаз попала или светом на секунду ударило… они тогда решают, что это им показалось, что это тень так упала, или ещё какую-нибудь глупость себе выдумывают. Нормальные люди среди взрослых – большая редкость.

– Мои мама и папа – нормальные, – убеждённо сообщила Люба.

– Вот именно, – язвительно ответила Нюся. – Слишком даже нормальные… Спорим, я могу танцевать чечётку прямо у них перед носом, а они так и не поверят ни единому твоему слову про Нюсю из-за Шкафа?

– Да, наверное, – немного поразмыслив, неохотно подтвердила Люба.

В этот самый момент из прихожей послышался звук поворачивающегося в замке ключа.

– Н-ну, – внезапно засуетилась Нюся, – мне, похоже, пора. Это наверняка твоя мама – она так и не догадалась сломать ногу. А меня ещё сегодня в гости пригласили, на чай. У Теши Закроватного тоже конфеты от новоселья остались…

– Закроватного? – Люба на всякий случай заглянула за кровать.

– Да не твоего закроватного, глупая! Он в соседней квартире живет, у Миши Славина за кроватью. Ну, бывай! Кстати, если кинешь мне за шкаф вечером пару конфет, ну или, допустим, шоколадку или зефир… Булочки ещё тоже я ем – в общем, я совершенно не обижусь! – Нюся прощально махнула зелёной ладошкой и нырнула в стену… То есть почти нырнула.

– Погоди! – В последнюю секунду Люба успела ухватиться за кончик длинного хвоста, тот дёрнулся, она потеряла равновесие – и провалилась в стену вслед за Нюсей!

Ух ты-ы-ы… Здесь было тесно, темно и, пожалуй… шершаво. И ещё немножко щекотно.

– Ой, мамочки… – прошептала Люба. Говорить здесь было трудно – как будто во рту и в ушах набита вата.

– Тьфу ты! – где-то рядом в темноте раздраженно фыркнула Нюся. – А мамочка твоя, между прочим, – там, снаружи. И попрошу за хвост меня больше не дёргать! Вообще-то больно. Да не отпускай ты его, дурочка! Так и останешься тут замурованной.

– Извини… – испуганно сказала Люба. – Просто… я и не знала, что могу ходить сквозь стены.

– А ты и не можешь, – авторитетно заявила Нюся. – Ну разве что только со мной. – Подумав, она снисходительно добавила: – Если очень хорошо попросишь – в следующий раз возьму с собой. Будешь крепко держаться за мою руку – всё будет в порядке. Можно ходить по разным этажам и квартирам и быстро прятаться. Только на будущее имей в виду: хвост – это святое! – Она заговорила тоном школьной учительницы: – Конечно, вам, глупым бесхвостым созданиям, этого никогда не понять… В общем, просто запомни: хвост не трогать!! А теперь – марш в свою комнату!

– Ага… Погоди! Я же только хотела спросить, – неуверенно сказала Люба, – ты придёшь ещё?

– Ты совсем глупая, да? Я живу в твоей комнате. За твоим шкафом. Куда, скажи на милость, я денусь? – С этими словами Нюся слегка подтолкнула Любу. Та сделала шаг назад, выпустила хвост и – очутилась в своей комнате.

– Пока-пока! – приглушенно донесся Нюсин голос из стены.

– Ты дома? – Мама заглянула в комнату, как раз когда Люба внимательно ощупывала обои возле шкафа в том месте, где исчезла Нюся. – Почему не встречаешь? Ты покушала?

– Ага… мам, а из чего стены делают?

– Из кирпичей, из блоков… – рассеянно пожав плечами, ответила мама. – У нас панельный дом, значит – из панелей. А что?

– А в стенах бывают… дырки, что ли, или щели? – Люба старательно не смотрела на то место в стене, где исчезла Нюся. Впрочем, мама всё равно ничего не заметила – она разувалась и шуршала пакетами с покупками.

– В старых домах бывают. Не бойся, наш дом довольно новый.

– А я и не боюсь, – еле слышно прошептала Люба и прикрыла ногой конфетную обертку на полу.

* * *

Вот так вот и началась дружба между ученицей 1-го «А» класса 35-й школы Любой Зайченковой и квартирной Нюсей из-за Шкафа.

Люба очень быстро привыкла к тому, что из стены в любой момент может появиться длинный зелёный нос. Привыкла каждый вечер бросать за шкаф конфеты, зефир и булочки – Нюся питалась исключительно сладостями. И даже к странным путешествиям в компании своей зелёной приятельницы Люба постепенно привыкла и не находила уже в них ничего необычного, как, впрочем, и в самой Нюсе.

«Мало ли кто какого цвета, – думала она. – В конце концов, это личное дело каждого».

Папа ещё с утра был жутко сердитый. Собственно, по утрам (особенно до завтрака) он всегда бывал слегка не в духе (папа утверждал, что он – «сова», и поэтому вставать рано для него совершенно невыносимо… к сожалению, его начальник никак не желал с этим считаться), но сегодня он был не просто не в настроении.

Оказалось, что ночью кто-то задел сигнализацию на его машине, стоявшей во дворе. Конечно, как только папа проснулся, он спустился вниз (Зайченковы жили на восьмом этаже) и выключил сирену… но, как выяснилось, сосед снизу – с шестого этажа – проснулся гораздо раньше. А, проснувшись, прямо-таки рассвирепел, не поленился выйти во двор и чем-то разбил фары на папиной машине. Про соседа папе рассказал сонный и угрюмый с утра дворник, недовольный тем, что ему пришлось сметать осколки с асфальта.

Люба, конечно же, проспала всё самое интересное и теперь слушала папин рассказ, прихлебывая чай с гренками. Папа пил уже третью чашку кофе (он просто ужасно не выспался; так и сказал – ужасно) и всё сыпал невнятными угрозами в адрес неизвестного соседа снизу.

– Ну послушай, – пыталась умиротворить его мама, – может быть, надо сообщить в милицию? Наверняка они заставят его выплатить стоимость ремонта.

– Я звонил! – свирепо ответил папа и разлил свой кофе на клеёнку на столе. – Они не желают даже составлять протокол. Говорят: в гараж ставить надо! Вот скажи, зачем я плачу налоги? Да я пойду и разберусь с ним сам! Куда он денется! Заплатит ещё, как миленький. Не на того напал! – Он грозно поправил очки и попутно перевернул локтем сахарницу.

Мама только вздохнула, вытирая со стола кофейную лужу, в которой медленно растворялся сахар. Было ясно, что придётся теперь платить за установку новых фар. И что соседу они ничего не сделают.

«Конечно, – догадалась Люба, – наверное, у него нет машины, чтобы выбить и ему фары…»

– И зачем только некоторые портят другим жизнь, – очень по-взрослому – совсем как мама – вздохнула она.

– Не знаю, солнышко, – мама пожала плечами, убирая со стола посуду. – Этот тип, с шестого этажа, – он, кажется, алкоголик. Чего от него ещё ожидать? А вообще-то, – она, нахмурившись, обернулась к папе, – я давно тебе говорила, что нужно купить сигнализацию на брелоке. Или арендовать гараж. Ведь эта сирена в самом деле, может быть, многим мешает.

Папа только вжал голову в плечи и упрямо поджал губы. Потом он, не переставая бормотать угрозы, ушёл на работу. А Любе пора было собираться в школу.

Первое, что Люба увидела, вернувшись из школы, – это Нюся, развалившаяся в кресле в гостиной и болтающая ногами. В руках у неё был пульт от телевизора.

– Вам надо купить новый телевизор, – заявила она. – Этот показывает какую-то ерунду.

– Новый телевизор мама с папой уж точно сейчас не купят, – вздохнула Люба, бросая рюкзак с учебниками на пол.

– Почему?

– Ну, знаешь, у нас теперь этот кредит за квартиру висит, – небрежно сообщила Люба. Она не очень точно знала, что такое «кредит», и почему он висит и на чём, но мама всегда мрачнела, когда произносила эту фразу. И звучало это, по Любиному мнению, очень внушительно. – А ещё папа будет машину ремонтировать. Это тоже, наверное, дорого.

И она рассказала Нюсе про машину во дворе, про сигнализацию, про фары и про соседа-алкоголика.

– М-да… – Нюся решительно нахмурилась. – С соседом надо что-то делать. Давай, что ли, в гости к нему заглянем?

– Ой… не знаю. Мама вообще-то не разрешила бы, наверное…

Сказать по правде, Люба чуточку испугалась. Совсем немного.

Во-первых, с соседом она была незнакома. Мама всегда предупреждала, чтобы она не знакомилась с незнакомыми людьми. Это слегка удивляло, потому что со знакомыми людьми знакомиться уже как-то глупо. Но маме Люба всё-таки доверяла.

А во-вторых, она знала, что алкоголики – это такие специальные люди, которые всё время со всеми дерутся. Некоторые из них, правда, ещё тихонько лежат и спят, причём обычно в самых неожиданных местах. Но к какому из этих двух видов алкоголиков относился сосед с шестого этажа, она не имела ни малейшего представления.

– Да ладно тебе! – небрежно махнула тощей лапкой Нюся. – Всякого соседа ещё бояться! Мама об этом даже не узнает. А если и узнает, то всё равно не поверит. Ну? Идём!

И вдруг Любе стало как-то разом совершенно не страшно, а скорее даже наоборот – весело и здо́рово. Она почувствовала себя невероятно смелой. И она решительно взяла Нюсю за руку и шагнула в стену вместе с ней.

Вообще-то пробираться в стене – занятие не из самых приятных. Представьте, например, что продираетесь через высокий-высокий – выше своего роста – снежный сугроб. Идти трудно, вокруг ничего не видно… Зато потом можно всех удивить, выскочив как будто из ниоткуда. А уж если ты выскакиваешь прямо из стены…

Но спускаться вниз в стене оказалось ещё и непросто.

– Ну смотри, вот – ноги ставишь «по-балетному», – показывала Нюся снисходительно, – потом приседаешь, как лягушка, и спускаешься, как будто по лестнице. Вот неумеха!

Люба старательно ставила ноги «по-балетному» и приседала «по-лягушачьи», но всё равно периодически едва не выпадала из стены. Нюся вовремя каждый раз её подхватывала, но ругалась при этом страшно.

– Нет, ну ты вообще соображаешь, что делаешь? – возмущалась она. – А вдруг в этой квартире кто-нибудь есть? Представь, смотрит там кто-нибудь на стену, а из стены твоя коленка торчит!

– Я стараюсь! – пыхтела Люба, действительно очень старательно выворачивая ноги. – А далеко ещё?

Один раз она даже высунула голову из стены и мельком увидела чужую гостиную на седьмом этаже: расставленные у стен уютные кресла, большой чёрный рояль и бесчисленные фотографии какого-то мальчика на стенах. Но Нюся не дала ей рассмотреть что-то ещё – она тащила Любу за руку, и приходилось, быстро-быстро перебирая ногами, спускаться дальше. На два этажа вниз и ещё на одну квартиру направо.

Квартира на шестом этаже выглядела странно.

– Ух ты! – невольно восхитилась Люба. – Он тут что, совсем-совсем никогда не убирается?

Честно говоря, Люба и сама-то была не великой любительницей уборки. Время от времени мама, заходя в её комнату, начинала громко сокрушаться, что дочка растет форменной грязнулей. Тогда Люба неохотно собирала игрушки с пола и раскладывала их на полке, а потом приходила мама с тряпкой и вытирала повсюду пыль. Правда, зачем нужно это делать, оставалось загадкой, ведь вскоре всё равно всё возвращалось на свои места – пыль оседала на полках и подоконнике, а игрушки как-то сами собой перемещались на пол. Люба считала, что просто у всего есть своё место, на которое оно, это всё, обязательно возвращается. Даже у пыли.

Однако то, что творилось у соседа снизу, просто-таки поражало воображение.

Повсюду валялись бесчисленные пустые бутылки и пивные банки.

На кровати были скомканы сероватые простыни, сверху как попало лежала какая-то одежда.

Обои на стенах кое-где висели клочьями.

Всё вокруг покрывал толстый слой пыли и грязи, а на полу валялись яичная скорлупа и какие-то обертки, кое-где на линолеуме виднелись прожжённые пятна. Воздух был очень затхлым.

– Жалко, мама этого не видит, – выдохнула Люба. – Она думает, у меня в комнате бардак.

– Да-а-а-а-а, – протянула Нюся. – Понятно, почему у него никто из наших не живёт.

– Из наших? – удивилась Люба.

– Да не из ваших, балда, а наших. Из квартирных то есть, – Нюся посмотрела на недоумевающее Любино лицо, вздохнула и решила всё-таки пояснить: – Ну про домовых-то ты слышала небось? Ну вот. А мы – КВАРТИРНЫЕ. Домовые – они в старых домах жили, некоторые и сейчас ещё живут. Мы обычно рождаемся вместе с домом. Поэтому в нашем доме почти все квартирные одного возраста.

– А почему «почти»? – с любопытством спросила Люба. – А квартирные в каждой квартире живут? А я думала, домовые – это старички такие, вроде маленьких человечков…

– Вот балда. Говорю же – не в каждой. Из некоторых квартир уходят. Или вообще не появляются. Вот как здесь, например. А почти – потому что некоторые переезжают вместе с хозяевами. Вот в квартире прямо над нашей, например, – там Соколовский-Квартирный живёт, так он вообще раньше домовым был, – в голосе Нюси послышались уважительные нотки. – Он старый-престарый! Он говорит, что раньше у Соколовских большущий такой дом был, и он за ним присматривал. Жил в кухне за печкой. Говорит, там был свой двор, и конюшни, и целая куча слуг, и много чего ещё всякого. Ещё у прадедушки нынешнего Соколовского. Аж при царе.

– Горохе? – уточнила Люба. Мама часто так говорила, когда хотела сказать, что что-то было очень давно: «при царе Горохе».

– Не, – мотнула головой Нюся. – При батюшке.

– Почему батюшке? – не поняла Люба.

– Ну откуда я знаю? Соколовский-Квартирный так говорит: при царе-батюшке.

– Ой! – вспомнила Люба. – А над нами – ты же говорила, там девица живёт, которая бумажки рвать любит…

– Ну да, живёт, – кивнула Нюся. – Она же Соколовских дочка и есть, Оксанка. А вообще-то нам с тобой тут болтать некогда. Того и гляди, хозяин придёт. А нам ещё убраться тут надо.

– То есть как это – убраться? – Люба так удивилась, что даже села на диван, случившийся рядом, – впрочем, тут же вскочила с него, потому что пребольно укололась о валявшуюся на нём рыбную косточку.

– Обыкновенно убраться, – буднично сказала Нюся, оглядываясь вокруг в поисках веника и совка. – Во-первых, должны же мы из этого неряхи приличного человека сделать? А во-вторых, не могу я в такой обстановке разговаривать. Мы, домовые и квартирные, всякого мусора и беспорядка на дух не переносим. У нас от него характер портится.

– А как же ты в моей комнате живешь тогда? – ужаснулась Люба, вспомнив свою комнату. – Мама говорит, у меня вечно беспорядок.

– Вот так и живу! – сварливо ответила Нюся, но потом, смягчившись, снисходительно добавила: – Ну вообще-то у тебя ещё ничего. Понимаешь, в детских – можно, когда игрушки, – тут она замешкалась. – Ну не могу я объяснить! – рассердилась она неожиданно. – Природа у нас такая. Когда в доме люди хозяйственные, и ещё когда семья хорошая, и когда любят друг друга – нам тогда хорошо. А вот в таких вот квартирах, вот как в этой, – плохо.

– Поня-я-я-ятно, – протянула Люба, так ничего и не поняв. Но про себя решила всё-таки прибирать в своей комнате почаще, чтобы у Нюси характер ещё больше не испортился.

Нюся тем временем уже откопала где-то растрепанный веник и принялась им размахивать в воздухе.

– Ну чего ты стоишь? Давай одежду складывай в стопочки. И пакеты из кухни неси, будем мусор собирать. И найди там тряпку. И обязательно протри подоконник. Ну куда ты пошла? А посуду на кухню захватить?! И посмотри заодно, есть там какое-нибудь ведро вообще?

Оказалось, что Люба умеет удивительно хорошо и чисто прибираться – под Нюсиным руководством всё получалось очень быстро, хоть и слегка бестолково. Люба хваталась то за веник, то за тряпку, то за посуду, и спустя полчаса оказалось, что квартира просто-таки сияет чистотой. Подружки раздвинули пыльные шторы, протёрли стекла и распахнули окна. Стало немного прохладно, зато очень светло и солнечно.

Сама квартира, кстати, выглядела слегка удивлённой – она и не помнила к себе такого внимания.

За всеми хлопотами Люба и Нюся и не услышали, как хлопнула входная дверь и вошёл хозяин квартиры. Просто в какой-то момент Люба обернулась – и увидела, что он стоит на пороге комнаты.

Сосед-алкоголик, о котором утром говорили мама с папой, оказался совсем ещё не старым – кажется, едва ли намного старше Любиных родителей. Был он небрит и всклокочен, на нём были мятые брюки и несвежая криво заправленная рубашка. И ещё у него были очень-очень большие и полные ужаса глаза. Они всё увеличивались в размерах и грозили вот-вот выскочить из орбит. Одной дрожащей рукой сосед держался за сердце, другую вытянул почему-то перед собой. Губы его тряслись, он явно пытался что-то сказать, но из его горла вырывался лишь невнятный хрип.

– Здравствуйте! – сказала Люба, отложив тряпку и вежливо, как учила мама, улыбнувшись. – Мы тут у вас прибрались немножко, – она ненадолго замолчала, наблюдая, как сосед медленно оседает на гору мусора у двери. – Вы не возражаете?

– ЫЫЫЫЫ! – Сосед открывал и закрывал рот. Из его безвольно опущенной руки выпал полиэтиленовый пакет, в котором что-то стеклянно звякнуло.

– А вообще-то вы этого не заслужили, – продолжала Люба.

– В-в-вы к-к-кто? – смог, наконец, выдавить сосед.

– Ой! Вы извините, мы же незнакомы. Я – Люба! А это вот – Нюся! – Нюся в этот момент нервно дёрнула хвостом. – А вас как зовут?

– Т-толик, – сосед, часто-часто моргая, переводил глаза с Любы на Нюсю, причём складывалось впечатление, что последнюю он то видит, то не видит.

– А мы к вам, Толик, разбираться пришли, – важно продолжила Люба. – Вот скажите – вы зачем моему папе фары разбили?

– Я-я-я… я же не знал… вы п-простите… – забормотал сосед, зачем-то суетливо приглаживая волосы, торчавшие у него на голове неопрятным ёжиком.

– Ну успокойтесь вы, в конце концов. На диван, что ли, сядьте? Хотите, я вам водички принесу? – Не дожидаясь ответа, Люба прошла на кухню, по пути довольно бесцеремонно переступив через вытянутые в проходе ноги хозяина, налила воды из-под крана в чисто вымытый гранёный стакан, вернулась и протянула его несчастному Толику.

Тот молча взял стакан, отхлебнул из него, а оставшуюся воду вылил почему-то себе на макушку. Люба мысленно содрогнулась: довольно прохладная осень была в самом начале, отопление ещё не включили, а потому лить на себя холодную воду показалось ей довольно жестоким и бессмысленным занятием.

А потом Толик заговорил неожиданно нормальным голосом:

– Нет, ну это надо же, а? Чтоб до зелёных чертей! И главное, при чем тут маленькие девочки?..

– Маленькие девочки тут при том, что нечего чужое имущество портить, – назидательно сообщила Нюся.

Толик вздрогнул, глянул на Нюсю, но обратился к Любе, почему-то как к взрослой, на «вы»:

– Вы знаете, – доверительно сказал он, – вы знаете, я, пожалуй, больше не буду пить. Никогда не буду. И фары бить не буду тоже. Вот я теперь уже прямо непьющий человек.

– Вот и правильно, – с облегчением сказала Люба.

Толик Мухин – такая была у соседа с шестого этажа совсем нестрашная фамилия – был прирожденным борцом за справедливость. И от этого постоянно в жизни страдал.

Всюду, где видел какую-нибудь несправедливость, Толик рьяно кидался в бой. Когда-то, несколько лет назад, он состоял разом в десятке общественных организаций, боровшихся за права того-то и сего-то, ходил с маршами на демонстрации и организовывал акции протеста против всего подряд.

У него была тогда неплохая работа, был он женат и даже растил дочку Машу. У неё был курносый веснушчатый нос и весёлые ямочки на щеках. Толик запомнил, как забавно она шепелявила, когда у неё выпали молочные зубы, и как долго она не могла примириться с наличием буквы «р» в алфавите. В шесть лет Маша увлечённо занималась фигурным катанием и, как говорил её тренер, «подавала большие надежды».

Но однажды на работе случилось так, что его начальник совершенно несправедливо, по мнению Толика, уволил сразу нескольких сотрудников. Сам Толик в их число не попал, но он тут же высказал начальнику всё, что о нём думает. И уволился сам. «В знак протеста», – как охотно объяснял всем.

А потом, уже дома, он страшно поругался с женой. «Ты совершенно о нас не думаешь! Как мы будем теперь жить!» – рыдала она. «Но у меня есть принципы, – возражал Толик, – я не мог иначе!»

Вот так, слово за слово, они и разругались навсегда, разменяли квартиру, и бывшая жена даже запретила Толику видеться с дочерью.

Теперь Маше было 11 лет, и она выступала на соревнованиях за юниорскую сборную области по фигурному катанию. Но об этом наш Толик уже не знал. Он запомнил её шестилетней курносой девочкой с коньками под мышкой.

Было так странно начинать жить заново – на новом месте, разом без семьи и без работы, – что Толик запил.

Теперь он работал грузчиком и за справедливость боролся лишь в очереди к пивному ларьку. Ну или когда у соседа среди ночи срабатывала сигнализация во дворе.

– Понимаете, – вздохнул теперь уже бывший алкоголик Анатолий, – тут в соседней квартире недавно ребёнок родился. А мне через стенку всё слышно. Он и так по ночам, бывает, орёт… а когда эта сирена завыла – так он вообще потом полночи успокоиться не мог. И я не спал. Это же ужас что такое. Тут, видите ли, стены картонные…

– Не может быть, – недоверчиво сказала Люба. – В картонной мы бы с Нюсей не поместились.

– Ну это так говорится – картонные, – со знанием дела пояснила Нюся. – В смысле – тонкие. Всё слышно через них.

Толик ошалело переводил взгляд с Любы на Нюсю, очевидно ничего не понимая, но потом, откашлявшись, всё же продолжил:

– Так вот вы скажите вашему батюшке…

– Царю? – уточнила Люба.

– Почему царю? – удивился сосед, совершенно уже сбитый с толку.

– Ну вы же сказали – батюшке! – терпеливо объяснила Люба. – А Соколовский-Квартирный говорит – при царе-батюшке.

– Ваш батюшка – царь? – Толик затряс головой, на его лице была написана полная безнадёжность.

– Нет, это вы говорите, «царь»! – Люба поражалась бестолковости соседа. – А я говорю – Соколовский-Квартирный! Домовой!

– Батюшка – домовой?!

– Да нет же! Квартирный!

Толик посмотрел на Любу долгим печальным взглядом, вздохнул и вдруг заплакал, опустив на руки давно не стриженную и не чесанную голову.

– Пойдем, – Нюся потянула Любу за рукав. – От него больше ничего не добьешься.

– Пап! – сказала Люба вечером за ужином, размазывая кашу по тарелке и искоса поглядывая на родителей. – А знаешь: на шестом этаже в одной семье ребёночек родился. Он по ночам, бывает, плачет.

– Правда? – рассеянно спросил папа, разворачивая газету.

– Правда-правда, – Люба заговорила увереннее. – И у них окна прямо во двор. А когда сирена воет, он тогда вообще не спит и всё время плачет. И мама его не спит, и все соседи не спят, потому что стены картонные. То есть это так говорится – картонные. Значит – тонкие. Всё слышно через них.

Папа удивлённо посмотрел на Любу, а потом виновато снова опустил глаза в газету.

– Вот видишь, – с упреком сказала мама. – Я же говорила.

– А я уже…

В этот момент раздался звонок в дверь, папа торопливо вскочил, сунув газету под мышку, и пошёл открывать.

Почти сразу Люба и мама услышали приятный, хорошо поставленный мужской голос из прихожей.

– Добрый вечер! Позвольте представиться: Анатолий. Мухин. С шестого этажа, – обладатель голоса явно стеснялся и говорил короткими, отрывистыми фразами. – Я к вам, собственно, извиниться. Вот этот весь инцидент неприятный с вашими фарами – этого больше не повторится. Я готов оплатить ремонт. Я выплачу компенсацию…

Люба выглянула в прихожую. В дверях и в самом деле стоял Толик с шестого этажа, хотя узнать его теперь было не так-то просто. Это был совсем не тот Толик, что днем: он был чисто выбрит, аккуратно причесан и абсолютно трезв. На нём была чистая рубашка и тщательно, хоть и довольно неловко, отутюженные брюки – видно было, что Толик очень старался, но сделать на брюках утюгом одинаковые ровные стрелки оказалось выше его сил.

– Нет, ну что вы, в самом деле, – отнекивался Любин папа, забыв о своих утренних угрозах. – Не надо никаких денег! – Одной рукой папа нервно мял газету, другой вытирал пот со лба. – Это вы должны извинить меня! Я был неправ и совершенно свою вину признаю. Но я уже договорился обо всем. С завтрашнего дня арендую гараж. Так что машины больше под окнами не будет.

– Но ваши фары… – Тут Толик заметил Любу, вышедшую из кухни, сильно побледнел и забегал глазами. – Ну я, то есть, пожалуй, пойду, – он слегка заикался и теребил рукой волосы. – Если вы, ваше величество, не возражаете, я… вы извините… – Всё это он бормотал, уже пятясь в направлении лифта.

Папа постоял ещё некоторое время в дверях, задумчиво глядя на лестничную площадку и комкая в руках газету.

– Странно… – немного недоуменно сказал он. – Такой на вид приличный человек. Он точно алкоголик?

– Уже нет, – сообщила Люба, улыбаясь от уха до уха. – Мам, а правда, папа у нас – молодец?

– Конечно, правда, – ответила мама и чмокнула дочь в макушку. – А я завтра напеку пирожков с капустой и схожу, извинюсь перед той семьей, что с ребёнком. Наверняка их маме готовить некогда. Вот и познакомимся с соседями заодно.

– Познакомь меня с другими квартирными, – попросила однажды Люба.

– Ну с кем тебя познакомить? – Нюся была очень занята: мама Любы купила первых, ещё чуть зеленоватых мандаринов, и Нюсе удалось стянуть несколько штук. Теперь она увлечённо поедала добычу, разбрасывая кожуру и жмурясь от кисло-сладкого сока.

– Ну не знаю… – делано равнодушно протянула Люба. – Вот про Соколовского-Квартирного ты мне рассказывала. И про Тешу Закроватного. Познакомь, а?

– Ладно, – Нюся, причмокнув, отправила в рот последнюю мандаринную дольку. Люба проводила дольку тяжёлым взглядом. Она точно знала, что за пропавшие мандарины достанется ей. – Если хочешь, можем и в гости сходить. Пошли к Соколовскому!

Взявшись за руки, Люба и Нюся вошли в стену и начали подниматься. Люба пробиралась в стене уже почти привычно – не так ловко, как юркая Нюся, но, по Нюсиному же выражению, «не так уж плохо для неуклюжего бесхвостого создания».

Прямо над Любиной комнатой располагалась комната Оксаны Соколовской. Здесь всё было чисто прибрано, но на кровати валялись как попало брошенные платья и блузки. Похоже было, что хозяйка в спешке выбирала и примеряла наряды, а потом бросила отвергнутые, не удосужившись убрать их в шкаф.

– Поня-а-а-а-тно, – протянула Нюся, мельком взглянув на разбросанную одежду. – У Оксанки опять новая любовь.

Оксане Соколовской было под тридцать лет, и она очень хотела замуж. Беда была, видимо, в том, что она всё время выбирала «кого-то не того». Так, по крайней мере, считали её родители.

Она работала в библиотечном отделе художественной литературы и обычно ходила на работу в серых юбках или застиранных джинсах и растянутых свитерах. Ещё она носила очки с толстыми стёклами в широкой оправе и стягивала волосы в тугой пучок на затылке.

Но примерно раз в два-три месяца Оксана раз и навсегда влюблялась. Она влюблялась очень легко: стоило только появиться в библиотеке новому посетителю более или менее интересной наружности и улыбнуться бесцветной библиотекарше, подписывая формуляр, – и суровое библиотекарское сердце таяло, как последний весенний лед на жарком майском солнце. «Это Он!» – сразу догадывалась Оксана.

Всякий раз она влюблялась страстно и без оглядки, забывая обо всём на свете. И сразу начинала строить планы на совместную жизнь, выбирая обои в будущей спальне и придумывая имена будущим детям.

В моменты влюблённости Оксана совершенно преображалась. Она начинала долго наряжаться перед выходом на работу, в конце концов неизменно выбирая Желтое или Малиновое Платье (или, если летом, – Белый Сарафан). Тщательно подводила глаза и губы, укладывала волосы в немыслимой красоты причёску и обязательно надевала колье с крупными бусинами из белого коралла. Коралловые бусы были непременным атрибутом Оксаниной влюбленности. Они были её хорошей приметой. Эта примета ещё ни разу не срабатывала, но Оксана об этом всегда забывала. Влюбляясь, она начинала сиять, в глазах появлялся блеск, на губах играла улыбка – и прохожие оборачивались ей вслед, а посетители библиотеки забывали, зачем пришли.

А дальше бывало по-разному.

Случалось, предмет Оксаниных воздыханий так и не понимал до последнего, что все эти коралловые бусы – ради него. Он приходил иногда в библиотеку, брал какие-то книги и вежливо улыбался миловидной девушке за столом выдачи. Но Оксана-то знала точно, что улыбается её избранник не просто так, а со значением. Из формуляра она выясняла, как его зовут, и мысленно вела с любимым долгие разговоры, полные далекоидущих планов. Постепенно она и сама забывала, что все эти беседы она сама выдумала – от начала и до конца.

– Он читал мне Бодле́ра! – вдохновенно рассказывала она родителям за ужином. – А ещё сегодня он взял Кафку. Знаете, у нас столько общих интересов!

Примерно через месяц таких «отношений» Оксана понимала, что всё зашло слишком далеко и что пора бы уж определяться с датой свадьбы. Какое-то время она молча ждала предложения от избранника. Потом начинала сердиться. А потом, в один прекрасный день, высказывала ничего не подозревавшему посетителю библиотеки всё что накипело… Больше тот не появлялся в библиотеке никогда.

А бывало и иначе: замеченный Оксаной посетитель сам обращал внимание на симпатичную библиотекаршу. Бывало, он с ней заговаривал и перекидывался время от времени парой фраз. Два или три раза случалось даже так, что объект воздыханий предлагал Оксане вместе поужинать.

Но через месяц всё равно происходило то же самое: Оксана, уставшая ждать от судьбы милости, а от любимого – предложения руки и сердца, делала предложение сама – напористо и резко, и заодно высказывала всё что думает о столь нерешительных мужчинах.

И тут-то выяснялось, что он, например, женат. Или просто не готов к таким серьезным отношениям. Или ему срочно, вот прямо сейчас, нужно уехать. В другой город и навсегда.

– Мерзавец! – рыдала потом Оксана уже дома и, за неимением любовных писем, страстно рвала его формуляры, специально для этой цели принесённые из библиотеки. – Верле́на он читал! После всего, что между нами было!

– Ну, Оксаночка, – утешали её родители, – ты ведь у нас такая красавица. И такая молодая ещё. Ты ещё влюбишься, выйдешь замуж…

– Нет! Никогда! Никогда больше я не полюблю мужчину! – решительно объявляла Оксана, вновь затягивала волосы на затылке в привычный узел, влезала в удобный растянутый свитер и с этого дня опять ходила на работу с таким видом, будто весь мир её смертельно обидел.

А через месяц-другой в библиотеке появлялся новый симпатичный посетитель, и Оксана разом забывала все былые удары судьбы и любовные раны.

Всего этого Люба, конечно, не знала.

Нюся объяснила ей кратко:

– Ну, у Оксанки когда новая любовь, она тогда надевает бусы и красивая делается. А потом снимает бусы, рыдает и бумажки рвёт. Ну её, в общем, эту Оксанку. Соколовский-Квартирный в соседней комнате живёт.

В соседней комнате стены были заставлены стеллажами с книгами. Окно было задернуто тяжёлыми тёмными шторами, так что дневной свет сюда почти не проникал. На полу лежал толстый мягкий ковер шоколадного цвета. Мебели здесь было совсем немного: пара уютных кресел да старинный маленький письменный стол («конторка», – пояснила Нюся), на котором очень странно смотрелся раскрытый ноутбук. Ещё одним пришельцем из другого мира казался вертящийся мягкий офисный стул перед конторкой.

– Эй! Соколовский-Квартирный! – громко позвала Нюся. – Мы в гости к тебе!

– Тут я, тут, – проворчал Соколовский-Квартирный, появляясь будто из ниоткуда.

Он выглядел именно так, как Люба всегда представляла себе домовых: крохотного роста мохнатый старичок, деловитый даже на вид. У него была длинная окладистая седая борода, которую он время от времени любовно оглаживал, морщинистое лицо, карие глаза и лохматые седые брови. Надо лбом Соколовского-Квартирного блестели залысины, а на висках волосы топорщились в разные стороны. Одет он был в короткие коричневые брюки и длинную меховую фуфайку. При этом его ноги – обычные человеческие ноги, разве что с чуть длинноватыми пальцами, – были, как и у Нюси, босыми.

– Нечего так кричать. Пошли под стол.

Соколовского-Квартирного никто никогда не звал просто по имени. Да он, собственно, и забыл уже, было ли оно у него когда-нибудь – имя.

Всё дело в том, что домовые и квартирные живут до тех пор, пока стоит их дом. Стоит триста лет – живут триста. Если люди, уезжая, позовут домового с собой, то он переезжает на новое место жительства и продолжает хозяйничать уже там. Опять же – пока дом не рухнет. Если снова не позовут.

Соколовский-Квартирный родился очень-очень давно, когда был построен большой барский дом в родовом поместье Соколовских. Многоквартирных домов тогда, пожалуй, ещё и на свете-то не было. Он жил на кухне, за печью, как и полагается домовому. В те времена окрестные домовята из крестьянских изб звали его почтительно – Старший Хозяин. Он присматривал за кухарками, за бесчисленной дворней, нянчил детей, заплетал гривы породистым коням в барской конюшне – и всё это, конечно, совершенно незаметно для живущих в усадьбе людей. Поместье было справное, сытое, всем в нём жилось неплохо, и Старший Хозяин жил себе привольно.

А потом однажды случилось что-то странное. Стало разом шумно и страшно. Люди уезжали из родового имения в спешке, прихватив с собой вполне случайные вещи: оставив в старой усадьбе половину фамильных драгоценностей, почему-то сложили в развинченную коляску старый зонт, пару стульев, маленькую конторку резного дуба и куклу с льняными волосами. Из челяди барин с супругой с собой забрали старшую кухарку да нянечку – за двумя малышами-барчатами присматривать. Старуха кухарка, прежде чем сесть на закорки коляски, лихорадочно металась по кухне в поисках пяти рублей, заначенных «на чёрный день» в глиняном горшочке, да так и не нашла. А перед уходом, обернувшись, сверкнула вдруг глазами весело и лихо, да и выкрикнула в потолок куда-то заветное: «Хозяин! А поехали с нами!»

И Старший Хозяин поехал.

Было ему трудно, и было ему страшно. Несколько следующих лет он старался не вспоминать вовсе. А потом вроде бы всё утряслось – устаканилось, – как приговаривал сам домовой, как-то потихоньку. Только вот барин Соколовский от всех волнений и потрясений однажды взял да и помер. Барыня тогда пожала плечами и сказала: «А мне потрясаться некогда. У меня дети растут!» – и устроилась судомойкой в заводскую столовую. Где-то во всей этой суматохе потерялась сначала нянечка, потом от тифа умерла верная кухарка…

Старшему Хозяину непросто было прижиться в советской коммунальной квартире. По старой запечной привычке он попытался было поселиться под примусом в общей кухне, да быстро обнаружил, что там малого народца уже полным-полно собралось. Каждый второй из жильцов огромной коммуналки, тянувшейся во весь этаж, привёз с собой своего домового. Вот и жались они на кухне – очень несчастные, лохматые, со свалявшейся шерстью, все как один со слезящимися от газа глазами и вечным насморком. В коммуналке водились в изобилии клопы и тараканы, оттого домовые ещё больше усыхали и чихали аллергически.

«Птьфу!» – сказал бывший Старший Хозяин и ушёл жить в комнату Соколовских, под чудом уцелевшую во всех передрягах конторку резного дуба… А на вопросы зачуханных местных домовых представлялся просто: «Соколовский. Ныне квартирный». Так и стал Старший Хозяин Соколовским-Квартирным.

А дубовая конторка и сейчас ещё стояла в кабинете старшего Соколовского – уже внука того, что бежал когда-то из родовой усадьбы. Старый домовой мог бы рассказать ему о двойной задней стенке третьего выдвижного ящика письменного стола, но векселя, хранившиеся там, давным-давно потеряли силу, да и Соколовский-Квартирный слишком хорошо знал, что полагается, а что не полагается хорошему домовому.

Годы прошли с тех пор, и не одну квартиру сменила семья Соколовских. Но всякий раз при переезде находился кто-то, кто – иногда в шутку, а иногда всерьез – говорил: «Хозяин, поехали с нами!»

Нынешние Соколовские об истории своей семьи мало что знали, поскольку барыня-судомойка подросшим детям ничего о барском прошлом не рассказывала, чтоб не проболтались, а потому росли они обычными советскими пионерами.

А Соколовский-Квартирный по-прежнему жил под той самой конторкой…

Глава семьи с супругой жили мирно, ругались редко, и квартирному жилось хорошо, разве что несколько скучновато. Всего и развлечения было – Оксанины влюблённости наблюдать, но они были столь однообразны, что Соколовский-Квартирный к ним привык, как к смене времен года. А заходившую иногда Нюсю он любил, как непоседливую внучку.

Гостьям он обрадовался, хоть и виду особенно не показывал, и ворчал непрерывно. Для них старый домовой сварил на кухонной плите в маленькой турке удивительной вкусноты горячий шоколад. Он принёс его вместе с чашками под стол в кабинете – здесь ему было уютнее всего. Потом он долго развлекал их рассказами из длинной истории семьи Соколовских. А через некоторое время все трое услышали звук открываемой в прихожей двери, и стало ясно, что девочкам пора уходить – пришёл кто-то из хозяев квартиры. Все трое прошмыгнули сквозь стену в Оксанину комнату и едва успели спрятаться, юркнув под кровать, – оказалось, пришла именно Оксана.

Первое, что она сделала, войдя в комнату, – швырнула куда-то в угол коралловые бусы. Потом посмотрела на себя в зеркало и разрыдалась. По её щекам заструились жирные чёрные полосы, нос покраснел и распух.

– Никогда больше! – давилась она слезами. – Ни-ког-да!

– Ну ясно, – прошептал Соколовский-Квартирный. – Значит, уже.

Все трое сидели под кроватью, стараясь не шевелиться. Прямо рядом с ними валялось коралловое колье с крупными белыми бусинами. Нюся смотрела на него хищными глазами.

– Даже не думай, – прошептал Соколовский-Квартирный.

– Ну, Соколовский-Квартирный, ну, ми-и-и-и-ленький… – заскулила Нюся.

– Вы о чём это? – шепотом же вмешалась Люба.

– Тссс! – шикнул на неё старик-домовой. – Услышит!

– Ничего она не услышит, – возразила Нюся. – Она сейчас так рыдает, что можно по комнате колесом ходить…

– Не вздумай! – строго повторил старый квартирный.

– Что я, дурочка, что ли? Понимаешь, – объяснила она Любе, – я эти бусы ну так хочу, так хочу… Давно уже хочу. Видишь, вот она сейчас их сняла и сразу некрасивая стала? А когда надевает – такая красивая… А я тоже хочу быть красивой! Поэтому бусы хочу.

– То есть как это – хочешь? – изумилась Люба. – Это же получается – украсть?

– Да ну тебя вовсе, – нетерпеливо отмахнулась Нюся. – Сама ты – украсть. Ничего не знаешь. У нас, у домовых и квартирных, Правила есть. У людей свои Правила, а у нас – свои. Нам в своём доме всё что хочешь можно брать. И никакая это не кража. Нам можно. Только если потом оказывается, что человеку эта вещь нужна, – ну то есть, если он искать её начинает, – тогда мы вернуть обязаны и положить на самом видном месте. А если не ищут вещь – значит, и не нужна она была, и тогда она у домового остается.

– А-а-а… так вот в чём дело, – сообразила Люба. – Я же говорила – ведь всегда всё находится вот там, где раз двадцать смотрела!

– Ну да. Мы честные. Мы всё возвращаем. Кроме носков, конечно.

– Почему носков? – удивилась Люба.

– Ну вот так полагается. Носки нам можно не возвращать, даже если их ищут. Но брать их можно только по одному. Сама небось слышала, как мама ругается, что все носки после стирки непарные? То-то. Все домовые коллекционируют носки.

– Но вы же их не носите!

– Ну и что? Люди тоже не носят почтовые марки или там статуэтки слоников…

– А тогда в чём дело? Если вам всё можно брать, так и возьми уже эти бусы. Всё равно она их бросила.

– Нет, – пояснила Нюся. – Брать можно только в своём доме… или квартире. И бусы Соколовской может взять только Соколовский-Квартирный. А он, видишь, жадничает… – Она сделала ударение на последнем слове, чтобы Соколовский-Квартирный её хорошо расслышал.

– Ничего я не жадничаю, – буркнул домовик. – А только я знаю, что она их всё равно завтра же искать начнёт. А может, уже и сегодня.

– Ну, миленький, ну, пожалуйста, а вдруг не начнёт?… Ну пожа-а-а-луйста…

– Эх, – вздохнул Соколовский-Квартирный. – Старый я уже с девицами спорить. Чёрт с тобой.

С этими словами он подобрал бусы и протянул их Нюсе. Та, порозовев от радости, вцепилась в бусы мертвой хваткой, чмокнула Соколовского-Квартирного в сморщенную щёку и быстро-быстро юркнула в стену – Люба едва успела схватить её за руку.

– Я теперь – я теперь – ух какая красивая буду!!! – радовалась Нюся, быстро-быстро спускаясь в квартиру Зайченковых.

– А откуда ты знаешь, что это она от них красивеет? – спрашивала запыхавшаяся Люба.

– Ну а от чего? Платья она разные надевает, я специально смотрела. Только бусы всегда одни.

В Любиной комнате она первым делом подлетела к маленькому зеркальцу и принялась перед ним примерять бусы. От восторга она была сейчас ярко-оранжевой, и глаза её горели, хотя в комнате было светло.

– Пошли! – решительно сказала она наконец. – Надо Теше Закроватному показаться.

– Ну пошли, – недоуменно пожала плечами Люба.

* * *

Теша Закроватный оказался существом крохотного роста и великой упитанности. А может, так казалось из-за его пушистости – Теша был весь покрыт длинным светло-фиолетовым мехом и походил на мохнатый шарик с небольшими толстенькими ручками и короткими ножками.

А хвост у Теши был в точности такой же, как у Нюси, – длинный и с кисточкой на конце. Ещё у Теши были висячие уши, как у собаки таксы, и маленькие чёрные глазки-бусинки.

– Очень, очень рад, – сказал Теша, застенчиво трогая Любину руку.

– Красивая я? – требовательно спросила Нюся.

– Конечно, – ответил Теша без тени сомнения.

– Вот! Я же говорила! – Нюся торжествовала.

– Что тут такое? – раздался вдруг голос откуда-то сверху, и с кровати вниз свесилась лохматая мальчишечья голова.

Теша, Нюся и Люба, не сговариваясь, разом нырнули в стену.

– Уф! Едва успели! – шёпотом сказал Теша. – Это мой мальчик, Миша. Как думаете, он нас не заметил?

– Не знаю, – неуверенно ответила Люба. – А что, ты ему не показываешься?

– Не-а. Нам вообще-то не положено. Это только Нюся у нас – революционерка. Ну Нюся, понимаешь, она – смелая. И вообще, она… ну это ж Нюся! – В голосе Теши послышалось восхищение.

– И красивая? – строго уточнила Нюся.

– Конечно.

– Вот!

* * *

Вечером (после того как мама пожелала спокойной ночи и выключила свет в детской) Люба собиралась уже заснуть, когда услышала рыдания и приглушённые голоса из угла комнаты. Она вылезла из постели и заглянула за шкаф.

Нюся сидела на полу и рыдала себе в коленки.

– Не отда-а-а-а-а-м, – всхлипывала она. Над с ней стоял мрачный как туча Соколовский-Квартирный с неумолимо протянутой рукой.

– Что? – шёпотом спросила Люба. – Уже ищет?

– Ещё как, – буркнул Соколовский-Квартирный. – Уже все углы облазила.

– Ну немно-о-о-о-о-о-жко ещё, – плакала Нюся.

– Ты не хуже меня знаешь Правила. Всё. Точка.

Нюся, не поднимая головы, содрала с себя бусы и протянула их старому домовому. Тот молча взял колье и с кряхтеньем исчез в стене.

– Нюсь! Ну чего ты! Ну ты ж знала, что так будет… – Люба не представляла, что ещё придумать, чтобы утешить подругу. – Нюсь! А хочешь, я пирожных принесу? Папа купил, я знаю. Ню-у-у-усь!

– Не хочу я никаких пирожных!

Тут за обоями послышалось какое-то шевеление, и Нюся с надеждой обернулась. Но из стены вылез не Соколовский-Квартирный с бусами, а Теша Закроватный. При виде его Нюся разрыдалась пуще прежнего.

– Чего вы тут шумите на ночь глядя? Нюся? Нюсь, ты чего это? – Теша выглядел недоуменным, и Любе пришлось рассказать ему о происшедшей трагедии.

– Ой… ну надо же, – сказал Теша. – Нюсь, да ты послушай. Нюсь. Понимаешь, ты – ты очень-очень красивая. Даже и без бус. И с бусами тоже – всё равно красивая. Потому что бусы тут вообще ни при чём. Такое моё мнение. Я думал, ты знаешь.

– Правда? – Нюся подняла голову.

– Правда-правда. Кстати, зелёная ты мне даже больше нравишься, чем оранжевая.

– Да-а-а? А с бусами – всё равно красивее-е-е-е-е…

– Тьфу ты! Понимаешь, это, может, всяким там Оксанкам бусы нужны. А ты красивей всех Оксанок в мире. Без всяких там бус. Вот! Такое моё мнение, – Теша застенчиво закашлял.

– Точно-точно? – Нюся подняла голову, немного подумала, а потом перестала плакать и разом позеленела. – Йо-хо! Люба! Ну чего ты, в самом деле, сидишь? Пирожные неси, говорю! Видишь – гости у нас!

«Как немного, в сущности, нам, женщинам, нужно для счастья, – размышляла Люба по дороге в кухню. – Такие мы непостоянные!»

Любе не спалось. Мама уже давным-давно пожелала ей спокойной ночи и выключила свет, но заснуть почему-то всё не удавалось.

Услышав шорох возле своей кровати, она, конечно, не удивилась – она давно уже не удивлялась таинственным шорохам.

– Нюся, – окликнула она, – ты чего там делаешь?

Однако в ответ она услышала лишь недовольное ворчание – причём голос был явно не Нюсин.

– Кто тут? – Люба дёрнула за шнурок бра. Вспыхнувший свет осветил её кровать и небольшое пространство вокруг.

Возле кровати на четвереньках стоял Некто. Он недовольно прищурился на свет и пополз в сторону, в темноту.

– Ой! – растерялась Люба. – То есть привет!

– Сама ты привет, – угрюмо пробурчал Некто. – Нам приветов не надо. Мы и сами с приветом.

Неизвестный был маленьким – даже меньше Любы или Нюси – человечком, в каком-то подобии то ли плаща, то ли халата. Он был чрезвычайно худ, а на лице со впалыми щеками, покрытыми редкой седоватой щетиной, выделялся острый нос и маленькие злые глазки. Довольно длинные волосы торчали в разные стороны и походили на взъерошенную щётку.

– А меня Любой зовут, – вежливо представилась Люба. – А вы, наверное, квартирный? Я вас раньше не видела.

– Тьфу! – злобно сплюнул незнакомец. – От люди пошли, а? Мало что не боятся – ещё и хоку от какого-нибудь там квартирного отличить не умеют, – голос у него был сиплый.

– А вы – хока?

– А кто же ещё? Хока. Хока Ох.

– Ух ты! А я раньше хок не встречала.

– Твоё счастье!

– А что это вы делаете? – Люба в пижаме вылезла из-под одеяла и зябко поёжилась.

– Да что ж это такое, а? Совсем стыд потеряли, – опять пожаловался куда-то в пространство хока, но потом всё же соизволил ответить: – Не видишь, что ли? Провожу рекогносцировку, изучаю потенциальные места дислокации противника…

– Реко… – чего? – Люба свесилась с кровати и внимательно посмотрела на пол, а потом уверенно сообщила: – Это не дис – вот это вот. Это палас.

– Для кого палас, – пробубнил хока, – а для кого и театр военных действий.

– Почему – театр? – удивилась Люба. – С кем это – военных?

Ответить хока не успел (впрочем, он, похоже, и не собирался), потому что в этот момент из-за шкафа вылезла Нюся – щурясь на свет и душераздирающе зевая.

– С кем ты тут болтаешь среди ночи?.. – начала она, но потом, заметив хоку, разочарованно протянула: – А-а-а, это ты…

– А вы знакомы? – заинтересовалась Люба.

– Да уж, куда ж от него денешься… соседи как-никак, – Нюся, судя по всему, была не особенно в восторге от такого соседства. – В шкафу он у тебя живёт, Охом зовут.

– Да сколько же вас тут? – изумилась Люба.

– Кого это – «вас»?! – возмутился хока по имени Ох, поднимая голову. – Я попрошу не смешивать! И вообще! Не видите, я тут делом занят! У нас тут Великая битва нынче, а они ерундой занимаются. Отвлекают!

Нюся тем временем взобралась на кровать и уселась по-турецки рядом с Любой, выставив острые коленки.

– Да не обращай ты на него внимания, – посоветовала она. – Обыкновенный хока. А в кладовке у тебя ещё бука живёт. И с обоими поговорить толком не о чем.

– А с кем это он биться собрался? – на всякий случай шёпотом спросила Люба, опасливо косясь на хоку, продолжавшего ползать по полу.

– Ну с букой же, само собой. С кем же ещё. – Взглянув на недоумевающее Любино лицо, Нюся со вздохом пояснила: – Ну великая битва у них. Полководцы собирают свои армии…

– Армии? – Люба вздрогнула.

– Ну да. Ну у наших – маленькие армии. У буки (его Ухом зовут) – три дрыга и у хоки – два шмыга.

– А это ещё кто?

– Шмыги и дрыги – это неоформленные сущности, – важно объяснила Нюся. – Ну то есть у них формы нет. Они всегда выглядят так, как тебе будет страшнее всего.

– А зачем? – Люба даже заинтересовалась.

– Ну как – зачем? Кушать-то всем хочется. А все пугалки – и шмыги с дрыгами, и буки с хоками – питаются страхами. Поэтому у нас они вечно полуголодные. Темноты ты не боишься, одна оставаться тоже уже не боишься… разве что мама твоя их иногда подкармливает немного – ей за тебя вечно страшно. Ну, иногда папа тоже опасается, что машину угонят или ещё чего…

– Он работу потерять больше всего боится, – хока Ох поднял голову и мечтательно облизнулся. Но потом быстро отвернулся и сделал вид, что говорил он это вовсе не девочкам. Так, сам с собой разговаривал.

Все буки и хоки ненавидят друг друга. Почему так сложилось – никто не знает, но каждый месяц они считают своим долгом устраивать Великую битву шмыгов и дрыгов.

У шмыгов и дрыгов повод драться как раз был – они сражались за место под кроватью. Если хока всегда обитал в шкафу в детской, а бука – в кладовке, то шмыги и дрыги частенько менялись местом жительства. Одни жили под кроватью, другие – за шторами в детской. Это зависело от того, чья армия победила в последней битве. Место под кроватью считалось престижным. Там пугалкам уютнее всего. А кроме того, оттуда удобнее всего хватать за ноги спящих девочек и мальчиков.

Драться сами, без полководцев, они не могли. Беда в том, что шмыги и дрыги не отличаются большим умом.

Цель всей жизни шмыгов и дрыгов – схватить спящего ребёнка, неосторожно высунувшего ногу из-под одеяла, и утащить его под кровать. Правда, что потом с ним, с ребёнком, делать дальше, они не очень себе представляли – всё равно им это ни разу не удавалось. Утащить Любу было их заветной и недостижимой мечтой. Изредка им удавалось напустить на неё кошмарный сон. Но у Любиной мамы была одна особенность – она очень чутко спала. То есть «избирательно чутко», как она сама говорила. Это значило, что она могла проспать всё на свете и не услышать чего угодно. Будильника, например, она совсем не слышала. Но стоило только Любе испуганно вскрикнуть во сне, как мама мгновенно просыпалась. Она входила в Любину комнату и включала свет. И тогда все кошмары мгновенно рассеивались, а пугалки съёживались под кроватью.

В последние несколько месяцев под кроватью жили дрыги – их было больше, и они чаще побеждали в битвах. Но хока Ох— полководец шмыгов – утверждал, что войны выигрывают не количеством, и неутомимо изобретал новые стратегии.

Люба так заслушалась объяснениями Нюси, что не заметила момента, когда в комнате появились бука Ух, шмыги и дрыги. В какой-то момент подняв глаза, она даже слегка вскрикнула от неожиданности (шмыги и дрыги одобрительно что-то залопотали): прямо перед ней стоял бука и весьма недобро смотрел на неё.

Бука Ух оказался человечком ещё меньшего, чем Ох, роста – едва по плечо ему. Зато бука был не то чтобы толстый, а скорее – широкий. Он был крепким и коренастым и отличался ещё длинными – почти до пола – руками. У него был крупный лоб с залысинами, большой подбородок и широкий нос с ямочкой посередине. Мохнатые, нависающие над глазами брови делали его взгляд угрожающим.

– Чиво уставилась? – невежливо, без приветствия, спросил бука.

Люба так возмутилась, что даже забыла бояться.

– Вообще-то, – начала она, – это вы на меня уставились. И к тому же это моя комната. Куда хочу, туда и смотрю.

– Днём, может, и твоя, – хриплым басом проворчал Ух. – А ночью – наша. Битва у нас тута. А тебе смотреть не положено, понимаешь.

– Мало ли что не положено, – обиделась Люба. – Вот буду смотреть! И вообще – что это за мода такая – драки устраивать в моей комнате?

– Это тебе не драки, понимаешь. Это Великая битва.

Тут Ох подошел к Ух и что-то зашептал ему на ухо, неловко наклонившись. По губам буки зазмеилась неприятная ухмылка.

– Ну и ладно, – он взглянул на Любу исподлобья. – Хочется – смотри! Нам же лучше, понимаешь.

– Это почему это лучше? – забеспокоилась Люба.

Ответила ей Нюся:

– Они думают, что ты испугаешься, когда они начнут драться. А если ты испугаешься, им будет хорошо.

– Ничего себе! – Люба ужасно возмутилась. – Вы что себе думаете! Вы думаете, я – трусиха?!

– Ты – девчонка! – отрезал бука, продолжая ухмыляться.

– А ну – напугай! – потребовала Люба.

– Ха! – тут Ух щёлкнул пальцами. – Дрыга!

К нему подплыло одно из незнакомых существ, и Люба смогла, наконец, разглядеть дрыгу.

Вообще-то шмыгов и дрыгов отличить друг от друга не так-то просто. На первый взгляд выглядят они совершенно одинаково. На второй и на третий, впрочем, тоже.

А выглядят они как небольшие сгустки серого клочковатого тумана, висящие обычно в сантиметре над полом. Из этого тумана выглядывают некрупные, широко расставленные жёлтые слезящиеся глазки.

– Изобрази! – небрежно сказал бука.

Дрыга несколько секунд нерешительно повисел в воздухе перед Любой. Та смотрела на него с вызовом, скрестив руки на груди.

Потом дрыга постепенно начал как-то вытягиваться, увеличиваться в размерах, сквозь туман проступили очертания огромных когтистых лап, появилась зубастая раззявленная пасть, чудище с вытянутыми ручищами нависло над Любой…

– Н-ну? – презрительно спросила Люба. Она нисколечко не испугалась. – И это всё?

Дрыга мгновенно съёжился до прежних размеров и виновато оглянулся на буку.

– Ну во-о-от, – спокойно сказала Люба, втайне торжествуя. – Разобрались, да? И, между прочим, я не разрешаю устраивать безобразия в моей комнате.

– Чи-во? – раздельно переспросил Ух. Хока тем временем захлёбывался и булькал от возмущения, не находя что сказать. Нюся с интересом наблюдала за происходящим. – Ещё мы у всякой там, понимаешь! Спрашивать, понимаешь, станем!

– А вот я, допустим, закричу, – Люба даже улыбнулась. – Тогда придёт мама, включит свет. Я скажу, что кошмар приснился. Вы драться начнете – а я опять закричу. Хоть всю ночь буду кричать!

– Это шантаж, – тихо сказал хока.

– Ага, – Люба улыбнулась ещё шире. – Именно. Вот не люблю я, когда дерутся. И вообще. Вот у нас в школе учительница по физкультуре – она говорит, что всегда можно доказать, кто сильнее, без всякой драки. Путем соревнования, вот.

– Это как же это? – угрюмо спросил бука Ух.

– Н-ну… – Об этом Люба ещё не подумала. – Ну например… устроить соревнование по бегу… хотя нет, тут не разбежишься особенно… или по прыжкам… О! Вот, например. Кто больше всех раз подпрыгнет на одной ножке, тот и победил!

– Я тебе не прыгун, – злобно сообщил хока.

– А я – тем более! – в тон ему поддакнул бука. – Понимаешь…

– Ну можно же устроить командные соревнования. А вы будете капитанами команд… ну или там тренерами, – Люба слезла с кровати и обратилась к ближайшему дрыге, старательно копируя букины интонации: – А ну изобрази!

Дрыга, не шевелясь, смотрел на неё печально и непонимающе.

Люба вздохнула.

– Ну вот смотри. Становишься на одну ногу, – она показала, – вот так. Ты можешь встать на одну ногу? Или что у тебя там?..

Туман перед ней пару раз моргнул жёлтыми глазами, а потом слегка перекосился.

– Ну… примерно так, да. А теперь – подпрыгивай, – и Люба подпрыгнула.

Дрыга медленно приподнялся в воздухе и завис в полуметре над полом.

Люба, запрокинув голову, задумчиво смотрела на него.

– Знаешь, – Нюся дернула Любу за рукав пижамы. – Насчёт прыжков. По-моему, это не очень удачная идея.

– Вижу, – коротко ответила Люба. Она напряженно думала. Судя по всему, спортивные соревнования для таких существ, как шмыги и дрыги, не подходили. – Придумала! – Любу вдруг осенило. Она подбежала к деревянному стеллажу, на полках которого беспорядочно были разложены её игрушки, книги и школьные тетради. Покопавшись в одной из стопок, она извлекла большую клетчатую деревянную коробку.

– Вот! – с торжеством объявила она. – Вы будете играть в шахматы! Армия победителя селится под кроватью! А во время игры ваши солдаты могут за вас болеть и подсказывать ходы.

– Ещё чего… – начал было бука, но тут хока жестом остановил его:

– Погоди! Пусть… пусть она покажет.

У хоки по имени Ох была в жизни одна слабость – математический склад ума. Но куда, скажите на милость, девать математические способности пугалке из шкафа в детской?

Бука Ух – извечный хокин враг и соперник – был прямолинеен и прост как табуретка. Больше всего на свете он любил хорошенько кого-нибудь напугать, хорошенько поспать и посмотреть на хорошую драку.

Хока Ох был устроен иначе. Ему хотелось чего-то большего, но чего – он и сам бы не смог сказать. Иногда он тайком листал Любины учебники и школьные тетради. Постепенно научился читать и считать, и даже иногда замечал ошибки в Любиных задачах по математике. Тогда ему становилось ужасно досадно, хотелось всё перечеркнуть и написать правильное решение. Но он, конечно, этого не делал. Не хокино это дело – задачи решать.

Однажды хока нашёл в комнате Любиных родителей книжку под названием «Великие полководцы в истории». В этой книжке он встретил слова, глубоко запавшие в его душу: «стратегия» и «тактика». Хока Ох буквально заболел военным делом. Он понял, как применить склонность к точным наукам в жизни пугалки.

Днем и ночью, сидя в шкафу между Любиными платьями, Ох рисовал на клетчатых тетрадных листах планы боевых действий, отмечал крестиками и флажками ходы и атаки, указывал стрелочками передвижения войск… На почве своего увлечения он даже подружился с соседом сверху – Соколовским-Квартирным. Тот не то чтобы интересовался военным делом, но зато хорошо знал историю. А кроме того, у Соколовских была прекрасная домашняя библиотека. Среди великого множества книг в ней нашлось и несколько по военной стратегии. Хока читал их запоем и заучивал наизусть.

Увы, в реальных битвах его армия насчитывала всего двоих шмыгов против троих букиных дрыгов. И сколько бы ни рисовал Ох свои хитроумные планы, шмыги чаще всего проигрывали.

Впрочем, хоку это нисколько не смущало. Скорее даже наоборот – после каждой проигранной битвы в нём просыпался особый азарт. Он садился снова в шкафу со своими тетрадными листками и принимался рисовать прошедшую битву, выискивая допущенные ошибки и изобретая новые способы, как избежать их впредь.

Что до шахмат – Ох видел когда-то, как папа учил Любу играть в эту игру. И, объясняя правила, папа несколько раз произносил волшебные слова – стратегия и тактика… с тех пор научиться играть в шахматы стало заветной хокиной мечтой.

– Ну вот… – объясняла Люба. – А это – конь. Он ходит буквой «Г».

– А мы академиев не заканчивали, понимаешь… – недовольно бубнил бука. Ему было неуютно.

– Это значит – уголком, – пояснял грамотный хока. – Буква «Г» – как уголок.

– Так бы и говорили сразу, понимаешь, – хмурился Ух. Он уже чувствовал, что шахматной партии ему не миновать, и слегка нервничал по этому поводу. Впрочем, в своих силах бука не сомневался никогда. И если бы ему предложили, например, соревнование в танцах на льду с чемпионкой мира по фигурному катанию, бука, никогда в жизни не стоявший на коньках, наверняка уверенно ответил бы: «Ха! Да что я – с девчонкой не справлюсь?!»

Когда соперники, наконец, более или менее усвоили правила игры, Люба решила, что пора приступать к битве. Во-первых, рассудила она, толком они всё равно за один раз не научатся. А во-вторых, ей уже отчаянно хотелось спать. Больше всего она опасалась, что партия с неопытными игроками может затянуться.

Шмыги и дрыги столпились за спинами своих полководцев.

Дрыги при этом подбадривающе угукали, иногда даже хватали буку за руку и показывали на ту или иную фигуру, которой, по их мнению, следовало ходить. Бука Ух небрежно отмахивался, но иногда следовал советам своих солдат. Время от времени он вскрикивал, взрыкивал, даже вскакивал и бегал вокруг доски, ругаясь и проклиная «дурацкую игру».

Двое шмыгов, наоборот, тихо стояли за спиной у хоки и только робко заглядывали ему через плечо. Хока Ох смотрел на доску молча, задумчиво подперев рукой подбородок, другой рукой он плавно и уверенно передвигал фигуры.

Всё закончилось в течение нескольких минут.

– Мат в три хода, – чуть растерянно сказала Люба. – Это называется «детский мат». Поздравляю! Вы… так легко научились.

– Спасибо, – скромно ответил Ох, неожиданно проявляя чудеса вежливости. – Ты прекрасный учитель.

– Бла-бла-бла! – Бука даже побагровел от злости. – И что теперь? Из-за этой дурацкой, понимаешь…

– Я полагаю, ты жаждешь реванша? – с достоинством оборвал его хока. – Ну что ж… я готов. Ты знаешь, когда следующая битва.

С невероятно царственным видом он прошествовал к шкафу. Уже приоткрыв дверцу, он вдруг обернулся и посмотрел на Любу:

– Доброй ночи!

– Доброй… – Люба ещё не пришла в себя от внезапной перемены, произошедшей в хоке.

– Приятных кошмаров! – передразнил бука Ух и выскочил из комнаты, хлопнув дверью.

Шмыги и дрыги, немного поозиравшись, потянулись по своим углам: шмыги – на отвоёванное место под кроватью, дрыги – за шторы.

– Уууффф, – Люба широко зевнула и обернулась к кровати. – А ты…

Договаривать она не стала. Нюся мирно спала, свернувшись калачиком на её постели, и тихонько посапывала во сне.

Люба, подойдя к кровати, слегка подтолкнула Нюсю. Та что-то проворчала сквозь сон.

– Ну подвинься, – беззлобно сказала Люба. – Я ведь тоже спать хочу. И потом, нужно хорошенько подоткнуть одеяло. Сама понимаешь, шмыги – голодные.

– Пс! – донеслось из-за шкафа.

Люба оглянулась на дверь детской. Мама с папой были дома, обычно Нюся в таких случаях не показывалась. Но папа сейчас смотрел футбол, киевское «Динамо» проигрывало 1: 0, а это означало, что папу сейчас от телевизора оторвет разве что землетрясение или взрыв атомной бомбы. А мама возилась с ужином – она сегодня немного задержалась на работе и сразу убежала на кухню, бормоча: «Сейчас на скорую руку…»

Люба подошла к шкафу и сразу шёпотом предупредила:

– Конфет сегодня нет.

– Молоко есть? – Нюся высунулась из-за шкафа и зашевелила носом. – Нет? По-моему, у вас сегодня капуста на ужин. Тушёная. Фу-у-у.

– Есть молоко, – удивилась Люба. – В холодильнике. А что, ты пить хочешь?

– Дурочка, да? Ты что, думаешь, я молоко пить буду? Ещё чего! Но ты всё равно неси. Я тебе секрет открою.

– Секрет? А какой? – Люба очень любила секреты.

– Сначала молоко неси. Принесёшь – узнаешь.

Люба кинулась на кухню (мама рассеянно сказала ей: «Возьми там, в холодильнике. Проголодалась, да? Скоро ужинать будем…») и вскоре вернулась с чашкой в руках.

– Вот! Принесла. Так что там за секрет?

– Ты знаешь, что в нашем доме есть чердак? – Нюся даже потирала руки от удовольствия.

– Не знаю. То есть теперь знаю.

– А ты знаешь, кто там, на чердаке, живёт?

– Не знаю… – Люба замотала головой.

– Вооооооот! – с торжеством сообщила Нюся. – Я первая открыла… Пошли на чердак.

– Ой! – испугалась Люба. – Мне нельзя, наверное… мама с папой дома, они заметят, если я уйду…

– Да мы ненадолго. В общем, бери молоко, пошли!

Спорить с Нюсей было практически невозможно. Она совершенно не поддавалась переубеждению. К тому же она почти всегда оказывалась права. Поэтому Люба только пожала плечами, свободной рукой вцепилась в тоненькую Нюсину лапку и шагнула в стену.

Семья Зайченковых жила на восьмом этаже девятиэтажки, так что подниматься пришлось совсем невысоко.

На чердаке было темно – свет проникал сюда только сквозь редкие зарешеченные окошки под самым потолком. Повсюду лежали горы какого-то хлама – люди, вселявшиеся в дом, нередко перевозили с собой из старых квартир множество ненужных вещей. Потом оказывалось, что девать их некуда, а выбросить вроде бы жалко. И тогда весь этот хлам относили на общий чердак, тянувшийся над всем домом, – авось пригодится когда-нибудь.

Здесь было два старых шкафа с полированными дверцами, венский стул с тремя ножками, продавленное кресло, кипы журналов, груды каких-то тряпок, велосипедная рама, автомобильная шина и ещё почему-то лопата и садовая тачка.

А в продавленном кресле что-то шевелилось…

– Ой! – взвизгнула Люба. – Мыши!

– Сама ты – мыши, – снисходительно возразила Нюся и отняла у Любы чашку с молоком. – Это – наоборот вовсе – кошки!

И в самом деле, при ближайшем рассмотрении оказалось, что в кресле гордо возлежит тощая полосатая кошка дворовой породы. Для гордости у неё были все основания – рядышком рядком растянулись четверо разноцветных котят.

– Это Мурыська, – сообщила Нюся. – Я её так назвала. Мурлычет постоянно. А маленьким ещё не придумала имена.

Издав невнятный писк, Люба кинулась к котятам. Мурыська настороженно подняла голову и на всякий случай слегка зашипела.

– Ты не царапайся только, ладно? – миролюбиво попросила Люба. – Я же только погладить. Я вот и молочка вам принесла… кстати, а как же они будут из чашки пить?

– А они и не будут, – рассудительно ответила Нюся. – Они маленькие ещё. Молоко – это для Мурыськи. Вон она худющая какая…

Кошка Мурыська когда-то жила во дворе большого частного дома. Жила нелегально, и хозяева дома о ней не знали. Бродячая жизнь научила Мурыську очень хорошо прятаться. Жить во дворе ей нравилось. В сарае или в гараже иногда можно было спрятаться от дождя. А кроме того, в сарае водились мыши, которых Мурыська весьма уважала как деликатесный продукт. Вдобавок ей удалось подружиться с цепным бульдогом Сиропом, и он делился с ней своей порцией собачьего корма. Непривередливую Мурыську собачье меню более чем устраивало.

А ещё у хозяев этого дома был кот – великолепный, пушистый, снежно-белый красавец перс – Арчибальд. Однажды, выйдя из дома на променад, Арчибальд повстречал Мурыську и полюбил её на веки вечные. Он пел такие серенады, что Мурыська, девушка простая и вниманием не избалованная, конечно, не могла устоять. И они стали тайно встречаться.

А потом однажды случилось страшное: хозяйка Арчибальда увидела их вместе.

«Фи», – сказала она. «Какая гадость», – сказала она. «Арчи, как тебе не стыдно! Такая полосатая подзаборница!»

И Арчибальд не нашелся что ответить. Кротко и виновато глянув на Мурыську, он молча ушёл в дом. А бесстрашный бульдог Сироп впервые в жизни облаял собственную хозяйку.

Мурыська от обиды разом разлюбила Арчибальда. Нежно распрощавшись с Сиропом и его миской, она ушла из знакомого двора и несколько дней блуждала по городу. А потом нашла уютный чердак с продавленным креслом, где поселилась и родила четырёх котят.

* * *

Вечером за ужином Люба неохотно ковырялась вилкой в тарелке с тушёной капустой.

– Мам! Пап! А вы любите кошек?

– Кошек? Ммм… – Папа неуверенно поправил очки и посмотрел сначала на маму, потом настороженно – на Любу. – Пожалуй, да… а что?

– Ну, понимаешь… – Люба сделала паузу и делано равнодушно посмотрела в окно. – Вот если бы, допустим, нам завести кошку? Например, с котятами. Очень хорошую серую кошку, её Мурыськой зовут. И четверых котят, – тут Люба оживилась и посмотрела на родителей снизу вверх. – Давайте их всех заведём, а?

Мама с папой почему-то дружно поперхнулись и принялись кашлять, поочередно стуча друг друга по спине. Несколько секунд потом они переглядывались между собой, не желая начинать говорить.

– Нет, – решила пояснить Люба, – Мурыська – она правда очень хорошая. В полосочку. А на чердаке ей темно и холодно, и из кресла там пружины торчат…

Мама с папой закашлялись пуще прежнего, и лица у обоих при этом как-то вытянулись.

– Доченька… – Мама с трудом проглотила слюну и осторожно спросила: – Доченька. А что ты делала на чердаке?

– Мурыську смотрела, – честно ответила Люба.

– Та-а-ак, – протянул папа. – А кто тебе про Мурыську рассказал?

– Ну… – Люба замялась. Прямо за папиной табуреткой маячила Нюся, отчаянно мотала головой и прикладывала палец к губам. – Так… одна подружка. Из нашего дома.

– Подружка. – Папа нахмурился. – И как её зовут, эту подружку? И откуда она взялась?

– Ну из дома же взялась… Ну, Нюся её зовут… Ну какая разница, вы же её всё равно не знаете!

Нюся за папиной спиной пофиолетовела от возмущения, топнула ногой, погрозила кулаком, потом резко развернулась и исчезла в стене.

– Да вот мы бы и хотели узнать… – Папа выглядел растерянным.

– Знаешь что, родная, – ласково сказала мама, – в следующий раз пригласи эту Нюсю к нам на чай. Мы не станем её ругать, но должны же мы познакомиться с твоей подружкой.

– Не о том вы думаете, мам, – горько сказала Люба. – Я ведь насчет кошки! Ей там грустно!

* * *

– Нюсь! Ну, Нюсь! – Люба сидела на полу у шкафа. – Ну, Нюсь! Я ведь нечаянно…

– За нечаянно бьют отчаянно! – глухо донеслось из-за шкафа.

– Ну я ж им не сказала, кто ты! И они бы всё равно не поверили!

– Вот именно! А я не люблю, когда в меня не верят! Твои родители – обыкновенные взрослые! И ты обещала им не говорить!

– Нюсь… а завтра суббота. Хочешь, я попрошу, и мама эклеров напечёт? Знаешь, какие у мамы эклеры? С кремом из сгущённых сливок, с ванилью! И сверху шоколадом посыпаны. У-у-у-у…

– Эклеров? – Из-за шкафа показался кончик фиолетового носа.

– Ага. И половину тебе отдам.

– Хмм… Половину одного эклера или половину всех эклеров? – на всякий случай уточнила Нюся, выбираясь из-за шкафа и всё ещё слегка хмурясь.

– Сколько хочешь! – обрадовалась Люба. – Мир?

– Мир, – буркнула Нюся, уже слегка зеленея. – Только насчет эклеров – смотри, обещала.

– Любушка? – Мама приоткрыла дверь детской. – Ты знаешь, мы посовещались с папой. И решили, что сможем взять одного котёнка. Ты сама сходишь на чердак вместе с папой и выберешь. Только обещай больше одна на чердак не ходить!

– А как же Мурыська? – расстроилась Люба. – И остальные котята? Представляешь, как моему котёнку будет грустно знать, что его братики, и сестрички, и мама – на чердаке сидят, голодные, и даже погладить их некому?

– Ох… Милая, мы не можем взять в дом пятерых кошек разом. А знаешь что? Мы постараемся найти для них хозяев. Напишем объявление и повесим в подъезде – наверняка найдется ещё кто-нибудь, кому очень нужна кошка. Согласна?

– Согласна!

* * *

Люба, конечно, пообещала маме никогда больше одна на чердак не ходить. Но она-то ходила вдвоем с Нюсей! И потом, совершенно невозможно было бросить кошачье семейство на произвол судьбы. Поэтому она каждый день брала в холодильнике немного молока или сметаны и ходила на чердак. Вместе с Нюсей они быстро придумали имена всем малышам. Снежка получила имя за свою расцветку; у Глазки были огромные ярко-зелёные глаза; единственный мальчик Драчун всё время с кем-нибудь дрался; ну а Тихоня была, понятное дело, самой тихой. Ей вечно доставалось меньше всех сметаны и молока, потому что её от миски всегда отталкивали. Люба её жалела и старалась кормить отдельно от всех.

* * *

– Ну выбирай! – сказал папа. Они с Любой стояли на чердаке у продавленного кресла, где по-прежнему гордо возлежала кошка Мурыська и копошились четверо слегка подросших котят.

– Снежка, Глазка, Драчун и Тихоня, – перечислила Люба. Снежка была белоснежная, Глазка – угольно-черная, Драчун – огненно-рыжий, а вот расцветку Тихони определить было непросто. В основном она была тёмно-серая, но в светло-серых, чёрных и рыжих разводах по всему телу. Но вот как можно выбрать из четверых чудесных котят всего одного?

– По-моему, вот этот, беленький, вполне даже ничего… – нерешительно начал папа. – Или ты хочешь рыжего? Только, прошу тебя, не бери пегого, – папа даже затряс головой и негромко добавил: – Это, пожалуй, самый страшненький котенок, которого я видел в своей жизни…

«Самой страшненькой» была, конечно, Тихоня. И Люба сразу поняла, что именно без Тихони дальнейшая её жизнь совершенно бессмысленна.

– Этот! – уверенно провозгласила она. – И нечего обзывать мою новую кошку. Она красивая. Тишенька, – обратилась она к котёнку, – ты папу не слушай. Он в женской красоте ну ничегошеньки не понимает. А ты – очень-очень красивая. Одна из самых красивых кошек на свете!

* * *

– Вот! – гордо сказала Люба, когда мама открыла дверь квартиры. – Это – Тихоня.

– Ой! – испугалась мама. – Э-э-э-э. Кхм. Какая… интересная кошечка. Кстати! Я говорила с соседями, Славиными. Они хотят забрать котёнка-мальчика.

– Вот и хорошо, – буркнула Люба. – А то этот Драчун вечно девочек обижает.

Люба и Нюся стояли на балконе и смотрели вниз. С восьмого этажа люди казались очень маленькими и совсем одинаковыми, но Нюся безошибочно узнавала каждого из жильцов и рассказывала о них Любе.

– Вон тот – студент Виталик, он на пятом квартиру снимает с двумя друзьями.

Он на гитаре умеет играть, только петь не умеет. Он, правда, думает, что умеет.

А вон Виктор Палыч, с девятого, машину моет. Он всё время машину моет, когда с женой поругается. А ругаются они часто, поэтому у Виктора Палыча машина самая чистая на свете.

– А это? Вон, старушка вышла?

– Это? – Нюся посерьёзнела, замолчала ненадолго, а потом всё-таки сказала шёпотом: – Это – ведьма!

– Как это? – испугалась Люба. – Не может быть!

Соседка выглядела как самая обыкновенная старушка, она медленно семенила от подъезда, опираясь на палку. На голове у неё был тёплый платок, хотя на улице было совсем ещё не холодно.

– Ещё как может! Она на первом этаже живёт. Я сама слышала, как её соседка по лестничной клетке сказала про неё: «Опять эта старая ведьма в стенку стучит!»

– Ведьм не бывает, – не очень уверенно сказала Люба. – Так мама говорит.

– Ага, мама, – скривилась Нюся. – Ты у неё ещё спроси, бывают ли домовые.

– Ой, правда… а ведьма – это ведь вроде Бабы-яги?

– Ага. Вроде. Злющая, со сту́пой и длинным носом. Нос есть, я смотрела.

Люба украдкой глянула на Нюсин нос.

– А у неё из ваших кто-нибудь живёт? Из квартирных?

– Не знаю… Если и живёт, то я с ним не знакома. А, наверное, и нет никого. Ну сама подумай, кто у ведьмы захочет жить?

– Никто не захочет, – согласилась Люба и задумалась. – Слушай! А у неё есть чёрная кошка?

– Не знаю… а что?

– А то! У Бабы-яги всегда есть чёрная кошка. И у ведьм у всех есть. А если у неё нет, то она, наверное, захочет нашу Глазку забрать! Для своих чёрных дел. Объявление-то мама вчера в подъезде повесила. И написала там про всех котят, кто какого цвета…

– Вот ужас! Надо спасать Глазку! – решительно сказала Нюся. – Может, она объявления ещё не видела? Тогда мы его просто снимем, да и всё.

– Ой, смотри! – Люба показала вниз. – Вон Толик Мухин домой идёт и с ним девочка какая-то… нет, девочка уже уходит.

– Это Маша. Его дочка, – объяснила Нюся. – Толикова бывшая жена недавно снова замуж вышла и теперь разрешает ему видеться с дочкой. Теперь они всегда по выходным ходят в кино или в кафе.

– Как грустно, – задумчиво сказала Люба. – То есть, конечно, не то, что он с дочкой в кино ходит, а что его жена замуж вышла. Бедный Толик!

– Да, жалко, – ответила Нюся. – Но так бывает… К тому же они уже давно расстались и заново жениться друг на друге точно уже не хотели.

– А вон Оксана Соколовская… – показала Люба. – Кажется, она сейчас не влюблена. Папки какие-то несёт…

Нюся ненадолго задумалась, а потом вдруг стала ярко-жёлтой, и глаза её засверкали фосфорическим блеском.

– У меня есть ИДЕЯ! – таинственным шёпотом возвестила она. – Я сама придумала! В общем, идём вниз. Бегом! Нам ещё с Анчуткой-коридорным договариваться!

Спросить Люба ничего не успела, потому что Нюся уже потащила её к входной двери. В несколько секунд они добежали до лифта и нажали кнопку. Лифт открылся практически сразу.

– Успели! – выдохнула Нюся, заходя в кабину. – Они сейчас только в подъезд, наверное, заходят… Эй! – крикнула она куда-то вверх. – Анчутка! Э-э-э-эй!

– Ну чего тебе? – откуда-то сверху – Люба так и не поняла, откуда именно, – спрыгнул Кто-то…

Наверное, больше всего он был похож на маленького мальчика – рыжего и вихрастого мальчишку лет десяти, одетого в обычные джинсы и слегка помятую рубашку навыпуск с закатанными до локтей рукавами. Вот только ростом он был едва по пояс Любе, а из буйных рыжих кудрей выглядывали небольшие аккуратные… рожки. Ну и ещё там, где у большинства рыжих мальчишек растут кроссовки, у Анчутки росли копытца. «Конечно, – подумала Люба, – чтобы носить кроссовки, нужны, как минимум, пятки…»

– А я думала, Анчутка – это девчачье имя, – шепнула она.

– Тссс! – шикнула на неё Нюся и опасливо покосилась на Анчутку – не услышал ли. – Есть дело! – страшным шёпотом сообщила она.

Нюсино «дело» Анчутке-коридорному не особенно понравилось.

– Вообще-то, – заявил он, – сводничество – не моя специальность!

– Зато пакости – твоя! Ну какая тебе разница! – возмутилась Нюся. – Ты же всё равно всё время этот лифт ломаешь. Люди застрянут – тебе, что ли, не радость?

– Ну…

В этот момент двери лифта разъехались – первый этаж. На лестничной клетке уже ждали Оксана Соколовская и Толик Мухин. Последний при виде Любы слегка вздрогнул, но ни Нюси, ни Анчутки в этот раз не увидел, как и Оксана. Как только Люба вышла, они оба зашли в лифт.

– Девятый, – сказала Оксана, не глядя на Толика.

– Шестой, – ответил тот и нажал кнопку.

Двери закрылись.

– Ну! – воскликнула Нюся и подтолкнула Анчутку к лифту.

Тот махнул рукой, исчез, а через несколько секунд лифт утробно заурчал и замер.

А ещё через минуту сквозь дверь лифта вылез довольный собой Анчутка-коридорный, отряхивая руки и улыбаясь от уха до уха.

– Я ещё её папки дёрнул. Они там сейчас вместе бумажки по полу собирают, – Анчутка заговорил тоненьким голосом, изображая Оксану: – «Ах, простите, ну что вы, будьте так любезны», – и всё такое…

– Отлично! – обрадовалась Нюся. – Подержи их там подольше, ага? Ну чтобы они познакомиться хотя бы успели.

– Не вопрос! – пожал плечами Анчутка.

Люба тем временем подошла к висящему на стене в подъезде объявлению о котятах, сняла его, скомкала и сунула в карман.

– Так-то лучше… Кстати, – у Любы был приступ бесстрашия, – а давай мы к ведьме в квартиру зайдём, пока она ушла! Тогда мы точно узнаем, ведьма она или нет. Ну у ведьмы же всё должно быть ведьмовское. Как в сказке у Бабы-яги. Травки там всякие, лягушки сушёные и всё такое… Котлы ещё, знаешь, такие здоровенные, чтобы разное зелье варить. Ну и метла, конечно. Или ступа, – тут Люба совсем воодушевилась: – А может!.. Может, у неё там заодно какая-нибудь шапка-невидимка найдётся… или волшебная палочка?!

– Ну это уж ты, положим, сказок начиталась, – снисходительно сказала Нюся.

Так или иначе, решение было принято, и подружки отправились исследовать квартиру старой ведьмы.

На первый взгляд квартира выглядела вполне обыкновенно. Ну разве что мебели в ней было маловато – в единственной комнате стояли только узкий диван, письменный стол и шкаф. Зато на столе, между письменными принадлежностями и какими-то папками, лежал – человеческий череп!

– Ой-ой, – испугалась Люба, – а я не верила ещё… Она из этого бедняги, наверное, суп сварила… ужас какой! Пойдём лучше отсюда подобру-поздорову, а?

– Нетушки, – решительно возразила Нюся. – Раз уж мы здесь, нужно всё посмотреть. Она же только что ушла, мы же сами видели! Пошли на кухню.

Кухня была тоже небольшая, зато очень чистая. О чёрном ремесле хозяйки здесь напоминали только несколько пучков трав, развешанных на гвоздиках. На плите стояла ещё тёплая кастрюля.

– Это, наверное, из того бедолаги суп и есть, – решила Люба, заглядывая под крышку. – Хм. А пахнет вкусно.

– А что это вы делаете тут? – неожиданно раздался тоненький и чуть дребезжащий голос из-за газовой плиты.

– М-мы? – Люба выронила крышку, и та с грохотом покатилась по полу.

А из-за плиты выбралась обладательница тоненького голоса – тощее существо неопределенного возраста, покрытое короткой клочковатой шерстью грязно-каштанового цвета, с крохотными чёрными глазками на сморщенном коричневом лице.

– О! – обрадовалась Нюся. – Местная, что ли? А я – Нюся!

– Местная, да, – шаркнуло ножкой существо. – Маруней звать.

– Так ты – тутошняя квартирная? – догадалась наконец Люба.

– Ну конечно, кто же ещё, – проворчала Нюся. – Так ты нам всё и расскажешь. Рассказывай давай! Хозяйка у тебя – ведьма?

– Сама ты ведьма, – обиделась Маруня.

– Нет, ну а чё? Ты вон явно не благоденствуешь. Так что уж всё рассказывай! Общественность сгорает от любопытства. Много она народу со свету сжила?

– Никого она не сживала! Она добрая, только несчастная очень, одинокая потому что. Потому и я не благоденствую. Какой уж тут лад в семье, когда семьи-то уже никакой и нет. Я её всю жизнь знаю, ещё из прежнего дома с ней переехала, – никого она со свету не сживала, вот! А ещё, – шёпотом добавила Маруня, – мне иногда кажется, что она меня видит. Я уж из-за плиты и не выхожу почти.

– А если увидит, – Люба тоже заговорила шёпотом, – что тогда будет?

– Ничего не будет, – Маруня пожала плечами. – Просто не полагается. Уж мы-то из старых домовых, мы знаем, что полагается, – тут она уничтожающе посмотрела на Нюсю, на что та тоже, в свою очередь, пожала плечами и отвернулась с отсутствующим видом.

– А почему она одинокая? – уточнила Люба. Ей всё-таки не верилось, что черепа на письменных столах просто так случаются. – К ней что, никто не приходит?

– Ну студенты иногда приходят…

– Студенты? – удивилась Люба.

– Студенты-студенты, – послышался голос от дверного проема.

– Ой! – пискнула Маруня и мгновенно исчезла за газовой плитой.

Люба и Нюся одновременно обернулись и увидели в дверях кухни старую ведьму собственной персоной.

Она и в самом деле слегка походила на киношную Бабу-ягу: старая-престарая, с покрытым морщинами лицом и слегка крючковатым носом. А вот глаза у неё были совсем молодые: серо-зелёные, ясные и весёлые. И ещё она, в отличие от Бабы-яги, не была сгорблена и, хоть опиралась на длинную палку, держалась необыкновенно прямо.

– Ну раз уж ты ко мне в квартиру вломилась, то давай рассказывай, зачем пришла, – буднично сказала старушка. – А я пока чаю заварю. Суп будешь?

– Н-нет… – пробормотала Люба, а потом вдруг неожиданно для самой себя выпалила: – А вы – ведьма?

– Ведьма? – удивилась старушка, набирая воду в чайник. – Да вроде бы нет. Откуда ты это взяла?

– Это… соседка ваша так сказала. Через стенку. Которой вы в эту стенку стучите.

– А-а-а, – засмеялась старушка, – ну так я про неё то же самое могу сказать. Она музыку после полуночи включает так, что хоть на стенку лезь. Вот я ей и стучу. Меня Аделаида Семёновна зовут, кстати.

– А я – Люба…

– А твою зелёную подружку как зовут? – хитро прищурилась Аделаида Семёновна.

– Я Нюся, – буркнула Нюся, покрываясь лиловыми пятнами от обиды. – Можно и меня спросить, раз уж видите.

– Ну откуда же мне знать, милая, может, ты стеснительная. Вот у меня за плитой тоже кто-то живёт, а выйти всё стесняется.

– Ничего я не стесняюсь, – сварливо продребезжала Маруня, не показываясь, тем не менее, из-за плиты. – Не положено нам!

– Ну не положено – так не положено, – спокойно сказала Аделаида Семёновна, извлекая из шкафчика тоненькие фарфоровые чашечки с золотым краем и розами на боках. – А мы чай пить будем. С молоком и с малиновым вареньем! А ты, если захочешь, присоединяйся.

Чай пили всё-таки втроём.

Аделаида Семёновна не была ведьмой. Она была хирургом, когда-то – одним из лучших докторов страны. Медицина была всей её жизнью. Много лет назад её единственный сын разбился в автокатастрофе. После этой трагедии Аделаида Семёновна, чтобы продолжать жить, с головой ушла в работу. И даже тогда, когда годы начали брать своё и пришлось оставить хирургическую практику, она категорически не захотела сидеть дома. Она решила преподавать в медицинской академии. Её, легендарного хирурга, взяли туда с радостью, и теперь три дня в неделю она передавала студентам свой бесценный опыт.

А в позапрошлом году умер от старости и её муж. Тогда все соседи принялись жалеть Аделаиду Семёновну. Всё время теперь она слышала шепоток за спиной, кто-то цокал языком ей вслед, иногда стали захаживать в гости соседки – без какого-то особенного дела, просто так. При этом они как-то жадно заглядывали ей в глаза, выискивая следы душевных ран, о которых можно будет потрепаться потом с кумушками на лавочке.

Аделаида Семёновна очень не любила, когда её жалели. Поэтому она продала свой старый дом и купила маленькую квартирку в новой многоэтажке, где её никто не знал. И в гости к ней приходили, изредка, только студенты – уточнить что-нибудь насчёт дипломной работы. Всё своё свободное время Аделаида Семёновна читала книги или писала большую научную работу.

– А если вы не ведьма, – спрашивала Люба, – как вы тогда зашли так тихо?

– Очень просто. Я, когда в магазин хожу, дверь на ключ не запираю. Всё равно у меня красть нечего.

– А домовых почему вы видите? Взрослые не видят обычно… Только один сосед у нас видел, когда пьяный был.

– Старая я очень, Любушка. Люди не зря говорят: старый, что малый… Многие вот думают, что я из ума выжила.

– А вот череп у вас на столе, я сама видела…

– Это мне мои второкурсники подарили, – усмехнулась Аделаида Семёновна. – Они думали, это очень оригинально.

– А это? – Люба показала на пучки трав над столом.

– Это я укроп сушу. Огурцы солить. Ну и чабрец с мятой – для чая.

– Уф, – Люба вздохнула с облегчением. – Значит, всё-таки ведьм не бывает?

– Сложно сказать, – Аделаида Семёновна поболтала ложечкой в чашке с чаем. – Вот мне иногда кажется, что наша завкафедрой – ну сущая ведьма! Про соседку через стенку я уж молчу…

– А мы боялись, что вы Глазку заберёте… Но если вы не ведьма, то и ничего страшного.

И Люба с Нюсей, перебивая друг друга, рассказали, как они нашли котят на чердаке, и что Тихоня теперь живет у Любы, а Драчун – у Славиных (только его теперь зовут Рыжиком), и как они испугались, что «старая ведьма» захочет забрать чёрного котёнка и сделать из него ведьмовскую кошку.

Аделаида Семёновна над рассказом от души посмеялась, а потом переспросила:

– Так, выходит, Мурыська с двумя котятами всё ещё на чердаке? Вот хорошо, что я молока к чаю купила!

– Вы Мурыське молоко отнесёте? – уточнила Люба.

– Нет, зачем же. Я Мурыську, с малышами вместе, к себе заберу. И им теплее будет, и мне веселее. Как, вы говорите, их зовут?

– Снежка и Глазка, – обрадовалась Люба. – Они красивые-красивые! Значит, теперь у всех хозяева будут!

– Ну вот и славно, – подытожила Аделаида Семёновна. – А тебя, дорогая, родители ещё не потеряли?

– И правда! – вспомнила Люба. – Мне, наверное, пора уже. А можно, мы с Нюсей к вам в гости будем иногда приходить? Мурыську с котятами навещать и вообще…

– Мы можем и когда вас дома нет заходить, – уточнила Нюся, – но лучше всё-таки, если вы разрешите.

– Ни стыда ни совести у этой Нюськи! – продребезжало из-за плиты. – В мои времена домовые знали своё место!

– Да будет тебе, – благодушно сказала Аделаида Семёновна. – Сама бы лучше выходила! Не первый же год вместе живём. А вам, – она обернулась к Любе и Нюсе, – я всегда рада буду. Заходите, милые, в любое время. Только по понедельникам, средам и пятницам я до пяти в академии. А в остальные дни – милости просим!

Подниматься на восьмой этаж пришлось пешком – лифт всё ещё был занят. На площадке между вторым и третьим этажами девочки встретили Анчутку-коридорного.

– Ну как там? – с жадным любопытством спросила Нюся.

Анчутка пожал плечами:

– Разложили на полу Оксанины папки и сидят на них, прислонившись друг к другу. Уже и петь что-то хором пробовали… как это… «О чём, мол, дева, плачешь?..». И «Как же мне, рябине…».

– И как? – поинтересовалась Люба.

– Ужасно! – с чувством сообщил Анчутка и скорчил рожицу. – Даже не знаю, кто из них хуже поёт. А сейчас Оксанка какие-то стишки наизусть рассказывает.

Любе почему-то представилось, что Оксана Соколовская, сидя на полу в лифте, с выражением, как на уроке, декламирует: «Зима! Крестьянин, торжествуя…»

Люба прыснула.

– Ничего смешного! – строго отрезала Нюся. – Думаю… Думаю, это может стать началом прекрасной дружбы…

– Сегодня будут гости, – сказала мама однажды в субботу. – Соседи, Славины, очень милые люди. У них мальчик твоего возраста.

– Я знаю, – ответила Люба. – Миша.

– О, так вы уже познакомились? Прекрасно! Я думаю, вы должны подружиться. А то ты вечно сидишь одна в своей комнате.

– Ничего мы не знакомились, – буркнула Люба. Объяснить маме, откуда она знает про Мишу, она всё равно не могла. Да и рассказывать о том, что в комнате она сидит вовсе не одна, было занятием безнадёжным. Видимо, просто придётся сегодня потерпеть. Одна радость: в честь прихода гостей мама испекла совершенно невероятной красоты торт, украшенный дольками мандаринов и ананасов. Но, честно говоря, есть торты Люба больше всего любила без всяких там гостей, за кухонным столом с мамой и папой. И чтоб потом можно было незаметно отнести кусочек для Нюси.

– Ну и подумаешь! Не очень-то и хотелось! – с обидой в голосе заявила Нюся, когда Люба объяснила ей, что от торта вряд ли что-то останется, потому что – гости. Обе они привычно стояли на балконе, облокотившись на перила, и смотрели вниз. – Раз вам эти ваши гости дороже собственной квартирной…

– Да нет же! Я наоборот! – в отчаянии возражала Люба. – Ой, – она что-то заметила внизу, – посмотри-ка! Там Толик Мухин, домой – с цветами идёт…

Нюся перевесилась через перила.

– Гвоздики какие-то грустные, – недовольно заметила она, – не мог поприличнее чего выбрать. Кстати, Оксанка-то снова бусы носит… – Она обернулась к Любе. – Ну, в общем, насчет торта ты меня поняла. Кусочек – оставишь!

Вечером всё было именно так, как Люба себе и представляла. Стол был накрыт в гостиной, телевизор включен чуть громче, чем всегда. Мама расцеловалась с тётей Светой, папа и дядя Костя пожали друг другу руки.

– Привет, – не очень-то приветливо сказал мальчик Миша.

– Привет, – в тон ему недружелюбно ответила Люба. Друг на друга они не смотрели.

Миша был обычным худощавым тонконогим мальчиком, белобрысым, с серыми глазами, курносым носом и веснушчатой физиономией.

– Вы знаете, – говорила за столом Любина мама, накладывая салат гостям, – я так рада, что ваш Миша одного с Любушкой возраста. Мы раньше жили в другом районе, и в детском саду у неё всегда было много друзей, а теперь…

– Удивительно вкусный торт, – говорила потом тётя Света, – а как вы делаете этот крем?

– Да, я всю жизнь болею за киевское «Динамо», – говорил Любин папа. – Ну вот как-то так сложилось ещё в детстве, тогда ведь Украина ещё не была отдельной страной…

– Да, – говорил дядя Костя, – вся эта политика вызывает только головную боль. А что вы думаете о последнем заявлении президента?..

После того как все поели, папа достал из стеклянного шкафчика графин и бокалы, а мама сказала, что дети могут теперь поиграть в Любиной комнате.

«Начинается, – вздохнула про себя Люба. – Можете поиграть. Ну о чём с ним играть, она об этом подумала?»

Судя по всему, Миша думал примерно так же, но вслух он тоже ничего не сказал. Зайдя в Любину комнату, он, прежде всего, осмотрелся, потом молча сел на кровать и стал болтать ногами.

Надо что-то сказать, понимала Люба. Больше всего на свете она ненавидела вот такие неловкие паузы, когда совсем не знаешь человека, и надо что-то говорить, и оба думают только о том, что же сказать, и молчание в итоге затягивается так, что теперь уже, что бы ты ни сказал, это прозвучит слишком значительно и оттого глупо.

Уж эти взрослые! Они думают, любые дети сразу начинают друг с другом играть, как только встретятся.

– У тебя книжек много, – сказал наконец Миша.

– Ага, – ответила Люба, – я читать люблю.

– А я совсем не люблю, а мама заставляет… Я на компьютере играть люблю.

Люба промолчала. У многих ребят в её классе были собственные компьютеры – по крайней мере они так говорили, и Люба им втайне чуточку завидовала. Но мама говорила, что компьютерные игры – это пустая трата времени, и Любе пока не разрешали трогать папин ноутбук.

Снова затянулась пауза, в течение которой Миша остервенело чесал покрасневшую коленку.

– Ты что, упал?

– Да нет вроде бы…

– А у тебя под кроватью пыль! – ляпнула Люба неожиданно для самой себя.

– Чего? – изумился Миша и почесал вторую коленку. – А ты откуда знаешь?

– А я умная. Я вообще всё знаю. У тебя, например, кровать стоит вот у этой стенки, а рядом с ней тумбочка…

– Точно… – Миша чесал уже шею, которая тоже стала красной и казалась почему-то уже не такой тонкой. – Ты что, была у меня дома?

– Не-а… ну не то чтобы… да что с тобой такое?

Миша чесался уже двумя руками, и по всему телу у него проступали крупные красные пятна.

– Я не знаю, – он мотнул головой, – мама тебе, что ли, про мою комнату рассказывала?

– Не, я сама видела… ты перестанешь чесаться? Невозможно же с тобой говорить! Или ты всегда так?

– Я не могу перестать, – пожаловался Миша. – И не всегда я вовсе…

«Странный он какой-то», – решила Люба.

Светская беседа всё не клеилась, зато пятен на Мише всё прибывало, и очень скоро он уже бесповоротно походил на леопарда, причем довольно упитанного – он как-то незаметно распух и увеличился в объёме.

В итоге Люба решила, что пора положить этому конец, и отправилась в гостиную, оставив Мишу чесаться в одиночестве. «Раз уж на то пошло, – рассуждала она, – если так пойдет и дальше, он либо лопнет и заляпает мне всю комнату, либо так раздуется, что всю комнату займёт и в дверь пройти не сможет, и тогда мне негде будет спать. В любом случае, он пухнет не в мою пользу».

– Тёть Свет, – дернула она соседку за рукав, – там ваш Миша толстеет.

Тётя Света поперхнулась.

– То есть как это – толстеет?!

– Ну обыкновенно. Сидит и толстеет. Как жаба. И знаете, он такой крапчатый стал…

Тетя Света побледнела и выронила бокал. Однако на это никто не обратил внимания, потому что все взрослые, как по команде, вскочили со своих мест и кинулись в Любину комнату.

– О, боже! – воскликнула тётя Света и едва не лишилась чувств, взглянув на сына.

Любина мама потрогала Мишин лоб.

– Ещё и температура, – объявила она. – Болит что-нибудь?

Миша помотал головой.

– Только дышать трудно…

– О, боже, о, боже! – повторяла тётя Света.

– Надо «скорую» вызвать, – догадалась наконец Любина мама.

– О боже! – тётя Света схватилась за сердце. – Они ведь будут ехать не меньше получаса!

– Погодите! – воскликнула Люба. Ей пришла в голову отличная мысль. – Я сейчас.

Она незаметно постучала по шкафу и выбежала из комнаты. Впрочем, на неё всё равно никто не обратил внимания: все хором ахали и охали вокруг Миши.

В прихожей рядом с Любой возникла Нюся.

– Ну что, побежали? – спросила она, мгновенно обо всем догадавшись.

Через минуту обе они уже барабанили в дверь на первом этаже.

– А я думаю, кто это мне дверь выносит, – благодушно заулыбалась Аделаида Семёновна. – Ну проходите, милые. Мы тут с Маруней и Соколовским-Квартирным чай пьём. На кухню проходите. И кошки вам рады будут…

– Аделаида Семёновна! – наперебой закричали Люба и Нюся. – Аделаида Семёновна, скорее! Там Мише Славину плохо!

– Ага. – Аделаида Семёновна надела очки и выпрямилась. – Одну минуту. Я возьму халат.

* * *

– Ну, где наш больной? – спросила она спустя две минуты, входя в Любину комнату.

Взрослые одновременно подняли головы и уставились на невесть откуда взявшегося доктора. Тогда Аделаида Семёновна молча отстранила тётю Свету от кровати и принялась осматривать Мишу, который лежал с умирающим видом и выразительно постанывал.

– Ага, – сказала она наконец. – «Скорой» не надо. Что ели?

– Торт… – робко сказала Любина мама.

– Ага. Раньше приступы бывали? Что ели сегодня нового?

– Не бывали, – замотала головой тетя Света. – Ничего… постойте. А чем это торт был украшен?

– Мандаринами… и ананасами ещё….

– Ананасы! Мы их не покупали никогда… – Тетя Света снова прижала руки к груди. – Доктор! А это опасно?

– Конечно, опасно, – усмехнулась Аделаида Семёновна. – Сами понимаете, какая нынче смертность от ананасов. Вот что, дорогие мои. У мальчика – обычная крапивница. Ну и аллергический отёк, конечно. Мамы! Пойдите на кухню и заварите чаю. Всё больше пользы. Ананасов он больше не ест. Папы! Вы тоже можете прекратить стоять столбами, а сходите в аптеку. Купите одноразовый шприц и «тавегил» в ампулах. Да! И валерьянки, пожалуй.

– У него сердце! – вскрикнула тетя Света.

– Хм. Ну сердце у ребёнка, несомненно, есть. Как и у большинства детей мужского пола в его возрасте. Но валерьянка – это для вас. С него достанет и укола от аллергии.

– Уколы? – Миша мгновенно прекратил умирать и открыл глаза. – Я не дамся.

– Ну куда же ты денешься, милый? – ласково спросила Аделаида Семёновна.

– Ни за что! – решительно объявил Миша и гордо поднял голову. И тут же заметил, наконец, обступивших его кровать квартирных – Нюсю, прибежавшего на шум Тешу Закроватного и пришедших с Аделаидой Семёновной Маруню и Соколовского-Квартирного.

– А-а-а-а-а-а-а-а!! – завопил Миша нечеловеческим голосом.

– Ему больно!! – не менее отчаянно завопила тётя Света.

– Кто это? Что это? Эта зелёная?! И этот? И… это?! – Миша поочередно тыкал пальцем в квартирных.

– У него галлюцинации!! – голосила тетя Света.

– Я же не знала, – жалобно оправдывалась Любина мама за ананасы.

– Он бредит? – недоумевал дядя Костя.

– И, как назло, машина в гараже… – сетовал Любин папа.

– ТИИИИХО! – Люба до сих пор и не подозревала, что Аделаида Семёновна умеет кричать таким грозным и властным голосом.

На самом деле такой голос был секретным оружием Аделаиды Семёновны, которым она пользовалась обычно, только когда её студенты совсем отбивались от рук. На студентов медицинской академии это действовало безотказно. На Зайченковых и Славиных, впрочем, подействовало ничуть не хуже. Они разом замерли и замолчали. – А теперь – марш по местам все! – уже тише, но всё тем же непререкаемым тоном скомандовала Аделаида Семёновна: – Мамы – на кухню! Папы – в аптеку!

– Ага, – сказали хором мамы и папы и гуськом потянулись к выходу из комнаты.

– Ну вот, – уже спокойно сказала Аделаида Семёновна, – а теперь можно и поговорить по-человечески.

И вместе с Любой они рассказали Мише о квартирных, и о том, что взрослые их не видят, и о том, что Теша живет прямо у Миши за кроватью.

– Ничего себе! – изумлялся Миша. Умирать он как-то уже забыл и даже чесался не так сильно. – И как это я раньше его не видел! А ты меня возьмёшь с собой сквозь стены ходить?

Теша в ответ что-то нерешительно мямлил. Он очень стеснялся, но в то же время был и рад состоявшемуся наконец знакомству со «своим» мальчиком.

Оказывается, вполне себе нормальный Миша, думала Люба. И даже при случае и поиграть с ним можно будет.

По крайней мере одно обстоятельство её весьма порадовало: от торта осталась почти половина, и вряд ли кто-то ещё будет его сегодня есть – значит, Нюсе кусочек достанется. У неё-то точно нет аллергии на ананасы.

* * *

После укола (укол пришлось делать совместными усилиями – Аделаида Семёновна колола, Миша извивался, папы держали Мишу, мамы страдали и угощали друг друга валерьянкой – в общем, каждый делал что мог) Миша очень быстро начал становиться похож на самого себя – то есть обретать нормальные размеры и окраску.

Потом все вместе пили чай на кухне у Зайченковых – уже без всяких тортов, а просто с малиновым вареньем, принесённым Аделаидой Семёновной. Мишины родители без конца благодарили её и называли ангелом-хранителем. А потом Миша заснул на коленях у своей мамы, и все стали расходиться по домам.

– Она немного странная, правда? – сказала Любина мама, закрыв дверь за Аделаидой Семёновной. – Но очень хорошая. И откуда только она взялась?

– Знаешь, мам, – серьёзно ответила Люба, – о некоторых вещах вам, взрослым, лучше не думать.

* * *

«Интересно, – думала Люба, засыпая. – Почему говорят „поправился“, когда человек потолстел, и „поправился“, когда болел и выздоровел? Вот Миша выздоровел и похудел одновременно – так он поправился или все-таки нет?..» – додумать мысль она не успела, потому что заснула, и ей приснилась пятнистая Аделаида Семёновна, делающая укол толстой Нюсе.

Новый год начинается с ёлки. По крайней мере для Любы новогоднее настроение всегда начиналось именно тогда, когда папа доставал с антресолей маленькую искусственную ёлочку и обтрёпанную картонную коробку, в которой, переложенные слежавшейся ватой и выцветшими газетами, хранились настоящие сокровища.

Здесь были старые, ещё из маминого и папиного детства, прозрачные стеклянные шары с мишурой внутри, и жёлтые стеклянные же сосульки, и новые игрушки, более лёгкие и небьющиеся, с нарисованными звёздочками и усыпанные блёстками. Были разноцветные металлические колокольчики, позолоченные шишки – бледно-жёлтые, шершавые и будто покрытые инеем. И старый-престарый ватный заяц; и ещё более старая голова Черномора из дутого стекла; и несколько новеньких пластиковых фей и эльфов; и тряпичный ангел, которого Люба сшила вместе с мамой в прошлом году; и конечно, Дед Мороз, чуточку похожий на Соколовского-Квартирного в голубой шубе; и длинная гирлянда из прозрачных снежинок с разноцветными лампочками внутри; и ещё одна гирлянда – с цветными фонариками. Два жёлтых и один зелёный фонарик не горели никогда на Любиной памяти, но она всё равно очень любила эту гирлянду.

Там, в этой коробке, было ещё много всего – разного и удивительного, и каждый раз всё это становилось открытием. Потому что каждый раз между двумя новогодними праздниками проходило невероятно много времени, Люба успевала забыть о половине из хранящихся в коробке сокровищ и потом радовалась им, как старым и долгожданным друзьям.

Это было немного похоже на летнее дачное ощущение, возникавшее каждый раз при первом приезде на дачу на выходные.

У соседей по даче, Коганов, был сын всего на год старше Любы. Звали его почему-то Валей, хотя был он вполне себе мальчиком. Весь год Зайченковы и Коганы жили в разных концах города и между собой практически не общались. А летом, на даче, они начинали ходить друг к другу в гости, вместе жарили шашлыки и загорали на речке. И каждое лето Люба и Валя Коган начинали дружить заново. Обычно они некоторое время присматривались друг к другу и не сразу заговаривали. Каждый раз оказывалось, что Валька за год вырос и стал каким-то чужим и незнакомым. А потом как-то так само собой получалось, что знакомы они сто лет, и что недоспелая клубника в этом году такая же вкусная, как и всегда, и уж этим-то летом совершенно точно они предпримут экспедицию по лугу до самой фермы.

Когда мама открывала коробку с новогодними игрушками, у Любы возникало чувство, похожее на то, которое появлялось при первой за лето встрече с Валькой: изумление, робость и – радостное узнавание.

Зима в этом году выдалась какая-то совсем не зимняя, в конце декабря за окном всё ещё лил нескончаемый серый холодный дождь, на улице под ногами чавкала липкая слякоть и всем прохожим хотелось, засунув руки поглубже в карманы и надвинув на глаза капюшон, бежать домой, не поднимая головы. Казалось, что Новый год никогда не наступит…

В квартире Зайченковых в последнее время шторы были постоянно задёрнуты: смотреть в окно совсем не хотелось. В конце концов однажды мама, вздохнув, сказала:

– Ну что ж. Погода погодой, а Новый год всё же никто не отменял. Будем наряжать ёлку.

И папа достал с антресолей разобранную ёлочку и заветную обтрёпанную коробку.

Мама принялась соединять ветки и расправлять иголки на ёлочке (в этот раз она показалась Любе ещё меньше, чем в прежние годы), а Люба, замирая, раскрыла коробку с сокровищами и принялась жадно рыться в вате и газетной бумаге…

Что-то было ужасно неправильно в этот раз. Вроде бы и игрушки в коробке – всё те же, яркие, сверкающие, чем-то памятные и в то же время завораживающе-незнакомые, и ёлочка в маминых руках быстро принимала нарядный пушистый вид, и мишура, извлечённая папой из отдельного большого бумажного пакета, так же, как раньше, искристо сверкала. Но… то ли шум дождя за окном, то ли задёрнутые шторы, а может быть, лица родителей без улыбок – что-то не давало появиться этому чудесному предновогоднему чувству – ожиданию взахлеб чего-то яркого и праздничного, чудесного и небывалого.

– Мам, – сказала Люба и зевнула, – давай мы завтра нарядим ёлку. Может быть… может быть, завтра будет лучше. Я, наверное, спать пойду…

Она редко вообще-то ложилась спать по доброй воле и без нескольких напоминаний (мама по утрам, будя её в школу, часто ворчала: «Вечером тебя не уложишь, утром не поднимешь…»). Но в такую погоду спать хотелось всё время, и все вокруг ходили сонные, пасмурные и непрерывно зевали.

На следующее утро – это было воскресенье – Люба проснулась от того, что в её комнате было очень-очень светло. У окна стояла мама – она только что раздвинула шторы.

– Проснулась? – Мама обернулась и широко улыбнулась Любе. – Посмотри!

Люба быстро вылезла из кровати и босиком подбежала к окну. Мама обняла её за плечи.

– Ух ты-ы-ы-ы…

За окном всё было таким белым, пушистым и сверкающим, как будто дождливых дней на свете не бывало вовсе никогда. Деревья, дома и машины покрывал толстый слой восхитительного снега. Дворник в оранжевой жилетке поверх тёплой фуфайки огромной лопатой сгребал снег с тротуара на обочину.

– Интересно, – негромко, задумчиво сказала мама. – Сколько помню себя, дворник как будто всегда был один и тот же – немолодой такой дядька, худой, небритый, в ватнике и ушанке… Как будто все дворы в этом городе во все времена подметал один и тот же дворник, который нисколько не менялся с годами…

Люба её почти не слышала. Было так хорошо и уютно стоять в пижаме у окна с мамой в обнимку, что казалось совершенно неважным, кто и что говорит.

А небо было ясным, синим и звонким, и солнце весело светило прямо в окна квартиры Зайченковых.

– Мам! – Любе пришла в голову новая мысль, и она даже запрыгала от предвкушения. – Можно я с Мишей во дворе погуляю?

– Только не в пижаме! – засмеялась мама. – Оденься потеплее, солнышко.

– Ага! – Люба уже, продолжая подпрыгивать, на ходу стягивала пижамные штаны.

Закутанная в тёплый пуховик, толстый шарф, мохнатую шапку и ещё миллион одёжек, которые мама почему-то считала необходимыми для выхода на улицу зимой, с санками под мышкой, Люба вышла из квартиры и позвонила в соседнюю дверь.

Ей открыла тётя Света.

– Привет, – сказала она, – ты к Мише?

– Ага, – Люба кивнула для убедительности. Её рот был замотан шарфом, тёплым и колючим, а потому говорила она довольно неразборчиво: – Здравствуйте. Я во двор иду, там такой снег! Может, Миша тоже выйдет?

– Ой, – тетя Света огорчённо покачала головой. – Не думаю. То есть он точно не сможет выйти. Дело в том, что мы сейчас идём в гости всей семьёй…

– Понятно, – вздохнула Люба. – Ну… тогда извините. До свидания.

После того как закрылась дверь квартиры Славиных, Люба ещё несколько секунд стояла на лестничной клетке, соображая, как теперь быть. Честно говоря, она немного расстроилась: ведь не станешь же, например, играть в снежки сама с собой. Да и на санках кататься всё-таки интереснее в компании, чем одной.

– Ме-е-е-жду про-о-о-чим… – У двери квартиры Зайченковых, прислонившись к косяку и скрестив на груди руки, стояла Нюся. Когда она успела там появиться, Люба не заметила. – Ме-е-е-жду про-о-о-чим, – повторила она, растягивая слова, – могла бы и старую подругу с собой позвать.

– К-какую ста… – Люба запнулась, сообразив, в чём дело. – Ты хочешь пойти со мной? – Такая мысль ей раньше в голову не приходила.

– А что? – агрессивно спросила Нюся. – Не полагается, да? А я, может, тоже на мир хочу посмотреть!

– Что значит «не полагается»? – изумилась Люба. – То есть… так ты что, никогда не была на улице?

– Как бы я там оказалась, интересно? – Нюся слегка дёрнула хвостом. – Мы не можем выходить из дома, пока хозяева с собой не позовут.

– Ничего себе… – ошарашенно прошептала Люба. Трудно было представить, как это – никогда за всю жизнь не выходить из дома. – Так пошли со мной! То есть… ой. – Она внимательно посмотрела на Нюсино нехитрое одеяние, состоявшее в основном из кое-как намотанных разномастных тряпок. – Знаешь, я думаю, тебе надо одеться потеплее.

– Это ещё зачем? – искренне удивилась Нюся.

– Ну… знаешь, там холодно. Ты замёрзнешь, заболеешь и умрёшь.

– Чего? – Нюся сначала сделала большие изумлённые глаза, а потом вдруг расхохоталась. – Вот глупая! Мы не мёрзнем. И не болеем. Ну то есть от холода точно не болеем. Мы можем заболеть… ну если пыли много или ещё чего. А от холода – ни-ког-да! И всех этих ваших человеческих болезней мы не признаём даже! Они к нам не липнут.

– Везёт вам, – вздохнула Люба. Она вспомнила, как в прошлом году тяжело переболела корью, и её поили ужасно противными микстурами.

– Ну идём или что? – нетерпеливо спросила Нюся.

– Идём!

На улице было морозно, и Нюся немедленно зашевелила длинным носом, принюхиваясь к непривычному воздуху.

Утро было довольно раннее, и людей во дворе было немного. Всё тот же дворник разгребал тротуар, рядом Виктор Палыч с девятого этажа, чертыхаясь, выкапывал свою машину из-под снега, да ещё на спинке лавочки у одного из подъездов, поставив ноги на сиденье, примостились двое молодых людей – то ли студентов, то ли старшеклассников.

– А-а-а-пчхи! – Чихнув, Нюся с удивлением потерла кончик носа. – Какое… странное. – Она наклонилась и потрогала снег. – Холодное! – изумлённо сообщила она.

– Ну так это же снег! – засмеялась Люба.

– А зачем он?

– Ну… в снежки играть. На санках кататься…

– В снежки? А как это?

– А вот так! – Люба, наклонившись, поставила санки, сгребла пригоршню снега и, быстро слепив снежок, кинула его в Нюсю.

– А-а-ах-х-х ты!.. – Нюся захлебнулась от возмущения, но тут же, мгновенно сориентировавшись, слепила свой собственный снежок. Впрочем, Люба уже успела отбежать на безопасное расстояние, и Нюсе пришлось бежать за ней, размахивая рукой с зажатым в ней снежком. – Вот тебе! – Снежок попал в цель, Люба взвизгнула и тут же швырнула новый снежок, ловко увернувшись от ответного огня и тут же шлепнувшись на мягкое место – оказалось, под снегом замерзла вчерашняя лужа, образовав превосходный каток.

– Иди сюда! – звонко крикнула Люба, поднимаясь, и сделала на пробу небольшое сальто на льду.

– Й-йо-хо-о-о-о! – радостно завопила Нюся, описывая вокруг Любы широкий круг. Та схватила её за тощую лапку и чуточку покружила, а затем без предупреждения быстро отбежала и снова открыла огонь снежками.

В какой-то момент, наклонившись за очередным снежком и выпрямившись, она вдруг столкнулась глазами с одним из молодых людей на лавочке. Оказалось, они оба пристально наблюдали за ней, Любой. На мгновение она замерла, а потом оглянулась.

Виктор Палыч с девятого этажа стоял неподвижно возле своей машины и тоже смотрел на Любу. И даже дворник перестал сгребать снег – он стоял, опершись на свою лопату, и внимательно наблюдал за странной девочкой, которая с шумом, визгом и хохотом играла в снежки сама с собой. И громко при этом сама с собой разговаривала.

Люба опустила руку с занесённым снежком.

– Нюсь, – тихо-тихо сказала она, – они ведь все тебя не видят, да?

– Ну конечно, – Нюся махнула худенькой лапкой, – ну и что?

– Ну, – Люба заговорила ещё тише, – они, наверное, думают, что я сумасшедшая…

– И что? – Нюся пожала плечами и наклонилась за очередным снежком. – Про меня они вообще не думают. Или думают, что меня нет.

– Может, – Люба потёрла нос, – может, давай лучше на санках покатаемся? Дворник вон какую кучу снега насобирал, с неё будет здорово кататься…

Про себя она подумала, что, катаясь одна на санках, она будет выглядеть всё же не так глупо, как играя сама с собой в снежки.

– Ну, – Нюся изумлённо пожала плечами. – Хорошо. Кстати, этот ваш снег на вид совсем как ванильное мороженое. И такой же холодный.

– Он несладкий, – со знанием дела пояснила Люба, поднимая санки. – Я много раз пробовала. Хотя всё равно интересно! – Она сгребла пригоршню снега и сунула себе в рот. Нюся тут же сделала то же самое.

– М-да, – проговорила она, – совершенно несладкий. Вообще – никакой. Ну, пошли, что ли, к твоей горке?

Горка снега, насыпанная дворником, оказалась низковата для катания, и съезжать с неё, примостившись вдвоём на санках, Нюсе быстро надоело. Люба начала прикидывать, не слепить ли им снеговика – опять же, из соображений неприметности, но Нюся уже сама решила, что ей интереснее. Отбежав от Любы на несколько шагов, она соорудила здоровенный снежок и швырнула его в Любу. Та украдкой оглянулась на молодых людей на лавочке. Они были уже заняты своим разговором, но время от времени всё же поглядывали в её сторону. Вздохнув, Люба принялась с отсутствующим видом рисовать что-то ногой в снегу.

– Ну чего ты? – изумлённо-нетерпеливо спросила Нюся. – Ты… ты что? – В её голосе послышались обиженные нотки.

Люба не отвечала.

И в этот момент…

«Плюх!» – основательный снежок угодил прямо в Любину шапку.

«Плюх!» – второй попал Нюсе по носу.

– Ийо-хо-о-о! – снова завопила Нюся.

В нескольких шагах от девочек стояла и улыбалась с обычным своим хитроватым прищуром Аделаида Семёновна. Нюсин первый снежок угодил ей в пальто, Любин – в руку…

– Все против всех! – воскликнула Аделаида Семёновна непререкаемым тоном.

Люба как-то мгновенно забыла о своих опасениях. Она знала, что все вокруг на них смотрят, но это почему-то стало ей совершенно безразлично. Было так весело играть в снежки с Аделаидой Семёновной и Нюсей, одновременно увёртываясь от летевших в неё снарядов и отстреливаясь сразу в двух направлениях, что неинтересно было размышлять о том, что могут подумать эти совершенно чужие люди.

Правда, игра, увы, закончилась довольно быстро.

– Уф-ф-ф, – пропыхтела Аделаида Семёновна и устало опустилась прямо на горку снега, собранную дворником. – Все-таки, дети, годы мои не те…

– А здорово было! – Люба плюхнулась навзничь в сугроб, Нюся тотчас последовала её примеру. Впрочем, как следует покататься по снегу им не удалось.

– Ну-ка прекратите! – строго прикрикнула Аделаида Семёновна. – Ангину хотите заработать?! Вставайте сейчас же!

Люба неохотно поднялась и начала отряхивать пуховик. Впрочем, это было уже бесполезно: в её сапогах и в рукавах медленно таял набившийся снег.

Нюся, приподняв из сугроба голову, начала протестующе:

– А мы, между прочим, не…

– Обе, я сказала! – гаркнула Аделаида Семёновна.

Нюся вскочила как ужаленная.

– Ну вот, – уже тише сказала довольная Аделаида Семёновна. – А теперь – марш домой! Ноги-то небось мокрые уже?

– Ага, – кивнула Люба.

Проходя мимо дворника, она заметила, что тот всё ещё стоит столбом посреди двора и неотрывно следит за странной парочкой – вполне определенно сумасшедшей старухой и такой же сумасшедшей, по его мнению, девочкой.

– А я думала, «глаза на лоб вылезли» – это только так говорится, – шепнула Люба. Аделаида Семёновна совсем по-девчоночьи хихикнула в ответ.

Нюся вприпрыжку ускакала вперед, к подъезду. Люба продолжала медленно идти рядом с Аделаидой Семёновной.

– Смелая вы всё-таки, – тихо сказала она.

Аделаида Семёновна, мгновенно поняв, о чём идёт речь, усмехнулась.

– Знаешь, милая, – сказала она, – я уже давным-давно не обращаю внимания на то, что могут сказать или подумать обо мне люди. Я слишком старая, чтобы тратить на это время. И я давным-давно привыкла, что меня считают – кто старой ведьмой, – тут она подмигнула Любе, – а кто и просто выжившей из ума старухой. Ну сама подумай, какое мне или тебе дело до мнения чужих людей, ничего на самом деле о нас не знающих? И знаешь, – задумчиво добавила она, – совсем уж точно это мнение не стоит того, чтоб обижать своих друзей.

Люба посмотрела вслед Нюсе.

– Ага, – согласилась она. – Не стоит.

Дома Любу ждал сюрприз: оказалось, мама успела убрать всю квартиру сверкающей мишурой, гирляндами и серпантином и нарядить ёлочку, и теперь в доме просто-таки запахло приближающимся Новым годом.

Правда, Люба чуточку огорчилась, что ёлку нарядили без неё, – она ведь так любила это делать!

– Не расстраивайся! – сказала мама. – Мы с папой решили, что в этом году обязательно поставим настоящую живую ёлку. До потолка! Завтра папа сходит на ёлочный базар, а потом мы с тобой вместе будем наряжать большую ёлку в гостиной. А эту, маленькую, мы поставим в твоей комнате.

Сказать по правде, наряжать ёлку Любе в этом году так и не довелось, потому что назавтра она лежала в постели с высоченной температурой, градусником под мышкой и горлом, перевязанным толстым колючим шарфом. Аделаида Семёновна, едва заглянув Любе в рот, обвинила её в поедании снега и приговорила к постельному режиму и целой куче лекарств. И потом целую неделю – почти до самого Нового года! – Люба провела в постели.

Впрочем, она не очень скучала – рядом с ней всё время сидела Нюся и без умолку трещала, рассказывая какие-то истории и новости из разных квартир.

Однажды пришедшие в гости Люба и Нюся застали в кухне Аделаиды Семёновны странную картину. Хозяйки не было дома, и на кухне безраздельно царила Маруня. На табурете у окна сидел, поджав ноги, Соколовский-Квартирный и печально взирал на происходящее: Маруня дрессировала Глазку.

– Каргоруша! Ко мне! – нараспев скомандовала Маруня. Умная кошка подошла к ней и ласково потерлась о ноги. – Теперь поди к холодильнику и принеси молока!

Глазка недоумённо мяукнула.

– Ну! Не делай вид, что не понимаешь!

– Как ты её назвала? – изумилась Люба.

Маруня резко обернулась к двери.

– А-а, это вы… да вот – учу её, учу… Каргорушей у меня станет.

– Да уж будет тебе, Меремьяна, – негромко сказал Соколовский-Квартирный.

– А что? – вскинулась Маруня и обиженно поджала губы. – Мы, между прочим, не хуже иных-прочих будем! Имеем право! Уж мы-то из старых домовых, мы знаем, что полагается!

Соколовский-Квартирный только грустно вздохнул и почесал за ухом, а потом обратился к девочкам:

– Не будет сегодня Аделаиды Семёновны, она по делам на весь день ушла. Да и я, пожалуй, домой пойду. С Меремьяной, знаете ли, сейчас бесполезно разговаривать.

Маруня только фыркнула на безответную кошку.

– Каргоруша! Тряпку мне принеси!

Люба и Нюся выскочили из квартиры через входную дверь следом за Соколовским-Квартирным.

– А что это с ней? Она с ума сошла, да? – наперебой начали спрашивать они, семеня сзади и едва поспевая за старым домовым.

– Ничего она не сошла с ума, – чуть сердито ответил Соколовский-Квартирный, нажимая на кнопку лифта.

В отличие от Нюси, он совсем не любил подниматься на свой этаж пешком – что, впрочем, было и неудивительно в его почтенном возрасте.

– А зачем тогда она Глазку дрессирует? – недоумевала Люба. – И ещё называет её… каркушей какой-то.

– Не каркушей, а каргорушей, – строго поправил Соколовский-Квартирный. – Не успокоится никак… всё думает, что в ней сомневается кто-то.

Он посмотрел на растерянно-любопытные лица Любы и Нюси, вздохнул и сказал:

– Ладно уж. Пойдемте-ка, барышни, ко мне. Шоколаду вам сварю горячего, посидим у меня под конторкой. Расскажу я вам одну историю. Давно мы с Меремьяной знакомы. Давным-давно…

Давным-давно, в старые времена, люди знали о существах, населяющих реки, леса, болота, поля и даже их собственные, человеческие дома. Некоторые умели даже видеть их и разговаривать с ними – лешими, мавками, водяными, берегинями, полудницами, болотниками и прочими РАЗНЫМИ.

А в домах, конечно, жили домовые и кикиморы.

Так уж сложилось с давних времен, что домового во всяком доме привечали, звали почтительно «хозяином» или «дедушкой» (хоть домовые-то бывают и не старые вовсе – ну да людям откуда о том знать?), оставляли ему подношения за печкой – то миску молока, то краюху хлеба. Считалось, что дом без домового – нехороший дом.

Много у домового обязанностей: и детей баюкать, чтоб не плакали по ночам, и животных холить, и в домашней работе хозяйке помогать, и за порядком следить, да чтобы лад в семье был. Конечно, домовые встречались с разными характерами. Иной хозяев не полюбит – и начнет им пакостить: топотать по ночам, спать не давать, посуду бить. Тогда люди пытались всячески домового задобрить.

Совсем иначе люди относились к кикиморам. Да и в самом деле: не в пример степенным домовым, кикиморы, как правило, отличались шкодливым нравом. Чаще всего домашние кикиморы, как могли, отравляли жизнь хозяевам дома: били посуду, путали пряжу, щипали младенцев, шумели ночью. И если в каком доме кикимора заводилась, люди старались её изгнать.

А Маруня родилась не просто кикиморой. Она была кикиморой болотной.

Всю жизнь Маруня развлекалась тем, что заманивала путников блуждающими огоньками, запутывала дороги через своё болотце. На почве общих интересов дружила с лешим из ближнего бора – тот тоже любил подшутить над странниками, заставить их поплутать по лесу.

Но однажды хозяин тех мест – некий барин Соколовский – задумал осушить болото и разбить на его месте новый сад.

Горю Маруни не было предела. Болото было её домом и смыслом её жизни. Уже тогда она была отнюдь не юна, и, что делать дальше, было непонятно.

– О-хо-хо-нюшки, – вздохнул старый приятель – леший, к которому Маруня в слезах прибежала за советом. – До ближайшего болота отсюда и не добраться, пожалуй… да и свои там кикиморы и болотники. Слушай! – Он вдруг оживился. – А может, раз уж люди тебя дома лишили, с них же и спросить? Может, тебе в домашние кикиморы податься?

Маруня крепко призадумалась. С одной стороны, было немного боязно всё заново начинать… а с другой стороны, терять-то ей всё равно было нечего!

«Буду мстить, – решила Маруня. – Прямо сейчас пойду и у кого-нибудь в доме заведусь!»

Распрощавшись с лешим, она отправилась в ближайшую деревню. Нашла недавно выстроенный дом, где ещё не было своего домового или кикиморы, да и вселилась туда.

В доме жили молодые муж и жена, недавно сыгравшие свадьбу. Люди они были простые, трудолюбивые и чем-то даже нравились Маруне, но, решив однажды мстить людскому племени за своё болото, она рьяно взялась за выполнение «обязанностей» домашней кикиморы. За короткое время она перебила в доме всю посуду и разодрала всё бельё. Любое хозяйкино рукоделие она запутывала так, что закончить его было уже невозможно. Сливки в доме скисали за полчаса, каша в печи подгорала, не успев свариться, только что вымытый пол в мгновение ока покрывался грязными следами, выстиранное бельё неизменно падало в лужу. А по ночам Маруня устраивала целые представления с топотом, грохотом, скрежетом и воем…

Маруню страшно зауважали все окрестные кикиморы. Юные деревенские кикиморки теперь ходили к ней учиться и советоваться.

А замученные бессонными ночами и бесконечными мелкими неприятностями молодые супруги стали часто ругаться. Хозяйка нередко плакала тайком, но Маруня сурово запретила себе жалеть её.

А потом… однажды в доме появилось новое существо. Хозяйка, тяжко отходившая свою первую беременность, наконец разрешилась дочкой.

Маруня прекрасно знала, что наипервейшая обязанность домашней кикиморы – щипать и мучить младенца в доме, чтобы он непрерывно плакал. Именно для этого она в первый раз подошла к колыбельке. Вот с этого момента и переменилась вся её жизнь.

Она почему-то сразу вдруг, твёрдо и со всей определённостью поняла, что никогда и ни за что не сможет сделать ничего плохого этому крошечному розовому существу, бессмысленно лопотавшему что-то в своей кроватке.

Всю ночь Маруня баюкала маленькую Адочку, а под утро заснула сама, усталая и неожиданно счастливая.

С этого дня Маруне стало совершенно некогда безобразничать по дому. Ведь надо было проследить, чтоб Адочку не продуло сквозняком, чтоб она не чихала от пыли, чтоб её не разбудил вдруг шум или звон… В доме воцарились покой и порядок.

Домовые и кикиморы из деревни смеялись над Маруней. «Ишь, чего удумала!» – говорили они. «Каждому своё дело назначено!» – говорили они.

Поначалу Маруня ни на кого не обращала внимания, но всё-таки ей было обидно. «Это что ж такое, – думала она, – выходит, как родилась я кикиморой, так теперь мне всю жизнь вредничать обязательно?»

В конце концов она решилась идти просить совета к старейшему и мудрейшему из окрестных домовых – Старшему Хозяину, домовому из барской усадьбы.

– Что ж… – задумчиво сказал Старший Хозяин, выслушав Марунин рассказ, и огладил густую седую бороду. – Всякое на свете бывает. И знаешь, я слышал – случается, коли люди добрые и хозяева справные – так и кикимора им помогает. Не слушай ты никого. Знаешь, кем быть и какой быть – только тебе самой решать.

Окрылённая этими словами, Маруня решила стать лучше всех домовых в округе. «Чем это я, интересно, хуже иных-прочих?» – думала она.

С тем же рвением, с каким прежде пакостила и безобразничала, она теперь убиралась и следила за порядком в доме. Отныне молоко и сливки в доме не скисали вообще никогда, хлеб и каша выходили вкуснейшими в деревне, полы и бельё будто сами собой становились чистыми, посуда никогда не билась, а любое начатое хозяйкой рукоделие за ночь оказывалось законченным. У Маруни обнаружились исключительные способности к вязанию и вышиванию, и хозяева теперь частенько находили то там, то сям вышитую салфетку или вязаную детскую шапочку.

Однажды Маруня, привычно забираясь на ночлег за печку, обнаружила там стоящую на полу чашку с молоком, накрытую сверху кусочком свежего белого хлеба.

«Мне? – изумилась Маруня. – А кому же ещё?! Мне!»

Она так растрогалась, что даже передумала спать, а затеяла среди ночи генеральную уборку.

А хлеб и молоко с этих пор хозяйка регулярно оставляла для Маруни за печкой.

Время шло. Пока Адочка была совсем малышкой, Маруня была всё время так занята, что даже не заметила, что в деревне происходит что-то странное. Мимоходом услышала как-то, что Старший Хозяин вместе с Соколовскими уехал куда-то. «Значит, так надо было», – подумала Маруня и вернулась к своим делам.

А дочка росла и постепенно выросла во взрослую девушку Аделаиду. И однажды наступил день, когда Аделаида собрала вещи и уехала от родителей в город, чтобы учиться на доктора. Но перед отъездом, собирая вещи, она, прищурившись, посмотрела за печку и сказала, как учила её мама:

– Домовой, домовой, поехали со мной!

«Мне?!» – снова изумилась Маруня. Но ведь не было в доме других домовых! И она счастливо поняла: «Мне!»

И Маруня поехала в город вместе с Аделаидой. Жили сначала в общежитии, потом Аделаида вышла замуж, и Маруня нянчила уже её сына, и уже для него она вязала шапочки и пинетки.

Больше всего на свете Маруня любила вязание и свою Аделаиду.

А больше всего в городских домах ей понравилось то, что домовые и кикиморы здесь называли себя одинаково – квартирными, и вели себя с хозяевами так, как им хотелось. Хорошим хозяевам – помогали, плохим – вредили… Правда, ни в домовых, ни в квартирных здесь почти никто не верил уже. «Зато – равноправие!» – радовалась Маруня.

Много лет спустя, переехав с постаревшей Аделаидой Семёновной на новую квартиру, она снова встретилась со старым знакомым – Старшим Хозяином, который звался теперь Соколовским-Квартирным. Теперь они иногда ходили друг к другу в гости и вспоминали прежние времена.

Правда, от прошлого своего Маруня так никогда до конца и не могла освободиться. И хотя все юные квартирные в доме и без того относились к ней с большим уважением, она всё время будто кому-то что-то доказывала и очень любила повторять: «Мы-то из старых домовых!» – будто зачеркивая тем самым своё кикиморино прошлое…

– Интересно, – сказала Люба, обращаясь к Нюсе, – так ты, выходит, тоже кикимора?

– Сама ты кикимора, – обиделась Нюся. – Я квартирная. Урожденная, между прочим.

– Эх, ты, – вздохнул Соколовский-Квартирный, – урожденная… Да лучшей квартирной, чем Маруня, вам во всем доме не найти.

– Молодец она всё-таки, – задумчиво подтвердила Люба, а потом нахмурилась. – Ну хорошо, – сказала она. – А кошка-то тут при чём?

– Кошка, – усмехнулся Соколовский-Квартирный, – да. Ну, я же рассказывал, что прежде на земле было много РАЗНЫХ. При человеке селились и дворовые, и банники, и овинники… а ещё были каргоруши – они обычно выглядели как чёрные кошки. Это были первейшие помощники домовых. Приносили им всякие вещи, с уборкой помогали. Не у всякого домового, конечно, свои каргоруши были – только у самых старых и зажиточных… у меня их несколько было. Хорошие были времена!

– А куда же они потом делись? – удивилась Люба.

– Кто же их знает, – Соколовский-Квартирный пожал плечами. – Может, и сейчас ещё в старом доме живут. А может, сгинули вовсе. Или даже сами вроде домовых стали. Может, конечно, и наоборот – одичали, стали жить обычными кошками… А Маруня – та всё доказывает что-то… всё хочет быть лучше лучших домовых. Вот и из кошки себе каргорушу пытается сделать. Пыль в глаза пускает. Перебесится, я думаю.

– Всё равно не понимаю, – вздохнула Люба.

– А и не надо, – подмигнул Соколовский-Квартирный. – Ты, главное, когда в следующий раз в гости придёшь, не забудь восхититься, как в квартире чисто. И почаще говори, какая она прекрасная квартирная. Не забудешь?

– Обязательно скажу, – кивнула Люба.

Это был самый необычный день рождения на свете: приглашенных гостей на нём было всего трое, а вот именинников – больше сотни!

Впрочем, обо всём по порядку…

Однажды Нюся, сидя на подоконнике в Любиной комнате, грустно сказала:

– Вообще-то – так нечестно!

– Что нечестно? – переспросила Люба, поднимая голову. Она сидела за письменным столом и готовила уроки на завтра. В такие моменты она с большой готовностью отвлекалась на любые разговоры, предложения и просьбы, и даже на уборку в комнате. Люба вообще-то хорошо училась, но вот готовить домашнее задание ей казалось невероятно скучным и даже бессмысленным занятием.

– Всё! – решительно объявила Нюся и принялась загибать пальцы. – Вот смотри. Во-первых – Новый год. Потом Рождество. Восьмое марта. День рождения. У вас, у людей, целая куча праздников. И на все вам дарят подарки! А на день рождения – так целую гору подарков! И ещё именинный торт! И море конфет! Так нечестно! Я тоже хочу день рождения!!! И чтоб подарки!!!

Разговор этот случился вскоре после того, как Люба отметила свой восьмой день рождения. В гости к ней приходили Миша Славин и несколько девочек из её 1-го «А». А мама с папой подарили Любе сотовый телефон, и мама ещё испекла великолепный торт – правда, на этот раз без ананасов.

– А когда у тебя день рождения? – заинтересовалась Люба.

– В том-то и дело, – горько ответила Нюся. – Я не знаю!

– Как это? – Люба всё ещё не понимала, как это можно не знать собственного дня рождения.

– Ну вот так. Я знаю, что родилась вместе с домом… а когда родился наш дом – не знаю.

– И ты никогда-никогда не отмечала день рождения? – Люба была потрясена.

– Никогда!.. – ответила Нюся, страдая. – И никаких подарков!..

– Вот ужас… а хочешь, я тебе прямо сейчас что-нибудь подарю?

– Нет, – Нюся упрямо затрясла головой. – Я хочу, чтоб настоящий день рождения! Чтоб торт большущий со свечками, и гости, и куча подарков, и всё такое…

– Надо спросить у кого-нибудь… – Люба задумчиво почесала переносицу обратным концом шариковой ручки. – Кто-нибудь же должен знать, когда был дом построен?

Советоваться пошли к Аделаиде Семёновне – она была единственным взрослым человеком, которому можно задать вопрос: «Когда именины у квартирных?» – и не рисковать, что тебя сочтут сумасшедшим.

По дороге вниз Нюся с любопытством заглянула в квартиру на шестом этаже. «Надо за Толиком присмотреть, – пояснила она. – Он сегодня с Оксаниными родителями знакомиться идёт».

У Толика Мухина оказалось на диво чисто прибрано, а сам хозяин квартиры, стоя у треснувшего зеркала в ванной и что-то напевая, пытался завязать на шее галстук-бабочку. Он очень старался: непокорные вихры на голове были кое-как приглажены мокрой расческой, брюки сверкали тремя тщательно наутюженными «стрелками» на каждой штанине, гладко выбритые щёки были поцарапаны старой бритвой, а в петлице пиджака торчал помятый цветок. «Хорош!» – удовлетворенно прокомментировала Нюся, выглянув из-за старенькой стиральной машины „Фея“. – Соколовским понравится…»

– Ну что ж, – сказала Аделаида Семёновна, разливая по чашкам традиционный чай с молоком, – я думаю, дату сдачи дома можно выяснить по документам… Только тогда ведь надо не только Нюсин день рождения отмечать. Это ведь, выходит, у всех квартирных в доме именины будут.

– Да, по-моему, не только у квартирных! – подхватила Люба. – Есть же ещё и хоки, и буки, и шмыги с дрыгами, и Анчутка-коридорный…

– И Барабашка из 132-й, – задумчиво добавила Нюся. – И Полтергейст с четвертого этажа, и Мавка из-под ванной в 19-й…

– И у них у всех никогда не было дня рождения! – ужаснулась Люба.

– Ну что ж, – подытожила Аделаида Семёновна, – значит, осталось выяснить дату – и готовить большой праздник.

– Второго марта у нас именины, – продребезжало из-за плиты.

Спорить с Маруней никто не стал и проверять дату постройки дома тоже. Второго – так второго, решили все.

– Так это же уже совсем скоро! – Аделаида Семёновна всплеснула руками. – А у нас ещё столько дел!

Вскоре в квартиру Аделаиды Семёновны потянулись делегации квартирных с разных этажей. Кто-то приносил горсть муки, кто-то сахара, кто-то – забытый хозяевами кулёк изюма или орехов…

Аделаида Семёновна с Маруней готовили пир на весь мир.

Соколовский-Квартирный тем временем составлял списки именинников. Нюся с Любой и Теша Закроватный с Мишей Славиным обходили квартиры и предупреждали всех домовых, кикимор, квартирных, пугалок и прочий малый народец о предстоящем празднике. Большинство из них немало удивились, но идею восприняли с энтузиазмом.

Отмечать праздник решили на чердаке – ни одна квартира не вместила бы такое количество именинников. Чердак же тянулся над всеми четырьмя подъездами, и места в нём было предостаточно. В конце февраля целый отряд квартирных с вениками и тряпками отправился на чердак и за короткое время ухитрился изменить его внешний вид практически до неузнаваемости. Здесь теперь стало чище и уютнее, чем в некоторых квартирах. А потом квартирные стали, как могли, украшать чердак – кто-то приносил обрезки новогоднего серпантина; кто-то – конфетти; кто-то золочёную статуэтку, которую хозяева всё собирались выбросить…

В разных местах поставили несколько столов, собранных из пустых ящиков и накрытых разномастными скатертями. Кто-то притащил старенькую кассетную магнитолу и несколько кассет с музыкой.

Люба предупредила маму, что второго марта день рождения её подруги, и мама дала немного денег на подарок. Дополнительно Люба решила разбить свою копилку – ведь именинников было куда больше, чем мама могла бы предположить…

Второго марта с самого утра Маруня, Люба, Нюся и ещё несколько квартирных, определенных в первейшие помощники, сновали с первого этажа на чердак. Аделаида Семёновна испекла невероятных размеров торт. А ещё она наготовила море пирожных, и домашних конфет, и сладких пирожков, и печенья…

А с обеда чердак начал постепенно заполняться странными существами. Кого здесь только не было! И разноцветные юные квартирные – ровесники дома; и старички-домовые, для которых переезд в новый дом тоже был в своём роде вторым рождением; и несколько кикимор; и четыре анчутки из разных подъездов; и крохотного роста девушка – красавица с длинными зелёными волосами – Мавка, жившая под ванной в 19-й квартире, и разнообразные пугалки из детских; и Полтергейст; и даже одно полупрозрачное привидение! Из людей здесь были только Люба, Миша Славин и Аделаида Семёновна.

Весь этот разношерстный народец шумел и гомонил, поздравлял друг друга и обменивался подарками. Квартирные дарили друг другу лучшие носки из своих коллекций. Буки и хоки обменивались брелоками со скелетами, парадными шляпами и страшными капюшонами. Маруня всем раздавала бесчисленные вязаные шапочки и шарфики. Самой Маруне Аделаида Семёновна презентовала большую корзину для рукоделия, полную наборов разной длины спиц, подушечек с иголками и мотков разноцветной пряжи.

Принарядились все, как могли. Маруня щеголяла в вышитом платочке. Нюся навертела на себя в три раза больше юбок-тряпок, чем обычно. Даже Соколовский-Квартирный прихорошился: заплёл свою длинную бородищу в две толстые косы и заткнул её кончики в карманы мехового зипуна.

– Как викинг, – шепнул Миша Любе на ухо.

– Кто? – изумилась Люба.

– Ну викинг, – смутился Миша. – Я в мультике видел. Они такие смелые, с топорами. И бороды косичками.

Топора, правда, у Соколовского не было. Зато он получил в подарок большую расческу, чтобы расчесывать бороду.

* * *

Люба долго думала, что подарить Нюсе на её первый в жизни настоящий день рождения. И наконец, в одном ларьке с украшениями, она нашла именно то, что надо, – бусы с крупными гладкими бусинами, на вид совсем такие же, как у Оксаны Соколовской, только красного цвета. Правда они были не такими тяжелыми, как Оксанины кораллы, но выглядели ничуть не хуже.

– Это – мне?! – изумилась Нюся и прижала подарок к груди. – Совсем-совсем мои настоящие бусы?!

– Ещё бы! – улыбнулась Люба. – Совершенно твои!

– А это – твой новый бант! – Аделаида Семёновна вручила Нюсе сверток, в котором оказался широкий жёлтый шёлковый бант. Нюся посмотрела на бант, как-то сдавленно булькнула и кинулась на шею Аделаиде Семёновне.

* * *

Шмыги и дрыги толпились отдельной кучкой. Выглядело это как большой сгусток тумана, из которого там и сям выглядывали пары слезящихся жёлтых глаз.

– А это ещё кто? – удивился Миша.

– А, это пугалки, – объяснила Люба. – Ты к ним лучше не подходи близко – утащат ещё. Они страсть какие опасные.

– Куда – утащат? – Миша вздрогнул.

Шмыги и дрыги немедленно заоблизывались.

– Куда-куда… утащат – узнаешь, – Люба пожала плечами.

Миша на всякий случай отодвинулся, опасливо косясь на пугалок.

– Спасибо, – прочувствованно сказал хока Ох Любе.

– А, ерунда, – Люба небрежно махнула рукой. – Обращайся, если что. Кстати! У меня есть кое-что для тебя. – Люба протянула хоке журнал с шахматным полем на обложке. – Это шахматные задачи. С днем рождения!

* * *

– Послушайте все! – Довольная Нюся забралась на продавленное кресло (она уже надела новые бусы, а на голове красовался криво завязанный новый огромный бант) и пыталась привлечь к себе всеобщее внимание. – Да послушайте!

Нюсю мало кто услышал – все шумели и гомонили, а в дальнем конце чердака пара анчуток даже затеяла салки.

– ТИИИХО! – громовой голос Аделаиды Семёновны все-таки заставил всех замолчать. В наступившей тишине Нюся продолжила свою речь:

– Соседи! С днём рождения нас! И нам всем надо задуть свечи на торте! – Но тут она посмотрела на гигантский торт и осеклась.

Свечей не было.

Аделаида Семёновна всплеснула руками, Люба проглотила слюну. Как они могли забыть про именинные свечи!

– У меня дома, кажется, есть пара свечек… только они не очень тортовые, – тихо сказал Миша.

– Неси! Быстро! – страшным шепотом сказала Люба, и Миша опрометью кинулся к выходу. Люба обернулась к разом сникшей Нюсе: «Нюся, скажи, а сколько всего должно быть свечек? Сколько вам лет?»

– Я… – Нюся подумала, а потом с каким-то даже удивлением сообщила: – Я не знаю…

Аделаида Семёновна обвела глазами собравшихся.

– Именинники! Кто из вас знает, сколько вам лет?

– Восемь… или двенадцать, – неуверенно сказал Анчутка-коридорный.

– Три! – пискнула какая-то мелкая кикиморка.

– Просто она дальше трех считать не умеет, – шепнул хока Любе на ухо.

– Лично мне, – степенно сообщил Соколовский-Квартирный, – не больше трехсот, но не меньше пятисот.

– Тааак… понятно, – Аделаида Семёновна ненадолго задумалась. – Объявляется большая свечная кампания! Каждый, кто принесет хотя бы одну свечку, получит призовую конфету!

Все квартирные разом устремились к выходам. В дверях образовались небольшие заторы, но потом все благополучно разбежались по своим квартирам. Люба тоже отправилась домой.

Мама слегка удивилась при виде неё:

– Разве вы уже отпраздновали?

– Я на минутку! Мам! У нас дома есть свечки?

– Есть, – мама пожала плечами, – а зачем тебе?

– Дай, пожалуйста, все, какие есть!

– Надеюсь, вы там не собираетесь играть с огнём?

Кое-как Любе удалось уговорить маму, что игры со свечками вполне безопасны. На чердак она возвращалась, счастливо прижимая к груди добычу: три мамины ароматические свечи с запахом ванили и две настоящие деньрожденные свечки – они остались лишними от набора, который мама покупала на её собственный, Любин, день рождения.

На столе возле торта тем временем росла понемногу горка разнообразных свечей, принесенных именинниками. Здесь были разноцветные свечи, толстые и тонкие свечи, свечи с блёстками и свечи в форме дедов морозов, оставшиеся ещё после Нового года, были полуоплывшие жёлтые парафиновые свечи, гелевая свечка в стеклянной колбочке с ракушками на дне, а Мавка принесла даже плавающие свечки для ванной…

Втыкать свечи в торт пришлось впритык к друг дружке, и вскоре торт напоминал ощетинившегося дикобраза. Не поместившиеся свечки расставили вокруг. А потом Миша Славин зажёг бесчисленные свечи, и все именинники столпились вокруг стола.

– Три-четыре… – негромко сказала Нюся, а потом закричала: – Давайте!

И все домовые, квартирные, кикиморы, анчутки и прочие РАЗНЫЕ разом дунули на торт. Они дули так старательно, что в воздухе даже образовался небольшой смерч, а некоторые свечки попа́дали прямо в крем. Впрочем, никого это особенно не смутило. Торт всё равно показался всем невероятно вкусным.

Потом пили молоко и газировку, ели печенье, болтали о разном, играли в прятки и в «крокодила»… Специально для бук и хок устроили конкурс страшных историй, победитель которого получал Мишин игрушечный пистолет с пистонами. В конкурсе победил бука Ух из кладовки в квартире Зайченковых – он рассказал сразу несколько леденящих кровь историй о красном пятне, о зелёной пластинке и о чёрном пианино…

Когда вечером усталая Люба вернулась домой, мама уже начинала волноваться и несколько раз звонила ей на новый телефон.

– Ну как отметили? – спросила она.

– Отлично! Знаешь, мам, я, пожалуй, не буду ужинать. Все эти праздники так утомляют…

Нет, ну конечно, Люба замечала, что мама как-то округлилась, но думала, что, может быть, она просто слишком много ест. Она полнела так долго – почти целый год! – что это казалось вполне естественным.

Любе когда-то намекнули, что у неё появится братик или сестренка, но это тоже было целую вечность назад, и ей казалось, что все, как и она, давным-давно обо всём этом забыли.

И вдруг однажды все, включая маму, папу и даже Аделаиду Семёновну, как-то разом засуетились, забегали, а потом маму увезли в больницу.

Папа принялся переставлять мебель в родительской спальне, притащил откуда-то двойную деревянную кроватку. В комнате стало ужасно непривычно и оттого неуютно. Так, по крайней мере, казалось Любе.

А когда мама вернулась, при ней были целых два пищащих свертка, обвязанных голубыми лентами.

– Это твои братья! – объявила мама. – Рома и Артём.

Маме, конечно, приходилось верить, но всё-таки допустить, что вот эти – розовые, в складочках, – имеют к ней, Любе, какое-то отношение, было не так-то просто.

Мама с папой теперь непрерывно суетились, и мама целыми днями сидела дома, а папа обязательно приезжал на обед. По вечерам каждый день приходили какие-то гости, которые поочередно заглядывали в детские кроватки и восхищённо цокали языками.

– Какие красивые малыши! – говорили все.

Это было странно, потому что в лысых и розовых младенцах, на Любин взгляд, красивого было мало.

– На папу-то как похожи! – говорили все. – А глазки – ну точно мамины! А носики – дедушкины…

Этого уж Люба совсем не понимала. Она была совершенно уверена, что в их семье не было никого лысого, розового, в складочку, да ещё с такими короткими ножками и большими головами. А значит, эти двое просто не могли быть ни на кого похожи!

В доме стало ужасно шумно и беспокойно. К Любе приходящие гости тоже относились доброжелательно и говорили:

– Ну ты-то теперь старшая! Ты должна помогать маме!

Это было обидно. Во-первых, Люба и так всегда помогала маме – помыть посуду или там доесть пирожное. А во-вторых, почему это она вдруг стала что-то должна?

Ещё гости всё время спрашивали, хорошо ли она учится, и, получив утвердительный ответ, говорили:

– Молодец! Ну конечно! Ты ведь теперь старшая!

Это тоже было обидно. Во-первых, Люба всегда хорошо училась. А во-вторых, какое отношение могла иметь её учёба к этим самым братьям? И, если уж на то пошло, какое дело всем этим людям, как она учится?!

Несколько дней назад закончился учебный год. Завтра Люба должна была поехать на море. Соседка тетя Света Славина купила по случаю путёвку для Миши в детский лагерь и предложила Зайченковым отправить детей вместе, чтобы им было веселее. Зайченковы, конечно, с радостью согласились, ведь Люба так давно мечтала о морских приключениях, и даже специально всю зиму ходила в бассейн – учиться плавать.

У Любы уже давным-давно был собран пузатый чемодан с огромным количеством трусиков, маечек, панамок, летних сарафанов и чего-то ещё – мама, укладывая вещи для дочери, ужасно переживала, ей всё казалось, что что-то самое важное наверняка забыли.

Люба наконец-то впервые увидит море! Во всякое другое время она бы, конечно, несказанно этому радовалась. Но сейчас ей казалось, что всем вокруг не до неё, и её просто отправляют в ссылку, чтоб не путалась под ногами.

«Ну и ладно, – решила она. – Если они и дальше будут ко мне приставать и не обращать на меня внимания, я уйду жить на чердак. А Нюся будет приносить мне обед. И ни в какой лагерь я не поеду. Тогда они все узнают!»

– Нюся! – позвала Люба, заглядывая за шкаф в своей комнате. Ответа не было.

«Наверное, ушла в гости, – подумала Люба. – Неужели без меня?..»

– Нюся! – окликнула она чуть громче.

– Ну чего тебе? – Нюся высунула голову из стены напротив – той, что смыкалась с родительской спальней.

– Пойдём в гости к кому-нибудь, – предложила Люба.

Нюсина голова на секунду исчезла в стене, потом появилась снова.

– Знаешь, – виновато сказала Нюся, – я сейчас слегка занята. Понимаешь, тут Тёма никак не уснёт…

– И ты туда же, – горько вздохнула Люба и пнула шкаф. – Ну и ладно. Ну и нянчитесь все со своими Ромами-Тёмами!

– Мам! – крикнула Люба, выходя в коридор. – Я к Аделаиде Семёновне!

– Хорошо, милая, – отозвалась мама откуда-то из глубины квартиры. – Сильно не задерживайся! Ты ведь помнишь, что нужно лечь спать пораньше? Завтра важный день!

– …а потом и Нюся стала с ними носиться! – закончила Люба свой возмущённый рассказ. Здесь, на кухне у Аделаиды Семёновны, в компании хозяйки дома, Маруни и Соколовского-Квартирного, она начала понемногу успокаиваться. Перспектива переселиться на чердак казалась уже не такой привлекательной – ведь зимой там могло быть довольно холодно.

– Молодец Нюська! – с удовольствием сказала Маруня и потянулась за сахарницей.

– Ничего себе – молодец! – Люба даже поперхнулась от негодования. – Она меня бросила, как все!

– Не говори ерунды, – добродушно вмешалась Аделаида Семёновна. – Никто тебя не бросал. И твои родители любят тебя точно так же, как и раньше. Просто твои младшие братья сейчас куда больше, чем ты, нуждаются в их внимании.

– А Нюська – молодец! – встряла Маруня, накладывая в свою чашку уже шестую ложку сахара. – Я-то думала, она вовсе непутевая. А из неё ещё, может, и неплохая квартирная выйдет.

– Понимаешь, Люба, – Соколовский-Квартирный задумчиво огладил бороду, – у квартирных ведь своё назначение есть. То есть нет, не так – своё назначение есть у каждого. Только людям с этим непросто. У людей назначение разное бывает. Им его самим искать приходится. Кто-то так и не находит и всю жизнь живёт несчастным… Нам, домовым да квартирным, легче. Мы с рождения своё назначение знаем. Мы живём для того, чтоб в нашем доме были лад, уют и порядок. Нянчить детей и присматривать за младшими – прямая домового обязанность. Если в каком доме ребёнок плачет непрерывно, кричит по ночам часто – плохой в том доме квартирный, или даже вовсе его нет. А Нюся – умница, она своё дело знает. А если не делать того, что ей назначено и на роду написано, она будет очень несчастной… ты ведь этого не хочешь?

– Не хочу, – Люба нахмурилась. – Я только хочу, чтобы всё было как раньше. И все при этом были счастливые.

– Знаешь, дорогая, – грустно сказала Аделаида Семёновна, в очередной раз ставя на плиту чайник. – Как раньше, к сожалению, никогда ничего не бывает. А может, и к счастью. Время идёт только в одну сторону, и то, что проходит, уже не повторяется. Зато обязательно приходит что-то новое. Поэтому нужно обязательно радоваться тому, что у тебя есть. И даже если это потеряешь – тому, что у тебя было, и тому, что осталось… Мне-то можешь поверить, – она тяжело вздохнула.

Люба с удовольствием поверила бы Аделаиде Семёновне, но она не совсем поняла все эти путаные «что есть» и «что было». Впрочем, её уже заинтересовала новая мысль.

– А у меня тоже есть назначение?

– Ну конечно, – кивнул старый домовой.

– А какое у меня назначение?

Соколовский-Квартирный пожал плечами:

– Тебе решать, тебе искать… вам, людям, непросто.

Люба на несколько секунд задумалась.

– А потом, – она с надеждой подняла голову, – ну то есть когда они подрастут, когда будут как я сейчас – Нюся тогда станет прежней? Тогда ведь даже можно будет играть всем вместе?

– Для тебя – уже нет, – отрезала Маруня.

Соколовский-Квартирный строго посмотрел на неё, потом обернулся к Любе:

– Видишь ли. Когда они подрастут… Боюсь, ты перестанешь видеть Нюсю. И всех нас – тоже… и имена наши забудешь…

– Как это?! – Любе не верилось, что такое возможно. – Ни за что я не забуду!!

– К сожалению, забудешь, – вздохнула Аделаида Семёновна. – Все забывают. Лет в 10–12 человек постепенно начинает думать как взрослые и так же видеть мир… Меня ты, скорее всего, будешь, как все, считать просто выжившей из ума старухой. Может, и не будешь, конечно. Это тоже тебе решать. А если я однажды напомню тебе о Нюсе… ты, может быть, вспомнишь, что у тебя была странная кукла с таким именем… или выдуманная подруга.

– Поня-я-ятно, – протянула Люба.

На самом деле было ничего не понятно. И ещё было так странно думать, что ничто и никогда уже не будет по-старому, что ей даже захотелось заплакать. Но ведь вот же они – и мудрый Соколовский, и ворчливая Маруня, и замечательная Аделаида Семёновна – и никуда они пока от неё не делись. И даже Нюся пока никуда не делась – она там, наверху, всё та же весёлая и озорная Нюся. Все, кого Люба любила, были пока с ней. И конечно же, с ней были ещё мама и папа, и уж они-то совершенно точно с ней останутся. И маленькие братья Рома и Тёма – они тоже останутся, и надо ещё хорошенько познакомиться с ними.

А потом, когда-нибудь, – Нюся будет играть уже с Ромой и Тёмой. А Люба, оказывается, забудет про неё…

– Я пойду домой, – Люба поднялась из-за стола. – Маме, наверное, помочь нужно.

Про себя она решила: «Ни за что не забуду!»

Когда Люба вернулась домой, мама возилась на кухне. Она теперь всё время, когда не баюкала близнецов, что-то мыла, стирала, гладила и чистила. Сегодня, похоже, опять приходили гости, и в мойке на кухне возвышалась целая гора посуды.

Люба заглянула в спальню. Нюся баюкала одного из близнецов. Подняв глаза на Любу, она весело улыбнулась – совсем как обычно – и подмигнула. Люба кивнула ей и отправилась на кухню.

– Мам! – Она тронула маму за руку. – Давай я сама домою посуду. Ты иди, там, кажется, один из мальчиков проснулся.

– Вроде бы не плачет, – удивилась мама.

– Ну тогда просто отдохни. Я домою. Иди, мам.

Мама присела на корточки и чмокнула Любу в кончик носа.

– Спасибо, солнышко. Но потом непременно сразу ложись спать! Я зайду пожелать тебе спокойной ночи. Нужно хорошенько выспаться!

Мама была уже в дверях кухни, когда Люба снова окликнула её:

– Мам! А вы будете по мне скучать, пока меня не будет?

– Конечно, – мама выглядела слегка удивлённой. – Мы ведь тебя любим. Ты же знаешь?

Люба улыбнулась. Какая же она глупая!

– Ага.

В постели Люба долго ворочалась с боку на бок. Завтра – на море! От радостного предвкушения сосало под ложечкой и уснуть было ну совершенно невозможно.

А вдруг, как переживала мама, они и в самом деле забыли положить в чемодан что-то самое важное? И у всех-превсех – даже у Миши Славина! – это самое важное будет, а у неё – нет?..

А ещё было немного странновато и страшновато – целых две недели без мамы и папы!

Сможет ли она с кем-нибудь подружиться? В школе Люба долгое время не дружила ни с кем. Во всяком случае, хорошо, что она едет не одна. Её папа взял с Миши торжественное обещание, что он будет защищать Любу, как настоящий брат. Было не совсем понятно, от кого её нужно будет защищать, но слово «брат» оказалось неожиданно приятным. И Миша с готовностью согласился быть её братом.

…Может быть, акулы?.. Или, допустим, щуки?

Люба помнила, что в какой-то сказке одна маленькая рыбка очень боялась щук. Кто там ещё бывает опасный в море?

Интересно, а им разрешат купаться в море сразу? Мама говорила, что в лагере они будут играть, петь песни, ходить в походы и всё такое. Но Люба бы, пожалуй, предпочла сначала купаться. А потом уже петь.

А там будут дельфины? Папа сказал, что на море их иногда можно увидеть совсем близко от берега. А ещё иногда море бывает таким прозрачным, что видно каждый камешек или песчинку на дне, и можно увидеть крохотных красивых медуз, и маленькие рыбки тычутся в руки. А на горизонте море такое голубое, что совсем сливается с небом…

Нет, ну это невыносимо! Легко маме говорить – хорошенько выспаться!

Люба вылезла из постели и подошла к окну. Была ясная звёздная ночь, и небо казалось совершенно бездонным… совсем как море.

Она забралась на подоконник и прижалась носом к прохладному стеклу. Спать по-прежнему ни капельки не хотелось, но стало вдруг как-то удивительно спокойно и хорошо. Откуда-то взялась уверенность, что всё будет в порядке, и на этот раз она легко со всеми сможет подружиться, и даже, может быть, акул там к лагерю не подпускают.

– Наверняка не пускают, – уверенно сообщила Нюся. Оказывается, она успела подойти и усесться рядом на подоконнике.

– А ты откуда знаешь, о чём я думала?

– Ты очень громко думаешь иногда. А щуки – они вообще, по-моему, не в море водятся.

– А дельфины? Я бы хотела покататься на дельфине…

Нюся задумалась.

– Наверное, водятся… – не совсем уверенно сказала она. – А вообще-то я бы предпочла кита. На нём сидеть удобнее, к тому же он фонтаном оборудован. – Её глаза заблестели, она оживлённо взмахнула тощими лапками: – И на кита ещё можно с собой взять и Мишу с Тешей, и Анчутку-коридорного, и даже Соколовского и Маруню, и целый дворец там можно построить!

– Он же мокрый – кит, – засмеялась Люба. – И скользкий, наверное. Скатится с него твой дворец. И Теша, пожалуй, скатится… Круглый он очень – Теша.

– Ну тогда не дворец. Тогда домик, – Нюся задумчиво выводила пальцем по оконному стеклу очертания пузатого кита. – А Тешу мы привяжем страховочными ремнями. Как альпиниста. Не оставлять же его, в самом деле, на берегу.

– Никак нельзя оставлять, – Люба убеждённо кивнула. Ей представился огромный, синий почему-то, кит, с фонтаном и домиком на спине. Кажется, что-то подобное она видела то ли в мультике, то ли на картинке в книжке…

– А знаешь, они ничего – Рома и Тёма. Я смотрела. Даже, кажется, и на меня совсем чуточку смахивают… – сообщила вдруг она невпопад. И серьёзно добавила: – Я обязательно узнаю на море насчёт китов.

– Непременно узнай! Представляешь, как нам будет здорово в том домике с фонтаном? Нам, в общем-то, большого дворца и не нужно особенно. Пусть он будет маленьким – ну вот хотя бы с этот подоконник.

– Я ведь вырасту, – Люба отвернулась. – И перестану в твоём домике помещаться. Знаешь, мне Соколовский-Квартирный сказал… – Она не стала договаривать и опустила голову.

– Ну и что? – Нюся пренебрежительно пожала плечами. – Все вырастают когда-нибудь. Это совершенно неважно! Ты, главное, обязательно иногда заходи туда в гости. Знаешь, в маленьких домиках на китовых спинах всё равно все всегда помещаются.

– А мне можно будет?.. – Люба подняла голову и пристально посмотрела Нюсе в глаза.

– А почему бы и нет? – Нюся весело улыбнулась и подмигнула. – В маленькие домики на китовых спинах всегда открыт вход для всех тех, кто в них верит. Во всяком случае, я всегда буду там тебя ждать.

* * *

Уже засыпая, Люба перебирала в памяти сегодняшний долгий вечер, все разговоры и мысли… Завтра будет хороший день. И потом – ещё много-много хороших дней.

И море будет шелестеть прямо за её окошком.

…Интересно, мама положила в чемодан зубную щетку?..

…И надо обязательно не забыть спросить на море насчет китов.

Ведь должен же где-то стоять тот самый домик, где Нюся всегда её будет ждать.

– Надо же, какой ты, оказывается, смелый! – Нюся смотрела на Тешу с восторгом, перебирая тонкими зелёными пальцами новенькие разноцветные бусы из крашеных ракушек.

Теша зажмурился то ли от удовольствия, то ли от смущения.

Огромный чердак 67-го дома по улице Мира был набит битком. Кого здесь только не было! И разноцветные юные квартирные, и старички домовые, и несколько кикимор, и четыре анчутки-коридорных из разных подъездов; и крохотного роста девушка – красавица с длинными зелёными волосами – мавка[1], жившая под ванной в 19-й квартире, а ещё полтергейст, и буки, и хоки из детских и кладовок. Были здесь, конечно, и Нюся из-за Шкафа, и старик Соколовский-Квартирный, и кикимора Маруня…

«Как в день рождения!» – подумал Теша. День рождения разные отмечали все вместе – один раз в году, второго марта. Но до следующей весны было ещё далеко, и «именинником» сегодня был он один.

Разные из всего огромного многоквартирного дома собрались послушать истории о Большом Приключении великого путешественника Терентия Закроватного…

– Защищайтесь, сударь!

Шевалье Мишель, известный среди жильцов 67-го дома по улице Мира как первая шпага Гаскони и Прованса, откинул полу плаща. Кончик его клинка подрагивал в сантиметре от подбородка противника.

– Защищайтесь, если вам дорога́ ваша честь!

Противник медлил. Неловко подняв шпагу и отступая, он зацепился за край своего плаща, попытался выпутаться, наступил на собственный хвост и грузно плюхнулся на пол. Полежав так немного, он робко спросил Мишу:

– Можно я уже под кровать пойду? По-моему, вот это вот фе… фи… не даётся оно мне, в общем.

Шевалье Мишель со вздохом опустил шпагу. Фехтовальщик из Теши и в самом деле был никудышный.

– И потом, там, по-моему… – Теша покрутил головой насторожённо, будто принюхиваясь, после чего удовлетворённо кивнул: – Ну да. Там, на лифте, твоя мама поднимается.

– Ой! То есть – тысяча чертей! – Шевалье Мишелю пора было срочно перевоплощаться в Мишу Славина. Маме совершенно ни к чему было видеть их шпаги, на изготовление которых пошли два шампура для шашлыков и пара полиэтиленовых крышек от банок с вареньем.

Он развязал узел под подбородком, и его почти мушкетёрский плащ превратился в цветастую мамину шаль.

– Шляпу не забудь. – Теша – очень круглое существо маленького роста, с большими ушами и сплошь покрытое длинным светло-фиолетовым мехом – уже держал в толстеньких ручках свой плащ (мамин старый кухонный фартук) и шампур с рукоятью-крышкой, нетерпеливо помахивая длинным гибким хвостом с кисточкой на конце.

– Ага, – Миша сдёрнул с головы старую соломенную шляпу, в которую было воткнуто гусиное перо. Было слышно, как поворачивается ключ в замке входной двери. – Прячься, быстро!

Теша ухватил всю амуницию в охапку и скользнул в стену.

Теша Закроватный был не только закроватным, но ещё и застенчивым. Во-первых, он всегда и всех ужасно стеснялся. Чуть что – и Теша уже застеснялся. А во-вторых, опять-таки чуть что, он сразу прятался за стенку.

Прятаться за стенку совсем несложно, если ты – квартирный. Потому что все квартирные умеют ходить сквозь стены. А если взять квартирного за руку, то вместе с ним сможет пройти сквозь стену и человек. Квартирные – они вроде домовых, только живут в многоэтажных домах. Сами они считают себя полновластными хозяевами своих квартир и «присматривают» за людьми, живущими в них, чтобы был в квартире порядок, а в семье – мир и лад.

Есть ещё у домовых и квартирных, да и у прочих разных – анчуток, кикимор и многих-многих ещё других – одна особенность. Видеть их могут обычно только дети. Взрослые не верят в них, а потому и смотреть по-настоящему не умеют. Как сказала одна Тешина знакомая – соседская квартирная Нюся из-за Шкафа: «У взрослых ум за разум зайдёт, если они квартирного увидят. Но они обычно себе глупость какую-нибудь выдумывают – показалось там, или соринка в глаз попала…»

– Опять дома сиднем сидишь? – Мама уже разувалась в прихожей, когда Миша выглянул из своей комнаты. – Сходил бы хоть погулял во дворе. Там, между прочим, мальчики какие-то играют. Погода чудесная такая… Лето же!

– Ага – мрачно буркнул Миша. Он догадывался, какие мальчики гуляют во дворе, и не сказать, чтобы его это особенно радовало.

– Сходи-сходи. – Мама управилась, наконец, с застёжками на босоножках и шуршала теперь какими-то пакетами. – Только надень футболку поприличнее. А эту отдай мне в стирку. И что ты вообще с одеждой делаешь?.. А я кушать пока приготовлю. Скоро папа уже придёт.

Вздохнув, Миша поплёлся в свою комнату переодеваться. Маме не объяснишь. В конце концов, она всего лишь женщина.

…Ну разумеется! Кто бы это ещё мог быть…

Посередине двора ещё в прошлом году оборудовали детскую площадку – с горками, качелями и лесенками. Впрочем, маленькие дети, которым площадка, собственно, предназначалась, случались на ней крайне редко. Потому что её оккупировал Дёма Квасников со своей свитой.

Денис Квасников, или, как его все звали, Дёма, закончил в этом году четвёртый класс. Был он довольно высок ростом, крупный, рыхлого телосложения и считался среди младшеклассников главным силачом. Впрочем, вступить в поединок с ровесником Дёме едва ли пришло бы когда-то в голову. Любимым его занятием было раздавать тычки и подзатыльники тем, кто помладше. В таком же роде подобралась и Дёмина «свита» – трое или четверо мальчишек немного младше него, задиравших всех вокруг. К Мише, учившемуся в третьем классе, Дёма питал даже нечто вроде нежности: обижать его можно было вполне безнаказанно. Миша не отличался особенно высоким ростом и силой и был обыкновенным щупленьким мальчиком. Разумеется, в честном поединке на шпагах всё это не имело бы большого значения, но Дёма был сторонником применения грубой физической силы, без всяких там фехтовальных изысков.

На детской площадке во дворе Дёма со товарищи подкарауливали малышей и не позволяли никому качаться на качелях.

Миша попробовал прикинуть обходные пути. Возможно, если прокрасться осторожненько вдоль стены, то можно будет нырнуть в следующий, проходной, подъезд…

Он бы, конечно, дал этому Дёме по шее. И всю его свиту раскидал бы моментально. Просто не хотелось связываться, да и потом они ведь плакать станут, пощады просить… Нет, вид плачущего Дёмы он определённо не сможет вынести. Жуткое зрелище.

Поэтому Миша, отважно пригнувшись, стал на цыпочках красться вдоль стены…

– Эй! – Окрик заставил его вздрогнуть…

«…А мог бы отделаться одной шишкой…» – отстранённо размышлял Миша, спустя несколько минут поднимаясь в лифте на свой восьмой этаж. Ссадины – ерунда, но вот огромный фингал под глазом… Драка была скоротечна, и Миша теперь с трудом мог понять, как это всё успело произойти так быстро.

Мама сейчас будет ахать и прикладывать к нему лёд и мороженых кур со всех возможных сторон, может быть даже и не битых вовсе. Мама всегда страшно переживает из-за всяких пустяков. Что с неё взять – женщина!

Папа, конечно, внушительно скажет, что шрамы украшают мужчину. Ему легко говорить, он в два раза больше Дёмы. И на работе начальник наверняка не лезет к нему с кулаками.

Миша вздохнул. Трудно рассчитывать на понимание в собственном доме.

За ужином мама непрерывно вздыхала и хмурилась, осторожно трогая кончиками пальцев то синяк под глазом сына, то шишку у него на лбу. Папа крякал и качал головой.

– Может, и не надо лучше? – отвернувшись от Миши, вполголоса спросила мама у папы.

– Да ну, – нарочито бодро ответил папа и в сотый раз за вечер повторил: – Шрамы украшают мужчину. И потом, я уже и деньги внёс. – После этого он посмотрел на Мишу и сообщил: – А у нас для тебя – хорошая новость. Тебе ведь понравилось в позапрошлом году в лагере? Тут у нас на работе давали детские путёвки с корпоративной скидкой. Особо отличившимся сотрудникам. Да. – Он многозначительно посмотрел на маму и даже кивнул, будто подтверждая свои особые заслуги. – Я подумал, что тебе будет полезно развеяться.

– В лагерь? – Миша даже подскочил, обрадованный. – В «Звёздный»?

В «Звёздном» он был в позапрошлом году, когда закончил только первый класс. Туда он ездил вдвоём с соседской девочкой Любой и хорошо помнил, как было здо́рово на море. Но прошлым летом Мишины родители не смогли купить ему путёвку. И в этом году он уже практически ни на что и не рассчитывал – понимал, что чудес в жизни взрослого человека девяти лет от роду случается не так уж много.

– Нет. В «Звёздный» скидок не бывает, он… хм… дороговат немного, – промямлил папа. – И там всегда набор полный, желающих предостаточно. Этот – «Солнышко», кажется, или что-то в этом роде. У них недобор отдыхающих второй год. Да ты не переживай, этот лагерь тоже на море, отдохнёшь ничуть не хуже, чем в «Звёздном».

– А почему недобор? – Мама нахмурилась. – С ним что-то не так?

– Да нет, – папа как-то замялся, – ну, он довольно старый, этот лагерь. Ну и расположен на отшибе. А так – всё в порядке!

– Что-то мне здесь не нравится, – задумалась мама.

– В конце концов, я уже внёс деньги. У нас в конторе, между прочим, желающих было сколько угодно. И, да. – Он обернулся к Мише: – Путёвка горящая, на первый поток. Послезавтра едешь.

– Ну вот, – мама вздохнула, – как раз к поездке и разукрасился. Как нарочно. За два дня синяк, конечно, ещё не сойдёт…

– Шрамы… – начал папа своё обычное присловье, но мама посмотрела на него так, что он осёкся на полуслове и втянул голову в плечи.

– А вообще-то – повезло нам с этим лагерем.

Миша, вздрогнув, обернулся от компьютера. И как это мама всегда ухитряется заходить совершенно беззвучно?

– Вожатый вашего отряда – из нашего города, так что я тебя на вокзале прямо с рук на руки ему сдам, – продолжили мама, собирая какие-то Мишины вещи. – И ещё несколько ребят вроде бы отсюда. Так что ехать весело будете!

Миша при словах «с рук на руки» слегка скривился. Что он, маленький?

Мама извлекла из шкафа ворох какой-то одежды и вышла из комнаты. Миша тотчас кинулся к двери и прикрыл её.

– Эй! – позвал он, обернувшись к кровати, – Теша!

Теша в этот раз вышел из стены не один. Следом за ним появились сразу два существа, о которых стоит, пожалуй, сказать особо.

Одним из этих двоих был старик Соколовский-Квартирный – домовой, проживший на свете уже не одну сотню лет. Из всех жильцов девятиэтажки он был самым старым и мудрым, а потому считал своим долгом поучать и воспитывать юных квартирных вроде Теши Закроватного. Это был крохотного роста старичок с огромными руками и ногами и с такой длинной седой бородой, что вы бы подумали, что состоит он исключительно из бороды и мудрых серых глаз, обрамлённых морщинами.

Второе существо звалось Нюсей из-за Шкафа. Жила она за шкафом в детской соседней квартиры, нос имела длинный и любопытный, отличалась также зелёным цветом кожи и склонностью находить себе повсюду приключения. Теша считал её самой красивой и смелой квартирной на свете, и Нюся беззастенчиво этим пользовалась всякий раз, когда у Теши случались конфеты.

Как раз благодаря Нюсе Миша и Теша когда-то и познакомились. Квартирные вообще-то людям никогда не показываются. Но Нюся считала, что некоторыми правилами можно и пренебречь, если очень хочется.

– Ты, говорят, уезжаешь! – оживлённо воскликнула Нюся, взмахнув длинным хвостом и забыв, как всегда, поздороваться. – Ужас как интересно!

– Кхм, – Соколовский-Квартирный укоризненно посмотрел на Нюсю, после чего обернулся к Мише: – Здравствуйте, молодой человек!

– Здравствуйте, – оробел Миша. Вечно занятый Соколовский-Квартирный заходил в гости нечасто, и Миша его слегка стеснялся. Нюся тем временем уже прошлась по комнате и плюхнулась в итоге на кровать.

– Я тут как раз учу вашего квартирного, как правильно собирать человека в дорогу, – сообщил Соколовский. Он на ходу машинально перекладывал окружающие предметы в соответствии с собственными представлениями о порядке.

– Не надо никуда меня собирать! – возмутился Миша. Ещё бы! Мало того что мама считает его маленьким, так теперь, кроме неё, его ещё и домовые «собирать» возьмутся!

– Охохонюшки! – вздохнул Соколовский и сообщил непререкаемым тоном: – Люди совершенно не имеют представления о том, что надо брать в дорогу. И никогда не берут с собой самых нужных вещей.

– А вы-то откуда всё знаете? – возразил Миша. – Вы же вообще никуда из дома не выходите!

– Я вот однажды выходила! – хвастливо заявила Нюся. Она сидела на кровати, болтая ногами.

– И очень плохо, – хмуро отрезал Соколовский, после чего снова пристально посмотрел на Мишу. – Сами мы, положим, никуда и не ходим. Зато своих людей мы собираем в дорогу столетиями. Люди в этом ничего не понимают!

– Угу, – буркнул Миша, – может, вы уже вообще тогда со мной всей компанией рванёте? Или только Тешу со мной отрядите? Ну чтоб точно уже ничего не забыть? А? Что, Теша, – поехали со мной? – Миша заметил, как при этих словах вздрогнул Теша и как вытянулись физиономии Нюси и Соколовского. Сделав паузу, он оглядел перекошенные лица собеседников и, довольный произведённым эффектом, заключил: – Всё, баста! Сам разберусь, что мне нужно!

И вышел из комнаты.

Несколько секунд трое квартирных стояли в тишине, не шевелясь. Потом Теша, неловко повернувшись к остальным, зацепил кончиком хвоста цветочный горшок на подоконнике. Послышался грохот.

– Я приберу сейчас, – Нюся всхлипнула. – У тебя ведь теперь и без того… дел-то много будет…

– А это… – Теша нерешительно посмотрел на Соколовского, – это никак нельзя, ну… отменить? Он ведь не всерьёз, ты ж понимаешь…

– Молодёжь… – проворчал Соколовский. – Да что вы понимаете?! Всерьёз – не всерьёз! – Старик опустил голову, потряс бородой и сердито заключил: – Как будто я и сам не знаю, что не всерьёз! А только отменить не получится. Не выйдет из этого ничего, понимаешь ты, юноша? Ты должен! Это как… договор такой. У квартирных – свои ПРАВИЛА. Если мы станем их нарушать – тогда… ну не знаю я, уж чего тогда будет! Но что ничего хорошего – это точно! Если твой человек с собой позвал – стало быть, надо ехать.

– Да ты не волнуйся так! – Нюся погладила своей тоненькой лапкой Тешу по макушке, хотя сама едва не плакала. – Я вот тоже один раз… во двор выходила. И ничего! Всё хорошо со мной, видишь?

Теше было очень стыдно трусить, особенно при Нюсе. Но трусил он отчаянно.

– А ты мне… Бусы привези с моря, а? – Нюся уже загорелась новой идеей. А идея о новом украшении не могла не занять её целиком. – Я слышала, там, на море, такие красивые бусы делают, из ракушек. Мне Люба рассказывала…

– Ага, – вздохнул Теша. – Привезу… если жив останусь.

Тут стоит сделать небольшое отступление. Как верно заметил Соколовский, у квартирных – свои Правила. Они не во всём совпадают с правилами, принятыми у людей. Но домовые и квартирные следуют своим Правилам, пожалуй, и получше, чем иные люди – своим.

Самое главное Правило для домовых и квартирных – это Правило Переезда.

Дело в том, что все домовые живут ровно столько, сколько стои́т их дом. Но если хозяева – люди – переезжая на новое место, позовут домового с собой, он должен ехать с ними. И живёт он тогда уже на новом месте – снова пока дом стои́т. Если только опять люди с собой не позовут.

Оттого и встречаются среди домовых долгожители вроде Соколовского-Квартирного. Семья, которой он верно служил много столетий подряд, не раз переезжала на новое место, но каждый раз кто-то из членов этой семьи говорил заветное: «Домовой, домовой, поехали со мной!» – или: «Хозяин, поехали с нами!»

Домовой или квартирный не может покинуть свой дом по собственной воле. И не отправиться со своим человеком, если позвали, – тоже не может.

Неспроста так всполошились квартирные из-за Мишиных слов. Сам того не желая, он произнёс те самые заветные слова, которые для домовых как заклинание, как договор, который нельзя нарушить.

Спустя полчаса под Мишиной кроватью стоял большой деревянный сундук с коваными углами и большим висячим замком. В сундуке лежали сплошь нужные, по мнению Соколовского, вещи:

√ связка свечей,

√ четыре коробки хозяйственных спичек,

√ моток верёвки,

√ моток медной проволоки,

√ небольшой чугунный утюг,

√ кастрюлька-котелок,

√ несколько холщовых мешочков с травами,

√ два складных садовых стула,

√ складной же перочинный ножик,

√ тёплое одеяло,

√ солнцезащитный крем,

√ зонтик,

√ изрядно потрёпанная «Книга о вкусной и здоровой пище» 1931 года издания,

√ пакет сушёных груш,

√ пакет орешков и ещё тысяча мелких и крупных предметов совершенно уж загадочного назначения.

Теша с тоской смотрел на сундук и диву давался, как всё это в нём помещается.

– Может… утюг не надо?.. – с тоской и робкой надеждой спрашивал он.

– Надо! – непререкаемым тоном отрезал Соколовский. – Без утюга в походных условиях – никуда! Я-то знаю!

– Да куда же мы этот сундук-то денем?!

– А в чемодан. Наше-то барахлишко завсегда в хозяйский чемодан поместится, ты не смотри, что на вид они по размеру почти одинаковые. Да и сам ты в тот же чемодан залезешь. Травы не перепутай! Вот в этом мешке – от кашля, здесь – от гриппа, это от головной боли, вот от бессонницы, а это – от морской болезни…

– Какой болезни? – удивился Теша.

– Морской, – важно пояснил Соколовский. – Она, ну… от моря бывает. Люди, они от моря все больные и зелёные, а всё равно лезут.

В этот момент прямо из обоев показался ещё один любопытный нос. Нос хищно пошевелился, а затем его обладательница выбралась из стены, деловито прошлась по комнате и, заглянув в сундук, одобрительно кивнула.

– Привет, – хмуро кивнул Теша. – Я вот тут… собираюсь.

– Я знаю, – пожала плечами вошедшая и, нимало не смущаясь, пояснила: – Я подслушивала.

Звали новую гостью Маруней, была она по роду занятий квартирной, а по национальности – кикиморой болотной.

Родилась она когда-то на свет кикиморой, и любимым её занятием в молодости было заманивать путников на болото блуждающими огоньками. На почве общих интересов дружила в ту пору с лешим. А потом поселилась с людьми и стала кикиморой домашней, а позже и вовсе предпочла величать себя – домовой и о болотном прошлом вспоминать не любила.

– Ты, Теш, главное дело, с лешими дружбы не води, – авторитетно посоветовала она, – плохая компания. Ну и там, знаешь, русалки всякие… кикиморы опять же. В общем, много там всякого сброду будет. Так ты уж поостерегись, я-то знаю, о чём говорю!

– Ну, – хмыкнул мудрый Соколовский, – лешие-то, положим, и не самое худшее. И родня они нам, в конце концов, да и сами – в своём доме хозяева, как мы, только что дом у них – пуща лесная. Я так мыслю, что и подсобят, ежели чего…

– Ни. За. Что, – отчеканила Маруня. – Лешие – они…

– А я думал, – робко вмешался Теша, – Лешие – это так… вроде сказки.

Соколовский с Маруней разом замолчали, пристально посмотрели на Тешу, а потом вдруг расхохотались.

– Эх, молодо-зелено, – выговорил, наконец, Соколовский-Квартирный, отсмеявшись и вытирая выступившие слёзы кончиком бороды, – сказки… будут тебе сказки!

– Ну не знаю, – заметил Прокопий Капитонович. – Не бывало ещё такого, чтобы человек домового с собой позвал, не насовсем уезжая.

– Так ведь в том-то и дело! – с горячностью подхватил Теша. – Страшно же! А ну как он назад меня забудет с собой позвать? И что тогда… там, в лагере, – насовсем оставаться?!

– Вот и нечего кататься бесперечь, – уверенно заявил Прокопий Капитонович.

– Так ведь… – Теша даже задохнулся от возмущения, однако не нашёлся что сказать и обернулся к Соколовскому-Квартирному.

Прокопий Капитонович с первого этажа считался в доме номер 67 личностью весьма уважаемой и авторитетной. Дело в том, что, в отличие от большинства юных квартирных – ровесников многоэтажки, – он появился на свет несколько десятков лет назад, в небольшом частном домике по соседству. Правда, своего переезда Прокопий Капитонович почти не помнил, поскольку благополучно проспал его, забравшись в комод. Выглянув из окна на следующий день, он увидел привычную картину – мусорный бак и угол металлического гаража, в точности такого же, какой был в его прежнем дворе. Поэтому он так и остался навсегда убеждён, что мир состоит из двух-трёх домов, и отовсюду в нём виден край гаража и мусорный бак. Тем не менее среди домоседов-квартирных он почиталася за великого путешественника.

Впрочем, спорить с авторитетом Соколовского, пережившего не меньше десятка переездов, он, конечно, не мог. Что, кстати, немало раздражало самого Прокопия Капитоновича.

Соколовский, степенно откашлявшись, кивнул, наконец, большой косматой головой:

– Человек сказал: «Поехали со мной!» Нельзя Правила нарушать! Сказано – надо!

Прокопий Капитонович открыл было рот, чтобы что-то возразить, однако его уже никто не слушал, а какая-то мелкая кикиморка даже шикнула на него.

– Ну так что там? Что дальше? – зашумели все сразу.

– Ну… – Теша оглянулся вокруг и, убедившись, что все собравшиеся на чердаке внимательно его слушают, набрал побольше воздуха: – Дальше был чемодан…

Мишин чемодан оказался неожиданно тяжёлым. Хорошо, что на колёсиках.

«Что она туда насовала?» – недовольно думал Миша, выволакивая чемодан из такси. Маме трогать поклажу он не давал принципиально. Кто здесь мужчина, в конце концов?

Кругом сновали люди с чемоданами и тележками, таксисты зазывали пассажиров, диспетчер поминутно объявлял о прибывающих и отбывающих поездах. Мама между тем озиралась вокруг, ища кого-то глазами.

– Ну где же он? – Мама нахмурилась. – Сказал, будет в джинсах и оранжевой футболке. Никого похожего не вижу. А ты?

Миша молча помотал головой. Его внимание привлёк пёстрый ларёк неподалёку. На прилавке расположились разноцветные коллекции динозавров, роботов-трансформеров и каких-то журналов. Он дёрнул маму за рукав:

– Я схожу, посмотрю?

– Да, конечно, – рассеянно ответила мама, продолжая оглядываться.

Возле прилавка киоска стоял худенький темноволосый мальчик, одетый в короткие шорты и белую футболку. На носу у него красовались толстенные очки в пластмассовой оправе. На вид он был немного младше Миши. Мальчик придирчиво рассматривал сборный скелет тираннозавра, попутно непонятно для кого комментируя увиденное:

– Если хотите знать моё мнение, пропорции тела у данного тиранозавруса рекса соблюдены чрезвычайно неточно, – видно было, что полную усталую киоскёршу нисколько не интересует мнение темноволосого мальчика, но она терпеливо слушала, подперев щёку ладонью, а мальчик гнул свою линию: – Хвост, как минимум, слабоват. Вы себе, вообще, представляете, как бы он с таким хвостом держал равновесие? А вот эти передние конечности? И потом, эти зубы. Могу спорить, что ни у одного динозавра вообще – ни одного, вы слышите! – не может быть таких ровных и здоровых зубов! Это, в конце концов, неисторично. Динозавры не очень-то следили за гигиеной полости рта.

– Вот у этого чудища вроде поменьше зубы. – Продавщица протянула мальчику другого динозавра, поменьше размерами.

– Ну что вы говорите, – отмахнулся мальчик. – Это же диплодокус халлорум. Отряд ящеротазовые, инфраотряд зауроподы, семейство диплодоки. Он вообще травоядный!

Лицо продавщицы вытянулось:

– А сколько тебе лет, мальчик?

– Восемь, – равнодушно ответил тот, придирчиво осматривая диплодока и неодобрительно качая головой. – Ну вообще-то я биолог. Просто сейчас в лагерь на каникулы еду. А что касается гигиены, раз уж вы этим вопросом, я смотрю, заинтересовались, то не до того там было. Вот если, к примеру, бронтозавр какой – за ним, конечно, особенно и охотиться не надо – подходи да ешь. С любого конца. Если голову откусить, он ещё потом ходить будет, пока обо всём догадается. Спокойно себе ешь дальше. Но бывали ведь жертвы и пошустрее. А кроме того, существует версия, что тираннозавры были не столько хищниками, сколько падальщиками…

Продавщица сморщилась:

– Возьми, мальчик, динозавра. Не надо денег, просто так возьми… только не рассказывай про них больше, не надо…

Мальчик небрежно сунул фигурку диплодока в карман, отвернулся от прилавка и пошёл куда-то в направлении центра площади.

Миша уже успел заметить, что ничего особенно интересного на прилавке нет. Поэтому он поспешил догнать незнакомого мальчика:

– Привет! А я тоже в лагерь еду. Ты не в «Солнышко»?

– Привет. – Мальчик остановился. – В «Солнышко». Ну давай знакомиться. Арам.

Арам без улыбки протянул худенькую руку, и Мише ничего не оставалось, как пожать её.

– Миша. Мне уже, кстати, девять. А Арам – это Арамис?

– Нет, – спокойно пояснил тот. – Арам – это Арам…

Они подошли к Мишиной маме. Рядом с ней стоял какой-то длинный нескладный парень в джинсах и оранжевой футболке и ещё куча народу. Парня отличала слегка мятая одежда, стрижка «полубокс» и крупные, трогательно оттопыренные розоватые уши. На вид ему было лет 18–19. Мишина мама шепнула сыну, что это его вожатый Костик. Молодая красивая женщина с тёмными волосами была, видимо, мамой Арама, поскольку она тут же рассеянно обняла его за плечи, продолжая слушать, как парень в футболке что-то рассказывает, неловко взмахивая руками. Рядом стояла маленького роста рыжеволосая девочка с суетливой мамой и невысоким грузноватым папой. И ещё здесь были двое рослых и крепко сбитых мальчиков постарше, с отцом. Эти трое чем-то неуловимым неприятно напоминали Дёму Квасникова. Мишу передёрнуло. Хорошо, что они явно будут в другом отряде.

– Отличный фингал. – Рыжая девочка бесцеремонно разглядывала Мишу. – Классно тебе врезали.

– А представляешь, какой фингалище у того парня? – насупился Миша.

– Представляю, – легко согласилась девочка. – Я – Тоха.

У Тохи были длинные волосы и широко расставленные серо-зелёные глаза. Когда она улыбалась, становились видны чуть крупноватые зубы.

– Антонина! – грозно одернул её папа. Девочка слегка поморщилась.

В этот момент Мише вдруг стало не до новых знакомых. Тут бы от старых как-то отвязаться… К двум старшим мальчикам, с унылым видом волоча ноги, плёлся… Дёма Квасников!

Когда родители и Дёмины братья наконец вышли из купе, вожатый долго откашливался и хмыкал, разглядывая то носки своих сандалий, то объявление, что курить запрещено. Он явно не знал, что следует теперь говорить или делать.

– Вас-то как зовут? – начала наконец разговор Тоха, которая, едва оставив вещи в своём купе, немедленно отправилась к мальчикам.

Ничего удивительного: если в её собственном купе, кроме неё, пока никого не было, то здесь собрались все её новые знакомые: вожатый, Арам, Миша и Дёма.

– Кхм. Да! – вскинулся вожатый. – Давайте знакомиться! Меня зовут Константин Алексеевич. Я буду сейчас называть ваши имена по списку, а вы отзывайтесь.

– Для Константина Алексеевича у него слишком оттопыренные уши… – едва слышно пробормотал Арам.

– Домбаян, Арам!

– Тут я.

– Квасников, Денис!

– Здеся…

– Славин, Михаил!

Миша молча кивнул и поднял руку.

– Гаврина, Антонина!

Тоха пожала плечами.

– Гав-рю-шааа! – прыснул Дёма. А затем, изображая голос кота Матроскина из мультфильма, промяукал: – Гаврюша, ко мне!

Маленькая рыжая девочка с косичками подобралась, отвела назад плечо, несильно сжала кулак… Молниеносное движение – и через пару секунд Дёмин нос уже стремительно наливался помидорным цветом.

Вожатый Константин Алексеевич вклинился между ними и вцепился в плечи обоим.

– Девочкам хамить вредно для здоровья! – назидательно сообщила Тоха Дёме, который оторопело смотрел на неё, не двигаясь и как будто ещё не веря тому, что произошло, и доверительным тоном добавила: – Особенно если восточными единоборствами занимаются. Третий год уже…

– Ребята! – расстроенно и немного возмущённо протянул Константин Алексеевич и, как показалось Мише, даже шевельнул ушами от волнения. – Ребята!..

Но, что сказать дальше, он, увы, так и не смог придумать и только поднимал и опускал плечи, до тех пор пока вполне собой довольная Тоха не ушла обживаться в своё купе.

Миша смотрел в окно и внутренне улыбался. Каникулы обещали быть не такими уж пропащими…

– До двух часов можно спать спокойно. – Константин Алексеевич положил телефон на столик. Темнота за окном стремительно сгущалась.

– Почему до двух? – зевнул Миша. – Мы же утром прибываем.

Константин Алексеевич вздохнул:

– Ночью на станции ещё две вожатые садятся. Девушки. Им надо будет с вещами помочь. Но вы можете спать, я сам справлюсь.

Вставать в два часа ночи и помогать каким-то неведомым девушкам тащить чемоданы Константину Алексеевичу решительно не хотелось.

Дёма уже посапывал на верхней полке, над местом вожатого.

– Я до двух не ложусь, если что, – Арам свесился со второй полки.

Константин Алексеевич лишь покачал головой: Арам определённо не производил впечатления чемпиона по переноске тяжестей.

– И что же ты собираешься делать до двух часов ночи?

– Читать, разумеется, – Арам пожал плечами с независимым видом. На его подушке и в самом деле уже лежала раскрытая толстенная книга.

– Во-первых, детям необходимо не менее восьми часов здорового ночного сна, – сердито сообщил вожатый. – А во-вторых, сейчас всё равно свет выключат.

– Во-первых, – передразнил его Арам, – откуда вы знаете, здоровый у меня сон или не очень? А во-вторых, у меня есть фонарик.

Константин Алексеевич вспыхнул, его прозрачные уши слегка порозовели:

– Я не собираюсь затевать дискуссии…

– А почему? – Арам пристроился поудобнее и подпёр щёку ладонью. – Во-первых, в споре рождается истина. А во-вторых…

– Так! – перебил его вожатый, решительно вставая. – Я вернусь через десять минут. Через пятнадцать. И чтобы все спали, когда я вернусь!

Он с грохотом задвинул за собой дверь купе.

– Сейчас, – едва слышно возле самого Мишиного уха шепнул Тешин голос.

Пушистый фиолетовый комок неловко взобрался на столик. Теша встал на цыпочки, подтянулся к верхней полке, где лежал, уткнувшись в книжку, Арам, а потом вдруг стал дуть что было силы.

– Всё, – уже в полный голос сообщил явно довольный собой Теша, спрыгивая со стола на нижнюю полку. – Будет спать.

Миша привстал и с недоверием посмотрел на полку над собой. Арам мирно сопел носом в книжку.

– Ты зачем это сделал? – нахмурился он, изумлённо глядя на квартирного. – И вообще, откуда ты взялся?..

– Ты позвал, – вздохнул Теша. – А этот пусть спит. Во-первых, – продолжил он, тоже невольно копируя интонации вожатого, – не люблю, когда ругаются. А во-вторых, я есть хочу. У меня всегда на нервной почве аппетит страшный просыпается. Вот мы как из дома вышли, так я с тех пор есть хочу…

Миша потряс головой, пытаясь привыкнуть к мысли, что квартирный едет с ним в лагерь.

– Там мама бутерброды какие-то положила… – Он протянул руку к пакету, оставленному под столиком, и осторожно, стараясь не шуршать, потянул его к себе.

– Поздно, – Теша снова вздохнул. – Нет уже тех бутербродов. Хорошие были. Только маленькие. Очень.

– Когда ж ты успел? – изумился Миша.

– Пока в чемодане сидел. Я не виноват, я нервничаю. Я из дома, между прочим, не выходил никогда. И это ты меня сюда притащил. Вообще.

– Ну и сиди голодный, – обиделся Миша. – Всёравно есть больше нечего.

Теша тем временем уже наполовину влез в ящик под нижней полкой прямо сквозь стенку.

– Сейчас-сейчас… где-то тут было… Вот! – Он вылез с довольным видом, держа в руках здоровенный помидор.

– Негусто, но лучше, чем ничего… соли бы… и перчику, пожалуй, не помешает, – Теша растерянно оглянулся, будто и впрямь ожидая увидеть стоящую на полке солонку.

– Ты что! – Миша испуганно протянул руку к помидору. – Это же не моё. То есть не наше!

Но было поздно: Теша поспешно впился в помидор зубами.

В этот момент поезд дёрнулся и остановился. С верхней полки ухнула толстенная книжка Арама и угодила Теше прямо по голове. Громко клацнули зубы. Во все стороны брызнул розовый помидорный сок.

– Брать чужое – нехорошо, – наставительно сообщил Миша. – Наказание вот тебе.

– Не наказание это никакое, а дом этот дурацкий, передвижной! – пробурчал Теша с набитым ртом. – Никакого покою!

– Всю простыню мне забрызгал, – недовольно прокомментировал Миша и подобрал с пола книгу. На обложке было написано что-то по-английски.

Дверь в купе с грохотом отодвинулась:

– Чаю? Этот, в тамбуре, – ваш будет? Так вы ему передайте…

– Вы-вы-вы… – кто? – Миша, вытаращив глаза, разглядывал странное существо, стоящее в дверях.

– Не видишь, что ли? Купейный[2] я, – буднично ответил вошедший. Голос у него, надо сказать, отличался особой ворчливостью.

Купейный состоял преимущественно из огромной синей фуражки и роскошных пшеничного цвета усов. Там, где заканчивалась фуражка, почти сразу начинались усы. А там, где заканчивались усы, почти сразу заканчивался и весь Купейный. Из-под козырька блестели внимательные острые глазки.

– Из-за тебя это, что ли? – Миша подтолкнул Тешу под бок. – Никогда в дороге всяких… таких не видел.

– Смотреть не приучены, вот и не видите, – исподлобья глянул на него Купейный. – Я чего сказать-то хотел. Вы этому, своему… который в тамбуре дымит, – вы ему так и передайте. Начальник, мол, запрещает. Тут вам не всякое там. Тут в тамбурах курить не разрешается у нас! А то ишь – мусорят!

– Мы не мусорим, – вздохнул Миша. – А Константину Алексеевичу скажем. А чаю утром лучше, наверное.

– Ну и ладушки, – кивнул большой головой Купейный, заметно успокаиваясь. – Уж вы скажите. А то со мной ссориться, знаете ли… сами не обрадуетесь, вот!

В этот момент одновременно произошли два события: тронулся поезд, и кто-то со стороны коридора попытался отодвинуть дверь в купе, но её как будто заклинило.

– Вот и этот ваш… из тамбура, явился. Пойду я, пожалуй.

Миша быстро лёг на свою нижнюю полку и натянул одеяло до подбородка. Теша шмыгнул в ящик под полкой, прихватив с собой надкушенный помидор. Купейный бесшумно скользнул сквозь стенку, и тут же дверь купе отодвинулась.

Костя глянул на полку Арама, удовлетворённо кивнул самому себе и плюхнулся на свою полку. Очень скоро в купе было слышно только сонное дыхание спящих.

Однако спустя некоторое время к этому звуку прибавился ещё один.

Дело в том, что Арам, устраиваясь на верхней полке, не пожелал расставаться со своим рюкзаком. Весь остальной багаж разместился в ящиках под нижними полками, но вот небольшой рюкзачок Арам уложил рядом со своей подушкой и постоянно придерживал его одной рукой – будто боялся, что тот убежит. Так он и заснул, продев одну руку в петлю рюкзака. И вот теперь этот самый рюкзак вдруг зашевелился.

Арам сонно приподнял голову, посмотрел на рюкзак, оглянулся вокруг – и резко вскочил… то есть попытался вскочить – резко сел и едва не скатился с полки.

– Ой! – тихонько вскрикнул он, но тут же зажал себе рот рукой. Схватил рюкзак и, свесив ноги вниз, бесшумно спрыгнул сначала на столик, а с него – на пол. Осторожно, стараясь поменьше шуметь, нащупал ногами свои тапки, медленно – чтобы не грохотать – отодвинул дверь купе и выскользнул в коридор, не выпуская рюкзака из рук.

– Ну тихо, тихо, – прошептал он рюкзаку, осторожно закрыв за собой дверь. Коридор вагона был пуст: все уже спали. – Сейчас выпущу.

Он присел на корточки, положил свою драгоценную ношу на пол и приоткрыл клапан.

– Иди гулять… вольное создание.

Из рюкзака высунулась сначала кожистая небольшая голова, когтистые передние лапы… а затем выбралась и вся черепаха.

* * *

Как потом узнали Миша и Теша, Арам Домбаян собирался стать великим учёным. И все, кто был с ним знаком, нисколько не сомневались, что у него это получится. В свои восемь лет он прочитал столько книг, сколько иные взрослые и не видели за всю жизнь. И каждую прочитанную книгу он мог рассказать наизусть с любого места: память у него была фотографическая. Ещё Арам знал два иностранных языка и играл на виолончели – довольно скверно, впрочем, что и сам признавал с удовольствием. Он терпеть не мог занятий в музыкальной школе.

Больше всего на свете будущий великий ученый любил животных. Что, впрочем, и неудивительно: ведь и свои великие открытия он планировал делать в области биологии. Дома у него, кроме мамы, папы и старшей сестры Люси, жили собака, две кошки, морская свинка и волнистый попугайчик, но Арам был убежден, что в большом доме Домбаянов, если постараться, нашлось бы место ещё для пары-тройки жирафов, семьи кроликов и небольшой анаконды. Однако, увы, часто великие замыслы наталкиваются на непонимание обывателей. Вот и родители Арама считали, что анаконда – это уже слишком, и напрочь отказывались рассматривать варианты даже с ужом или безобидным полозом.

Но Арам был упрям и продолжал любить животных, встречая, как правило, у них полную взаимность.

Черепаху он нашел на улице. Бог весть как она там оказалась. Вероятнее всего, попросту сбежала от прежних хозяев. Во всяком случае, когда её встретил Арам, она неторопливой рысью двигалась навстречу верной гибели – к автомобильному перекрестку.

Арам мгновенно полюбил её и спас в школьный рюкзак. С этих пор – вот уже несколько дней – он не расставался со своим рюкзаком. К счастью, черепаха была зверем негромким, молчаливым, и скрывать её существование от бдительных родителей не составило особого труда. Кормил он свою подопечную по ночам и по ночам же выпускал погулять, размять лапы. Правда, черепаха оказалась свободолюбивой и время от времени пыталась совершить побег. Но Арам, как начинающий черепаховладелец, был всегда начеку.

В лагере Арам рассчитывал найти для своей подопечной постоянное место жительства. Там был лес и озера, а значит, черепахе должно было понравиться. Так он считал.

* * *

– Эй! – Строгий окрик застал Арама врасплох. – Кто разрешил с животными?! Документики на четвероногое имеются?

– Эээээ… документики?.. – Арам с изумлением разглядывал своего собеседника и не мог поверить собственным глазам.

В отличие от Миши, у него не было опыта общения ни с домовыми, ни с прочими разными, но по фуражке он сделал вывод, что тот работает проводником.

– Ээээ, понимаете… – начал Арам.

Тем временем черепаха припустила от него по направлению к Купейному. Арам, передвигаясь на корточках, попытался её поймать, но черепаха быстро обогнула Купейного, и мальчик, бросившись вслед за беглянкой, чуть не сшиб его.

– Документы у меня… есть, конечно. Но они все в купе. Там все спят, понимаете? Я не хотел бы никого будить. Ей нужно гулять, видите ли. А потом, это всего лишь черепаха. Она не топает, не кусается и не кидается на людей.

В этот момент Араму удалось наконец поймать черепаху, и та немедленно укусила его за палец. Если тебя когда-нибудь кусала черепаха, ты знаешь, что это очень больно, и не станешь осуждать Арама за то, что он вскрикнул и выпустил свою питомицу из рук. Та тут же припустила в направлении тамбура. Это была очень проворная черепаха.

– Безобразие! – нахмурился Купейный и встопорщил усы. – Я буду вынужден сообщить начальнику поезда. О контрабанде и безбилетном проезде.

– Контра… Что? Да вы что, издеваетесь?! – изумился Арам. Он уже снова настиг черепаху и накрыл её рюкзаком. – Что я такого сделал?

– Сделал или не сделал – не мне решать. А у тебя дикое животное без намордника. Лично я ни за что не отвечаю в такой ситуации, – Купейный сдёрнул с головы фуражку, смял её в руках, а затем снова нахлобучил почти до самого носа и сердито продолжил: – Утром во всём разберёмся. Сейчас тебе в любом случае пора спать.

– Да! – с облегчением воскликнул Арам. – Я умираю от желания поспать немедленно! Мой растущий организм нуждается в здоровом ночном сне! Доброй ночи!

Он хорошо знал, что рано утром они сойдут с поезда, а значит, есть надежда, что вопрос о документах и наморднике для черепахи не потревожит хрупкую психику Константина Алексеевича.

* * *

Арам только-только удобно устроился на своей верхней полке, положив шевелящийся рюкзак рядом с подушкой, как пронзительно заверещал будильник в телефоне Константина Алексеевича.

– А? Что?! – Заспанный вожатый резко сел и принялся озираться. Миша тоже приподнял голову, сонно хлопая глазами. Арам, прижав к себе драгоценный рюкзак, старательно делал вид, что спит. Дёма, всхрапнув, только перевернулся на другой бок.

Поезд замедлил ход, в очередной раз резко дёрнулся и наконец остановился.

– Ч-чёрт… – шёпотом пробурчал Константин Алексеевич, вскочил и принялся, неловко поворачиваясь и ударяясь плечами о верхние полки, натягивать шорты. Мимоходом он выглянул в окошко, пытаясь разглядеть своих коллег.

В окно было видно, что на совершенно пустом полустанке в круге света под фонарём, нетерпеливо оглядываясь вокруг, стояла девушка лет восемнадцати, с длинной русой косой, одетая в светлые шорты до колен и синюю майку. Вокруг девушки возвышались эвересты и фуздиямы из огромных кофров, чемоданов, клетчатых сумок и даже, кажется, каких-то сундуков.

– Однако! – присвистнул Константин Алексеевич и тихо добавил: – Надеюсь, это не наша…

Миша с любопытством выглянул в окно:

– А вдруг наша?

– Боюсь, – вздохнул Константин Алексеевич, – помочь ей надо в любом случае. Похоже, она одна… Кстати, наших-то две штуки должно быть. Так, молодые люди! Кто тут помочь вызывался?

Дёма продолжал безмятежно посапывать во сне. Арам старался не шевелиться. Не то чтобы он не хотел или ленился помочь. Просто у него были все основания предполагать, что, если он отлучится из купе, его рюкзак может предпринять новую попытку к бегству.

– Ладно, – Константин Алексеевич снова вздохнул и посмотрел на Мишу, – хоть ты вставай. Там одному не управиться. Возьмёшь те чемоданы, что на колесиках.

– Ага…

– Поторапливайся, тут стоянка короткая…

Когда Миша и Константин Алексеевич вышли из купе в коридор вагона, на какую-то секунду им показалось, что прямо на них несётся цунами. Или тайфун. Или ещё какое стихийное бедствие из тех, которым много в жизни повидавшие синоптики дают нежные женские имена…

Весило цунами не меньше центнера и одето было в длинное платье с рисунком из крупных цветов марсианской окраски. На шее у стихийного явления болталось длинное ожерелье из трех рядов крупных красных бусин. Впрочем, шея – понятие условное, поскольку в действительности дама обладала длинным рядом подбородков, заканчивавшимся где-то в глубине декольте. С лица сыпалась светлая пудра, пламенела малиновая помада. Над верхней губой выступили капельки пота, и где-то между ними ещё одной каплей казалась крупная, выпуклая родинка. Прическа феноменальной дамы решительно не вязалась со всем остальным обликом: она представляла собой встопорщенный ёжик, выкрашенный в угольно-черный цвет с кроваво-красными «перьями». На затылке волосы были обесцвечены. Дама тяжело дышала, колыхаясь всем телом и бормоча что-то бессвязно-гневное.

– Ааа! Вы здесь! Это вы! – Неизвестная при виде вожатого обвиняюще протянула руку и ткнула в него пальцем.

– Н-не я, – растерялся Константин Алексеевич.

– В лагерь – вы? – задыхаясь, уточнила дама. Разговаривала она решительным басом.

Константин Алексеевич растерялся ещё больше и только молча кивнул.

– Так чего вы тут торчите?! Сейчас поезд тронется! Кто, по-вашему, должен помочь нам с чемоданами? – С этими словами она развернулась на каблуках и устремилась в направлении тамбура.

Константин Алексеевич пожал плечами и поплёлся следом.

На перроне в окружении чемоданов по-прежнему топталась одинокая девушка.

Константин Алексеевич храбро подхватил пару баулов покрупнее и, неестественно согнувшись, поволок их по направлению к открытой двери вагона. Миша одновременно с незнакомой девушкой вцепился в большой чемодан на колесиках, на котором сверху лежала огромных размеров дамская сумочка с бахромой. Проводник, увлечённый на перрон женщиной-вихрем, ухватил какой-то сундук. Тем временем Мадам Цунами, как мысленно окрестил её Миша, приплясывала рядом, не делая попыток помочь и только подбадривая их отдельными репликами.

В конце концов и она, пыхтя, вцепилась в одну из ручек сумки, которую пытался поднять вожатый в дополнение к двум другим.

– Да что там такое – кирпичи? – прокряхтел он, обливаясь потом.

– Там?.. – Дама внезапно отпустила свою ручку сумки, отчего Константина чуть не переломило пополам, и доброжелательно улыбнулась: – Да ничего особенного, самое необходимое… Кастрюли всякие, сковородки, мука, круп разных понемножку, картошка, само собой, как без неё, морковка, лук, тушёнки домашней пара банок, электроплитка, варенье опять же…

Вожатый тем временем доволок наконец свою ношу до входа в вагон и с кряхтеньем попытался закинуть её наверх. Мадам Цунами, добродушно хмыкнув, отстранила его и легко, одним движением, закинула самую большую сумку. Проводник в дверях ругался на чём свет стоит и бурчал, что «поезд вот-вот тронется».

– Суся, детка, ты заходи пока, мы тут сами разберёмся! – с нежной улыбкой обратилась мадам к девушке. Та покорно, взяв сумку с бахромой, забралась в вагон. Константин Алексеевич втащил кое-как неподъёмный чемодан на колёсиках.

Миша оглянулся. На перроне оставались ещё две большие сумки.

– Давай, – сказал Константин Алексеевич, – сейчас подтащим их, ты будешь подавать мне, а я сверху приму.

Миша кивнул. Бегом они кинулись за оставшимися сумками, волоком подтащили их ко входу, вожатый поднялся на ступеньку… и в этот момент послышался скрежет колёс, поезд дёрнулся и медленно тронулся.

Миша беспомощно смотрел на медленно проплывающий мимо вагон. Мадам Цунами и её Суся зашли уже, наверное, в своё купе, где-то там спала Тоха, а в соседнем купе – Арам и Дёма. А с ним, Мишей, оставались на перроне только две большие клетчатые сумки, а в них, как он знал теперь, – электроплитка, картошка и варенье.

«Ну с голоду, может, и не умру… какое-то время», – подумал он обречённо.

Тем временем Константин Алексеевич, одним прыжком вскочив в тамбур, сорвал стоп-кран. Впрочем, это только так говорится легко – сорвал. На самом деле стоп-кран – штука очень тугая, и, если вы не качаете каждый день перед ужином штангу весом с небольшого слона, сорвать его не так-то просто. Константину Алексеевичу, впрочем, придавала силы мысль о том, что он несёт ответственность за школьника, и то, что в него, как дед и баба в репку, вцепились примчавшиеся Мадам Цунами и Суся. Совместными усилиями им удалось выжать рычаг до конца.

Поезд содрогнулся от головы до хвоста и возмущённо заскрежетал – с ним нечасто обращались так бесцеремонно. В плацкартных вагонах с третьих полок посыпались чемоданы и безбилетники.

– Молодёжь! – пропыхтела Мадам Цунами, неожиданно легко для своей комплекции выскочила из вагона, в несколько прыжков добежала до Миши, подхватила одной рукой обе сумки, другой рукой – Мишу и вихрем понеслась назад, к двери.

В тамбуре тем временем разгорался скандал. Набежавшие сразу из трёх вагонов проводники хором кричали на Константина Алексеевича. Тот неумело оправдывался, напирая на свою ответственность за жизнь и здоровье школьников. Проводники, в свою очередь, угрожали вызовом бригадира поезда и неминуемым штрафом.

Поезд между тем снова дёрнулся и медленно начал движение.

Мадам Цунами мгновенно оценила обстановку, взволновалась и даже как будто обрадовалась. Подтолкнув Мишу в сторону вагона, она трубно возгласила:

– Суся, девочка! Забери детей… да, недотыкомку этого тоже, – тут она без всяких церемоний подтолкнула Константина Алексеевича. Тот не оказал сопротивления. – Загрузи их в купе, детка. Я тут разберусь пока…

В вагоне выглядывали из своих купе сонные пассажиры, спрашивая друг друга, что произошло («Авария? Преступника задержали? Контрабандиста?»). Константин Алексеевич, Миша и Суся с облегчением ввалились в свои купе. В способности мадам «разобраться» со всеми проводниками мира никто из них не усомнился.

В купе было тихо. Дёма безмятежно посапывал на своей полке. Арам на секунду свесил голову и тут же снова улёгся, делая вид, что и не думал просыпаться.

Миша и Константин Алексеевич, не глядя друг на друга, забрались в свои постели. Миша некоторое время ещё ворочался, переживая из-за Теши и гадая, заснул ли тот или отправился гулять по вагону? И не случится ли с ним чего, ведь он совершенно не знает, как себя вести в незнакомом месте?

Переживал он напрасно. Когда поезд тронулся, Теша, забравшийся на ночёвку в багажный ящик под Мишиной полкой, упал с груды чемоданов и… провалился сквозь стенку. Надеюсь, ты помнишь, что все квартирные умеют ходить сквозь стены, стены вообще не препятствие для них. Упав, Теша просто пролетел сквозь тонкую перегородку… и оказался в багажном ящике соседнего купе. Прежде чем вернуться назад, Теша решил как следует осмотреться.

В купе была занята одна-единственная верхняя полка – оттуда тревожно смотрела в окно взъерошенная Тоха. Вскоре дверь купе открылась, и вошла уже знакомая нам девушка с полустанка со странным именем Суся. Девушка откинула крышку багажного ящика – того самого, где затаился Теша, – поставила туда несколько сумок и закрыла.

Теша собирался уже честно перебираться назад, в свое купе. Но тут его внимание привлек загадочный запах, доносившийся из одной из сумок. Судя по запаху, там, в недрах сумки, таились неслыханные сокровища. Теша повёл носом. С капустой… и с мясом тоже… и, похоже, несколько штук с повидлом. Исключительно для того, чтобы проверить своё предположение, Теша сунул голову в сумку. Так и есть! Завёрнутые в несколько газет, в эмалированной кастрюльке лежали они – ещё тёплые, одурманивающие ароматом, лишающим всякой воли и разума, – жареные пирожки!

Теша удовлетворённо вздохнул.

«Я только понюхаю ещё немного…» – подумал он и нырнул в сумку.

* * *

В скором времени вагон наконец угомонился. Устало зевая, разошлись по своим купе пассажиры. Сбежали проводники, оглушённые тирадами Мадам Цунами. И только маленький Купейный с веником и совком шёл по коридору и ворчал что-то себе под нос. У двери купе номер восемь он остановился, пробормотал что-то едва слышное и сделал странный жест руками в воздухе. После этого он удовлетворённо кивнул самому себе и побрёл прочь.

На свете были всего три вещи, которые Купейный по-настоящему не любил: зайцы-безбилетники, курильщики в тамбуре и срывы расписания. И все они случились в одну ночь: безбилетная черепаха, куривший в тамбуре нескладный пассажир и сорванный стоп-кран – всё вместе это было уже слишком! И главное, Купейный точно знал, где именно угнездился источник беспорядков. Все нарушители собрались этой ночью в одном купе.

Конечно, он не взаправду грозил Араму нажаловаться начальнику поезда. Начальник был человеком взрослым и здравомыслящим, ни в каких купейных не верил и видеть их тоже, соответственно, не мог. С другой стороны, наказать нарушителей Купейный вполне мог и сам – своими методами…

* * *

Глубокой ночью в восьмом купе сломался кондиционер. Очень скоро стало невыносимо душно, простыни начали липнуть к телу и как-то особенно остро запахли хлоркой. Константин Алексеевич, долго ворочавшийся с боку на бок, в конце концов встал и приоткрыл окно.

Через несколько минут Дёма на полке над ним приподнял голову. Богатырский сон Дёмы Квасникова вообще мало что могло нарушить (в этом, впрочем, мы уже имели случай убедиться). Но сейчас сырой ночной ветер из окна хлестал ему прямо в лицо, и, как бы ни было жарко в купе, Дёме внезапная свежесть не слишком пришлась по вкусу.

– Очумели, что ли? – сипло спросил он куда-то в пространство, не особенно интересуясь, кто именно «очумел».

Константин Алексеевич, вздохнув, снова встал и закрыл окошко. Всё-таки он нёс ответственность и не мог допустить, чтобы вверенный ему ребёнок простудился.

Через несколько минут в купе снова стало душно.

– Ну хоть дверь приоткройте, – простонал со своего места Арам, – невозможно же…

Константин Алексеевич отщёлкнул замок на двери, приоткрыл её и лёг.

Дверь тут же с грохотом отъехала в сторону до упора. Затем задвинулась в обратную сторону. Снова отъехала. Задвинулась…

– Нет, ну так совсем спать невозможно! – возмутился на этот раз Миша.

Дверь продолжала хлопать. Он вскочил, резко дёрнул, а затем с удивлением посмотрел на свою руку. Задвижка замка осталась у него в ладони. Дверь захлопала с особым злорадством.

В этот же момент внезапно ожило радио под потолком – прямо над головами Дёмы и Арама.

– А теперь, – жизнерадостно сообщило оно, – концерт по заявкам наших дорогих радиослушателей!

– Я ттте щас покажу «заявки», – Дёма, тихо сатанея, хлопнул по кнопке выключателя радио. Какой-то винтик с тихим звоном отлетел на пол.

Радио зашипело, закашляло и вдруг радостно запело хором.

– Вместе весело шагать! – бодро выводило радио куплет за куплетом.

– Я тте щас… – зло выл Дёма, уже изо всех сил колотя кулаком по динамику.

– Не порть имущество, оно казённое! – пытался угомонить его Константин Алексеевич.

– По простооорам! По простоооорам! – глумилось радио.

– Кажется, там выключатель сломался, – с ужасом пробормотал Арам. Миша тем временем с выражением уже полной обречённости на лице пытался приладить задвижку к двери, ногой придерживая её в закрытом положении.

…За окном проплывали какие-то унылые фабричные трубы, и уже занималось рассветное марево, когда в восьмом купе наконец все угомонились. Выключить радио или хотя бы убавить звук не удалось, поэтому динамик завесили сложной ширмой из одеял, чтобы хоть как-то приглушить концерт. Духота так и не спа́ла, но все так устали, что готовы были заснуть при какой угодно температуре. Закрыть болтавшуюся дверь купе тоже не удалось. Арам предложил попробовать зафиксировать её ремнями. Связав в длинную верёвку четыре ремня (если ты думаешь, что это просто, попробуй завязать ремень в узелок…), обитатели купе прикрутили его одним концом к ручке двери, а другим – к сеточке для полотенец над Мишиной полкой.

– Теперь наконец можно поспать, – утомлённо пробормотал Константин Алексеевич, проверяя надёжность последнего узла.

– Нет, – тихо возразил вдруг Арам. Все с испугом посмотрели на него. Тот виновато пожал плечами. – Мне в туалет надо…

Константин Алексеевич закрыл глаза, сжал кулаки, вздохнул несколько раз. Потом потянул дверь, насколько позволяли ремни. Образовалась узенькая щелочка.

– Пролезешь? – Его взгляд ясно говорил, что лучше бы пролезть. Впрочем, Арам был очень худеньким мальчиком.

– Постараюсь, – он снова пожал плечами.

– А я – не пролезу… – вклинился Дёма.

Константин Алексеевич тихо застонал.

* * *

– Безобразие, я считаю! – Маруня от возмущения прямо-таки скомкала своё крошечное и без того морщинистое личико. – Вот этот – Купейный! Или как его там… из новых этих, надо быть. Пакостит вона! Тоже мне, порядки у него…

– Может, и из новых, – Соколовский коротко зыркнул на неё. – А может, и из старых. Старики-то, конюшие да табунники[3], знать, не все сгинули, глядишь, кто и занятие сменил. Хотя, – он доброжелательно посмотрел на Тешу, – уши-то у него конские али людские были?

– Н-не знаю, – оробел Теша. – Фуражка у него там… на ушах.

– Тьфу ты! – ещё больше рассердилась Маруня. – Да какой там табунник! Ведёт себя как… чисто кикимора!

– Да нет, – вздохнул Соколовский. – Как домовой, он себя и ведёт. Напакостили – сами и виноватые. В своём доме он хозяин…

* * *

Утром обитателей восьмого купе разбудил настойчивый стук в дверь. Поспать они успели часа полтора, и снились им только кошмары.

– Да просыпайтесь уже! Наша станция через десять минут! – Голоса Тохи, Суси и Мадам Цунами ворвались в тяжёлые сны мальчиков и вожатого достойным финальным аккордом.

В панике все четверо поскатывались со своих полок и принялись лихорадочно одеваться. Самым сложным оказалось распутать узел из ремней и снять с динамика одеяльную завесу. При этом обнаружилось, что барахливший ночью кондиционер почему-то заработал нормально, шумное радио выключилось само собой, и дверь вовсе не хлопает.

– Вы чего тут разоспались?! – Свежая и явно отлично выспавшаяся Тоха втиснулась в купе. – Мы уже и чаю попили, и собрались, а вы чего?

Она плюхнулась на Мишину полку, отодвинув коленкой чей-то чемодан.

– Я вижу, у вас была весёлая ночь, – протянула она, разглядывая помидорные пятна на Мишиной простыне.

– Да уж… – хором ответили Миша и Арам.

– А в вагоне, говорят, мыши, представляете? – продолжала Тоха, пока мальчики лихорадочно собирали свои вещи. – По крайней мере, эта жуткая тетка так думает. – Она могла смело называть Мадам Цунами «жуткой теткой», поскольку та, едва заглянув к мальчикам и неодобрительно цокнув языком, вернулась в своё купе. – У неё все пирожки из сумки пропали, даже крошек не осталось! И у меня тоже бутерброды исчезли…

Миша, заподозрив недоброе, решил сменить тему:

– А как вам спалось сегодня? Кошмары не мучили?

– Кошмары? – удивилась Тоха. – Какие могут быть кошмары! В поезде так здорово спится! А за окном, если проснёшься, всё время такая красота – к морю же едем!

Миша украдкой глянул в окно. За их окошком ночью проплывал какой-то унылый пейзаж с облезлыми заборами и дымящими трубами. Впрочем, сейчас кругом были зелёные деревья.

– Ну, вы готовы? – В купе заглянула умытая и выспавшаяся Суся. – Через минуту наша станция.

«Интересно, – запоздало подумал Миша, – её и в самом деле так зовут?»

– Уже выходим! – Константин Алексеевич, так и не расчесавшись, бодро подхватил первый попавшийся чемодан из своего багажного ящика.

По коридору мимо прошёл невидимый для большинства присутствующих Купейный.

– Мыши! Это в моём-то вагоне – мыши! За детишками бы своими лучше следили, а у меня вагон образцово-показательный… – удалялся его возмущённый голос.

На станции Мадам Цунами, оставив бесчисленные чемоданы и сумки на попечение своей спутницы, скрылась в толпе.

– Меня вообще-то Ксюша зовут, – ни с того ни с сего извиняющимся тоном сказала Суся.

– Константин Алексеевич, – строго представился вожатый и протянул Ксюше руку.

Девушка оробела, опустила глаза и очень несмело пожала его тощую руку.

Мадам Цунами, решительно отстраняя всех со своего пути, направлялась к ним. Следом за ней плелись несколько вышедших из других вагонов незнакомых ребят постарше и девочек разного возраста.

– Все в сборе, мои цыпляточки! Отлично! – провозгласила Клавдия Аркадьевна. – Теперь остаётся подождать немного – через полчаса следующий поезд, на нём ещё несколько ребятишек приедут. Давайте-ка отойдем в сторонку. Кто меня ещё не знает? Меня зовут Клавдия Аркадьевна Трамболюк, в нашем лагере я совмещаю должности старшего воспитателя, музыкального руководителя и вожатой. Так что песенки, стишочки, сценочки, мероприятия мы с вами, мои сладкие, будем все вместе готовить…

– Исключительно точная у неё фамилия, – шепнул Арам на ухо Мише, пряча улыбку. – Клавдия Тромбон. Большая и громкая…

– А пока мы с вами поиграем в увлекательную игру! – громогласно продолжала Клавдия Аркадьевна, не ведая, что обрела новое прозвище. – Сейчас мы все встанем в кружок и возьмёмся за ручки. Котенька, – она обернулась к Константину Алесеевичу, – будьте любезны, помогите мне…

…К лагерю ехали вахтовым автобусом с синими полосками на боках. В старом «Икарусе» были ободранные коричневые сиденья, пахло бензином и нагретым металлом. Миша и Арам сели рядом, за их спинами устроились Тоха и Ксюша. Клавдия Аркадьевна, развернувшись на своем переднем сиденье в проход, рассказывала что-то неразличимое, пытаясь перекричать фыркающий и пыхтящий мотор.

– Море! – внезапно севшим от волнения голосом прошептала Тоха, сидевшая у окна. За рядом деревьев и скалистыми уступами и впрямь виднелась серовато-голубая полоска воды.

– Ух тыыыы… – Миша, перегнувшись через Арама, взглянул на горизонт и на секунду задохнулся от восторга.

В глаза ударило ярким солнечным бликом, отражённым от воды, и нестерпимо захотелось немедленно раздеться и, разбежавшись, нырнуть в прозрачную воду, поднимая фонтаны брызг. Эххх… наверняка сначала заставят разобрать вещи, ещё какие-нибудь дурацкие игры затеют… ничего все эти вожатые не понимают!

За противоположным окном вдалеке возвышались горы, иногда вплотную к дороге подступали деревья. «Икарус» подпрыгивал на ухабах. Внутри было шумно: старшие ребята ехали в лагерь не в первый раз, и многие были уже знакомы между собой.

– А мы с охраной едем… – заметил как бы между прочим Арам. В ответ на Мишин вопросительный взгляд он молча указал глазами за окно.

За автобусом, лишь немного от него отставая, ехал мотоцикл с коляской. Водитель мотоцикла был в каске, так что лица разглядеть было нельзя. Зато было отлично видно, что на нём полицейская форма.

– Ого, – заинтересовался Миша. – А может, он нас преследует? Может, у нас преступник на борту?

– Это, – хмыкнул Арам, – профилактический рейд. Он знает: если наш Тромбон ещё раз назовёт Константина Алексеевича Котенькой, наверняка прольётся кровь.

– Ну, – задумался Миша, – если она будет продолжать звать меня «Мишаня» и «цыплёночек», я, пожалуй, тоже за себя не отвечаю…

За полчаса на станции Клавдию Аркадьевну возненавидели все. Тоху она окрестила «Тосечкой-зайкой», Арама – «Арамчиком-лапулей», а Константина Алексеевича величала исключительно «Котенькой», отчего тот начинал багроветь лицом и тяжело сопеть. Ксюша сочувственно шепнула ребятам: «Это ещё что! Вот я в детстве буквы не все выговаривала. Своё имя произносила вместо „Ксюша“ – „Суся“. Вот тётя Клава, то есть Клавдия Аркадьевна, меня с тех пор так и зовёт…»

Еще Клавдия Аркадьевна любила трепать собеседника за щёку и радостно гулко ухать в ответ на его возмущение. Правда, когда она нежно обратилась к Квасникову «Деничка, козлёночек мой…», – Миша на мгновение испытал к ней нечто вроде симпатии.

Автобус, в очередной раз подпрыгнув на кочке, замедлил ход: подъехали к высокой ограде из металлических прутьев, когда-то выкрашенных в зелёный цвет, а теперь – облупленных и ржавых. Посередине каждой створки ворот красовалась вылинявшая пятиконечная звёздочка. Возле ворот стояла небольшая кирпичная сторожка, в открытых окнах которой виднелись развевающиеся на ветру желтоватые тюлевые занавески.

Водитель автобуса посигналил несколько раз, и из сторожки вышел грузноватый лысеющий мужчина средних лет, одетый в чёрные мятые брюки и чёрную же куртку с белой надписью на спине: «Начальник службы безопасности». Под незастегнутой курткой красовалась жёлтая майка с надписью «Calve» на груди, немного коротковатая и открывавшая кусочек округлого незагорелого живота.

Начальник службы безопасности приостановился, внимательно оглядел автобус и мотоцикл полицейского, будто ожидал увидеть некую неведомую угрозу, после чего наконец открыл ворота.

На асфальтовой площадке сразу за воротами автобус остановился. Здесь уже стояли два таких же «Икаруса» и толпились дети и взрослые.

– Так, ребятишечки, выходим по очереди, в дверях не задерживаемся! – трубно провозгласила Клавдия Аркадьевна и первой направилась к выходу.

На площадке уже ожидала целая делегация встречающих. Помимо пузатого начальника службы безопасности, здесь была ещё высокая, очень прямая дама неопределённого возраста, одетая, несмотря на летнюю жару, в строгий костюм, в очках и с тугим пучком на затылке; сутулый мужчина с залысинами на лбу и несколько юношей и девушек – очевидно, вожатых. Почти у всех на груди были беджики с именами.

Тем временем из люльки мотоцикла выбралась высокая нескладная девочка, на вид едва ли старше Миши. Сняв шлем, она обернулась к полицейскому:

– Ну всё, пап. Счастливо.

Тот неловко обнял девочку. Без шлема он оказался совсем не страшным: скуластый, круглолицый, с тёмными, чуть седеющими на висках короткострижеными волосами.

– Ну, за порядок в лагере отвечаешь… – полусерьёзно-полушутя начал он.

– Да, пап, я знаю, – отмахнулась та. – Так не забудь: суп в холодильнике, манты в морозилке найдёшь, на неделю тебе должно хватить. Рубашки в шкафу глаженые. И не забудь за свет заплатить.

Их группа собралась на пятачке вокруг Константина Алексеевича и Ксюши. Последняя лихорадочно перепроверяла свои списки.

– Гаврина, Гаврина, – бормотала она, после этого подняла голову и с отчаянием в голосе сообщила: – Нет Гавриной в списке!

Тоха пожала плечами с независимым видом.

– Гаврина! – Мощный голос Клавдии Тромбона из-за спины заставил подскочить и Тоху, и Ксюшу. – Деточка, а ты в моём отряде! А я тебя ищу-ищу…

– Я должна быть в том отряде, – нисколько не смущаясь, возразила Тоха. – У вас – первоклашки, а я уже в третий перешла…

– Ну, заинька, – расплылась в улыбке Клавдия Аркадьевна, – у меня и первый класс, и второй. А здесь – третий-четвертый. Кто закончил уже.

– Мы с Домбаяном ровесники! – не сдавалась Тоха. – Ему тоже восемь лет! А мне уже практически девять. Ну, восемь… с половиной.

– Полдевятого, – негромко подсказала незаметно подошедшая строгая дама с пучком на затылке. На её бедже была надпись мелкими буквами: «Ногаева Зоя Валерьевна» и крупными: «ДИРЕКТОР». Арам прыснул. Тоха вскинулась с независимым видом. – Отряды уже сформированы. А что до прибавления себе годков – вряд ли вы долго будете придерживаться этой линии, милая…

Слегка улыбнувшись, дама отошла к соседнему отряду.

– Гадина! – прошипела ей вслед Тоха. – Что у неё там на беджике было написано – Нагайна?

– Вообще-то Но́гаева, – усмехнулся Арам. – Но по сути, похоже, верно…

– Ничего, я ещё вернусь, – угрюмо бухтела Тоха, пока Клавдия Аркадьевна уводила её, придерживая за плечо.

– А правда, почему ты не с ней в отряде? – удивился Миша.

– А я в школу в шесть лет пошёл, – зевнул Арам. – И всё равно там скукотища. Ничего интересного.

Кроме Миши, Арама и Дёмы, в их отряде оказались дочка полицейского – её звали Эльмирой Мухтияровой, – ещё три девочки, которых Миша не запомнил, и довольно упитанный мальчик, представившийся Серёжей Сёмочкиным. Вожатые уже успели прицепить себе беджи с именами. На бедже Константина Алексеевича было написано «Костя». Впрочем, как бы его ни звали, говорил он мало, всё больше хмурился, молчал и озирался по сторонам. Ксюша, краснея и запинаясь, взяла на себя роль ведущей.

– Общий сбор будет завтра. Завтра второй день заезда, в нашем отряде ещё несколько человек прибавится, – рассказывала она. – Сегодня мы с вами расселяемся, знакомимся, осматриваем лагерь.

– А купаться когда? – вырвался у одной из девочек мучивший всех вопрос.

– Если позволит погода и врач разрешит – через три дня, – ответила Ксюша.

Ребята разочарованно загудели.

– Почемуууу? – в один голос замычали сразу несколько человек.

– Правило лагеря. Для начала вам нужно адаптироваться. Будем принимать солнечные ванны. А на сегодня у нас с вами ещё куча дел. И кстати, можете начинать придумывать название и девиз для отряда. Завтра устроим мозговой штурм.

– А обед когда? – с надеждой спросил Сёмочкин.

– Спорим, что в отличие от нас, он завтракал? – шепнул Арам на ухо Мише.

Тот, взглянув на Сёмочкина, только кивнул. Спорить не имело смысла. Серёжа и сейчас жевал шоколадку.

– Обед – после расселения. Сейчас мы с вами идём знакомиться со своим корпусом, раскладываем вещи, выбираем кровати, а потом организованно пойдём кушать.

Корпус оказался совсем маленьким – на один отряд. В нём был короткий коридор, упиравшийся одним концом в общий холл с несколькими креслами, книжным шкафом, диваном и стареньким телевизором. С другого конца коридорчик загибался буквой «Г», и из этого ответвления две двери вели в туалет и душ для мальчиков и для девочек. В основном коридорчике тоже было две двери, которые вели в жилые комнаты. Спальни мало чем друг от друга отличались. Меблировка каждой состояла из десяти кроватей, прикроватных тумбочек и двух шкафов. Разве что в комнате мальчиков одной тумбочки не хватало, а у девочек некоторые кровати были сдвинуты попарно.

Миша и Арам выбрали две соседние кровати у окна, одно из мест у другого окна занял Дёма, а Сёмочкин предпочёл поселиться поближе к шкафу.

Когда все разобрали свои вещи и ушли вместе с Ксюшей в столовую, в опустевшей комнате начали происходить странные вещи.

Первым спрыгнул с кровати рюкзак Арама. После этого зашевелился Мишин чемодан на колёсиках.

Проехавшись прямо в чемодане на середину комнаты и удостоверившись, что вокруг никого нет, Теша решил, наконец, выбираться. Первым делом он обратил внимание на медленно ползущий куда-то рюкзак, натыкавшийся на ножки кроватей.

– Бедная ты животина, – пробормотал он, наклонился и открыл клапан рюкзака. Черепаха невозмутимо поползла дальше, таща за собой рюкзак. Впрочем, вскоре ей удалось от него избавиться. А Теша смог наконец осмотреться на новом месте жительства.

Первое, чего ему по-настоящему захотелось, – это забраться обратно в чемодан. В нем было несколько тесновато, но к чемодану он по крайней мере уже привык.

В этой комнате, противоестественной и невозможной по всем квартирным понятиям, было страшное. Здесь стояли десять кроватей! Квартирный Терентий по фамилии Закроватный никогда ещё в своей не столь уж долгой жизни не встречал таких комнат. Он привык жить за кроватью Миши – за единственной кроватью в детской!

При этом некоторые из кроватей размещались здесь не у стенки, как, по мнению Теши, полагается размещаться всякой уважающей себя кровати, а прямо посреди комнаты – так что устроиться за этими кроватями было вовсе невозможно!

– Ой-ой-ой-ой-ой! – Теша зажмурился и пожелал немедленно оказаться в своей любимой детской, через стенку от Нюси и её шкафа. Небось таких испытаний и самому Соколовскому на долю не перепадало.

Теша кинулся к ближайшей кровати у стенки и попробовал забраться за неё. Однако здесь оказалось столько пыли, что квартирный немедленно расчихался. Пулей вылетев из своего укрытия, Теша тут же забрался под соседнюю койку. Тут пыли было ничуть не меньше, но обнаружился ещё и в спешке задвинутый кем-то чужой чемодан. Здесь квартирный приостановился: из чемодана отчетливо тянуло шоколадом.

– Хммммм… – Теша заинтересованно потянул носом. – Пожалуй, после таких ужасов стоит перекусить…

Конечно, Теша знал, что этот чемодан чужой, и даже смутно догадывался, что трогать его не стоит. Но что прикажете делать бедному квартирному, когда столовая и кухня – неизвестно где, а кушать от переживаний очень хочется? Он решил, что съест одну, совсем малюсенькую, шоколадку. В чемодане, к слову, шоколадных батончиков, карамели и цукатов оказалось куда больше, чем одежды и чего бы то ни было ещё. Никто и не заметит ущерба в такой куче, уверенно решил Теша.

Спустя полчаса несколько успокоившийся Теша (своё спокойствие он подкреплял время от времени очередной малюсенькой шоколадкой) нашёл наконец себе место в этой комнате. По здравом размышлении он пришёл к выводу, что лучше всего ему будет устроиться за кроватью, которую выбрал Миша. Решив так, он даже удивился, как такой простой вариант не пришёл ему в голову раньше. «Наверное, это я от голода поглупел», – решил он. Теша без труда определил это место – Миша бросил на свою кровать кепку, а в тумбочку уже положил зубную щетку и мыло.

Вещи домовых людям невидимы – если, конечно же, хозяева вещей не решат иначе. И любой сундук домовых в человеческом чемодане всегда поместится. Так что о том, что в его сумке на колесиках, помимо самого Теши, разместился ещё и огромный сундук последнего, не подозревал до сих пор даже сам Миша Славин.

Теперь, определив «свой угол» на новом месте жительства, Теша решил потихоньку его обустраивать. И первым делом он втащил под Мишину кровать свой кованый сундук.

Тем временем в столовой подавали суп. О том, что это именно суп, все узнали со слов вожатых, хоть жизненный опыт многих ребят утверждал, что суп обычно выглядит и пахнет несколько иначе.

– Любопытно было бы проанализировать химический состав этого… ммм… продукта, – вздыхал Арам, уныло болтая ложкой в вязкой желтоватой жижице.

– Да, – вздохнул Сёмочкин в пустую тарелку. – Это ужасно. И мало. Надеюсь, хоть второго будет побольше.

Миша и Арам посмотрели на него с уважением. Оба не отличались хорошим аппетитом, а уж доесть тарелку столовского супа представлялось им чуть ли не подвигом.

– А кто тут у нас плохо кушает? – громыхало за соседним столом. Там Клавдия Аркадьевна беспощадно кормила своих «цыпляточек» из младшего отряда. «Цыпляточки» отбивались, как могли, но в её арсенале была очень действенная угроза: к непокорным она подходила и начинала кормить с ложечки. Уже успели пострадать двое, включая Тоху.

Константин Алексеевич и Ксюша обедали за отдельным столом для вожатых. Кроме них, здесь сидели ещё несколько девушек и молодых людей.

– Вот ты, Котенька, и сам, я смотрю, плохо кушаешь, – с упреком выговаривала Клавдия Аркадьевна, решив, наконец, отдохнуть от трудов праведных и присоединиться к банкету. – Оттого и худенький такой. И детки у вас голодные сидят все. Сусенька, ну вот хоть ты бы проследила…

– Клавдия Аркадьевна, – начал Константин Алексеевич громким злым шёпотом, – «детки», я думаю, вполне поедят и без нашего участия. И даже, боюсь, без вашего. И, кроме того, я бы очень попросил вас в присутствии подопечных обращаться ко мне по имени-отчеству.

– Как скажете, Константин Лексеич, как скажете, – легко согласилась Клавдия Аркадьевна, хохотнула и протянула пухлую руку, чтобы потрепать вожатого по щеке. Тот ловко увернулся и быстро встал из-за стола, чтобы унести тарелку из-под супа.

– Она – сущий кошмар, – жаловалась немногим позже Тоха, сидя на кровати в комнате мальчиков и болтая ногами. Выглядела она при этом как-то странно растрёпанно, но Миша никак не мог понять, что не так с её внешностью. – Еле сбежала. Она там сейчас строит малышню, в какую-то дурацкую игру играть заставляет.

– Малышню? – хмыкнул Арам.

– Ты-то уж молчал бы, – тотчас обиделась Тоха. – Сам от горшка два вершка.

Дёма сразу после обеда ушёл в корпус старшего отряда – знакомиться, как он сказал. Сёмочкин копался в своём чемодане: он съел две порции второго, чем заслужил шумное одобрение Клавдии Аркадьевны, но был все ещё голоден.

– Ничего не понимаю… – начал он, но тут в комнату заглянула вожатая Ксюша:

– Мальчики? Мы сейчас пойдем знакомиться с лагерем, посмотрим главный… – Тут её взгляд упал на Тоху, и она, охнув, осеклась. Глаза вожатой всё расширялись, а Тоха выпрямилась с обычным своим независимым видом, отвернулась к окну и даже попыталась что-то насвистывать. Свистеть она, впрочем, не умела. «Всё-таки девчонка, что с неё взять», – удовлетворённо подумал Миша.

– Тоня, – с запинкой произнесла вожатая, – милая, скажи, а что с твоими волосами? Ой, ребят, я сяду, пожалуй… – Она бессильно опустилась на одну из свободных кроватей, не спуская глаз с Тохи.

– А что с ними такое? – невозмутимо переспросила Тоха.

– По-моему, их нет… – вздохнула Ксюша.

Ну конечно, девчонки всегда такие вещи первыми замечают, подумал Миша. У Тохи не было больше кос. На её голове топорщились во все стороны неровно обрезанные короткие волосы. При этом кривая чёлка доходила до бровей, а на затылке волосы местами вообще были выстрижены ёжиком.

– А по-моему, креативно, – хмыкнул Арам.

– Вот уж не поспоришь… – Вожатая разглядывала девочку, как диковинный экспонат в музее.

– Они мне никогда не нравились, – пожала плечами Тоха. – Вечно мешаются только.

– Почему же ты не попросила маму отвести тебя постричься в парикмахерскую? – спросила Ксюша, стараясь сохранять ровный тон.

– Она бы мне никогда не разрешила! У неё любимое занятие – заплетать мне косички и выбирать заколочки. «У тебя такие прекрасные волосы, девочка моя!» – Последнюю фразу она произнесла слегка картавя и повысив голос.

– Ну и что нам теперь с тобой делать?

– Ничего особенного, – Тоха посмотрела Ксюше прямо в глаза. – Можно любоваться.

– Ох, горе ты моё луковое… – вздохнула вожатая. – Ножницы-то где взяла?

– С собой привезла, – не моргнув глазом, усмехнулась Тоха. – Я ещё дома решила, что косы сразу обрежу.

– Тащи сюда свои ножницы… попробуем сделать что-нибудь пристойное… с твоей буйной головушкой. Пойду пока что, попрошу Константина Алексеевича самому экскурсию по лагерю провести.

Она вышла из палаты, всё ещё качая головой.

– И чего суетятся, – пожала плечами Тоха. – Подумаешь, волосы…

Ксюша и Тоха ушли в комнату вожатых – приводить в порядок стрижку, а все остальные отправились на экскурсию по лагерю. Правда, Мише удалось-таки на несколько минут улизнуть и пробраться в свою палату, пустую и безлюдную.

– Теша! – Он повысил голос. – Теша!

– Ну чего тебе? – Теша выбрался из-под его кровати.

– Я тебе пару булочек из столовой принёс, – Миша вынул из кармана шорт и протянул Теше свои трофеи. – Цени! Все решили, что я вроде Сёмочкина, вечно голодный, в всё ради тебя! И кстати, имей в виду: в поезде – это было свинство!

– Что – свинство? – возмутился Теша, не переставая, впрочем, торопливо жевать булку. Конечно, он прекрасно знал, о чём речь.

– Тромбоновы пирожки! И бутерброды ребят! И помидоры! И всё остальное!

– А мне что делать, – пробубнил с набитым ртом Теша, – я так не могу жить. Я в таких условиях и вымереть могу. И булочки, имей в виду, это для питания квартирного маловато…

– Эх, – вздохнул Миша. – Что с тобой делать… Ладно, что-нибудь придумаем.

…Экскурсия получилась довольно скучной. Константин Алексеевич, показывая лагерь, рассказывал что-то явно заученное наизусть. На территории лагеря, кроме большого главного корпуса, столовой и спортивной площадки, располагался с десяток таких же, как у их отряда, маленьких одноэтажных корпусов, причём некоторые из них пустовали. У одного даже оказались заколочены окна. «Это аварийный корпус, требует ремонта», – коротко пояснил вожатый. При этом одна из девочек, которая уже бывала в «Солнышке» в прошлом году, рассказывала невероятные истории о том, что в этом корпусе кто-то умер. По её рассказам выходило, что кто-то из детей, живших в корпусе, погиб там под упавшей балкой. С другой стороны, она же сама рассказывала, что балка упала после того, как корпус закрыли. «Что-то здесь не сходится», – подумал про себя Миша.

– А ещё там влюблённые свидания назначают, – продолжала девочка шёпотом, трагически поднимая брови. Миша уже запомнил, что её звали Викой Незнамовой. Вика трещала без перерыва, нисколько не обращая внимания на монотонный рассказ вожатого. Тот, впрочем, даже не пытался заставить её замолчать, а поскольку Вика рассказывала куда эмоциональнее и не хуже его знала, где что находится, неудивительно, что слушателей у неё в скором времени оказалось больше, чем у Константина Алексеевича.

Внешне Вика чем-то напоминала любопытную лису: у неё было треугольное личико, острый нос и небольшие любопытные серые глаза. Она была невысокого роста и состояла, казалось, преимущественно из локтей и коленок. Стриженные «под каре» гладкие русые волосы она убирала за уши. «Всезнамова» – так окрестил её про себя Миша.

Ребята неторопливо шли по дорожке, осматривая территорию. Вожатый заставил всех выстроиться парами. Сразу следом за ним шли Эля Мухтиярова и симпатичная сероглазая и светловолосая девочка по имени Катя. При этом Эля внимательно слушала вожатого, кивая каждому слову, а Катя нетерпеливо оглядывалась и прислушивалась к разговорам за спиной. Следом шли Дёма и Серёжа Сёмочкин (Дёма периодически хватал за волосы идущую перед ним Элю, но та только дёргала головой и даже не оборачивалась), затем были Миша и Арам, а замыкали шествие Вика и смуглая большеглазая девочка с длинными густыми тёмными волосами, почти всё время молчавшая, но слушавшая Вику очень внимательно.

– Какие влюбленные? – чуть покраснев, переспросила она Вику.

– Ну какие… вожатые, и ребята иногда… Вот у нас в старшем отряде есть Рома и Юля. Они каждый год приезжают, специально чтобы видеться, – Вика, рассказывая, бурно жестикулировала, будто пытаясь и руками тоже рассказать трагическую историю любви. – Их семьи враждуют, и кто-то из них там кого-то даже убил. Насмерть, по-моему. У них там кровная вражда. И им не разрешают встречаться, Юле с Ромой…

– О, бедный Вильям! Я знал его, Горацио, – усмехнулся себе под нос Арам. Его, впрочем, мало кто услышал. А Миша отметил про себя, что надо будет спросить, кто такой этот Горацио. Может, кто-то из вожатых с непростой судьбой.

– А вообще-то, – продолжала Вика, – место влюблённых у нас – вон там, у статуи, – она показала рукой на постамент перед зданием столовой. На постаменте стояли белые гипсовые ноги. Ноги заканчивались в районе колен, а выше ничего не было. – Там полагается назначать первое свидание. Тогда любовь будет счастливой и долгой.

– Хм. Благословение ногами? – удивился Арам.

– Дурак, – не поворачивая к нему головы, прокомментировала Вика, – там раньше статуя была, – она понизила голос до страшного шёпота: – Это про́клятая Настасья!

– Проклятая?! – ужаснулась темноволосая девочка.

– О, это жуткая история! Настасья покровительствует влюблённым, а сама она погибла от несчастной любви…

– Ребята! – Вожатый повысил голос. Оказывается, он давно пытался привлечь внимание своих подопечных, но только теперь начал раздражаться.

– Потом расскажу, – шепнула Вика и повторила таинственно: – Жуткая история!

– Кхм! – крякнул Соколовский-Квартирный. Все собравшиеся на чердаке обернулись к нему. – Что могу сказать. В целом, вполне достойно, юноша. Насколько можно судить. Пока. Хотя, однако, не без упущений. И мне, признаться, не такое доводилось видеть! – строго добавил он.

– Да ты погоди! То ли ещё будет! – горячился Теша.

Старый домовой уже не в первый раз прерывал Тешин рассказ своими замечаниями. Правда, ругал он юного квартирного гораздо чаще, чем хвалил.

– Да чего там! – зашумели все сразу. – Давай дальше!

Теша посмотрел на Нюсю. На её мордочке было написано любопытство.

– Очень страшно было, – честно признался он. – И странно!

День, наполненный событиями и знакомствами, подходил к концу.

– Вы все тут? – заглянула в палату Ксюша. Тоха и Миша болтали, сидя на подоконнике. Арам ползал под кроватями: по его словам, он потерял своего динозавра. – Пора умываться перед сном. Арам, ты решил собрать всю пыль? Тоня, тебе давно пора в свой корпус, Клавдия Аркадьевна тебя обыскалась. У вас давно отбой.

Дёма, предусмотрительно забежав за кровать так, чтобы от Тохи его отделяла металлическая спинка, показал на своё запястье. Часов там, впрочем, не было.

– Тоха-Полдевятого! – Сам захихикав собственной шутке, он, однако, тут же пригнулся: Тоха ловко запустила в него подушкой. Впрочем, предпринять что-то ещё она уже не успела: Ксюша, взяв её за плечо, бесцеремонно выставила девочку из палаты. На самом деле шёл уже десятый час.

– А Сёмочкин Серёжа где? – спросила вожатая, снова окинув комнату взглядом.

– Не знаю, – Миша равнодушно пожал плечами, – его, кажется, давно не было… Мы когда гулять ходили, он с нами был или нет?

– По-моему, нет, – неуверенно произнёс Арам, пытаясь отряхнуть серые следы пыли с белой футболки. – Он ещё после ужина, по-моему, пропал.

– После ужина? – Ксюша как будто побледнела. – Может, он у девочек?

Не дожидаясь ответа, она быстрыми шагами вышла из палаты. Хлопнула входная дверь корпуса. Слышно было, что вошёл Константин Алексеевич, Ксюша что-то сказала ему, и оба торопливо вышли.

В ту же минуту дверь палаты снова распахнулась и в проёме появилась Вика с сияющим лицом, на котором большими буквами было написано: «Я знаю страшную тайну!»

– А вы знаете… – с восторгом начала она, – в нашем отряде мальчик пропал!

– Уже в курсе, – заметил Арам, заглядывая за свою кровать.

– Да что ты там всё ищешь? – слегка раздраженно воскликнул Миша. Он опасался, что Арам может ненароком увидеть Тешу. Объяснять кому-то, что квартирный приехал за ним присматривать, ему совершенно не хотелось. – Ты Сёмочкина там надеешься найти?

– Эээээ… а почему бы и нет? – нашёлся Арам. – В конце концов, такой обжора наверняка и спит неплохо. Может, заснул где-нибудь… Вот мне бабушка рассказывала, что моя мама в детстве засыпала строго по часам – в десять ноль-ноль. Где бы ни была. Залезла, например, под кровать за чем-нибудь, десять ноль-ноль – все, там и отключилась. Может, наш Сёмочкин такой же?

– Так вроде и нет ещё десяти ноль-ноль? – удивился Миша. – Или уже есть?

– Ну, наверное, у него другой какой-то график. Может, он в девять выключается.

– Так, может, его по корпусу поискать надо? – неуверенно спросил Миша. – А то Ксюша сразу куда-то на улицу побежала…

– Я думаю, – с воодушевлением сообщила Вика, – с ним случилось что-то ужасное! В этом лагере полным-полно привидений, его наверняка утащили и съели. И теперь он сам будет являться по ночам!

– И просить пожрать, – вклинился Дёма. В привидения он не верил.

Слышно было, как открылась входная дверь корпуса, и кто-то тяжело прошёл по коридору.

– Ну мы можем поискать… найдём где-нибудь его искалеченное тело… – задумчиво продолжала Вика.

– Тьфу на тебя! – рассердился наконец Арам. – Какое ещё тело?! Пошли!

Все вместе – Миша, Арам и Вика – вышли из палаты. Дёма, поразмыслив полминуты, решил, что хоть он и не верит в привидения, но оставаться в комнате одному всё же не очень хочется. С криком: «Подождите!» – он кинулся следом за остальными.

– Так, – сразу приняла командование на себя Вика, – вы осмотрите пока душевые и туалет для мальчиков, а я позову девчат, мы посмотрим в холле.

– Нет уж, – возразил Миша, – искать – так всем вместе. И к тому же вряд ли он заснул в туалете или в душе, это уж особенный талант нужно иметь.

– Откуда нам знать про его таланты? – философски заметил Арам и направился в сторону общего холла. По дороге он почему-то очень внимательно смотрел себе под ноги и заглядывал во все углы.

Вика по пути заглянула в свою палату.

– Айда с нами труп искать! – жизнерадостно крикнула она.

Катя и темноволосая девочка, сидевшие на одной кровати, одновременно взвизгнули и прижались друг к другу. Эля Мухтиярова, которая читала, лёжа поверх застеленного покрывала, закрыла книгу, заложив её цветным календариком с какими-то пометками.

– Какой ещё труп? – спокойно спросила она.

– Да не труп, а этого обжору, который где-то задрых, – недовольно пояснил Дёма.

Эля молча поднялась с кровати и решительно вышла в коридор к остальным. Две другие девочки вышли, по-прежнему боязливо обнимая друг друга за талию.

В холл ребята ввалились всей гурьбой. Эля Мухтиярова с очень серьёзным лицом шла первой. Время от времени она отдавала негромкие чёткие указания непререкаемым тоном. Впрочем, слушать её всем было недосуг. Вика просто наслаждалась происходящим, другие девочки испуганно озирались, Дёма плелся позади всех, делая вид, что его это вовсе не касается, Миша старался держаться от него подальше, а Арам был занят какими-то собственными поисками. Зайдя в холл, он первым делом заглянул под диван и под кресла, а потом принялся приподнимать подушки и покрывала.

– Ты что, думаешь, он под подушкой притаился? – негромко съязвил Миша. – По-моему, для этого он крупноват…

– Кто знает, кто знает… – пробормотал себе под нос Арам. – Некоторые проявляют чудеса изворотливости, когда хотят, чтоб их оставили в покое.

Ребята уже осмотрели все углы и даже шкафы в холле, но Серёжи нигде не было.

– Смотрите! – свистящим шёпотом прошелестела Вика, заглянув за шкаф, неплотно примыкавший к дальней стене холла.

Все кинулись к ней, ожидая увидеть нечто невероятное, и сгрудились за её спиной.

– Что там? – робко спросила Катя, которой ничего не было видно. Её подружка, крупно вздрагивая, уткнулась носом ей в плечо.

За шкафом была дверь. Широкий шкаф, как оказалось, стоял почти в метре от стены, образуя коротенький коридорчик. А в стене прямо за ним располагалась крашенная белой краской дверь, никем до сих пор не замеченная. Дверь была неплотно прикрыта, из-за неё доносились какие-то шорохи и шаги.

– Пахнет чем-то жареным, – сказал Арам, поводя носом.

– Вот! – торжествующе воскликнула Вика. – Там его и доедают!

– Пропусти-ка, – Эля решительно отодвинула Вику от прохода, подошла к двери и рванула ручку на себя. Остальные вытянули шеи, кое-кто сделал несколько шагов вперёд…

За дверью была небольшая комната с двумя кроватями, столом и шкафом. На окне висели кокетливые занавески с оборками, стены были увешаны фотографиями, а обе постели застелены одинаковыми – явно не казёнными – цветастыми покрывалами. На столе лежала белая скатерть с вышитыми по краю попугаями, поверх скатерти была расставлена сервизная посуда – кто-то, очевидно, собирался пить чай. На тумбочке возле одной из кроватей стояли какие-то баночки, тюбики и флаконы, на другой располагалась электроплитка, на которой стояла скворчащая сковородка.

В комнате царила Клавдия Аркадьевна. Вооружившись вилкой и деревянной лопаткой, она осторожно переворачивала пирожки на сковородке.

– Не спится, зайчики мои? – Обернувшись на скрип двери, она сразу расплылась в улыбке. – Кушать небось хочется? У меня пирожочки как раз скоро поспеют. Вкусненькие, домашние! Будете? – Тут она как будто опомнилась и удивилась: – А чего вы, цыплятки, не спите-то, бродите?

– Мы, – Эля попятилась, – мы… мы нечаянно зашли.

– Ну и ладушки. Тогда давайте баиньки ложитесь. Ксюша с Котей вас ещё не укладывали? Мои малышата угомонились уже.

– Мы сейчас ложимся, Клавдия Аркадьевна, – закивала Эля.

– Только вы уж… – Клавдия Аркадьевна замолчала на секунду, потом кинулась к тумбочке и извлекла из неё пакет печенья: – Вот, угощайтесь! Только Зое Валерьевне про мою плиточку не говорите, заиньки, ладно? – Она протянула пакет Эле. Та взяла его и, не глядя, сунула в руки Мише, стоявшему к ней ближе всех.

– К-какую плиточку?

– Электрическую. Ни к чему ей это.

Эля закивала и поспешно закрыла дверь.

– Куда теперь? – буднично спросил Арам.

– Куда-куда, – сердито передразнила Эля. – По койкам! Хватит уже, наигрались в детективов. Того и гляди, к директрисе вломимся.

– Директриса не в нашем корпусе, – возразила Вика. – Она в главном.

Арам первым развернулся и вышел из холла в коридор, за ним следом потянулись остальные.

Однако первой странное движение впереди заметила все-таки девочка с тёмными волосами. Издав невнятное восклицание, она прижала одну руку к губам, а вторую протянула вперёд, указывая на что-то шевелящееся на полу коридора.

– Че! – завопил Арам. – Стой, мерзавец! – С этими словами он буквально рухнул на пол и схватил то самое нечто, что шевелилось в тёмном углу. – Нервы у вас никуда не годятся, барышни, – оглянулся он, ещё стоя на коленях и радостно прижимая черепаху к груди. – Обыкновенная черепаха. Европейская болотная. Самец. Характер нервный. Зовут – Че Геварра…

В этот момент дверь корпуса распахнулась. Арам поспешно сунул черепаху за пазуху.

Первым вошёл угрюмый Серёжа Сёмочкин. Молча, ни на кого не глядя, он прошёл в палату и закрыл за собой дверь. Следом вошли Ксюша и Константин Алексеевич.

– Что вы все здесь делаете? – изумилась Ксюша. – Немедленно мыть ноги, умываться и по палатам!

– А мы уже умылись, пока вас не было, – не моргнув глазом, соврал Дёма.

– Тогда отбой! – Константин Алексеевич сделал свирепые глаза и указал на дверь палаты.

Спустя двадцать минут все наконец угомонились.

– Если что-то будет нужно, – сказала Ксюша, собираясь выходить из палаты мальчиков, – обращайтесь ко мне. Константин Алексеевич спит в другом корпусе, в общей вожатской. А я – в этом, вместе с тетей… с Клавдией Аркадьевной. Так что меня в случае чего всегда можно позвать. К нам из холла можно попасть…

– А мы уже знаем, – брякнул Дёма.

Ксюша посмотрела на него с удивлением, но спрашивать ничего не стала.

– Спокойной ночи! В случае чего – я у себя! – Константин Алексеевич нажал на кнопку выключателя, и свет в палате погас. Минуту ребята пролежали в тишине.

– Сёмочкин! – громко зашептал Миша. Серёжа лежал на своей кровати, отвернувшись от всех к шкафу. – Сёмочкин!

Серёжа слегка всхрапнул.

– Да брось, ну все же знают, что ты не спишь. Мы тебя искать даже ходили! А где ты был?

Сёмочкин помолчал немного, но потом всё же решился ответить.

– Я в городок хотел сходить, – сказал он тихо, не поворачиваясь к остальным. – Мы же ехали недолго оттуда. Я так думаю, что и дошёл бы… если б не поймали.

– Ничего себе! – Миша даже приподнялся на своей кровати. – А зачем ты туда пошёл?

– У меня все шоколадки из сумки пропали, – трагически прошептал в ответ Сёмочкин. – Я без них совсем не могу. Думал ларёк какой найти, купить себе вкусненького чего-нибудь… с изюмом там или с арахисом. Или с изюмом и арахисом сразу…

Дёма прыснул в подушку. Арам тронул Мишу за плечо и молча указал глазами на тумбочку между их кроватями. На ней лежал, забытый всеми, пакет с печеньем Клавдии Аркадьевны. Миша кивнул.

– Серёж, – Арам почесал у себя за ухом, – тут тебе… гостинчик от белочки передали…

– Угу, – расхохотался Миша, – маленькой белочки!

Теша страдал. Во-первых, ему было очень голодно. От всех волнений и переживаний и без того всегда прожорливый квартирный чувствовал просто-таки зверский аппетит. Принесённые Мишей с ужина булочки и несколько кусочков хлеба показались ему совершенно неубедительными. А выйти из корпуса на поиски столовой он не решался.

Вдобавок Теше было одиноко. Дома ему всегда было с кем поболтать – кругом было полным-полно других квартирных, анчуток и прочих разных, всегда можно было сходить к кому-нибудь в гости, да и Миша, оставаясь один в комнате, любил с ним поболтать или поиграть. Теперь же Миша постоянно был чем-нибудь занят и практически ни на минуту не оставался один в комнате. Показаться посторонним людям было бы уж вовсе против всех Правил, а потому Теша практически весь день просидел безвылазно под Мишиной кроватью, чувствуя себя при этом очень несчастным.

Услышав хруст печенья с кровати Сёмочкина, Теша сразу догадался: его предали! Кому-то отдали его печенье, выстраданное и заслуженное всем этим страшным днём.

«Ну и ладно, – подумал Теша. – И не очень-то хотелось. А потом, значит, «не тронь чужое», «это не наш помидор»! Тьфу!» После этого мысли Теши направились в новое русло. Сумки мальчиков он уже все обследовал. Он точно знал: в них не осталось ничего съестного. Он слышал также, что в соседней комнате живут девочки. Наверняка у них-то что-нибудь найдётся. И вот тут перед квартирным вставал непростой выбор.

Дело в том, что, согласно Правилам, домовые и квартирные могут брать в «своей» квартире всё что вздумается. И для них это вовсе не счиатется кражей. Правда, если хозяева – люди, начнут свою вещь искать, квартирный тотчас же обязан её вернуть и положить на самом видном месте. А если вещь никто не ищет – значит, она не очень-то и была нужна. Правда, из этого правила есть одно исключение – носки. Да-да, все квартирные коллекционируют носки, и их они не возвращают никогда. Зато они забирают только по одному носку из пары – чтобы всё было по-честному.

Впрочем, носки сейчас волновали Тешу меньше всего. Теша был голоден.

Но что считать своей квартирой, если ты не дома?

В конце концов он пришел к выводу, что исследовать корпус он просто обязан.

«Во-первых, – рассуждал он, – это как квартира. А в квартире много комнат. Все мои. Другого квартирного вроде же нет? Нет! Значит, мои. А во-вторых, хозяйственный квартирный должен поддерживать порядок в своих владениях. И знать их. Точно! Соколовский бы меня одобрил…»

Придя к такому заключению, он мигом пробрался сквозь стену в палату девочек и оказался под пустующей кроватью. Возле стены, видно с каких-то незапамятных времен, валялась пыльная стеклянная бутылка из-под колы.

Девочки не спали. Одна только Эля Мухтиярова дисциплинированно лежала в постели с закрытыми глазами и пыталась уснуть. Остальные, приподнявшись на локтях в своих кроватях, делились впечатлениями этого дня. Теша решил пока притаиться.

– Этот Арам – слишком болтливый, – высказывала Вика. Остальные девочки прыснули. – Что?! А я-то что?! Я не болтливая, я общительная!

– А мне понравился Денис, – призналась красавица Катя. – Мне показалось, он такой сильный, интересный… А тебе, Алён, кто из мальчиков понравился?

– Я… Я не знаю пока, – смутилась темноволосая Алёна.

– А как вам наш вожатый? – не унималась Катя. – По-моему, он довольно интересный…

– Угрюмый какой-то, – заметила Алёна и снова засмущалась. – Мне кажется, он здесь не хочет на самом деле работать.

– Его заставили! – оживилась Вика.

– Чепуха, – отмахнулась Катя, – мне кажется, он просто грустный. Может, у него несчастная любовь? Вы видели, как он смотрел на нашу Ксюшу?

– Как? – в один голос переспросили Вика и Алёна.

– Страдая! Он наверняка влюблён. Бедняга.

– А вот тот маленький мальчик, рыжий, – неуверенно начала Алёна, – который к нашим ребятам заходил, – он не в нашем отряде?

– Рыжий? – переспросила Катя недоуменно.

– Как-то его так зовут… Тоха, что ли? Антон, наверное…

– Знаешь, – не совсем уверенно ответила Катя, – по-моему, это девочка…

В этот момент у Теши, сидевшего под кроватью, затекли ноги. Попытавшись сменить положение, он неловко дёрнул хвостом и задел бутылку. Та, звякнув, выкатилась из-под кровати.

Девочки разом завизжали. Через несколько секунд в комнату влетела перепуганная Ксюша и включила свет. Все девочки сидели на своих кроватях, натянув одеяла до подбородка. Даже Эля подскочила от визга. При виде вожатой все повернули головы и заговорили одновременно.

– Здесь привидения! – вопила Вика. – Я же говорила!

– Здесь мыши! – кричала более практичная Катя.

– Здесь кто-то есть… – испуганно и неопределённо шептала Алёна.

– Да дайте же поспать, трещотки! – возмущалась Эля.

– Тихо, девочки! – Ксюша подняла руку в останавливающем жесте. Вторую руку она прижимала к груди. – Все живы? Все целы?

«Лучше я зайду сюда завтра… – решил Теша. – Нервные они тут все какие-то. У них, видишь ли, нервы, а мне спать теперь голодным…» С этими мыслями он снова перебрался сквозь стенку в комнату мальчиков.

Всю ночь в коридоре поскрипывали половицы и слышались глухие вздохи. Что-то стучало под полом. Спалось неспокойно.

– Вы сегодня уже опытные, всё в лагере знаете, – торопливо объясняла Ксюша на ходу, – теперь вам нужно помочь расселиться остальным ребятам, всё им показать и рассказать…

В ворота уже въезжал знакомый полосатый автобус. Ребята, которые провели не самую спокойную ночь в своей жизни, и в самом деле чувствовали себя умудрёнными опытом в сравнении с новичками.

– Гроссман, Доброхотов, Исакова, Куковицкие! – выкликал Константин Алексеевич у открытой двери автобуса. Он хотел помочь выгрузить багаж, но сумки уже вытаскивал высокий сутулый мужчина с залысинами на голове.

– Это Михалыч, – шепнула Вика, – завхоз.

Вместе с вожатым к ребятам подошли два мальчика в одинаковых полосатых футболках и две неразличимо похожие девочки-близняшки. Ещё одну девочку, с заплаканными глазами и опухшим лицом, держала за руку незнакомая женщина.

– Ну, ребята, – откашлявшись, начала Ксюша, – наконец-то мы все в сборе! Давайте отойдём к нашему корпусу и начнём знакомиться!

– Погодите, – строго прервала её женщина. – Дайте с ребёнком попрощаться!

– А вы, простите, кто? – опешила Ксюша.

– Я – мама Лизаньки Исаковой! – сообщила незнакомка. – И я хочу предупредить вас, Лиза у нас очень ранимая девочка, я просто вынуждена просить вас отнестись к ней с особым вниманием!

– Но, но обычно у нас… с родителями прощаются на станции… – растерялась Ксюша.

– Лизанька – не обычная девочка! – с нажимом проговорила мама, требовательно ухватив Ксюшу за локоть. – Ей требуется внимание! Я не могла оставить её, не убедившись, что здесь всё в порядке.

– Мам, я домой хочу, – всхлипнула девочка, снова готовая разреветься.

– Ну что ты, радость моя, – женщина присела на корточки и расцеловала дочь в обе щеки, – я поговорю сейчас с директором и осмотрю весь лагерь. Но уверена, с тобой здесь всё будет в порядке!

– Бедная Лиза! – пробормотал Арам с усмешкой.

– Жжжжуть! – шептала между тем Вика. – Кошмаррррр!

– Чего такое? – без особенного интереса переспросил Миша. Он уже усвоил, что Вика способна найти что-нибудь «жуткое» на ровном месте, а уж если не найдёт, то непременно выдумает.

– А вы знаете, что нас в отряде – тринадцать! Это дурной знак!..

Девочки-близняшки ссорились между собой, похоже было, что одна из них взяла у другой то ли заколку, то ли туфли. Мальчики в одинаковых футболках – в красно-синюю вертикальную полоску (только у одного на спине была цифра «7», а у другого – «9») – продолжали какой-то спор.

– Месси – супер! – доказывал один. – Столько голов за один сезон…

– Да все равно Пеле по количеству золотых медалей пока ещё никто не переплюнул! – горячился другой.

– Не помешаю? – вклинилась между ними бойкая красавица Катя. За ней, опустив глаза, подошла и смуглая темноволосая Алёна. – Меня Катей зовут, Величко, а это вот Алёна Гасанова.

– Дима! – хором сказали оба мальчика и одинаковым жестом протянули руки.

Катя захихикала, но протянутые руки всё-таки пожала по очереди:

– А вы не братья?

Мальчики удивлённо переглянулись, замотали головой и хором сказали:

– Нееееее…

Потом один из них, повыше, с более тёмными волосами и с цифрой «9», пожал плечами:

– Мы только что в автобусе познакомились. Мы вообще из разных городов.

– Похоже, встретились родственные души, – прокомментировал Арам.

В конце концов, договорились, что одного из них все будут звать Димой, а другого – Митей, чтобы не путаться.

«Ну и отряд, – тоскливо думал Миша. – Мало мне дубины Квасникова! Плакса ещё эта. Всезнайка-сплетница какая-то. Футболисты чокнутые. Катя-воображала. И Тоха тоже. Да она, вообще, и не наша даже. Да и Арам – вундеркинд, тоже мне… Зазнайка. Ну и каникулы будут…»

Общелагерная линейка проходила на спортивной площадке. Вела её директриса лагеря Зоя Валерьевна, которую уже все в шестом отряде привычно звали Нагайной.

– Итак, – говорила она в микрофон, – я объявляю о торжественном открытии очередной смены в нашем лагере «Солнышко»! Ура!

«Ура» нестройно подхватили некоторые из ребят, и Нагайна замолчала, чтобы подождать, пока все откричатся.

– Кое-кто из вас, – продолжила она, – с нами уже не первый год. И я прошу этих ребят рассказать остальным о дисциплине в нашем лагере. Но на всякий случай я поясню сама. Детский оздоровительный лагерь «Солнышко», которым я имею честь руководить, является образцовым учреждением. Однако и у нас порой происходят… всевозможные ЧП. Что я считаю неизбежным, когда в одном месте собирается столько детей. И за детские шалости мы по-детски и наказываем. А за серьезные – наказываем всерьёз. Ставим в угол, например. Вот в шестом отряде у нас уже есть кандидат постоять в углу – господин Сёмочкин первым в новом сезоне заслужил эту сомнительную честь. – Серёжа Сёмочкин при этих словах опустил голову и постарался скрыться за спинами других ребят. – Виновный в серьёзных проступках отправляется на так называемую Камчатку – в красный уголок, который находится у нас на первом этаже главного корпуса.

Миша зевнул.

– У нас в прошлом году, – громко зашептала Вика, – один мальчик за всю смену моря так и не увидел. А как-то, говорят, был случай, что кто-то на Камчатке все три смены просидел, целое лето! А его мама, кстати, только рада была, что с ним сладили хоть как-то…

– Ну и наконец, – не унималась Зоя Валерьевна, – сложный вопрос. О телефонах. Ваши родители проинформированы об этом моменте. Мы находимся в природной «чаше». По две стороны от нас – лес, с третьей стороны – горы, с четвертой – море. Здесь не ловят сотовые. Думаю, все, кто, несмотря на предупреждение, приехал с телефоном, уже успели в этом убедиться. Поверьте, через неделю-две, в течение которых вам никто не позвонит, телефон превратится в игрушку, и вы запросто забудете его – на пляже, в лесу, где угодно. Во избежание потерь я прошу всех сдать свои мобильники вожатым. Они будут храниться под замком в моём кабинете, и перед отъездом вы получите их назад. Проводной телефон, по которому вы можете звонить родителям, также находится у меня. Что ж, надеюсь, мы разобрались с оргвопросами и можем теперь перейти к развлекательной части нашего мероприятия…

На площадку вышли Тромбон и несколько девочек в длинных сарафанах и кокошниках. Арам негромко застонал…

Репрессии начались сразу после линейки: Нагайна требовала, чтобы Сёмочкина наказали за побег. Правда, Ксюше удалось уговорить её отложить наказание на вечер, чтобы Серёжа не пропустил общую игру.

Вся вторая половина дня прошла в игре «по станциям» – Ксюша разрисовала на листе ватмана красивый «маршрутный лист», и ребята всем отрядом бегали от одного пункта к другому, выясняя, какого цвета занавески в кабинете у директрисы и умеет ли плавать техничка. В разгар игры пропали Митя Гроссман с Димой Доброхотовым. Впрочем, найти их удалось довольно быстро – по грохоту и звону битого стекла. Оказалось, мальчишки успели разыскать в главном корпусе кладовую со спортивными снарядами, найти футбольный мяч и высадить окно в кабинете директора. Завхоз Михалыч, осмотрев место происшествия, молча принялся сметать осколки, предоставив Ксюше ахать и охать, ругаясь на своих подопечных.

Возвращались в свой корпус уже в сумерках. Предстояло придумать название и девиз для отряда. Ксюша предложила обсудить это в холле. Она зажгла длинную парафиновую свечку и попросила Константина Алексеевича погасить свет. «Так интереснее!» – объявила вожатая.

– Серёж… Ну тебе пора… отбывать наказание.

– Угу, – Сёмочкин повесил голову.

– Константин Алексеевич, вы отведёте его в красный уголок? – Ксюша вопросительно посмотрела на вожатого, все ещё стоявшего в дверном проёме.

Тот молча кивнул, подождал, когда к нему подойдёт Сёмочкин, и решительно положил руку ему на плечо. От хлопка двери, закрывшейся за Серёжей и Константином Алексеевичем, пламя свечи дрогнуло и погасло. На секунду воцарилось молчание – всем стало слегка жутковато.

– Я… сейчас! – Ксюша чиркнула в темноте спичкой, но та сломалась.

Лизанька шумно сглотнула.

В этот момент стоявший в углу телевизор внезапно ожил и зашипел. Экран вспыхнул голубоватым светом, по нему пошла рябь, замелькали переключаемые каналы. Ксюша от неожиданности выронила спички, кто-то из девочек закричал.

– Ребята, – нашлась, наконец, вожатая, – у кого пульт от телевизора?! И… и включите кто-нибудь свет!

Эля уже стояла возле выключателя. Через секунду свет вспыхнул, однако телевизор продолжал шипеть и мигать. Пульта ни у кого не было. Дима Доброхотов и Митя Гроссман одновременно пожали плечами. Арам почему-то вдруг начал кружить по комнате, время от времени поднимая руки. Все, включая Ксюшу, в изумлении смотрели на него. «Вот так, наверное, люди и сходят с ума, – подумал Миша. – Жалко. Неплохой, в сущности, был Арам. С такого-то умищи попробуй не сойди. Все-таки толстые книжки на английском до добра не доводят…»

– Жжжжжуть! – шептала Вика Незнамова.

– Чисто теоретически, – спокойно начал Арам, продолжая расхаживать туда-сюда, – луч от пульта должен идти по прямой. Перемещаясь по комнате, я пробовал заслонить телевизор от луча, чтобы вычислить его траекторию. Сигнал прекращается, только если я стою здесь, – он остановился, – и это означает, что сигнал идёт… с дивана!

Арам обвиняюще вытянул руку, и все немедленно обернулись к дивану напротив телевизора. Диван был совершенно пуст, если не считать пары подушек. Однако Эля решительно подошла к нему и раскидала подушки.

– Домбаян, – процедила она сквозь зубы, – разберись с этим…

Ребята моментально сгрудились вокруг дивана.

Под подушкой верхом на пульте от телевизора мирно лежала черепаха по кличке Че Геварра, европейская болотная. Самец.

* * *

Днём Теша всё не решался внимательно осмотреться в спальне девочек – в комнату периодически кто-нибудь забегал, и приходилось быстро прятаться. Для него страшно непривычным оказалось то обстоятельство, что в его новом «доме» так много детей. В родной квартире видеть Тешу способен был только Миша, при взрослых же квартирный мог хоть колесом ходить. А здесь приходилось прятаться непрерывно, разоблачение грозило каждую минуту!

Услышав, как заскрипела входная дверь корпуса, Теша осторожно выглянул в коридор и выяснил, что весь отряд в полном составе, вместе с вожатыми отправился в общую комнату. «Отлично!» – Теша даже потёр лапки от удовольствия. Значит, в ближайшее время в спальни никто не зайдёт. Весело помахивая хвостом и что-то мурлыча под нос, он направился к своей уже любимой тумбочке.

– Я сейчас, только возьму у себя кое-что и сразу, я быстро! – торопливо проговорил Серёжа Сёмочкин, забегая в комнату и захлопывая дверь перед самым носом вожатого. Он обернулся к своей тумбочке и замер.

Замер и Теша, до этого момента торопливо что-то жевавший, наполовину забравшись в тумбочку Сёмочкина. Наружу торчали только его коротенькие ножки и длинный тонкий хвост, который подергивал кончиком в такт жевательным движениям Тешиных челюстей.

– Ой… – тихо проговорил Серёжа, без сил привалившись к двери.

Теша проглотил недожёванный кусок булки.

– Э… галлюцинация? – задумчиво спросил Серёжа то ли Тешу, то ли самого себя.

– Сам ты эта… цинация, – проворчал Теша, дёрнул хвостом, вздохнул и вылез из тумбочки. – Теша я. Закроватный. Квартирный. Кушаю вот.

– Галлюцинация, – печально заключил Серёжа. – Ещё и разговаривает. И ест, главное… Мои же булочки и ест. Это у меня от голода, значит…

– Голод – это да, – загрустил и Теша, – голодно тут, ничего не скажешь…

– И шоколадки у меня все пропали, и даже булочки из столовой всё время… Так это ты, что ли, мои булочки схомячил? – опомнился Сёмочкин и даже, кажется, от этой мысли разом поверил в Тешину реальность.

– Эй! – Вожатый попытался снаружи открыть дверь, к которой Серёжа привалился изнутри. – Ты что там делаешь? Давай быстрее уже!

– Я сейчас! – крикнул Серёжа, обернувшись.

– Слушай! – торопливо зашептал Теша: – А где ты свои конфеты доставал? У нас дома они всегда были в кухонном шкафчике, а здесь я всё никак не найду местного месторождения….

Серёжа странно посмотрел на Тешу и вздохнул.

– Боюсь, родятся они в магазине в городке… идти туда надо. И покупать. А меня сейчас в красном уголке каком-то запрут… нельзя нам в город.

– Хм… – Теша внимательно осмотрелся вокруг. – Запрут, говоришь? А если выберешься, прихватишь на мою долю тоже?

– Да уж куда там – выбраться…

– Рюкзак возьми, – посоветовал Теша и деловито схватил первый попавшийся рюкзак.

– Стой! Это же не мой, это Домбаяна… вот этот мой…

…Через минуту Серёжа вышел из комнаты, поправляя на плече чем-то туго набитый рюкзак.

– Булочки взял, чтоб не скучно было, – бодро пояснил он недоумевающему вожатому. Тот посмотрел на рюкзак, готовый, казалось, лопнуть, но, ничего не сказав, молча пошёл показывать дорогу.

* * *

Красным уголком называлась одна из комнат на первом этаже главного корпуса. Когда-то давным-давно здесь стоял пионер на вахте и хранились всевозможные дипломы и награды, не говоря уже о знамёнах. С тех пор в комнате осталось немало хлама – те же самые знамёна, гипсовые бюсты, какие-то грамоты в рамках… Потом комната превратилась в кладовку: сюда приносили ненужные вещи, которые вроде бы отслужили своё, но выкинуть жалко, да и числятся на балансе лагеря. Из мебели здесь были стол, накрытый скатертью из тёмно-красного бархата, несколько колченогих венских стульев и большой комод, зачем-то принесёный сюда в незапамятные времена. В комоде хранились кипы методической литературы по педагогике и папки со сценариями старых праздников. В разных углах комнаты в беспорядке валялись гитара без одной струны, старый пионерский горн и груды каких-то тряпок.

Во времена правления строгой Нагайны здесь высиживали часы наказания провинившиеся из младших отрядов.

– Тебе назначили тут час сидеть, – сообщил Константин Алексеевич. – Можешь ну порисовать тут, – он огляделся вокруг, но никаких принадлежностей для рисования не нашёл, – ну или почитать… – Он указал на невнятные корешки книг на комоде. – Я перед отбоем за тобой зайду.

Дверь закрылась за вожатым, ключ повернулся в замке, и тотчас же рюкзак за спиной Сёмочкина зашевелился.

– Можешь меня выпускать, – сообщил Теша.

– Ага, – Серёжа, неловко поворачиваясь и слегка подпрыгивая, высвободился из лямок рюкзака, поставил его на пол и развязал тесёмки. – Ну и как ты предлагаешь отсюда выбираться?

– Сквозь стену, – буднично ответил Теша. Удивительное дело, но, хоть Теша доставал ростом почти до плеча Сёмочкина, он без особенного труда помещался в его рюкзаке. А если бы захотел, то поместился бы, наверное, и в сумке поменьше. – Пошли! – Он схватил Серёжу за руку и решительно направился к стене с окном. Из наглухо запаянного окна открывался вид на забор, которым была обнесена территория лагеря.

– Постой! – Серёжа едва успел подхватить свой изрядно полегчавший рюкзак, по инерции сделал несколько шагов следом за Тешей… и оказался на улице.

– Обалдеееть… – пробормотал Серёжа, озираясь и тряся головой. Теша между тем неожиданно прижался к нему и крупно задрожал.

– Ты чего? – удивился Сёмочкин. Странные события сменяли друг друга, так что Серёжа уже забыл удивляться самому факту существования Теши.

– Н-ничего, – пробормотал Теша, подрагивая и нервно дёргая хвостом, – страааашно… На улице всегда так, я уже знаю.

– Да что страшного-то? – Серёжа недоумённо оглянулся.

– Стен нет, потолок высоченный, пол непонятно какой, – Теша указал лапой на небо, затем на землю, – даже цветы без горшков, безобразие… Тьфу! Пошли, в общем!

Почти силком Теша подтащил своего спутника к забору, и без всякого труда оба прошли сквозь него.

– Ну вот, – Теша отвел глаза, – дальше сам доберёшься? Не могу я от дома далеко уходить…

– Доберусь, чего уж, – Сёмочкин пожал плечами.

– Ну и ладушки, – торопливо закивал Теша, – ты только про мои конфеты не забудь… Ну всё. Ну, я побежал.

Серёжа Сёмочкин только кивнул и некоторое время ещё смотрел вслед быстро удаляющемуся квартирному. Сквозь прутья забора было видно, как тот бежал – мелко перебирая короткими ножками и поджав длинный хвост – к корпусу отряда. Потом мальчик пожал плечами – чего только не бывает! – повернулся и зашагал прочь от лагеря.

* * *

На чердаке было шумно.

– Нельзя в жизнь людей вмешиваться! – сурово бурчал Прокопий Капитонович. С ним неожиданно согласились и Маруня, и Соколовский-Квартирный, без поддержки которых Теша чувствовал себя особенно неуютно.

– Подумаешь, Правила! – с горячностью выкрикивала Нюся. – Я их сама сто раз нарушала! Сто раз! И ничего!

С Нюсей соглашалась почти вся молодёжь – квартирные, анчутки и все прочие. Мавка из-под ванной вообще считала, что Теша поступил необычайно романтично, и загадочно смотрела на него из-под полуопущенных ресниц. Теше было не по себе.

– Чего уж там, – вздохнул он, наконец, – я теперь вообще, можно сказать… преступник.

Мавка и Нюся одновременно вздохнули и расплылись в мечтательных улыбках.

* * *

…К вечеру над лагерем и лесом засобирались тучи. Где-то вдалеке сверкали молнии, слышались отдалённые раскаты.

Вернувшись в знакомую комнату в своём корпусе, Теша не сразу смог успокоиться. Для этого ему пришлось прежде всего доесть запасы булочек, которые Сёмочкин принёс из столовой. Все-таки выход на улицу для большинства квартирных – событие из ряда вон, а Теша Закроватный, в отличие, например, от соседки Нюси из-за Шкафа, никогда не отличался склонностью к приключениям.

Однако драгоценное время шло, а обе спальни всё ещё были пусты. Теша, наконец, решил, что пора бы и исследовать комнату девочек. С этой целью он пробрался сквозь стену, вышел на середину комнаты, чтобы осмотреться… и тут же юркнул под ближайшую кровать, поскольку дверь в комнату в эту же минуту открылась, и вошли все девочки.

– А мне не очень нравится «Искатели», – продолжая какой-то разговор, возмущалась одна из близняшек. – Ну глупо же, ну что мы тут будем искать?

– Всем, значит, нравится, а тебе не нравится! – спорила вторая близняшка.

Другие девочки, перебивая друг друга, бурно обсуждали происшествие с черепахой. Арам поклялся Ксюше, что завтра же выпустит Че в лес, но в это почти никто не верил.

Гроза тем временем разыгралась не на шутку. Громыхало уже совсем рядом, а молнии, вспыхивая, освещали комнату неестественным синеватым светом, от которого пропадали тени.

– А я вот грозы боюсь… – заныла Лизанька, забравшись с ногами на кровать.

– Скажи мне лучше, чего ты не боишься, – вздохнула Эля Мухтиярова, которая уже подошла к своей кровати и собралась расправить её.

– Конечно, тебе легко, ты же ничего не боишься…

– Да что я тебе, не живая, что ли? – вспыхнула Эля.

– А чего ты боишься? – обернулась Катя с любопытством.

– Папу… – Эля понурилась. – Ну, то есть не папу, а… он вообще-то не ругается даже, только смотрит так, знаешь, с разочарованием…

– Почему? – изумилась Катя.

– Ну он… он участковый тут. А мамы у нас вечно нет, она в командировках всё время. А мы с папой. Он говорит, я должна быть как взрослая и ответственная. А я не справляюсь… – Эля вздохнула. – Вот сейчас за лагерем он мне присматривать поручил. А тут всё время неприятности какие-то.

В этот момент что-то заскреблось в окно, и в неровном свете молнии девочки увидели… корявую тёмную руку, перебирающую пальцами по стеклу!

Все девочки разом взвизгнули.

– Да это же ветка, трусихи! – повысила голос Эля. – Дерево у нас перед окном! Дерево!

Несколько секунд все настороженно молчали, затем послышались тихие шаги. Лиза ойкнула и закрыла глаза. Шаги стихли.

– Ой, девочкиииии… а что у меня есть! – Вика таинственно понизила голос, и все разом повернулись к ней. Она жестом фокусника вытащила из кармана шорт огарок свечи и гордо продемонстрировала его. – У Ксюши утащила, она и не заметила!

– И зачем это тебе? – кисло поинтересовалась Эля.

– Как это зачем! – возмутилась Вика, с размаху плюхнулась на свою кровать, от чего заскрипела сетка, и со стуком водрузила свечку на прикроватную тумбочку. – А истории рассказывать?

– Что – свечкой? – приподняла брови Эля.

– Со свечкой, – лаконично поправила Вика. – Так же интереснее – в темноте… со свечкой… И страшнее!

– Мне и так уже страшно! – пискнула Лизанька. Светловолосая красавица Катя и большеглазая смуглая Алёна, переглянувшись, захихикали. Лизанька уселась на ту самую кровать, под которой затаился Теша, забралась на неё с ногами и забилась в угол, обняв подушку.

– Вот! – с торжеством огляделась вокруг Вика, будто слова Лизаньки все решили. – В лагере полагается рассказывать истории. Страшные и ужасные. Это же традиция!

– Ну какие ещё истории? – недовольно переспросила Эля.

– Ну как это какие! – Вика даже задохнулась от возмущения. – Я их тыщу миллионов знаю. Про Чёрную руку[4], про Красные занавески, про Зелёное пятно…

– Тоже мне, фольклор, – скривилась Эля и отвернулась к стене. Однако большинство девочек вовсе не разделяли её настроения.

– Давайте, давайте рассказывать! – зашумели разом Катя, Алёна и одна из близняшек.

– Лично я собираюсь спать! – решительно заявила Эля, не поднимая головы от подушки. – И вам советую.

– И я… – начала было вторая близняшка, но в этот момент дверь снова приоткрылась, и в комнату заглянула Ксюша.

Сказать, что на ней не было лица, значило бы ничего не сказать. Ксюша была бледна, тяжело дышала и прижимала одну руку к груди.

– Девочки, к вам Сёмочкин не заходил? – спросила она.

– Нет, – ответила за всех Эля, приподнимаясь в кровати. – Что-то случилось?

– Случилось, – всхлипнула Ксюша, тяжело привалившись к дверному косяку. В глазах у неё стояли слезы. – У нас опять Сёмочкин пропал… из запертой комнаты! Окна заперты, двери заперты, ребёнка нет!

– Ух тыыыыы!.. – Вика даже подобралась, глаза у неё прямо-таки загорелись. – Из главного корпуса пропал?

– Ага… ой, я пойду, девочки, – вожатая потерла глаза, – вы не выходите никуда отсюда, ладно? А мы с Константином Алексеевичем искать идём. Вы спите, хорошо? Я свет погашу.

Как только за ней закрылась дверь, Вика вскочила, извлекла откуда-то коробок спичек – видимо, позаимствованных у Ксюши вместе со свечкой – и зажгла огарок на тумбочке.

– Значит, началось… – сказала она как бы между прочим.

– Что началось? – замирая, переспросила смуглая Алёна. Остальные девочки сидели в своих кроватях. Никто, кроме Эли, и не думал спать. Лизанька прижимала ладони ко рту, глаза её были распахнуты от ужаса так широко, что казались втрое больше обычного.

– А то и началось… – ещё таинственнее продолжила Вика. – Что в этом лагере постоянно кто-нибудь пропадает. Тут как-то два отряда в лесу пропали. А в другой раз вожатую молоденькую лешие украли… А однажды вообще в лагере завхоз пропал! Русалки у него что-то там стянули…

– Русалки! – фыркнула Эля.

– Ну… не хочешь – не верь. А только он пошёл искать – и всё!

– Что – всё? – замирая, переспросила Лизанька.

– А то! – страшным шёпотом сообщила Вика. – Больше его никто не видел! А наш Сёмочкин был в красном уголке… а это в том коридоре, где Настасьин портрет висит. Там её чаще всего и видят…

– Кого, кого? Ну рассказывай давай уже! – загудели девочки.

– Ну ладно… слушайте! Все, наверное, заметили, что главный корпус – самый старый, а остальные – новее?

– По-моему, они тут все древние какие-то… – пробурчала Катя.

– А ты не перебивай! А то рассказывать не буду. Главный – он ещё при царе был, а другие все уже потом пристраивали. Тут раньше усадьба была. И главный корпус наш – старый особняк на самом деле, это потом уже усадьбу в лагерь превратили. Так вот. В общем, жил в этой усадьбе давным-давно один богатый помещик. А жена у него умерла. И ещё у него дочка была, Настасья, он её больше всех на свете любил. Но он всё равно с ней был строгий, ну и с парнями ей встречаться не разрешал. Он думал сам её замуж выдать, за другого богатого помещика. А она возьми да и влюбись в какого-то актёра. Ну папа, конечно, рассердился, говорит, не пара он тебе! Он, говорит, денег твоих хочет! Позор семье, говорит! И под домашний арест её посадил. А спальня Настасьина – она как раз в той комнате была, где красный уголок теперь. В общем, сбежала она через окно и со своим актёром в Петербург удрала. Так она его любила! А он бросил её потом.

– Вот гад! – вырвалось у Кати.

– Ага, – кивнул Вика. – Ну он, может, и правда денег хотел, а Настасья-то сбежала в одной ночнушке, ничего у неё и не было больше. Ну бросил. А ей, Настасье-то, деваться некуда, покрутилась и вернулась к отцу кланяться. А он её тогда и на порог не пустил – уходи, говорит, откуда явилась! Не дочь ты мне, говорит, больше! Проклинаю, говорит, тебя отцовским проклятием! Ну, Настасья тогда побежала куда глаза глядят, нашла в лесу какое-то озеро и утопилась…

Алёна негромко ахнула, Катя шикнула на неё, а Вика удовлетворённо кивнула.

– С тех пор и бродит её призрак по поместью… А отец её тогда же от горя с ума сошёл. Стало ему казаться, что все вокруг его богатству завидуют. Взял он все свои драгоценности, положил в сундук, и зарыл его в лесу у озера, как раз на том месте, где дочка его утопилась. Пускай, говорит, хоть так ей всё достанется. А сам умер после этого, то ли от горя, то ли съел чего не то. Так никому и не сказал, где клад заныкал. Озеро то – до сих пор найти никто не может. Воооот. А Настасья так и бродит, говорят, по лагерю. Многие видели. Ходит такая, в белом платье, стенает…

– Чего делает? – в ужасе переспросила Алёна.

– Ну стонет, в общем, – раздражённо пояснила Незнамова и ещё сильнее понизила голос: – А в лагере дети время от времени пропадают…

– А платье у неё откуда? – удивилась практичная Катя. – Ты ж говорила, она в ночнушке сбежала?

– Ну, ночнушка белая. Какая разница?..

Теша, всё это время сидевший под кроватью, продумывал планы побега из комнаты. Добежать незаметно до стены, смыкавшейся со спальней мальчиков, было невозможно. Кровать Лизаньки стояла вплотную к другой стене, отделявшей комнату от коридора. Значит, надо идти через коридор, решил Теша, выбрался сквозь стенку и тут же наткнулся в темноте на чьи-то ноги.

– Ты чего толкаешься? – сердито зашептал кто-то.

– Я не… – начал возражать другой, не менее сердитый шёпот. Но Теша не стал слушать дальше, он поспешно – может быть, даже слишком поспешно – заскочил обратно в комнату под Лизанькину кровать.

Лизанька вскрикнула и вскочила в полный рост на кровати. Все разом обернулись к ней.

– Ой, девочкииии, – тоненьким голосом сообщила Лизанька, – у меня кто-то под кроватью… Шуршит! Там привидение, я знаю!

– Тьфу ты! – Эля, до сих пор притворявшаяся, что спит, решительно встала, неторопливо обула тапочки, взяла у Вики свечу и заглянула под Лизанькину кровать.

Теша снова поспешно нырнул в стену.

В темноте в коридоре стояли двое и внимательно прислушивались к происходящему в комнате девочек. По голосам Теша определил, что это были Дима Доброхотов и Митя Гроссман – мальчики в одинаковых полосатых футболках. Они переговаривались шёпотом и приглушённо хихикали.

– Вот что бы ты подумал, если бы что-то зашуршало ночью у нас в комнате? – спросил один из них.

– Толстяк этот – как его, Сёмочкин? – булку под одеялом точит, – тут же предположил другой.

– Или у Домбаяна опять черепаха удрала, – продолжил первый.

Оба мальчишки захихикали, давясь.

– Спорим, первой завизжит самая мелкая? – продолжал Дима.

– Швабру бы ещё, в пол стучать… – не отставал Митя.

Дальше Теша слушать не стал. Он решил, что в комнате опасность уже миновала, и снова нырнул сквозь стену под кровать.

На кровати, поджав ноги, сидела Лизанька. Лизанька рыдала. С двух сторон её обнимали за плечи подсевшие к ней Катя и Алёна, пытавшиеся её утешить.

– Ну я же слыыыыышала! – всхлипывала Лизанька.

– Нет там никого! – сердито возражала Эля.

– Может, и правда просто мыши здесь? – предположила Катя Величко.

– А я и мышеееей боюсь! – пуще прежнего разрыдалась Лизанька.

Тут дверь комнаты распахнулась. На пороге кто-то стоял. Девочки хором завизжали.

В неверном свете свечи был виден только смутный силуэт, угадывался край колышащейся белой одежды…

– У-у-у-у-у-у-у! – завыло привидение смутно знакомым голосом. Где-то за стеной послышался мерный стук.

Почти все девочки в ужасе вжались в стены, однако Эля, ни на секунду не терявшая хладнокровия, снова решительно встала. Привидение попятилось. Эля в два прыжка схватила его за шкирку и сорвала с него белые одежды… то есть простыню. Под ней оказался Дима Доброхотов. Его приятель Гроссман обнаружился тут же, за стенкой, корчащийся от смеха. Обоих Эля, бывшая выше любого мальчика ростом (да пожалуй что и сильнее), ухватила за уши и втащила в комнату, чтобы все девочки могли на них полюбоваться.

– Вот! – торжествующе сообщила она. – Ваше привидение!

– Мы п-пошутили… да не крути ты ухо! – вопил Митя.

– Вы… вы! – Алёна и Катя, одновременно вскочившие с кровати, казалось, были готовы наброситься на мальчиков.

Одновременно одна из близняшек включила свет. В этот момент Вика вдруг вскрикнула и указала в окно:

– Смотрите!

На секунду в окно ударил свет фар: на площадке перед въездом в лагерь разворачивался мотоцикл. В свете уличных фонарей вокруг стоянки автобуса ребята увидели, как участковый соскочил с мотоцикла и помог кому-то выбраться из коляски.

– Да это же Сёмочкин! – первой поняла Катя.

– И папа… – мрачно заметила Эля, отпустив, наконец, уши обоих Дмитриев.

По площадке уже бежали Ксюша и Константин Алексеевич. Кутаясь в шаль, подошла директриса, что-то сказала участковому, тот кивнул в ответ и направился к корпусу шестого отряда, придерживая Сёмочкина за плечо. За спиной у последнего болтался туго набитый рюкзак. Вожатые понуро побрели следом.

– Быстро выключили свет, все по койкам! – скомандовала Эля.

Мальчики, решив воспользоваться случаем, кинулись к двери. Эля только досадливо передёрнула плечами.

Спальный корпус шестого отряда был ближайшим к въезду, а посему вожатым и участковому не понадобилось много времени, чтобы дойти до него. Спустя минуту дверь в комнату девочек распахнулась.

– Ну, кто здесь не спит? – строго спросила Ксюша. – Я видела свет в окне.

– Никто не спит, – вздохнула Эля и выбралась в пижаме из кровати.

– Твой папа просил тебя позвать, – смягчаясь, сообщила вожатая.

– Да знаю… – Эля почему-то опустила голову.

– Остальным – спать немедленно!

Минут пять Эли не было в комнате. Слышно было, как в коридоре что-то сердито выговаривает ей отец, но слов было не разобрать. Девочки напряжённо ждали её возвращения. Когда открылась дверь, на секунду в упавшем из коридора свете стало видно, что у Эли покраснели и опухли глаза, однако она, не говоря ни слова, прошествовала к своей кровати, улеглась и сразу отвернулась к стене.

Спустя несколько минут, когда все вроде бы затихли и перестали ворочаться, стало слышно, что кто-то всхлипывает в темноте.

– Ну что ещё?! – Эля резко села на кровати, откинув одеяло.

Плакала, уткнувшись в подушку, Лизанька. На резкий окрик Эли она не повернула головы.

– Ничего, – пробормотала она, глотая слезы.

– А чего ревёшь, если ничего? – все больше свирепея, переспросила Эля.

Катя, Алёна, Вика и близняшки с любопытством подняли головы, наблюдая за происходящим.

Лизанька вздохнула и села на кровати, не переставая всхлипывать.

– Я в туалет хочу, – сообщила она трагическим голосом.

Катя и Алена, переглянувшись, прыснули.

– А чего не идёшь? – изумилась Эля.

– Так страшно же…

– Тебя что, за ручку отвести? Чего страшно-то? Тебе уже вроде и местное привидение показали?

– А вдруг… – Лизанька понизила голос и закончила, замирая: – Вдруг там… бабай какой… темно же!

– Если хочешь знать, – по-прежнему сердито возразила Эля, – бабай – это дедушка по-татарски… Де-ду-шка! – отчеканила она. – А вовсе не привидение. А если ты кого-то встретишь в туалете для девочек, можешь сказать Гроссману с Доброхотовым, что будут иметь дело со мной! Хотя нет, погоди-ка…

Эля встала с кровати, включила свет и подошла к своей тумбочке. Покопавшись немного, она извлекла оттуда пузырёк зелёнки.

– Вот, держи, – она протянула склянку Лизаньке, – если кого страшного встретишь – лей на него смело! Ну! Иди уже! Никто тебя за ручку не поведёт.

Она легко подтолкнула Лизаньку из комнаты, и та неохотно побрела по коридору. Свет там горел по-прежнему – то ли вожатые забыли выключить, то ли нарочно оставили. Секунду Эля смотрела ей вслед, после этого прикрыла дверь в комнату и в который уже раз за этот вечер улеглась в постель.

Спустя минуту из дальнего конца коридора послышался крик, затем приближающийся топот. Девочки повскакивали со своих кроватей и кинулись к двери.

– Полила! – торжествующе завопила Лизанька, едва влетев в комнату. При этом она дрожала то ли от ужаса, то ли от сознания собственной победы. – Полила зелёнкой!

– Кого? – переспросила Эля. – Гроссмана? Или Доброхотова?

– Не знаю… – Лиза замотала головой, – там почему-то свет не включился… а потом я налетела на кого-то, ну и закричала, и зелёнкой его, а потом убежала…

– Ээээ… ты в туалет-то сходила? – полюбопытствовала Катя.

Ответить Лиза не успела, поскольку в коридоре послышался шум. Оказывается, мальчики, услышав крик, тоже решили выяснить, что происходит, и в полном составе высыпали из комнаты, наперебой спрашивая что случилось.

– А вы знаете, – едва взглянув на них, со своим обычным таинственным видом начала Вика Незнамова, – что это были не мальчики?.. Гроссман-то с Доброхотовым – вон они, из своей палаты вышли…

– А кто же?.. – Лизанька, побледнев, выронила пустой пузырёк из-под зелёнки.

– Кто бы это ни был… – начала Катя, наклоняясь за пузырьком, который покатился по коридору в сторону холла. Однако, подняв глаза, она осеклась на полуслове и завизжала. На вопль обернулись все разом.

В дверном проёме, ведущем в тёмный холл, стояла Про́клятая Настасья.

Стояла она, низко опустив голову, так что лица её никто не видел. Но в том, что перед ними – привидение, на этот раз никто не усомнился. Фигура была невысокого роста – лишь немногим выше Эли, самой рослой в отряде. Одето привидение было в длинную, до пят, полотняную белую рубаху. А ещё у духа были спутанные волосы рыжеватого цвета, спускавшиеся ниже плеч.

Эльмира Мухтиярова говорила потом: «Я думаю, мне просто показалось…» Арам Домбаян вообще смеялся над историей о привидении, которого сам он не видел (что, впрочем, и неудивительно: прямо перед невысоким Арамом, заслоняя ему обзор, стоял куда более крупный Дёма). Но большинство ребят из отряда все-таки вполне ясно видели ПРИЗРАКА и могли бы в этом поклясться.

Длилось это пару секунд, потом в холле вспыхнул электрический свет, и страшная фигура исчезла, а в коридор влетела перепуганная криком Ксюша в жёлтом махровом халате.

– Что опять?! – Быстро пересчитав своих подопечных глазами, она, казалось, слегка успокоилась. – Слава богу, все… почему не в постелях?!

В полном молчании ребята разбрелись по палатам. Укладывались тоже в тишине.

Мимо комнаты мальчиков кто-то тяжело прошёл.

– Кроооооовь, – послышался из коридора глухой стон. – Головааааа…

Ребята напряжённо вслушивались, не решаясь пошевелиться.

– Лаааампочка! – простонал глухой голос внезапно.

Хлопнула входная дверь корпуса.

* * *

– А по ночам-то зачем стонать было? – удивилась Маруня. – Да ещё стучать. Люди – они ж пугливые! Как… Как леший какой, честное слово!

– Да не я это! – Теша с досадой взмахнул хвостом. – Стучать, ещё чего! Там… там и без меня своих привидений хватало!

– Так ить из наших же это кто-то! – вмешался вдруг бука из чулана по имени Ух. – Из бук, понимаешь! Или из хок! Отличная работа, хо-хо!

Другие буки и хоки согласно закивали головами.

– И Вика вот эта – хорошая все же девочка, – добавил Ух. – Прямо наша!

– Да погодите же вы! – Теша даже рассердился. – Там не так всё было…

Слушатели снова затаили дыхание.

На утро третьего дня в лагере «Солнышко» весь шестой отряд дружно клевал носами.

– Ну что с вами такое?! – ругалась Ксюша, чуть ли не пинками выгоняя ребят из палат. – Сегодня на пляж можно, кто рвался?.. – Впрочем, закончить фразу ей не удалось, поскольку в этом месте она сама душераздирающе зевнула. За руку она держала Лизаньку, которая вяло упиралась по дороге к умывальной комнате. Глаза у Лизаньки были совершенно красными. – Поторапливайтесь, на линейку опоздаем!

– Ксения, вы ведь справитесь самостоятельно с походом на пляж? – В корпус вошёл Константин Алексеевич, держа у виска влажное полотенце. – Я неважно себя чувствую. – Для убедительности он убрал полотенце, и стало видно, что половина его прически – русая, а другая половина – зелёная. Ксюша и Лиза одновременно ойкнули. Остальные девочки, бывшие в коридоре, хором прыснули.

– Что с вами? Вы… ушиблись? – взволнованно спросила вожатая.

– Нет. То есть да. Немного. Похоже, это зелёнка. Я не знаю, что случилось. Помните, вы попросили после отбоя заменить лампочку в туалете для девочек? – Тут Лизанька тихонько пискнула, но на неё никто не обратил внимания. – Я только поставил табурет, чтобы встать на него, как на меня вдруг что-то налетело, закричало и… Я не могу сказать, что это было, – не успел зажечь фонарик. Упал вместе с табуреткой. Очнулся – зелёнка. Я вообще-то думал – кровь, темно же. Минут десять ещё на этой табуретке сидел, соображал, где я вообще, что это было… Словом, вы одна управитесь с ребятами на пляже?

– О… – Ксюша огорчённо нахмурилась. – Но… но я не могу. Понимаете, мне Зоя Валерьевна поручила стенгазетой руководить. Я думала, вы сегодня… – Она беспомощно подняла плечи. – Может, попросить Клавдию Аркадьевну присмотреть за нашими?.. Если вы нездоровы.

Константин Алексеевич вздохнул:

– Ясно. Я нездоров. Я очень нездоров. Но просить никого ни о чём не надо. Я справлюсь. – Судя по его виду, он совсем не был в этом так уж уверен.

В этот момент кто-то дёрнул Мишу за штанину. Оглянувшись, он увидел толстенькую сиреневую лапку, высунувшуюся из стены.

– Я сейчас! – пробормотал Миша и юркнул в опустевшую палату.

Теша стоял у двери. В руках у него была чашка с чем-то горячим, судя по поднимающемуся пару. Чашка была, похоже, из маминого сервиза. Миша не помнил, чтобы брал её с собой. Впрочем, мама могла положить в его чемодан что угодно, с неё станется.

– Это что, чай? Где ты это взял? – изумился он.

– Мы, квартирные, о людях заботимся, – важно ответил Теша. – Это вашему этому… длинному, зелёному. Я думаю, у него морская болезнь. Пусть выпьет!

– Ну… я попробую, – с сомнением пожал плечами Миша. – Надеюсь, он не станет задавать вопросов.

– Ты здесь что? – Арам заглянул в палату, как раз когда Теша юркнул под кровать. – Сам с собой разговариваешь?

– С кем этому задохлику ещё разговаривать, – обидно заржал Дёма из коридора. Миша вздохнул.

Константин Алексеевич, похоже, вообще не был склонен сегодня задавать вопросы. Рассеянно взяв чашку из рук Миши, он поблагодарил кивком, сделал пару глотков и поставил её на подоконник. Затем выглянул в окно и поёжился с таким видом, как будто на улице была зима. На улице, впрочем, по-прежнему светило ясное июньское солнце.

– Симптомы совершенно правильные! – важно кивнул Соколовский. – Несомненно, это была она – морская болезнь! Сбор: тысячелистник, полынь, зверобой, мелисса, валериана…

– Ну да, ну да! – закивал Теша. – Там ещё и корешки какие-то были!

– Корешки? – удивился Соколовский. – Хм…

На линейке ребята тоскливо переминались с ноги на ногу. Очень хотелось спать, и одновременно – на пляж. Бо́льшую часть ночи в обеих палатах шло бурное обсуждение последних событий, и прежде всего – привидения. К тому же постоянно слышались странные звуки: стоны, охи, шаги и стуки – то в коридоре, то под полом, то вовсе почему-то над головой. Арам пытался объяснить все это с научной точки зрения. Лиза проплакала почти всю ночь.

– И зачем вообще нужны линейки каждый день? – зевнул Миша. – Вот у нас в позапрошлом году…

– Тссс! – шикнула на него Эля. – Про нас говорят.

– Шестой отряд снова успел отличиться, – невозмутимо сообщила Нагайна. – Сегодня сразу после обеда наказание в красном уголке снова отбывает Сергей Сёмочкин. Однако до этого комнату тщательно осмотрит наш завхоз Виктор Михайлович. Надеюсь, господину Сёмочкину ясно, что во второй раз этот фокус не пройдет? С вами разделят эту сомнительную честь господа Гроссман и Доброхотов… Близнецы, хоть и не братья. Господа Доб… Гро… – Казалось, она задумалась на секунду, затем ехидно усмехнулась: – Грохотовы! Надеюсь в дальнейшем вас видеть подальше от окон и футбольных мячей. Мне бы хотелось, чтобы лагерь уцелел в конечном счете…

– Грохотовы, – прыснул Арам, обернувшись к Диме и Мите. – Точно. А она ничего – Нагайна…

Пляж был небольшой, огороженный бетонными волноломами, с белыми пластиковыми лежаками. Над половиной шезлонгов был установлен неширокий сетчатый навес. Справа, возле волнолома, в воду уходили короткие мостки с металлическими перилами. В воде территория для купания была обозначена ярко-красными шарами, протянувшимися цепочкой в нескольких десятках метров от берега. Мелкая галька под ногами ещё не нагрелась.

Константин Алексеевич быстро, по-солдатски, разделся, оставшись в широких плавках, больше всего смахивавших на семейные трусы длиной по колено. При этом обнаружилось, что вожатый более худ и нескладен, чем могло бы показаться с самого начала. Он непрерывно широко зевал и тёр глаза, на воду же смотрел с явной опаской и затаённым ужасом, избегая приближаться к её кромке и всё время оглядываясь отчего-то то на Клавдию, то на игравших в волейбол ребят из старшего отряда.

Впрочем, на Клавдию и впрямь стоило посмотреть. В своём необъятном салатного цвета купальнике с широкими розовыми оборками она выглядела впечатляюще. Второй вожатый младшего отряда – невзрачный молодой человек в плавках и бейсболке – болтался рядом, явно не зная, куда себя деть.

– Зайчики мои! – трубила Тромбон, широко колыхаясь всем телом. – Быстренько построились все кружочком. Сначала мы с вами немножечко поупражняемся…

Младший отряд недовольно загудел, однако понемногу начал выстраиваться в круг. Спорить с Тромбоном – себе дороже, это усвоили уже все… или почти все.

– Кажется, ваш Котенька боится воды, – хихикнула над ухом у Миши невесть откуда взявшаяся Тоха. – Спорим, он и плавать не умеет?

– А ты что здесь делаешь? – изумился Миша. – Ты ведь с Тромбоном должна быть. Вон, ваши там приседают…

– Угу, – буркнула Тоха. – Этого мне ещё не хватало. Да я с рождения плавать умею. Хоть брассом, хоть кролем, хоть баттерфляем. У меня, вообще, папа – тренер. А она меня ещё сейчас учить станет. Я уж лучше тут как-нибудь. С вами.

– Тосечка, зайка! – пропел оглушительный бас. – Я все слыыышу! Знаешь, заинька, я вот тоже фигурное катание люблю… смотреть по телевизору. А сейчас мы все вместе делаем разминку! Так, цыпляточки, ноги на ширине плеч, руки в стороны…

Тоха с тяжким вздохом, волоча ноги, поплелась к своим.

– Шестой отряд! «Искатели»! Плавать все умеют? – сипло прокричал Константин Алексеевич и опять зевнул. – Завтра будет инструктор. За огороженную территорию не заплывать! Долго в воде не сидеть! В общем… лезьте уже, – невпопад и понизив голос закончил он. Сам вожатый, подойдя к воде, осторожно потрогал её ногой, отдёрнул, постоял секунду в задумчивости, как аист, на одной ноге, а потом вдруг, зажмурившись, побежал в море, высоко поднимая колени.

– Похоже, Тоха права: не умеет он плавать, – прыснув, прокомментировал Арам.

Большинство ребят из отряда уже с визгом бежали к воде, некоторые – вроде Лизаньки – приближались к ней осторожно и с опаской.

– Ну что, идём? – Миша потянул друга за руку. Сам он плавал, если честно, не очень-то хорошо. Но признаваться в этом в присутствии Арама или – тем более! – Тохи не стал бы ни за что на свете. «Хорошо, что здесь огорожено», – подумал он про себя.

Вожатый шёл по пояс в воде, зачем-то разгребая её перед собой руками. Близняшки плавали вдоль берега наперегонки. Лиза сидела у самой кромки, погрузив ноги в воду, и перебирала камешки. Гроссман с Доброхотовым по очереди забирались друг к другу на плечи и с воплем опрокидывались в воду, раскинув руки. Брызги от них летели во все стороны, и девчонки, взвизгивая, старались отплыть подальше. Ребята из младшего отряда, продолжая делать наклоны, смотрели на них с завистью.

Впрочем, вскоре Константин Алексеевич, видимо, решил, что водных процедур пока достаточно. Сам он только один раз присел в воде, так и не намочив при этом свою наполовину зелёную шевелюру.

– Шестой отряд! «Искатели»! Загорать! Замёрзнете же. Скоро губы посинеют!

Губы у него самого и в самом деле отливали уже синевой. Вода и впрямь была с утра довольно прохладной, море не успело ещё прогреться, но большинству ребят было всё равно.

– Да мы же только зашли! Что мы – маленькие?! – недовольно гудели Гроссман и Доброхотов. Эля дисциплинированно вышла на берег первой.

– Десять минут – норма! – надрывался Константин, загоняя своих «Искателей» на берег.

– Да мы и пяти в воде не были!

Тромбон тем временем закончила с разминкой, с трудом втиснулась в широкий надувной круг и повела своих малышей в воду строем.

Выйдя из воды, Константин Алексеевич, казалось, почувствовал себя куда увереннее, тут же устроился на одном из лежаков и неожиданно снова зевнул. Похоже, вода не особенно его освежила.

– Все вытираемся, греемся, загораем! – скомандовал он и снова зевнул, – Я полежу немного…

По пляжу бродили чайки, пронзительными криками возвещая о своём присутствии и заодно выпрашивая что-нибудь съестное. Ребята из старших отрядов бросали им какие-то корки. Самая нахальная чайка подходила прямо к ногам загорающих, смешно подпрыгивая. При этом её всё время слегка заносило в одну сторону.

– Смотри, она одноглазая! – заметил Дима Доброхотов. – Надо дать ей пиратское имя!

– Джек Воробей! – с энтузиазмом откликнулся Митя Гроссман.

– Он же не одноглазый, – удивился Миша.

– Зато пират…

– Сильвер! – предложила Эля. – Из «Острова сокровищ»…

– Он одноногий, а не одноглазый, – лениво возразил Арам. Эля вспыхнула.

– Может, Пью? – подсказала застенчивая Алёна.

– А этот вообще слепой…

– Да что ты занудствуешь! – не выдержал Доброхотов. – Пью – значит, Пью! Одноглазый Пью.

Пью между тем бесцеремонно уселся на лежак Константина Алексеевича и вовсе уже непочтительно прошёлся по его ноге. Затем, убедившись, что еды здесь не будет, расправил крылья и с криком, не поднимаясь высоко, полетел к старшему отряду.

– Да он же спит! – изумился Миша, присмотревшись к вожатому.

Тот действительно спал и даже слегка посапывал. По нему сейчас могла бы топтаться целая стая чаек – и ему бы было безразлично.

– Круто! – присвистнул Гроссман. – Айда купаться!

Арам между тем закинул руки за голову, вытягиваясь на соседнем с вожатым шезлонге.

– На вашем месте я бы переждал немного, – всё так же лениво сообщил он, приоткрыв один глаз. – Тромбон свою малышню скоро уведёт, и вот тогда на нас никто не обратит внимания…

…Прошёл уже не один час, и пляж давно опустел – ушла и Тромбон со своими малышами, и даже старшие отряды во главе со своими вожатыми. Те были слишком заняты, пересчитывая собственных подопечных, чтобы обращать внимание на чужих. Отряд «Искатели» в полном составе плескался в воде – все как один изрядно уже порозовевшие от солнца. У берега, опустив ноги в воду, оставались Эля Мухтиярова, дисциплинированно ждавшая распоряжения старших, и Лизанька, казалось, боявшаяся заходить в море дальше чем по колено. Вожатый всё так же спал беспробудным сном. На его животе было камушками выложено слово «Пью» – постарались, конечно же, Грохотовы. Квасников уже пару раз будто бы в шутку топил Мишу, но тот мужественно молчал, стиснув зубы, и только оглядывался каждый раз – не видели ли его позора девчонки?

– Что, что случилось?! Почему вы… – Ксюша, бежавшая, видимо, от самого главного корпуса, замерла как вкопанная, заметив спящего на шезлонге Константина Алексеевича. Несколько раз она открыла и закрыла рот, затем обернулась к ребятам, мгновенно притихшим в воде, и громко, непререкаемым голосом скомандовала:

– Быстро на берег!

Ребята молча потянулись к берегу. На этот раз никому не пришло в голову возражать. Ксюша тем временем решительно подошла к Константину Алексеевичу и принялась весьма бесцеремонно трясти его за плечо:

– Просыпайтесь немедленно! Как вы вообще посмели заснуть! Весь лагерь в панике! Вы не пришли на обед! Дети без присмотра! Они могли утонуть! Могли получить удар! Вы могли утонуть! И получить удар! Я чуть с ума не сошла! Да вы!.. – Её голос прерывался, она задыхалась то ли от возмущения, то ли после пробежки.

Константин Алексеевич поднял голову, приподнялся на шезлонге и испуганно заозирался. С его живота посыпались камешки, и стало заметно, что кожа вокруг них покраснела. Видно было, что чувствует он себя не слишком хорошо. Впрочем, разъярённой Ксюше сейчас явно не было никакого дела до чувств несчастного Константина Алексеевича.

Притихшие ребята тем временем торопливо одевались. Вот тут-то и произошло самое странное событие за этот день.

А произошло оно из-за того, что Катя Величко, засмотревшись на Ксюшу и Константина Алексеевича, на секунду выпустила из рук своё парео, которое как раз собиралась накинуть на плечи. Это было очень красивое парео из тончайшей ткани с белыми и розовыми цветами, которым Катя очень гордилась. Внезапно налетевший порыв ветра подхватил легкий лоскут ткани и понёс его в море. Катя ахнула и прижала руки к груди. Бело-розовый лоскут было хорошо видно с берега – он качался на воде почти сразу за буйками.

Возможно, кому-то могло бы показаться, что самым естественным в этой ситуации было бы кинуться в море – ловить парео. И возможно, многие девочки поступили бы именно так.

Но Катя… Катя Величко всегда знала, что она – красавица. Ей твердили об этом родители, она убеждалась в этом, разглядывая собственное отражение и ловя на себе взгляды мальчишек-одноклассников. В итоге она твердо усвоила, что всякое её желание будет немедленно исполнено: стоит ей только вот так выразительно посмотреть и взмахнуть ресницами. В конце концов, мужчинам полагается совершать подвиги ради прекрасных дам.

Поэтому Катя только ахнула и прижала руки к груди, трагически вздохнула и обернулась. Кто знает, почему она решила выбрать для этого задания именно Мишу – далеко не лучшего пловца в отряде? Как бы там ни было, она смотрела на него и очень выразительно взмахивала ресницами.

Нельзя сказать, чтобы Мишу очень радовала перспектива заплывать за огороженную территорию. Но выхода, похоже, не было.

– Ты не мог бы?.. – на всякий случай уточнила Катя.

– Да запросто! – подчёркнуто небрежно пожал плечами Миша.

Арам только хмыкнул за его плечом, больше никто не обращал на Мишу внимания – все одевались и одновременно наблюдали за тем, как Ксюша, все больше увлекаясь, отчитывает растерянного Константина Алексеевича.

Миша слегка разбежался и плюхнулся в воду. Он знал, что Катя наблюдает, надо было плыть красиво. И быстро. И стремительно! Нет, разумеется, он мог бы вообще показать класс, но надо было ведь успеть ещё и до того, как хватятся вожатые.

Поэтому он как мог быстро доплыл до цепочки шаров, ограждавших территорию для купания, и зацепился за один из буйков, чтобы отдышаться. Дыхание сбилось порядочно, да и руки устали. Парео было прямо перед ним – не больше чем в метре. Правда, дотянуться до него отсюда было невозможно… нужно было нырнуть под цепочку шаров и проплыть ещё совсем немного.

Нырять Миша не умел. Впрочем, он был совершенно уверен, что это не так уж сложно. Он ведь видел, как это делают другие, чем он хуже, в конце концов? Времени на раздумья не оставалось: с берега уже что-то пронзительно кричала Ксюша, а по воде, всё так же высоко поднимая колени, к нему бежал Константин Алексеевич. Миша набрал в легкие побольше воздуха, отпустил руки и оттолкнулся.

Направление он потерял сразу. Стало совершенно непонятно, где верх, где низ, а в легкие через нос тут же попала вода. Он начал задыхаться, забил руками, зацепился ногой за веревку… и понял, что идёт ко дну.

Что-то подхватило и потащило его, через пару секунд Мишина голова снова оказалась над водой. Где же буйки? Странно, они же только что были рядом?.. В панике Миша продолжал биться руками и ногами, пытаясь ухватиться за своего спасителя. Тот что-то кричал, тоже барахтаясь и цепляясь за Мишу.

«Сейчас мы утонем оба», – эта мысль пришла откуда-то извне, она была совершенно отдельно от Миши, который думать сейчас не мог вообще.

И в этот момент…

Чьи-то руки подхватили одновременно обоих неудачливых пловцов – Мишу и Константина Алексеевича – за волосы и приподняли над водой их головы.

– Если не будете мне мешать, я вас вытащу, – прошептал над ухом очень мелодичный женский голос.

Что это? Мише показалось или действительно у их спасительницы зеленоватые, как морская пена, волосы? И – что это там, в воде, блестит серебристо? Уж не рыбий ли хвост?

В этот момент девушка хихикнула, и Миша понял, что она и в самом деле настоящая. Только ведь вожатый – взрослый… значит, он, скорее всего, вообще не понимает, что происходит. Он ведь не может видеть разных.

– Ко… – Прежде чем заговорить, Мише пришлось прокашляться. – Она… ну то есть – нас вынесет к берегу! Ну… течением! То есть – прибоем!

Говорить Константин Алексеевич не мог, только смотрел расширенными глазами, однако барахтаться перестал. Русалка, странно поглядывая на зелёную шевелюру вожатого и придерживая обоих «утопленников» за волосы, поплыла по направлению к берегу. Сама она почти всё время держалась под водой, так что с пляжа, наверное, казалось, что оба они плывут сами, окружённые почему-то морской пеной и водорослями – русалочьими волосами. Миша разглядел огромные светлые глаза, окружённые длинными ресницами, слегка курносый нос и весёлую усмешку.

Не доплыв до берега пару десятков метров, русалка отпустила своих подопечных.

– Дальше сами. Здесь уже мелко, – прошелестела она на ухо Мише. – А тряпочку я себе заберу! Считайте, что откупились. Могла ведь и защекотать! – Снова захихикав, она сделала прощальное движение рукой, не поднимая её из воды, и быстро поплыла прочь.

…В лагерь возвращались в молчании. Константин Алексеевич шёл, низко опустив голову и, казалось, глубоко о чём-то задумался. Время от времени он вдруг резко оборачивался назад и пристально всматривался в линию берега, близоруко сощурив глаза. Заплаканная Ксюша всё ещё всхлипывала, Алёна и Катя шли по обе стороны от неё и молча гладили время от времени её руки, не находя чем её утешить. Остальные ребята шли гурьбой, понуро опустив плечи.

Все понимали: Нагайне будет что сказать шестому отряду на следующей линейке.

– Мои родственницы – все красавицы! – с довольным видом вставила Мавка. – Что русалки, что…

В этот момент ей на голову обрушился целый ворох пыльных журналов со стоявшего рядом старого комода. Мавка закричала.

– Извините, – Нюся из-за Шкафа вежливо улыбнулась и даже сделала книксен. – Просто дёрнулся хвост…

Час спустя все ребята отряда сидели в комнате девочек – кто на кроватях, кто на полу, а кто и на подоконнике, – а всезнающая Вика Незнамова пересказывала последние новости:

– У Нагайны сейчас, кроме наших обоих вожатых, ещё Тромбон, она как старший воспитатель тоже ответственная. И инструктор по плаванию: он должен был быть на пляже, а у него живот разболелся, а он купание не отменил.

– И откуда ты всё знаешь? – удивился Арам.

– У меня свои источники, – пожала плечами Вика. – И там завхоз почему-то. И ещё куча народу. В общем, она шипит, ядом брызжет, всех грозится уволить, а наш отряд по домам отправить, потому что она, мол, несёт ответственность…

– Вот и хорошо! – обрадовалась Лиза. – Здесь привидения, страшно! Я домой хочу!

– Ха! По домам! – Дёма Квасников пожал плечами. – За нас деньги пло́чены. Так она нас и отправила! Да мой папа ей…

– А Ксюшу-то за что? – подала голос темноволосая Алёна. – Её там вообще не было…

– Ну, вообще, она должна была быть, – Вика пожала плечами. – Типа отряд купается только при двух вожатых. А она там ещё Котеньку выгораживает!

– Так Нагайна же ей сама поручила…

– Ну она, мож, не имела в виду прям сразу там всё рисовать, эту газету, а Ксюша прям сразу кинулась…

– В общем, плохи наши дела… – вздохнул Миша.

– Ну твои-то точно плохи, – оптимистично подтвердил Арам. – Если кого и отправят домой, так это тебя, друг мой Ихтиандр[5]… Скажи спасибо, что не утонул, – тебе бы тогда Нагайна устроила: и плавание, и ныряние, и прочие подвиги во славу прекрасной дамы.

Миша густо покраснел.

– Эх, если бы Котенька не заснул… – протянула Катя.

В этот момент Мише пришла в голову одна мысль, которую надо было срочно проверить.

– Я сейчас вернусь! – Он выскочил из палаты девочек и влетел в свою собственную.

– Теша! – позвал он.

– Чего тебе? – Квартирный высунулся из-под кровати.

– Скажи-ка, а какой ты нашему вожатому чай заваривал? – вкрадчиво спросил Миша.

– А что такое? – насторожился Теша и подобрал хвост.

– А всё-таки?

– Ну как же… от морской болезни же… я же сказал… – Теша отвёл глаза. – Мне Соколовский же… Вот, говорит, от живота, вот от морской болезни, вот от бессонницы…

– От бессонницы, значит, – вздохнул Миша. – Ясно. Знаешь, Теш, я тебя очень прошу: никогда не лечи меня от морской болезни. И от живота не лечи, не надо…

В этот момент дверь палаты приоткрылась и в щель просунулась голова вожатого с всклокоченными зелёными волосами. Взгляд у него всё ещё был странный, отсутствующий.

– О! Хорошо, что ты один.

Теша быстро шмыгнул под кровать. Миша насторожённо ждал.

Вожатый вошёл в комнату, плотно прикрыл за собой дверь и привалился к ней спиной. Заговорил он не сразу. Несколько секунд Константин Алексеевич пристально вглядывался в Мишины глаза.

– Ну, в общем, – он никак не мог начать разговор, – я должен задать тебе один вопрос.

«Ой-ой», – подумал Миша.

– Скажи мне честно, – вожатый пристально посмотрел Мише в глаза. – Только честно! Ты ведь тоже видел её? Видел её? Русалку?!

Все наказания для шестого отряда в этот день отменили. Ксюша пришла в корпус молчаливая, заплаканная, сердитая и сразу же погнала всех в медпункт. Константин Алексеевич плёлся следом молча и печально. Полная женщина в белом халате и с обесцвеченными волосами долго осматривала каждого, цокая языком, и мазала всех какой-то мазью с неприятным резким запахом. При этом Миша обнаружил, что прикасаться к коже на плечах и спине очень больно, а мазь вдобавок невероятно холодная. Лизанька, пока её осматривали, в очередной раз разрыдалась. Врач потом о чём-то совещалась с вожатыми.

– Ну я вас поздравляю, – вздохнула в итоге Ксюша, обращаясь к ребятам. – Каким-то чудом солнечного удара никто из вас не заработал, ожоги не особенно сильные. Но сегодняшний вечер вам придётся провести в постелях. Можно читать книжки, разговаривать, но вставать нельзя. Завтра утром врач осмотрит вас ещё раз. Будем надеяться, что всё обойдётся благополучно…

– Ну как тут наши рыбоньки? – В кабинет заглянула Клавдия Аркадьевна. – Все живы?

Ксюша коротко кивнула и отвернулась.

Тромбон быстро прошлась по кабинету, подошла к весам в углу и встала на них. Посмотрела на цифры, коротко вздохнула и сошла с весов, задумчиво сняла крупные алые бусы, втянула живот, встала на весы ещё раз и укоризненно прицокнула языком, прежде чем сойти снова.

– Натворили вы сегодня дел, птенчики мои… – Тут она отвела глаза. – Ну и мы не уследили, чего уж… А мои сегодня ко Дню Нептуна будут готовиться. Тонечка вот у нас русалку будет играть, она плавает лучше всех… а вам лежать надо…

При слове «русалка» Константин Алексеевич вздрогнул.

– Ну ладно, котики мои, Суся, девочка, пойдёмте отсюда. Котеньку мы тут оставим, он у нас больше всех обгорел…

Вскоре после того как Ксюша и Клавдия Аркадьевна, уложив отряд по палатам, ушли в свою комнату, дверь к мальчикам снова приоткрылась.

– Не спииитее? – Вика Незнамова выглядела, как всегда, многозначительно и таинственно. – А вы знаете, что в лагере вещи пропадают?!

– Пропусти-ка, – отодвинув Вику с прохода, в комнату решительно вошла Эля. – Есть разговор.

Следом за Элей вошли разом все девочки.

– Ребят, у нас нехорошее что-то в корпусе, – Эля перешла сразу к делу. – Сначала у всех девчат пропали продукты, все сразу. А сегодня обнаружилось, что ещё и носков у всех не хватает. А у Кати бусы исчезли…

При слове «продукты» все разом посмотрели на Сёмочкина. Тот выпрямился и выпятил губы. Миша покрылся холодным потом.

– Это привидение! – всхлипнула Лизанька. – Я же говорю! Ну мы же все его видели.

– Я бы посмотрела, как твоё привидение огурцы лопает и бусы в носки заворачивает! – сердито ответила Эля. – В общем, так, ребят. Без обид. Давайте не доводить дело до разборок у директрисы. Мы в своей комнате уже всё осмотрели. Осталась ваша. Вот.

В этот момент что-то заскреблось в окно палаты. Девочки взвизгнули, но в следующую секунду за окном показалась довольная физиономия Тохи. Миша подошёл к окну и отодвинул задвижку. Тоха тут же забралась в комнату.

– Я решила навестить больных! – радостно сообщила она. – А то Тромбон меня хочет заставить какую-то русалку изображать!

«Просто проходной двор какой-то, а не палата», – подумал Миша.

– Так и чееее? – Дёма Квасников, не обращая внимания на Тоху, скривился, угрожающе приподнявшись в кровати. – Ты в моих вещах, что ли, рыться будешь?

– Мы… – Эля осеклась.

– Я думаю, – спокойно вмешался Арам, – будет лучше, если мы сами предъявим содержимое своих тумбочек и чемоданов, верно? Я бы тоже посмотрел на мальчика, которому понадобились ваши бусы!

С этими словами он первым полез под свою кровать за чемоданом.

Миша, желая поддержать друга, последовал его примеру.

– Вот! – Миша и Арам одновременно расстегнули свои чемоданы и откинули крышки.

Девочки ахнули.

В Мишином чемодане аккуратными стопочками были сложены обёртки от шоколада, фантики от конфет и разноцветные носки. Поверх стопки носков красовались два яблока и пёстрые бусы из крашеных ракушек.

Пожалуй, это была худшая минута в Мишиной жизни.

Весь отряд смотрел на него в тяжёлом молчании. Хуже всего были взгляды Кати и Тохи: первая смотрела на него в ужасе, вторая – с невыразимым презрением. Оправдываться и объяснять что-то казалось совершенно бесполезным. Да и что тут объяснишь? Это не я, это мой квартирный? Да ведь Теша ни за что не покажется при всём отряде! Все подумают, что он, Миша, ещё и сумасшедший.

– Так это чё? – изумился, казалось, даже Дёма. – Этот, что ли, носки тырил? Так ему, может, по морде, что ли? – Он неторопливо спустил ноги с кровати и принялся, ухмыляясь, разминать пальцы.

– Вот не подумала бы… – протянула Катя.

– Ну, может, он объяснит ещё? – Алёна с надеждой смотрела на Мишу, ожидая, видимо, что всё сейчас чудесным образом разрешится.

Но Миша хорошо понимал, что чудес не бывает. Лучше всего ему прямо сейчас умереть вот на этом месте. Можно, конечно, просто сбежать из лагеря… но ведь Дёма и в школе расскажет всем. И значит, он, Миша, до конца своей жизни будет покрыт пятном позора! И все из-за…

– Так нечестно! – Сёмочкин вскочил неожиданно для всех, полез почему-то тоже под Мишину кровать и закопошился. Какое-то время все видели только его полный зад и ноги в пижамных штанах. Зато было хорошо слышно, как он бубнит: – Ты совсем бессовестный, да?! – доносился его голос из-под кровати. – Ты видишь, человеку сейчас морду будут бить?!

– Он сошёл с ума? – в ужасе прошептала Алёна.

Однако в этот момент Серёжа вылез из-под кровати, таща за собой светло-сиреневый хвост.

Обладатель хвоста упирался как мог. Показаться сразу такому количеству народу – это было выше Тешиных сил. И уж точно совершенно против всех квартирных Правил. Теша, как и Миша, твердо знал: лучше бы ему умереть прямо сейчас, потому что в следующую секунду наверняка свершится что-то ужасное и непоправимое…

Но Серёжа Сёмочкин был настойчив. К Теше он питал самые дружеские чувства, вдобавок этих двоих объединяли общие интересы: преимущественно гастрономические. Но терпеть такую несправедливость Серёжа все-таки был не намерен.

Сделав, наконец, последний рывок, Сёмочкин вытянул из-под кровати клубок светло-сиреневого меха, который, впрочем, тут же вцепился всеми четырьмя лапами в ножку кровати и попытался втянуться обратно.

– Только без паники, а то вожатые прибегут! – вскочил Миша, предупреждая общий вопль.

Девчонки разом ахнули, Лизанька на всякий случай спряталась за Элю, мальчишки только недоуменно таращили глаза. Арам смотрел с любопытством.

– Ну ладно, ладно уже, – всхлипнул Теша, отпуская ножку кровати и одновременно сжимаясь в комок. Тут Катя все-таки вскрикнула, впрочем тут же зажав себе рот рукой. – Ну не успел я бусы вернуть. Ну я ж не знал. Откуда я знал? Ну, что вы искать будете. Я Нюсе подарить хотел. Очень она бусы из ракушек просила…

…Столько внимания разом застенчивому Теше Закроватному не перепадало ещё никогда в жизни. Ребята изумлялись, расспрашивали Мишу, интересовались, живёт ли кто-нибудь подобный в их квартирах и в самом ли деле с «таким» можно ходить сквозь стены. Сёмочкин наконец отпустил квартирного из рук – прятаться тому всё равно было уже бесполезно. Девочки, отталкивая друг друга, норовили погладить Тешу и всё восхищались его пушистым мехом, отчего квартирный смущался ещё больше. Арам разглядывал его с интересом естествоиспытателя, пытаясь измерить длину хвоста и пересчитать пальцы на лапах, чтобы определить видовую принадлежность. Дёма потянул было квартирного за ухо, однако Теша, извернувшись, укусил его. Квасников отдёрнул руку, на которой отчётливо отпечатались следы мелких острых зубов.

– Ззарраза! – Квасников отпрыгнул, посасывая палец.

– Я и не знал, что ты кусаешься, – изумился Миша.

– Я и сам не знал, – застенчиво ответил Теша и завернул хвост вокруг себя.

– Кстати! – вспомнил вдруг Миша. – Я всё хотел тебя спросить. Теш, скажи, а русалки – бывают?

– Бывают, – вздохнул Теша, – ещё как бывают. Вот в нашем доме, например, в одной квартире, там мавка под ванной живет. Вредная – ужас! Чуть что ей не так – сразу соседей снизу топит. Три раза трубы из-за неё чинили.

– А… привидения? – спросила, замирая, Лизанька. Она единственная из девочек не пыталась подойти к Теше поближе, опасливо держась на расстоянии.

Сёмочкин тем временем перебирал носки в Мишином чемодане, выбирая свои.

– Да вроде бывают, – Теша пожал плечами. Лиза на всякий случай всхлипнула. – Хотя я не встречал.

– Погоди-ка, – вмешалась Эля. – А под полом по ночам – это ты стучал?

– А шаги ночью? – зашумели девочки. – А скрипы в окне? А стоны?

– Я же вам говорю, ничего необыкновенного! – с торжеством заключила Эля, не дожидаясь Тешиного ответа. – Не Грохотовы, так вот этот вот… обыкновенный квартирный. А привидений – не бывает!

Грохотовы при упоминании о себе одновременно пожали плечами и развели руками, как бы говоря: «А мы-то что!» Дима Доброхотов при этом ненароком задел стопку книг на тумбочке Арама и с шумом опрокинул их на пол. Арам молча полез собирать книги.

– Не стучу я, – насупился Теша. – И ходим мы, между прочим, вообще бесшумно. – Для убедительности он прошёлся по комнате. – Может, я, конечно, и не лучший квартирный в мире. Но уж это-то я умею!

– А кто же тогда… – Катя не закончила фразу.

– Не знаю, – отрезал Теша, недовольно размахивая хвостом. – Я, между прочим, тоже слышал. Ходит, да. А квартирных тут нет больше. Откуда бы? Квартирные, кстати, чтоб вы знали, не стонут. Может, и привидение. Мне почём знать? И в окно кто-то скребётся. А ещё следы я под кроватями встречал. Мокрые. По ночам обычно, через час где-то после отбоя.

Лизанька вскрикнула.

– Вот! – торжествующе объявила Незнамова. – Что я говорила! Настасья это. Она ж утопленница, вот и следы мокрые. Да вы ж сами её видели!

Девочки испуганно переглядывались, мальчики с недоумением пожимали плечами – историю Настасьи они ещё не слышали. Впрочем, долго оставаться в неведении в присутствии Незнамовой у них просто не было шансов…

К ужину ребятам разрешили выйти из корпуса. В столовую шли под присмотром Ксюши и Клавдии Аркадьевны.

– А у Константина Алексеевича – солнечный удар, – расстроенно рассказывала ребятам Ксюша. – Он такой умный, такой умный, и такой дурак иногда…

Вожатая осеклась, как будто чуть не сказала что-то лишнее, вздохнула, а затем, понизив голос до шёпота, добавила:

– Медсестра говорит, у него вроде даже галлюцинации были. А ещё у него ожог и белое слово «Пью» на груди, – тут она укоризненно посмотрела на Грохотовых. В авторстве этого «послания» она даже не сомневалась.

– Это не в смысле «пить», – сообщил Дима Доброхотов с почти искренним раскаянием. – Это чайку так зовут…

Ни Ксюша, ни Клавдия Аркадьевна не обратили внимания на то, что Серёжа Сёмочкин зачем-то нёс в столовую туго набитый рюкзак. Зато во время ужина Тромбон всё никак не могла нарадоваться на то, как замечательно нынче кушает шестой отряд.

– Ну вот, набегались-накупались, наконец-то аппетит появился, птенчики мои! – растроганно приговаривала Тромбон, наблюдая, как ребята один за другим бегают к окошку раздачи за добавкой.

А под столом шестого отряда творилось странное: рюкзак Серёжи Сёмочкина сам собой переползал от одного стула к другому, а ребята непрерывно роняли вилки, то и дело ныряя за ними под стол… почему-то вместе с тарелками, булочками и стаканами с компотом. Выныривали из-под стола они с невинным видом и пустыми руками.

Теша блаженствовал. Впервые за время пребывания в лагере ему удалось так сытно поесть, не вступая в конфликт с собственной совестью…

После недолгих уговоров Ксюша разрешила девочкам оставаться до отбоя в палате мальчиков, если все будут вести себя тихо. Арам и Эля, лёжа на кроватях, читали книжки, Вика раскладывала Кате, Алёне и близняшкам Маше и Даше Куковицким пасьянсы. Теша при этом подсказывал ей – оказалось, он знает множество карточных гаданий, о которых даже Вика не слышала.

Миша сидел на подоконнике, болтая ногами и переживая несправедливость этой жизни. Теша всегда был только его собственным, персональным квартирным. Его маленькой тайной. А теперь Теша почему-то раскладывает пасьянсы с девчонками, делится булками с Сёмочкиным и вообще ведёт себя так, как будто он общий квартирный, а не его, Мишин…

Его размышления прервал стук в окно. Миша спрыгнул с подоконника и отодвинул задвижку.

– Кто там? – Арам поднял голову. – Тоха?

– Нет… – Миша с изумлением вглядывался в сумерки. За окном, крупно вздрагивая и обхватив себя руками за плечи, стоял Константин Алексеевич. Его все ещё наполовину зелёные волосы были встопорщены. Вид у него был нездоровый.

Дёма присвистнул.

– Визиты в окно, кажется, входят в моду, – пробормотал Арам.

– Есть разговор, – негромко сообщил вожатый, обращаясь к Мише.

Миша взобрался на подоконник, перекинул через него ноги и спрыгнул на улицу – благо здесь было невысоко. «Во всяком случае, – подумал он, – если меня и поймают, виноват будет Котенька, а у него удар. Его уже не накажут…»

Половина ребят отряда с любопытством высунулась из окна, остальные напирали сзади, пытаясь протиснуться. Оглянувшись на них, вожатый ухватил Мишу за руку и отвёл его немного в сторону.

– У меня к тебе просьба, – немного смущённо, с запинкой зашептал Константин Алексеевич. – Я ходил уже, звал… Она больше не появляется. Я знаю, у тебя получится. Просто отдай ей это! – Он сунул в руку Мише скомканную бумажку. – Завтра – День Нептуна, вы снова пойдёте к морю. Она должна появиться! Передай…

Миша кивнул и сунул бумажку в карман:

– Постараюсь.

– Хорошо! Только это – между нами, да? – Вожатый снова обхватил себя за плечи и быстро зашагал от корпуса.

Миша, неловко подтянувшись, влез назад в окно.

– Ну чего там? Что он хотел? – Ребята обступили его со всех сторон.

– Да так… ничего особенного, – Миша посмотрел себе под ноги. – Пожелать спокойной ночи зашёл.

…Перед самым отбоем, когда девочки ушли, а ребята наконец перестали обращать на него внимание, Миша улёгся в постель, отвернулся к стене и украдкой развернул скомканную бумажку.

«Прекрасной Деве Морей…» – начиналось послание, написанное нервным, торопливым почерком, украшенным, однако, длинными завитушками.

«Да, – подумал Миша. – Это любовь…»

С самого утра лагерь «Солнышко» бурлил и суетился. День выдался ясным и солнечным, так что празднику ничто не могло помешать. По дорожкам между корпусами то и дело сновали девчонки в длинных белых париках и мальчики с трезубцами.

В общем волнении не принимал участия только отряд «Искателей», заточённый в своём корпусе и приговорённый до обеда к постельному режиму. Впрочем, осмотрев и намазав ребят ещё раз гнусной мазью, врач милостиво разрешила им посмотреть после обеда на праздник («Не дольше получаса! Потом – обратно по койкам!»). Оставаться весь день в постели предстояло только Сёмочкину, который покрылся огромными волдырями, да ещё Лизаньке, у которой от слёз поднялась температура. Ночью в коридоре опять кто-то ходил и стонал, и Лизанька проплакала всю ночь. Катя долго не хотела выходить из своей комнаты, чтобы умыться, и тоже едва не плакала: она покрылась с головы до ног веснушками. Впрочем, обнаружив, что на это никто не обращает особенного внимания, она быстро пришла в себя и снова повеселела.

Миша чувствовал себя превосходно. Кожа уже почти не болела, да и краснота, большей частью, сошла. Кроме того, он чувствовал свою значимость: у него было важное поручение, доверенное только ему.

Дождавшись, когда врач и Ксюша выйдут из палаты, Грохотовы молча открыли окно и целеустремлённо полезли на подоконник. Миша не менее решительно последовал за ними.

– Эй! – окликнул его Арам. – Ты в своём уме?

– Нет! То есть да! – Миша кивнул на всякий случай. – Хотя… В общем, у меня есть дело. Я скоро вернусь!

– А мы нет! – ухмыльнулся Митя Гроссман. – У нас много дел!

Миша спрыгнул и оглянулся на корпус. Из окна палаты девочек лезла Катя, которую молча назад в комнату тянула Эля. У Кати были накрашены губы.

– Эй! Славин! Гро… Грохотовы! – завопила Эля, выпуская талию Кати из рук. От неожиданности Катя едва не вылетела из окна вниз головой, едва успев вцепиться руками в раму.

Дожидаться, чем закончится дело, Миша не стал. Пригибая голову, он припустил вдоль корпуса по направлению к пляжу. Грохотовы, так же пригибаясь, побежали в другую сторону.

…Разыскать русалку на пустынном пляже оказалось не так уж сложно. Она качалась на волнах, раскинув руки и зажмурив глаза, неподалёку от мостков. Её длинные волосы казались издалека большим пятном морской пены. Вокруг шеи и талии сложной системой узлов было завязано бело-розовое шёлковое парео.

Миша тихонько подошёл по мосткам.

– Вы совсем не боитесь, что вас увидят? – негромко спросил он.

– А чего мне бояться? – усмехнулась русалка, не открывая глаз. – У вас же этот… День Нептуна. Кто увидит – подумает, ряженая. Мы в этот день тут часто шалим. Кто ж в нас поверит?

– Наш вожатый поверил, – вздохнул Миша.

– Правда? Он видел? – От изумления русалка даже открыла глаза, перевернулась в воде и подплыла к мосткам. – Интересно…

– Да уж куда интереснее… Он страдает, – Миша протянул русалке записку: – Это вам.

Русалка взяла бумажку мокрой бледной рукой и с изумлением поднесла к глазам. Затем перевернула другой стороной и даже понюхала.

«Ой… Она же не умеет читать», – догадался Миша.

– Давайте я вам прочитаю!

Он забрал у русалки влажноватую бумажку и торжественно, с трудом разбирая расплывающиеся буквы, прочёл вслух сонет.

Русалка слушала с расширенными глазами, а затем вдруг весело расхохоталась, тряхнув волосами. В Мишу полетели брызги.

– Пусть приходит после заката, когда все уйдут! – Она махнула рукой и нырнула, плеснув по воде хвостом и снова обрызгав Мишу. Повеяло едва уловимым запахом рыбы.

«Вот и хорошо, – подумал Миша. – Миссия выполнена!»

…Окна обеих палат в корпусе шестого отряда были по-прежнему распахнуты настежь. «Отлично!» – обрадовался Миша, подбежал к своему окну и почти уже привычно закинул ногу на подоконник.

– Вас подсадить, молодой человек? – спросил доброжелательный голос за спиной.

Миша, все так же с одной закинутой ногой, обернулся. На дорожке возле корпуса стояла Нагайна. Чёрт, как это он не услышал её каблуков?.. Директриса со спокойным интересом наблюдала за ним, чуть приподняв брови. Обеими руками она железной хваткой держала за плечи Алёну Гасанову и Катю Величко. На девочках были нарядные платья, губы у обеих были накрашены, а вид – виноватый.

– Н-нет, спасибо! – Единым рывком вскарабкавшись на подоконник, Миша забрался в комнату и оглянулся на директрису.

– Похоже, под окнами шестого отряда пора ставить сети… – заметила Нагайна.

– Извините! – на всякий случай выкрикнул Миша, с грохотом захлопнул окно и пригнулся.

Рядом послышался стон. Миша оглянулся. Арам, задыхаясь, хохотал в подушку.

День Нептуна прошёл так, как проходят практически все Дни Нептуна во всех детских лагерях – в играх и представлениях. Миша заметил, что в «Танце русалок», кроме наряженных вожатых и девочек из старших отрядов, участвовали две настоящие русалки. Правда, кроме него, никто на это внимания не обратил: русалки хихикали и ныряли в точности так же, как все остальные.

Посреди представления на пляж явилась стая чаек – шайка Одноглазого Пью, и половина ребят на некоторое время перестала обращать внимание на «актёров», декламировавших стихи. Кто-то кидал чайкам хлеб, кто-то гонялся за ними.

– Слева кидай, справа Пью не видит! – выкрикивали Грохотовы, пока их не утихомирила Ксюша.

Роль Нептуна исполняла Клавдия Тромбон. Её «дочерью» была Тоха в длинном спутанном парике и серебристой юбке, мешавшей не только плавать, но даже ходить.

– Засмеёшься – убью! – прошипела она, пробегая мимо Миши. Тот почему-то сразу поверил.

Правда, сразу после основной части представления Ксюша, стараясь не шуметь и не мешать остальным, торопливо собрала своих ребят и повела назад в корпус. Девочки недовольно гудели.

– Надо было раньше думать и вести себя по-человечески! – ругалась Ксюша. – А ещё кто-нибудь из корпуса убежит – до конца смены запертыми будете сидеть! Всё-всё! Кстати, имейте в виду – завхоз на ваших окнах заглушки снаружи поставил!..

Вечером на площадке перед главным корпусом шла дискотека. Музыку было слышно издалека. Девчонки тоскливо вздыхали, но Ксюша на сей раз решила перестраховаться – она собрала «Искателей» в холле корпуса и затеяла «тихие игры» – в «Крокодила», в «Бумажки» и во что-то ещё. Впрочем, играть оказалось весело, так что время прошло незаметно для всех. Несколько раз Ксюша выставляла из корпуса Тоху, которая каким-то непостижимым образом каждый раз снова оказывалась в холле. Вожатая только диву давалась, в очередной раз обнаруживая «лишнюю».

Только после отбоя, несколько раз перепроверив и снова пересчитав своих подопечных, Ксюша, наконец, заперла дверь корпуса, двери обеих палат и отправилась спать сама.

Вскоре после того, как её шаги затихли, из-под кровати Вики Незнамовой высунулась встрёпанная голова.

– Спите? – спросила Тоха, выбираясь и бесцеремонно усаживаясь на Викину постель. С кроватей послышалось хихиканье.

Никто не спал. Спать отчего-то не хотелось совершенно. Возможно, виновата была музыка, отголоски которой все ещё доносились от главного корпуса – у старших отрядов отбой был на час позже.

– Давайте болтать! – предложила Маша Куковицкая. – Всё равно же не спим!

– А пойдёмте к мальчикам! – предложила Катя. – Наверняка же они тоже не спят! Будем болтать и рассказывать истории.

Ксюша заставила её умыться, но это не особенно помогло: собираясь в лагерь, Катя выпросила у мамы дорогой набор стойкой косметики, которую не так просто было отмыть. Тушь на глазах, может, слегка и размазалась от мыла, зато помада вообще не пострадала. И румяна тоже. Кате было очень обидно, что такую красоту некому оценить.

– Не может быть и речи! – возмутилась Эля. – Что сказала Ксюша!

– Подумаешь! – махнула рукой Катя. – Мы же даже не выходим из корпуса!

– Ну и как ты собираешься это сделать? – скептически спросила Эля. – Дверь-то заперта!

– Есть одна идейка… – Катя невинно улыбнулась.

Мальчики тоже не спали. Грохотовы рассказывали в красках, как им удалось, ускользнув от Нагайны, пробраться к морю за лагерным пляжем, и как завхоз Михалыч вместе с охранником в итоге их выследили.

Никто почти не удивился, когда из-под Мишиной кровати одна за другой начали вылезать девочки. Последней, держа за руку Тешу, выбралась недовольная происходящим Эля. «Должен же кто-то присматривать за этим безобразием!» – как бы говорил её взгляд.

– Все чудесатее и чудесатее, – прокомментировал Арам. – Добрый вечер, леди!

– Слууушай, – протянул Гроссман, обращаясь к Доброхотову, – и как это мы с тобой сразу не подумали?

– Сквозь стену! – хмыкнул в ответ Доброхотов и кивнул.

Оба уже заинтересованно смотрели на Тешу.

– Не пойду! – категорически объявил тот, поймав их взгляды. – Наружу – не пойду!

– Теееша, – просительно протянул Митя. – Будь человеком, а…

Теша изумлённо вытаращил глаза и ещё сильнее замотал головой. Быть человеком ему явно не хотелось.

Эля свирепо упёрла руки в бока.

В разговор вмешалась Вика Незнамова.

– А вы знаете, – восторженно начала она, – что после отбоя все вожатые голыми купаться ходят? Прыгают с разбега с мостков там, где прыгать запрещено…

– Что, и Тромбон?! – с ужасом спросила Алёна, прижав руки ко рту.

– Конечно! Всё! Что я вам – врушка какая?!

– По законам физики, это невозможно, – хмыкнул Арам. – Если Тромбон прыгнет в воду с разбега, прилив будет такой, что лагерь волной смоет.

– И только наш – не ходит! Вот!

– Да откуда ты-то всё знаешь? – недовольно вклинилась Эля. – И не верю я в это. Вечно ты какие-то сказки рассказываешь.

– Поссспорим? – свистящим шёпотом переспросила Вика и с вызовом протянула худенькую ладошку.

– Ни за что! – насупилась Эля, зачем-то спрятав руку за спину.

Все разом посмотрели на Тешу.

Музыка у главного корпуса уже затихла, и даже старшие отряды разошлись по своим корпусам. Дорожки лагеря опустели. И только четырнадцать ребят и один квартирный, стараясь держаться в тени и прижимаясь к стенам, крались по направлению к пляжу.

Теша чувствовал себя ужасно. Такие далекие прогулки по улице были для него не самым простым испытанием. Так далеко даже Нюся не заходила!

«Зато мне будет что рассказать ей, когда вернусь», – утешал он самого себя. Впрочем, на то, что он вообще однажды вернётся домой, надежды было всё меньше.

– Если нас поймают, – не переставала бубнить Эля, – сразу отправят по домам! И правильно сделают! Я папе обещала, что…

– А мне здесь начинает нравиться, – неожиданно перебила её шепотом Лизанька. – Только очень страшно…

– Бу! – Дёма схватил её сзади за плечи. Лиза тоненько взвизгнула.

– Да тише! – шикнул кто-то.

– Смотрите! – просвистела Вика, вытягивая в темноте руку. Ребята были уже возле пляжа.

Пляж был пуст. Однако у самой кромки моря сиротливо лежала кучка одежды, а по колено в воде стоял очень худой человек в широченных плавках.

– Да это же ваш Котенька! – изумилась Тоха.

– Ничего он не голый, – с облегчением прошептала Эля.

– Зато он точно, значит, по ночам купаться ходит. А остальные не ходят, – с сожалением вздохнула Вика.

– Теперь идёмте! – Эля снова начала сердиться.

– Да подожди ты! – остановила её Катя. – Там, кажется, ещё кто-то есть! Вон там, у мостков, видите, что-то плещется?

– Ой, – Миша вдруг заторопился. – Пойдёмте, а? Может быть… ну, может, человек не хочет, чтоб мы видели!

– Да тихо вы все! – шепнула Вика, вытянув шею и пытаясь разглядеть, что же там ещё. Или кто. – Услышат!

В воде чуть дальше Константина Алексеевича кто-то тихо смеялся, хотя никого не было видно в тени мостков.

– Глупый! На такой глубине не научишься! – узнал Миша голос русалки. – Ты поглубже зайди. Вода сама держит.

– Это вас держит, дорогая Аглая! – оправдывался Котенька, страдая. – Меня не держит! Я тяжёлый!

– Глупый ты, а не тяжёлый! – Русалка снова засмеялась, а затем подпрыгнула, как дельфин, сделав сальто в воздухе и обрызгала Котеньку с головы до ног. – Руку давай, дурак!

– Это же моё парео! – шёпотом возмутилась Катя Величко, указывая пальцем на Аглаю. – На этой… селёдке.

– Ага, и посмотрела бы я, как она стометровку брассом проплыла! – не менее недовольно прокомментировала Тоха.

– Я же только хотел сказать! – Вожатый сделал шаг вперёд, протягивая руку. – Я люблю вас! Я никогда прежде… я…

Послышался новый взрыв смеха.

– Бедный малёк! И кстати, мне 785 лет! У меня есть четыре правнучки! Хочешь, познакомлю? – Русалка плеснула хвостом по воде и опрокинула Котеньку.

– Но я… я вас… Аглая! – Тот всё пытался встать, прижимая руки к груди.

– Давай-ка лучше плавать учиться, балда, – вздохнула русалка.

– Пойдёмте отсюда! – шёпотом предложил Миша. – Неудобно же!..

– Вообще неудобно! – подтвердил Теша, постукивая зубами. Его трясло. – Вот эта ванна, она неправильная, не должно быть таких ванн, я так не могу!..

Никто не понял, о какой ванне он говорит, но тут Теша протянул лапку по направлению к морю.

– Вот эта вот ванна жуткая! И как её чистить?!

Кто-то из ребят тихонько захихикал:

– Айда отсюда, пока чистить не заставили!

В свой корпус ребята вместе с Тешей ввалились гурьбой, пройдя сквозь стену комнаты мальчиков.

– Нет, ну надо же! – возмущалась Катя. – Да эта скумбрия мороженая нашей Ксюше вообще в подмётки не годится!

Многие девочки соглашались с ней, придумывая для коварной русалки всё новые «рыбьи» прозвища. Элю радовало одно: похоже, на этот раз их исчезновения никто не заметил. Впечатления и мнения все высказывали хором, не слушая друг друга, когда вдруг послышался громкий стук… откуда-то из-под пола.

Все разом замолчали, замерли и прислушались. Вот заскрипели старые половицы… Совершенно точно – это шаги! Кто-то длинно, протяжно и глухо застонал – совсем близко!

– Это она… – прошептала Вика. – Бежим!!!

Она первой кинулась к двери, забыв, что та заперта. Ребята вместе с Тешей в панике кинулись за ней, толкаясь и наступая друг другу на ноги. Испугалась на этот раз, кажется, даже Эля, хотя самый бледный вид был, пожалуй, как ни странно, у Дёмы. Тот стучал зубами, не в силах ничего произнести. Наконец, давясь и толкаясь, все кое-как взялись за руки, чтобы пройти сквозь дверь… И тут одна из кроватей поехала прямо на них и встала поперёк!

Ребята кинулись к противоположной стене: но от неё – скрипя, хлопая дверцами и выплёвывая рубашки – отъехал шкаф.

Окно захлопало обеими створками, ещё минуту назад закрытыми на щеколду.

– Нет, нет, нет… – едва слышно повторяла Катя.

Близняшки обнялись, прижимаясь друг к другу и крупно дрожа.

Бежать было некуда.

– Свет! Включите кто-нибудь свет! – слабеющим голосом пискнула Алёна.

Выключатель был рядом с дверью – прямо над взбесившейся кроватью.

Тоха, издав невнятный звук, прыгнула на кровать и хлопнула ладонью по выключателю.

Странный синеватый свет вспыхнул, осветив всех мертвенными отблесками. Затем лампочка затрещала, мигнула несколько раз и погасла.

– Надо кричать… – в ужасе прошептала Лизанька севшим голосом…

– Та шош это такое-то? Аа?! – проскрежетал вдруг незнакомый голос. – Скока годов тута служу – первый раз такие ребятёнки несносные! Кричать неча. Щас вожатых перебудите мне. Вот как с вами ищё, а?! Никакого сладу же!

Первой из стены показалась длинная палка, а за ней метла – старая, длинная, связанная из прутьев. Метлу сжимала сморщенная и сухая коричневая рука.

Ребята смотрели, не шевелясь, пока обладатель руки выбирался из стены. И только Теша Закроватный спокойно и хладнокровно подошёл к незнакомцу и протянул лапку.

– Терентий, – представился он. – Закроватный.

Худощавый старичок, выбравшийся из стены, ростом был несколько ниже среднего. С длинными спутанными волосами рыжевато-пегого цвета. Одет в полотняную рубаху до пят. Как на клюку, он опирался на метлу, держа её ручкой вниз, и со стуком переставлял, когда двигался.

– Ишь, гастролёр! – неодобрительно цыкнул старик, смерив Тешу взглядом, однако лапку пожал. – Я тута в лагере за порядок отвечаю. Только с вами никакого, эта, ни порядку, ни покою не стало. Лагерный я теперя вроде как.

Ребята слегка расслабились и выдохнули. Лизанька тихонько заревела за спиной Дёмы. На это уже почти никто не обратил внимания.

– Ага, – Арам первым пришёл в себя и подошёл к старику. – И такие ещё, значит, бывают… А если вас не затруднит, господин лагерный, вы не могли бы наклонить голову и чуть повернуться, вот так?

Старик, опешив от такой бесцеремонности, послушно наклонил голову.

– Нет, ещё повернитесь…

Арам, подняв брови, обернулся к ребятам:

– Она?

– Настасья!.. – разом выдохнули девочки.

– Чаво? – изумился лагерный. – Меня Семёном ваще-то звать… А ты, – тут он повернулся почему-то к Вике Незнамовой, – токмо путаешь всех. Зря я тебе всё рассказывал, ох, зазря…

Вика вздохнула и виновато опустила голову.

Когда-то очень-очень давно на том месте, где теперь располагался детский лагерь, была богатая помещичья усадьба. Было в ней шумно и многолюдно. И… многоразно – тоже было. Жили там, конечно, и домовые, и кикиморы домашние, а уж коловерш[7] разных, дворовых, конюшенных, банников и овинников[8] – и вовсе без счета.

Семён был в те времена банником – присматривал за большой купальней: парку поддавал, следил, чтобы люди в бане не угорели ненароком. Мог и подшутить, конечно, над человеком – если ему не нравился кто. Кипятком ошпарить, напугать так, что выбегал тот из бани в одном исподнем. Но в целом Семён был существом не вредным, да и пакостил больше по обязанности, чем по душевному велению. Шишига[9] одна знакомая ему нравилась.

А потом люди покинули усадьбу, и долгое время никто здесь не жил, кроме случайно забредавших бродяг. Конюшни и бани ветшали потихоньку, и разные уходили из них кто куда. Ушла и шишига-купальница, и прочие старые знакомцы… В конце концов Семён остался однажды один во всей усадьбе. Тоскливо стало, сонно. Думал было уйти вслед за всеми – а тут вдруг явились снова люди, стали что-то перестраивать, возводить вокруг новые корпуса… Барский дом восстановили, выкрасили; рухнувшую крышу настелили заново… Потом приехали дети, и стало в бывшей усадьбе снова шумно и многолюдно.

И Семён решил – оставаться! Хозяином, домовым… лагерным! Должен же кто-то за таким большим хозяйством присматривать. Тут – то леший расшалится, то русалки озорничают, пугают приезжих. А от детишек хлопот сколько! Только успевай поворачиваться – за всем присмотри, всюду прибери, лешаков да русалок с кикиморами приструни… Вон сколько забот!

Ожил бывший банник, будто помолодел вместе со старой усадьбой. Вот только злился на своих «постояльцев» иной раз. Эка мусорят! А шумят! А безобразничают! Ну пугал порой. А как с ними ещё? Ведь не угомонишь же!

Жил по старой привычке при купальне: ночевал в умывальной комнате в одном из корпусов. Носил, как в старые времена, банную рубаху. Выходил по ночам со своей метлой, бродил с ворчанием по корпусам и оставлял повсюду мокрые следы босых ног.

Одиноко порой бывало. С лешими-то да с русалками домашние разные издревле не ладят. Думал иной раз показаться кому из людей – да старые привычки не давали, Правила.

А раз явилась в лагерь девчонка-проныра, всюду-то она пролезет, всё-то вызнает, ничего от неё не укроется… Вот и подстерегла она однажды Семёна с его метлой. Да он уж и рад был – всё какая-то компания.

Третий год подряд приезжала Вика Незнамова в лагерь «Солнышко» на всё лето. И каждый год её здесь одновременно и с нетерпением, и с досадой поджидал бывший банник Семён. Ей он рассказывал о старой усадьбе, с ней же делился новостями о лагере. Надо же и лагерному с кем-то словом перемолвиться!..

– Так что, – с каким-то даже разочарованием протянула успокоившаяся, наконец, Лизанька, – нет никакого привидения?!

Ребята расположились уже кто как: некоторые лежали на кроватях, кто-то сидел на полу, кто-то обнимал подушку.

– Ну я тута опосля отбоя кажный день прибираю… отродясь никаких девиц не видал таких. Призрачных.

– А стоны как же?

Семён глянул коротко, исподлобья:

– Та уж застонешь с вами…

– Так выходит, – Эля повернулась к Вике, её тон не предвещал ничего хорошего: – Ты нас нарочно пугала?!

– Ну так ведь интереснее! – оправдывалась Незнамова.

– А Настасьи никакой поди вообще не было? – зловеще продолжала допрашивать её Эля. – А статуя – чья? – Она снова обернулась к лагерному.

– Стату́я-то? Стату́я – то колхозница была: как усадьбу перестраивали, её и поставили. А потом порушилась она. А Настасья-то была, отчего же…

– Вот! – торжествующе вставила Вика.

– Из-за ней, балбески, тут и пусто стало, – вздохнул Семён и почесал кудлатую голову. – Сбежала, вишь ты, от батюшки ро́дного в столицу и в балерины поступила. Скандал был, уууу! Проклял её барин, конечно, как положено. Знакомый гардеробный один сказывал, мол, на питербурхских сценах блистала наша Настасья. А потом – чего, помирилась с батюшкой, куда ему деваться-то было. Дочь-то одна. Тока в дом она не вернулась, так и выплясывала всё. Он к ней туда, в столицы, и переехал. В Питербурх, значить, энтот. Внуков ещё нянчил. Ну потом он там заболел вроде от сырости, к старости домой вернулся, а она-то с детьми так и осталась, во столицах тех… эх…

– А как же романтика и смерть от любви? – обиженно переспросила Катя.

– Куды там – любви! Тоже, – проворчал Семён. – От ревматизьму!

– И что, совсем никакой романтики и неравного брака? – трагично уточнила Алёна, делая огромные глаза.

– Ну как же. Всяко тут бывало. Вот как, например, Зоинька Белоцерковская на практику приезжала… Ужо красавица-то, умница, а из семьи какой! Она ведь, – лагерный понизил голос: – Ведь из наших же, Белоцерковских, Настасьи нашей, знать, правнучка! А он-то – та куда? Ни кожи ни рожи, у нашего конюшенного и то благородней предки. В техникуме, что ли, каком учился. Она-то, известно дело, институтка[10]. И чего, – тут лагерный вздохнул, – так они тута и остались. Оба.

– Мёртвые! – зловеще вставила Вика.

Лагерный только коротко зыркнул на неё, Незнамова пристыженно опустила глаза.

– Какое – мёртвые! – Семён пожевал губами. – Вон, Зоинька, и заходила к вам нонеча, девиц-то возвернуть…

– Нагайна?! – поражённо воскликнули все хором.

– Угу, – буркнула Вика, которой явно было скучно рассказывать, не приукрашивая действительность жуткими подробностями. – А муж её – Михалыч… завхоз, – тут остальные девочки поражённо замотали головами. – Она его вечно за всё ругает, что в лагере ни случится – во всём он ей виноват…

– Така́ любовь! – наставительно пояснил Семён. – Смертная!

– Пугали-то вы нас зачем? – вздохнула укоризненно Эля.

– А как же?! С вами-то как ещё сладить? Иные вот ребятёнки – разок постучишь ночью, тут и утихомирятся. С вами-то, конечно, вовсе никакого сладу нету…

А ваще-то, – тут он поглядел за окно, – спать вам всем, ребятёнки, пора давно. Вона светать скоро начнет.

Многие из ребят действительно давно зевали, однако ложиться спать было ужасно обидно – столько ещё хотелось спросить!

– Я у вас сегодня посплю, ага? – Тоха вопросительно смотрела на девочек. Эля, как старшая, кивнула.

– А всё-таки хорошо, что никто не умер, – умиротворённо зевнула Лизанька.

Впервые за время пребывания в лагере шестой отряд засыпал спокойно. Никто не стучал под полом, никто не стонал за стеной, никто даже не пропадал в неизвестном направлении.

«А хороший у нас все-таки отряд, – думал Миша. – Даже Дёма не такой уж страшный, если подумать. Привидений вон, оказывается, боится. А Вика смешная. А Катя… Катя, она… красивая. А Грохотовы весёлые. А Арам – настоящий друг. И Тоха – свой парень… хоть и девчонка. И даже не из нашего отряда. Классные, в общем, будут каникулы…»

Он засыпал улыбаясь. Впереди было ещё целых две недели в лагере – а значит, ещё множество приключений и открытий. Одно за эти дни Миша усвоил твёрдо: ни один страх не стоит того, чтобы его бояться. Иногда со своим страхом стоит просто подружиться.

– А дальше? Дальше что было? – зашумели все сразу.

– Дальше? Ну… – Теша поковырял носком лапы пол, затем застенчиво обернул себя хвостом. – Ну всякое ещё было… Ну там, мы вот ещё с чудищами сражались… Девочек спасали…

– Спасли?! – выдохнула какая-то кикиморка.

– А то как же! – Теша гордо подбоченился, впрочем тут же опять смутившись. – Спасли, конечно…

Публика замерла в восхищении.

Теша и сам не знал, какой он герой, пока не начал обо всём рассказывать. Пережитые приключения выглядели совсем по-другому, если смотреть на них отсюда, с уютного родного чердака, где всё такое привычное и знакомое. Совершенно непривычным было только уважение и восхищение в устремлённых на него взглядах старых знакомых.

– Но это уже потом было. Сначала был ещё родительский день… – Теша глубоко вздохнул, приготовившись к долгому героическому рассказу и мысленно завернувшись в почти мушкетёрский плащ.